Пансион мадам Кауд

Глава 1

Нельзя сказать, что ноги совсем не слушались, но команды они выполняли как-то вяло и неохотно. Тело казалось забитым ватой. В ней же тяжело копалось сердце. Клочья ваты раздражали мозг. Его вообще все раздражало: мартовский вечер, чуть схваченная морозцем грязь под ногами... самая необходимость куда-то идти.

Лина шла в гости.

Серебристая корочка инея хрустела при каждом шаге, и жирная земля ленивыми червями выползала из-под подошв. Не вся. Изрядная ее часть оставалась на подошвах.

«Вот ведь зараза, – думала сквозь вату Лина. – Надо будет сразу сапоги обтереть, а лучше вымыть. Женькина мама лицо фигой сделает... Нет, лучше так в уголок суну. Лицо Женькина мама все равно сделает, только пусть уже потом, когда следы найдет. Вот ведь зараза, откуда только берется?..»

Вата застилала горизонт, и клочковатые мысли скользили по кольцу. Вымыть... поставить... вытереть... зараза...

А того, кто придумал физкультуру на пятую ленту ставить, нужно показательно казнить. Или заставить починить душевые. Потная после бега спина (и не только спина) взялась липкой пленкой. Хваленый шариковый дезик почти не спасал. Не обмазываться же им с ног до головы, в самом деле. А физручке-то что: запустила второй курс кругами бегать, как кобыл в манеж, и вся недолга. Стоит, садюга жирная, только покрикивает. Ну как, объясните, пожалуйста, как особа с весом за центнер, с во-от такенным рыхлым пузом, которое не затмевают даже вислый бюст и страшный зад, может преподать физическую культуру?! Заслуженная двести лет назад тяжелоатлетка. У нее одышка, очки с линзами пальца в три толщиной...

И дома горячей воды нет, и до Пасхи не будет. А Пасха в этом году поздняя. Лина пошевелила лопатками. Липко. В ушах слабо тукает кровь. Тошно. Никуда не хочется. Ни в гости, ни домой. Но уж лучше домой: там не надо веселиться. Но, с другой стороны, там будет нужно убедить маму, что все в порядке, не надо к врачу, просто «негостевое» настроение. Депрессия? Возможно, но не более того. Ах, ее лечить надо?.. Таблетки, уколы, укрепляющая терапия? Прибитая к лицу, прикрученная навсегда улыбка? Ноотропы в навесном шкафчике в ванной, рядом с аспирином и порошками от поноса? Отлично, мама.

Лина тряхнула головой. Все-таки лучше в гости.

Тем более, цель близка – желто-розовые коробки многоэтажек жилого массива. Еще немного, и Балка закончится. Лина шла по самому ее краю. Шаг в сторону – уже спуск. Там, ниже по спуску, широкие плоские хатки цепко держатся за земляной склон. Время от времени пласты глины и чернозема сползают вниз, но приземистые постройки благополучно сползают вместе с ними. Из-за этого здесь регулярно чинят канализацию. Чёрт знает, каким земледелием можно заниматься в таких условиях, но каждую весну местные жители с граблями, лопатами и сапками ползали по глинистому склону, срывая тонкую кожу с многострадального тела Балки. Но сейчас еще не время. Только март. Разве что на подоконниках между тюлевыми гардинами и оконными стеклами уже зеленеет неизбежная как старость помидорная рассада.

Лина никогда не спускалась в Балку в сумерки, ведь все знают, что этого делать нельзя. Никто толком не объяснял – почему, ведь живут же там люди в любое время суток, не выбегают по тревоге с противогазами, но знание было незыблемым. «То ж местные, – делая круглые глаза, говорила Лине бабушка, – им можно».

Лина невольно засмотрелась вниз, на бледно-желтые бумажные прямоугольники окон, которые слабо светились в ранних молочных сумерках. Вдруг она испугалась. Бросила быстрый взгляд на часы – так и есть. Пятнадцать минут ухнули в куда-то в Балку. Лина не заметила, как остановилась, но результат налицо: четверть часа украдено невесть кем. Бывало, конечно, и хуже. Гораздо, гораздо хуже. Но даже это – тревожный звоночек. Так. Без паники. Руки в ноги – и бегом в гости! С перепугу Лине показалось, что в грудном отделе позвоночника что-то зашуршало и завозилось, но это быстро прошло. Лина выдернула нижние конечности из грязи и заставила их двигаться по маршруту.

***

– ... Вообще-то такое встречается крайне редко.

На землистом лице немолодой женщины неприятно шевелились выкрашенные бледно-розовой помадой губы.

– Если честно, – продолжила она, – в моей практике – впервые. И мои коллеги тоже не могут вспомнить ни одного такого случая.

Они сидели вдвоем в маленьком кабинете. Врач и пациентка. Усталая женщина с плохим цветом лица и Лина. Лине четырнадцать лет, она умилительно полненькая и неуклюжая, как плюшевый медвежонок.

– По всем правилам я должна тебя ободрить и позитивно настроить, – сказала врач.

Под глазами у нее темнели круги. Судя по всему, она пыталась замазать их тональным кремом, но что-то не заладилось, и синяки после замазывания только самодовольно залоснились.

Лина внимательно слушала и внимательно смотрела. Так было легче.

– Вы не хотите меня поддержать и утешить? – спросила девочка, чтобы не молчать.

– Нет, – собеседница покачала головой. – Не хочу. Ты никогда не будешь абсолютно нормальной. Нет, не так. Просто нормы большинства людей тебя больше не касаются. И не проси меня дать определение нормы, ты же знаешь сама, что они – чистая условность. Это ни хорошо, ни плохо, просто тебе надо все время об этом помнить.

Лина улыбнулась, чувствуя, как резиново растягивается рот. Она помнит, очень даже хорошо помнит.

– Я могу дать только несколько советов, – повела дальше женщина, осторожно растирая правый висок. От этого уголок глаза ритмично двигался вверх-вниз, вверх-вниз, будто врачиха подавала какие-то сигналы невидимому сообщнику. – Заведи себе надежные часы, пусть родители не пожалеют денег, но чтобы с гарантией. А ты всегда следи за циферблатом. Пошла в магазин – засекла время, в ванную – засекла, в... ты поняла. Тебе может показаться, что ты задумалась всего на секунду, а на самом деле пройдет час, два, три. Всегда держи левый глаз на циферблате, если, конечно, хочешь оставаться здесь, на поверхности. Дальше. Не оставляй себе свободного времени. Запишись на кружки какие-нибудь, ходи в гости, только не сиди бесцельно. Смотри поменьше сериалов и передач, которые идут регулярно, периодично. Доказано, что такие, как ты, уходят в... себя именно во время ожидания любимой передачи. Скажем так, включают ее чуть раньше. Еще, Линочка, я вижу, что ты цепляешься за детали. Не красней, это многим помогает, я даже рекомендую кое-каким своим пациентам внимательно смотреть вокруг, примечать и запоминать подробности. Но ты не увлекайся, может привести к нежелательным последствиям.

Лина уставилась в пол. Психиатр улыбнулась:

– Ну, девочка, выше нос. Твой случай не худший. Ведь теперь все зависит только от тебя, а могло бы и не зависеть.

– Это вы о даунах, Инна Николаевна? – не без ехидства поинтересовалась Лина.

– И о них тоже, – кивнула врач. – Лишнюю хромосому сколько ни убеждай, что ее нету, едва ли поможет. Кстати, об убеждении. Ты говорила, что уходишь в какую-то дверцу…

(да, маленькая дверка с резным узором по косяку)

… некоторые падают в пропасть, кое-кто уходит в пещеру, если, конечно, вообще осознает момент перехода. Неважно. Сейчас твоя задача – завалить эту дверцу всяким хламом, сиюминутными заботами. Собаку заведи, чтобы все время у тебя в голове мигал огонечек: ты кому-то нужнее всех на свете, для кого-то тебя никто не заменит. Потом, когда ты станешь матерью, эта скороспелая баррикада сменится железобетонной стеной. Но и тут расслабляться не стоит, дверца останется на своем месте. До нее будет трудно или даже невозможно добраться, но она никуда не денется. И если тебе невыносимо захочется в нее войти…

– Не захочется, – перебила ее Лина. – Никогда не захочется.

– Так вот, – невозмутимо вернулась к теме Инна Николаевна, – если тебе невыносимо туда захочется, приходи ко мне. Не глотай, ради Бога, никаких таблеток, просто приходи поговорить.

– Спасибо, – сказала девочка, похожая на плюшевого медвежонка. – Я не приду. Куклы замолчали. Мне больше не захочется. Никогда не захочется.

С того дня, как замолчали куклы, прошло шесть лет. Дверца надежно заросла пылью, мохом и паутиной. Часто Лина даже забывала про ее существование. Шесть лет назад ей купили часы за чертову кучу денег и самого жизнерадостного бело-рыжего котенка за пятак. К часам мама извлекла из закромов серебряный с чернью бабкин браслет, а котенок был уже укомплектован лапками, ушками, усиками и прочим, что полагается порядочному коту.

Да что часы, что котенок! Ей бы и бегемота завели, выскажи Лина такое желание. Ведь ее не было дома целых семь месяцев и два дня!

То есть, конечно, физически она никуда не девалась. Лежала в своей комнате, если кормили – ела, если усаживали – сидела. Иногда вставала, брала что-нибудь в руки. Изредка рисовала синим фломастером на обоях волны и загогулины. Другие цвета почему-то не жаловала. Из загогулин иногда сплетались какие-то узоры, похожие на неряшливое вязание.

Участковая докторица, когда ей показали ЭТО, заметалась всполоханной курицей, но направление выдала правильное.

Инна Николаевна (а направление было именно к ней), выслушала сбивчивый мамин лепет и спокойно согласилась приехать на дом. Приехала. Посмотрела в оловянные Линины глаза.

Мама стояла тут же, зачем-то с ошпаренной чайной ложечкой наготове. По тому, как обозначилась черная стрелка морщины на переносице врача, прочла приговор.

Инна Николаевна предложила забрать Лину в стационар для интенсивной терапии. Мама не отдала. Очки Инны Николаевны блеснули одобрительно. С тех пор она приходила наблюдать свою пациентку не реже двух раз в месяц. Просто так, бесплатно.

Лина ничего об этом не знала. Она была очень далеко. Или не очень. По-всякому. Иногда она подходила так близко, что видела окружающее, но как бы через толстую линзу. Мама, папа, брат Димка проплывали мимо причудливыми мутными пузырями, которые лопались где-то вне поля зрения.

Сейчас, столько лет спустя, она почти ничего не помнила о том своем состоянии. Просто время и весь мир в придачу раскололись на ДО и ПОСЛЕ. А между ДО и ПОСЛЕ остался лишь туманный след необычайной, яркой и насыщенной жизни. Только в конце этого нездешнего бытия случилось что-то очень плохое и страшное, что выбило Лину в реальность, где жили папа, мама и брат Димка. Часто она думала о том, что это плохое и страшное – просто смерть. Что она умерла там, внутри себя, и это событие не позволило ей остаться за маленькой дверцей навсегда.

Лина с вялым удивлением отмечала перемены. ПОСЛЕ мама оказалась седой. Правда, скоро она приспособилась красить волосы, и даже вошла во вкус, пробуя разные цвета. Ей особенно шли пепельно-русые оттенки, она выглядела совсем молодой.

ПОСЛЕ куда-то исчезла из жизни семьи тетя Люба, хорошая мамина подруга. Через несколько месяцев Лина все-таки вытянула из отца историю ее исчезновения. Все случилось быстро: тетя Люба посоветовала маме отдать Лину в больницу. «Подумай о сыне», – сказала тетя Люба. «Я подумаю», – ответила ей мама, окаменев лицом. Рассудительную советчицу больше за порог не пускали. «Ерунда по большому счету, – добавил папа. – Не молотком ведь, а могла бы. Не бери в голову».

ПОСЛЕ… ПОСЛЕ все было совсем не так как ДО. В душе зияла дыра, куклы молчали, и каждый день был как предатель.

***

Оказывается, грязь бывает узорчатой. Очень изящный барельеф в серых иглах инея. Лина невольно залюбовалась причудливой росписью.

Стоп. Как же можно в сумерки, да с ее зрением, разглядеть такие детали?! Через секунду она поняла – как.

– Я лежу в грязи, – четко и внятно произнесла Лина.

И заплакала.

Попыталась посмотреть на часы, но только напрочь замазала циферблат. Чуть в стороне нашлись очки, хорошо хоть целые. Всхлипывая, поднялась на ноги. Холодные липкие комки жирной грязи неравномерно украшали куртку, джинсы… Чуть подмерзшая твердая грязевая корочка быстро таяла на руках. Лина с трудом удержалась, чтобы не вытереть этими руками лицо. Представила себя а ля Шварценеггер в боевой раскраске и тут же фыркнула.

Нда. В таком виде не то что в гости, а и в хлев нельзя: поросята от страха икать будут.

Но, с другой стороны, нет худа без добра. Можно вернуться домой и сказать чистую правду: поскользнулась, шлепнулась, вернулась. А всякие мелкие внутренние переживания можно при рассказе опустить. Да, так и надо сделать.

Настроение слегка улучшилось. Еще немного, и можно даже порадоваться своему падению. Ха-ха. Лина изо всех сил заталкивала страх за показную иронию. Не думать сейчас о потере контроля. Позже, дома, в своей комнате. Задернуть шторы и тогда можно. Не сейчас, только не сейчас. И так люди странно косятся.

Лина поежилась. Мимо как раз проходило большое семейство, увешанное детьми и сумками.

– А почему тетя такая глязная? – оглушительно спросило чадо в малиновом (даже в сумерках этот едкий цвет был хорошо различим) комбинезончике. Многочисленные родственницы суетливо и неискренне принялись урезонивать малыша, но Лине хватило.

Она развернулась и огромными скачками понеслась вниз, в Балку, подальше от любопытных глаз и подальше от цивилизации. Какие бы ужасы её там ни ждали, она больше не боялась, потому что хуже уже быть не могло.

***

Цивилизацией в Балке не пахло.

Пахло сырой землей, гречневой кашей и жареным луком, пахло собачьей шерстью и помойкой. Как пятьдесят, и сто, и двести лет назад. От грязной Линки никто и не думал шарахаться, взгляды окружающих были благодушны и полны сочувствия. Сказывалось облагораживающее влияние пятницы. На вопрос, как лучше пройти к остановке, опрятный мужичок приветливо заулыбался и объяснил, что идти надо прямо, а потом направо, но первый поворот надо пропустить, а свернуть на втором. Даже план нарисовал на пустой сигаретной пачке. Как выяснилось, идти ей предстояло по улице Бронетанковой.

Лина почувствовала себя увереннее. В конце концов, что ни делается, все к лучшему. Черная с белыми пятнами собака выскочила навстречу ей из переулка, но не гавкнула, а только растянула пасть в дружелюбном приветствии. Правое её ухо вздёрнулось в ожидании.

– Бака, – сказала Лина, пытаясь старым, еще детским словом выразить, что эта встреча ей тоже приятна. – Хорошая бака, умная.

Псина пару раз вильнула лохматым хвостом и растаяла в густеющих сумерках.

Лина чувствовала, как потихоньку высыхает грязь на ладонях и осыпается легкими, шелковистыми на ощупь крошками. При потирании пальца о палец раздавался еле слышный шорох.

Вот и второй поворот. Но через двести метров Лина уперлась в тупик. Улочка закончилась небольшой, почти круглой площадкой. В центре площадки застенчиво чернел фонарь. Он не работал. Оборванные провода свисали тропическими лианами. На одном из проводов-лиан болтался выцветший лоскут грязной ткани, вызывая неприятные ассоциации с тропическим же растением – росянкой.

Лина почему-то испугалась, хотя объективных причин для страха не было. Ну, подумаешь, вечер сыграл с близорукой девушкой неудачную шутку. Не туда повернула или не увидела прохода. Ерунда. Но Лина развернулась и побежала обратно. Однако улица, на которую она вышла, оказалась незнакомой.

Лина заметалась. И хотя ей почти удалось очистить очки, толку от них не было никакого: вечер наливался чернильной тьмой. Фонари только-только начали разгораться, и их красноватый бесполезный свет только усугублял потерю ориентации.

– Я просто пропустила поворот, – дрожащим пискливым голоском произнесла Лина. – Только половина шестого, я просто пропустила этот сраный второй поворот…

Вкруг что-то неуловимо изменилось. Лина беспомощно топталась на месте, пытаясь определить направление, но везде было одинаково темно, пусто и тихо. Ни людей, ни собак. Воздух утратил движение и запахи. Тишина оглушала.

И вдруг справа вспыхнул свет.

Лина со вздохом – почти стоном – облегчения побежала на это зыбкое свечение.

…И опять где-то ошиблась. Не было тут этого забора, совсем не было. И деда не было. Разве ж можно такое не заметить?!

В глицериновых разводах света забор и дед приобретали фантасмагорические формы и цвета. Перепуганной девушке казалось, что спецэффекты тут ни при чем, а старик и вправду синий, и на мертвеца похож. А забор вообще… черепа на кольях улыбались приветливо и доброжелательно. Не с их ли обладателями довелось Лине раскланиваться получасом раньше?!

Лина шарахнулась, как облитая кошка. Ей мучительно хотелось извиняться неведомо перед кем и неизвестно за что. Но дед страшно молчал, а забор страшно скрипел, хотя скрипеть могли и зубы у черепов. Лине было решительно все равно. Она побежала. Со всех ног, как никогда ещё не бегала.

Оставляя за спиной этот кошмар, она бежала к свету, а свет был мокрым и сползал по щекам солеными ленточками.

Фонарь в центре почти круглой площадки источал густой поток ярко-желтых тяжелых даже на вид лучей, и в этом прозрачном меду по-прежнему колыхались оборванные стебли кабелей, и мерещилось что-то уж вовсе несусветное. В частности, мерещился Лине темный силуэт женщины в прямого кроя платье до пят и в огромной шляпе.

Лица не разобрать в тени широченных полей творения Сумасшедшего Шляпника.

«Зачем же такая шляпа на улице Бронетанковой?», – смятенно думала Лина, упорно цепляясь рассудком за детали. Но старый прием, похоже, больше не работал. Галлюцинация держалась стойко.

Мало того, видение ещё и заговорило:

– Не бойся, Лина, – приятный, чуть сладковатый голос обволакивал сознание. – С тобой не случится ничего плохого. Все будет только так, как ты хочешь!

– Я хочу домой, – обреченно прошептала девушка, размазывая слезы по лицу и больше не заботясь, как это будет выглядеть. Она уже поняла.

– Конечно, – шляпа колыхнулась. – Добро пожаловать домой.

Силуэт отступил во тьму, а на его месте сгустилась маленькая дверца с резным узором по косяку.

И дверца открывалась. Очень медленно. Ржавые, но еще крепкие петли натужно подвывали, из расширяющейся щели сыпались клоки паутины, сухой мох и прочая пакость.

– Мама будет волноваться, – успела сказать Лина, переступая стертый порожек.

Глава 2

Кличку Каменный Гость Юра Подгайко получил не зря. Даже родная мамочка считала его непрошибаемым занудой. В школе его боялись учителя. Учитель физики, по крайней мере, боялся точно. Несчастного этого Карла Петровича Юрик своим плешепроедством довел до предынфарктного состояния.

Не удовлетворив ненасытное любопытство в области таких мировых проблем, как теория единого поля и тепловая смерть Вселенной в школе, Подгайко поступил на физмат. Вот там-то он кличку и заработал. В первый раз героем знаменитой трагедии его обозвал престарелый доцент Кудрин с кафедры теоретической механики. Теормех Юра даже любил, но в силу студенческого гонора называл физическим санскритом и мумифицированным разделом науки. Причем, что характерно, в присутствии преподавателей. Не исключено, что именно поэтому в один прекрасный день, когда Юра слегка опоздал на семинар (единственный случай за все время учебы), престарелый доцент Куприн, выставив вперед все свои четыре зуба, изрек с пафосом:

– Явился он, наш Каменный Гость, вершить свой правый суд! Или левый, это не имеет значения.

Одногруппники дружно заржали, но тогда прозвище толком не прижилось.

А вспомнили о нем уже на третьем курсе.

Праздновали «горку». Юра, как всегда, молчал, почти не принимая участия в шумной щенячьей возне приятелей. Многие поначалу вообще не понимали, зачем он ходит на подобные мероприятия, даже возмущались. Потом просто привыкли. Юра комментариями не утруждался. Деньги в общий котёл сдавал исправно, сидел себе в углу, тянул всю вечеринку одну рюмку, лениво поводя очами. Со временем на него перестали обращать внимание. В тот вечер один из участников попойки привел девушку по имени Рита. Хорошенькая, похожая на цыганочку, она оживленно щебетала, дергала за рукав своего кавалера, стреляла яркими чёрными глазами… Одним словом, всячески демонстрировала хорошее настроение. Кавалер в свою очередь делал все, чтобы это настроение испортить. И у него, в конце концов, получилось. Рита скисла. Остаток вечера она просидела нахохлившись и не реагировала на окружающих. Еще позже выяснилось, что кавалер чрезвычайно занят и проводить не сможет. Вот тут встал Юра, молча подошел к недостойному, молча же дал в морду, взял оторопевшую девушку за руку и повел провожать. Оставшуюся после их ухода гробовую тишину нарушало только хлюпанье разбитого носа и гулкие Юрины шаги. Каменный Гость сделал свое дело.

Рита, конечно, была далека от того, чтобы вот так просто вешаться на шею полузнакомому забияке. Тем более что тот оказался невероятно занудлив. Его стерильные рубашки и строгий серый костюм навевали воспоминания о чем-то полузабытом, почему-то из недр родовой памяти выплывало тёмно-бордовое слово «партком». Речь Юрина была правильна до оскомины. Если он по каким-то непредсказуемым причинам решал рассказать анекдот, слушатели тяжко страдали в ожидании трижды объясненной развязки. И уклониться невозможно: Гость и через год доводил недожеванную историю до конца, причем именно с того места, где прервался в прошлый раз. Даже самые отчаянные физматовцы с направления «Прикладная гидродинамика» не помышляли о том, чтобы не вернуть Юрику конспект. Но, справедливости ради надо сказать, что о взятых у него в долг деньгах Гость никогда не напоминал. И страшно удивлялся, если возвращали.

Единственный настоящий Юрин друг Вова всегда говорил, что с Подгайко лучше всего общаться молча. Те, кто пробовал – соглашались.

Рита молчать не любила. Но сразу погнать добровольца-защитника не хватило духу, совестно и вообще. А потом стало поздно. Окончательно и бесповоротно. Юра оказался как-то повсюду. Он встречал ее после занятий, сидел на ступеньках ее дома, звонил каждый день да по нескольку раз. Его гнали. Сначала намёками, а потом и прямым текстом. В порыве отчаянья Рита даже попросила сокурсника – разрядника по вольной борьбе – провести разъяснительную работу с настырным ухажером. На следующий день разрядник появился на занятиях с фонарем под глазом и с явными признаками абстинентного синдрома на остальной площади лица.

– Клёвый парень, чё те надо, не пойму, – пожал он плечами в ответ на робкий вопрос: «Ну как?». – Как за каменной стеной будешь.

И Рита сдалась. Она ещё вяло огрызалась, топорщила надкрылья и взрыкивала. Но это уже были действия чисто инстинктивного характера. Юра прочно вошел в состав воздуха, которым она дышала. Безотказный, надежный и удобный в обращении, как автомат Калашникова. И примерно такой же разговорчивый: коротко и сугубо по делу. Рядом с ним Рита чувствовала себя спокойно и... естественно, что ли? Как наедине с собой без зеркала, когда нет нужды притворяться и изображать некие эмоции, которых от тебя ждут.

Ритины родители были от Юры без ума. Ритины подруги привыкли к нему, как к детали интерьера. Юрина мама, которая была на редкость здравомыслящей дамой и не строила иллюзий по поводу характера своего сына, с плохо скрываемой радостью собирала журналы с фасонами свадебных платьев. Она крепко надеялась, что Рита не смоется в последний момент.

Все катилось по относительно гладкой дорожке ко дворцу бракосочетаний, но вдруг Рита пропала. Исчезла, яко дым от лица огня. Они с Юрой договорились встретиться на остановке и поехать в кино, а она не пришла. Поначалу Юра даже не особо и беспокоился. Мало ли, попала подруге очередная вожжа под мантию, в первый раз что ли. Но на звонки Рита не отзывалась. Из дому она вышла почти вовремя, а до остановки не дошла. Обеспокоенные родственники и Юра обзвонили всех знакомых, полузнакомых, четвертьзнакомых и всех, кто даже чисто гипотетически мог быть знаком с Ритой. Морги, больницы, отделения милиции и пункты ДНД категорически заявляли, что девушки с такими приметами к ним не поступало.

Риты не было нигде. Юра трижды проделал путь от Ритиного подъезда до злополучного места встречи. Небыстрым шагом – ровно двадцать минут по хорошо освещенной улице. Замотанный следователь добросовестно проделал огромную работу и обнаружил ценного свидетеля – молодую мамочку, которая в нужный промежуток времени катала коляску по нужному маршруту. Мамочка высматривала загулявшего супруга, поэтому была предельно внимательна, но она не заметила ничего подозрительного. Никто не заталкивал юных дев в иномарки, не утаскивал на плече в подворотню, да и нету там подворотен...

Юра Подгайко по прозвищу Каменный Гость растерялся в первый раз в жизни. Ритино исчезновение не укладывалось ни в какие рамки. В НЛО Юра не верил, в эльфов тоже. А без Риты ему было плохо, физически плохо. Он встроил её в картину своего мира как незыблемую константу и теперь любой расчёт неизменно заканчивался делением на ноль. Не хватало воздуха, путались мысли, воображение скакало впереди соображения, подбрасывая неправдоподобные, но страшные картинки. И отогнать их не было сил.

Результатов милицейской деятельности Юра ждал больше суток, с вечера четверга по субботнее утро. Ничего толкового не дождался, хотя от его настойчивого внимания милиционеры дурели и были готовы на все, лишь бы этот гад отцепился.

Он решил действовать сам.

Ранним утром субботы Юра оделся по-походному и отправился искать Риту. Не позволил себе думать о том, насколько глупо это выглядит, насколько мешает работе профессионалов, а просто пошел искать.

Потому что пришла ему в голову совершенно сумасшедшая мысль: Рита опаздывала и пошла через Балку. Если пойти к остановке через Балку, то действительно можно выиграть минут пять, но кто же такой идиот, чтобы лезть в Балку в сумерки?! И следователь, и Юра жили по соседству с Балкой с рождения, поэтому такая логика была для них очевидной. Но Рита переехала в их микрорайон недавно, каких-нибудь пять лет назад, и могла думать по-другому.

Уж в этом-то райончике не то что девушка, там товарный состав мог пропасть без следа.

Ощущая себя как минимум Магелланом, Юра рванул по щедрой грязище в сторону частного сектора. Балка встретила его неприветливо. Субботнее утро не было отмечено взрывом общественной активности. Слабо вякнула полусонная собака за забором. Драный петух – бульон на лапках – окинул Юру мутным взором, разинул клюв, но ничего не сказал.

– Разговаривать, значит, мы не желаем, – нехорошо улыбнулся Каменный Гость. – А придется...

– Ты що, здурив?! – взвыл хозяин невежливого петуха десятью минутами позже.

Учитывая состояние тяжелейшего бодуна, в котором он пребывал, десять минут – это очень-очень скоро. Еще бы, эти десять минут были до предела заполнены грохотом, собачьим визгом и матерным речетативом со стороны соседнего дома.

– Простите, я вас не побеспокоил? – изысканно поинтересовался Юра и шаркнул ножкой сорок четвёртого размера.

Хозяин онемел.

– Вы очень любезны, – продолжил Гость без помех. – С вашего позволения, я хотел бы задать парочку вопросов. Собственно, один вопрос.

– Ну, – выдавил напрочь выбитый из колеи мужик, часто моргая заплывшими глазками.

– В четверг вечером, между 18-45 и 19-30 здесь могла проходить невысокая темноволосая девушка, на вид лет восемнадцати. Одета в джинсы и черную кожаную куртку. Вы случайно не видели, куда она пошла?

– Не бачыв, – буркнул дядька и решительно захлопнул дверь.

Точнее, попытался захлопнуть. Туристский ботинок Каменного Гостя как-то сам собой организовался между дверью и дверным проёмом.

– А вы все-таки попытайтесь вспомнить, напрягите память, – Юрины губы сладко улыбались, но глаза не предвещали ничего хорошего.

Хозяин понял, что влип. Неизвестно еще куда, но влип крепко.

–- Нэ бачыв я ниякойи дивчины, – заныл он на слезливой ноте. – До менэ позавчора гости прыходылы. Як у шисть додому прыйшов, так и воны прыйшлы. Тыхенько сыдилы, никого не чипалы, запытай хоч у участкового...

Юра понял, что этот источник информации иссяк. Он уже почти убрал ногу, раздумывая, какой дом осчастливить следующим, когда в мутных глазах допрашиваемого мелькнул отсвет хорошей идеи.

– Ты, хлопче, у дида Петра спытай. Вин надвори стырчыть зранку до ночи. Як вин не бачыв, то й нихто не бачыв.

Юра насторожился.

– Не подскажете адрес этого Петра... эээ... не расслышал отчества?..

Мужик недоуменно пожал плечами.

– Дид Петро, да и все. Не знаю отчества, кажись, Иванович вин. А живэ через два двори, забор зэленым крашеный.

Зеленый забор и деда Петра Юра нашёл одновременно. И не смог с ходу разобрать, дед ли это привалился к забору, или забор решил рухнуть на деда. Казалось, они неделимы, как кусок позавчерашней коврижки.

– Будьте так любезны, – обратился Юра к этому конгломерату из старых костей, старых досок и старого ватника. – Не подскажете ли...

И замер на полуслове. Потому что в поле его зрения попал фонарь. Обыкновенный, казалось бы, фонарь. Грубый деревянный столб, подпорченный временем, сыростью и неизвестными вредителями. Наверху жестяной конус, в который вкручена та самая груша, которую нельзя скушать. И не то удивительно, что свет среди белого дня горит, головотяпство – норма жизни, и не такое видали. И даже не слова, на столбе выточенные, заставили его замереть с открытым ртом. А просто не должен гореть фонарь, если ветер крутит узлами свисающие с него обрывки проводов. Не должен.

– До него дошла – и сгинула, – пояснил сзади бестелесный голос.

Так, наверное, должен разговаривать забор.

– Кто – сгинула? – свистящим шепотом переспросил Юра.

– А я знаю – кто? – хмыкнул дед. – Такое ты спросишь!

– Опишите, пожалуйста, что вы видели, – непререкаемым тоном, перенятым у следователя, потребовал Гость. Но не на таковского напал.

– А что я видел? – дед явно издевался.

– Вы же сами только что сказали, что она сгинула!

– Кто – она?

– Девушка, невысокая, темноволосая, в джинсах и кожаной куртке!

– И что?

– Что – и что? – запутался Юра.

– С девкой-то что сталось?

– Сгинула! – Гость чувствовал себя дебилом, но остановиться не мог.

– Где?

– Там, возле фонаря.

– Сам видел? – дед от любопытства вытянул куриную шею из ватных своих доспехов.

– Нет! – в полном отчаянии закричал Юра, безнадёжно выпадая из имиджа каменного изваяния. – Это вы видели, а я хочу, чтобы вы мне подробно об этом рассказали!

– А ты из милиции? По поводу самогона?

– Я не пью самогон! Я жених!

Дед поднял глаза в безмятежное весеннее небо.

– Да, – сказал он мечтательно. – Вот Пасху отгуляем, так самое время жениться. Уже скоро.

Ошалевший Гость мучительно искал слов, соответствующих этому бреду, и напрасно. Не было в человеческих языках таких слов.

– Ты чего до дида причепився? – недружелюбным басом спросили из-за спины.

Юра развернулся. Вопрошающий, невероятных размеров парень, глядел исподлобья и почесывал кулак. Хороший такой правый кулак, размером со среднюю дыню.

– Внучек, не мешай старшим разговаривать, – недовольно поморщился дед.

– А-а-а, – понимающе протянул детина. – А то я подумал, шо то по поводу самогонки.

– Не, самогонку он не пье, то его девка позавчора возле столба пропала. Помнишь, я тебе говорил, дошла до столба, вспыхнула – и как не бывало! – старик даже немножко подпрыгнул, отчего забор взвыл и опасно зашатался.

Юра с детиной подхватили сооружение с двух сторон и восстановили статус кво.

– Поганое то место, – закивал внучек, когда опасность миновала. – Помнишь, в позатом году тут собака сбесилась?

Дальнейший разговор для Юры не представлял никакого интереса. А вот столб...

***

– Ты с ума сошел, – задумчиво сказал Вова Кравчук своему единственному настоящему другу. – То, о чем ты говоришь, недостойно не только надежды отечественной физики, коей ты являешься, но и просто здравомыслящего человека!

– Позволь не согласиться, – набычился Каменный Гость. – Когда имеешь дело с необычными явлениями, надо и мыслить нетрадиционно. Легко сказать: этого не может быть, потому что этого не может быть никогда. А вот что делать, если фонарный столб действительно пахнет ее духами? И горит фонарь с оборванными проводами. И если это мистификация, то очень тщательная и дорогостоящая, а я не знаю человека, который мог бы такое организовать. И Рита ни за что не согласилась бы в таком мероприятии участвовать.

По поводу Риты и ее способности к розыгрышам у Вовы имелось свое мнение, но он благоразумно решил оставить его при себе. Юрка разошелся не на шутку.

– Мне нужна твоя помощь, и я знаю, что ты в состоянии мне ее оказать. У тебя же есть, не отпирайся, – проницательно добавил Гость.

Вова покраснел. Он работал на фабрике бытовой химии, где кроме производных зарина, зомана и пластиковой взрывчатки еще иногда делали скверный стиральный порошок, зубную пасту на алебастре и гигиеническое мыло «первый прыщ». И действительно, энное количество С-4, спертое по случаю в период бурной приватизации завода, у него имелось. Зачем он спер пластид, Вова помнил прекрасно. И дело было не только в генетически заложенном инстинкте переть, если что плохо лежит. На тот момент превалировало желание сделать приватизацию еще более бурной, слишком уж наглые рейдерские морды фланировали по территории фабрики.

Тогда мысль о взрывчатке казалась весьма уместной, и тёмное, дворовое Вовкино прошлое упорно проступало сквозь взлелеянную репутацию в меру интеллигентного технолога. Но, к счастью, обошлось без фейерверка. Хотя к краю подошли ой как близенько. Уже, помнится, раздавал втихаря противогазы Женька Кухарь из второго цеха...

Но вот то, что хотел устроить Юра, не лезло ни в какие ворота. Терактом и темной уголовщиной воняло это дело. Однако отвертеться возможности не было никакой. С Гостем спорить бесполезно, уж кто-кто, а Вова знал. Тем более, если речь шла о Рите.

– Ладно, не зуди, – обреченно сказал он. – Будет тебе «бабах». Только я пойду с тобой. Во избежание жертв и разрушений.

– Отлично, – мигом повеселел Юра. – Тем более, что я с этой ерундой обращаться не умею.

– Так я и думал, – проворчал Вова, борясь с желанием треснуть Гостя по загривку и убежать.

Это тоже, к сожалению, было бесполезно.

* * *

Вова сладострастно предавался самобичеванию. Называл себя слизняком, слабаком и бесхребетником. И, как в песне поется, «прочие эпитеты». Ну что ещё можно сказать о человеке, который в три часа ночи лезет по частному сектору, прижимая к груди пакет с пластиковой взрывчаткой?

Но назад дороги нет, потому что сзади крадется громадная тень Каменного Гостя, его лучшего друга. Единственного друга, если быть честным. Вова шагал, а в голову против воли лезли мутные трусливые мысли. Мелькали перед глазами слова и фразы из протокола, отпечатанные на серой волокнистой бумаге при помощи старинной пишущей машинки «Ремингтон»: «материальный и моральный ущерб», «подсудимый», «с особым цинизмом» и все такое прочее. Финальная цифра отсидки в приговоре мигала и расплывалась.

– Вот он! – трагическим шепотом сообщила тень из-за плеча.

Впереди маячил кругляш желтого света. Вова сощурился, фокусируя зрение и недобрым словом поминая химически нестойкий бромистый ацетон, из-за которого он вынужден щуриться.

– Это и есть твое место смеха? – спросил он, не оборачиваясь.

– При чём здесь смех? – немедленно обиделся Юра.

– Ни при чем, ни при чем, – так же быстро согласился Вова. – Смех начнется минут через пять, когда это все…

– А-а-а, – подобрел Гость. – Это – да, это – конечно.

Вова обреченно вздохнул и отправился укреплять взрывчатку. Над ухом нетерпеливо сопел друг.

– Пониже ее, чтоб у самого основания…

– Не учи учёного. И без ваших, – огрызнулся Вова, отчаянно потея. Где-то внизу живота собралось никак не меньше трех литров холодной мерзкой жидкости.

Пальцы дрожали и не желали правильно закреплять радиодетонатор, собранный Юриком минут за двадцать буквально на коленке. Наконец, вечность спустя, и это осталось позади.

– Отползаем, – прошипел доморощенный взрывник и больно пнул Гостя повыше щиколотки.

Гость беззвучно взвыл, но приказ выполнил беспрекословно, и начал отступать даже не оборачиваясь, а просто пятясь назад. Вдруг его спина уперлась в стену. Но Юра же точно помнил, что никакой стены за спиной он не оставлял. К тому же стены обычно не имеют привычки шумно дышать.

– Хлопцы, а шо вы здесь делаете? – вопросила стена подозрительно знакомым басом.

Юра, обладатель прекрасно тренированной памяти, мигом вспомнил утреннего знакомца, дылду-внучка того деда, которого он про себя окрестил подзаборным. Боковым зрением Гость увидел, как лицо Вовы, и без того бледное в скупом лунно-техническом освещении, становится каким-то синюшным.

– Мужик, – как можно мягче обратился Юра к внучку, – тебя как зовут?

Когда он заговаривал таким тоном даже с самой отпетой шпаной, шпана, как правило, вспоминала о неотложных делах и исчезала с горизонта.

– Петром, как и деда, – гордо сообщил здоровяк. Похоже, ни черта он в этой жизни не боялся и бояться не собирался.

– А скажи мне, Петя, – продолжил Гость так же ласково, – ты когда-нибудь видел, как столбы по небу летают?

– Не, – шмыгнул носом Петя.

– И мы не видели. А по телевизору сказали, что именно сегодня по улице Бронетанковой, дом 9, взлетит столб.

– Так это ж Бронетанковая и есть, – вытаращил глаза подзаборный Петя.

– А я ж тебе о чем! – голос Юры гремел ликующей уверенностью.

– Так я сейчас за дедом сгоняю, я мигом! – взревел преданный внук.

– Поздно! – еще громче заорал Юра, возвращая Вовчику тумак. – Уже сейчас!

Сквозь полуобморочное состояние Вова каким-то чудом понял, что от него требуется, и нажал кнопку на пультике дистанционки.

Долю секунды ему казалось, что ничего не случится, что детонатор не сработал по каким-то своим собственным причинам.

Нахлынувшая следом волна облегчения была громадна и подобна взрывной волне.

Впрочем, это и была взрывная волна.

На фоне ополовиненной Луны гордо парил столб. Вове даже показалось, будто фонарь на нем продолжает гореть. Зрелище было необычайно увлекательным, поэтому Вова даже не сразу понял, что летит спиной вперед. И в руках у него вместо пульта сама собой материализовалась жестяная табличка с адресом «Бронетанковая, 17д». В поле зрения вплыл, как при замедленной съемке, Каменный Гость. Юра попытался перехватить друга, но сам потерял равновесие, закувыркался в обломках чего-то, в чем нетрудно признать забор деда Петра… Вовремя подвернувшаяся арматурина, вросшая в землю или выросшая из нее, позволила им укрепиться в приличном положении. Звук, похоже, забыли включить, поэтому Вова изо всех сил старался разобрать по губам слова, произносимые Гостем, но вместо слов складывались какие-то жуткие матючья, а это совершенно несовместимо с Юриной натурой. Зато Петя просто раззявил рот на всю немалую ширину.

Где-то на втором этаже Вовиного сознания вопил и бил себя в грудь опытный технолог. Он уверял, что катаклизм никак не мог быть вызван приложенным количеством С-4, тем более что на месте злополучного столба образовался перевернутый конус голубого света. На фоне этой ослепительной голубизны толчком взвился темный фонтан, а миг спустя чудовищное зловоние достигло ноздрей. «Канализация!» – вспыхнула молниеносная догадка. Петро растянутым, замедленным движением схватился за голову. Юра всё так же беззвучно шевелил губами, но внезапно, оставив с таким трудом завоеванный форпост, сорвался с места и помчался к эпицентру взрыва.

Вова инстинктивно схватил друга за полу куртки, желая остановить, не допустить его падения в смрадный провал, но в очередной раз сказалась разница в весовых категориях: с таким же успехом на Каменном госте могла повиснуть болонка. Вова еще успел заметить, будто бы очередная порция канализационных извержений приняла странную форму двух фигур – сложной грибообразной и низенькой без углов. Но ручаться за это Вова бы не стал, так как разумного объяснения такому явлению не было. Также не нашел он разумного объяснения тому, что дубина Петро ни с того ни с сего принял живейшее участие в шоу. Ну зачем надо было бросаться наперерез явно свихнувшемуся Гостю?! Это же бесполезно, если Гость устремлен, его не остановить даже бульдозером! Но крикнуть об этом Петру он не успел. Они втроем уже падали в голубое, вязкое и донельзя вонючее.

Глава 3

Новенькая слепо брела по коридору, то и дело натыкаясь на стены. Конечно, новенькая, тут сомнений быть не может. Этот потерянный взгляд, эти шарнирно-разболтанные движения суставов, это чувство, будто она не только не помнит, кто такая, но и забыла, как надо ходить, смотреть, дышать. О, теперь она попыталась развернуться на правой ноге вправо. Смешная.

Диастаза не смеялась. Во-первых, на смех надо тратить силы, а во-вторых, она слишком хорошо помнила себя – такую. И тяжёлое, тупое отчаянье загнанного зверя. И ощущение чужого, неповоротливого тела. И мучительный поиск памяти – где? как? кто? кто?! Кто я?!

Слёзы текли по щекам новенькой, она пыталась их утереть, но всё время заезжала рукой себе то в ухо, то в лоб. Этого Диастаза вытерпеть не смогла. Преодолевая страшное сопротивление воздуха, доковыляла до новенькой и вытерла ей лицо своим белым крахмальным передником.

– Сп-сибо, – хлюпнула носом новенькая. – Где… я… мы…

Ответ требовал новых усилий. Но напрягаться Диастазе не пришлось. Тихий шорох за спиной заставил её окаменеть. Безобидный в общем-то звук отозвался в мозгу панической сиреной-ревуном. Звук предвещал появление Мадам. А ужаснее этого в мире ничего нет, не было, и не будет. Спина Диастазы покрылась испариной.

– Какое прелестное дитя, – раздался сладкий, медово-тягучий голос Мадам.

Спустя миг она сама подплыла к девушкам, прямая и величественная. Она подошла так близко, что при желании Диастаза могла бы заглянуть ей под шляпу. Но желания такого не было. Отнюдь не было. От одной мысли об этом колени начинали мерзко трястись. Диастаза торопливо присела в книксене, но Мадам её приветствие проигнорировала. Она изучала новенькую.

– Очаровательно, прелестно, – ворковала Мадам Кауд. – Но тебе нужно дать имя, деточка.

Она на миг задумалась. Пышное перо на шляпе колыхнулось плавной волной.

– Я нарекаю тебя… Гармонией! – воскликнула Мадам с неприятным пафосом.

Новенькая нахмурилась, от чего её широкие брови съехались к переносице. Слёзный поток прекратился, как по мановению волшебной палочки.

– Меня звали как-то не так, – сказала она неуверенно.

Диастаза восхитилась. Обычно новенькие инстинктивно боялись Мадам до судорог. А эта ещё и спорит.

– Всё, что было с тобой раньше – только сон, – ласково произнесла хозяйка Пансиона. – А сейчас ты проснулась – и сон забылся, нет его, развеялся. Так всегда бывает со снами, Гармония.

Новоиспечённая Гармония комкала рюши своего передника и смотрела в пол. Весь её вид выражал несогласие. А Мадам продолжала:

– В мой Пансион попадают только избранные, лучшие из лучших. Здесь сбываются мечты. Здесь все счастливы, Гармония. Здесь всё будет так, как ты захочешь. Диастаза!

Диастаза вздрогнула от неожиданности и на всякий случай сделала ещё один книксен. Она уже почти поверила, что её не заметили.

– Покажи Гармонии Пансион. До обеда можешь быть свободна.

И сделала рукой странный жест, будто обрывала невидимую нитку. Потом развернулась, и пошла прочь, толкая перед собой коленями тяжёлый шёлк серого строгого платья.

– Ничего не понимаю, – жалобно шмыгнула носом Гармония, когда страшная фигура скрылась за поворотом коридора. – Пожалуйста…

И застыла с открытым ртом. Смуглая девушка, которая вытирала ей лицо пятью минутами раньше, прыгала на месте и размахивала руками. Потом она пробежала по коридору до поворота и обратно, беззвучно при этом выкрикивая какие-то слова.

– Что с тобой? – только и смогла спросить Гармония, когда её объявленная провожатая немного успокоилась.

– Я могу быть свободна до обеда, – пропыхтела та, наконец-то останавливаясь. – А до обеда ещё часа два, не меньше! А то и три! Часов здесь нет, Гармония. И свободы здесь нет.

– А что есть?

– Мадам Кауд здесь есть. Пансион тоже есть. Пансионерки есть, вот уж что есть – то есть. Но главное – Мадам. А больше ничего нет.

– А снаружи что?

– Наружи нет. Весь наш мир заканчивается Пансионом. Поверь, Гармония, после обеда тебе станет безразлично. Ну, или почти безразлично. Я здесь не очень давно, так что ещё могу кое-как соображать, но скоро перестану. Посмотришь на выпускной курс – поймёшь.

– Надеюсь, что пойму. Она назвала тебя Диастазой, это так надо?

– Угу. Здесь никто не помнит своих имён. Иногда сохраняются какие-то обрывки воспоминаний о прошлой жизни, но мало и не у всех. И Диастаза – не худший, кстати, вариант, ещё есть Гардина и Драцена.

– А могу я звать тебя Стази?

– А мне тебя тогда что, Моней звать? – криво усмехнулась смуглянка. – Нет уж, зови как положено, тем более что Мадам вольностей не одобряет. Идём, покажу, что знаю.

Девушки пошли по ветвящемуся коридору Пансиона.

– В правом крыле – дортуары, – разглагольствовала Диастаза с видом заправского экскурсовода. – Ну, спальни, только не вздумай называть их так при Мадам, она этого не любит. Отсчитай пятую дверь от угла – это наша. Рядом со мной есть пустая кровать, Логика выпустилась не так давно, не больше недели назад. Вообще-то я сбилась со счёта дней, тут так всё похоже…

Они заглянули в спальню, полюбовались двумя рядами аккуратных кроватей с розовыми стегаными покрывалами, белейшими тиарами стоящих торчком подушек и полированным металлом изголовий. Гармония вежливо поцокала языком при виде такого обилия розового плюша, голубого тюля и кружев ручной работы. Судя по выражению лица, восторга эта казарменная идиллия у неё не вызвала. Пустые спальни не запирали, но Диастаза протащила новенькую мимо, потому что отвратительно переносила их пыльный неживой запах. Новенькая не возражала и лишних вопросов не задавала.

Далее были комнаты для рукоделия, в которых воспитанницы в одинаковых серых платьицах и белых фартучках тыкали иголками в пяльцы или путали пряжу спицами. Кое-кто даже боролся с макраме. Воспитанницы напоминали кукол, у которых заканчивается завод. На наблюдателей никто из них внимания не обратил.

– Какие-то они… сонные, что ли, – с сомнением в голосе высказалась Гармония.

На лице Диастазы замёрзла улыбка. Заныли исколотые бестолковой иголкой пальцы.

– Они как зомби, – прошептала она. – Мы как зомби…

Она вдруг вцепилась в запястье новенькой, стиснув до белых пальцев. Теперь её улыбка больше напоминала оскал. Так скалятся некрупные, но опасные хищники.

– И я, понимаешь, и я бы тут сейчас сидела, если бы старшая по мастерской не послала меня в кладовую за оливковым, сука, мулине. А после обеда мы там сядем вдвоём с тобой, и будем колупать иголками какие-нибудь розовые панталоны. А потом вернёмся в дортуар, выжатые досуха, и будем удивляться, что это было. А с утра всё заново. И деваться некуда! Смотри, смотри, пока можешь! После обеда ты будешь счастлива, ты будешь уверена, что спасаешь мир, как… как этот…

Диастаза болезненно скривилась. Новенькая испуганно молчала, округлив большие серые глаза. Казалось, она вот-вот снова расплачется.

– Не помню. Не могу вспомнить, какой болван регулярно спасал мир от сил зла. Это, значит, из той жизни… Всё, что связано с той… как топором… Что такое топор – знаю, хотя их тут ни разу не видела. Чем стул от стола отличается – тоже знаю, и ложку мимо рта не пронесу. А вот иногда – провал, тишина…

– Куклы молчат, – сказала Гармония. – Я знаю. Ты уверена, что бежать некуда?

– Уверена. Видишь садик за окном?

– Вижу. И что? У меня синяк будет.

Диастаза отпустила руку новенькой. Ей стало неловко за свой срыв, но она решила не извиняться.

– Это называется Кущи Древ. Их видно из любого окна любой комнаты Пансиона. С любой стороны. Там можно гулять иногда, но в какую сторону ни пойдёшь, упрёшься в стену здания. Я говорила, что Пансион снаружи выкрашен серым и розовым? Я почти сразу разлюбила гулять.

Она не сразу поняла, что новенькая гладит её по спине. Привычным, отработанным движением.

– У тебя там, раньше, наверняка была кошка, – Диастаза ухмыльнулась, а новенькая смутилась.

– Не помню, – выдавила она. – Но что такое кошка, знаю. Если бы у меня была кошка, то она обязательно была бы рыжей с белыми пятнами.

– Ладно, хватит сопли размазывать, – Диастаза подмигнула с деланной бодростью. – Идём, пока время есть, я тебе покажу одну вещь. Случайно наткнулась, пока Мадам в отлучке была, а нас временно попустило. В её присутствии, понятное дело, я бы так далеко не забралась. Идём быстрее!

От мастерской они бежали, считая повороты и стараясь не сбивать цветочные горшки. То есть повороты считала Диастаза, а Гармония старалась уберечь зелёные насаждения от своих всё ещё неловких движений.

– Здесь! – задыхаясь от бега, выкрикнула Диастаза. – Стой, мы на месте!

Новенькая затормозила, хватая ртом воздух. Толстая тёмно-русая коса звонко хлопнула её по спине.

– Вот, смотри, больше никому не показывала.

Девушки склонились к маленькому окошечку, расположенному почему-то на уровне их коленей. В окошечко вместо обычного стекла был вставлен витраж. Не очень искусно сделанный, он изображал простенькую пейзажную картинку: сочно-зелёный лужок, ярко-синее небо, холмы на горизонте, жёлто-оранжевый кругляш Солнца. Но Гармония ахнула, застыла в восхищении.

– Какая красота! – выдохнула она. – Они кажутся совсем настоящими. Что за этим окошком? Ты знаешь?

– Нет. Я… я не очень хочу обнаружить там Кущи Древ. Мне интереснее думать, что там нечто иное. Каждый раз разное. А если проверю – буду точно знать, и не о чем будет думать перед сном.

Диастаза покачала головой. Она удивлялась сама себе. За недолгую вечность, проведённую в Пансионе, она усвоила, что здесь никому доверять нельзя. Что жалкие ошмётки мыслей надо держать при себе, что в карцере, то есть в Кабинете Раздумий, ещё хуже, там даже от пола оторваться нельзя, а лужа под тобой воняет с каждым часом всё гаже… Так почему она открылась едва знакомой девице? Почему выложила перед ней все свои страхи и надежды? Возможно из-за того, что Гармония спорила с Мадам. И приняла невысказанные извинения. И знает, что такое кошка. И вообще, инстинкт говорил, что так надо. А инстинктов хищной зверушки, живущей внутри, Диастаза привыкла слушаться.

– Если там Кущи Древ, значит, там Кущи Древ, – глаза Гармонии неожиданно сверкнули полированной сталью. – Будем искать что-нибудь ещё, о чём помечтать перед сном. Я считаю, что надо посмотреть. Чем тут можно поддеть раму?

Диастаза задумалась. Ничего подходящего поблизости не было. Но идея ей понравилась, потому что вдвоём смотреть будет не так страшно.

– Давай разобьём, – коротко предложила она.

– Жа-алко, краси-ивенький, – протянула Гармония. Переход от стальной уверенности к жалобному тону был мгновенным и обескураживал. Но Диастаза уже настроилась.

– Эй, подруга, либо выясняем, что снаружи, либо любуемся красивеньким.

Подруга колебалась недолго.

– Выясняем. Я не хочу в зомби.

Диастаза сняла со стойки прехорошенький горшочек с каким-то родственником бальзамина, присела на корточки и бахнула трофеем по витражу. Разноцветные стёклышки вылетели все и сразу со второго удара.

Снаружи приветливо зеленели Кущи Древ. Но это ещё ничего. Хуже всего было то, что посреди единственной аллеи в Кущах темнел грибообразный силуэт Мадам Кауд. Она смотрела из-под своей невообразимой шляпы прямо в разбитое окошечко.

Девушки шарахнулись в глубь здания.

– Нам хана, – белыми губами произнесла Диастаза. Она не сомневалась, что хозяйка Пансиона прекрасно знает, кто учинил разорение. И что наказание неотвратимо. – До выпуска мы не дотянем.

Гармония прижалась к её плечу, словно искала защиты. Снаружи было тихо, их никто не окликнул, но это ничего не значило. Ровным счётом ничего.

– Ничего, – сказала смуглянка, стараясь сдержать дрожь в голосе. – Ничего, мы попытались. И мы теперь вдвоём. Мы что-нибудь придумаем.

Ей хотелось бесконечно повторять это «мы», как заклинание.

– Да, – эхом отозвалась Гармония. – Мы вспомним свои имена. Давай возьмём по осколку – на память? Тебе синий или оранжевенький?

И сейчас же, не дожидаясь, пока собеседница сориентируется в смене тем, она подалась вперёд и выхватила из груды битого стекла на полу два кусочка, один из которых только что был солнцем, а другой – небом. Протянула на раскрытой ладони, выбирай, мол.

Диастаза накрыла рукой оба осколка. Это было совершенно необязательно, но ей очень хотелось. Снизу, от ладони, поднималось тепло, даже жар; стекляшки по сравнению с чуть пошорхлой кожей казались особенно гладкими, а через миг Диастаза поняла, что один из осколков заметно теплее другого.

– Этот, – уверенно выпалила она, стискивая более тёплый кусочек витража.

У Гармонии осталось синее стёклышко, и она чуть не подпрыгнула от радости:

– Здорово! – воскликнула она, словно забыла, где находится, и что их ждёт. – Я с самого начала синенькое хотела!

Диастаза намерилась спросить самым своим ехидным тоном, что бы могло помешать Гармонии в любом случае взять хоть десять синих осколков, если уж они ей так нравятся, но не успела. Что-то изменилось. Как будто она оказалась в двух местах одновременно: в Пансионе и где-то ещё. В этом «где-то ещё» на стенах не было персиковых шпалер, цветочные горшки стали ноздреватыми булыжниками, а с грязных окон вместо ажурных шторок свисала только паутина.

– Ты видишь?! – возбуждённо просипела она. – Ты это видишь?!

И схватила спутницу за руку, испугавшись, что та останется в приторном Пансионе, а её, Диастазу, выкинет в чёрный заплесневелый коридор. Да она и затруднилась бы с ходу определить, куда им лучше. Главное, о чём вопили все инстинкты – им нельзя разлучаться.

– Вижу, – прошептала Гармония. – Теперь хотя бы настоящее…

Поднялся ветер. Как ветер мог подняться в закрытом помещении – непонятно, но именно он погнал прочь клочья нежно-розовых иллюзий. Через выбитое окно ветер вырвался наружу, стирая ярчайшую зелень сада, превращая живую изгородь в мотки колючей проволоки и выкручивая причудливыми узлами стволы давно умерших деревьев. Мадам Кауд уже не было на аллее.

Диастаза вскрикнула и разжала ладонь. Осколка больше не было. Большая капля расплавленного стекла шлёпнулась на пол и растеклась янтарной лужицей. Девушки побежали в сторону дортуаров очень быстро, не обменявшись даже взглядами.

Глава 4

То, что это место находится очень далеко от улицы Бронетанковой, теперь не вызывало сомнений даже у Пети. Ночью-то темно, поди пойми, что, где и как. Но режущее глаза сияние небесного светила места сомнениям не оставляло. Растительность угнетала безобразием форм и расцветок. Ультрамариновое небо давило на мозги, как стены онкодиспансера. Прилетела паскудная птичка, трапециевидную головку которой украшали маленькие остренькие рожки. Она нахально спланировала под ноги Вове, покрутилась перед оторопевшими путешественниками, нагадила на тропинку и улетела, тяжело взмахивая кожистыми крылышками.

– Отак и мы, – философски заметил Петро. – Прилетели, напакостили…

– Рогов не хватает, – машинально отозвался Юра, и даже Вова не понял: была это шутка или так, констатация факта.

Вообще Гость вёл себя странно в последнее время…

Последнее время…

Вова несколько раз глубоко выдохнул, чтобы унять резко нахлынувшую тошноту. Половина ночи и утро – вот и всё «последнее время». Удивительно осознавать: вот она, та точка, после которой будет только «после», даже если каким-то образом удастся вернуться назад, в привычное.

И Юра понимает это ничуть не хуже. Даже лучше, он всегда лучше понимает. Удивительно, почему он вообще сейчас способен себя контролировать? Не каждый же божий день обнаруживаешь, что способен развалять каменную кладку, не прикасаясь к ней. Вова опасливо покосился на друга. Нет, с виду обычный, ничего такого… инфернального. О своих ощущениях Вова вообще предпочитал не думать. Здравый смысл попискивал от ужаса и не желал признавать, что его владелец принимал непосредственное участие в дебоше. Тщетно убеждать себя в том, что это не по твоим рукам – от плеч к пальцам – скакали синие капли, сливались в поток неведомой субстанции, который уходил в середину спины Каменного Гостя. Тщетно. Тем более что и свидетель есть. Свидетель Петя сохранял спокойствие, будто как раз для него такие приключения уже вошли в привычку.

Они уходили всё дальше от развалин серо-розового здания, и Вова не мог отделаться от мысли, что грудой камней этот ублюдок чьей-то грешной архитектурной мысли смотрится лучше. К немалому его облегчению, с выбором пути проблем не случилось. Направление было жёстко задано одной-единственной дорогой. Хорошей дорогой, гладкой, пружинящей под ногами и покрытой серовато-желтым, пористым на вид слоем. Вова тут же попробовал отковырять кусочек перочинным ножичком, но покрытие не поддавалось. Сердобольный Петро хотел помочь, но только порезался.

– Плюнь, – посоветовал безучастный Гость. – На анализ ты вряд ли это сможешь отдать.

Его голос звучал ровно, как и всегда звучал, но пальцы безостановочно крутили, теребили, дёргали дешёвую пластмассовую заколку в виде фантазийного цветка.

– Всё, что один человек сделал, другой завсегда разломать может, – процитировал Вова, но это было так, из принципа, чтобы последнее слово осталось за ним.

Юра понял и промолчал. Насупленный Петя сосредоточенно обсасывал травмированный палец. Они шли дальше.

Оранжево-жёлтое, низкое и тревожное, плыло по чужому небу светило, которое Вова даже в мыслях не мог назвать Солнцем. Ему казалось, что в его лучах они втроём незаметно, но неотвратимо меняются. Как у Брэдберри. Переплавляются в каких-нибудь марсиан. Вот воздух был хорош – чистый и вкусный, Вова мог вспомнить только одно место там, дома, где так же хорошо дышалось – дедушкин, точнее, прадедушкин дом на Алтае. Но прадед умер больше десяти лет назад, дом продали, и Вова больше никогда не бывал в тех краях. А здесь…

– Пожрать бы, хлопцы, а? – нарушил его размышления Петро. – А то аж живот скыглыть.

Юра посмотрел на часы и досадливо сморщился. Часы стояли. Которого краш-теста не выдержала фирменная техника с гарантией – неизвестно. Но часы показывали теперь всегда без четверти три. Однако тени, в начале пути бодро забегавшие вперёд и бросавшиеся под ноги, теперь уныло волочились где-то в арьергарде.

Вопрос о еде завис в воздухе, поскольку экспериментировать с жутенькими порождениями местной флоры никому не хотелось, а про фауну речь вообще не шла. Только когда начало темнеть, к вопросу пришлось вернуться под громоподобное бурчание уже трёх животов. Небо быстро темнело, будто губка, впитывавшая чернила.

Петя надёргал по обочинам каких-то гнутых овощей совершенно синего цвета. Свой выбор он мотивировал тем, что эти овощи уже надкусывали зубы каких-то животных. «Як воны йилы, то й нам можна», – решительно заявил он. Вова вспомнил пословицу про немца и русского, для которых недопустима совместная дегустация некоторых продуктов, но был бесхитростно послан по известному адресу. Пока они препирались, Юра молча собрал хворост и спор увял сам собой. Огонь разжёг Петя, щелкнув пальцами. Видимо, житие на улице Бронетанковой как-то помогало находить практическое применение явлениям, от которых у людей с высшим образованием случался заворот мозгов.

Овощи зажарили на прутиках. У Петра отыскалась даже соль – немного, то, что высыпалось в бездонный его карман из пакетика с солёными орешками. Самих орешков там, разумеется, давно уже не было, а вот соль осталась. На вкус синие плоды оказались похожи на кабачки, только пахли чуть резче. Молодые люди сожрали их, едва успев почувствовать этот самый вкус.

Каменный Гость с серьёзной миной попрощался «быть может, в последний раз» и заснул на куче веток. Вова успел заметить, что заколку он из рук так и не выпустил.

– Слышь, Вовчик, – прогудел внук подзаборного деда, – а куда нас всё ж таки чорты занесли?..

Вова пожал плечами. Как-то так само собой получилось, что между Юрой и Петром постоянно наличествовал некий трудноуловимый напряг, на стадии не то вооружённого нейтралитета, не то временного прекращения боевых действий. Поэтому с вопросами Петро предпочитал обращаться к Вове.

– А чёрт его… Далеко. Из дому не видно.

При упоминании о доме детина гулко вздохнул.

– А мамка, верно, пирогов с капустой напекла, – уныло сказал он. – А я тута, как дурень… пальцем искры высекаю.

– А что, – заинтересовался Вова, – а ты и «тама» так мог?

– Не, я не мог. Вот дед, тот и вправду огонь без сирныка запалить может. Только не любит, як хтось дывыться, прячется. Та хиба от меня заховаешься! Я-то не раз смотрел, как он от пальца прикуривает.

Вова, который собрался зевнуть, поперхнулся и закашлялся.

– Врёшь! – прохрипел он, часто моргая заслезившимися глазами.

– Та шоб я сдох! – азартно перекрестился Петро. – Поднесёт палец к цыгарке, оглядится, шоб никого вокруг не было, и огонёчек – пых! Но так шоб стены валять – не бачыв, брехать не буду.

– А что ещё твой дед умеет? – Вова почему-то поверил сразу и всему.

– По мелочёвке, – пожал могучими плечами Петя. – Сам я бачыв тилькы як прикурюе та як собак гнав.

– Как – собак?

– А так. Бежит за ним шавка майбородская, из восьмого дома, и гавкае так, шо мало не удавится. Дед на неё - зырк, а она хвост поджала, заскулила, на ляжки села. Потом ка-ак дунет по улице, аж дым столбом!

– Пыль, – раздался ничуть не сонный голос Гостя.

– Что – пыль? – не понял Вова.

– Пыль столбом, не дым, – пояснил Юра. – Принято говорить – пыль столбом.

– Шо бачыв, те й кажу, – огрызнулся Петро. – У той шавки шкура дымилась по боках, а пыли зовсим не було, январь месяц.

Юра промолчал. Вова по причине темноты и близорукости даже силуэт Юркин видел смутно, но был уверен, что его лучший друг сейчас водит большим пальцем по самому крупному лепестку фантазийного цветка из дешёвой пластмассы. И так пронзительна была тоска этого сильного человека, что интересные способности деда Петра как-то померкли и отошли на второй план. Петро-внук тоже скис, зевнул широченной пастью, и, буркнув «добранич», устроился на своей импровизированной постели, почти зарывшись носом в тёплый пепел догорающего костра.

А Вове спать расхотелось совершенно, и он остался сидеть на кривом корневище огромного дерева с трубчатыми листьями. Он ковырял угли прутиком, а мысли его плавали своими сложными маршрутами по путаным каналам напрочь замороченной головы. Всплыла мысль о том, что если они не отравятся «кабачками», надо попробовать съесть рогатую птичку. Прожарив, разумеется, как следует. Следующим, без перехода, прибило волной воспоминание об утреннем погроме в мрачном сером здании. И перекошенное лицо Юрки, и собственное страстное желание отряхнуться от чистейшего мела… Безвреднейший мелкодисперсный карбонат кальция на руках и одежде вызывал ассоциации с раздавленными, размазанными червями.

Что-то плохое недавно жило там, в серой коробке здания, в недра которого вбросило их потоком нечистот с того, другого света. Это здание никогда не было чьим-то домом, здесь воняло ненавистью и страхом хуже, чем дерьмом из канализации. Въезжая руками вперёд в кучу мела, Вова очень чётко, без привычной мути, увидел в белоснежных её изломах очертания женской фигуры. Всего один миг, но он запомнил всё. И узкое лицо, и застывший болью и равнодушием взгляд – мёртвый, давно мёртвый! – и острые ключицы, и едва намеченную тенями грудь. Девушка показалась ему очень юной и несчастной. Но потом меловая иллюзия осыпалась, а обезумевший Гость тянул и тянул из него синие горящие капли, вбивая их клиньями в трещины стен…

Вова вспоминал, как запускал руки по плечи в мел, шарил, словно ловил что-то в меловых россыпях. Ему тогда казалось, что он ещё сможет удержать девушку, если поймает её там, на глубине. Но связи рвались на уровне атомов, он чувствовал этот жар, гораздо сильнее, чем жар их костерка, поэтому он ничуть не удивился тому, что стерильная белизна извлечённых рук сменилась у запястий жирной угольной чернотой.

Смысл этой чёрно-белой мистерии ускользал от него сейчас, но тогда была уверенность, что ещё только шаг – и он увидит суть.

Последняя более-менее внятная Вовина мысль была об устройстве ночных дозоров. Завтра, смутно думал он, надо будет устроить взбучку остальным за неподобающую беспечность. Он, Вова, сидит тут на посту, как ёжик, а они дрыхнут себе. Но ничего, надо только разбить ночь на вахты…

«… и бить склянки!» – ухнуло в голове корабельным колоколом. Неведомое светило уже заметно пригревало.

– Сколько времени? – спросил Вова в пространство. От сидячего спанья здорово затекла шея.

– Тебе хватит, – ехидно ответило пространство голосом Каменного Гостя. – И тебе, и мне, и даже Пете, который пошёл за кабачком насущным.

– Завтра надо будет организовать дежурства, - заявил Вова, с хрустом отрываясь от коряги.

Кроме шеи, оказывается, затекли ещё и ноги, и спина, и… Если честно, незатёкшим остался разве что нос.

– Ага, – охотно поддержал Юра, подкладывая сухие веточки в бесцветное на дневном свету пламя. – Обязательно. Вырежем Петровым ножичком ружьё, и будем кричать «бабах», как только появится слонопотам.

Вова с удовольствием отметил, что Юрка понемногу возвращает себе душевное равновесие. Во всяком случае, своеобычное чувство юмора уже к нему вернулось. А проклятая заколка с глаз долой куда-то делась.

– Впрочем, – продолжил рассуждать Гость, – нам теперь ружьё, кажется, ни к чему. Мы можем просто сказать «бабах!» или «абу!», и все слонопотамы подожмут свои жалкие намокшие хвосты.

В подтверждение этих слов заросли чёрт знает чего справа угрожающе затрещали. Кто-то с хриплым рыком ломился на полянку. Вова охнул: его непроспавшееся воображение нарисовало удивительно правдоподобное чудовище с обилием когтей, зубов и мерзких слизистых наростов. Плохо понимая что делает, он выставил вперёд руки с растопыренными пальцами. Он не беззащитны. Они сумеют постоять за себя. Откуда-то снизу поднималась, затопляя всё на своём пути, стена синей воды. Как вчера. Только вчера прилив вызвал Юрка, а сегодня – он сам, без постороннего вмешательства.

Но ничего не произошло. Ни искр, ни синих волн. Ничего. Вова удвоил посыл, но с тем же результатом. А рык нарастал и приближался.

– Юра, – сдавленно прошептал он, – помогай!

Нет ответа. А неизвестное страшилище с оглушительным треском вывалилось из зарослей и оказалось Петром с охапкой «кабачков». И в непрекращающемся рычании вдруг – будто вату из ушей вынули – прорезались слова, что-то вроде «гоп, куме, не журыся». Широченные, под «Адидас» деланные Петины штаны сплошь покрывали местные репейники.

– Целую прорву нашукав, – похвастался Петро, ухмыляясь с искренней гордостью.

Но тут он рассмотрел мизансцену, и ухмылка медленно сползла с его румяной физиономии.

– Хлопцы, шо тут сталося? – вопросил он ошарашено, прижимая трофейную флору к груди.

Вова наконец-то нашел в себе силы обернуться. И тут же об этом пожалел. Возле костра скорчился, поджав колени к животу, Юра Подгайко по прозвищу Каменный Гость. По его лицу, белому, как тот проклятый мел, пот прочертил блестящие дорожки. И ещё одна дорожка – только лаково-красная – тянулась от уголка рта.

– Юрко! Вовчику! – рявкнул Петя, разжимая судорожные объятия, и бросился на помощь.

Последний гнутый овощ ещё не достиг земли, а детина уже тряс Юру за плечи и бормотал что-то невнятное, но успокоительное.

– Вова, – сипло, но проникновенно сказал Гость, не открывая глаз, – ещё раз, кум, мне по лбу кувалдой заедешь, я бугая не удержу…

И обмяк, теряя сознание окончательно.

– Шо тут було?! Шо з ним, Вовчик, га?!

Петро ничего не понимал, а Вова отчаянно этому неведению завидовал. Он бы тоже хотел ничего не понимать, но…

– Он тебе жизнь спас, – глухо сказал он. – Я… я решил спросонья, что это хищник прёт, понимаешь?! Перетрусил я, понимаешь? И дал со всей силы, как вчера. А Юрка на себя перехватил. Он и вчера… только наоборот…

От сказанного Вове стало легче. Во всяком случае, вранья между ними не случилось, а хуже этого быть не может. И если Петя даст ему в глаз непосредственно сей секунд, а Юрик – когда очнётся, то будет совсем хорошо. Но Петя вдруг заржал. Его смех гулко бухал на много сотен метров во все стороны.

– Ты чего? – спросил Вова, невольно начиная улыбаться в ответ.

– Та анекдот тот про двух бухих кумов и бугая згадав. Ну точно – як про нас.

Продолжая ржать, легко, как перед тем «кабачки», поднял Гостя на руки. Вова приблизительно знал, сколько весит его друг, и не мог не крякнуть уважительно.

– Я ставочек поряд надыбал, – пояснил внук подзаборного деда, по-своему истолковав изданный звук. – Юрку рожу помою.

– Может, лучше я за водой схожу? – робко предложил неудавшийся охотник на слонопотамов.

– А як донесешь? – насмешливо хмыкнул Петро, не замедляя движения. – У чоботе?

И скрылся со своей ношей за стеной аквамариновых зарослей.

* * *

… хорошо обошлось. Вернулся Гость после водных процедур на своих двоих. От радости Вова чуть не уронил в костёр недожаренный завтрак. Петя сиял именинником. По-видимому, он принадлежал к редкой категории людей, умеющих радоваться жизни во всех её проявлениях. Не помер – красота. Не дал другому помереть – ещё лучше.

В компании заметно потеплело. Вооружённый нейтралитет, кажется, сменился договором о сотрудничестве.

– Вот что я думаю, – важно изрёк Гость, стараясь не обжечься снятой с вертела едой. – Я думаю, что на этой вашей Бронетанковой находится тонкое место между мирами, как Саймака в «Всё живое». Не знаю, сама Рита прошла барьер, или ей помогли, но она наверняка здесь, по эту сторону. А что мы своим пластидом натворили, я даже думать боюсь.

– Каким пластилином? – подозрительно вскинулся Петро.

Вова неопределённо повёл плечами, а Юра продолжил:

– Этот мир мало отличен от нашего по своим химическим свойствам, ведь мы дышим этим воздухом, едим то, что выросло из этой земли, можем пить здешнюю воду, и при этом чувствуем себя вполне прилично. Но здешняя физика… – Юра возвёл очи горе. – Очень странно на нас действует. Это я про разрушения и слонопотамов. А для обитателей этого мира такое вполне может быть в порядке вещей.

– А диду мий? – разволновался заботливый внук, слушавший Юрины выводы, часто моргая круглыми глазами.

– А твой дед просто поставил дом в самом интересном месте, – вмешался Вова. – И кое-что оттуда, то есть отсюда, наверняка просачивалось в окрестности знаменитого забора. Как граница раздела фаз, понимаешь?

Петро истово закивал, всем видом выражая, что с границей раздела фаз он имеет дело ежедневно с утра до вечера.

– И зажигалочки, и собачки палёные, и ещё что-нибудь наверняка, – гнул Вова дальше, – это всё отсюда. Вообще занятное место, эта Балка. Всю жизнь рядом с ней живём, а что мы знаем, кроме побасенок? А ведь в каждой же семье что-то такое есть… Вот, например, мама моя училась в одной группе с такой себе Ларисой Ткачук. Не о Ларисе, собственно, речь, но она была свидетелем очень любопытных событий. Лариса с детства знала семью Губовых: супруги Ксения и Анатолий, и два сына. Вова – старший, да Федька – маленький. Неплохая семья, порядочная. Жили в соседнем городке, родители работали честно всю жизнь. Анатолий, правда, запил одно время по-чёрному, но вовремя спохватился, завязал насухо. Или это Ксения ума вложила скалкой, кто знает…

Но не бывает же так, чтобы всё хорошо. В семье не без урода. У Губовых это Федя оказался. Вовочка – умница, трудяга, добряк. Свет в окошке, короче говоря. А Федька – подлюга и вор. Завсегдатай детской комнаты милиции, мамины слёзы.

На момент странных событий Вове было семнадцать, а Федьке – пятнадцать. Губовы тогда переезжали в Днепровск, а Лара, тогда студенточка зелёная, возвращалась с каникул в общагу. Само собой, тётка Ксения взяла её под опеку, она вообще всех опекала, очень добрая была.

А на подъезде к городу пропал Федька. Куда этот поганый мальчишка делся, где прятался, почему не отзывался – неизвестно и доселе. Лариска и Вова оббегали весь вагон, даже в соседние заглядывали, в багажное спускались – без толку. И дёрнуло же их посмотреть в окно. Лариска потом уверяла, что именно ДЁРНУЛО. Что-то как током прошило, и они как по команде повернули головы к окну. А там – Балка, вы же знаете, там жэдэ пути над обрывчиком. А на насыпи стояла женщина в огромной шляпе. Лариска клялась, что шляпу эту навсегда запомнила, что никогда раньше таких не видела. Женщина махала рукой вверх, показывала на крышу вагона. Там, дескать, там.

– Да он на крышу вылез, бандит! – ахнул Володя, рванул оконную раму и полез из окна. И вдруг повис животом на раме. Лариса перепугалась, но больше от неожиданности. Она-то уже студентка была, вроде как взрослая. Тогда ведь раньше взрослели. Втащила Вову в вагон. Совершенно целый пацан, только на виске – аккуратненький синяк в виде двух полос. Двутавровые балки знаете? Вот такой фиговиной кто-то верстовой столб укрепил, да схалтурил: добрая сажень торчать осталась, будто на рельсы показывала. Вот об неё-то…

… на поминках Анатолий выпил рюмку за упокой, только «засушенным»-то нельзя даже нюхать. Ушёл в запой на шесть дней. В беспросветный. Ксения выла по ночам, а он орал, чтобы заткнулась. А на седьмой день он взял лопату и пошёл на кладбище. Сына, значит, откапывать. Кричал, что какие-то сволочи Вову живьём закопали. Не поверил, что такой синячок – это смерть.

Когда же вернулся Губов-старший из психушки, день сидел, в одну точку уставясь, а на второй – повесился. Тогда ведь с психами не шибко-то возились. А может, ничего бы ему и не помогло. Как Федьке. Он, пропащий, двадцать лет по зонам, а потом сгинул невесть где. Никто не жалел. Ксения истаяла за пару лет после Володьки и мужа. Говорят, Федька-психопат её в собачьей будке держал, да врут, небось.

А Лариска про всё это дело, а особенно про фигуру в шляпе, моей маме по большому секрету рассказала. И то, будто не с ней было, а так, побасенка. Да разве от людей чего спрячешь?

– Ото таке, – покачал головой Петро. – Я тоже про ту жиночку в шляпе знаю. Бабця покойная любила вспоминать.

– И ещё, – добавил Гость, – мы тоже разные даже в здешней необычности. Если вы заметили, я сам не могу, скажем, костёр разжечь, но могу вытянуть нужную искорку из тебя или Вовы. Я могу усилить или ослабить ваши старания. С некоторым напряжением могу даже полностью вас заблокировать.

– Нифига себе, «некоторые усилия», – забурчал Петро. – Я думал, ты дуба дашь.

– Я тоже так думал, – серьёзно подтвердил Гость. – Но не дал, так что говорить не о чем. Зато сделал вывод, что вы с Володей можете генерировать, производить неизвестный вид энергии, а я в некоторой степени могу ею управлять. Но, к сожалению, известные нам, то есть мне и Вове, законы физики здесь не стоят ломаного гроша.

– Ото так, – огорчилось простодушное дитя улицы Бронетанковой. – Вчися-вчися – и до жопы.

Вова тоже пригорюнился, но по другим причинам. У него во рту было кисло. Он никого не хотел обманывать, и, пудря Пете мозги естественными науками, чувствовал себя засранцем. Но пока что правда пряталась от всех, и этим можно было утешаться.

– Выступаем, что ли? – бодро предложил Гость, поднимаясь. Ему стоило колоссальных усилий сдержать дрожь в коленях.

* * *

Город они увидели на закате.

Чужой город, каких нет на Земле.

Но дым над странной архитектуры постройками был однозначен. Во всех мирах всех времён и у всех цивилизаций такой дым означал беду.

Глава 5

Самая мысль о том, что Мадам Кауд способна испытывать страх, явилось для Диастазы откровением. А то, что именно она, Диастаза, способна этот страх вызвать, стало шоком.

– Пожалуй, – согласилась с её выводами Гармония. – Я бы тоже испугалась. Почему нет?

– Почему нет?! Да потому! Удавы не боятся кроликов, вот почему!

– Смотря какие кролики, – Гармония подпёрла щёку кулачком. – Да и ты уже явно не кролик…

Они сидели в пустом дортуаре. Остальные воспитанницы безмолвным стадом ушли в Кущи древ, дабы холить розы и гиацинты, а они остались. Что они там будут делать, если ни та, ни другая не видит ни роз, ни гиацинтов? Наугад секатором размахивать – ещё не так поймут… На их саботаж, кажется, никто не обратил внимания. После того происшествия их вообще как-то редко замечали. Словно приятельницы стали полупрозрачными, как паутина. То есть, чтобы обратить на себя внимание, им приходилось подходить почти вплотную к той или иной пансионерке. Но часто обращать на себя внимание они не жаждали.

Диастаза неожиданно хихикнула:

– Это ты про лапки и хвостик? Если да, то я лично не поручусь. Здесь нет зеркал, а после того, что мы видели, ты, вот лично ты, особь двуногая, перьями не покрытая, можешь уверенно сказать, как ты выглядишь? Я не могу.

И она замахала руками вокруг головы. Наверное, это должно было изображать кроличьи ушки.

– Ну, – растерялась Гармония, – я у тебя спрошу. Как насчёт хвостика пупочкой…

– А я тебе вот так вот сразу и расскажу! Уже разбежалась.

И язык высунула.

Не найдя достойного аргумента, Гармония схватила серую тощую подушку и запустила ею в подругу. Та с визгом увернулась, и неопрятный засаленный ком влип в стенку. Скудный выплеск перьев, как круги на воде от брошенного камня, отметил точку попадания.

***

…Они здорово прокололись два дня назад. Прокололись глупо, как первокурсники со шпаргалкой.

Всё началось с того, что Мадам куда-то делась. Не ушла, не уехала, а именно делась, мгновенно убрав многотонный груз своего присутствия. И это было прекрасно. Даже сомнамбулические пансионерки слегка оживились. Некоторые воспрянули настолько, что даже пошли гулять во двор.

А заговорщицы решили использовать такой неожиданный подарок судьбы для осторожной разведки. Они уже почти убедили себя, что Мадам не разглядела их на галерейке.

– Надо идти наверх, – замирающим голосом прошептала Гармония. – В кабинет Мадам.

– Поймают – убьют, – коротко отозвалась Диастаза. За лаконичностью фразы прятался страх. Плохо, надо сказать, прятался.

– Не поймают, – серые глаза Гармонии лихорадочно блестели. – Стазочка, не поймают! Мадам в нетях, а остальным безразлично. Тут ничего не запирается никогда, от кого тут, скажи на милость, запираться?! А бесцельное блуждание по коридорам нам ничем не поможет. Или ты хочешь провести здесь остаток жизни?

И Диастаза сдалась.

Они действительно задыхались без информации. Если честно, они задыхались и от страха: если хозяйка Пансиона поймёт, насколько они отличаются от остальных воспитанниц… Они старались не выделяться, честно старались. Следили за выражением лица, за походкой, за тем, чтобы не сделать ни одного лишнего движения. По ночам, после отбоя, девушки тревожно перешептывались, пытаясь разобраться, выдали они себя сегодня или нет. В этих спорах Диастаза всегда утверждала, что Мадам в курсе, и играет с ними как кошка с мышатами. Гармония же напротив, склонялась к тому, что их спектакль вполне убедителен. Иначе, говорила она, к чему ей так долго терпеть? На что подруга всегда отвечала одним и тем же вопросом: скажи мне, кто или что она, тогда я скажу – к чему терпеть. Обычно на этом месте диспут угасал.

Ступени каменной лестницы, ведущей наверх, к личным покоям Мадам, оказались почему-то вытертыми до блеска, будто по ним с утра до ночи беспрерывно топтались сотни подошв. Но Диастаза видела на этой лестнице только саму Мадам… да, ещё пансионерки в день выпуска поднимались наверх для напутственной беседы. Дальше думать на эту тему Диастаза побоялась.

Наверху их ждал сюрприз. Лестница выводила в коротенький коридорчик-аппендикс, который заканчивался гладкой серой стеной. Ни намёка на дверь. Ни щёлочки, ни трещинки. Будто залили тупик серой глянцевой резиной.

Диастаза опустилась на дощатый пол. Её, кажется, устраивал отрицательный результат.

Ну нету двери. Нету! На нету и суда нету.

Но её приятельница успокаиваться не собиралась.

– Это точно дверь, – упрямо сказала Гармония. – Только хорошо запертая. Надо искать ключ! Слышишь? Ключ, говорю, надо искать! Встань сейчас же с полу!

Но призыв действия не возымел. Гармония обернулась, чтобы перейти от слов к физическим мерам воздействия, но застыла с открытым ртом. Диастаза уже не сидела, а лежала, вытянувшись на досках, и задумчиво созерцала стену снизу вверх, поворачивая голову попеременно то к левому плечу, то к правому.

– Перестань орать, – попросила она и вдруг перетекла на бок, по-прежнему не сводя глаз с серой глади. – Я что-то вижу…

– Ну?!

– Как будто… оно такое… как через слюдяное окошко… я когда-то видела слюдяное окошко, нас водили с… не помню…

– Не тяни, пожалуйста! Что ты видишь?!

– Там как будто что-то шевелится, как рябь по воде… Знаешь, похоже к этой двери есть только один ключ: сама Мадам. Как мембрана полупроницаемая, понятно?

– Нет.

– А я откуда-то знаю… Пропускает только частички одного вида, а все остальные – зась. И чтобы пройти сквозь нее, надо обладать свойствами Мадам Кауд.

– А какие это свойства?

Диастаза медленно поднялась на ноги.

– Она тянет энергию из своих воспитанниц, это мы установили. Захочет – всё вытянет, до паралича, а захочет – понемножку, от этого только ползаешь как сонная муха, и думать не получается…

– А ещё она врёт, – с неожиданной, какой-то детской обидой заявила Гармония и шмыгнула носом. – Все эти кружавчики… А по правде – сарай со сквозняками!

– Так ей, наверное, проще. Все видят благодать, никто не возмущается…

– Но это лирика. Если по делу… ты так сможешь?

– Нет.

– А ты пробовала?

– Нет.

Девушки уставились друг на друга, будто и впрямь у обеих отросли кроличьи ушки.

– Осколок!.. – театральным шепотом, от которого зашуршало под лохматыми обоями, произнесла Диастаза. – Ты пробовала. Только не из людей… И получалось.

Оранжевая капля на ладони. Ветер, который сквозь тебя, наполняет лёгкие-паруса: порвёт или поднимет вверх? Разметает клочьями по всем проклятым мирам или раздует тебя до целого мира?

– Мадам стёкол не бьёт, – вернул её на землю голос подруги. – Значит, и мы должны – как она.

Гармония не почувствовала ничего. То есть она честно закрыла глаза и попыталась представить, что на голове у неё большая серая шляпа. Потом полезли в голову смутные образы каких-то пыльных плащей и накладных клыков. Стало смешно. Хоть что-то.

– Мне не пойдёт такой фасон, – фыркнула она и приоткрыла один глаз.

Второй открылся сам по себе. Очень широко открылся.

Лицо Диастазы горело. Натурально горело, огнём, оранжевым и янтарным. Языки пламени вырывались из-под полуопущенных век, лизали щёки, бесстыдно целовали яркие губы. Гармония замерла, забыв вдохнуть, не в силах оторвать взгляда от страшной огненной маски: так, наверное, могло выглядеть злое божество какого-нибудь вулкана. Трепещите, смертные, если не хотите, чтобы раскалённая лава залила ваши дома, да и вас самих!

Но лава не пролилась. Решётки из длинных ресниц оказались достаточно прочны, чтобы не выпустить на волю кипящую смерть.

Диастаза чуть слышно застонала и внезапно ударила обеими руками в серую стену. От стремительности этого движения у Гармонии захолодело внизу живота, как если бы она падала в колодец без дна.

Серая стена задрожала и мучительно медленно, бесшумно оплыла, обнажив дверь. Хорошую, крепкую дверь тёмного дерева. Причудливый орнамент, что змеился по раме добротного косяка, почему-то испугал Гармонию до озноба.

Второй удар, ожидаемый и снова неожиданный, заставил узор вспыхнуть алым, а саму дверь – покрыться ожогами. Изо рта Диастазы повалил бурый дым. «Да она же горит изнутри!» – изумительная в своей простоте и очевидности мысль бросила Гармонию вперёд. Оттащить от проклятой двери, не дать выгореть дотла, пусть Мадам заберёт свои тайны с собой в ад!

Она схватила огонь просто так, голыми руками, и тут мир вывернулся наизнанку. Жаркое марево развеялось, открывая чёрное бескрайнее нечто, расчерченное многоцветьем тончайших нитей. Нити светились и мерцали, переплетались и расходились, пульсировали какими-то тайными ритмами. В их хаотичном сплетении чётко виделась красота неведомых порядков. Одна из нитей – оранжевая, яркая, искристая – тянулась к ним.

Гармония отпрянула, и наваждение пропало. Дверь тоже. То есть, какие-то закопченные обломки болтались на одной петле, но дверь как таковая отсутствовала.

А в комнате…

Диастаза по-мышиному пискнула, и девушки, топоча и толкаясь, ссыпались по скользким ступеням, дальше – бегом по пыльным коридорам, не оглядываясь, задыхаясь от ужаса, нырнуть в иллюзорную безопасность дортуара, забиться под дерюги одеял, замереть серыми свёртками… Не дыша и не шевелясь.

Мадам Кауд медленно подняла голову. Оторвалась от того, что осталось после выпуска от девушки по имени Ту. Только Мадам помнила её настоящее имя. Осталась, в сущности, ерунда: половина головы, шея, часть ключицы и рука. Да и то, пальцы уцелевшей руки уже начали осыпаться чёрными маркими хлопьями. Скоро не останется ничего.

Заторможенным движением Мадам отёрла с лица сажу и мел. Чёрное и белое смешались, давая красивый жемчужно-серый цвет.

Мадам улыбалась.

***

И… ничего не произошло. Не настиг преступниц карающий меч, не провалился под ними пол.

Мадам появилась к завтраку, как обычно. Со своеобычной же проповедью о роли хорошего воспитания в судьбе порядочной девушки. Она прекрасно выглядела, и даже не очень интенсивно тянула соки из пансионерок. Так, чуть-чуть, для порядка.

Да и тянуть-то, по совести, было нечего.

Ей оставили совсем немного.

…Устав трястись под одеялами, Диастаза и Гармония заметали следы. Кряхтя от напряжения, они перетаскивали в спальни вялые, тряпичные тела соседок. Двадцать четыре выпитых до потери сознания тела. Кое-кто успел добраться до кровати самостоятельно, но большая часть валялась там, где накрыло.

Управились только поздней ночью. Вымотанные до предела, рухнули на свои койки.

– Я слишком на неё похожа, – прошептала Диастаза. – Я выпотрошила их. Высосала, как пиявка. Только что не убила…

– Ты не знала. Не умела.

Гармония заставила себя подняться, сесть рядом с подругой, погладить по вздрагивающей спине.

– Ты не знала, – повторила она.

– Знала, – буркнула Диастаза, стряхивая сочувствующую ладонь с плеча. – Но остановиться не могла. Это как падать: туда – легко, а обратно…

– Значит, будем искать другой способ, – Гармония постаралась добавить в голос оптимизма.

– А если нету? – с оптимизмом как-то не задалось.

– Должен быть.

– Кому – должен?

– Какая разница, Стази? Не будь унылой задницей. Если ты смогла…

Диастаза вскинулась, привстала на локтях. Колыхнулась спутанная масса тёмных кудрей.

– Я ничего не могла, пока не вмешалась ты. И… меня уже тошнит от загадок. Давай спать.

– Давай. Но мы всё равно разгадаем. Пусть только случай подвернётся.

Про чёрный бархат, испещрённый разноцветными нитями, не сказали ни слова. Хотя обе знали, что это не было иллюзией.

Случай не подворачивался два дня. Два дня неопределённой беспомощности и мучительного бездействия. Когда непонятно, как будет хуже: кинуться в штыковую, отсидеться в окопе или вообще сделать вид, что ничего не случилось. Монотонный порядок жизни в Пансионе не нарушило ни единое событие. Только за ужином третьего дня…

– Дорогие мои девочки, – проворковала Мадам Кауд, – поздравьте свою любимую подругу, нашу дорогую Панораму! Она выпускается сегодня!

Только огромным усилием воли Диастаза протолкнула по пищеводу проглоченный кусок. Выпускной! Наверху!

Напротив давилась хлёбовом Гармония. Было – от чего. И хлёбово – дрянь, и неаппетитное это зрелище, когда двадцать три сомнамбулы поздравляют двадцать четвёртую. Панорама – костистая девица с запавшими глазами – важно принимала поздравления.

– Везёт тебе, – промямлила Диастаза, когда до неё дошла очередь, расслабленными пальцами дотронулась до ладони счастливой выпускницы. И поразилась, насколько холодной, липкой и серой оказалась эта ладонь. Как у мертвеца. Хотя почему – как? Она и была мертвецом, только не понимала этого. Не знала второго смысла слова «выпуск».

Через несколько минут Мадам, обнимая Панораму за угловатые плечи, удалилась вместе с ней наверх. Тапочки Панорамы стёрли ещё несколько слоёв атомов со ступеней каменной лестницы.

Серо-синие, как предгрозовое небо, глаза отыскали угольно-чёрные.

– Да? – спросили грозовые.

– Да, – ответили угольные. И подёрнулись алыми бликами.

***

– Отсюда тяни, – прошептала Гармония и вложила подруге в ладонь увесистый камень.

– Что это? – удивилась та, разглядывая желтоватый, с искрой, осколок неизвестной скальной породы.

– В Кущах нашла. Важно, что он настоящий, из земли сделанный. Попробуй взять из него, представь, что это – батарейка.

Гармония старательно подбирала слова и нервно теребила косу. Они стояли в фальшивом тупике на втором этаже. С того момента, как Мадам Кауд со своей жертвой покинули общий зал, прошло не больше пятнадцати минут.

– А получится? – засомневалась Диастаза. Ладони у неё взмокли от страха, бок камня быстро потемнел. – Неужели ты думаешь, что Мадам стала бы утруждаться содержанием Пансиона, если можно запросто рассосать камушек-другой? Как карамельку?

– Ты на Мадам не ссылайся. - Отброшенная за спину коса метнулась змейкой. – Она – существо другой породы, отличной от нашей. Что не вышло у неё – вполне может получиться у тебя…

– … И наоборот, – закончила Диастаза грустно. – Я попробую, конечно. Но…

Она не договорила, но и без слов ясно, что колебаний не будет: в случае неудачи с камнем черноглазая возьмёт всё, до чего сможет дотянуться. И по большому счёту Гармония была с ней согласна. То, что происходит в Пансионе, надо прекращать любой ценой. Сколько девушек, забывших свои имена, поднялось по гранитной лестнице? Скольким ещё предстоит? Сколько мела и сажи лежит в кабинете Мадам Кауд? Неужели столько смертей нужно только для того, чтобы поддержать видимость жизни в древней упырихе? Почему-то Гармония не сомневалась, что Мадам – именно древняя, как замшелое медное зеркальце из гробницы супруги какого-нибудь фараона. Древняя и давно уже не живая по-настоящему. Ради того, чтобы Панорама стала последней выпускницей Пансиона, стоило рискнуть. Всерьёз Гармонию пугала только мысль о том, что подруга не сможет остановить начатый ею пожар.

За камень они взялись вдвоём, с двух сторон, так было правильно. И ветер, выдувший из головы Гармонии все лишние мысли, подтвердил: да, только так. Вжаться в шершавую поверхность, чтобы не осталось зазора между кожей и камнем, между живым и мёртвым. Почувствовать, как земля рассыпается под напором огня и ветра, как гудит яростью пламя в воздушных потоках…

Но дальше всё пошло не так. Кто же мог предположить, что по залитым гробовой тишиной коридорам Пансиона понесутся, глухо топоча, охряные чудовища с лицами неподвижными и отвратительно похожими на человеческие? И что доселе безразличные ко всему пансионерки завизжат живыми и испуганными голосами? И что раскалившийся камень с оглушительным треском лопнет, ударившись о трухлявый пол, когда одно из чудовищ единственным выверенным движением отправит в черноту беспамятства и огонь, и ветер?

***

Ничего не болело. Тишина не тревожила, как в Пансионе. Просто тишина, спокойствие большого дома – шорохи скрытой жизни обозначивали себя на периферии слуха. Чистая постель пахнет лавандой. Полумрак мешает оценить размер помещения, но где-то сбоку – источник неяркого света.

Лежащая девушка повернула голову. Шурхнула по подушке тёмно-русая коса.

Комната оказалась маленькой. Пожилой человек – в пятне света от настольной лампы с кремовым абажуром блеснула лысина, – поднял голову на шорох, отложил книгу и улыбнулся.

– Здравствуй, Лина, – сказал он.

Глава 6

Жёлтая дорога подтаяла от жара, и тяжёлые Юрины ботинки оставляли на ней неглубокие вмятины. Справа бежал Петя. Хорошо бежал, ровно и размеренно дыша. Друг Вовка отстал, но пока не сильно: топот и сопение слышались отчётливо. С физкультурой у химика всегда было неважно, особенно с кроссами. И, как подозревал Гость, расстояние между ними должно увеличиться в самом скором времени. Впрочем, сам Юра бежал уже не чувствуя ног, аукались утренние упражнения. Первый эмоциональный порыв прошёл, и он понимал, что бежать бессмысленно. Горит давно и сильно, лишние минуты вряд ли будут иметь значение. Сомнительно, что их бравая команда сможет чем-то помочь горящему городу, и едва ли вообще есть у них, чужаков, право кому-то здесь помогать, мешать, просто вбивать отпечатки своих подошв в жирную жёлтую дорогу…

Город надвигался на них чёрными монолитными арками (боковым зрением Гость успел отметить под ними некое невнятное несообразие), приземистыми раскоряченными зданиями, плотным дымом горящего человеческого жилья.

И люди.

– Почему… они… не выходят?! Горит же! – просипел Вова, отчаянным усилием сократив дистанцию.

– Заперто, мабуть(1), – высказал гениальное предположение Петро. – Зараз(2).

Он скинул рубашку и повернул к ближайшему дому с явным намерением вынести дверь. Перекошенные лица обитателей запертого жилья беззвучно дёргались в узкой бойнице-окне. Лица были вполне человеческие, и Гость вздохнул с облегчением. В сонных его кошмарах обитатели этого мира походили на тараканов, которых Юра боялся.

– Почему они все внутри?! – едва переведя дух, вновь начал задавать вопросы Вовка. Под очками глаза немилосердно щипал дым, и он ежесекундно тёр веки грязными пальцами. – Должны… хоть бабульки на лавочке, хоть мамаши с колясками!..

– Какие бабульки, – махнул рукой Юра. – Может, здесь за это вешают.

– За что?!

– За пребывание перед подъездом в рабочее время! Да неважно, на Внука лучше глянь!

Зрелище и впрямь было достойным внимания. Петро, внук Петра, ссутулив широченные плечи, раз за разом кидался на хлипкую с виду дверь. По идее, даже одного удара Петиного бока должно было хватить, чтобы оставить от двери, косяка и, возможно, части стены лишь кучу щепок.

По идее. Но на практике всё оказалось не так просто.

Петро, красный, потный и злой, раз за разом отлетал от невидимой преграды, а на лоснящемся его плече разливался громадный синячище.

– Петя, отойди, – закричал Гость, перекрывая шум пожара.

– Зараз я её, падлюку! – ревел Петро в ответ, беря разгон для очередной попытки.

– Уйди, дубина! Сейчас по-другому ударим!

Петро понял, затормозил, закивал и неожиданно расплылся в совершенно неуместной здесь и сейчас улыбке. Проворно отбежал, не забыв махнуть перекошенным жильцам, чтобы те отошли от двери.

На этот раз всё получилось сразу. Юра на вдохе принял в себя два искрящихся потока силы: желто-зелёный, со слабым запахом цветущих на тёплой земле гелиотропов и солоновато-свежий, прозрачный, как мечтательный бриз.

Петро и Вовка. Случайный попутчик и старинный друг. Разные, как полюса магнита, и вместе с тем очень схожие: ни тот, ни другой ни разу не упрекнули Гостя, что оказались втянутыми в сомнительную и опасную авантюру. Приняли как должное. И откуда-то пришла уверенность, что так и будет дальше. Не упрекнут. Не предадут. Не бросят. Откуда бы такая уверенность взялась? И откуда, из каких глубин подсознания вынырнуло видение гранитных глыб, вылизанных до гладкости серо-зелёной водой океана?

Отдача отбросила назад, но ботинки прочно влипли в раскисшую дорогу, поэтому Юра не упал.

Закопченные люди выскакивали из обугленного провала на месте двери бойко, как горошинки из плевательной трубки мальчишки-хулигана. И на первый взгляд они показались Гостю такими же, как горошины, одинаковыми. Через секунду он сообразил, что дело в одежде. Одинаковые куртки с непривычной застёжкой от шеи и вдоль левого рукава – до запястья, одинаковые просторные штаны. Форма, конечно же, форма! Это не жилое здание, это какое-то казённое помещение. Часть Юриного сознания, ответственная за анализ, торопливо сортировала факты, но с общим их потоком не справлялась. Юра цыкнул на нерадивую, поскольку не ко времени. К ним бежала рыжеволосая женщина, ростом примерно с сидящую собаку. Женщина кричала, но все слова были незнакомыми.

– Что она говорит? – поинтересовался Вова, хотя прекрасно осознавал бессмысленность вопроса. Просто надо было что-то сказать, чтобы не оказаться вне происходящего.

– Что ты, засранец, развалял ей половину дома и любимую гипсовую кису, – любезно перевёл Гость.

– То не киса, а бюст Семёна Михайловича Буденного, – строго поправил Вова. – С конём.

Женщина добежала и немедленно вцепилась в Юрин локоть. Верещать она не перестала, и Гость решительно не знал, что с ней делать. Но выручил, как ни странно, Петя.

– Та не хвылюйтеся, жиночка, толком кажить(3), – ласково приговаривал он, поглаживая тётку по спине.

Как ни странно, помогло. Рыжеволосая леди перешла с визга на медленную, немного сбивчивую речь. И, что уж вовсе необъяснимо, Петро её прекрасно понял.

– Так, – кивнул он, когда монолог окончился. – Хлопцы, нам надо до вон того синего дома, там щось вроде трансформаторной будки, можно все разом вырубить, шоб каждого раза не бегать.

Юра почувствовал, что тихо сходит с ума. Ай да Петя, ай да внук подзаборный! А Вова не удержался, спросил:

– Петь, а как ты её понял?

Внук недоумённо вытаращил и без того круглые карие глаза:

– Та чего ж не понять, як толком кажуть?!

Дальнейшие расспросы смысла не имели, тем более что миниатюрная женщина уже бежала к нелепому, выкрашенному в едкий синий цвет зданию. Автоматически Гость отметил, что прочие выпущенные на волю аборигены за ними не последовали.

***

Изнутри здание выглядело ещё более нелепо, чем снаружи. И меньше всего напоминало трансформаторную будку. Обилие углов, некомпактно расставленные предметы неизвестного назначения, с потолка вообще какие-то сопли свисают. Ничего похожего на провода или датчики.

Посреди асимметричного зала особенно выделялись своей никчемушностью два резных штыря, намертво вмурованных в пол. Здоровую конкуренцию в плане неуместности им могла составить только мёртвая женщина с выжженными глазами, которая лежала аккурат между штырями. Руки покойницы были широко разбросаны, а на раскрытых ладонях тоже темнели глубокие ожоги.

Петро перекрестился. Маленькая провожатая уже выла над телом, обхватив руками обезображенную голову покойной.

– Петя, приведи её в себя, если сможешь, – сказал Юра, чувствуя острое отвращение к себе, слизняку, неспособному решить никакие проблемы самостоятельно, а только раз за разом перекладывающему их на чужие плечи.

Петро вздрогнул, бросил на Гостя косой непонятный взгляд, но ничего не сказал. Послушно подошёл к рыдающей женщине, погладил по плечу, забормотал что-то в рыжий вихрастый затылок, отлепил её пальцы от мёртвой. Плач стих, слёзы высохли, а глаза остекленели. Она беззвучно заговорила, и Юра с ужасом заметил, что Петины губы движутся синхронно с губами женщины. Жутковатая процедура продолжалась не более пяти минут, потом Петро осторожно, как дорогую фарфоровую безделушку, подхватил рыжую на руки и отнёс к стене.

– Что ты с ней сделал? – почему-то шёпотом спросил Вова.

Петро пожал плечами:

– Шо Юрко сказав, то я и зробыв. У себе прывив(4).

– Мне сейчас худо станет, – пообещал Вова, ненатурально улыбаясь. Он врал. Ему уже было худо. – В себя, значит.

– Вова, всё потом, – перебил его Юра. Удивительно, но голос звучал спокойно и деловито. – Петя, какая-нибудь полезная информация есть?

Внук заморгал, соображая, чего от него хотят, в качестве стимуляции почесал затылок.

– Та тут такое дело, хлопцы, – заговорил он медленно. – Нам с Вовчиком надо взяться за оте фиговины, шо из пола стырчат, и представлять. А тебе, Юрко, мабуть, надо между нами стать, бо больше некуда.

– Что представлять? – хмуро уточнил Гость, который решил временно ничему не удивляться, а с логикой разобраться как-нибудь потом.

– Та все, – Петро выпятил губу и неопределённо развёл руками. – Як в домах двери открываются, шоб под теми арочками наладилось, тама у них шо-то вроде лифта, позастревали люди. Ну и там потрошку, шоб працювало. Ото я к мы тилькы що робылы, алэ трэба за фиговины держаться. (5)

– Изумительный принцип распределения энергоресурсов, – заметил слегка оклемавшийся Вова. – За фиговины-то подержаться нетрудно, а как быть с.. ну, с… - и он дёрнул острым подбородком в сторону трупа.

– Казала не чипать, – угрюмо ответил толмач. – Теж не все понял, но трогать её с места пока не можна. А я так и так упокойников боюсь. Добре, хоч не поснидали (6).

При упоминании о еде Вовка опять позеленел. Гость понял, что если немедленно не принять меры, то воспоследует полная деморализация личного состава.

– А ну, некроманты недоделанные, прекратить! – рявкнул он. – Развели тут… - он подумал, и добавил пару слов, от которых у Внука отвисла немалая его челюсть, а химик из зелёного стал бурым. – Уже лучше. Людям надо помочь, живым ещё, между прочим, а вы безобидного мертвеца боитесь!

О том, что он сам к покойникам (а к таким – особенно) относится с большой опаской, Юра решил не упоминать. Кому это, в конце концов, интересно?

Через несколько секунд они были готовы, только понятия не имели – к чему.

Штырь – лапища Петра на штыре – сам Петро – вторая лапища, в которой почти полностью утонула отнюдь не миниатюрная рука Юрки – Юрка, Каменный Гость за миг до начала последнего акта «Дон Жуана» – замок из переплетённых пальцев; Вовины сразу отличишь: пятна жёлтые (от азотки), шрамы бурые, блестящие (от царской водки), метиленовый синий накрепко въелся в ноготь – Вова цвета грязного химического халата, радуга прямо, а не химик – рука на втором штыре. И мёртвая женщина с выгоревшими глазами. Её ступни почти касаются туристских ботинок Гостя, а руки раскинуты, будто она хочет обнять незваных гостей. Или не обнять, а замкнуть круг, прижав к штырям, как к лекарству, чёрные ожоги на ладонях. Зачем тебе лекарства, глупая женщина? Тебе ведь и так не больно…

Юра с усилием стряхнул вязко оцепенение.

– Поехали, – скомандовал он хрипло.

***

А вот об этом никто не предупредил. Зал исчез, как и не было его никогда. Справа от Юры и до горизонта открылась желто-зелёная, обласканная ветром степь, а слева, насколько хватало глаз, плескался океан. Гость стоял на границе воды и земли. Принять своих спутников ТАКИМИ он оказался готов и не готов одновременно. Над ними пологом нависал чёрный бархат, раскрашенный восхитительным узором из сияющих разноцветных лент. К большому сожалению Гостя, сияния лент хватало для того, чтобы рассмотреть тёмное тело – крестом – по-прежнему лежащее у его ног.

– Ничего, – прошептал он. – Ничего, она не помешает...

Но как только он, повинуясь туманным инструкциям Петра (или той, которую он привёл в себя), попытался представить, как он тянется к зелёной ленте, чтобы соединить её с воображаемой аркой-лифтом… в этот самый момент он в полной мере оценил, насколько ошибся. Мёртвая плавно взлетела и развернулась, принимая вертикальное положение. В пустых её глазницах полыхал огонь. Языки оранжевого пламени заменили покойнице одежду и волосы. Забурлила вода, клубы белого пара устремились в чёрный бархат невозможного неба, а по сухой траве побежали огненные стрелки.

«Что же ты! Бей! Юрко, та давай вже!» – надрывались голоса друзей где-то далеко. Им было очень больно. Они терпели боль ради него.

Но Юра медлил. Медлил и вглядывался в пылающий лик, который тёк, как расплавленный металл из ковша, и застывал заново, принимая иную форму. Круглое раньше, лицо вытянулось изящным овалом, вспухли островки высоких скул, нос утончился, изогнулся лёгкой волной-горбинкой…

– Рита! – закричал Гость, не слыша собственного крика. – Рита!

Пахнуло убийственным жаром. Губы огненной маски шевельнулись:

– Юрочка? Ты?!

– Что ты здесь делаешь?! – счастливый Юрочка, забыв про всё, включая смерть, рванулся навстречу жару.

Пламя взвизгнуло оглушительно, как шины гоночного авто на крутом повороте. Короткая вспышка – и… всё. Ни тела, ни огня.

Вода со вздохом облегчения слизнула горелое с лица земли.

– Займись делом, Ромео, – весело посоветовали оседающие мелкой моросью на Юриных щеках капли.

– Да, хорошо, – эхом отозвался Гость и начал представлять.

------------------------------

1 – наверное, может быть

2 – сейчас

3 – не волнуйтесь, дамочка, говорите толком

4 – Что Юра сказал, то я и сделал. Привёл в себя.

5 – Ну и там понемногу, чтобы работало. Точно так, как мы делали только что, но надо держаться за те фиговины.

6 – Хорошо, что ещё не завтракали.

Чипать – трогать

Глава 7

– Гретхен, – проникновенно сказала Лина, – в следующий раз, когда тебе приспичит проявлять эмоции во время представления, постарайся, чтобы меня рядом не было.

Рита что-то булькнула, выбираясь из-под обломков вычурного столика. Нет, пожалуй, столик даже антикварный: период правления старейшины Хрезнахто.

Лина со стоном отклеилась от спинки кресла. Обычного отупения не было, не успело оно просто. Зато головная боль явилась с опережением графика. А Ритке каково?..

– Марго! Снаружи твоя голова выглядит вполне целой, даже без трещин, – сообщила Лина, перегибаясь через подлокотник. – А как у ней внутре?

Рита вопрос то ли не расслышала, то ли пропустила мимо ушей.

– Это был Юра, – сказала она глухо, на ощупь пристраиваясь в пустующем кресле. – Это был Юра, – повторила она настойчиво, будто кто-то с ней спорил.

– Это, конечно, все объясняет, – проворчала Лина.

Ей было не по себе. С таким трудом обретенная понятная картина здешнего мира расплывалась и шла трещинами.

Лина хорошо помнила свое потрясение после первого представления. И помнила безупречные объяснения господина Зина Хо.

Мир представителей и потребителей. Мир, не знающий электричества и паровых машин. Маленькая каста представителей, которая обеспечивает энергией целую планету.

Нет нужды курочить землю в поисках угля. Атом остался неделим. Нефть мирно булькает где-то в недрах планеты. Незачем мостить пути сообщения человеческими костями: система телепорт-арок к вашим услугам. Дороги с отличным, гладким, пружинящим под ногами покрытием – только для любителей пеших прогулок. Профессия «эколог» неизвестна, как и многие другие, ненужные здесь.

Несколько десятков человеческих особей заменяют десятки тысяч специалистов, без которых Лина и Рита не в силах представить жизнь там. И они же – избранные! – гарантируют мир. Надежный, крепкий мир, сперва круто замешанный на страхе и крови, а затем – привычный, обыденный и не замечаемый никем.

Способность представлять не передаётся по наследству. Каждый ребёнок до шести лет проходит особый тест. В случае положительного результата малыша определяют в особую школу, где его талант может раскрыться полной мерой. В процессе обучения выявляют стихию, благосклонную к будущему представителю, а вместо аттестата выдают кольцо Огня, Воды или Земли. Выводят в Канал представления. Да, и клеймо. Обязательно клеймо, без этого никак.

Рита долго приставала к Зину Хо с вопросами о природе представления. Её интересовало, сам ли человек вырабатывает энергию, или он только способен улавливать соответствующие стихийные флюиды, преобразуя их в движение? Зин Хо отделывался общими фразами и ссылками на мудрецов древности. Рита обижалась, но ненадолго. Такая уж у неё натура: солнечная. Для своих, по крайней мере.

И в представлении она тёплая, оранжево-золотая, искрящаяся. Ритка-Грэтхен-Мэгги… Чистый огонь, ослепительное пламя. Вдвоём с Линой они способны творить невозможное. Они уже сотворили невозможное, поставив в тупик даже всезнайку Зина Хо.

Лина – не представитель в полном смысле этого слова. Она не может войти в Канал, огонь, земля и вода равнодушны к ней. Но если она находится рядом с Ритой во время представления…

Рита называет её катализатором, а душка Зин даже не знает такого слова. Да что слово, слова – материя нестойкая и многоликая, но даже самого понятия он осознать не в состоянии.

Чудной мир, право слово. Непонятное производство, загадочная экономика, туманная государственность… Лина серьёзно подозревала, что рассказывают им далеко не всё, но доказать ничего не могла. И времени мало прошло, голова переполнена информацией, всё никак не удаётся связать скупые ошмётки знаний во что-то целое. И некогда, если честно. В очень интересный момент они с Ритой попали, как по заказу.

Вот кто настоящие волшебники – так это здешние врачи. С помощью набора хрустальных линз и тусклого фонарика они за неделю убрали Линины «минус восемь». Могли бы и за день, но сказали, что так будет комфортнее для пациентки. Кудесники не носили белых халатов и презрели отчётность в любых формах.

Но даже эти суперы в десятках поколений не смогли найти, чем же представитель отличается от потребителя.

Господин Хо как-то рассказал, как во время оно группа фанатиков от медицины, движимая, разумеется, заботой о благе народном, уговорила одного представителя Земли на ряд варварских экспериментов для выявления «особых свойств» его организма. Добровольное согласие очень храброго, но не шибко умного представителя не отвратило скверных последствий этого безумия. Доброволец умер на семьдесят восьмой день эксперимента. Его тело, согласно завещанию, было разобрано буквально на составляющие. Семеро дьявольски талантливых медиков перебрали эти составляющие по одной, но так и не обнаружили, чем же они отличаются от аналогичных, изъятых у потребителя.

Сектор, который курировал глупый храбрый представитель с суицидальным комплексом, пребывал в запустении почти десять лет, пока не подрос преемник. Представители трёх соседних секторов тоже пострадали, поскольку на них обрушилась дополнительная солидная нагрузка. Пострадали и потребители соседних секторов, ведь всё это время они жили в режиме строжайшей экономии.

А главное, был создан нежелательный прецедент.

Медиков приговорили к отчуждению. То есть вживили им фильтры, не пропускавшие энергию представления, отрезавшие их от Каналов. Отныне и до конца жизни семеро дерзких были обречены мёрзнуть и голодать; блага цивилизации теперь были не для них.

Они ушли, не дожидаясь, пока истлеет их новенькая одежда. Они ушли навсегда, покинули обжитые сектора, не пытаясь оправдаться. Может быть, они считали, что жестокость приговора искупила их вину. А может, и не чувствовали они никакой вины. Работали, не рассчитывая на понимание и благодарность. Возможно, они предвидели такой исход, ведь эти семеро отнюдь не были дураками.

На вопрос об их дальнейшей судьбе господин Хо только пожал плечами:

– Ничего, кроме сплетен, за давностию лет ставших легендами. Да и те уже забыты. Не интересно никому.

– Мне интересно, – возразила Рита.

– Милая девушка, – прищурился Зин Хо, – вы сами настолько интересны, что на этом фоне столетние байки теряют актуальность, как прелое сено, съеденное в прошлом году рыжей коровой.

На том диспут и увял. Точнее, перешёл в другую плоскость. А ведь и вправду, здешняя фауна в большинстве своём могла привидеться только в бреду какому-нибудь выдающемуся наркоману вроде Сальвадора Дали, а вот коровы и там коровы, и тут? Рогатые, флегматичные, влажноглазые.

Доятся.

Почему – леший знает.

– Жаль, что я не леший, – пробормотала Лина, вытирая рукой мокрое под носом.

В голове всё ещё звенело.

– Умойся, – раздался голос Маргоши. – Ты похожа на вурдалака после первого самостоятельного рейда. Ну, когда по усам текло, а в рот не попало. И надо сказать эскулапу Пво, чтобы проверил твои сосуды.

– Сосуд склерозов, – расстроено сказала Лина, рассматривая светло-красные разводы на тыльной стороне ладони. – Или неврозов.

Обе они прекрасно понимали, что пустой трёп только слегка оттянет разбор сегодняшних странных полётов.

– И даже если я умоюсь, – уныло заключила Лина, – это нифига не поможет разобраться в той ерунде, которая сегодня произошла в Канале.

Рита посмотрела на неё с тем особым сострадательным выражением, с каким лауреат Нобелевской премии глядит на юного пэтэушника.

– Я же сказала, что это был Юра.

– Снова-здорово, – всплеснула руками Лина. – Что значит – Юра?! Чудище то безглазое – Юра?! Тогда у тебя, подруга, отвратительный вкус. Или он две стихии держать может? К тому же он агрессивен. Или, по-твоему, разбить девушке нос – поступок, достойный джентльмена?

– Нет, – тряхнула тёмными кудрями Марго. – Юра был дальше. И вода с землёй – не его. А слепое чудище – это мы с тобой, Лина. Это были мы с тобой.

И она впервые после представления подняла на Лину тяжёлый, мутный взгляд. Правое глазное яблоко – зрелый помидор с чёрной червоточиной радужки. И блестит от уголка глаза до подбородка мокрая дорожка, словно след улитки.

– Не реви, – машинально сказала Лина, стараясь не смотреть в залитый кровью глаз подруги.

– Не реву, – эхом откликнулась Рита, – хотя очень хочется. Та женщина плохо умерла, и мы вошли в её канал, когда она была в агонии. Но ещё жива. Ты же слышала?

Лина кивнула. Слабую пульсацию на входе в Канал она ощутила очень чётко. И далёкий голос, даже не голос, а отголосок, эхо панического ужаса и призыва на помощь. В предыдущих случаях ничего такого не было. Тьма и холод, постепенно и неохотно отступающие от Ритиного огня, пустота и ничего больше.

– Почему они так умирают? – шёпотом спросила Лина. В сотый, наверное, раз. Не надеясь на ответ.

Женщина со Станции-10 была двенадцатым за последние пять месяцев представителем, погибшим во время работы в Канале. Погибшим странно, необъяснимо и страшно. Оставшиеся в живых представители, а осталось их три дюжины без одного, пахали на износ, наплевав на все нормы, чтобы хоть как-то прикрыть оголённые участки сети Каналов, но безнадёжно не успевали.

Месяц с небольшим назад, когда Лина и Рита уже освоились вне стен Пансиона, господин Зин Хо, Магистр Государственных Тайн, встал перед ними на колени и попросил помощи. И девушки не нашли в себе сил отказать, ведь на карте стояло выживание тысяч и тысяч людей!

Серая клетка Пансиона была разрушена големами, Мадам Кауд отправлена под строгий надзор для изучения её феномена, а пансионерки благополучно развезены по домам. Зин Хо сказал, что только благодаря колоссальному выбросу энергии, зафиксированному на всех станциях, удалось найти и уничтожить этот гадюшник.

Лина крепко подозревала, что, если бы не форсмажорные обстоятельства, их с Ритой ожидала бы судьба Мадам Кауд, и многие годы они провели бы в какой-нибудь закрытой лаборатории под прицелом мудрёных приборов и цепких глаз учёных. Но… Они могли работать с Каналами, а никогда ещё за последнюю тысячу лет мир жёлтых дорог не нуждался в представителях так остро. И все средства были хороши. Так что надо работать, ожидать улучшения ситуации и надеяться на лучшее.

Рита же думала, что если ситуация стабилизируется, то закрытой лаборатории им не миновать, даже если Зин врёт, и есть способ вернуть их обратно, домой. Но пока оставаться в стороне от таких масштабных бедствий невозможно. Только собирать крошки информации, только готовить пути к отступлению, только быть настороже, потому что на Лину можно положиться во всём, но насчёт осторожности и предусмотрительности – швах полный. Открытая она чересчур, всем верит, всех жалеет и не желает даже представить, что кто-то может сознательно желать ей зла.

Но ответ прозвучал, правда не такой, как ожидала Лина.

– Болезни, чтобы глаза выгорали, даже здесь нету. Значит… когда поймём, кому это выгодно, сразу же станет ясно – почему. Но мы слишком мало знаем, чтобы делать выводы, – Рита откинулась на спинку кресла. – Но есть вопрос более насущный.

– М-м-м?

– Как Зин Хо знал, что именно в этот Канал надо нас направить, ведь представитель Станции-10 была ещё жива в момент нашего вхождения? И откуда, чёрт побери, там взялся Юра? Или он оттуда дотянулся?

Лина округлила глаза и пожала плечами. Про Юру она знала столько, что, казалось, знакома с ним лично никак не меньше десяти лет. И, в силу особенностей характера, верила в волшебные свойства Большой Любви. А Пансион убедил её в том, что возможно всё. Или большая часть всего. А насчёт господина Хо…

– Сигнал мог очень быстро дойти, – предположила она. – Теперь же все взвинченные, только и ждут неприятностей.

– Ага. И сектор нам в ожидании неприятностей определили вчера. Приступ предвидения. Как у Жанны Д’Арк.

– Но, Мэгги, какой смысл Зину…

– А что мы о нём знаем, Линчик? Что мы о нём знаем?

– Он вытащил нас из Пансиона, и мы не можем…

– Мы ему нужны до зарезу, - снова Рита не дала ей договорить. – И именно здесь и сейчас. Надо…

Им ещё нужно было обсудить многое, но за дверью раздался тяжёлый топот и пыхтение очень полного и не очень молодого человека, который пробежал никак не меньше стометровки. Девушки умолкли как по команде, уставившись на дверь. Дверь распахнулась так резко, что ляснула о стену. Лина вздрогнула.

– Что у нас стряслось, красавицы? – голос Зина Хо был таким же напряжённым, как и выражение его лица.

– У нас забитый Канал, – медленно проговорила Марго. – Стена камня, не пустило. Мы побились немного лбами об эту стену и прервали сеанс.

Лина в очередной раз подивилась несовместимости Маргошиной внешности и склада ума. Хорошенькое личико, легкомысленные кудряшки, брови – ласточкины крылья… И способность моментально рассортировать факты, вывести абсолютно непроверяемую версию, в которой не фигурировали ни ненаглядный Юрочка, ни странная дуалистичность стихий, ни безглазая покойница, в чью тень им пришлось влезть, чтобы не сшибиться с неизвестно чьими стихиями. Влияние жениха? Даже по описанию влюблённой в него девушки он выглядел редкостным занудой. Или подобное к подобному?

– Правильно, девочки, очень правильно, – выдохнул господин Хо. – Молодцы, не надо рисковать, ни в коем случае не надо. Всё разъяснится, а вы отдыхайте, отдыхайте, - он перевёл дух. – Может, целебная ванна? Или как вы насчёт плодов фуфыля? Только скажите!

Руки у хитроумного магистра заметно тряслись.

И не умом, не логикой, а каким-то интуитивным, присущим ей с детства восприятием, Лина поняла, что подруга права в самых паскудных своих предположениях. Не от страха за них он трясся, нет. За себя он боялся или за что-то очень близкое ему и дорогое, но никак не за двоих приблуд из чужого мира. И всё плохо настолько, насколько это вообще возможно. Или ещё хуже.

– Спасибо, господин Хо, – сказала Лина, и сама удивилась тому, как спокойно прозвучали эти слова. – Нам бы поспать немного – и мы будем в порядке. Ничего не надо.

– Всё-таки зайдите в медотдел к старому хрычу Пво, – озабоченно проквохтал магистр.

– Обязательно, – уверила его Рита, сползая с кресла. – Непременно.

Поверил ли ей Зин Хо, неизвестно, но со своей тошнотворной заботой отстал.

Глава 8

– Пойми, Юра, – глядя снизу вверх бархатными глазами, увещевала Каш Джу, – В сложившихся обстоятельствах было бы чистейшим безумием предпринимать какие-то поиски. Вокруг хаос, и нужно сперва хоть немного стабилизировать обстановку. Своим отъездом со станции вы ставите под угрозу функционирование трёх секторов…

– А это четыреста тысяч человек, – вклинилась Иста суровым голосом. – Вы берёте на себя такую ответственность?

Это уже был откровенный шантаж.

– Пётр согласен остаться и прикрыть ваши дыры, – хмуро ответил Юра. Ответственности он не боялся, просто свою – видел в другом.

– А магистр превращений? – живо поинтересовалась Каш. При известии о Пете она заметно повеселела.

– Вова идёт со мной, – отрезал Гость. – Поймите, милые дамы, в данном случае наши интересы совпадают. Неужели не видно, что наше здесь присутствие, а я имею в виду вообще – здесь, в этом мире… Так вот, наше появление и ваши беды не могут быть не связаны, и чем больше мы вмешиваемся, тем дальше уводим от равновесия всю систему. Я говорил это уже сто раз…

– И сто раз я отвечала, – перебила его Иста, которая вообще редко дослушивала собеседников до конца, – что теперь ваши и наши дела разделить невозможно. Великий Пну знает, выживет ли кто-нибудь, но наша задача принять все меры, и уберечь такого уникума, как ты.

Юра только махнул рукой. Ему до оскомины осточертели все эти разговоры. С ними обращались как с редчайшим, драгоценным оборудованием: берегли, лелеяли, восхищались и старались не перегружать. Но именно в этом и чудилась Гостю собственная ущербность. Он не хотел быть прибором, даже самым редким. Вова был с ним солидарен, и снимал стресс самогоном. Петро же не считал нужным отягощать своё сознание подобными этическими метаниями. Впрочем, от самогонки тоже не отказывался.

А ещё Юра не раз ловил себя на мысли, что это не Каш, не Иста – иномиряне, а именно Петро. Первый слой его души был прост и определялся улицей Бронетанковой. Со всеми вытекающими. Но глубже…

Что, откуда и почему – не знал, наверное, и сам Большой Мистический.

Аборигены Петюню любили.

Юра Петюню побаивался, как дети боятся домов с привидениями.

***

Магистр превращений без кольца изволил пить. В личных апартаментах. То есть в приземистом домике с плоской крышей. Впрочем, здесь все домики для персонала станции были приземистые и с плоской крышей.

Питие было сугубо обрядовым действием. Даже свой отвод Канала Вова сделал в виде змеевика.

Спирт Вова добывал из всего. Возможности синтеза в Канале потрясли его химическую душу до основания.

– Из чего на этот раз? – брезгливо поинтересовался Юра, склоняясь над сосудом.

– Не поверишь, – хихикнул Вова. – Из дерьма. Коровьего. Полусухого.

Дотошный Гость отметил, что правый глаз приятеля прикрыт на одну треть, а левый, с бельмом – наполовину.

– Сырьё пахло лучше, – заметил он только. Войновича решил не упоминать, чтобы не портить приятелю радость открытий. – К тому же я всегда предпочитал полусухому – креплёное.

– Оригинал-с, – загоготал химик, закрывая бельмастый глаз совсем. – Где ж я тебе корову с запором искать-то буду?

Юра улыбнулся краешком рта.

– Завтра выступаем. Прекращай бухать и собери, что тебе с собой надо.

– Это хорошо, – кивнул Вова. – А то я совсем тут закис…

– … и не выкисаешь.

– … по Сети техКаналов с местными мастерами превращений, – забубнил Вова, не слушая комментариев, – это же кабздец полный. Я им про ядерный распад, а они мне про жёлтое сыпучее, которое мешают с белым вязким в представлении Земли до появления зелёного, тон «полубархат». Прикинь, Юрец, такое получить! Варвары!

Он сорвался на визг, закашлялся, хлебнул из сосуда и закашлялся ещё больше. Юра терпеливо ждал, пока кашель и эмоции иссякнут.

– Надеюсь, ты смог трезво оценить перспективу? – спросил он, когда приятель затих. Слово «трезво» он выделил голосом.

– Сукин ты сын! – осипшим фальцетом отозвался тот. – Отчего я, по-твоему, пью?! Это ты Петрику можешь мозги полоскать, с единой химией и разной физикой. А я-то все зубы на этом съел пополам с азоткой. И понимаю, насколько всё связано со всем. У тутошнего светила немного другой спектр, и я тебе сто раз уже сказал, что надо подобрать тёмные очки с подходящим фильтром, иначе посадим зрение на раз. Но по большому счёту… если мы останемся здесь навсегда, то уже наши дети с большой вероятностью мутируют, приспособятся, не говоря уже о внуках…

– Очки Иста обещала к завтрашнему утру. Но ты не это хотел сказать.

– Вот наказание, – буркнул Вова. – Вот как с тобой можно разговаривать, если ты заранее всё знаешь?.. Да, умник, именно это! То есть не то! И не говори, что тебя это не колышет!

Гость присел на хромую табуретку.

– Волнует, – признал он. – Мы теперь знаем, как устроена Сеть Каналов. И я уверен, что такая Сеть должна работать и там, дома. И ещё я уверен, что дома будет обратное соотношение представителей и потребителей. Другими словами, тех, у кого НЕ БУДЕТ своего Канала, окажется много меньше процента.

Вова кивнул, припал к кружке и громко забулькал.

– Я не знаю, что с этим делать, – сказал он, оторвавшись от сосуда с самогоном. – Совсем. Даже если каким-нибудь чудом мы сможем вернуться домой.

– Ну, такие выводы делать преждевременно, – Юра сделал нудное лицо. – И знаешь, я пока об этом думать не буду. Отыщем Риту, тогда буду. А мы отыщем.

Они убили кучу времени, пытаясь отследить Риту по Каналу погибшей Солы. Но все усилия пропали втуне: канал был пуст и тих, как полагается быть Каналу мёртвого представителя. Как туда попала Рита, куда делась потом – осталось загадкой. Но Каш, расчертив какую-то схему на матовой белой плите (здешний эквивалент доски для текущих записей), заявила, что теоретически, единственным местом, откуда можно войти в личный Канал любого представителя, является столичный Центр Стихий. Этот центр, как понял Юра, представлял собой уникальное явление: во всём этом мире только он не работает на энергии представления, а на чём он работает, знает только Магистр Государственных Тайн. Зато в Центре сертифицировали кольца стихий, изготавливали големов, проводили запуск новых веток телепорт-систем и производили оборудование для станций представления. Важное место, короче говоря. Ключевое.

Именно туда Гость и собирался направить стопы свои и Вовины. Каш посоветовала им не пользоваться телепортом, в последнее время система часто сбоила, а результаты таких сбоев бывали непредсказуемы. Хорошо если просто закинет куда-нибудь к чёрту на рога.

Юра совету внял, и путешествие намечалось пешее. Он не отказался бы от какого-нибудь наземного транспорта, но такового не нашлось. Зачем? Если близко – пройдись ногами, если далеко – прыгай в телепорт-арку. Каких-то сто лет назад транспорт ещё был, Иста продемонстрировала пришельцам самоходную колымагу в доме памяти, но теперь это был только экспонат. На каком принципе кострубатая телега ездила при жизни, Гость не определил, но двигателем внутреннего сгорания там и не пахло.

– А шо вы тут, хлопцы, робытэ? – в комнатушке потемнело, потому что дверной проём аккурат по контуру заняла квадратная фигура Петра.

Как обычно, Внук пребывал в состоянии полного довольства собой и окружающим миром. Очень Гость завидовал такой Петиной особенности: довольствоваться тем, что есть, и не выходить из равновесия по поводу отсутствия того, чего нету. Петя скучал по дому, но раз уже в ближайшее время никак обратно попасть невозможно, то нечего и душу рвать. Занесли его, конечно, черти, куда не надо, но никто не виноват, доля такая. Пока тут дела есть, а как с ними разберёмся – дальше двинем. Всё для жизни есть, люди хорошие, приятные, его Петю, ценят, уважают, обедать зовут. Девчонки вниманием не обходят, а чёрнявенькая Ниае так глазки строит, что есть о чём подумать конкретно. Нравятся Петру чернявенькие да бойкие, как мамка. Так почему бы таким славным людям не помочь, пока спутники другим заняты? Он же не только за штырики подержаться может, а и руками чего-нибудь починить, поправить там, подлатать.

Его не терзали, как более образованных земляков, сомнения по этическим вопросам. Ему абсолютно не казалось подозрительным, что их, чужаков, иномирян, приняли без споров и прекословий. Может, как дома приняли бы иностранцев из ближнего зарубежья. Гость поначалу спать не мог, укладывая в сознание возможность такой невероятной толерантности. А Петя считал, что нормальные люди нормальных людей так и должны принимать, мало ли кого где родиться угораздило.

Да, иногда Юра завидовал Петру всерьёз.

– Я – бухаю, Гость – бухтит, – ответил Вова. – Как обычно. Можешь поддержать кого-нибудь в его занятии. Завтра отбываем.

Петя повёл носом, одобрительно крякнул и налил себе в свободную кружку. Выпил, утёр отросшие усы.

– Забористо, – сказал он ещё более одобрительно. – Не хуже, чем у бабы Стешки, что на Ласточкина торговала. Она и конопельку для своих выращивала, на заднем дворе. Участковый ей племянник.

– Ты точно решил остаться? – спросил Юра, пропустив мимо ушей информацию о родственной коррупции на улице Ласточкина.

– Ага. Не можна так, шоб никого не осталось на станции. А вы и без меня дойдете, куда вам надо. Вертайтесь с Юркиной девкой, а там видно будет. Неспокойно кругом.

Гость кивнул. Неспокойно – именно то самое слово. Ещё не гроза, но томление перед грозой. Особый запах, цвет неба, особый оттенок тишины… Хочется присесть на полусогнутые и сказать: «А сейчас ка-а-а-ак!..» И зажмуриться.

– Я тебе впрок литров двадцать нагоню, чтоб по нам не очень скучал, – пообещал Вова.

– Давай лучше шестнадцать зробы, – задумчиво протянул Петя, что-то сосчитав на пальцах. – То много – два бутыля. Сопьюсь.

– Вы всё-таки старайтесь двигаться по безлюдным местам, – сказала Иста накануне их отбытия.

Юра вопросительно приподнял бровь:

– Не везде любят пришельцев?

– На вас не написано, да и представителя только псих тронет. Но… вы всё-таки ходите тихими тропами, не дразните Мистических. Их, конечно, трудно раздразнить, но мне бы не хотелось, чтобы это удалось именно вам. Меня волнует, что у мастера превращений нет кольца Воды…

– У меня и диплома долго не было, – утешил её Вова. – Меня с четвёртого курса выгнали за то, что в общежитии на печке бензол под крышкой подогрел, а оно ка-а-а-ак!.. И ничего, работал по специальности со справкой о неоконченном высшем, потом заочно закончил. И химию я от этого не стал знать ни лучше, ни хуже.

Иста с сомнением поджала губы, а Каш Джу улыбнулась. К странному чувству юмора пришельцев она уже немного привыкла и находила его неплохим. Пожалуй, Иста зря волнуется. Кольца – формальность, подтверждение статуса, как и клеймо. Но по барабаке и так видно, что она – барабака, а не, скажем, рогулька. Немного успокоится нынешняя мешанина, в центре разберутся с этими жуткими смертями, жизнь вернётся в обычную колею, и мальчикам обязательно выдадут всё, что положено. Откуда бы они ни явились, их явно прислал Великий Пну.

Каш Джу ещё раз улыбнулась, но по сердцу проехалось что-то колючее и холодное. Она на самом деле не верила, что всё разрешится так быстро и ловко.

А вот в то, что Юру и Вову надо отпустить без возражений, верила однозначно, хотя и уговаривала ребят остаться по долгу службы. Каким бы важным ни казалось поддержание работы Станции-10, их цель была важнее. Они пришли сюда за огненной девушкой Ритой, и пока они её не найдут, Великий ни за что не позволит узнать, какая у них цель-за-целью. И Иста это тоже знает, а бурчит для виду. Тяжело ей после смерти Солы. Других-то детей у неё нет. Каш вздрогнула, подумав, а смогла бы она бурчать и думать о работе, если бы один из её сыновей лежал крестом у Вёсел Канала и смотрел в потолок станции выгоревшими глазницами?

Она тряхнула рыжей, коротко стриженой головой. Нельзя о таком. Совсем нельзя.

Провожать вышли все. Даже дежурный по станции, за что ему, безусловно, ввалят выговор.

Иста торжественно вручила уходящим затемнённые очки. Рюкзаки путешественников были укомплектованы заранее всем лучшим, что нашлось в станционном посёлке: самые питательные концентраты, самое лёгкое и надёжное оборудование, запасная крепкая одежда, обувь. Средства связи представителям были ни к чему, как и средства защиты.

Их переобнимали все, включая штрафника-дежурного. Великан Петюня даже пустил слезу и так хлопнул Гостя по плечу, что тот присел, а Вову стиснул своими лапищами до рёберного хруста. Сказал, что всё устроит по уму и будет сообщать новости по Каналу.

Но уходить всё равно было грустно.

– Я похож в этих очках на Нео? – спросил Вова, когда они отошли достаточно далеко, и Станция-10 скрылась за поворотом жёлтой дороги.

– Ты похож на кота Базилио. А я похож на Терминатора?

– Не знаю. Скажи: «Аэл би бэк».

– А «Аста ла виста, бэби» не сгодится?

– Не. Не похож. Пока молчал, ещё ничего, а рот открыл – вся наша несовершенная система среднего школьного гуманитарного образования так и попёрла. Какая, ко псам, «ла виста», если акцент из Курдюковской Балки?

Глава 9

Тонкая Ритина рука свисала с подлокотника кресла флагом капитулировавшего гарнизона. Забавный ночник в виде птички-рогульки тускло светился на столике между креслом и кроватью. Комната у них небольшая, но уютная. С пёстрыми ковриками явно ручной работы, с неброскими занавесками и антистрессовыми подушками-уминалками.

– Ещё раз? – предложила Лина, сглатывая сухим горлом. – Ещё раз – и всё.

Третий день, точнее, третью ночь, они пытались пробить собственный Канал представления. Третью ночь они раз за разом бросались в упругий бархат Сети, и третью ночь их выталкивало прочь. Девушки знали, что могут действовать резче, но боялись привлечь лишнее внимание. Здесь, в Центре Стихий, был достаточно сильный фон, чтобы прикрыть их возню, но если они начнут в полный размах…

– Два раза, – ответила Марго. – Или три. Знаешь, у меня чувство, что сейчас всё получится.

– Ты так и вчера говорила. А голова не железная. И завтра снова к станку, не забыла?

– Спасибо, что есть кому напомнить, – сухо сказала Рита. – Но времени, кажется, в обрез.

– Чувство такое?

– Примерно. Мы сидим в этом Центре, на улицу нас не выпускают под тем предлогом, что здешний свет вреден для наших глаз. Ходим по Каналам мертвецов и знаем об этом мире ровно столько, сколько нам сообщают. А мне надо найти Юру.

Лина подавила стон. Юра всегда такой Юра…

– Ритка, а то, что нас спасли из Пансиона, не налагает ли на нас некоторых обязательств? Мы бы там и подыхали, если бы не Зин. И люди, оставшиеся без света и тепла, тоже ни в чём не виноваты.

Марго пересела, выпрямив спину. Убрала волосы с лица, нахмурилась. Подушка, которая басовито урчала, если её мять, упала с Ритиных колен на коврик.

– А ты помнишь, – неожиданно сказала она, – как именно нас спасли? Вот как это произошло, конкретно?

– Н-н-нет, – ошарашено протянула Лина. – Мы в шоке были…

– Нам сказали, что мы были в шоке, – уточнила Рита. – Нам сказали, а на самом деле – чёрт его знает, что было. И я не смогла вспомнить день, когда ты появилась в Пансионе.

– Я тоже не помню, но это же так давно случилось…

– Мне кажется, что не так уже давно. И не только это, Линчик. Как мы смогли дать о себе знать? Когда вспомнили свои имена? Почему, во имя Большого Мистического, нам доверяют такую работу? Почему никого по-настоящему не удивляет, что мы из другой вселенной?!

– Ты слишком подозрительна.

– А ты – слишком наивна. Нас используют, просто используют, а ты и рада стараться!

– Но люди…

– Из людей, – чёрные Ритины глаза загорелись нехорошими огоньками, – мы видели пятерых, и все они работники Центра. И господина Хо. Пансион я не считаю, там были либо зомби, либо Мадам. И окружающую среду мы видели только через окна со светофильтрами. Куда идёт всё, что мы с тобой закачиваем в Сеть, я тоже не знаю. Но хочу узнать. Сил наверняка хватит, чтобы туда вломиться, но использовать их нельзя. Близок локоть… Обидно, правда?

Лина возмущённо засопела. Сегодня паранойя у подруги разыгралась не на шутку. Все страхи, которые они пережили во время встречи с Юрой при загадочных обстоятельствах, уже казались напрасными и необоснованными. Безусловно жуткой осталась только память о Пансионе. Да, конечно, есть моменты, которые до конца не ясны, но серьёзные люди, к каковым, безусловно, стоило отнести Зина Хо, вообще не склонны трепаться попусту. И вполне возможно, что есть вещи, которых знать не стоит без особой на то нужды. Государственные тайны, например. А всё остальное разъяснится, так или иначе. Настроение испортилось окончательно. Ну как убедить Ритку, что не стоит искать заговоры на пустом месте? Они же никому не враги! К ним прекрасно относятся, хотя и призрак запертой лаборатории нет-нет, да и мелькнёт на периферии сознания. Но надо же надеяться на лучшее. Обходить препятствия, а не…

– Ритка, – прошептала она, делая большие глаза. – Мы не так пытаемся. То есть мы не пытаемся, а пытаем. И себя, и её. Мы – в лоб, а надо – между…

– Между ног? – ехидно задрала бровь Рита, но подруга ехидства не оценила.

– Между всё, – сказала она. – Чтобы открыли, надо открыться, понимаешь? Представиться! Сеть – живая, а мы ломимся, когда приличные люди стучатся!

И Лина без раздумий нырнула в черноту, перевитую руслами Каналов.

Она открылась.

Смотри, живая!

Вот она, Линка, а вот её короткая, сумбурная, странная, рваная в клочья жизнь. Вот её семья. Мама, папа, братец Димка. Вот её Рита – огонёк в ладони. Вот её наивные, куцые мысли, местами траченные образованием. Лина разбрасывала разнородное барахло, поднимала какие-то яркие фантики, в которых никогда не было конфет, демонстрируя самые потаённые уголки души. Вот провалы во времени, которые нечем прикрыть, поэтому они зияют оврагами. А это – её надежды, мечты, сладкая тоска по несбывшемуся, которое может сбыться. Вот её кошмары, все до одного, смотрите, я открыта полностью! Смотри, я не опасна, я никому не желаю зла и не верю, что кто-то всерьёз желает его мне! Вот, видите? Это моя основа, она беззащитна, беззуба, глупа, но попробуйте сломать! Я научилась прятать её, научилась прикрывать цинизмом и чужими цитатами, но сейчас – открыто до самого дна! Смотри в свой дверной глазок! Ну, во что ценишь вывернутую наизнанку душу?!

Лина тяжело дышала, стоя в вихре мельтешащих вокруг неё символов.

В пустоте перед ней медленно конденсировалась низкая дверца с резным орнаментом по косяку.

Скрипнули ржавые петли, пропуская сквозняк. Сквозняком же выдуло всё лишнее и мешающее. Можно идти.

Марго, ты со мной?

Огонёк в ладони вспыхнул ярче. Да, сказал, я с тобой. Теперь я знаю, что ты есть. Я буду твоим щитом, ты же не умеешь.

Будь, ответила Лина, улыбаясь. Я не умею, согласилась. И не научусь, иначе перестану быть – собой.

Лина потянула за ручку, открывая дверцу шире, и они шагнули через маленький стёртый порожек.

***

…Можно и так, пустота такая мягкая, такая ласковая, так приветливо зовёт растечься между ярких росчерков Каналов, чтобы скользить по руслам, как в детстве, на саночках. Ей – можно. Но Рите нужен Канал, ей плохо без Канала, она задыхается.

Это совсем нетрудно.

Лина подула на огонёк в ладони, и он полыхнул неожиданно сильно и ярко. Чернота треснула, чтобы пропустить тоненький росточек оранжевой ленты отвода. Огонь уверенно потянулся к нему и лизнул самый краешек.

Канал раскрылся навстречу хозяину. Хозяйке. Хозяйкам?

В Канале был вечер. Закат разбросал на толстом слое слежавшейся хвои алые шёлковые платки. Запах сосновой смолы, еще не успевшей остыть после долгого жаркого дня. Чёрные силуэты стройных стволов на фоне сизого, тронутого сполохами неба. Коленям жарко.

– Рита?

– Здесь, – отозвался костёр у ног. – У нас получилось. Получилось! У нас получилось, понимаешь, ты?!

В сумеречное небо взлетел искристый фейерверк. Рассыпался угольками по высоким веткам сосен.

– Понимаю, – пробормотал Лина, вовсе в этом не уверенная. И мысленно вылила на костёр ведро воды. Нечего пожарную безопасность нарушать.

– Ты чего?! – обиженно зашипел огонь. – Совсем уже того?

Но фейерверк увял.

– И как оно теперь работает? – с интересом спросила Лина, осматриваясь. – В бубен бить надо? Или слова какие-нибудь говорить?

– Тебе бы в бубен, – буркнула Рита, передёргивая язычками пламени, – за такие шуточки. А работать должно как обычный Канал, в первый раз, что ли?

– Тут… непохоже на другие каналы…

– Каждый Канал – особенный, как же иначе? Берёшь и представляешь. Как обычно.

Ветерок одобрительно зашумел в верхушках деревьев. Посыпалась хвоя.

– И ты, – продолжал взбодрившийся костёр, – сможешь в полной мере реализовать свою тягу к бескорыстному спасению мира. Подарю тебе синие штаны с красной латкой на заду, как у этого… как его…

Вот нахалка, мысленно возмутилась Лина. Ничего, сейчас…

– Ну да, конечно, – сказала она, возводя глаза к небу или к тому, что его здесь заменяло, – ты-то, конечно, заключила контракт на грабительских условиях, и чемоданчик с …э-э-э… какими-нибудь платиново-иридиевыми чапельниками уже ждёт тебя в банковской ячейке. А на вырученные башли ты, разумеется, отгрохаешь свадьбу в особняке за опупеть сколько миллионов баксов и платье фасона «торт со взбитыми сливками» на обручах жёсткости, и чтоб обязательно аж скрипело от стразов…

Огонь хохотал. Трепетал тускло-рыжими, голубоватыми, ослепительно-белыми лепестками, фыркал крохотными протуберанцами и заваливался от смеха то в одну сторону, то в другую.

Высохшая растопыренная шишка полетела в костёр.

– Спасибо, – язычки пламени слизнули угощение. – Вкусно. А сейчас надо успокоиться и хорошо подумать.

Но реализовать этот, безусловно, здравый план не удалось. Русло Канала дрогнуло. С оглушительным треском рухнула толстая трухлявая сосна слева.

Лина пискнула, потеряла равновесие и шлёпнулась на пятую точку. И тут же была вынуждена зажмуриться: вокруг неё кольцом встала ослепительная стена огня. Рита среагировала мгновенно.

– Что это? – закричала она, перекрывая треск.

Трясло всё ощутимее. Русло Канала становилось зыбким, но за пылающим барьером это казалось не страшным. Подруга ответила:

– Это тринадцатый, Линк. Близко. Слышу. Агония. Не успеем.

Тринадцатый… Пока они тут обсуждали фасоны свадебных платьев, совсем рядом корчилась от невыносимых страданий чья-то сущность. Представители в Канале одновременно всемогущи и беззащитны. Кроме них с Ритой. Их – двое. И они – не беззащитны.

– Успеем. Держись только.

От ветра, который поднял вверх поток огня, согнулись сосны.

***

Самым трудным оказалось – просто вдохнуть, заставить себя сделать первый вдох. Дальше уже пошло проще, хотя кашель унялся далеко не сразу. Странно – в Канале представления чувствовать свои рёбра. Причём чувствовать их поломанными, чуть ли не вывернутыми обратной дугой.

Лина, кряхтя и постанывая, встала на четвереньки и осмотрелась. Сосновый бурелом отмечал путь их возвращения. Воняло гарью. Сумерки не сгустились, но стали серыми: пропал закатный отсвет.

На душе было хорошо.

…Они успели. Канал неизвестного им представителя не успел почернеть окончательно. Они врубились в больной, агонизирующий отвод под острым углом, как входит в вену игла шприца. Они были иглой, они были лекарством. Тогда Лина не очень хорошо поняла, что именно сделала сущность её подруги, но теперь, когда появилась минимальная возможность соображать… Да, так и есть. Это называется «встречный пал», и там, в той жизни, Лина такое видела. Огонь останавливают огнём. Натравливают подобное на подобное, и бушующая смерть гасит сама себя. Эффектно, хотя и страшно до чёртиков. Наверное, одной головной болью они на этот раз не отделаются.

Зато неизвестный представитель точно не стал тринадцатым покойником.

Но как же тяжело дышать…

Потрескивание гаснущих искр заставило её проворно развернуться, не вставая с карачек.

– Ритка! – ахнула.

Крохотный огонёчек, не больше яблока.

Схватить в ладони, подуть, сунуть в пламя горстку хвои. Плохо. Не помогает.

– Ритка! Ну, что же ты! Давай же!

Огонёк рассыпался изумительной красоты оранжевыми мельчайшими искорками. В резко наступившей темноте казалось, что на Лининых руках – тончайшие светящиеся перчатки.

– И что теперь?.. – прошептала она еле слышно. Кружево искорок медленно остывало на её ладонях, а внутри плескалось что-то чёрное, жгучее, бессвязное. – Ты же не можешь вот так просто взять и погаснуть?.. Как же я без тебя?..

– Ты не одна.

Ответный шёпот она почти не расслышала, больше догадалась, почувствовала. А следом она вспыхнула вся, от пяток до макушки, загорелась ярким живым пламенем. И засмеялась от облегчения: огонь ведь иногда может уйти вглубь уголька, спрятаться, сделаться невидимым на время, но только для того, чтобы вспыхнуть с новой силой. Просто трудновато привыкнуть, что уголёк для этого огня – ты.

– Как ты меня напугала, – с чувством сказала Лина, перебирая пальцами левой руки невесомые шелковистые язычки возрождённого костра на своём правом предплечье. – И скажи, вот кто ты после этого?!

– Э-э-э… Надо сказать, что… – замялось пламя. – Видите ли, произошла небольшая путаница. Позвольте представиться…

Голос был абсолютно незнакомым, и договорить ему Лина не дала. С оглушительным визгом она принялась сдирать с себя огонь, как не в меру любознательные дети рвут траву в городском парке.

Глава 10

– Ещё живой? Странно, – гулким эхом прокатился по закоулкам памяти удивительно знакомый голос.

Рита не вздрогнула и не открыла глаз. Реакция тела на этот приятный женский голос оказалась более интересной.

Притаиться. Замереть. Прижать уши и притвориться мёртвой, как недобитый шакалёнок, единственный выживший из помёта. Тито, да, Тито. Так его звали. То есть – её. Так звали умную и хитрую шакалиху из какого-то рассказа. Шакалиха прекрасно умела выживать. Рита – тоже. И плевать, как кого звали. Даже если – Диастазой.

Шорох тяжёлого шёлка. Лёгкие шаги. Приближаются. Опасность! Опасность! ОПАСНОСТЬ!!!

Рита почти задохнулась под многотонной тяжестью упавшей на неё тени, которую почувствовала даже сквозь закрытые веки. О, эту тень она почувствовала бы даже в полной темноте. Тень Мадам Кауд чернее самого кромешного мрака. И тяжелее свинцовой плиты.

Желудок сжался, и Рита порадовалась, что в нём, в желудке, ничего нет. Иначе не удалось бы сохранить поверхностное, едва заметное дыхание беспамятства.

– Как только очнётся, – загремело так близко, что шакалиха Тито внутри беззвучно заскулила, – перевести в девятую.

– Слушаюсь, мадам.

Классический холуйский голос. Повидло с дерьмом в пропорции 1 : 2.

– Да, и о прекращении жизненных процессов я должна знать в первые три минуты, не позднее. Я могу на вас рассчитывать?

Рите было так страшно, что идея о прекращении жизненных процессов показалась очень заманчивой. Но речь, кажется, шла уже не о ней.

– Не извольте волноваться. Всё будет в лучшем виде. Не сомневайтесь.

Пропорция дерьма и повидла в холуйском голосе изменилась на 1 : 10 в сторону повидла.

– О, ни секунды не сомневалась.

Уходит. Звук шагов всё тише, тише… Пропал совсем. Не застонать от облегчения оказалось, пожалуй, ещё труднее, чем не закричать от страха.

– Тхе, это надолго, как думаешь? – некто доселе молчавший (незнакомые обертоны) решил принять участие в беседе.

Холодные сухие пальцы сжали Ритины виски, повернули её голову слева направо и назад. Интересно, это который: Тхе или не-Тхе? Прикосновения были довольно грубыми, но по сравнению с присутствием Мадам Кауд они казались почти лаской.

– Она – надолго.

Точно, Тхе. И повидло из его голоса пропало совсем.

– А второй?

Размеренное топанье тяжёлых башмаков. Наверняка Тхе весит немало. Почему-то Риту обеспокоило несоответствие грузности топота и твёрдости сухих пальцев, которые только что мяли её кожу.

– Часа два, не меньше. Крепкий. Эти, знаешь ли, все живучи, как барабаки.

Неприятный смешок, источник которого Рита не смогла определить. Значит, есть ещё и другой. На мгновение нахлынула паника: а вдруг это Лина? И именно Лине дерьмоголосый Тхе отмерил два часа до остановки жизненных процессов?! Но нет, к счастью (если, конечно, слово «счастье» вообще можно применять в данных условиях), она вовремя сообразила, что речь идёт о ком-то явно мужского пола, и сумела себя не выдать.

– Может, перекусим? – тревожно и робко спросил-предложил напарник Тхе.

– Не может, а точно перекусим. Полчаса ничего не решают, а мы заслужили немного отдыха, клянусь Большим Мистическим Пну.

В последнем Рита очень сомневалась, но решила оставить эту сентенцию на совести бедняги Пну. Она молилась Большому Мистическому и всем богам, которых смогла вспомнить, чтобы эти самонадеянные кретины не передумали. Для Риты полчаса решали всё.

И ведь внял! Внял, чтоб его!

Холуи ушли, и стих вдали их пустой разговор.

Судорожно расслабленные веки не хотели открываться так упорно, что Рита даже подумала, что их зашили. Обжигающая плеть страха хлестнула по позвоночнику, и глаза распахнулись сами собой.

Резкий искусственный свет привычной уже люминофорной трубки. Гладкий потолок в этом свете кажется жёлтым, и тянется по нему зелёненькая змейка какого-то провода.

Поворот головы.

Гладкая серая стена. В Центре Стихий все стены такие.

Поворот обратно. Пускаем потолок и шнур по дуге скользящего взгляда и...

Рита вздрогнула. Теперь она видела металлическую больничную каталку, а на каталке – труп. Два часа? Какие, к малым мистическим, два часа! Серое лицо на фоне серой стены выделяется только благодаря лиловым теням. Светлые сухие волосы – единственное яркое пятно – лишь подчёркивает чёрные провалы вокруг запавших глаз. Острый кадык на тощей шее неподвижен, как неподвижно и длинное тело, вытянувшееся под серой казённой простынёй. Разве это всё вместе можно признать живым на целых два часа?

Рита медленно села и спустила ноги на пол. Босые ступни исправно передали сигнал мозгу, что пол очень холодный, и девушка снова вздрогнула. Юра когда-то пытался научить её бегать по снегу, но получилась только хорошая, качественная ангина.

Она обнаружила, что улыбается. Пересохшие губы потрескались, потому что улыбаться немного больно. Но это хорошо. Можно жить дальше. На каталке – не Юра. Возможно, смерть этого незнакомого парня тоже может убить кого-то, но не её.

Рита встала (оказывается, она лежала на точно такой же стальной каталке), покачнулась, но не упала. Задравшаяся до бёдер рубашка невыносимо медленно сползла почти до щиколоток. Мелькнувшая где-то на периферии сознания мысль о том, что та парочка недоносков разглядывала её ноги, была неприятной. Да пошли бы они куда подальше. И ходили туда подольше.

Рита в нерешительности потеребила губу. Если сейчас нырнуть в Канал, то она и без подруги-усилителя сможет показать всем желающим, где раки зимуют, чьи в лесу шишки и кто в доме хозяин. У неё теперь есть собственный Канал, и она умеет с ним обращаться. Марго почти наяву увидела, как трескается и идёт волдырями серое покрытие стен, как вылетают от жара стёкла, как плывёт в огне каменная плитка, покрывающая пол. Она пройдёт сквозь огонь к свободе, и никто не сможет её остановить. Никто. Почему же она просто стоит и теребит потрескавшуюся губу?

Какое-то седьмое запредельное чувство удерживало её от прыжка в Сеть. В Канал нельзя. Мадам Кауд… Да что она может сделать представителю в собственном Канале?! Рита тряхнула кудрями и выпрямилась, но тут же опустила плечи. Мадам может всё. И от неё не сбежишь.

Страх вытеснил холод из ступней, и Рита уже не могла понять, есть ли у неё ноги вообще? Она всхлипнула. Вбитый в Пансионе ужас пред прямой фигурой в огромной шляпе делал её беспомощной и пустой, как оболочка высосанной пауком бабочки. Ещё одна безжизненная оболочка на соседней каталке решимости тоже не прибавляла.

– Что же ты так? – укоризненно спросила Ритка у покойника.

Почему-то от этого стало немного легче. Потому что мертвец заведомо не может причинить ей вреда? Потому что он – не Юра? Потому что рядом с неживым проще почувствовать себя живой?

– Не знаю, – сказала она вслух.

Подошла, путаясь в балахоне. С натугой вспоминая основы анатомии, нашла сонную артерию. Отстранённо рассматривая собственные желтоватые пальцы, отметила, что рука стала совсем худой. Под пальцами прокатилась слабенькая волна, и Марго очень удивилась. Не меньше, чем если бы обнаружила пульс у каталки. Но тут же всё стало на свои места: четыре или пять быстрых толчков, пауза, ещё один – слабый, как будто удаляющийся, и – тишина.

Не было последней судороги, ничего не отразилось в закрытых глазах, ключ к тайнам Вселенной не выпал из картинно разжавшегося кулака. Собственно, ничего и не произошло. Просто сердце смирилось с тем, что незачем переливать из пустого в порожнее. Глупо как-то. Разве что для очистки совести.

Из этих же соображений Рита потратила еще несколько драгоценных секунд, но абсолютно напрасно.

Лина бы наверняка всплакнула, но Марго не видела причин ронять слёзы по человеку, знакомство с которым ограничилось несколькими ударами сердца. «Отче наш» был явно не к месту, а как молиться Большому Пну, она не знала.

Зато теперь она могла не думать, а просто двигаться вперёд. Без Канала, просто нога за ногу. Подальше отсюда. Тито знает, где можно спрятаться и переждать. Нога за ногу, нога за ногу…

Рита замерла на пороге комнаты. В спину смотрел мёртвый парень. Укоризненно смотрел, словно просил не бросать его здесь.

Комично. Худенькая слабая девчонка переминалась на пороге, призывая на помощь весь свой цинизм, всё желание жить, но выйти вон так и не смогла. Совершенно незнакомый покойник, которому уже всё равно.

Мел и сажа на улыбающихся губах.

Мел и сажа.

Будь ты проклят. Будьте вы все прокляты.

Каталка сдвинулась со страшным скрипом.

При развороте из-под простыни вывалилась мосластая рука. У Риты перехватило дыхание при виде багрово-синего рубца, охватывавшего запястье этой руки. Нахлынувшая запоздалая жалость смыла остатки страха и растерянности. Осталась холодная уверенность и спокойствие. Она всё делает правильно. По-другому нельзя.

Марго вздёрнула верхнюю губу, обнажая в шакальей ухмылке ряд белых и остреньких зубов. Всё не безнадёжно. Если все ярусы Центра устроены хотя бы приблизительно так, как знакомый ей ярус, то она найдёт выход. Инстинкты Тито, дочери степей, помогут. Если всё так, то к лифтовым шахтам – направо. И темп, темп!

– Раз-два, вдох-выдох! Левой-правой, раз-два! Сено-солома! – отсчитывала Марго лающим, сиплым голосом.

Попутчик на каталке активно помогал ей, размахивая в такт свесившейся рукой. Дирижёр чёртов. Но позволить себе остановиться, чтобы заправить недисциплинированную конечность под простыню, Рита не могла. И так времени потеряно много. Слава мистическим, лифт не был закодирован, и девушка без труда определила первый уровень, который имел выход наружу.

Сзади что-то затевалось. И если у Марго были сомнения, то шакалиха прекрасно знала – что. Там, за спиной, поспешно собиралась охота на человека. Самая интересная, самая азартная для людей штука. Утробное рычание больших псов, нетерпеливое тявканье юниоров. Всеобщая снисходительная небрежность по отношению к добыче, которой некуда деваться из закрытого вольера.

Рита оскалилась. Охоты она не боялась. А вот головной преследователь ещё, может быть, успеет проклясть свои не в меру резвые ноги. А может, и не успеет. Как получится. Под рукой нет камня, ну и что? Мёртвый парень наверняка не пожалеет, если сделать пламенем его закрытые глаза, ему будет не больно.

– Раз-два! – сказали, открываясь, двери лифта.

– Левой-правой! – подтвердила скрипучая каталка.

К выходу – прямо и направо. Что там, снаружи? Убьёт ли её здешнее светило? Убьют ли её здешние люди? Да какая разница, если Мадам Кауд останется далеко?!

Да, должно быть здесь…

Тито скулит и поджимает обрубок хвоста.

Что такое!?

Вместо дверей – тупик. Глухой тупик. Но Тито уверяет, что выход – там, за тупиком, что это – обман, такое уже было в Пансионе!.. Голова её молчаливого сообщника на каталке утвердительно мотается на ватной шее.

– Ну, раз вы так настаиваете… – пробормотала Рита, отступая к повороту и волоча за собой громоздкую конструкцию на колёсиках.

Спина моментально задеревенела от близости погони. Возбуждённые голоса преследователей стали слышны чётче.

– Если вы так уверены…

Шаг, оттолкнуть пол, оттолкнуть стены, оттолкнуть дикую охоту…

Огонь!

Мы вышибем эту стену, потому что уже нет сил оставаться марионеткой, блуждающей по серому лабиринту страха! Мы прорвёмся, потому что ладонь послушно раскрывается лепестками пламени, это пламя только наше, не дарёное, не ворованное, а мы сами создаём его из себя, и это наше право, не отнимете!

Огонь!

Мы уйдём и останемся живы, потому что у нас есть, ради чего жить!

Тупик лопнул, как разварившаяся сарделька.

В дымящийся пролом Рита въехала верхом на каталке, бесстыдно обхватив бёдрами тело мёртвого сообщника. Разбитый витраж из Пансиона чудесным образом склеился и надвинулся со всех сторон.

Ярко-синее небо. Яркое жёлто-оранжевое солнце. Сочная, неправдоподобная зелень травы укрывала невысокие холмы.

Тито победно завизжала и завыла. Она увидела дырку в заграждении вольера: чёрную арку телепорт-системы. Охотники могут сожрать своих собак.

Разогнавшуюся каталку нещадно мотало по рыхлой, неровной почве. На то, чтобы держаться самой и держать чужое тяжёлое тело, уходили последние крохи сил, оставшиеся у неё после прорыва. И этих, последних, должно хватить до арки, а там – как пойдёт.

О работе телепортов Рита знала только из книг, но даже этих отрывочных сведений было достаточно для её целей. Она точно знала, что перемещения по системе отследить почти невозможно. А если не задавать определённых координат – отпадает и это «почти».

До арки хватило. Но под неё Рита въехала уже без сознания.

Глава 11

Сектор-20 осиротел не первым. Первым был восьмой.

Но между восьмым и двадцатым существовало кое-что общее, что заставляло во всех официальных сводках, а равно в частных беседах, упоминать их скопом. Дело в том, что представителей этих секторов, ни живых, ни мёртвых, так и не нашли. Каналы – глухие, а где сами персоны – непонятно. Но жителям секторов от того легче не было. Сведения, поступавшие оттуда, были редки и разноречивы.

Мёртвый Сектор-20 на карте имел форму травмированного полумесяца. И если бы они двигались, как положено добрым людям, по дороге, то она бы провела их по струночке через самое узкое место. Но обход по безлюдным местам накидывал солидный крюк.

Гость моментально пересчитал в километры здешние не то отрезы, не то отмеры и помрачнел. Пересчитал в мили, потом в лье и даже в лиги, но ближе не стало.

– Десять дней, если шагать от рассвета до заката, – сообщил он приятелю.

Вова пожал плечами. По этому поводу он не особо переживал. Надо десять – будет десять. Причина для беспокойства у Вовы была, но совершенно иного характера. И Гостя в эту тему тоже надо посвятить, но потихоньку, исподволь. Накопив достаточное количество фактического материала и выбрав удачный момент. А пока – шагаем.

Первые два дня им удавалось держать норму пройденных километров, установленную Юрой, хотя и далось это непросто. Вова подозревал, что на КМСа по спортивному туризму они после этого кросса сдадут, играючи. Гость удовлетворённо хмыкал, сверяясь с картой.

На третий день редколесье сменилось холмами, покрытыми крученой травкой экзотического цвета «электрик». А к вечеру четвёртого дня молодые люди упёрлись в скальный кряж. На карте он значился как «гряда Крав». На карте кряж выглядел нестрашно, а высота его, отмеченная на той же карте, вызвала у Юры презрительное фырканье. Но въяве нагромождение камней выглядело устрашающе. Ни о каких тропах речь не шла, а альпинистского оборудования у них не было.

Юра хлебал из жестяной миски сиреневую субстанцию со вкусом мясного супа и слушал Вову. Тот свою миску уже вычистил и строил планы.

– Конечно, с Петей было бы проще. Он у нас У, ему ничего не стоило бы продавить в скалах ступени. Мы с тобой тоже, в принципе, сможем, но с огромными затратами времени и энергии. Кайлом будет даже проще. Поэтому…

Вова задумался.

– Ну?.. – поощрительно промычал Гость, облизывая ложку.

– Ну и Пну. Предлагаю поднять грунтовые воды и вымыть проход между скал.

– А если не промоется?

– Промоется, – цыкнул зубом Вова. – А если, собака, не захочет, то тут под скальной породой имеется славненький запас селитры. Хо-хо.

– А как ты чуешь селитру? – внезапно заинтересовался Юра.

– Мог бы сказать, что – нутром, но не буду врать, – ответил химик. – На самом деле можно вот так прищуриться, – он продемонстрировал, – и хорошо видно, что там, под земляной шкуркой. Лишь бы внизу хоть немного влаги было. Этому меня техКаналовцы научили.

– Которые варвары? – уточнил Гость.

– Не то слово. Вандалы!

Ребята замолчали. Глубокие пурпурные тени отвоёвывали у светила последние участки. Потянуло сыростью, а скальные изломы, казалось, прятали коварных и хищных драконов.

– Слушай, – нарушил молчание Юра. – Я уже два дня хочу спросить…

Вова вздрогнул. Необычная нерешительность в голосе друга заставила сердце провалиться куда-то к желудку.

– Спроси. За спрос не бьют.

– Это хорошо. Ты мне скажи, мне кажется, что по утрам вокруг нас с тобой гораздо больше росы, чем на всём остальном видимом пространстве, или ты тоже замечал что-то похожее?

Сердце передумало падать ниже, но наверх решило подниматься горлом. Удачный момент для просветительской работы выбрал его самостоятельно.

– Замечал, – сказал кто-то, и Вова даже не сразу понял, что это говорит он сам. Постепенная подготовка Гостя к неприятностям отменялась. – А ещё – тучи. Они всегда скапливаются в местах наших стоянок. И с каждым днём они всё темнее. А ещё ручей. Помнишь, третьего дня мы прошлись по его бережку?

– Помню.

– Он повернул за нами. Сегодня я обратил внимание. Ручей без русла. Смешно, да?

– Нет.

Вова скис. На душе было муторно.

– Это ведь я, – выдавил он, ковыряя землю носком ботинка. – И чем дальше от станции – тем хуже. Я должен был сказать раньше, но надеялся, что это мои галлюцинации.

Юра аккуратно доел похлёбку, отставил миску и потянулся. Сощурился на заходящее светило, счёл его достаточно зашедшим и снял тёмные очки.

– Иногда недостаток информации способен серьёзно отравить жизнь. А у своих варваров-вандалов спросить не пытался?

– Два дня я боюсь выходить в Канал, – признался Вова. – Я не знаю, что тогда будет. И серьёзно подозреваю, что ничего хорошего. А теперь, когда мы застрянем в этих скалах…

Гость тяжело вздохнул.

– Не застрянем. Пройдём влево вдоль кряжа пару километров, там по карте телепорт-арка. Нам не советовали ими пользоваться, но в данных обстоятельствах я другого выхода не вижу. Нам нужно выйти из мёртвого сектора любой ценой. Но сейчас дёргаться не будем. Всё – утром.

Вова подул на указательный палец, и из-под ногтя потекла тоненькая струйка воды. Постукивая по костяшкам, он добился нужного напора и быстро перемыл посуду.

– Но дёрнуться придётся, – сообщил он, закончив наводить чистоту. – Вверх. Если мы не хотим проснуться в грунтовых водах по уши, конечно.

***

Несмотря на то, что скала была гранитной, выступ на ней – относительно ровным, а утро – очень ранним, молодые люди проснулись от того, что вымокли насквозь. Все неровности их каменной кровати были заполнены водой. «Непромокаемые» спальники можно было выжимать, а весь прилежащий участок скалы был подёрнут серебристой дымкой густейшей росы. Романтический восход красил её малиновыми бликами и любовно вырисовывал плавающий в луже мелкий мусор: палочки, какие-то сморщенные травинки, высохших жучков и, как апофеоз, дохленькую ящерку с перепончатыми синенькими крылышками.

Гость отряхивался брезгливо, как кот. Вова остался безучастен, даже не стёр капли с очков. Он лениво сполз с уступа, оставляя за собой блестящий улиточий след, прочавкал вдоль скалы десяток шагов и сильно пнул камень. Полетели брызги и крошки.

– Следующей ночью мы просто утонем, – хмуро сказал он. – Я не знаю, как это можно остановить.

– Следующей ночью мы будем на какой-нибудь станции, а, может, и в Центре Стихий. И вытрясем всю информацию, которая нам необходима. Тогда и будем думать всерьёз.

Но думать всерьёз пришлось раньше, чем рассчитывал Каменный Гость.

Попытка воспользоваться аркой телепорта привела к тому, что оттуда хлынул мутный смрадный поток затхлой воды. Поток ворочал, как медведь лапой, распухший, тронутый разложением труп. Голый мертвец смотрел в аквамариновое небо пустыми глазницами, а из-за натянувшейся на лице синюшной кожи казалось, что он ухмыляется.

Вову вырвало немедленно, а Юру – чуть погодя, когда труп, влекомый уже тяжелеющими водами, ткнулся головой в его ботинки.

– Вот мы и нашли пропавшего представителя Сектора-20. Надо посмотреть его метку, – просипел Гость, едва отдышавшись. – Это должно быть важно.

Вова, сцепив зубы и не дыша, склонился над телом. К вони-то он был привычен, на ином производстве пахло и похуже, но… лучше бы это было производство. Даже этилмеркаптана.

На его счастье метка нашлась быстро – под мышкой.

– О. Водный, как и я, – сказал исследователь, борясь с новым приступом дурноты. – И что это должно означать? Сола со Станции-10 была У. Петьке её канал хорошо подошёл. И что дальше?! – Вова сорвался на крик.

Гость смотрел куда-то в сторону, и был он бледен.

– Значит, – разомкнул он тонкие губы, – тебе подойдёт этот Канал.

– Не полезу, – вздрогнул Вова. – Ни за что. Юрик, это же как добровольно в чужую могилу лечь…

Юра сгрёб воротник Вовиной куртки в кулак. Тряхнул.

– А что, – сказал он тихо, но страшно, – пусть другие в могиле лежат? Ты ни в чём не виноват, но сейчас, похоже, сюда стягиваются воды со всего этого долбанного материка.

– Но почему?! – только и смог выдавить Вова.

Гость отпустил воротник и уронил руки.

– Одно из двух. Или я бесконтрольно усиливаю все стороны твоего таланта, или всё-таки Кольцо Стихии – нечто большее, чем просто символ. Или есть ещё что-то, чего мы не знаем и представить себе не можем.

Они стояли по щиколотки в воде. Вова зябко передёрнул плечами.

– Хорошо, – сказал он. – Только ещё кое-что надо сделать.

Гость кивнул. Слова здесь не требовались. Вова топнул ногой, поднимая капельный веер, и вода забурлила гейзером, неохотно отступая от его подошв. Налетевший невесть откуда ветер подхватил и разметал брызги, высушил клочок земли. Под напором воздушного потока почва потрескалась, начала крошиться. Завертелся крошечный смерчик, вынося крошево из медленно разрастающейся в земле воронки.

Через полчаса могила была готова.

Да, на вёслах было бы быстрее. Да, архитектура Станции – любой – концентрирует стихийные эманации и способствует скорейшему и легчайшему входу в Канал. Но на безрыбье и медуза – каракатица. Вова привычно нырнул в Сеть, отодвинув свет за край зрения. Привычно перехватило дыхание от красоты и совершенства сплетения разноцветных лент Каналов.

Нужный он обнаружил моментально: пустую белёсую трубку, которая не сохранила даже эха наполнявшей её раньше энергии. В чужую могилу Вова не лазил никогда, да и в свою-то не торопился, но, разлепляя осклизлые края трубки, подумал, что теперь будет знать, на что это похоже. Только там, когда-нибудь потом, не будет рядом тёплого дыхания друга. Так что сейчас – нормально, можно перетерпеть.

То, что здесь побывал некто с литерой А, сомнений не вызывало. Ожоги, успевшие уже покрыться плесенью, уродовали русло Канала корявыми рубцами.

Юра молчал, но Вова давно привык улавливать эмоции своего друга на уровне темпа сердцебиения. Сейчас он чувствовал, что Гость на грани срыва. Оно и понятно. Огненная маска, «Юрочка?», визг оскорблённого огня, горелые ямы на мёртвых лицах… Хорошо ли узнать, что твоя невеста…

Он встряхнулся. Нет. Он тоже знает Риту, и уверен, что она бы такого никогда не сделала. Но… Никаких «но». И зануде этому надавать по шее, чтобы не раскисал.

– Не спи, красавица, проснися, навстречу солнцу повернися, – безбожно перевирая слова и мотив, прогнусавил Вова. – За работу, что ли? Или посидим-поохаем?

– Иди в баню, – любезно ответил Гость. Но градус напряжения заметно упал.

Если знаменитые конюшни элидийского басилея Авгия были загажены хотя бы наполовину так, как этот Канал, то Гераклу оставалось только посочувствовать. Зато опыт героя древности по очистке больших площадей не пропал втуне. Правда, определить, как будет «по течению» в Канале Представления – задачка ещё та, но, если учитывать Юркины возможности, это было неважно. Какая, в конце концов, разница, куда тебя несёт воздушным коридором аэродинамической трубы?

Работёнка оказалась небыстрой и трудоёмкой. Направляя потоки водяных эманаций в извилистые боковые ответвления Канала, Вова ощущал себя кем-то сродни Идеальной Домохозяйке из многочисленных реклам. Попутно удивился видимому отсутствию рекламы в этом мире. Как следует обдумать эту странность ему не дал Гость, придав ускорения на очередном вираже.

– Возвращаемся, – сказал он. – Канал уже в рабочем состоянии, но всё же стоит попасть на Станцию.

Вова согласился. Свои, как принято выражаться языком высокой поэзии, «бренные тела» они оставили, прислонив спинами к чёрному ониксу опоры телепорт-арки. А места там глухие… И обнаружить себя по возвращении в желудке какой-нибудь барабаки – удовольствие сомнительное.

Как всегда после представления во рту было кисло, а в голове – шумно. Со Станции лучше. Да на вёслах… Вова облизнул сухие губы и поморщился, почувствовав привкус крови. Опять из носу потекло. Нет, серьёзную работу надо только на Станции…

– Живой? – поинтересовался Гость скрипуче. Ему, надо полагать, тоже досталось.

– Частично. В основном. В ключевых местах.

– Хорошо. Ныряем?

– Подожди. Посидим немножко.

Юра откинулся обратно на прохладный камень. Довольно поспешно откинулся, куда быстрее, чем от него отлипал.

– Скажи, Гость, – Вова не без труда согнул ноги в коленях и подтянул к груди. Сдвинул окуляры вниз, чтобы видеть собеседника в естественном освещении. – А почему здесь рекламы нет? Ну там, «покупайте наш пипифакс» или «если транспорт – то телега»? Торговлю же видели, а торговля без рекламы-то как? Нонсенс какой-то, а не торговля.

Гость думал дольше, чем ожидал Вова. Серьёзно думал, брови хмурил.

– Хорошее наблюдение, Владимир Михалыч, – сказал он по окончании раздумий. – Я не обратил внимания… Зато я заметил, что здесь нет ничего, что имело бы смысл рекламировать. Или почти ничего. Ну, то, что продаётся, нельзя не купить. Еда без особых претензий, одежда, инструменты.

И снова задумался.

– И что с того? – поторопил приятеля Вова. Ему хотелось сравнить выводы.

Но выводов Гость не предоставил.

– Мало данных. Одна-единственная Станция и городок при ней. Рабочий посёлок, по сути. Как знать, возможно, в настоящих городах по-другому. И встретит нас в столице бигборд с Линдой Евангелистой, которая рекламирует нижнее бельё.

– Не откажусь, – ухмыльнулся Вова, вытирая под носом рукавом. – Когда мне долго не предлагают купить дамские труселя, я себя неуверенно чувствую.

– Фетишист, – презрительно скривился Юра. – Ты уже отдохнул?

Вова исподтишка покосился на приятеля. Синюшный оттенок уже сошёл с висков Гостя, и губы порозовели.

– Отдохнул. Выдвигаемся. Не забыть бы ничего.

Они не без труда поднялись, собрали намокшее снаряжение и шагнули в непроглядную темень под аркой. Густая субстанция, насыщенная силой недавнего представления, без звука поглотила их, чтобы расступиться, пропуская совершенно в другое место.

Первое, что увидел Вова, выступив из межпространственной тьмы, был камень, летящий ему в лицо. Больше он ничего увидеть не успел, потому что снова стало темно.

Глава 12

Костерок робко жался к земле и всячески демонстрировал лояльность.

– А где Рита? – жалобно проблеяла Лина, остро чувствуя глупость собственную в целом и последнего вопроса в частности.

Костерок колыхнулся, словно пожал плечами. Пламя приобрело уютный бледно-оранжевый оттенок, и это успокаивало, вызывая ассоциации с камином. Отсветы ласково оглаживали стволы уцелевших сосен и Линины коленки.

– Тогда признавайся, кто ты такой и как здесь очутился?

– Ура! – обрадовался огненный гость. – Слышу речь разумного существа, а не обморочной кузы. Отвечаю. Меня зовут Тенр Катай. Можно – Тер или Тен. Само собой, А.

– А? – недоумённо повторила девушка. – А – что?

- Как – что? – ответно удивился Тенр. – Я – А. Как и твоя Рита, тут двух мнений быть не может. А вот кто ты такая, я даже не знаю…

Лина неожиданно рассердилась. Самоуверенный тон и безапелляционные утверждения всегда выводили её из равновесия, а сейчас оное равновесие и без того было очень шатким.

– Моё имя – Лина, – прервала она чужие рассуждения. – Мне уже успели основательно надоесть разговоры о моей особенности. И я действительно не знаю, о чём ты говоришь. К тому же ты не ответил на второй вопрос. Это как минимум невежливо.

Собеседник на секунду притих, а затем взвился высоким узким языком светлого пламени. Коснулся Лининой ладони тёплым.

– Прости, – сказал. – Это я от страха наглею. Я очень испугался, Лина. И ещё не отпустило.

Моментально остыв (правда, хоть и звучит не очень удачным каламбуром), Лина пропустила огонь сквозь пальцы, как шерсть пушистого зверька. Потом опустилась на землю и скрестила ноги.

– Ничего. Я тоже струхнула. Но ты всё-таки ответь.

– Я проскочил вслед за вами. Влился в огонь представления твоей подруги – и проскочил. С водным представителем такой финт бы точно не прокатил, а с земляным – серединка на половинку. «А» – литера представителей огня, их клеймо. И я, и она – А, хвала всем Мистическим. Странно, что ты не знала. Хотя ты сама очень странная…

– Не отвлекайся. Мне говорили про клейма, но про знаки – ни полслова. А как земляных обозначают?

– У. Водные – О. А себе ты можешь взять любую литеру из буквицы, кроме этих трёх. Выбирай.

– С тобой невозможно разговаривать, ты постоянно уводишь от основной темы. Зачем ты за нами скакал? Тот Канал, который мы с Марго вскрыли, был водный. О, верно? Так откуда взялся там ты?

Вздох пламени – брызги искр.

– Ты… – Лина похолодела от внезапной догадки. – Это ты его убивал?! Водяного?

– Водного, – поправил Тен. – Я. И не я. Ты, конечно, не обязана мне верить, но попробуй хотя бы выслушать…

Лина смотрела в огонь и думала о том, что верить вообще никому нельзя. Что на лжи построены все отношения между людьми, что отобрать враньё у людей невозможно в принципе, иначе голое, жалкое и беспомощное человечество погибнет в корчах, притворяясь, будто правы все… Она думала о своей жизни, состоящей из компромиссов с совестью, лжи во спасение, благого притворства… И о том, как была просто собой, стоя с раздетой донага душой перед маленькой замшелой дверцей с резным орнаментом по косяку.

– Я верю тебе, – сказала она. – Убийце не стоило прыгать в наш Канал. И тем более говорить, что ему повезло. Только я всё равно не понимаю, как можно заставить представителя делать то, чего он не хочет.

Тенр-А некоторое время молчал, только тихонько потрескивал и похрустывал какими-то горящими веточками.

– Ну должно же мне было повезти в конце концов? – тихо произнёс он. – Хотя бы по теории вероятности. А заставить – можно. Обмануть, предать и заставить. Мы слишком привыкли к своей неприкосновенности. Забыли, что можем испытывать боль и умирать до назначенного природой срока. Мы забыли. Я забыл.

Он снова затих, а Лина подбросила в костерок несколько сухих шишек. Она не торопила. Она знала, что Тенр просто не может продолжать, что дальше речь пойдёт не просто о болезненном, а об унизительном, невыносимом. О таком, после чего хорошо бы с кручи вниз головой, да на камни. В таких делах Лина ошибиться не могла.

– Нас с Ритой тоже предали, – нарушила она затянувшуюся паузу. – Только я ещё не поняла – зачем.

– Хм, – охотно отозвался Тер. – Понять, что предали, но не понять – зачем? Оригинально.

Лина усмехнулась. Действительно, оригинально. Но уж так получилось.

И она начала рассказ с улицы Бронетанковой. Не пропуская ничего, стараясь отбросить эмоции. Тенр слушал. Он очень хорошо слушал, не перебивая попусту, но подбрасывая, как щепки в огонь, точные и острые вопросы. Тенр шевелил ясно-оранжевую шапку пламени, сплёвывал в темноту искрами. Лине было очень легко с ним, легко и почему-то надёжно.

– Спасибо, – сказал Тенр, когда она закончила. – Спасибо тебе. У тебя имя, как старое вино – терпкое и сладкое. Я вижу твою цель и готов поставить за ней свою.

Лина заподозрила, что последняя фраза была очень непростой, но решила пока ничего не выяснять, а просто склонила голову, принимая к сведению. Ещё удивило, как безоговорочно, без тени сомнения, Тен принял всю её путанную, нелепую и неправдоподобную историю. Она ожидала каких-то комментариев, но ошиблась.

– Теперь я тоже готов, – колыхнулся огонь. – Видишь ли, быть любопытным представителем – очень хлопотно…

Первое слово, вполне традиционное для младенцев всех рас, времён и сословий, маленький Тенр произнёс с вопросительной интонацией.

– Мама? – требовательно спросил он.

Дальше – хуже. Вопросы сыпались из него, как горох бытия из порвавшейся сумы Великого Пну.

– Почему небо – синее? Почему светит Хааш? Зачем есть кашу? Почему загорелся стол, мама? Я же на него только посмотрел…

Позже, уже в школе Трёх стихий, подросший Тенр изводил почтенных наставников мировыми загадками и своими вариантами их решения. Разумеется, наставники считали своим долгом осадить зарвавшегося юнца.

Ах, будущий представитель Катай изволит интересоваться, как выделить стихийный флюид в чистом виде? Чтобы, значит, каждый мог пользоваться Сетью Каналов? Или чтобы вообще Сеть стала не нужна? Будущий представитель Катай, должно быть, плохо учил историю Семерых. Если бы он учил хорошо, знал бы, что все эти идеи стары, как мир, и бессмысленны, как пение рогульки. Если бы будущий представитель Катай не искал четвёртую стихию, пятый угол и шестую ногу у барабаки, а изучал структурные особенности левого крыла Сети, возможно, многие глупые вопросы будущего представителя отпали бы сами собой. Представляет ли господин Катай, сколько умнейших учёных, не чета нам всем, бились над усовершенствованием Вёсел и других концентраторов? И что все дальнейшие нововведения способны только навредить? Вы понимаете, что в Сети не может быть места безответственным экспериментам? Что речь идёт о величайшей ответственности перед миллионами людей? Вы это понимаете, будущий представитель Огня?

Будущий представитель понимал. И историю он учил хорошо. Но не каялся. Просто со временем научился быть осторожным. Научился почти безошибочно определять, кому, когда и какой вопрос можно задать. Научился скрывать любопытство под разными масками. Прекратил вываливать на собеседников ворох пёстрой информации поярче, да с позолотой. Стал скрягой, взвешивающим на внутренних весах произносимые слова и их смысл. Разучился удивляться бешеному, ни с чем не сообразному сопротивлению, которое встречала каждая его попытка разобраться в природе стихийных энергий.

Будущий представитель Огня Катай прослыл очень серьёзным и вдумчивым человеком. Наставники с удовольствием говорили о нём: «Перебесился». Если бы они знали, как ошибаются…

Окончив школу, Тенр без хлопот получил клеймо, кольцо и пару Вёсел на Станции-8 со всеми вытекающими правами и обязанностями. Литера «А» за правым ухом требовала больше, чем давала, но Тенр принимал это как должное. Любой представитель знал, что нести мир на плечах – тяжело, хотя и почётно. Только старый циник Стак, земляной из семнадцатого сектора, обмолвился как-то, что в том, чтобы взвалить себе на закорки здорового обалдуя, который вполне может топать сам, и тащить его всю жизнь, нет ничего почётного. Но пояснить свою мысль не захотел, сославшись на её, мысли, незначительность.

Тенр к тому времени был уже достаточно осведомлён, чтобы принять слова вредного старикашки близко к сердцу.

Ведь в свободное от вахт время Тер неумело и старательно собирал мозаику из драгоценных крупиц разрозненных сведений, полученных в разных местах и при разных обстоятельствах. Надо ли говорить, что все его сокровища так или иначе касались Сети Каналов? Работать с большими объёмами информации его никто не учил, поэтому он по десять раз в декаду изобретал колесо… Но неглупый, упрямый, а, главное, одержимый жаждой познания парень не сдавался, изобретая осточертевший кругляш с дыркой в центре снова и снова.

И постепенно вырисовывалась занятная картинка. Когда он сумел перевести на сухой язык цифр и диаграмм данные о динамике количества представителей мира Великого Пну… Тенр несколько дней ходил, как пришибленный. А как не пришибёт, если сейчас энергоснабжением целого материка занимаются пятьдесят четыре представителя, а каких-то восемьдесят лет назад их было больше двухсот (Тен нашёл несколько отчётов Станционных смотрителей, из которых следовало, что тогда в каждом из пятидесяти двух секторов работали по три-четыре Станции, некоторые даже в две смены). А стоит отступить ещё на сотню лет назад, численность хозяев Каналов зашкаливала за полтысячи… За неполных два века их стало в десять раз меньше. Более ранние записи не внушали Тенру доверия, но и без них всё выглядело неприятно.

Память услужливо подбрасывала: вот маленький Тер мчится по бесконечному коридору школы-интерната, распахивая все двери подряд. Они с друзьями играют в лучше-всех-спрятанного, а непоседа Тер – водит. Двери скрипят и обдают разгорячённое лицо ребёнка потоками пыльного застоявшегося воздуха. Множество дверей, за которыми лишь затхлая пустота.

Тогда казалось естественным и единственно возможным обилие огромных пустых комнат, заставленных железными кроватями, под которыми так славно прятаться. Он очень любил запах ничьих комнат. А теперь выросший Тенр Катай-А холодел от понимания: некогда все эти кровати были заняты маленькими представителями Земли, Огня и Воды. По гулким коридорам школы Трёх стихий носились не два десятка, а минимум две сотни будущих гребцов небесных Каналов.

Что стало неправильно? Ведь НИЧЕГО не изменилось ни в укладе жизни, ни в традициях, ни в принципах использования Сети… Синие, зелёные и оранжевые ломаные линии кривых распределения во времени адептов Воды, Земли и Огня шли примерно вровень, демонстрируя равную степень благоволения стихий.

Слова «экстраполяция» Тенр на тот момент не знал (старый циник Стак объяснил смысл этого понятия немного позже), но до общего принципа додумался сам. И долго потом сидел, обхватив лохматую беспокойную голову руками. По самым грубым прикидкам выходило, что семьсот-восемьсот лет назад КАЖДЫЙ человек мира Пну был представителем. Потом Тенр догадался сделать поправку на общий рост населения, и странная дата приблизилась ещё на полтора века.

Первым порывом было – бегать по улицам и орать о своём открытии, трясти за грудки всех, кто попадёт в поле зрения. Но Тенр подавил первый порыв. Въевшаяся в кости привычка к осторожности взяла верх и на этот раз. Проклятое благоразумие, проклятая осторожность.

Он составил отчёт. По всем правилам. С цифрами, диаграммами, логическими и вычислительными выкладками. Перечитал уже готовый материал, безжалостно вымарал все свои суждения, хоть на шаг отступающие от сухих фактов. И понёс в Магистрат Государственных Тайн…

– К Зину Хо? – не удержалась Лина.

– А как же, – вздохнул Тенр. – К твоему, значит, знакомцу и благодетелю. Тогда мне казалось, что это единственно возможный вариант, который никому не навредит.

– И что?

– И ничего. Меня поблагодарили за интересную подборку, за чудесный анализ и сказали, что свяжутся со мной, как только в том возникнет необходимость. Два с половиной месяца я прожил в ожидании. И ничего. Как будто бы ничего и не было. Я даже опустился до того, что напомнил о себе. Они были приветливы и ласковы, неустанно благодарили, а при расставании почти открытым текстом сказали, что дальнейшая судьба моего отчёта – не моего ума дело, а моё дело – грести по Каналу. Я и погрёб.

– А дальше?

– А дальше пришёл вызов из Центра Стихий. Обычный, по работе…

Но продолжить рассказ не получилось. Канал сильно тряхнуло. Закачались сосны. Тёмное небо засветилось тревожно, будто вернулся закат.

– Что это?! – ахнула Лина, вцепляясь невольно в каменистую землю под собой.

Ещё одно содрогание.

– Ты сколько времени в Канале? – нехорошим голосом спросил Тенр.

– Не… не знаю, – пискнула Лина. – А какая разница?

Загудел ветер в соснах, колебля стройные стволы. Третья судорога прошила и Канал, и Лину. Лина вскрикнула от неожиданно резкой и острой боли во всём теле. То, что тело было эфирным, не имело значения.

– Большая! – рявкнул Тен, раскручивая свой огонь двойной спиралью. – Ты же не умеешь… Это реанимация, дура, ты умираешь!

Языки-полозья подхватили Лину, как лёгкие санки, и она заскользила по ним из Канала прочь, в чёрное и замшевое.

– Я верну-у-у-усь! – крикнула она, исчезая из виду.

Огненные дорожки постепенно гасли, оставляя на земле и в воздухе дымчатый тлеющий след. Искры медленно, словно им было лень, собрались в небольшой, но очень яркий костёр.

– Вернись, пожалуйста, – сказал Тенр Катай-А тихо. – Я ещё не рассказал всего, что тебе надо знать, Лина… Но я теперь могу ждать очень долго. Ты только вернись.

Пламя костра содрогнулось то ли от смеха, то ли от слёз.

Глава 13

Спроси у любого из друзей, родственников и знакомых (ДРЗ) Вара Джу: какой он, Вар Джу? И каждый из них, не задумываясь, ответит, что Вар Джу – толстый.

Потом родственники, друзья и знакомые спохватятся, начнут говорить, что он и весёлый, и добродушный, и такой, и сякой… Но первым словом будет именно «толстый».

И что делать, если это – чистейшая правда.

На дружеских сборищах и попойках, до которых господин Джу большой охотник, он любит кокетливо заявлять, что «его вес стабилизировался на тринадцати капаро*». Собутыльники, смеясь, бесцеремонно хлопают его по необъятному брюху и начинают выпытывать, не отобрал ли он сей роскошный предмет у какой-нибудь несчастной беременной бабы, и не пора ли вернуть должок. Шутка Вару никогда не приедается. Он оглушительно хохочет, колышет пузом и объясняет, что он-де усердно оделяет прекрасный пол такими штуками, но желающих оставить ему на сбережение – куда больше. А отказать милым дамам господин Джу не в состоянии, тем более что за хранение ему насчитывают хороший процент.

Невозмутимая женщина Вара Джу – Каш – обычно при этом туманно улыбается. Двое взрослых сыновей и несовершеннолетняя дочь, нажитые ими в браке, отчасти подтверждают слова толстяка. Об их семейной жизни ходили анекдоты и легенды. Эти байки, безусловно, распускал сам бессовестный Вар, но поймать его на этом никак не удавалось. Непрошибаемое молчание Каш только добавляло пикантным историям некий загадочный флёр.

Каш доставала рыжей макушкой только до желудка своего громадного супруга и весила неполных шесть капаро. Единственной частью её фигуры, которая соответствовала габаритам Вара, был бюст. Как узкая грудная клетка Каш выдерживала такой груз, оставалась физиологической загадкой.

Такой же загадкой для абсолютного большинства друзей, знакомых и родственников являлось место работы Вара Джу. Впрочем, о том, что это – загадка, тоже мало кто догадывался. Абсолютное большинство ДРЗ было уверено, что громогласный толстяк плющит зад о стул в Зодческом Ведомстве. Тем более, тот прекрасно разбирался в архитектуре и стройматериалах. Те немногие, кто знал правду, ничуть не удивлялись: главный конструктор Фабрики Големов просто обязан разбираться в этих вещах. Ну и ещё во всяком разном.

***

Ухтырь взял сразу. Розовая с золотистыми редкими чешуйками спина мелькнула у самой поверхности воды, чтобы, рывком натянув леску, уйти на глубину.

Вар Джу азартно прыгал по берегу, последовательно подтравливая и натягивая прочную нить по всем правилам рыбацкого искусства. Хааш пускал по реке озорные закатные блики.

Ухтырь – сильное хитрое создание со скверным характером – отчаянно сражался за жизнь, но человек уверенно, пядь за пядью, выводил его на мелководье.

Вар подхватил припасённый заранее увесистый дрын и двинулся навстречу ухтырю, балансируя на пределе прочности лески. Мерзкая морда рыбы вытаращилась на инженера из-под слоя воды толщиной в палец. И на этой туповатой харе читалась такая тоска пополам с отвращением, что Вар поспешил треснуть по ней дубиной. Произведенный эффект вышел совершенно неожиданным. Где-то рядом ухнуло, пыхнуло и бахнуло, да так, что толстый инженер в обнимку с толстой рыбой очутились на берегу. Оглушённый, но непобеждённый, ухтырь немедленно вцепился Вару в палец. Тот взвыл и огрел врага дубиной, которую так и не выпустил из рук. Ну, почти огрел. То есть почти огрел врага. В основном досталось уху самого Вара и совсем немного – шее. Зато ухтырь так обалдел, что разжал челюсти. Некоторое время человек и рыба напряжённо раздумывали каждый о своём.

А потом разом решили, что их пути расходятся.

Ухтырь, само собой, пополз к воде, а Вар Джу, кряхтя, потрусил на звук взрыва. Инженер был донельзя заинтригован. В том направлении располагался один-единственный объект, от которого в принципе можно ожидать такого коварства: арка телепорт-системы.

Но именно поэтому господин Джу без сожалений бросил лакомую добычу. Ему как никому другому было известно, что именно эта, конкретная, арка не работает сто пятьдесят с гаком лет. С момента установления. Тогда же прояснились некоторые особенности Сектора 51.

Именно упомянутые особенности и определили выбор места отдыха господина Джу, хотя он мог выбирать из самых живописных и комфортабельных уголков материка. Сектор 51 комфортабельностью не отличался. Просто несколько отрезов лесистой местности, холодная мелкая речка, никаких удобств. Зато в силу каких-то злостных искривлений геомагнитных полей сюда не дотягивался ни один Канал представления. Вообще. Это сделало Сектор 51 изолированным от цивилизации местом со всеми вытекающими.

Только отсюда толстого умного Вара Джу не могли выдернуть на работу по спецсвязи. Только здесь он по-настоящему расслаблялся. Отпуск инженера начался два дня назад, и он вкушал прелести жизни холостого дикаря, ожидая, когда Каш закончит смену на Станции-10 и присоединится к нему.

Страдая одышкой, Вар вскарабкался на глинистый бережок. Он уже видел ориентир: над деревьями поднялся столб густого, дурно пахнущего даже на вид дыма.

– Как бы… лес не подпалили, – прохрипел он, обливаясь потом.

Но лес не пострадал. Дымили и воняли останки арки – монументального сооружения из триолита, способного выдержать направленный взрыв полутора капаро гремучей смеси. Возможно, триолит способен выдержать и больше, но испытатели просто побоялись собирать в одном месте столько гремучки сразу.

Вар Джу созерцал оплавленную чёрную глыбу и его терзали разноречивые чувства. Он считал, что обожает загадки, но эта загадка ему определённо не нравилась. Он утёр стекающий по лицу пот подолом майки и огляделся. И тут же забыл о триолите. Потому что в двадцати шагах от бывшей арки беспомощно сучила колёсиками, завалившись на бок, железная каталка больничного типа. Поперёк бортика, как пьяница поперёк калитки, висел человек, а ещё чьи-то жилистые ноги торчали из густого кустарника.

Инженер обошёл конструкцию и определил, что на каталке висит девушка, совсем ещё соплячка. Её длинный серый балахон был разодран почти до талии. По мнению Вара Джу смотреть там было не на что. Жилистые же ноги, как он установил несколькими секундами позже, принадлежали светловолосому парню, одетому в такую же точно серую мешковатую рубаху.

Молодые люди отличались нехорошей худобой и бледностью, а также отсутствием признаков сознания.

Вар осторожно снял девушку с каталки. Мотнулись спутанные чёрные кудри. Он машинально отметил смуглую, в желтизну, кожу, почти сросшиеся на переносице брови, длинные ресницы, тонковатые губы. Лицо приметное, но, пожалуй, не слишком красивое. Да, и присутствуют явные признаки истощения.

И тут девушка открыла глаза. Огромные и такие тёмные, что зрачков почти не видно. Зато виден огонь. В его багряном свечении неправильные черты озарились грозной, грозовой прелестью. С замиранием сердца Вар следил, как вспыхивают и разгораются угли на дне смоляных озёр. Этот огонь только что совершил невозможное. Ошибки быть не может, Вар неоднократно наблюдал выход из представления…

– Мы вырвались? – чуть слышно спросила девушка.

– Определённо – да, – успокоил её толстяк. – Сейчас посмотрю, что с твоим приятелем.

Бледные губы искривились. Что должна означать такая гримаса, Вар не понял, но определённо не улыбку.

– С ним уже ничего, – сказала она. – Он умер ещё до прыжка.

– Соболезную, – выдавил инженер несколько обалдело.

– Не стоит. Я его не знаю. Живым – точно не знаю, не застала.

Вар Джу даже рот открыл, пытаясь уловить смысл происходящих событий. То, что у девчонки литера «А» на лбу прописана, очевидно. Но он считал, что знает всех представителей. Не так уже их и много, чтобы не запомнить, а на память главный конструктор никогда не жаловался. Откуда она взялась? И откуда покойник?! И как, во имя Великого, они пробили искривление?!

Тут инженер вспомнил ухтырью рожу и поспешно захлопнул рот. Выяснения и прояснения могут подождать, а пока…

– Моё имя – Вар Джу. Я перенесу тебя в свой лагерь, это недалеко, – решительно сказал он. – Там есть еда и аптечка. Мне кажется, что тебе необходимо и то, и другое.

– Я – Рита. Я пойду сама. Но если вас не затруднит, возьмите его. Надо похоронить, как подобает.

Спорить Вар не стал, не с чем тут спорить. Молча кивнул, почесал намечающуюся плешь и перевернул стальную каталку колёсиками вниз, чтобы облегчить себе труд по переноске. Инженерное мышление исправно функционировало, несмотря на потрясение.

Парень оказался тяжелее, чем выглядел, и первая попытка поднять тело провалилась. Но это было не последним и далеко не самым крупным сюрпризом, который выпал в неведомой лотерейке господину Джу сегодня. Голова мальчишки завалилась на сторону, и из-за уха выглянуло светло-коричневое клеймо. Литера «А» сытым жучком впилась в бледную кожу у самой кромки белобрысых волос.

Три мысли столкнулись в голове конструктора големов, как скорые поезда вследствие злостного саботажа.

Первая: «Да сколько же их тут?!»

Вторая: «Тринадцатый?!»

Третья: «Чтоб меня ПМС взяли!»

Последнюю мысль, оказывается, он произнёс вслух, потому что Рита ошарашено воскликнула:

– У вас?! ПМС?!

Столь бурная реакция Вара не удивила, потому что он уже достиг предела и больше удивляться не мог. Он пристально всматривался в серое лицо с заострившимися чертами, и понимал, что знает этого парня. Огненный, точно. Имя из головы вылетело… Из какого-то южного сектора, окраинного. На сборах представителей всегда старается держаться за спинами коллег, но умеет задавать очень точные вопросы. Да, именно он год или два назад поднимал вопрос о законах распределения стихийных флюидов, но поддержки не получил, и толковой дискуссии не вышло. А зря. Этот вопрос живо интересовал и самого Вара, но вмешиваться в беседы представителей было бы верхом неприличия. А потом как-то забылось.

– Они у всех, – рассеянно и неопределённо ответил он на чересчур эмоциональный вопрос. – Куда ж мы без них?

Он пошире расставил ноги и наклонился, чтобы повторить попытку, наивно полагая, что всё, что могло случиться – уже случилось. Но Плохие Мистические Существа, так шокировавшие Риту А, на сегодня ещё не закончили.

Ледяная рука догоревшего представителя Огня вцепилась в плечо наивного инженера. Очень цепко, как для покойника. И это оказалось последней каплей. Вар Джу заорал.

От этого рёва с деревьев посыпались листья.

В речке злорадствовал ухтырь, безнадёжно старавшийся извлечь крючок из губы, не оторвавши последней.

***

«И всё-таки, где у неё метка?» – лениво думал Вар, когда ситуация более или менее устаканилась.

Перечень возможных мест сокрытия клейма на теле Риты исторг из обширной груди инженера гулкий вздох. Не подумайте плохого, просто он очень соскучился по жене. Все пять месяцев, что продолжалась дикая, ирреальная свистопляска с гибнущими представителями, супруги виделись урывками. Каш постоянно пропадала на своей Станции-10, что-то там оптимизируя и распределяя, варясь в самой гуще этого кошмара. Иногда Вар начинал подозревать, что вся энергетика Суши держится исключительно на хрупких плечах госпожи Джу.

Вар прикрыл глаза, и хрупкие плечи жены предстали перед его внутренним взором, как наяву. А стоило опустить внутренний взор ниже… Роскошные груди колыхнулись двумя бело-розовыми окружностями, призывно заостряясь нежными жалами сосков. Вар сглотнул. А ещё ниже, на округлых бёдрах – этот её полупрозрачный зелёный шарфик… и один уголок обязательно касается колена… белого, гладкого… а второй уголок кокетливо и многозначительно прячется там…

С ума сойти можно!

Инженер тряхнул массивной головой, отгоняя соблазнительное наваждение. Напротив него, через костёр, Рита изогнулась, чтобы достать кусок лепёшки. Натянувшаяся ткань балахона очертила какие-то невразумительные прыщики и вполне конкретную гармошку выпирающих рёбер. Зрелище вызвало у Вара острый приступ жалости.

– Господин Джу? – вежливо нарушила молчание Рита. – Могу ли я поинтересоваться, что такое ПМС?

Вар был рад отвлечься.

– Разумеется, можешь. Это нетрадиционная аббревиатура Плохих Мистических Существ, принятая в моей профессиональной среде.

– А кем вы работаете?

– Специалистом по строительным материалам, – небрежно ответил Вар. Почему-то привычная ложь показалась особенно противной.

Но, видимо, Рита что-то почувствовала, потому что новых вопросов не последовало. И тишину, как и прежде, нарушало только хрипловатое дыхание безымянного пока представителя. На самом деле Вара так и подмывало рассказать странной девице о своей настоящей работе, но въевшаяся в плоть и кровь Печать секретности мешала стать государственным преступником.

Вар скрипнул зубами.

Почему, ну почему настоящие чудеса происходят либо вовсе без свидетелей, либо в присутствии людей, неспособных их оценить?

Да, конечно, он – главный конструктор Фабрики Големов. Он умеет делать живой или почти живой модифицированную глину. Но человеческая плоть всё-таки изрядно отличается от металлокерамики. И то, что он, Вар Джу, сделал сегодня практически голыми руками, можно было назвать чудом, ни капельки не перебарщивая. Черноглазая тоже молодец, он и не знал о таких возможностях представителей. Это же надо – представление вне канала, за счёт распада собственной плоти! Зато парочкой заноз в мозгу стало меньше: этот неизвестный ранее факт хорошо объяснял и то, что ребята пробились в изолированный сектор, и их болезненную худобу. Такой прыжочек дорогого должен стоить.

Зато в ходе этого крайне рискованного предприятия часть огня Риты А перешла к её мёртвому (а Вар не сомневался, что второй огневик был мёртв, въезжая в телепорт-арку на каталке) коллеге и запустила в его теле жизненные процессы. Чёрная птичка Смерть долго не хотела отпускать законную добычу, цеплялась остренькими коготками за больничную робу на груди парня. Вар делал всё, что мог, зацикливая Знаками потоки витального флюида, не давая ему вытечь в пустоту, но этого было мало. «Я пугну её огнём», – сказала ему Рита ломким голосом. Вот именно тогда он увидел, как плоть становится энергией. Девичья рука, и без того напоминавшая веточку, поплыла в жарком мареве, расплываясь по контуру, а чёрная птичка досадливо чирикнула и растворилась в сумерках. «Не растворись сама такими темпами», – пробормотал Вар, стараясь придать тревожной фразе шутливый оттенок. «Сказавши «А», говори и «Б», – не очень понятно отозвалась Рита. После этого инженеру только оставалось закончить свою работу. Ха! Только оставалось! Рассказать кому на Фабрике – ни за что не поверят.

Вару неоднократно доводилось наблюдать за работой представителей Огня. При обжиге боевых големов они просто незаменимы. Но Рита всё делала не так. «Кто тебя этому научил?» - спросил, отдуваясь, инженер, когда белобрысому огневику уже не грозило стать тринадцатым. «Одна очень, очень нехорошая женщина», – был ответ.

Вар смотрел, как равнодушно Рита жуёт хлеб, и думал, что нехорошая женщина очень крепко поработала с ней. Так крепко, что теперь с толстого Вара сойдёт семь потов, прежде чем они начнут говорить по-настоящему. А говорить надо, тайны такого масштаба не каждый день встречаются.

Видимо, он слишком пристально смотрел. Рита вопросительно подняла глаза на слишком любопытного собеседника. Дожевала и проглотила то, что было у неё во рту. Потянулась за следующим куском.

А Вара накрыло озарением. Он вдруг понял, что на теле худющей загадки мирового масштаба, которая сейчас грызла сушёный корень сахарного дерева, никакой метки нет, и никогда не было. А ещё он понял, что сломает Печать и станет государственным преступником.

Глава 14

Растерянность. Снова. Унизительная, всё ещё непривычная.

Всего фирменного, тщательно лелеемого с младых ногтей хладнокровия Каменному Гостю хватило только на то, чтобы подхватить падающего Вову подмышки и развернуться с ним так, чтобы следующий камень угодил в подставленную спину. От удара чуть ниже правой лопатки стало солоно во рту, и вместе с кровью (прикусил язык? лопнула альвеола?) затопило растерянностью. Тогда, перед походом в Балку, было не так… быстро.

Позже он дотошно разберёт своё состояние на волоконца, разложит по ранжиру и успокоится. Он вспомнит, что Вова всё-таки старше на четыре года и гораздо опытнее в житейских делах. Да, Вова всегда занимал в их тандеме позицию ведомого, но его присутствие подсознательно вселяло в Юру уверенность, что в случае чего есть куда бежать, что старший товарищ обязательно придумает... И что, в сущности, самому Гостю – всего двадцать один, он только через полтора года получит диплом и… в конце концов, он имеет полное право испугаться и растеряться. Особенно если лицо лучшего друга взрывается фонтаном кровавых брызг.

Но это было потом. А пока он охнул и упал на колени, подминая под себя щуплое вялое тело. Вовкина нога вывернулась как-то не так, но присматриваться было некогда.

– Мы пришли с миром! – закричал Юра жалким, визгливым голосом. Штампованная фраза, кажется, из какого-то фильма, а может, и не из одного. Банально, глупо… Но он абсолютно не представлял, что надо делать, его никогда раньше не били камнями, да ещё и неизвестно за что. И ещё он привык к абсолютно иррациональной, но очень подкупающей манере людей этой странной вселенной встречать чужаков, как своих.

Очередной камень стукнул в плечо, а следующие два – просвистели выше.

Рука повисла тряпкой, но тошнотворное чувство беспомощности схлынуло. Юра сцепил зубы. Выяснять – потом. Может быть. Сейчас надо сгруппироваться, уцелевшей рукой ухватить покрепче бессознательного Вовку и прыгнуть обратно, к подножию горы, к скромному могильному холмику... Он понимал, что следующее попадание наверняка станет последним для них обоих.

Он не успел. Ударило по затылку, и что-то сделалось с аркой: триолит расплылся чернильной кляксой, затопив всё вокруг непроницаемой тьмой.

***

Чернила размывало постепенно. Чернота сменилась серостью, потом в ней стали угадываться голубоватые прожилки, звуки и запахи. Пахло чистой тканью и чем-то щекотным. Плавающие в разбавленных чернилах голоса принадлежали разным людям. Юра попробовал посчитать говорящих, но сбился, потому что тембры голосов тоже плавали.

– … не пришёл в себя? Ни тот…

– … через полчаса будет. Ах, как же паршиво…

– … но кто же мог знать?..

Юра ощупал ватным языком нёбо, ничего не понял, но всё-таки рискнул:

– Что – з-з-зн-нать?

Невнятные, еле слышные слова спровоцировали настоящий переполох. Голоса и смутные светлые пятна (лица, наверное) резко приблизились, обступив Каменного Гостя тревожным кольцом.

– Вы очнулись?! Хвала Большим Мистическим…

– Так ужасно вышло… Поймите, мы ожидали нападения, портал не действовал уже давно, а тут вы… Сектор отрезан…

– Тсан, не всё сразу, дай человеку отдышаться.

Кажется, их всего трое, но кажется, что больше – из-за непрерывного кружения. Зачем надо бегать вокруг, да ещё и так быстро? Той самой тихо ненавидимой частью своего сознания, которая всегда была готова равнодушно перемалывать информацию и делать выводы, Юра понимал, что у него, скорее всего, сотрясение мозга. И головокружение вкупе с тошнотой и слабостью есть непременные его признаки и спутники. Но представлять, как неизвестные во главе с неким Тсаном носятся по кругу со скоростью поезда-экспресса, было интереснее.

– Мой др… друг?

Вторая фраза далась легче.

– Рядом, рядом, – засуетились мутные личности. – С ним всё будет хорошо… Врач уже почти пришёл, он обязательно…

Что должен был сделать врач, да ещё и обязательно, Гость не дослушал: провалился в полусон-полуобморок.

***

– Надо уходить, – хмуро сказал Вова, когда за широкой спиной посетителя захлопнулась дверь.

Доктор Соу дело знал, и Вовина скула имела уже вполне приемлемые очертания. И хромал он почти незаметно. Гость пошевелил левой рукой и поморщился. Подвижность травмированной конечности восстановилась чуть больше, чем наполовину, и это плохо. Неудачное попадание острым краем камня в нервный узел. Даже вмешательство угрюмого кудесника Соу не могло значительно ускорить процесс. Зато голова в порядке, только слегка побаливает при резких движениях. Ерунда. На спине вообще оказался просто большой синяк. Но уходить, особенно в свете новых обстоятельств…

– Пока не можем, – в пятый, а может, и десятый раз за последние два дня повторил Юра. – И ты не хуже меня знаешь, что не можем, но упорно продолжаешь морочить мне битую голову.

Вова сердито засопел. Конечно, он всё знал.

…Тсан ссутулился на стуле у кровати Гостя. Начальник Станции-20 выглядел усталым и очень старым, хотя на самом деле ему вряд ли больше пятидесяти. Вова устроился в ногах, нахально узурпировав край одеяла.

– В ответ на наш запрос, – медленно выдвигал слова Тсан, и его брови мерно шевелились в такт, как седые клочковатые лишайники, – из Центра Стихий пришёл ответ. Я сначала не понял, что это такое. То есть понял, но не смог поверить. Нас просто вышвырнули из жизни. Обрекли на прозябание целый Сектор.

– Как?

– Очень просто. Мы остались без представителя первыми, но нашу двадцатую подпитывали шестая и сорок первая, там тоже водяные сидят. Но вдруг всё прекратилось. Пусто – и всё. И как хотите. Аккумуляторы, думали, позволят дождаться подключения, но куда там. Трое суток – и нет аккумуляторов. Вот тогда я и отправил запрос. И получил… ПМС побери, простите, ребята, за грубость. Из ответа следовало, что Центр больше не может направлять энергию на наш Сектор, поскольку в шестом представитель тоже погиб при невыясненных обстоятельствах, а сорок первый надорвётся, если попробует растянуть свой Канал на нас. И приписочка такая ма-а-а-ленькая, в самом низу.

Тсана перекосило так, что Гость немного испугался: не инсульт ли? Но рассказчик справился с собой и продолжил относительно спокойно:

– Там значилось, что при попытке массовой миграции населения в соседние сектора в дело пойдут големы. Нас заперли и о нас забыли. Последний месяц, ребята, мы учились жечь костры и варить траву. И всё думали, а что будут делать эти ублюдки, если весь Сектор, то есть полмиллиона голодных, холодных и оборванных человеческих особей озвереет и пойдёт на прорыв? И хватит ли големов, чтобы их остановить?

Гость исподтишка лягнул обнаглевшего Вову, который стянул на себя уже добрую треть одеяла.

– И вы пришли к выводу, – сощурился Юра, – что не хватит. Поэтому были готовы встречать агрессора, ежели таковой явится принимать меры по превентивному подавлению бунта.

– В том-то и дело, что не готовы, – вздохнул Тсан. – Не ожидали так скоро. Ещё есть кое-какие запасы, аварийные склады… И эти, писуны… писатели не могли этого не знать. А тут – экстрим-режим запуска телепорта, на Станции сошли с ума все датчики, паника, похватали всё, что под руку подвернулось. Ну да я уже это говорил.

Начальник Станции надул щёки и с шумом выдохнул, скосив глаза к носу. Повторяться не было нужды: за последние двое суток Юра и Вова выслушали столько извинений и сожалений, что уже тошнило. Да, когда станционные смотрители убедились, что пришельцев всего двое, и никакого оружия при них нет… В общем, уход им был обеспечен самый наилучший.

– И что вы намерены предпринять? – не выдержал Вова, за что получил ещё один пинок.

Но Тсан воспринял вопрос нормально.

– Если бы я знал, мальчики, – грустно сказал он. – Если бы я знал… Сектор продержится ещё две-три недели, а потом начнётся голод. Не экономия, как сейчас, а настоящий голод, о котором даже я имею только смутное представление. Я уже отправлял запросы, чтобы на сорок первой приняли хотя бы детей, но ответа нет. И, думаю, не будет. Связь блокирована. Мы пытаемся наладить сбор всего съедобного, что водится на местности, но этого явно недостаточно. Вырастить заведомо не успеем, охота тоже… Знаете, в таких обстоятельствах начинаешь думать, что семеро были правы, и Сеть представления развращает человечество, делает его беспомощным. Но мы попробуем выжить. Мы будем учиться.

Он потряс головой.

За окном снова начался дождь.

– Здесь будет ко всем прелестям и потоп, если мы останемся ещё на пару дней, – Вова иногда умел быть настойчивым. – Юра, мы же ничего им не сказали о себе… Да, пуганная ворона и всё такое, но это подло. Не помогаем, так давай не будем хотя бы гадить.

Гость по привычке поджал прокушенную в момент удара по спине губу и скривился. Да, напарник прав тысячу раз. Каждый день и даже час отсрочки грозит только скверными последствиями, но… План упорно не желал складываться. Юра покрутил в пальцах заколку-цветок. Удивительно, но китайская безделушка, кое-как сляпанная штамповка, уцелела во всех передрягах. Всего-то один маленький лепесток откололся, да потёрлась фальшивая позолота.

– У нас есть цель, – с усилием заговорил Гость, но Вова перебил:

– Вот и я о том же. Наша ближайшая цель – Центр Стихий. И я предлагаю выдвигаться туда без промедления.

– Как выдвигаться? В пешем строю? Ты – хромой, я – однорукий. Оба получили по головам. Далеко уйдём? А? Так, дальше. Телепорт? Да, мы можем его запустить легко, но что нас ждёт с той стороны? Камни? Големы, знать бы, как они выглядят? Полная неизвестность с нехорошим оттенком. А местные пока что дождям рады: после гибели представителя его стихия отвернулась от сектора, тут засуха стояла. Пару дней отлежимся. Володя, – Гость прикрыл глаза, – мне каждый день, что я тут валяюсь, как нож в глотку. Но пока я не вижу другого выхода. И раскрывать себя нельзя, иначе не отпустят. Будут страдать, каяться, но не отпустят. Тсан отвечает за энергоснабжение для полумиллиона человек, которых здешние власти швырнули, как щенка с моста: плыви или сдохни. И интересы нас двоих – довольно мутные, если смотреть со стороны, интересы, – в расчёт не примут.

Вова нервно захромал по палате из угла в угол. Гость с тревогой следил за метаниями, и очень ему это не нравилось. Да, уговорить приятеля сказать Тсану и Ко не всю правду оказалось непросто, хотя версия получилась вполне безобидной: идут со Станции-10 в Центр, потому что связи нет, а выяснить, что за фигня, надо. О большем никто не спрашивал.

– Ты, конечно, назовёшь это ерундой, – тихо сказал химик. – Твоя логика, как всегда, безупречна. Но я верю в предчувствия. И когда начальник участка сборки подошёл ко мне и сказал, что надо нахрен вырубить линию, иначе что-то будет, я посмотрел в его пропитую харю и велел стопорить, хотя никаких конкретных фактов он не привёл. Жопой, сказал, чую. И знаешь, нашли трещину в стыке газоотвода. Маленькую, но ещё цикл, и стала бы большой. И в цех бы попёр сырой фосген…

Он замолчал, сделал ещё пару кругов. Юра ждал продолжения, и оно не заставило себя ждать.

– И сейчас моя жопа не просто чует, она просто криком кричит, что надо мотать. Чучелом, тушкой, как угодно. Иначе что-то будет. Плохое.

Гость откинулся на подушку и немного полежал, глядя в потолок. В предчувствия и прочую экстрасенсорную муть он не верил. И подсмеивался над увлекающимся Вовой, которого регулярно накрывало какой-нибудь биоэнергетикой или некробиотикой. Но сейчас смеяться не хотелось. Точнее – здесь и сейчас. Здесь, в странном мире ярких красок и приветливых людей, существовала невозможная сеть Каналов, и с этим приходилось считаться. И Вова был куда ближе к сети, чем он, Каменный Гость.

Юра, кряхтя, спустил ноги с кровати, сел, опираясь здоровой рукой.

– Ты что? – растерялся Вова.

– Ничего. Если жопа чует… Просто идём. Собираемся и идём. Ты не видел, куда медработники сунули мои штаны?

Вещмешки, тёмные очки и куртки нашлись в незапертой больничной кладовой. Дождь прекратился. Кажется, ухода недолеченных гостей сектора-20 никто не заметил. Или сделал вид, что не заметил. Выборочную слепоту можно было понять: гости ничем помочь не могли, а паёк потребляли исправно. И кому именно этого пайка не хватит, когда на складах станет совсем пусто – кто знает…

Вова развернул карту.

– Ну вот, смотри, как нам повезло, – с преувеличенной бодростью обратился он к другу. – Мы себе дорогу в пять раз сократили телепортом. До границы сектора – всего ничего. Каких-то двадцать кэмэ. И по ровной дороге.

Юра, у которого уже плавали перед глазами жёлтые, как дорога, пятна, с усилием кивнул. Повезло. Да, здорово сэкономили. Он сглотнул горьковатую вязкую слюну. Он с самого начала знал, что идти будет тяжело, но не представлял, насколько. Три часа пути, а кажется, что трое суток. Вова тоже хорош, на больную ногу припадает с каждым шагом всё сильнее, уже не помогает ему ни палка, ни убеждённость в непогрешимости собственной пятой точки. Двадцать километров грозили растянуться надолго.

– Привал? – неуверенно скомандовал Вова.

Гость отрицательно помотал головой. Если он сейчас сядет на обочину, то больше не встанет. Надо идти. Теперь он был почему-то уверен, что действительно – надо. Наверное, это главный анализатор в Юриной голове пришёл к такому выводу, но, в силу оной головы ушибленности, не смог внятно продемонстрировать всю цепочку рассуждений. Повторив про себя ещё раз, что предчувствий не бывает, а интуиция есть продукт работы незадействованных обычно участков коры головного мозга, Гость попробовал нащупать режим туристической ходьбы. Почти получилось. Мерно и виновато поскрипывал справа самопальный костылик.

– Слышишь? – настороженный голос выдернул Юру из раздумий: чтобы отвлечься от дурноты и боли, он мысленно решал линейные дифференциальные уравнения, которые сам же и составлял. На нелинейные с их численными решениями – даже не замахивался.

– Что?

– Шумит.

– Это у тебя в башке шумит. От видений, должно быть. Ноосфера сигналит.

– Иди в баню. Прислушайся, оно уже ближе.

Юра прислушался. Вова оказался прав. Шумело. Звук был вроде бы знакомым, но со здешним пейзажем не вязался. Откуда бы здесь взяться мотору?

– Знаешь, давай отойдём в сторонку, – хрипло сказал Гость. – Просто так, подождём, пока не станет видно, что оно такое жужжит, и в каком ухе…

Напарник не возразил. Они доковыляли до обочины и сошли с жёлтого упругого покрытия в высокую траву. Спрятались за низким разлапистым кустом. Ревело уже совсем рядом, за ближайшим поворотом.

– Т-т-твою дивизию! – не смог удержаться Юра, когда увидел, что именно выехало из-за лесочка на обозримый участок дороги.

Вова от облегчения даже ругнуться не смог. Только выпрямился и замахал своей палкой, чтобы привлечь внимание. Грохот притих. Самоходная колымага из дома памяти сектора-10 притормозила и остановилась напротив путешественников.

– Она вы где, хлопцы, – засиял из-за баранки, как ясно солнышко, Петро, внук Петра. – А я вже думал, шо обогнал! Сидайте та пойихалы. (1)

Дважды просить не пришлось. Сидения на деле оказались лучше, чем с виду. Или всё дело в усталости?

– Ты как её ехать заставил? – спросил Юра, отдышавшись. – Как она вообще едет?!

Петя окинул взором инвалидную команду и снисходительно пожал плечами.

– Тю. Та в мене дидив «Запорож» йиздыв, как миленький. А у цього тильки гайки завернув як слид. Гарна таратайка, дыму нема, а як пойихали, то всим чути. Гарна. (2)

Вова заржал, глядя на обескураженное лицо Гостя.

– Лучше скажи, ты чего с места сорвался?

– Ох, хлопци, шось дуже кепсько в Канале стало, як вы пишлы. Та й сон мени був. Каш так и сказала: йды, Петре, за своими, мы тута якось… И Сола теж, и вси. Я б и сам не всыдив. А на таратайке скорише выходить. (3)

– Сплошные сновидцы и пророки, – проворчал Юра. – Плюнуть некуда. Но ещё немного – и я поверю во всю эту лабуду. Таких совпадений не бывает.

– А куда ты денешься? – ухмыльнулся Вова и вытянул больную ногу со стоном облегчения. – И совпадения тут ни при чём. Поехали, Петя, по пути всё расскажем.

Колымага хрюкнула, рыкнула и покатилась по жёлтой дороге.

---------------------------

1 – Вот вы где, ребята. А я уже думал, что обогнал. Садитесь и едем.

2 – Тю. Да у меня дедовский «Запорожец» ездил, как миленький. А у этого только гайки надо было подкрутить как следует. Хорошая таратайка, не дымит, а когда едет, то всем слышно. Хорошая.

3 – Ой, ребята, как-то очень плохо в Канале стало после того, как вы ушли. Да и сон мне был. Каш так и сказала: иди, Петр, за своими, а мы тут как-нибудь… И Сола тоже, и все остальные. Да я и сам не усидел бы. А на таратайке быстрее.

Глава 15

Ногти накрашены китайским лаком «палевый перламутр». Обработка ногтевых лунок с помощью тонких ножничек и двуусого туповатого резачка накануне вечером далась изрядной кровью. Почти китайская пытка.

А сегодня замечательно наманикюренные пальцы теребят лохматые листики с текстом законченного уже доклада.

– Огбыльду бырымды Борхес дызмира быль-быль? – спрашивает очкастый молодой человек, глядя куда-то в окно.

– Что, простите?.. – лепечет Лина в смятении. Такая постановка вопроса не могла ей присниться и в страшном сне. Он что, издевается?!

– Огбыльду бырым… – с расстановкой начинает повторять очкарик.

– Олег Николаевич спрашивает, почему, по вашему мнению, Борхес стремиться уйти из нашей реальности? – вмешивается некая сердобольная дама из первого ряда.

Волна облегчения захлёстывает с головой. Слава богу, она, Лина, не лишилась дара понимать человеческую речь. А ведь этот Николаевич, чего доброго, лекции будет когда-нибудь читать! Как хорошо, что им, второкурсникам, до конца философии остаётся какой-то жалкий месяц, и «огбыльду бырымды» достанется грядущим поколениям…

Лина с некоторым недоумением оглядывает замершие лица слушателей, на которых каменеет выражение вежливого любопытства. Ах да, вопрос Олега Николаевича всё ещё стоит, как стелла неизвестного солдата.

– Ну… скучновато ему здесь стало… наверное…

Это кто несёт такую чушь?! Это она, что ли, несёт!?

Да, это она. Уж лучше быль-быль.

Нет, это не может быть она. Она ответила совсем не так.

– А почему вы, Олег Николаевич, решили, что Борхес стремился уйти из нашей реальности? Мне кажется, что всё как раз наоборот: он находится в самом центре её, в самой гуще. Он напоминает паука в центре мировой паутины. Он ловит малейшие колебания тончайших ниточек. Эти ниточки – не что иное, как созданные его гением иные миры. В этих ниточках запутались сотни тысяч душ, тех, что поверили старому слепцу Хорхе Луису. Иллюзия свободы выбора реальности – очень аппетитная приманка для тоскующих в своём однодневном бесследном бытии бабочек. И Борхес исследует биение бабочек в своей паутине, которую он часто называет Лабиринтом, и это самая полная жизнь в нашей реальности, какую можно себе представить. Из своих жертв Паук выкручивает всё новые нити, чтобы плести всё более причудливые узоры, сладко-липкие и притягательные. Я думаю, что ему здесь очень уютно, и никуда он бежать не собирается…

– Прекрасный ответ, – восхищённо шепчет дама – переводчица с бредового. Лина чувствует, что заливается ярким пурпуром – цветом триумфаторов. Она с благодарностью всматривается в похвалившую её тётку. И кричит от ужаса.

Серая с синей лентой шляпа, кружась, опускается на стриженную макушку женщины без лица. Серый деловой костюм становится платьем до пят.

– Я только сделала так, как тебе хотелось, – виновато говорит дама. Но голос лжив: за виной сквозит, почти не скрываясь, доброжелательная улыбка. Губ у дамы по-прежнему нет, и от этого хочется кричать ещё громче. Лина и кричит, переставая ощущать тело.

Даже осознание того, что она действительно безобразно мямлила на том студенческом философском семинаре, не может заставить её замолчать. Стенды и парты, битый паркет и участники выцветают старой открыткой. Наконец Лина выдыхается.

– Я тебя не просила, – сипит она, балансируя на самом краю беспросветной паники. Это скверный, совершенно неубедительный ответ, ещё хуже, чем Олегу Николаевичу.

– Но ты хотела, я же знаю, – Мадам Кауд поднимает лицо, и внезапно Лина видит её глаза: большие, какие-то гранёные. Один – зелёный, другой – карий. Светловатые ресницы. – Я только сделала так, как ты хотела.

Ветерок из-за спины, где нет никакого окна, доносит шаткий электронный аккорд. Именно он ставит всё на свои места. Лина вцепляется в край кафедры, потому что возникшие из небытия колени дрожат.

Ну конечно!

– Плагиат, – сообщает она не без злорадства. – Старый фильм «Лабиринт». Дэвид Боуи в роли плохого волшебника. Я смотрела.

Лицо под серой шляпой снова становится размытым пятном.

– Люди редко хотят чего-то действительно оригинального, – Мадам пожимает прямыми плечами. – Всё уже было, а чего не было – никому не нужно. И ты, Гармония, не исключение.

Хочется ткнуться носом в распухшее от постоянной сырости ДСП кафедры и заныть с подвыванием: «За что… что я вам такого сделала?..» Но это тоже скверный, никуда не годный ответ. Лина собирает по крошечкам упрямство: ишачье, тихое и непрошибаемое упрямство, которого у неё в избытке.

– Меня зовут Лина, – твёрдо говорит она.

– Я буду ждать тебя в Пансионе, Гармония. Ты вернёшься, потому что все туда возвращаются. Там сбываются желания.

Мадам уходит прочь по серому коридору, волнуя коленями чопорное своё платье. Лина беззвучно плачет, и отставшие от стен обои издевательски шуршат в такт шагам хозяйки Пансиона.

***

В комнате не было ничего, кроме матраса и подушки. Стены обиты нежно-бежевой тканью, мягкой и пружинящей. Неяркий свет из нескольких умело распределённых источников заполнял комнату теплыми пятнами и бархатистыми ласковыми тенями.

В такой комнате хорошо сладко дремать, хорошо читать приключенческие книги и рисовать пастелью на больших желтоватых, шершавых листах. В такой комнате славно пить горячий чай с мамиными пирожками с картошкой. В такой комнате всё хорошо делать, но только с одним условием: чтобы из этой замечательной комнаты можно было выйти. Отсюда выйти можно только в сон, но во сне эхо гуляет серыми коридорами Пансиона…

Лина крепче прижала подушку к животу. Ей было плохо. Напротив неё, прямо на мягком тёплом полу сидел, отечески улыбаясь, Зин Хо, Магистр Государственных Тайн. Он говорил страшные вещи. Лина бы отдала правую руку за то, чтобы этих вещей не знать.

– Она осталась последней, Лина, – сказал Зин Хо, и улыбка померкла. – Она осталась последней триста лет тому назад. Тогда же был создан Пансион. Это единственное место, где она может жить.

Лина молчала, безучастно глядя в стену. По переливчатой ткани колыхалась тень: жабий профиль её собеседника.

– Почему воздушные стали уходить – Пну знает. Но их становилось меньше и меньше, сеть Каналов без их дыхания спутывалась и сжималась, как сбитая палкой паутина. Если Каналы слипнутся окончательно, не останется ничего. Даже не в дармовой энергии дело, хотя отказаться от неё будет непросто. Девочка, это действительно долго объяснять, но просто поверь: не останется ничего. Сеть слишком тесно связана с миром.

В руках господина Хо переливалась оранжевым, голубым и зелёным модель сети Каналов размером с футбольный мяч. Лина впервые видела такую игрушку. Лучше бы не видеть.

– Дневник Мадам ведётся моим департаментом уже триста лет. Это очень поучительное чтение. Она вовсе не чудовище, Лина.

– Она людоед.

Это были первые слова, которые она произнесла после выхода из комы, и Магистр счёл их добрым знаком.

– Да, так кажется… Но это единственный способ поддерживать в ней дыхание воздуха. И ей с каждым годом нужно всё больше.

Лина повернулась к нему и подалась вперёд до того резко, что господин Хо вздрогнул.

– А в последнее время ей мало обычных людей, – прошипела она, – и в ход пошли представители. Что дальше?!

Магистр уже справился с собой и зеркально повторил её движение, молясь всем мистическим, чтобы сероглазая девчонка не замолчала. Пусть спорит, оскорбляет – только остаётся контактной.

– Что угодно, – без колебаний ответил он. – Хоть полмира. Чтобы жила вторая половина. На Суше – тридцать четыре миллиона разумных и дышащих. По меркам твоего мира – немного, если верить названным тобой и твоей подругой цифрам, но мне без разницы. Это все, кто здесь есть. И они все зависят от одной-единственной бесконечно древней старухи. Она устала, она хочет уйти, но держится на чувстве долга.

Лина неприятно улыбнулась:

– Вы неправы, Магистр. Ей это очень нравится. Она получает удовольствие.

Зин Хо пожал плечами, от чего игрушка в его руках пошла мелкой рябью.

– Она давно в маразме. Ей триста с гаком лет, Лина. Или ты думаешь, что мы решились на тот дикий эксперимент с проницанием границ бытия так просто, с нечего делать?! – его пухлые щёки внезапно налились пурпуром, а на лбу выступили крупные бисерины пота. – Это был огромный риск, я до сих пор не знаю, чем это нам ещё икнётся… Но ты окупаешь любой риск, девочка. Я не могу отправить тебя домой, и не только по причинам государственной безопасности. Была авария при последнем захвате. Непредсказуемая. Никто не знает, что случилось, но всё уникальное оборудование после неё годится только на свалку. Так что даже если бы я захотел – не смогу тебя вернуть. Ближайшие двадцать лет – а именно столько готовился путь в вашу вселенную, – точно. Но здесь я обязуюсь выполнять любые твои прихоти. Любые, понимаешь? Только будь, дыши, иногда проветривай сеть. Всё. Ну?

Лина снова равнодушно уставилась в стену. Господин Хо уже собрался уходить, решив, что на первый раз достаточно, но она неожиданно заговорила:

– Я хочу видеть Риту. Где она?

Он всё-таки встал и постучал условным стуком в обитую той же нежной тканью дверь. Ручки на двери с этой стороны не было. Только когда без скрипа открылся проём, он обернулся и бросил через плечо:

– Там, куда привело ваше безответственное ребячество. Тебе повезло выжить. Ей – нет.

Через миг в комнате остались только Лина, горе и таинственно мерцающая модель сети Каналов.

***

Горе оказалось не горьким, как ему положено, а солоновато-кислым. Оно оказалось огромным, оно заполнило всё снаружи и изнутри.

Лина, скорчившись на чистом, упругом, уютном матрасе, пыталась выдохнуть горе из лёгких. Но его было слишком много.

И во всём была виновата она одна. Только она, никто другой. Клубок разноцветных лент – забытая или нарочно оставленная безделушка – перекатывалась прямо перед лицом. То, что Лина теперь понимала, почему ленты сплетены так, а не иначе, окончательно доказывало: других виноватых нет.

Она так хотела. Правда же? Не врать себе – труднее всего, и Лина беззвучно заскулила, проскребая ногтями по мягкой, но исключительно прочной на разрыв ткани. Она действительно так хотела. Хотела спасти мир, как хотят этого все тихие домашние девочки мечтательного склада. Но цена оказалась слишком велика. Размером с горе или даже больше.

Она села рывком, отшвырнула гадливо модель, будто дохлую сколопендру.

– Ты не дождёшься меня, – сказала она, с трудом, будто до того промолчала год. – Я всё исправлю.

Пальцы привычно нащупали ручку невидимой дверцы…

– Ы-ы-ы-ы, – дыхнул сивушными маслами дед.

– А всё-таки, – настаивала Лина, тыча деду в лицо злополучный обрывок сигаретной пачки с планом. – Это первый поворот на Бронетанковой или второй?

– А это смотря откуда считать, – неожиданно трезвым голосом произнёс старикан. – Их на этой улице всего два. И если рассматривать проблему с точки зрения тривиальной логики, то каждый из поворотов в равной степени может считаться как первым, так и вторым.

Лина оцепенела. Дед выжидал, забор поскрипывал. Девушка вдруг с ужасом поняла, что собеседник находится за гранью допустимого опьянения. В таком запредельном состоянии тульские селяне начинают разговаривать на санскрите.

– Меня интересует с точки зрения выйти на проспект, – сказала она, стараясь артикулировать как можно чётче. И дышать через рот.

– Я не глухой, – обиделся дед. – И не слепой. Так что азбуку Брайля можешь не доставать. А чтобы выйти на проспект, повороты тебе триста лет не нужны. Иди прямо, прямо и ещё немного прямо. Упрёшься носом в остановку.

– Спасибо огромное, – пролепетала Лина, прижимая к желудку бесполезную бумажку.

Дед поклонился.

Диким скрежетом отреагировал забор на стариковские перемещения. Поддерживая старого боевого товарища, заверещал и дед:

– Айн зонненкрайц ин блау унд вайс дас хат айн юнге гецайхнет!.. Айн-цвай-драй! Ду бист фрай!

Лина перешла с места почти на бег.

Воистину поганое местечко. И этот дедуля в войну вполне мог быть полицаем. И доносящееся уже в спину, едва различимое в визге забора: «Цум бефаль, цум бефаль, я купил носки Тефаль», почему-то укрепило её в этом нехорошем подозрении.

Она бежала прямо, прямо и ещё раз прямо, фонари услужливо стелили ей под ноги свои жёлтые полотенца.

– Лина?

Она вздрогнула. Обернуться оказалось невероятно тяжело, но она не привыкла не отзываться, если зовут. Сощурившись на свет, Лина разглядела прямой женский силуэт, увенчанный потрясающим наростом широкополой шляпы. Дама в шляпе вытянула руку, указывая направо.

– Тебе туда, там выход.

И улочка в указанном направлении была шире, и показания пьянючего деда, несомненно, нуждались в коррекции, и голос у дамы приятный, разве что сладковат чересчур… Однако Лина не смогла заставить себя сделать хотя бы шаг направо. Но и уйти сил не было.

– Я… мне-ее-е… – заблеяла она.

– Мне лучше знать, – в голосе дамы прорезались давящие, непререкаемые нотки. И это было хорошо, поскольку из-под давления Лина умела выходить виртуозно. Гипнотическое наваждение сгинуло.

– Да, конечно, – почти весело крикнула она, выскакивая из ловушки освещённого круга. – Обязательно, но в следующий раз. Спасибо, конечно же, вы правы!

Она увернулась от встречи с коварным обрезком арматуры, растущим из земли, треснулась плечом об столб, чертыхнулась и побежала к концу улочки с удвоенной прытью.

Отдышалась она только на остановке. Сонные, блаженные от осознания пятничного вечера сограждане стремились к нехитрым своим усладам. Подъехал двурогий троллейбус и, зацокав потревоженным сусликом, нехотя отверз две двери из трёх. Третья только дёрнулась и закряхтела. Какой-то мужик в пиджаке коричневой фальшивой кожи, которому в Вавилонской лотерее выпало стоять именно перед этой дверью, сказал несколько слов. Дверь закряхтела ещё натужнее, но безрезультатно. Работяга пнул строптивицу и побежал к соседней, открытой. В момент соприкосновения подошвы его ботинка с подножкой, несмирившаяся конструкция с победным «пс-с-с-с!» бесстыдным движением раздвинула свои плохо прорезиненные створки. Мужик ничего не сказал. Он только посмотрел. И покорная отрешённость этого взгляда наполнила Лину почти родственными чувствами. У человека тоже критический день, когда всё достаёт.

Лина рухнула на лавочку под ветхим козырьком остановки. Мнда, натерпелась страху, хотя чего, казалось бы? Ну упала, ну поблуждала по Балке, ну самогонкой подышала. Фигня, если с точки тривиальной логики… Но маме об этом знать никак нельзя.

Она посмотрела на часы. Ого! Но зато теперь можно погулять ещё полчасика и сказать маме, что день рождения состоялся по плану. Но нужно обеспечить достоверность: пустым животом после застолья не бурчат. Лина осмотрелась, приметила хлебный ларёк и поплелась к нему.

Разумеется, ни булочек, и пирожков с повидлом уже давно не было.

– Возьми беляшик, – жирным, как предлагаемое изделие голосом предложила продавщица.

Лина судорожно сглотнула. Изжога началась сразу же, от одного только слова «беляшик».

– Давайте два, – безнадёжно махнула рукой Лина.

Если день не задался, то уже до самой ночи.

Глава 16

– Ты не понимаешь, – сердился Вар Джу. – Малое Мистическое Существо Пну может быть как хорошим, так и плохим.

– А Большое? – жалобным голосом насмерть замороченного человека вопрошала Рита. Она честно старалась разобраться с местной мифологией, но ни на харчах Зина Хо, ни здесь, у вечернего костерка в компании умницы Вара, не получалось ничего толкового.

– Большое – тем более, – раздражённо ответил инженер. – Большое Пну, Рита-А, способно на такое, что нам и не снилось.

– Тогда по логике вещей должен существовать и какой-нибудь великий мистический…

– И не какой-нибудь, а Великий, – наставительно поднял Вар толстый указательный палец. – Разумеется, он существует. Великий Пну и есть все остальные Пну в разных обстоятельствах.

– А! – обрадовалась Рита, уловив некое подобие знакомого алгоритма. – Аватары, ипостаси, воплощения… Понятно!

Но она рано обрадовалась.

– Зато мне непонятно. Зачем Великому Пну какие-то воплощения? Он и так велик.

– А Малый? – не сдавалась Рита. – Если он же Великий, то зачем его называть малым, да ещё и плохим?

Инженер затосковал и повесил правую щёку на кисть правой же руки.

– Ну подумай, как Великий Пну может быть Малым плохим?

Рита допила остывший травяной чай из металлической кружки и предприняла ещё одну попытку отыскать аналогии со знакомыми ей понятиями о божественном:

– Если Великий Пну создал Хааш и Сушу…

– А на кой ляд Великому Пну их создавать? – заинтересовался Вар.

– Так за что же вы ему тогда поклоняетесь?! – возопила Рита, хватаясь за голову.

– А кто ему поклоняется?

Рита смутилась. Действительно, до сих пор она ни разу ничего такого не видела. Ничего, что могло бы сойти за храмы, даже на картинках в книгах не видела. Впрочем, что она здесь вообще видела…

– Так постоянно кто-нибудь клянётся мистическими Существами, призывает их в свидетели…

– А чем же ещё? – инженер повесил и вторую щёку на свободную руку. – У вас чем-то другим клянутся?

– Чем-то дорогим, например, здоровьем мамочки.

– А мамочка при чём?! – Вар резко вскинул голову. Оставшись без поддержки, щёки смачно поцеловали второй подбородок инженера.

– А при чём здесь Пну? – торжествующе прищёлкнула пальцами Рита.

– При всём, разумеется.

Ответ оказался до того всеобъемлющ, грандиозен и непоколебим, что Рита сдалась.

– Хрен бы с ним, с мистическим, – вздохнула она.

– Начинаешь понимать, – удовлетворённо ухмыльнулся Вар. – И хрен тоже. Помимо всего прочего.

– Но выбраться он нам отсюда не поможет, – уточнила Рита на всякий случай. Об ответе она догадывалась.

– Ни в кем случае, – подтвердил её опасения толстяк.

– Жалко ему?

– Вряд ли. Какой же он будет Великий, если у него не получится помочь? Ведь только абсолютный успех – залог истинного величия. А наше дело настолько тухлое…

Рита вздохнула ещё громче. Небо у горизонта начинало светлеть. В головах – нет.

***

Сломанная Печать секретности показалась чем-то исключительно мелким на фоне информации, которой наградила толстого Вара худая черноглазая девчушка. Такими сведениями можно жечь города. И стоило очень тщательно подумать, как лучше поступить с взрывоопасными новостями. Очень тщательно. Хорошо бы ещё и не торопясь, но такой роскоши он позволить себе не мог.

Уровень допуска Главного Конструктора Големов с точки зрения рядового жителя Суши превышал всякое вероятие, но даже ему, тёртому многознатцу, стало не по себе. Рита не могла предполагать, что означает централизованное форсирование Каналов без оповещения Совета, зато знал он, Вар Джу. И «не торопясь» уже не получалось.

Но даже эксклюзивные сведения не смогли перевесить изумления, которым накрыло инженера, когда Рита наконец-то поверила ему. Угрюмое ершистое создание с барабачьим взглядом как по волшебству куда-то сгинуло. Осталась рассудительная, остроумная и открытая девушка, с которой просто-таки приятно иметь дело, и которая моментально согласилась перейти на «ты». Что бы ни сотворила с Ритой нехорошая женщина в большой шляпе, это оказалось вполне поправимо. И именно из-за этого Вар не жалел о пропащей – вместе с Печатью – профессиональной репутации. Плевать, что-нибудь придумается потом, если будет время.

А пока что главной насущной проблемой оставался белобрысый огневик, прибывший вместе с Ритой на больничной каталке.

– Он скоро должен очнуться, – неуверенно предположила Рита, считая пульс на жилистой шее белобрысого.

– Не должен, – зевнул Вар. Дискуссии о мистическом, конечно, интересные вещи, но он уже давно не мальчик, чтобы вот так вот не спать всю ночь. – Он оставил свою сущность в Канале и не сможет вернуться, пока мы здесь. Видишь ли, это единственное место, куда невозможно дотянуться из сети.

– Ну, значит, дотащим туда, откуда возможно, – задумчиво сказала Рита и попыталась придать лохматой причёске огневика приличный вид. – Это как раз не проблема. А что такое место единственное – плохо. Магистр Хо вычислит меня в два счёта, а лицезреть его самоварное рыло у меня нет ни малейшего желания.

– Не знаю, кто такой самовар, – грустно прошамкал инженер, борясь с неотступающей зевотой, – и велико ли удовольствие лицезреть его рыло, но то, что после лицезрения Магистра Хо я познакомлюсь с ухтырём, так сказать, в домашней обстановке, не подлежит сомнению.

– Несчастный случай на рыбалке, – деловито прокомментировала Рита тоном знатока и без тени сочувствия. – Давил, понимаешь, жаб на берегу, а они ему за это шею свернули. Навалились, волки позорные, всей толпой, и затоптали.

– Укуси тебя барабака с твоей отвратной зоологией, – не выдержал Вар. – Не будь ты такой хилой, взял бы лозину… Чтобы знала, как над старшими издеваться.

Рита расхохоталась, показав мелковатые белые зубки.

– Вот ты смеёшься, – с притворной обидой, но втайне любуясь разрумянившейся девушкой, сказал инженер, – а у меня появилась идея, как с минимальными энергозатратами добраться до моего мобиля.

– Каталка? – рискнула Рита.

– Болото! – фыркнул Вар. – Через час эта штука увязнет в грязи, и мы вместе с ней, а идти целый день. Тропка только пешеходная. Твой приятель…

– Он не мой приятель.

– Какая разница? С тобой прибыл – значит, твой. Да, так твой приятель хоть и костляв, как чешуйчатый вззу, но весит немало. Нести его и наши пожитки одновременно я не смогу. Ты тоже много не унесёшь, не выпячивай рёбра.

– А если бросить… то есть оставить барахло?

– Нельзя. По нынешним временам без провизии не обойтись. Ближайший сектор – шестой. Там нет представителя уже недель семь-восемь, поделиться с нами нечем. Но ты меня не дослушала.

– Извини.

– Ничего. Так вот, я, наверное, смогу заставить его идти самого.

Округлившиеся глазищи уставились на инженера в упор. В угольной их глубине плескалось что-то очень похожее на страх. Вар уже видел такую реакцию у двух или трёх знакомых, которые в силу разных причин начинали догадываться, кем на самом деле является добродушный толстяк с уютной брыластой рожей.

– Только… – он замялся ненадолго. – Только тебе придётся очень плотненько подзакусить. Ухтыря бы, да пожирнее…

– Линку бы дозваться, – тоскливо пробормотала Рита. – Плыл бы этот ухтырь по течению… вместе с государственными тайнами и военно-морскими големами.

– Не скажи, – хмыкнул Вар. – Боевые големы, если удачно выдрючить, это тебе не на палочке скакать.

Рита с отвращением жевала что-то высококалорийное из инженерского НЗ, и думала о том, что боевые големы должны с кем-то воевать, иначе грош им цена.

***

Господин Джу лез через заросли хуролапа колючего и потел. На его широких жирных плечах покачивался тюк с барахлом. С обеда тюк слегка полегчал, но не настолько, насколько хотелось бы почтенному конструктору големов. Следом, шаг в шаг, топал светловолосый огневик. Вар всё-таки сумел запустить ходовой механизм бессознательного тела, но внедрение даже простейшего управления на уровне «приказ – исполнение» проводить побоялся. Не глина всё-таки. Экономя скудные Ритины ресурсы, он задействовал минимум: позвоночник, ноги… Плечевой пояс провис, руки – тряпками. На лицо лучше не смотреть. Как же его всё-таки зовут? Катуй? Катан? Не вспомнить, ускользает.

Рита смирилась, что парень – «её», безропотно присматривала, толкала в спину, чтобы шёл, разворачивала при смене курса и отцепляла от хуролапника. Вар не без удовольствия отметил, что девчушка не совсем лишена инженерной жилки: она довольно скоро сообразила подвязать подопечному челюсть, чтобы слюни не капали, и примотала его болтающиеся и всюду застревающие руки к туловищу полосатым шарфом, который когда-то сплела Каш. Модернизация позволила Рите перейти в авангард, волоча представителя на шлейке. Так было хоть ненамного, а быстрее. Время по-прежнему исправно работало против них.

Хааш уже припал к горизонту, когда Рита спросила:

– Вар?

– М-м-м?

– Как мы поймём, что глухая зона кончилась?

– Устала? – сочувственно прищурился толстяк. – Я – да. А границу мы определим запросто. Там, прямо поперёк тропинки, торчит мой тарантас. Как очень ленивый толстый хрюльник, я ехал пока ехалось. По моим прикидкам, уже недолго осталось.

– Твой… драндулет похож на кусок плохо обтёсанного песчаника?

– Нет, конечно, – удивился он. – Мобиль как мобиль. Синенький.

– Вот и славно, – облегчённо выдохнула Рита. – А то я решила, что его угоняют.

И указала свободной рукой куда-то вправо.

Вар всмотрелся и с тихим шипением метнул кладь прямо под ноги.

– Замри, – прошипел ещё тише, почти не открывая рта.

Рита замерла моментально, без единого вопроса, без единого лишнего жеста. Реакция что надо.

– Они не видят нас, пока мы в зоне, – тем же конспиративным шёпотом пояснил инженер. – Но ПМС знают, где она точно кончается… Ни шагу вперёд.

В нескольких шагах от них два загорелых до терракотового оттенка мужика оседлали кусок скалы. Деталей не разобрать в сумерках, видно только, что бритые наголо. Судя по выражению лица, Рита не могла взять в толк, почему этой достаточно мирной картины так испугался человек, заставивший идти коматозника.

Она нехорошо сощурилась.

– Вар, как только я достану Канал, пусть видят, что хотят. Если они собираются нам препятствовать, им же хуже. Мне слишком надо найти Лину и Юру, чтобы думать о моральной девственности.

Инженер посмотрел на неё со сложной смесью жалости и восхищения.

– Это големы, Рита-А. Боевые големы двух поколений. Их закаляют в представлении Огня практически до полной нечувствительности. У Магистра Хо отменное чувство юмора: натравить на меня – на меня! – големов…

– Но ты же должен знать, как их выключить?

– Конечно. Только для этого я должен подойти к ним вплотную. А когда боевой голем активирован, существует единственная возможность к нему прикоснуться: когда он наступит тебе на голову.

Вар выдавил улыбку да так и замер с перекошенным лицом. Он увидел Ритины глаза. И ответную улыбку.

Толстый, умный, опытный, много знающий и о многом думающий учёный, оцепенев, смотрел на хорошенькую девушку не старше двадцати вёсен и не мог найти ни одного довода в защиту вселенной, где юные хорошенькие девушки могут так смотреть и так улыбаться. Не имеет такая вселенная права на существование.

– Если так, то – да. Тогда – конечно, – деревянным голосом сказал он.

– Ты веришь в предчувствия? – спросила она некстати, не прекращая жутко улыбаться. – Я – верю. Мне действительно очень надо найти своих. И мне надоело ползать.

Дальнейшие события оставили в памяти Вара Джу какой-то двойственный след.

Да, он прекрасно помнил, как Рита, ведя за собой увитого сине-белым полосатым шарфом представителя, шла навстречу троице големов.

Да, он помнил, как синхронно развернулись навстречу ребятам сверхпрочные убийцы.

Дальше был небольшой пробел и следом – изумление, когда он обнаружил себя же, скачущим по-жабьи наперерез одушевлённой огнеупорной глине. И расстояние, ставшее вдруг огромным, непреодолимым, он тоже помнил. И как упал, рыча от бессильной ярости, на брюхо…

А Рита уже жгла вовсю; деревья стонали и корчились; звонко лопалась кора, выплёвывая кипящий сок; липкие потёки горячей смолы застывали на телах големов, которые не останавливались, не останавливались, не останавливались…

Никогда, как бы ни хотелось, не забыть Главному Конструктору, как он полз, задыхаясь в дыму, обдирая толстое пузо, не в силах встать, а Рита стояла, уперев тоненькие ножки в дымящийся грунт. И невольное любование мягким ходом Пхалвес, последнего своего, вынянченного творения, он тоже никогда не сможет себе простить.

Он не заметил, в какой именно момент пришёл в себя светловолосый парень с клеймом «А» за ухом. Только вдруг стена огня стала прозрачной от немыслимых температурных высот. И в этом невиданном чуде Пхалвес унизительно запищал, крутясь на одном месте. Гранитоны же свернулись эмбрионами-переростками, уткнув в колени полированные кумполы.

А ещё помнил господин Джу неуместную, но упорно лезущую в голову мысль о первых морщинах на лице своего старшего сына.

Глава 17

Дорога петляла, будто её вязала крючком не очень умелая мастерица. Жёлтая лента свивалась замысловатыми узорами, не желая пропускать ни одного мало-мальски значительного поселения. Но свернуть с неё было бы очень неразумно, поэтому телега с упорством жука-навозника тарахтела по всем петлям и изгибам со скоростью беременной улитки, часто останавливаясь из-за неполадок с двигателем или с пассажирами. Впрочем, границу сектора-20, самоходная телега миновала глубокой ночью и по пересечённой местности. Неизвестно, повезло ли им, или угрозы центра оказались пустышкой, но колымагу никто не остановил. Кажется, их вообще никто не видел той ночью.

Гость немедленно построил версию, согласно которой присутствие в таратайке сразу двоих представителей разных стихий делало их перемещения недоступными для наблюдения. Петя передёрнул рычаги и крякнул от восторга, а Вова пожал плечами. Вообще Юра не по-хорошему много говорил, пока они ехали. Внуку умные разговоры нравились, он охотно поддерживал любую тему, выявляя в непредсказуемом порядке дремучее невежество и удивительно здравый смысл. Вова старался соответствовать, но выходило чаще невпопад. Ему не надо было пояснять причину Юриной болтливости.

Страх стелился вдоль жёлтой дороги. Страх и какая-то иррациональная уверенность, что всё плохое происходит где-то очень далеко, с другими людьми и понарошку. Эту странную смесь выдыхали, казалось, все встреченные ими люди, зыбкое ожидание беды смотрело десятками глаз и стыдливо драпировалось подчёркнутым радушием. Ещё не так и плохо. Ещё можно жить и смеяться, приглашать гостей, ещё можно делать вид, что это – временно, ненадолго, что всё обойдётся, ведь так не бывает, чтобы такое с нами – и взаправду. Вова прекрасно помнил смутное время и удушающее чувство неизбежности, когда оно приближалось, проявляясь грозными симптомами то там, то тут. И ненатуральную беспомощную беззаботность окружающих, не желающих эти симптомы замечать. И яростное, лихое веселье, уже настоящее, когда прятаться от скверных перемен перестало быть возможным.

За два дня пути ребята дважды останавливались в разных посёлках, чтобы узнать новости. В первом их пригласили к обеду, а во втором – переночевать. Но они не приняли ни первого приглашения, ни второго. Нет, они не боялись. Просто дышать чужим страхом оказалось нестерпимо.

Самым тяжёлым оказалось осознание того, что они могут помочь. Возьмись они за вёсла Каналов… Хоть один из них…

Вова от тоски предложил сотворить и раздать пищу и предметы первой необходимости по дороге, прикрывшись липовым поручением из соседнего сектора. Но Гость на него нарычал, а Петро кивнул, одобряя рык. Внук подзаборного деда, который мог прикуривать от пальца, тоже понимал, что так нельзя, хотя и очень хочется. В отличие от вечно рефлексирующей интеллигенции, Петя сомнениями не терзался: если не можешь ничего сделать – не переймайся (1) зазря. Вот когда сможешь…

Вова сам понимал недопустимость показушной благотворительности, но терпеть бездействие было исключительно трудно. И поневоле завидовал он невозмутимости Петра и умению Каменного Гостя беседой отвлечь себя и окружающих от плохих мыслей и опрометчивых поступков. Вот как сейчас.

– Скажи мне, Петя, – зазудел занудный голос Юры, – ты в историческом музее был? Ну, в нашем, городском?

– А как же, – гордо ответствовал тот. – Весь класс був. Аж два раза. У першому класи та в восьмом. А шо?

– А что запомнил больше всего?

– Бивень мамонта. И каменные наконечники от стрел, – немедленно отрапортовал Петя. Он почему-то перешёл с родного суржика на язык Суши. – Я ещё подумал, что на нашем огороде таких наконечников на три музея хватит, если поискать как следует.

– А в здешнем музее что видел? – не отставал от него Гость, тоже переходя на чужую-знакомую речь.

– Тарантас. Историю станции, картинки всякие. Да что ты прилип, Юрчик, ты же и сам всё распрекрасно видел.

Юрчик довольно хмыкнул. Вова внезапно заинтересовался, уловив систему в вопросах друга.

– Ты хочешь сказать, – поднял он бровь, – что древнейшей истории…

– И древней тоже. Я порядочно посидел в подсобке дома памяти станции-10. Восемьсот лет назад – и всё. Дальше, как говаривал Вильям наш, тишина.

– Странно.

Гость резко подался к нему и схватил за верхнюю пуговицу на куртке:

– А что здесь не странно, а? – глаза у него заблестели. – Восемьсот лет истории цивилизации, знакомой с двигателями, преобразованием энергии, имеющей эффективное производство и медицину, до которой нашей со всеми положенными тысячами лет спирального развития, прости, Петя, – как до Киева рачки. Куда они дели остальное?!

– Да бог с тобой, бурсаче, – оторопело отодвинулся Вова, выкручивая свою пуговицу из лап разошедшегося друга. – Подумаешь, в музее не всё охвачено… Есть же разные музеи, взять хотя бы Художественный…

– Не морочь мне голову, она и без этого кругом идёт, – махнул здоровой рукой Гость, откидываясь на сидение. Пунцовые пятна медленно остывали на его скулах, сменяясь болезненной бледностью. –Неужели не понятно, что они – такие же пришельцы, как и мы?..

Несколько секунд было тихо (рокот самоходной телеги путешественники уже воспринимали как тишину). Вова лихорадочно искал, что возразить, и не находил. Все известные на данный момент факты прекрасно укладывались в рамки высказанной гипотезы. То есть теории.

– Им ещё долго не придётся рекламировать кружевное бельё, – негромко добавил Юра. – В дальнюю дорогу берут только самое необходимое. Они привезли с собой рациональную систему хозяйствования и управления. Технологии и этику. Единственное, что было здесь с самого начала – сеть Каналов. Пока ты гнал водку из дерьма, а Петя ухлёстывал за девушками, я читал здешние хроники. Оттуда видно, что все кровавые конфликты этого мира – не такие и многочисленные – были связаны с сетью и только с ней. Пока не привыкли, пока не научились пользоваться, пока не убедились, что хватит на всех. Энергия представления вытеснила все альтернативные виды. Последние механизмы, работавшие на горючих топливах, были уничтожены более пятисот лет назад, и воцарился мир.

– Можно посчитать примерно, сколько их приехало, – пробормотал Вова, беспокойно теребя злосчастную пуговицу. – И чужаки, пришельцы из ниоткуда – неприкосновенны…

– Отака у мухи срака, – Петя полез в затылок – чесаться. – Родню, что ли, пошукать?

На вопрос заинтригованных спутников о том, почему именно Петина родня должна обитать на Суше, которую согревает Хааш, Внук ответил очень резонно:

– Сами ж казалы, що на Бронетанковой – ворота. Тобото тикалы – звидты. А Гуськи в тех краях спокон веку живут, ще й вулыци не було, один хутор. (2)

Юра скептически вытянул губы трубочкой.

– А почему ты решил, что именно от нас переселялись? Если миров таки много, то могли – откуда угодно…

Петя обернулся к ним и расплылся в довольной улыбке.

– По-перше, хутор звался Брамичи, а по-друге… – тут Внук гулко и огорчённо вздохнул, – по-друге, як не вид нас тикать, то звидкиля ж ще? (3)

На эти потрясающие доводы контраргументов не нашлось.

***

– Все мутировали, а коровы почему-то – нет, – заметил Вова, который теперь пытался в рамках новой теории проследить происхождение здешней фауны. – Рогулька, если рога отбить, вылитый голубь, а чешуйчатому вззу только хлебало вытянуть, чтобы крокодил получился…

– А барабаку умыть – вылитый ваш замдиректрора по АХЧ Аристарх Семёнович Ткач, – подхватил Гость с серьёзной миной.

Вова обиделся и замолчал. Петя гыгыкнул и заставил машину остановиться.

– Перегрилося, – пояснил он, с наслаждением потягиваясь. – Та й вечорие. Шабаш на сегодня. (4)

Для шабашей Петя неизменно выбирал места, свободные от людей. Вот и сейчас, куда ни глянь – увидишь только изумрудную степь с редкими островками лилового кустарника. Близился стремительный закат Хааш, который пассажиры музейной таратайки уже научились угадывать. В первое время стремительное наступление темноты не раз заставало их врасплох. Здесь, на территории «живого» сектора-17, приготовления к ночи заняли немного времени. Пока Петро натягивал парусиновый тент над тарантасом, который в сонное время суток становился палаткой, Вова тихонько подключился к своему Каналу и приготовил ужин. Вкус у его кулинарных творений всегда удавался на славу, а форме химик значения никогда не придавал. Впрочем, ценителей изысков сервировки в округе не нашлось, и сероватые комки в окружении бурых жухлых тряпочек (отбивные с картофелем) проглотили моментально, пришлось делать добавку. Добавка по каким-то неведомым причинам получилась ярко-зелёной с красными вкраплениями и пахла гречневой кашей.

– Эх, хлопцы, – мечтательно протянул Петро, покончив с едой, – яка житуха, а? Казан пшонника уявыв – и ось воно, з маслом… Тепло, зима тут с гулькин хрен, люди веселые, в усих усе е… Я, мабуть, як з оциею сволотою розберемось, тут залышусь. Мамцю з дидом провидаю, та повернусь. Ниае… ох, девка! Огонь-девка! А дид завжди казав, що як девка хороша, видразу хватай, бо як сыдитымеш на сраци, всих добрих розберуть, а що залышиться – й тоби не треба. (5)

Гость кивнул молча. Одной рукой, пусть и правой, он провозился с миской и ложкой дольше всех. Левую пришлось подвесить на перевязь, поскольку за их недолгий пеший переход там что-то нарушилось и временами сильно болело.

– Почему бы и нет, – пожал плечами Вова. – Пользы от тебя тут много, а если ещё и в радость…

Сам он ещё не определился на этот счёт, но мысли о пустой комнате в малосемейке вдохновляли мало. Правда, завод… ребята…

– На самом деле огонь-девка – это у меня, – внезапно подал голос Юра, улыбаясь, – в буквальном смысле.

Петро заухал басом, очень довольный, что понял шутку, а Вова только закатил глаза и подвесил закопченный чайник над огнём.

– А не принять ли по пять капель по этой причине? – сказал он, надеясь на смягчение походно-военного режима.

Гость обнадёживающе задумался, но надеждам было не суждено сбыться.

– Добрых стихий вам, добрые люди, – раздалось из темноты, и на свет костра выступил сухопарый высокий старик в картузе.

Никто не слышал шагов, не заметил колебаний теней, ни одна веточка не хрустнула… Старик словно возник на границе света и мрака, будто невидимкой присутствовал там всегда, а показаться решил по каким-то неведомым причинам. Слова традиционного приветствия вряд ли бы успокоили путников, но Вова присмотрелся к ночному гостю внимательнее и расплылся в улыбке, демонстрируя крупные лошадиные зубы.

– И вам добрых стихий, хозяин, – торжественно сказал он, вскакивая и кланяясь.

Юра и Петро уже тоже почувствовали, как усилился запах прели и трав, и слабую дрожь земли под ногами, напоминающую урчание огромного кота, они уловили. О том, что признаки присутствия представителя, курирующего сектор, способны уловить далеко не все, они не знали.

– Ну-ну, – усмехнулся старик, – какой официоз между коллегами?

– Да какие мы коллеги, – отмахнулся Вова. – Профаны залётные…

Он представил маленький коллектив, и старый земляной поклонился в ответ со всей учтивостью. Подсел к костру.

– Стак У, – назвался он. – Рад знакомству. О вас, молодые люди, мне было известны от Исты со станции-10, поэтому я не очень удивился, почуяв в своём секторе такой потрясающий коктейль. Я, признаться, поначалу думал, что она слегка не в себе. Но потом припомнил разнесенный в пыль заброшенный дом в четвёртом, варварски, но эффективно разблокированный десятый… В южных предгорьях Крав теперь болото, – Стак в упор посмотрел на Вову. – Проход промыть пытались, да? А потом решили пробить арку на границе двадцатого? Голой силой причём, безо всякого умения… Да, не скажешь, что вы скрывались.

Он ещё раз улыбнулся и покачал головой.

– Вы ждали нас, – сказал Юра. – И за что такая честь?

Стак саркастически приподнял бровь.

– А как пропустить мимо такое чудо, даже не глянув единым глазком?

– Глянули, – не очень любезно отозвался Гость, не приняв легкомысленного тона. – Кунсткамера закрывается. Всё?

Петя укоризненно посмотрел на приятеля. Воспитанный дедом, он очень трепетно относился к чужим сединам. Но Стак не рассердился вопреки Петиным опасениям.

– Нет, конечно, – сказал он тихо и устало. – Даже если бы Иста не назвала цели вашего пути, проследить эту цель было бы нетрудно. Вы движетесь к Центру Стихий, и я пойду с вами.

Ни намёка на просьбу не было в словах Стака, только констатация факта. Пойдёт, значит, и всё.

– Зачем? – оторопел Вова. – Как? Вы оставите сектор?

– Оставлю. Да. На время. Мы всей общиной решили, что будет так. Нельзя просто смотреть, когда происходят такие вещи. Надо понять, что случилось, и действовать, исходя из этого. А в компании идти куда веселее.

Он обвёл притихших собеседников взором маленьких колючих глаз, в которых веселье и не ночевало.

– Кто бы ни стоял за мертвецами и угрозами, он очень ошибается, если считает нас тупым стадом. И через мой сектор големы в двадцатку не пройдут. Земля глину примет, родня всё-таки… Очень ошибается…

Беззвучное шевеление старческих морщинистых губ свидетельствовало, что земляной продолжает про себя вести диспут на наболевшую тему. Ему никто не мешал, но он сам вздрогнул, тряхнул головой и кривовато усмехнулся.

– Так что, мальчики, я всё равно пойду в Центр, с вами или один. Но в компании веселее, э?

– Конечно, – заторопился Вова, – само собой.

– Только учтите, – вмешался Юра, – у нас… у меня на первом месте будет личный интерес.

Стак кивнул.

– У меня тоже. Первым делом я буду выяснять, куда делся Тенр Катай, огневик из сорок девятого сектора. Его вызвали в Центр почти полгода назад, и с тех пор – ни слуху, ни духу. На запросы приходят какие-то отписки, дескать, работает по особому графику, не беспокойтесь. Но я-то Тенра знаю… И немного считаю своим учеником. Только я умею промолчать, а он – нет. Поэтому хороших новостей не жду. А как зовут ваш личный интерес?

Юра колебался несколько секунд, но потом всё же ответил:

– Рита. Моя невеста.

В нескольких фразах, скупых, но предельно насыщенных информацией, он обрисовал Стаку ситуацию, не скрыв ничего. Петро согласно кивал, иногда вставлял комментарии и дополнения, казавшиеся ему существенными. Вова в очередной раз убедился, что далеко не так прост Подзаборный Внук, как видится с первого взгляда: все Петины реплики были на редкость уместны.

Хозяин сектора-17 не перебивал, только хмурился всё сильнее. Отсветы пламени делали морщины на его лице глубокими, как ущелья.

– Ну что же, – сказал он, когда рассказчики закончили. – Значит, даже хуже, чем я думал. Сеть лихорадит, Каналы слипаются, а если ещё и форсирование из Центра...

– А наше появление не может быть тому причиной? – напрямую поинтересовался Гость. – Ну, чтобы без недомолвок.

– Ваше появление, – Стак был предельно серьёзен, – ваше появление, возможно, является единственным случаем вмешательства Великого Пну в дела Суши. По глубокому моему убеждению, такое возможно только в том случае, когда целому миру грозит гибель. А неладно с ним, с миром, уже давно. Так что не морочь голову ни себе, ни другим, юноша. Лучше давайте-ка спать. Завтра может оказаться трудным днём.

***

Следующий день не обманул ожиданий старого Стака, представителя Земли из сектора-17.

____________________________________

1 – не беспокойся, не бери близко к сердцу

2 – Сами же говорили, что на Бронетанковой – ворота. А Гуськи в тех краях испокон веков живут, когда ещё и улицы не было, один хутор.

3 – Во-первых, хутор назывался Брамичи (брама – ворота), а во-вторых, если не от нас убегать, то откуда же ещё?

4 – Перегрелось. Да и вечереет. Хватит на сегодня.

5 – Эх, ребята, какая жизнь, а? Котёл супа из пшена представил – и вот он, с маслом… Тепло, зима тут с гулькин нос, люди весёлые, у всех всё есть… Я, наверное, как с этой сволочью разберёмся, тут останусь. Ниае… ох, девка! Огонь-девка! А дед всегда говорил, что если девушка хорошая, сразу хватай, потому что, если будешь сидеть на заднице, всех хороших разберут, а что останется – и тебе не надо. (укр. сурж.)

Глава 18

– И всё же шарфика безумно жаль, – произнёс Вар Джу, разглядывая смердящие сине-белые останки.

– Не могу продолжать… сбой системы… отменить задание… сбой системы… – часто икал тот Гранитон, что лежал подальше.

Тот, что лежал поближе, признаков жизни не подавал вовсе. Пхалвес мелко трясся.

– … задание… не могу…

– Заткнись уже, а? – без особого энтузиазма попросил парень, которого точно звали Тенр Катай А.

– Остынет как следует, я с ним разберусь, – хмыкнул инженер. – Но до чего же вы, ребятки, скоренько сориентировались, просто невероятно!

Взгляд Вара стал остреньким и отчасти даже неприятным. Тенр развернулся к нему и уже открыл рот для ответа. И по выражению его лица было очень хорошо видно, что любезностью этот ответ отличаться не будет даже в самой малой степени. Но озвучить, что накипело, Тенру помешала Рита, не допустив открытого конфликта.

– Спокойнее, Тен, это всего лишь издержки думательной системы госслужащего высокого ранга, – и – Вару: – Он прятался в нашем с Линой Канале, поэтому моментально обнаружил своё тело. Всё просто и логично, хотя и не исключает предварительного сговора.

– Пусть на слово поверит, – буркнул Тенр, остывая. – Видит Пну, ничего от него не отвалится.

И с явным неодобрением уставился на свои ноги. Точнее, на необъятные штанищи господина Джу, в недрах которых, предположительно, имело смысл искать Тенровы ноги.

Господин Джу, кряхтя, склонился над ближним молчаливым Гранитоном, оставив без комментариев замечание о собственной целостности.

– Готов, – печально констатировал он, закончив осмотр и дуя на пальцы. К инженерским пальцам прилипли какие-то оплавленные трубки, чрезвычайно напоминающие рыбьи внутренности.

Рита вздохнула. Не от жалости к испорченному голему, конечно. Просто взаимная, очевидная и не поддающаяся рациональному объяснению неприязнь между её спутниками обещала сделать дальнейшее путешествие невыносимым. Первым делом Рита, само собой, предположила, что у Тенра и Вара были какие-то давние счёты, но оба уверили её, что знакомы только шапочно. Тот факт, что господин Джу даже не смог вспомнить точного имени белобрысого огневика, вполне подтверждало их слова: имена врагов помнят обычно куда крепче, чем имена друзей.

А Вар уже копался во втором големе, сочтя, видимо, вполне остывшим. При этом он запустил по локоть толстую волосатую лапу в открывшееся на спине Гранитона окошко. В керамических недрах что-то щёлкнуло, и поток жалоб на дурное самочувствие иссяк.

– Имя! – внезапно рявкнул Вар Джу, продолжая скрытые манипуляции.

– Гранитон 118Д-А2, – протараторил голем.

– «Д» – от слова «дубина»? – поинтересовалась Рита, чтобы разрядить обстановку: приказной рык заставил её вздрогнуть.

– Нет, – ухмыльнулся инженер. – «Д» – от слова «Джу». То есть я проводил финишную обработку и, собственно, инициацию. «2А» – степень защиты, двойная, значит, в представлении Огня. Это уже по части нашего приятеля Терна.

Упомянутый Тенр отреагировал, на взгляд Риты, странно. Он подпрыгнул от возмущения, побледнел до цвета снятого молока, а затем его костлявая физиономия пошла светло-красными пятнами.

– Ладно-ладно, шучу, – продолжил резвиться Вар, явно наслаждаясь непонятным для Риты гневом огневика. – Задание! – вновь зарычал он на своё непутёвое творение.

– Розыск объекта по пряди волос. Доставка в Центр Стихий или ликвидация при невозможности выполнения пункта второго задания. Установление факта знакомства объекта и Главного Конструктора Фабрики Големов. При подтверждении факта знакомства – ликвидация Главного Конструктора.

И голем задумчиво забулькал, как бачок от унитаза.

– На родного папку, можно сказать, – проворчал Вар, засовывая руку в окошко ещё глубже и что-то нашаривая в тёмных лабиринтах. – Ну, чья именно прядь заложена, можно не спрашивать, но я всё же проверю.

– Спросите, кто послал, – предложил Тенр, который уже успел вернуть самообладание.

– А то не ясно, – зевнула Рита. – Вряд ли боевые големы подчиняются всякому встречному-поперечному. Наверняка дорогой Зинуша и послал…

– Хм, – неожиданно засомневался инженер. – Автор задания, 118Д-2А?

– Главный Конструктор Вар Джу, – охотно поделился информацией Гранитон.

От растерянности Вар дёрнулся, и внутри глиняного дурака что-то с хрустом оборвалось. Люди замерли, но ничего страшного не случилось. Голем откашлялся, выпятил челюсть и запел довольно приятным контральто с модным дрожементом:

– Ах, нэ понимал я, как люби-и-и-ил, а счаз, подобно барабаке…

На лице Тенра расплылась абсолютно счастливая ухмылка. Нет, он был далёк от мысли, что господин Джу сам на себя науськал смерть с инвентарным номером 118Д-2А, но ситуация доставила ему эстетическое удовольствие.

– И где он такой пошлятины набрался? – хмуро спросил Вар, бережно извлекая руку из нутра одушевлённой куклы. В судорожно сжатом кулаке остались какие-то медные проволочки, кишочки, и тонкая прядь кудрявых чёрных волос. – Ну, Зин, ну, затейник…

– П-попса п-поганая, – самокритично признал Гранитон.

– Вы представляете, господин Джу, что сейчас могло произойти? – сурово вопросил Тенр, согнав с лица неподобающее выражение.

– Не паникуй, – поморщился Вар. – Обошлось и обошлось.

– Спасибо Великому Пну, – вставила Рита и свой пятак.

– За что? – хором удивились мужчины.

– Да так просто, – смутилась она.

Ответ, кажется, устроил всех.

– Поедем на Пхалвес, – сказал инженер. – Он гораздо быстрее мобиля, тем более что мобиль уже догорел. Впереди два пустых сектора подряд, может быть, нам понадобится защита.

Тенр пожевал губами и склонил голову к плечу.

– Так что, этот ободранный, – огневик ткнул пальцем в человекообразного голема, – тоже с нами?

Маска Гранитона застыла с выражением идиотского блаженства. Картину могли бы дополнить только счастливые слюнявые пузыри, но данная модель на такую роскошь не была рассчитана.

– Пхалвес будет достаточно, – покачал головой Вар. – А с этим ещё подумаем…

***

Тенр закончил умащивать тюк с поклажей в нишу на боку Пхалвес и вытащил из наплечной сумки большую масляную лепёшку. Пять минут назад терракотовый бок голема был гладким, как яичная скорлупа. Вар Джу неодобрительно кряхтел и поглаживал пузо. Наконец он заговорил:

– Я бы не торопился, ребята. Давайте пересидим ещё пару-тройку дней здесь, в блокированном секторе.

– Почему? – подала голос Рита, заращивая нишу с грузом, постукивая костяшками пальцев чуть ниже дыры, как показал ей инженер. – У нас есть полтора боевых голема и два представителя Огня. Мало? Ты ждёшь армию и авиацию?

Про авиацию Вар ничего не знал, но аргументы у него были.

– Видишь ли, – он пошевелил толстыми пальцами, – затевается что-то масштабное. Кровавое затевается, Рита А. Как во времена старосты Хрезнахто. И очень скоро, судя по всему. Какую роль в этом играет твоя знакомая в большой шляпе, – на этих словах Тенр вздрогнул и уронил на землю недоеденный кусок лепёшки, – я не знаю, но пока мы имеем дело с магистром Хо. Какого бы я ни был мнения о его моральных качествах, дураком его не назовёшь. Меня Зин тоже знает, и на тормозах дело не спустит. Так что имеет смысл воспользоваться той неразберихой, что неизбежно возникнет, и добраться до него раньше, чем он до нас.

Вар хищно усмехнулся. Рита заколебалась. После стычки с големами в коленках и в крестце собралась тянущая слабость. Два дня отдыха на природе в надёжной, хотя и склочной компании – большой соблазн. И зря их пугали светом Хааш: козырёк на глаза пониже – и всё в порядке. Отоспаться, отъесться им с Теном – да они горы свернут…

– Нельзя, – прервал мечты не особо приятный голос огневика. – Очень жаль. Если хотите, господин Конструктор, оставайтесь. А мне необходимо покинуть глухую зону чем быстрее, тем лучше. Не сомневаюсь, что Рита отправится со мной.

– Это ещё почему?! – с театральной ревностью загрохотал Вар, комично выкатывая круглые чёрные глаза. – О, коварная, неужели ты бросишь меня здесь?!

Рита машинально хихикнула и затрепетала ресницами.

– Есть причина, – спокойно ответил Тенр, не включаясь в игру. – А у причины есть имя – сладкое, как старое вино с мёдом. Лина.

– Что?.. Что с ней? Откуда ты… Как…

Вопросы столпились на языке, не желая уступать друг другу очередь.

– В Канале, – не стал темнить огневик. – Мы недолго разговаривали, но достаточно, чтобы понять: она в беде. А если там задействована мадам Кауд… Надо спешить, пускай и напролом.

Вопросы наконец-то выстроились более или менее организованной цепочкой, но выпустить их Рита не успела.

– Ты умеешь жечь людей? – поинтересовался инженер, пристально всматриваясь между деревьев.

***

Костерок облизывал закопченное донце котелка, и тот страстно булькал, отзываясь на нехитрую ласку. Запах крупяника с рыбными консервами распространялся с напором гитлеровских армий в 1941 году. Знатно воняло, если по-простому. В котелок заглядывали любопытные звёзды.

Первозданная природа в лице вороха веток впивалась Рите в спину сотнями неожиданных выступов и колючек. Впрочем, даже без этого идиллический ужин на природе проходил уныло. Да какое веселье… Еле удрали. И времени жалко.

Жечь людей они не умели. Оказалось, что Клеймо Стихии не позволяет своему носителю причинить вред человеку с помощью энергии Канала. У Риты клейма не было, но она поняла, что и просто так, без ограничений, не сможет. Тенр, как она сильно подозревала, тоже не смог бы. Руками – пожалуйста, но численный перевес противника оказался слишком велик: по жиденьким перелескам на них пёрло человек тридцать, причём все – агрессивно настроенные. Что им нужно, никто выяснять не захотел ввиду добротного дубья, несомого оппонентами наперевес. Пришлось драпать вглубь глухого сектора под чутким руководством Главного Конструктора Фабрики Големов. Наверное, учитывая габариты господина Джу, далеко бы они не убежали, но тот заставил Пхалвес – на поверку оказавшийся универсальным трансформером – распластаться щитом над какой-то канавой и слиться с рельефом. Там, в канаве, и отсиделись. Погоня прогрохотала над их головами. Никто не заметил обмана. Короткие сумерки Суши заставили преследователей повернуть обратно. Кажется, непредставимого сектора боялись, а в темноте – вдвойне.

Инженер облизал усы и с сожалением констатировал, что крошек там (в усах) больше нет. После этой важной процедуры он критически осмотрел сотрапезников и начал вечернее заседание:

– Вот как, значит, бывает. Человек, значит, предполагает, а ПМС располагают. Но я не вижу в нашей задержке большого вреда. Если честно, пользы я в ней вижу куда больше. У нас есть некоторое время для разбора полётов. Да что говорить, ребята, если бы я своими глазами не увидел, как вышибают арку в глухом секторе, никому бы на слово не поверил. И это малая часть того, что грозит расплавить мои огнеупорные мозги. Не клокочи горлом, Тенр, будто ты не представитель Огня, а дикий ньяга-трупоед. Отношение вашего брата огневика к работнику Фабрики основано на дурацких предрассудках и суевериях. И я рассчитываю на полную откровенность, иначе мы наделаем неисправимых ошибок, а наши головы подвергнутся ненужному риску. Даже моя, несмотря на такую толстую шею, зашатается на плечах.

После столь длинной речи Вар утомлённо привалился к Гранитону, замершему истуканом за его спиной.

Молодые люди переглянулись. Рита кивнула и специально для Тенра повторила рассказ, который Вар Джу уже слышал. Но инженер снова внимал с неослабевающим вниманием, время от времени удовлетворённо угукая. Пафосный выезд из Центра Стихий на каталке Рита сократила по максимуму, оставив только сухие факты. Тенр хмурился, морщился, но, когда девушка замолчала, всё-таки взял слово.

– Я подтверждаю сказанное Ритой А. Огонь – свидетель, – он провёл ладонью за ухом, по клейму, и Рита поняла, чем клянутся представители. – Существо, которое называет себя мадам Кауд, не имеет своего Канала, но может пользоваться чужими практически напрямую. Я подтверждаю, что она может извлекать движение, высасывая жизненную силу человека и разлагая мёртвую плоть, я подтверждаю, что она – не человек…

Рита зажмурилась и сжалась в комок. Задавленные защитными механизмами разума воспоминания вырвались, наотмашь хлестнув по всем органам чувств. Она почувствовала, как задыхается на ледяном полу Пансиона, полураздавленная чужой бесстрастной волей. Увидела это же нечеловеческое равнодушие в улыбке ярких губ, испачканных мелом и сажей. Шорох тяжёлой шёлковой ткани заставил её зажать уши руками, но это мало помогло.

Помогли жёсткие сильные руки, втиснувшие её в безопасное тепло чужого костлявого плеча.

– Я свидетельствую, – Тенр почти рычал, и вибрация отдавалась у Риты в груди, отгоняя страх, – я свидетельствую, что Магистр Государственных Тайн Зин Хо находится в тайном сговоре с этим существом, поставляя ему пищу и укрытие с неведомыми мне целями. Я свидетельствую, что, кроме жертв Пансиона, двенадцать представителей Стихий погибли в результате этого сговора.

– Доказательства, – отрывисто потребовал Вар Джу, строгий, как судья.

Рита не понимала, что происходит, но, кажется, происходило что-то очень серьёзное, имеющее мало общего с уютными посиделками у костра.

– Я был похищен восьмого числа пятого месяца сего года на Фабрике Големов, куда был вызван официальной повесткой за подписью Магистра Хо. Она предписывала при входе на Фабрику снять охранное кольцо Стихии. Мне это показалось странным, поэтому я спрятал повестку на территории своего сектора представления. Могу предоставить при первой возможности.

Инженер охнул, разом утратив судейскую важность. Рита рискнула отцепиться от Тенра и взглянуть на Вара. Вид у толстяка был, честно говоря, оплёванный.

– Прости, парень, – пробормотал он, – прости. У тебя есть полное право не доверять мне. Но всё-таки постарайся поверить: никакая секретность не может требовать снятия кольца. Никакая. Тебя ведь впервые вызвали, да? Дурацкий вопрос, что я в самом деле… потому тебя и выбрали, остальные-то огневики уже были на Фабрике и знают порядок, – Вар внезапно побагровел и оскалился. – Сами же! Сами! – инженер подался вперёд, апоплексическая краснота толстых щёк приобрела пугающий оттенок. – Позорно вам, видите ли, чистеньким стихийникам, с глиной возиться! Пародия, видишь ли, на жизнь, грязно вам, непогрешимым, так вы даже друг от друга скрываете, срам, можно подумать! А пытаюсь выяснить, что в этом унизительного – ни одного разумного довода, сплошное высокомерное молчание… Эх, вы… Всё равно же придёт повестка – и куда вы денетесь…

Вар скис так же быстро, как и завёлся. Зато заговорил Тенр. Речь его была недолгой, но ёмкой. Рита половины не поняла, но связь матушки господина Джу с некими нечистоплотными животными казалась Тену очевидной. Далее огневик сбился на совсем невразумительный сленг, обильно пересыпанный воззваниями к Плохим Мистическим Существам.

Когда фонтан красноречия иссяк, в лесу воцарилась полная, не замутнённая ни единым шорохом тишина. Рита тоже затаила дыхание.

Волшебное состояние нарушил облаянный инженер, нерешительно откашлявшись. Следом в ближних зарослях с явным облегчением сюрхнула какая-то тварь, и лесная жизнь вернулась в накатанную колею.

– Это я к тому, – абсолютно невпопад сказал Вар, всё ещё под впечатлением представительской речи, – что ключевой фигурой во всей этой каше всё равно является девушка Лина. Остальных готовы пустить в расход по обстоятельствам, а она…

– Она особенная, – перебил его Тенр.

Он старался говорить небрежно, но не получилось. Рита фыркнула. Тенр покраснел и виновато улыбнулся. У него оказалась хорошая улыбка.

– Да, – продолжил он с вызовом, – она мне нравится, и что?

– Да ничего, – пожал плечами Вар. Похоже, ему не составило труда остаться серьёзным. – Твоё дело. Но ты не отвлекайся сильно. Свидетельство я принял по всей форме, но хотел бы услышать рассказ.

Тенр скривился. Рита сочувственно погладила его по плечу. Рукав больничной рубашки, которую он просто обрезал до нужной длины и заправил в брюки, был ещё влажным от Ритиных слёз.

– Рассказ… – протянул он. – Поначалу и рассказывать-то нечего. Ну, четверо, ну ждали на пропускном пункте Фабрики… Потом – не помню, а когда очнулся…

… Сначала возник контур.

Тонкий, светящийся.

Привычный: сплетенье драгоценных нитей Каналов на чёрном бархате.

Потом голос.

Глубокий, волнующий, бархатный. Обещающий.

Сначала голос просто тёк и переливался, как хорошее вино в бокале. Потом стали различимы отдельные слова и фразы.

– Я люблю тебя, – шептала бесплотная соблазнительница, – ты – лучший, единственный, ты…

Вздох-всхлип-стон.

– Не могу без тебя, – сладкое изнеможение вкралось в шёпот. – Возьми меня с собой, я умру здесь одна, возьми меня, милый… Ну же, прошу, летим!..

Ощущение постороннего присутствия за спиной. Но оборачиваться нельзя ни в коем случае. Что-то фатальное произойдёт, если оглянуться. Только вперёд, только лететь вперёд, упиваясь безумием и любовью, которыми напоены тьма и голос.

Он уже летел (Да! Любимый!.. Да! – и страстный стон, пронизанный восторгом приближающегося экстаза), привычно отыскивая в гениальном хаосе Сети свой вход в Канал. Он почти вошёл, как хотел бы войти в самую желанную женщину. И что-то разладилось. Ничего не изменилось, но пропала искренность. Так иногда одна-единственная фальшивая фраза разрывает очарование спектакля, и зрители уже не живут сценою, а рассматривают разлезшиеся швы на декорациях. Бархатное контральто профессиональной шлюхи. Душное, несвежее дыхание обжигает шею. Больно. Кому больно? Ему?! А кто он такой?

Он так и не вошёл в Канал. Он обернулся.

– Не вышло, – равнодушно сказала высокая прямая дама. Лица её не разобрать под широченными полями шляпы. – Я знала, что так будет.

– Жаль, – отозвался мужской голос. Самого человека не видно, но голос знакомый, кажется. – Жаль. Хороший мальчик, думающий. Делайте, как знаете, если по-другому не получается. До упора.

Торопливо удаляющиеся шаги.

Тенр (он уже вспомнил себя) попробовал вывернуть шею, чтобы рассмотреть хотя бы спину уходящего, но мышцы оказались каменными и неповоротливыми.

– Почему? – удивился Тенр, будто именно это, а не что-либо иное, является главной загадкой мироздания.

Тишина позади. А впереди – знакомые до оскомины вёсла Канала. Только сейчас он стоял перед ними на коленях, а его руки были привязаны к вёслам узкими чёрными лентами. Намертво.

– Почему? – повторил он свой вопрос и прыснул в предплечье.

Ему показалось чрезвычайно смешным, что его привязали к вёслам Канала. А то бы он и так не грёб… Только в этот момент в голове всплыли недавние воспоминания об отчаянной проигранной драке на КПП Фабрики Големов. На смену удивлению пришла ярость. И желание разнести вдребезги этот безобразный притон, недостойный даже того, чтобы в нём испражнялись самые малые и самые плохие. Какая-то часть сознания просила не торопиться, но ярость оказалась сильнее. И ещё – резьба гребных штырей. Знакомые до последнего завитка узоры гарантировали всемогущество в данной конкретной точке пространства-времени.

Руки уже порядком одеревенели, но Тенр прикусил губу и изо всех сил налёг на вёсла Канала.

До упора?! Будет вам до упора.

И было. До упора.

Только совсем не так, как себе представлял Тенр Катай А, представитель стихии Огня.

В Канал он ворвался не один. Кто-то ещё въехал туда в пламени Тенра. И этот кто-то жадно пожирал Огонь! От дикой боли и несусветности, невозможности происходящего Тенр перестал соображать окончательно. Его несло и крутило по Каналу, как горошину в решете при игре в «топу». А потом…

– Его звали Потиу Кты У, – замороженным голосом говорил Тенр, уставясь в одну точку. – На сборах мы иногда спорили с ним о сравнительной динамике преобразований движения Стихий для различных целей… неважно. Он был первым, но я знал их всех. Нас мало сейчас, Рита, ты же понимаешь, все знакомы хоть немного. А рыжего Лва, непоседу и язву, я считал своим другом… Великий Пну, наверное, знает, почему я не сдох после первого же убийства… По моему мнению, должен был. Ведь это я впустил её в Канал… потом ей уже не нужно было, чтобы я вёл. Она жрала и убивала, а я ничего не мог сделать, я тряпкой висел на вёслах… Я мечтал о смерти, но она не прилетала. Кажется, время от времени меня отцепляли, но я был в каком-то беспросветном кошмаре и почти не отличал бред от яви, потерял всякий счёт времени. И только когда вы... это же оказывается очень больно, когда вскрывают твой Канал. Наверное, что-то подобное чувствуют черви, когда их разрубает лопата садовника. Но вспышка подарила мне секунду ясности сознания. Это был последний мой шанс вырваться, и я его не упустил. Но там была вовсе не чёрная птичка смерть, как я думал. Там была Лина…

Он трижды сжал и разжал кулаки. Даже в зыбких отсветах костра были хорошо видны тёмные, еле зажившие шрамы вокруг его запястий. Воспоминания сделали лицо Тенра лет на двадцать старше. Вар молчал, только ломал на щепочки какую-то невезучую ветку. Ночные шорохи, звёздный орнамент небес и плеск недалёкой реки. Рита подумала, что здесь, в безмятежном покое глухого сектора, рассказ Тена должен казаться традиционной костровой байкой. Но не казался.

Молчание затягивалось, и Рита решилась подать голос:

– Что – Лина?

Тенр вздрогнул.

– Она… действительно особенная. Тебе просто не с чем сравнить. Она восстановила мою искалеченную сущность буквально в пару касаний, не задумываясь над тем, что делает. Никогда даже не слышал о таком. Она буквально слепила меня заново. Я не знаю, что она такое. Но она – моя цель-за-целью.

Вар присвистнул. Не насмешливо, скорее удивлённо и уважительно. Рита не без труда вспомнила, что слышала о цели-за-целью. Точнее, успела прочесть в какой-то из книг Зина Хо. Если верить ей, у каждого живущего человека есть цель. Она определяет сегодняшний день и текущую минуту. Нельзя прожить даже миг без цели, они наслаиваются, перемешиваются и частенько путаются, противореча друг другу. Но за этим нагромождением обязательно есть что-то ещё. То, что формирует основную линию жизни. Это и есть цель-за-целью. Знать её дано не всем, но, по утверждению автора той книги, увидевший свою цель-за-целью ошибиться не может. Тогда рассуждения показались Рите сугубо иносказательными, но, похоже, на Суше к этому относились буквально.

– Даже так, – сказал инженер задумчиво. – Что ж… А скажи, как она выглядела в Канале?

– Как девушка, – пожал плечами Тенр, – очень красивая, как по мне. Иногда, правда, просвечивала насквозь или казалась подёрнутой дымкой. Но в Канале и не такое бывает.

– Бывает, – охотно согласился Вар. – Только не такое. Дымка, раздувание Огня, способность ходить между Каналами… ни о чём не говорит? Ты хоть понимаешь, барабакин сын, что нашлась четвёртая Стихия?

Тенр подскочил на месте, довольно чувствительно пнув Риту в бок острым локтем.

– Великий Пну! – завопил он, вспугнув стайку рогатых птичек, дремавших в хуролапнике. – Я слепой бурубун!

И они с инженером исполнили вокруг костра несколько сложных па неизвестного Рите танца. При этом они орали что-то о замкнувшейся квадратуре и сошедшихся расчётах. Эта контрастная парочка была невероятно смешной, и Рита смеялась, забыв уже о недавних слезах. Она понятия не имела, что там с чем сошлось, но впервые за всё время её пребывания под светом Хааш хоть что-то кому-то стало понятно, и это не могло не радовать.

Вакханалия долго не продлилась, поскольку у Вара началась одышка, а Тенр пока что просто быстро уставал.

– Ох и задачка! – пропыхтел, Вар, азартно блестя глазами.

– Теперь понимаете, почему спешить надо? – Тенр пыхтел ничуть не тише.

– Причина уважительная, – кивнул инженер. – Но мы ложимся спать, потому что понадобятся силы. Много.

– Но…

– Не спорьте, ребята. Послушайте дядюшку. Он старый, толстый и опытный. Пхалвес ездит очень быстро, к следующему утру мы будем на месте. Отдых сейчас важнее.

– А Лина?..

– У меня есть одна идея, – хмыкнул Вар и похлопал Гранитона по лоснящемуся боку. Глиняный гомункулус ответил сложным вокализом лирического толка.

– А эти, с кольями? – нахмурился Тенр, пропустив мимо ушей музыкальные упражнения голема. – Как с ними разминёмся?

Вар откровенно зевнул.

– Во-первых, Пхалвес они не догонят, а во-вторых, мне кажется, что они не за нами гнались. Видите ли, мальчики-девочки, боевые големы на задании дороги не разбирают и по сторонам не смотрят. Так что вот к ним могли быть серьёзные претензии, а мы так, под руку подвернулись. Но потом огорчённые владельцы попорченного имущества сообразили, что голема палкой не перешибёшь, и вернулись по домам.

Тенр скептически приподнял бровь, но согласился, что при наличии такого «во-первых», «во-вторых» уже не имеет значения.

Глава 19

И снилась ей ночью всякая гадость. Экс-классная дама Ирина Никифоровна, котёнок с перебитым позвоночником, отвратного вида жирный паук с католическим крестом на белёсом пузе… Только уже под утро чьи-то тёплые руки провели по волосам, разогнали нечисть, успокоили, перенесли в улыбчиво-сонный полумрак. Только у мамы могли быть такие ласковые пальцы. Только в Лининой собственной комнате могло быть так уютно и безопасно. Её комната так и осталась детской. Димкина комната всегда была «маленькой комнатой», а её – детской.

Лина долго не вставала, растягивая переход ото сна к бодрствованию. Но сон ушёл безвозвратно, а от долгого лежания затекли бока.

Раскладной диван «малютка» тоже остался оттуда, из детства. Из обивки изголовья повыдерганы поперечные нитки: Лине это всегда помогало заснуть. И письменный стол с расшатанными ящиками, и книжные полки, и заляпанный ещё мамиными чернилами коврик у дивана… Удивительно, Лина росла, а здесь никогда ничего не менялось. Даже обои из раза в раз подбирались похожие, в бежевой гамме. Разве что книг добавлялось понемногу, да ещё куклы перебрались на платяной шкаф, где и выстроились по ранжиру тоже раз и навсегда. Стоит глянуть вверх – и строй вытягивался во фрунт, тараща пустые глаза: в основном голубые или синие, но встречались кареглазки и даже одна с изумрудно-зелёными, кошачьими. В двенадцать лет подруга Лидка сказала, что уже стыдно кукол нянчить, нужно освобождать место для взрослой жизни. Так и сказала – освобождать место для взрослой жизни, что произвело на Лину неизгладимое впечатление. В тот же день куклы отправились на шкаф. Лина, улыбаясь, вспоминала, как расставляла их, хмурясь и всерьёз рассуждая, как лучше – по росту, по нарядности или по степени значимости? И как переставляла через день то так, то эдак, чтобы никому не было обидно. Куклы умудрялись жить полной жизнью и на верхотуре. Дружили, интриговали и вполне по-взрослому выясняли отношения. Мирились, устраивали приключения, и даже давали балы под сипатенький Линин магнитофон. Лина вовсю принимала участие в этой кутерьме; могла по часу болтать с тряпочным тигрёнком или с зеленоглазой Элей, пока…

Пока куклы не замолчали.

Лина поёжилась под одеялом. Всё уютно-тёплое настроение мигом улетучилось. Пружины старого продавленного, давным-давно созревшего для помойки дивана впились в рёбра. Она спустила ноги и нашарила ступнями тапочки.

– Ты уже не спишь? – бодро заорали из соседней комнаты.

Димка. И как он, засранец, чует? Ведь она же так тихонечко…

– Нет, – неохотно отозвалась она и стукнула кулаком в стенку.

Немедленно взревела музыка. С добрым утром, день воскресный. То есть субботний, но это не суть.

– А ну, соня, быстро умываться и завтракать! – мамин голос из кухни.

Голос весёлый, значит кушать будем рис с курочкой в сметанной подливе. Жизнь иногда может быть неплохой штукой, особенно если есть, с чем сравнивать. Взятые для сравнения беляши, заменившие вчера праздничный ужин, делали привлекательной практически любую пищу, даже слегка протухшую. Что уже говорить о маминой стряпне.

Под жизнерадостный рык «Моторхед» Лина прошлёпала в ванную. Проходя мимо маленькой комнаты, успела поймать Димкин взгляд-рентген и показала язык. Дверь захлопнулась, а Лина усмехнулась. Вот оболтус! Пятнадцать лет, гормон играет, так он сестру в ночнушке рассматривает… Лучше бы «Плейбой» себе купил. Правда, если мама найдёт, будет стыдно. Нет, всё-таки хороший у неё брат, другие врубают музыку, не дожидаясь сигнала побудки. Да и вообще, просто хороший. Переходной возраст вот пройдёт, ещё лучше будет.

Закрыв дверь на крючок, Лина повертелась перед зеркалом и скривила пренебрежительную мину. Как всегда она подумала, что надо бы научиться подавать себя в более выгодном свете, как Женя, на чьём дне рождения из-за дурацкого случая так и не удалось повеселиться. И нос у Жени длинный и крючком, и глаза на носу сидят, и вата в лифчике, а так себя держит, что все верят – красавица! Но это или дано – или нет. Ей вот не дано. Лина грустно вздохнула и взялась за зубную щётку.

Да так и застыла с открытым ртом. Отражение вело себя странно. Оно вытянуло губы трубочкой и подмигнуло Лине. Потом оно достало откуда-то внушительных размеров кожаную косметичку и, глядясь в Лину, принялось быстро и умело наводить макияж. Лина зачарованно смотрела, как её собственное простое и привычное, как тапочки, лицо превращается в лик кинодивы. Следом наступила очередь причёски. Самостоятельное отражение лихо взбило густую пепельную массу волос, мелькнула плойка, несколько шпилек заняли стратегически важные высоты… Лина ахнула и схватилась за свою косу, но та и не думала превращаться в изысканно-небрежное буйство, которое она видела там, за стеклом. Зазеркальная Лина исчезла из рамы, но миг спустя появилась снова, уже одетая в шёлковое серое платье. Изогнувшись, отражение застегнуло «молнию» на спине, повело плечами, чтобы ткань легла без морщин. И – как апофеоз – на маленькой сцене возникла шляпа. Нет, Шляпа. С большой буквы. Серая, в тон платью, с синей атласной лентой на тулье, с широченными твёрдыми полями Шляпа. Красотка в зеркале любовно сдула с этого творения безумного шляпника несуществующую пылинку и нахлобучила на голову выверенным жестом. Шляпа села идеально, завершив образ. «Как же она в дверь пройдёт с таким вавилоном на голове?» – панически подумала Лина. Но волновалось она зря. Всё чудесно прошло. Может, в Зазеркалье двери шире? На выходе отражение на секунду задержалось, обернулось через плечо, как бы предлагая полюбоваться стройной фигуркой, затянутой в серый нежный шёлк, ещё раз подмигнуло Лине и выпорхнуло вон.

Отражение белой двери ванной комнаты колыхнулось и замерло. Только запорный крючок продолжал раскачиваться, елозя по тёмной колее. Много лет он двигался по своему короткому маршруту в одной плоскости, рвался с жёсткого поводка, но только серо-чёрный полукруг, протёртый им в краске, остался свидетелем этой суровой борьбы.

Лина тупо, словно под гипнозом, таращилась в пустое зеркало. Звуки музыки из Димкиной комнаты не касались её сознания, она слышала только поскрипывание облупленного крючочка, и этот монотонный, обречённый звук сводил её с ума.

Она резко обернулась, хрустнув шейными позвонками: вдруг навалился необъяснимый ужас, что вне зеркала нет вообще ничего, только чёрная безбрежная пустота. Но всё осталось на своих местах. И голубой кафель, и косяк с Димкиными ростовыми метками, и дверь… на которой мерно раскачивался сброшенный крючок.

К счастью, именно в этот момент настойчивые ребята из «Депеш Мод» прорвали блокаду временной глухоты мощным драйвом ритм-секции. Лина с размаху села на короб для грязного белья. Бледное, перекошенное страхом лицо мелькнуло в зеркале. Её лицо.

… разумеется, кот Васька. Он приобрёл в последнее время отвратительную привычку втираться в ванную и требовать, чтобы его поили проточной водой. Воду надо было пускать тонкой струйкой на ладонь, и терпеливо ждать, пока лохматое чудовище не то нахлебается, не то наиграется. Если дверь не открывали, кот лупасил в неё широким бело-рыжим лбом, и иногда крючок слетал со скобы. Вот и сейчас… А шляпа – привет с улицы Бронетанковой, тень вчерашних приключений, – примерещилась спросонок.

Лина торопливо глянула на часы. С момента, как она заперлась в ванной, минутная стрелка проползла неполных два деления. Всё в порядке. Да, в порядке.

***

Папа уже успел умотать на радиорынок, поэтому завтракали втроём. Упоительно пахло томлёным луком и свежезаваренным чаем.

Лина старательно делала вид, что всё хорошо, и в это, похоже, верили все, кроме неё. Пожалуй, она не смогла бы толком объяснить, почему притворяется. Основной компонентой такой скрытности точно был страх. Но страх – чего? Испугать маму? Страх признать, что это было на самом деле? Обнаружить, что день, когда замолчали куклы, был вчера и будет завтра? Или это просто обычная бытовая трусость? Когда-то, лет в семь, Лина здорово обварила руку. Наливала чай, а ручка чайника оказалась слишком горячей, пальцы разжались и… Все знают, как такие вещи происходят, но не все ходят, неумело забинтовав ожог, и делают вид, что ничего не случилось. Потом, уже взрослой, Лина вспоминала этот эпизод с удивлением: почему нельзя было просто сказать маме? Почему необходимо было соблюдать строжайшую конспирацию и замирать от неизъяснимого ужаса, если требовалось закатать рукав? Мама обнаружила шрам только летом, полгода спустя, а Лина с деланным равнодушием сказала, что не помнит, откуда он взялся.

Мама с Димкой что-то оживлённо обсуждали, но Лина не могла понять – что. То есть слова все знакомые, фразы состоят из этих самых знакомых слов, но в осмысленную речь не складываются. На всякий случай она состроила внимательное лицо и покивала головой. Мамины руки поставили перед ней тарелку с рисом. «Почему я люблю рис? – подумала Лина, разглядывая белейшие, ровные, одно к одному, зёрнышки. – Ведь они немного похожи на опарышей. И запор у меня от риса. Но все любят, а мне что, сказать, извиняйте, мол, родственнички, но я этих червяков есть не буду? Или никто не любит, но поскольку все притворяются, что любят, никто не отказывается?»

Димка улыбнулся ей через стол и подмигнул. Лина невольно ответила на улыбку и подумала, что зенки у братца всё-таки бесстыжие. Мама между тем уже несла к столу только что снятый с огня чугунок с тушёными куриными деталями. За нею, как совесть за убийцей, следовал кот Василий. Широченная его морда выражала готовность умереть от голода прямо тут, на месте, если ему, честному коту, не перепадёт ничего из волшебного чугунка.

Лина хотела озвучить эту мысль, но Василий вдруг повернул голову и посмотрел ей в лицо. И несказанные слова застряли в горле. Васькины глаза стали разноцветными и… человеческими, злыми и умными, с круглыми маленькими зрачками.

Тогда же что-то случилось с реальностью. Она как будто отодвинулась от Лины, стала маленькой, яркой и слегка искривлённой по краям. Видимость – будто через плохой бинокль, да ещё и с эффектом замедления. Через эту бракованную оптику Лина видела, как Васька с глазами Дэвида Боуи запутывается у мамы в ногах, как мама, нелепо подбросив правую ногу, не удерживает равновесия и медленно-медленно падает. Медленно-медленно летит по широкой дуге раскалённая кастрюля. Лента ещё кипящего соуса хлещет – тоже мучительно медленно – Димке по лицу, по чистым серым глазам. Кожа на его левой скуле начинает пузыриться ещё до того, как первые капли жидкого огня достигают песочного цвета линолеума на кухонном полу. Брат беззвучно кричит. Лина тоже кричит, не слыша своего голоса, и не может отвести взгляд, не может перестать смотреть, как Димкины глаза становятся белыми, как у варёной рыбы, но только с кровавыми стрелками. Отвернуться – сил нет. Все силы уходят на то, чтобы онемевшими губами повторять: непоправимо, непоправимо, непоправимо…

– Сестра, сделай личико попроще, – заржал Димка, посыпая свой рис смесью перца и сушёного укропа, до которой был большой охотник. – И люди к тебе потянутся.

Лина с трудом сглотнула холодную вязкую слюну. Братец теперь подмигивал ей обоими глазами сразу. Абсолютно целыми и такими же бесстыжими. Мама, улыбаясь, раскладывала по тарелкам куски золотистого мяса. Ненавязчиво отпихнутый Васька чинно сидел у своей миски, изображая образцовое животное, умильно мружился и излучал надежду на лучшее.

– Это у големов личики простенькие, – машинально отшила Лина. – Но что-то люди к ним…

И осеклась. Какие големы? Какие, к свиньям, големы, откуда они взялись?! В ушах стучало, а перед глазами плясала бешеная карусель неслучившихся событий.

– У каких големов? – немедленно сделал стойку братец. – Что читаем?

– Я тебе потом дам, – не нашлась с другим ответом Лина. – Интересная книга, у Женьки взяла.

– С каких это пор Женька читать взялась? – недоверчиво проворчала мама. – Она же после «Репки» только хрестоматию читала.

Дима, который питал к Женьке вполне определённый интерес, бросился защищать объект своих пубертатных мечтаний. Мама лениво возражала, а Лина невидяще смотрела в тарелку.

«Я не смогу съесть ни кусочка», – подумала она.

Она съела всё. Выпила чай, отдала куриные кости и хрящики коту. Кот немедленно захрустел, а Лину чуть не стошнило. Она сказала «спасибо» и вернулась в свою комнату.

– Зачем ты это сделала? – спросила со шкафа пыльная Эля. – Тебе же не хотелось. Разве тебе не казалось, что ты ешь печёные глаза своего брата?

– Казалось, – чуть слышно призналась Лина.

– Тогда зачем?

– Чтобы маму не расстраивать. Как бы я ей это объяснила?

Лина нервно провела пальцем по сгибу левого локтя, по шраму, оставшемуся с семи лет свидетельством её трусости. Эля пожала пластмассовыми плечами. Взвилось облачко пыли.

– Надо было всего лишь признаться себе и маме, что ты сходишь с ума.

– А я схожу?

– А ты как думаешь? – прищурилась Эля, и из-под чёрных твёрдых ресниц блеснула ядовитая зелень. – Это нормально? То, что с тобой происходит – нормально?

– Так что же мне делать? – простонала Лина, сползая спиной по закрытой двери.

Эля расхохоталась, и жалости в этом смехе не было ни на грош.

– Сдала ты хозяйка, сдала, – она упёрла руки в боки и наклонилась всем корпусом вперёд. – А помнишь, когда-то ты была моей мамой? Водила меня в школу, делала причёски. После этих почесушек у меня половина волос вылезла, но я не в обиде, не расстраивайся. И по попе мне пару раз перепадало, было дело, было! А теперь ты у меня спрашиваешь, что тебе делать. Ты готова слушать советы пустоголовой куклы, лишь бы игнорировать собственное сумасшествие, лишь бы ничего не решать самой.

Лина подняла на шкаф заплаканные глаза. Строй игрушек стоял на самом краю, некоторые даже свесили головы, чтобы посмотреть на неё сверху вниз.

– Ты долго молчала, Эля, – сказала она после паузы. – Ты долго молчала. Ты стала злой. Злой и пыльной. Ты молчала, вы все молчали, когда мне так нужна была ваша помощь… Почему?

– Ты остановилась, – эхом ответила желтоволосая кукла Лена.

– Мы пошли дальше, – махнул хвостом тигрёнок.

– Нам стало неинтересно с тобой, – закончила Эля, скаля острые кошачьи зубки. – Ты первой отказалась быть нашей мамой. Ведь мама всегда защищает своих детей, а ты даже не попробовала.

– Я всё приклеила как было, – отчаянья уже не было, осталось только равнодушие и пустота. Пыльная, душная пустота. – Я всё починила и исправила.

– Ты не починила себя, – грустно вздохнула Лена.

– Ты сбежала от нас, – неожиданно тихо сказала Эля. Она села на край шкафа и свесила вниз пухленькие плоскостопые ножки в серых носочках и жёстких красных сандаликах. – Куда ты побежишь сейчас?

В сумерках детской, за задёрнутыми плотными шторами, стеклянные, пуговичные и пластмассовые глаза игрушек виделись Лине жуткими болотными огнями. Она почти увидела, как вся эта пыльная резиново-пластиково-плюшевая масса сыплется на неё сверху, по пути отращивая когти и зубы, вцепляется в лицо, в выставленные защитно руки… По спине поползли струйки холодного пота. Она знала, что за шторами вновь сияет радостью июнь, хотя с утра был октябрь. И под подъездом околачивается главный плюгавый кошмар её коротенькой тринадцатилетней жизни.

– Ничего не случилось! – выкрикнула она. – Слышите, ничего такого не случилось! Подумаешь, сальностей наговорил и за бока похватал…

Улыбка Эли стала плотоядной.

– Он оторвал мне голову, – промурлыкала она. – И пообещал оторвать тебе, если ты кому-нибудь расскажешь. И ты никому не сказала, хотя два слова отцу – и этот урод не смел бы на полкилометра к тебе подойти! Все девочки, которые начинают по-особому пахнуть и привлекать этим запахом трусливую шваль подобного рода, так делают… А ты предпочла тайно приклеить мне голову и сбежать. Напомнить, где ты была семь месяцев и два дня?!

Эля уже не мурлыкала, она кричала, а Лина только мотала головой, крепко зажмурившись. Из последних сил она отталкивала июнь шестилетней давности, но обрисованные синим фломастером обои уже неумолимо всплывали на поверхность, как утопленник со дна реки после дождя.

В дверь снаружи негромко поскреблись.

– Доця? – тревожно спросили из-за двери. – Что у тебя случилось?

Радость и облегчение были такими сильными, что Лина снова расплакалась, всхлипывая как можно тише.

– Всё в порядке, мама, я сейчас выйду, – неисправимо дрожащим голосом пробормотала она. – Всё в порядке, мама…

Лина вцепилась обеими руками в косяк по обе стороны двери, чтобы встать на ноги, и внезапно всё вспомнила и всё поняла. Ещё раз для верности провела ладонями по резному узору на дереве. По узору, которого никогда не было на косяке её детской комнаты. Куклы молчали на шкафу. Не глухо, как последние шесть лет, а – выжидающе.

Она всё-таки встала. Не чувствуя ног, развернулась, отступила на шаг назад. Дверь без скрипа поползла к ней, впуская в детскую полосу чужого холодного света. Холодный свет пожирал предавший Лину привычный мир, и куклы выжидающе молчали за спиной.

Шаг за порог – и Пансион примет блудную дщерь в объятия серых коридоров. Знакомый до зубной боли силуэт протягивал к ней руки и, судя по позе и жесту, был готов простить и забыть все мелкие недоразумения.

– Здесь действительно сбываются мечты, – сказала высокая женщина в прямом, до пола, платье. Поля шляпы закрывали её лицо, и это было хорошо. Лина знала, чьё лицо прячется в густой тени, и не хотела его видеть. – Цена немаленькая, но у тебя открыт огромный кредит. Его хватит на всё.

Лина закрыла глаза. Но это не помогло: сквозь веки было видно ничуть не хуже.

– Это ваши мечты, не мои, – слышать свой голос оказалось странным. Будто голос тоже прошёл сквозь тот бинокль и стал далёким, маленьким и ярким.

– Да, – не стала спорить Мадам Кауд, больше не притворяясь мамой. – Это сбывается моё последнее желание. И твоё – первое. Пансион теперь твой, Гармония. Я расплатилась по всем счетам, теперь твоя очередь.

– Я не хочу этого, мне не нужно…

Мадам приподняла голову, и из тени вырисовался точёный подбородок и улыбающиеся яркие губы. Ни мела, ни сажи на губах не было.

– Ты опять врёшь, Гармония. Это нехорошо. Выпускницы моего Пансиона никогда не лгут. Тебе страшно, но, поверь, мне тоже было страшно, когда небо упало на плечи. Мне было очень страшно и плохо, но такие как мы рыдают в подушку, а потом поднимаются, вытирают сопли и делают всё как надо. Иначе не получится, ведь нами должны дышать. Ты и без подсказок рано или поздно сделала бы всё как следует, но я хотела, чтобы это было сознательно.

– Выхода на самом деле нет, – ни к кому не обращаясь, сказала Лина. – Или – обшарпанная детская с куклами на шкафу, или – продуваемый всеми сквозняками Пансион, где продают мечты. Там можно по сходной цене купить модельное личико, весь мир и варёные глаза своего брата в придачу.

Мадам кивнула.

– Я знала, что ты умница, Гармония. И у тебя хорошая кредитная история. Прощай.

– Подождите!.. – крикнула Лина, но высокая тёмная фигура начала медленно покрываться белым порошком, словно инеем. Слой за слоем осыпался мел, ложась на пол Пансиона кольцом вокруг подола серого строгого платья. Вечный сквозняк лениво размазывал по каменным плитам белые штрихи, пока от Мадам Кауд не осталось ничего.

Меловой валик собрался у порога маленькой дверцы с резным узором по косяку.

Пансион ждал новую хозяйку.

Глава 20.1

Вид Центра Стихий вызвал у них очень разные ассоциации. Вова неприлично заржал, тыча пальцем в сине-зелёно-оранжевое нагромождение кубов, пирамид и цилиндров; Петя восторженно разинул рот и сказал: «Оце так хатынка», а Гость остался невозмутим, но на то он и Каменный. Стак окатил Вову презрительным взором.

– Что? – огрызнулся последний чуть более развязно, чем собирался. – Ну, правда же, на детский конструктор похоже…

Стак усмехнулся и ничего не сказал, зато неожиданно отверз уста Юра:

– Иногда оно всё мне…

И снова погрузился в молчание.

Подождали продолжения, но его не последовало. Петро пожал плечами.

– Красиво, – сказал он на языке Суши. – Мне нравится, если ярко. Мамка хату как побелит, так обязательно маки и подсолнухи намалюет вокруг двери – красота. А то какой-нибудь чудик вырядится, как в двенадцать часов ночи, и что хорошего? Или в доме всё чёрным выкрасит. Будто в гробу на черноту не насмотрится. А тут как на солнышке – играет!

Вова не нашёлся, что сказать. Действительно, нелепое сооружение умудрялось скорее радовать глаз, нежели раздражать. Только вот что ждёт их внутри?

– Все мы играем, – глубокомысленно заметил Стак, никогда не читавший Шекспира. – В разные игры и по разным правилам, это не имеет значения.

– А что имеет? – поднял глаза Юра.

– То, что выиграть – невозможно.

Музейная таратайка съехала с дороги, заскакала по неровной земле, по заросшим ярко-зелёной травой ухабам, обогнула арку телепорта и лихо притормозила у стен Центра Стихий.

– Ёпст, – непонятно на каком языке выдохнул Петя.

– Не поминай истинного имени Великого Пну всуе, – строго одёрнул его Стак. – Но дело хуже, чем я себе мог представить.

Вместо входа в синей стене чернела большущая дыра; языки копоти тянулись от неё далеко в разные стороны, пачкая и зелёное, и даже оранжевое. Оплавленные клочья свисали в дыре щупальцами дохлого осьминога. Из-за этой безобразной язвы праздничная яркость Центра выглядела каким-то жутковатым издевательством. Таким приёмом иногда пользуются создатели фильмов ужасов про очень плохих клоунов.

– А ведь стильно кто-то вышел, – оценивающе сощурился Гость, вылезая из машины. – Даже не знаю, была ли тут дверь. Похоже, выходивший тоже с этим не разобрался.

– Не было, – уверенно заявил Стак. – И выходил огневик. Без кольца.

Вова выбрался следом за другом. Спрыгнул с подножки тарантаса слишком резко, поморщился от боли в ноге. Про «без кольца» они разобрались по дороге. Опытный земляной объяснил им с Юрой, что кольцо Стихии, которое выдают представителю вместо диплома, носит не только символический характер, но и сугубо практический. Непростая бижутерия зацикливает стихийный флюид, не давая ему концентрироваться возле «своего» представителя. Это помогает избежать многих неприятностей, хотя и затрудняет представление вне станции. Стака ничуть не удивили тучи и лужи, преследовавшие неокольцованного Володю, он только сказал, что сырость – терпимо, но запускать не стоит. После этих небрежных слов Вове сильно полегчало: это, значит, не он урод какой-то, а всё в порядке вещей. Кстати, Петю при удалении от Станции-10 тоже сопровождали некие тектонические процессы, которые дитя улицы Бронетанковой охарактеризовало как «урчит и потряхивает». По поводу урчания и потряхивания Петя не особо переживал.

– Заходим, что ли? – нерешительно предложил Петя. – Раз приехали, нечего огинаться.

Гость кивнул, но пришлось «поогинаться» ещё немного.

Вспыхнул телепорт, и из-под триолитовой дуги вывалилось нечто, заставившее открыть рот не только Петра. Но самой удивительной оказалась реакция Стака: он не по возрасту резво сиганул через капот тарантаса и присел за колесом.

Тёмно-коричневого цвета огромная змея с тремя седоками выползла им навстречу, чутко поводя безглазой клиновидной головой. Со спины ездового змея соскочила, путаясь в ногах и нечленораздельно всхлипывая, тоненькая фигурка, одетая во что-то невообразимое. Пронзительный крик вонзился копьём в небеса:

– Юра-а-а-а!!!

На секунду показалось, что небо от этого вопля лопнет.

Но оно выдержало.

– Женщина, – сказал Каменный Гость голосом, которого Вова не слышал от него никогда и нигде, – как ты выглядишь? Почему я должен за тебя краснеть, женщина?

Он сжал руки на её худющих лопатках, выступающих недоразвитыми крыльями даже сквозь громадного размера розовую мужскую рубашку. Рита ещё раз всхлипнула, повозила лицом по Юриной футболке, вытирая слёзы.

– Понимаешь, – сказала она, – кружева не подвезли, на сто километров в любую сторону ни одного ателье, в парикмахерскую очередь на месяц вперёд, а…

Что ещё помешало Рите навести красоту, осталось неизвестным: жёсткие дрожащие губы строгого мужчины не дали ей договорить.

***

В Центре Стихий оказалось пусто.

Они ожидали чего угодно. Засад, ловушек, перекрытых коридоров, роты боевых големов, построенных тевтонской «свиньёй». Но была только пустота. Гулкая, равнодушная и донельзя тревожная.

Увеличившийся отряд взыскующих истины наскоро перезнакомился. На это много времени не ушло, потому что Стак хорошо знал как Вара Джу, так и белобрысого Тенра. Тенра, кстати, он немедленно наградил подзатыльником и назвал безответственной барабакой. Вова сопоставил довольную ухмылку белобрысого и упрямую складку на его же лбу и понял, что старый земляной имел полное право на этот подзатыльник. Петя немного застеснялся Риты, но это быстро прошло. Обмен новостями слегка затянулся, но выводы с обеих сторон оказались близки. Надо идти внутрь обожжённого здания и выяснять на месте.

Центр Стихий высокомерно глядел на них тёмными провалами окон.

– На четвёртый этаж, – скомандовал Вар Джу, вытирая обильный пот с обильных щёк рукавом. – Там кабинет магистра Хо. Если его нет там, я не знаю, где его искать.

Пхалвес первым пополз к лестнице, негромко шипя и шурша по каменному полу керамической чешуёй.

Он там был. Магистр. В огромном кабинете. Маленький, старый какой-то, скукожившийся. Один. Хотя нет, не один. На кабинетном плюшевом диване вытянулось длинное серое тело. Рита вскрикнула и прижалась к Юриному боку. Тенр от вербального проявления эмоций удержался, но всем стало понятно, что это ему дорого обошлось.

– Пришли, значит, – бесконечно усталым, старым и скукоженным голосом поприветствовал их, нелепо толпящихся в дверях, Магистр Государственных Тайн. – Что ж так поздно-то? Я уже распустил всех… Поздно…

– Где Лина? – спросил Тенр гораздо тише, чем хотел сначала. На его подвижном угловатом лице сменяли друг друга гнев, страх, отвращение и недоумение. На тело, обёрнутое серым шёлком, он старался не смотреть. Впрочем, на скорчившегося на стуле у дивана старика он тоже не смотрел.

– Там, – вяло махнул рукой Зин Хо. Вверх махнул. Вверх и направо. – Поздравляю, господин Джу. В первый раз вижу, чтобы голема, да ещё и подпорченного, настроили на задачу без материального кабестана. Поздравляю, это высокий класс.

Инженер тревожно запыхтел:

– Гранитон добрался, значит. Когда?

– Вчера вечером. Но даже тогда уже было поздно. Они ушли в Сеть, обе, и то, что ваш глиняный дурень утащил тело девушки на крышу Центра, ничего не меняет. Не знаю, от кого и зачем он спасает пустую оболочку, но это уже не мои проблемы. Это ничьи проблемы, если начистоту. Я всех отпустил. Никого не осталось.

Рита ахнула и бросилась к окну, увлекая туда же Каменного Гостя. Остальные метнулись следом секундой позже. Магистр Хо остался сидеть и бережно, успокаивающе погладил сухую до прозрачности руку неподвижной мадам Кауд.

Разумеется, из окна крышу не увидать, но зато можно хорошо рассмотреть тень. Чёрный абрис могучей фигуры голема и некой бесформенной массы у его ног. Вар крикнул Гранитону, чтобы он спускался, но в ответ получил только арию Суонг из музыкальной драмы «Семеро», сцена изгнания. Инженер выругался и враскачку побежал к двери, чтобы более эффективно призвать к порядку зарвавшегося меломана.

– Бросьте, – крикнул ему вслед Магистр, но Вар не остановился. Тенр хотел было бежать следом, но его удержали с двух сторон Петя и Стак.

Зин Хо пожал плечами:

– Она всё равно умирает. Она. Последняя легенда Суши. Всё могло бы получиться, но…

– Вы врёте, – прошипела Рита. Багровые отблески возникли в угольной черноте её зрачков. – Вы врёте как дышите, всегда. Лина не может умереть.

– При чём здесь Лина? – удивился Зин Хо. – Я не знаю, что с вашей упрямой соплячкой. И знать не хочу, потому что она погубила всех, и этого не исправить. Умирает та, которую вы знаете как мадам Кауд, чудовище. Но вы совершенно её не знаете… Она была великой женщиной…

– Она ела людей, – в голосе Риты прорезалась сталь. – Ради чего бы она это ни делала, но она ела людей. Этому не может быть оправданий.

– Она триста лет наполняла этот неблагодарный мир своим дыханием, – внезапно оскалился Магистр. – Последний представитель Воздуха. Она ждала смену триста лет, переступая через себя ежедневно, чтобы только Хааш всходил над горизонтом. Эти девочки… Они уходили счастливыми, а она оставалась выть над их именами…

Вова, Стак и Тенр подавленно молчали. Петро набычился, будто собрался в драку. А Гость отцепился от Риты (при этом у всех присутствующих возникло ощущение, что порвалась крепкая ткань), подошёл к дивану и присел на корточки. Заглянул снизу вверх в перекошенное лицо Зина Хо.

– Гуманный каннибализм, как трогательно, – сказал он. – И старо, как самая старая вселенная на грани энтропийной катастрофы. Стандартная задача: возьмём прекрасный, чистый мир, приветливый к человеку. Вов, сколько мы насчитали в первой партии?

– Тысячи полторы максимум, – Вова с трудом вспомнил нужную цифру, смешно наморщив при этом лоб.

– Да, совершенно верно, полторы тысячи переселенцев, – продолжил Юра. Вова был уверен, что ничего тот не забывал, просто не хотел говорить один. – Наверняка – одуревших от счастья переселенцев, поскольку от хорошей жизни не рвут ткань бытия. А здесь – рай до грехопадения. Сеть, дармовая энергия, готовые, привезенные с собой технологии… Скажите, Магистр, когда стало ясно, что воздушные уходят? Примерно тогда, когда кончились передельные войны, верно?

Зин Хо кивнул, не издав ни звука. Но выражение лица изменилось сильно. Рите это страшно не понравилось. Вове – тоже. А Каменный Гость говорил дальше, потому что рядом с Ритой ему думалось легко и быстро.

– И те, кто считал себя элитой – терпеть не могу это слово, в нём, как червяк в яблоке, сидит фашизм – решили, что «простым людям знать не надо». Магистрат Государственных Тайн, неизбежный атрибут любой элиты. Пусть самолучшей элиты, бескорыстной, искренне считающей себя только слугой народа, но на самом деле этот самый народ глубоко презирающей. А в итоге – всё равно печи с жирным дымом из труб, и пепел счастливых девочек, которые верили, что спасают мир. Как вы их отбирали? Случайно, в Вавилонской лотерее? Или по конкурсу?

Взгляд Магистра стал пронзителен. Но вряд ли причиной этому была злая ирония Каменного Гостя, потому что на вопросы Зин Хо не ответил. Зато…

– Не может быть, – пробормотал Магистр. – Это просто невозможно…

Он вытряхнул из рукава что-то маленькое, блеснувшее тускло, подался вперёд и с силой вдавил это Юре в кожу чуть выше ворота футболки. От неожиданности Юра сел на пол, хлопая ресницами. Покатилось по полу простое кольцо серого металла. Испугаться никто не успел до того момента, как ветер выбил стёкла. Горький, почти безумный смех вторил завыванию воздушных потоков.

– Какая ирония, – покачал головой маленький хозяин большого кабинета, когда немного стихло. – Надень кольцо, ветряк… Моему ревматизму вредны сквозняки. И без того я их в Пансионе нахватался.

Юра, как ни странно, послушался: подобрал перстенёк и натянул на мизинец. Стихло совсем. Серое тело на диване свела судорога, Зин Хо метнулся туда, но тут же отпрянул, рассматривая свои испачканные мелом ладони.

– Она умерла. Сейчас закончится и остальное, – буднично сказал Магистр. – Каналы слипнутся, пойдёт цепная аннигиляция Стихий, и – всё. Совсем всё. Для всех. Что же ты теперь молчишь, умный мальчик с ветром в душе? У тебя ведь есть ответы на все-все вопросы…

Он что-то нажал на столешнице огромного письменного стола, и над ней зависло живое изображение Сети представления. Тоненькие ниточки Каналов взволнованно колебались, и расстояние между ними становилось всё меньше… Неестественная, мёртвая тишина накрыла кабинет, Центр Стихий и мир Суши целиком. И в этой тишине Магистр Хо обронил ещё несколько фраз.

– Ты ничего не понял, малыш, – вздохнул он. – И никто из вас не понял, взыскующие истины. Хотя, возможно, это я ничего не понял и зря прожил долгую жизнь… Докажите, что вы правы. И ты, умный мальчик из чужого мира. И ты, Тенр. Твоё любопытство больше твоего Огня, и сожгло оно тоже многое, ты бы удивился, узнав – сколько. И ты, старый лис, и толстый Гончар, и вы, все вы, докажите, что знаете лучше. Если у вас получится, я буду счастлив, честно. Сохраните этот проклятый мир. Я хранил его, как умел, много лет, но сейчас могу только подарить вам несколько минут. Ваш выход…

И Магистр, кряхтя, поднялся со стула, склонился над диваном, приподнял сухое до хруста тело мёртвой за плечи и впился губами в запавший рот Мадам Кауд.

Петро перекрестился, Вова побледнел. Гость так и сидел на полу, среди осколков оконных стёкол. Рита пребывала в состоянии, близком к обмороку. Стак беспрестанно оглядывался, будто чего-то ждал.

Зин Хо вздрогнул и начал рассыпаться на мел и уголь. Ни быстро, ни медленно. Как-то… спокойно, что ли, без суеты. Это не было страшно, это походило на природное явление, как если бы разваливалось очень старое, насквозь прогнившее дерево. Кем бы ни был на самом деле Магистр Государственных Тайн, какие бы грехи ни носил за плечами, но непоследовательным его не рискнул бы назвать никто. Время замерло, не решаясь двинуться вперёд; вместе со временем замерла и Сеть.

– И что нам теперь делать? – замороженным голосом спросил Вова.

– А есть варианты? – отозвался Гость. Он попробовал встать, но нога проскользила, не найдя опоры, и он проехал задом по полу. И вдобавок порезал ладонь битым стеклом. Поморщился: – Не везёт этой руке, – пожаловался он в пространство.

Очнулась от ступора Рита, захлопотала, перетягивая порез куском материи, оторванным от подола слишком длиной рубахи. Тенр высунулся в окно почти по пояс, пытаясь рассмотреть хоть что-то на крыше. Практичный Петя уже собирал опасные осколки в какую-то коробку, а Вова не мог оторвать взгляда от стены: на ней пестрели разноцветные, яркие, как бабочки, листки бумаги. Исписанные чётким, разборчивым почерком Магистра.

«… огонь – вспыльчивость, пылкость, неудержимость? Парный – возд.? Полный антагонизм? Взаимодополнение?»

«Земле присуща настойчивость, устойчивость, основательность…» «…есь, во глубине…»

«…проницательность, живость ума, непостоянство – Стихия Вод…»

«Квадратура основ… четыре столба мироздания… на четыре стороны…»

Что он пытался делать в последние часы жизни мира Суши? Что хотел найти среди беспорядочных, бессмысленных на первый взгляд записей?

– Время идёт, – негромко напомнил Стак. – Юра, пора.

– Я не помню, как я это сделал, – признался Гость. Он уже стоял на ногах. – Совсем не помню. Первый раз в жизни – не могу восстановить события. Просто я увидел Пансион, понял, что он есть, и… стало бело. А потом я сидел среди развалин, а Петя на меня махал куском шифера. Во всех остальных случаях я заходил в Сеть только с кем-то из представителей, через их Каналы. Повторить не удалось.

Петя угукнул, подтверждая. Вова поёжился, вспоминая дикие, действительно белые глаза своего лучшего друга и потоки синих искр, жгущих ладони...

В этот момент в кабинет ввалился, топоча, Вар Джу с Линой на руках и големом за флагом. Толстая пепельно-русая коса беспамятной девушки шлёпала его по бедру.

– Кома, – скупо бросил инженер, не дожидаясь вопросов. За время отсутствия он состарился лет на десять. – Я не докричался. Далеко и… похоже, она не хочет назад. А у вас какие новости?

Петя молча отступил в сторону, чтобы не загораживать Вару дотлевающую фигуру Магистра и серое тело Мадам Кауд. Инженер помянул Плохих Мистических и чешуйчатого вззу. Тенр двумя-тремя точными фразами описал произошедшее в отсутствие Вара. Годы самостоятельной работы с большими объёмами информации научили его делать очень сжатые выводы. Юра хмыкнул одобрительно.

– Я не знаю, как надо, – сказал Вар Джу. – Надо думать всем вместе. Хоть какую-то теорию…

Он осторожно, бережно опустил Лину в пустующее кресло, широкое, мягкое и низкое. Сидеть на них жутко неудобно, это знают все большие начальники всех миров и потому используют сугубо для посетителей. Но для полулежачей позы безвольного тела оказалось в самый раз. Рита моментально оказалась рядом, что-то приговаривая, поправила сбившийся ворот Лининой блузы.

Думалось так себе, неважно. В мешанине слов, мыслей и эмоций, которые каждый поспешил вывалить на общее обсуждение, ничего стоящего даже не мелькало, а время текло, и мел чернел, и Огонь в любой момент мог смешаться с Водой, рождая пар и хаос…

– Стоп, – негромко лязгнул Каменный Гость, до сих пор молчавший, пристукнув для убедительности кулаком по столу. И стало тихо. – Теорию подведём потом, по факту. Марго, как Лина выходила в Сеть?

– Она открывалась, – немедленно отозвалась Рита. Будто эхо прокатилось. – Она раздевала душу догола. А я не сумела её защитить, хотя и обещала. Ты не сможешь так. Тебе будет невыносимо страшно, я знаю. Тебе надо искать другой…

– Будет, – согласился Юра и растрепал своей женщине чёлку. – Наверное, есть другой путь, который подошёл бы мне больше. Но искать его некогда.

Юра снова сел на пол, неосознанно выбрав самый центр, скрестил ноги по-турецки. Стащил с пальца кольцо Воздуха, отдал Вове. Привычно закрыл глаза, концентрируясь. Ветер наполнил нелепый кабинет, в котором волею или попустительством Великого Пну собрались все Стихии мира Суши. Похолодало и запахло грозой.

***

Бездна смотрела на него. Спокойно, даже доброжелательно. Юра сразу вспомнил вахтёра Михалыча, который работал во Дворце детского творчества. Всегда работал, со дня постройки. Юра ходил туда три года на кружок радиолюбителей, с первого по третий класс, потом ему стало неинтересно. А Михалыч сидел у входа, на ободранном полумягком стуле, и приветливо улыбался всем входящим. Выходящих он не замечал. В ответ на улыбку следовало предъявить пропуск – самодельную бумажонку с росписью руководителя кружка. Михалыч бумажку брал, внимательно целился в неё сквозь бифокальные очки, сверял с расписанием занятий и, не прекращая улыбаться, делал приглашающий жест. Пятнадцать секунд, Юра засекал. Но не дай Бог пропуска не оказывалось… Ну, у младшеклассника Подгайко с этим проблем не было, он никогда ничего не забывал и не путал. Он ещё не был Каменным Гостем, не портил пластидом ткани бытия и не давился белой яростью, теряя память, в серых коридорах Пансиона мадам Кауд. Но другим младше-, средне- и старшеклассникам случалось и забыть заветную цидулку дома, и вовсе посеять. И тогда Михалыч становился страшен. До того страшен, что растеряхи бежали в обход здания Дворца и вопили под окнами своей секции. Руководитель, принявший сигнал «СОС», опрометью мчался в вестибюль, на ходу выписывая новый пропуск и ругаясь нехорошими словами. Ругались, но бежали, потому что практически каждый из них в своё сопливое время сталкивался с гневом приветливого Михалыча…

Только вот что предъявишь бездне? Какой пропуск? Кем подписанный?

Они смотрели друг на друга, Юра и Сеть Каналов, и тишина висела между ними пологом. Как никогда Юра чувствовал себя Гостем. Тем самым идиотом, который мнётся на пороге незнакомого дома, куда явился по приглашению, сделанному по пьяни, и по пьяни же принятому. Мнётся, не имея ни малейшего представления о том, зачем он сюда припёрся.

Следуя смутной Ритиной инструкции, надо было что-то открыть, но Юра совершенно не представлял – что. Бездна вежливо подождала ещё какое-то время и начала умирать. Так же устало и несуетно, как умирал Магистр Хо.

– Подожди, – попросил Юра. – Не надо. Я просто не умею, подожди, я не знаю, как… Может, сама возьмёшь, что тебе нужно?

Праздничное разноцветье лент продолжило скручиваться в узел, оставляя тьме всё больше места. Пришёл страх. Невыносимый и беспросветный.

– Ты подумай, – фыркнуло над правым ухом, – таки он чего-то не умеет!

Потянуло сыростью с едва уловимым «букетом» сложных реактивов.

– А ещё он крестиком вышивать не умеет, – наябедничали за левым, откуда пахнуло родным оранжевым жаром. – И учиться не хочет.

– Вот они, двойные стандарты, – охотно хихикнуло справа. – На словах-то горазд, учись, блин, Владимир, а то ученье – свет, а неученье – тьма. Помнишь, Каменный, как ты меня с первого дня знакомства муштровать начал?

– Вы сумасшедшие, – холодно сказал Юра, борясь с комом в горле. – Марш из Каналов, тут опасно.

Теперь засмеялись с двух сторон. Довольно-таки издевательски.

– Я всё помню, ты доволен? – процедил Гость ещё холоднее, вплотную к абсолютному нулю. – И «блин» я не говорил.

*

– А ну брысь, гопота мелкая! – рявкнул взрослый мужик неполных десяти лет. У него был очень внушительный вид: кепка блином, свежий синяк на лбу и окурок на нижней губе. Репутация шествовала на шаг впереди него и воняла хуже окурка.

Мелкая гопота, особей пять или шесть, разбрызгалась в стороны, на асфальте остался один. Совсем сикилявка. Дошколёнок, как пить дать, пухлые щёки в пыли и крови из расквашенного носа.

– Ну, вы, блин, отморозки юные! – крикнул заступник вслед убегающей детворе, сплюнув в клумбу декоративный чинарик. – Мало, что пятеро на одного, так ещё и младше!

Развернулся на пятках к отбитому пацанёнку. Покровительственно ощерился:

– Сильно помяли?

Пацанёнок, типичный маменькин сынок, уже успел подняться. Он неспешно вытащил из правого кармана пиджачка белейший, сложенный по уголкам платок, вытер лицо и руки, промокнул кровь. Положил использованный платок в правый карман брюк. Потом полез в левый карман пиджака, достал другой платок, тёмно-серый, обмахнул им одежду и даже туфли. Спрятал в левый карман брюк. Спаситель во все глаза таращился на бесплатное представление, не зная, как реагировать. Такого он точно никогда не видел. А сикилявка, приведя себя в порядок, вежливо ответила на повисший в воздухе вопрос:

– Средне, благодарю вас. Нос, кажется, не сломан, но гематома обеспечена.

Он подошёл ближе и протянул снизу раскрытую солидно ладонь.

– Юрий.

Это уже становилось забавным. Надо подыграть.

– Владимир.

– Весьма рад знакомству.

Вова с трудом сдерживал подкатывающий смех. Это чудо в туфлях потрясало воображение своей ненаигранной серьёзностью. Ладонь малыша оказалась неожиданно сухой и твёрдой.

– За что метелили-то?

– За математику, – шмыгнул разбитым носом Юрий. – Я доказал, что они неправильно привели дроби, но был превратно понят.

– А что, в садике уже дроби проходят?

– Я не хожу в садик, у меня бабушка есть. И она мне про дроби объяснила. Это же очень просто. А вы, Владимир, ходили в садик или сидели с бабушкой?

– Я, Юрий, всегда сидел в детдоме без никого. Зато в садик ходить не надо было, воспиталки все свои.

Взгляд тёмных внимательных глаз стал рассеян, но только на секунду, быстро прояснился.

– Тогда, Владимир, вы рискуете связаться со скверной компанией гораздо больше, чем дети, растущие в семьях. Но это не страшно. Я прослежу, чтобы вы не связались.

Вова временно онемел. Соплячье заявление было настолько за гранью добра и зла, что даже треснуть наглое создание рука не поднялась. Дроби, значит. Странное тепло поползло от горла вниз.

– Тогда уже давай на ты, что ли, – кепка от удивления съехала назад, и Вова поймал её в последний момент. – Раз уже взялся меня воспитывать.

– Давай. – Ни малейшего смущения, только спокойная уверенность.

Снова взлетела кверху маленькая твёрдая ладонь. Только не для пожатия, а так, как дети протягивают руку взрослым, чтобы те взяли и повели куда-нибудь. Вова взял, неумело и неловко. Осталось повести. В носу подозрительно щипало.

– Я иду за третий дом, на пустырь, взрывать магний с селитрой, – сказал он. – Друган реактивы подогнал, у него предки на ЧерМете работают. Если хочешь, пойдём вместе.

Юра ненадолго задумался. Кажется, он действительно взвешивал варианты.

– Хорошо, – вынес он решение. – Это может быть интересно. Только будем соблюдать меры предосторожности.

Он разжал левой рукой коряво стиснутые Вовины пальцы и сложил по-новому так, чтобы им обоим было удобно.

*

Рита взвизгнула от восторга.

– И что, так и воспитывал?!

– Почему – воспитывал? – хохотнул Вова. – Он и по сей день воспитывает. Особенно как меня ростом обогнал – вообще житья не стало. Забыл, занудина, кто его в группу по каратэ отвёл, чтоб не каждый раз лупцевали, а хоть через раз…

– Я ничего не забыл, – раздражённо буркнул Гость. – И кто тебя, разгильдяя, в институт затолкал – тоже.

– А как же! – обрадовался Вова, закручивая свой Канал штопором. – Вот именно в тот год ты и вымахал в этакую дылду. Поди тебя, облома, переспорь, что технарь лучше и быстрее.

Огненная лента скользнула Юре через плечо, но не обожгла, а только согрела.

– Бесполезно спорить, – мурлыкнула Рита-Огонь на ухо. От этого вдоль хребта прошла горячая сладкая волна. – В лучшем случае – отступать на заранее подготовленные позиции, сохраняя стройность рядов. А в худшем – прикинуться ветошью и не отсвечивать.

– Я вообще удивляюсь, – подхватил Вова, – как ты за него выйти согласилась?

Гость напрягся. Иногда он тоже задумывался над этим вопросом и не находил возможные ответы убедительными.

– А как же? – удивилась Рита. – Как иначе? Его ведь, зануду, мама рожала специально, чтобы я вышла за него замуж. Ни за кого другого. Только для меня. Спешал фо ми. Чтобы я могла дышать и гореть. А вообще на таких занудах просто держатся все миры.

– Чтобы не забывать, какое – чёрное, а какое – белое, – добавил Володя тихо. – Иначе всё станет серым, как Пансион.

Истинная суть, рождённая Огнём и Водой, заполнила Юру доверху, и Бездна благостно кивнула, вдохнула ветер и раздумала умирать.

Глава 20.2

Тенр уже совсем было утратил надежду, когда впереди мелькнул свет. Он ускорил шаг. Времени здесь не было, но ему казалось, что прошла вечность. Вечность сумеречных зеркальных коридоров. За каждым углом стояла прямая фигура в большущей шляпе.

Свет лился из открытой нараспашку двери, за которой виднелась маленькая, обшарпанная, но очень уютная комната. На пороге комнаты, на границе света и тени, сидела Лина. В уютных смешных штанишках чуть ниже колен, в мягкой старой футболке. Одна нога обута в разношенный тапочек, а вторая – босая. На её коленях лежала большая папка, в которой девушка сосредоточенно перебирала листы пожелтевшей от времени бумаги.

– Лина, – позвал Тенр.

Она вздрогнула и повернула голову на звук. Казалось, она больна лихорадкой: на скулах пылали алые пятна, глаза ввалились, а губы стали сухими и тонкими.

– О, – сказала она, ничуть не удивляясь. – Привет, Тен. Посмотри, я нашла свои старые рисунки.

Тенр подошёл к самому порогу и опустился на колени. Мелькнула странная мысль о том, что Лина никогда не видела его в человеческом облике, но, тем не менее, узнала.

– Лина, отсюда надо уходить. Здесь… плохое место.

Она улыбнулась. Лучше бы она этого не делала.

– Плохое, – не стала спорить. – В самый раз для меня. Понимаешь, Тен, мне нельзя отсюда уходить. Она умерла и оставила своё проклятие мне в наследство. Я обошла Пансион и вернулась сюда. Мне нельзя никуда, только здесь, на порожке.

– Почему?

Вместо ответа она вытащила из папки рисунок. Очень старый, бумага даже начала заворачиваться по краям. На картинке неумелой, хотя и старательной детской рукой был нарисован пейзаж: синее-синее небо, зелёная-зелёная трава на холмах и пронзительно-оранжевое солнце. Обведено в рамочку, будто вид из окна.

– Ну? – не понял Тенр. – Дети часто рисуют такое.

Лина кивнула и достала следующий лист. Глаза у неё блестели слюдой. Тенр ахнул.

– Это же Центр Стихий! А картинке…

– Мне было восемь. Я рисовала свои кубики, из которых построила замок. Мне очень нравился этот рисунок, и я его сохранила. А на этом – система арок, чтобы не надо было давиться в троллейбусе, когда хочешь куда-то попасть. Это я уже в двенадцать придумала.

Она ткнула Тенру под нос сложную схему, соединяющую примерно дюжину чёрных, жирно наведённых карандашом скоб. И тот не мог не признать, что кое-какие элементы транспортной системы Суши вполне узнаваемы.

– Но главное, – она сделала таинственное лицо, и её губы почти коснулись щеки Тенра, – главное там, в комнате, на обоях. Загляни, только не входи.

Огневик, чувствуя сильную слабость в коленях, выполнил приказ. Хаос синих линий и завитушек на бежевых обоях сперва вызвал только недоумение, но потом он действительно увидел…

– Почему тогда не в три краски? – спросил он, усаживаясь на порожек рядом с Линой.

– Потому что сначала был только Воздух. А потом мне показалось, что так будет скучно. И я всё передумала и переделала. После того, как победила злого колдуна.

…Она долго рыдала, глотая слёзы, и приклеивала кукольную голову к шее. Вообще-то ей поплакать было – что чихнуть, легче лёгкого. Папа плаксой обзывал, и Димка обзывал, и в классе… Ничего не помогало. Солёная водичка, казалось, всегда стояла на самом краешке нижнего века, готовая сорваться вниз по первому же поводу. Лина чинила куклу, и представляла себе, как отрубит голову Витальке по прозвищу Шмакодявка из углового подъезда. Мерзкий гнилозубый типчик лет семнадцати или около того, мелочно-подлый и с крысиными повадками. Внешне Шмакодявка полностью соответствовал прозвищу, соплёй перешибить можно, но у Лины он вызывал суеверный ужас. Она никогда раньше не видела столько дряни и грязи в одном-единственном человеке. Она боялась его, как нервные дети боятся темноты за пределами одеяла. Она не находила в нём ни единой светлой чёрточки, хотя даже со второгодником Васей, сквернословом и дебоширом, кошмаром учителей, Лина вполне культурно разговаривала о породах собак и методах их воспитания. Вася любил собак и вообще оказался добродушным человеком, только сильно вспыльчивым. Змеища Лизка любила сериалы, и с ней можно было поговорить о них, хотя и скучно донельзя. Шмакодявка не любил никого и ничего. Нет, любил. Он любил запах страха и боли. Он определённо был злым колдуном, потому что людям это противно по самой их природе. Лина стискивала зубы, чтобы не зареветь в голос. Она понимала, что ни завтра, ни через неделю Виталька никуда не денется, будет по-прежнему околачиваться у подворотни, подстерегая её. И с каждым днём будет всё хуже. И придётся признать, что на самом деле всё совсем не так, как хочется. Окажется, что тебе могут желать зла только потому, что кому-то нравится запах твоего страха. И что урод Шмакодявка – только один из многих злых колдунов, которые ходят между людьми. И если она расскажет взрослым, то официально это признает. И что-то рухнет бесповоротно, что-то очень значащее…

Сегодня он оторвал голову её кукле. Завтра… Завтра будет завтра.

– Ну вот, ты теперь как новенькая, – сказала она Эле.

Починенная Эля промолчала, зато в стене открылась маленькая дверца с резным узором по косяку. Буднично и беззвучно.

За дверцей оказался другой мир, в котором Лина была доброй и могущественной волшебницей, а Виталька – настоящим злым колдуном.

Ей было тринадцать, и она целый год безуспешно уговаривала себя, что больше не играет в куклы. Зато легче лёгкого оказалось себя убедить: это не более чем очередные фокусы не в меру богатого воображения, так на самом деле не бывает. Что это игра. Лина шагнула через тогда ещё новенький порожек и азартно взялась за дело. Железнодорожный состав прочитанных книг помог ей сделать игру по-настоящему увлекательной. Из Шмакодявки вышел шикарный враг: хитрый, жестокий и непредсказуемый. Но этот мир придумала Лина, поэтому колдун был обречён. Лёгкий сквозняк из заветной дверцы она постоянно ощущала левым плечом. В любой момент можно было обернуться, выглянуть и проверить, всё ли в порядке дома, не заигралась ли она слишком долго.

О том, что никакой игры нет и в помине, Лина поняла только после полной и окончательной победы. Прямо на поле последнего и решительного боя, на пепелище, среди многих мертвецов и немногих живых, кричащих славу победительнице. Она вздёрнула вверх руку, которой держала за волосы отрубленную голову колдуна. Крики перешли в мощный рёв торжества. Кровь, стекающая по Лининому предплечью в рукав шитого серебром кафтана, была настоящей. И Виталька умер по-настоящему. В двух мирах. И по-настоящему склера его водянистых глаз стала вязкой и тусклой. Лина закричала и рванулась к дверце, которая всегда, в любую секунду была на расстоянии вытянутой руки.

Но дверца исчезла.

Зато осталось поле, залитое кровью. Остались мертвецы. Остались живые, которые возбуждённо вдыхали запах крови и возносили хвалу мудрой и доброй волшебнице. Крик ужаса они приняли за победный.

Оскаленная голова Витальки-Шмакодявки, дворового крысюка, безотцовщины, завсегдатая ДКМ*, таращилась в небо закаченными под низенький лоб глазами. Откуда-то уже слетались вороны.

– Не было! – завизжала Лина на пронзительном ультразвуке, отшвыривая страшный трофей. – Не было, не было, не было!!!

И не стало. Ничего не стало.

Остались только Лина и Тьма.

– У нас есть сказка, легенда, – тихо сказал Тенр, – о грозной битве, что была до начала времён. В этой битве погиб чёрный вззу Витал, который сожрал Хааш и хотел сожрать Сушу. А победила светлая Ли и освободила Хааш. А потом ушла, остались только Мистические существа, которые просто есть. В любом мире, наверное, гуляют такие сказки.

– Может, и не в каждом, – пожала плечами Лина. – Но я-то других не знаю… Витальку в тот день зарезали его дружки-наркоманы. Дело раскрыли моментально, так папа рассказал.

– И что ты сделала потом? – вернулся к теме Тен. Ему действительно было интересно. Вне зависимости, правда это или вымысел. А ещё ему было страшно, но этот страх он загнал так глубоко, как только смог. Выставил вперёд, как ряды щитников, миллион своих солдат-вопросов.

Лина ненадолго задумалась, потом ещё раз пожала плечами.

– Я всё сделала, – просто сказала она. – Я была продвинутым ребёнком и знала, что основой любой цивилизации являются энергия, ресурсы и средства производства. Вот и стала Сеть. Ну, чтобы экологию не портить, а то у нас как ветер с ГРЭС подует – хоть в подвал беги. И медицина чтоб могла любую болячку без уколов вылечить. Из тех, что вообще лечатся. Из Сети мог брать каждый, кому сколько надо, и делать себе хоть еду, хоть одежду. Как из воздуха. А потом для разнообразия разделила на Стихии, скучно же, когда все одинаковые. Для приходящих людей я поставила фильтр, не пускающий злых колдунов. Ну таких, без единого просвета в душе. Пусть приходят всякие, и вспыльчивые, и нудные, и хитрые, но только не такие, которые питаются чужим страхом. И чтобы каждый знал, что такой фильтр работает, поэтому можно договориться с кем угодно, даже с чужаком. Мне было всего тринадцать лет, и я верила в разную чушь. Я и сейчас в неё верю. Что я сделала неверно, Тен?

Настала очередь Тенра пожимать плечами.

– А я почём знаю? Великий Пну, может, знает, но я – не он.

– Кстати о Пну. Это мне мама в детстве говорила, когда я ленилась: «Сейчас как пну, сразу всё заработает, как по волшебству!» В шутку, конечно, ни разу не пинала.

Тенр засмеялся и вытянул ноги в коридор Пансиона. Он понял, что с Линой они разговаривают не на языке Суши. Это было странно, почти не страшно. Страх отступал.

– А как ты попала домой?

Лина посмурнела. Из коридора отчётливо потянуло сквозняком. Зашелестели старые рисунки, разбросанные по полу.

– Сбежала, – коротко ответила она. – Как всегда. Мне, видишь ли, поклоняться начали. Ужасные ощущения. И даже символы придумали: фонарь и… шляпу. Чем больше шляпа – тем лучше.

Они сидели бок о бок на стыке двух выдуманных миров. Лина зябко поёжилась, и Тенр обнял её за плечи, будто имел такое право. Лина придвинулась ещё ближе, подтверждая его права. Задувать перестало. Тенр подумал, что когда-то очень давно, на пороге своей уютной детской комнаты наверняка сидела другая добрая и милая девушка, способная создать вселенную и вдохнуть в неё жизнь. Та, другая, зачитывалась легендами о светлой Ли и хотела стать как она – единственной спасительницей мира Хааш. Она мечтала и осуществляла мечты. Воздушные замки – вторая сторона Стихии Воздуха.

Что появилось раньше: шляпа или Пансион? Почему перестали рождаться ветряки: потому ли, что в стабильной сытости разучились мечтать? Или потому, что так захотела милая мечтательная девушка, которую вовремя не обняли за плечи? Захотела остаться действительно единственной. Неосознанно, что вы. Сознательно она не желала зла никому. Стихии хирели от того, что потребителем жить проще или от того, что некому стало придумывать Воду, Огонь и Землю?

Как обычно случалось с Тенром, вопросов насыпалась куча, а ответов не виделось даже на горизонте. Ничего, подумал он, в первый раз, что ли? Он ли не знает своих солдат.

– Ничего, – сказал он вслух. – Ничего, Лина. Как бы там ни было на самом деле. Ты не одна.

– Я должна быть одна, – замотала она головой так, что коса заизвивалась по спине. – Я гублю всё вокруг, из-за меня погибла Рита, а…

– Это такая чёрненькая, худенькая и кудрявая? – уточнил на всякий случай Тенр, приподнимая бровь. Мысленно же он возблагодарил лживый язык покойного Магистра Государственных Тайн. Всё равно что в горячке неравного боя получить в руку нож.

Лина замерла с открытым ртом и только кивнула. В сжатой форме огневик разъяснил всю глубину её заблуждений. От перечня подвигов, совершённых предполагаемой покойницей, у Лины округлились и весело заблестели глаза. Когда повествование дошло до Юры, она заверещала и кинулась Тенру на шею. Потом смутилась и отпрянула. Тенр огорчился, но не сильно: если цель-за-целью, то это навсегда. Торопиться некуда.

– Идём, Лина, – сказал он настойчиво. – Идём домой. Там работы невпроворот, а пятеро представителей тратят все свои силы исключительно на то, чтобы я мог здесь с тобой болтать. Идём. Проклятия нет, есть только очень старая и не очень счастливая женщина, и она уже обрела покой. А прошлое – на то и прошлое, что оно – прошло, закончилось. Ты очень нужна там. И мне, и Ритке, и ещё целой куче хороших людей. Тебе обязательно понравится толстый Гончар, хоть он и зазнайка, и Юра, и Вова, и даже старый хитрец Стак…

Тенр говорил убедительно, он верил своим словам, потому что иначе нельзя. Иначе Лина почует, распознает даже намёк на ложь и никогда не выйдет из Пансиона…

– Хорошо, – кивнула Лина, сияя глазами. – Сейчас, я только маме записку черкну, что со мной всё в порядке, и пойдём.

Эпилог

– … убью любого, кто заикнётся о секретности! – горячился высокий широкоплечий парень в синей футболке и джинсах. Его левая рука покоилась на самодельной перевязи. – За что боролись, я вас спрашиваю?!

Тёмными глазами и высокими скулами он немного напоминал Риту, и Лина подумала, что это, должно быть, зануда Юра, потому что влюблённые часто похожи друг на друга.

– Не клокочи, умник, – ворчал в ответ толстый вислоусый мужик. – Тут с кондачка не решают, тут аккуратненько надо…

Гончар? Мастер големов? Да, наверное, он тут единственный толстяк. Имя только из памяти вылетело. Неважно, сейчас всё равно придётся знакомиться. Ещё чуть-чуть полежать, подсматривая сквозь ресницы, – и знакомиться. Со всеми.

– Ещё одна элита? – ехидная ухмылочка растянула рот худенькому, даже тщедушному молодому человеку. Он склонил голову к плечу, и закатное солнце отразилось в левом зеленоватом глазу. Правый же затягивала тусклая плёнка бельма. Ну конечно же это Володя, Юрин друг. Рита его очень точно описала, да и если бы не описывала, догадаться нетрудно: за приятеля – горой.

– Никакой элиты, – твёрдо сказал Юра по кличке Каменный Гость. Он уже успокоился. – Но альтернативные энергостанции строить необходимо. Мы немного об этом знаем, только кое-какие общие концепции, так что браться надо немедленно. В основном придётся соображать по ходу.

Толстяк залихватски хлопнул себя по колену.

– Да неужели? – возопил он басом. – Ты всерьёз считаешь, что первым до такого додумался? Или что Фабрика Големов зря пятидесятый годочек работает?

Потом говорили все сразу, а Лина любовалась всеми. И седым сухопарым Стаком, который довольно ядовито попросил господина Джу не переоценивать полезности глиняных балбесов. И могучим добродушным Петром, который вступился за големов и господина Джу, заявив: «Зато добре спивають». И, конечно же, своим Тенром… Своим, да.

Они спорили, они ругались, составляли какие-то планы и тут же их меняли. Они что-то считали на пёстрых клочках бумаги, развешанных по стенам, составляли по памяти прикидочные списки специалистов, кого-то уже вызывали по Каналам связи. Уже обругала по этой самой связи рыжая решительная госпожа Джу своего толстого супруга, а тот расплылся в счастливой улыбке. Они творили мир, и плевать им было на всё шляпное производство вместе взятое. Лине опять захотелось плакать, на этот раз от облегчения. Немного тревожила её почему-то странная конструкция в углу комнаты, прикрытая полотном. Возможно потому, что спорщики старались не только обходить её сторонкой, а даже не смотреть в ту сторону. Но тревога была куда слабее радости.

– Нравятся?

Ритин голос раздался совсем рядом, буквально над самым ухом. Лина тихонько угукнула и кивнула.

– Мне тоже. А ты полежи ещё. Мы собирались тебя не будить, но увлеклись, не сердись. Мужики вообще, кажется, ничего не умеют тихо. Я думала, что Юра в этом плане исключение. Ошиблась, как видишь.

И хихикнула. Лина протянула руку, на ощупь нашла вьющуюся жёсткую прядь и несильно дёрнула. Просто так, чтобы вредная Ритка не хихикала без неё.

– Я уже проснулась, – сказала Лина, на всякий случай придавливая собственную косу спиной: Ритка не из тех, кто остаётся в долгу. – И сердиться мне не на что. Я ведь сама так хотела…

Полотно, прикрывавшее жутковатую конструкцию в углу, шевельнулось, и Лина чуть не завизжала от ужаса. Ей показалось, что…

Нет, показалось. Просто сквозняк. Просто память, которая теперь стала частью прошлого.

За выбитым окном быстро сгущались сумерки, обещая неизбежное наступление нового дня.