Пангея

Предисловие

В предисловии к роману «Другая половина мира» Михаил Ахманов писал, что, по его мнению, «всякий большой роман нуждается в предисловии — хотя бы для того, чтобы читатели не питали беспочвенных надежд или, наоборот, не обошли книгу своим вниманием».

Вот и мы считаем, что в начале нужно сказать несколько слов про мир Пангеи.

Он очень похож на наш. Здесь нет эльфов и гномов, но вы встретите народы и культуры, мало отличимые от земных. Некоторые топонимы звучат, прямо как земные. Некоторые похожи.

Когда-то мы, соавторы, раздумывали, а не написать ли нам альтернативную историю про мир, где не случилось Кризиса Бронзового века, не рухнули великие цивилизации и продолжили развиваться. В некотором смысле Пангея — это воплощение этой идеи. Только тут не Земля, а иной мир.

Здесь государства, похожие на Древнюю Грецию и царство Хеттов пережили кризисы, не погибли и достигли уровня развития, примерно соответствующего земному 1500 году, эпохе Великих Географических открытий. Здесь уже есть порох.

А кое-чего нет. Нет традиционных герцогов, графов и тому подобного. Нет латинизмов и производных от латыни. Нет арбалетов, алебард, гульфиков, шпаг и аркебуз. То есть все эти предметы есть, а слов таких нет. Термины заменены древнегреческими и хеттскими, а когда этих языков не хватало — придуманы, сконструированы на их основе. Мы отдаём себе отчёт, что без привычных терминов читателю будет непросто, но предлагаем попробовать сыграть в эту игру.

«Пангея» — роман в жанре низкого эпического фэнтези. Как это, одновременно «низкое» и «эпическое»? Очень просто — «низким» называют фэнтези, где мало магии. Здесь может вообще не быть каких-то фентезийных существ, а маги не мечут большие файерболы. Магия в Пангее есть, но она не эффектна. Драконов, оборотней, вампиров и прочих существ нет. Хотя местные жители не стали бы это так категорично утверждать.

А эпическое это фэнтези потому, что вас ждёт очень много персонажей и массовые батальные сцены на суше и на море. Ещё раз повторим, чтобы не было разочарований — персонажей очень много.

Так же имейте в виду, что в романе будет эротика.

Далее карта, словарик и указатель некоторых топонимов. Мы будем постепенно их пополнять.

Приятного чтения!

Словарь

Анакс. Царь царей, император у ахейцев.

Апейрон. «Бесконечное». Первооснова сущего, из чего был создан мир. Космос.

Аподесма. В нашем мире это древнегреческая женская повязка для поддержания груди. В Пангее — более совершенная конструкция, корсаж, в стиле аналогичных крито-микенских. Могла как закрывать грудь, так и обнажать её в ритуальных целях.

Артаван. «Истинный», «праведный».

Аури. Городская стража, полиция у хатти.

Бит. Род, приставка к имени у хатти.

Бронтеон. «Громовица», пушка.

Вирадена. Сановники в царстве Хатти.

Галея. Мелкий хищный зверёк (ласка, куница). Обозначение галеры.

Геомор. Землевладелец.

Горгира. Тюрьма, подземелье.

Драуга. Преступление, злодейство, государственная измена у хатти.

Истан. "Солнце". Императорский титул у хатти.

Кавсия. В нашем мире это шапка македонян времён Александра Великого, берет, похожий на «афганку».

Калимма. Накидка, покрывало, в данном случае — капюшон.

Кандия. Кафтан, в нашем мире — персидский.

Койнон. Область, входящая в состав Симмахии.

Контофор. «Несущий контос». Контос — это не только пика тяжёлого всадника катафракта, но и багор. В Пангее это слово обозначает аналог алебарды.

Криптея. Служба безопасности и разведка в Ахейской Симмахии.

Ксифарион. Малый меч, «меч для костюма», шпага, рапира. Колющий меч с длинным узким клинком и развитой гардой.

Лепта. Минута.

Луцци. Простолюдин у хатти, а также повинность.

Майя. Повитуха, акушерка.

Марнува. Пиво у хатти.

Мешеди. Гвардия у хатти.

Морион. Деталь мужского костюма, прикрывавшая пах, гульфик. Слово «морион» — уменьшительно-насмешливое и означает — «частичка». Например, частичка тела. Ещё одно значение — член.

Неорион. Военная верфь. В Новастре это аналог венецианского Арсенала.

Панкус. Государственное собрание в царстве Хатти.

Паризома. Набедренная повязка, трусы с завязками на боках, и женские, и мужские.

Пахшатар. «Охранители». Служба безопасности и разведка в Хатти.

Реда. Крытая четырёхколёсная повозка, карета.

Симмахия. Союз. Федерация ахейских областей, койнонов. Республика. От слов "Вместе сражаться".

Синедрион. Высший законодательный орган Симмахии, в который входило 300 эвпатридов.

Тарденн. Высший военачальник, генерал у хатти.

Тетриппа. упряжка с четырьмя лошадьми. В древности они запрягались бок о бок, а теперь парами, одна за другой.

Тешха. Сон, как откровение богов у хатти.

Трапеза. Банк.

Трапезит. Банкир.

Тулия. Изначально старшая дружина. Теперь «кабинет министров» в царстве Хатти.

Фармакон. Лекарство (а также яд и колдовское зелье).

Фармакопол. Аптекарь.

Хаталла. Вассал у хатти.

Экклесия. Народное собрание в Симмахии. В нём любой гражданин мог оспорить предложенный Синедрионом закон и тот не вступал в силу до решения суда.

Элланодик. Судья на Играх (Агоне).

Эпейрот. Человек, живущий на материке.

Эпибат. Морской пехотинец.

Эпистат. Офицер (в более широком гражданском смысле — начальник).

География

Адхираджья. «Власть над царями». Юго-восточное царство со столицей в Раджанагаре.

Араника. «Глухомань». Южные предгорья Махагирайи. Названы так с точки зрения южных жителей Адхираджьи.

Атэма. Земли варваров, «беззаконные» с точки зрения ахейцев. К атэме не относится Хатти, хотя это тоже варварское государство.

Багадата. "Богом данная". Царство нарьев.

Вайюкшетра. «Поле ветра». Город у входа в длинное ущелье.

Валвенн. «Белая стена». Горный массив, самый большой на западе.

Варазана. «Обширная». Столица гиммеров-кочевников. Самый большой город Пангеи по площади. Здесь мало каменных зданий и те, что есть — одноэтажные. Остальное — шатры, кибитки, деревянные постройки, мазанки.

Гесперия. Закатная страна.

Гиммера. Степь, наделённая кочевниками гиммерами, родственными нарьям.

Диапир. «Раскалённая». Пустыня на западе Эндиона.

Зариаспа. «Владеющий золотыми конями». Крупнейший центр коневодства в Багадате.

Инис-Нивлог. «Остров туманов». Им владеют гвеллы и руги.

Махагирайя. Крупнейший горный массив Пангеи.

Мисрай. Завоёванная нарьями древняя Страна Реки.

Мритья-Кшетра. «Поле смерти». Крупнейшая пустыня Пангеи.

Нарьяварта. Страна нарьев. Великая степь. Прародина самого многочисленного народа Пангеи. Хатти родственны нарьям. Ахейцы тоже в родстве, но более дальнем.

Неметон. «Священная роща». Столица Тира Гвирионн.

Пирава. «Полноводная». Река в Мисрае. До нашествия нарьев называлась Итеру.

Раджанагара. Царьград, столица Адхираджьи.

Спэта-Зем. «Белая земля». Область в Мисрае, богатая природной селитрой.

Тира Гвирионн. «Земля правды» (т.е. закона). Государство гвеллов.

Туатан Гвелл. «Племена гвеллов». Территории к северо-западу от гор Валвенн включительно.

Эндион. «Полуденная земля». Южный континент.

Эннома. Все цивилизованные страны, живущие по закону.

Пролог

Она была будто из застывшего солнечного света создана. Золотая Небесная Красавица, Сурасундари. Обнажённая и неописуемо прекрасная богиня Каллистейя, само воплощение любви и красоты. Повинуясь непреклонной воле великого мастера, она замерла на одной ноге в вырванном из реки времени мгновении танца. Изящным жестом вскинула левую руку. Казалось, что вот сейчас она закружится в стремительном вихре на кончиках пальцев, а то и всего на одном.

Как же могло быть иначе? Кто пленил богиню и заковал в металл? Какая сила заставила её замереть навеки?

Человек в зелёном кафтане, что стоял перед статуей, задумчиво заложив руки за спину, знал имя этой силы. Аристагор. Великий скульптор. Может быть, величайший из ныне живущих. Самая знаменитая его работа. И самая известная модель. Можно и ещё тут добавить эпитетов. Самая-самая.

Самая дорогая? Нет, это вряд ли. Она в рост человека и даже не из чистого золота. Бронзовая, покрытая позолотой. Есть несравнимо больше, невообразимо дороже.

И всё же она самая-самая. Лишь пара лучших учеников Аристагора только-только приближаются к такому мастерству ваяния женской красоты.

Человек в зелёном кафтане, мужчина лет сорока на вид, размышлял, каково было модели стоять в нечеловечески сложной позе. Неужели часами? Никто не поверит, что такое возможно. Если, конечно, не знать, не видеть эту женщину, живое воплощение богини.

Человек в зелёном кафтане был с ней знаком, хотя и не виделись они уже много лет.

Мехран Йездигерд, более известный, как Мехран из Мира, пригладил аккуратную бороду, откинул от глаза непослушную прядь тёмных волос, небрежно рассыпанных по плечам.

Он смотрел на сильные бёдра золотой женщины, высокие полушария грудей, летящую позу, но видел не торжество любви и жизни. Он видел смерть. Мехран обошёл статую кругом, приблизился и протянул руку. Провёл кончиками пальцев по нагретому на солнце металлу. Будто надеялся ощутить незримые швы, дабы опровергнуть свои мысли.

Это невозможно. Если статуя покрыта сусальным золотом, то листы его были тоньше человеческого волоса. И они ведь не просто наложены на бронзу, но буквально втёрты в неё «зубком», медвежьим или кабаньим клыком, либо полированным кремнем, чтобы придать невероятную гладкость и блеск. Кропотливая работа, требующая высочайшего мастерства.

Но насколько было Мехрану известно, в Симмахии чаще применяют другой способ, более простой — огневое золочение. Когда золото растворяется в живом серебре и наносится кистью. А потом обжигается огнём, дабы испарить лишнее, оставив только золото, которое от бронзы даже не отскрести.

Да, этот способ куда проще, вот только в тот год, когда создавалась Небесная Любовь, самые знаменитые врачи Хатти уже учили, будто частые смерти золотых дел мастеров, предварённые многочисленными, но очень сходными мучениями — есть отравление испарениями живого серебра. Крайне неполезна такая работа. Мало кто до тридцати доживает.

Аристагору уже шестьдесят пять, но ведь и не он покрывал статую золотом. Его работа в ином. И ученики его таким не занимаются. Но разве это оправдание, что кто-то другой заплатил жизнью, дабы Любовь Небесная сверкала тут своей ослепительной наготой?

Вот почему Мехран видел смерть.

И не только её.

Что-то здесь было ещё. Какое-то смутное, необъяснимое беспокойство. Он всматривался в полированный до зеркального блеска металл и видел не только лицо Рушанти Рати, однако не мог распознать плывущие черты. Золотая женщина словно смеялась над ним.

Что-то тут не то. И как-то связано с его старой знакомой. Вот только связь эта — будто пелена гонимого ветром тумана, тает на глазах, не уловить.

Но отогнать странное смятение не удавалось.

А может всё дело в неумолимо приближавшемся времени? Да, скорее всего, он просто переволновался. Каллистейе нет дела до тех, кого он, Мехран из Мира, ищет уже долгие годы, не вполне отдавая себе отчёт — зачем.

Сегодня, сейчас кое-что должно произойти, и он либо приблизится на шаг к своей цели, либо… Окажется, что никуда Великая Мать не удалилась, а деткам придётся познать пределы дозволенного.

Для него, Мехрана, это станет крушением его личного космоса. Что тогда? Безропотно играть свою роль? Смиренно ждать пробуждения прочих детей?

И что он скажет тем, кто с благоговением произносит его имя? «Я был неправ, расходимся»?

Послышались чьи-то шаги.

— Господин Кианохет примет вас, — раздался за спиной приятный баритон.

Мехран улыбнулся, но не удосужился обернуться. Голос легко опознавался. Вот только сейчас в нём, обычно спокойном и прямо-таки располагающем к доверительной беседе угадывались неприязненные нотки. Причина их появления Мехрану тоже известна.

— Благодарю вас, Тектон, — отметил Мехран, не отрывая взгляда от роскошной груди Любви Небесной, — но право слово, неужели для того, чтобы известить меня об этом потребовалось посылать целого эпистата Криптеи, «Седьмого Стража» государства? Попроще никого не нашлось?

Эпистат — офицер (в более широком гражданском смысле — начальник). Криптея — разведка и контрразведка Ахейской Симмахии.Он шеей чувствовал волну жаркой злости, исходящую от человека за спиной, и, наконец-то, соблаговолил повернуться к нему.

Перед Мехраном стоял мужчина лет сорока, в узких малиновых штанах, такого же цвета куртке с валиками на плечах и разрезами на рукавах, в которых виднелась белая рубаха. На голове кавсия с пером. Выпуклый морион, предмет особой гордости ахейских мужчин, второе столетие не выходивший из моды, несмотря на неизменные усмешки нарьев и хатти, расшит тонким золотистым узором.

Кавсия, каусия — в нашем мире это шапка македонян времён Александра Великого, берет, похожий на «афганку». Морион — деталь мужского костюма, прикрывавшая пах, гульфик. Слово «морион» — уменьшительно-насмешливое и означает — «частичка». Например, частичка тела. Ещё одно значение — член.Наружности эпистат Кратер Тектон был приятной не только благодаря недешёвой одежде. Широкоплеч, мускулист, каштановая борода аккуратно подстрижена.

На бедре «меч для платья» с витой гардой. Мехран знал, что эпистат, в отличие от иных сынков знати, им не красуется. Тектон — один из лучших бойцов Симмахии, даром что давно уже его клинок никому не отворял кровь. «Седьмой Страж» опасен в первую очередь своим умом, и лишь потом сталью.

Другом Мехрану он не может стать никоим образом, так мудро ли злить его? А ведь он злится. Человек в зелёном кафтане знал причину. Она оказалась теперь за его спиной, застывшая в своей ослепительной наготе.

Интересно, как Рушанти выглядит сейчас? Много лет прошло с тех пор, как Мехран Йездигерд, Мехран из Мира, видел её в последний раз. Однако он готов был поставить что угодно и наверняка бы выиграл, утверждая — та, с кого великий Аристагор ваял свою Любовь Небесную, не увянет и тогда, когда достигнет возраста, в коем женщине самое время нянчить внуков.

Да, наверное, не стоило столь бесцеремонно разглядывать золотую красавицу на глазах этого человека. Но с другой стороны — это хорошая проверка границ выдержки эпистата.

— Господин Йездигерд, — проговорил тот спокойным тоном, — почти любой приказ от вышестоящих в отношении вашей персоны, я сочту более чем уместным. Разве что запоздавшим. И только это может вызвать моё негодование.

И говорит-то он правильно. Чуть ли не каждый ахеец сказал бы — Ездигер.

— «Почти любой»? — улыбнулся Мехран.

— Разве что кроме тех, что потребуют прекратить за вами пригляд.

— Это великая честь! — Мехран церемонно поклонился. — Осознание того, что меня пасёт «Седьмой Страж» самолично, греет мне душу. Чего доброго, я этак могу возгордиться.

— Разве этого ещё не случилось? — прищурился эпистат.

— Ну что вы, я само смирение.

— Стало быть вы не заставите ждать господина Кианохета. Он примет вас у себя в час пополудни. Очень прошу, не опаздывайте.

— Как можно! Я конечно же приду вовремя и не доставлю сему достойнейшему из мужей ни одной лишней лепты раздражённого ожидания.

Лепта — минута.— Приятно слышать. За сим позвольте откланяться.

Тектон повернулся, чтобы покинуть храм.

— Постойте! Разрешите нескромный вопрос.

— Слушаю, — ответил Тектон, стоя вполоборота.

— Насколько мне известно, господин Кианохет в этом году вновь отказался войти в состав Ареопага. Он не занимает сейчас никаких государственных должностей.

— Так и есть.

— Тогда как же так вышло, что эпистат Криптеи ревностно исполняет приказы частного лица, да ещё и гордится этим?

Тектон едва заметно прищурился. Новая волна злости докатилась до человека в зелёном кафтане, осязаемая лишь им одним.

— Полагаю, господин Йездигерд, вы не столь хорошо осведомлены о природе власти, как вам кажется, — холодно ответил Тектон и быстрой походкой покинул храм.

Конечно, он распознал насмешку. А ответ неплох. Человек в зелёном кафтане задумался, какой дал бы он сам.

Мехран закрыл глаза. До приёма у главы всесильного рода Кианохетов, который в гордыне своей уверен, будто самого Астропея, Мечущего звёзды, держит за его божественные яйца, ещё уйма времени. А вот в другом, более важном деле, оно уже поджимает.

Угадать точный час, лепту, нужное мгновение там — поистине высочайшее из искусств, на овладение которым он потратил большую часть жизни, и до сих пор не был уверен, что познал все тайны и секреты.

Мгновение здесь и час там. Или, наоборот. Непредсказуемый бег. Даже самые лучшие архисхоласты, титаны математике технэ не рассчитают.

Здесь нужно особое провидение. Близость богов. Вот только любой человек в здравом уме, и вовсе не маг, а простой обыватель, выслушав затруднения Мехрана, присоветовал бы искать оной близости в храме Великой Матери. Ну а у кого ещё? Уж про Прекраснейшую бы точно подумали в последнюю очередь.

Каким боком Любовь Небесная и провидение? Даже сама Рушанти Рати, с ранней юности щедрее всех смертных женщин одарённая Прекраснейшей, не знала своей судьбы, когда двадцать лет назад ступила на землю Хатти. А ведь ей богиня отмерила ещё и недюжинного ума. Такого, что не каждому государственному мужу достаётся. Хотя это неуместное сравнение. Среди них столько дураков…

Нет, он не пошёл в обитель Великой Матери. С самого приезда в Астерию, его неудержимо тянуло именно в храм Прекраснейшей. А это неспроста. Какая же связь?

Она есть, хотя он её пока что не видит.

По телу растекалось тепло, он чувствовал нарастающее возбуждение. О нет, оно вызвано вовсе не созерцанием круглых ягодиц Каллистейи-Рушанти и полных грудей с соблазнительно торчащими сосками. Причина в другом.

«Время».

Мехран закрыл глаза. И не только их. Он отрешился от мира, отгородился непроницаемой стеной, не пропускавшей ни звуки, ни свет. И, не двинувшись с места, шагнул в дверь, что отворилась перед ним. Врата сна. Из чего они сделаны сейчас? Из кости? Из рога?

Через костяные врата являются лживые сны. Через роговые — истинные.Отринув лживое человеческое зрение, он всем своим существом осязал, как прямо перед ним закручивается вихрь синего пламени, образуя воронку.

Из неё повеяло холодом. Он знал, что это хорошо. Именно сейчас так и должно быть.

Белое поле, рассечённое грязно-серой полосой уходящей вдаль дороги. Перелески, лишённые листвы деревья. Снег. Его немного, но вообще — с какой стороны посмотреть. На островах Симмахии и в большей части царства Хатти снег даже в самые суровые зимы остаётся редкой диковиной. Не тает он только на вершине Пантеона, Обители богов. А из прочих мест, где доводилось бывать Мехрану из Мира, лишь кольцо гор вокруг Кедриона, восточной столицы великого царства Хатти белым бело в любое время года.

Здесь не так. Но это не удивляло.

По дороге двигалась большая повозка. Любой человек в Пангее челюсть бы наземь уронил от её вида — повозку не приводило в движение ничто, однако она катилась, и вовсе не вниз. А иногда даже в гору.

И эта невиданная гоэтия, магия, тоже не удивляла Мехрана.

Он ощущал нарастающее беспокойство, притяжение. Когда-то он не мог с ним совладать, но те времена давно прошли. Большую часть своей жизни он знал — разделённое должно стать единым. И лишь когда его имя с глубочайшим почтением произнесли уста многих тысяч людей, начал подозревать — это ложь. Древнее пророчество не обязано сбываться. Зачем собирать осколки когда-то разбитого? Не лучше ли создать нечто совершенно новое?

Герой должен быть один.

Повозка приближалась бесшумно. Мехран знал, что это на самом деле не так и грохочет она будь здоров, просто до неё ещё далеко. Размерами она превосходила самую большую и роскошную реду тетриппу. Да, поистине, увидел бы кто — дар речи бы потерял. А вот он не удивлялся. Чему тут удивляться?

Реда — крытая четырёхколёсная повозка, карета. Тетриппа — упряжка с четырьмя лошадьми. В древности они запрягались бок о бок, а теперь парами, одна за другой.«Время».

Он протянул вперёд руку. Свою. Но увидел чужую, ширококостную, мозолистую. Она принадлежала не Мехрану из Мира, мужчине вовсе не хилому, но и далеко не такому здоровяку, как обладатель этой руки, человек труда.

Левая рука легла на бугристое чёрное кольцо, правая повернула ключ в замке. Раздался треск, пробуждающий механическое сердце другой реды. Оно ожило. Белое безмолвие разорвал низкий утробный рокот.

«Начнём».

* * *

Автобус ехал по трассе на Успенку, на восток, в сторону Ростовской области. По обеим сторонам дороги тянулась лесополоса. Должно быть, летом тут неплохо, всё в зелени. А сейчас совсем грустно. Голые деревья, на ветках редкие сухие листья, что чудом пережили зиму. А за ними угадывались поля, заросшие пожухлой травой. Довольно мрачно, да ещё и дождь пошёл. Капли воды оседали на стекле.

Клонило в сон. Вот же зараза… Хуже этого ничего сейчас не могло быть. Он знал, что сейчас увидит, и сопротивлялся изо всех сил, но Морфей, или кто там у них отвечает за эту хрень, оказался неодолим.

«Там, у них…»

Этим самообманом он всегда пытался дистанцироваться от сна. Впору уже книжку купить, «Наивняк, и как с ним бороться».

Глаза слипались.

«Нет! Не надо!»

Голова безвольно упала на грудь.

Кровь в детской… Повсюду… На полу, на разбросанных игрушках… И занавески в огне…

Сердце бьётся просто бешено, сейчас грудь проломит.

Где-то внизу громыхнул ещё один выстрел. Топот ног, лязг стали, крики.

Закричал и он:

— Кинана! Каран! Адея!

Никто не откликнулся. Он знал, что криком выдаст себя, но как же можно молчать? Как сейчас можно молчать?!

Повсюду дым, ничего не видно. Топот, брань.

Он закашлялся, потом снова закричал:

— Кинана!

И сразу же услышал ответ. Вот только не тот, на который надеялся.

— Он там!

Ах вы твари, нелюди!

Надо уносить ноги. Но как можно уйти, не узнав, что с сестрой и племянниками?

— Кинана!

Он рванулся вперёд и почти сразу споткнулся обо что-то. Или кого-то.

Нянюшка… Ей перерезали горло.

Ему показалось, что он видит чёрную полосу на полу. Та тянулась во внутреннюю комнату. Передняя детской быстро заполнялась дымом, пришлось ползти на четвереньках. Клинок в руке лязгал по каменным плитам и цеплялся за перевёрнутые табуретки.

Почти на самом пороге лицом вниз лежала женщина. Он завыл. Узнал…

Кинана явно пыталась ползти, из последних сил куда-то тянулась, когда её добили.

Топот приближался.

— Каран! Адея!

Он уже знал, что всё бесполезно. Детей здесь нет.

— Молодой господин! — резанул по ушам хриплый голос Андроклида.

— Я здесь!

Он вскочил и, давясь кашлем, бросился назад. У самой двери, снаружи, услышал шум драки. Выскочил в коридор и успел увидеть, как Андроклид по самую рукоять всаживает свою любимую триайну, длинный раскладной кинжал-трезубец, в живот какому-то ублюдку.

— Надо уходить, молодой господин!

— Они забрали детей, Андроклид!

— Да, господин! И Клеопатру.

— Она жива?! Ты её видел?!

— Слышал крик, её тащили, она вырывалась.

— Бежим, мы отобьём её!

— Нет!

Андроклид, почему-то мокрый насквозь, рванул его за плечо и бесцеремонно впечатал в стену.

— Их тут человек двадцать, если не больше. Ваших племянников и сестру не убьют. Не сейчас. Они им живыми нужны. Как и вы. Нужно уходить, сейчас тут больше ничего не сделать.

Андроклид буквально сверлил его взглядом, а пальцы на плече словно железные. И ведь он прав, ничего, совсем ничего уже нельзя сделать… Прадед, мать, старшая сестра — мертвы. А отец и братья? Убийц так много, что могли сделать трое, будучи застигнуты врасплох? Безнадёжно… Ему только и остаётся ноги уносить, шкуру свою спасать…

И тогда Саша сквозь зубы выплюнул семиэтажную брань.

По-русски.

Всё-таки русский мат — могучее колдунство. Именно он и выкинул его обратно.

Саша встрепенулся, открыл глаза и сразу поймал неодобрительный взгляд женщины, сидевшей в соседнем кресле.

— Простите… — пробормотал он смущённо.

Повертел головой. На него смотрела не только соседка, но и женщина по другую сторону прохода.

Он вдруг подумал, что тут ведь одни женщины. И дети. И он единственный взрослый мужчина. Вот что они все сейчас думают о нём?

Господи, как же хреново… Что же делать?

Только не назад, не в сон. Это ведь так просто не кончится…

Он чувствовал, как дрожат пальцы.

Нужно думать о чём-то другом. Хотя бы попытаться обмануть того, кто это всё устроил. Но как?

«Саш, надо думать о хорошем», — прозвучал в голове мягкий голос Арины, — «а то так можно сойти с ума».

Да, о хорошем. Может хоть так получится обмануть… Самого себя…

* * *

Тогда, летом, всё было совсем другим. Ярким и солнечным запомнился тот полдень в Крыму. Он только приехал, бросил вещи в гостинице и тут же пошёл на пляж. Успел искупаться пару раз и устроился на лежаке. Устал с дороги, потому и не заметил сразу, как прямо тут и задремал.

Было так хорошо, тепло, в голове ни единой мысли о работе. Вообще никаких мыслей, просто отлично! Только шум прибоя и пляж.

Вдруг Саша почувствовал, как кто-то трясёт его за плечо.

— Молодой человек! Помогите нам!

Он открыл глаза. Рядом с ним стояла девушка в красном купальнике. Он не успел её толком рассмотреть, как она решительно заявила:

— Только вы нам сейчас поможете! Надо этого мальчика перенести в тень!

Саша увидел, что вокруг суетится несколько женщин. Они стояли вокруг мальчика лет семи. Ему, похоже, стало плохо, вроде бы в обморок упал.

Девица в красном купальнике указала на тент, Саша подхватил ребёнка на руки и отнёс под навес. Мать мальчика схватила коврик и пляжную сумку и побежала за ними следом.

Девушка уложила мальчика в тени, сунула ему под голову полотенце, обтёрла водой. За ней следом под навес прибежала подружка, пухленькая такая брюнетка. Но Саша на неё особого внимания не обратил. Симпатичная блондинка в красном купальнике ему куда больше понравилась. С первого взгляда.

Она решительно взялась оказывать медицинскую помощь. Бикини у неё было самое обычное, без лишней откровенности, но девушка настолько увлеклась спасением ребёнка, что не замечала, как её разглядывает Саша.

Мальчик быстро пришёл в себя. Девушка посчитала пульс, пощупала ему лоб и заявила матери:

— Всё с ним в порядке! Просто он перемёрз, когда купался, а потом долго загорал на открытом солнце, без навеса. Так нельзя! Идите сейчас домой и отдыхайте!

Мать скривилась оттого, что какая-то неизвестная деваха указывает, что ей делать с собственным сыном. Но совесть пересилила, потому она сказала блондинке:

— Огромное вам спасибо!

И засобиралась домой.

— А как же я? Я тоже помогал, — подмигнул женщине Саша.

— Ой! Спасибо вам, — с улыбкой повернулась к нему девушка, — я бы сама его не дотащила.

— Александр! — представился он, слегка кивнув ей.

Красивая, даже очень. И прекрасный повод для знакомства, да ещё в самый первый день отпуска. Надо действовать.

— Арина, — назвалась она в ответ.

И тут же заметила, что собеседник смотрит ей не в глаза, а чуть пониже. Там было на что посмотреть. Показывали красивое.

Отреагировать на взгляд парня она не успела, вмешалась подружка.

— Ариш, мы не опоздаем? — спросила та. — Который час уже?

— Сейчас, гляну.

Арина принялась искать телефон в пляжной сумке. Вытаскивала расчёску, крем, всякую мелочь. Но телефона не было.

— Крис, ты не видела его? Куда делся…

— Нет, не видела.

— Неужели, я его уронила? — растерянно пробормотала Арина.

Саша заметил в тёмно-сером песке розовый чехол. Южное солнце блестело на узоре из стразов.

— Да вот же он. Вроде бы.

Саша поднял телефон и протянул хозяйке.

— Вот спасибо! — обрадовалась девушка. — Я уж испугалась!

— Ну, раз я нашёл телефон, значит, надо дать свой номер, — улыбнулся Саша и подмигнул ей.

— Конечно, — девушка вдруг хитро усмехнулась, от её серьёзности и следа не осталось, — записывай! Ноль семьдесят один…

— О, что это за оператор? — удивился Саша.

— Феникс! Связь для победы! — хором ответили обе девушки и рассмеялись.

— Не понял, — признался Саша, — в чём тут прикол?

— Это оператор Донецкой Народной Республики, он работает только на её территории. А больше нигде, — пояснила ему брюнетка, Кристина.

— Вот как, — задумчиво пробормотал Саша.

Летний полдень в одночасье стал не таким беззаботным. К солнцу и морю вдруг добавился запах пороха и гари. Как будто сюда, на набережную Судака дотянулся след от бесконечной войны, давно уже превратившейся в этакую неизвлекаемую занозу. Иной раз о ней и забыть можно, но она всегда напомнит о себе. Немало людей хотели бы не вспоминать, не думать, не знать. Многим удавалось.

Саша прикусил губу, но сдаваться не собирался.

— Ну, ничего страшного, всё-таки двадцать первый век на дворе.

Он набрал номер Арины в мессенджере, увидел её фамилию, и тут же отыскал профиль в соцсети. На аватарке у девушки стояла фотография на фоне крымского пейзажа. Вся такая загадочная девица со светлой косой, в высоких ботинках, джинсах и кожаной куртке. А рядом мотоцикл. Синяя Хонда.

Саша приподнял бровь и тут же попросился в друзья.

— Ну, вот, будем знакомы! — Саша подмигнул сразу обеим.

Подруга Арины скорчила недовольную физиономию. Её явно не устроило, что парень пытается понравиться девушке, одновременно заигрывая с другой.

— Времени сколько? — спросила Кристина.

— Половина первого уже, давай собираться.

Арина натянула белые шорты и жёлтую футболку прямо на влажный купальник. Отчего и красное бикини, и всё, что оно прятало, проступило довольно явно.

— И мне пора уходить, — поддержал их Саша, — а то я сегодня только приехал. Перегреюсь ещё, как тот пацанчик. Давайте, я вас провожу!

Они медленно пошли вместе по набережной. По дороге Саша узнал, что девушки уезжают домой сегодня вечером. Печально, конечно, но ведь отпуск только начался. Можно познакомиться с кем-то ещё.

Эта мысль показалась ему какой-то кощунственной. Ему очень захотелось продолжить знакомство именно с этой девушкой.

Несколько последующих месяцев она не выходила у него из головы. Но навалилась куча дел, работа, разъезды. Бурным романом их общение никак нельзя было назвать. Так, вялая переписка в соцсети. Изредка фотки друг другу слали, чаще какие-то приколы, мемасики. Он чувствовал, что эти никуда не идущие отношения, которые даже дружбой не назвать, её напрягают.

Но выбросить из головы Арину он уже не мог. Нужно было что-то делать.

И он сделал.

Знать бы, куда это всё заведёт…

А что, отказался бы?

Нет. Вот тогда бы уж точно — нет.

Автобус слегка тряхнуло. Саша отвлёкся от воспоминаний. Они подъехали к границе, и тут же у него исчез сигнал того самого местного оператора.

Саша выключил телефон, чтобы в дальней дороге не разряжался, и убрал его в карман.

Глава 1. Родная кровь

Новастра, 520-й год Чуда Трёх, весна

Вода закипела и Александр сунул в кружку две стеклянных трубки, каждая с шариком внизу. Их верхние концы были запаяны. Нагретое стекло там сжали щипцами и действовать пришлось проворно, чтобы жидкость внутри не успела улетучиться от соседства с невыносимым жаром. А выкипает ойнопневма быстро. Поистине, это очень удачное название — «винный дух». Александру оно нравилось куда больше, чем «вода жизни». Да и какая тут жизнь, когда люди от неё спиваются и мрут?

Александр и стеклодув Эвтихид заворожённо следили, как два столбика ойнопневмы, подкрашенной вытяжкой из красильного корня ползут вверх по трубкам.

Наконец, рост красных столбиков прекратился. Александр рукой в варежке вытащил обе трубки из кружки и положил на полотно, расстеленное на столе. Поднёс деревянную линейку, замеряя высоту столба.

— Ты великий мастер, Эвтихид, — произнёс он с нескрываемым удовлетворением, — они почти одинаковы!

— Благодарю, молодой господин! — расплылся в довольной улыбке стеклодув. — А как вы намерены их разметить?

— Закажу деревянные оправки, проверю на льду, потом снова в кипятке и нанесу зарубки. Потом размечу на равные части.

— Что, если впаять прямо в трубку бусины?

— Это имеет смысл, если ты сможешь делать все трубки совершенно одинаковыми. Но разве такое осуществимо? Ты же тянешь их на глаз.

— Глаз верный, молодой господин, — улыбнулся Эвтихид, — вы же сами видите. И только что похвалили.

— Похвалил, но тут два образца. А когда будет сто?

— Сто? — удивился стеклодув. — Зачем вам так много?

— Почему мне? Всем людям. Если что удачно придумалось, оно потом многим нужно. Взять того же моего «надёжного убийцу» — когда я его только рисовал, Филипп ходил вокруг меня и фыркал, что это дурь и толку не будет. А теперь что? Как горячие пирожки разлетаются! Отец собирается ещё один эргастерий поставить.

О да, вот кремнёвый замок оценили сразу. А когда Александр ещё и укоротил ствол пиробола, фитильной ручницы, и отпилил приклад, Архелай пришёл в восторг. Старшие братья устроили немедленное состязание, кто изящнее обзовёт новое прекрасное оружие. Чего только не предлагали, от «искры» до «длинной руки». Александр упёрся, что его короткая ручница должна непременно называться «надёжный убийца», пистолетер. И не отступал, даже когда выяснилось — не такой уж он и надёжный, осечки даёт часто. Александр не сдавался, клялся, что всё усовершенствует. Старшие дивились — это название младшему было настолько милее прочих, что он даже думать ни о чём ином не мог. Уступили создателю. Так оно и прижилось. Причём Александр слово это почти сразу зачем-то сократил, окончание проглатывал.

Пистолетер — от «пистос» («надёжный») и «олетэр» («губитель», «убийца»). В нашем мире происхождение слова «пистолет» совсем другое.— А всё же зачем другим-то? — спросил стекольщик.

— А? — рассеянно переспросил Александр, нырнувший в свои мысли. — Ну… Жар измерить. Слушай, мне кажется, точности будет недостаточно. Придётся увеличить длину. Сможешь?

— Насколько?

— В локоть. Или в полтора. Я сам ещё не знаю.

— В полтора локтя? — испугался Эвтихид, — совсем ведь хрупкая будет. Может в спираль свернуть?

— А можно?

— Змеевики же я для вас делаю.

— Змеевики? Нет, цилиндр здесь не подойдёт.

— Можно плоскую спираль сделать. И так проще будет с оправкой и разметкой.

— Да… — задумался Александр, — но подмышку ведь не засунешь… И в стакан…

— А зачем это подмышку совать? — у Эвтихида глаза расширились от удивления.

Александр взглянул на него, прикусил губу. Некоторое время молчал.

— Да не бери в голову. Мне, видишь, ли, нужно жар точно мерять.

— Зачем? — спросил стеклодув, а сам подумал, что чего-то слишком часто это слово у него вырывается.

Но Александр не рассердился. Он вообще всегда терпеливо объяснял свои задумки и даже радовался, когда находил благодарного слушателя.

Стеклодув, конечно, не знал, что даже гетера Калликсена, которую Филипп притащил на шестнадцатилетие младшего брата, тоже битый час сидела, развесив уши и разинув рот, напрочь позабыв, что оным ртом должна сделать. Она потом даже не смогла вспомнить, о чём вещал Александр, сказала лишь, что в жизни не слышала более вдохновенной речи. Что-то про железки. В какой-то момент она услыхала шорох за стеной, это лез подслушивать Филипп. Вспомнила, что кругленькая сумма всё ещё не отработана и таки стянула с именинника штаны.

На следующий день Александр застал Филиппа за разговором с Кинаной. Брат со смехом рассказывал сестре, какие по словам Калликсены были у Александра глаза во время всей «операции».

— Готов поспорить, он так до конца и не понял, что происходит и зачем все эти странные телодвижения!

Кинана обозвала Филиппа дураком, увидела Александра в дверях, вздохнула и покачала головой.

Младший сын Аргея Филотера с самого детства слыл отроком не от мира сего. Семья даже тщательно прятала его от общества, дабы не ляпнул чего-нибудь этакое на людях. Ведь слухи пойдут…

«А младшенький-то у них совсем того…»

Потом он подрос и чудить стал ещё больше. Вот только теперь, диво-дивное, из ушибленной его головы полезли придумки, одна хитроумнее другой. А когда три года назад, двадцатилетний в ту пору Александр разродился замком для воспламенения пороха в «ручницах», тут уж все оценили.

Отец немедленно организовал несколько мастерских-эргастериев, и изделие очень скоро начало приносить такие деньжищи, что Аргей серьёзно подумывал, не вложить ли в оружейные мастерские половину своего состояния.

В какой-то момент сынки эвпатридов в Астерии взяли моду — вопросы чести решать не пырянием друг в друга железками, а прогрессивно — стреляться.

Когда об этом услышал прадед, он беззвучно затрясся от смеха, а потом изрёк очередную свою премудрость: «Великая Мать создала людей сильными и слабыми, но Александр Филотер уровнял их».

Александр, задумчиво разглядывая трубки, прототипы своего термоскопа, почесал подбородок, не бритый дней пять, и ответил на вопрос стеклодува:

— Я хочу попробовать перегнать нафту. Так же, как гонят ойнопневму. И есть у меня ощущение, что здесь нагрев надо постепенно усиливать и точно мерять жар.

— А зачем её… перегонять?

— Мне видится, что нафта — суть смесь веществ. Есть лёгкая часть, которая подобно маслу будет держаться на поверхности воды. Не случайно же нафту называют «земляным маслом». Есть тяжёлая, которой крыши в Катайе обмазывают. Я хочу попробовать их разделить. Так же, как ойнопневму и воду. А надо это мне…

Александр взглянул на стеклодува и пробормотал:

— Да я сам ещё не знаю, зачем.

— Уж вы-то молодой господин, и не знаете! — воскликнул женский голос. — Быть того не может!

Александр и Эвтихид обернулись. В двери заглядывала молоденькая служанка, Латоя.

Александр посмотрел на стеклодува.

— Ладно. Сегодня хватит. Отлично получилось. Попробуй ещё тоньше каналец сделать. И мне нужен ещё один змеевик. Два. И склянок закажу. Всё распишу. С оплатой, как обычно.

Эвтихид поспешил откланяться и удалился. Про деньги можно было и не говорить. Все знали, Филотеры не скупердяи, строго платят оговорённое и даже сверх того, если работа особенно хороша. Последнее случалось часто. Аргей с некоторых пор поверил в младшего сына, на которого было совсем махнул рукой. Ну да, не воин, как Архелай, и не столь ловок в торговых и деликатных делах, как лиса Филипп. Но как вошёл в возраст, оказался для семейных предприятий исключительно полезен. Кто знает, что ещё придумает? Вон, про машину какую-то заикался. Воду из шахт откачивать.

Стеклодув удалился.

— Чего тебе, Латоя? — спросил Александр.

— Госпожа зовёт к ужину, — девица изящно присела, чуть отставив пальчиками в сторону подол.

— Уже ужин? Как время-то летит… Я сейчас.

Служанка после этих слов не ушла. Прилипла к дверному косяку. И ножку по нему немножко вверх, обнимающим движением. И юбочку тоже. И смотрит. Пристально-пристально.

Александр сделал вид, что не заметил. Не всегда у него это получалось. Особенно когда девица в своей похвальной услужливости совсем рядом окажется, упругой грудью коснётся, туго обтянутой льняной рубашкой, несколько чрезмерно расшнурованной. И соски сквозь ткань обязательно торчат.

Да, Александр не мог скрыть отклика кое-какой части тела на такие демонстрации симпатии. Под лукавым опущенным вниз взглядом краснел и стремился сбежать, к великому разочарованию не только Латои, но и других служанок. Даже толстой кухарки Лисандры, которая всегда стремилась «откормить мальчика, совсем исхудавшего». Бессонные ночи от великого ума, совсем здоровью не полезны. Дурные соки в теле копятся, а он и не сбросит их никак. Или как?

Александр, перепрыгивая через три ступеньки, сбежал в столовую. Там обнаружилась мать, а также обе сестры и племянники. Каран и Адея, шести и пяти лет, не хотели есть, капризничали.

— Эврем, ну сколько тебя ждать? — укоризненным тоном произнесла мать.

Этим домашним прозвищем, «выдумщик», в семье его звали все, кроме отца и прадеда. Только для них двоих он был Александром.

Мать, нисколько не смущаясь, и слугам говорила: «Скажи Эврему, позови Эврема».

Миртала Филотера к своим сорока пяти годам родив семерых детей, из которых выжило пятеро, уже не могла похвастаться фигурой первой красавицы Новастры. Раздалась вширь, «растеклась», как говорил отец.

«Съела много вкусного», — как утверждала она сама.

Однако ведь не просто так мудрые люди слово подобрали — «раздобрела». С возрастом Миртала приобрела мягкость во всём, и в теле, и в манерах.

Архелай, старший брат, даже обижался, бывало:

— А что ты на них никогда не кричишь? А на меня кричала! И полотенцем по жопе!

— Потому что ты был засранцем, — невозмутимо отвечала мать.

— И таким остался! — вторила Кинана, двумя годами старше Александра.

Филипп, слыша эти речи, неизменно усмехался. Ныне он присвоил себе негласное именование главного возмутителя спокойствия в роду Филотеров.

Александр уселся в кресло. За столом каждому было отведено своё место, но, когда кто-то из семьи отсутствовал, пустые кресла убирали. Потому сейчас, без отца и старших братьев тут было несколько пустовато.

Племянники тут же наперебой принялись выпрашивать новую сказку:

— Расскажи про поросёнка и медвежонка! И ещё про сову!

— Нет, другую! Как волк на свадьбе песни пел!

— Эту уже все слышали! Нет, расскажи, как медведь с поросёнком за мёдом пошли!

— Беда с твоими сказками, — улыбнулась Миртала, — а я сразу не поняла, что позавчера случилось. Почему они залезли под стол и принялись кричать, что сейчас споют! А потом изображать, как собака воет! Это значит, ты такую сказку для них сочинил?

Нянька принялась оправдываться:

— Простите, кирия! Я недоглядела!

— Ничего страшного! У нас тут все свои, — улыбнулась Кинана, — не на людях же расшалились.

— Зато, если бы на людях, все бы узнали, что Эврем прекрасно ладит с детьми. А о других мужчинах такого не скажешь, — хитро улыбнулась Клеопатра, младшая сестра, — это такое важное достоинство, что девушки обязательно обратят на тебя внимание! Если им, конечно, ещё не надоело ждать!

Клеопатра сама захихикала над собственной шуткой. А больше никто не засмеялся. Только Александр мрачно поглядел на сестру:

— И не надоело тебе? Каждый раз одно и то же. Других что ли разговоров у тебя нет? Только о женихах да свадьбах?

— Мне не надоело. А вот моим подругам уже надоело! Они раньше о тебе всё время спрашивали. Как ты, чем занимаешься? А теперь устали ждать и принялись искать кого-то другого. Того, кто девушками интересуется!

— Невелика потеря, — хмыкнул Александр, — больно нужны они мне!

— Ага, знаю я, как они тебе «не нужны»! Видела!

— Что ты видела? — раздражённо спросил молодой человек.

— Рисунок в папке!

— Если ещё раз сунешь свой нос в мою комнату, я тебе по лбу дам, — пообещал Александр.

Клеопатра фыркнула. Вид у неё был торжествующий. Как же, братец не стал отрицать, а стало быть, фактически признался, что к женщинам вовсе не равнодушен. Явно сохнет по одной. Знать бы, кто она.

— Эврем, — мягко сказала Кинана, — я, конечно, понимаю, целыми днями торчать в мастерской со стекляшками и железками куда интереснее! Но так мы никогда для тебя невесту не засватаем!

— Хватит! — отрезала мать. — Кинана, ты ещё не начинай. Будет на то воля Великой Матери, в нужное время найдётся невеста для Александра. А тебе, Клеопатра, стоило бы задуматься о том, какое ты впечатление производишь на молодых людей. Я не хотела бы слышать от посторонних, что моя дочь легкомысленна, болтлива и бесстыдно любопытна!

Клеопатра пристыжённо замолчала.

Александр не понимал, чего они все его так осаждают. Вот Архелая не трогают, а могли бы. Хотя, если подумать, может просто жалеют и боятся снова заводить разговор о женитьбе. Архелай уже вдовец, мужем и года не пробыл, жена умерла родами, и ребёнка не спасли.

Филиппа тоже не тормошат, хотя и он не женат. Правда, помолвлен. Невесте его четырнадцать, свадьба назначена на следующую осень, больше года ждать. Но Филипп ожиданием не томится, женщины на нём буквально горстями виснут. От служанок, до дорогих гетер и девиц из приличных семей. Последнее, впрочем, заставляет отца постоянно Филиппу выговаривать. А то ведь этак можно до кровопролития догуляться под чужими окнами. Так что среднего сына Филотеры были бы и рады придержать на том самом пути, к коему настойчиво подталкивали младшего.

— Ладно, — завершила сомнительной пользы разговор мать, — хватит об этом. Давайте приступим.

Все произнесли краткую молитву Великой Богине, поднесли три пальца начала к сердцу, а потом ко лбу.

— Благодарю тебя, Великая Мать за щедрые дары, за урожай и хлеб на столе, — проговорила Миртала.

Новастра слыла удивительным городом. Здесь очень быстро, куда скорее, чем во всём остальном мире, приживалось новое. И не мудрено. Тут делают деньги, огромные, невероятные. Зачастую, из ничего. Так, по крайней мере, кажется неискушённым. На деле же, лучшие люди, отцы города, крупнейшие трапезиты Ахейской Симмахии стали таковыми, потому что постоянно крутились, высматривая, на какой бы ещё полезной новине заработать, пока к ней не присосались все. Но вот по части веры Новастра оставалась привержена обычаям отцов, седой старины. В большинстве её великих домов за трапезой по-прежнему возносили хвалы Полиаде Тесмофоре, «Градодержице» и «Законодательнице».

Тут игра слов. Трапеза — стол. Также в древности — стол менялы. Таким образом, трапезит — банкир, а трапеза — банк.Дом Филотеров был один из немногих, где чтили Великую Мать, а также Её Триаду — Справедливость, Милосердие и Труд.

Филотеры всегда платили справедливую цену, всякий кто вёл с ними дела, мог быть уверен, что его не обманут.

Филотеры щедро жертвовали на сирот. Все государственные сироты уже три поколения содержались фактически за их счёт.

Вот с трудом было сложнее, ибо верующие подразумевали тяжкий труд землепашца или ремесленника, но точно не антиграфа-счетовода. Но когда в доме слышался монотонный шум токарного станка Эврема, коего звали не только Выдумщиком, но ещё и Железкой, Сидерионом, всем было ясно — и тут Великая Мать оказалась благосклонна к Аргею Филотеру. Хотя домашние не сразу это поняли. Своеобразная, конечно, милость.

Семья принялась ужинать. На столе был не один хлеб, но и вино, два вида жаркого, из курицы и из говядины. Большое блюдо с креветками и мидиями, рыбный пирог. Ели неторопливо, разговоры никто не заводил.

Когда тарелки почти уже опустели, молчание нарушила Кинана.

— Мама, я вчера в книжной лавке видела великолепные гравюры из Астерии. Храм Богини, фонтаны и статуи. Будто живые! Я не собиралась туда заходить, забрела случайно, и не смогла оторваться! Как красиво! Особенно статуя Каллистейи. Будто живая богиня. Неужели её модель была столь невероятна? Ты видела её?

— Статую или модель? Да, вроде и ту, и другую видела, — ответила Миртала, — когда была в Харассе с вашим отцом. Но мы были на приёме у истана, а гетере на таких церемониях не место. Туда допускают только знатных и приличных женщин. А Роксану я видела мельком, в саду. Тогда она была красивой, да. А сейчас уже вряд ли. Много лет прошло.

— Это с ней отец собрался договариваться? Я видела письма от госпожи Рати.

— Да, она теперь метрейя Святой Аллавани в Парфенионе. И уговаривала Аргея помочь Обществу обосноваться в Новастре. Он собрался открыть больницу и приют для бедных.

Сказав это, Миртала снова прижала ладонь к сердцу и ко лбу.

На Кинану благочестие матери не произвело впечатления.

— Состарилась Роксана уже, и в гетеры не годится. Теперь принялась изображать из себя святошу. А так про неё разное говорили. Рассказывали, что она с самим наследником истана путалась. Надо ли отцу общаться с подобной женщиной?

— Кинана! — строго произнесла мать.

Она одним взглядом указала на младшую незамужнюю ещё Клеопатру, которая тут же навострила уши и внимала разговору, что обещал пикантные подробности.

Кинана замолчала. Её задело, как мать обращается с ней. Ведь она уже взрослая замужняя женщина, родила двоих детей, но вынуждена смиряться, словно девчонка. Всё потому, что сейчас гостит с детьми в отчем доме, пока муж её, наварх Арридей находится с флотом в Фиатире.

Больше никто не сказал ни слова, отчего стук ножей и двузубых вилок показался необычно громким.

Так бы и прошёл остаток ужина в молчании, но открылись двери и в столовую почти вбежал Филипп.

— Мама! — крикнул он с порога. — Отец возвращается!

— Как это? — удивилась Миртала.

Отца семейства не ждали к ужину ни сегодня, ни завтра, и вообще в ближайший месяц.

— Не знаю! Но «Детка» в порт заходит! Архелай побежал встречать!

* * *

«Детка», трёхмачтовый наос-локсон с косыми парусами, была любимым судном отца во всём торговом флоте Филотеров. Небольшая, быстроходная посудина домчала Аргея из Астерии в Новастру, северную столицу, за четыре дня.

— Ну как он? — без предисловий спросил Аргей, едва спустившись по сходням.

— Кто? — удивился Архелай.

Аргей не замедлил шага, он ловко лавировал на причале среди ящиков и бочек, умудряясь не задевать их висевшим на левом бедре мечом. Следом торопился его двоюродный брат Аттал, коего Архелай едва успел поприветствовать кивком.

— Не тупи, Архелай. Ну кто же ещё? Я про деда. Он жив ещё?

— Ну конечно, — пробормотал старший сын, — и вполне бодр. По возрасту.

И вот тут Аргей остановился. Обернулся. Взглянул на сына, не скрывая удивления.

— А как же…

Он осёкся.

— Что случилось, отец? — совсем встревожился ничего не понимающий сын, — почему ты так рано вернулся?

Аргей посмотрел на Аттала, потом снова на Архелая.

— В Астерию прилетел голубь с письмом матери, с её симболлоном.

Когда-то давно, целую тысячу лет назад или даже раньше, симболлоном называли разрубленную монету, края которой сходились и позволяли обладателям двух половин опознать друг друга. С тех пор значение видоизменилось, теперь это было тайное слово.

Давно уже криптография, тайнопись, стала уделом не только одних военных. Её широко применяли и трапезиты. Чаще всего простую, со сдвигом букв. Она, в общем, легко подбиралась. Александр усовершенствовал схему, введя дополнительный ключ-симболлон. Сдвиг всё время менялся, а правила задавались ключом, специальным словом, по которому Аргей знал, на какой странице открыть небольшой, в ладонь размером, сборник гимнов Великой Матери, который всегда носил с собой. Ключ подсказывал, где сейчас искать правило.

Эти особые ключи имелись у всех членов семьи, да ещё и постоянно менялись. Аргей сразу увидел, что тайное послание составлено Мирталой и потому безоговорочно поверил в его подлинность.

— Мать сообщила, что дед при смерти и хочет видеть всех.

— Она не могла… — удивлённо вытаращился Архелай, — с ним всё нормально. Ну… По возрасту.

— Та-ак… — Аргей и Аттал переглянулись.

— Да сейчас узнаем, братец, — сказал Аттал.

Аргей кивнул.

Они снова все вместе двинулись к концу пирса и спустились по каменной лесенке к самой воде. Здесь ждали две узких длинных лодки-кондоуры, чёрных, лакированных, по верху обшитых бархатом.

Филотеры уселись в одну, другую заняли Андроклид и Ангел, телохранители отца. Два лодочника, работая единственным веслом каждый, повели кондоуры по лабиринту каналов, рассекавших Новастру вместо улиц.

Вскоре прибыли домой. Все домочадцы встречали отца, кроме внуков, которых няня повела укладывать спать. Выпроводили также Клеопатру, хотя она уходить не хотела и надулась.

Отец приблизился к матери, приобнял её, поцеловал в щёку и проговорил негромко:

— Миртала, что происходит? Ты сообщила мне, будто дед при смерти.

— Я сообщила?! — удивилась мать.

— Да, твой ключ.

— Записка при тебе, отец? — шагнул вперёд Александр.

Аргей повернулся к Ангелу, щёлкнул пальцами. Тот протянул ему сафьяновую папку для бумаг. Аргей извлёк и протянул сыну узкую бумажную ленту, которую голубь принёс на лапке.

— Ключ мамы, — подтвердил Александр.

— Я не писала! — возмутилась Миртала.

— Да уж понятно, — ответил Аргей.

— Мог Менесфей, — предположил Александр.

Упомянутый им человек был антиграфом матери, приставленным для помощи в делах в отсутствие хозяина дома.

— Где он?

— Отпросился на три дня. Какие-то дела по наследству, — ответила Миртала.

— О как! — подал голос Аттал.

Аргей оглянулся на него, поджав губы. Помолчал, переваривая услышанное. Потом сказал, повернувшись к сыновьям:

— Так, парни, пойдёмте-ка со мной к деду. Поговорим.

— Он в библиотеке, — подсказала Миртала.

Мужчины поднялись на второй этаж. По дороге Аргей покосился на пару стражей, очень похожих друг на друга, и поманил пальцем Павсания Керастида, главу охраны, одного из вернейших своих людей.

— Кто такие? Не знаю их.

— Новенькие, господин, — ответил Керастид, — обучаю их.

— Ты же знаешь, сначала я со всеми говорю. А этих впервые вижу.

— Простите, господин, я позволил себе лишнего. Но это неплохие парни, я уже оценил. Их перед самым вашим отбытием в Астерию привёл господин Аттал.

Аргей обернулся на двоюродного брата, который шёл следом. Тот кивнул.

— Да, поверь, братец. Они близнецы, но различить легко. Вот этот со шрамом, Паламед, я зову его Левым, особенно борзый. Натурально ушатал меня. А другой, Промах, Правый, не столь ловок с мечом и кинжалом, но поумнее будет. Внимателен, исполнителен и не болтлив.

— Тебя ушатал? — хмыкнул Аргей, — первого фехтовальщика Новастры?

— Среди эвпатридов, — улыбнулся Аттал.

— Ладно. Но я всё равно поговорю с ними позже.

Они подошли к библиотеке. За дверью из морёного дуба располагалось самое светлое помещение во всём доме. Огромное окно, почти от пола до самого потолка закрыто решетчатой рамой с двумя десятками квадратных стёкол, отменной прозрачности, самых лучших, какие в мире можно сыскать. Вдоль стен стеллажи до потолка с книгами, по большей части кодексами, но хранились тут и несколько свитков времён Адраста Злосчастного и падения Анаксеополя. Тысяча лет им.

В центре стоял большой круглый стол с тремя стопками книг. Вокруг несколько кресел. Ковров на полу тут не имелось, поскольку библиотека была излюбленным местом обитания «Трижды ворона», а мягкий ворс затруднял перемещение кресла-каталки.

Аминта Трикорон, прозванный так за то, что прожил «три вороньих века», то есть отличался невероятным долголетием, был, пожалуй, старейшим человеком не только Ахейской Симмахии, но и всей Пангеи. Стукнуло ему уже сто четыре года. Он давно отошёл от дел и не велел более считать себя главой рода, но старший внук всегда советовался с ним по сложнейшим делам.

Старик, дед Аргея и Аттала, сохранял удивительную ясность разума, хотя и не мог больше похвастаться отменным здоровьем. Он уже двадцать лет не ходил, по последние восемь его бытие изрядно облегчилось благодаря хитроумному младшему внуку. Аминта перемещался в кресле-каталке и пользовался механическим подъёмником, созданным Александром. Клеть поднималась и опускалась усилием всего одного человека. Чаще всего это, конечно, были слуги, но иногда прадеда сопровождал на прогулку сам создатель механы. Эврема «Трижды ворон» ценил куда больше, чем Архелая с Филиппом и пророчил ему великое будущее, не желая слышать доводов, будто Александр «не от мира сего» и навряд ли пригоден, дабы управлять обширными семейными делами.

Был Аминта худ, сморщен, лыс, а взглядом мог в ком угодно дырку провертеть.

— Радуйся, дед, — приветствовал его глава семьи.

«Трижды ворон» сидел в своей каталке у стола и читал, пододвинув поближе подсвечник с тремя горящими свечами, ибо солнце уже клонилось к закату и даже огромного окна уже было недостаточно для чтения без затруднений.

Аминта поднял голову и взглянул на внука поверх сидевших на носу очков, тоже самых лучших и дорогих, какие только можно сделать и купить.

— А у тебя что-то вид нерадостный, Аргей, — проскрипел «Трижды ворон».

— Да уж есть на то причина.

— Ну, поведай.

Вошедшие расселись в кресла. Александр остался стоять, опёрся локтем на стремянку возле стеллажа. Аргей пробарабанил пальцами по столешнице, собираясь с мыслями.

— Я вернулся так скоро из-за загадочного письма, в котором говорилось, будто ты при смерти, дед.

Старик приподнял бровь.

— А писал кто-то из близких. Миртала?

Александр подумал, что острый ум прадеда в столь преклонном возрасте поистине достоин зависти.

— Да. И это, вкупе со случившимся в Астерии меня очень беспокоит. Если, как предположил Александр, это дело рук Менесфея, то он же должен был понимать — мы всё быстро выясним.

— А, значит, тут расчёт на некие скорые события.

Архелай и Филипп переглянулись. Александр подался вперёд, не сводя с прадеда пристального взгляда, будто ожидал, что десятикратный в прошлом стратег и опытнейший политик одним своим взором ниспошлёт на ищущего истины некое божественное откровение.

— Да.

— Что случилось в Астерии? — проскрипел Аминта.

Аргей обвёл взглядом всех присутствующих и ответил:

— Мне предъявлено обвинение в государственной измене.

Архелай сжал кулаки, а Филипп выплюнул слово столь бранное, что Александр даже немного покраснел, хотя дам тут не присутствовало.

— Филипп, прикуси язык, — спокойно и невозмутимо велел Аминта и снова повернулся к старшему внуку, — кто обвинитель?

— Мильтиад Литей.

— Кто?! — не выдержал Архелай.

У Филиппа и Александра тоже челюсти отвисли. Друг детства отца. Обвинение? Государственная измена? Бред какой-то…

— Именно он, — процедил отец.

Старик, однако, как будто даже и не удивился.

— Что предъявляет?

— Сношение с Хатти, разумеется. Что тут ещё можно предъявить.

— Но какие-то доказательства у него есть?

— Конечно. Надо быть совсем идиотом, чтобы лезть в такое с пустыми руками.

— Стало быть, есть, что тебе пришить?

— Слушанья отложены на конец месяца и доказательств он не представил.

— И ты не знаешь, в чём подстава?

«Подстава». В невиновности внука старик не сомневался ни на лепту.

— Могу лишь предполагать. Письма Рати. Думаю, что-то другое пришить не получится.

— Ты о переписке с этой блудницей?

Аргей поморщился. Не нравилось ему, когда Роксану Рати называли блудницей. Будто это само по себе бросало тень на безупречное имя Филотеров.

— Она возглавляет Общество. А из Общества нити в Харассу протянуть не составит труда. При должной фантазии.

— Эти нити будут слишком тонкими, — заметил Аминта, — как-то хиловато для серьёзного обвинения.

— Да, и я даже не вздрогнул, когда Литей его предъявил. Но теперь совершенно ясно вижу — его суета и этот ложный вызов — определённо звенья одной цепи.

— И цепь коротка, — задумчиво сказал старик.

— Да, тут явно расчёт на некое быстрое развитие событий.

— Что думаешь насчёт источника утечки?

— Если письмо писал Менесфей, то и содержание писем Рати Мильтиаду, скорее всего, слил он.

— Надо бы потолковать с ним, — сказал «Трижды ворон».

— Полагаю, это не получится. Какой дурак начнёт такую серьёзную игру без путей отхода?

— Я бы на месте Литея сразу после твоего отъезда поднял крик, — сказал старик, — смотрите, мол, он же сбежал!

— Значит, на хвосте у меня корабль, полный молодчиков из Криптеи, — согласно кивнул отец.

— Думаю, так. Что ты намерен делать, Аргей?

— Если не догнали сегодня, завтра точно будут здесь. Дед, мы все ночью уезжаем на Скалу. Все. И ты тоже.

— Да полно тебе. Кто станет хватать меня? Морские путешествия в моём возрасте не полезны. Я останусь, мой мальчик. Но вы все езжайте. Да, прямо сейчас.

Аргей кивнул. Спорить с «Трижды вороном» бесполезно. Что же, старик снова побудет главой дома. Слуги перед ним на цыпочках ходят. При всей своей нынешней немощи Аминта, бивавший в прошлом и Хатти, и Валвенн, не повышая голоса способен кого угодно заставить обосраться, если что не по нему.

Аргей посмотрел на старшего сына:

— Архелай, команду «Детки» вернуть из «весёлых домов», если уже расползлись.

— Будет сделано, отец.

— Ступай немедля. Андроклид, ты с ним.

Архелай коротко кивнул и направился к двери. Он из телохранителей последовал за ним.

— Всем быстро собираться, — добавил Аргей, — Филипп, сообщи женщинам и поторопи. А я к Павсанию. Распоряжусь, чтобы подобрал десяток толковых людей, кто здесь останется.

— Александр, мой мальчик, отвези меня, — попросил Аминта.

Младший внук подошёл и, взявшись за ручки на спинке, покатил кресло. Двигалось оно мягко, ободы колёс обшиты кожей.

Чтобы попасть из библиотеки в покои «Трижды ворона» не требовалось перемещаться на другой этаж. Александр вёз Аминту по гиперостое, галерее внутреннего двора, огороженной перилами из лакированного кедра. Солнце сюда уже не попадало. Дом погружался во тьму.

Правнук вкатил кресло в покои прадеда.

— Спасибо, — поблагодарил тот.

Далее самостоятельно вращая колёса своими не по-стариковски сильными руками, «Трижды ворон» подъехал к письменному столу. Александр не спешил уходить.

— Дед, может всё-таки поедешь с нами? — спросил он.

Все дети Аргея, и даже малыши Кинаны, не утруждая себя, называли Аминту Трикорона не прадедом и не прапрадедом, а дедом.

Старик нагнулся и повернул ключ в дверце скрытого шкафчика. Извлёк оттуда пистолет, пороховницу и мешочек с пулями. Спокойно принялся заряжать.

Александр смотрел на это действо, оторопело хлопая глазами.

«Трижды ворон» оглянулся на внука и каким-то пронзительно-спокойным голосом сказал:

— Александр, мой мальчик, поверь пожившему человеку, дела таковы, что у вас нет ни одной лишней лепты. Некогда что-то объяснять. Иди поживее собирайся.

— Да как же ты тут один…

— Иди! — рассердился Трикорон.

Правнук попятился, повиновался.

Его собственная комната располагалась буквально в нескольких шагах. Дверь тут же, на втором этаже галереи внутреннего двора. Аминта очень любил младшего правнука и сам потребовал, чтобы тот всегда находился поблизости.

Александр вошёл внутрь, рассеянно осмотрелся. Его комната давно превратилась в этакое продолжение мастерской и была до потолка завалена «всяким хламом». По мнению домашних, кроме Аминты.

Молодой человек мучительно соображал, что же нужно взять с собой. Одежду? Да полно, зачем? Они отправятся на Скалу, островную неприступную резиденцию, родовое гнездо Филотеров в паре дней морского пути к северу от Новастры. Какой смысл тащить тряпки, там есть всё необходимое.

Над кроватью на крюке висела перевязь с мечом. Александр снял его. Ладонь легла на рукоять, спрятавшись под хитроумным переплетением стальных дуг гарды. Молодой человек на треть выдвинул длинный и узкий клинок из ножен.

То был «меч для костюма», не предназначенный для боя с одоспешенным противником, оттого и назывался чаще всего «малым мечом», ксифарионом. «Малым», потому что узким, но никак не коротким, длины в нём больше двух локтей.

Как и всякий эвпатрид, аристократ, Александр Филотер был с юных лет обучен искусству нанесения ударов, не получая их. Чаще всего сию благородную науку преподавал ему Павсаний Керастид. Иногда в этом участвовали отец и старший брат Архелай. Все трое отмечали, что Александр, хотя и не хватает звёзд с неба, далеко не безнадёжен. Вот только исключительно рассеян.

— Ты о чём думаешь? — всякий раз бранился Архелай, — про железки свои? Я тебя только что убил. Четыре раза.

— Не взаправду же… — смущённо отвечал младший.

Александр вогнал клинок обратно в ножны и надел перевязь. Подхватил сумку с огневым припасом — пулелейкой, пороховницей и снаряжёнными зарядцами. Эти бумажные цилиндрики, каждый из которых содержал пулю с отмеренным порохом, тоже распространялись по Пангее из мастерской Александра. Впрочем, сам молодой человек придумкой сей давно не был удовлетворён и размышлял, как бы сделать так, чтобы зарядец сразу в ствол загонять, без потрошения бумаги.

Александр нацепил широкий пояс с укреплённым сзади на пояснице длинным и узким кинжалом, в пару к «костюмному мечу». Заткнул за пояс пистолет.

Он снова осмотрел комнату, досадуя, что не может взять её всю. Всё надо!

«Насколько уезжаем?»

Взгляд его упал на большую папку для бумаг, в кожаной обложке. Он взял её в руки, раскрыл. Здесь хранились самые ценные чертежи и рисунки. На том, что лежал сверху была изображена странная механа — рама с двумя колёсами, одно за другим, некое подобие бычьих рогов спереди. Александр несколько мгновений рассматривал чертёж, потом откинул его в сторону. Следующий лист был с рисунком, выполненным свинцовым карандашом с большим мастерством. На Александра смотрела обнажённая девушка. Она стояла к нему спиной, вполоборота. Волосы заплетены в косу и намечены редкими линиями так, что можно было предположить — они светлые.

Молодой человек вдруг покачнулся, в глазах потемнело.

Воздух вздрогнул, и земля задрожала под ногами. Свист и взрывы раздались прямо над головой. Воздух сжался и понёсся вперёд, как огромная волна.

— Что это было?

— Это ответка была, — сказала Арина с каким-то мрачным удовлетворением, — это наши, за то, что недавно в нас стреляли.

Александр едва не выронил папку, вздрогнул, встрепенулся, судорожно соображая, где находится.

Сколько он «отсутствовал»? Мгновение? Что это было?

Грохот. Он и правда слышал какой-то шум. Будто вазу об пол разбили.

Послышались крики, топот множества ног.

Александр резко обернулся к двери.

Что происходит?

Он не без сожаления положил папку с рисунками на стол. Взялся за рукоять ксифариона и осторожно выглянул за дверь. В галерее темно. Солнце село.

Вроде бы никого. Но где-то поодаль не стихали крики и топот. Показалось, что ещё и лязг стали. Снова с грохотом разбилось что-то большое. Ну вот точно — ваза.

Он шагнул вперёд. И почти сразу кто-то со спины набросился на него. Широкая мозолистая ладонь зажала рот, а в бок справа и сзади ткнулась острая сталь.

— Не ори и не рыпайся, — произнёс чей-то хриплый голос.

Александр не послушался, дёрнулся, попробовал вывернуться. Добился только нового болезненного укола в бок.

— Руку от железки убери.

Он не шелохнулся, да и не думал хвататься за кинжал. Его рукоять под левую руку, но незаметно не схватить. Дырка в печени образуется быстрее.

Тот, кто зажимал ему рот, никуда Александра не потащил. Чего-то ждал. Недолго.

В галерее появились три человека. У одного в руках стеклянный фонарь со свечой внутри. Это был Промах, Правый, один из новых людей Павсания, а значит и Филотеров. А второй — Паламед, его брат-близнец. Третий остался неузнанным. Они не бежали, но двигались скорым шагом.

Мелькнула мысль, что схвативший его сейчас запаникует, тут же трое против одного. Наверняка задёргается, он же не мог их не видеть! И очень может быть, что кинжал в его руке сейчас познакомится с печенью Александра…

Молодого Филотера прошиб холодный пот. Но напавший остался неподвижен.

Паламед и неопознанный их спутник остановились у двери в покои Аминты. Промах быстро подошёл к Александру. Тот, кто держал его, и сейчас не пошевелился. Молодой человек начал понимать, что происходит.

Промах поставил фонарь на перила, вытащил из ножен Александра ксифарион и кинжал. Короткий клинок отшвырнул куда-то вниз, в розовые кусты, которыми была обильно усажена аула, внутренний дворик. «Костюмный меч» оставил. Вытащил и пистолет младшего Филотера, сунул себе за пояс.

— Вот молодец. Стой смирно.

Промах снова взял фонарь и повернулся к брату. Кивнул.

— Давай! — сказал Паламед, хлопнул третьего по плечу и распахнул дверь.

А сам остался сбоку. Его товарищ шагнул внутрь.

И тут грохнул выстрел. Александр едва не оглох.

Вошедшего отбросило назад, и он упал навзничь, разбив ещё и затылок о массивные кедровые перила гиперостои.

— Су-у-у-к-а-а-а! — заорал Промах, едва не выронивший от неожиданности фонарь.

Паламед, отпрыгнувший было, вновь подскочил к двери, заглянул внутрь, а затем ворвался в комнату, выхватывая меч.

Александр закричал, вернее, попытался. Звук, конечно, получился мычащий. На первом этаже раздались крики куда более громкие. Снова раздался топот.

Паламед вынырнул из комнаты. Его клинок тускло блеснул в свете фонаря и Александр готов был поклясться — на конце его чернота…

Молодой человек взвыл ещё громче, рванулся, уже совсем не думая о неминуемой расплате за этот рывок.

Он не слышал, что творится за спиной. А вот схвативший его слышал. Он хотел оглянуться и даже почти получилось, только толку-то с того?

Хватка вдруг ослабла, сзади раздался хрип. Александр резко повернулся, отбрасывая обмякшую руку, и увидел Ангела, худого и жилистого, всегда невозмутимо-сурового парня лет тридцати. Тот выдернул из спины напавшего кинжал. У убитого, который сползал по стенке, на груди имелся знак Филотеров — серебряная брошь, рукопожатие в лавровом венке. Такая же у Ангела.

Взгляд Александра скользнул по ней и поднялся выше. Глаза в глаза. «Верный друг». Девиз в одночасье растоптан. Такие же броши у Паламеда и Промаха.

«Ты друг, или…» — вопрошал безумный взгляд младшего Филотера.

Ангел резко оттолкнул Александра себе за спину, выхватил ксифарион.

Промах заорал, рванул из-за пояса пистолет, он хотел выстрелить не целясь, тут и пяти шагов нет. Но за щелчком кремня ничего не последовало. Осечка? Да нет, Александр, неопытный ещё по части сборов в обстановке, когда каждая лепта дорога, но при этом и бежать следует не с пустыми руками, оружие не зарядил.

Ангел бросился на Правого, тот отмахнулся бесполезным пистолетом, выронил его и стремительно попятился, разрывая дистанцию. Перехватил отобранный клинок Александра, который до этого держал за лезвие. У него и свой имелся, но этот быстрее в руку лёг. На помощь спешил близнец.

Ангел атаковал. Промах пятился и мешал брату, ширина галереи была не слишком велика. Александр вывернул из пальцев убитого кинжал и завладел его ксифарионом.

Внизу по гладким плитам дворика заплясали рыжие световые пятна. Топот множества ног. Кто-то нёс фонари. На лестнице на второй этаж появились быстрые тени, много. Александр не сумел их сосчитать, сердце бешено колотилось.

— Бегите! — крикнул Ангел, проколов бедро Промаха.

Тот, подвывая, отшатнулся, уступив место брату. Паламед, оставшись один, вовсе не стушевался, зарычал и, чувствуя спиной подбегающую подмогу, усилил напор. Теперь уже Ангел попятился.

Александр затравленно оглянулся. Позади него тоже имелась лестница и по ней также бежали люди. Выяснять, предатели это или верные, совсем не хотелось и он, перемахнув через перила, спрыгнул вниз с высоты в пять локтей. Ноги не сломал каким-то чудом, правой едва не угодил в материну кадку с розами. Перекатился и вскочил.

Ангел, двумя шагами отогнав Паламеда, повторил прыжок оберегаемой персоны. Убийцы с криками ломанулись обратно на первый этаж.

— Живым его! — заорал с галереи подколотый Промах.

— Бежим!

Александр метнулся было к двери, ведущей в мегарон, но Ангел остановил его окриком:

— Нет! Туда нельзя!

Младший Филотер соображал быстро. В мегароне отец, наверняка Филипп и, может быть, Архелай, если не успел уйти. На дом напали не чужаки. Охрана изменила. Но, может и не вся, раз с ним Ангел. Так или иначе, там мужчины. А кто позаботится о женщинах?

На них налетели двое самых прытких. Все люди в охране были хорошими бойцами, но Ангела мало кто превосходил мастерством. Разве что Андроклид.

Ангел схватился с первым. Двигался он очень быстро, но в полной мере оценить его искусство Александр не смог — ему, наконец, пришлось поработать клинком и самому.

Второй атаковал сходу. Защита, ответ, пока всё несложно, вот только сердце колотилось совсем не как в фехтовальном зале.

Второй явно осторожничал, и причина сразу же выяснилась:

— Александра живым!

Хлёсткий удар по слабой части клинка, открылась линия и длинный выпад. Второй шагнул назад и Александр понял, что проваливается в атаке. Опытный противник бы его тут и прикончил, вот только «брать живым», ну и Ангел не даром ел свой хлеб телохранителя. Первый уже кончился на каменных плитах, и Ангел занялся вторым. Недолго возился, тот отправился к первому.

Но народу в ауле стало сразу много.

— Бегите!

Буквально за шиворот отшвырнув Александра себе за спину, Ангел сам пятился к дверям. Хорошая позиция, не обойдут сбоку и будут мешать друг другу.

Александр не перечил и не лез под руку. Он учился очень быстро. Повинуясь телохранителю, бросился в гинекей. На сей раз Ангел не остановил его, а крикнул:

— Я задержу!

Александр кинул на него безумный взгляд и пустился бежать, запрещая себе думать о том, что может сделать один человек против целой толпы.

И все там со знаками Филотеров… «Верный друг…»

За спиной грохнул выстрел.

Александр рванул на себя дверь, ведущую на кухню, хотел проскочить на женскую половину дома через неё. Короткий путь. Но не вышло. Он замер на пороге. Тут всё в огне. Горит разлитое масло, опрокинута жаровня с углями. Он попятился, повернулся, бросился в другую дверь. Вот и гинекей и тут тоже всё горит, но уже не отшатнуться.

Он побежал по коридору, который затягивало дымом. Знал, что у него совсем мало времени. Противоположная дверь оказалось запертой. Он толкнул её плечом. Не поддалась. Крепкая. Изнутри доносился даже не плач, а монотонный вой. В отчаянии он закричал:

— Мама!

— Господин! — взвизгнул знакомый голос.

— Латоя, ты одна?

— Нет-нет! Нас тут четверо! Господин Александр, это всё Геромен, он нас тут запер!

Геромен, ещё один из «верных», сука… Твари продажные…

Дыма всё больше, он закашлялся.

— Моя мать с вами?

— Да! То есть… нет! — в голосе Латои явственно слышна истерика, — её убили! Она тут… лежит…

— Кто?! — заорал он, не узнавая своего голоса.

— Геромен! Господин, спасите на-а-а-с!

Надрывные рыдания на несколько голосов.

Он до крови прикусил губу. В отчаянии с разбегу снова толкнул дверь. И ещё раз.

Острая боль в левом плече и никакого результата. Он хотел сейчас сесть на пол, завыть и сдохнуть.

Адея. Клеопатра. Племянники.

Александр встрепенулся. Дом большой, наверх есть ещё один путь. Он попятился. Латоя, будто почувствовав, что он уходит, завизжала.

— Латоя, я найду ключ!

Девушка уже не могла замолчать. К её истерике добавился ещё один надрывный женский голос:

— Не броса-а-айте на-а-а-с!

Отчаянно кашляя, он бежал назад. Повезло, добрался до лестницы, не задохнулся, не нарвался на убийц. Откуда-то из глубины дома продолжали доноситься крики. Неужто кто-то ещё сопротивляется? Или это его ищут?

Он взлетел на второй этаж, добежал до детской и… едва не тронулся умом, увидев, что там творилось. Кровь на игрушках… Нянюшка с перерезанным горлом. Заколотая мечом Кинана из последних сил ползла, тянулась вслед детям, которых забрали убийцы.

Твари… Нелюди…

Выстрел, лязг стали… Кто-то ещё жив и бьётся! Не все предали!

Мысли неслись бешеным галопом, в ушах продолжали стоять отчаянные надрывные крики женщин. Которых он бросил, чтобы спасти своих близких. Которых не спас…

— Молодой господин! — резанул по ушам хриплый голос Андроклида.

— Я здесь!

Андроклид! Всё-таки и правда кто-то ещё выжил в этом безумии и сохранил верность!

Он не один. Тут и один из предателей. Но слишком прыткому изменнику его сука-удача вышла боком. С тремя дырками от раскладного кинжала телохранителя отца.

Или шестью. Андроклид ударил триайной дважды. Тело грузно распласталось на полу.

— Надо уходить, молодой господин!

— Они забрали детей, Андроклид!

— Да, господин! И Клеопатру.

— Она жива?! Ты её видел?!

— Слышал крик, её тащили, она вырывалась.

— Бежим, мы отобьём её!

— Нет! Их тут человек двадцать, если не больше. Ваших племянников и сестру не убьют. Не сейчас. Они им живыми нужны. Как и вы. Нужно уходить, сейчас тут больше ничего не сделать. Там все…

Андроклид не договорил, согнулся в кашле. Тоже наглотался дыма. Почему он весь мокрый?

— В гинекее заперты женщины, — тяжело дыша, проговорил Александр.

— Нам уже не прорваться туда, — ответил телохранитель.

Александр сжал зубы, закашлялся, а потом злобно процедил, глядя Андроклиду в глаза:

— Нет, мы пойдём! Иначе как жить-то потом, Андроклид?! Бежим! Вдвоём мы ту дверь вынесем!

Телохранитель отца смотрел исподлобья. Коротко кивнул.

И они побежали. По дороге, конечно, нарвались на двоих из тех, что искали младшего Филотера. У обоих серебряные «рукопожатия». Изменники… Кругом предательская мразь.

Это столкновение было очень коротким, Александр даже задуматься не успел, что делают его руки и ноги. Защита, сближение и кинжал между рёбер сукину сыну. В другой обстановке он бы очень удивился — это не мальчики для битья, и он им, в общем-то, не ровня. Видать злость пересилила. Ну и не ожидали они такой прыти от Эврема-Железки.

Вот тот самый коридор. Он уже весь в огне, мышь не проскочит. И никто не кричит…

Совершенно не думая, Александр всё равно рванулся было внутрь, но был пойман за плечо Андроклидом. И в этот момент внутри обрушилась балка.

Александр попятился, потом привалился к стене и в отчаянии закрыл глаза.

«Как жить-то потом?»

А оно будет, это самое «потом»?

— Ты был с отцом, Андроклид? Как это всё случилось? Это Павсаний? Но почему? За что?

— Нет, я не был с вашим отцом. И да — это Павсаний, молодой господин. Но не только. Сейчас нельзя говорить. Нужно уходить.

— Куда? — устало спросил Александр. — Мы не пройдём. Тут кругом или всё горит, или… эти…

Его воля к борьбе стремительно улетучивалась, накатывала апатия. Хотелось лечь и умереть.

— Дверь для особых гостей, молодой господин. Она свободна. Я через неё и вошёл.

Точно! Как он мог забыть! Потайная дверь! Это страх и отчаяние отняли его способность думать. Никогда, никогда нельзя поддаваться им! Они убивают вернее пули и клинка.

— Верно, ты ведь пошёл с Архелаем! Что с ним? Он жив?

Андроклид мрачно покачал головой.

— Его убили на мосту. Выстрелом из цангры в спину. Я не успел заслонить. Простите меня… Если сможете…

— Почему ты мокрый?

— Мне пришлось прыгнуть в воду.

Александр сжал зубы.

— Молодой господин, горевать не время, нужно выбираться.

— Да-да, бежим!

Бежать — это сильно сказано. В темноте местами наощупь пробирались.

Вот так, и ни мгновения нет на то, чтобы остановиться, задуматься, осознать, как в одночасье спокойная и размеренная жизнь разделилась на «до» и «после». Без видимой причины.

Это только предстоит ему — осознать. Если выберется.

Одно он понимал, спеша за Андроклидом тёмными коридорами к потайному выходу, — никогда до самого смертного часа, не важно, далёк тот или близок, не забыть ему этот крик:

«Не бросайте нас!»

Никогда не забыть…

Глава 2. Звезда в Звёздном городе

Астерия, столица Ахейской Симмахии. То же самое время

Роксана подобрала пышные юбки и принялась осторожно спускаться по лестнице. Ей вдруг показалось, что мраморные ступени стали скользкими, и она сейчас непременно споткнётся. Нет, просто слегка закружилась голова. Неудивительно, мистерия началась ещё до рассвета, а теперь уже полдень.

В эту ночь город не спал. К полуночи множество женщин, украшенных венками и гирляндами цветов, с букетами нарциссов в руках собрались в храме Великой Матери. Распевая торжественные гимны, они пробудили богиню от зимнего сна, освободили от одежд, и она родила Сына. После этого процессия женщин двинулась в храм Прекраснейшей. Четверо жриц несли деревянную статую умершего поздней осенью и ныне воскресшего бога. Все женщины обнажили груди, каждая была готова вскормить новорождённого, а тот за половину ночи из младенца превратился в юношу.

Едва забрезжил рассвет, в храме открылись массивные двери, и женщины вышли к морю. Волны Великой Зелени неспешно накатывали на берег. Ступени храма от полосы прибоя отстояли на расстояние, которое человек неторопливым шагом проходил за то время, что требовалось солнцу, дабы полностью явить миру свой ослепительный диск. Его и предстояло преодолеть процессии, явив воскресшего бога солнцу и самой Каллистейе, Прекраснейшей, Утренней Звезде, дабы богиня возрадовалась, узрев своего возлюбленного, по смерти которого горевала всю зиму.

Это расстояние — стадий. В нашем мире величина стадия колеблется от 172 до 230 метров. В Пангее для простоты примем — 200 метров.

Многочасовое бдение, благовонный дым курильниц и гимны на древнем языке, слов которого давно не понимал никто, кроме высших жриц, делали своё дело — немало женщин лишилось чувств здесь на гальке у кромки воды в розовых лучах зари. А кто-то видел, как выходит из пены морской Каллистейя и они с вечно-юным Хиосом, Сыном Матери Богов занимаются любовью. Некоторые женщины приходили в такое возбуждение, что позже в этот день чрезвычайно радовали своих мужей, которым под страхом смерти было запрещено становиться свидетелями мистерии. Дети, что рождались после этого в положенное время, всеми почитались, как благословенные.

«Дети цветов».

А позже вновь звучали гимны и кружились хороводы, которые вёл самолично Хиос Хорей. Рекой разливалось вино прошлого урожая.

Праздник цветов и новой жизни, Анфестерии, строго оберегался от мужчин. Избранные девушки шестнадцати лет надевали шлемы и брали в руки копья, ограждая процессию.

На мистерии могла присутствовать любая женщина, даже иностранка, потому никто не гнал Роксану Рати. Она шла со всеми, и пела гимны в честь Великой Богини, хотя давно уже почти оставила надежду самой стать матерью. И всё равно, всякий раз, оказываясь в столице в начале весны, она принимала участие в Анфестериях. Может быть на этот раз…

Она пришла в храм к полуночи, а покинула его в полдень, всё это время оставаясь на ногах. И танцевала, кружилась в хороводе. Ни разу не присела. Когда-то для неё такое не представляло труда, но сейчас женщина чувствовала себя не слишком хорошо. Неужели стареет? Как-то не готова к такому оказалась великая Роксана Рати. Но ведь тридцать семь лет. Многие уже нянчат внуков. Ей это не суждено. Хотя… может Великая Мать смилуется, а Прекраснейшая простит. В общем, на Ариялли вся надежда. Если бы та ещё не фыркала на каждое предложение посмотреть вон на того хорошего парня. Или вот на этого.

Солнце заливало колонны, отражалось от ярких росписей храма и драгоценностей, коими красовались женщины, отслужившие Анфестерии. Роксана набросила на плечи широкий платок, прикрыв грудь. Просто, чтобы не дразнить никого. Некоторые дамы там в храме, даже те, кому хватало достатка нанимать кормилиц, и ничего у них не обвисло, пялились на неё, не скрывая зависти и неприязни. Так-то в городах Симмахии древний ахейский обычай по-прежнему процветает с тех пор, как возродился лет триста назад. То есть в мистериях Прекраснейшей он и не исчезал никогда, но вот так, чтобы по улице пройти, груди выставив напоказ — такого долго не бывало. А сейчас снова в порядке вещей. Ишь, как гордо расползаются по носилкам жёны эвпатридов. Многие ещё и соски покрасили в красный и золотой.

Вся площадь запружена народом. Ступить некуда, вокруг только золото и самоцветы блестят. Упряжке не проехать, потому знатных женщин встречали носилки, в роскоши которых дамы соревновались друг с другом.

Роксана выбралась из толпы и осмотрелась, морщась от шума. Такой гам кругом!

Зазывалы соблазняли граждан медовыми пирогами. Мальчишки с кипами бумаги раздавали за обол «Ежедневные события» и выкрикивали новости. Вчерашние, конечно. Сегодняшние, как знала Роксана, скорее всего прямо сейчас творятся в Синедрионе, где государственные Отцы думу думают, какой ответ дать наследнику Курунте, коего в Симмахии привычно сокращали на свой лад до Кира Младшего.

В нашем мире древние греки Кирами называли двух персидских царей. Аутентичное звучание имени Кир — Куруш. Поэтому в Пангее царей Хатти с именем Курунта ахейцы тоже зовут Кирами.Роксана прислушалась:

— Кир Младший принёс извинения за дело у Фиатиры! — кричал один пацанёнок.

— Фокион Хрест требует войны! — вторил ему другой.

— Эй, парень, ну-ка держи, — протянул мальчику медяшку богато одетый господин и получил от него сложенную в несколько раз бумагу.

Он отошёл в тень, развернул «Ежедневные события» и принялся читать.

Несколько мужчин, собравшись в кружок, обсуждали новости.

— Хрест прав, пора дать жёсткий ответ!

— Ха, прав он! Готов поспорить, записываться в эпибаты не побежит!

Эпибаты — морская пехота.— А я бы записался! Если Агесилая поставят командовать.

— Ясное дело, его. Кого же иного?

— Филотерова зятя, конечно!

— Так он и так там торчит, у Шёлковых Врат? И много навоевал?

— А чего он там навоюет с пятью «ласками»? Всё одно, что из громовиц по воробьям стрелять.

«Ласка» — галея. Хищный зверёк семейства куньих. В нашем мире от этого слова в Средние века произошёл термин «галера».— Был бы не дурак, сумел бы. Вот Агесилай и с одной надрал бы всем задницы, я его в деле видел.

— Да уж, Агесилай Силлид поистине Великий.

— Хе, скорее Большой, как его Кианохет кличет.

— Кианохету вольно теперь насмешничать! Сам ни за что не отвечает.

— Это только видимость для дураков вроде тебя! Знаешь, сколько чужих яиц у него в кулаке?

— Тсс… Смотри, вон криптейские стоят. Будешь болтать, и тебя за нежные места пощупают.

Сплетник, напуганный возможной угрозой со стороны государственных стражей, втянул голову в плечи, оглянулся, увидел, что они на него смотрят и, дав петуха голосом, запальчиво выкрикнул:

— Вот я и говорю! Нельзя Хатти такое спускать!

— Да чего спускать-то? Чего все возбудились? Подумаешь, Пиалей потерял немного денег, от него не убудет. Не хлебный же караван ограбили.

— Ага, и не пряности.

— А я слышал — там шёлка было на сто талантов.

— Враки! Никогда столько не возили!

— Мне Архилох сказал, а он врать не станет!

— Да плевать на шёлк! И правда, не хлеб же. Но суть-то в другом! У Врат расплодились пираты, а Хатти не ударят и палец о палец. Пора с этим заканчивать!

— Верно! Разбойные совсем обнаглели! В прошлом году, слышали, прямо в порту Даскереона из носилок украли супругу архонта! И потребовали выкуп в десять талантов!

— Я слышал, что два.

— Точно десять! И вернули, мерзавцы, голую и изнасилованную.

— Так уж и изнасилованную? Может, ей понравилось? Там же Гегестрат эпонимом избрался.

— И что?

— Как что? У него же не стоит!

— Тебе откуда знать? Свечку держал?

— Нет, мне девки в «весёлом доме» рассказали, он Панкасте из Тирайи полталанта отвалил, она ему час сосала, а у него так и не встал. Так он на неё в суд подал!

— Тьфу ты, срамота…

— А вам не кажется граждане, что у нас в «весёлых домах», не напрягаясь, можно узнать не только о том, какое полужопие почесал наш эпоним перед завтраком, но и как сменяется стража в новастринском Неорионе? Куда Криптея смотрит?

Неорион — военная верфь. В Новастре это аналог венецианского Арсенала.— Не ссы! Криптея бдит. Я давеча отлил в одной подворотне на улице Красильщиков, так до дома ещё не дошёл, а мне знакомый эпистат кулак показал.

— Так может, за другое?

— Это за что ещё? Мы с ним третьего дня пили вместе.

— Э, смотрите-ка, граждане! — влез в разговор ещё один голос. — Это же сама Рати стоит!

— Да ладно?!

Роксана переводила дух в тени, обмахивалась веером и грела уши в мужском разговоре. Её заметили. Несколько пар глаз жадно оглядели женщину сверху донизу, попутно, конечно же, «раздев».

Мало приятного в таком внимании даже для той, которую полностью обнажённой видело слишком много мужчин. Куда больше, чем какую-либо иную женщину в Ахейской Симмахии. А может и во всей Пангее. Она сразу отвернулась и пошла быстрым шагом прочь в сторону здания Синедриона.

К разговору мужей Роксана прислушивалась, дабы выхватить какие-нибудь новости про Аргея Филотера, на встречу с которым приехала вчера, но, увы, не застала.

Сколько надежд, сколько планов! И все они разбились, как волны об берег. Только вместо пены морской, откуда вышла прекрасная богиня, они оставили лишь горечь и разочарование.

Целый год она переписывалась с Филотером, почти достигла соглашения. Сей богатый и влиятельный эвпатрид пообещал ей открыть больницу для бедных и приют. Какое было бы благое дело! Учредить Общество не только в Аркадии, но и в коренных ахейских землях. Она уже так живо представляла это себе, столько запланировала разных дел и нововведений. Здесь, на празднике в столице, они договорились встретиться, обсудить оставшиеся детали и ударить по рукам.

Но как только она появилась в Астерии, оказалось, что Филотеру пришлось покинуть город. Они разминулись всего на два дня. Да ещё и говорили, будто Филотера обвиняли в каких-то преступлениях. Выходит, всё слишком серьёзно. Иначе бы он остался. Подумать только, обвинение предъявил Мильтиад Литей! Человек, которого в очередь врагов Филотера поставили бы последним. Какой ужас…

Не иначе, богиня гневается на неё. Не может простить, что Роксана в великой гордыне своей осмелилась объявить своё тело образом для статуи Прекраснейшей. И с тех пор те, кто видел сию великую работу Аристагора, превозносили красоту. Только не богини, а модели. Неужели ревность Каллистейи непреходяща? Столько времени прошло. Пятнадцать или даже уже шестнадцать лет. Для бессмертной один миг, а для Роксаны Рати едва ли не половина жизни.

Гнев богини она ощущала ежедневно. Стоило глаза закрыть, отвлечься на миг от суетного, и сердце начинало болеть. Будто острые шипы впивались в него. И чем сильнее гонишь от себя навязчивые мысли, тем яростнее они мучают.

Говорят, нет хуже страдания, чем неразделённая любовь. А вот ей, Роксане, достались ещё худшие мучения. Верно, это и есть наказание богини. И не надо думать, что благими делами сможешь однажды заслужить её прощение, дождаться избавления от мук.

— Кирия Рати! — раздался у неё за спиной властный голос уверенного в себе мужчины.

Знакомый голос, который лучше бы не слышать никогда. Роксана обернулась. Так и есть, это он, Аристотель Кианохет. Роксана почтительно склонила голову, приветствуя старого эвпатрида.

Было ему около шестидесяти. Одет добротно, но неброско, неяркая короткая куртка, тёмно-коричневая длинная кандия. Такой показной «скромностью» отличались лишь он, да ещё его верный цепной пёс, Фокион Хрест. Поборники «благочестивой старины».

Кандия — кафтан, в нашем мире — персидский.Аристотель был худ, редкие седые волосы венчиком опоясывали плешь. Поджатые губы, цепкие голубые глаза, очень светлые, словно лёд. Они будто насквозь её видели. Она знала — не только её…

— Счастлива видеть вас, кирий.

— И моё удовольствие от созерцания вас, прекрасная метрейя, неизменно.

Почему ей кажется, что Кианохет всякий раз говорит с ней с явной издёвкой и презрением? Может, потому что это правда? Как сложно забыть ту давнюю сцену…

— Я рад видеть тебя, Роксана, — Аристотель сменил тон на панибратский, — у старых знакомых принято интересоваться здоровьем…

— А у женщин, как опыт учит нас, здоровье неразлучно с красотой, — хмыкнула в ответ Роксана.

Кианохет даже опешил от подобной наглости. Никто не позволял себе дерзостей по отношению к нему.

— Остроумно, — нехотя согласился он, — и соответствует нынешнему положению дел. Это что, строки из очередной комедии Каранни?

— Нет, не его. Но эти слова я действительно впервые услыхала в Парфенионе.

Чуть не добавила: «От одной девицы». Но сдержалась.

— Всё ли благополучно в Аркадии? — спросил Аристотель.

— В Аркадии всё хорошо, остров занимает то же место, что и при сотворении мира.

— А как здоровье Филона? — с улыбкой поинтересовался старик.

Вот тут сдержаться было очень сложно.

— Вашими молитвами, — холодно произнесла Роксана.

— О, я счастлив, что они оказались столь благотворны! Выходит, правы те, кто утверждает, будто сам воздух Аркадии целебен?

— А вы надеялись на обратное?

— Ну что ты, дорогая! Я искренне переживал за душевное здоровье нашего уважаемого архисхоласта. Теперь, надеюсь, его разум прояснился?

— Почему бы вам не убедиться в этом самому, кирий?

— Предлагаешь мне посетить Аркадию?

— Мы все будем чрезвычайно польщены. Сейчас, наверное, у вас множество важных дел? Приезжайте поздней осенью. У нас в это время очень красиво. Всё в красном золоте.

— Да? А я слышал, что море в этот сезон немного штормит.

— Разве что чуть-чуть.

— И корабли, бывает, тонут.

Она улыбнулась.

— Некоторые. Но вы, я уверена, подберёте надёжный корабль. Так неужели вас пугает путешествие?

Кианохет рассмеялся.

— Благодарю за приглашение, дорогая. Я тоже польщён. Но увы, дела, дела!

— Есть и иной способ увидеться со старым другом. Вернуть его из ссылки.

Кианохет прищурился.

— Какая ссылка, о чём ты, Роксана? Я настоятельно рекомендовал Филону озаботиться своим здоровьем. В Астерии неподходящий климат для него.

В этот момент из резных дверей Синедриона вышла и принялась спускаться по мраморным ступеням весьма внушительная процессия, человек тридцать, а то и больше. Среди них дюжина — стражи-контофоры в белых парадных одеждах.

Контофор — «несущий контос». Контос — это не только пика тяжёлого всадника катафракта, но и багор. В Пангее это слово обозначает аналог алебарды.Роксана увидела всех самых важных архонтов и эвпатридов Симмахии.

Первый из них, впрочем, не относился к «славным отцами», хотя в нынешнее время числился третьим лицом в государстве. Архонт-полемарх Агесилай Силлид. Главнокомандующий армией и флотом Симмахии. Крепкий, широкоплечий мужчина, которому не было ещё и сорока. Из незнатной семьи, поднявшейся на самый верх исключительно воинскими заслугами. Полемархом в своё время был и отец Агесилая, Архидам по прозвищу Мясник.

Рядом с Силлидом шёл второй человек в государстве, архонт-басилей, верховный жрец Астропея, «Мечущего звёзды», Аристид Ксантий. Самый молодой из жрецов за всю историю. Двумя годами моложе Агесилая, тоньше его в кости. Однако он не был худ, это Силлид отличался излишней шириной. Аристид же был сложён, как бог. Будто с него ваяли вечно юного Сына. Это никого не удивляло. Родовые черты. Не зря же все Ксантии кичатся своим происхождением от Прекраснейшей. Вот только волосы у Аристида некстати начали редеть. При виде басилея Роксана поморщилась. Человек, привыкший считать, будто способен одной улыбкой породить бабочек в животе у любой женщины Симмахии, не вызывал у неё никаких чувств, кроме раздражения.

За ними шествовал, если так можно сказать про тяжёлую походку, сопровождавшуюся одышкой, Кандаон Пиалей, медлительный и грузный, похожий на быка. Он всегда и двигался, и говорил неторопливо, лениво. Но если речь заходила о преумножении монеты — сразу становился очень бодрым. Самый богатый человек в Симмахии. Треть эвпатридов у него в должниках.

Четвёртый — мужчина, из-за которого она не встретилась с Филотером. Мильтиад Литей. Ему, как и его ровеснику Филотеру хорошо так за сорок. Ничего в его внешности примечательного не было, кроме одежды, богатством которой он поспорил бы с Пиалеем. Один из самых родовитых эвпатридов. Очень богат. Ходили слухи, будто дед его в одной из бесконечных вялотекущих войн с гвеллами в отрогах Валвенна, «Белой Стены», отрыл некий баснословный клад. Такой, что хватило бы всю Симмахию купить с потрохами. Но золото это так и не было пущено в дело, подобно деньгам Пиалея, которые до последнего обола работали. Золото Литеев где-то перепрятано. Если его существование вообще не выдумки досужих людей.

Ну а дальше плыла рыбёшка помельче. Хотя встречались особи зубастые, тот же Фокион Хрест. Этот, завидев Роксану, аж позеленел от злости.

Блудница! Возле Синедриона!

Где-то в хвосте плёлся, еле переставляя отёкшие ноги, глава государства, семидесятипятилетний архонт-эпоним Эвсебий Металлион и место его в этой процессии говорило многим многое.

Забыв о Кианохете, Роксана привстала на цыпочки и немного вытянула шею, пытаясь разглядеть Курунту, который, судя по разговорам в городе должен был присутствовать на заседании Синедриона. Но не увидела. С одной стороны, это успокоило, она совсем не горела желанием встречаться с ним. Но с другой… Его, выходит, не пригласили? Наследник великого царства лично приехал приносить извинения. И что за игру они тут устроили?

— Роксана! — воскликнул Аристид.

И улыбка до ушей. Роксана опять поморщилась. Вот этого ещё не хватало.

— Ты какими судьбами здесь?

Архонт-басилей едва Агесилая не толкнул, как заторопился к ней. Силлид недоумённо посмотрел сначала на него, потом на неё, хмыкнул и что-то сказал пыхтящему Пиалею. Взвизгнул, тыча пальцем Хрест. Ещё несколько голов повернулись в сторону метрейи, но ни выкрики плюющегося от негодования Фокиона, ни другие голоса она не услышала, всё внимание заполнил своей персоной Аристид Ксантий.

Он бесцеремонно подхватил её под руку.

— Давно приехала?

— Вчера, — ответила она холодно.

— Ясно. Аргея не застала, значит.

— Почему вы решили, кирий, что я приехала на встречу с Аргеем?

— О, дорогая, это уже не тайна, — он мотнул головой в сторону других эвпатридов, — тут столько криков стояло! В каких только грехах вас обоих заочно не обвинили. Хреста было просто не заткнуть.

— Могу себе представить, — пробормотала она мрачно, — но почему «заочно»? Или это только ко мне относится?

— Нет, Аргея тоже. Он, видишь ли, совершил большую глупость. Сбежал, предположительно, домой. А это усугубило ситуацию.

— Я слышала буквально краем уха. Обвинение в измене? Литей в своём уме?

— Вне всякого сомнения. Тут, похоже, всё очень чётко сыграно. Я пока не понимаю, против нас всех или только против Аргея.

«Против нас всех». Эти слова её не удивили. Аристид и Филотер — давние союзники. «Партия мира». Потому архонт-басилей, конечно же, сейчас искренне озабочен сложившейся ситуацией, а эти его вечные подмигивания дамам — всего лишь часть образа. Потомок Прекраснейшей слишком глубоко вжился в роль. При этом Роксана знала — он сам никогда не теряет головы. Неизвестно, любил ли он хоть кого-то, кроме себя. Все покорённые им женщины — лишь трофеи. Она знала — ей он назначил ту же участь и уверен, что со временем своего добьётся.

А что потом? Да ничего. Повесит на стену в рамочку победный список, в самом начале которого будет красоваться главный трофей — «Я трахнул Роксану Рати».

Нет. Этого архонт-басилей пусть ждёт до Второго Пришествия Трёх. Хорошо, что сейчас на площади нет Кратера. А то пролилась бы чья-то кровь.

— Тебе, дорогая, лучше бы скорее уехать, — посерьёзнел Аристид, — я не знаю, куда всё вырулит.

— Благодарю за предупреждение, я подумаю.

— Да уж, и думай побыстрее, искренний мой тебе совет. Даже если Аргей через неделю снова здесь объявится, ему точно будет не до ваших с ним дел.

Поднявшийся порыв ветра взметнул её платок на плечах, обнажив то, что тот скрывал. Аристид скосил взгляд вниз и широко улыбнулся.

Роксана, даже не вздрогнув, поправила накидку.

— Я бы очень хотел устроить симпосион сегодня же. Ты, моя богиня, конечно же, стала бы его украшением. Но увы, я вынужден повторить совет — уезжай, Роксана. Небезопасно тут для тебя.

Он бесцеремонно потянулся, чмокнул её в щёку, повернулся и пошёл прочь.

«Моя богиня».

— Не твоя… — прошептала Роксана, проведя ладонью по щеке.

Она уверенно пошла через площадь, стремясь быстрее добраться до дома скульптора Аристагора. С площади выбралась на улицу Игр, главную в Астерии. Та шла от моря через Врата, прорубленные в крае Чаши, порождённой гневом Астропея. Великий бог сорвал с неба звезду и метнул в войско нечестивого, но победоносного царя Хатти Хастияра, дабы уберечь свой народ от полного уничтожения. Ибо после гибели Адраста Злосчастного, казалось, ничто уже не могло спасти Ахейскую Анаксию. Только вмешательство бога.

Звезда упала на землю. Тогда, почти тысячу лет назад, учёные мужи даже слов не могли подобрать, дабы описать, что за этим последовало. Ныне, в просвещённые времена, иные пытаются вычислить, сколько же бочек пороха потребно, чтобы вызвать взрыв, который породит впадину в пять стадий в поперечнике.

Лет пятьдесят назад один учёный дурак изрёк, будто великий бог вовсе не в войско Хастияра целился. Оно же не особенно пострадало. Крив оказался бог, подслеповат, а может ему и дела не было до распри смертных?

Дурака за чудовищное богохульство удавили в тюрьме. Как такое можно было ляпнуть?

После падения звезды на два дня пути от этого места камня на камне не осталось. Чудовищный грохот было слышно за Морем Тысячи Островов. Выгорели все леса в окрестностях, а пыль не оседала несколько месяцев. Но царь Хатти, хотя его войско и правда почти не пострадало, всё же волю бога понял правильно и отступил. Отказался от порабощения ахейцев. Правда, династия анаксов больше не возродилась, а государство распалось на множество частей и долго потом собиралось заново, в нынешний Союз, Симмахию. Где теперь правят не анаксы, не цари, а сам народ, мудро направляемый потомками «славных отцами».

С тех самых пор раз в пять лет в образованной Чаше проводились Агоны, Звёздные Игры. А спустя сорок лет после падения звезды люди семи близлежащих поселений решили основать новый город — Астерию. Ныне она стала столицей Ахейской Симмахии.

По мере приближения к краю Чаши приходилось идти довольно круто вверх. Лёгкие туфли со шнуровкой показались чугунными, а камни мостовой ужасно скользкими. Роксана с трудом передвигала налившиеся тяжестью ноги.

Что же сегодня с ней такое творится? Она не понимала. Роксана смогла только разглядеть ошарашенное лицо мальчишки-газетчика, который смотрел ей за спину и показывал пальцем.

Вдруг её ноги подкосились, серый пыльный камень мостовой, казалось, сам летел ей навстречу. Она едва не упала.

Сильные руки подхватили её, она почувствовала запах сандалового масла. Похоже, именно он не дал ей потерять сознание.

Через мгновение Роксана узнала мужчину, который подхватил её.

— На кхалу твам кшатаси, Сурасундари? — произнёс низкий бархатистый, будто обволакивающий голос, принадлежавший человеку в зелёном кафтане.

И опять знакомый. Поистине, день встреч. И все нежданные, нежеланные. Вот только от этого голоса она вздрогнула. Слова были произнесены на её родном языке.

— Нет, я не ушиблась, благодарю тебя, — еле слышно ответила Рушанти Сурасундари.

Светлая, Небесная Красавица.

Так звали её в Адхираджье с четырнадцати лет. Тогда же она получила имя Рати — «Изящество страсти».

Человек в зелёном кафтане, Мехран Йездигерд, помог ей дойти до скамьи и бережно усадил в тени. Рядом росла сосна, её ствол согнул ветер так, что она образовала причудливый шатёр, закрывающий скамейку от палящего солнца.

— Здесь тебе будет лучше, — уверенно сказал Мехран.

— Да, мне лучше, — растерянно согласилась Роксана и, посмотрев на мужчину, добавила, — не ожидала встретить здесь тебя. Столько лет прошло…

— Да, много лет, — кивнул он.

— Ты будто совсем не изменился.

— Как и ты, Сурасундари. Всё так же затмеваешь солнце.

Она, прищурившись, посмотрела на ослепительный диск в небе.

— Похоже, не так уж и затмеваю. Кажется, голову напекло.

— Нет, я не думаю, — возразил он, пристально глядя ей в глаза.

Взор его пронизывал насквозь. Она будто тонула в бездонных глазах человека в зелёном кафтане. Она знала, как это опасно. Как он опасен.

— Что с тобой, Сурасундари?

Он будто пытался разглядеть что-то скрытое, но никак не мог, и сам себе вопросы задавал.

И в этот момент Роксана почему-то подумала об Ариялли. Как там девочка одна на хозяйстве? Столько дел…

Мехран вдруг отстранился, нахмурился.

— Ты бледная и губы дрожат, хотя я не вижу никаких признаков болезни, — он взял её кисть и внимательно принялся считывать биение сердца.

— Я просто устала, — Роксана почувствовала, что силы возвращаются к ней, — я пришла в храм перед рассветом, пробыла всю мистерию там. Наверное, закружилась голова.

— Служители храма уделяют слишком много времени церемониям, забывая об истинной сути веры, — Мехран прищурился, глядя ей в глаза, — для слабой женщины бессонная ночь на ногах может стать слишком большим испытанием. Куда ты идёшь сейчас, Рушанти? Мне проводить тебя?

— Я иду в гости к Аристагору, — тихо ответила Роксана, — если окажешь мне милость, проводи к его дому, Мехран.

Мехран вдруг нервно дёрнулся, услышав имя скульптора. Он ещё раз внимательно поглядел на женщину.

— Пожалуй, тебе уже стало лучше, и ты сама доберёшься до его дома, — медленно проговорил человек в зелёном кафтане.

Роксана тут же поднялась со скамьи и быстро пошла вверх по улице. Не оборачиваясь. А Мехран остался сидеть там, рассеянно глядя ей вслед.

* * *

В доме Аристагора по случаю явления Роксаны немедленно возник переполох. Скульптор к метрейе относился скорее даже не как к модели, а как к родной дочери. С момента их знакомства прошло два десятилетия, оба не помолодели, но при встрече на здоровье первой принялась жаловаться гостья.

— Что-то мне стало дурно, — призналась Роксана. — Наверное, устала на мистерии. Вышла из храма и едва не упала в обморок на улице. И знаешь, кто меня поймал?

— Тебя даже ловить кому-то пришлось? — приподнял бровь Аристагор.

— Ага, я бы запросто лоб расшибла. В глазах потемнело. Так вот, поймал меня Мехран!

— Он здесь? В Астерии? — нахмурился Аристагор. — И крутился возле храма? С чего бы это?

Роксана в ответ только плечами пожала. Причина появления Мехрана Йездигерда в Астерии лежала за пределами её понимания.

Аристагор истолковал её молчание по-своему. Он взял женщину за руки, слегка сжал их и сказал строго:

— В глаза мне теперь смотри, не отводи взгляда.

Роксана подчинилась. Она всегда доверяла Аристагору, который давно стал для неё врачевателем души, учителем и наставником. Аристагор ещё в юности был посвящён в Таинство Ностики, «Возвращения» и преуспел не только в искусстве ваяния, но и многих духовных практиках.

Его умные серые глаза пронзали насквозь, взгляд достигал самых потайных уголков души Роксаны. И это было очень похоже на то, как смотрел на неё Мехран. Вот только в случае с Йездигердом она оказалась близка к тому, чтобы из тёмного тайника на свет белый вылезло одно тщательно упрятанное ненавистное воспоминание. Роксана едва не увидела себя голой и беззащитной в полумраке великого храма Ваджрадевы, посреди чадящих светильников и благовонных курильниц. Перед высокой тёмной мужской фигурой, взор которой не сулил ничего хорошего.

Нет, взгляд старого скульптора был совсем иным. То смотрел на неё целитель разума. Ну а что видел всю без остатка — не страшно. И не ново. Он изваял с неё танцующую нагую Каллистейю. Их духовная связь с годами лишь крепчала. Она звала его отцом и учителем.

— Ничего страшного, — произнёс скульптор, — не ощущаю никаких признаков болезней или нарушения жизненных сил. Небольшая усталость, да ещё и смятение чувств.

— Мехран сказал мне тоже самое.

— Значит, мы оба правы, хоть нелегко мне в этом признаться, но сейчас я с ним соглашусь. Тебе следует больше отдыхать и избегать общения с подобными ему людьми. Почему ты налегке, без вещей?

— Я остановилась в гостинице.

— Дочь моя, — укоризненно покачал головой Аристагор, — твоя непреходящая боязнь меня «стеснить» устарела лет на десять. Ты об этом знаешь, и твоё упрямство заслуживает лучшего применения.

— Дело не в стеснении, — смущённо произнесла Роксана.

Аристагор взглянул на неё пристально, чуть склонив голову набок. Молчал недолго.

— Так. Понятно. Рушанти, если ты боишься, что я прогоню его или вы мне каким-то образом помешаете, эту глупую мысль тоже выбрось из головы.

— Я вовсе не собиралась…

— И не лги ни мне, ни самой себе. Не собиралась она. Я тебя уверяю, будет всё, как всегда.

— И закончится так же… — пробормотала она, отвернувшись.

— Если по-прежнему дураки, то — да. Мне всё про вас давно ясно. А насчёт стеснения слышать ничего не желаю! Останешься у меня! В моём доме ты будешь чувствовать себя спокойно. В гостиницу я пошлю слугу, он приведёт сюда твою служанку и захватит вещи. А вечером у меня будет маленький симпосион. Соберутся только друзья.

— И я, как всегда, вовремя? — улыбнулась она лукаво. — Или друзья про симпосион ещё не знают?

— Я предпочту не отвечать, — усмехнулся скульптор.

— Но я рада. Ты знаешь, Парфенион с каждым годом становится всё многолюднее, и я думала, что возвращение в столичную суету будет сродни переходу из одной комнаты в другую, но нет. От такого числа людей я успела отвыкнуть.

Аристагор подозвал слугу и отдал распоряжения насчёт вещей Роксаны. Женщина осмотрелась в доме. Он был хорошо знаком ей, но с последнего визита кое-что изменилось. Мозаика на полу заменена на более яркую и дорогую. Созданием Каллистейи Танцующей Аристагор добился всеобщего признания и богатства. Теперь он не ютился вдвоём с моделью в тесной каморке, перепачканной сырой глиной, заваленной бумагой с набросками. Ныне у него большой, красиво отделанный дом, в котором можно принять человек двадцать и тесно им не будет.

Отослав слугу, скульптор вернулся и отвёл Роксану в её комнату, они удобно устроились на подушках с вином и фруктами.

— Устала, дочь моя? — спросил Аристагор.

Она знала, что вопрос относится вовсе не к утомлению дальней дорогой. Он о другом.

— Нет, я всем очень довольна. Да, иной раз трудно бывает, не без этого, работы много, но я справляюсь. Знаешь, совсем по-другому воспринимается жизнь, когда чувствуешь, что в тебе нуждается много людей.

— Три года мы с тобой не виделись, ты изменилась, причём к лучшему. Так же прекрасна, и особенно глаза горят. Вся светишься изнутри, когда рассказываешь о Парфенионе, — задумчиво проговорил Аристагор.

— Да, я и правда устаю, но это приятная усталость! Жизнь многих людей меняется к лучшему, это невероятное ощущение!

— Я рад за тебя, Рушанти. Ты знаешь, как я горжусь тобой.

Он отпил вина и спросил:

— Как там твоя Мышка?

Роксана улыбнулась.

— Давно не зову её так. Она теперь, скорее, Кошка.

— Прекрасная и опасная? Ничего больше не спалила? Ножи мечет, верно, ещё лучше?

— Нет, ты знаешь, она как будто остепенилась. Дикарка была та ещё. Но подросла и округлилась. Красавица.

— Я помню, что округлилась она уже пять лет назад, когда я её последний раз видел. А сейчас тот возраст, когда иные уже и старой девой обзовут.

— Да, двадцать лет, — согласно кивнула Роксана, — и ни одной незамужней подруги её возраста. Есть помладше, да тоже, поди, скоро все замужем окажутся.

— А сама что?

— Ты знаешь, она не рвётся. Вот совсем. Как завожу разговор про парней — фыркает. А я себя ощущаю строгой и нудной матерью.

Она вздохнула и добавила:

— А потом ловлю себя на мысли, какое же это счастье, что я могу себя такой ощутить. Хотя бы так…

Голос её дрогнул. Аристагор протянул руку и провёл по чёрным блестящим волосам Роксаны Рати, метрейи «Общества взаимопомощи всем чадам Великой Богини».

— Ну будет, Рушанти, не вздумай реветь. А то я тоже. Старый стал и слишком чувствительный.

Роксана улыбнулась, смахнула слезу.

— Расскажи мне ещё про Ариялли, — попросил скульптор. — Чего же она парней-то сторонится?

— Ты знаешь, отец… — Роксана стала задумчива, — она как будто кого-то ждёт. Тоскует по кому-то. И потому все парни, что вокруг вьются, её только раздражают. Я пыталась с ней об этом говорить, но она будто в раковину прячется.

— А может был кто прежде? — задумался и Аристагор.

— Да когда хоть? Она с тринадцати под моим приглядом.

— А прежде? До «весёлого дома»? Ты вытащила её с самого дна. А ну как детская влюблённость?

— Не знаю, — покачала головой Роксана, — она позднее созрела, чем я. А то бы и её в «весёлый дом» запихнули в том же возрасте, что и меня.

Роксана помолчала и добавила негромко:

— Знаешь, отец, я тогда не просто восхитилась, но и позавидовала ей. Вот бы и мне этот храм проклятый спалить ко всем ракшасам и нож кое-кому меж рёбер сунуть. Я не смогла. А она запросто.

— С тобой другое, — возразил Аристагор, — ничего бы у тебя не вышло с ножом. Велели бы со стены на камни спрыгнуть и подчинилась бы, не пикнув.

— Да… — мрачно проговорила Роксана.

Они помолчали немного.

— Нет, не думаю, что тоска у неё по кому-то прошлому, — сказала Роксана, — мне кажется, это и началось не так давно. И ещё кое-что другое.

— Что другое?

— Ариялли способная и трудолюбивая. Я решила выучить её на майю, отправила к одной знающей опытной женщине, так эта соплюшка со старой тёткой спорила, вечно ей доказывала своё. И ведь, похоже, права оказывалась, засранка! Будто её учил кто-то. Хотя никто не учил. И ещё к нам приходит врач, через два дня на третий, смотрит наших больных из приюта. Так Ариялли частенько с ним не соглашается. Только хитрее действует, не как с бабкой. В глаза ему так подобострастно глядит, а потом за спиной своё делает.

Майя — повитуха, акушерка.— Кто-нибудь умер?

— К счастью, нет. Даже некоторые и поправились быстрее. Будто она и здесь права оказывалась.

— Так может, она училась у кого-то? — предположил Аристагор. — У кого-то из близких? Я запамятовал, что ты мне о её родне рассказывала.

— Сирота она. Мать прачкой была, умерла от лихорадки. Про отца вот непонятно. Никто толком его не знает. Вроде бы с севера. Светловолосый парень, она в него. Крепкий. Всё. Больше ничего не известно. Ребёнка сделал и пропал. Осталась вроде тётка, взяла её к себе, а потом продала в порнеон.

— Там всякому выучат, — хмыкнул Аристагор.

— Она там и дня не пробыла, — возразила Роксана.

— Да, я помню. Боевая девка. Это и есть странности? Знания из ниоткуда?

— А тебе мало?

— Я давно живу, Рушанти и слыхал… скажем так — боговдохновлённые речи.

Роксана взглянула на старого скульптора искоса, удивлённо.

— Как-то не приходило мне такое в голову. Ты думаешь…

— Ничего я пока не думаю. Ты лучше ещё чего-нибудь расскажи. Про то странное её зеркальце.

— В которое она всё смотрелась и вздыхала?

— Да. Она там на крышке ещё узоры из бисера чудные выложила.

— Уже не смотрится, забросила. Это просто игрушка. Правда, я смысл так и не поняла, а она не рассказала.

— Много ли смысла взрослые способны увидеть в иных детских играх?

— Да уже не девочка была. Пятнадцать? Да, как раз ты и приезжал. Нет, если то и была игра — больше не играет.

— А это ведь единственная её вещь из прошлой жизни. Той, до «весёлого дома». Зря не присмотрелась.

Роксана вздохнула.

— Ладно, дочь моя, отдыхай. Сегодня у нас будут гости, я должен подготовиться. Надо порыться в сундуках.

— И что ты там намерен откопать?

— Увидишь, — улыбнулся скульптор.

* * *

Всадник в малиновой куртке остановил коня у ворот богатого дома на улице Кореба из Аргиры, названной так в честь бегуна-победителя самого первого Агона. Случилось это почти тысячу лет назад.

Всадник спешился и дёрнул дважды за шнурок привратного колокольчика. Ожидая, пока появится слуга, мужчина в малиновой куртке посмотрел на стоящую рядом бронзовую статую. Она была невелика, всего два локтя в высоту, но мраморный постамент поднял её на уровень глаз человека. Статуя запечатлела бегуна в миг, когда тот по сигналу элланодика бросил своё тело вперёд и вверх, распрямился, словно освобождённая пружина. Чрезвычайно сложная поза, никакой атлет не смог бы держать её без опоры, а стало быть, от скульптора требовалось запечатлеть в памяти мгновение.

Элланодик — судья на Играх (Агоне).

Аристагор прославился именно такими статуями. На улице Кореба, ближе к порту, стояла ещё одна, посвящённая бегуну, мраморная, очень древняя. Её создали при его жизни, в год основания Астерии, спустя сорок лет после знаменательной победы. Но поза мраморного атлета была куда проще.

Приоткрылась калитка и наружу выглянул привратник.

— Кирий Тектон? Радуйтесь!

— И ты радуйся, Симонид. Скажи-ка, пожалуйста, не у вас ли остановилась кирия Рати? Я узнал, что она съехала из гостиницы.

— Совершенно верно, кирий, она здесь. Хозяин предполагал, что вы появитесь и велел пригласить вас войти.

Вот так просто. А ему-то показалось, что она прячется от него.

Но на самом деле всё не просто. Много лет уже всё очень непросто.

Что они скажут друг другу?

Сердце забилось чаще. Мало что во всём мире могло взволновать эпистата Криптеи, «Седьмого Стража» государства. Она, кирия Рати — могла.

Он уже будто наяву видел, как она оборачивается к нему, пышные ярусы юбки закручиваются от резкого движения, задевают розовый куст.

И… молчание?

«Радуйся… милый друг».

Так… будет? Вот сейчас, спустя, может, всего одну лепту.

«Радуйся, милый друг».

Так начинались три последних письма. И с каждым она всё больше отдалялась. Будто далёкий остров медленно, но непреклонно перекраивал её душу, вкладывал совершенно необычные мысли, заставлял по-иному смотреть на привычные вещи.

«Милый друг…»

Они виделись три года назад, с тех пор написали друг другу несколько писем и всё. В последних письмах Роксана больше не предлагала встретиться, не припоминала старые обиды, даже не ревновала. Пространно описывала жизнь в Аркадии, города острова, тамошних людей. И не было ни малейшего намёка на приглашение приехать в гости в Парфенион. Знала, что для него это вряд ли возможно, потому и не звала?

Конечно, это так. Но могла бы хоть из вежливости пригласить. Он вдруг подумал, что только это и осталось — вежливость…

Может, она в конце концов потеряла надежду, что Кратер однажды решит переменить свою жизнь и воссоединится с ней? И, поняв это, успокоилась. Нашла себе другого мужчину? Забыла…

Может, это и правда стало бы лучшим выходом для всех. Но ведь как ножом по сердцу.

Калитка закрылась, но почти сразу щёлкнул засов ворот и распахнулась одна створка. Кратер завёл внутрь коня, протянул поводья Симониду. Прошёл в перистиль.

Внутренний дворик утопал в зелени. Аккуратно подстриженные кусты, розы. Несколько атлетов и красавиц, все мраморные. Аристагор не работал с камнем, статуи подарены его друзьями. За них могли бы выручить неплохие деньги, но дарители предпочли, чтобы их творения, на каждое из которых не один месяц ушёл, украшали сад Аристагора.

Друзей у него было немало.

И вот, посреди зелени и роз — она. Кто для него? Подруга?

Роксана обернулась, пышные многоярусные юбки, красная, белая, синяя закрутились от резкого движения, задели розовый куст.

Никто не произнёс ни слова. Мужчина и женщина стояли друг напротив друга. Смотрели в глаза. Молчали.

На Роксане была красная плотно облегающая аподесма с золотым шитьём. Волосы повязаны широкой лентой. В руках веер.

Аподесма — в нашем мире это древнегреческая женская повязка для поддержания груди. В Пангее — более совершенная конструкция, корсаж, в стиле аналогичных крито-микенских. Могла как закрывать грудь, так и обнажать её в ритуальных целях.Так и молчали. Впору статуям ожить да возмутиться: «Ну что вы за дураки!»

— Кратер! — раздался приветливый возглас хозяина дома. — Ты очень вовремя!

Тектон очнулся, взглянул на Аристагора, который появился справа, между колонн. Скульптор приблизился к Роксане, взял её за локоть и сказал:

— Дочь моя, там музыканты спрашивают, что нужно будет сыграть. Поговори с ними.

Роксана вздрогнула, будто очнулась.

— Да-да… сейчас.

Она бросила ещё один взгляд на Кратера и удалилась.

— Отомри, — строго сказал ему Аристагор, — а то вон в тот угол поставлю. Он пустует, ты очень подходяще его заполнишь.

Тектон усмехнулся, потом прикусил губу.

— В гостинице мне сказали, что ей стало дурно на улице и она слегла у тебя.

— Похожа на больную?

— Нет.

— А ты похож. На душевнобольного.

Кратер не ответил. Он был согласен. И мог добавить ещё: «Похож на отравленного». Холодный отточенный ум эпистата Криптеи напрочь отказывал ему в присутствии этой женщины.

Аристагор положил руку на плечо гостя.

— Хотел бы я сказать тебе, что всё будет хорошо, но поскольку каждый из вас способен запросто всё безвозвратно испортить, не скажу.

— Я надеялся на встречу в каком-нибудь ином месте. Не у друзей. Нейтральном.

— Уверяю тебя, из такого места ты бы выскочил как ошпаренный, и дверью бы хлопнул с мыслью: «Больше никогда».

Кратер снова промолчал.

— Располагайся. Скоро придут гости, — сказал Аристагор, — замутим пирушку.

— Может, мне лучше уйти?

Скульптор покачал головой.

— Почему вы из двух дверей всегда выбираете худшую? Хвала Великой Матери, привела она тебя за ручку. Судьба. Не вздумай ей противиться.

Кратер кивнул, покоряясь судьбе.

На симпосион к Аристагору собралось немного людей. Первым пришёл его приятель, почти ровесник, художник Филон. Его сопровождала молодая женщина. Хозяин представил её как ученицу художника по имени Элари, уроженку заморской Тирайи.

Девушка была очень яркой. Одета в обычное платье с оборками и шафрановой аподесмой. Волосы у неё были тёмно-рыжими, да ещё по столичной моде в них вплетены золотые нити, которые блестели при малейших движениях. По тому, как Филон обнимал её пониже талии, сразу было понятно, что она не только его ученица.

— Филон гениален, Элари талантлива. Но она ещё очень молода, как художник совсем дитя. Кто знает, как в будущем оценят эту пару потомки, может, на первое место поставят не Филона, — сказал Аристагор, когда знакомил их с Роксаной.

Филон поулыбался в ответ. Следующими пришли два молодых скульптора, ученики Аристагора, Ириней и Леандр, со своими моделями. Роксане беглого взгляда хватило, чтобы сходу узнать в них танцовщиц из театра.

— Эти двое молодых людей влюблены в тебя, дорогая! — Аристагор хитро усмехнулся. — С детских лет! Влюбились в статую, потом смирились с её и твоей недоступностью и так пришли в искусство! Теперь мечтают однажды превзойти меня. А я им в этом помогаю.

— Подруги не приревнуют? — обеспокоилась Роксана.

— Обязательно, — пообещал Аристагор.

Гости расположились в обеденном зале андрона. Симпосион предполагалось устроить в старинном стиле. Вокруг низкого столика расставлены ложа, никаких кресел, всё как в старину. Роксане была привычна подобная обстановка.

Женщина переоделась. Она получила неожиданный подарок от скульптора — собственный наряд, который остался в доме Аристагора ещё с того времени, когда она позировала ему для статуи Каллистейи. Костюм пришёлся ей впору. Так одевались женщины её родины, потому сейчас она выглядела особенно экзотично — широкие штаны, кофточка и кафтан из сиреневого шёлка с вышивкой на рукавах.

Подруги скульпторов и художница с любопытством разглядывали её. Роксана выглядела молодо. Пожалуй, лет на десять моложе своего возраста.

— Отличное общество, — сказал довольный Аристагор. — А ты, моя дорогая, украсишь его, как утренняя звезда!

— Я давно отвыкла от такого внимания, — улыбнулась Роксана, — в Парфенионе у меня совсем иная жизнь. Куда скромнее, там не до поклонников. Слишком много тех, кто нуждается в помощи, кто болен или голодает, да и кого сломала жизнь, таких тоже хватает.

— Но ты порадуешь нас танцем, прекрасная Роксана? — спросил у неё Филон.

— Я обещал ей, что никто не будет донимать просьбами, — вмешался Аристагор, — она устала и плохо себя чувствовала после мистерии. Да ещё и встреча с Мехраном её расстроила.

— Ездигер здесь? — удивился Леандр.

— Да, припёрся, — подал голос Кратер.

Это были его первые слова. Он держался несколько отчуждённо. В отличие от гостеприимного хозяина, люди искусства относились к эпистатам Криптеи крайне настороженно. И не без оснований. Служба давно уже находилась под пятой приверженцев «святой старины,» таких, как Фокион Хрест. Нынешние нравы им, как кость поперёк горла. А художники вместо ваяния строгих бюстов достойных мужей развращают молодёжь бесстыжими картинами.

Но сейчас ненависть художников вызвал вовсе не эпистат Криптеи.

— Нам только этого самозваного пророка не хватает, — сказала Элари с явной неприязнью. — В Хатти от его поклонников житья не стало, а теперь они и в Астерию явились. Как мыши в щели лезут и портят всё, к чему прикоснутся!

— Митта наоборот, — кивнул Ириней, помянув древнего царя Хатти, что превращал в золото всё до чего дотронется.

— Мехран за всё берётся смело! — хохотнул Леандр, — всё превращается в говно!

— А если за говно берётся, то просто тратит меньше сил! — подхватил Ириней.

— Вы слишком категоричны, друзья, — с неудовольствием поморщился Аристагор. — Я знаю Мехрана много лет и уверяю — он вовсе не тупой фанатик, каковым вы пытаетесь его представить. Не мракобес, подобный Хресту. Он — мыслитель, жадно ищущий истину.

— Аристагор, — снова подал голос Кратер, — но ты ведь не виделся с ним лет пятнадцать. А люди, знаешь ли, меняются. Ты не слышал, чем заняты его последователи в Хатти?

— И чем же таким ужасным?

— Не слышал, чем закончилось прошлое «лето любви» в Даскереоне?

— Конечно слышал! Но это же единичный случай. И я решительно осуждаю ту бойню! Палки и камни против беззащитных людей! В древности Гимнопедии были великим праздником! Юноши и девушки демонстрировали свои совершенные тела и тем самым обращались к богам, воспевали их. Даже и слова эти созвучны! На Гимнопедиях не было места похоти, животному совокуплению…

Игра слов. Гимнас — обнажённый. Гимнос — гимн, торжественная песнь, прославляющая богов.— Беззащитных? — перебил скульптора Кратер. — Ты что, Аристагор, слышал только о хороводах, венках и гирляндах из цветов? Эти «совершенно беззащитные» виновны в нескольких убийствах и бесчисленных случаях насилия над девушками. В Даскереоне в оргиях участвовало не меньше трети городской молодёжи, обоих полов.

— Это прискорбно, — заметил Филон, — но я вот слышал, будто Криптея установила, что виной всему нечестивая магия. Ибо никаким безудержным пьянством не свести с ума несколько сот человек.

— А мага нашли? — спросил Ириней.

— Это секретные сведения, — ответил Кратер.

— Ха! — воскликнул Леандр.

Оба ученика Аристагора взирали на эпистата, не скрывая неприязни.

— Выходит, обязанности Криптеи узурпировали самозванные артаваны Ездигера? — спросил Филон.

Артаван — «истинный», «праведный».— В Даскереоне диархия ещё на двадцать лет, — ответил Кратер, — мы там на птичьих правах. Если артаваны лезут во все ветви власти Хатти, мы не можем никак на это повлиять. За пределами военного порта Даскереона мы бессильны.

— Свежо предание! — фыркнул Ириней.

— Ну неужели мы собрались обсуждать политику? — воскликнул Аристагор.

— А как от неё отмахнуться? — спросила Роксана, — она пронизывает всё.

Кратер скосил на неё взгляд, но ничего не сказал.

— Эпистат, — спросил Ириней, — я не совсем понял, кого вы осуждаете, а кого поддерживаете?

— Я поддерживаю исключительно закон. И решительно осуждаю его нарушения, — резко ответил Кратер. — В том деле виновны были обе стороны. Артаваны не имели права творить насилие. Но и гимнеты вовсе не те, за кого любят себя выдавать.

Кратер подумал, какая же всё-таки в этих словах таится ирония. Ещё до основания Астерии, при царях, гимнетами, «нагими», называли лёгкую пехоту. А теперь вот «летних», «детей цветов». Которые провозглашают отказ от насилия и свободную любовь.

«Летние» — тут игра слов. «Тэрос» — лето. «Эрос» — любовь, страсть, наслаждение.Элари возмущённо фыркнула. Кратер теперь на неё посмотрел, всё так же косо. Художница заметила его взгляд.

— Что вы так смотрите на меня, эпистат? — спросила она, не пытаясь скрыть неприязнь. — Я не хожу по улице голая, и не участвую в оргиях. Я просто пишу портреты женщин! Уверяю вас, те, кто позируют мне, практически всегда одеты! Да, иногда я прошу их взять в руки цветы! И мне пришлось уехать из родного города, потому что меня там каждый день эти ваши «праведные» называли шлюхой! Хотя я и телом не торгую!

— Дорогая, не заводись… — пробормотал Филон, бросив обеспокоенный взгляд в сторону Роксаны, но Элари его не услышала.

Роксана сохраняла полнейшую невозмутимость, а художница даже не поняла, что её слова могли быть обидны.

— Я думала, что в Астерии ценят красоту! — почти кричала Элари, — но нет! Вчера, когда я шла работать в дом кирии Хионы, в меня бросили камень! И мне пришлось убегать! В Астерии!

— Успокойся, Элари, — мягко попросил Аристагор.

Художница всхлипнула. Филон обнял её.

— Что плохого я сделала? Я просто пишу портреты…

Кратер молчал.

— И давно они такое творят? — спросила Роксана.

— У нас появились пару лет назад, — ответил ей Аристагор.

— Это учение Мехрана?

— Да, — подтвердил Кратер, — есть у нас такие сведения. Его и правда именуют Учителем. Он проповедует, что женщина не должна выставлять напоказ своё тело, гордиться красотой. Это порочно.

— Мы, художники, тоже великие грешники, — сказал Филон. — В Хатти они уже давно безобразничают, а теперь и сюда добрались.

— А мы почему молчим? — возмутился Леандр. — Кто вообще такой, этот Мехран? Почему он приезжает на землю Симмахии и учит нас, как жить? Куда вы смотрите?

Последний вопрос был адресован эпистату.

— Мехран Йездигерд не призывает к насилию, — холодно ответил Кратер, — было бы иначе — его бы сюда не пустили. Я бы первый и не пустил, ибо не питаю к нему тёплых чувств. Однако, мне надлежит быть беспристрастным. По правде сказать, его речи вообще мало чем отличаются от учения «летних». Всё те же слова про любовь к ближнему. Вообще, там все разговоры крутятся вокруг любви. Только, я полагаю, понимают её обе стороны по-разному.

— Смотрите-ка, он белый и пушистый! — саркастически воскликнул Леандр.

— Пусть возвращается к себе на восток, и творит там, что заблагорассудится, — добавил Ириней, — нечего ему в Астерии делать!

— Зачем он вообще приехал? — спросил Аристагор.

Эти слова были адресованы Кратеру, но эпистат от ответа уклонился.

— Это политический вопрос, я не имею полномочий его обсуждать.

Ириней фыркнул, всем своим видом показывая: «Всё ясно с этим цепным псом Отцов».

Воцарилось молчание. Довольно тягостное. То, куда вырулила беседа, мало походило на приятное времяпрепровождение.

— Позвольте мне сказать, — вмешалась Роксана. — Уже довольно поздно и как-то всем невесело. Может быть, сменим тему? Я могла бы станцевать.

— Рушанти! — воскликнул Аристагор с показным возмущением, — я всем объявил, что тебе нездоровится и танцев не будет!

— Ну какой симпосион без танцев? И ты же пригласил музыкантов. Смотри, сидят смущённые, напугала их наша перепалка.

Музыкантов было двое — парень с тимпаном и девушка с гитарой.

Слово «гитара» через латынь происходит от греческой китары, кифары. В Пангее гитара выглядит совсем, как виуэла де мано эпохи Возрождения. Очень похожа на современную гитаруРоксана вышла из зала, но скоро вернулась. Она сняла кафтан и кофточку, осталась обнажённой до пояса, в одних только штанах из сиреневого шёлка.

Женщина замерла почти в той самой позе, которую пятнадцать лет назад запечатлел в бронзе Аристагор. Она застыла, напоминая собственное изваяние. Тянулись мгновения. Она стояла на одной ноге, сохраняя равновесие. В наступившей тишине потрескивали свечи.

Первыми восхищённо захлопали ей обе танцовщицы, подруги скульпторов, доселе молчавшие. Но Роксана не шевелилась, она замерла ещё на несколько мгновений, а потом статуя Каллистейи начала оживать.

Шевельнулись пальцы, вздрогнула кисть, начал движение локоть, за ним плечо. Ладонь опустилась перед лицом, и Роксана проводила её взглядом. Лишь тогда тимпан начал отбивать небыстрый ритм. Зазвенели струны. Пальцы Небесной Красавицы сплетались в сложный узор, руки двигались медленно и плавно, будто толщу воды рассекали.

Ленивое пробуждение богини. Вот она потянулась так, что по всем мышцам будто волна прокатилась. Замерла. Стихла музыка.

Зрители молчали. Понимали — это не всё. Это только начало.

Юноша улыбнулся и ударил в обод тимпана.

Роксана ответила коротким поворотом плеча. Он повторил удар — она повернула другое. Теперь между ними завязалась игра: музыкант дробил ритм, пробовал обмануть внезапной паузой, а она успевала прервать движение, задерживая руку, или не донося ступню до пола. Девушка с гитарой взглянула на товарища и пустила поверх ударов быстрый перебор.

Сурасундари вытянулась, встала на носки и закружилась. Откинула голову, резко прогнулась назад, ладонь упёрлась в мозаичный пол, а ноги оторвались от него, взлетели вверх. Кувырок. Она словно падающее перо мягко распласталась на полу, прямые, как два копья ноги в продольном схизисе, «раздвоении», стопы вытянуты.

Мгновение неподвижности, только грудь высоко вздымается. Глаза блестят. Ладони юноши продолжали выбивать ритм, в который вплетались хлопки зрителей. Сильные пальцы девушки щипали, перебирали, прижимали пять сдвоенных струн.

Руки Роксаны взлетели вверх, повторив положение, запечатлённое Аристагором в позолоченной бронзе. Только теперь Каллистейя не стояла на кончиках пальцев одной ноги, а сидела на полу, и руки её тянулись к небу, и ладони были раскрыты, как цветок.

Ритм ускорялся. Роксана перекатилась, плечи коснулись пола, а ноги снова взлетели вверх, описав воронку. Неуловимым движением танцовщица извернулась, словно кошка, и вот она вновь стоит. Закружилась на одной ноге, другая высоко поднята, согнута в колене, носок оттянут. Руки всё время в движении — хейр симэ, «курносая рука», изгиб ладоней наружу, хейр катапренес, ладони к земле, вывернуты будто на излом. Вращение на одной ноге и резкий «выстрел» другой ногой в сторону, как удар копья, эклактисм.

Ритм всё быстрее, гитара звучит всё ниже.

Прыжок, кувырок с опорой одной руки и вновь схизис, только теперь поперечный. Роксана нырнула вперёд, прижавшись к полу обнажённой грудью. Чёрные волосы рассыпались по мозаике.

Взрыв восторга зрителей стал наградой танцовщице. Кратер забыл, что надо дышать.

— Прекрасно! Великолепно! — воскликнул Аристагор. — Ты истинное воплощение божественной красоты, избранница Каллистейи!

— О нет, — вздохнула Роксана, поднимаясь на ноги. Она тяжело дышала, грудь её вздымалась, и на лбу выступили капли пота, блестевшие в свете свечей. — Я её жертва…

Глава 3. Роза на камнях

Парфенион, остров Аркадия. То же самое время

Девушка проснулась от страшного грохота за окном. Стекло дребезжало в оконной раме, в него раз за разом билась волна плотного воздуха. Со стены мелкими песчинками посыпалась штукатурка. Темноту то и дело разрывали языки огня. Небо то озарялось яркими сполохами, то погружалось в непроглядную темноту. Казалось, ещё один такой удар, и дом разрушится, не выдержит силы небесного огня.

Она сунула руку под подушку, вытащила оттуда коробочку, сплетённую из розового бисера, раскрыла её и заглянула внутрь.

Из коробочки на девушку смотрело её собственное лицо, заспанное и перепуганное. Ариялли глубоко вздохнула несколько раз, успокаиваясь, закрыла коробочку с зеркальцем и завязала ниткой из бус.

Всё хорошо, это просто гроза. Она дома, в Парфенионе. Буря за окном ничем ей не угрожает. Только гроза и дождь, никакой опасности. Молнии сверкали в вышине, струи дождя хлестали по оконному стеклу. Вот и настоящая весна наступила, пришла пора гроз и ливней. А за ними цветы распустятся, деревья зазеленеют. Остров станет самым прекрасным местом на свете.

Пора вставать, некогда валяться. Ей теперь за двоих работать. Роксана уехала в Астерию. А пока её нет, Ариялли должна исполнять обязанности метрейи, хозяйки Общества Парфениона.

На самом деле оно именовалось: «Общество взаимопомощи всем чадам Великой Богини, основанное во славу ЕЁ Святой Благоверной целительницей Аллавани». Это пышное и витиеватое название, выведенное буквами на языке хатти, красовалось на входе. А над надписью висел герб Общества, нарисованный красками на деревянном щите — красная роза, которая проросла из груды камней.

Святая благоверная Аллавани, одна из Трёх, жила очень давно, полтысячелетия назад. А Общество насчитывало два века. Но именно Аллавани приписывали это благое начинание. Ведь Общество помогало тем, кто сам помочь себе не мог — бедным, больным и отчаявшимся. Потому его основание приписали целительнице Триады.

В народе Общество весьма почитали. А как не почитать, когда большая часть простых людей — это бедняки, отчаявшиеся дождаться перемен в жизни. Вернее, перемены в их жизни случались нередко, только вот вели почти всегда к худшему.

То налог новый придумают, то работы нет, а цены на еду каждый год растут. Вот и приходилось Обществу лечить больных, кормить бедных и помогать тем, кому уже жизнь не мила. Только на Великую Мать, светлую Владычицу Аринну, вся надежда. И на сестёр Общества, одной из которых была Ариялли.

Общество поначалу возникло на коренных землях Хатти, а здесь, в Парфенионе, существовало уже с полвека. Все благие дела делались в двух небольших зданиях. В главном жила метрейя, находились и комнаты других сестёр, кухня и подсобные помещения. Да ещё и небольшой зал для приёма почётных гостей — богатых граждан, которые решили потратиться на благотворительность и почтили своим появлением Общество святой и благоверной.

Во втором доме располагались больница и приют для бедняков. Позавтракав на скорую руку, туда и направилась Ариялли. Скоротечная гроза к тому времени уже стихла и сыпал небольшой дождик.

Поднималось солнце.

Сегодня важный день — обход с врачом. Каждые три дня приходит врач, господин Кирилл. А к его приходу всё должно быть в полном порядке.

Больные как раз завтракали. Еду приносили из ближайшего трактира. Роксана посчитала, что так дешевле обойдётся, чем кухарку нанять, самим продукты покупать и хранить. Деньги на содержание Общества поступали из царства Хатти. Ещё немалую долю добавляли жители Парфениона. Роксана обаяла тут многих. И богачей, которых привлекала компания знаменитой красавицы, и простолюдинов. Им Общество помогало, оттого они Роксану и ценили. Приходили не с пустыми руками. Тащили кто десяток яиц, кто курицу, а кто и мешок муки.

Служанка принесла котелок с горячей кашей. Больные чинно выстроились в очередь, каждый со своей миской и ложкой. Жидкая овсянка, по куску хлеба и чашка с горячим отваром из шиповника — вот и весь завтрак.

Не сытно, но у многих и такого нет.

— Кто поел, тот сразу миску за собой моет, на постель хлеб не крошить, — строго велела Ариялли. — Сейчас врач придёт, он всяких грязнуль смотреть не станет!

Девушка, одетая в белую аподесму с синей вышивкой, бело-синюю юбку и косынку, прошлась ещё раз, заглянула под кровати, накрытые коричневыми шерстяными одеялами. Вроде всё чисто. Главное сделано, надо и больных самой посмотреть, а то Кирилл и её расспрашивать станет, что у кого за напасть. Иные ведь и двух слов связать не могут.

Первым делом она подошла к плотнику с перевязанной ногой. Размотала повязку. Через всю икру тянулась рваная рана, края которой врач сшил три дня назад. Лучше больному не становилось. Кожа вокруг раны покраснела, а вся нога, от бедра до колена, была горячей.

— Знобит меня, — признался плотник, — всю ночь под одеялом дрожал.

Ариялли притащила ему шиповникового отвара, налила в кружку и лоб пощупала. Так и есть, в лихорадке горит, плохи дела. Надо врача ждать.

Тот пришёл вовремя. Он никогда не опаздывал. Врач работал на Общество уже четыре года. В первое время он с воодушевлением отнёсся к новому благому делу. Но постепенно работа стала привычной и прежнего задора Кирилл не ощущал. К Ариялли он относился хорошо, ведь девушка по собственному почину выполняла немалую часть работы.

В Аркадии ахейцы и хатти, которых здесь жило примерно поровну, за двести пятьдесят лет со времён великой царицы Эсиадари так перемешались, что иной раз и не понять, кто чьих будет. Кирилл лишь недавно стал снова волосы на ахейский манер стричь, а приехал-то в Парфенион с длиннющей гривой, потому как тридцать лет учился и работал в городе Таниванда, в самом сердце царства Хатти, где, как знала Ариялли, стоял храм, посвящённый Камрусепе, богине врачевания, и Катадзипури, покровительнице благой магии. Многие считали этих двух богинь единой сущностью.

Две тысячи лет назад, в дни Сумерек богов, когда, как говорили посвящённые, умер Бог Грозы, молниями завладели злые демоны и на мир спустилась Великая Тьма. То не было очередной сменой поколений богов на небесах. Вековая засуха, мор, войны. Мир едва не рухнул, чудом сохранилось царство Хатти, но из тысячи богов мало кто остался. Не верили люди, что боги могли допустить столько бедствий сразу. Ведь чтили их как прежде, молитв даже больше возносили. А раз не миновала напасть, то потому, что, верно, пали боги в великой битве. Почти все. Одна Богиня Солнца города Аринна осталась. Солнце-то продолжало светить. Говорили потом, что столетие злого солнца потому было, что это богиня насмерть билась с демонами, одна-одинёшенька. Но победила. Оттого солнце перестало быть жестоким, и природа пробудилась, возвращённая к жизни богиней города Аринна, которую с тех пор звали Великой Матерью. Или попросту Аринной, по месту главного храма, ибо не следует смертным без нужды имя богини произносить.

Иные рассказывали, будто после эпохи бедствий Камрусепа и Катадзипури жили среди смертных. Лечили тело и разум всякому страждущему и терпящему. С тех пор их почитали, как благих, хотя и смертных, целительницу и волшебницу. Тогда и слово «алванзена», которое ахейцы переводили, как «сага», «ведьма», перестало в Хатти быть злым и пугающим. Теперь так звали целительниц, волшебниц, что лечили благой магией, наложением рук, взглядом пронзительных глаз.

Нечасто они в мире появлялись. Может, раз в сто лет.

Пятьсот с лишним лет назад новой алванзеной стала юная служительница храма Камрусепы по имени Аллавани. Отсюда, из храма начался её непростой, не розами усыпанный, тернистый путь по миру.

Не сразу посвящённые распознали в Аллавани дочь Великой Матери, одного ребёнка из Трёх, что явились в мир по воле милосердной богини, дабы спасти его. Много суровых испытаний выпало на её долю. Но вот теперь чтят зачастую превыше самой Аринны.

Кирилл говорил, будто храм этот самый великий и прекрасный во всей Пангее. Ариялли сначала по наивности предположила, что там, верно, всё в золоте. Решила у Роксаны расспросить, так ли это, но та лишь посмеялась.

— Нет, моя дорогая. Прекрасен он совсем иным.

— Чем же?

— Людьми, — просто ответила Роксана, — людьми, что там служат.

Общество, как роза на камнях, невзирая иной раз на немалые трудности, расцвело во всех больших и многих малых городах царства Хатти. Обосновалось и в Аркадии. В храме Камрусепы располагалась резиденция великой метрейи. Там стремились учиться врачи со всей Пангеи, такова была его слава.

Лет сто назад в Таниванде придумали правило — дабы не упустить в лечении ни одной мелочи, всё, что с терпящим происходит по воле насланного злыми демонами недуга, или решением борющегося с ними врача, следует подробно записывать. Дал лекарство и смотри — стал меньше кашель? Пиши. Спала лихорадка? Пиши. И все жалобы подробно.

Храм следил, чтобы в искусстве врачевания не возникало ложных течений, чтобы не допускались к сему высокому служению мошенники и невежды, чтобы знания непрерывно совершенствовались и преумножались, а не костенели. Но как такого добиться, когда царство Хатти велико, а остров Аркадия чуть ли не на самом краю света лежит, да ещё и не всегда понятно, кому принадлежит?

Раз в пять лет в Аркадию приезжал посланник храма. Привозил новые книги. Ему было предписано делиться новыми знаниями, проверять записи врачей и пресекать неверные пути лечения. Даже если «тысячу лет давали этот отвар, с чего бы он вреден-то?»

Всё бы хорошо, но только со временем чиновники тулии, обратили внимание на отчёты врачей и оценили их по достоинству. Решили, что это благое дело надо «расширить и углубить». Чтобы лучше за казной следить. За врачами ведь если не приглядывать — мигом воровать начнут, да казёнными лекарствами лечить на стороне.

Тулия — «кабинет министров» в Хатти.Первыми взвыли фармакаполы, ибо теперь большую часть времени не фармаконы составляли, эликсиры, бальзамы, мази да капли, а отписки, чего, куда и сколько намешано.

Фармакопол — аптекарь. Фармакон — лекарство (а также яд и колдовское зелье).Так продолжалось много лет, врачи больше писали, чем лечили. В конце концов Ариялли надоело и к очередному чиновнику тулии она подступила по всем правилам военного искусства. Провела разведку, выяснила, что тот — большой поклонник ахейского театра. Ну а дальше стремительный фланговый натиск в виде похода в «Пангею» на новую пьесу Теодора Каранни и прорыв в центр — ужин с самим великим поэтом и Ледой, первой актрисой. Ну и много улыбок, взмахов пышными ресницами и лести. Чиновник, накачанный вином и приятными впечатлениями, «поплыл» и согласился, что излишне подробные отчёты, не относящиеся напрямую к лечению — «вредный пережиток прошлого» и ко всеобщему благу стоит их сократить.

Все служащие парфенийского Общества, включая Роксану и Кирилла, разинули рот от удивления.

«А что, так можно было?»

Только одна майя Иуни скептически скривилась и, подбоченясь, заявила:

— К чему такие сложности? Могла бы просто ему дать.

— Вот ты и давай! — огрызнулась Ариялли.

— Ха! — фыркнула Иуни и удалилась.

Кирилл тогда перевёл взгляд с необъятной задницы Иуни на высокую, затянутую в аподесму грудь Ариялли и ничего не сказал. Он, как и все знал, что думает о плотских утехах поджигательница порнеона.

Однако чиновник, протрезвев, не передумал. А перед тем, как подняться по сходням на борт корабля, поцеловал Ариялли руку. Правда был рассеян, крутил головой и вытягивал шею. Ариялли знала — Леду высматривает.

Врачам Общества стало легче. Теперь требовалось в отчёте оставить только имя больного, описание недуга и назначенные да потраченные лекарства. После написать, смог ли он выздороветь или не повезло.

Иуни с тех пор как-то раз поинтересовалась у Ариялли:

— А если следующий не на Ледины сиськи западёт, а на твои, что будешь делать?

— Иди ты к воронам, — лениво и беззлобно огрызнулась Ариялли, — у них с Ледой тоже ничего и не было. Теодор бы не позволил.

— Ну да, там один неверный взгляд и бедолагу бы закопали уже. С огнём играл. И ты тоже, сводница.

— Я не сводница!

— Ну да, ну да. Он, небось, и меч-то ни разу не держал. А к нам бы нагрянули мальчики из Пахшатара.

Пахшатар — «охранители». Служба безопасности и разведка в Хатти.— Не нагрянут, у них тут власти нет.

Дальше две сестры Общества долго препирались «за политику» и даже обратились к Роксане. Та тоже не рассудила. Уже третье поколение диархия в Аркадии вносила немало путаницы в местную жизнь. Вроде как остров теперь принадлежит Симмахии, но кое на что всё ещё распространяется власть Хатти. На Общество Симмахия не тратит ни обола, тут исключительно храмовые деньги Хатти. Всё сложно.

Впрочем, до очередного приезда чиновника тулии и врач, и сёстры на четыре года, как они для себя решили, оказались избавлены от опостылевшей лишней работы и все силы могли с чистой совестью направить на благое служение.

Кирилл вымыл руки и взглянул на Ариялли.

— А где же Иуни?

— На родах, — бодро ответила девушка, — жена мясника рожает.

— Так она же ещё вчера утром родила.

— Иуни пошла проверить, всё ли в порядке с роженицей и младенцем, — не моргнув глазом заявила Ариялли.

— Ну, ну, — хмыкнул врач, знавший о привычках Иуни, — небось, у мясника для неё стол накрыли? Ей бы поменьше есть, скоро в двери не пройдёт. Ну да ладно. Как ты, справляешься без госпожи Рати? Когда она вернётся?

— Пять дней, как уехала, — удивилась Ариялли, — скоро не жду. Стараюсь, вот, чтобы вы всем довольны были!

Первым делом она повела Кирилла к больному плотнику. Размотала повязки и показала врачу.

— Это в мастерской, там ещё щепки в рану попали, это позавчера было. Я ему рану почистила и вас, господин Кирилл, ждала. Думала, что без вас ничего не смогу.

Кирилл внимательно рассмотрел рану. Края воспалились, кожа покраснела, на ощупь раненая нога была горячее, чем здоровая. Да ещё и сквозь швы протекала сукровица, стоило только слегка придавить край раны.

Плотник дёрнулся, едва Кирилл прикоснулся к покалеченной ноге.

— Жар у меня, весь дрожу, — пожаловался терпящий.

Кирилл приложил ладонь ко лбу. Вроде бы не горячий.

— Не чувствую жара, — сказал он.

— Да как же нет жара! Конечно, есть! — удивилась Ариялли.

Она приложила свою ладонь. Лоб у больного так и горел, неужели Кирилл этого не чувствует? Ариялли бесцеремонно схватила Кирилла за руку и снова положила её на лоб.

— Это у тебя руки холодные, просто ледышки, — недовольно сказал врач, — повязки с бальзамом делала?

Бальзамом называли смесь мёда, топлёного масла и сосновой живицы. Им в Парфенионе лечили от всех болезней — от пустяковых царапин до тяжёлых ран. Кому-то, конечно, он помогал.

— С бальзамом перевязываю два раза в день, — буркнула Ариялли.

— Надо продолжать, — назидательно сказал ей Кирилл. — Кто следующий?

Следующим был подмастерье бондаря. Молодой парень, но какой-то полноватый и нескладный. Ариялли подвела врача к его постели.

— Вот, переел он, жареного сала объелся.

Переедание было редкой болезнью среди бедняков. Кирилл приподнял бровь и переспросил:

— Переел?

— Получил я жалованье, да ещё мне и хозяин прибавил пару медяков за старание, — с готовностью ответил бондарь, — решил я, что надо взять чего получше. Купил сала и яиц, да и пожарил всё вместе. Думал, что хоть наемся. Да не тут-то было, живот весь скрутило, горечь во рту, и всё нутро судорогами свело. Еле приполз сюда.

Кирилл положил руку на живот, подавил на рёбра. Больной тут же ойкнул.

— Что из лекарств даёшь? — спросил врач у Ариялли.

— Ничего, — вздохнула девушка. — Только отваром из ромашки его пою, а есть ему вовсе запретила. И кувшин с холодной водой к животу прикладываю.

— И как, помогает? — осведомился Кирилл.

— Немного, — снова вздохнула она.

Но тут в разговор больной влез:

— Лучше стало. Сначала думал — ну, всё. Помру. А сегодня утром вроде как полегче мне. Отпускать вроде начинает.

— Хорошо, это хорошо, — кивнул Кирилл. — Так, а остальные как себя чувствуют?

— Остальные неплохо, — сказала Ариялли. — Больше тяжёлых нет, все не особо больные. Просили воды.

— А то так есть хотели, что переночевать негде было? — улыбнулся врач, вспомнив любимую шутку Ариялли. — Кирия Рати велела присмотреть тут за вами и помогать, если какое затруднение будет.

Ближе к обеду вернулась Иуни. Она загадочно улыбнулась и отозвала Ариялли в сторону.

— Держи, это тебе, — сказала она и протянула Ариялли кольцо колбасы.

— Не надо, — принялась отнекиваться девушка.

Но Иуни всё равно удалось впихнуть ей в руки колбасу. Иуни, первая майя-повитуха Общества, была почти одних лет с Роксаной. Но когда они стояли рядом, никто бы не посчитал их ровесницами. Иуни казалась много старше. Полная, с расплывшейся фигурой и заметной сединой в волосах. Больше всего она любила вкусно поесть и никогда себе не отказывала в этом удовольствии.

Обе сестры Общества сходили в трактир, забрали хлеб и принесли котёл с рыбной похлёбкой. Ариялли принялась резать хлеб, а Иуни грела на печи котелок.

Скоро перед дверями Общества выстроилась целая очередь из бедняков Парфениона. Ариялли и Иуни наливали суп в миски, раздавали хлеб.

Неподалёку прямо на мостовой расселись десяток мальчишек и пара девчонок. На вид от шести годов до подростков. Это были бездомные сироты или дети при живых родителях, у которых не было лишнего куска хлеба.

Ариялли помахала рукой своему любимчику, Гектору. Мальчику было одиннадцать лет, для своих годов он был слишком рассудителен и серьёзен. Может потому, что считал себя старшим в семье, защитником и кормильцем. Отец его был моряком, два года назад погиб. Мать осталась вдовой с тремя детьми на руках — Гектором и двумя младшими сестрёнками. Вот мальчик старался, помогал матери, чем мог. Ариялли выучила его грамоте, благодаря чему пацан получил приличную работу — стал продавать газеты. Ариялли всячески пыталась привить ему любовь к чтению и хорошие манеры.

— Эй! Малышня! Добавки дать? Хотите? — Ариялли размешивала поварёшкой оставшийся в котелке суп.

— Хотим, чтоб ты мне дала! — нагло заявил один пацанёнок. Он был новеньким, прежде в Обществе не появлялся. По виду не старше десяти лет.

Поварёшка в руках Ариялли описала дугу и заехала ему в лоб. Пацан взвизгнул.

— У тебя хоть выросло то, чем брать-то собрался? — спокойно поинтересовалась девушка.

Тощий кулак Гектора тут же оказался в опасной близости к зубам малолетнего засранца.

— Если ты ещё раз сестру Ариялли обидишь, мы все тебя отлупим, — пообещал Гектор. — И не появляйся здесь, пока по-людски не научишься себя вести!

Обед закончился и больше никаких неотложных дел у Ариялли не осталось. Надо бы пойти погулять, навестить подругу и узнать городские новости. Те, что не пишут в газетах, а пересказывают только знакомым, кому доверяют.

Девушка взъерошила волосы своего друга и защитника, поцеловала в затылок. Он улыбнулся.

Ариялли надела тёмный плащ с калиммой. На груди красовалась медная брошь, знак Общества — роза.

Калимма — накидка, покрывало, в данном случае — капюшон.Нужно выбрать спутника.

— Эй, ребята! — крикнула она в тёмный коридор. — Кто со мной? Идём в город гулять!

Оба тут же явились. Кот прыгнул на табурет, уставился на Ариялли зелёными глазищами. А собака подошла к ней и слегка заскулила, ревниво косясь на кота.

Ариялли задумалась. Двоих сразу с собой не взять. Но надо сделать так, чтобы другой не обижался.

— Лота! Ты со мной пойдёшь сегодня! А с тобой, Даймон, мы завтра с утра по Рыбному рынку пробежимся!

Кот пару раз моргнул и принялся умываться, потеряв интерес к прогулке. Ариялли улыбнулась. Сегодня ей удалось проявить себя истинным дипломатом. Она надела на Лоту ошейник, привязала поводок, и они отправились гулять.

Прохожие косились на девушку с уважением. Ещё бы! Лота чуть ли не с телёнка размером. Серая, лохматая. При этом она всем соседям была известна, как самая добродушная собака на свете.

После обеда стало совсем тепло. Облака рассеялись, солнце светило ярко. От утренней грозы ни воспоминаний, ни луж на улицах не осталось.

Два здания, где размещалось Общество, стояли между богатым верхним городом и нижним, где обитал народ попроще. Стоило ветру подуть со стороны ближних гор, Парфенион заполняли ароматы цветущих садов. Сейчас цвёл миндаль и абрикосы. Словно бело-розовые облака опустились на городские улицы.

А если ветер дул со стороны моря, то в воздухе стоял запах гниющих водорослей и дёгтя, свежих досок и сырой рыбы. С этими не самыми изысканными ароматами сражались множество пекарен и трактиров — у кого вкуснее пахнет, у кого ароматнее хлеб и наваристее супы.

Ариялли обошла рынок стороной и спустилась почти к самому порту. Там и находилась цель её прогулки — трактир «Золотая лилия». Его хозяина звали Санту, а с дочкой трактирщика Ариялли дружила с самого детства.

Кинна, стоявшая за стойкой, махнула подруге рукой. Она была двумя годами младше, с тёмными кудрявыми волосами, симпатичная, но до крайности застенчивая. У Кинны уже имелся жених, моряк, осенью они собирались свадьбу играть. Поздней зимой он отчаянно рисковал, нанялся к безбашенному купцу, что отважился выйти в море до Пелагона, открытия навигации. Рассчитывал побольше денег заработать. Кинна в те дни была сама не своя от переживаний. Сейчас стала спокойнее, хотя суженый опять где-то в море болтался. Повезло ей, выйти предстояло за милого сердцу, не стал отец неволить за богатого и нелюбимого.

Кинна жалела Ариялли, у которой женихов даже и на горизонте не наблюдалось, но с каждым днём всё сильнее задирала нос, потому как у неё всё складывалось, «как у людей».

Ариялли не понимала, зачем её жалеют.

— Пошли гулять, — предложила молодая майя. — Пройдёмся в порт, послушаем, чего нового в мире.

— Хорошо, я сейчас закончу.

Кинна вытирала прилавок, расставляла зелёные бутылки. Покосилась на отца.

— Чего уж, гуляйте, — хмыкнул тот, — народу мало.

Кинна умчалась переодеваться.

— Ариялли, почитай пока мне, — попросил трактирщик, — что-то у меня глаза с утра сдают!

То была хитрость. Санту был не так уж стар, сорока нет, и глазами покамест не страдал. Просто грамоту знал плохо. Раньше приходилось ему кормить помощника, чтобы дела вёл, молодого парня. Но тот, как дочь хозяина подросла, был как-то пойман на месте преступления — грудь девице мял и за задницу щупал. Девица при допросе призналась, что парень ей не мил и сохнет она по другому. Санту вздохнул, дочь выругал за то, что допустила мужские лапы к своим нежным местам, стегнул разок ремнём по оным, для ума. Помощника выгнал пинками, но теперь страдал — письмо, чтение и счёт давались ему с большим трудом. Одна надежда — на выученную за немалые деньги дочь. Вот только скоро она выскочит замуж. Как он без неё справляться станет?

Была ещё причина того, что Санту далеко не первый раз просил именно Ариялли почитать. Нравилось ему, как она это делает. С выражением, будто актриса в театре, правильно разбирает «Ежедневные события», выделяет самое главное и посмеивается над тем, что другие бы не заметили.

Ариялли села за стол, развернула сложенный вчетверо лист и принялась читать. Лота, поводок которой девушка выпустила из рук, разлеглась у её ног, вывалила язык. Выражение морды у неё было самое благодушное.

— «Наш досточтимый архонт-басилей отбыл в Астерию, дабы принять участие в священнодействиях. Все парфенийцы чтут Богиню и приготовили дары для великого храма».

Девушка помолчала несколько мгновений и добавила от себя:

— Роксана вернётся, она нам всё самое интересное расскажет. Тут одни славословия благородному Идоменею.

Выделенное интонацией слово легко выдавало отношение девушки к названному господину. Санту усмехнулся.

Свободно говорить Ариялли не боялась. Трактир пустовал. Наплыв посетителей ожидался ближе к вечеру. В уголке сидело за кружками пива двое учеников самозваной Высшей школы, основанной в Парфенионе изгнанником, Филоном Несторидом. А рядом возле стойки ворковала молодая пара. Но они так были заняты разговором друг с другом, что не обращали внимания ни на кого.

— «Городские общины Парфениона и Палатира наконец пришли к согласию, в чьём ведении находятся две скалы возле Бараньего лба. Многолетний спор наконец разрешился благополучно. Ни в чью пользу, что обе стороны полностью устроило. Скалы объявлены ничейными, то есть пребывают во владении Пелагия».

— Вот жулики, — усмехнулся Санту, — маяк, значит, никто там строить не станет. И впредь, кто там побьётся, пусть себя, значит, сам выручает? С бога спрашивает?

— Похоже на то, — согласилась Ариялли.

— Ну, читай дальше!

— А дальше там ничего интересного, про политику больше нет. Одни сплетни. Читать что ли?

— Коне-е-ечно! — протянул с усмешкой Санту. — Как же без ентих.

— «Скандалом завершилось представление новой пьесы всеми любимого Теодора Каранни. На сцене театра „Пангея“ хозяин и автор представил забавную комедию „Звездочёт из Мира или Посрамлённый лицемер“. В главной роли блистала прекрасная Леда. В самом финале восхищённая публика стоя приветствовала очаровательную звезду „Пангеи“. Особую приятность постарался доставить ей некий благородный господин, чьё имя мы не называем из деликатности. Он преподнёс актрисе букет цветов и драгоценный браслет, чем вызвал восторг Леды и сцену ревности, затмевающую по накалу самые страстные диалоги в собственных сочинениях нашего великого драматурга. К счастью, заступничество прекрасной Леды позволило избежать настоящих неприятностей для Теодора Каранни, который уже наполовину вытащил из ножен ксифарион».

— Не виноватая я, он сам пришёл, — засмеялась Ариялли, представив, как всё это выглядело на самом деле.

— И, как всегда, из-за бабства все наши беды, — философски заметил вдовец Санту, подперев локтем щёку.

Он задумчиво смотрел в окно, вспоминая, видать, любвеобильного помощника, у которого, однако, в учётной книге колонки расходов и доходов сходились идеально

— А дальше ничего интересного, — сказала Ариялли, — зазывания купцов.

Она всё же прочитала одно объявление:

— «Милые красавицы Парфениона! Ежели желаете не отстать от столичной моды, то поспешите! Веера, украшенные лучшим речным жемчугом с севера, янтарные бусы, серьги, ну и прочие замечательные вещи вы найдёте в нашей лавке».

Ариялли вдруг замолчала и обернулась к выходу. В двери вошла та самая очаровательная звезда «Пангеи», прекрасная Леда, первая актриса и любовница хозяина театра.

Поклонники нисколько не преувеличивали — Леда действительно была настоящей красавицей. Высокая, со статной фигурой, длинными светло-рыжими волосами и зелёными глазами. Она привлекала внимание всех, стоило ей появиться на пороге. Даже скромное тёмно-синее платье с пышными оборками лишь подчёркивало нежный цвет лица.

Леда поманила к себе Ариялли.

— Хорошо, что ты здесь, — сказала актриса. — Надо нам пошептаться.

Они отошли в угол, подальше от стойки и остальных посетителей. Леда оглянулась по сторонам и тихо сказала сестре Общества:

— Дело у меня к вам, сёстры. Откладывать надолго нельзя.

Она прикусила губу. Ариялли подумала, что этот самый «нежный цвет лица» следует скорее назвать бледностью. И, вероятно, от переживаний.

— Понятно, — вздохнула девушка. — Срок уже большой, а жениться он не собирается?

— Вроде того, — актриса наклонилась к Ариялли и совсем тихо прошептала, — никто ничего знать не должен.

Дела с незаконнорождёнными младенцами, тайными родами и усыновлением Роксана строго запретила вести до своего возвращения. Слишком тайно и деликатно, Ариялли сама понимала, что не доросла ещё до такой ответственности. Потому ответила актрисе:

— Надо метрейю ждать. Без неё никак нельзя. Я Роксане скажу, она сразу же даст знать, как только вернётся. Ты не волнуйся, месяц — край. Надеюсь даже и быстрее приедет.

Леда кивнула, облизала пересохшие губы.

— Я собралась! Идём гулять! — раздался жизнерадостный голос Кинны.

Лота тут же поднялась и пару раз махнула хвостом.

— Привет Леда! — продолжила дочка трактирщика. — А у нас новая песня! Это Ариялли сочинила! Скоро мы с ней её петь здесь будем! Приходи послушать!

Голос у Кинны замечательный. Теодор даже пытался затащить её в театр, но Кинна была слишком застенчивой и скромной, потому всякий раз отказывалась.

— Вот послушай!

В отцовском-то трактире совсем другое дело. Кинна запела:

Жил на свете кот лесной,

Не облезлый, не больной,

А красивый и пушистый,

Умывался утром чисто,

Знай себе мышей ловил,

Только кот несчастным был!

— Ты и песни сочиняешь? — удивилась Леда.

— Она совсем простенькая, — смутилась Ариялли.

Простенькие были слова или нет, но дочка трактирщика преобразилась. Из скромной застенчивой девицы, которая боялась глаза поднять, она превратилась в красивую и уверенную в себе особу.

Кинна подмигнула Ариялли и прошлась по обеденному залу, пританцовывая. На неё обратили внимание молодые люди, которые скучали за дальним столом.

— Эй, красотка, иди сюда! Посиди с нами!

Кинна вздрогнула и смутилась, сникла и втянула голову в плечи, сразу превратившись обратно в серую мышь.

— Ну чего ломаешься? Посиди с нами! Мы тебя угостим! Иди сюда!

— Плохого не сделаем!

— Ага, иди к нам, тебе хорошо будет!

Оба заржали.

— Отстали от неё! — повернулась к парням Ариялли.

Парни хмыкнули и встали. Их кривые ухмылки не предвещали ничего хорошего.

Ариялли попятилась

Тут из-за стола поднялся мужчина, который вроде как не обращал внимания ни на кого, кроме своей подруги. Вышел из-за стойки Санту.

Один из школяров поглаживал рукоять кинжала на поясе, однако товарищ борзого оказался более благоразумен и потянул его за рукав.

— Ты дурак, что ли? За мокруху отец тебя с говном смешает.

Борзый покосился на него, скривил губы и прошипел в ответ:

— Да я его только пощекочу легонько.

— Придурок, смотри, на кого лезешь!

Дорогу им и верно заступил благородный, с «костюмным» мечом на бедре. С таким связываться — чревато неприятными последствиями. Это не простолюдина или собрата-школяра пырнуть железкой.

Парни оценили обстановку, она вырисовывалась явно не в их пользу, хотя благородный ещё ни слова не сказал. Просто спокойная его поза была весьма красноречива.

— Уходим.

Парни двинулись к выходу.

— Э, а заплатить за марнуву?! — воскликнул Санту.

Марнува — пиво в Хатти.— Отсоси! — огрызнулся борзый.

— Вот сучонки! — процедил Санту.

— Спасибо вам! — повернулась Ариялли к благородному.

Тот невозмутимо кивнул и, так и не сказав ни слова, вернулся к своей даме, которая еле слышно пролепетала что-то восхищённое.

— Теперь ему точно даст, — шепнула Кинна, когда девушки вышли на улицу.

Ариялли покосилась на неё. Вот ведь «скромница». Они сегодня сговорились? Все разговоры у малолеток об одном.

А потом подумала, что Кинна, вообще-то, не малолетка. Это скорее она, Ариялли, в глазах окружающих — старая дева.

Лота трусила впереди девушек. Они держались за руки и весело болтали, обсуждая незадачливых ухажёров.

До причала было недалеко, но девушки решили сократить дорогу, свернули в маленький проулок. Если пройти по нему, то выходишь сразу на широкую торговую улицу, которая идёт в порт. А по обеим сторонам на улице стоят лавки, в которых торгуют украшениями, нарядными тканями и всякими разными диковинами, привезёнными на остров с самых дальних уголков Пангеи. Как же по ней не пройти? Обязательно надо, даже если с собой мало денег, коих хватит только на дешёвые стеклянные бусы.

Они подобрали юбки и спускались по круто уходившему вниз проулку. И тут Кинна изо всех сил сжала руку Ариялли. Тихо сказала:

— За нами идут!

Ариялли немного повернула голову, скосила глаза. Двое парней, которые пристали к ним в трактире, шли следом.

Дома выходили в проулок глухими стенами без окон, и прохожих на улице нет. Да и немногие бы согласились вступиться за девушек против школяров, рискуя своей головой. Поножовщина в этой гонористой среде обыденна. До конца учения доживали далеко не все.

Ариялли замедлила шаг, наклонилась к Лоте и отстегнула ошейник от ремешка.

— Куси их! — закричала девушка.

Тут же она схватила Кинну под руку и обе бросились бежать.

А за спинами у них раздались крики и собачий лай.

Обе бежали по скользкой мостовой, Ариялли не выпускала руку подруги. Кинне было заметно тяжелее. Ариялли уже много лет безжалостно гоняла Роксана, изнуряя сложнейшими танцами, а также преподавала иную науку. Как хрупкой девушке вывернуться из захвата. Ариялли выросла в таком окружении, что знания, куда мужчине следует заехать с ноги, дабы ему хорошо так поплохело, приобрела в весьма юном возрасте. Роксана научила большему.

— Где ты всему этому научилась? — спрашивала воспитанница, в ту пору тринадцатилетняя.

— Я выросла в храме, — спокойно отвечала госпожа Рати, — служила с твоих лет, даже раньше. В него приходили мужчины. Но не каждый был достоин девадаси, хотя таковыми считали себя все. Приходилось некоторых укорачивать.

Она коснулась узла чёрных волос на затылке, в котором частенько таился узкий стилет.

Подробности «службы» госпожи воспитанница узнала очень нескоро.

Добежав до угла, Ариялли обернулась. Осторожный лез на забор, ноги его в башмаках безуспешно пытались нащупать хоть какую-то опору в гладкой кирпичной кладке. Лота стояла на задних лапах, передними опиралась на стену и лаяла. Вот только хватать осторожного за болтавшуюся рядом с мордой пятку и тянуть вниз не пыталась. Ариялли в который уже раз с досадой подумала, что защитница и охранница воспитана излишне добродушной для такой роли. Испортили собаку.

Борзый убегал по проулку вверх. Лота опять неверно определила, кто из злодеев наиболее опасен.

Девушки выбежали на улицу немного пошире, отдышались и далее пошли спокойно. Лота, конечно же, догонит.

Идти было ещё немало. Когда миновали два поворота, из тени навстречу шагнул борзый.

— Ну что, сучки, добегались?

— Круг сделал, говнюк, — процедила Ариялли.

Кинна попятилась. Лота не появлялась. Ариялли не двинулась с места.

Борзый приближался развязной походкой.

— Я смотрю, ты меня хочешь? — поинтересовался он с усмешкой.

— А то! — бесстрашно сказала Ариялли и сплюнула.

Она потянула юбку вверх по бедру, обнажая правую ногу.

— О! — осклабился борзый.

И нахмурился.

Лодыжку девушки охватывали два ремешка, на которых держались ножны. Ариялли наклонилась и выхватила длинный кинжал, вроде тех, что благородные носят в пару к «костюмному» мечу. Только клинок девушки не имел щитка.

— Ух ты! — не испугался борзый. — А у меня тоже длинный!

В руке его блеснула сталь.

— Проверим, сколько примешь? Бросай железку, мерять будем! Ловчее раком!

Кинна завизжала. Ариялли поморщилась. Она сосредоточенно ожидала борзого. Страха не было. Не в первый это раз. Хотя давненько уже не случалось, ох давненько… Вдруг отвыкла, всё забыла?

Ну уж нет. Ту науку, коей нахваталась до порнеона, может и не вспомнит, но имелась другая, от Роксаны, заменившей мать.

Но поножовщины не случилось. Неподалёку отворилась дверь и наружу вышел высокий широкоплечий мужчина. На нём были широкие штаны и сапоги. Голый мускулистый торс блестел от пота. Грудь, живот и ноги до колен закрыты кожаным фартуком, промасленным, прожжённым и потёртым.

— Мартену! — воскликнула Ариялли.

Оружейник Мартену бит-Вастара сходу оценил обстановку, в два шага оказался рядом с борзым. Тот обернулся к нему и, ни сказав ни слова, ткнул кинжалом в живот. Очень быстро и с намерением ударить серией, несколько раз.

Но и одного не получилось. Мартену с удивительной для такого массивного мужчины лёгкостью отклонился, заловил вооружённую руку и заставил борзого пробежать вокруг себя.

Пробежка закончилась знакомством с кирпичной стеной. Борзый тюкнулся в неё носом и лбом, после чего решил полежать.

— Заходите, девчонки, — только теперь подал голос оружейник.

Совершенно спокойным и доброжелательным тоном.

Девушки вошли в мастерскую.

— Как же я испугалась! — только и сказала Кинна.

Она без сил опустилась на табурет возле стены.

— Что за хрен? Что приключилось? — спросил Мартену.

Ариялли рассказала.

— Вот ведь, — вздохнул мастер, — а по виду все такие приличные.

— Скажешь тоже! — воскликнула Ариялли. — Вечно нажрутся и весь город тиранят, по улицам не пройти.

— Да не, — возразил Мартену, — не вечно. Только когда кому родня денег зашлёт.

— Они и без денег гонористые.

— Молодые, — хмыкнул оружейник, — озоруют.

Мартену был в давней дружбе с Роксаной и сёстрами Общества. Сам он происходил из низов, о чём говорило его имя. Но смог подняться и стать хозяином оружейной мастерской благодаря упорному труду. Несмотря на нынешний немалый достаток, хороший дом, даже со слугами, продолжал трудиться сам. Не забывал, откуда вышел и всячески помогал беднякам и сёстрам Общества.

— Я рад тебя видеть, Ариялли. Сама Богиня привела тебя сюда к нам и помогла избежать несчастья. Посмотришь моего работника? Он заболел сегодня. Я боюсь, что-то серьёзное, он сам к вам не доковыляет.

Больным работником оказался молодой парень, ровесник Ариялли, не старше двадцати годов. Он по зову Мартену приблизился с большим трудом, ощутимо хромал на правую ногу.

— Что случилось? — спросила Ариялли.

— Колено распухло! Пару дней чуть-чуть болело, но я ходил, терпел. А сегодня пришёл рано утром, поработал в кузнице немного и всё! Не могу ходить.

— Садись сюда. Ногу вытяни.

Ариялли наклонилась, задрала широкие парусиновые штаны парня до бедра и пощупала больное колено. Верно, оно сильно отекло, едва сгибалось. Она внимательно оглядела терпящего. Так и есть, глаза покраснели.

— По шлюхам ходил? — сурово спросила Ариялли.

— Ну… было дело, — смутился парень. — Только при чём здесь моя нога? Я же не ногой там… Коленом, короче, не бился.

Ариялли не ответила, она ещё раз сдавила больное колено. Бедолага ойкнул.

— Капустный лист приложи сейчас, — сказала она. — А мазь и отвары я передам, они у меня дома стоят. И по шлюхам больше ни ногой!

— Правильно, — согласился Мартену. — Пора тебе жениться.

— Да кому он нужен, гулящий такой, — презрительно хмыкнула сестра Общества.

Мартену засмеялся и сказал Ариялли:

— Ох и намучается кто-то с тобой! Только мне его будет не жалко!

— Отчего же не жалко? — удивился болезный.

— Так нездешний у неё будет муж! Наших, парфенийских, она давно распугала! Ладно, пойдёмте девушки, проведу я вас домой, чтоб на сегодня больше приключений не было!

Дома Ариялли заскучала. Иуни ушла к себе, и она осталась одна. Роксаны нет, с больными всё хорошо, спасать никого не надо. И поговорить не с кем. А книжки, которые она брала в библиотеке Высшей школы, все были прочитаны и возвращены обратно.

Появилась Лота.

— Ну и где ты была? — строго спросила Ариялли.

Лота помахала хвостом.

Ладно. Девушка вспомнила про домашнюю колбасу, подарок мясника, и обрадовалась. Замесила тесто, раскатала его в маленькую лепёшку. Потом нарезала колбасу, положила на лепёшку, а потом присыпала мелко нарезанным сыром. И отправила в печь, живо представив себе лицо Роксаны. Та всякий раз была недовольна, когда Ариялли пыталась съесть нечто подобное.

— Пока тебе двадцать лет, можешь есть на ночь всякую гадость! А потом несколько лет пройдёт и так уже не выйдет, всё сразу на боках! — сказала девица, подражая голосу и манерам метрейи.

А потом подумала немного и добавила:

— Ну и ладно!

Запах запечённого сыра заполнил кухню. Хорошо быть самой себе хозяйкой и главной здесь. Пусть даже один месяц. Теперь Ариялли смогла заняться тем, что давно откладывала.

Она заглянула в миску, которая стояла на столе, накрытая тарелкой поменьше. Там лежало несколько хлебных корок, уже чёрствых и покрытых тонким слоем плесени. Ариялли взяла один кусок, внимательно его понюхала. А потом подняла юбку. На лодыжке красовалась ссадина, полученная во время сегодняшнего бегства. Она попробовала потереть её заплесневевшим хлебом, потом поняла, что занимается бессмысленным делом.

Ариялли выбросила хлебные корки, а потом долго драила обе миски.

Вот и день закончился, всё благополучно.

Она разделась почти догола. Всегда так спала, в одной паризоме.

Паризома — набедренная повязка, трусы с завязками на боках, и женские, и мужские.Ариялли залезла в постель. Натянула до груди тонкое покрывало. Весна в разгаре, уже и ночью довольно тепло.

Роксана посмеивалась:

«Жаркая ты девица!»

Засыпая, девушка вспомнила про зеркальце. Оно должно было лежать под подушкой. Потянулась неловко, хотела достать, но зеркало выскользнуло из пальцев куда-то между кроватью и стеной. Искать было лень. Слипались глаза.

Она чувствовала, что не обычная сонливость накатывает. Нечто другое. С некоторых пор она очень ждала эти сны, хотя и бояться стала их куда больше прежнего.

Ариялли закрыла глаза, провела ладонью по груди, скользнула по животу, ещё ниже. Пальцы проникли под тонкий лён паризомы.

«Ты придёшь сегодня?»

Вскоре она уже дышала ровно.

* * *

Кафе, которое выбрала Арина, находилось через дорогу от её работы. Это была главная причина, по которой они пришли сюда. Она уже в третий раз принялась рассказывать, что у неё сегодня дежурство:

— Да мне к восьми надо успеть, ещё работать до утра.

— А поменяться нельзя? — спросил Саша, он старался говорить тоном побезразличнее.

— Так не с кем меняться, — удивилась Арина. — У нас вообще работать некому. Если кто-то в отпуск ушёл, а кто-то заболел, тогда всё!

В кафе почти не было посетителей, всего пара столиков занята. Всё-таки четверг, будний день. И ещё совсем рано. Даже на улице светло.

— Прикольное название «Бочка»! — сказал Саша, когда они сели за столик. — Ты, наверное, пива не будешь, раз на работу надо. Тогда пиццу закажем?

Арина кивнула, она внимательно разглядывала стену, где висел новогодний плакат. «С новым 2022 годом!» Ниже, под плакатом висело расписание игр в квиз.

— Ты тоже играешь? — спросил её парень.

— Ну да, иногда, когда получается. В марте должна наша команда играть. Но я редко прихожу играть, бывает, что раз в месяц или реже. Я часто по выходным работаю, потому что и учиться надо.

— Ты в мединституте учишься? — спросил Саша, вспомнив обстоятельства их знакомства в Крыму.

— Я же тебе говорила, что работаю медсестрой. А учусь я на истфаке нашего универа. Сейчас на третьем курсе.

— Странно, — удивился Саша. — Вообще-то все в мединститут потом поступают. Разве солдат, то есть медсестра, не мечтает стать генералом? Врачом, то есть.

Арина только сейчас слегка расслабилась и начала улыбаться.

— Не всегда, я сначала тоже так хотела. Думала, поработаю год, а потом буду поступать в медицинский. Но передумала! А сейчас я рада! Мне там нравится, хоть и на удалёнке учимся.

— Так почему ты дальше на врача не пошла учиться?

Арина слегка замялась, а потом вздохнула и принялась рассказывать.

— Понимаешь, я кардиограмму делаю. Прибегу с аппаратом и снимаю. Перед тем, как в девятый корпус переводят. А зачем снимать, когда знают, что уже всё. А врачи мне всё равно говорят — давай, снимай плёнку! Но помочь уже нельзя, а врачи всё равно требуют! Но я так не хочу, я хочу реально всё изменить!

Арина замолчала, откровенность давалась ей нелегко. Она смутилась и принялась есть пиццу.

Саша хотел спросить, что такое девятый корпус, но промолчал. Просто догадался.

Разговор с девушкой шёл куда-то не туда. На романтическую встречу это не сильно походило. Надо было вырулить на нужный путь.

— А я когда в командировку эту напросился, в первую очередь о тебе подумал, — сказал он. — Как нарисовалась задача поехать в Донецк, я сразу согласился. Подумал, что это повод с тобой увидеться.

— И больше никто не соглашался, в ДНР ехать? — усмехнулась Арина.

— Дураков, говорят, нет. Дураки все поженились. А я молодой, флаг в руки. Я же тут ещё и неофициально. Берёшь отпуск, едешь за свой счёт.

— Ну да, непризнанные, — кивнула Арина, — всё сложно. Знаешь, я так удивилась, что ты мне письма пишешь. Обычно на нас смотрят, ну… так… не знаю. И даже две открытки прислал, на Новый Год и день рожденья. Приятно.

Арина улыбнулась. Её неловкость улетучивалась. Саша протянул руку к ней, взял ладонь в свою. Но тут услышал шум, он шёл откуда-то издалека.

Арина тут же отдёрнула руку, подняла голову и несколько секунд вслушивалась.

— Это что, обстрел? — спросил её Саша.

— Ну да, это с Авдеевки по аэропорту стреляют, из Градов.

Саша попытался вспомнить, как далеко это всё находится от кафе, где они сидят сейчас. Выходило, что довольно близко.

Арина сидела совсем спокойно, пару секунд она вслушивалось в звуки дальних взрывов, а потом снова принялась пить кофе.

— И часто так у вас? — спросил её Саша.

— За сегодня третий раз, вроде нечасто, — спокойно ответила девушка. — Извини, я сейчас новости посмотрю, куда прилетело.

Она уткнулась в телефон, принялась листать ленту. Саша терпеть не мог, когда девушки во время свиданий залипают в телефоны. Арина тоже страдала этим недостатком, отрывалась от разговоров и листала ленту.

— А нет, ничего серьёзного, — сообщила она. — Вроде никто не пострадал. Какие-то старые гаражи в Киевском районе загорелись. А ещё пишут, что объявят новые санкции и переговоров не будет, вот совсем ничего не выйдет.

— А ты что, политикой интересуешься? — удивился парень.

— А ты разве нет? — девушка посмотрела на Сашу, как на инопланетянина.

— Вроде не очень, но я с самого начала смотрел, что у вас происходит.

— Да, жалко, что я тогда ещё в школе училась, — сказала Арина. — Будь я на их месте, вот тогда смогла бы что-нибудь.

— На месте политиков, ты говоришь? Ну не знаю, я не думал о таком.

Он решил перевести разговор на что-то другое, более близкое для молодёжи.

— А в ночные клубы ты ходишь?

— Я особо не люблю. Там скучно!

— Ты первая девушка, которая говорит, что в ночных клубах скучно!

— Ну да! А мне не нравится. Сначала ничего, пару часов можно потанцевать. А потом скучно становится, до шести утра танцевать не сможешь, просто на диванчике сидишь. А компании разные бывают. Кто и напился. И терпи их до утра.

— Почему до утра? — не понял Саша.

— Так у нас комендантский час. Приходишь в клуб в десять, вас всех там на ключ закрывают, и сидишь до шести под замком. Хочешь не хочешь, сиди или танцуй. Я же и говорю, скучно!

Арина снова засмеялась, хотя Саша даже не понял, что тут такого смешного.

— А ты ещё долго в городе будешь? — спросила у него Арина.

— Ещё три дня.

— А, это ничего тогда, а то у нас тут разное говорят.

— Что говорят?

— Что-то будет. Но никто ничего толком не знает.

Они ещё немного поговорили, а потом Арина посмотрела на часы.

— Ой! Уже полвосьмого! Мне пора!

Они вышли на улицу. Было совсем темно. Ночь казалась ещё темнее от бесснежной зимы. Серый асфальт, улица без фонарей, по которой проезжали редкие машины. Сыро и мрачно. Мороза не было, но от промозглого ветра было очень холодно.

Арина сунула руки в карманы куртки, достала перчатки. Она рассеянно оглянулась по сторонам.

Наступил момент свидания, когда на прощанье надо было поцеловаться. Саша сделал шаг к девушке. Её лицо оказалось совсем близко, светлые пряди выбивались из-под меховой оторочки капюшона. От неё пахло какими-то духами, лёгкими и свежими.

Воздух вздрогнул, и земля задрожала под ногами. Свист и взрывы раздались прямо над головой. Воздух сжался и понёсся вперёд, как огромная волна.

Саша за мгновение вспомнил, что он прочитал в инструкции по технике безопасности, которую его заставили выучить перед командировкой. При обстреле надо было тут же упасть на землю, спрятаться за любым укрытием. Закрыть голову руками и ждать, когда всё закончится.

Если бы он сейчас стоял один, то так бы и сделал. Но он был с девушкой, которая не проявляла никакого беспокойства.

Арина спокойно стояла и даже не пыталась укрыться от взрывов.

— Что это было? — Саша сумел спросить только через пять минут, когда обстрел закончился.

— Это ответка была, — сказала Арина с каким-то мрачным удовлетворением, — это наши, за то, что недавно в нас стреляли.

Она помолчала немного, а потом добавила:

— Это не страшно, снаряды же от нас летят.

— А ты, что, их по звуку различаешь? — удивился Саша.

— Ну да, это несложно. Я пойду, пора уже.

— Я тебе вечером позвоню. Может, ещё увидимся завтра? Пока я здесь.

Арина помахала ему рукой на прощанье.

— Как вы тут живёте... — проговорил Саша негромко, но девушка его уже не слышала.