Папа

Глава 1 – Пролог

ПАПА!!!

Это был настолько гортанный крик что я вздрагивал всем телом только от этого звука. Полыхающий голос словно бы вылез из самой адской синей гиены, произнесенный губами самого Короля Демонов.

НУ ЖЕ, ПОИГРАЙ СО МНОЙ!!!

"Король Демонов" набросился на меня с невероятной силой, оттолкнув меня назад. Протез на моей правой руке заскрипел, а руки згло несмотря на то что я сам обладаю огненной причудой.

СМОТРИ НА МЕНЯ!!!

– Я смотрю Тойа... Я смотрю... – я невольно подумал, когда увидел во что превратился мой старший сын.

Во что я... Его превратил.

Его тело было обушлено, став полностью черным из-за сильнейших ожогов которые обычно были бы несовместимы с жизнью. Но Тойа... Тойа держался на одной лишь ненависти и сражался.

Папа!!!!!!!!!!

«Папа, смотри чему я научился!» – еще маленький Тойя с красными волосами зажег оранжевый огонь в своей руке.

Даби еще раз бросился ко мне, полностью охваченный синим огнем. Я поднял кулак, прежде чем невольно отпустить его. Вспоминая каким ребенком был Тойа, до того как я превратил его в этого монстра, полностью лишили меня сил... Но я не мог просто бросить все на самотек.

– Прости сынок...я смотрю на тебя и давай сыграем с тобой вместе... В последний раз. Мы больше не можем причинять боль остальным. И я буду молиться чтобы твоя душа попала в Рай если он есть и гореть мне за двоих.

Я раскрыл свои руки, и Тойо врезался прямо в меня словно гоночный болит. Его глаза были пусты а изо рта вырывался синий огонь. Как только он врезался в меня, я обнял его. Жаль что наше первое обтяие отца и сына за много лет, станет для нас нашим последним.

Я чувствовал как ононь мой собственный огонь окрашивался медленно в синий, сливаясь вместе с огнем моего сына.

– Я смотрю Тойа... Ты стал таким сильным... Настолько сильным что даже я не могу выдержать твой огонь...

Тойа, сын мой. Я надеюсь, что когда-нибудь я смогу заслужить твоего прощения. Когда-нибудь я бы хотел услышать что ты меня прощаешь , хотя и понимаю что абсолютно не заслуживаю этого.

Постепенно я начал замечать что наш вместе с ним огонь ларашивался в более темный оттенок синее, становясь визуально холоднее.

Я же обнял своего сына крепче, так как и подобает отцу. Пусть и поздно и мне действительно хотелось бы чтобы Тойа прожил полную и достойную жизнь прежде чем вот так умирать, но у меня сейчас просто не было выбора.

Синий огонь, сплетённый с моим собственным, вздымался к небу, как столб света, разрывающий серое марево. Он был холодным, парадоксально холодным, словно пламя Тойи высасывало из меня всё тепло, всю жизнь, всю надежду. Я держал его крепко, чувствуя, как его обожжённое тело дрожит в моих объятиях. Это был момент, которого у нас никогда не было — момент, который я украл у него, у нас, ради своих амбиций, ради мечты стать номером один.

– Тойа... — мой голос сломался, едва вырвавшись из горла. Его огонь жег меня, проникая сквозь кожу, кости, душу. Но я не сопротивлялся. Это была моя плата. Моя вина. — Прости меня. Прости, что я не видел тебя. Прости, что не был отцом, которого ты заслуживал.

Его глаза, пустые, как две бездонные пропасти, на мгновение дрогнули. В них мелькнуло что-то — не ненависть, не ярость, а тень боли, тоски по тому, что могло бы быть. Но Даби не ответил. Его тело напряглось, и я почувствовал, как его пламя вспыхнуло с новой силой, словно он хотел сжечь меня, сжечь себя, сжечь весь этот проклятый мир.

Ты... не можешь... исправить это...

Его голос был хриплым, почти нечеловеческим, но в нём звучала не только злоба. Там была усталость, бесконечная, изматывающая усталость.

Слишком поздно, папаша...

Я стиснул зубы, чувствуя, как жар его огня проникает глубже, сжигая не только тело, но и что-то внутри меня. Мой собственный quirk, мой огонь, который я всегда считал своей силой, теперь казался жалким в сравнении с тем, что создал Тойа. Его пламя было его болью, его ненавистью, его криком, который я никогда не услышал.

– Я знаю, что поздно, — сказал я, прижимая его сильнее, несмотря на боль. — Но я здесь. Я смотрю на тебя, Тойа. И я не отпущу тебя снова.

Мир вокруг нас начал растворяться. Шум битвы — крики героев, рёв Шигараки, грохот рушащихся зданий — исчез, будто кто-то выключил звук. Остались только мы двое, окружённые синим пламенем, которое теперь казалось не таким яростным. Оно замедлялось, становилось мягче, почти... утешающим. Я посмотрел на Тойю. Его руки, которые только что пытались оттолкнуть меня, безвольно повисли. Его глаза, всё ещё открытые, смотрели на меня, но в них не было той ярости, что раньше. Только пустота. И, возможно, крохотная искра надежды.

— Тойа... — начал я, но слова оборвались, когда свет вокруг нас стал ослепительно ярким. Я почувствовал, как моё тело растворяется, как будто огонь поглотил нас обоих. Но вместо боли я ощутил странное тепло — не обжигающее, а успокаивающее, как объятия, которых я никогда не знал. А затем — тьма.

****

Я плыл в пустоте. Ни света, ни звука, ни верха, ни низа. Только бесконечная серая мгла, обволакивающая меня, как вода. Я не чувствовал своего тела, но знал, что я всё ещё здесь. Мои мысли кружились, цепляясь за образ Тойи — за его детскую улыбку, за его крики, за его синий огонь. Я хотел кричать, звать его, но у меня не было голоса. Только тишина и мои воспоминания, которые жгли сильнее любого пламени.

«Тойа... прости...» — думал я, но слова растворялись в пустоте. Я видел перед собой его лицо — то, каким он был, и то, во что я его превратил. Его красные волосы, его смех, его слёзы, его ожоги. Всё это было моей виной. Я закрыл глаза — или мне казалось, что закрыл, — и позволил пустоте унести меня.

Сколько я плыл так? Секунды? Часы? Годы? Время исчезло, как и всё остальное. Пустота была бесконечной, но в какой-то момент я почувствовал, как она сжалась, словно втягивая меня в себя. Резкий рывок, как будто меня выбросило на берег, и я ощутил твёрдую поверхность под собой.

****

Я очнулся с хриплым вдохом, мои лёгкие горели, будто я не дышал целую вечность. Я лежал на деревянном полу, окружённый запахом старого дерева и увядших цветов. Мои руки дрожали, когда я поднёс их к лицу. Они были... моложе. Без шрамов, без мозолей, без следов той битвы. Кожа была гладкой, почти чужой. Я коснулся своего лица — оно тоже было гладким, без морщин, без усталости, что годами накапливалась в моих чертах. Я был молод. Лет тридцать, может, чуть моложе.

«Галлюцинация...» — подумал я, чувствуя, как сердце колотится в груди. — «Это конец. Мой разум играет со мной, давая мне увидеть то, что я потерял. Последний шанс... исправить хоть что-то, прежде чем всё исчезнет.»

Я медленно поднялся, оглядываясь. Это был наш дом — особняк Тодороки. Но он выглядел иначе. Не разрушенный войной, но... холодный. Стены были чистыми, но в воздухе витала тяжесть, как будто дом задыхался от напряжения. За окном виднелся сад, но он был запущенным — цветы, которые так любила Рэй, увядали, дорожки заросли травой. Я нахмурился, пытаясь понять. Если это галлюцинация, то почему всё так... реально? Запах пыли, скрип половиц под ногами, холодный воздух, проникающий через приоткрытое окно — всё было слишком чётким.

Я услышал шаги. Тихие, осторожные, почти крадущиеся. Я обернулся и замер. В дверях стояла Фуюми. Ей было лет семь, её белые волосы с красными прядями были собраны в неаккуратный хвостик, а в руках она сжимала куклу, как будто та могла защитить её. Её большие серые глаза смотрели на меня с откровенным страхом, смешанным с недоверием. Она не двигалась, только сильнее прижала куклу к груди, её маленькое тело напряглось, словно она готовилась убежать.

– Фуюми... — мой голос дрогнул, и я шагнул к ней, но она отступила, её глаза расширились. Я остановился, чувствуя, как что-то внутри меня рушится. Почему она боится? Это же моя дочь. Моя маленькая Фуюми. Но её лицо... оно было таким юным. Слишком юным. Как будто время повернулось вспять. Я моргнул, пытаясь прогнать видение, но она не исчезла.

– Папа... ты... ты уже вернулся? — её голос был едва слышен, дрожащий, как тонкая нить, готовая порваться. В нём не было тепла, только настороженность, как будто она ждала, что я вот-вот закричу.

Я нахмурился, пытаясь понять. Вернулся? Откуда? И почему она такая маленькая? Это не могло быть реальностью. Это был мой разум, дающий мне последнюю возможность увидеть своих детей такими, какими они были до того, как я всё разрушил. Но её страх... он был слишком настоящим. Он резал меня, как нож.

Прежде чем я успел ответить, в комнату вошёл Нацуо. Ему было лет пять, его белые волосы торчали в разные стороны, а глаза, такие же, как у Рэй, были полны недоверия. Он встал перед Фуюми, как будто защищая её, и посмотрел на меня с вызовом, который казался неуместным для такого малыша. Его маленькие кулачки были сжаты, а губы дрожали, но он не отступил.

– Зачем ты здесь, папа? — спросил он, и его голос был твёрдым, несмотря на дрожь. — Ты опять будешь кричать на маму? Или на Тойю-нии?

Его слова ударили меня, как молот. Кричать? На Тойю? На Рэй? Я попытался вспомнить, но образы будущего мешали мне думать ясно. Это была галлюцинация, верно? Последний подарок моего умирающего разума, чтобы я мог увидеть своих детей. Но почему они такие маленькие? Почему их глаза смотрят на меня так, будто я монстр?

– Нацуо, Фуюми... — я попытался говорить мягко, но мой голос звучал хрипло, чуждо. — – Я... я не буду кричать. Я просто хотел вас увидеть.

Нацуо нахмурился, его взгляд стал ещё более подозрительным.

– Ты всегда так говоришь. А потом уходишь. Или заставляешь Тойю тренироваться, пока он не заплачет.

Моё сердце сжалось. Плачет? Тойа? Я почувствовал, как слёзы жгут глаза, но я сдержал их. Это не могло быть реальностью. Это было видение, иллюзия. Но боль в их глазах, их напряжённые позы, их страх — всё это было слишком реальным. Я хотел подойти, обнять их, сказать, что всё будет иначе, но они отступили ещё дальше, и я замер, боясь спугнуть их.

Я услышал ещё один голос — звонкий, но с ноткой осторожности, как будто его обладатель боялся привлечь внимание.

– Папа?

Я обернулся, и моё сердце остановилось. На пороге стоял Тойа. Ему было лет восемь, его красно-белые волосы были взъерошены, а голубые глаза смотрели на меня с тревожной смесью надежды и страха. В его руках был мяч, но он держал его неуверенно, как будто боялся, что я отниму его или заставлю делать что-то другое. Его лицо было чистым, без ожогов, без той ненависти, что я видел в Даби. Но в его глазах был тот же страх, что у Фуюми и Нацуо, только смешанный с чем-то ещё — с желанием угодить, доказать, что он достоин. Он был насторожен, но в нём ещё теплилась искра доверия, которую я, похоже, ещё не успел окончательно погасить.

– Тойа... — я опустился на колени, не в силах отвести от него взгляд. Мой сын. Мой Тойа. Не Даби, не злодей, а мальчик, который всё ещё хотел, чтобы я гордился им. Но почему он такой молодой? Почему всё это кажется таким реальным? — Тойа, сынок...

Он не отступил, как Фуюми и Нацуо, но его взгляд стал ещё более настороженным.

– Ты... ты не сердишься? — спросил он тихо, сжимая мяч сильнее. – Я знаю что вчера плохо тренировался... Но сегодня я постараюсь сильнее!

Его слова были как нож в сердце. Он всё ещё пытался угодить мне. Даже здесь, в этой галлюцинации — или что бы это ни было — он думал только о том, как доказать, что он достоин. Я покачал головой, чувствуя, как слёзы жгут глаза. Я хотел сказать ему, что он не должен ничего доказывать, что он и так важен, но слова застряли в горле.

– Я не сержусь, Тойа, — сказал я, стараясь говорить так мягко, как только мог. — Я... – я заметил в его руках наконец мяч. – Как насчет чтобы поиграть в мяч сегодня?

Его глаза расширились, и он посмотрел на меня с откровенным недоверием.

– Поиграть? – переспросил он, как будто это слово было ему чужим. — Но... ты всегда говорил, что играть — это для слабаков. Что я должен быть сильным, как ты.

Я почувствовал, как моё сердце разрывается. Это был я. Это были мои слова, которые я вбивал в него, пока он не сломался. Я закрыл глаза, пытаясь прогнать образ Даби, его синий огонь, его ненависть. Это была моя вина. Я сделал это с ним. С ними всеми. Но если это галлюцинация, если это мой последний шанс... я не мог его упустить.

– Я ошибался, сынок, — сказал я, открывая глаза и глядя на него. — Давай просто побегаем за мячом. Хочешь?

Тойа замялся, его взгляд метался между мной и мячом в его руках. Он выглядел так, будто ждал подвоха, как будто боялся, что я сейчас рассмеюсь или прикажу ему тренироваться. Но потом он медленно кивнул, и на его лице появилась робкая, почти неуверенная улыбка.

– Ладно, пап... Но я всё равно покажу тебе свой огонь потом, хорошо?

Я кивнул, чувствуя, как моё сердце сжимается от боли и надежды.

– Хорошо, Тойа. Но не сегодня. Сегодня — просто отдохни.

Он повернулся и побежал к двери, ведущей в сад, его шаги были лёгкими, но осторожными, как будто он всё ещё не верил, что я не передумаю. Фуюми и Нацуо остались стоять в дверях, их взгляды были полны недоверия. Они не последовали за нами, и это резало меня глубже, чем я мог ожидать. Мои дети боялись меня. Они не верили мне. И я не мог их винить.

Я услышал ещё один звук — тихий, почти неуловимый, как шорох. Я повернулся и увидел Рэй, стоящую в коридоре. Её белые волосы были растрёпаны, глаза покраснели от слёз, а руки дрожали, сжимая край её кимоно. Так же она держала небольшой сверток. В её руках был Шото. Она выглядела не просто измождённой — она выглядела сломленной, как будто каждый её вдох был борьбой. Её взгляд встретился с моим, и я увидел в нём страх — глубокий, всепоглощающий страх, который заставил её сжаться. Она не сказала ни слова, только опустила глаза, как будто боялась, что я закричу, ударю, или хуже.

– Рэй... — начал я, шагнув к ней, но она вздрогнула, отступив к стене, её руки сильнее сжали кимоно. Она не смотрела на меня, её плечи дрожали, и я понял, что она не смеет возразить. Не смеет даже говорить. Она была как тень той Рэй, которую я когда-то знал, той женщины, которая когда-то улыбалась мне, прежде чем я всё разрушил.

Моё сердце разрывалось. Это была моя вина. Я сделал её такой — напуганной, сломленной, неспособной даже взглянуть мне в глаза. Я хотел подойти, обнять её, сказать, что всё будет иначе, но её страх остановил меня. Я не мог прикоснуться к ней. Не сейчас. Не после всего, что я сделал.

– Рэй, я... — я попытался снова, но мой голос сорвался. — Я не причиню тебе боль. Больше никогда.

Она не ответила, только ещё сильнее опустила голову, её волосы закрыли лицо. Я почувствовал, как слёзы жгут мои глаза, но я сдержал их. Это была не галлюцинация. Или была? Но её страх, боль в глазах детей, запах увядших цветов — всё это было слишком реальным. Но такого ведь не может быть так ведь?

– Папа! Ты идёшь? — голос Тойи донёсся из сада, лёгкий, но всё ещё с той ноткой осторожности. Я повернулся к двери, где он ждал меня, подбрасывая мяч. Его глаза всё ещё искали моего одобрения, но в них была тень страха, как будто он ждал, что я передумаю.

– Иду, сынок, — сказал я, заставляя себя улыбнуться. Я бросил последний взгляд на Рэй, которая всё ещё стояла, прижавшись к стене с Шото, и на Фуюми с Нацуо, которые смотрели на меня с недоверием. Я знал, что этот шанс — галлюцинация или реальность — был моим единственным. И я не мог его упустить. Не ради себя. Ради них.