Парад поражения

Глава 1

Глава 1

…Двадцатый век прославился отчего-то именно выстрелами, которые резко меняли ход истории. Торпедные выстрелы японских эсминцев на рейде Порт-Артура, выстрел Гаврилы Принципа, выстрел «Авроры», выстрелы эсэсовцев в Гляйвице, выстрел неизвестной пушки в Майниле…

Можно вспомнить и другие. Но вот этот был по-своему особенный.

В. Звягинцев. Вихри Валгаллы.

1

Привычно заклеймив империалистические круги, возглавляемые английскими и американскими банкирами, а также их выкормышей — германских и итальянских фашистов, докладчик скороговоркой проинформировал собрание о маловажном в мировом масштабе текущем событии, мол, недавно скончался испанский король Альфонсо XIII, престол унаследовал его сынок под именем Хуана III.

Сочтя на этом обязательное вступление о международном положении исчерпанным, оратор принялся долго и подробно распространяться о Ленине. Пересказ знакомой до отрыжки, отлакированной биографии вождя мирового пролетариата только через сорок минут подошёл к финалу:

«…По нелепой, трагической случайности выстрел из именного браунинга оборвал жизнь дорогого Ильича девятнадцатого марта[1] двадцать четвёртого года. Вождь мирового пролетариата ушёл от нас в расцвете сил. Как радовался бы он сейчас успехам Советской страны, героическим трудом завершающей Вторую пятилетку!

Ильич жив в наших сердцах! Будем же достойны памяти великого Ленина, товарищи!

Теснее сплотим ряды вокруг родного Советского правительства, Всесоюзной Коммунистической партии (большевиков) и дорогого, любимого товарища Сталина!

Ударным коммунистическим трудом, высокой воинской выучкой и образцовой дисциплиной, успехами в боевой и политической подготовке встретим приближающийся двадцатилетний юбилей Великой Октябрьской социалистической революции!

Слава могучей и непобедимой Рабоче-крестьянской Красной Армии!

Ура, товарищи!»

Дивизионный комиссар[2] кончил громыхать лозунгами, закрыл красную папку и под бурные аплодисменты вышел из-за обитой кумачом трибуны.

В очередной раз выслушав торжественные сожаления о преждевременной кончине вождя мирового пролетариата, Марков пожал плечами. Мысленно, разумеется, пожал. Это был официальный вариант истории для широких народных масс. По специальной версии, предназначенной для партийно-государственной и военной верхушки, Ленин ушёл из жизни, застрелившись в краткий момент просветления. Говорят, ещё в декабре двадцать третьего года Ильич просил Сталина достать яду, осознавая кошмар надвигающегося окончательного безумия, но Сталин просьбу не исполнил. И вот — выстрел в сердце прекратил мучения вождя.

Каким образом человек, разучившийся к этому времени самостоятельно есть, смог без посторонней помощи распорядиться браунингом, подарком Троцкого к шестой годовщине Октября, версия умалчивает.

Людям, конечно, необходимо знать правду. Но ни в коем случае не всю. В памяти народной образ великого Ленина должен оставаться возвышенным и не омрачённым неприглядными деталями реальности. У Маркова не было сомнений, что доступная ему специальная версия тоже правдива лишь отчасти. По этому поводу он не сокрушался и не рвался причаститься опасных тайн, памятуя усвоенные на уроках закона божия слова царя Соломона, что во многой мудрости много печали, и кто умножает познания, умножает скорбь.

Торжественное собрание, посвящённое шестьдесят седьмой годовщине со дня рождения Ленина, завершилось нестройным, но прочувствованным пением «Интернационала». Объявили перерыв. Командиры и служащие потянулись из душного зала на весенний воздух — кто размять ноги после долгого сидения, кто покурить. Особо нетерпеливые начинали дымить прямо на лестнице. За торжественным собранием имел быть концерт окружной художественной самодеятельности. Марков, сославшись на неотложные дела, смотреть концерт не остался и отправился на рабочее место.

В кабинете ожидало письмо от жены. Почта Андрею Петровичу приходила в адрес штаба. На казённой квартире он только ночевал, да и то не каждые сутки. В послании супружница требовала организовать посещение первомайского парада, и чтобы она с сыном непременно попала на гостевую трибуну поближе к Мавзолею.

Письмо поражало лапидарностью, поскольку, если исключить вводное «Здравствуй, Андрей!» и заключительное «Надеюсь, ты исполнишь мою просьбу!», состояло из одного этого требования. Речь в нём шла, собственно говоря, об очередной «культурной» прихоти супруги. Листок с несколькими строчками округлым женским почерком уже валялся бы смятым в корзине, не упомяни она о ребёнке. Манипулировать жена умела. Марков решил, что ради мальчика нельзя не постараться.

Так вышло, что семейными радостями Андрей наслаждался недолго, а с сыном по естественным для военного человека причинам общался и того меньше. Выбравшему после окончания академии местом службы Среднюю Азию Маркову было заявлено, что казарма в песках — не место для культурной женщины и ценительницы театра. Аргументы, что Ташкент не унылый военный городок среди пустыни, а столица союзной республики, жена пропускала мимо ушей. Она осталась с сыном в Москве, пользуясь привилегиями и льготами, положенными членам семей высшего командного состава.

Всю жизнь у Маркова не складывались отношения с женщинами. Не то, чтобы представительницы лучшей половины человечества не интересовались статным красавцем-орденоносцем, молодым перспективным командиром РККА. Интересовались ещё как, но специфики отношений ни одна не выдерживала дольше месяца. Андрей весь был в службе, время с раннего утра до позднего вечера отдавал армейским заботам, так что на изящные ухаживания, а тем более на всякие излишества свободная минута выпадала крайне редко. Однако сыскалась ушлая особа, которая сообразила: преимущества положения супруги перспективного двадцатисемилетнего командира полка с лихвой перекрывают мелкие и, в сущности, легко устранимые недостатки вроде редкого присутствия оного рядом. В том числе — в постели. И сумела повернуть ситуацию так, что по истечении двух месяцев знакомства Марков, будучи порядочным человеком, предложил особе узаконить отношения.

Перечитав письмо, Андрей задумался. Из Ташкента организовать семье посещение парада на Красной площади — задача не проще, чем перелететь через Северный полюс на аэроплане с педальным приводом. Даже если ты заместитель командующего войсками округа.

Для человека, который давно служит в армии, жизнь и трудней всякой другой человеческой жизни, и одновременно — проще. Предел его заботам о близких ставят сами военные порядки. То, что может и должен, для близких военный делает, но за каким-то, не им поставленным, пределом он уже ничего не может и ничего не должен. Армейские реалии как бы освобождают его от ответственности за то, что он все равно не в состоянии сделать. Однако порадовать сынишку зрелищем первомайского парада Маркову очень хотелось.

От раздумий оторвал телефонный звонок.

— Андрей Петрович, зайди через пять минут.

Командующий без предисловий объявил вошедшему в кабинет Маркову, что начальник генштаба срочно вызывает его в Москву:

— Прибыть лично к нему! Не знаю, зачем, Андрей, так что не спрашивай, — и протянул бумагу со своей резолюцией: «Комкору тов. Маркову. К исполнению». Дата, подпись. — Заодно и на параде поприсутствуешь, с семьёй пообщаешься. По мальчугану своему, поди, соскучился?

— Год без малого не видел, товарищ командующий. Только насчёт парада… Хотелось бы сына порадовать, но на всю семью пропуск вряд ли удастся получить.

— Обратись к маршалу, раз уж он тебя лично видеть хочет. Знаю, знаю, ты никогда для себя ничего не просишь. Попытка не пытка. Для Александра Ильича организовать лишний пропуск — пара пустяков. Удастся, разрешаю задержаться ради такого случая. Но по возвращении с тебя подробный отчёт о параде перед личным составом управления! — командующий вышел из-за стола и пожал Маркову руку. — Дела временно передашь начштаба. Отправляйся не мешкая.

Время до отъезда ушло на разгребание бесконечной текучки и скрупулёзную передачу дел. Едва успел попросить девушку из машбюро сбегать на базар, купить восточных сладостей для сына. А в остальном долго ли военному собраться в путь? Подхватил «тревожный» чемодан — и шагом марш!

Он отбил жене телеграмму, что будет двадцать шестого утром. Отбил, чтобы не стать участником пошлой сцены «муж вернулся из командировки». Марков не питал иллюзий насчёт моральных устоев супружницы. Да и чувства давно остыли. Встречаться с ней после года разлуки никакого желания не было.

Садясь на ташкентском вокзале в вагон, Марков и подумать не мог, что станет свидетелем события, которое повернёт ход истории…

Глава генштаба маршал Егоров вызвал Маркова в столицу, чтобы предложить должность начальника оперативного управления. Комкор, полагавший себя прирождённым строевиком, отговаривался, мол, не желаю быть паркетным шаркуном в «арбатском военном округе».

— Пойми, Андрей Петрович, — терпеливо убеждал строптивца Егоров, — у тебя большой опыт командной работы, и, не отрицай, оперативный талант плюс высочайшая штабная культура. Это ценный и довольно редкий сплав качеств!

— Начштаба корпуса не такой уж масштабный гений оперативного искусства, — с усмешкой помянул свою последнюю должность перед поступлением в академию Марков. — Да и полгода всего…

— Не прибедняйся, Андрей Петрович. Красную Звезду ты в эти полгода успел заслужить не за красивые глаза, да и твои академические успехи мне хорошо известны.

Ну да, была у Андрея уникальная особенность: в состоянии между бодрствованием и сном мозг обязательно выдавал решение задачи, над которой Марков безуспешно ломал голову днём. Просыпался он с готовым решением — хочешь, записывай, хочешь — диктуй, а хочешь — сразу докладывай. Эта особенность здорово помогала ему в период учёбы на оперативном факультете академии. Его решения оперативных и стратегических задач неизменно вызывали восхищение преподавателей и зависть сокурсников в ходе разбора результатов учений и игр. Зависть нередко выплёскивалась в наиболее отвратительном виде — в виде доносов. Однако ни Шапошников, ни Корк[3] хода доносам не давали, защищая молодого, талантливого и перспективного полководца.

Егоров закончил свою мысль:

— В Средней Азии после разгрома басмачества настала, слава богу, спокойная обстановка, можно сказать, сонная. А в оперативном управлении спать будет некогда, это я тебе обещаю. И по паркетам елозить не придётся. Западное направление вызывает не просто беспокойство, а настоящую тревогу! В мире нарастает напряжение, Третий рейх наращивает военную мощь с бешеной скоростью. Откуда только Гитлер средства берёт? В байки о партийных взносах верят только дураки! Японцы в Азии ведут себя вызывающе. Того и гляди, решатся проверить нашу боеготовность на Дальнем Востоке. Думай, я не тороплю, жду положительного ответа второго мая.

Андрей обещал серьёзно подумать и, пересилив себя, попросил маршала помочь с пропуском на первомайский парад.

2

Двадцать девятого апреля совещание в Кремле началось с того, что Сталин в присутствии Молотова завёл разговор о работе отдела охраны, особого и секретно-политического отделов ГУГБ[4]. Отвечая на вопросы, Ежов, восьмой месяц возглавлявший наркомат, про себя отметил, что Сталин знает обстановку в НКВД не хуже его самого.

Упёршись жёстким взглядом в лицо наркома, Сталин поинтересовался:

— Скажите, товарищ Ежов, как идёт работа по военно-троцкистскому заговору?

— Аресты участников антисоветского военно-троцкистского заговора, начатые нами в связи с делом Зиновьева, участники заговора расценили как крайнюю опасность, критическое положение. Они ожидают новых арестов… — начал доклад Ежов.

Вошли Ворошилов с Кагановичем. Хозяин кабинета поздоровался и сделал скупой жест в сторону наркома внутренних дел:

— Мы обсуждаем работу НКВД по заговору. Доложите с самого начала, товарищ Ежов.

Маленький нарком, не услышав обычного в тесном кругу сталинского предупреждения «сидите, сидите», поднялся со стула. Стоя в полный рост рядом с сидящим Кагановичем, он смотрелся недоразумением — тщедушный мальчик с потасканным испитым лицом, смеха ради одетый в кителёк с огромными звёздами генерального комиссара госбезопасности.

— Аресты участников антисоветского военно-троцкистского заговора, начатые нами в связи с делом Зиновьева, участники заговора расценили как крайнюю опасность, критическое положение. Они ожидают новых арестов, тем более что Примаков, Путна и Туровский отлично знают многих участников заговора, вплоть до его центра. Поэтому, собравшись у Тухачевского и обсудив создавшееся положение, Якир, Уборевич, Гамарник и Корк приняли решение о временном свёртывании всякой активной деятельности в целях максимальной маскировки проделанной работы. Решено было прекратить между участниками заговора всякие встречи, не связанные непосредственно со служебной работой.

— Где и когда эти бл… деятели собирались? — глухо спросил Сталин.

— В кабинете Тухачевского, товарищ Сталин, 27 декабря.

— У тебя под носом, товарищ Ворошилов! — вождь полоснул народного маршала тигриным взглядом и повернулся к Ежову. — Это мы давно знаем. Мы также знаем, что в марте они приняли новое решение — о начале выступления первого мая, чтобы использовать возможность концентрации войск в Москве, не вызывая подозрений. Мы приняли специальные меры, чтобы не спугнуть их раньше времени: назначили Тухачевского главой советской делегации на коронацию британского монарха. Это спутало карты изменникам, но успокоило их. Они отложили переворот на три недели. Продолжайте, товарищ Ежов.

Ежов отметил необычность происходящего. Зачем Сталин, относящийся к рабочему времени как к величайшей ценности, завёл речь о давно минувших событиях, когда присутствующие и так в курсе?

— Тухачевский, Якир, Гамарник, Уборевич и Корк находятся под неусыпным наблюдением, рабочие и квартирные телефоны прослушиваются. На сегодняшний день между ними никаких контактов не отмечено. Арестованные недавно бывший начальник Особого отдела НКВД Гай и бывший замнаркома внутренних дел Прокофьев дали показания на Тухачевского, Уборевича, Корка, Шапошникова, Эйдемана и сообщили об их связях с Ягодой…

— Шапошникова захотели замазать? Лишить Красную Армию мозга[5]? — Иосиф Виссарионович принялся сосредоточенно набивать трубку. Чиркнул спичкой, раскурил и глухо сказал из-за дымного облака: — Бориса Михайловича мы не отдадим. Мы приняли решение назначить его начальником Генерального штаба. Мы полагаем, что на этом посту именно он сможет противопоставить плану поражения, придуманному Уборевичем и Тухачевским, свой оборонительный, а впоследствии — победный план. Командующий войсками округа — не его масштаб. Продолжайте, товарищ Ежов.

— Ягода эти связи отрицает. В Киеве позавчера арестован Петерсон. Уже во время обыска он написал заявление на имя наркома внутренних дел, где признал себя виновным в заговоре и назвал имена Енукидзе, Корка, Тухачевского, Путны.

Ворошилов перебил чекиста:

— Вчера состоялся приём в американском посольстве. Тухачевский не проявлял никаких признаков беспокойства. Наоборот, он выглядел самоуверенным. Я бы сказал, Михаил был похож на человека, упивающегося собственным благополучием. На нас с Егоровым поглядывал свысока.

— Клим, мы знаем, как он тебя любит, — усмехнулся в усы Сталин, — но то, что наш «бонапартик» не нервничает, очень хорошо. Не будем его волновать плохими новостями. Пусть спокойно собирается в Лондон, утюжит мундир и полирует сапоги. Чтобы достойно и с блеском представлять страну победившего пролетариата в гнезде империализма.

Последнюю фразу вождь произнёс, скупо улыбаясь, и сопроводил утверждающим движением руки с трубкой. Ещё двадцать второго апреля Политбюро приняло решение об отмене поездки Тухачевского в Англию. Обрадовать маршала этим известием пока не спешили.

Присутствующие засмеялись, оценив сталинскую шутку. Только невозмутимый Молотов хмуро кивнул, соглашаясь, и беззвучно побарабанил пальцами по папке с документами. Сталин пыхнул трубкой и продолжил:

— Всё это хорошо, товарищи, но не будем забывать о коварстве наших врагов. Нельзя их недооценивать. Предположим на миг, что группа Тухачевского — только первый эшелон заговора, и его потеря для Запада в чём-то даже выгодна. Как шахматисты жертвуют ферзя, чтобы поставить мат королю противника. Например, разгром его группы может успокоить советское правительство, дать повод расслабиться. И мы можем просмотреть другую комбинацию, другой заговор. Что скажете, товарищ Ежов?

Генеральный комиссар госбезопасности с трудом выдержал режущий сталинский взгляд. Между лопаток побежал холодный пот.

— На данный момент нет оперативной информации о других группах, товарищ Сталин! — ответил нарком севшим голосом.

— Это хорошо, товарищ Ежов. Вы головой отвечаете за безопасность советской страны и советского правительства. Мы вам полностью доверяем, — Сталин аккуратно положил трубку в пепельницу. — Какие дополнительные меры безопасности приняты для обеспечения первомайских праздников?

Стараясь унять противную дрожь в пальцах, Ежов по пунктам доложил о принятых мерах. Особо заострил внимание на том, что ввиду напряжённой обстановки он должен быть на рабочем месте, и его присутствие на трибуне под вопросом. Но если товарищ Сталин сочтёт необходимым…

— Товарищ Сталин переживёт, — махнул рукой вождь, — занимайтесь своим делом.

После маленького наркома отчитались Ворошилов с Кагановичем. Сталин выслушал обоих молча, не перебивая, неслышными шагами прохаживаясь по ковровой дорожке.

— Заговорщики, находящиеся в войсках на своих старых постах, для нас наиболее опасны, — вернулся он к главной теме совещания. — Но и ликвидировать на местах целую группу не просто рискованно, а смертельно опасно. Все эти люди вооружены, решительны и, прижатые к стенке, становятся непредсказуемыми. Если командующий округом поймёт, что ему терять нечего, с него станется поднять войска и пойти на Москву или, например, спровоцировать войну, двинуть в Польшу через границу. В округе у него наверняка есть верные товарищи по заговору, и войска ему подчинятся. Другое дело на новом месте службы, где он ещё не успел обрасти связями.

Их надо аккуратно извлечь из привычной обстановки и преданного им окружения и погрузить в новую, непривычную обстановку и новое, незнакомое окружение, а уж потом арестовывать. Как вы думаете, товарищи, если мы назначим маршала Тухачевского командующим войсками такого округа, где у него нет сторонников? Например, Приволжского? А командарма Якира — ну, скажем, Ленинградского? В Киеве товарищ Якир давно чувствует себя удельным князем, эдаким Ионой — Красно Солнышко.

— Уборевича из Белоруссии в Среднеазиатский округ, — подал голос Молотов, до сих пор молчавший.

— Согласен. Товарищ Ворошилов, готовь приказы, — Сталин неспешно прошёлся до своего стола, взял из коробки папиросу. — Обстановка в армии критическая, товарищи. Будем честны перед собой. Армия ненадёжна. Особые отделы не в состоянии полностью контролировать командиров, особенно командиров высшего звена. Не пора ли нам восстановить институт комиссаров?

— Гамарник и Корк, — ввернул Ворошилов, — те ещё комиссары! Троцкисты затаившиеся. По ним скамья подсудимых давно плачет.

— Думаю, не стоит портить товарищам праздник, — усмехнулся в усы Сталин. — Товарищ Ежов обождёт с их арестом до решения Политбюро. Не возражаете, товарищ Ежов?

Генеральный комиссар согласно кивнул, а Каганович буркнул вполголоса, что можно бы и не цацкаться с этими прохвостами.

— Лазарь, опять ты вперёд паровоза? — вождь раздражённо махнул рукой с папиросой. — Мы не можем изъять из оборота столько высших командиров одновременно. Народ нас не поймёт! Ни в коем случае мы не должны показать советскому народу, что плоть от плоти его, Рабоче-крестьянская Красная Армия, то есть её высшие командиры, способны на интригу против народной власти. Товарищи, ни одна живая душа не должна знать, что авторитетные военачальники готовили антиправительственный заговор. Ни одна! Пускай они окажутся иностранными шпионами, вредителями, кем угодно, но не заговорщиками… Вы поняли, товарищ Ежов, в каком ключе готовить на них материал? Тухачевский… какое наполеоновское самомнение, а попался на дешёвый трюк! Он оперативный план наш, оперативный план — наше святое святых передал немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион. Для благовидности на Западе этих жуликов из западноевропейских цивилизованных стран называют информаторами, а мы-то по-русски знаем, что это просто шпион… Есть одна разведчица опытная в Германии, в Берлине. Вот когда вам, может быть, придётся побывать в Берлине, Жозефина Гензи, может быть, кто-нибудь из вас знает. Она красивая женщина. Разведчица старая. Она завербовала Карахана. Завербовала на базе бабской части. Она завербовала Енукидзе. Она помогла завербовать Тухачевского. Она же держит в руках Рудзутака. Это очень опытная разведчица, Жозефина Гензи. Будто бы она сама датчанка на службе у немецкого рейхсвера. Красивая, очень охотно на всякие предложения мужчин идёт, а потом гробит. Вы, может быть, читали статью в «Правде» о некоторых коварных приёмах вербовщиков. Вот она одна из отличившихся на этом поприще разведчиц германского рейхсвера.

Прервавшись, Сталин с удивлением посмотрел на потухшую папиросу, вернулся к своему столу и сунул её в пепельницу. Увидев в другой руке трубку, невесть когда в неё попавшую, без стука положил рядом и покачал головой. Продолжил.

— Могут спросить, естественно, такой вопрос — как это так, эти люди, вчера ещё коммунисты, вдруг сами стали оголтелым орудием в руках германского шпионажа? А так, что они завербованы. Сегодня от них требуют — дай информацию. Не дашь, у нас есть уже твоя расписка, что ты завербован, опубликуем. Под страхом разоблачения они дают информацию. Завтра требуют: нет, этого мало, дай больше и получи деньги, дай расписку. После этого требуют — начинайте заговор, вредительство. Сначала вредительство, диверсии, покажите, что вы действуете на нашу сторону. Не покажете — разоблачим, завтра же передаём агентам советской власти, у вас головы летят. Начинают они диверсии. После этого говорят — нет, вы как-нибудь в Кремле попытайтесь что-нибудь устроить или в Московском гарнизоне и вообще займите командные посты. И эти начинают стараться, как только могут…

Сталин стремительно ходил по дорожке и рубил воздух рукой в такт словам. Молотов не сводил с него глаз. Пожалуй, он видел Кобу столь не владеющим собой впервые за четверть века знакомства. Коба всегда тщательнейшим образом подбирает выражения, а тут оговорился, назвал вермахт рейхсвером! Что-то, чего не знал даже он, предсовнаркома, не давало покоя вождю! А сказать это открыто Коба полагал преждевременным или… не решался произнести вслух? Как в той поговорке, «про серого речь, а серый навстречь»?

Не сводил взгляда со Сталина и маленький нарком. Ежов сидел без движения, обливаясь ледяным потом, парализованный ожиданием: вот сейчас, сейчас тигриные глаза остановятся на нём! И раздастся негромкое: «Я ничего не напутал, да, товарищ Ежов? Дело обстоит именно так?»

Сталин замолчал, не закончив фразу. Оглядел сидящих за столом.

— Вячеслав, что ещё в повестке?

— На сегодня всё.

— Тогда не смею вас задерживать. До первого мая времени мало, а дел много.

Прощаясь с участниками совещания, Сталин вновь высказал мысль, которая его беспокоила:

— Не прозевать бы нам ещё один заговор, товарищи!

Верные соратники гурьбой вышли из сталинской приёмной. Ежов простился с остальными, не подавая руки, и поспешил свернуть за угол. Вытянул из кармана клетчатый платок, вытер лоб, шею и мокрые ладони. Нахлобучил фуражку и на плохо слушающихся ногах пошёл к выходу.

В распахнутую предупредительным порученцем дверцу ЗИСа Ежов шагнул, не склонив головы. Сухо приказал, усаживаясь на пружинистое сиденье:

— В наркомат.

Порученец рысью обежал автомобиль и сел впереди, рядом с шофёром. Тяжёлый ЗИС плавно тронулся, поехал к Боровицким воротам. Не сдерживаясь, сбрасывая накопившееся напряжение, Ежов выматерился в голос. Ему отчаянно хотелось выпить — сразу, залпом, полный стакан! Чтобы водка оглушила, накрыла плотным колпаком забвения, расслабила перетянутые нервы! Сталинские слова о заговоре, а главное, интонации и выражение глаз вождя напугали маленького наркома до внутренней судороги, до с трудом сдерживаемой медвежьей болезни. Николаю Ивановичу в течение всего совещания казалось, что Сталин знает об истинных ролях заговорщиков, и играет с ним как кот с мышью, сдуру забежавшей в его владения.

— Сволочь усатая… Ну и чутьё…

Эпитетов, которыми генеральный комиссар госбезопасности награждал вождя, порученец и водитель не слышали. Двойная стеклянная перегородка была поднята.

3

Три года прошло с момента, когда Николай Иванович неосмотрительно расслабился, забыл, где находится, повёл себя будто дома.

Опытный партаппаратчик Москвин много лет назад охарактеризовал своего подчинённого Колю Ежова как человека, не умеющего останавливаться. В тридцать четвёртом Коля вляпался так, что остановиться было невозможно, даже если бы и умел. Остановка означала одно: конец неизбежный и позорный.

Лето того года оказалось для партийного функционера Ежова рубежом. Будь Николай Иванович пообразованней, он наверняка подумал бы: Рубиконом. Но до проведения таких исторических параллелей он при своём «незаконченном низшем» образовании, увы, не поднялся.

Тридцать четвёртый был годом стремительного взлёта его партийной карьеры. В феврале избран членом ЦК, Оргбюро ЦК и заместителем председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП (б), позже вдобавок возглавил промышленный отдел ЦК ВКП (б).

Рубиконом стал отнюдь не карьерный скачок, а его неожиданные последствия. Новоизбранный член ЦК так много сил и времени отдавал работе, что партия обеспокоилась состоянием его здоровья. Обеспокоилась настолько, что направила на лечение не в Лечсанупр Кремля, а за границу, в Вену, к светилу европейской медицины профессору Ноордену, который пользовал многих советских ответработников. У него совслужащие лечились в основном от двух противоположных заболеваний, которые необъяснимым, парадоксальным образом преследовали большевицкую элиту — от ожирения и истощения.

Фон Ноорден лечил не болезни, а людей. Он давно пришёл к выводу, что для выздоровления пациента питание имеет не меньшее значение, чем лекарства. Ко всему прочему профессор разрешал пациентам то, от чего другие врачи приходили в ужас. Каждый знает, что больным-почечникам спиртное категорически запрещено. Ноорден же не без оснований полагал, что любители вина и крепких напитков все равно время от времени будут срываться, нанося себе непоправимый ущерб. И потому сам разрешал им употребление алкоголя. Он уверял, что пара фужеров шампанского на ночь прекрасно успокоят нервы пациента и дадут ему хороший сон, что в свою очередь принесёт пользу почкам.

В общем, лечиться в заведении профессора было приятно и необременительно для пациентов, хотя весьма накладно для советского бюджета.

Не прошло и трёх дней с прибытия Ежова в санаторий Ноордена, как горничная, с грехом пополам говорившая по-русски, предупредила, что «айн визитер ошидать герр Йешофф на рецепцион».

Визитёр, отчаянно рыжий крепыш в строгом сером костюме сидел в холле под большим фикусом, положив шляпу на журнальный столик. Коричневый кожаный портфель покоился на коленях, надёжно прижатый к ним широкими ладонями.

— Здравствуйте, товарищ Ежов, — поднялся крепыш навстречу члену ЦК и представился: — Уполномоченный особого отдела полпредства Горелик.

— Что у вас, товарищ Горелик? — поморщившись, спросил Ежов. Молодой человек, казавшийся квадратным, был отнюдь не гвардейского роста, но возвышался над Николаем Ивановичем больше, чем на голову. Он явно не рассчитал силу, пожимая хрупкую ежовскую лапку.

— На ваше имя получена депеша, товарищ Ежов, — Горелик извлёк из портфеля засургученный конверт. — Распишитесь в получении.

Вслед за конвертом из недр портфеля возник блокнот и синий карандаш. Ежов накарябал на чистой странице: «Пакет получил. Печать не нарушена». Проставил дату и расписался.

— Ответ нужен срочно?

— Не могу знать, товарищ Ежов, — мотнул головой крепыш.

— Зайдите за ответом завтра в одиннадцать…

Вернувшись в коттедж, Николай Иванович сломал печать на конверте. Депеша оказалась от Кагановича, и была коротенькой. Отпечатанный на машинке текст гласил:

«ВЕНА ПОЛПРЕДСТВО СССР ЕЖОВУ

Прошу сообщить о самочувствии, результаты консультации и определение курса лечения. В дальнейшем прошу регулярно информировать о состоянии здоровья и ходе лечения.

Сердечный привет. ЛАЗАРЬ.

28/VII.34 г.»

Лазарь Моисеевич не любил многословия, особенно в письменных обращениях, где можно насажать грамматических ошибок, и изъяснялся лапидарно, порой не выбирая выражений.

Самочувствие у «герр Йешофф» было самое что ни на есть неудовлетворительное: катастрофически не хватало того самого удовлетворения, к которому он привык, живя с новой супругой. Первое время Женечка дарила ему удовлетворение лично, но со временем стала подкладывать под мужа своих подруг, что не только вносило в половую жизнь ответственного работника разнообразие, но и компенсировало Женечкины любовные закидоны. Евгения Соломоновна не отказывала себе в связях с богемой советской столицы. К художественным и прочим шашням жены Николай Иванович относился равнодушно. Как было принято, он работал до глубокой ночи, а Женечка между тем принимала откровенные ухаживания Исаака Бабеля, автора знаменитой «Конармии» и «Одесских рассказов». Среди гостей её литературных и художественных вечеров были Шолохов, Кольцов, Эйзенштейн, Утёсов, редактор «Крестьянской газеты» Семён Урицкий.

Профессор назначил новому пациенту, истощённому подвижнической работой, столь калорийный рацион, что первая же санаторная ночь превратилась для Ежова в мучение. По сравнению с эротическими снами Николая Ивановича видения, терзавшие святого Антония в пору отшельничества, были невинней кинохроники детсадовского утренника.

Дальше — больше. К исходу первой недели лечения член ЦК ВКП (б) стал испытывать чувство неловкости из-за стойкого возбуждения, не спадавшего до полудня.

Лечение, весьма необременительное, Николаю Ивановичу нравилось. Нравилось и подчёркнутое внимание персонала санатория — от доктора Энглера, старшего ассистента профессора Ноордена, до младшей горничной. А кокетливые улыбки медсестры фройляйн Грубер, адресованные герру Ежофф лично, будили юношеский азарт и телячий восторг. В письмах Кагановичу он, однако, жаловался на острую тоску по работе и монотонность заграничной жизни, выражая желание поскорей вернуться к своим обязанностям.

Через неделю квадратный уполномоченный Горелик явился в санаторий с важного вида товарищем, который представился советником полпредства в Германии Бессоновым. Советник заботливо интересовался нуждами и трудностями, испытываемыми Николаем Ивановичем, предлагал любую помощь и поддержку. На возражения Ежова, что чувствует он себя превосходно, что ему не надо ничего, кроме скорейшего возвращения в Москву, Бессонов показал шифровку из Кремля:

«Строго секретно

Шифром

БЕРЛИН ПОЛПРЕДСТВО БЕССОНОВУ

Очень прошу Вас обратить внимание на Ежова: он серьёзно болен и недооценивает серьёзности своего положения. Оказывайте ему помощь и окружите его заботой. Имейте ввиду, что человек он хороший и работник ценнейший. Буду благодарен, если регулярно будете сообщать в ЦК о ходе лечения.

СТАЛИН

5.VIII.34 г.»

— Видите, Николай Иванович, ваших слов о прекрасном самочувствии товарищу Сталину недостаточно. Я должен лично поговорить с профессором.

Вместо фон Ноордена советника принял доктор Энглер как лечащий врач. Ежова пригласили на очередную процедуру, и Бессонов уехал из клиники, пока тот поправлял здоровье в целебной ванне.

Шла третья неделя сибаритства в заведении профессора Ноордена. Член ЦК закончил утренние гигиенические процедуры в ставшем уже почти привычным возбуждении. В тщедушном тельце партработника, как выяснилось, гнездился могучий мужской организм, и этот организм настойчиво требовал естественной разрядки!

Пора было выдвигаться к табльдоту. Ежов открыл дверь коттеджа и столкнулся нос к носу с улыбчивой медсестрой Грубер.

— С добрым утром, Николай Ивановитч! — фройляйн Грубер прилично владела русским. — Доктор Энглер назначил вам инъекции перед завтраком, чтобы улучшать усвоение пищи.

— Внутривенно? — Ежов принялся засучивать рукав.

— Найн, Николай Ивановитч, здесь! — девушка игриво хлопнула себя по ягодице. — Будьте готофф.

Представив, какое неоднозначное впечатление он произведёт на фройляйн, заголив в возбуждённом состоянии чресла, Николай Иванович густо порозовел…

Дальнейшие события развивались с ураганной скоростью. Однако утверждать, что всё произошло совершенно помимо его воли, Николай Иванович бы не решился. Ситуация располагала к авантюре, медсестра улыбалась чертовски обольстительно. Соблазн был велик! Фройляйн Грубер, недолго посопротивлявшись для приличия, охотно сдалась под напором ежовского обаяния…

— Ах, эти русские мужчины, — щедро окатила она елеем Николая Ивановича, возвращая детали сестринской униформы на предписанные уставом места. — Они любят соблазнить бедную девушку! Герр Ежофф, вы есть очень умелый любовник!

Через день бедная девушка, делая инъекцию, пожаловалась пациенту, что ночное дежурство очень скучное, потому что сегодня она будет дежурить одна.

Мужские силы играли в Ежове фортиссимо, и страсть его была неудержима. В первом часу ночи Николай Иванович постучался в дверь сестринской. Приветливая улыбка фройляйн Грубер, её голубые глаза и аппетитные формы влекли так сильно, что принесённое шампанское осталось не откупоренным. Гость ринулся в атаку немедленно.

Однако не суждено было Ежову распить бутылочку с уступчивой фройляйн!

В самый острый момент на потного от старания и страсти маленького ловеласа обрушилась небесная твердь. Голосом доктора Энглера рок возвестил о досрочном финале любовного свидания:

— Was ist denn hier los, Fräulein Gruber?! Das ist ein Skandal! Geh weg![6]

Сестра с криком бросилась вон из комнаты, а доктор, пылающий праведным гневом, принялся пенять застигнутому на месте преступления развратнику. Мешая русские и немецкие слова, он с отвращением говорил, что такого скандального случая у них в санатории ещё не было, что здесь не дом терпимости, что герр Йешофф портит репутацию знаменитого санатория. Об этом безобразном разврате будут извещены власти, а герр Йешофф будет изгнан из санатория. Скандальная история непременно просочится в печать!

Застёгивая непослушными руками брюки, член ЦК стал упрашивать Энглера не делать этого, и в полной растерянности предложил деньги. Тот демонстративно оскорбился и ушёл.

После бессонной ночи рано утром Николай Иванович явился к Энглеру в кабинет — чтобы уладить дело миром. Доктор выглядел усталым, был раздражён, отказывался разговаривать. Ежов, готовый на всё, лишь бы избежать огласки в прессе, не отступал. В конце концов Энглер сдался. Предложил пациенту сесть, и сочувственным тоном сказал, что прекрасно знает, кто Ежов такой, что делает в СССР, какое положение занимает в партии.

— Понимаю, вашей карьере могут повредить публикации в австрийской печати. У вас ведь пристально следят за иностранными газетами?

Ежов кивнул. Он был необразованным человеком, но отнюдь не дураком, и понимал, что сейчас может последовать. Правда, до него не сразу дошло, что Энглер говорит на чистом русском языке, практически без акцента.

— Есть способ избежать огласки, если вы, пользуясь своим положением, поможете мне.

— Смотря чем… — попытался торговаться член ЦК, но Энглер не дал договорить.

— Вы не в той позиции, Николай Иванович, чтобы ставить условия! — в голосе доктора отчётливо лязгнула сталь. Однако он не стал нагнетать и смягчил тон: — Но мы прагматики, и потребуем от вас лишь посильной помощи.

Вот оно что! Теперь всё ясно… История с податливой медсестрой — банальная «медовая ловушка». Примитивно, но результативно: соблазнение — шантаж — вербовка. Не он первый, не он последний. Ежов внутренне подобрался: «Выслушаю этого пройдоху. А там видно будет…»

— Лечебно-санитарное управление Кремля ещё год назад поставило вопрос об организации в СССР санатория, аналогичного нашему, — начал Энглер. — В качестве главного врача предполагалось пригласить меня. Однако дело остановилось, потому что Москва считает мои условия неприемлемыми. В чём ваша помощь? Вы сдвигаете дело с мёртвой точки, даёте ему ход в желательном для меня направлении, а я не предаю огласке ваши любовные похождения.

Решив, что сделка для него выгодная, член ЦК согласился. В конце концов, устная договорённость есть простое сотрясение воздуха, а имитировать кипучую деятельность по этому делу, сидя в Москве, можно очень долго. Да и само решение вопроса с назначением Энглера в Москву не тянет на пособничество врагу. Врач — он и есть врач, пусть даже и главный.

— Тогда давайте подпишем документ о сотрудничестве, — и на стол перед Ежовым лёг лист с машинописными строчками на немецком.

Из Николая Ивановича будто выпустили воздух. Ни слова не понятно, но и настаивать на русском тексте смысла не имелось. Хрен редьки не слаще, если узнают в Москве, конец один. Взяв поданную Энглером самопишущую ручку, Ежов поставил на документе свой незамысловатый автограф.

Следующий день начался с сюрприза: ставшего уже привычным утреннего возбуждения не наблюдалось. Не проявился этот эффект и на другой день.

Зато доктор Энглер пригласил высокопоставленного советского работника в кабинет.

— Николай Иванович, что входит в круг обязанностей заведующего промышленным отделом ЦК?

— Согласование и увязка деятельности различных отраслей промышленности.

— То есть координация? К вам поступает информация о состоянии индустрии?

— Да. Практически полная…

— Как вы можете охарактеризовать общее экономическое положение СССР?

Ежов принялся рассказывать о трудностях колхозного строительства и больших неполадках в индустриализации страны, о медленном и неумелом освоении вновь построенных предприятий. Чтобы не быть голословным, привёл пример Сталинградского тракторного завода, где к моменту освоения производства уже была выведена из строя значительная часть ценного оборудования. Отметил, что партии и правительству пока не удаётся преодолеть огромную диспропорцию в росте отдельных отраслей промышленности, и эта диспропорция сильно сказывается на общем экономическом положении страны. Не умолчал и об отставании группы цветных металлов и специальных сплавов, тормозящем снабжение Красной Армии новой боевой техникой и вооружением.

— Вы завели речь о Красной армии без моих вопросов, — сказал Энглер. — В каких областях отставание наиболее заметное?

— Красная Армия отстаёт по артиллерии, как по качеству артиллерийского вооружения, так и по количеству, и значительно уступает артиллерийским вооружениям передовых капиталистических стран.

— В чём вы видите основные причины отставания в артиллерии помимо недоработок промышленности?

— В том, что были не слишком удачные начинания в артиллерии, тратились большие средства на неперспективные образцы вооружения. Так, увлечение полукустарными динамо-реактивными пушками ни к чему не привело, кроме как к потере времени и народных средств.

— Вы имеете в виду инициативы заместителя наркома обороны Михаила Тухачевского?

— Да. Ещё Тухачевский продвигает идею о применении крупных танковых соединений и настаивает на скорейшем развёртывании массового выпуска танков и бронемашин.

— Насколько массового? В какие сроки?

— В максимально сжатые и в количестве до ста тысяч машин.

— Николай Иванович, Николай Иванович… Вы держите германскую разведку за дураков? Хотите всучить мне лежалый товар? Эти фантазии Тухачевского конца двадцатых давно похоронены. А вот публикации о ваших любовных похождениях, напротив, готовы появиться на свет!

Коготок увяз, всей птичке пропасть. В глотку Ежову вцепился жёсткий профессионал. И член ЦК ВКП (б), кляня себя за половую невоздержанность, принялся делиться актуальной информацией.

По возвращении в коттедж Ежов настрочил записку в Москву — сегодня ожидался приход рыжего уполномоченного Горелика из полпредства.

Ответ, доставленный через день, заставил незадачливого ловеласа глубоко задуматься над дальнейшей перспективой:

ВЕНА ПОЛПРЕДСТВО ЕЖОВУ

Имеются сведения что ты собираешься после 25 августа прекратить отпуск и выехать в Москву. Настаиваем на том, чтобы ты провёл лечение и отдых заграницей, где это найдут необходимым врачи. Приедешь в Москву после того, как ты окончательно поправишься.

Прошу не нервничать по случаю расходов.

Сердечный привет

КАГАНОВИЧ.

26/VIII.34 г.

…За воспоминаниями Ежов не заметил, что ЗИС давно стоит во внутреннем дворе наркомата. Порученец, переминаясь с ноги на ногу, не решался открыть дверцу и снаружи наблюдал за генеральным комиссаром, вперившимся в пространство невидящим взглядом. Собравшись с духом, чекист осторожно постучал пальцем в стекло.

В кабинете нарком чуть ли не бегом прошёл в комнату отдыха, извлёк из недр шкафа початую бутылку «Московской» и стопку. Сморщившись, сунул стопку обратно и достал гранёный стакан.

Проглотил водку залпом, прислушался к ощущениям. Взял из коробки папиросу, жадно затянулся. Набулькал ещё полстакана и выпил уже неспешно, с расстановкой. С сожалением оглядев пустую поллитровку, опустился на выпуклое чёрное брюхо дивана.

[1] В нашей реальности В. И. Ленин скончался 21 января 1924 года.

[2] Дивизионный комиссар — воинское звание высшего военно-политического состава РККА.

[3] Шапошников Б.М., Корк А.И. — начальники военной академии им. Фрунзе в годы учёбы Маркова.

[4] Главное управление государственной безопасности (ГУГБ) — структурное подразделение НКВД СССР. Основными задачами ГУГБ были: борьба с государственными преступлениями, в том числе с изменой Родине, шпионажем, контрреволюцией, терроризмом, диверсиями, вредительством; охрана гостайны; пресечение государственных преступлений; выполнение спецзаданий правительства СССР по обеспечению государственной безопасности и общественного порядка.

[5] Здесь Сталин намекает на известный труд Б. М. Шапошникова «Мозг армии».

[6] Что происходит, фройляйн Грубер?! Это безобразие! Вон отсюда! (нем.)

Глава 2

4

На Красную площадь Марков с семьёй прошёл за час до начала парада. Первая тщательная проверка документов состоялась на улице Горького под трепещущими кумачовыми флагами. Не менее въедливо проверяли на Манежной площади, в Кремлёвском проезде, перед входом на гостевую трибуну и, наконец, на самой трибуне, ещё не просохшей после генеральной уборки.

Марковы оказались на своих местах в первом ряду. Оттуда отлично просматривалось левое крыло Мавзолея. Трибуна была почти пустой, и Марков-младший принялся бегать по рядам. Со временем она заполнилась военными, у которых на петлицах сверкали ромбы, и гражданскими чрезвычайно важного вида — как в полувоенных френчах, так и в цивильных костюмах. Спутницы их, подобно супруге Андрея, блистали нарядами, ревниво поглядывая на соперниц и назойливо благоухая «Красной Москвой». Не выдержав этой парфюмерной атаки, Марков закурил в надежде перебить удушливый аромат.

На гостевой трибуне были и иностранцы, по большей части в форме — военные атташе второразрядных стран. Эти держались особняком, отдельной группкой, спесивым видом демонстрируя величие и мощь своих «держав». Чем могущественней полагало себя лимитрофное государство, тем более надутым и неприступным выглядел военный представитель.

Без пяти минут десять засуетилась охрана, и появились члены Политбюро.

Мальчик, привстав на цыпочки, вглядывался в идущих.

— Папа, а где же товарищ Сталин? — спросил с недоумением.

Марков указал на человека среднего роста в скромной фуражке и невзрачной шинели без знаков различия, шедшего первым.

— Неправда! Это не он! Товарищ Сталин не такой! — звонко выкрикнул возмущённый Серёжа.

— Он это, он. Товарищ Сталин очень скромный человек, сынок.

Сталин услышал реплику ребёнка. Он замедлил шаг, повернул голову к трибуне и, найдя глазами мальчика, с улыбкой ему подмигнул.

Мальчуган хотел сказать ещё что-то, но мать дёрнула его за руку, прошипев:

— Веди себя прилично, Серёжка!..

Сталин поздоровался за руку со стоящими у подножия Мавзолея военачальниками. Почти со всеми. Мимо Тухачевского он прошёл как мимо пустого места…

По холёному лицу заместителя наркома обороны, кавалера шести царских орденов, орденов Ленина и Красного Знамени, Маршала Советского Союза Михаила Николаевича Тухачевского побежали крупные капли пота, хотя утро было прохладное. Члены Политбюро вслед за Сталиным старательно проигнорировали Михаила Николаевича. Все как один.

Оглянувшись спустя пару минут, маршал заметил, что взошедшие на трибуну Мавзолея нервно ухмыляются, неловко переминаются с ноги на ногу, словно они забыли о параде и о своём высоком положении. Один Сталин абсолютно, пугающе спокоен. Улыбается, приветственно машет собравшимся на площади. Сталин никогда и ничего не делает без умысла. Получается, демонстративно отказавшись пожать ему руку, вождь намекнул, что знает о заговоре? Знает, но, в отличие от стоящих рядом членов Политбюро, которые наверняка тоже в курсе, держит себя в руках.

Обычно хладнокровный в критических ситуациях, Тухачевский растерялся. Поведение Сталина довело его чуть ли не до истерики. Уж очень неуклюже, сумбурно и глупо складывалась ситуация с исполнением задуманного. Из-за предстоящей поездки в Лондон на коронацию Георга VI маршал принял решение перенести акцию с первомайского парада на три недели, чтобы в ходе поездки уточнить вопрос о сотрудничестве в процессе и после переворота. А вчерашним утром из управления кадров просочилась тревожная информация: подготовка документов остановлена по указанию Егорова. Нет, скорее всё же по приказу тупицы Ворошилова, а ещё вернее — самого Сталина. По новой запустить отменённый план не получалось: боевики, во исполнение указания о переносе сроков, исчезли. Одни только из столицы и на время, другие, менее надёжные, из списка живых, то есть навсегда. В общем, положение хуже губернаторского. Хоть сам стреляй. Или стреляйся.

Да нет, куда там! Даже застрелиться не дадут! Стоящие за ним в затылок Будённый и Егоров, оба отчаянные, закалённые в боях рубаки, не позволят сделать ни одного подозрительного движения, не говоря о выстрелах.

Рядом дышит чесноком бледный как смерть бородач Гамарник. Тот ещё вояка, из интеллигентной еврейской семьи. Лев Давидович, конечно, тоже не блещет родословной, но он харизматичен. В сравнении с ним Яков Пудикович смотрится по-местечковому. Гамарнику вес в глазах организаторов заговора придаёт должность. Если бы не его роль как начальника Главпура1, такого «заговорщика» маршал пристрелил бы первым. Но на непременном участии в заговоре армейского комиссара первого ранга настаивали заграничные партнёры.

Начался парад. В движение пришли пешие войска. Батальоны, сверкая штыками и тускло отсвечивая касками, промаршировали перед трибуной Мавзолея. Двинулась кавалерия. По Красной площади впервые процокали копыта казачьих коней. Словно из прошлого явились казаки — в традиционной форме, разве что без погон. Тухачевский непроизвольно помотал головой. Он был в курсе нововведения в РККА, но уж больно не любил кавалерию, особенно этих чубатых ухарей с лампасами. И в первую очередь — главного кавалериста и коневода, усатого Семёна Будённого.

Справа ещё не стих звон кованых копыт, и оркестр не завершил исполнение удалого марша, а слева, из-за Исторического музея стал нарастать яростный грохот моторов. Ветром накинуло резкий запах бензинового выхлопа.

Пошла, пошла техника. Новинка сезона — тягачи с бронированным верхом Т-26Т буксируют семидесятишестимиллиметровые пушки Ф-22. На трибунах оживление, аплодисменты, и вдруг взрыв радостных криков заглушает раскатистый рык двигателей! Маршал не видит, но понимает — это Сталин поприветствовал красноармейцев скупым жестом, и рёв послушного стада на трибунах — ответ на движение руки вождя. Сколько раз Михаил Николаевич в сокровенных мечтах видел на трибуне не Сталина, а себя, величаво и снисходительно помавающего десницей, и слышал дружные восторженные приветствия. Приветствия серого быдла? Ну и что? У диктатора не бывает равных! Мечты, мечты… Повернуться бы сейчас, выхватывая оружие, и открыть огонь с обеих рук, благо до целей едва наберётся десяток метров! В рябое лицо — первую пулю! Потом в тупую физиономию предсовнаркома с пенсне под круглой шляпой, и в мерзкую рожу карлика со звёздами генерального комиссара на петлицах. Где он, кстати? Он поднимался или нет? Ошеломлённый сталинским афронтом, Тухачевский это пропустил. Маршал обернулся, оглядел стоящих на трибуне, но Ежова не рассмотрел. И тут же физически ощутил пристальные взгляды охраны. Да и Егоров с Будённым напряглись, приблизились к нему чуть ли не вплотную.

Парад шёл своим чередом. Проехали самоходные орудия. А вот и стальные красавцы-танки Т-26, загрохотали гусеницами по брусчатке, высекая искры. Из-за здания Исторического музея выдвинулись могучие сухопутные дредноуты — трёхбашенные монстры Т-28. Площадь взорвалась аплодисментами и радостными криками. А за спиной у маршала вдруг стало свободней. Отошёл куда-то Егоров. Видимо, пригласили на верхнюю трибуну.

Нарастает грохот, строй машин приближается к Мавзолею, командиры, высунувшись из башен, отдают честь руководству страны, и ему, маршалу этой страны, столько сил положившему на создание танковых армад. Увы, сталинские решения вечно останавливали полёт мысли Михаила Николаевича, мол, нет у страны сейчас возможности выпускать танки в таких количествах!

Даже себе маршал мог признаться только через силу, что его передовые технические идеи и полководческие амбиции ни на чём не основаны. Военные и технические знания, кроме полученных в Александровском военном училище, — а после он нигде и никогда не учился, — были поверхностными, вроде газетных заголовков, набранных крупным шрифтом, для человека с плохим зрением: заголовок разобрать можно, но мелкий текст под ним расплывается серым пятном. Самолюбие терзала загнанная в самый дальний и глухой угол мысль, что головокружительная карьера зиждется на его личной храбрости времён германской войны и отчаянном авантюризме советских лет, удивительным образом сходившем с рук благодаря покровительству Троцкого. Всю послереволюционную часть жизни Михаил Николаевич больше блистал революционными фразами, чем военными победами. Он сочинил много статей о военной стратегии в эпоху революции — сам учил всех теории военного искусства, хотя до своего головокружительного послереволюционного взлёта не командовал даже ротой. Ещё он увлекался музыкой и собственноручно изготовлял скрипки.

Позор времён польско-советской войны двадцатого года… Командуя Западным фронтом, он крайне неумело использовал резервы и не согласовывал свои действия с командованием Юго-Западного фронта. Слишком зарвался в своём стремительном марше на Варшаву, которым руководил из глубокого тыла, что и стало причиной сокрушительного поражения Советов. В результате страна потеряла огромные западные территории, больше полусотни тысяч красноармейцев попали в польский плен. Почти никто из пленных домой не вернулся: нечеловеческие условия содержания, издевательства, голод и болезни сделали своё чёрное дело.

А как он подавлял тамбовское восстание? Против плохо вооружённых повстанцев бросил части регулярной армии, укомплектованные авиацией и бронетехникой, поддержанные различными вспомогательными подразделениями вроде ЧОНа2. Даже газами травил крестьян! И тем не менее первый натиск не удался, победа была одержана лишь со второго захода. Впрочем, о победе, как именно его, Тухачевского, заслуге, можно говорить лишь условно — тамбовских повстанцев каратели только рассредоточили и вытеснили в другие губернии, где их и добили совсем другие «красные герои». Фактически тамбовский мятеж так и не был подавлен им, Тухачевским. С деревенщиной не совладал… полководец…

В мирное время, заведуя обеспечением РККА вооружениями, он также оказался не на высоте. Препятствовал внедрению в армию миномётов, называя их «суррогатом» артиллерийского оружия. В планах перевооружения на вторую пятилетку производство миномётов попросту не предусматривалось — вместо них предлагал использовать пехотные мортиры, но они так и не были созданы. В тридцать первом году совершенно необоснованно ликвидировал заказ на тридцатисемимиллиметровую противотанковую пушку, ничего не предложив взамен. Он распустил конструкторское бюро, занимавшееся развитием нарезной ствольной артиллерии, объявив этот вид вооружения устаревшим, а взамен предлагал насытить войска безоткатной артиллерией.

Наконец, именно он, маршал Тухачевский, разработал и всячески продавливал идею «ответного удара», которая нацеливала армию на наступление, а не на оборону, хотя для большинства грамотных военачальников и политиков было очевидно: для РККА более предпочтительна идея стратегической обороны. Другое дело, что признать кого-то хотя бы равным себе по полководческому таланту, да и просто грамотным в стратегическом плане, не говоря о превосходстве, шляхетский гонор не позволял.

Он стал самым молодым маршалом страны. Но ему этого было мало, и он этого скрыть не мог. Поэтому мнение о Тухачевском как о беспринципном карьеристе распространилось как в стране, так и в эмиграции.

Тухачевский смотрел на боевые машины с двойственным чувством. Да, грозная сила. Но по договорённости с немцами сила эта частично должна быть подставлена под сокрушительный удар, а частично передана им в расплату за поддержку переворота. Что ни говори, а он, русский офицер, пошёл на сговор с германцами, с исконными врагами, какие бы дружественные, корпоративные, кастовые отношения не связывали его с верхушкой рейхсвера, ныне вермахта. Маршал рассчитывал на поддержку правящих кругов Германии в осуществлении государственного переворота. Год назад, в ходе визита в Париж, он открыто высказался в поддержку Третьего рейха. Министру иностранных дел Румынии Титулеску на официальном обеде в советском посольстве Михаил Николаевич сказал: «Напрасно, господин министр, вы связываете свою карьеру и судьбу своей страны с судьбами таких старых, конченных государств, как Великобритания и Франция. Мы должны ориентироваться на новую Германию. Германии, по крайней мере в течение некоторого времени, будет принадлежать гегемония на европейском континенте. Я уверен, что Гитлер означает спасение для нас всех».

Маршал боготворил германского фюрера? Преклонялся перед его гением? Нет, разумеется. При всём уважении к стремительно растущей мощи Третьего рейха, Тухачевский знал, что чудес не бывает, что Германия без накачки извне грандиозными средствами не в состоянии сделать такой невероятный военно-экономический рывок. Версальский мирный договор установил первоначальную сумму репараций, эквивалентную примерно ста тысячам тонн золота, и хотя впоследствии комиссия сократила её вдвое, регулярные выплаты оставались непосильными и более чем основательно «обезжирили» без того отощавшую от войны немецкую экономику. С приходом Гитлера к власти победители почему-то безропотно проглотили его отказ вообще уплачивать репарации, а военная промышленность попёрла как на дрожжах! Откуда эти «дрожжи», Михаил Николаевич понимал и, говоря румыну о своей надежде на Гитлера, слегка кривил душой, поскольку имел в виду фюрера лишь как мощный военно-политический инструмент англосаксов, великих мастеров решать свои проблемы чужими руками.

…Тухачевский снова оборачивается. «Коневод» Будённый недобро глядит в глаза, мол, стой, не рыпайся. На трибуне явное замешательство, все взгляды устремились влево, что-то говорят, но слов не разобрать. Только интонации понятны — нервные, напряжённые голоса.

Вот в чём дело! Задний правофланговый танк остановился метрах в пятидесяти от Мавзолея. Заглох, что ли? Да-а, с надёжностью техники у нас пока не очень, проверяй не проверяй. Позор на всю Европу обеспечен!

Орудийная башня замершего танка довернулась вправо. Трёхдюймовое жерло вперилось прямо в лицо Михаила Николаевича. Нет, не в лицо, выше…

Вспышка! Тухачевский не услышал грохота разрыва, как не услышал треска очередей трёх пулемётов взбесившегося танка. По раненым и контуженным прошлась беспощадная свинцовая метла. Сухие пистолетные выстрелы довершили зачистку на правительственной трибуне.

На правом крыле гостевой трибуны, ближнем к Мавзолею, осколки снаряда задели жену Маркова и двоих командиров РККА. Женщине осколок попал в шею, перерубив артерию. С Маркова визжащая рикошетная пуля сорвала фуражку. Удар пришёлся вскользь, вместе с фуражкой в сторону отлетел кусок скальпа. Комкор упал в лужу чужой крови. Семилетний Серёжка, плача, то дёргал за окровавленную руку агонизирующую мать, то трогал за плечо лежащего без сознания отца, и причитал, заикаясь: «Мамочка… папа… вставайте! Я домой хочу! Я обкакался…»

Двинуться после залпа танк не успел. Голова механика-водителя в открытом люке лопнула как арбуз, забрызгав броню розовым и красным. К застывшей машине от трибуны рванулись двое в фуражках с васильковым верхом. Ловко вскочили на танк. Один рывком поднял крышку башенного люка, другой швырнул внутрь одну за другой чёрные гранаты. Первый толкнул крышку на место. Оба спрыгнули с брони.

Дважды глухо рвануло, дёрнулась кверху крышка люка. Безголовое тело механика-водителя до пояса выбросило на лобовую броню.

Зрители, в первые мгновения застывшие от ужаса, бросились с трибуны врассыпную, сметая оцепление. Лишь фотограф иностранного вида никуда не убегал. Он торопливо щёлкал «лейкой», стараясь в подробностях запечатлеть исторический момент. В наступившей сумятице ему никто не препятствовал.

5

Скорым шагом маршал дошёл до Спасских ворот. За спиной гулко громыхнуло, послышался треск пулемётных очередей. Он не обернулся. Военному хорошо известна мощь семидесятишестимиллиметрового осколочно-фугасного снаряда, а промахнуться с полусотни метров лучший командир танка не может. Пистолетная дистанция!

У караульного помещения в арке суетились. Двое дюжих энкавэдэшников вытаскивали из караулки тела дежурной смены. Командовавший ими лейтенант3 отдал честь маршалу, не говоря ни слова. В коридорах Сенатского дворца зачистка была завершена, на постах стояла новая смена, беспрепятственно пропускавшая военачальника. Кое-где пахло пороховым дымом, виднелись следы наспех вытертой крови.

Маршал поднялся на второй этаж, отворил дверь в приёмную Сталина. Бывшую приёмную Сталина. За секретарским столом привычной фигуры бессменного Поскрёбышева не наблюдалось. Его тело, неестественно вытянутое, лежало рядом с диваном. Сидящий на корточках худой чернявый человек выворачивал карманы серого френча убитого. Возле распахнутого сейфа возился коренастый, наголо бритый майор госбезопасности4, извлекая из недр хранилища папки с документами.

— Проходите, товарищ Егоров. Генеральный комиссар ждёт вас, — майор указал свободной рукой на распахнутую дверь кабинета.

*

Лето тридцать шестого года в Мерано оказалось для Ежова полным сюрпризов.

В Мерано приехал сам нарком иностранных дел Литвинов. Прогуливаясь неподалёку от замка Трауттмансдорф, название которого Николай Иванович без запинки выговаривать так и не научился, он повстречался с Максимом Максимовичем. Тот, отдуваясь и вытирая обильный пот, посетовал на духоту.

— Не выпить ли нам чего-нибудь прохладительного, Николай Иванович? Рядом с замком есть неплохой ресторанчик.

Зашли в ресторанчик, по дневному времени пустовавший, уселись на приятном сквознячке. Максим Максимович по-немецки подозвал кельнера и, посетовав на здоровье, заказал себе минеральную воду, а Ежову пиво. Сидели в тишине, отходя от жары, разговаривали о напряжённой международной обстановке.

За спиной Ежова раздались шаги. Он обернулся. По пустому залу в их сторону шёл доктор Энглер с пожилым господином высокого роста. Взгляд и выправка господина однозначно говорили о его принадлежности к германской военной касте и значительном в ней положении. Энглер по-приятельски приветствовал Ежова, и новые посетители уселись за соседний столик.

— Это мой лечащий врач, доктор Энглер! — поспешил объясниться Николай Иванович. — Да вы, пожалуй, знаете?

Литвинов дружески кивнул Энглеру и обратился к его спутнику:

— Guten Tag, Herr Hammerstein! Gut, dass Sie bei guter Gesundheit zu sehen!5

Хаммерштейн ответил витиеватой фразой, смысла которой Николай Иванович не уловил.

Через день на прогулке в парке доктор Энглер представил Ежова Хаммерштейну. После краткого обмена любезностями важный немец взял быка за рога.

— Мы очень благодарны за все услуги, которые вы нам оказываете, но… всё это мелочи. Ваше положение в СССР даёт возможность непосредственно влиять на политику Советской власти. Вам доверяет Сталин. Его доверие следует максимально использовать для занятия как можно более серьёзного государственного поста. И как можно скорее.

— Вы имеете в виду должность наркома внутренних дел?

— С вами приятно иметь дело, герр Ежов, вы схватываете на лету. НКИД или Совнарком в целом вам не доверят ввиду не очень хорошего образования, а глава НКВД — это пост, на котором вы сможете проявить свои лучшие качества. Вектор всей вашей карьеры направлен именно на НКВД.

— Вы так считаете?

— У нас хорошая разведка и отличные аналитики, герр Ежов. Ваши заслуги в разбирательстве по делу об убийстве Кирова, кремлёвскому делу и роли в нём Енукидзе непременно должны быть отмечены Сталиным. Став главой НКВД, вы надёжно прикроете и нас, и Егорова.

— Кого, кого? — у Ежова отвалилась челюсть. Он был готов услышать имя Тухачевского, Якира или Шапошникова, но чтобы Егоров! Николай Иванович тайком себя ущипнул.

Хаммерштейн заявил, что Егорова знает очень хорошо, как одну из наиболее крупных и влиятельных фигур среди той части военных заговорщиков, которая понимает, что без германской армии, без прочного соглашения с Германией не удастся изменить политический строй в СССР в желаемом направлении.

*

Услышав тяжёлые шаги, Ежов оторвался от бумаг, разложенных на сталинском столе. Поспешно выдвинул ящик и сунул туда руку. Егоров перехватил взгляд маленького наркома, направленный на дверь, отметил суетливость, с которой тот дёрнулся, наверняка — за оружием, и обернулся. В дверях стояли безволосый майор и восточного вида лейтенант госбезопасности, тот, что шарил в карманах убитого Поскрёбышева.

— Как это понимать? — спокойно поинтересовался маршал, положил на стол для совещаний фуражку и двинулся к Ежову, указывая большим пальцем за спину. — Что ещё за шапито? Твоим сотрудникам больше нечем заняться?

Энкавэдэшники у двери напряглись.

— Вчера зарубежные партнёры внесли изменения в план, — скороговоркой ответил Ежов и протянул маршалу листок: — Вот расшифровка. Они требуют, чтобы на первом этапе вся полнота власти перешла ко мне. Временно, конечно.

Егоров взял бумагу и углубился в чтение. Чёрт его знает… Требование могло быть как подлинным, так и состряпанной в ведомстве Ежова фальшивкой. По договорённости с немцами пост военного диктатора предназначался Егорову.

— Почему мне сразу не доложил, Николай Иванович?

Ежов ответил, глядя мимо маршала:

— Не придал значения, Александр Ильич. В конце концов, одно дело делаем, сочтёмся. А сотрудники… для безопасности. Прикрывают нас с тобой. Сам понимаешь, момент острый, мало ли что.

«Наш пострел везде поспел! — оценив мизансцену, подумал маршал о едва возвышающемся над столом, явно нервничающем Ежове. — Надо же, не придал значения он! Как будто о пустой папиросной коробке сказал! Решил самолично поцарствовать? Ну-ну… А сталинское-то кресло ему не по росту! Стопку книжек подложил хотя бы…»

— Расслабься, Николай Иванович, я же один, без… сопровождающих.

Криво улыбнувшись, Ежов задвинул ящик стола и махнул рукой. Дверь за спиной маршала закрылась с еле слышным звуком.

Вид строгого, подобранного, ничем не выразившего своих чувств Егорова показал генеральному комиссару, что убедить его ни в чём не удалось. И участь военачальника была мгновенно решена. Всё, маршал свою роль отыграл. Как и многие высшие командиры, участвовавшие в заговоре и организации покушения. Они знают недопустимо много. И, конечно, недопустимо много захотят получить в качестве гонорара. А главное, они опасны организацией — армия есть армия, особенно если её возглавляет такой решительный человек, как Егоров. Никаких сомнений, что рано или поздно маршал припомнит ему, Ежову, сегодняшний фортель! Эх, приобщить бы его к тем, кто на трибуне Мавзолея! Но с устранением Егорова, увы, придётся повременить. На сегодня и так перебор погибших маршалов. Будённый, Ворошилов, Тухачевский! Пусть Александр Ильич пока занимается наркомовскими обязанностями. И, конечно, похоронами погибших военачальников — как положено, разумеется, со всеми воинскими почестями. И непременно в Кремлёвской стене! Коварный и подлый удар врагов народа вырвал из наших рядов… ну, и так далее. Там как раз и его черёд подоспеет. Организацией же похорон товарища Сталина придётся озаботиться самому. Положим его рядом с Лениным, пусть тоже побудет «вечно живым». А Егорова сейчас аккуратно попросим выдать тех, кто слишком много знает.

Как бы подводя черту под «временным недоразумением» с властными постами, Ежов встал, одёрнул кителёк, выпрямился и с государственным выражением лица обратился к маршалу на «вы»:

— Александр Ильич, представьте в ближайшие дни списки командиров, отличившихся в… — с языка чуть не сорвалось «в перевороте», но Ежов спохватился: — В нашем деле. Они будут достойно поощрены.

До чего сильны привычки! Ну что случилось бы, назови нарком вещи своими именами? А вот поди ж ты! Страх сидит в печёнках! Неискоренимый страх, знакомый любому высокопоставленному чиновнику.

— Непременно, Николай Иванович, — Егоров обозначил кивок. Он прекрасно понял, какого рода благодарность обрушится на заговорщиков, и решил не спешить. — Как только напряжение спадёт, дам указание заняться наградными листами.

— Кудрявцев! — крикнул генеральный комиссар. В дверях появился бритый майор госбезопасности. — Организуй нам чаю. Хотя, стой, чай позднее. Найди водки и чем закусить!

Кудрявцев дёрнулся к двери в комнату отдыха, но Ежов осадил его:

— Куда сам-то? Или дел нет? Да и не по чину тебе бегать. Ибрагимова пошли, что ли… Или Свету. Здесь она?

Светлана Шниперзон, близкая подруга и дальняя родственница Евгении Соломоновны, с донаркомовских времён служила у Ежова стенографисткой. Став главой НКВД, Николай Иванович с маху присвоил ей спецзвание капитана госбезопасности, что по армейским меркам соответствовало целому полковнику. Три серебряные звёздочки исполнительная во всех смыслах стенографистка носила с гордостью и шиком.

— Капитан Шниперзон в наркомате, товарищ генеральный комиссар. Прикажете вызвать?

— Не надо. Иди.

Кудрявцев вышел. Из приёмной послышалось:

— Оставь его. Куда он денется? Быстро организуй наркому и маршалу перекусить: водка, закуска, чай.

Долговязый лейтенант госбезопасности забренчал посудой в комнате отдыха. Ежов взял из чёрно-зелёной коробки на столе папиросу, придвинул курево к маршалу. Егоров покачал головой и достал свои.

— Слушай, Александр Ильич, а папироски-то у него самые обыкновенные, — затянувшись, разочарованно констатировал нарком. — Скромный у нас вождь… был.

Затянулся ещё, щурясь от дыма, лезущего в глаза, и потряс в воздухе листком с квадратиками, кружками и стрелками.

— А ведь он знал! Смотри, маршал, вся схема заговора нарисована. И Тухачевский тут, и Якир с Уборевичем и Гамарником, и ты…

— А ты?

— И я… Выходит, мы его на считанные дни опередили!

— Если не на часы… — в голосе Егорова прозвучало сомнение. — Пятый кавкорпус Рокоссовского и третий Сердича позавчера особым приказом Ворошилова подняты по тревоге.

— Уже идут к Москве? — подпрыгнул Ежов и сорвался на фальцет: — Какого ж хера ты молчал?!

— Ты представляешь себе, что такое отправить железной дорогой одну-единственную кавдивизию, не говоря о целом корпусе? — маршал посмотрел в посеревшее, за секунду покрывшееся потом лицо карлика. — Молчал, чтобы ты не стал горячку пороть! Подними ты с перепугу дивизию Дзержинского, введи в город — всё, конец нашему плану! Тогда точно никто не поверит в единичный безумный теракт, организованный врагами народа! И малой кровью дело не обойдётся! Тебе нужна гражданская война? Передовой эшелон Рокоссовского с первым сабельным эскадроном семидесятого кавполка шестнадцатой дивизии на семь часов сегодняшнего утра проследовал Старую Руссу, а корпус Сердича ещё даже не приступил к погрузке. Командир четвёртой кавдивизии Жуков грозился расстрелять начальника станции и помощника военного коменданта в Слуцке за саботаж, поставил на уши райком и райисполком. Не знал?

Замолчав, Егоров постучал по столешнице пальцами, зажёг потухшую папиросу, и не без ехидства поинтересовался:

— Чем твои вездесущие особисты заняты? Спят? Ворон считают? Или, может, увлеклись фабрикацией липовых дел? Почему не доложили? Ладно, не заводись, не заводись. Ты и без меня прекрасно знаешь, как твоих архаровцев в войсках любят! То, что из корпуса Рокоссовского не донесли, мне понятно. Он их так приструнил — в сортир ходят с письменного разрешения! Скорей из политсостава особо рьяные могут донести, чем твои кромешники.

— Надо отменить приказ Клима, чем скорей, тем лучше, — перебил маршала Ежов. — Ты же начальник генштаба! Звони прямо отсюда!

Егоров подошёл к аппарату. Прежде, чем снять трубку, спросил:

— Что с экипажем машины?

— Должны быть ликвидированы на месте. Кудрявцев!

В дверях появился лысый майор.

— Быстро выясни, что на площади творится. Результат залпа, результаты зачистки на трибуне и по экипажу!

— Слушаюсь, товарищ генеральный комиссар!

Маршал взял трубку.

— Дайте оперативное управление. Нет, не товарищ Сталин. Товарищ Сталин убит. У аппарата Егоров. В связи со сложившейся чрезвычайной обстановкой приказ о направлении третьего и пятого кавкорпусов в Москву отменяю. Что? Маршал Ворошилов тоже убит. Войска нужны в местах постоянной дислокации, поскольку в сложившейся обстановке возможны провокации со стороны противника. Готовьте срочный приказ о приведении западных округов в полную боевую готовность. Выполняйте.

Положил трубку, опять закурил.

— Это ты здорово придумал, Александр Ильич! — показал большой палец Ежов.

— Что придумал?

— Насчёт приведения округов в боевую готовность. Всем будет не до размышлений, от генштаба до последнего ротного!

Из комнаты отдыха появился Ибрагимов.

— Готово, товарищ генеральный комиссар. Приятного аппетита.

На столике стояло всё, что смог найти лейтенант: коньяк «Энисели», киндзмараули, тарелки с нарезанной, деревянной твёрдости сырокопчёной московской колбасой и сыром, хлеб, два апельсина, две рюмки. Стаканы в мельхиоровых подстаканниках наполнены чаем, в сахарнице рафинад.

— Ибрагимов, мать твою за ногу! — повертев в пальцах тонконогую рюмку, крикнул Ежов. — Мне что, из этого пить? Стакан дай!

Прибежал Ибрагимов, достал из буфета гранёный стакан.

— Товарищ нарком, я думал…

— Ты не думай, ты исполняй как положено! Водки нет, что ли?

— Нет, товарищ генеральный комиссар.

— Твою ж мать… Всё. Иди!

Ежов наполнил стакан, налил рюмку Егорову. Рука наркома мелко дрожала.

— Александр Ильич, а ведь наша взяла!..

На длинный тост у Ежова не хватило терпения. Он поспешно звякнул краем стакана о рюмку в руке Егорова и выхлебал коньяк звучными глотками.

Маршала передёрнуло. Каким противоестественным образом переплелась, нет, перепуталась его судьба с судьбой этого недомерка в мундире генерального комиссара госбезопасности! Спуталась так, что теперь и непонятно, как размотать этот колтун. Ежова взяли на банальную «медовую ловушку», об этом Хаммерштейн рассказывал Егорову с особым удовольствием. Примитивного человека — на примитивную наживку. Логично.

Но в эндшпиле заговора Ежов проявил себя не примитивным, а наоборот, хитрым, быстрым и оборотистым. Маршал оказался в тупике: был вторым человеком в армии, стал первым. Всё. Ежов, безусловно, постарается организовать ему уютную нишу в кремлёвской стене как человеку, в подчинении у которого сила, превосходящая «Госужас»6, к тому же — военачальнику со связями в рейхсвере, то есть теперь — в вермахте. Но мы ещё поглядим, чьи козыри старше!

Александра Ильича — он вдруг это понял с необычайной ясностью — завели в тупик политический инфантилизм и наивная вера в кастовую армейскую солидарность, на которой так ловко удалось сыграть руководству рейхсвера.

История отношений двух изгоев европейской политики — Советской России и Веймарской Германии началась с Рапалльского договора. Интенсивное сближение пошло и в военной области. В двадцать пятом заместитель начальника Штаба РККА Тухачевский впервые был приглашён на манёвры в Германию с группой подчинённых. В том же году группа офицеров рейхсвера присутствовала на красноармейских учениях. Контакты были негласными, ездили под чужими именами. И те, и другие были в восторге от поездок и особенно — от оказанного приёма. Александр Ильич побывал в Германии не раз: на манёврах рейхсвера, будучи командующим войсками Белорусского военного округа в двадцать девятом, а в тридцать первом — на курсах школы сухопутных войск рейхсвера. Тогда-то у него и завязались доверительные отношения с генералом Хаммерштейном-Эквордом.

Связи рейхсвера и РККА на уровне командиров, занимающих генеральские должности, естественно, не ограничивались официальными мероприятиями: личное общение, приёмы и ужины, прогулки и дружеские попойки, во время которых за долгими разговорами на пьяную голову добывалась информация, прощупывалась почва, устанавливались связи. Рейхсвер активно пытался проводить политику так называемого «идейного сотрудничества» с РККА. Заключалась она в том, чтобы создать единую, общую для обеих армий идеологию. Германцы пытались «воспитывать» русских коллег в соответствии с национальным духом прусской аристократической военщины. Идею единого военно-политического государственного режима в своё время сформулировал фон Сект, и с самого начала сотрудничества немцы методично внедряли её в головы красных командиров.

Александр Ильич поставил рюмку, отпив едва половину.

— Не обессудь, Николай Иванович, не в коня корм сейчас. Дел невпроворот. Поеду в наркомат. Да и ты бы не налегал, а? Ситуация острая!

— Мне этот стакан — что слону дробина! — похвастал Ежов. — На работу не влияет.

В дверях появился майор.

— Разрешите обратиться?

— Обратился уже. Чего там? — дожёвывая колбасу, спросил нарком.

— Танк остановлен выст…

— Твою мать! На трибуне что?!

— Товарищи Сталин, Ворошилов, Каганович и Микоян убиты. По Молотову, Калинину и Андрееву сделаны контрольные выстрелы. Маршалы Тухачевский и Будённый убиты. Снайпер с Сенатской башни застрелил механика-водителя, экипаж танка уничтожен. Среди зрителей есть раненые.

— Соедини меня с Яшей. С Аграновым соедини! — увидев недоумение во взгляде подчинённого, потребовал Ежов.

Прошли в кабинет. Егоров распрощался с генеральным комиссаром, и тот взял трубку.

— Яков, твои орлы сработали с точностью швейцарских часов. Действуем и дальше по плану «А». Сообщение о террористическом акте, организованном врагами народа, готово? Что? Не задавай дурацких вопросов! Потом назначим врагов поимённо. Яша, мы же всё обсудили. Вот именно, «двуйка»7! Дались тебе японцы…

Выслушав Агранова, Ежов продолжил:

— Ну, можно и их. Тогда уж и «сигуранцу»8упомяни. Что, что? Фриновского арестовал? Сбежать хотел? Молодцы, что перехватили! Пусть в камере отдохнёт после спринтерского забега. Чтоб не становиться к стенке уставшим. Не перебивай по пустякам, Яша! Подправишь заявление, пришли ко мне Свету с текстом. Какой час, полчаса вам на всё! А через час чтобы у меня сидели главреды «Правды», «Известий», ТАСС, ну и прочие. И Радиокомитет не забудь!

Громкая мембрана сталинского телефона оглушала. Ежов отвёл руку с трубкой подальше.

— Коля, у меня всё готово к введению чрезвычайного положения, — разнеслось на весь кабинет. — В Ленинграде и столицах республик уже знают, что на Красной площади что-то произошло, радиотрансляция велась, но реакции пока никакой.

— Чем скорей прозвучит по радио и появится в прессе заявление, тем меньше шансов на нежелательную реакцию. Добавь в текст, что ЧП вводится с двенадцати часов. — Ежов посмотрел на часы. Половина двенадцатого. Поправился: — Введено с двенадцати.

Закурив, добавил:

— Кроме запланированных, готовь срочно дела на командира пятого кавкорпуса Рокоссовского и командира четвёртой кавалерийской дивизии Жукова. Егоров подтвердил моё мнение, они очень опасные люди. Действуй, народный комиссар внутренних дел!

— Есть действовать! А тебя как теперь называть, Коля? — по голосу было слышно, что Агранов улыбается.

— Называй пока просто: товарищ Ежов. А там пленум решит, — и, утрируя акцент Сталина, генеральный комиссар закончил разговор: — Думаю, внеочередной пленум ЦК ВКП (б) одобрит любое наше предложение!

С Аграновым у Ежова давно сложились приятельские, даже дружеские отношения. Они вместе работали ещё по делу об убийстве Кирова и многим другим делам, а когда Ежов возглавил НКВД, Яков Саулович фактически стал наставником неопытного в оперативных вопросах партийного функционера. Однако в начале апреля отстаивать своего приятеля, занимавшего пост первого замнаркома внутренних дел, Николай Иванович не стал, и пятнадцатого апреля Агранова сменил Фриновский — по настоятельной рекомендации Сталина. Лишний интерес к себе и своему заму Ежов старался не привлекать — по понятной причине.

План «А», или, как его называли немцы, «Анхен», был построен на ликвидации Сталина и его ближайшего окружения, на «точечном воздействии» — теракте зарвавшихся врагов народа, который впоследствии быстро и решительно пресекался бдительными органами. Ради его исполнения в жертву принесены Тухачевский и Гамарник, служившие прикрытием. После удачного теракта ни перед кем объясняться, слава богу, не требовалось, народ был готов проглотить любую версию о коварных происках классовых врагов, а высший слой партийного и советского аппарата, даже понимая, что к чему, не мог ничего противопоставить совокупной мощи НКВД и армии. Больше всего Ежов боялся дьявольской сталинской проницательности, и, как сегодня выяснилось, боялся не без оснований.

Был и план «Б», или «Берта». Он не предусматривал убийства вождя и прямого захвата власти. Это был тонкий, иезуитский план. В случае, если не удастся осуществить переворот первого мая, процесс намечался медленный и коварный. Предстояло развернуть в течение тридцать седьмого — тридцать восьмого годов репрессии против наиболее умных, агрессивных и подготовленных командиров РККА и ВМФ, а также самых толковых хозяйственных руководителей, чтобы таким образом ослабить возможности Сталина в обороне СССР. За годы сотрудничества с Красной Армией у рейхсвера, а стало быть, у гитлеровского вермахта накопилась вполне объективная информация о советских командирах высшего и среднего звена. В том числе и о тех, кто считал себя незаслуженно обойдёнными в должностях и званиях: «непризнанные гении» рассматривались как первоочередной резерв на выдвижение после уничтожения настоящей элиты.

В приёмной уже маялись вызванные главреды, когда капитан госбезопасности Света Шниперзон, с достоинством колыхая раздобревшими на обильном спецпайке ягодицами, туго обтянутыми форменной юбкой, проплыла в кабинет и положила перед генеральным комиссаром листы с текстом сообщения. Ежов прочитал, в паре предложений поменял местами слова. Размашисто расписался синим сталинским карандашом.

— Отпечатай, Светлана.

— Сколько экземпляров, Николай Иванович?

— Сколько там в приёмной народа собралось? Вот столько экземпляров и отпечатай.

Через полтора часа по радио прозвучало заявление Советского правительства:

«Товарищи! Граждане и гражданки Советского Союза!

Панская Польша и боярская Румыния, подстрекаемые ненасытными империалистами Англии, Франции и милитаристской Японией, готовя войну против советской страны, чтобы уничтожить в ней социализм и восстановить капиталистический строй, перешли всякие нормы человеческой морали и организовали подлое убийство вождя и учителя народов великого СТАЛИНА и его ближайших соратников товарищей МОЛОТОВА, КАГАНОВИЧА, КАЛИНИНА, МИКОЯНА, АНДРЕЕВА, маршалов Советского Союза ВОРОШИЛОВА, БУДЁННОГО, ТУХАЧЕВСКОГО.

Народы Страны Советов в глубокой скорби склоняют голову перед их памятью! Наша великая Родина понесла тяжёлую, невосполнимую утрату!

Но империалистические провокаторы и диверсанты просчитались. Рабочие и крестьяне СССР никому не позволят сбить себя с ленинско-сталинского пути. Трудящиеся всех республик могучего Союза крепко стоят за социализм, за советскую власть.

Великий Советский Союз прочен и несокрушим, как ни одно другое государство в мире. Он крепок неразрывным морально-политическим единством всех населяющих его народов. Ни провокациями, ни убийством нашего гениального вождя, товарища СТАЛИНА, ни даже актом открытой агрессии не удастся поколебать его гранитных устоев. Чем скорее это поймут правящие круги империалистических государств, тем лучше будет для них самих.

Советские чекисты под руководством верного сына партии, ближайшего соратника товарища СТАЛИНА — тов. Н.И. ЕЖОВА пресекли преступную деятельность польско-румынских шпионов и диверсантов. Исполнители подлого убийства уничтожены на месте преступления, организаторы кровавой диверсии схвачены, и уже дают показания.

Советское правосудие, выражая волю 170-миллионного народа страны Советов и трудящихся всего мира, скажет своё слово — смерть преступникам! Пусть помнят все враги советской власти, что их постигнет участь этих презренных мерзавцев!

Советский народ, верный памяти своего любимого вождя — товарища СТАЛИНА, единой монолитной стеной стоит вокруг своего правительства и партии, и готов в любую минуту защищать свои завоевания.

Товарищи! В связи с напряжённой обстановкой на всей территории Союза ССР объявлено чрезвычайное положение с двенадцати часов сегодняшнего дня, а в частях и соединениях РККА и ВМФ вводится повышенная боевая готовность.

В городах Москва, Ленинград, краевых и областных центрах РСФСР, столицах союзных республик устанавливается, вплоть до отмены особым указом Советского правительства, комендантский час с 22-х до 6-и часов. Все лица, оказавшиеся в указанный период времени не по месту проживания или работы, подлежат задержанию при отсутствии у них пропуска установленной формы. Ответственность за неукоснительное соблюдение комендантского часа на местах возлагается на республиканские, краевые, областные и городские управления и отделы НКВД.

Председателем комиссии по организации похорон товарищей СТАЛИНА, МОЛОТОВА, КАЛИНИНА, КАГАНОВИЧА, ВОРОШИЛОВА, АНДРЕЕВА, МИКОЯНА назначен ближайший соратник товарища СТАЛИНА, народный комиссар внутренних дел, генеральный комиссар госбезопасности тов. ЕЖОВ Николай Иванович, заместителем председателя — маршал Советского Союза тов. ЕГОРОВ Александр Ильич.

О месте и времени прощания с павшими от рук подлых убийц будет объявлено дополнительно».

1 Главпур — Политическое управление Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

2 Части Особого Назначения (ЧОН, части ОН) — «коммунистические дружины», «военно-партийные отряды», создававшиеся при заводских партийных ячейках (партячейках), районных, городских, уездных и губернских комитетах партии на основании постановления ЦК РКП (б) от 17 апреля 1919 года для оказания помощи органам Советской власти по борьбе с контрреволюцией, несения караульной службы у особо важных объектов и др.

3 Лейтенант госбезопасности — спецзвание старшего начсостава НКВД СССР, эквивалентное воинскому званию капитан в РККА.

4 Майор госбезопасности — спецзвание высшего начсостава НКВД СССР, эквивалентное воинскому званию комбриг в РККА.

5 Добрый день, господин Хаммерштейн! Рад видеть Вас в добром здравии! (нем.)

6 Здание, в котором в 1918 году разместилась ВЧК, впоследствии НКВД, до революции принадлежало страховому обществу «Россия». Среди недовольных новой властью родилась шуточка: «Был Госстрах, стал Госужас».

7 «Двуйка» (польск. Oddział II Sztabu Generalnego/Głównego Wojska Polskiego, «Dwójka») — польская военная разведка в 1918–1939 годах. Отдел разведки при этом называли офензива, а контрразведки — дефензива.

8 «Сигуранца» (рум. Siguranţă— безопасность) — тайная полиция в королевстве Румыния, существовавшая с 1921 по 1944 годы. В СССР румынская разведка рассматривалась в одном ряду с польской Дефензивой, французской Сюрте Женераль и британской Интеллидженс Сервис в качестве главного противника.

Глава 3

6

Второго мая мировая пресса взорвалась. Случилось то, на что многие надеялись, но мало кто ждал. Реакция была разная: от счастливого истерического визга газетёнок в лимитрофах до сытого утробного рыка из Лондона и сдержанного одобрения американской «Нью-Йорк Таймс». Всевозможные аналитики извергали тысячи слов в прогнозном недержании, однако расходились в предсказаниях диаметрально: от скорого развала Совдепии до немедленного нападения Красной армии на Европу.

Среди вакханалии бурного ликования мало кто из писак обратил внимание на слова Черчилля, временно пребывавшего вне активной политики: «Мне говорили, что русские не являются человеческими существами. В шкале природы они стоят ниже орангутангов. Поэтому ещё лет сто в России наверняка не найдётся фигуры, равноценной Сталину по таланту и силе воли. В этих благоприятных условиях правительство его величества может попытаться окончательно решить исход „Большой игры“[1], для начала предоставив Гитлеру полную свободу действий на востоке».

День спустя в нескольких английских изданиях левой ориентации появились едкие предположения, что сказанное Черчиллем — оговорка по Фрейду, предварительная программа действий, и Британская империя в очередной раз намеревается загрести русский жар чужими руками, помня, как обожглась на непосредственном участии в Восточной войне. Невозможно забыть фиаско камчатской экспедиции у Петропавловска и самоубийство контр-адмирала Прайса, командовавшего ей, когда он осознал бессилие объединённой англо-французской эскадры перед героизмом русских. А двадцать пятое октября тысяча восемьсот пятьдесят четвёртого года — дата массового уничтожения в Крыму под Балаклавой представителей самых аристократических фамилий в ходе позорно провалившейся «атаки лёгкой бригады» стала официальной траурной датой военной истории Альбиона!

Журналистская братия, обычно с энтузиазмом голодных гиен реагирующая на подобные высказывания, на сей раз не издала ни звука и не напечатала ни полслова. Как известно, о чём молчат газеты, того никогда и не было! Раскочегаривать скандал не стали, и сенсация тихо сдулась.

Сэр Уинстон, чего с ним отродясь не случалось, проговорился от неожиданности, на радостях, ибо сменивший Сталина советский чиновник — это даже не красный маршал Тухачевский с комплексом Наполеона, а аппаратный клерк, до министерских высот поднявшийся чудом, к тому же необразованный и ограниченный, что здорово облегчало задачу.

Ладно, Черчилль, находясь в политической изоляции, оказался не в курсе тонкостей комбинации, затеянной немцами. На сей раз и всемогущая «сикрет интеллидженс сервис» позорно продула изящную партию извечным континентальным противникам Британии! Не то, чтобы СИС не была в курсе готовящейся смены власти в СССР. Английская разведка разработала пикантный, но имманентный британскому менталитету сценарий: привести к власти в Советской России своего ставленника Тухачевского немецкими руками! Маршал был завзятым троцкистом. Своей головокружительной карьерой в Красной армии он целиком и полностью обязан Льву Давидовичу. Перенос акции с первого мая на более поздний срок из-за предстоящей поездки маршала на коронацию Георга VI не только не насторожил англичан, а наоборот, давал шансы на уточнение позиций до и взаимоотношений после успешного переворота. В итоге правительство его величества хлопало глазами, получив шокирующее известие о первомайском покушении и воцарении в СССР какого-то Ежова — шефа русской тайной полиции, занявшего этот пост семь месяцев назад.

По другую сторону Атлантики были огорошены случившимся в загадочной России не меньше гордых альбионцев. Заносчивые островитяне не делились с американцами сокровенной информацией, а своей разведкой, столь же профессиональной, как сикрет интеллидженс сервис, заокеанские кузены обзавестись не удосужились. В течение своего первого срока Рузвельт был занят внутренней политикой, старательно маскируя под «новый курс» ограбление простых американцев: реднеков[2], рабочих, владельцев мелкого и среднего бизнеса — в пользу воротил финансового капитала. Потом настал тридцать шестой год, время очередных выборов.

Вникнув в суть происходящего, оценив сомнительную фигуру Ежова, банкиры по зрелом размышлении порекомендовали вернуть в строй проверенного бойца — Лео Троцкого, сравнительно недавно мастерски руководившего раздачей лакомых кусков Совдепии западным концессионерам. За счёт огромного числа скрытых и явных сторонников, так и не выведенных из обращения Сталиным, он смотрелся выигрышно по сравнению с непонятным Ежовым. Троцкому было на кого опереться в России!

А денежные мешки рассчитывали опереться на Льва Давидовича. Его трескучая революционная риторика и в прежние времена не пугала подлинных заправил, потому что именно они в начале двадцатых поставили перед Троцким задачу спровоцировать Советы на самоубийственную революционную войну против западного мира, который расслабился в надежде как следует отъесться за счёт репараций, наложенных на Германию, грабежа отнятых у неё колоний, дележа бывших владений Османской империи и концессионного высасывания России. Откровенная агрессия красных, якобы несущих на штыках свободу рабочему классу, давала возможность заткнуть рты тем, кто недавно кричал «Руки прочь от Советской России», и более того — поставить этих крикунов в строй противников красной идеи и послать на фронт! Потому как ситуация менялась в корне: не на Россию нападали, а Россия нападала!

Восточный колосс после окончания гражданской войны едва держался не на глиняных даже, а на соломенных ногах. Агрессивная война, мировой пожар, раздутый «на горе всем буржуям», означали его непременное падение, причём не столько под ударами держав, отражающих нашествие красных орд, сколько от собственной экономической дистрофии. Если всех погонят воевать, кто будет работать?

Тогда не вышло. Сталин, увы, раскусил эту комбинацию и, наплевав на все марксистские каноны, принялся строить социализм в одной отдельно взятой стране.

Ежов. Тёмная лошадка. Звёзд с неба не хватает, политическими и стратегическими озарениями отродясь не удивлял, но слывёт истовым, педантичным, неутомимым и неостановимым исполнителем чужих планов. А главное, он извлечён из слоя мелких партийных чиновников именно Сталиным. Не так уж трудно сообразить, что своих, новаторских путей Ежов не проложит, а иных, кроме сталинских, не знает. Хотя и изгадит их наверняка. Но станет ли он делиться богатствами России? Разве что с немцами, чтобы хоть как-то загладить впечатление от того, как словчился их провести и выхватить власть из-под носа маршала Егорова. Если немцы найдут способ, как Ежова взнуздать, они не дадут ему пустить в Россию конкурентов — англо-американский капитал. А это значит, Гитлер начнёт усиливаться бесконтрольно! Чего-чего, а нового укрепления Германии, особенно такой, не желало большинство финансовых воротил англосаксонского мира. Хотя бы в силу своего происхождения. Все прекрасно понимали, какого опасного пса выкармливают: стоит чуть зазеваться, зверь почует свою силу и кинется на хозяев!

Если же в ближайшее время заменить Ежова проверенным (и своим по крови!) Львом Троцким, то выгода получается двойная. Россия становится доступной для, мягко говоря, мирного освоения, а если вдруг что пойдёт не так, в руках остаётся управляемый инструмент для воспитательного воздействия — Германия.

7

Предварительный разбор больших летних манёвров объединённых сил Киевского и Белорусского военных округов состоялся в штабе КВО.

Совещание открыл нарком обороны маршал Егоров.

«Белорусский и Киевский военные округа — наиболее мощные группировки Красной Армии, — сказал Александр Ильич. — Они первыми должны вступить в бой с германским вермахтом. Командармы первого ранга товарищи Уборевич и Якир считаются у нас талантливыми военачальниками, способными решать самые сложные оперативно-стратегические задачи. Замысел манёвров, впервые в Союзе ССР прошедших в таком масштабе, соответствует передовой теории глубокой операции и глубокого боя: добиться решительного успеха за счёт массированного применения техники и взаимодействия всех родов войск — пехоты, кавалерии, артиллерии, танков, авиации и воздушного десанта. Все манёвры и бои, вытекавшие из замысла учений, войска КВО и БВО осуществили и разыграли. Предварительный разбор учений проведёт комкор Марков. Прошу вас, Андрей Петрович».

Маршал Егоров ценил этого решительного и добросовестного командира, не рвавшегося делать карьеру любым способом. Ещё в бытность командующим БВО, Егоров выделял образцового молодого командира стрелкового полка. В тридцать шестом Маркову, окончившему с отличием академию, он, как начальник Генштаба, предложил службу в оперативном управлении. Но Андрей, пользуясь предоставленным отличникам правом выбора, предпочёл строевую должность в Среднеазиатском округе. Нарком воспользовался тем, что после первомайской контузии Марков проходил курс лечения в Москве, и включил его в состав комиссии, до срока выдернув из подмосковного санатория. Апрельское предложение Егорова о назначении начальником оперативного управления оставалось в силе.

Начав с дежурной фразы о том, что учения показали высокую боевую мощь Красной Армии, хорошую выучку красноармейцев и навыки командного состава, Марков перешёл к нерадостной сути: «Однако, товарищи, каков был бы результат их действий, окажись на месте условного противника реальный, например, германский?»

Обычный для больших залов рокот разговоров и шелест бумаг стремительно стих. Сидящие в президиуме Уборевич и Якир напряглись в предчувствии неприятностей. В охватившей собрание тишине отчётливо раздались слова Маркова:

«Начнём с разбора действий танковых соединений — главной ударной силы сухопутных войск РККА.

Эскадрильи лёгких бомбардировщиков и штурмовиков, которые должны были расчистить путь наступающим танкам, сделать этого, по существу, не смогли. Их взаимодействие с механизированными бригадами и полками, по докладам командования, «не удавалось» (БВО), «терялось совершенно или осуществлялось эпизодически» (КВО). Почему, товарищи командиры? Ответ простой: подводила организация связи между авиационными и танковыми штабами. В КВО, кроме этого, хромало и взаимодействие танков с артиллерией.

Танкисты обоих округов наступали вслепую! Разведка у них плохо организована, не проявляет активности и в целом недееспособна. В результате семнадцатая мехбригада КВО неоднократно наносила удар по пустому месту. Пятая и тридцать первая мехбригады БВО не смогли обнаружить засады, а действия из засад — излюбленный приём немецких танкистов. Авангард первой танковой бригады БВО «внезапно» (в зале кто-то хрюкнул, пытаясь подавить смех) очутился перед полосой танковых ловушек и надолбов и вынужден были резко отвернуть в сторону — на ещё не разведанный участок местности, где и застрял. В действительности танки были бы уничтожены.

Мы увидели, товарищи, что и непосредственно в «бою» танки действуют вслепую. Тут сказывается слабая выучка танкистов, не умеющих ориентироваться и вести наблюдение из танка. А недостаточная подготовка механиков-водителей приводит к тому, что боевые порядки атакующих танковых частей быстро расстраиваются. В этом виноваты командиры взводов, рот и батальонов, не освоившие навыков радиосвязи и поэтому не умеющие наладить управление подразделениями. По этой же причине батальоны пятнадцатой мехбригады постоянно запаздывали с выполнением приказа на атаку, вступали в бой разрозненно. Впрочем, несогласованность действий рот и батальонов характерна для всех танковых соединений».

Сделав пару глотков воды, Марков окинул взглядом насторожившийся зал. Продолжил:

«Так невесело, товарищи командиры, обстоит дело с танкистами. В реальных боевых условиях задачи были бы не выполнены, потери личного состава и техники — недопустимо велики! Перейдём к стрелковым частям.

В реальном бою с немцами стрелковые части обоих округов понесли бы большие потери. Что мы увидели в поле? Пехота шла в атаку на пулемёты «противника» не редкими цепями, а густыми толпами из отделений. При таких построениях атака была бы сорвана в действительности, захлебнулась в крови! Причина — в недоученности как одиночных красноармейцев, так и звена отделение-взвод. В наступлении бойцы инстинктивно жмутся друг к другу, а слабо подготовленные командиры отделений и взводов не умеют восстановить уставной боевой порядок. Таким толпам не помогли бы и танки непосредственной поддержки пехоты, тем более, что в КВО, даже в его лучших двадцать четвёртой и сорок четвёртой стрелковых дивизиях, ни пехотинцы, ни танкисты взаимодействовать друг с другом не умеют. Не спасла бы и артиллерийская поддержка атаки, тем более что в КВО вопрос взаимодействия артиллерии с пехотой и танками является самым слабым, а в БВО артиллерийскую поддержку атаки часто вообще игнорируют.

Но это, товарищи командиры, ещё не всё. Стрелковые части БВО вообще не умеют вести наступательный ближний бой. Мы видели неоднократно, что «наступление» пехоты заключалось в равномерном движении вперёд. Отсутствует взаимодействие огня и движения, то есть, отделения, взводы и роты идут в атаку, игнорируя огонь обороны, они не подготавливают свою атаку пулемётным огнём, не практикуют залегание и перебежки, самоокапывание, метание наступательных гранат. Слабо обученной тактике ближнего боя оказалась и пехота КВО, и не только седьмая, сорок шестая и шестидесятая стрелковые дивизии, но и сорок четвёртая — одна из лучших в округе.

Допустим, стрелковые части сумели прорвать оборону вермахта. К сожалению, прорыв закончился бы трагически, потому что пехота оказалась бы беспомощной против германских контратак. В БВО прекрасно знают, что отличительной особенностью ведения боевых действий немцами является уничтожение прорвавшегося противника фланговыми контрударами мощных резервов. И тем не менее наступавшая пехота товарища Уборевича совершенно не заботится об охранении своих флангов — даже путём наблюдения! Эти же грешит и пехота КВО. В БВО знают, что немцы всегда стремятся к внезапности удара. За столь инициативным, активным и хитрым противником нужен глаз да глаз, но тем не менее пехота БВО сплошь и рядом наступает вслепую, совершенно не заботясь об организации разведки. Не привилась разведка и в стрелковых дивизиях товарища Якира — у всех сверху донизу!»

Марков бросил взгляд на президиум. Уборевич и Якир, оба с кислыми физиономиями, шёпотом переговаривались между собой. Егоров, перехватив взгляд докладчика, ободряюще кивнул, мол, продолжай, комкор!

Маршал давно пришёл к выводу, что эти «легендарные командиры», барствующие в шикарных особняках, засиделись в своих округах, оторвались от действительности, от массы руководимых ими войск. То, что вскрылось на манёврах, подтверждало его мнение. Пора им на понижение, куда-нибудь в глубинку, во внутренние округа, где их «полководческие таланты» не приведут к трагическим последствиям для страны. Егоров, профессиональный военный, никогда не решал кадровые вопросы по-ежовски радикально. Александр Ильич был согласен с Козьмой Прутковым в том, что «каждый человек необходимо приносит пользу, будучи употреблён на своём месте». В случае с Якиром и Уборевичем достаточно, чтобы место сие находилось подальше от рубежей, на которых рано или поздно предстоит решать судьбу СССР.

«Следует отметить, — продолжил Марков, — что бичом РККА является низкая требовательность командиров всех степеней и обусловленные ею многочисленные упрощения и условности в боевой подготовке войск. Бойцам позволяют не маскироваться на огневом рубеже, не окапываться при задержке наступления; от пулемётчика не требуют самостоятельно выбирать перед стрельбой позицию для пулемёта, связиста не тренируют в беге и переползании с телефонным аппаратом и катушкой кабеля за спиной и т. д. и т. п. Приказы по частям и соединениям Белорусского и Киевского военных округов пестрят фактами упрощения правил курса стрельб — тут и демаскирование окопов „противника“ белым песком, и демонстрация движущейся мишени в течение не пяти, а десяти секунд, и многое другое.

Вернёмся от пехоты к танкам и артиллерии. Сложилось впечатление, что сорок пятый мехкорпус, так восхитивший иностранных наблюдателей на Киевских манёврах два года назад, обучался вождению на самых гладких участках танкодрома! Потому что, как мы с вами увидели в поле, даже небольшие препятствия брал с большим трудом. Все необходимые артиллерийские данные для поддержки пехоты и танков оказываются чистым очковтирательством, показаны лишь на бумаге, и не соответствуют реальной обстановке, поставленным задачам и местности.

Таковы основные недостатки, замеченные наблюдателями и посредниками.

Товарищ маршал, товарищи командиры, доклад окончен».

Егоров поднялся с места.

— Итак, товарищи командиры, вы видите, что картина на сегодняшний день складывается неутешительная. Требую от всех вас, начиная от командующих войсками обоих округов и кончая взводными командирами, принять, осмыслить горькую правду о состоянии боевой подготовки частей и соединений, и сделать правильные выводы. Приказ по итогам манёвров будет доведён до вас установленным порядком.

Совещание закончилось во втором часу ночи. Вылет наркома и сопровождающих был назначен на утро. Маршалу надлежало присутствовать на политбюро.

8

Вокруг самолёта наркома обороны суета началась задолго до рассвета. Аэродром заливало летним дождём. Слава богу, машину с вечера поставили в ангар.

В кабинет начальника авиационно-технической службы вошёл немолодой человек в рабочем комбинезоне. Из-под распахнутого ворота спецодежды выглядывали петлицы с тремя кубарями.

— Товарищ военинженер второго ранга[3], разрешите?

— Что тебе, Лапицкий? — с неудовольствием поднял голову от бумаг начальник.

— Докладываю: самолёт маршала Советского Союза товарища Егорова к вылету готов.

Военинженер глянул на часы, висящие над дверью. Четверть девятого. Что-то больно быстро управились, халтурщики…

— Вас кто-то гнал? До регламента ещё сорок пять минут, а машина уже готова! — придрался к досрочному выполнению плана военинженер, не выспавшийся из-за хлопот с самолётом наркома обороны. Ответственность, что свалилась на него, заставила провести сегодняшнюю ночь на аэродроме и наполнила едким раздражением, замешанным на невнятной, беспричинной тревоге. Он поднялся: — Пойдём к машине, сам лично хочу убедиться в качестве подготовки!

Въедливая проверка как раз и заняла оставшееся до контрольного срока время. Придраться было не к чему, но без начальственного ворчания по мелким поводам, вроде следов масляных пальцев на лючке, не обошлось.

Вернувшись в кабинет, военинженер снял трубку старого телефонного аппарата, покрутил рычаг.

— Оператор, мне дежурного по штабу округа, — потребовал он. Дождавшись ответа, представился и доложил: — Товарищ майор, самолёт наркома обороны товарища Егорова к вылету подготовлен.

Трубка продребезжала в ответ короткую фразу.

— Надолго отложен? — уточнил военинженер. — Ясно.

Через десять минут загнусил зуммер. Сняв трубку, военинженер напрягся и побелел.

— Когда прибудете, товарищ капитан? Так точно, извините. Товарищ капитан госбезопасности! Есть обеспечить доступ. Есть убрать посторонних. Воентехник первого ранга[4] Лапицкий, воентехники второго ранга Шуб и Кравчук. Так точно, жду.

Часом позже из въехавшей прямо в ангар чёрной эмки вылез и распрямился, как складной метр, молодой долговязый капитан госбезопасности. Неспешно и с достоинством водрузил на голову синюю фуражку, снисходительно козырнул подбежавшему военинженеру, выслушал доклад. Представился, невнятно процедив сквозь зубы фамилию, и приказал:

— Ведите к самолёту.

Приехавший с чекистом молодой толстяк в штатском и с портфелем приступил к осмотру самолёта, сверяясь с привезённой документацией.

— Внимательней смотри, Олег, — наказал ему капитан. — Сколько тебе времени нужно?

— За полчаса управлюсь.

— Работай. Пошли в кабинет, военинженер.

— Извините, товарищ капитан госбезопасности, не имею права оставлять у самолёта посторонних в отсутствие технического состава, — голос военинженера заметно подрагивал. — По вашему требованию я отослал техников. Мне положено присутствовать неотлучно.

— Ты что, военинженер? Это кто здесь посторонние? Не доверяешь сотрудникам госбезопасности? — на тонких губах капитана, глядящего на собеседника стылыми, непроницаемо чёрными глазами, зазмеилась улыбка.

— Доверяю. Но по инструкции не положено! — военинженер упёрся, чувствуя, как холодеют конечности.

— Да ладно, не ссы! — хмыкнул вдруг энкавэдэшник. — Ну хочешь, поставь часового, пусть караулит моего спеца. С винтовкой.

— Часовой не понимает в технике. Я от машины не уйду!

Чекист смотрел на военинженера, плотно сжав губы и поглаживая пальцами правой руки звёздочки на левой петлице. Ещё в мае была одна, а теперь их — три! Но если он сейчас провалит задание, то лишится не звёзд даже, а вообще петлиц! Это в лучшем случае.

— Ну что ж, вы достойно прошли проверку, товарищ… как вас… Демиденко.

— Диденко!

— Я так и сказал! Уровень бдительности в технической службе высокий! — и капитан госбезопасности своей узкой, почти женской ладонью обозначил вялое поощрительное рукопожатие. — Я должен осмотреть аэроплан изнутри.

*

Разбрызгивая воду, напитавшую густой газон лётного поля, автомобиль командующего подъехал к самолёту. Дождь, что с ночи заливал Киев, усилился. По стёклам ЗИСа бежали настоящие потоки, шум падающей на крышу воды вынуждал пассажиров повышать голос.

— Может, всё-таки отложите вылет, товарищ маршал? — предложил Якир. — Погода ведь нелётная. По метеосводкам, на маршруте сплошь грозы до Калуги.

— Нет, Иона Эммануилович, летим. Товарищ Ежов требует непременного присутствия на сегодняшнем заседании политбюро. И так полдня потеряли в ожидании погоды, хорошо, если в Москве будем засветло.

Бортмеханик поднял трап за Егоровым и задраил дверь. Командир корабля доложил наркому, что намерен обойти грозовой фронт с юго-востока, и, получив добро, отправился в пилотскую кабину. Моторы прибавили оборотов, самолёт покатился на взлётно-посадочную полосу.

Разбежавшись, машина оторвалась от земли. Контуры удаляющегося воздушного судна быстро размыло дождём. Командующий односложно приказал:

— В округ!

Самолёт наркома лёг на курс. Спустя полчаса преодолели полосу сплошной облачности. Внизу просматривалась земля, но из-за сильной турбулентности машину трясло, она то и дело ухала в воздушные ямы.

Несмотря на болтанку, от которой позеленела половина сопровождающих, Александр Ильич охотно перекусил бутербродами с икрой и осетриной. Не побрезговал и ста граммами коньяка. Накопленный в ходе манёвров недосып настойчиво давал о себе знать, и маршал задремал…

— …Товарищ нарком!.. Товарищ маршал!

Егоров поднял взгляд на вбежавшего из приёмной адъютанта:

— Что такое, Алексей?

— Товарищ маршал, к вам НКВД!..

— Пусть ждут. Освобожусь, — маршал глянул на часы, — через десять минут. Тогда пригласишь.

— НКВД не ждёт, когда пригласят! — бритоголовый майор госбезопасности оттолкнул адъютанта и с пистолетом в руке подошёл к столу. — Вы арестованы, гражданин Егоров! Сдайте оружие!

Долговязый черноволосый энкавэдэшник бегом пересёк пространство от двери и бесцеремонно сунулся к кобуре на поясе Александра Ильича, но чуть не упал от встречного толчка в грудь.

— Куда руки суёшь, щенок? Смирно! — рявкнул на него маршал и обратился к бритоголовому: — Если не ошибаюсь, Кудрявцев? Потрудитесь объяснить, что за шапито вы тут устроили?

Вместо ответа майор крикнул: «Взять его!». В кабинет вбежали два дюжих сотрудника. Одного из мордоворотов маршал подстрелил, успев выхватить парабеллум, но другой ловко прыгнул вперёд и сбил его с ног. Пистолет отлетел в сторону. Упавшему Егорову мордоворот заломил руки. Рывком поднял на ноги. Бритоголовый майор подошёл вплотную и, глядя в глаза, резко ударил под дых.

— Это лично от меня! — он мотнул головой в сторону лежащего тела. — За убитого сотрудника!

Действительно, отсутствие половины черепа не оставляло сомнений в статусе подстреленного оперативника: он уже пребывал в стране удачных арестов.

— Ибрагимов, очнись! Подбери сопли! — скомандовал майор лейтенанту, побелевшему и застывшему наподобие жены Лота. — Чего очканул?

Егоров посмотрел на чернявого, в широко раскрытых глазах которого застыл ужас пережитой возможности очутиться на месте убитого, и хмыкнул с презрением:

— Ну и контингент у вашей конторы… Если не дуболом, то трус…

— Не обидно, Александр Ильич, что дуболомы и трусы тебя, такого умного и храброго, обломали? Вместе с твоей несокрушимой эр-кэ-кэ-а? — в кабинет вошёл, слегка пошатываясь, предсовнаркома Ежов собственной персоной, в мундире генерального комиссара госбезопасности. — Ладно, признавайся, у тебя выпить есть? Выпьем за упокой души раба божьего Александра.

— Его Александром звали?

— Да хер знает, как его звали, — Ежов равнодушно пнул начищенным сапогом труп. — Я за упокой твоей души выпить желаю. Заблаговременно, так сказать, и с непосредственным виновником торжества. Ты свою роль исполнил от и до, за что спасибо, конечно, но терпеть тебя в живых больше не могу. Опасный ты партнёр! Готовишь против меня заговор, а? Готовишь, сука, готовишь… Знаю я вас, офицерьё недобитое! Гордые вы, сволочи золотопогонные…

— Алексей, налей этому шибздику стакан, — ровным голосом приказал маршал адъютанту. — А лучше два. На трезвую голову он стрелять зассыт!

Ежов поднял парабеллум маршала и, зажмурив почему-то правый глаз, прицелился в лоб.

— А если не зассу?

Маршал выпрямился, одёрнул френч.

— Увидишь, как умирает русский офицер!

Из-за двери донеслось:

— Товарищ нарком!.. Водки нет, только коньяк… Товарищ маршал!

— …Товарищ нарком!.. Товарищ маршал!

Егоров открыл глаза. Рядом с креслом стоял встревоженный штурман. Он доложил:

— Идём на вынужденную недалеко от Орла, товарищ нарком!

Остатки сна улетучились. Маршал с неудовольствием буркнул:

— В чём дело, капитан? Я опоздаю на политбюро из-за посадки!

— В моторах упало давление масла. Правый заклинило, идём на левом, но и он вот-вот встанет! Давление ниже критического.

— Сколько до аэродрома?

— Около пятнадцати минут полётного времени. Бортмеханик опасается, что пятнадцати минут у нас нет, товарищ маршал. Но… это по счислению, ориентиры не наблюдаются, видимость не превышает ста пятидесяти метров. Командир принял решение снижаться и садиться на первое подходящее поле. Однако… — штурман запнулся.

— Что «однако»?

— Рельеф местности, товарищ маршал…

Егоров повернулся к иллюминатору. За стеклом, исчерченным горизонтальными полосами воды, сквозь серую муть виднелась законцовка крыла с красным навигационным огнём. Земля внизу почти не просматривалась.

— Каковы наши шансы, штурман?

— В случае срочной посадки — процентов пятьдесят. Дотянуть до орловского аэродрома шансов нет совсем.

— Действуйте! — решил Егоров.

У них не оказалось ни пяти минут, ни пяти процентов. Левый мотор смолк. Над крылом косо встала лопасть пропеллера. Самолёт быстро терял скорость и высоту над густо изрезанной оврагами местностью.

Подходящая по размерам площадка так и не подвернулась.

9

К вокзалу Олег Войтенко с шиком подкатил на такси. А что?! Полученный за сегодняшнюю работу гонорар позволял не толкаться из экономии в переполненном трамвае. Более того, он позволял доехать до Крыма в мягком международном вагоне и провести в Ялте и окрестностях несколько месяцев, ни в чём себе не отказывая. Долговязый энкавэдэшник велел Олегу срочно исчезнуть из Киева, в Харькове не появляться, а лучше — вообще убраться из Украинской ССР, и не отсвечивать до осени. Если уж ехать, то лучше всего на курорт, к ласковому морю, решил Войтенко.

Чтобы скоротать время до прихода курьерского, он устроился в полупустом ресторане. Халдей в белой крахмальной куртке и при красном галстуке-бабочке сунул молодому человеку меню, глядя поверх его головы в залитое дождём окно. Однако посетитель книжку не взял, а положил на скатерть две купюры по пять червонцев и продиктовал застывшему в нелепой позе с протянутой рукой официанту заказ.

— Быстро мне, одна нога здесь, другая там! — потребовал. И вслед зарысившему в сторону кухни половому добавил: — Коньяк сейчас же подай!

К прибытию поезда дождь кончился. Уважительный кондуктор проводил пассажира до купе, с достоинством принял чаевые и удалился. Войтенко развалился на мягком диване, вполне удовлетворённый роскошью убранства. Бордовый бархат, белоснежные занавески, надраенная до неправдоподобного сияния бронза на фоне полированного дерева. Вот это красота! Настоящая жизнь! Он, выпускник авиационного института, наконец пришёл к первой в своей недолгой жизни вершине!

Олег целый год губил молодость в моторном цеху — до того, как стал добровольным внештатным сотрудником УНКВД. Потом случилось чудо, и он получил настоящую, хотя и маленькую власть — должность мастера ОТК. Выросла и зарплата.

Чекисты особо не нагружали парня обязанностями. Раз в неделю отчёт на трёх-четырёх страничках о настроениях в коллективе и вне его, среди друзей и знакомых. С особым удовольствием и подробностями Войтенко стучал на бывших сокурсников, приятелей из «хороших семей». Олега жгла зависть к той лёгкости, с которой зажравшиеся отпрыски институтской профессуры и ответственных работников республиканского масштаба позволяли и ему, серому хомячку, вволю хлебнуть красивой жизни, не требуя никаких ответных шагов, денежного участия и даже простой благодарности. Они не видели в нём личности, не видели опасности, воспринимали как привычный безвредный элемент обстановки — вроде патефона, поэтому позволяли себе в его присутствии многое, выходящее за рамки социалистической морали.

Олегу понемножку платили за доносы, но не деньги грели сердце завистливого толстяка. Он сладострастно мстил «золотой молодёжи» за своё пролетарское происхождение, хотя папашка, как называл родителя отпрыск, к пролетариату отношения не имел и всю свою никчемную жизнь подвизался мелким приказчиком в харьковских скобяных лавках.

За окном плавно поехали назад окна вокзала. Начиналась приятная дорога к богатой и шикарной жизни. О том, что сегодняшнее задание, с таким блеском выполненное, будет стоить жизни многим людям, Олег не думал. Неожиданная щедрость, с которой его вознаградили, заставила совесть заткнуться.

Войтенко пихнул ногой скромный, не соответствующий статусу обеспеченного пассажира, чемоданчик поглубже под диван и вышел в коридор. Прошёлся неспешным шагом вдоль вагона мимо открытых настежь дверей купе и насчитал ещё четверых пассажиров, по виду явных иностранцев.

— Любезный, ресторан далеко? — через губу поинтересовался у проводника и отправился наслаждаться изысками железнодорожной кухни. Идти пришлось через два вагона.

Свободных столиков не было. На счастье, какие-то подвыпившие и потому сердобольные мужчины, коротавшие дорогу с бутылкой, пригласили за свой. Не спрашивая, налили Олегу.

— Прими за знакомство! Пока тебя обслужат, зубы на полке запылятся, — хлопнул его по плечу могучей дланью один. — Давай знакомиться! Я Вова, он — Гедеван.

— А я Олег, — отозвался Войтенко и, оценив вид рыжего зеленоглазого спутника, с сомнением спросил: — Что, правда грузин?

— Вах, дарагой! Мамой клянусь! — разулыбался Гедеван, подавая новому участнику застолья полную до краёв рюмку. — Выпей, генацвале, чтобы не засох, как забытая лоза под палящим солнцем!

Все трое засмеялись. Олег лихо закинул в рот водку и решил сходу продемонстрировать свою состоятельность:

— Сейчас коньячку закажу, и закусочку посолидней! Официант, сколько можно ждать?

Несмотря на металл и непреклонность в голосе клиента, официант подошёл к нему только через полчаса.

Хорошо заправившемуся ещё в вокзальном ресторане толстяку добавленные триста граммов оказались не по силам. Он стремительно прошёл через все положенные стадии опьянения, а когда собутыльники растолкали его, потому что ресторан закрывался, даже не заметил, что оба они трезвы как стекло.

— Ну и силён ты пить, Олежа! — восхищался Вова, волоча на себе упитанную тушу, едва перебирающую ногами. — За тобой хрен угонишься…

— Добавим ещё по соточке, а? Хлопцы… Я в-вас уваж-жаю! Пошли ко мне в купе, там этот… коньяк в чемодане. «Двин»! Этот… как его… ка-ве-ве-ка! Я ж в междуро… в межнаро… в меж-ду-на-родном еду!

— Вах, такой молодой, и уже в международном, — с акцентом заметил Гедеван, но его сарказм пропал даром. Войтенко не слушал. Он стал хвалиться секретной операцией, которую без его помощи товарищи чекисты ни в жизнь не осуществили бы.

— Хлопцы, вы, главное, ни-ко-му! Это такое дело… Самолёт, панимаиш! Тут образование нужно! Это вам не доносы строчить!

— Тише ты, герой! Не ори на весь вагон. Сейчас до тамбура дойдём, перекурим на холодке. Там и расскажешь про свой самолёт.

В тамбуре Войтенко долго не мог попасть кончиком папиросы в пламя спички. А когда, наконец, прикурил, заметил, что Гедеван открывает вагонную дверь.

— Эй, генацвале, на хера ты дверь открыл? Дует же!

— Освежиться тебе надо, Олежа. Иди сюда, поближе, чтобы обдувало, — Вова оторвал от стенки и толкнул визжащего свиньёй толстяка в грохот чёрного проёма.

*

За давно не мытым окошком каморки, что гордо именовалась кабинетом начальника авиационно-технической службы, вечерняя синева перешла в непроглядную ночную черноту. Освещение аэродрома выключили за ненадобностью — полёты на сегодня кончились.

Однако не прекратилась нервотрёпка, связанная с вылетом наркома обороны. По времени самолёт давно должен сесть на Центральном аэродроме в Москве, но сведений о приземлении не поступало. Как бы не сбылись утренние туманные предчувствия, подумал военинженер и трижды сплюнул через левое плечо. Потом для верности постучал костяшками пальцев по столешнице. Заметив, что тарабанит по покрывающему её стеклу, лаконично матюкнулся и перенёс руку на дерево.

В пепельницу, сделанную из прогоревшего поршня, окурки больше не помещались. Давешний визит мёртвоглазого капитана госбезопасности не давал покоя Диденко. Что-то он упустил, что-то было не так. Военинженер попытался вспомнить поминутно, как проходила проверка готовности самолёта.

Значит, так. Энкавэдэшник представился, его спутник принялся осматривать машину. Диденко поднялся в салон с… Вот чёрт, свою фамилию тот называл, но вспомнить её не получалось. А спросить удостоверение военинженер не осмелился. Звучала фамилия по-восточному: не то Багиров, не то Рахимов, не то Каримов. Этот не то Каримов, не то Рахимов в самолётах явно не разбирался и плана осмотра не имел, сунулся зачем-то в пилотскую кабину, ходил туда-сюда по салону, заглядывал под сидения, задавал дилетантские вопросы. Отвечая, Диденко посматривал через иллюминаторы — чем занят мордатый Олег, который то и дело ускользал из поля зрения. Ноги толстяка мелькали сначала под левой, потом под правой мотогондолой. Что он там проверял, видно не было.

Уезжая, чекист сказал, что в штабе округа знают о проверке со стороны НКВД, так что докладывать нет необходимости. Если же гражданин Диденко сочтёт нужным, то пусть отчитается.

Не первый год Диденко отвечал за техническое состояние самолётов. Отсутствие подтверждения прибытия в пункт назначения в его практике случалось всего дважды. Один из случаев объяснялся разгильдяйством бортмеханика из экипажа, другой — машина попала в жестокий вихрь на маршруте следования. И хотя расследованиями установлено, что вины аэродромных технарей в гибели самолётов нет, Диденко до сих пор не мог вспоминать те катастрофы спокойно. Вот и сейчас на душе скребли кошки.

Нехорошее предчувствие военинженер заглушил старым испытанным методом. Достал из сейфа спирт, из ящика стола банку с сахарным песком и столовую ложку. Налил половину стакана, зачерпнул ложкой сахар, так, чтобы с горкой. Вдохнул. Опрокинул в себя стакан и вдогонку сунул в рот ложку. Спустя несколько секунд осторожно выдохнул. Прислушался к себе. Вроде мало-помалу начало отпускать.

Глянул на телефон. Звонить в округ или нет? По идее, это надо было сделать сразу после предупреждения о приезде чекистов. На худой конец — по их прибытии. Но разве могла прийти в голову советскому человеку мысль, что полномочия сотрудников НКВД нужно проверять?

Часы показывали половину одиннадцатого. В штабах наверняка никого, кроме дежурных… Военинженер решил, что утро вечера мудренее, выкурил последнюю папиросу и отправился на КПП, где его ждала аэродромная полуторка, чтобы довезти до городской квартиры.

В двух кварталах от своего переулка он велел остановиться.

— Прогуляюсь до хаты пешочком, воздухом подышу. А ты поезжай, старшина. Смотри у меня, чтобы прямо на аэродром! — поддал начальственной строгости военинженер. — И не забудь доложиться дежурному.

Выпитый спирт брал своё. Голова шла кругом, ноги слушались неохотно. «Развезло в душной кабине, многовато хватанул с устатку на пустой желудок, — оценил он своё состояние. — Ничего, пока дойду, проветрюсь».

Сдвинул подальше за спину тяжёлую кобуру с надоевшим бесполезным наганом и зашагал, слегка пошатываясь, под шелест освежённой дождём листвы, свисающей из-за глухого забора. Улочка была узкая, окраинная, тротуаров на ней отродясь не водилось, как и фонарей. Диденко угодил в глубокую лужу, и, выбравшись на сухое, зажёг спичку, матеря безлунную ночь. Сапоги до середины голенищ покрывала блестящая в неверном свете жидкая грязь. Ну вот, отмывай теперь, чисти вместо того, чтобы, добравшись до дома, поскорей рухнуть в койку и провалиться в сон, забыть этот бесконечный суматошный день.

В полусотне метров впереди скрежетнула включаемая передача, зарычал натужно мотор, и из переулка вывернул грузовик, ослепив светом фар. Удивлённый Диденко принял ближе к забору, освобождая проезд. Если не считать аэродромной полуторки, возившей его на службу и обратно, по их богом забытой улочке никакой транспорт кроме телег не ходил годами. Машина проехала мимо, но остановилась невдалеке за спиной. Хлопнула дверца, послышалось: «Это он!»

Военинженер обернулся. Пространство за грузовиком освещалось фарами. На желтоватом тусклом фоне от чёрного силуэта автомобиля отделились две фигуры и бегом направились к нему. Диденко неверной рукой потащил из-за спины кобуру, но выхватить наган не успел. Его сбили с ног и, уже лежачего, ударили чем-то тяжёлым по голове.

[1] Большая игра (англ. Great (Grand) game) — геополитическое соперничество между Британской империей и Россией.

[2] Ре́днеки (англ. rednecks, буквально — «красношеие») — жаргонное название белых фермеров, жителей сельской глубинки США. Примерно соответствует русскому «деревенщина».

[3] Военинженер 2-го ранга — специальное воинское звание инженерно-технического состава РККА СССР. Соответствовало званию майора.

[4] Воентехник 1-го ранга — специальное воинское звание инженерно-технического состава РККА СССР. Соответствовало званию старшего лейтенанта.

Глава 4

10

Заседание политбюро завершилось. Маршал Егоров не прибыл. Сведений о его местонахождении не поступало. Вопрос о состоянии дел в наркомате обороны решили перенести.

— Все свободны, товарищи, — махнул рукой Ежов. Участники совещания потянулись к двери.

Пропустив последнего выходящего, в кабинет шагнул Агранов. Став наркомом, он убедил Ежова и должность начальника ГУГБ поручить ему же — ввиду необходимости оперативного решения насущных вопросов безопасности.

— Товарищ предсовнаркома, есть опасения, что нарком обороны погиб! — доложил он, когда закрылась дверь, и немного погодя спросил: — Вопрос закрыт, Коля?

— Откуда известно?

— Радиосвязь с самолётом Егорова потеряна шесть часов назад. Развёрнуты поиски места катастрофы.

— Есть версии?

— Версия единственная, прежняя. Она же официальная — несчастный случай из-за халатности авиатехников.

Избавиться от непонятного и поэтому опасного военачальника была личная затея Ежова, всю жизнь мерившего других по себе. Именно маршала Егорова германские кураторы переворота видели диктатором. Так вышло, что главе НКВД удалось выхватить власть из-под носа у Александра Ильича, который чересчур размеренно, хладнокровно и непростительно честно, можно сказать, наивно следовал расписанному чуть ли не по минутам плану действий. Преимущество компактной спецслужбы перед армейской махиной в том и состоит, что работает она оперативней и гибче. Вместо того, чтобы готовить почву для воцарения Егорова, миниатюрный нарком пошёл своим путём. Этим финтом он и рассердил немцев.

То, что не получалось найти признаки интриг Егорова с целью перехвата власти, по логике Ежова говорило лишь о том, что они есть, но глубоко законспирированы. Следовательно, маршал опасен втройне. А раз так, он должен погибнуть. И погибнуть не иначе, как в результате несчастного случая.

Глядя на довольного, оскалившегося в улыбке Ежова, Агранов продолжил:

— Как только будет найден самолёт, киевское УНКВД возьмёт в оборот этих раздолбаев. Сознаются, куда они денутся.

— Чего ждать-то? Пусть возьмут немедленно, — Ежов сжал кулак, будто схватил кого-то за шиворот. — Пока найдётся самолёт, их подготовят к полному признанию. Ну, ладно. Достань-ка из шкапика!

Николай Иванович разлил «Московскую» и со словами: «Ну, за власть Советов!» опрокинул в себя содержимое стакана, Агранов чуть пригубил. Вздохнул. Эх, Коля, Коля… Как ты был мещанином, пусть и партийным, так и остался.

Закурили.

— Нет, Николай. Пока не отыщется аэроплан, никого хватать нельзя. Концепция разрушится. Всё должно выглядеть естественно. Сам знаешь, немцы за ситуацией следят пристально.

— Концепция? Гляжу, ты много умных слов выучил? Ну-ну… — Ежов налил ещё полстакана и, не предлагая товарищу, опрокинул в себя. Занюхал рукавом и внезапно сменил тему: — Скажи-ка, друг мой Яша, ты доверяешь этому… басурманину? — Заметив недоумение собеседника, уточнил: — Ну, тому чернявому, долговязому. Не начнёт он трезвонить о своём тайном подвиге?

— Никому я не доверяю, Коля. Но Ибрагимов вроде не из болтливых. Кучерявый твой его хвалит.

— Кто, кто хвалит?

— Кудрявцев.

Ежов рассмеялся. Водка согревающей волной пошла по организму, привычно расслабляя и поднимая настроение. Он представил выбритую до лакового блеска голову бывшего сотрудника, на которой в солнечный день играли зайчики.

— Кучерявый? Это Кудрявцев-то? Ну-ну… Шутник ты, Яша. Ещё бы он его не хвалил! А если серьёзно, помнишь, на чём он погорел?

— Таки имеете претензии к моей памяти? — с утрированным местечковый акцентом поинтересовался Агранов. — Или хочете сделать мине выгодное предложение?

— Оставь свои еврейские штучки, — Ежов поморщился. На публике он гордился тем, что с «незаконченным низшим» образованием достиг заоблачных карьерных высот, но на деле комплексовал из-за своей темноты и культурной неразвитости. Когда Яша начинал свои «штучки», Николай Иванович не мог взять в толк, издевается тот, безобидно шутит или говорит всерьёз. Яша был не простым человеком. Несмотря на то, что в образовании ушёл от Ежова не так уж и далеко, тем не менее, имея за плечами четырёхклассное городское училище[1], в двадцатые годы курировал от ОГПУ творческую интеллигенцию, дружил со многими знаменитыми писателями, поэтами и артистами, приятельствовал с Маяковским и Лилей Брик. А ещё Агранов умел, в отличие от друга Коли, читать книги, не шевеля губами.

— Помню. На всякий случай дело держу в личном сейфе, — посерьёзнел лицом Яков Саулович.

— На всякий случай я его тогда выручил, вдруг пригодится, — Ежов повертел пальцами в воздухе. — На побегушках держал, подай-принеси. Присматривался. Он мне обязан жизнью, но знаешь, что-то я ему не очень верю. Мутный он какой-то. Хитрожопый.

— Не хитрожопей меня, — усмехнулся Агранов. — Моя-то хитрость имеет тысячелетние национальные корни.

— Совет тебе, избавься от этого узбека, — вернулся к теме Ежов.

— Он таджик. Да и жалко как-то. Пацан ведь ещё, тридцати нет.

— Жалко ему. Смотри, если что, он тебя не пожалеет! Взгляд у него… змеиный. А-а, хер с ним! Дай ему «Почётного чекиста»[2], и пусть катится на Колыму начальником лагеря. Но если твой узбек проболтается, с тебя спрошу всерьёз.

«Дался ему этот „узбек“! Ревнует Коля, что ли?» — подумал Яков Саулович и ответил:

— Так и сделаю. Пусть катится сопли морозить. А кого поставишь на егоровское место, товарищ предсовнаркома? Иону или Иеронима?

— Якира? Ни за что! Он ведь неуправляемый, когда ему вожжа под френч попадает. А это в последнее время всё чаще. Амбиции попёрли из него. Тоже мне Иона Красно солнышко! Требует «пряников» за участие в нашем деле. А какое его участие было? Я не припоминаю. А ты помнишь? То-то… За что его поощрять? За то, что он до первого мая не настучал мне про мой же заговор? — Ежов рассмеялся. — У нас ведь на Иону давно дело заведено?

— Само собой.

— Держи под рукой. Чувствую, вот-вот пригодится!

— А Уборевич? — спросил Агранов.

— Этот пока нужен на своём месте. Он с немцами на дружеской ноге, тронь сейчас его, сильней развоняются. Да и не высовывается Иероним, ведёт себя умнее Якира. Но дело на него тоже далеко не прячь, пополняй. Думаю, пора самому маршальские звёзды нацепить. Давай-ка, ты на следующем политбюро внеси предложение о моём назначении наркомом обороны. Наливай, выпьем с тобой за демократический, мать его, централизм!

— Остынь, Коля! Опять ты за своё? Какой из тебя нарком обороны? Ты ведь не Троцкий! К тому же, верхом ездить не умеешь. Как парады принимать будешь? Он, правда, тоже не умеет, — Агранов улыбался, но глаза оставались серьёзными. — Сам знаешь, какой в армии после пере… после смены власти бардак. А мы этому способствуем, изымая лучших командиров по первому доносу. Не горячимся ли? От выступлений, может, и обезопасимся, а воевать, если честно, теперь некому. Зачем тебе подставляться? Мы же говорили об этом: был один царский полковник, поставь другого, Шапошникова. Если что, ответ на все случаи готов — классовый враг замаскировался и вредит.

— А-а, Троцкий! — вскинулся Ежов, отреагировав на имя харизматичного революционера. — Видал, как землю роет, рвётся в Союз? Не навластвовался, падла, «демон революции». Гляди, Яков, не проспи его. Ставлю главную задачу НКВД! Троцкий не должен появиться не только в Союзе, но даже поблизости. Средства — на твоё усмотрение. На кой-нам здесь его анти… альти… тьфу ты, как его там, правительство?

— Альтернативное, — подсказал Яков Саулович.

— Вот именно, антирвативное! — Ежов пьяно мотнул головой. — А насчёт Шапошникова, это ты… это мы хорошо придумали! Его надо использовать.

— Товарищ предсовнаркома, разрешите идти, — поднялся Агранов со стула, — бороться с Троцким?

Имя «демона революции» сорвалось с языка неспроста. Оговорка по Фрейду. Агранов, умный и циничный специалист тайных операций, за прошедшее с переворота время всё больше убеждался, что поставил не на ту лошадь. Ежов со своими тупыми, отдающими паранойей методами, комплексами и алкоголизмом долго не протянет на вершине власти. Он всегда был только исполнителем. Идеальным и фанатичным. Самостоятельная роль оказалась ему не по плечу. И кой-чёрт дёрнул Колю плюнуть на сценарий переворота с утверждённым распределением ролей?

Количество арестов командиров армии и флота и работников, занимающих ключевые должности в оборонных отраслях, растёт день ото дня и уже вышло за разумные пределы. Среди военных первыми, ещё в мае, пошли под пулю комкор Тимошенко, комдивы Рокоссовский и Мерецков, комбриг Жуков. Комдив Конев, комбриги Толбухин и Говоров расстреляны неделю назад. Арестованы полковники Василевский, Чуйков, Баграмян, Захаров — не бог весть какие высокие чины, но сигналы об их неблагонадёжности выглядели вполне убедительно. Флотских тоже почистили без пощады и скидок на происхождение: Галлер, Юмашев, Трибуц, Исаков, Кузнецов, Головко.

Обвинение Рокоссовскому построили на «показаниях» Адольфа Юшкевича, соратника комдива по гражданской, несмотря на то, что он погиб в двадцатом году под Перекопом. Ежов гнал, не дал времени на придание обвинению мало-мальской правдоподобности, дело шили на скорую руку гнилыми белыми нитками.

Из командармов первого ранга Ежов мечтает первым «уконтропупить» непременно начальника генштаба Шапошникова, причём внятно объяснить своё жгучее желание кремлёвский карлик не может. Личную неприязнь он к Шапошникову испытывает, что ли? Или не может взять в толк, несмотря на свою осведомлённость, отчего Сталин относился к бывшему царскому полковнику подчёркнуто уважительно и доброжелательно? Трогать Бориса Михайловича, которого называл исключительно по имени-отчеству — единственного из всего окружения, Сталин не разрешил, даже ознакомившись с показаниями подозреваемых в заговоре.

Однако то, в чём можно было обвинить Шапошникова при Сталине, совершенно не годится ныне!

Дела военачальников высших рангов, начиная от комдива, проходят исключительно через Агранова. Материалы на Шапошникова, сработанные в числе прочих отделом «хитрожопого» Кудрявцева, выглядят самыми бесперспективными из всех. Они так благоухают липой, что остаётся удивляться, отчего вокруг папки не жужжат пчёлы. На упрёки Агранова, что дело слеплено крайне халтурно, майор разводит руками и ссылается на бестолковость подчинённых.

Ежов хочет провести над Шапошниковым непременно громкий, сенсационный процесс. Да, сенсация может состояться, но совершенно нежелательного для узурпатора направления, поскольку выходить с неуклюжими, высосанными из пальца «фактами» на открытый процесс не просто бесполезно, а вредно для международного авторитета предсовнаркома Ежова. Уж лучше с начальником генштаба поступить как с наркомом. Да вот беда — трагические случайности с высшим командным составом столь часто происходить не могут, даже если изнасиловать теорию вероятностей с особым цинизмом. То есть, теория-то отдастся, но густая холодная тень некомпетентности упадёт на органы, не сумевшие обеспечить безопасность высокопоставленного военного. В конце концов Ежов согласился с мнением Агранова, что дело начальника генштаба надо довести до ума без спешки, но с пристрастием, а пока пусть послужит громоотводом — на посту наркома обороны.

Последнее время доносы от «мёртвых душ» и «свидетельские показания» несуществующих людей перестали быть исключением. Того и гляди, станут нормой. Коля истерит, боясь не успеть обезопаситься от выступления армии. Мясорубка набирает обороты. Яков Саулович и сам нет-нет, да и думает теперь не о каком-то подобии соблюдения законности, а о том, чтобы ненароком не попасть в ломающую кости машину, потратив однажды непозволительно много времени на сортировку кляуз. Инстинкт самосохранения…

Лавинообразно росли репрессии и на местах. Отчётность с периферии поступала регулярная и порой вызывала оторопь даже у видавшего виды Агранова. Сверхнормативные расстрелы нарком не приветствовал, но и помешать возможности не имел. Красные бояре — партийные владыки силами местных УНКВД под шумок расправлялись с неугодными, укрепляя свою феодальную власть в республиканских, краевых и областных вотчинах, пуская тем самым машину репрессий вразнос. Московский партийный секретарь, хитроглазый изворотливый Никита Хрущёв не далее, как десятого июля подал в политбюро свою заявку. По первой категории, то есть к расстрелу требовал приговорить восемь с половиной тысяч человек (из них две тысячи «явных троцкистов»). По второй, к высылке — 3369 «кулаков», две с половиной тысячи подозреваемых в троцкизме и 26936 уголовников. Бумажка была в духе Никиты, сделанная с «крестьянской смекалкой»: по первой категории и по троцкистам круглое число, по второй — с точностью до человека… Почему не наоборот? Ведь лишить человека жизни — это не отправить его на другое место жительства!

Разумеется, ставить вопрос, откуда в Московской области летом тридцать седьмого года взялось столько явных троцкистов и кулаков, никому в политбюро не хотелось: своя голова дороже. Сам Ежов долго хмыкал, с изумлением разглядывая хрущёвскую бумажку, потом набулькал полстакана, махнул, крякнул и сократил расстрельную категорию вдвое. Агранову было ясней ясного: звериным чутьём Никита уловил панический страх Ежова перед «демоном революции», вновь появившимся у границ СССР, и решил продемонстрировать бдительность. Хрущёв близко знал Ежова с конца двадцатых. Да и первым секретарём Московского горкома Хрущёв стал благодаря дружбе с Ежовым, в то время заведующим орграспредотделом ЦК партии, ведавшим всеми кадрами: партийными, советскими, производственными, научными и даже отчасти армейскими и ОГПУ.

В результате «прополки» не только армия и флот несли потери. Лишались управленцев и квалифицированных кадров промышленность и сельское хозяйство, транспорт, энергетика и связь. Не прошло и трёх месяцев с даты переворота, а трудности снабжения, особенно продовольственного, стали заметны даже в Москве. Донесения о возрастающем недовольстве населения нехватками продуктов поступали в наркомат ежедневно.

«Кой хер меня дёрнул Троцкого упомянуть!» — Агранов пожалел о сорвавшемся с языка имени отставного вождя. Он видел, что Коля боится Льва Давидовича как чёрт ладана, зная, что тот горазд на головоломные интриги, беспринципен и безжалостен. Поэтому старается предотвратить его «второе пришествие», шлёт через НКИД ноты протеста в страны, где только появляется «демон революции». И делает это не без причины: невооружённым глазом видно, что Запад снова подыгрывает Троцкому. Ежов выучил мутную историю его приезда в семнадцатом году. По пути из Америки Троцкого сняли с парохода «Кристианиафиорд» канадские военные моряки в Галифаксе, зачислили в германские военнопленные и интернировали. Но англичане его освободили, так как министр иностранных дел Временного правительства Милюков обратился через русского посла Набокова к британским властям. Милюков что, спятил? Отнюдь. Просто без его обращения британцам не удалось бы выйти из сложившейся ситуации без потери лица. Ну, они и попросили Милюкова попросить.

Было ясно: со смертью Сталина Троцкий словно второе дыхание обрёл и теперь намерен сделать то, что не удалось после ухода Ленина — стать единоличным лидером мировой революции. Финансовым воротилам Троцкий не чужой, они ему помогали и помогают. Вот уже и правительство СССР в изгнании сформировано, «антирвативное», по словам Коли. Возглавил его, разумеется, Лев Давидович.

Ежов взглядом проводил Агранова до двери, посмотрел на стакан с водкой, так наркомом и не выпитый, усмехнулся. Яша последнее время стал непрозрачным. И, гляди-ка, за Шапошникова вступается.

Он ткнул пальцем кнопку звонка. Вошедшему беззвучно дежурному секретарю приказал:

— Найди мне Кудрявцева. Немедленно!

— Вызвать в Кремль, Николай Иванович?

— На кой он мне в Кремле сдался! Соедини по телефону.

Минут через пятнадцать объявился искомый Кудрявцев. Из трубки прозвучало:

— Здравия желаю, товарищ председатель совнаркома!

— Кудрявцев, слушай сюда. Этот, как его, ну, узбек твой… Ибрагимов, что ли… Он больше не нужен. Совсем. Ты понял?

— Николай Иванович! Я прошу выслушать…

— Мне насрать на ваши отношения. Я сказал, совсем! Знать об этом приказании никому, кроме тебя, не следует. И вот ещё что. Ты там в конторе присматривай за Яшей. Да, да, за Аграновым! Докладывать будешь мне лично. Всё.

Предсовнаркома бросил трубку на рычаг и снова нажал кнопку вызова секретаря.

— Машину мне. На квартиру поеду. Устал…

Через час машинописная страница с расшифровкой стенограммы разговора начальника СПО[3] майора госбезопасности Кудрявцева с председателем Совета народных комиссаров Николаем Ивановичем Ежовым легла на стол наркома внутренних дел.

11

Операция «Лемниската»[4] была задумана ещё в середине мая. Разработкой деталей и подбором исполнителей занималась особая группа под управлением майора госбезопасности Кудрявцева. Условное название он придумал, исходя из того, что наименование никак не должно отражать суть задачи, а учёное словцо «лемниската» было данью памяти студенческим годам, без особого толка проведённым на физмате. Фундаментальная наука явным образом выиграла от отсутствия в своих рядах подобного балласта.

Выиграло, однако, и ОГПУ, остро нуждавшееся в людях с образованием выше начального. Артём Кудрявцев, ни минуты не терзаясь вопросом, свойственным отечественному интеллигенту в первом поколении, прилично ли служить в рядах опричников-жандармов, охотно согласился на предложенные условия и тоже выиграл. Его карьера стремительно пошла в гору. Классический случай игры с ненулевой суммой!

На роль основного исполнителя Кудрявцев рекомендовал Ибрагимова, сотрудника отдела, к группе отношения не имевшего. Причин странной дружбы начальника СПО и «басурманина», тогда ещё лейтенанта, вместе с ним пришедшего в отдел, не знал никто, но слухи об их отношениях ходили неприличные. Иначе чем с многозначительной ухмылкой и подмигиванием их имена вместе не упоминались. Особенно лучезарными ухмылочки стали после того, как Ибрагимов, перескочив через звание, засверкал тремя звёздочками. Даже среди сотрудников ГУГБ о подлинной сути первомайских событий знали единицы, остальные довольствовались официальной версией о происках врагов народа. Лучше уж пусть рядовые чекисты и дальше полагают, что коллега получил повышение за особые заслуги в педерастии, а не в антисталинском перевороте!

Перед началом летних манёвров БВО и КВО сам Николай Иванович Ежов дал добро на решающую фазу операции.

— Ну, Шухрат, пора отрабатывать авансы! — начал майор госбезопасности инструктаж кандидата в герои. — Поедешь в Киев. До Калуги на автомобиле, там сядешь на курьерский. К помощнику коменданта за билетом не обращайся, купи в кассе, как простой пассажир. Обратный маршрут — аналогичным образом, в Москву вернёшься этой же машиной.

— В кассе же очередь, толкучка, — поморщился инструктируемый, — колхозники, пролетарии всякие…

— Ничего, постоишь. И в Киеве не свети удостоверением, бери обратный билет на общих основаниях. Ясно тебе?

Ибрагимов кивнул с видом несправедливо обиженного ребёнка.

— Вот шофёр, — Кудрявцев подал фотографию из небольшой стопки. — Он подойдёт к тебе сам. Жди в одиннадцать часов у выхода из метро Парк культуры.

— Сотрудник?

— Скажем так, добровольный помощник. Тебя это не должно интересовать…

Ибрагимов перебил начальника:

— Зачем такие сложности? Переться на перекладных в Калугу, пересаживаться с авто на поезд, потом наоборот? Неудобно же!

Начальник пресёк капризное нытьё двумя словами:

— Оперативная необходимость! — и, положив перед Ибрагимовым новую карточку, продолжил: — Дальше. Этот похожий на кота толстяк — специалист по авиационным моторам. Встретишься с ним в зале ожидания вокзала в восемь тридцать утра. Спросишь, не встречались ли вы месяц назад в Брянском горздраве. Он ответит, что встречались не в горздраве, а в горисполкоме. Повтори пароль и отзыв!

Шухрат через губу повторил, с обидой глядя на майора.

— На вокзальной площади найдёшь эту машину. Нет, запомни, — Кудрявцев отвёл руку подчинённого от бумажки с номером и положил рядом ещё одну, уже с номером телефонным. — И телефон запомни. Водителю скажешь: «Привет из шишкина леса, Косолапый!» Он отвезёт на конспиративную квартиру. Там переодеваешься, инструктируешь специалиста и звонишь на аэродром, нагоняешь побольше страха на начальника авиационно-технической службы. Пока тот борется с медвежьей болезнью, приезжаешь, давишь формой и решаешь задачу.

— Какую именно?

Кудрявцев не сдержал вздох разочарования.

— Твоя задача напугать авиаинженера и отвлечь его внимание от действий спеца-моториста. Звать моториста Олегом, этого тебе достаточно, фамилию не спрашивай. И сам назовись, если спросит, каким-нибудь Худайбердыевым. Разговоры разрешаю только на отвлечённые темы: о бабах и водке.

— Кто начальник службы?

— Военинженер второго ранга Диденко. Он органов боится, как огня: за ним воз и маленькая тележка грехов по спекуляции бензином и моторным маслом. После аэродрома рассчитываешься со специалистом, вот деньги, — Кудрявцев подвинул свёрток в газетной бумаге, перевязанный суровой ниткой, — и отсылаешь подальше от Киева, а лучше вообще из Украинской ССР. Убраться он должен срочно, в тот же день.

— Не проболтается? Вид у него… отца родного продаст! — повертел перед собой карточку Ибрагимов.

— Не успеет. Впрочем, дальнейшая судьба фигурантов — не твоя забота.

— Зачем тогда платить?

— Дилетант ты, хоть и целый капитан, — начальник снисходительно похлопал «басурманина» по руке. — В нашем деле главное — полная достоверность. А отдел не обнищает. Делаешь своё дело и выезжаешь в Москву. В смысле, в Калугу. Ясно?

— Ясно. Расписаться где, товарищ майор госбезопасности? — обиженный Ибрагимов позволил себе сарказм.

— За что?

— За деньги.

— Я всюду расписался, твоя закорючка не требуется.

— А что будет с шофёром и с… ну, с теми, кто займётся фигурантами?

— Сказал же, не твоя забота. Меньше знаешь, меньше выдашь, когда пытать станут. Ха-ха… Шучу. Имей в виду, киевское управление о наших делах ни сном ни духом! К ним не суйся ни под каким видом. Поезжай в цивильном, форма нужна, чтобы на аэродроме сработать. Хотя я об этом уже говорил…

Майору приходилось разжёвывать каждую деталь элементарного, в общем-то, задания. Элементарного для любого мало-мальски подготовленного сотрудника. А этого смазливого капризного бездельника он наставлял, словно заботливая мамаша — домоседку-дочь перед потерей девственности. Следовало подвести хоть какой-то фундамент под скоропостижный карьерный рост своего протеже, потому что нарком Агранов сильно морщился, подписывая месяц назад представление лейтенанту Ибрагимову сразу на капитана госбезопасности.

И всё равно уверенности в том, что Шухрат будет в точности следовать инструкции, у Кудрявцева не было…

Хвала аллаху, операция прошла без сучка без задоринки.

«Вечерний Киев» напечатал в разделе происшествий маленькую заметку о гибели военинженера: будучи пьяным (рядом с телом нашли бутылку с остатками самогона), попал под грузовик неподалёку от собственного дома. Автомобиль скрылся. Свидетелей нет.

Но кандидат в герои о судьбе военинженера не узнал. Когда номер поступил в продажу, эмка с сидящим на пассажирском месте Ибрагимовым подъезжала к Наро-Фоминску.

Форма, которой энкавэдэшник «давил» военинженера, аккуратно уложена в кожаный чемодан. На Ибрагимове щегольской тёмно-синий костюм-тройка в тончайшую серую полоску, модная серая шляпа небрежно брошена на заднее сидение. Впереди — Москва и благодарность за блестяще выполненное задание. Настроение приподнятое, погода изумительная. Солнце только что скрылось слева за деревьями. На шоссе, рассекающее густой ельник, легла плотная тень.

Вскоре совсем стемнело. Шофёр, до поры беспечно крутивший баранку, вдруг стал озабоченно поглядывать в зеркало.

— Что там ещё? — спросил пассажир, оборачиваясь к заднему окошку. Метрах в ста позади них сияли фары.

— За нами кто-то пристроился.

— Давно?

— Полчаса примерно. Висит, сука, как привязанный!

Ибрагимов достал пистолет. Дважды передёрнул затвор, едва удерживая оружие в трясущихся руках. Вылетевший патрон цокнул по боковому стеклу и закатился под сиденье.

— Гони, гони, Миша!

— Какое гони!.. И так на пределе идём! Закипим — тогда точно хана…

Фары маячили позади, не отставая, но и не приближаясь, ещё минут сорок.

— Ушёл направо! — с облегчением выдохнул шофёр и вытер рукавом лоб. — А я уж думал, это по нашу душу. И молитвы, каким мать учила, вспомнил! Прижали бы нас к обочине и выдали нашим душенькам мандаты на проход к господу богу. Что ваш пистолетик против автоматов, к примеру? Большая дорога — самое место для таких мероприятий!

— Не болтай ерунды! Какие ещё автоматы, не в Америке живём! — пассажир постарался незаметно для водителя перевести дух и почувствовал, как по щекам сбегают капли пота. Водитель, шакал, словно прочёл его собственные мысли о возможном сценарии развязки.

Ибрагимов поставил ТТ на предохранительный взвод и убрал оружие во внутренний карман пиджака. Он не полез за носовым платком, не стал утирать мокрое от пережитого страха лицо, чтобы ни в коем случае не показать шофёру, как испугался капитан госбезопасности.

Водитель, курносый общительный мужик ещё по дороге в Калугу до изжоги надоел своей разговорчивостью и дурацкими суждениями о том, что правильно в жизни, а что нет. Представившись Михаилом, поинтересовался, как звать щегольски одетого пассажира. Ибрагимов назвался Тахировым. Ну не Ивановым же именоваться: таких Ивановых не бывает. Михаил то и дело сравнивал нынешнее время с тем, что было до гибели товарища Сталина от рук наймитов империализма. И каждое его сравнение выходило в пользу товарища Сталина. Спутник молчал, не желая подпитывать возражениями это обывательское словоблудие, но шофёра отсутствие реакции не смущало и не останавливало. Он любил потрындеть в дороге, и такой молчаливый собеседник его устраивал. Отвыкший от многословия подчинённых даже и по делу, не видевший в мнении нижестоящих никакого смысла, Ибрагимов в конце концов не стерпел и велел шофёру заткнуться. Промолчав с обиженным лицом часа полтора, тот мало-помалу разговорился снова. Так и доехали до калужского вокзала. Теперь же, на пути в Москву, шофёр помалкивал с усталым видом, пока не заметил подозрительную машину.

Ибрагимов в сердцах обозвал про себя Кудрявцева трусливым бараном. Ну зачем, зачем тот запретил ему ехать в форме? Конечно, если что, никакая форма не спасла бы от града пуль, но при капитанских петлицах и в синей фуражке с краповым околышем он ощущал себя стократ уверенней. Как всякому восточному человеку, смелости, уверенности и наглости ему придавал высокий статус. Форма сотрудника всесильного НКВД поднимала его статус на головокружительную высоту. Помогала действовать решительней поддержка компании, команды, стаи — называйте как хотите, лишь бы не в одиночку. Ну, и дружеские, скажем так, отношения с вышестоящими. Завтра утром он явится к начальнику СПО майору госбезопасности товарищу Кудрявцеву с подробным докладом и будет принимать поздравления с успешным завершением секретной миссии.

Товарищ Кудрявцев — для прочих, а для него, Шухрата — близкий друг Артём. Это он, Артём, вытащил смазливого парнишку из кучи ослиного навоза, когда институтская комсомольская организация уже готовилась занести над странным — на колхозной практике покусился на невинность овечки — юношей увесистую кувалду рабоче-крестьянского гнева. Благодаря покровительству Артёма недоучившийся студент нархоза[5] за три года из сержанта стал капитаном госбезопасности, миновав при зачислении в органы кандидатское звание. Кто-то может подумать, что расплачиваться с покровителем приходилось тяжкими страданиями? Ничего подобного, расплата доставляла Шухрату наслаждение! Единственное, что требовалось — не трепаться и не демонстрировать нетрадиционные наклонности перед посторонними.

[1] В четырёхклассных училищах курс первых двух классов продолжался по 2 года, а III и IV классов — по одному году. Учебный курс городских училищ содержал следующие предметы: 1) закон Божий; 2) чтение и письмо; 3) русский язык и церковно-славянское чтение с переводом на русский язык; 4) арифметика, 5) практическая геометрия; 6) география и история отечества с необходимыми сведениями из всеобщей истории и географии; 7) сведения из естественной истории и физики; 8) черчение и рисование; 9) пение; 10) гимнастика.

[2] В ноябре 1932 года к пятнадцатилетию органов ВЧК-ОГПУ был утверждён нагрудный «Почётный знак ВЧК-ГПУ» в качестве высшей награды для органов и войск ОГПУ. Вручался он вплоть до 1940 года. Кавалеры этого знака также именовались «Почётными работниками ВЧК-ГПУ».

[3] СПО — секретно-политический отдел ГУГБ НКВД СССР занимался борьбой с политическими противниками.

[4] Лемниска́та — плоская алгебраическая кривая порядка 2n, у которой произведение расстояний от каждой точки до фокусов постоянно. В Древней Греции лемнискатой называли бантик, с помощью которого прикрепляли венок к голове победителя на спортивных играх.

[5] Нархоз — Московский институт народного хозяйства им. Г. В. Плеханова.

Глава 5

12

Когда начальнику СПО Кудрявцеву доложили, что комкор Марков, один из командиров, сопровождавших маршала Егорова, не погиб в авиакатастрофе, а вернулся в столицу живой и невредимый, он пожал плечами:

— Повезло комкору. Долго жить будет. Наверно… Вот что, подготовь мне объективку на него. Часика через два.

Ближе к вечеру, после изучения биографии Маркова, майора госбезопасности посетила ценная мысль. Он решил извлечь из этого случайного обстоятельства максимальную выгоду. Целый комкор из свиты наркома — просто находка! Подарок судьбы! Достаточно задать вопрос: почему он не полетел вместе с Егоровым? Это тебе не какие-то жалкие авиатехники, которые проворонили неисправность в моторах самолёта наркома обороны. Раздолбайство наземных служб — причина, конечно, серьёзная, но… рядовая. Не сенсационная! Им и умысел-то не особенно пришьёшь: ну какие у них мотивы? Да и размаха нет, масштаб не тот! Ну, расстреляют их, всего и делов. Резонанс где? А комкор — это фигура! Если не ферзь, то как минимум слон, а то и ладья. С комкором можно полновесный заговор разрисовать. Жаль, что до сих пор он не проходит ни по одной разработке, придётся начинать с нуля. Процесс над комкором — организатором убийства наркома обороны должен выглядеть эффектно и убедительно! Не для населения Союза, нет. На него — наплевать. Солидный спектакль нужен для заграницы, с которой у товарища Ежова наметилось серьёзное Missverstaendnis[1] по поводу Егорова.

Кудрявцев очень, очень рассчитывал на благодарность товарища Ежова! В качестве таковой майора госбезопасности устроил бы пост наркома внутренних дел. Пора избавить доблестные органы от вредительских и слюнявых указаний Агранова! Надо только довести до предсовнаркома мысль, что Яков Саулович утратил революционную непреклонность, превратился в мягкотелого законника, которого шокирует масштаб развернувшейся чистки. Ежову надо положить на стол полностью законченное следственное дело.

Разумеется, ставить Агранова в известность об аресте комкора совершенно ни к чему.

«Раскручу дело и поднесу собственноручные показания организатора на блюдечке с голубой каёмочкой! — думал майор. — Главное, тогда через комкора легко протянуть ниточку к „незапятнанному“ Шапошникову, который, возглавляя академию, не давал хода доносам, тьфу ты, сигналам на своего любимчика. А это уже не ниточка, это надёжный канат, к которому можно прицепить такой груз, который Шапошникова утопит с гарантией. Николай Иванович оценит! А Агранов… Он, конечно, человек крайне опасный, профессионал — пробы негде ставить, но и на старуху бывает проруха. И эту проруху мы найдём — безгрешных видеть ещё не доводилось. А не найдём, так организуем».

Вчерашнее ежовское указание насчёт Агранова обнадёживало и вселяло уверенность. Кудрявцев после напряжённого раздумья решился на несанкционированную операцию и поднял трубку телефона.

— Таракина мне! — и после минутной паузы приказал: — Таракин, зайди с бланком ордера. Как какого? Ты что, дурак?

Явился рыжий старший лейтенант госбезопасности с бумагой на арест. Начальник СПО собственноручно заполнил ордер, расписался и проинструктировал, усмехаясь:

— В средствах воздействия не стесняйся. Съезди объекту по роже пару раз. Для убедительности. Всё-таки целого комкора брать едешь, а они, военные, гордые. Обыск, конечно, ничего не даст, но его нужно провести с показательной жёсткостью. Чтобы объект проникся важной мыслью — цацкаться с ним у нас не будут. Всё ясно?

— Понял вас, товарищ майор. Разрешите идти? — ухмыльнулся Таракин и двинулся к выходу.

— Учти, Таракин, об этом аресте никто не должен знать!

«Да, Ибрагимов… — мысль Кудрявцева тут же перескочила на больное: приказ Ежова об устранении исполнителя расправы над Егоровым. — Любовник он, конечно, неплохой, однако… А-а-а… Шухратом больше, Шухратом меньше! Хрен с ним, найдём другого. Но и убивать его незачем. Пусть втихую исчезнет из Союза. Уж хотя бы на спасение собственной жопы у него, сачка, подготовки должно хватить?» — Кудрявцев трезво оценивал уровень профессионализма своего протеже. Поэтому в операции «Лемниската» роль Ибрагимова была хоть и видной, но незначительной: напугать и отвлечь внимание технической службы аэродрома. Никаких решений от него не требовалось.

Майор открыл сейф, выбрал несколько паспортов из стопки на верхней полке. Отомкнул внутреннюю дверцу, достал разноцветные пачки денег. Сложил всё в портфель, переоделся в гражданский костюм и отправился решать вопрос с «ликвидацией» Ибрагимова.

*

Эмка с капитаном госбезопасности въехала в Москву. Согласно полученной от начальника СПО инструкции, Ибрагимову следовало отпустить машину там, где он в неё сел, то есть у метро Парк культуры, но Шухрат, решив, что перенервничал и смертельно устал, направился прямиком к себе на квартиру. На улице Десятилетия Октября, однако, он спохватился, велел остановиться и вышел из машины. Не тащить же неизвестно кого к дому на Усачёвке!

Не дожидаясь лифта, поднялся по лестнице на третий этаж, потоптался на площадке, выбирая в тусклом свете лампочки нужные ключи из связки, вошёл, поставил чемодан и зашарил по стене в поисках выключателя.

— Не волнуйся, ты не один! — раздалось в глубине квартиры негромкое предупреждение.

— Кто здесь? Что нужно? Я вооружён! — с перепугу Шухрат не опознал говорившего и сунулся за пистолетом.

Из темноты дверного проёма показалась коренастая фигура, в свете лампочки блеснула бритая голова.

— Спокойно, парень, я Кудрявцев.

— Фу ты, шайтан!.. — с облегчением выдохнул Ибрагимов, отпустив рукоять пистолета. — Артём, у меня нервы и без того встрёпаны, а тут ещё ты… в прятки играешь!

— У нас крупная неприятность, мой мальчик. Поступил приказ тебя убрать, — без предисловий ошарашил хозяина визитёр. — Я уже доложил об исполнении.

— А-а, Агранов, морда жидовская! Я знаю, он меня ненавидит! — взвизгнул Шухрат.

— Агранов как раз ни при чём. Дело куда серьёзней. Сам Ежов распорядился! — Кудрявцев обнял милого дружка, поцеловал и, вздохнув, добавил: — Тебе повезло, приказ он отдал лично мне. Никто больше не в курсе. Надеюсь.

— Тёма… И ты… ты пришёл меня убивать? Лично? После всего, что между нами было?!

— Глупый, я пришёл тебя спасать! До утра ты должен испариться из города.

— А как же…

Кудрявцев понял его невысказанный вопрос.

— Лучше быть живым рядовым гражданином, чем мёртвым капитаном госбезопасности. И кстати, знай, что сотрудника по фамилии Ибрагимов никогда в органах не существовало!

— Но меня могут найти! Меня же убьют! Ну куда мне деваться?

— Всё продумано. Ты фарси[2] знаешь, скроешься в Иране.

Ибрагимов вдруг всхлипнул и голосом, исполненным оскорблённого достоинства, возразил:

— С ума сошёл? Хочешь загнать меня к этим дикарям? Я хочу в Европу! Франция, Испания, Италия… Да хоть Румыния!

— Тебя там ждут? Ты знаешь языки? — Кудрявцев обычно сквозь пальцы смотрел на капризы любовника, но сейчас был не тот случай. Языков, кроме русского и родного таджикского, тот не знал. Лукавое определение «немецкий со словарём» и последняя за период бесполезной учёбы оценка по языку — «посредственно» годились только для строительства карьеры «папенькиного сынка» под чьим-нибудь сильным покровительством, но никак не для самостоятельной нелегальной жизни в Европе. Ибрагимов учился в нархозе ни шатко ни валко — высокопоставленный папа не стеснялся надавить на декана, когда у сынка возникали естественные для разгильдяя трудности с экзаменами и зачётами. Но папа однажды зарвался, почувствовав себя не советским руководителем, а всесильным баем, и с треском слетел с номенклатурного кресла, чудом не угодив под следствие.

Кудрявцев с размаху влепил Шухрату звонкую пощёчину:

— Не истери! Подбери сопли! Возьми себя в руки… джигит обосранный! В Европе со своим немецким ты будешь выделяться… как голый негр в женской бане! Боюсь, как бы Ежов не подстраховался и не отдал приказ о твоём устранении кому-то ещё. Я бы отдал. А если и нет, то исполнение он проконтролирует обязательно. Уж я-то его знаю! Если здесь не найдут, значит, что? Где тебя станут искать в первую очередь, догадываешься? В Европе — вычислят в два счёта и придушат как цыплёнка. Шарить же в Азии никому в голову не придёт! Тегеран вполне пригодное место для жизни, если есть на что жить. А тебе есть на что!

— О чём ты, Артём? Откуда? На оклад жалования даже в Москве не разгуляешься, — со слезой проныл Ибрагимов, по инерции кривя душой, ибо оклад капитана госбезопасности был втрое выше, чем у армейского полковника. Плюс всякие дополнительные блага вроде спецраспределителя и спецпайков.

— Сказал же, не скули!

Майор расстегнул портфель и извлёк разноцветные пачки денег. Рубли, червонцы, фунты, доллары. И риалы с портретом шаха. Сверху положил несколько паспортов.

— Это всё, что я могу для тебя сделать, мальчик. Мой совет… не совет, приказ: в Москве на бакинский поезд не садись, чтобы самому случайно не влипнуть и меня не подставить. Доберись до Тулы на перекладных…

— Тёма, — перебил Ибрагимов, — зачем такие сложности, если я уже… э-э-э… мёртвый?

— Я говорил, что ты дилетант? В нашей конторе водятся такие матёрые волки, что даже мне лучше перестраховаться! А тебе и подавно. Всё. Давай прощаться, дорогой…

13

С Киевского вокзала комкор Марков направился в наркомат. У главного подъезда чуть не выронил чемоданчик, увидев приспущенные флаги с траурными лентами. Вошёл внутрь и оказался перед большим портретом маршала Егорова в траурной рамке. Рядом печальной шеренгой стояли фотографии сопровождавших его командиров.

«НАРОДНЫЙ КОМИССАР ОБОРОНЫ СССР МАРШАЛ СОВЕТСКОГО СОЮЗА тов. ЕГОРОВ ТРАГИЧЕСКИ ПОГИБ В АВИАЦИОННОЙ КАТАСТРОФЕ» — белели буквы на кумачовой полосе, окаймлённой чёрным крепом. И значилась вчерашняя дата.

От увиденного Маркову захотелось перекреститься. Из всей группы представителей наркомата посчастливилось уцелеть одному ему.

Андрей почти миновал ряд траурных портретов, когда понял: что-то в этом ряду не то! Неприятное несоответствие какое-то. Он вернулся и всмотрелся. В строю изображений погибших стояла его собственная фотография — на кумачовом поле и с чёрной лентой по нижнему углу — с каллиграфической надписью на табличке: «Комкор Марков Андрей Петрович. 1902 — 1937».

Предъявив часовому удостоверение, Марков поднялся по лестнице и двинулся вдоль бесконечного коридора. От вида собственной фотографии в траурной рамке было не по себе.

— Марков! Андрей!.. — выпучил на него глаза знакомый по академии комбриг. — Мы тут прощаться с тобой собрались, а ты живой! Ты откуда?

— С вокзала. Это вы того, поспешили. Рановато прощаться, поживём ещё, — Марков пожал протянутую руку и спросил после паузы: — Где они разбились, известно?

— Подробностей не знаю. Говорят, в районе Орла. Десять километров до аэродрома не дотянули… Нашли одни обгорелые обломки! Ты-то как уцелел?

— Нарком велел остаться и закончить дела в Киеве. До его отлёта не успели.

После разбора манёвров, чтобы не вынуждать людей заниматься несрочными бумагами ночью, Егоров приказал:

— Андрей Петрович, задержись в округе. Окончи все бумажные дела. Подготовь с Якиром и Уборевичем план устранения недостатков. Будут изворачиваться, настаивай от моего имени. Даю тебе такие полномочия. Вернёшься в Москву поездом.

Командармы и не думали изворачиваться. Они просто переложили составление плана на заместителей. После доклада исполнителей, внеся пяток несущественных поправок, украсили документ высокими согласующими подписями.

Маркова принял начальник генштаба Шапошников, временно исполняющий обязанности наркома. Слушая доклад о прошедших манёврах и рассказ Андрея Петровича о личных впечатлениях от увиденного, командарм не перебивал, лишь кивал головой с безукоризненным пробором и непрерывно курил. Он просмотрел подготовленные Марковым документы и сделал пометки в блокноте.

— Могло статься, генштаб так и не узнал бы о недостатках, вскрытых на манёврах. Благодарю за службу, товарищ комкор!

Марков встал и ответил по уставу:

— Служу трудовому народу!

— А вам, голубчик, следует благодарить судьбу. Садитесь, — Шапошников сделал движение рукой и продолжил: — Андрей Петрович, вы отличный строевой командир. В бытность слушателем академии вы к тому же проявляли незаурядные аналитические способности, свидетельствующие о зрелом уме офицера генерального штаба, говоря старорежимным языком. Уважая желание покойного Александра Ильича видеть вас начальником оперативного управления, прошу не отказываться от предложения маршала. Это и моё настоятельное предложение!

Борис Михайлович говорил негромко, в своей обычной интеллигентной манере. Ему удивительным образом удавалось даже жестокий разнос облечь в необидную, вежливую, но исключительно доходчивую форму. А когда дело касалось перемещений по службе, мало кто находил в себе достаточно упрямства, чтобы долго сопротивляться.

— Товарищ командарм первого ранга, я с конца апреля думаю над предложением товарища Егорова и не нахожу в себе готовности к руководству оперативным управлением. Почти вся моя прежняя служба проходила на строевых должностях. Если можно, не невольте, позвольте присмотреться к обстановке, ознакомиться с обязанностями детально.

— Вот и славно, голубчик, что не отвергаете назначение окончательно и бесповоротно! — Шапошников взглянул на часы. — У меня есть пятнадцать минут. Представлю вас офицерам управления лично. Начнёте знакомство с будущей работой. Пойдёмте.

Знакомство затянулось. Оперативное управление Генерального штаба — это вам не штаб корпуса! До так называемого Дома политкаторжан, где в выделенной ещё в годы учёбы служебной квартире жила семья, комкора доставили на разъездной эмке поздним вечером.

Услышав звук отпираемой двери, в переднюю вышла воспитательница, нанятая покойной женой. При виде Маркова женщина тихо охнула и с облегчением сказала:

— Андрей Петрович! Слава богу, вы живой! А я уже голову ломала, как с Серёженькой быть?

— Здравствуйте, Амалия Карловна. Да что со мной случиться может? — сделал удивлённое лицо Марков. — Не война же.

— Как это что! Как что! — всплеснув руками, женщина схватила с этажерки газету. — Вот! Ваша «Красная Звезда»! Сегодняшняя!

На первой странице Андрей увидел фотографию Егорова в траурной рамке и перечень фамилий погибших. Список напечатали по воинским званиям, фамилия Маркова стояла в коротком столбце второй сверху.

— Ошибка вышла, дорогая Амалия Карловна, ошибка. Я задержался в Киеве по службе, в Москву вернулся поездом. А там, — он неопределённо мотнул головой в сторону и вверх, — не разобрались. Перепутали всё. И вообще, я живучий, — Андрей потрогал никак не зарастающую волосами проплешинку на голове, памятную отметину первомайской пули.

Из комнаты выбежал сын — босиком и в пижаме. Подпрыгнул и повис на отце.

— Па-а… па-а… па-а-пка! П-п-п… приехал! Что ты мне п-п-привёз?

Марков с сожалением развёл руками. Время в командировке, особенно после манёвров было так плотно спрессовано, что для посторонних мыслей не оставалось и минутки.

— Увы, брат… Замотался… Виноват. Поэтому предлагаю в воскресенье сходить в зоопарк. Согласен, Серёжка? — виноватым тоном предложил он.

— С-с-согласен, п-п-папка!

Отправить в постель возбуждённого мальчишку, размечтавшегося, как он будет смотреть в зоопарке белых медведей, львов и тигров, с трудом удалось совместными усилиями отца и воспитательницы. После выигранной битвы за здоровый детский сон женщина спохватилась:

— Андрей Петрович, вы, наверное, голодны? Хотите чаю?

— И не только чаю! — Марков вспомнил, что ничего не ел с утра. Он вышел в переднюю и вернулся с бумажным пакетом. — Вот, в буфете приготовили… Не сочтите за труд, Амалия Карловна, соберите перекусить. А я приведу себя в порядок тем временем.

Получасом позже свежевыбритый, благоухающий «Шипром» Андрей вошёл в комнату и присвистнул, узрев дореволюционное изящество, с каким был сервирован бесхитростный ужин из содержимого пакета. Особенно удивили лежащие у приборов жёстко накрахмаленные салфетки, сложенные гармошкой и засунутые в серебряные кольца. Секунду поразмыслив, Андрей открыл шкаф и снял с плечиков свежий френч. Рубиновые ромбы на петлицах, два ордена Красного Знамени, Красная Звезда. Белоснежный подворотничок. Подмигнул своему отражению, усмехнулся: «Ну, орёл!» Пригладил влажные волосы. Как перед визитом к начальству, застегнул крючок на воротнике. В ожидании Амалии Карловны извлёк из коробки «Герцеговины Флор» припорошённую золотистой пыльцой папиросу.

Не успел он докурить, как вышла к столу воспитательница. Марков, притерпевшийся к вульгарным нарядам жены и, что бывало гораздо чаще, её затрапезному домашнему виду, оценил элегантность и вкус Амалии Карловны. Он смотрел на неё и никак не мог подобрать слова для комплимента.

— Насчёт коньяка решать вам, мужчине, — подойдя к столу, она указала взглядом на бутылку «Арарата» со смазанным фиолетовым штампом «ХОЗУ НКО» на этикетке. И осталась стоять.

Неведомая сила заставила Маркова подойти и подвинуть ей стул. Вернувшись на место, он взял в руки бутылку.

К спиртному Андрей был равнодушен. Но именно сейчас вдруг нестерпимо захотелось выпить: дважды за три мирных месяца судьба уберегла его от гибели. От начала до конца прошедшему гражданскую, «отломавшему» польский поход, воевавшему в двадцатые на Дальнем Востоке с хунхузами и семёновцами Маркову к угрозе смерти было не привыкать. Но одно дело война, где смерть — неотвратимая обыденность, и совсем другое — мирное время. В мирное время всё-таки хочется пожить. Наполнив рюмки, Андрей так и сказал.

— За вашего бдительного ангела-хранителя, Андрей Петрович! — ответила женщина. И, не чинясь, выпила до дна.

Едва утолив голод, Марков, не искушённый в ведении светской застольной беседы, простодушно взял быка за рога:

— Амалия Карловна, нам не довелось толком познакомиться, а покойная супруга не успела ничего рассказать. Даже фамилии вашей, увы, не ведаю. Знаю лишь, что учите Серёжку иностранным языкам. Догадываюсь, что и хорошие манеры прививаете?

— Мне доставляют удовольствие занятия с Серёжей. У него прекрасные способности к языкам. За год он освоил разговорный немецкий и английский. Завтра сами услышите. Если бы не сильное заикание после первомайской трагедии, успехи были бы значительней.

— Надеюсь, лечение поможет?

— В ваше отсутствие Серёжу снова осматривали доктора. Устранить заикание твёрдо не обещали, но курс лечения и процедуры назначили. Рекомендовали смену обстановки, чтобы мальчику ничто не напоминало о трагической гибели матери.

— Со сменой обстановки неясно. Мне настоятельно предлагают должность в генштабе, но я ещё не принял окончательного решения. Может, откажусь и вернусь в Ташкент. Я всё же строевик, — Марков задумчиво потянулся за папиросой. — Если же останусь в Москве… Разве что дачу для вас с Серёжкой снять в Подмосковье?

— Приличной дачи сейчас не найти, август на носу, — вернула комкора к реальности женщина. — Не старое время, когда генералы проблем не знали. Вы по табели о рангах генерал-лейтенант, а живёте, будто…

— Будет вам, мадам Амалия, советскую власть критиковать, — усмехнулся Марков. — Я не генерал, а командир Красной армии. Живу как все.

— Тогда уж не мадам, а фройляйн, — улыбнулась в ответ Амалия Карловна. — Баронесса Витгефт, выпускница Смольного института. Последний российский выпуск. Девятнадцатого года, новочеркасский.

— Адмирал Витгефт, который на «Цесаревиче» погиб, не ваш ли родственник? — проявил знание истории комкор.

— Родной дядя…

— Однако! — вырвалось у Маркова, но вдаваться в подробности сражения в Жёлтом море он не стал. — А я вот не доучился. Третье реальное училище, что на Греческом проспекте, бросил в восемнадцатом. Учёба моя, честно говоря, последнее время шла через пень-колоду, увлёкся революцией. Пошёл добровольцем в Красную армию. С тех пор и служу.

— Какого же вы года, Андрей Петрович? Очень молодо выглядите для своих высоких чинов.

— Девятьсот второго.

— Вот как? Оказывается, мы с вами ровесники. К тридцати пяти дослужиться до генерал-лейтенантских эполет удаётся не всякому. А моя жизнь, увы, не задалась… — Амалия Витгефт замолчала. Потом тихо попросила: — Зажгите мне папиросу, Андрей Петрович…

Долго молча курила. Наконец, продолжила:

— В двадцатом, в Крыму мы обручились с пехотным поручиком. Он погиб. Один штаб-офицер с маслеными глазами — целый полковник из интендантских — предлагал помочь эвакуироваться из Севастополя, но его условия я сочла неприемлемыми. Когда пришли ваши… Ваши… красные взяли на службу стенографисткой-машинисткой в штаб шестой армии. У них была острая нужда в образованных людях. А я… я очень хотела есть. Не на панель же было идти.

— Я тоже служил у Корка[3]. В пятнадцатой стрелковой дивизии. Мой батальон брал Литовский полуостров и участвовал в штурме Турецкого вала.

— Как тесен мир! На Турецком валу погиб Володя, — вздохнула женщина, — Владимир фон Лемке. За неделю до намеченного венчания…

Андрею Петровичу фамилия поручика показалась смутно знакомой. Да ну… Мало ли «фонов» служило у белых? Хотя… именно в Крыму Марков под честное слово отпустил двоих пленных: поручика с остзейской фамилией и злыми глазами, у которого на правом погоне недостающая звёздочка была нарисована химическим карандашом и семнадцатилетнего вольноопределяющегося. Вольнопер[4], не внимая окружающему, безостановочно бубнил слова Иисусовой молитвы: «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй и спаси мя, грешного!» А поручик, яростно сверкая очами, громко и изобретательно материл отнюдь не красных, что было бы ожидаемо, а предателей-союзничков, и в деталях расписывал — с упоминанием всех титулов — в какие противоестественные интимные отношения он вступил бы с английским королём, премьер-министром, французским президентом и их жёнами. Воспоминание промелькнуло и тут же стёрлось по причине несоответствия обстановке. «Очаровательная женщина! — думал Марков, смотрел на свою визави и удивлялся: — Странно, она казалась много старше. Правда, я её и видел-то до сегодняшнего вечера раза три».

— Вы так и не вышли замуж?

— Как вам сказать. Не венчались, но был один… товарищ.

Сарказма в слове «товарищ» было столько, что Марков сказал:

— Если вам неприятно, не надо вспоминать.

— Ну отчего же не вспомнить? Он меня даже любил. По-своему. Правда, когда узнал, что я из дворян, к тому же баронесса, на коленях умолял собрать вещи и навсегда забыть его имя. Партийная карьера оказалась дороже. Только это ему не помогло. В тридцатом, кажется, году попался на подделке какой-то отчётности и получил десять лет с конфискацией, — равнодушным тоном ответила Амалия Карловна. Сверкнув глазами из-за дымного облачка, скривила губы: — Вас, кстати, не шокирует моё баронское происхождение? Не повредит предосудительное знакомство вашей блестящей карьере?

Андрей усмехнулся. Слова о возможном вреде баронского прошлого Витгефт, явную проверку на вшивость, он игнорировал.

— А вы? Как вы жили потом?

— Учительствовала в Симферополе, Киеве, Москве. Преподавала русский, немецкий, английский, французский. Но это всё скучно и совсем не интересно… В прошлом году ваша покойная супруга пригласила воспитательницей к Серёже. Я согласилась. А потом… после этой трагедии… не смогла оставить мальчика одного!

Марков знал, после событий на Красной площади, когда всех захлестнула волна растерянности и паники, перепуганного и заикающегося семилетнего мальчишку — ребёнок в крови и истерике, поди разберись, кто он такой? — доставили домой только на третий день, больше суток продержав в детприёмнике. И Амалия Витгефт заботилась о мальчике всё это время, пока комкор находился на излечении.

Женщина рассказала, как им с Серёжей жилось в отсутствие Маркова, как выросли в последние недели трудности с продовольствием, и закончила фразой:

— Если моё присутствие вас стесняет…

— Что вы, Амалия Карловна! Хочу просить вас остаться, — Марков дотронулся до её руки. — Если приму должность, служба меня ждёт такая, что ночевать на квартире я буду нечасто. А если откажусь, — он усмехнулся, — то Серёжке смена обстановки обеспечена… Но в любом случае трудностей у вас больше не будет.

Женщина накрыла тёплой ладонью пальцы Андрея. Его организм естественным образом отреагировал на прикосновение. Трёхмесячная вынужденная аскеза весьма способствует решительному отклику нервной системы здорового мужчины на задушевную обстановку и волнующий аромат особы противоположного пола.

— Если откажусь… Поедете с нами в Ташкент?

14

— Андрюша… Андрей! — сквозь надоедливый звон пробился женский голос. Марков открыл глаза. В плотном сумраке едва занимающегося рассвета увидел над собой обнажённые груди и широко раскрытые глаза на белом лице. — Господи, Андрюша, кто это?

— Может, посыльный из наркомата?

Под неумолчное дребезжание звонка Андрей натянул галифе, обулся. Вынул из кобуры пистолет, дослал патрон, сунул оружие в карман. Перехватил испуганный взгляд Амалии, севшей в постели и комкавшей у горла простыню.

— Посыльный так трезвонить не может! — прошептала она.

— Лежи, сейчас разберёмся… — и Марков вышел в переднюю.

Кто-то давил кнопку звонка, не отпуская.

Марков открыл дверь. В проём вознамерился шагнуть невысокий человек в синей фуражке. Комкор остановил его вытянутой рукой, глянул на краповые петлицы.

— Кто такой? Что надо? Представьтесь, старший лейтенант!

— Марков? Комкор? Арестован! — не отвечая на вопрос, энкавэдэшник нагло попёр на Андрея, оттесняя внутрь квартиры, и, не оборачиваясь, приказал фигуре, переминавшейся с ноги на ногу у лифта: — Попугаев, не стой столбом! За мной!

Громоздкий, но рыхлый сержант[5] Попугаев послушно сорвался с места, рысцой преодолел разделявшие их метры. Разогнавшись сверх меры, в неловкой попытке остановиться поднял руку, чтобы ухватиться за косяк, и сбил с начальника фуражку.

Старший лейтенант едва доставал рыжей макушкой Маркову до подбородка. Однако, памятуя наставление Кудрявцева, решил сразу показать, кто хозяин положения: размахнулся и ударил Андрея Петровича в челюсть. Андрей, с детства привыкший отвечать в драке мгновенно и основательно, машинальным движением левой провёл классический апперкот. Звучно клацнули зубы. Пролетев добрую сажень, неудачливый задира с грохотом снёс этажерку, растянулся на полу и затих. Марков выхватил из кармана пистолет. Сунул дуло в нос Попугаеву, прижавшемуся к стенке:

— Стой смирно, говнюк! Застрелю!

Свободной рукой он выдернул из попугаевской кобуры наган.

— Папка! Папка! Что случилось?! — крикнул выскочивший на шум мальчишка. Он во все глаза смотрел то на лежащего без движения рыжего человека, то на отца, то на серого от ужаса Попугаева. — Кто это? Что им надо?

— Я разберусь, сынок, иди в кровать, — стараясь говорить спокойно, ответил Андрей. — Какие-то пьяные дебоширы, наверное.

Мальчик указал пальцем на нокаутированного:

— Папка, это ты его так? Классно! Надо милицию вызвать! А чего он в форме? А он что, чекист?

— Иди, Серёжка, спать. Иди! Я всё сделаю, — Андрей Петрович уловил какую-то странность в речи сына, но в злом возбуждении схватки не понял, что именно звучит странно.

О многочисленных арестах командиров, что начались после гибели сталинского политбюро, Марков знал. Военных обвиняли в заговоре против нового советского правительства и лично товарища Ежова, а также в шпионаже в пользу иностранных разведок. И без долгих разбирательств ставили к стенке.

Выходит, и до него дошёл черёд? Несмотря на то, что он с рокового дня первого мая и до командировки на манёвры валялся в госпитале и кантовался в санатории? Не слишком ли частым гребнем НКВД шерстит армию?

— Чей приказ об аресте? Агранова?

Ответа не последовало. Марков стукнул энкавэдэшника стволом по зубам.

— Не знаю я… Товарищ Таракин не сказали.

— Он, что ли, Таракин? — Андрей покосился на бесчувственное тело. — Амалия, иди сюда! Стрелять умеешь из револьвера?

— Умею, Андрюша.

— Возьми! — Марков протянул ей трофейный наган. — Если этот бурдюк с поносом шевельнётся, дырявь его не раздумывая!

Амалия откинула дверцу барабана, прокрутила его. Семь патронов сверкнули золотистыми донцами. Марков посмотрел на женщину с уважением, Попугаев — со страхом.

Андрей Петрович нагнулся и выдернул ТТ из кобуры у лежащего старшего лейтенанта. Обшарив карманы, нашёл ордер, поднёс к глазам Попугаева:

— Чья это подпись? Здесь ни должности, ни фамилии, только звание и закорючка!

— Начальника секретно-политического отдела товарища Кудрявцева.

— Отдела, значит? Ясно. Кто ещё с вами?

Попугаев промолчал, на что-то надеясь, за что получил железом по зубам вторично.

— Ну!

— Шóфер, — по-деревенски назвал водителя сержант, — в машине ждёт.

— Лицом к стене! Ноги шире плеч! Шире, я сказал! Ещё! Снимай ремень! И не рыпайся!

Марков скрутил пленному руки за спиной. На полу застонал и открыл глаза Таракин.

— Что, драчун, оклемался? — усмехнулся Марков. — Если не хочешь добавки, не бузи! Вставай рядом со своим Попугаевым, руки за спину!

Связав Таракина, сверкавшего налитыми кровью глазами и грозившего страшными последствиями за нападение при исполнении, Андрей Петрович прокомментировал ситуацию:

— Совсем обнаглели от вседозволенности! Органы, мать их так! Кого послали брать старого бойца? Двух неумех-раздолбаев с филькиной грамотой! Не удивлюсь, если они даже стрелять не умеют.

Стоя носом в стену, рыжий Таракин буркнул:

— В твой затылок не промахнусь!

Злобный выпад старшего лейтенанта Марков пропустил мимо ушей.

— Надо бы Бориса Михайловича в известность поставить… — и в ответ на недоуменный взгляд женщины пояснил: — Шапошникова, врио наркома.

— Сосед служит помощником наркома связи, у него есть телефонный аппарат, — сказала Амалия. — Твоя жена часто бегала к ним звонить. Не откажет же он комкору!

— Держи этих героев на мушке, если что, жми на спуск без колебаний! — пугающе ровным тоном посоветовал женщине Марков и вышел за дверь.

*

Командарм первого ранга Шапошников редко уходил из наркомата раньше четырёх часов утра. Звонок Маркова застал его на рабочем месте.

Выслушав подчинённого, Борис Михайлович напрямую связался с Аграновым и известил его, что какие-то люди под видом сотрудников ГУГБ Попугаева и Таракина пытались захватить и увезти в неизвестном направлении комкора Маркова Андрея Петровича. Оформленного должным образом ордера с санкцией наркома внутренних дел у них нет. В настоящее время они обезврежены лично товарищем Марковым и находятся в его квартире.

— Убедительно прошу вас, голубчик, разберитесь с этой несуразицей! — завершил разговор Шапошников.

Скользкого и пронырливого Таракина из СПО Агранов помнил, вторая фамилия была незнакома. Майор Кудрявцев затеял какую-то «левую» операцию? Проявляет инициативу? Интересно, что за сюрприз он готовит? «Надо же, осмелился действовать через голову наркома! — разозлился не на шутку Агранов. — Оборзел „кучерявый“ после разговора с Колей! А впрочем, что ни делается — всё к лучшему! Этот идиотский провал с арестом Маркова как нельзя кстати! Он позволит убрать „кучерявого“ если не сразу на нары, так от ГУГБ подальше, хотя бы и в солнечный Магадан». Яков не был по натуре кровожадным человеком и гибели Кудрявцеву не желал. Просто он был циником и полагал, что расплачиваться выгодней чужой, а не своей кровью.

Нарком недолго выбирал между честью мундира и возможностью заручиться поддержкой, если она потребуется, грозной армейской силы. Он был умным человеком, реальные шансы «друга Коли» оценивал трезво. Как и нынешние возможности Льва Давидовича, которому, кстати, был обязан головокружительной чекистской карьерой не меньше, чем Тухачевский — военной. Многие высокопоставленные чекисты и командиры взлетели на свои заоблачные должности во времена, когда Троцкий занимал если не первый, то второй государственный пост в Советской России.

Яков Саулович приказал немедленно разыскать Кудрявцева. Спустя четверть часа дежурный по ГУГБ виноватым голосом доложил:

— Товарищ генеральный комиссар, номер на квартире майора госбезопасности Кудрявцева не отвечает! Товарищ Кудрявцев при убытии сообщил, что направляется на конспиративную квартиру. Наверное, там ещё.

— Как только Кудрявцев появится в управлении, немедленно доложите мне. Ему ничего не говорите. Всё ясно?

— Так точно! Есть доложить о прибытии Кудрявцева немедленно!

Агранов опустил трубку на рычаг. Затевать сейчас поиски бессмысленно. Тайна конспиративных квартир соблюдается в органах строго. За ним самим числится добрый десяток таких квартир ещё с времён руководства секретно-политическим отделом. Конечно, можно приказать «вытоптать» любую тайную хату, но на это нужны веские основания, а главное — время. Яков Саулович решил горячку не пороть, а дождаться утра и приготовить «окончательные» аргументы к разговору с Кудрявцевым. Снял трубку другого аппарата и потребовал соединить с исполняющим обязанности наркома обороны.

— Борис Михайлович, не сочтите за труд, прикажите отправить вооружённый наряд на квартиру Маркова. Пусть возьмут этих э-э-э… граждан и доставят на гарнизонную гауптвахту. Да, да, именно ваш, армейский наряд! И не надо их помещать в камеру для командиров. Как почему? Они же не военнослужащие. Они на данный момент вообще неизвестно кто, поэтому — в карцер, по всей строгости. Комкору Маркову следует написать подробный рапорт о происшедшем. Нет, на ваше имя. Нет, зачем сейчас? Когда придёт на службу. Если сочтёте нужным, направьте копию рапорта мне.

-----

[1] Missverstaendnis — недопонимание (нем.).

[2] Фарси — новоперсидский язык, одним из восточных вариантов которого является таджикский.

[3] Корк А.И. — командующий 6-й армией с октября 1920 по май 1921 года.

[4] Искажённое volunteer (то же, что и вольноопределяющийся).

[5] Сержант госбезопасности — спецзвание среднего начсостава НКВД СССР, эквивалентное воинскому званию лейтенант в РККА.

Глава 6

15

Артём Кудрявцев жил один. Два года назад супруга каким-то образом пронюхала о противоестественном романе благоверного со смазливым Шухратиком и закатила истерику, потребовав немедленного развода. Случись сей эксцесс ныне, Кудрявцев отпустил бы жену на все четыре стороны без опасений, что она не удержит язык за зубами. Товарищ Ежов, сам не чуравшийся подобных изысков в половом вопросе, смотрел на содомский грех близких сотрудников сквозь пальцы. Но поскольку при товарище Сталине требовалось соответствовать жёстким моральным нормам, риск огласки пришлось исключить наиболее надёжным способом. В общем, супруга, купаясь в дачном пруду, случайно утонула.

Разнеженный и утомлённый страстным прощанием с любовником, Кудрявцев в романтическом состоянии духа добрёл до своей холостяцкой квартиры на Пироговке и заснул как младенец, едва коснувшись головой подушки. Ни единой беспокойной мысли о судьбе Ибрагимова не шевельнулось в натруженном мозгу. С глаз долой, из сердца вон. Вопрос закрыт.

Насладиться покоем ему не довелось. Загремел телефонный звонок. Артём открыл глаза, но к аппарату не пошёл, решив спросонья, что вызов — от Таракина, в служебном рвении спешащего доложить об аресте комкора. Кудрявцев делил подчинённых только на две категории — тупые, но исполнительные, и просто тупые. Таракина он относил к первой.

Телефон смолк. «Слава богу, сообразил. И правильно, пусть утром лично доложит по всей форме. И фитиля получит! Какого хера начальство по пустякам среди ночи теребит?» — подумал, возвращаясь в сладкий предутренний сон, майор госбезопасности.

Часы в кабинете начальника СПО пробили одиннадцать. Старший лейтенант Таракин давным-давно должен был явиться с докладом об аресте! Не припоминающий подобного бардака Кудрявцев метался по кабинету, злясь на всех в мире. Сотрудники собственного отдела на вопрос о местонахождении Таракина отвечали с придурковатой откровенностью одно и то же: «Не могу знать!» И нельзя было справиться, не раскрывая интриги, поступил этот чёртов Марков во внутреннюю тюрьму или нет!

Перекипев, Кудрявцев попытался мыслить логически. Раз доклада об исполнении до сих пор нет, значит, оперативники ещё возятся на квартире Маркова. Либо… либо произошло то, о чём даже думать не хотелось. Была исчезающе малая, но всё-таки ненулевая вероятность, что затея с арестом комкора пойдёт наперекосяк. И если, не дай бог, худшее случилось, последствия для Кудрявцева могли вылиться в проблему, по сравнению с которой действия в обход прерогативы наркома — незначительный промах! Нетрудно представить, какими красками Агранов распишет другу Коле кудрявцевский залёт! И наверняка не преминет напомнить о прежнем грехе подчинённого.

Грех тот был не отпущенный.

Кудрявцев ещё при Ягоде вляпался на попытке прикрыть «художества» при строительстве укрепрайонов в Ленинградском военном округе. Чтобы следствие по делу понадёжней зашло в тупик, заинтересованные лица простимулировали высокопоставленного чина из НКВД изрядной суммой в червонцах, валюте и империалах с профилем Николая Второго, а сверх того — изящными ювелирными изделиями, в том числе и от Фаберже. Зачем всё это понадобилось Артёму Владимировичу в условиях диктатуры победившего пролетариата и тотального дефицита, когда надёжней было брать, так сказать, натурой, то есть товарами народного потребления? Он и сам не смог бы объяснить.

Судьба ли Остапа Бендера, ставшая к тому времени широко известной, его ничему не научила? Или оборотень в петлицах просто опередил на полвека своё время?

На всякую хитрую жабу найдётся свой хрущ с винтом. Нашлись и в органах сотрудники с чистым сердцем и холодными руками. При получении очередной порции «стимулирующих средств» Артёма взяли с поличным.

Сталин потребовал применить к взяточнику Кудрявцеву максимально строгие меры, но Ежов, сменивший на посту наркома Ягоду, сумел каким-то чудом отвести праведный сталинский гнев. Артём просидел месяц в камере, похудел на тюремной диете, но в органах остался, хотя слетел с финансового отдела и был понижен в спецзвании на две ступени. С большой частью «золотого запаса» ему пришлось добровольно расстаться под давлением обстоятельств. Слава богу, до заначенных на чёрный день средств холодные руки коллег не дотянулись! Квалификации у соратников не хватило, всё-таки не матёрые сыскари из угрозыска. Ему даже не приходило в голову, что, когда наступит по-настоящему чёрный день, никакая заначка не поможет.

Но вот — Сталина убили, а обвинение с Кудрявцева никто и не подумал снять. Это обстоятельство очень угнетало Артёма. Он лишь потому в заговоре участвовать решился, что надеялся на новую власть, которая даст шанс пухлой папке следственного дела бесследно исчезнуть.

Вышло, однако, по-другому. Став наркомом, Агранов сразу же затребовал опасные эти документы и держит дело в личном сейфе. Об этом Кудрявцев узнал совершенно случайно.

Перерезать волосок, на котором подвешен «дамоклов топор» пятьдесят восьмой статьи, пункты семь и четырнадцать, Агранову теперь труда не составит! Аграновский друг товарищ Ежов адвокатом к Артёму не нанимался и, несмотря на определённое доверие — личную просьбу присматривать за Яковом, может учесть, что этот прокол уже второй. Тогда разом припомнят всё!

После доклада дежурного о прибытии Кудрявцева нарком выждал пару часов, чтобы начальник СПО, не имеющий сведений об исходе своей авантюры, что называется, «поварился в собственном соку». Для нагнетания атмосферы Агранов вызвал подчинённого не личным звонком, как делал обычно, а через секретаря, предупредив, чтобы тот запустил майора после предварительной выдержки в приёмной. Пусть ещё полчасика помается в неведении, срослось у него с несанкционированным арестом или нет.

Решив, что Кудрявцев дозрел, Яков Саулович нажал кнопку.

— Проходи, Артём Владимирович, присаживайся. Можешь курить.

— Вы же знаете, товарищ нарком, я некурящий, — с лёгкой обидой в голосе ответил майор.

— Ах, да, да… Ты же у нас французской борьбой занимался. Кажется, даже чемпионом города был?

— Вольной борьбой, товарищ нарком, — машинально поправил генерального комиссара Кудрявцев, судорожно пытаясь сообразить, к чему такой заход из-за угла. — Чемпион Ленинграда в среднем весе.

— Неважно. Главное, отличный, просто отличный пример для молодых сотрудников. А то, понимаешь, есть тревожные симптомы.

— Что вы имеете в виду, Яков Саулович?

— Я имею в виду недостаточную подготовку оперативников. Пренебрегают рукопашным боем сотрудники. Случись что, смогут ли выполнить задачу, скажем, по задержанию, не прибегая к пальбе? — Агранов многозначительно покачал головой. — Сам понимаешь, не всегда и не везде следует открывать огонь. Даже сотрудникам госбезопасности. Или того хуже. Представь себе ситуацию. Отправляешь ты группу на задержание, а клиент нейтрализует её голыми руками и бесследно исчезает, уворачивается от карающего меча славных пролетарских органов! Допустимы ли такие ошибки в нашей ответственной работе? Так и не ошибки это даже. Это — настоящие преступления!

Кудрявцев согласно кивнул, но не проронил ни звука, всем видом демонстрируя внимание к словам начальника.

«А у него хорошая выдержка, — закуривая, отметил про себя нарком, не спускавший взора с Кудрявцева. — Ни один мускул не дрогнул. И взгляда не отвёл, сокол круглоглазый. Хотя побледнел слегка. И испаринка лёгкая на лысине проступила».

— Ты, наверное, не можешь взять в толк, к чему этот разговор?

— Если честно, хотелось бы ясности, товарищ генеральный комиссар.

— Будет тебе ясность, — Агранов протянул начальнику СПО тоненькую папочку. — Ознакомься.

Кудрявцев принял папку обеими руками, аккуратно положил перед собой на стол, вдохнул глубоко и только затем открыл. Глаза торопливо забегали по строчкам. Его фигура вдруг как-то изменилась. Агранову показалось, что и без того сидящий, будто аршин проглотил, Кудрявцев стал выше ростом. Да нет, майор будто воспарил над стулом!

— Я понимаю, Артём Владимирович, ты и так загружен выше головы, но войди в положение. На всё ГУГБ ты единственный чемпион и мастер спорта по борьбе. Авторитет!

— Что вы, товарищ нарком, — заскромничал Кудрявцев. — У нас в центральном аппарате десяток мастеров по самбо точно наберётся.

— И должность у тебя соответствующая, — Агранов движением руки отмёл возражение. — Не из лейтенантов же назначать ответственного за подготовку всего главного управления.

— Надо, значит надо, Яков Саулович! Мы большевики, мы трудностей не боимся!

— И вот ещё что. Отдел у тебя — серьёзней некуда. Загрузка твоя растёт, даже и без этой работы. Думаю, пора писать представление на очередное звание, что-то засиделся ты в майорах.

— Благодарю за доверие, товарищ генеральный комиссар! Постараюсь оправдать. Разрешите идти?

— Сейчас отпущу. С Ибрагимовым тебе придётся расстаться. Есть мнение, что ему лучше отправиться в ГУЛАГ.

Как ни владел собой Кудрявцев, а растерянно зашарил по столу руками. Два таких толстых намёка за десяток минут — перебор для нервной системы. Известно, на воре и шапка горит! Ему остро захотелось, чтобы Агранов истолковал его замешательство в традиционном ключе. Пронесло, вроде: майор услышал желаемое:

— Не в этом смысле, Артём Владимирович… — а дальше последовал удар: — Назначим капитана начальником Севвостлага. Так что пришли его через часок, хочу лично побеседовать.

Кудрявцев закашлялся. Шухрата уже и след простыл! Если Яша начнёт копать, выяснится, что и приказ Ежова не выполнен! А это… это…

— Капитан Ибрагимов ещё не вернулся из командировки, товарищ нарком, — выдавил он из себя.

— Решил в Киеве поразвлечься? Распустил ты своего… э-э-э… сотрудника! Ладно, иди. Как появится, направишь ко мне.

Кудрявцев, мысленно перекрестившись, взялся за ручку двери, когда услышал голос наркома:

— Да, по рукопашному бою обрати особое внимание на Таракина и Попугаева. Рыхлые какие-то оба. Где они, кстати?

— В каком смысле? — ничего глупее спросить у наркома было нельзя. Майор уже расслабился, довольный вполне благополучным финалом разговора, и — пожалуйста! Растерялся!

— Кудрявцев, знаешь, за что Каин убил Авеля?

Сбитый с толку неожиданным вопросом, майор наморщил лоб:

— Кажется, в библии сказано, что из зависти?

— За то, что отвечал вопросом на вопрос! — поправил его с ядовитой улыбкой Агранов. — А ты вроде русский. Так что не верти задницей, давай по существу! Где твои сотрудники? И не стой у двери. Подойди, присядь.

«Он в курсе задания на арест Маркова, — возвращаясь к только что покинутому месту у стола, торопливо размышлял Кудрявцев, — это очевидно. Где-то у меня в отделе течёт! Значит, враньё исключается. Честность — лучшая политика, так что сейчас выгодней всего закосить под инициативного дурака! Какой спрос с дурака? Максимум, что грозит — неполное служебное соответствие. А то и выговором обойдётся. Привезут Маркова, извинимся за ошибку и отпустим».

Несмотря на отсутствие информации и то, что время давно перевалило за полдень, он всё ещё надеялся, что оперативники просто затянули с исполнением. Ну не было пока случая, чтобы арестуемые, особенно высокопоставленные, оказали хоть малейшее сопротивление! Крупные начальники и командиры теряли волю, как кролики перед удавом, едва узрев на пороге группу людей в форме НКВД. Большинству можно было даже ордер не предъявлять.

— Ну, слушаю тебя, товарищ начальник секретно-политического отдела, — разминая очередную папиросу, подбодрил майора Агранов. Ему стало интересно, какую тактику изберёт «кучерявый», выкручиваясь.

— Сотрудники Таракин и Попугаев проводят задержание комкора Маркова, товарищ генеральный комиссар. Виноват, что не обратился к вам за официальной санкцией. Нужно было торопиться, а вас в наркомате уже не было…

— Что ты несёшь, Кудрявцев? — перебил нарком. — С какой стати этого комкора арестовывать? А во-вторых, какого хрена ты взял на себя функции пятого[1] отдела?

— Планируя операцию «Лемниската», мы полагали, что с маршалом погибнет вся его свита — в результате воздушной катастрофы по халатности авиатехников. Вчера мне доложили, что один из сопровождавших Егорова командиров остался жив. Вернулся в Москву поездом. И я подумал, что халатность — это же так мелко. Не звучит и очков нам не принесёт. То ли дело, если будет вскрыт заговорщик из высшего командного состава РККА! Резонансное подтверждение бдительности органов госбезопасности!

— Бред, но допустим. А зачем ему гибель Егорова? Можешь обосновать?

— Пожалуйста, товарищ генеральный комиссар! Куча вариантов. Например, месть за убийство товарища Сталина. Марков ему обязан карьерой. Именно при нём Марков достиг в свои годы — в мирное время, заметьте — вершины, стал аж комкором. На банкете после выпуска из академии Сталин даже произнёс тост персонально в его честь. И потом, Марков был ранен рикошетной пулей в момент покушения.

— Ну, уж пуля-то здесь точно ни при чём. Херню городишь, Кудрявцев! Куда больше, чем Сталину, Марков обязан карьерой Троцкому. Как и я, кстати. Так что не годится. С этими исходными посылами у тебя получится такая же липа, как на Шапошникова. Хоть все пальцы обсоси, ничего не высосешь! Или не пальцы? — Агранов издевательски хмыкнул.

Намёк был толстый. Но к делу напрямую не относился. Кудрявцев сделал вид, будто не понял. Вместе с намёком мимо внимания пролетела одна коротенькая фраза начальника.

— Так это ещё лучше, товарищ нарком! Налицо контрреволюционная троцкистская деятельность, выразившаяся в устранении маршала Егорова, соратника по фронтам Гражданской войны товарища Сталина, подло убитого врагами народа. Как известно советскому народу, товарищ Ежов — верный продолжатель дела Ленина-Сталина. Плюс ко всему, дело Шапошникова сдвинем с мёртвой точки, так как оно пополнится серьёзным фактом: командарм не давал хода сигналам на будущего врага народа, когда руководил академией Фрунзе.

Развивая свою нарочито глупую идею, Кудрявцев не обратил внимания на промелькнувшее в глазах Агранова выражение. А хоть бы и обратил… Ничего в его судьбе уже не изменилось бы. Яков Саулович решение воздать ему по всей, так сказать, совокупности прегрешений и душевных качеств принял, имея в виду стенограмму давешнего разговора подчинённого с Колей. Нынешняя игра Кудрявцева в «дурачка» была для него прозрачней воды в графине на приставном столике. Самому же наркому играть вдруг расхотелось. Не игрок этот, по словам Коли, «хитрожопый» крепыш, а простая фигура. Деревянная. С данного момента ставшая лишней на доске.

— Ладно, товарищ майор, хватит воду в ступе толочь. Давай разбираться, — он раздавил папиросу в пепельнице, будто поставил в разговоре жирную точку. — Вижу, ты будто на горячей сковородке сидишь!

Вызванному секретарю приказал:

— Никитин, соедини с отделом Артёма Владимировича. А ты, — снова обратился к майору, — подойди сюда. Выясняй ситуацию с арестом.

Кудрявцев взял трубку и поморщился, услышав бодрое: «Старший лейтенант Круглый у аппарата. Здравия желаю, товарищ генеральный комиссар госбезопасности!»

— Круглый, это я, звоню от народного комиссара. Что? Не твоё дело. Таракин объявился?

Яков Саулович поднял глаза на «кучерявого». Судя по выражению лица, полученный ответ майора не удовлетворил.

— Ну, браток, каков итог? Полная неизвестность? Какие дальнейшие действия намерен предпринять, товарищ начальник эс-пэ-о?

— Срочно отправлю группу на адрес, пусть выяснят причину.

— Не трать попусту время. Могу по дружбе подсказать, где искать пропавших. Дуй в Алёшинские казармы[2]. Лично! Там в карцере сидят какие-то люди, назвавшиеся сотрудниками госбезопасности. Выясни, кто они. И как туда попали. Хотя, что это я? Профессионала учить — только язык попусту мозолить.

Кудрявцеву стало тяжело держаться на ногах и трудно дышать. На него словно свалилась гора пыльной ваты. Сбылось, сбылось самое маловероятное! Окружающее заволокла густая серая муть, в которой заглохли звуки, померк свет и пропал воздух. Издалека еле слышно донеслось: «Эй, эй! Майор, ты что? Не вздумай в обморок упасть! Никитин, помоги майору. Воды дай!»

«Кучерявый» выхлебал, клацая зубами о стекло, стакан воды. Взгляд его стал осмысленным. Агранов предупредил:

— С тобой поедут мои ребята. На всякий случай. И смотри, про Ибрагимова не забудь! Чтобы сегодня, кровь из носу, был у меня! Иди с глаз моих!

Поговорив таким образом с подчинённым, генеральный комиссар поостыл. И отверг пришедшую поначалу в голову идею — избавиться от Кудрявцева. Лучше иметь засвеченного соглядатая и скармливать ему информацию, удовлетворяющую Ежова, чем рисковать в неведении, кого ещё приставит к нему друг Коля. Что тот не оставит его без «дружеского» внимания, Агранов не сомневался. Он сам поступил бы точно так же.

Оставалось дождаться, как объяснит «кучерявый» отсутствие Ибрагимова, если уже успел «исполнить» своего любовника.

Простой скоросшиватель из серого картона без всяких грифов и штампов был украшен фиолетовой каллиграфической надписью: «МАРКОВ Андрей Петрович. Комкор». Сведения об отчаянном командире по приказу генерального комиссара подобрали срочно.

На первый взгляд, ничего особенного, биография — вполне рядовая для бурного революционного времени. Реальное училище не окончил, шестнадцати лет записался в Красную армию; участник обороны Петрограда от армии Юденича; в польском походе поначалу состоял для поручений при командующем Юго-Западным фронтом Егорове; по собственной просьбе направлен взводным в сорок седьмой стрелковый полк пятнадцатой стрелковой дивизии; орден Красного знамени вручил ротному командиру Маркову лично Троцкий; участвовал в Перекопско-Чонгарской операции в составе 6-й армии Корка.

А вот это уже интересно! После занятия Крымского полуострова врио батальонного командира Марков чудом избежал трибунала за утрату пролетарской бдительности, выразившуюся в преступной жалости к пленным белым офицерам. Своей властью отпустил двоих: поручика Лемке и вольноопределяющегося Баранова. Распоряжение о закрытии дела поступило прямиком из Москвы. В примечании к этому пункту было сказано, что установить лицо, отдавшее распоряжение, не представляется возможным, так как в материалах дела отсутствует страница.

В двадцать втором году Марков направлен по указанию Троцкого (в числе лично ему известных командиров) в Народно-революционную армию Дальневосточной республики; командовал полком в Белорусском военном округе, с двадцать седьмого по тридцать первый год был неоднократно отмечен в приказах Егорова.

Во время учёбы на оперативном факультете академии имени Фрунзе на комдива Маркова поступило двадцать два доноса, из них за последний год — семнадцать. Ни Шапошников, ни впоследствии Корк хода доносам не давали. Звание комкор присвоено непосредственно при выпуске; в настоящее время тов. Марков А.П. значится на должности заместителя командующего войсками Среднеазиатского военного округа.

Воспитательница марковского сына баронесса (бывшая, разумеется) Амалия Карловна Витгефт была в двадцатом году невестой Владимира Лемке. В настоящее время этот бывший поручик — штандартенфюрер Вольфганг Фридрих фон Лемке, офицер СД, один из разработчиков операции «Entfernter Donner»[3].

Да уж, громыхнуло на славу! Операция в целом удалась, но с неожиданным для немцев результатом. Яков Саулович сам приложил руку к тому, чтобы дело завершилось воцарением Ежова, о чём теперь и сожалел. С недавних пор его беспокоила мысль, как исправить ситуацию, чтобы исключить гитлеровскую агрессию? Как ни странно, в ней заинтересованы, кроме самой Германии, западные демократии, что и делает фашистское нашествие стопроцентно вероятным.

Хм… Витгефт, фон Лемке, Марков? Занятный получается треугольник! Агранов, не отрывая взгляда от абзаца, нашарил папиросу. Глубоко затянулся. Поворот сюжета, однако! Уж не этого ли эсэсовца в двадцатом «преступно пожалел» Марков?

Нарком усмехнулся. За каких-то полдня на Маркова нашёлся такой острый материал, что подверстать к нему любую антисоветскую, то есть в настоящий момент — антиежовскую деятельность — раз плюнуть. Но вот обосновать — для заграницы, а вовсе не для карманного пролетарского суда, зачем немцам через связку Лемке — Витгефт — Марков понадобилось ликвидировать Егорова, ими же выбранного кандидата на кремлёвский «престол», было бы воистину творческой задачей. А «кучерявый» майор вместо сбора информации ограничился собственными убогими измышлениями. По лености или из самоуверенной наглости, посчитав себя личностью, облечённой доверием самого председателя Совнаркома?

Профессиональная привычка взяла своё — Агранов машинально отдал распоряжение собрать всю информацию по Амалии Витгефт и установить за ней наблюдение. Вызвал заместителя начальника ИНО и приказал поручить Судоплатову попристальней присмотреться к штандартенфюреру Лемке.

Прочитав доставленную нарочным копию рапорта комкора Маркова, Агранов связался с наркоматом обороны.

Кураторство над творческой интеллигенцией в сложные годы своего становления Советская власть абы кому не доверяла. Яков Саулович выделялся на общем культурном уровне ОГПУ-НКВД изрядной начитанностью. «Стулья надо ковать, пока они горячи»[4] — с этой максимой сына турецко-подданного он был полностью согласен, поэтому решил заложить какой-никакой фундамент для возможной реализации идеи очередного спасения России в разговоре с Шапошниковым.

— Здравствуйте, Борис Михайлович! Устроил ваш Марков корриду! С одной стороны, сунул НКВД носом в дерьмо, но с другой — открыл руководству глаза на вопиющие непорядки в органах. Я до сих пор в недоумении, как реагировать на сей афронт. А с третьей стороны принципиальность, решительность и умение ориентироваться в непростых ситуациях делают комкору честь. На столь твёрдых людей можно без опаски опереться! Честно вам признаюсь, в моём ведомстве сотрудников с такими качествами определённо не хватает.

— Увы, голубчик, — ответил Шапошников, — в нашем ведомстве офицеры, подобные Андрею Петровичу, тоже наперечёт. Маркова знаю с времён его обучения в академии, весьма ценю и уважаю. Если имеете на него виды, скажу прямо: не отдам!

— Помилуйте, Борис Михайлович, ещё Козьма Прутков заметил, что всякий человек необходимо причиняет пользу, употреблённый на своём месте. Раз Марков рождён для службы в армии, так пусть и служит. Извините, что вторгаюсь в вашу епархию, но мне интересно, скоро ли он вернётся к исполнению должности в САВО?

— Весьма надеюсь, что никогда. Покойный Александр Ильич предлагал ему возглавить оперативное управление Генштаба, и я считаю, на данный момент лучшей кандидатуры не сыскать.

— Марков согласился?

— В том и дело, что нет. Он убеждён, что гораздо больше пользы принесёт на строевой должности.

— Вот как? А если, — закинул удочку Агранов, — предложить ему должность заместителя Белова[5]? Первого заместителя!

— Вы же знаете, Яков Саулович, штатным расписанием первый зам не предусмотрен. Но сама идея заслуживает внимания.

— Можете рассчитывать на мою помощь в продвижении идеи через Совнарком!

Мембрана телефона донесла до слуха Агранова звук зажигаемой спички и глубокой затяжки.

— Яков Саулович, голубчик, просветите, чем вызвано такое участие в судьбе простого комкора?

— Если я отвечу, что Марков с его эскападой просто пришёлся мне по душе, вы ведь не поверите?

— Не поверю.

— А большего я, увы, пока сказать не могу. Единственное, в чём можете быть уверены совершенно, ни вы лично, ни Марков, ни РККА не проиграют. Страна в целом — тоже.

Вернувшись в управление с позорно провалившими задание сотрудниками, майор Кудрявцев велел им держать рты на замке и не попадаться на глаза, если не хотят загреметь, куда Макар телят не гонял.

До позднего вечера он пробегал по кабинету, утирая с бритой головы холодный пот и пытаясь сочинить правдоподобную историю, почему Ибрагимов до сих пор не появился. Что странно, выдумывать хитроумные «прегрешения» обвиняемых он мог влёт, пачками, экспромты из него так и сыпались, а как дошло дело до оправдания собственных косяков, фантазия забастовала. Обычная грубая схема не годилась: речь шла о собственной шкуре! А стопроцентно надёжная и правдоподобная версия не выстраивалась. Уж больно в опасной вилке он оказался: Ежову требуется Ибрагимов мёртвый, а Агранову нужен живой, причём сейчас и в его кабинете! Выход просматривался один: из двух зол выбрать меньшее. Якова следует поставить в известность о тайном распоряжении предсовнаркома. Приняв решение, майор почувствовал облегчение и даже удивился недавней своей панической реакции: с чего это на него накатило?

Время шло к полуночи. Кудрявцев позвонил в приёмную, чтобы доложить об «истинной» судьбе обречённого на заклание капитана. Агранов оказался на месте, но слушать подчинённого не стал.

— Хорошо, что сам объявился, — устало сказал Яков Саулович, не давая подчинённому вставить слово, — мне с твоим таджиком сейчас возиться недосуг. Жду завтра в четырнадцать. Обоих! — и оборвал разговор.

***

[1] Пятый отдел ГУГБ — особый отдел, то есть военная контрразведка. В число задач входило выявление среди военнослужащих лиц, чья деятельность квалифицировалась советским законодательством как государственное преступление — измена, шпионаж, диверсия, терроризм.

[2] В Алёшинских казармах размещалась гарнизонная гауптвахта.

[3] «Далёкий гром» (нем.) — В описываемой реальности — совместная операция СД и абвера, которая должна была привести к власти в СССР маршала Егорова.

[4] См. «Двенадцать стульев», И. Ильф и Е. Петров.

[5] Белов, Иван Панфилович — командарм первого ранга, в описываемой реальности командующий войсками Московского военного округа.

Глава 7

16

Солнце, поднырнувшее под тучи, озарило двухсветный унылый зал ожидания тульского вокзала всеми красками закатного сияния. Даже мутные от неистребимой паровозной копоти стёкла не могли помешать потокам радостного света.

Неопределённого возраста мужчина с характерной повадкой улыбнулся сидящему рядом приятелю, и на фиксе под верхней губой звёздочкой полыхнуло солнце.

— Я этого фраера срисовал ещё в пригородном, — показал он взглядом на восточной наружности молодого человека в дорогой шляпе. Молодой человек стоял у буфетного столика и пихал в себя пирожок, брезгливо осматривая его перед каждым укусом.

— Скрип у него куражный, — оценил качество кожаного чемодана франтоватого пассажира сосед мужчины по лавке, — да и сам фраерок сладкий. А лепешок[1] так прямо на меня!

Одетый по-заграничному — в изящный, но слегка помятый костюм-тройку гражданин подошёл к кассе дальнего следования, поставил чемодан и полез во внутренний карман пиджака.

— Лопатник-то… сейчас треснет, мля! — с этими словами фиксатый поднялся и направился к кассе. С абсолютно индифферентным видом он ошивался за спиной пассажира в шляпе, пока тот не отошёл от окошка.

Напарники пришли к выводу, что клиента они накололи исключительно ценного: взял билет до Баку в международный вагон, бумажник набит хрустами так, что гнётся с трудом. Шмотки и чемодан — отдельная тема. Такого упустить нельзя ни в коем случае, и брать его надо целиком, фраер-то безответный. Вопрос состоял в одном — где и как? «Клиент» уселся на скамью, положил чемодан на колени и никуда, похоже, не собирался до прихода поезда.

С шипением, скрипом тормозов и лязганьем буферов у перрона остановился состав. Соседи фраера, переругиваясь, спешно похватали узлы да баулы и рысью помчались к дверям, где образовалась плотная галдящая толпа из спешащих первыми прорваться к поезду. В зале стало свободней. Блатные переглянулись: вблизи намеченного к разделке лоха образовалась незанятая лавка. Удачно! Хотя и не при таких раскладах чемоданам ноги приделывали да лопатники брали! Парочка снялась с места, неспешным шагом — руки в брюки — двинулась в сторону жертвы. И замерла на полпути.

К скамье прямо напротив фраера подошли военные: молоденький командир с двумя кубарями и скрещёнными пушками в чёрных петлицах, старшина, по виду — оттянувший армейскую лямку больше, чем лет командиру, и четверо рядовых бойцов. При них багаж, ящики защитного цвета, довольно тяжёлые, судя по тому, что каждый с трудом несли двое красноармейцев. У командира и старшины — по нагану в кобуре.

— Привал, бойцы! — лейтенант снял фуражку и вытер лоб. Обратившись к пассажиру с чемоданом, спросил: — Не возражаете, товарищ?

Товарищ молча кивнул. Он давно заметил, что два малосимпатичных гражданина, без особого успеха маскирующие свои уголовные повадки, им сильно интересуются. Так что в присутствии вооружённых людей в форме будет куда спокойней.

После двух часов нетерпеливого ёрзанья по отполированному пассажирскими задами сиденью фиксатый забеспокоился:

— А если он так всё время проторчит? А потом раз, и в майдан[2]?..

— Дрын, не мельтеши. Он в майдан, и мы в майдан. Обуем лоха на ходу. Впервой, что ли? Вон, газетку лучше почитай. И не глазей так на дятла, засечёт!

— Сам читай, у тебя жбан большой! — огрызнулся Дрын.

Время шло. Фраер сидел. За окнами темнело. Подельники волновались всё больше.

До бакинского поезда осталось полчаса. Военные засобирались, подхватили свои ящики и двинулись на перрон. Перекинувшись словами с лейтенантом, вместе с ними пошёл и фраер.

— Уйдёт, падла, век воли не видать! — фиксатый заметался. — Со служивыми свалит!

— Не бзди, Дрын, — осадил его напарник, но поднялся со скамьи. Мало ли, фраерок с вояками в один вагон полезет. — Айда следом.

Под одним из редких фонарей, горевших на платформе, военные уселись на свои ящики. Восточный человек в шляпе околачивался в пяти шагах от них, не выходя из круга тусклого жёлтого света. Он озирался, беспрестанно переминаясь с ноги на ногу, как человек, организм которого требует неотложного отправления естественных для всего живого надобностей.

Направление на уличный сортир озабоченный пассажир определил, однако, не визуально, а по характерному запаху, доносимому ночным ветерком из чахлого сквера за вокзальной оградой. Крепясь из последних сил, страдалец с кожаным чемоданом зарысил вдоль платформы к источнику амбре…

*

… Вошедший с утреннего свежего воздуха начальник накинулся на дежурного:

— Та-ак!.. Почему вонь в отделении?

— Так что из привокзального сквера гражданина в беспамятстве доставили, товарищ младший лейтенант[3], — дежурный привстал над барьером и показал на обшарпанный деревянный диван у стены, где сидел, скрючившись, черноволосый худощавый мужчина восточной наружности. — Гляньте, товарищ начальник, одни подштанники на ём. И те, извиняюсь, обосранные.

— Ты б его ещё в мой кабинет посадил! — накинулся на дежурного вошедший. — Изгваздает дерьмом лавку, отмывать тебя заставлю!

— Дык это… Я тудой газетку подстелил, товарищ младший лейтенант.

— Кудой тудой, деревня? — саркастически уточнил начальник и, не дожидаясь ответа на риторический вопрос, перешёл к сути дела: — Гражданин оклемался? Дал показания?

— Никак нет, до сих мычит только, и глазами лупает. А глаза — что у Зорьки.

— Какие ещё зорьки, Иван?

— Корову мою так кличут, товарищ младший лейтенант, — пояснил дежурный и заглянул в журнал: — Как спозаранку, в пять ноль пять приволокли энтого… потерпевшего, так и сидит, бедолага. Приезжий он, сразу видать. На затылке шишка с кулак, видать, хорошим дрыном огрели. Ну и сняли с него всё, с болезного.

Начальник отделения подошёл к лавке, тронул человека за голое грязное плечо.

— Гражданин, что с вами произошло? Кто вы? Фамилия, имя?

Взглянув в пустые чёрные глаза и не дождавшись никакого ответа кроме мычания, скомандовал дежурному:

— Вызывай, Иван, медицину. Кажись, у нас новый постоялец в жёлтый дом.

Карета скорой психиатрической помощи подъехала лишь в полдень. Кандидат в сумасшедшие давно и сладко спал на застеленном газетками деревянном диване. По понятной причине к нему старались близко не подходить.

— Ну-c, показывайте нашего пациента, — весело обратился к дежурному молодой фельдшер, явившийся в сопровождении двух мордатых санитаров.

— Вон, в углу. Дали дубиной по затылку и раздели. Не местный, я-то вижу, — просветил медработников дежурный, привстав за барьером.

Подойдя к свернувшемуся калачиком человеку в грязных кальсонах, фельдшер недовольно фыркнул. Амбре вокруг спящего стояло густое!

— Эй, приятель, просыпайся! — потребовал, не прикасаясь к пациенту. Тот что-то пробормотал.

— А говорили, он только мычит! — обратился эскулап к милиционеру и толкнул спящего ногой: — Подъём, кому сказано!

Человек в кальсонах сел и открыл глаза.

— Ты кто такой? — первым делом поинтересовался он у фигуры в белом халате и встал в полный рост. — Как разговариваешь с капитаном госбезопасности!

Наглая претензия мужчины в загаженном исподнем вызвала дружный смех у людей, очерствевших душой в работе с наполеонами, александрами македонскими и прочими вице-королями. Вид обосравшегося представителя власти, пусть и самозванного, доставил им циничное, но подлинное удовольствие. Не меньшее, чем реприза знаменитого клоуна в цирке.

— Да я вас! — человек в подштанниках зашарил правой рукой в поисках кобуры. Не обнаружив оной, посмотрел вниз. Возмутился: — Куда форму дели, уроды? Где этот, как его… Михаил?

Санитары решительно усадили «капитана» на лавку и с двух сторон придерживали за плечи. На всякий случай.

— Михаил там, где ему положено быть. Не нервничайте, пациент, — профессиональным тоном посоветовал фельдшер. — Вас в таком виде доставили в отделение милиции, где мы сейчас и находимся. Вы что-нибудь помните? Кто вы?

Пациент схватился грязными руками за не менее грязную голову, опустил лицо. Чёрные короткие волосы на затылке были покрыты коркой запёкшейся крови. Ответил:

— Михаил… это шофёр. Я помню, да. Мы ехали, уже стемнело… потом сзади фары… потом… Не помню! Нас обстреляли из автоматов?

— Вас ударили по затылку твёрдым предметом и ограбили до нитки. То есть до кальсон. Вы откуда и куда ехали?

«Капитан» с подозрением уставился на медика.

— В Москву, разумеется. Откуда — тебя не касается. Где меня нашли? Где шофёр, где машина?

Дежурный, от нечего делать следивший за происходящим, пояснил:

— Так в скверу и нашли, где кусты сиреневые. Густые. Неподалёку от пристанционного сортира. Не припоминаете? А машина вам, гражданин, помстилась[4], когда по башке получили.

— Погоди, старшина, тут, кажется, другое. Сообщи начальнику, что доставленный в себя пришёл, — посоветовал ему фельдшер.

— Без тебя бы, клистирная душа, не сообразил! — буркнул под нос дежурный, но за телефонную трубку взялся.

На чумазом лице потерпевшего отразилась напряжённая работа мысли.

— Постой, постой! Что за станция такая? Апрелевка?

— Какая ещё Апрелевка? Станция Тула-один Курская.

— Ту-у-ула?! — протянул пациент, округлив глаза, и задумался. Потом унылым голосом спросил: — Какое сегодня число?

Дежурный из-за барьера громко назвал дату и время.

— Что? Больше полутора суток?.. Ничего не помню…

— Всё ясно. Ретроградная амнезия в результате черепно-мозговой травмы, — объяснил подошедшему начальнику отделения фельдшер. И спросил у человека в кальсонах: — Ну хоть помните, кто вы такой?

В голове контуженного что-то в очередной раз перемкнуло. Он подозрительно глянул на белый халат и розовую физиономию медика, после чего встал в позу:

— Тебе знать не обязательно. Младший лейтенант, веди к себе в кабинет!

Начальник отделения хмыкнул:

— Ага, щас! Сперва подштанники отстирайте, гражданин!

— Дошутишься у меня! Свяжись немедленно с горотделом безопасности, пусть уточнят в главном управлении про капитана Ибрагимова!

Что-то такое специфическое уловил младший лейтенант в поведении гражданина, распространяющего вокруг себя сортирный аромат.

— Связаться не долго, — не выдержал он. А чтобы не потерять лица, строгим тоном добавил, обращаясь к дежурному и медицинской бригаде: — Но если этот «капитан» всё выдумал!..

*

За час до назначенного срока начальника СПО предупредили, что приём у наркома переносится на более позднее время.

Генеральный комиссар вызвал майора ближе к вечеру. На приветствие кивнул и голосом, в котором сквозило недовольство, спросил:

— Почему без Ибрагимова, товарищ майор?

Вытянувшись по стойке смирно, Кудрявцев оттарабанил фразу, которую репетировал со вчерашнего вечера — что, мол, согласно негласному личному распоряжению предсовнаркома товарища Николая Ивановича Ежова бывший капитан госбезопасности Ибрагимов ликвидирован с целью обеспечения секретности проведённой операции. Труп в Москве-реке.

— Хоть и жаль молодого сотрудника, но обсуждать приказ предсовнаркома мы права не имеем, — пожал плечами Агранов. — Не всплывёт покойник, не всплывёт и информация про «Лемнискату», не так ли?

— Так точно, товарищ нарком, — выдохнул Кудрявцев.

— Ну, не стой столбом, как хер поутру, садись. Поговорим.

Майор опустился на стул.

— Знаешь, что напрягает, майор? Что ты и в этот раз не поставил в известность меня! Надеюсь, ликвидация произведена чисто? Никого больше зачищать не потребуется?

— Так точно, товарищ нарком, исполнил собственными руками.

Агранов взял папиросу, постучал мундштуком о коробку, размял с задумчивым видом, прикурил. И сухим служебным тоном поинтересовался:

— Тогда объясните мне, товарищ начальник эс-пэ-о, что капитан Ибрагимов делает в Туле?

«Бля… Попался таки, мудак! Профессионал из него всегда был как из говна пуля! Если его начнут допрашивать, он расколется до самой жопы! Что делать? — понеслась по кругу мысль в голове похолодевшего Кудрявцева. — Что же делать?!»

Повисла пауза. Генеральный комиссар, пуская дым кольцами, наблюдал за реакцией подчинённого.

Секретные операции являются секретными только для нижестоящих сотрудников да ширнармасс. Для начальства они условно тайные просто потому, что начальство сидит выше и видит дальше. И глубже. Агранов не был бы Аграновым, затей он разговор с майором без тщательной подготовки. После звонка из тульского УГБ нашли и аккуратно расспросили шофёра, возившего Ибрагимова в Калугу. Несмотря на состояние после интенсивного и непрерывного полуторасуточного запоя, близкое к коматозному, из него удалось вытрясти интересные сведения. То ли из человечности, несвойственной органам, водителя не включили в план зачистки, то ли просто прохлопали — как в английских детективах плохие сыщики не берут под подозрение садовников, почтальонов и шофёров… А может — по причине его склонности к систематическому злоупотреблению. Даже если он станет трепаться о поездке в Калугу, собутыльники примут за пьяную травлю: ага, ага, капитана госбезопасности возил по важному делу! Да кто тебе, ханыге, целого капитана-то доверит?

Однако обещанные — и немедленно предъявленные — пол-литра на опохмел сделали мутноглазого, сурово бдительного с перепою Михаила сердечным и откровенным. Он в подробностях рассказал щедрым ребятам в штатском про свою внезапную поездку. На несколько раз заданный вопрос, где и когда он расстался с пассажиром, Михаил, не отводя жадного взгляда заплывших глаз от бутылки в руке спрашивающего, отвечал: «На улице Десятилетия Октября, где же ещё… Третьего дня, часов около одиннадцати вечера».

Агранов в две затяжки докурил папиросу, решительным движением раздавил в пепельнице бычок и поднялся.

— Молчишь, «исполнитель»? Вляпался ты! По самые ноздри! Ну что, поехали к месту стрелецкой казни? Повинимся… Николай Иванович сам идеальный исполнитель, поэтому нарушения приказов не прощает! Вдует нам по самое не балуйся.

— С вазелином… — выдавил натужную шутку майор.

— Вазелин, товарищ Кудрявцев, надо заслужить! Вставай, пойдём судьбе навстречу…

За неисполнительность Ежов взыскивает строго. А за прямой обман и вовсе мехом внутрь вывернет! Блестящая от пота лысина не двинулась с места. Её обладатель, светло-серый от переживания, выдавил:

— Товарищ генеральный комиссар… Что же делать?..

— Ты меня спрашиваешь? Сам вляпался, сам и предлагай. Твоя жопа повисла над заершённым колом, — усмехнулся нарком, сделав ударение на слове «твоя». — Ну ладно, расскажи для начала, как ты отпустил Ибрагимова? Меня это интересует не с познавательной точки зрения, а в аспекте установления доверия между нами. С ним всё плохо, не находишь?

Потея и непривычно заикаясь, Кудрявцев изложил наркому всю историю неисполнения приказа — от телефонного разговора с Ежовым до прощания с «обречённым на заклание» капитаном. Он умолчал только о своей любовной связи с Ибрагимовым и приказании стучать на Агранова. Личные отношения этих голубков наркому были до одного места, а то, что майор придержал камень за пазухой, отвечало задумке игры со стукачом.

— Ну, слава богу, разродился, — Агранов потянулся за новой папиросой. Хмыкнул, добавил, усмехаясь: — И кесарево сечение не понадобилось!

Майор поднял глаза на генерального комиссара. Кажется, забрезжила надежда и рыбку съесть, и на ёлку влезть, не ободрав коленей.

Когда неслышной тенью явился вызванный начальник отдела кадров, нарком сказал:

— Литвин, имей в виду, капитан Ибрагимов в списке сотрудников ГУГБ не значится. Не было и нет такого сотрудника. Сам понимаешь.

— Инициалы какие, Яков Саулович?

— У нас что, дохера Ибрагимовых числится?

— Одних капитанов четверо!

Кудрявцев с готовностью подсказал:

— Ша тэ…

Затем последовал звонок дежурному.

— Сообщите в тульское УГБ, что такого сотрудника у нас никогда не было. Думаю, у их психа редкая, странная и опасная мания, наверняка ему придётся много лет провести в сумасшедшем доме. Передайте моё мнение начальнику УГБ слово в слово! — Агранов положил трубку и обратился к майору, осторожными движениями вытирающему платком лысину: — Ну, какие твои дальнейшие действия, интриган?

— Доложу товарищу Ежову о выполнении поставленной задачи, — всё ещё не веря в благополучный исход, ответил Кудрявцев.

— Доложи. А перед Марковым извинись. Лично извинись! И не вздумай для этого вызывать комкора к нам! — приказал генеральный комиссар, отпуская его. Когда майор, превозмогая отвратительную дрожь в коленках, дошёл до двери, Агранов добавил: — Да, не забудь о представлении на старшего. Завтра «рыбу» мне на стол.

По неискоренимой привычке считать окружающих тупее себя, Кудрявцев решил, что ловко вывернулся и объегорил Агранова. Ему и в голову не приходило, что профессионал-чекист технично взял его на поводок.

Отпустив «кучерявого», нарком вернулся к делу, из-за которого отменил вечерний разговор с ним. Открыл папку с донесением и двумя листами папиросной бумаги, на которых было напечатано обращение к советскому народу. Послание во множестве экземпляров появилось в Москве и Ленинграде, разошлось по столицам союзных республик и крупным городам РСФСР вроде Горького, Свердловска и Ростова.

За неполные сутки, прошедшие с момента обнаружения первых листовок, удалось выявить кое-какие каналы распространения. К сожалению, ниточки обрывались где на третьем, а где и на втором шаге. До истоков было как на карачках до Шанхая…

***

[1] Лепешок — костюм (блатной жаргон).

[2] Майдан — поезд (блатной жаргон).

[3] Младший лейтенант милиции — спецзвание, примерно соответствовало званию старшего лейтенанта РККА. Младший лейтенант милиции в описываемый период носил петлицы с одним просветом и двумя звёздочками.

[4] Почудилась, померещилась (по В. И. Далю)

Глава 8

17

Отверженный демон революции Троцкий вещал в своей привычной манере.

«Привет рабочим, колхозникам, красноармейцам и краснофлотцам СССР!

Дорогие товарищи!

Вор у вора дубинку украл: власть одного узурпатора, Сталина, перехватил другой узурпатор, ещё более бесталанный, ничтожный и жестокий — Ежов!

Лживая ежовская печать злостно обманывает вас насчёт всех вопросов, в том числе и насчёт меня и моих политических единомышленников. У вас нет рабочей печати. У вас есть печать бюрократии, которая систематически лжёт вам, чтобы удерживать вас в темноте и обеспечивать господство привилегированной паразитической касты.

Всякого, кто поднимает голос против ненавистной бюрократии, называют «троцкистом», агентом иностранного государства, шпионом, вчера — шпионом Германии, сегодня — шпионом Англии и Франции и подвергают расстрелу. Десятки тысяч революционных борцов погибли от маузеров ГПУ в СССР. Всех их изображали агентами фашизма. Не верьте подлой клевете! Их преступление состояло в том, что они защищали рабочих и крестьян от насилий и грабежа бюрократии. Ежов истребляет старую гвардию большевизма, сотрудников и помощников Ленина, борцов Октябрьской революции, героев гражданской войны. В историю он войдёт навсегда под презренным именем Каина!

Октябрьская революция была совершена в интересах трудящихся, а не новых паразитов. Но над советской республикой поднялась новая антинародная, насильническая и паразитическая каста, главарём которой является Ежов. Бывшая большевистская партия стала аппаратом этой касты. Рабочие и крестьянские Советы давно погибли. Их заменили развращённые секретари, комиссары и чекисты.

Но от Октябрьской революции ещё сохранились, к счастью, национализованная промышленность и коллективизированное сельское хозяйство. На этом фундаменте рабочие Советы могли бы строить новое более счастливое общество. Этого фундамента мировой буржуазии сдавать мы не должны ни в каком случае. Революционеры обязаны защищать зубами и когтями всякую позицию рабочего класса, идёт ли дело о демократических правах, о заработной плате или о таком гигантском завоевании всего человечества как национализация средств производства и плановое хозяйство. Кто не умеет защищать старые завоевания, тот не способен бороться за новые. От империалистического врага мы будем охранять СССР всеми силами. Однако завоевания Октябрьской революции только в том случае будут служить народу, если народ сумеет расправиться с ежовской бюрократией, как расправился в своё время с царской бюрократией и с буржуазией.

Если б советское хозяйство велось в интересах народа; если б партийная бюрократия не расхищала и не губила зря большую часть дохода страны; если б она не попирала жизненные интересы населения, СССР был бы великим магнитом для трудящихся всего мира, и неприкосновенность СССР была бы обеспечена. Но бесчестный насильнический режим Ежова лишил СССР притягательной силы. Ежовская бюрократия, кровожадная и беспощадная внутри страны и трусливая перед империалистическими врагами, стала главным источником военных опасностей для СССР.

Старая большевистская партия разложилась и сгнила. Лишь я остаюсь под тем же знаменем, под каким стоял вместе с вами или вашими отцами и старшими братьями в 1917 г. и в годы гражданской войны; под тем же знаменем, под которым мы вместе с Лениным строили советское государство и Красную армию.

Наша цель — распространить Октябрьскую революцию на весь мир и в то же время возродить СССР, очистив его от паразитической бюрократии. Достигнуть этого можно только путём восстания рабочих, крестьян, красноармейцев и краснофлотцев против новой касты угнетателей и паразитов. Для подготовки такого восстания нужна новая партия, смелая и честная революционная организация передовых рабочих. Я ставлю себе задачей создать такую партию в СССР.

Передовые рабочие, становитесь первыми под знамя Маркса к Ленина. Учитесь создавать в антиежовском подполье тесно спаянные и надёжные революционные кружки. Устанавливайте связи между этими кружками. Учитесь через верных и надёжных людей, в частности, через моряков, устанавливать связи с вашими революционными единомышленниками в буржуазных странах. Это трудно, но это возможно.

Долой Каина Ежова и его камарилью!

Да здравствует мировая социалистическая революция!

С братским приветом,

Лев Троцкий.

Предупреждение. Ежовская печать заявит, конечно, что это письмо переправлено в СССР «агентами империализма». Знайте заранее, что и это ложь. Письмо это будут доставлять в СССР надёжные революционеры, готовые рисковать собою за дело социализма. Переписывайте это письмо и распространяйте его как можно шире.

Июль 1937 г. Л. Т.»

Агранов ещё раз прочитал письмо — медленно и вдумчиво, анализируя каждую фразу. Ну что ж… Если исключить лозунговый стиль манипулирования толпой и призыв к непосильному, то есть к распространению революции на весь мир, с тезисами можно согласиться. И без писем из-за рубежа с каждым днём яснее, что курс Ежова ведёт к катастрофе. Правда, называть истерические шараханья вечно пьяного предсовнаркома курсом — сильное преувеличение…

От размышлений наркома оторвал звонок кремлёвского телефона.

— Яков, немедленно ко мне! — казённым тоном велел Ежов.

— Что стряслось, Коля? — поинтересовался Агранов, догадываясь о причине истерики. — У нас что, таки уже горит сажа?

— Сейчас узнаешь! — пообещал Коля. И устало добавил перед тем, как бросить трубку: — Надоели твои еврейские штучки!

Собирая листки в папку, генеральный комиссар зацепился взглядом за фразу «Десятки тысяч революционных борцов погибли от маузеров ГПУ в СССР» и саркастически хмыкнул: «Эх, Лев Давидович… Ну какое ге-пе-у, какие маузеры? Отстали вы там, в заграницах, от нашей бучи, боевой, кипучей! — вспомнилась наркому рифма его бывшего подопечного друга, громогласного Маяковского. — А так да, многие погибли, и ещё погибнут, если не притормозим…»

В кремлёвском кабинете вокруг Ежова колобком катался на коротких ножках секретарь Московского комитета партии Хрущёв и азартно рубил воздух, словно сносил шашкой головы посягнувшим на святое супостатам.

— Нужно уничтожать этих негодяев! Уничтожая одного, двух, десяток, мы делаем дело миллионов. Поэтому нужно, чтобы не дрогнула рука, нужно переступить через трупы врагов на благо народа!..

— А-а, явился, не запылился? Мне уже кто ни пóпадя о происках Иудушки доносит, а глава госбезопасности не чешется! — отстраняющим жестом прервав филиппику Хрущёва, попрекнул Ежов генерального комиссара.

Хм… Назвать члена политбюро «кем ни пóпадя» — это даже для пьяного генерального секретаря чересчур, подумал Агранов, привычно пропуская мимо ушей выпад в свой адрес. Злобный проблеск в хрущёвских глазах, спешно опущенных долу, подтвердил его мнение.

— Полюбуйся, Яков Саулович, что мне принесли сегодня! — Хрущёв справился с собой, придав взгляду партийную озабоченность, и протянул несколько серых листов с рукописным текстом.

— Письмо Троцкого, что ли? У меня тоже имеется, и даже в более культурном исполнении, — извлёк из портфеля тоненькую папку Агранов. — Не надо паниковать, Никита Сергеевич. Дело серьёзное, но отнюдь не катастрофическое. Следует радоваться, что у вас работают столь бдительные и преданные делу партии товарищи, которые постарались по мере сил пресечь троцкистскую идеологическую диверсию. — Он повернулся к Ежову и доложил: — Госбезопасность уже принимает меры.

— Хрен она принимает! — потрясая кулаком со сжатыми листками, кипятился Хрущёв. — Почему эта мерзость гуляет по столице? Почему до сих пор не схвачены распространители? Хватать и немедленно расстреливать! Всех! На месте! Попался с письмом Иудушки — становись к стенке!.. И вообще, что делает госбезопасность для ликвидации мерзавца Троцкого? Неужели у славных чекистов нет умелых агентов за рубежом?

В наблюдательном деле на Хрущёва, которое любовно велось органами долгие годы, в качестве характерной черты отмечалась чрезвычайная политическая гибкость объекта. До отправки Троцкого в ссылку Хрущёв являл пример идеального и преданного без лести сторонника Льва Давидовича. Когда слава единомышленника Троцкого стала чем-то вроде каиновой печати, Никита стремглав «переобулся» и развил активную дружбу с Ежовым. В результате дружбы печать сильно побледнела и местами даже стёрлась, но не настолько, чтобы исчезнуть из документов ОГПУ-НКВД, хотя даже проницательный Сталин поверил в перерождение, благословив его на секретариате ЦК: «Что касается вашего греха в прошлом, то вы об этом скажите при выборах на конференции, а товарищ Каганович скажет, что ЦК это знает и доверяет товарищу Хрущеву». Прощённый «блудный сын партии» принялся рьяно доказывать свою искреннюю преданность и громко петь осанну гениальному Сталину. Вождь и предположить не мог, что после его гибели «крестник» отречётся от своего великого кумира раньше, чем завянут цветы у гроба, выставленного для прощания в Колонном зале.

Гневные хрущёвские призывы к принятию мер против контрреволюционных происков Троцкого — вплоть до немедленного физического устранения Иудушки хоть пулей, хоть отравой, хоть топором — не произвели на наркома впечатления. «Сто десять шансов из ста, — не без оснований полагал Агранов, — что Никита с такой же спринтерской скоростью открестится и от Ежова, как только почувствует, что ему выгодней быть по другую сторону баррикад».

Разгорячившегося Хрущёва остановил Ежов. Всё же месяцы руководства органами кое-чему его научили.

— Уймись, Никита. Не лезь со свиным рылом в калашный ряд. Что ты понимаешь в специфике работы ГУГБ… Всех перебить — дело нехитрое, даже весьма дурацкое. Потому что все связи оборвутся, а нам надо аккуратно их вскрыть и по этим тропкам добраться до змеиного гнезда. А ты тут лозунгами громыхаешь, как баба пустыми вёдрами.

Хрущёв, с собачьей преданностью глядя на хозяина кабинета, обиженно засопел.

— Николай Иванович, мне больно слушать такие слова в адрес Никиты Сергеевича, — тон у Агранова был простодушный и примиряющий. — То, что у него нет опыта организации и проведения спецопераций, скорей преимущество, чем недостаток. Иногда мы, профессионалы, заигрываемся, строим многоходовые сложные комбинации. На это уходят средства, а главное — драгоценное время, хотя, бывает, простыми приёмами можно добиться результата и скорей, и дешевле. Органы уже изымают из оборота распространителей письма, но делают это аккуратно, без шума и пыли, чтобы там, — нарком показал большим пальцем куда-то назад и в сторону, — не насторожились.

— Ладно, считай, успокоил. На сей момент… Но держи меня в курсе, докладывай ежедневно!.. А что у «Давида»?

С времён Сталина под псевдонимом «Давид» по Троцкому работал Игнатий Рейсс. Ежов лично санкционировал операцию. Подвести агента вплотную к изгнаннику удалось настолько нехитрой комбинацией, что Агранов даже засомневался в умственных способностях объекта, то есть «Голиафа революции».

Советскому руководству очень не нравилось, что изгнанный из СССР «иудушка» околачивается вблизи границ страны, и оно во всеуслышание об этом заявляло. Позиция Москвы нервировала западные правительства. «Иудушке» начали ненавязчиво рекомендовать «выйти вон». В декабре тридцать шестого года стало известно: Мексика согласна принять Троцкого. Лев Давидович отчалил из Норвегии и в начале января прибыл в страну кактусов, сомбреро и текилы. А пару месяцев спустя Пленум ЦК ВКП(б) объявил беспощадную войну Троцкому и троцкистам, «огромной банде вредителей, готовивших реставрацию капитализма, территориальное расчленение Советского Союза (Украину — немцам, Приморье — японцам), в случае нападения врагов — вредительство, террор», по определению Сталина, который особенно напирал на стремление троцкистов к террористическим актам.

Основания для таких выводов Сталин имел. В донесениях о ближнем круге Троцкого часто фигурировали фразы вроде сказанной его сыном Седовым: «Теперь колебаться нечего, Сталина нужно убить».

Рейсс получил задание: разыграть измену и побег, установить связь с Львом Седовым и предупредить его, что в Москве принято решение любыми средствами ликвидировать Троцкого и «троцкистов». Лев Давидович был тут же извещён сыном, что сбежавший высокопоставленный сотрудник ИНО[1] готов раскрыть всю группу, работающую против них.

После убийства Сталина Троцкий спешно вернулся в Европу. Ему представили Рейсса как ценного и информированного перебежчика, но опасающийся коварства ОГПУ глава «антирвативного» правительства доверием к бывшему чекисту не проникся.

Западные страны, совсем недавно выдавливавшие его под нажимом Сталина из своих пределов, радикально сменили позицию: как и двадцать лет назад, Лев Давидович в своём стремлении к московскому престолу стал пользоваться не афишируемой, но весьма ощутимой поддержкой финансовых воротил и государственных структур. Агранов счёл неразумным отзывать Рейсса. В любой ситуации свой человек в чужом лагере — а в политике что ни лагерь, то так или иначе чужой! — рано или поздно может пригодиться. Ста дней ежовской власти хватило, чтобы Яков Саулович убедился в правильности этого своего решения — в последнее время лагерь Ежова виделся всё более и более чужим и неуютным.

— Чтобы Троцкий почувствовал необходимость Рейсса, я приказал разыграть спектакль со вскрытием слежки. Наблюдатели несколько раз профессионально подставились — тонко и не абы где. Служба безопасности Троцкого прохлопала, а Рейсс «случайно» их засёк. Голиаф забеспокоился…

— Что ещё за Голиаф такой? — вдруг спросил Хрущёв.

— Под этой кличкой проходит объект разработки — Троцкий, — проявил знание деталей операции Ежов.

— Не тянет Иудушка на Голиафа, — хихикнул московский секретарь, — мелковат телесно.

Агранов с Ежовым одновременно вздохнули. Ежов — искренне сокрушаясь о глупости Никиты, а Яков Саулович — оттого, что давно заметил: Хрущёв иногда переигрывает, строя из себя простачка.

— Пришлось пожертвовать двумя пешками. Отозвали «провалившихся» и сделали так, чтобы об этом узнал Троцкий, — продолжил доклад генеральный комиссар. — В результате Давид сильно вырос в глазах Голиафа и занял пост заместителя шефа безопасности.

— Видишь, Никита, разведка мух не ловит. Вплотную к иудушке подобралась! А вот контрразведка оплошала, допустила проникновение идеологической заразы в страну, — аккуратно, чтобы не была так заметна смена настроения, с которым он встретил наркомвнудела, резюмировал Ежов. И добавил чуть ли не отеческим тоном: — Ты уж постарайся, Яша, размотай этот змеиный клубок до самой сердцевины. Наше существование зависит от твоего умения!

«Коля настолько боится Троцкого, что рубит голую правду-матку, не прикрывая заботу о собственной заднице высокопарными словами о судьбах первого в мире государства рабочих и крестьян! — отметил про себя Агранов. — Он и меня боится, вон даже приказал Кудрявцеву взять своего лучшего друга под колпак. И первому[2] отделу больше не доверяет свою драгоценную шкуру, и кремлёвскому полку специального назначения! Иначе не завёл бы параллельно «преторианскую гвардию» — подразделение охраны себя, любимого!»

И если бы только охраны! Структура, цели и задачи вновь созданного подразделения держатся в секрете абсолютно от всех, но Агранов кое до чего докопался. Во главе отряда некий Саяпин, расхаживающий в форме бригадного комиссара, назначенный Ежовым из числа лично преданных сотрудников планово-финансовых органов ЦК ВКП(б). Кроме группы численностью примерно с роту, занятой собственно охраной, в подразделении имеется команда в полсотни человек, о функциях которой нарком внутренних дел мог только догадываться. Увы, до сих пор ему не удалось внедрить в эту непрозрачную организацию своего человека. Яков Саулович не отчаивался: с его опытом и умением строить византийские интриги проблему он решит непременно.

Совещание приняло деловой характер. Через полчаса нарком и московский секретарь договорились о совместной работе по партийной и советской линии — со стороны Хрущёва, и оперативно-чекистской — по ведомству Агранова. При этом строго предупредили Никиту, чтобы не порол горячку и по своей привычке соваться во все дела подряд не пришпоривал Реденса[3].

***

[1] ИНО — иностранный отдел (7-й отдел) ГУГБ, загранразведка.

[2] Первый отдел ГУГБ — охрана руководящих партийных и советских работников.

[3] Реденс, Станислав Францевич — в 1937 году начальник Управления НКВД по Московской области.