Илья Бирюков

Пандемия

Глава 1

ISBN 978-5-4490-8476-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ПАНДЕМИЯ. ОТ СЕБЯ

Здравствуйте. Ну, сначала некоторые пояснения.

Так как историю эту сочинил не я, а я только перевел с языка писателя, пожелавшего быть безымянным, собственно, на мой язык, то и справедливо было бы сказать несколько вводных слов об авторе.

Однажды мне пришло письмо по электронной почте. Некий человек, не представившись, обратился ко мне, чтобы попросить об одной услуге. Услуга эта состояла в том, чтобы донести, как заверял меня отправитель письма, подлинную историю, произошедшую с ним.

Он ссылался на то, что не мог нести в себе эту историю, не рассказав другим.

Но если бы он стал говорить чистую правду, то все равно никто бы ему не поверил, а если бы настаивал, то только осложнил бы жизнь другим и себе.

Ну сами подумайте, если человек рассказывает нечто невообразимое, то либо он не в ладах с головой, либо таким неадекватным образом хочет привлечь внимание к себе. Спрашивается, как же можно верить этому человеку? То есть верить никак нельзя.

Ну, допустим, кто-то узнал то, во что другие никогда бы не поверили, а доказать бы не мог. Будет разумный человек разглашать эту тайну? Нет, конечно. Прослыть сумасшедшим или шутом мало кто хочет.

Только как же тогда получается, если вдруг каждый пятый станет какие-нибудь чудеса наблюдать, а мы и не узнаем ничего?

Хотя на этот счет я вас успокою. Некоторые люди настолько хотят поверить в необычное, что не только правда вскроется, если она есть, но и наоборот, тех, кого обманули, нужно будет убеждать в том, что все это ложь.

Ну, больше мне сказать, собственно, и нечего, тогда и передаю холсты тому, кто и будет писать картину дальнейших событий.

Я уже, кстати, сказал, что немного изменю слова и обороты, в общем, язык, но само повествование, конечно, передаю в точности и сохранности. Ну и, наверно, все. Сразу тогда прощаюсь с вами и отдаю слово автору.

ПУСК

Начать, наверно, нужно в этом месте.

Однажды ночью я сидел и курил на балконе в небольшой квартире. Я был один и, казалось, один во всем мире. И только полосатая труба какого-то предприятия составляла мне компанию и напротив меня выдыхала в небо бело-серый смог.

В свете коротких июньских ночей небо уже топило полинявшую темноту в белизну нового рассвета. Жалко было эту угасающую скоротечную жизнь ночи.

Мне хотелось тогда проснуться среди декабрьской вечерней стужи и в сонной полудреме смотреть, как вьюга заметает следы, людей, события и раны. И еще хотелось, чтобы окна покрылись толстым льдом, ограждая меня от всего внешнего, быстрого, бренного. А днем я бы злорадно щурился на солнце, а оно, в свою очередь, беспомощно взирало на мои заснеженные и заледенелые края.

Пока я мечтал, звезды стали медленно прятаться обратно в свои норы, ожидая дня. А одна звезда, наоборот, просияла необычным светом и стала увеличиваться. Мне показалось, что свет ее направлен именно ко мне.

Меня посетило странное чувство, что чем больше света создавала эта звезда, тем больше я удалялся от дома. В глазах стало темнеть, виски сдавило. Показалось, я куда-то падаю, и падение это нарастало.

Стало страшно. Что было дальше, не помню.

НЕВЕРОЯТНОЕ ЗНАКОМСТВО

Очнулся я в полутьме и тишине, в просторной незнакомой комнате. Я лежал на большом каком-то агрегате, похожем на томограф, и интуитивно ощущал, что он меня насквозь видит.

Мое тело было закреплено ремнями, и я пытался освободиться. После того как я не смог этого сделать, мне стало страшно неудобно лежать.

Состояние мое не подпадало на что-то известное мне, и охарактеризовать его было трудно. Это было переплетение физических и психических чувств, выраженное в слабости, тошноте, подавленности, раздражении, любопытстве и недоверии.

Долго ждать не пришлось, и помещение плавно наполнилось светом, похожим на солнечный. Ко мне осторожно приблизились три человека в сине-зеленых одинаковых одеждах: двое мужчин и одна женщина.

Женщина была молодая, с необычными для нас, но красивыми серо-фиолетовыми глазами и со странными скулами. Смуглая кожа отдавала красноватым отливом. Волосы под цвет глаз были собраны в незамысловатую прическу.

Рядом стоял мужчина, чуть старше меня, тонкий, высокий и бледный. Мне показалось, что он похож на пса моего приятеля – тигрового бульмастифа. Правда, пес был не худой совсем и кличку имел: Дик. Мужчина имел короткую прическу и резкие вкрапления темных и рыжих волос, как шерсть у животных. У него был глубокий взгляд, и на печальном лице порезами жизни виднелись сильные поперечные складки возле рта.

На третьего человека я вообще не обратил бы внимания, повстречавшись с ним во дворе.

Ну, и вот эти люди, которых я сейчас обрисовал, с плохо скрываемым волнением ослабили ремни, и я с облегчением, расковавшись, стал потягиваться и тереть конечности.

Кушетка моя, в которой я лежал, стала двигаться горизонтально, и через несколько секунд томограф этот остался позади меня, и мне открылась вся комната; до этого я видел меньше половины палаты.

Я осмотрелся. В здании было просторно, как я уже говорил, и совсем не было окон. Приятные матовые стены радовали глаз.

– Что произошло? Мы где? – спросил я, обратившись к этим подозрительным посетителям, и мне показалось, что мой голос прозвучал очень странно.

– Вы не беспокойтесь, все хорошо. Вы что-нибудь помните? – мягко сказала женщина.

– Помню, на балконе сидел, дальше не знаю ничего.

– А вообще детство помните, последующие годы, ничего не забыли?

Я стал припоминать, заведя зрачки вверх.

– Вроде помню все… Ну так что было-то? – стараясь не давать волю раздражению.

Я еле сдерживался от грубости из-за неизвестности и из-за того, что у этой женщины и у меня самого присутствовал какой-то акцент, но выявить или как-то обозначить его я не мог.

У всей этой троицы глаза горели светом первооткрывателей, и однако же я видел, что они сомневаются и раздумывают.

Наконец девушка устремила взгляд на Дика (так будем его называть), видимо, ожидая решения. Он вздохнул и утвердительно сделал определенный жест рукой.

– Вы можете назвать свое имя? – сказала девушка, волнуясь.

Я хотел сказать свое имя, но вместо этого вырвались какие-то невнятные бессмысленные звуки. С ужасом я понял, что не могу сказать имя, потому что его не помню.

Я наконец понял, что это за невидимый акцент, из-за которого я не мог успокоиться. Собственно, это был совсем не акцент, и, как бы невероятно это ни было осознавать, я и остальные в этой комнате говорили совсем не по-русски, а на неизвестном мне языке. Но я все понимал и, мало того, мог свободно говорить на этом языке, кроме, правда, имен и некоторых понятий и предметов. А родной язык я абсолютно забыл!

В голове у меня помутнело. Я проговаривал слова и вслушивался в звуки. Движения языка и гортани мне казались чудными, но все же я разговаривал, сам не знаю как.

– Что это… я говорю… другие слова, – дико сказал я.

Это был и не вопрос, и не обвинение, и не констатация, а нечто промежуточное.

Я резко развернулся и попытался подняться, но мои ноги подкосились. Меня успели поддержать, иначе я бы рухнул на пол.

Для меня это стало второй неожиданной неприятностью, когда вдруг тело отказалось повиноваться.

– Что вы делаете? – сказала девушка. – Вам нельзя вставать.

– Кто-нибудь мне скажет, что происходит?! – нервно крикнул я.

– Мы-то, конечно, скажем, – заговорил размеренно и веско Дик, – но вряд ли вы нам сейчас поверите.

– Ну, я жду.

– Хорошо, но подождите…

Тут я непроизвольно вздрогнул, когда возле стены возник большой предмет. Это было не что иное, как довольно реалистичная динамическая голограмма планеты, похожей на нашу. Шар метра два в диаметре вращался по своей оси, и я рассматривал землю и сушу. Суша, окруженная океаном, представляла собой один континент, и сопоставим он был с нашей Евразией, как мне тогда показалось.

– По-вашему, что это? – поинтересовался Дик, ткнув на глобус.

– Я-то откуда знаю, планета какая-то.

Все трое обменялись друг с другом многозначительными взглядами.

– Это наша планета, и мы сейчас здесь, – сказал Дик и указал на определенное место на суше.

– А без шуток можно? – нервно и устало попросил я.

– Мы попробуем объяснить. Вы совсем не там, где вы думаете. Ваш дом далеко… я не знаю где. Посмотрите сюда.

В том месте, где располагался глобус, сейчас возникла некая полупрозрачная сфера, похожая на толстый мыльный пузырь. Внутри сферы что-то начинало происходить, возникло некое движение. Я видел, как какие-то частицы внутри пузыря окрашивались медленно разными течениями и причудливо плели свои тайные узлы.

Сначала цвета были бледные и светлые. Потом добавились течения, которые стали темнеть и перемешиваться друг с другом. И несколько минут спустя я наблюдал огромный ком кружащей грязно-кровавой мути.

Далее в центре сферы стало оформляться некое плотное тело, которое разрасталось. Ну, утомлять не буду, в конце концов я увидел сформированного человека, как я или вы. Он был без сознания, и края пузыря не касались поверхности его тела. Человек, в какой-то невесомости, покачиваясь, вращался медленно по своей оси.

Это был мужчина средних лет, хотя, впрочем, возраст его не совсем был ясен из-за длинных волос и отшельнической бороды. Никакой одежды у него не было. Ногти выглядывали из пальцев, как какое-то странное оружие.

– Я бы тоже не поверил, – наконец заговорил аккуратно Дик, – но я должен сказать, что это вы. Мы не знаем, кто вы и откуда вы, я могу сказать только то, что знаю. Мы давно мечтали открыть внеземной разум, и наконец… Сколько было сил и времени затрачено, и вдруг удача! То, что вы сейчас видели, это победа! Для нас это прорыв.

– Так, мне надоели эти фокусы, все, я ухожу, – решительно стал подниматься я.

Но решительность моя была мнимая. Я окончательно потерялся, и мне хотелось тогда проснуться от этого абсурдного сна. Но сон не растворялся и, напротив, вырисовывался все четче и четче, обретая черты неизбежного.

– Куда вы хотите идти? – испугался Дик.

– Домой, – ответил я.

Дик нелепо посмотрел на меня и после паузы сказал путано:

– Нет, подождите, нельзя, это невозможно. Можете мне не верить, но… Сейчас ложитесь, вы еще слабый. Наверно, лучше продолжить позже, отдыхайте.

– Нет, не позже. – Я опять лег и стал смотреть на потолок. – Как вы это сделали? Как я оказался здесь?

– В общем, мы разработали и создали систему, ну и все составляющие для нее, которая смогла вычислить подобную форму жизни во вселенной. И не только вычислила, а еще и передала сюда и даже сформировала.

– Что значит сформировала? – не понял я.

– Дело в том, что тело нельзя передать через это устройство. Но можно, правда, это был единственный удачный эксперимент, скопировать сознание существа из очень далекого места.

– Ну, допустим, скопировали, дальше что?

– Дальше система будет создавать физическое тело, которое в сознании запрограммировано. И в конце тело, вернее, уже существо, будет соответствовать всеми параметрами оригинала.

– Ну, то есть я копия, по-вашему?!

– Мы все копии в каком-то смысле.

– В каком-то смысле… а с оригиналом что произошло?

– Да ничего не должно было произойти. Сначала я испытал систему на себе.

– Каким образом?

– Да вот так, брат-близнец появился у меня.

– И сколько же таких копий?

– Две. То есть вы второй из новых людей, – пояснил Дик. – Система эта энергоемкая и дорогая.

– Да мне какое дело, – огрызнулся я. – Я что тут делаю?! Отправляйте обратно меня, а на себе экспериментируйте сколько угодно!

– Да как? – растерялся Дик. – Разве вы не хотите посмотреть наш мир? Да и как вас отправить обратно? Отправить можно только память, а вы уже другой человек. Нет… Да, это моя ошибка. Я все разрабатывал с учетом определенного желания – увидеть другой мир. Я почему-то был уверен, что тот, кто отправится к нам, обязательно будет хотеть этого. Как видно, я заблуждался.

После непродолжительного молчания я обреченным, тихим, но уверенным голосом ответил:

– Ошибки не было. Желания иногда осуществляются… к сожалению. – И после паузы добавил: – А как это я понимаю вас и говорю на вашем языке, хотя свой язык – забыл?

– Это вынужденная мера. Как бы мы тогда общались? Не волнуйтесь, все хорошо.

– И как же это работает?

– Ну, если говорить примерно, то некоторые нейронные связи в мозге можно заблокировать, и есть возможность искусственно создать эти связи. Речь, конечно, пока еще не будет идеальной, но все-таки мы общаемся.

– Ничего не понял, но ладно.

Все улыбнулись.

Когда я что-то говорил, я и правда не мог иногда подобрать слова или, напротив, мог сказать не то, что нужно. Впрочем, понять меня было можно.

ПРЕДЫСТОРИЯ

Возвратимся ненадолго на землю, чтобы сказать вкратце, откуда я вообще и кто.

Немного ранее до этих всех событий мне был сорок один год, и жил я с женой и почти уже взрослым ребенком в своем доме на небольшом участке земли. Участок же стоял посреди сельского поселения близ города.

Рядом тянулась неглубокая река и скребущие когтями по воде ивы. Чуть дальше – лужайки, давно заброшенные какие-то поля и глухой лес.

По отдельной и единственной дороге можно было въехать в город, относительно крупный, шумный и быстрый, где все в нашем небольшом населенном пункте рождались, учились, работали, женились, часто и умирали.

Тут же работал и я. Не буду говорить, как называется наша контора, так как все равно через пять минут забудете. Работу я свою ни любил, ни не любил, скорее, воспринимал как должное; не слишком уставал и не бездельничал, ну а вообще было всякое, как и везде.

В общем, жил я как все, не задумывался о глубоких смыслах и далеко не заглядывал, потому что думать об этом было некогда, а когда время все-таки находилось, то я предпочитал отдыхать и интеллектуально тоже. Суета и праздность притягивали меня тогда к земле намертво.

Но однажды что-то стало сдвигаться во мне или давно уже сдвинулось, а я только сейчас увидел это. Когда это началось? Уже и сам не помню. Но я помню, как осознал, что я стою на краю и мосты уже горят.

Весной это было. Вместо умершего последнего снега через какое-то время в огородах высыпал уже вишневый снег. И запах новой зелени бил в ноздри, как камфорный спирт. Природа создавала свою очередную коллекцию жизни, и последним писком моды были сочные краски и возрождение.

Я затронул внутри странное тягостное чувство, которое разрасталось. То, что я всегда считал разумным, вдруг, под другим углом, окрашивалось оттенками пошлости и суетливости. Отвращение от своей мелочности, которую я обнаружил в себе, стало овладевать мной. Всплески чего-то рокового и бушующего мелькали постоянно передо мной, и я ощущал безвыходность и страх.

Я как мог пытался сохранять свой мир, но другая сторона во мне усиливалась, и я чувствовал, что не смогу ее одолеть. Казалось мне, что и небо и земля стали какие-то маленькие, и я не видел простора на свете. «Может быть, есть земля, на которой я мог бы дышать во всю грудь? Или есть возможность изменить ту землю, что под ногами?» – так я спрашивал себя и не находил ответа.

Да я и не понимал, что хотел, это было какое-то неопределенное желание. Но я чувствовал, что ухожу ото всех, кто мне дорог и кого я знал. Нам теперь вдруг стало не по пути, и одиночество пропитывало меня все больше и больше. Их страшило все новое, непривычное, отличное от заведенного порядка, а я уже стал другим.

Я стал нервным и задумчивым. Стал замечать часто, что пробуждаюсь во сне от гнева и досады. Снилось мне почему-то, что жена уходила: иногда мирно и тоскливо, уходя, покоряясь какой-то неизведанной воле, а иногда, наоборот, обрушивались на меня насмешки и упреки, и она стремительно, хлопнув дверью, со злой радостью исчезала.

На досуге, пошарив по темным уголкам души, я обнаружил и выложил на свет спрятавшееся ото всех желание. Я вдруг отчетливо понял, что сны мои – только прикрытие. И под этой ширмой скрывалось разрушение старого «я», которого я боялся, но и не мог уже сопротивляться ему. Просто я хотел обвинить других в том, что сам тогда совершал. А сны – только оправдания, чтобы переложить вину.

После этого атмосфера в доме стала еще более удушливой и гнетущей. На работе ощущал я, что не на месте, а где мое место, я тоже не знал.

И вот если бы на моем месте был какой-нибудь значительный писатель, он обязательно бы в замечательных подробностях описал всю психологию этого тектонического сдвига сознания, его трагичность и комичность, в диалогах и монологах… Но я хочу почему-то просто перейти дальше.

И вот быстро и сумбурно произошло то, что произошло, и я оказался там, где оказался. Пропускаю все чадные дни, оседавшие винным мороком, странными знакомыми, нереальными идеями и пустым созерцанием. Про другое хотел сказать.

Ведь все это была присказка, а сказка, помню, началась одной ночью, когда я сидел на балконе. Но что было дальше, я уже говорил.

ТЕПЕРЬ УЖЕ ТОЧНО

Через пару дней из помещения реанимации меня уже перевели в палату, похожую на номер в гостинице, и я хоть и не крепко, но ходил.

Первым делом я вышел на веранду и окончательно убедился, что я не на Земле; до этого я все-таки внутренне отвергал все произошедшее, хотя и не мог противиться фактам. Но когда я увидел иную природу, вдохнул иноземные запахи леса, оказался среди невиданной флоры, когда чужое небо обрушилось на меня – вот тогда во мне все опрокинулось. Только тогда я почувствовал, что все мое привычное – уничтожено навсегда.

У меня горло перехватило от разных эмоций, которые связались в узел. Жалость, гнев и страх боролись с инопланетной красотой и мощью переполненного сердца от уплывающей прошлой жизни.

Я как завороженный, щурясь, вскидывал глаза на три солнца и отводил взор от яркого света.

Первое солнце было похоже на наше, то есть такого же размера и цвета. Второе было в несколько раз меньше и стояло недалеко от первого. Третье светило было похоже на второе и катилось на зеленую полосу горизонта, поблескивая предсмертными лучами.

Я стоял на веранде двухэтажного здания, окруженного лесом. Деревья, впрочем, не очень отличались от земных, такие же зеленые, по крайней мере. А вот воздух, стоявший стеной, окружил меня свежестью странных запахов, разливаясь по телу пьянящими вдохами.

Помню, возникли какие-то минуты, когда я смотрел на весь этот пейзаж и после невнятных сюрреалистических дней наконец почувствовал, что отдыхаю. Не было ни сожаления, ни тревоги, только чужое солнце лило на меня свое тепло, не жалея раздавать свои лучи даже чужаку.

На веранду из другой комнаты вышла та самая женщина с фиолетовыми волосами (цвет волос был ненатуральным, в отличие от цвета глаз) и не спеша, немного улыбаясь, устремилась ко мне.

Я вот все думал: как ее назвать? Так как ей поручено было обучать меня письменности и другим дисциплинам, то пусть она будет – Мальвиной. Ну а для краткости – просто Вина.

– Я почему-то знала, что вас встречу здесь; хороший день, – сказала Вина, скользнув глазами.

– Хороший, – суховато ответил я.

– Вы сегодня хорошо себя чувствуете?

– Да, вроде неплохо.

– Что вы хотите сегодня делать?

– Понятия не имею.

– Мне хотелось бы ознакомить вас с упражнениями для восстановления мышц, а также передать некоторую информацию, которая вам необходима.

– С удовольствием, – согласился я, то ли заигрывающе, то ли иронически.

– Хорошо. – Вина пару мгновений как будто изучала меня. – Когда вы будете готовы?

– Да сразу и пойдемте.

И мы пошли в тренажерный зал.

В ГОРОД

Здание, в котором располагалась моя палата, принадлежало одному научному центру.

Днем я осваивал, с переменным успехом, местную грамоту и другие науки. Эти знания мне не загрузили в голову, в отличие от вербальной информации, хотя сделать это было можно, но от этой идеи отказались, так как возможны были осложнения. Вообще такие агрессивные методы изменения мозга практиковали только из-за болезни или травм.

Я каждый день гулял во дворе, крутя листья и травинки, разглядывая новые для меня формы растений, которые природа понапридумывала.

После нескольких дней ожиданий я вполне окреп для того, чтобы собраться в город. Сопровождали меня Дик и Вина, ну и еще один человек ехал по делам своим каким-то. Когда я открыл дверь на улицу, они уже ждали меня.

На дороге стоял электромобиль, по размеру и форме похожий на небольшой земной автомобиль. Только я почему-то забыл, какого он был цвета.

Машина бесшумно мчалась по лесной дороге, обходясь без водителя. Вообще, все четверо углубились в себя и о чем-то думали.

Часто езда, особенно быстрая, вызывает приятное чувство, в отличие от простого ожидания. Не из-за того ли, что есть врожденное желание двигаться к чему-то, хотя бы и по кругу. Астрономические тела тоже не исключения, и их всегда бессмысленно влечет к своим орбитам. В общем, все меняется.

Пока я об этом размышлял, электромобиль подъехал к какому-то высокому сооружению. Ворота открылись, и мы медленно въехали на площадку. Площадка эта стала подниматься, и мы вместе с ней. Через минуту мы остановились.

В этом помещении тоже открылись ворота, и я увидел небо и верхушки деревьев, оставшиеся далеко внизу.

Сзади я слышал мощное гудение и почувствовал давление в ушах. Я оглянулся. За мной располагалась массивная, неизвестная мне тогда установка, которая и производила эту странную вибрацию.

Наш электромобиль поднялся в воздух и застыл в двух метрах от пола, а потом стал двигаться, ускоряясь, в сторону горизонта.

Меня попросили не беспокоиться, говоря, что так и надо, но когда машина покинула помещение, я почувствовал неуютное напряжение.

Мы летели по прямой с нарастающей скоростью, обгоняя деревья, водоемы, какие-то луга и опушки. Меня успокаивали невозмутимые лица сидящих, но все равно я хотел как можно быстрее почувствовать почву под ногами.

Несколько минут лёта, и я увидел на горизонте неопределенные силуэты. Чуть позже вычертились здания.

Мы приближались к сооружению, которое было похоже на то строение, из которого мы взмыли в небо.

Сам по себе электромобиль не умел отрываться от земли, он мог только регулировать скорость движения, а левитацию создавали установки на вылете и на влете. Эти установки обеспечивали некую магнитную линию, по которой электромобиль как по туннелю направлялся к пункту назначения.

Ну вот наконец мы оказались в городе. Город мне сразу понравился. В этом взаимодействии размаха и блеска с уютом и простотой что-то было. А может, я, впрочем, хотел это увидеть.

Когда я рассматривал эту причудливую архитектуру и интересные растения, мне все чудилось почему-то, что я на Земле, в какой-то неизвестной потерянной стране. А когда опустилась ночь, город, скинув дневные одежды, красуясь, облачился в таинственно-задумчивую мантию огней.

Ночь не была черной. Несложно было увидеть, как светит неярко слой воздуха над городом, окутывая крыши высотных зданий бледным сиянием.

В общем, дело в том, что их ученые могли с помощью нескольких массивных приборов, размещенных на каких-то вышках, заставлять воздух светиться в определенном месте.

Светлее еще было и от растений. Листья на деревьях и трава (естественно, не без науки) были люминесцирующими и подсвечивали зеленоватыми живыми отблесками.

Нельзя было сказать, что света было достаточно, но это были, скорее, сумерки, а не ночь. Ну и, естественно, включалось местное освещение.

Тут еще нужно было добавить, что в это время года удаленные два солнца в темное время суток в основном были скрыты от глаз, но зимними ясными месяцами они вместе освещали своим далеким тусклым светом иногда половину ночи. Всходили эти две звезды попеременно: сначала одна, потом другая.

ВИНА

Я хотел поподробнее рассказать о Вине. Как она сейчас, интересно? Или она настолько далека, что и бессмысленно думать об этом? А может, она близко… Может, вся их вселенная – это только одна частица моего сознания? Нет, все это не имеет значения, это только развлечение разума.

Итак, Вина. Что сказать о ней? Через некоторое время после начала моего обучения мы стали как-то сближаться друг с другом. Но были мы совсем не похожи.

Не буду перечислять все мелочи и не мелочи, но скажу просто, что очень часто ее мнение противоречило моему воззрению на различные вещи. Она иногда как-то забавно и одновременно страстно сердилась, и я, бывало, непроизвольно или специально противоречил ей, чтобы вызвать в ней это негодование.

Как-то раз я рассказал Вине свою жизнь и особенно последние годы. Я не лгал и не утаивал ничего, но все же выглядела моя история как несчастный случай, как природное явление, как будто я и не сам все создал возле себя.

Я подошел к окну, задумавшись, и вдруг почувствовал взгляд на себе, как поток горячего воздуха в спину, который дунул внезапно и так же затих. Я обернулся. Вина пристально и безысходно смотрела на меня, то ли с сожалением, то ли с осуждением.

Этот взгляд я видел и на Земле, и я бессознательно соорудил такую физиономию, которая подходила под этот взгляд. И когда я обхватил ладонями ее пальцы, Вина безмолвно, невесело улыбнулась и, отводя глаза, уставилась в одну точку поверх окна.

Вообще Вина была девушкой медлительной и иногда мрачноватой. Красноватый врожденный загар ее выдавал ее корни. Тело было довольно сильное, хотя и не портило ее. Фигура была несколько странная (для землянина странная) – плечи и бедра были неестественно широкими.

Внутренне Вина была тревожная и завистливая. Правда, зависть эта была тихая, почти что невинная. Говорить неправду она не умела, а при необходимости делала это она так неумело, что даже, наверно, ребенок не поверил бы ей. Хотя дети иногда инстинктивно тонко чувствуют людей.

По секрету скажем, что Вина была во многом доверчива, и мужчины часто пользовались этой ее слабостью. Не могу сказать, что доверчивость – это недостаток, так как есть в этом нечто чистое… хотя и незрелое.

Многие считали Вину неразборчивой и даже непорядочной, но на самом деле если она кого-то встречала, то всегда это было для нее всерьез; она никогда не играла в любовь. Даже наоборот, Вина была очень разборчивая, но совсем не рациональная, и часто разочаровывалась в людях. Она могла оттолкнуть кого-то достойного из-за пустяка и, наоборот, готова все прощать из-за какой-нибудь красивой психологической детали мужчины или даже жеста, который Вина запомнила.

Именно поэтому – или просто ей не везло, – в это время, когда я очутился на этой планете, она давно уже была одна. В этом довольно свободном и благополучном обществе это было вполне обычным явлением, но для Вины это было тяжело.

Вообще, конечно, если бы Вина умела обвинять мужчин по поводу и без, прикидываться, просить и вынуждать, как некоторые ее подруги, то тогда, возможно, жизнь у нее сложилась несколько по-другому.

Но она была не такая. У Вины не было никаких особых принципов или предубеждений, у нее была только врожденная неразвитая гордость, и поэтому она не могла пересилить себя и цепляться к кому-нибудь. Она могла плакать, жалеть, что все так произошло, осуждать себя и других, но навязываться она была не готова.

Ей было тридцать два года в начале нашей встречи (тут, конечно, надо заметить, что я не могу сравнить их год и наш, но по ощущению разницу я не увидел).

Внешность Вины была неопределенная; иногда я смотрел на нее, и казалось, что она намного моложе, а бывало, этот эффект исчезал.

Что еще сказать про нее? Вся взрослая жизнь Вины была пропитана вечным ожиданием, кроме четырех лет, и эти годы она особенно вспоминала и хранила.

Четыре эти года начались со знакомства Вины с одним молодым человеком. Далее – семейная жизнь и рождения ребенка. А кончилось это время, когда муж Вины перебрался по работе в другой город.

Я как-то в подробности не вдавался, но знаю, что через некоторое время брак распался.

Ну вот и все, кажется, в общем и целом познакомил я вас с этой женщиной, как мог, конечно. Может быть, я и забыл что-то существенное, может, и умолчал о чем-то… Ну да ладно, все бывает.

ВНЕ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Однажды выбрались мы с Виной отдохнуть на озеро. Я давно хотел разглядеть их природу поподробнее. Она предложила одно место, правда, очень давно она тем не была. Скорее всего, это было продиктовано ностальгией, а не красотой ландшафта.

Озеро, окруженное горами и лесом, оказалось большим и малолюдным. На другом берегу тоже кто-то отдыхал, и еле различимые силуэты то двигались медленно, то замирали, то вообще куда-то исчезали.

На берегу я высыпал из кулака песчинки красноватого песка, и образовалась насыпь, похожая на конус. Я хватал, сыпал, и конус высился и рос. Но то, что создано, когда-нибудь будет и разрушено; в определенный момент конус осыпался. Я кинул горсть песка в озеро.

Вода была холодная, но зато прозрачная. На мели копошились мелкие, не существующие на Земле виды организмов. Недалеко от берега появилось существо, похожее на кальмара, и мгновенно исчезло, когда я встал, чтобы рассмотреть это чудище. В размере кальмар составлял около сорока сантиметров.

– Его можно есть? – спросил я Вину.

– Можно, – сказала она, улыбнувшись. – Меня тоже можно есть. Ты на Земле ел животных?

– Да.

– А людей? – произнесла она с иронией.

– Нет, от человечины у меня изжога.

– Только у тебя или у всех?

– Нет, совсем не у всех.

Вообще давно они уже не употребляли в пищу животных, а вместо этого изобрели искусственный продукт, не уступающий по всем параметрам животной пище. Этот продукт готовился в производственных условиях, и он рос, то есть клетки его делились, как какое-то тесто. Это был живой организм, как растение или грибы, только намного питательнее.

Пока Вина отсутствовала, я вдруг заметил, что недалеко, возле воды, на ветру стремился вдаль и вверх какой-то предмет, похожий на большую луковицу. Окрашен был предмет шоколадно-коричневым тоном и имел белесые желто-зеленые неровные полосы.

Вскоре предмет этот, который, как мне показалось, величиной был с футбольный мяч, скрылся из виду за деревьями.

И сразу после этого слева от меня, недалеко от берега, выпрыгнула из воды и полетела по воздуху еще одна луковица, такая же, как и первая. Но полет почему-то не задался, и эта водовоздушная конструкция стала терять высоту, и ее относило в сторону суши.

Я пошел в том же направлении, чтобы поглядеть на эту диковину. Я двигался как можно быстрее, обходя всякие препятствия, но все же не успел до приземления, хотя и отследил глазами место катастрофы.

Порыскав в траве в обозначенной области, хотя мне и показалось, что нужно искать ближе, я все-таки нашел объект крушения.

Это был сдувшийся уже то ли цветок, то ли плод, образованный четырьмя большими сросшимися лепестками. На верхушке лепестки разъединялись и образовывали четыре тонких высоких острых листа.

Я аккуратно поднял цветок, и оказалось, что он очень тонкий и легкий. Расцепить лепестки было не так уж и просто; цветок оказался плотным. Внутри была пустота и семена какие-то.

Как я после узнал, водное это растение образует внутри цветка герметичную полость, в которой в связи с определенными физико-химическими процессами происходит выделение газа, который легче воздуха. В определенный момент после созревания этот живой воздушный шарик отрывается от стебелька и летит куда глаза глядят в надежде упасть на новый далекий водоем. Вот такая экспансия.

В последние несколько минут я стал что-то чувствовать, но не мог понять что. Наконец понял: меня тревожит запах. Запах чего-то съедобного, свежего и нового.

Мне стало интересно, что за растение источает такой странный аромат, и, повинуясь любопытству, я направился искать источник этого запаха. Направился к лесу и не сказать, что без труда, но отыскал то, что хотел.

Лесная чаща резко вздымалась зеленой шерстью. Чем сильнее был запах, к которому я шел, тем сильнее я любил эту траву, эти листья, это небо. Ходить мне стало легче и свободнее, и даже взгляд на все вещи изменился. Я окунулся во что-то незримое, невесомое и приятное.

Я удалился от первых деревьев метров на пятьдесят и остановился. Напротив меня стоял высокий толстый куст, особо не выделяющийся из других растений.

Я ощутил страшную усталость и лег возле этого куста, чтобы немного отдохнуть. В уме у меня стало все мешаться.

Трава, на которой я развалился, была мягкая, плотная и удобная. И показалось, что это место – единственная реальность, а все остальное – какой-то сон.

Дальше помню, что после какого-то импульса Вина очутилась рядом. Потом мы куда-то шли…

В общем, на следующий день я встал с симптомами отравления и химическими ожогами. И Вина рассказала мне, что произошло.

Куст этот, под которым я заснул, оказался особенным и зловещим. Это было единственное плотоядное растение этого леса, и оно вырабатывало наркотические вещества для привлечения жертвы.

Голодное животное, следуя по запаху, неожиданно находит свою гибель. Когда незадачливый зверь засыпает в объятиях зеленой перины, тогда стебельки этой травы обвивают жертву и листья начинают усиленно выделять свой едкий сок. Жидкость расщепляет ткани животного, и питательные вещества всасываются в тело растения.

Надо отметить, что эта трава не была чем-то отдельным от куста-паука, но существовала с ним как единое целое посредством корней.

Конечно, взрослое здоровое животное обходит эти места своим каким-то чутьем, а вот детеныш, отбившийся от родителей, или зверь, который по какой-то причине не может добывать пищу, – первые претенденты на тропе к мертвому дереву. Ну и я был в этом списке, так как не знал, что это за расстояние. Спасибо Вине.

Когда Вина меня отыскала, я мертвецки спал, и чтобы разбудить, она стала меня бить по щекам. Не сразу, но я очнулся. Вот такой получился у нас выход на природу.

Я вот что подумал… Отправился я за край света, и что? В главном ведь мир-то все тот же! Или я – тот же? Или это одно и то же?

ДУЭЛЬ

Года через три, как я появился на этой Земле, приключилась со мной одна история, которую нельзя было не рассказать.

Я тогда уже неплохо читал и писал на этом новом для меня языке и стал работать над освещением культуры Земли. Я писал статьи и очерки на самые разные темы: от техники до религии (в рамках, конечно, своей эрудиции). Вместе с художником я составлял иллюстрации быта различных эпох и народов.

Естественно, и до этого меня спрашивали и обо мне, и о Земле, ну а я отвечал, конечно, просто. Теперь нужна была более подробная информация. Тем более это стало моей работой.

Но ближе к делу. В последнее время Вина изменилась и стала какая-то тревожная и нервная. Опускаю все мелодраматические подробности, скажу только, что бывший муж Вины вдруг объявился и успел уже поговорить с ней.

Так произошло, что я тоже с ним встретился случайно. Мне он как-то сразу не понравился, и не только по той причине, что он хотел возобновить отношения с Виной, но и вообще он состоял из качеств, которые мне всегда были неприятны.

Не буду утруждать себя и искать ему имя, он будет просто – Икс.

Я даже и не помню, кто кому первый что сказал, но на каких-то секундах мы стали говорить на повышенных тонах. Видя, что дело идет к кулачному бою, и не хотя отдавать право первого хода, я хотел внезапно ударить врага в лицо, но тот тоже поддаваться не хотел, и поэтому кулак скользнул по виску и уху. Завязалась драка.

Так как все это произошло в людном месте, нас быстро разняли, и серьезных повреждений мы друг другу не нанесли.

Зато назавтра я получил известие, что противник требует сатисфакции. Ну, сначала нужно просветить вас о форме дуэли; выглядела она довольно странно для нас.

Повсеместно на материке были распространены определенного вида летающие, ну, скажем, насекомые. Они были похожи на жуков. На голове у жука был расположен длинный толстый хоботок, заканчивающийся жалом. Жало было и оружием, и средством осязания. Хоботок, как хвост у недовольной кошки, извивался и как будто что-то искал.

Эти жуки были ядовиты для человека, но не всегда. Не буду вам давать урок биологии, просто нужно знать, что эти существа периодически утрачивали свой яд, чтобы опять через какое-то время восполнить свои смертоносные кладовые.

От максимальной концентрации яда ужаленный взрослый человек через считаные минуты погибал, а минимальная доза была почти безвредна.

Дуэль определяли правила, по которым должны были сражаться соперники. А правила были просты. Нужно было приманить жука и вынудить его укусить себя. Я имею в виду, что поймавший жука и должен был испробовать его яд.

Ночью перед дуэлью я спал плохо, несколько раз просыпался, и во сне мне снилось то как мы вдруг мирились, то по каким-то причинам дуэль переносили.

Я проснулся в последний раз рано утром и больше заснуть не мог. Потом лежал, смотря в потолок, и отрывочные мысли прыгали, кружились и исчезали, как искры костра. Посмотрел на часы. Оказалось, что некоторое количество времени куда-то исчезло. Мне показалось, что лежал меньше, чем на самом деле. Я хотел вспомнить, о чем думал только что, но не смог.

Есть такое короткое состояние, когда еще не спишь окончательно, но разум уже обволакивается пеленой грез. Вот этот промежуточный период продлился у меня почему-то неестественно долго. Хотя я и не спал, но, когда зазвонил будильник, мне так тяжело было подняться, что, одеваясь, потерял равновесие и смахнул нечаянно вещи на столе.

Ужин я не доел; в желудке появилась тяжесть. Меня терзали даже не возможные последствия этой встречи, а, скорее, само это давяще-томящее ожидание.

Мне нужен был секундант, и я обратился к Дику, он с неудовольствием согласился.

Когда я вышел из дома утром, увидел знакомую машину. Я сел в салон, поздоровавшись с Диком, и улыбнулся, сохраняя бодрый вид. Но я был не бодр, а, скорее, взбудоражен. Я что-то спрашивал и говорил о посторонних вещах, но после нескольких минут езды мои веки стали тяжелеть. Как мог, я противодействовал этой силе, но в какой-то момент сдался.

«Приехали», – раздался голос в салоне. В какие-то секунды после пробуждения я смотрел вдаль, не всматриваясь ни во что и даже ни о чем не думал. Дик подозрительно посмотрел на меня.

Мы находились на какой-то поляне за городом. Все были в сборе – четыре человека, и мы настроили аппаратуру, чтобы фиксировать все происходящее. Погода была облачная, даже пасмурная.

Когда первый раз я увидел их природу и заволоченные тучами серые дали, я удивлялся этим оттенкам цвета, которые контрастировали с земными. А сейчас, на этой поляне, я не мог вспомнить цвета дождевых облаков, под которыми я вырос: перебивал этот новый мир.

Сначала секунданты пытались нас помирить. Икс объявил, что инцидент будет исчерпан, если я принесу ему извинения. Я сказал, что извинюсь, если и он извинится передо мной. Он отказался.

Я приблизился к Иксу. Мне показалось, что он был уверен в себе, и даже какая-то наглость и превосходство отразились в его взгляде.

Я раздраженно сказал, что хочу драться «вдвойне». Это значило взять двух жуков вместо одного; ну и, естественно, шансы на неблагоприятное развитие событий удваивались.

Всеобщее недолгое тяжелое молчание сгустило заряженный воздух, и мы стали сосредоточеннее и мрачнее. Среди различных тяжелых чувств я распробовал и удовольствие.

Иксу, конечно, можно было отказаться от моего предложения, его бы не осудили, но он принял бой, хотя и поколебался немного и слегка побледнел.

Чтобы поймать жука, нужны были определенные небольшие устройства, чуть больше горошины, которые приманят насекомых. Икс и я, мы стали друг против друга на расстоянии пяти метров. На ладони мы положили включенные устройства-приманки и стали ждать.

Неожиданно для меня буквально через две минуты я увидел, как недалеко медленно проплыло какое-то существо. Покружив немного, оно приземлилось на голову Иксу. Тот непроизвольно дернул шеей. Жук взлетел.

На какие-то секунды мы, два дуэлянта, встретились глазами и, я точно помню, неосознанно искали поддержки друг в друге, как люди, объединенные одним роковым событием. Это были короткие мгновения.

Дальше я услышал зловещее жужжание справа и повернулся на звук. Жук приземлился на мое плечо и полз к пальцам. Мне показалось, что я слышу звук и ощущаю вибрацию своего сердца.

Я рассмотрел это существо. Оно обладало цветом опавших иссохших мокрых листьев. Туловище было продолговатое.

Насекомое в полмизинца величиной доползло к ладони и стало елозить и крутиться, обыскивая мою руку. Жутковатый хоботок чертил по коже невидимые знаки, и мне почудилось, что это существо производит какой-то тайный ритуал.

Природа поскупилась дать этому организму шесть или более конечностей, как у многих похожих тварей на Земле, и ограничилось только четырьмя, хотя, впрочем, довольно массивными. Так что я не утверждал, что это были насекомые как таковые, а, скорее, сравнивал наших существ с инопланетными.

Пока я рассматривал одного этого страшилу, другой пролетел возле моего лба, обдув меня мини-потоком воздуха. Я оглянулся. Несколько крылатых сущностей кружили возле поляны. Второй жук и сразу же третий опустились на другую ладонь. Я аккуратно дернул руку.

Один укус должен возникнуть на одной руке, второй укус – на другой. Такие были правила. Два следа от укуса было бы не различить на одной ладони.

Оба жука взмыли в воздух. Один соорудил по определенной траектории петлю и ушел на посадку на прежнее место, а второй кружился возле головы.

К несчастью, все было готово: один жук сидел на левой руке, другой – на правой, и нужно было резко сжать кулаки, но я тянул время. Я выждал, настроился кое-как и наконец сжал пальцы.

Я напряг тело так, как будто нужно было поднять тяжелый камень. Острая боль пронзила руки. Я быстро стал дергать кистями, чтобы отшвырнуть от себя все, что вызвало боль.

С отвращением и страхом посмотрел на ладони: сине-алые образования набухали под кожей обеих рук. Со злым видом я подошел и предъявил доказательство выполнения правил. Секунданты взглянули молча на укусы, и от их лиц просквозило тревогой.

Икс вскоре тоже пошагал к секундантам, а после этого, свернув аппаратуру, все как-то буднично и спеша направились к машинам и разъехались.

– Теперь куда едем? – спросил я Дика.

– В больницу, – ответил он кратко.

– А там что? – Я почему-то очень захотел, чтобы со мной говорили, хотя суть беседы мне трудно было улавливать. Я думал то о будущем, то о прошлом, правда, все как-то неглубоко, поверхностно и быстро.

– Потерпи, скоро доедем.

Я раскашлялся и стал чихать. Дик прямо посмотрел мне в глаза. До этого, в машине, он избегал моего взгляда. Потом я почувствовал, что конечности стали плохо меня слушаться, как на морозе.

В общем, когда меня привезли в больницу, чувствовал я себя так скверно, что не мог уже даже ходить.

ДИК

После недолгой болезни, оправившись, я гулял во дворе тенистого сада загородного стационара. Чувствовал я себя на удивление хорошо и даже был в добром расположении духа. Легко дышалось не только от обильной зелени, но и от какой-то детской бессознательной радости выздоравливающего, когда победивший организм хочет торжествовать.

И вот на этих нотах чувств, пуская взгляды на рябь темного пруда, я вздрогнул от неожиданности. Знакомый голос пронесся к ушам, а дальше разрядом тока отозвался каждой клеточкой тела.

Дик, улыбаясь, направлялся ко мне. Он подошел и поздоровался. Здоровались они часто без слов и физических взаимодействий, просто коснувшись правым кулаком своей груди.

Мы стояли в конце широкого мостика на пруду.

– Хорошо выглядишь! Как чувствуешь себя? – весело поинтересовался Дик.

– Да я бы уже сегодня уехал, но не отпускают, анализов жду, – похвалился я.

– Хорошо, хорошо. А то мы уж все испугались. – Тут возникла длинная пауза. – А ты знал, что если бы я получил такую дозу яда, как у тебя, меня бы не спасли?

– Почему? – не понял я.

– Доза была летальная, а ты мало того что выжил, еще и ходишь, как будто не было ничего.

– Ну так причина-то какая?!

– Да пока непонятно еще, видимо, какой-то иммунитет у тебя…

– А у Икса там как здоровье? – протянул я задумчиво, с заминкой.

– У него чуть похуже. Но оклемается.

Оба посмотрели в воду, как будто хотели что-то там разглядеть.

– Я что-то с Виной сегодня не могу связаться…

– Утром видел ее, у нее дела, – оборвал меня Дик лениво.

Я посмотрел недоверчиво на него, но не стал дальше ничего спрашивать. После молчания Дик, обращаясь ко мне, но уставившись в пол, проговорил:

– Я тут на днях встретил одного знакомого астронома, и он мне открыл, что солнца сближаются.

– Какие солнца?

– Наши три солнца.

– Ну так вроде считается, что они всегда сближаются, а потом обратно отталкиваются и так далее.

Тут надо заметить, что эти три звезды примерно одинаковой массы образовывали сложную и необъяснимую систему. Светила вращались по определенному закону так, чтобы не разлететься, но и не сближались слишком. Какая-то неведомая субстанция придавала определенную гармонию этой звездной системе. И никто не мог решить эту задачу.

– Нет, они сближаются не как обычно. Это похоже на распад системы, – констатировал Дик.

– А это точно? Может, они ошиблись, астрономы эти?

– Все ошибаются когда-то… Но, я боюсь, не в этот раз.

– А гипотезы есть? Чем вызваны эти изменения?

– Гипотез-то можно построить сколько угодно, а точно никто ничего не знает. Вот тебе моя гипотеза: все меняется, рано или поздно.

– Не поспоришь. – Я слегка улыбнулся.

– Да…

– А вот если б я умер или Икс, что было бы? Я имею в виду, привлечь к ответственности было бы кого-нибудь можно? – повернул я разговор.

– Ну, был бы суд, а там уж… Каждый случай – особенный.

Я хотел подвести Дика к определенной личной теме, которая волновала меня, и я начал издали.

– А если кто-то поступает совсем бесчеловечно, для него как определить наказание?

– А как можно отделить добро от зла? Прислушайся к себе. Только слушай внимательно. Хотя, впрочем, это трудно. – И Дик, разгадав мой замысел, сказал мне: – Ты, конечно, имеешь в виду меня?

Я промолчал.

О трагедии Дика я уже знал от других людей, но хотел услышать из первоисточника. Но когда мы встречались, это было бы совсем некстати, но в тот день, когда я только увидел Дика, я почувствовал довлеющую и тревожную атмосферу, которая и меня охватила. Это даже и не я хотел узнать про эту историю, а она сама сгустилась и нависла над нами.

В общем, ладно, говорю по сути.

Дик в один из обычных дней, как он думал, открывал дверь своего дома. Это было еще в молодости. Оказалось, этот день не только был необычным, но и поделил его жизнь на до и после.

Когда Дик прошел в комнату, ему открылась страшная, безумная картина. Жена его была связана и лежала на диване в бессознательном состоянии. Дети были мертвы.

Это был спланированный террористический акт. Двоих преступников вскоре задержали, но они чуть не успели сотворить еще одно злодеяние, не страшнее, чем в первый раз.

А первый раз они высмотрели примерную семью и выждали, когда можно будет атаковать. У Дика было двое детей, смышленых и красивых. Один ребенок был мальчик восьми лет и девочка, которой недавно исполнилось десять.

Ну, в общем, террористы проникли в дом и предложили выбор женщине: одного ребенка они могут спасти, но она должна сама определить, кто будет жить. Сначала она даже хотела показать на мальчика, но в такой ситуации она перестала адекватно оценивать реальность и вразумительного ответа не дала. Тут в принципе вразумительного ответа и быть не может, тем более в шоковом состоянии.

Злодеи долго не ждали и разрезали мальчика пополам, используя определенный инструмент для резки металла. Девочку они посадили на кол так, что окровавленный металлический наконечник штыря выглядывал из шеи.

На суде они спокойно объявили, что они спасают мир. По их мнению, мир погряз в жалком благополучии и люди скоро разучатся отличать добро от зла. «Если люди не будут терять друг друга – и любить не будут. Как наслаждаться красотой, если все будет красиво? И как почувствовать милосердие, если в мире нет боли? Да и великие предки веками хранили свои обычаи не для того, чтобы в одночасье перечеркнуть всю мировую историю», – так они сказали.

Тут нужно вставить некоторые исторические факты.

Около двух веков назад, да и издревле, материк был охвачен нескончаемыми войнами. Разные племена и народы враждовали по любому поводу и даже без повода. Мало того, война возводилась в принцип, в идею, и бессмысленная резня понималась как великое благо.

Одни племена поклонялись своим единовластным правителям, а другие возносили толпу. И у тех, и у других в моде были кровавые жертвоприношения.

Тираны расправлялись со своими возможными соперниками, но рано или поздно уничтожались и сами. На их место приходили другие, и дальше по кругу.

Племена же без единых лидеров отторгали от себя прогрессивных и выдающихся.

Но вдруг в одном из государств заговорщики сумели, пользуясь падением тирана, захватить власть. Это спровоцировало «эффект домино», и почти все государства погрузились в смуту, и через некоторое время на всем материке начались гражданские войны.

Языки, обычаи, обряды отодвигались на второе место, и люди сплачивались вокруг одной из двух идей. Старый порядок и новый порядок рвали планету пополам.

Все это началось, конечно, не вдруг и имело свои корни. Идею нового общества сформировала группа из трех подпольных мыслителей. Здравые и смелые мысли стали наполнять землю, и через какое-то время самые глубокие, разумные и человечные втайне, а иногда и открыто, сердцем были с этими безымянными мыслителями. И мало того, сформировалась мода на эту идею, а мода – это сила не менее могущественная, чем смерть или любовь. Мода – это форма изменения жизни. А изменение, в свою очередь – неизменный закон природы.

После этого уже и не очень разумные, и не слишком человечные стали позиционировать себя как «новые». Ну, по крайней мере, они не были их противниками.

И все же колоссальное пассивное большинство сочувствовало «старым». Но что же из этого? Когда начались все эти названные мною события, то песочное большинство сдуло ветрами громовых бурь, и они превратились в публику, сидящую в зале. А на сцене две разные труппы ставили единый спектакль, пытаясь сыграть свою развязку.

Оказалось, что картину мира определяет не большинство, а активное меньшинство.

В конце концов новые силы перетянули к себе весы истории. Эта была победа не быстрая, не легкая, и не бескровная, отметим.

Так, а о чем я говорил до этого? А, ну да. Дик. Убийство. Суд.

У них тоже были присяжные заседатели, правда, их количество менялось в зависимости от сложности дела. И присяжные постановили, что подсудимые виновны и их можно приговорить к смертной казни.

Слово «можно» означает, что должности палача у них не существовало, а возмездие или прощение отдавалось в руки близких родственников жертв, правда, не сразу после суда, а через год, чтобы осознать вину преступнику (вряд ли, конечно, ну а вдруг) и все взвесить родственникам.

Различные были взгляды и теории, но в той, самой распространенной метафизической модели считалось, что сознание после смерти не уходит в какие-то потусторонние миры и не исчезает в никуда, а распадается на составляющие, как и тело. И составляющие эти образуют другие связи и другие формы. Уничтожив человека, нельзя было уничтожить его пороки. Они испарятся, но прольются снова дождем желаний на других людей. Негативное сознание нельзя было убить, но можно менять, как считалось.

То есть убить злодея логически было неразумно в этой философской системе, скорее наоборот, чем больше времени проведет он в одиночестве, читая правильную литературу (а что еще ему делать?), тем больше возможности будет у него психически измениться.

Но законную месть за варварские преступления общество не осуждало, хотя и не одобряло. Выбор был у пострадавшей стороны.

В тот день возле пруда Дик рассказал мне о казни. Мне показалось, что он и не говорил никому об этом до меня. Может, из-за того, что я не отсюда, может, просто не было располагающего момента для такой беседы или еще что-нибудь, но Дик даже как-то слишком откровенно говорил. Вот вам его рассказ.

Спустя год после вердикта суда в один не прекрасный день Дик направлялся к зданию, где двое осужденных ждали своей участи. Каждый знал, что скоро он будет помещен в отдельную герметичную камеру.

Камеры были небольшие, идентичные, и в каждой посередине стояла сплошная перегородка из очень прочного прозрачного материала, похожего на пластик. То есть у одной камеры было два отделения и два входа. И в каждом отделении стоял стол с динамиками и стул.

Было еще окно, но смотрящее не на улицу, а в коридор. Вернее, даже наоборот, окно существовало для того, чтобы наблюдать из коридора происходящее внутри камеры.

Ну вот… Когда Дик открыл дверь своей полукамеры, один осужденный, отделенный перегородкой, уже сидел на стуле возле стекла. Руки он держал под столом, то сильно обхватывая руками колени, то ослабляя их.

Осужденный – небольшого роста молодой человек. Вид у него был жалкий и потерянный.

Для Дика эта встреча была пыткой, но разговор с глазу на глаз должен был состояться. Так гласили правила.

Итак, Дик сел, облокотился на столик и встретился глазами с тем, кто сидел напротив. Дик как будто еще раз прожил этот страшный день и бессильно и зло окинул стекло. Дальше перевел загробно-выжигающий взгляд на собеседника.

Тот инстинктивно опустил глаза, как-то сжался и слабо, не зная, уместно это или нет, запнувшись, поздоровался. Он абсолютно не готов был умереть, но его немного спасала неразвитая фантазия и какая-то детская наивность. Он просто отказывался верить, что он мог исчезнуть; это не укладывалось в его голове.

– Зачем? – сказал холодящим голосом Дик.

– Да мы… Но что поделать… Вы не убивайтесь так. У меня вот мама тоже приходит… Похудела, сгорбилась. У нее кроме меня никого нет, так получилось. А я говорю ей, что она меня стала любить еще больше, и я ее. Значит, все хорошо… Мы не от зла это сделали, мы для людей сделали… Вы не понимаете, что мир – это испытание. А если поймете…

Дик разглядывал этого мальчика, который продолжал что-то говорить, но Дик уже его не слушал, он думал о другом. О том, что мальчик этот, конечно, не сам додумался до этого, это – тот, другой, повлиял на него.

«А не было бы этого влияния, что тогда? Все бы изменилось. Был бы какой-нибудь другой мальчишка, а этот гулял бы где-то и ничего не знал. Глупо все. Бессмысленно как-то. И в чем его тогда вина? А вообще кто-нибудь виноват в чем-то?»

Дик усмехнулся грустно.

«Большинство преступников, наверно, верят в судьбу, чтобы переложить свою ответственность на внешние причины. А те, кто пострадал от преступлений, считают, что каждый сам выбирает свой путь, потому что хотят возмездия… Да, что такое свобода? Только слово. Свобода без трактовки – ничто. Одни желают освободиться от внутреннего рабства, а другие – от человечности. Наша свобода должна быть в бесконечной высоте. Это не данность, это нечто, к чему нужно идти. А данность – это выбор. Ну а выбор – это единственный путь к свободе… Да, выбор человека не всегда прекрасен, и не всегда человек готов идти к свободе. И нельзя заставить любить свободу, можно только помочь увидеть ее. Вот и мне нужно выбирать! Прощение выше, чем справедливость, но я не знаю…»

Дик долго смотрел на часы; время вышло, и он мог уйти. Он так и сделал, закрыв за собой дверь.

Потом подошел к окну камеры осужденного. Посреди этого окна был вмонтирован большой светящийся страшный, рычаг. Все знали, что это за рычаг.

Осужденный точно так же сидел на стуле, только голову повернул к окну и как затравленный зверек исподлобья взглядывал то на своего палача, то на этот рычаг.

Дальше Дик путано стал как-то говорить. Сначала сказал, что нельзя его было убивать, потом, наоборот, говорил, что смерть для этих террористов – это милосердие. В общем, дернул он этот рычаг.

Приговоренный замер, и лицо его как-то неестественно, но неуловимо изменилось. Он посмотрел как-то глупо на Дика. Через несколько секунд приговоренный вдруг резко вскочил, как будто его укололи. Видно было, что он что-то почувствовал внутри себя. Он побежал и в ужасе стал бить руками по окну, пытался кричать о чем-то, объяснять что-то Дику.

Дик немного отступил, но смотрел гипнотически на умирающего. Звук плохо проникал через это окно и стену, но какие-то слова можно было услышать. Дальше слова стали тише и невнятнее, а потом совсем умолкли.

Из окна камеры на Дика смотрел человек с померкнувшим сознанием. Он тупо уставился на рычаг и раскрыл рот. Потом он отошел от окна, качаясь, и сел прямо на пол. По его лицу можно было увидеть, что его начало тошнить.

Наконец приговоренный хотел совсем лечь, но не успел и упал, ударившись ухом об пол, и замер в странной смертельной позе.

Дик зачем-то взвел рычаг обратно вверх, хотя знал, что это уже ни на что не влияло. Интересно, а если бы влияло? Спас бы он умиравшего? Он и сам, наверно, не знал. Но держал он рукоятку в руке, пока к нему не пришли и не попросили следовать дальше.

Дальше все повторилось: перегородка, стулья, два человека. Но и было нечто другое.

Второй преступник отличался от первого. Дик еще на суде убедился, что организатором и идейным вдохновителем теракта был именно этот человек. В его лице Дик рассмотрел беспощадную каменность и безумно-животный блеск.

Теперь же Дик даже не выдержал этого взгляда и отвел глаза. Дик не мог подавить нервную дрожь в теле, и даже наоборот, она нарастала. Он стал пристально смотреть на преступника, но тот посмотрел пасмурно на дрожащие руки палача, а затем углубился в себя, как будто он в одиночестве.

Несколько минут никто не проронил ни слова, и уходил Дик из камеры в безмолвии. Он подошел к окну и сразу двумя руками нажал на рычаг.

Приговоренный напрягся, стал сосредоточено и зло ходить по камере, потом забился в угол, сел и потерял сознание.

Первого преступника Дик хотел помиловать, но не смог, по крайней мере, он сам так сказал. Если бы он не казался таким жалким, возможно, Дик повел бы себя иначе, но тогда какая-то древняя энергия возобладала в нем и взвела рычаг.

Вторая казнь была другая. У Дика не было сомнений, но почему-то он боялся этого человека. Он и ручку дернул с такой силой, как будто она была приклеена.

Ну, вот так Дик рассказал эту историю мне. Не знаю, так ли это все было или он утаил что-то, а может, наоборот, добавил. Да и в памяти, бывает, через какое-то время события предстают в несколько другом свете, чем на самом деле.

– А почему не запретить смертную казнь? – аккуратно сказал я Дику.

– А почему не запретить вообще все нехорошее? – спросил он меня.

– Как это можно сделать?

– Вот именно, как?! Как мы можем отобрать выбор… Прощение нельзя навязать или диктовать. Это личное. И если кто-то не готов простить за невообразимые преступления, то нельзя ему отказывать в возмездии. Конечно, месть нельзя оправдывать, но понять-то можно и нужно.

– А преступника можно понять? – спросил я с прохладным любопытством.

– Да, нужно, но кому мы должны отдать преимущество, преступнику или пострадавшей стороне?

– Ну а, может быть, лучше тогда огородить пострадавших от этого страшного выбора? Может быть, поручить это людям не пристрастным?

– Те, кто дает выбор или не дает, естественно, не пристрастны, но сами они не могут сделать выбор именно потому, что они не пристрастны, а значит, они будут палачами. Нет, так нельзя. Тем более ведь они должны убить не только человека, но и возможное раскаяние. Ведь люди иногда искренно раскаиваются и меняются. И помощь в исправлении должна быть сутью исправительной системы, – сказал Дик.

– Какая разница для общества, исправился ли такой преступник или нет, все равно он в изоляции, и там он останется.

– Ну, если мы будем считать, что каждый человек – это нечто отдельное и существует само по себе, то тогда да. Но это абстракция. Все вещи в природе зависят друг от друга. И мысли, и чувства – тоже. Мир – меняет людей, но и люди меняют мир.

– Вы в это верите?

– Я это чувствую! Нужно пытаться менять мир к лучшему. Никакого другого смысла и нет. – Дик сказал это так, как будто я спорил с ним.

– Я, кстати, о чем хотел спросить, – попробовал немного поменять я тему, – а почему так мало в процентном отношении людей участвуют в общественной жизни? Я имею в виду, зачем вы создали такие препятствия при формировании органов власти? Почему не допустить всех желающих к прямому голосованию? Почему вы людей боитесь? Они у вас вроде совсем не плохие.

– Мы боимся не людей, а опошления общества. Конечно, есть люди благородные, независимо от обстоятельств, а бывают злодеи неисправимые. Ну а остальные – смотрят, куда ветер дует. Что тут сказать: то, что валяется под ногами, не будет считаться дорогим! Трудно ценить свободу и уважение, если их нельзя потерять и если обретаются они без труда! Когда человек на самом деле хочет менять жизнь общества, то он отдаст небольшую часть времени, сил и средств. Это на самом деле не так уж и трудно. Ну а тем, кому это неинтересно, а это абсолютное большинство, мешать не надо, у них другие цели, не такие стратегические, но не менее нужные. Для социума главное иметь даже не столько закон, а вкус. Но вкус развит далеко не у всех. Но у того, у кого этот вкус развит хоть немного, тот, конечно, хочет вылить в общий котел и свой личный привкус; ну и хорошо.

– Понятно, – растянул я, чувствуя, что не успеваю обдумать все это, и решил отложить это на потом.

Собственно, к этому разговору на пруду прибавить мне особо нечего, так что давайте перейдем к другим темам.

КАДЭ

Надо ведь сначала рассказать вам об арбитрах. Ну, я так их назвал.

Арбитры – это три человека, вернее, три равнозначные должности. Они существовали как нравственные народные лидеры планеты. Вмешивались они в политический процесс редко, по глобальным философским поводам. А так заняты они были в разных областях деятельности.

Если власть была формой общества, то арбитры были духом социума. Это была выборная должность. Граждане, у которых было право выбора, определяли нового арбитра на девять лет. Он мог, конечно, по желанию уйти, и по каким-то причинам его можно было снять.

Вот как раз Дик несколько лет тому назад был арбитром. Еще до этого он прославился своими научными трудами, и наконец мир был потрясен открытием мирового масштаба. В результате удачного эксперимента создан был еще один Дик. Все было создано по этой же схеме, как и у меня: сфера, реанимация, осознание себя новой личностью.

У меня был, конечно, другой случай. Я все-таки не видел своей копии, вернее, оригинала, и поэтому как-то не чувствовал, что я теперь другая личность, хотя и понимал это.

А у Дика, то есть у его копии (назовем этого человека К. Д., а лучше Кадэ), опыт был иной. Наверно, странно смотреть на свое отражение, если это отражение – другой человек. И то, что было личным и спрятанным ото всех, вдруг всплыло на поверхность и обнажилось. Мне кажется, это больше Дик почувствовал.

Кстати, Кадэ мне рассказал однажды, что после того, как он «родился» из этого эксперимента, он в глубине себя ощутил что-то новое и неприятное, как будто, как он выразился, у него «жизнь украли». Ему показалось, что все свои воспоминания теперь принадлежат не ему совсем, а он это все только одолжил.

Конечно, ни Дик, ни Кадэ не подали виду, что их что-то тревожит, да и сами они тогда не хотели копаться в себе, они хотели торжествовать. Они и торжествовали, в первый раз смотря друг на друга.

Но это было прошлое. А настоящее тогда состояло в том, что близнецы науки в последнее время почти и не общались. Кадэ впоследствии заинтересовался другим проектом и ушел в другой НИИ. Работал он над, я бы сказал, лекарством от зла, то есть пытался изменить определенные психические процессы человека с помощью технологических средств.

Вообще это долгая история, но я расскажу кратко. Не так давно их ученые открыли не известное до этого излучение, ну или что-то в этом роде. Спустя какое-то время обнаружилось, что это излучение влияет и на человека тоже. При облучении добровольцев, которые были людьми различных взглядов, интересов и интеллекта, тесты выявили любопытный эффект. Все подопытные отмечали, что они стали спокойнее, любознательнее и даже немного стали пытаться понимать друг друга.

Когда Кадэ узнал об этом, тогда он и пришел в этот институт. Сначала он выяснил, что металл – лучший проводник для этого излучения. Дальше рассудил, что если расширить радиус излучения до нескольких километров, а не метров, как в лаборатории, то города можно было покрыть лучами на годы. Так как в городе много металлических конструкций, то все они могут излучать энергию. Но для этого нужно было создать мощные приборы, чтобы облучить города. Приборы нужны были на некоторое время, а дальше металл сам будет работать много лет без технических средств.

Все это, конечно, трудно было сделать и с научной стороны, и с финансовой, да и убедить еще было нужно людей, что это не опасно и не бессмысленно. Но Кадэ не сомневался, что за этой технологией будущее.

Что еще сказать про Кадэ? Когда первый раз я его увидел, я даже удивился. Не нужно было даже говорить с ним, чтобы понять, что это не Дик. То есть само лицо было то же, а взгляд отличался. Также были иными походка, мимика и речь.

Нельзя, конечно, сказать, что Кадэ был противоположностью Дика; темпераменты у них были идентичны, но, как я говорил, в приобретенных чертах разница была.

Специально ли Кадэ хотел быть непохожим на Дика? Я думаю, да, по крайней мере отчасти.

Да, ну и самое главное: Кадэ был арбитром на то время. Дик отказался от этой должности, и сразу после этого выдвинули Кадэ. Обсуждали они друг с другом это или нет, не знаю. Никто из них мне этого не говорил.

ОЛЛАМ

Наверно, через месяц, считая от нашей стычки с Иксом, я узнал, что вдруг умер действующий арбитр – Оллам: сердце остановилось. Хотя в этом месте, где все произошло, это было не очень-то и удивительно. Трагическое происшествие случилось в долине.

Долина эта была ничем иным, как огромным жерлом спящего вулкана. Еще лет двести назад это место было пристанищем одного местного бога, в которого люди верили и поклонялись ему. Место это было запретным для людей, и находиться там было нельзя.

Тут как раз во время войны и укрылись три мыслителя, про которых я говорил выше. Вулкан окружили, и через несколько дней без еды и пищи основатели новой эры погибли. Но после победы их идей установилась традиция, при которой все арбитры раз в три года должны были пройти эту долину в определенное время.

Прощание с Олламом состоялось в солнечный и теплый день. Народу было много, и я тоже попал на эти похороны. Дик меня пригласил. Хотя лично Оллама я плохо знал.

Покойник ехал не на кладбище, а за город, в то место, где он часто сидел в одиночестве и, смотря на город, записывал рождающиеся строфы. Он был поэтом.

Когда прибыли на место, открылся красивый пейзаж. Тут располагалась поляна на холме, и в конце этой поляны уже лежала плита темного камня, а дальше холм обрывался покатым склоном. Возле плиты можно было видеть раскинувшийся город и небольшую речушку, протекавшую внизу.

Поэта, сидящего на каменной скамейке, выгрузили из грузовика и понесли к плите. Тело предстало взору в неподвижной задумчивой позе. Я заметил, что труп прикрепили каким-то образом к скамейке, иначе при движении тело бы покачивалось.

Наконец скамейку вмонтировали в камень, и полдела было сделано. Оллам сидел облокотившись на спинку и смотрел на город. Глаза были открыты. Дальше вдова дрожащими руками зажгла факел и поднесла к груди умершего. Огонь вызвал странную реакцию. Ткань не вспыхнула, но стала производить клубы серо-белого плотного дыма, который стал распространяться по всей поверхности одежды и тела.

Вскоре покойника вообще не стало видно, а видно было только дымовую завесу, от которой доносилось шипение. Дым, похожий на облака, устремлялся в небо и исчезал.

Через какое-то время дым рассеялся, и скорбящие узрели некоторые изменения. Вместо тела возникла гипсовая фигура Оллама. Это был, конечно, не гипс, а материал намного более прочный, а вот цветом был похож.

Сначала мне показалось, что его профиль был каким-то замученным и мертвенным, но когда выглянуло солнце, я увидел лицо деятельное, почти что вдохновенное. Как они добились этого? Или мне просто так показалось?

Вживую я тогда не видел еще этого процесса, скажем, мумификации, и он не был массовым, надо заметить. Чтобы этот фокус удался, нужно было погрузить определенным образом на несколько дней тело и специальную подготовленную одежду в некую жидкость. После нужно вынуть тело из раствора, ну а что дальше, вы и сами видели.

Когда умолкли прощальные речи, поляна опустела. И только каменный поэт остался навечно среди ветров сидеть и смотреть на город, сочиняя свои самые бесконечные строки.

БЕЗДНА

Арбитров осталось двое, как вы понимаете. Один – Кадэ, а еще женщина, о которой я еще не говорил.

Она была известным врачом, но мне показалось, что известность в обществе ей принесла способность красиво и разумно говорить.

Это была умная женщина, и у нее по всем общим вопросам существовало всегда свое мнение, и довольно глубокое.

Не последнюю роль сыграла и внешность, конечно. Когда я смотрел на нее, мне казалось, что голос у нее и лицо были какими-то успокаивающие-материнскими.

Ну так вот… Дальше все стало развиваться стремительнее и страшнее. Меня почему-то выдвинули в арбитры. Я удивился, даже испугался, но, подумав и посовещавшись с некоторыми людьми, я принял это предложение, тем более всегда можно было потом отказаться.

Конечно, было приятно, что мне оказали такую честь, но все-таки я чувствовал, что занял не свое место. Но сразу отказываться было тоже как-то неправильно.

В общем, ладно. Перво-наперво нужно было пересечь долину. Но после инцидента с Олламом я немного нервничал. Я слышал про это место и другие случаи несколько другого рода, но я думал, все это легенды.

До места мы добрались на вертолете, и еще в воздухе я увидел красивое и завораживающее явление.

Вулкан был огромный, но не сказать что высокий, и наполнен был то ли зеленым, то ли желтым жидковатым каким-то огнем. Это было на самом деле явление уникальное.

Дело в том, что вулканические газы, прорывающиеся через почву, меняли здесь свой состав, и на поверхности появлялось новое вещество. Именно один слой в земле, богатый определенными веществами, и вызывает реакцию.

Газ выделялся не постоянно, а периодически. Он возникал на три-пять дней, а потом исчезал. Спустя какое-то время появлялся снова.

Вулкан был спящий, как я говорил, и кратер его представлял собой каменистую чашу. Диаметр кратера составлял два, два с половиной километра (могу ошибаться в размерах, так как единицы измерения отличались от земных).

Те, кто собрались в этот час, были арбитрами; настоящими и бывшими. Также еще была бригада врачей. Больше никого и не было.

Мы стояли на краю вулканической чаши и смотрели, как переливается огонь на дне кратера. Это был, конечно, странный огонь. Газ возгорался при комнатной температуре при наличии кислорода и горел так, что не обжигал человека, хотя тепло его можно было почувствовать.

На дно кратера пешком можно было попасть через расщелины. Один вход был напротив меня, а другой вход, лучше сказать, выход виднелся на другой стороне кратера.

Я спросил Кадэ, что можно ожидать от этого чадного места. Он ответил, что мне лучше знать.

Я пошел в неизвестность, по камням, опускаясь ко дну. Когда приблизился к огню, я остановился, чтобы рассмотреть эту субстанцию.

Газ горел призрачным полуневидимым желто-зеленым светом. Внизу выделялся еще водяной пар. Я аккуратно просунул руку в огонь, чтобы поприветствовать этого странного духа. Он пожал мне руку неуловимым дуновением.

Удостоверившись, что не обожгусь, я погрузился в газовое озеро.

На дне было жарко, но специальная одежда обеспечивала меня прохладной. Я очутился в какой-то нереальной среде, где вдали разглядеть что-то не представлялось возможным, да и вблизи газ искажал объекты, как неровное стекло.

Подняв глаза, я смутно увидел края кратера и медленно пошел в сторону выхода по каменной пустыне, вглядываясь в рельеф дна и обходя, как мне казалось, сомнительные места.

То ли время стало растягиваться, то ли расстояние, но половину долины я преодолел с большим трудом и сел отдохнуть.

Только я подумал о том, что до выхода осталось не так уж и далеко, как увидел возле ног в песке какой-то мелкий предмет. Оказалось, что это брелок с ключами. И у меня на Земле был такой же брелок.

Дико озираясь, я встал, не зная, что делать с этой находкой. То ли спрятать в карман, то ли швырнуть подальше? Гнетущее подозрение нарастало.

С опаской, но я положил ключи в куртку и поспешил удалиться.

Но дальше сюрпризы не прекратились. Я уже потерял счет времени и в какой-то момент увидел вдали смутно какой-то объект.

При приближении объект принял некоторое очертание. Мне показалось, что это какое-то техническое сооружение прямоугольной формы, но вблизи я увидел не совсем то.

Это был сплошной металлический забор, наглухо встроенный в фундамент. Откуда он вырос, было неизвестно, но самое странное было не это. Самое странное было то, что этот забор был похож на мой земной забор. Только этот был раза в два выше, чем у меня.

Я стал обходить территорию и с обратной стороны увидел закрытую дверь. Рядом была большая глубокая лужа. Я помню, когда уходил, в такую же лужу наступил…

Мне было интересно, что же там за ограждением, и вдруг я вспомнил про связку ключей, которую недавно нашел. Нужно было идти по луже. Я и пошел, прощупывая дно.

Я всунул ключ в замочную скважину и стал пытаться провернуть щеколду. Через какое-то время она поддалась натиску. Я дернул ручку, и дверь приоткрылась сантиметров на десять, а потом застопорилась по какой-то причине.

Я заглянул через эту щель в огражденную территорию и не мог поверить в происходящее.

Газовое искажение сменило мою картину визуальности, но я не мог не узнать свой старый дом и прилегающие предметы. И даже мне показалось, что в окне кто-то промелькнул, и я услышал знакомый неразборчивый голос.

Я долго пробовал сдвинуть дверь, но все безуспешно, и в досаде с силой, создав вмятину, ударил ногой по калитке.

Дальше я почувствовал толчок и услышал грохот где-то вдали. Лужа стала увеличиваться, земля у меня под ногами задрожала, и я упал в воду.

Вдоль забора образовалась трещина в земной коре, и она увеличивалась. Из этой трещины хлестала вода. Я побежал в противоположном направлении дома, но убежал недалеко.

Вода прибывала, а отгороженная забором территория оставалась на суше, как на плоту, или наоборот, суша тонула везде, кроме дома, образовав остров.

Кстати, на земле не так давно до этих всех событий я почему-то вдруг стал бояться воды. Я всегда хорошо и часто плавал, но все изменилось тогда. Когда я заплывал на глубину, мне почему-то казалось, что в глубине есть что-то опасное, а еще я представлял, что подо мной бездонная пучина, даже если купался в небольшом озерке.

Ну так вот, твердь под ногами у меня ушла, и я оказался в море. Меня сносило сильным течением, и мой забор виднелся на берегу, исчезая вдали.

В конце концов я оказался в открытом бушующем мутном море, и со всех сторон можно было видеть только воду.

Неподалеку от себя в воде я увидел невнятное большое тело и, испугавшись, быстро, со всех ног и рук, поплыл от неизвестной опасности. Но этот заплыв был бесперспективен, и вскоре меня стала притягивать какая-то гравитация. И каким-то образом я оказался посреди этой неизвестной сущности. Вернее, лучше сказать, это была сила, которая отталкивала воду от меня, а меня тащила в глубину.

Я стал невольно погружаться в толщу воды и видел, что происходит вокруг объекта. Неровные края этого поля образовывали шар около трех-четырех метров в диаметре, а в центре этого шара был прикован я. Внутри этого пространства был воздух и можно было дышать.

Вода становилась прозрачнее, и открывались взору красивые причудливые существа и страшные уродливые чудовища. Одни и те же существа представлялись в образах прекрасных и безобразных, в зависимости от освещения.

Чем больше я погружался, тем темнее становилось, и наконец я оказался в абсолютной темноте. Но и там была жизнь. Мало кто обитал в этом бессветном ареале, но жизнь там существовала. Этим существам не нужен был чужой свет, они сами светились и светили.

Когда один из этих глубоководных фонарей приблизился ко мне, я обнаружил, что моя камера уменьшилась. Из-за давления воды, что ли? Еще почувствовал, что мне стало жарко и трудно дышать.

Дальше помню, что это поле вообще вдруг исчезло, и как будто весь мир раздавил меня, и еще какая-то тягостная мысль промелькнула, что я здесь останусь один навечно посреди этой бездны.

Потом вдруг я увидел, как Дик и Кадэ помогали мне подняться и что-то спрашивали. У меня болела грудь и нога. Мы стояли на выходной расщелине кратера вулкана.

Оглянувшись назад, я стоял и не помнил, как прошел последнюю половину пути. Впоследствии мне пересказывали, как я шел последние метры, не видя никого, а в конце упал на камень.

Вообще надо заметить, что эти все галлюцинации, которым не один я подвергся, были загадкой. Чем это было вызвано, непонятно.

Сначала думали, что всему виной вулканические газы, выделяющиеся в кратере. Но исследования это не подтвердили. Как ни странно, газы в этом месте были намного менее токсичными, чем в других подобных местах. Конечно, вредные вещества попадали в организм при вдыхании воздуха в долине, но это никак не могло приводить к таким последствиям. Некоторые, конечно, вообще никакие симптомы не отмечали. В общем, аномалия.

ДАЛЬШЕ

Дальше… что-то стало происходить, но из-за чего, никто не знает, наверное. Я это давно уже заметил; вся атмосфера была пронизана каким-то предчувствием, или предвкушением, или сам не знаю чем, в общем, словами не передать.

И вот спустя несколько недель после моего путешествия в долину спящий вулкан взорвался. Даже в дальних уголках континента виден был пепел в небе после извержения. А в центре континента, где примерно и расположен был вулкан, опустился полумрак на несколько дней.

Это, конечно, не совсем было внезапно, и сейсмологи фиксировали толчки земной коры, и людей в зоне возможного стихийного бедствия (а это были сотни городов) даже эвакуировали, ну а вообще это стало сенсацией.

Да и последствия взрыва оказались настолько внушительны, что даже те люди, которые не затронуты были извержением, восприняли все, как мне показалось, как личную катастрофу.

В сознании людей тоже что-то сдвинулось незаметно. То, что не так давно было почти что невозможно, теперь становилось обыденным, и наоборот. Идеи безумные и дикие все более распространялись, а разумные и человечные стали переживать кризис. Преступность стала расти. В судах то и дело появлялись неадекватные приговоры.

Вообще законов у них было не так много. И так как каждый случай всегда особенный, то и у присяжных было много полномочий. Судили они не по форме, а по существу.

Но при этих новых обстоятельствах законы нужно было прописывать более четко. Написали. Но это не помогло, скорее наоборот, ведь форма и алгоритмы не заменят человеческого гибкого разума.

Ну и вот, общество попало в зону турбулентности, а затем, потеряв управление, стремительно сваливалось в крутое пике. Никто не понимал уже, где верх, а где низ, и что вообще происходит.

И я вот думал: что это за такая причина вызвала этот крах? Вулкан? Ну, справиться с этой проблемой не так уж и сложно было бы. И напротив, люди могли еще больше сплотиться, преодолевая эти обстоятельства. Но не сплотились.

Возможный конец света звездной системы? Ну, во-первых, расчеты – это расчеты, а что будет, еще не известно. Во-вторых, бояться этого еще было рановато. А в-третьих, теоретически можно было бы жить и с одним солнцем.

Это, впрочем, чепуха все. Сами по себе эти причины не были так важны, можно сказать, они были катализатором реакции; причины были внутри.

Подлил масла в огонь и Дик, когда вдруг обратился к обществу с речью, чтобы сказать, что нужно возвращаться в мир древних богов и понятий, а современная культура, которую он сам же лелеял, зашла в тупик.

Дик пользовался авторитетом в обществе, и это заявление, конечно, произвело неизгладимое впечатление, если не повергло в шок. Я тоже как-то растерялся.

Спас тогда нас Кадэ, когда он в контрвыпаде веско и грубо заявил, что сегодняшние идеи – это верх человечности, и косвенно обвинил Дика в сумасшествии.

Впоследствии элита раскололась на две непримиримые части. А дальше началась война.

Тут, конечно, возникли отдельные различные вооруженные организации, которые примыкали то к нам, то к Дику, а другие вообще воевали против всех. Ну, углубляться в нюансы политических взглядов не будем, а скажем, что магистральных идей было две: «с Диком» и «с Кадэ».

Мы тогда сохранили единство и структуру общества, а наши противники разделились на этнические и религиозные образования. Хотя, впрочем, это им не мешало действовать сообща.

До этих самых пор даже самые старые люди никогда не видели войны, и поэтому не было ни армии как таковой, ни массовых вооружений. Летальное оружие было только у полицейских, в небольшом количестве, да и редко применялось, потому что обезвредить преступника можно было, не применяя крайние меры; были такие средства.

Но сейчас все пошло в ход, и даже самые мирные технологии модернизировали на военный лад, как мы, так и они.

Сначала все было хаотично, и отдельные города переходили то к ним, то к нам. Но потом наша зона влияния как-то сдвинулась в центр материка, и мы оказались как будто на острове, а по краям материка располагались войска Дика.

Наши научные изыскания сводились теперь к тому, чтобы восстановить одну давно уничтоженную военную технологию разрушительной силы. Принцип действия этого оружия сводился к тому, чтобы разрушать кристаллические связи металлов в зоне поражения. А разрушение металлов приводит и к уничтожению техники и инфраструктуры противника.

Но нам нужна была эта технология, чтобы победить, а нашим врагам – не только для этого. Они после захвата планеты хотели, вообще науку уничтожить и возвратиться чуть ли не к племенному строю. Вы не верите, а это так!

Я подумал, как это все мерзко в жизни происходит, когда одна сторона может развязать войну, а сохранить мир – не может. И я почувствовал после всех этих диких сражений, как все мы все больше и больше варваризируемся и человечность, которая не так давно была делом само собой разумеющимся, вдруг исчезла из материальной жизни и вознеслась в абстрактную идею.

Кадэ как-то сказал мне во время войны: «Ведь они испугались, они были не готовы… Не готовы меняться внутри. Это похоже на вирус, это пандемия! Сами механизмы природы искали способ, которым можно уничтожать нашу цивилизацию. И они нашли. Ведь наша культура – это покорение природы, а не поклонение ей».

Я и сам об этом думал. Как это все могло произойти? Конечно, архаика всякого рода притягивает людей, ведь это инстинктивные, выработанные веками формы. Но привычное и простое не обязательно значит правильное. И путь развития – это путь сложный во всех отношениях.

Но народ есть народ, глупо было его винить. А вот когда элита вдруг понесла какой-то бред про богов и про предков – вот на это было страшно смотреть. Что за болезнь поразила их и какое им нужно было выпить лекарство, чтобы выздороветь, гадал я тогда.

И ведь нельзя сказать, что все наши враги были сплошь неумные или плохие люди. Да вот хоть как раз Дика и можно было привести в пример. Вы скажете, что у него была серьезная психологическая травма и в этом-то все и дело. Но много значимых разумных людей к нему присоединилось.

А вот Икс почему-то сразу в наши войска записался. Я, помню, помирился с ним однажды… Спросил я его тогда, почему он здесь, а не там, или почему просто в стороне не остался пережидать непогоду, как многие? «Не знаю, – ответил он, подумав, – прошлого, наверное, жалко».

Мы хоть и помирились с Иксом, но все равно я его не очень-то любил. Он был какой-то шумный, быстрый и поверхностный, хотя и эрудированный. Мне не нравилось ни чувство юмора его, ни все его повадки, и я даже не знал, о чем с ним вообще говорить, если мы иногда оставались одни.

Тут еще, конечно, деталь была… После дуэли Вина пришла навестить Икса, который оправился от отравления. С ним и осталась. Ну, вот, собственно, и все.

Но мы не об этом. В конце концов оружие это, которое все проектировали, все-таки собрали да и применили. Только не мы.

В прифронтовом городке, где было сосредоточено в тот момент много вооружения, грянул конец света. Те, кто оказались в эпицентре взрыва, по большей части погибли. Кто-то от обрушения, а кто-то от повреждения органов, так как поле, которое образуется при взрыве, крайне негативно влияет на организм человека. Ну а те, кто выжили, серьезно пострадали.

Вся инфраструктура города исчезла. Здания, сооружения, техника – рухнуло все, потому что весь металл превратился в труху.

И я оказался в этом городе во время взрыва. Я хоть и далеко был, но все равно почувствовал сильное недомогание. А через несколько минут я смотрел, как вражеские боевые машины катятся по земле, меняя линию фронта.

Техника противника действовала безотказно, а наши машины превратились в хлам, потому что уничтожавшее металлы поле, образовавшееся после взрыва, существовало считаные минуты, после чего исчезло. Это была особенность этой технологии.

Враги наши, конечно, с удовольствием уничтожили бы не только один город, а всю нашу территорию, и полконтинента с землей сравняли, но это было нереально. Просто не существовало столько средств и ресурсов, чтобы это осуществить.

ЛАГЕРЬ

Я помню, тогда хотел окольными путями перебраться к своим, но не получилось. Меня узнали военные, и я попал в плен.

Меня вывезли на юг и поместили в лагерь для военнопленных. Я провел там около двух месяцев.

Лагерь существовал для того, чтобы заставить пленных переходить на другую сторону, то есть воевать против нас. А те, кто категорически отказывался, уничтожались. И убивали их сами пленные. Это было непременное условие для сохранения жизни.

Я знал одного офицера, прославившегося своей храбростью. И когда мы встретились в лагере, я сначала даже и не узнал его. Из него как будто саму жизнь выкачали. Никогда бы не поверил, что он может сам обезглавить своего приятеля, если бы своими глазами не увидел это.

А вот как раз приятель этот, хотя никакого героизма за ним не было обнаружено, отказался принимать эти условия и погиб.

Да, некоторые не боятся рисковать жизнью, потому что в глубине души чувствуют почему-то, что все обойдется. Но когда они понимают, что это конец и никакого выхода нет, вот тогда они очень странно могут вести себя. Хотя, впрочем, все могут вести себя странно в такой ситуации. Это был не пример, это частный случай.

Нас специально выводили на показательные казни, и эту казнь я видел. Бывший храбрец спрашивал сослуживца, отказывается ли он от своих идей. Тот забегал глазами, как будто нас испугался. Мне тогда показалось, что если бы столько глаз не смотрели на него, он бы ото всего отказался. Может, показалось, конечно.

Но, по крайней мере, по факту было так. Он как-то сжался, как от болезни, и полубезумным взором уставился в землю. Больше он не проронил ни слова.

На шее у него было прикреплено устройство, отделяющее голову от туловища при нажатии кнопки.

Палач его что-то еще кричал ему, но когда убедился, что тот не реагирует, то и нажал с остервенением на пульт.

Я услышал негромкий жуткий звук, то ли хруст, то ли лязг, и увидел, как убитый осел как-то неестественно. Недалеко от туловища в луже крови валялась отрубленная голова.

Да… В этом лагере были разные личности: герои, сумасшедшие, приспособленцы и сомневающиеся. Большинство, конечно, переходили на ту сторону. Но если вообразить обратную картину и все бы вдруг погибали и отказывались от жизни, все это представлялось мне не менее безумным.

Хотя и это меня бы уже не удивило. После нескольких дней, проведенных в этом учреждении, я вообще не чувствовал ни отвращения, ни восхищения и смотрел как-то отстраненно и безучастно, и даже этот вечный поглощающий страх уже притупился немного.

В один из дней начальник лагеря подошел ко мне и приказал следовать за ним. Я удивлялся, что меня оставили без внимания на длительное время, но добрались и до меня наконец.

В общем, подошли к двери. На меня надели наручники и завели руки за спину. Дверь открылась, и мы оказались в небольшом помещении, похожем на офис. Начальник включил устройство связи и вышел, закрыв меня в комнате.

Как назвать это устройство? Пусть будет – видеопорт. Это было распространенное средство коммуникации.

Я сел на стул, который был прикреплен к почти что зеркальному диску. На потолке можно было видеть еще один такой же диск, только без стула. В диаметре диски составляли около двух метров.

Чуть дальше, в двух-трех шагах, находились еще такие же два зеркальных диска, только никаких предметов вмонтировано в них не было.

В пространстве между этими беспредметными зеркалами появились визуальные помехи. Я почему-то даже не хотел гадать, кто хочет со мной связаться, но когда услышал характерные звуки, которые предзнаменуют соединение связи, то злобно насторожился.

Когда связь появилась, в трех метрах от меня появилась динамическая голограмма в виде человека. Я допускал всякие варианты, не исключал, что и Дик может захотеть со мной поговорить, но эта встреча была совсем неожиданна для меня.

Вина, не отличимая от реального человека, сидела и смотрела на меня безмолвным многонаполненным взглядом. Ее глаза стали наполняться слезами.

Не могу сказать, как точно, но продолжительное время мы ничего не говорили и читали друг друга по глазам.

Я встал и пошел, чтобы поближе посмотреть на нее.

– Ты куда? – раздался забытый уже для меня голос Вины.

– Я здесь… – без интонации брякнул я.

Я максимально возможно приблизился к голограмме и рассматривал черты лица Вины. Она не видела меня, но чувствовала, что я смотрю на нее.

Странное чувство, когда тебя не видят. Мне показалось на минуту, что я стал призраком, и усмехнулся мрачно над этой иронией.

Я медленно обошел вокруг Вины, а потом сел на свой стул.

– Ты… мне теперь не веришь, но… Так случилось, что… извини, – говорила Вина прерывистой речью.

– Ты вообще где? Кто тебе дал со мной связаться? Что вообще происходит?! – очнулся я вдруг.

– Да я дома, я далеко, там, где и была.

– Не понимаю я ничего, что это значит все?

– Я с Диком говорила, он может тебе помочь.

– Непосредственно с ним? Это он сам с тобой связался?

– Да.

– Что он хочет? – подозрительно-враждебно спросил я.

– Он может договориться, чтобы тебя освободили.

– Что, прям возьмут и освободят, и ничего взамен?

– Ну, скажешь только, что они тебе продиктуют, а когда здесь окажешься, все объяснишь.

Я рассмеялся невесело и ответил:

– А ты вообще понимаешь, что я должен буду сказать?! Они заставят меня отречься от всего, во что я верю!

– Нет, подожди, может, нет, ты приедешь, и все объясним, какая разница, мы их обхитрим.

– Да нет, Вина, – закричал я, – ты вообще не понимаешь, что говоришь! Я вижу, он хорошо тебе все объяснил. А не думаешь ты, что, скорее, они меня обхитрят? Если меня и отпустят, надо будет потом оправдываться, все равно сильный осадок останется. А если это решит войну?! А если все изворачиваться будут, что тогда? Да нет, глупо об этом думать даже. Нам нужны другие примеры, иначе нам конец!

– Ты же тут нужен. Тебя же знают, тебя слушают.

– Не будут слушать. Сейчас нужно делать, а не говорить. Как символ я там нужнее, чем просто человек.

– Или ты устал, или ты просто сдаться хочешь?

– Сдаться? – задумался я равнодушно. – Устал… Наверно, да, хотя это уже неважно.

– Нет, – еле слышно сказала Вина умирающим голосом и опустила глаза.

– Вина, хватит! Все. Прощай! – отрезал я жестоко.

– Нет, подожди, ты подумай… я тебя буду ждать, – последние слова она произнесла очень однозначно.

Я резко встал, направился к панели управления и подбородком выключил порт. Вина исчезла. Я с силой рванул руки за спиной, бессмысленно попытавшись освободиться от наручников. В запястьях сомкнулась боль.

С той стороны двери послышались шаги. Я как-то не думал об этом, а сейчас вдруг понял, что при нашем разговоре с Виной присутствовали и другие. Их технические возможности вполне удовлетворяли эту потребность.

Я тогда почувствовал, что если смогу, то вцеплюсь в горло каждому, кто откроет эту дверь, а что дальше, мне было все равно. То ли это было просто желание, то ли намерение, или что-то среднее, не помню уже.

Но когда передо мной возник Дик, мой мозг как-то застопорился.

– Ну здравствуй, – искренно, но холодно поздоровался Дик. И губы его слегка искривились в еле уловимой улыбке.

Никаких особых изменений, ни физических, ни психических, я в нем не обнаружил, и мне вдруг показалось на минуту, что мы собрались вдвоем за дружеской беседой.

– Здравствуй, – поприветствовал и я его, и все уловили неловкость этой ситуации.

– Сразу скажу, ситуация непростая. Если ты сам себе не поможешь, никто не поможет тебе. Я хоть и пользуюсь авторитетом, но мои полномочия здесь ограниченны. В общем, что смог, сделал. Выбор такой: или ты официально и прилюдно извинишься перед ними и тогда я могу тебя забрать, или они тебя казнят.

– Ну, допустим, они меня отпустят, дальше что будет?

– Я не знаю. А что ты хочешь? Ты желаешь домой вернуться? Это возможно… А лучше оставайся. Все это был только сон, грезы, фантазия. Ты и Кадэ, вы все еще цепляетесь за прошлое, а его уже нет давно.

– Мне вот одно интересно: что с тобой случилось? – спросил я, начиная терять выдержку.

– Ты о чем?

– Да о том, что ты был учителем человечности, а стал проповедником варварства!

Дик улыбнулся снисходительно и ответил:

– Я просто познал жизнь! Да, она не идеальна, но она хороша. Да она и не должна быть идеальной, она должна закалять. Жизнь должна быть такой, чтобы мы становились сильнее. И нужно уметь наслаждаться жизнью несмотря ни на что! А если боли не будет, не будет и радости. Так было всегда, и так должно быть.

– И как же ты теперь понимаешь нашу двухсотлетнюю культуру?

Дик скользнул оценивающе-подозрительным взглядом на меня, когда я сказал «нашу культуру», и ответил:

– Это была болезнь человечества, это пандемия. А теперь мы выздоравливаем.

Меня все больше и больше наполняла гневная досада из-за того, что Дик говорил. Неужели взгляды человека могут так вдруг измениться? Или все-таки эти взгляды подмывались подводными темными желаниями, пропитывая дно, и наконец сознание перевернулось, как айсберг, и подводная часть оказалась снаружи?

– А то, что случилось в твоей семье, это был симптом выздоровления?! – пошел я напролом.

Внутри его передернуло, и это было видно, но он сдержался и отвечал с вызовом:

– Это замысел, и мне это нужно было преодолеть.

– А, ну да, у вас же теперь на каждой улице свой бог. Ты теперь во все в это веришь, да? А бог вам нужен для чего? Чтобы легче умирать и убивать? Или есть еще какие-то цели:

– Бог – это фундамент для народа, твердь для жизни. И каждый народ считает и должен считать, что он избранный!

– Фундамент для какого здания, не для тюрьмы ли? А жизнь – это изменение. Ты против развития? Зачем хвататься за прошлое, если можно творить будущее?

– Но любая система без констант будет стремиться к хаосу, – сказал Дик.

– У нас есть направление, в котором нужно идти, – это и есть константа. А вы в каком времени хотите остановиться? Переместиться в ту эпоху, где наши предки на четырех конечностях передвигались, вы не думали?

– Ты знаешь, как мы хотим жить. А вот вы – обречены.

– А, ведь ты теперь единоличный лидер твоего народа? У тебя неограниченная власть, и любая твоя прихоть должна беспрекословно исполняться, ведь так? – помолчав, спросил я не только чтобы уколоть Дика, но и из любопытства.

– Я работаю не для прихоти, а для людей.

– Вот как раз насчет этого хотел спросить. Люди, наверно, в восторге, что любого из них можно уничтожить по щелчку пальцев. Как вы это называете: свобода от свободы или что-то в этом духе?

– Им наконец-то дали то, что они хотят. Каждый человек стремится к власти в той или иной форме. Тем более люди хотят безграничной власти. Хотя бы и не себе, главное, чтобы она существовала, чтобы можно было чувствовать ее на себе.

– Абсолютная власть – это страшный наркотик.

– Нет, это топливо для народа!

– Или народ – топливо, да и ты тоже, в вашей игре?

– Ну а если не будет игры? Ну вот, допустим, сбылись ваши мечты, и все идеально и прекрасно. А что дальше? К чему теперь стремиться, что вообще делать?! Кто выдержит эту жизнь? И сами вы ваш мир и вашу идею разрушите. Неужели непонятно?! У вас фантомы, а у нас реальность. Очнись уже, пока не поздно, пойдем к нам, наши двери открыты.

– Менять сознание можно бесконечно, и когда-нибудь даже тело будет уже не нужно, потому что желания изменятся. И сама природа изменится, ведь природа – это и есть выражение сознания.

– Ну, чтобы это проверить, вам нужно победить, а это вряд ли.

Дик говорил с безумным блеском в глазах, так что мне стало как-то не по себе. Вообще, когда я его увидел сегодня, то с самых первых минут я почему-то почувствовал себя легче. Вселилась в меня какая-то уверенность в том, что найдется какой-то выход для меня. И не тот, что предложил Дик, а какой-то другой, хотя я и не знал какой.

Я знал, конечно, что Дика, которого я знал, уже нет, но по инерции ум цеплялся за прошлое, и эмоционально я никак не мог поверить, что Дик – мой враг. Поэтому я так дерзко и держался с ним.

Но в последние минуты разговора эта уверенность стала таять, и мне показалось, что передо мной стоит и не Дик совсем, а кто-то другой.

И у меня закралась дикая какая-то мысль в голове, что это и правда какой-то вирус. А может, никакой свободы и не существовало никогда? Откуда возникают взгляды и идеи у человека, думающего, конечно? А может, это какие-то непознанные вирусы борются друг против друга внутри организма? Мы думаем, что выбираем и решаем, а побеждает вирус. Да и что такое логика и рациональность? Это только инструмент. У всего есть разные стороны, и каждый видит то, что хочет. Желание – вот что правит миром. А как изменить желание?

– Знаешь что тебя сгубило, – задумчиво-глухо сказал я. – Идея давно уже была твоим домом. И ты давно почувствовал, что дом твой зашатался. А вдруг опять… Ты был слишком тонкий и глубокий, а значит, чувствительный. Ты просто не выдержал своей боли. Ты надел свою варварскую шкуру, чтобы самому себя не чувствовать. Но никогда не поздно… не поздно снова стать прежним. И неважно, что будет дальше.

Дик пронзительно и гневно посмотрел на меня и произнес железным голосом:

– Так ты не ответил. Ты будешь извиняться или нет?

Я промолчал.

– Понятно. Все-таки нет. Тогда есть прощальный подарок у меня. Я могу попробовать отправить тебя обратно на твою планету.

– Это как?!

– А как ты здесь возник, так же и исчезнешь. В сфере. В обратном порядке все произойдет.

– Это возможно?

– Возможность есть, гарантии нет.

– Но это буду не совсем я, а может, совсем не я. Ведь я умру.

– Воспоминания останутся. Опыт останется. Разве это не ты? Впрочем, как хочешь.

– Зачем тебе это нужно?

– Слишком много вопросов. Да или нет? – закричал на меня Дик.

– Да, – кротко и тихо сказал я.

– Тогда все, прощай, – отчеканил Дик.

КАЗНЬ

Дней через десять после встречи с Диком мне объявили о моей казни, которая была намечена на завтра, и незамедлительно меня отправили в одиночную камеру.

Утром я проснулся рано, и на меня резко обрушилась, как порыв ветра, тяжелая реальность. Я попытался обратно уснуть и убежать хоть на время от своей участи, но не получилось.

Я сидел и смотрел в потолок, и когда в коридоре кто-то проходил, я с замиранием сердца прислушивался. Когда шаги стихали, я успокаивался.

Странное у меня было какое-то состояние. То меня обуревало чувство ужаса и безысходности оттого, что я даже не умру, а вообще исчезну, то представлял я, как увижу свои края и поговорю со знакомыми людьми, что завораживало меня. А иногда все мешалось в кучу и я вообще не понимал, что чувствую.

Наконец в мою камеру вошли, и я отправился в путь.

Меня везли в столицу небольшого новообразованного государства, в котором я тогда находился. Дорога заняла немного времени, и вскоре я уже смотрел издали на многолюдную площадь. Ждали все только меня.

Мы вошли в старинное здание и пошли через длинный и просторный коридор, пока не остановились в нескольких метрах от выхода. Выход представлял собой массивные металлические ворота. Я слышал гул толпы и слышал речи, произнесенные громовым голосом.

Несколько минут мы стояли и ждали. Потом ворота со скрипом стали медленно подниматься, впуская щель солнечного света в коридор.

Когда ворота окончательно поднялись, с площади стали доноситься громкие звуки, похожие на музыку. Какие-то огромные духовые инструменты и барабаны производили на людей свойства гипнотического оцепенения.

Один охранник толкнул меня в плечо и сказал, что я должен идти. Я остался неподвижен. Тогда меня силой стали тащить к выходу. Я ударил головой охранника, пытался вырываться и брыкался как мог.

Тогда меня стали бить уже серьезно, и я упал головой об пол. Удары сыпались как камни по животу и по почкам.

Физическая боль отвлекла меня от боли психической, и, может, мне даже и полегче стало. Хотя я помню это смутно.

В общем, я пошел через площадь по каменной прямой дорожке, которая возвышалась метра на три по отношению к покрытию площади; охранники сопровождали сзади.

Из-за обилия народа мне показалось, что внизу кипит какая-то ядовитая жидкость, которая готова выплеснуться на меня. Масса галдела и копошилась в предвкушении крови.

В центре площади располагалось недавно построенное прямоугольное техническое здание метров пять высотой, а выше отсвечивала на солнце сфера. Дик сдержал свое слово.

Чуть дальше блистал старинный громадный и красивый храм их местного бога, который не так давно был музеем. Статуя бога помещалась на пьедестале наверху храма и обрамляла здание своей воинственностью и величием. Имя этого божества лучше всего перевести как «родина».

Пониже божества располагалась ложа жрецов, и в центре сидел верховный жрец, который совмещал еще и обязанности монарха.

Я дошел до конца дорожки и скрылся из глаз толпы в техническом помещении. Через люк я протиснулся вверх и оказался внутри сферы. Люк закрылся, и я стоял намертво запертым в этом шаре, окунувшись в тишину.

Потом я почувствовал вибрацию. Устройство заработало.

Меня было видно всей площади, но я забыл уже про остальных людей и сосредоточился на себе. Внутри организма что-то стало происходить. Боли сначала не было, но меня охватил ужас. То ли это была нормальная реакция, то ли в мозге уже что-то изменилось, но я стал со всей силы бить ногами в оболочку сферы, чтобы освободиться.

Я ощутил неприятное тепло, и все предметы, на которые я смотрел, были вроде те же и оставались на месте, но и одновременно куда-то падали.

А потом тепло переросло в невыносимое жжение, и я, и планета эта, как мне казалось, разлетелись в пыль.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Тогда на Земле после этого случая на балконе (где все началось) я очнулся через минуту и сразу пошел спать, а когда проснулся, никаких неприятных симптомов не обнаружил, ну и не стал больше тревожиться по этому поводу.

Все произошло месяца через два после этого, когда посреди улицы я почувствовал тошноту и боль в голове. Неподалеку оказалась скамейка, и я сел, не понимая, что происходит.

Я вспомнил или, можно сказать, узнал, что произошло «там», и одновременно понимал, что я был в это время «здесь». Непонятно было, кто теперь я. И куда потерялись эти годы в том мире?

Потом мне совсем стало плохо, и я вызвал скорую помощь.

Дальше – инсульт и долгое восстановление.

Сначала я был уверен, что все эти события произошли на самом деле, но потом вся эта уверенность ослабла. И часто казалось, что и не было ничего, что все это только в уме из-за болезни и возникло. Может, я сам сотворил эту вселенную, а потом и разрушил?

Я не помнил этот инопланетный язык, ни одного слова не мог вспомнить, но через образы, по смыслу, помнил все разговоры. Странно все это было, да и сейчас странно.

Но я тогда подумал, что все это неважно. Было это или не было, какая разница теперь уже. Ушедшие события – уже нереальны, потому что их уже нет, будущие – не существуют, так как еще не свершились. Да и настоящий миг неуловим. О какой реальности можно тогда говорить?

Однако же все существует независимо от того, реально все или нет. Я это помню, и значит, все было.

Но я не об этом. Интересно, что дальше? Возродят они свою цивилизацию или назад уже дороги нет? А если возродят, то на какое время? Бессмысленный вопрос, скажете вы. Это точно, но невыразимо тесно жить в этой вселенной, если все, что произошло на той планете, – природная закономерность.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге