Панч

ГЛАВА l. ДЕВУШКА ПЕЛА В ЦЕРКОВНОМ ХОРЕ

Это была не первая служба Аси, но каждый раз она волновалась, как в первый: главное не отвлекаться, и вовремя построить терцию в антифоне, а дальше уже пойдет как по маслу. И в Херувимской не сползти и строй не потерять. Отец Георгий, настоятель храма может и не заметит, а вот отец Николай...

Хотя и он тоже поворчит-поворчит, а потом да и похвалит, передаст приятные слова кого-нибудь из прихожан, что на клиросе поют, как ангелы.

Ася и сама часто видела, что многие из прихожан плакали. Особенно на той же Херувимской. Ася любила это песнопение. Ей вообще нравилось петь в церкви, и запах лампад тоже нравился, и то, как лучи из окон пересекались в воздухе. Единственное, что вызывало в ней легкое недоумение, что Димитрий никогда не хвалил ее...

Ася поправила платок (как она только могла забыть заколоть его?) и нашла глазами среди прихожан высокую фигуру молодого человека с бородкой и темно-каштановыми волосами, собранными в небольшой хвостик. Димитрий стоял, как всегда, у иконы Михаила Архангела, и худое лицо его было правильно и строго, как на иконе. Глаза его были закрыты. Он был сосредоточен на службе и только губы едва шевелились в неслышной молитве. Ася невольно залюбовалась им, но тут же одернула себя, заставив перевести взгляд на алтарь.

— Тебе поем, Тебе благословим, Тебе благодарим, Господи, и молим Ти ся, Боже наш, — проговорил отец Георгий голосом сильным и широким, в момент заполняющим все пространство зала, как поток воды. Хор чисто и высоко, словно серебряными нитями, подхватил его.

***

— Ася, ты домой? — после вечерни спросила Ольга, убирая с аналоя ноты.

— Да, уже пять, а мне еще гармонию делать, — ответила Ася, закидывая на плечо рюкзачок.

— Учись-учись, — сказала Ольга. — Вот закончишь, и я тебе свое место регента уступлю. Отец Георгий благословит точно.

Ася улыбнулась. Конечно ей польстили слова строгой Ольги.

— Отец Георгий может и благословит, а вот отец Николай...

— Так не он же настоятель!

— Ой, и слава Богу!

Девушки засмеялись, но тут же, спохватившись, перекрестились. Ася хотя и разговаривала с Ольгой, но краем глаза высматривала кого-то в церковном зале. Неужели ушел?

— Что, Димитрия ищешь? — проницательно спросила Ольга. — Да здесь он... Эх, счастливая ты, Ася. Какой мальчишка. Семинарист, а взгляд уже, как у архиерея. Венчаться-то у нас будете?

— Хотелось бы. Но не в этом году. Димитрий хочет семинарию закончить, а потом венчаться. Где ему приход дадут, никто не знает, вдруг на другом конце епархии? А мне тоже еще два года учиться.

— Ну, милая, тут выбирай: или семья, или диплом, — ответила Ольга немного резко, но сразу же смягчила: — Все хорошо будет. У тебя родители золотые, сестры. Помогут!

— Да, даст Бог, так, — тихо ответила Ася, и ее слова наполнились особенной теплотой, потому что к ней шагал Димитрий. Он был как всегда в подряснике, пальцы перебирали четки.

— Легок на помине, — выдохнула Ольга, хитро глядя на Димитрия: — Так, ну я пошла. У меня автобус.

Она проплыла мимо, шурша юбкой по плитам пола. Димитрий проводил ее недоуменным взглядом и повернулся к Асе:

— Я думал, ты уже ушла, — сказал он глубоким приглушенным голосом.

— Как видишь, только собираюсь, и никак не соберусь. А ты? Зайдешь к нам? Мама про тебя спрашивала, папа тоже.

Ася шагнула к нему и кончиками пальцев стерла с его виска каплю святой воды. Димитрий едва заметно качнул головой, словно уходя от прикосновения.

— Нет, не сегодня, — ответил он. — Я по поводу практики еще не договорился. И в библиотеке хотел над кое-какими книгами поработать.

Разочарование Аси было мгновенным, но она не подала виду. Улыбнулась и ответила:

— Конечно. У меня и самой занятия. Пол сентября проучились, а я все в колею не войду...

Димитрий кивнул.

— Родителям передавай привет, — и он шагнул в сторону алтаря, уже не глядя на нее.

Ася глубоко вздохнула, поправила платок. Выйдя на паперть, она перекрестилась перед иконой Троицы, что висела над тяжелой кованной дверью храма, и, придержав длинную юбку, легко сошла по белым каменным ступеням.

***

Пряное сентябрьское солнце ударило в глаза. Ася достала телефон, включила звук и увидела пропущенный звонок. Нажала перезвонить.

— Ась, ты закончила? — голос у мамы был быстрый. — Зайди на рынок, забери пион у Веры Сергеевны. Хочу сегодня посадить, чтобы завтра в воскресенье не копаться.

— Хорошо, мам, — сказала Ася.

— Ты одна или с Димитрием?

— Одна.

Мать помолчала, но ничего не спросила. Только попросила не задерживаться и нести саженец аккуратно.

Ася убрала телефон в карман платья и пошла через сквер. Вечер был теплый и ласковый. Асе вдруг представился Димитрий, как он сейчас сидит в церковной библиотеке, склонившись над книгой, и его тонкие пальцы перебирают страницы. Ей очень нравились его руки — музыкальные, тонкие, бледные. Ей вообще нравилось в нем все, даже то, что он постоянно занят, что он не хвалит ее пение и даже не смотрит во время службы на клирос. Он просто серьезный, не по годам мудрый. Как Иоанн Кронштадтский. И Ольга права, он будет хорошим священником. А она — хорошей матушкой, заботливой и понимающей.

Тополя вдоль аллеи уже начинали желтеть, зато георгины, астры и бархатцы на клумбах цвели пышным цветом. Ася шагала по чистому асфальту и вдруг ей вспомнилось, как прошлым летом венчалась сестра. Надя стояла перед алтарем и держала свечу. В белом платье она была красивая, как принцесса. Тогда Ася еще не познакомилась с Димитрием и подумать не могла, что через год, возможно, тоже будет так стоять, а Димитрий будет смотреть на нее, но не строго, как сейчас, а иначе.

Правда, она не заметила ни разу, чтобы Димитрий смотрел иначе. Он всегда был сосредоточен, немногословен, почти не улыбался и как будто всегда знал больше, чем мог сказать. Но Ася знала: это сейчас, а потом все изменится.

Мысль, пришедшая следом, заставила Асю покраснеть и прибавить шаг.

В свои семнадцать она ни разу не целовалась ни с кем, и гордилась этим. Хотя, по правде сказать, иногда ей очень хотелось, чтобы Димитрий поцеловал ее хотя бы щеку или в лоб, или просто взял за плечи, приобнял, посмотрел чуть теплее. Но он никогда не позволял себе ничего лишнего, даже за руку брал редко, например, когда помогал ей сойти с трамвая...

Ничего, как папа говорит, всему свое время. Все будет — и поцелуй, и взгляд, и прикосновение. В день венчания. И да прилепится жена к мужу своему...

Ася невольно улыбнулась и зашагала дальше.

***

Рынок встретил шумом и резким запахом задолго до того, как Ася шагнула под навес. Она маневрировала между прилавками, стараясь случайно не задеть ни трепыхающихся карпов с одной стороны, ни наваленные горой арбузы с другой. Над всем этим гремела музыка: тягучий восточный мотив с непонятными словами и ударным ритмом, от которого хотелось зажать уши.

Веру Сергеевну Ася едва разглядела в зарослях хризантем, расставленных по вёдрам. Её рыжие пушистые, как одуванчик, волосы издалека можно было принять за диковинное растение. Старушка явно собиралась уходить.

— О, Асенька! — Вера Сергеевна всплеснула руками. — Хорошо, что не опоздала. Я уж думала, не придёшь, сама хотела к вам зайти.

Она наклонилась, достала из отдельного ведра пион и протянула Асе.

— Держи. Матери передай, скажи: посадить сегодня же, не откладывать. Ну, может, на часок замочить в корневинчике. И землю подготовить заранее, я ей ещё в прошлый раз говорила…

Она говорила и говорила, а Ася, имея абсолютный слух, чувствовала себя абсолютно глухой — восточная музыка била по ушам. Совсем рядом с овощным развалом под навесом стояли несколько столов и стульев, на вывеске мигало зелёным: «Чайхана». Несколько смуглых мужчин громко переговаривались на своем языке, пытаясь перекричать свою же музыку.

Ася кивнула, взяла пакетик с пионом и хотела уже попрощаться, но Вера Сергеевна легонько тронула ее за локоть.

— И пролей обязательно, слышишь? И листья лучше срезать. Ты маме-то передай…

— Передам. Спасибо, баб Вер, — сказала Ася.

— Ну и славно, — Вера Сергеевна отпустила ее руку и подхватила тележку с ведрами. — Все, я на автобус. А то следующий только через час.

Она развернулась и поковыляла к выходу с рынка, в сторону остановки.

Ася осталась одна. Она рассматривала пакетик с пионом, думая, как бы удобнее ее нести, и вдруг заметила в стороне молодого человека: светлые волосы, черная футболка, черные штаны, черные кроссовки. Он курил, сидя на корточках и стряхивая пепел на асфальт, и смотрел на Асю. Взгляд был пристальный, без тени смущения — неудобный и тяжелый. Асе стало не по себе. Она отвела глаза.

Музыка стала совсем невыносимой. Кто-то из прохожих обернулся, но промолчал. Другие покачали головой и прошли дальше.

Вдруг молодой человек поднялся. Бросил окурок в урну и неторопливо, разминая ноги, подошел к чайхане. Встал напротив мужчины, который выглядел старше всех.

— Сделайте музыку тише, — сказал он.

Мужчины переглянулись. Старший широко улыбнулся и что-то ответил на своем, остальные захохотали. Парень не сдвинулся с места.

— Я говорю, сделай тише. Давай я к тебе в аул приеду и песни свои включу. Понравится?

Они снова засмеялись. Один, самый низкий и молодой, с наглыми черными глазами, развел руками: не понимаем.

— Гаси шарманку, — повторил парень и указал на колонки, подвешенные к стене. Голос стал угрожающим.

Те снова заговорили между собой, после чего старший ответил с акцентом:

— Слушай, не мешай, а? Песня хороший. Иди вон, купи арбуз, скушай, успокойся.

Что произошло дальше, Ася поняла не сразу. Парень сунул руку за спину, под футболку, и вытащил пистолет, передернул затвор и выстрелил.

Грохот ударил по ушам сильнее музыки. Первый выстрел разнес колонку — она брызнула пластиком и смолкла. Второй — другую. Третий прострелил вывеску, и «Чайхана» повисла над входом, закачавшись, как маятник. Следующий пробил деревянный настил у самых ног ее хозяев.

Рынок вздрогнул. Кто-то закричал, кто-то бросился к выходу, опрокидывая коробки. Но паника, наступившая после выстрелов, оказалась обманчивой. Уже через полминуты народ начал стягиваться обратно. Из-за прилавков, из проходов, от рыбных рядов потянулись любопытные. Зеваки таращились на простреленную вывеску, на разбитые осколки, на смуглых людей с поднятыми руками. Улыбок на их лицах больше не было.

— Брат, не надо, — заговорил молодой по-русски, на удивление чисто. — Не стреляй… Не убивай…

— Деньги… Деньги возьми, все возьми, — подхватил старший. — У меня жена в Таджикистан… Дети…

— Не брат ты мне. Дальше знаешь, да? — ответил стрелок, усмехнувшись. Он опустил пистолет и сунул его за пояс.

Ася стояла, прижимая к себе пакетик с пионом, и вжавшись в стену павильона сама. В ушах звенело. Пальцы сами, раньше мысли, нырнули в карман платья и достали телефон. Она ткнула экстренный вызов и сбивчиво, запинаясь, тихо заговорила в трубку: стреляли, рынок, Старый город, где Чайхана, напротив остановки.

И тут из толпы кто-то крикнул:

— Уходи, сынок! Сейчас менты понаедут — вон, девка уже звонит!

Ася вздрогнула. Она поняла, это про нее. Она подняла глаза, и колени подкосились — стрелок шагнул к ней. Он смотрел на нее, на телефон в руке — на экране предательски горело 112.

Он подошел совсем близко, так, что теперь она видела его резкие скулы, светлые брови, серые глаза. Высокий, на голову выше Аси, он казался теперь страшнее, чем минуту назад, когда стрелял.

— Ну спасибо, матушка, — сказал он почти весело, с легкой досадой.

Ася хотела побежать, но ноги не слушались. Он оглядел ее, потом вдруг подался вперед, схватил за затылок и крепко поцеловал. Платок соскользнул на плечи. Секунда — и он отстранился, развернулся и скрылся в толпе.

Рынок вокруг шумел, двигался, голосил. Ася же стояла неподвижно, словно в параличе. Верхняя губа горела, как будто по ней ударили. Она чувствовала запах табака и чужого дыхания.

Порыв ветра ударил ей в лицо. Она наконец очнулась и бросилась прочь, прижимая к груди сверток с пионом.

ГЛАВА II. МНЕ ОТМЩЕНИЕ, АЗ ВОЗДАМ

Ася сидела в отцовском кабинете, втянув голову в плечи, и боялась пошевелиться. Вся она дрожала какой-то мелкой противной дрожью, а мать стояла рядом и отсчитывала капли в хрустальную рюмку: двенадцать, тринадцать, пятнадцать... Руки у матери тоже тряслись, и бутылек с успокоительным постукивал о край стекла. В воздухе поплыл резкий травяной запах.

— Нет, вы подумайте, — отец обернулся к жене, будто Аси здесь не было. — Моя дочь бросается на бандита с пистолетом! Нашлась Космодемьянская!

— Господи, Ася, — мать заговорила тихо и протянула Асе успокоительное. — Как же можно? Лезть к человеку с оружием. А если бы он в тебя выстрелил? Вдруг он сумасшедший? Или бандит? Господи, я еще с этими пионами...

— Именно. Бандит, — продолжил Борис Аркадьевич, высоко подняв голову. — Стрельба средь бела дня. Вот они, последствия этих "свобода, равенство, братство". И ведь кто-то еще твердит — общество надо вооружать. И кого мы получим? Вот эту грязную вонючую матросню, как в семнадцатом. Им только волю дай — все разрушат, над всем надругаются. Проходили. Знаем.

Профессор Борис Аркадьевич Шмелев, высокий, крупный человек с острым взглядом и седеющей аккуратной бородкой, подошел к зеркалу и подправил кончик усиков. Он был спокоен тем хладнокровием, которое пугает обычно сильнее крика и угроз. Вот и теперь голос Бориса Аркадьевича, поставленный за тридцать лет педагогической работы, звучал так, точно он читал лекцию в аудитории, а не разговаривал с перепуганной дочерью и женой.

Ася молчала, в висках и в груди стучало. Она выпила горькое успокоительное, поморщилась и невольно поджала ноги, когда отец, заложив руки за спину, прошагал мимо нее.

Кабинет Бориса Аркадьевича походил больше на музей: ноутбук смотрелся почти чужеродно на фоне антикварной темной мебели. Окна вечно были занавешены, потому что отец очень боялся, что солнечный свет повредит старым фотографиям. А фотографии были повсюду: прадед Григорий Иванович Шмелев, расстрелянный в тридцать седьмом; рядом — портреты Шаламова и Солженицына (в детстве Ася думала, что это тоже ее родственники), отец с коллегами на конференциях, фотография с Патриархом Алексием и с княжной Романовой. И главная гордость — огромный иконостас, украшением которого была икона Николая Второго с семьей. Отец привез эту икону из "Царской обители", под Екатеринбургом, и потом заказал для нее дорогой оклад — на это ушли деньги, отложенные на семейный отпуск.

Теперь Ася сидела под массивной люстрой, похожей на затаившегося паука, и чувствовала: не только отец, но и все они — царь, прадед, Шаламов, расстрелянные и репрессированные — смотрят на нее со стен и призывают к ответу.

— Папа, он никого не убивал. Он их просил по-хорошему... — слабо ответила Ася, точно теряя голос. — И не бросалась я ни на кого. Он…

— Пока не убивал! — Борис Аркадьевич резко развернулся. — Народовольцы тоже сначала только "пропагандировали". Чем кончилось? Бомбой под царя-освободителя на Екатерининском канале! А эсэры? Романтики с браунингами. Безбожники, для которых человеческая жизнь — пыль. Они тоже думали — террор, справедливость. И додумались. А в итоге развязали руки большевикам. И получили мы на выходе красный террор, ВЧК и расстрелы в подвалах. А начиналось-то все именно с таких вот "защитников" с револьверами. С ма-аленькой стрельбы, которую не остановили вовремя.

Ася хотела ответить, что она-то как раз и хотела остановить, вызвала полицию и теперь должна дать показания, но, взглянув на отца, лишь опустила глаза. Мать молчаливо одобрила и погладила Асю по плечо. Елена Николаевна никогда не спорила с мужем, поэтому, наверное, Ася ни разу в жизни не видела домашних ссор родителей.

Зазвонил телефон.

Борис Аркадьевич нахмурился, надел очки, взглянул на экран и вдруг расцвел: морщины словно разгладились, холодные глаза потеплели. Он вышел в коридор, и уже оттуда донеслось его совсем другое, ласковое трепетание:

— Ксюшенька, здравствуй, моя хорошая… У нас? Да все хорошо. Ну что у нас может случиться... А ты как? Как Костя? Как его конференция?..

Мать проводила его взглядом, вздохнула и наконец обняла дочь. Почувствовав материнское тепло, Ася вдруг крепко прижалась к матери и тихо заплакала.

— Ну, не плачь, — зашептала мать, покачивая ее, как в детстве. — Ну, перестань. Сейчас отец увидит. Давай завтра вместе пойдем в полицию?

— Нет, мам, — сквозь слезы пролепетала Ася. — Я сама, я взрослая.

— Взрослая… — мать покачала головой. — Взрослые не бросаются под пули, Ася. Это легкомыслие. Ты подумала о себе? О нас с отцом? И из-за кого? Из-за этих?.. Ой, прости, Господи, мою душу грешную...

И мать быстро, одной рукой перекрестилась. Ася подняла глаза на мать. В ее голосе послышалась какая-то старая, житейская горечь. Как созвучна она была с тем выкриком из толпы: "Уходи, сынок!.." Ася не знала, что на это ответить. Она отодвинулась от матери. Неужели и она где-то в глубине души... понимала и одобряла того стрелка?

Ночью Ася долго не могла уснуть. Лежала в своей комнате и смотрела на маленький огонек лампадки, горящей перед образами, думала об отце, о матери, о рынке. О том стрелке и поцелуе. Украденном первом поцелуе, который она берегла для венчания.

Нет, отец был прав. Этот парень — просто преступник, бандит, которого нужно посадить за решетку! А если он психически нездоров или наркоман, то изолировать и лечить...

Но... но ведь он не хотел стрелять, — напомнили ее собственные воспоминания. Он просил, уговаривал, он хотел решить мирно. Он мог просто уйти, и не ушел.

А теперь он в полиции. И она, Ася, вызвала эту полицию. А завтра она пойдет давать показания против него. И что его ждет? Тюрьма? Но она сама читала, что творится в тюрьмах. Это страшное место, где ломаются судьбы. Значит, своим звонком она сломала жизнь человеку, который просто заступился за других? И за нее, Асю, тоже... И что если он потом выйдет, искалеченный и злой, и решит отомстить ей и ее семье? От этой мысли Асе стало холодно и страшно.

Она поднялась с постели и встала перед ликами: Спаситель, Богородица и Николай Чудотворец... Ася хотела прочесть покаянный псалом, но слова путались. Тогда она заговорила своими словами, попросила, чтобы все обошлось. Чтобы парня этого не посадили в тюрьму. Чтобы его отпустили, и он получил второй шанс...Чтобы с ней самой ничего не случилось. И с отцом, и мамой...

Молитва получилась длинной и сбивчивой, но Асе стало легче. Тогда она вернулась в постель, но заснула только к утру тревожным и чутким сном.

***

Ася осторожно постучалась и после разрешения зашла. В кабинете пахло кофе и старой бумагой. Следователь, лысеющий мужчина лет пятидесяти, посмотрел на Асю и указал ей на стул. Сам же сел напротив, распахнул перед собой папку и прочитал:

— Шмелева Анастасия Борисовна... И так, Анастасия Борисовна, вы утверждаете, что стали очевидцем преступления. И какого! Статья двести тринадцатая. Грубое нарушение общественного порядка с применением оружия. О как! Ну и попутно мотивы расовой вражды налицо. Лишение свободы до семи лет.

Ася сглотнула. В голове пронеслось: «Господи, помоги…»

— Мне сказали написать, что я видела. Я написала.

— Да вижу, писать умеете. Прямо сочинение. Ладно, давайте разбираться, что же вы там видели, — следователь взял в руки заявление. — Так. Вы пишете, что между владельцами кафе и задержанным произошел разговор, в результате которого началась стрельба. Но строчкой выше: «громко играла музыка». Это ваши слова?

— Да, музыка была очень громкой, но я слышала разговор.

— Вы стояли рядом?

— Да. То есть нет…

— Да или нет? Говорите яснее.

— Я не стояла рядом, но я все слышала. И потом, там были другие люди. Спросите у них, они подтвердят, если сомневаетесь.

Следователь посмотрел на Асю строго.

— С другими мы обязательно поговорим, не беспокойтесь. Но сейчас я спрашиваю вас. Вы утверждаете, что слышали содержание разговора при повышенном уровне шума, находясь на определенном расстоянии. Но у нас уже есть показания других свидетелей, и они говорит, что из-за громкой музыки слов было не разобрать. Какая штука, ваши свидетельские показания расходятся, а это нехорошо, потому что ставит вопрос о достоверности ваших слов. Статья триста седьмая. Дача заведомо ложных показаний, то есть умышленное сообщение не соответствующих действительности, искаженных сведений об обстоятельствах, имеющих доказательственное значение, — проговорил следователь медленно, четко, как под диктовку. — А может и триста шестая. Заведомо ложный донос. До шести лет. Вам. Понимаете?

У Аси от голоса и тяжелого взгляда следователя по спине пробежал холодок.

— Но я ничего не искажаю. Я правда слышала, — ответила она. — Он попросил сделать музыку тише. Они засмеялись.

— Попросил, — остановил следователь. — То есть задержанный обратился вежливо, без угроз с просьбой, и ему ответили смехом? То есть не было ни оскорблений, ни угроз, а была беседа на повышенных тонах из-за громкой музыки.

— Но он стрелял! — ответила Ася. — Я слышала выстрелы и видела разбитые колонки. Хорошо, может я не слово в слово слышала разговор, но стрельба была! Была!

Следователь закивал и налил Асе стакан воды.

— Не надо так волноваться, голубушка. Спокойнее, — и он достал из папки другую бумагу. — Вот заключение эксперта. Это был травматический пистолет, зарегистрированный, никаких нарушений. Более того, в нем выявлена неисправность ударно-спускового механизма. В заключении прямо указано: курок не входит в зацепление с боевым взводом. То есть, курок не встаёт на боевой взвод. То есть, штатный выстрел невозможен.

Ася ничего не поняла и потрясла головой, будто это как-то могло помочь переварить информацию.

— Как это, невозможен? — повторила она. — Я слышала выстрел. Не хлопок, а выстрел. И колонки разбились. Если пистолет не мог стрелять, откуда выстрел?

— Повторяю. Ударно-спусковой механизм неисправен. Но! При резком механическом воздействии, например, если пистолет уронили или ударили, возможен самопроизвольный срыв. То есть случайный выстрел. Без нажатия на спуск. Понимаете? Человек мог просто держать пистолет в руке, уронить его, задеть, и произошел выстрел. Никакого умысла. Никакой стрельбы как целенаправленного действия.

— Не может быть...

— Вы эксперт-криминалист и можете оспорить заключение специалиста?

— Нет, — ответила Ася потерянно. — Но он целился...

— Целился? Именно целился, а не просто держал пистолет в руке, когда произошел самопроизвольный выстрел? — следователь спрашивал спокойно, почти буднично. – Вы точно видели момент, как задержанный спустил курок? Видели его палец, нажатие? Поймите, просто если вы сейчас утверждаете это, а экспертиза говорит, что штатный выстрел невозможен, это противоречие, которое я обязан проверить самым тщательным образом!

— Я не знаю. Все случилось очень быстро. Пистолет, выстрел… Я думала… То есть мне показалось, что…

— Ну милая моя! Видела, думала, показалось… Ваши ощущения и эмоции не являются доказательством, и к делу я их приложить не могу!

— Вы думаете, я сумасшедшая? — тихо спросила Ася.

— Нет, ну что вы! — неожиданно мягко улыбнулся следователь. — Я просто думаю, вы увидели в руках задержанного предмет, похожий на пистолет. Затем услышали громкие звуки и увидели повреждённые колонки. И вы, точнее ваш мозг, связал эти события воедино. В стрессовой ситуации это случается часто, поверьте. Называется когнитивное искажение.

Ася открыла рот, но не нашла, что возразить. Следователь говорил так спокойно и уверенно, как будто гипнотизировал, убаюкивал.

— Скажите, Анастасия Борисовна, — продолжил он, — вы написали, что возвращались с церковной службы. Наверное, в храме было душно? Много народа.

— Да.

— И вы, наверное, поститесь? – предположил следователь. — Тогда ведь была пятница.

Ася подняла на следователя глаза и кивнула.

— Не понимаю, а это здесь при чем?

— Как же? Длительное воздержание от пищи, особенно при физических нагрузках, может вызывать гипогликемию, слабость, головокружение, обморок… После душного помещения, да при громкой музыке, ваше восприятие могло быть искажено. Такие дела. Поймите, Анастасия Борисовна, я вам не враг. Я просто хочу разобраться, что же случилось на самом деле. А случилось неосторожное обращение с оружием, повлекшее случайный выстрел и повреждение имущества. Но никак не те ужасы, которые вы написали. Сами перепугались, и нас запутали.

Следователь улыбался. Нет, в его улыбке Ася не заметила издевки или злого торжества. Он улыбался, как человек, только что объяснивший ребенку сложную вещь простыми словами, и был этим искренне доволен. И тут Ася вспомнила ночную молитву: пусть его отпустят… Пусть все обойдется... Она ведь сама просила об этом, а теперь спорит…

— Да, наверное, вы правы, — тихо ответила Ася. — И что мне теперь делать?

— Дать показания, но без, так сказать, субъективной интерпретации. Только факты.

И следователь протянул чистый лист бумаги.

Внутри у Аси еще теплилось слабое сопротивление. Нет, она знала, что выстрел был. Знала это, как знают, что трава — зеленая, а огонь обжигает. Но ведь она просила.

Ася тронула на шее цепочку с крестиком и послушно взяла ручку.

***

Она вышла из отделения на залитую солнцем парковку. Голова кружилась, виски давило. И вдруг Ася замерла и подумала, что на нервной почве у нее началось не какое-то там искажение, а самые настоящие галлюцинации.

В нескольких метрах стояла большая черная машина с тонированными стеклами и московскими номерами. Рядом двое — вчерашний стрелок, в той же черной футболке, и немолодой мужчина, коренастый, невысокого роста, в костюме, с кожаным портфелем и прилизанными волосами. При внешнем лоске было в нем что-то отталкивающее, склизкое.

— Артем Львович, в следующий раз позвоните мне сразу, — донесся до нее обрывок фразы. — Не стоит лично вмешиваться. Лев Александрович очень огорчен тем, что вы устроили. Очень!

«Наверное, адвокат... Тогда понятно, почему уже отпустили», — подумала Ася и посмотрела на стрелка. Тот стоял, сунув руки в карманы, курил и смотрел куда-то. Вчера, примерно в это же время, он схватил ее за плечи и поцеловал… Сейчас при этом воспоминании щеки Аси загорелись, словно это случилось снова, и ей снова стало невыносимо стыдно и неприятно.

Ася сделала вид, что копается в телефоне. Больше всего сейчас она хотела поскорее уйти, но попадаться на глаза стрелку не хотела еще сильнее, поэтому ждала, когда он вслед за адвокатом сядет в машину и исчезнет из ее жизни навсегда.

Но стрелок как будто издевался. Он курил, обводя взглядом парковку, серый асфальт, двухэтажное полицейское отделение: часть фасада стояла в лесах и была огорожена лентой. Рядом валялся строительный мусор, стояли несколько банок с краской, оставленные без присмотра малярные валики и кисти. Рабочих не было видно.

Стрелок не спеша подошел к ограждению, наклонился и взял широкую кисть из ведра с темно-синей краской. Затем повернулся к светлой стене и прямо под камерой, не прячась, быстрыми размашистыми движениями что-то написал. Ася видела только его спину и локоть, который ходил вверх-вниз. Через несколько секунд он бросил кисть обратно в ведро и направился к машине. По дороге выкинул окурок в урну, и сел на заднее сиденье.

Внедорожник мягко выехал с парковки.

Ася опустила телефон и подошла ближе к стене. Краска чуть стекала вниз по буквам, но тег читался отчетливо — крупные буквы с наклоном вправо и с резким штрихами вверх: Punch.

"Придурок", — подумала Ася. И вдруг за спиной раздалось:

— Вот там!

Ася вздрогнула и обернулась. Из дверей участка выскочили двое полицейских, и оказавшись рядом, оба уставились на стену.

— Ну ни хрена себе, — выдохнул один и упер руки в бока. — Это москвич этот, Бегутов что ли?

— А кто еще. Вот сучонок, — ответил второй, подходя ближе и глядя на надпись. — Закрыть бы его, на пятнадцать суток...

Другой в ответ лишь хмыкнул.

Вдруг он перевел взгляд на Асю и раздраженно спросил:

— Девушка, вы куда шли?

— Домой, — ответила Ася.

— Вот и идите домой. Нечего тут...

И он снова уставился на стену и покачал головой.

— Вот черт... А маляры где?

— На обед, наверное, ушли.

— Ну я им сейчас устрою обед!..

Ася поспешила уйти. Уже в автобусе она смотрела в окно на городские улицы, вывески, клумбы и прохожих. Затем достала телефон и набрала в поисковике слово, которое отпечаталось в памяти.

Онлайн-словарь объяснил, что «панч» — от английского punch, удар, — имеет несколько значений в зависимости от контекста: рэп, стендап, боевые искусства, типографика.

Безликое определение, в то время как стрелок имел вполне реальное имя, а еще адвоката на машине с московскими номерами и полное ощущение безнаказанности. Что такой человек забыл на рынке, в провинции, в двух часах от Москвы?

Бегутов. Артем. Или Артур?

Ася запнулась. Палец завис над поисковой строкой. И вдруг решительно стерла все, что написала, и бросила телефон в рюкзачок.

Хватит. Не стоит он того. Слава Богу, эта история закончилась, и ее лучше забыть, как страшный сон.

ГЛАВА III. НЕ ТАК СТРАШЕН ЧЕРТ...

До вечера Ася провозилась с задачами по гармонии. Она старалась сосредоточиться, но тут и там вылезали противные параллельные квинты и октавы, и она с досадой стирала только что написанное. В конце концов она закрыла нотную тетрадь, взяла гитару и стала перебирать струны. Ася делала так всякий раз, когда надо было о чем-то подумать, но при этом создать вид, что занимается.

Впрочем, мать вряд ли бы попрекнула Асю — Анна Михайловна готовила ужин, и из кухни доносился бубнеж телевизора, позвякивание посуды и шипение котлет на сковороде. Однако это не отменяло тяжелых мыслей, которые не давали Асе покоя.

Она посмотрела на часы — без четверти восемь. Пары у отца уже закончились, и он задерживался. «Наверное, из-за дождя», — успокаивала себя Ася под тихое пение струн.

...Когда Ася рассказала родителям о случившемся — про следователя и надпись на стене — отец принял это как вызов. За свою жизнь Борис Аркадьевич повидал немало таких «горячих голов», многих исключили из университета лично по его настоянию. Вот и теперь он не собирался спускать все на тормозах.

«Безнаказанность рождает беззаконие, — говорил он. — Сегодня такой молодчик стреляет по колонкам, а завтра в людей. И ты, ты! — говорил он Асе. — Ты, Шмелева! Как могла так прогнуться перед теми, кто закон не ставит ни во что! Твой прадед не дрогнул даже перед чекистами!»

Ася не могла поднять глаз на отца. Ей было стыдно и страшно. Хорошо еще что Борис Аркадьевич не знал про поцелуй. Хотя сама Ася мучила себя этим еще сильнее — ведь в ее сознании последствия собственной слабости имели куда более пугающую перспективу. Вот сейчас этот подонок просто поцеловал, а в другой раз другую затащит в машину? Ведь он уже усвоил: никто ему не помеха — ни люди, ни закон. Потому что Ася согласилась на «предмет, похожий на пистолет», когда ей намекнули: лучше не лезь. И она не полезла.

Именно поэтому Ася с такой надеждой восприняла слова отца использовать все свои связи, чтобы привлечь негодяя к ответственности, кто бы он ни был.

Борис Аркадьевич не сомневался в победе. В городе его знали и уважали: профессор государственного вуза, член общественной организации "Имена", занимающейся сохранением памяти жертв политических репрессий. Да что говорить, сам мэр когда-то был его студентом и до сих пор лично звонил отцу в день его рождения.

«Я прижму ему хвост. Он еще узнает, как связываться со Шмелевыми», — говорил отец, и глаза его холодно сверкали.

Ася настолько ушла в мысли, что едва не проглядела, как вернулся отец. Борис Аркадьевич, вопреки обычному, не поздоровался с женой, а бросил портфель на стул, снял плащ, разулся, поправил усы перед зеркалом и прошел к себе в кабинет легкой, почти пружинистой походкой.

Ася положила гитару и вышла в коридор. Анна Михайловна, сделав телевизор тише, тоже выглянула из кухни.

— Боря? Ты чено сияешь? — спросила она с недоумением. — Я уж думала, случилось что.

Отец и правда выглядел так, будто одержал большую победу.

— Все отлично, Аня, — бодро ответил Борис Аркадьевич.— Я все уладил. Вопрос закрыт.

Ася переглянулась с матерью. Обе ничего не понимали.

— В смысле закрыт? — спросила Ася.

— В прямом смысле закрыт. Отец того мальчишки оказался крупным бизнесменом. И знаешь что? Он оказался не просто влиятельным человеком, но и понимающим. Я объяснил ситуацию — он меня услышал. В итоге мы нашли решение, которое устраивает всех.

Ася смотрела на отца во все глаза. Она ждала продолжения — про полицию, про заявление, про то, что завтра она пойдет давать новые показания. Но отец, вместо того чтобы заговорить с ней, повернулся к жене:

— Аня, господин Бегутов изъявил желание помочь нам с восстановлением храма.

Анна Михайловна так и застыла с полотенцем в руках.

— Господи… Боря, ты серьезно? Он сам тебе это сказал?

— Нет, мы общались через адвоката. И он передал, что господин Бегутов восхищен моим служением исторической правде, образованию, и особенно моей работой по восстановлению храма и готов помочь! — пропел Борис Аркадьевич. — Сумму обсудим в понедельник. Так что мне срочно надо посмотреть сметы и позвонить Андрею Семеновичу... Так, а где портфель?

— А как же… — начала было Ася, но отец перебил ее, даже не взглянув:

— А тебе, Асенька, не надо никуда идти. Больше никаких нервов. Успокаивайся, все хорошо. Иди мой руки, будем ужинать. Ты моя девочка!.. Пик!

И отец, нажав на носик Аси, как на кнопку, скрылся в ванной.

Ася чувствовала, как внутри что-то начинает ныть и болеть. Она не могла сказать, это было возмущение или обида, но чувство было тяжелым и жгучим, почти тошнотворным.

Это был циничный и расчетливый удар. Дело в том, что восстановление церкви Рождества Пресвятой Богородицы в селе Верховлянь было духовным делом всей жизни Бориса Аркадьевича. Закрытую большевиками, в тридцатых годах прошлого века церковь приспособили под ремонт тракторов, в девяностых вовсе забросили, а теперь храм находился в аварийном состоянии. Борис Аркадьевич искал спонсоров, писал прошения о грантах, через университет и свою общественную организацию собирал деньги, но объем работ был огромным. Все двигалось медленно, трудно, растягивалось на годы. И вот теперь — "господин Бегутов изъявил желание..."

За ужином Борис Аркадьевич говорил о храме, почти мечтал — теперь можно будет сделать крышу, фасад, а может и на внутреннюю отделку хватит, и уже следующим летом провести молебен или полноценную службу. Анна Михайловна слушала с радостным лицом и подкладывала мужу котлеты. Ася молча ковыряла в тарелке салат.

После ужина отец ушел в кабинет. Ася помогла матери убрать посуду и, улучив момент, когда они остались вдвоем на кухне, спросила:

— Мам, ты правда считаешь, что это правильно?

Анна Михайловна вздохнула, вытирая тарелку.

— Ась, я понимаю, о чем ты. Но ты отца не вини. Он десять лет этот храм пытается поднять. И какой храм, ведь когда-то он принадлежал твоим предкам. Десять лет! Он ведь не ради себя старается. Может, и вы с Димитрием в этой церкви повенчаетесь?

Мать мечтательно вздохнула, точно уже видела свою дочь у алтаря.

— А как же он? — спросила Ася. Наверное впервые упоминание о свадьбе с Димитрием не отозвалось в ее сердце сладким содроганием.

— Кто он?

— Сынок Бегутова? То, что он устроил, это просто забудут? Как будто ничего не было?

— Ась, ну а что теперь сделаешь? Ну не посадят же его, в самом деле. Ты же взрослая, все понимаешь! Выше головы не прыгнешь. И потом, чужая душа потемки. Может, у этого Бегутова у самого душа болит, что вырастил такого балбеса. Вот Господь ему и дает шанс хоть так благое дело сделать...

Ася ничего не ответила. Она домыла последнюю чашку и вышла из кухни.

В коридоре остановилась у отцовского кабинета. Дверь была приоткрыта. Борис Аркадьевич работал за ноутбуком, что-то сверял с бумагами, вполголоса напевая серенаду из "Ловцов жемчуга". Ася смотрела на него, и ей вдруг стало невыносимо горько.

Она понимала отца, хорошо понимала, но от этого было только хуже. Она не могла отделаться от мысли, что храм — это важно, а то, что случилось с ней — важно, но не настолько, чтобы потерять "благотворителя".

Ася вернулась в свою комнату и села на кровать. Гитара стояла у стены, но играть не хотелось. Хотелось что-то сделать, высказаться, закричать. Чтобы все, что случилось, не растворилось чужими деньгами, как кислотой.

В начале одиннадцатого отец вышел из кабинета и направился в ванную. Ася слышала, как зашумела вода. Ася встала с постели и прошла в его кабинет.

Телефон отца лежал на столе на зарядке. Пароль она знала — год рождения Ксении, старшей сестры, папиной любимицы. Ася открыла список звонков. Среди них, в 11:59, значился «Бегутов Адвокат». Ася с минуту смотрела на экран, потом быстро переписала номер в свой телефон и вышла.

Уже на своем телефоне она вбила номер адвоката, открыла сообщения и написала:

«Передайте своему клиенту. Я знаю, кто он. Знаю, кто его отец. Он зря думает, что ему все всегда будет сходить с рук. Нет. Бог долго терпит, но с каждого спросит. Он ответит за все!».

Ася нажала отправить, и сразу же заблокировала контакт. Положив телефон на тумбочку, она легла в постель.

Руки ее все еще тряслись тряслись от волнения и злости. Сердце колотилось где-то в горле. Ася смотрела в потолок и не знала, стало ли ей легче. Но в одном она была уверена: она сделала правильно.

Ася почти начала засыпать, как вдруг телефон завибрировал. Ася вздрогнула и посмотрела на время — почти полночь. Звонил незнакомый номер.

Она поколебалась секунду, потом решила ответить. Может, кто-то ошибся номером? Однажды ей так уже звонили, что "такси ждет".

— Алло?.. Я слушаю, — сказала она нерешительно.

— Это я тебя слушаю. Ты мне привет передавала? Ну и кто ты?

Молодой мужской голос был спокойным и глухим, без угрозы, но и без мягкости. Так говорят, когда хотят услышать ответ и не собираются ждать долго. И еще Ася узнала этот голос.

Неужели... он? Неужели адвокат так быстро переслал ему сообщение, и он решил разобраться с ней лично?..

В ушах зашумела кровь, сердце обдало холодом. Ася мгновенно сбросила вызов и отбросила телефон, будто он раскалился. Три секунды тишины, и экран засветился снова. Ася смотрела на него, не шевелясь. Звонок оборвался, и несколько секунд спустя всплыло сообщение.

«Возьми трубку, или я приеду. Я знаю, где ты живешь».

Ася прижала ладонь ко рту. Холодная волна прошла от макушки до пяток. Она посмотрела на дверь своей комнаты, заперла ее на ключ, хотя все в доме спали.

Телефон зазвонил снова. Ей пришлось ответить.

— Что тебе надо? — спросила Ася. Голос ее дрогнул. — Только не смей мне угрожать! Я не боюсь тебя!..

— Я угрожаю?! Это ты мне скажи, кто ты такая, что тебе надо и что за угрозы ты мне шлешь через адвоката?

— Это не угрозы. Это правда. Ты думаешь, если тебя прикрывает "господин Бегутов", то Бог тебя не видит? Не видит, что ты делаешь? — спросила Ася, заставляя себя говорить ровно.

— Господа — в Париже, — твердо ответил Бегутов. — И давай тут без проповедей. Откуда ты меня знаешь?

— Я видела тебя на рынке.

— На каком рынке?

— На котором ты стрелял, — сказала она тихо. Все-таки за стенкой спали родители. — Да-да, стрелял, я это знаю. Хоть меня и заставили написать, что у тебя был не пистолет, а игрушка неисправная. Пусть я не могу ничего доказать, но Господь, Он...

Ася запнулась, он волнения у нее перехватило дыхание. На том конце тоже повисла пауза, потом вдруг послышался выдох.

— Подожди!.. Ты та что ли, что ментам кинулась звонить? Матушка?..

Ася не ответила, а Бегутов вдруг рассмеялся и совсем другим, легким, почти веселым тоном продолжил:

— Блин... А я-то... Слушай, ну ты даешь! Понаписала проклятий. За все ответит!.. — он смаковал последнее слово. — Чего ты взъелась-то? За черных обидно стало, или на поцелуй обиделась?

— Это был не поцелуй! Ты меня схватил, это было… да еще на глазах у всех! — сказала Ася, но голос предательски сорвался. — А у меня вообще-то жених есть!

— Хм... Не подумал... Ну хочешь, я ему позвоню, все объясню? Или, ну не знаю... пусть он мне по морде даст что ли, будем квиты, — предложил Бегутов, но Ася не понимала, он говорит серьезно или издевается?

— Нет, не вдарит. Он не такой. Он выше этого, — ответила она с достоинством и добавила: — И морды — у животных. У людей — лица.

— Хм... Принято. Хотя, знаешь, парень, который не вдарит за свою девушку, в самом деле не такой.

— Не говори так. Он просто ничего не знает.

— Пф! А чего тогда панику-то разводишь? Не знает, пусть живет дальше спокойно.

Он засмеялся легко и беззлобно, а Асе казалось, что земля уходит из-под ног. Она готова была в этот раз осознанно и окончательно бросить трубку, но Бегутов вдруг сказал:

— Ладно, не кипятись. Просто у тебя тогда глаза такие были, как у котенка. Круглые такие, испуганные... Я и стрелять-то не хотел. Просто достали. Сама же видела.

Ася не положила трубку, но извинение оказалось неожиданным, как и вполне искренний тон. Без наглости или бравурности.

— Видела. И стену в полицейском участке тоже, — ответила она. Теперь на том конце повисла пауза. Ася поняла, что застала Бегутова врасплох.

— А-а-а... Стена. Хм. Ну, стена — это так, автограф. Экспромт. Ну так что, мир? Угрозы мне слать больше не будешь?

— Я не угрожала. В отличие от тебя, — ответила Ася и, помолчав, спросила: — Скажи, а ты правда знаешь мой адрес?

— Конечно, — уверенно ответил Бегутов. И эта уверенность толкнула Асю уточнить:

— И какой же?

— Какой? Улица Советская.

— Вообще-то нет.

— Нет? Хм. Улица Ленина.

— Нет.

— Ммм... Октябрьской революции? Улица Карла Либкнехта? Комсомольская? Советская?! А, черт, была уже...

Ася невольно улыбнулась.

— Ты соврал, — сказала она и тронула занавеску, рядом с которой стояла: — Зачем? Чтобы просто напугать? Это жестоко и глупо.

— Почти так же, как писать проклятия на чужой номер, и тут же кидать в чс, — съязвил Бегутов.

Ася взяла небольшую паузу и вдруг поняла: он в чем-то прав...

— Да, наверное, — сказала Ася. — Я перегнула, наверное. Прости, Артур.

— Вообще-то Артем, — поправил Бегутов. — Но ты тоже меня извини.

Вдруг послышался какой-то звук — не то звонок, не то оповещение, и Артем быстро проговорил:

— Ладно, давай, счастливо, матушка. Захочешь поболтать, звони.

— Пока, — сказала Ася и положила трубку.

Она еще несколько секунд стояла неподвижно, сжимая телефон в руке. Сердце все еще билось быстрее обычного, но уже не от страха, а от внезапно наступившей тишины внутри. Тяжесть, которая давила на нее последние дни, вдруг исчезла.

Ася перевела дыхание, посмотрела на икону в углу и перекрестилась.

Вдруг ручка двери дернулась, и послышался беспокойный голос матери. Ася поспешила открыть дверь.

— Ася, ты с кем разговаривала? — спросила заспанная мать.

— Я?.. Да нет, я сплю. Наверное во сне, — зачем-то соврала Ася, пряча телефон за спину.

— А дверь чего закрыла?

— Сама не знаю, наверное случайно, — Ася пожала плечами. Мать кивнула и, зевнув, ушла.

— Спокойной ночи, мам, — сказала вдогонку ей Ася, потом легла в постель.

«Глаза как у котенка… — подумала она. — Почему он так решил? Странно...»

ГЛАВА IV. Я НЕ СЕРЖУСЬ

Концертный зал музыкального колледжа заливало послеполуденным солнцем, и свет этот, пробиваясь сквозь французские шторы с пышными полукруглыми фестонами, ложился на паркет длинными золотисто-размытыми полосами. Со стен, с больших овальных портретов смотрели великие композиторы, и сейчас, казалось, все они с молчаливым вниманием наблюдают за сценой, где в два ряда выстроился хор.

Девушки стояли навытяжку, стараясь скрыть волнение. Ася стояла в первом ряду, среди вторых сопрано. Она держала перед собой папку с нотами скорее по привычке, потому что партию свою давно знала наизусть. Взгляд ее был прикован к Ларисе Сергеевне, их хормейстеру, и лишь изредка, краем глаза она поглядывала в зал, где сидели Андрей Васильевич, завкафедрой дирижерско-хорового отделения, и еще двое преподавателей.

Лариса Сергеевна дала тон, взмахнула рукой — девушки приготовились, Ася чуть приподняла подбородок. Секунда тишины перед тем, как вступить, — это всегда был самый волнительный и ответственный момент.

...Когда отзвучала последняя нота, Лариса Сергеевна спустила со сцены и прошла в зал. Андрей Васильевич что-то негромко говорил, Лариса Сергеевна кивала. Наконец, завкафедрой поблагодарил девушек за исполнение и вместе с преподавателями вышел из зала. Тяжёлая дверь закрылась с глухим стуком, и девушки остались на сцене одни.

— Чего они? — тихо спросила Лиза, из первых сопрано. Голос ее прозвучал слишком громко в опустевшем зале. — Спели вроде чисто, без косяков.

— Не знаю, — так же шепотом ответила Соня из альтов, — но Лариса какая-то напряженная.

Ася, как и ее сокурсницы, молчала, не сводя глаз с двери, за которой скрылись педагоги. Ей тоже показалось, что они спели чисто. Неужели опять строй уехал?..

Вдруг дверь открылась, и вошла Лариса Сергеевна — одна, без комиссии. Лицо у нее было строгое, почти мрачное. Она пересекла зал неспешным шагом и остановилась перед сценой, глядя на хор снизу вверх, но девушки замерли.

— Если бы во второй части пиано было похоже на пиано, — медленно, с расстановкой произнесла Лариса Сергеевна, — все было бы идеально.

Лиза опустила глаза. Кто-то сзади тихо вздохнул, и этот вздох эхом прокатился по рядам. Ася переглянулась с Соней и тоже вздохнула. Вторая часть... Да, она там, кажется, взяла чуть громче, чем нужно...

Лариса Сергеевна выдержала долгую паузу, а потом улыбнулась, и лицо ее разом стало мягче.

— В остальном умницы, девочки. Мы едем в Петербург.

Секунда тишины, и девушки завизжали так, что, казалось, дрогнули портреты на стенах. Соня схватила Асю за плечи и затрясла с такой силой, что папка выскользнула из рук. Кто-то хлопал в ладоши, кто-то на эмоциях подпрыгивал на месте. Наконец, вся девичья стайка упорхнула со сцены вниз, к Ларисе Сергеевне. Она и сама теперь смеялась, позволяла себя обнимать, а солнце блестело на лакированном боку рояля, и все были счастливы так, будто уже выиграли предстоящий конкурс в Петербурге.

— Ну хватит, тихо! — Лариса Сергеевна подняла руку, все еще улыбаясь. — Не визжите, хотите голоса сорвать? Так, сегодня отдыхаем, а завтра будем шлифовать. Работы еще очень много!

Девушки потянулись к выходу, смеясь и переговариваясь. Ася убрала ноты в рюкзачок, перебросила его через плечо и вышла в коридор. Ноги сами несли ее к выходу, ей хотелось скорее поделить радостью.

Она вышла из здания и достала телефон, нашла «Папа» и прижала трубку к уху, все еще улыбаясь.

— Пап! Мы едем в Петербург! На конкурс! Представляешь?

— Асенька, поздравляю! — ответил отец. — Я всегда говорил, что ты у меня умница. И когда едете?

— Через месяц. Двадцать девятого октября выезжаем, тридцатого конкурсный день, первого вернёмся. Всего на три дня.

— Тридцатого октября? — переспросил отец, и голос его изменился, стал спокойным и тяжелым, каким он говорил, когда она в чем-то провинилась. Ася вдруг почувствовала холодок где-то в груди, еще не понимая до конца, в чем дело.

— То есть в День памяти жертв политических репрессий? — продолжил отец.

Внутри у Аси что-то оборвалось. Плмолчав, она растеряно сказала:

— Ой… Я забыла... А что же делать?

— Что делать? — повторил отец. — Ну не знаю, как ты, а мы с матерью и Ксенией проводим этот день из года в год одинаково. На Бутовском полигоне.

— Папа, а мне нельзя пропустить этот год? Просто я забыла, а девочкам я уже сказала…

— То есть ты хочешь в такой день петь на конкурсе? — перебил он. — Вместо молебна? Вместо того, чтобы стоять и слушать имена расстрелянных, в числе которых был твой прадед, ты будешь выводить «Калинку» под аплодисменты?.. Конечно, это важнее памяти, важнее своей истории, своих предков…

Ася молчала. Солнце все так же светило, перед зданием, на ступеньках сидели студенты, из раскрытых окон кабинетов доносились в разнобой сонаты, упражнения, голоса... Но теперь все это казалось Асе лишним, неуместным. Улыбка таяла на ее лице.

— Ты прав, пап, — сказала она наконец. — Я скажу, что не еду. Я все поняла.

— Надеюсь. Хотя то, что ты забыла такую дату… — Борис Аркадьевич сделал паузу и вздохнул. — Я не ожидал от тебя.

— Прости, пап…

— А знаешь, почему ты забыла? Потому что ты мало читаешь, — его голос стал почти будничным. — Ты прочла статью Гришеньки? Я переслал вчера.

Ася нахмурилась. Ее сокурсницы сидели на скамейке. Соня оглянулась к Асе и махнула ей рукой, но Ася не ответила.

— Нет еще, не успела. Сегодня обязательно почитаю.

— Прочти. Очень толковая работа о Солженицыне. — ответил отец, — и отпишись Грише, ему будет приятно.

— Хорошо, папа.

Ася убрала телефон от уха и несколько секунд просто смотрела на погасший экран. Потом перевела взгляд на аллею, где смеялись девушки. Они собирались все вместе отпраздновать поездку, но теперь Ася передумала. Она сунула телефон в карман и пошла домой.

По дороге она старалась ни о чем не думать, но мысли все равно возвращались к одному и тому же. Что на нее вообще нашло? Отец, конечно, прав. Как можно променять память прадеда на какие-то три дня в Петербурге? Прадед лежит в Бутово, в общей могиле, а она собралась петь. Ну и что, что Петербург... Еще сто раз съездит, какие ее годы, как говорит мама.

Ася прошла мимо рынка — того самого, где случилась та шумиха со стрельбой. Что-то там было не так, как всегда — тишина стояла непривычная, только тихая музыка доносилась откуда-то из глубины рядов. Ася усмехнулась и пошла дальше.

Издали она заметила, что у кованного забора их дома кто-то стоит. Подойдя ближе, она увидела молодого человека и подумала, что это опять кто-то из отцовских студентов. Но когда молодой человек обернулся на звук ее шагов, Ася замерла.

— Привет, матушка, — сказал Артем, улыбнувшись. — Я тебя уже час жду.

В руке он держал нежно-розовую, не до конца раскрывшуюся розу.

— Артем? — Ася подошла ближе. — Что ты здесь делаешь?

— Пришел показать, во-первых, что я не трепло. Я действительно знаю твой адрес, — он усмехнулся краешком губ. — А во-вторых… ну, я правда погорячился с поцелуем. И со следаком тебя подставил, и с женихом. Так что это тебе, в знак примирения, — и он протянул розу.

Ася на секунду замерла, потом осторожно взяла цветок.

— Спасибо. Но все и так нормально.

Артем улыбнулся, повисла неловкая пауза, и тогда он перевел взгляд поверх Аси. За ее спиной возвышался старый каменный особняк; лепнина по фасаду местами потрескалась, но дом до сих пор выглядел солидно и надежно.

— Ты здесь живешь? — спросил Артем. — Ничего себе. Прямо музей. Дом с мезонином. Старый?

— Старинный. Середина девятнадцатого века. Здесь жил Шапошников, купец второй гильдии.

— Второй? Я думал, первой, — Артем прищурился с улыбкой. — Не страшно по ночаи? Скрипы там, шаги… Глаза на печке из темноты?

Ася невольно улыбнулась.

— К скрипам мы привыкли, дом старый, он так дышит. Но вообще здесь в восьмидесятых капитальный ремонт был, так что печки у нас нет. То есть она есть, но не русская, как в избах, а голландская, с изразцами. Но она для красоты. У нас обычное отопление, горячая вода, канализация. В общем, все блага цивилизации.

Артем снова оглядел дом, потом достал телефон и навел камеру.

— Ты не против? — спросил он с легким запозданием, уже делая снимок.

— Нет, конечно! — Ася посторонилась, чтобы не попасть в кадр. — У нас тут туристы постоянно все фотографируют.

Артем сделал пару снимков фасада, потом сфотографировал рябину рядом: тяжелые красные гроздья на фоне прозрачно-синего сентябрьского неба. Он просмотрел кадр и удовлетворенно кивнул.

— Супер. Смотри.

Он протянул смартфон Асе, и она инстинктивно шагнула ближе. Кадр и правда удался: синее небо, красные ягоды, и в самом углу — кусочек чугунного завитка их забора. А еще Ася невольно обратила внимание на руки Артема: жилистые, сухие, со шрамом

— Да, красиво. В саду горит костер рябины красной, но никого не может он согреть», — негромко произнесла она и, помедлив, добавила: — Это Есенин.

Честно говоря, Ася сомневалась, что Артем знает, кто это, но он вдруг посмотрел на нее внимательно, без улыбки, и под этим взглядом Ася неожиданно для себя смутилась.

— Что? — спросила она, чувствуя, как начинают гореть щеки.

— Ничего, — Артем все еще не сводил с нее глаз. — Можно и тебя сфотографировать?

— Нет, не надо. Я не люблю фотографироваться.

— Почему? Ты красивая, — сказал он. — Настоящая... Пишешь грамотно, с запятыми, даже проклятья.

Ася засмеялась чуть громче, чем хотела, пряча за смехом смущение:

— Ну хватит уже об этом! Лучше скажи, как ты в нашем городе оказался? С таким-то папой.

По лицу Артема пробежала тень.

— Вот потому что с таким папой, потому и оказался. Ну… скажем так, небольшая ссылка, — снова улыбнулся он.

— Вот как? — она подняла бровь. — И где ты живешь?

— За городом. Андреевское, знаешь?

— Знаю. Мы туда на родник ездим.

— Вот и отлично! Забегай в гости.

Ася кивнула, хотя мало представляла себе реальность такого визита. Андреевское было элитным поселком, на территорию которого "забежать" было почти невозможно из-за шлагбаума, охраны с собаками и высокого забора, за которым виднелись особняки — да такие, размаху которых позавидовал бы купец Шапошников, даже если бы попал в первую гильдию.

— И надолго тебя сослали? — спросила Ася.

— До Нового года точно, — ответил Артем без особого интереса, глядя куда-то в сторону.

— Ну, город у нас тихий, — сказала Ася, стараясь, чтобы голос звучал дружелюбно. — Может, тебе понравится.

Артем скользнул взглядом по соседнему дому и вдруг задержался на табличке с названием улицы.

— А ты мне соврала, — сказал он. — Ты живёшь на улице Ленина. Я тогда называл, а ты сказала "нет". Врушка.

Артем игриво улыбнулся.

— Я не врала, — ответила Ася спокойно. — Я живу на Поповской, так эта улица называлась еще до революции. Скоро ее и официально переименуют обратно. Вот так.

Артем перестал улыбаться.

— А чем Ленин не устраивает? — спросил он спокойно, но в голосе появилась какая-то новая нота, которой Ася раньше не слышала. — Или у вас в городском бюджете бабки девать некуда?

Ася помедлила, подбирая слова, но потом решила не юлить.

— Не устраивает? Ты шутишь? Этот картавый сифилитик, сатанист и убийца — позор нашей истории. И переименование — это восстановление справедливости, своеобразное очищение и покаяние народа.

— Ну ты за весь народ не говори.

— Я говорю за русский народ, православный. А красные безбожники и рэволюционеры — это враги, и им одна дорога, в ад.

Ася произнесла это с гордостью, почти с вызовом, повторив то, что слышала от отца не раз. Она почувствовала себя при этом очень взросло и значительно, но Артем вдруг совсем перестал улыбаться. Его глаза стали холодными, в них мелькнуло что-то похожее на разочарование. Он как будто ждал чего-то другого, а все оказалось до боли предсказуемо.

Помолчав, он вдруг криво усмехнулся и куда-то в сторону пробормотал:

— Значит, не судьба… А жаль.

Он развернулся и, на ходу закурив, пошел прочь широким быстрым шагом.

Когда Артем скрылся из вида, Ася оставалась стоять с розой в руке. Она словно окаменела от удивления и непонимания, граничащего с обидой. В висках бил только один вопрос: что это только что было?..

ГЛАВА V. КИПИТ НАШ РАЗУМ ВОЗМУЩЕННЫЙ

Прошло три дня, и все эти три дня Ася не то чтобы не находила себе места — нет, она жила обычной жизнью, ходила на занятия, пела на клиросе, помогала матери в саду и по дому, а по вечерам читала, переписывалась с Димитрием, строила планы на выходные.

Но когда она оставалась одна (в душе, перед сном, в редкие минуты между парами), ей не давал покоя Артем, точнее, его внезапное исчезновение. Это было неприятное ноющее чувство, похожее на заусенец, который вроде бы и не рана, но пальцы так и тянутся его ковырнуть снова и снова, лишь усиливая боль.

Сначала Ася убедила себя, что Артем просто невоспитанный и взбалмошный тип, потом — что он смазливый самовлюбленный мажор, привыкший, что ему все девушки на шею вешаются, потом — что у него, возможно, не все в порядке с головой, раз настроение меняется, как питерская погода.

Мысль о том, что причина в тех ее словах, про «картавого сифилитика» и «ад», Ася отгоняла сразу. Нет, глупость. Нормальные люди так не поступают. Нормальные люди возражают, аргументируют, дискутируют... И она снова возвращалась к простым версиям про невоспитанность, мажорство и странности.

Перед сном Ася подолгу смотрела на розу, стоявшую в вазе на столе. Та по-прежнему выглядела свежей, не облетала, будто ее только что срезали и поставили в воду.

Родителям Ася призналась, что приходил сынок Бегутова, извинялся за тот случай на рынке, вел себя прилично. Отец выслушал эту новость с лицом человека, который всегда знал, что это рано или поздно случится, и воспринял визит как нечто само собой разумеющееся. Мать же только поджала губы и сказала: «Надо же! Надумал», и в этом «надо же» не было ни одобрения, ни осуждения, разве обывательская настороженность.

Ася не стала врать родителям, но и не сказала всей правды. Да и в чем эта правда заключалась, она сама толком не понимала, ведь они с Артемом были друг другу никто, и все, что между ними произошло, было каким-то неуклюжим, непонятным.

Тем не менее эти непонятности в конце концов заставили Асю набрать его номер — тот самый, с которого он звонил ночью. Она волновалась и не знала, что скажет, если он возьмет трубку. Поэтому она почти обрадовалась, когда после долгих гудков включился голосовой ассистент. Ася сбросила звонок, не оставив сообщения. «Ничего, — подумала она, — если захочет, перезвонит. Он ведь сам нашел меня, сам ждал у калитки, сам подарил цветок. Наверное, просто занят...»

Ася проверяла телефон каждые полчаса, потом каждый час, а потом перестала проверять, хотя держала телефон поблизости, и каждый раз, когда экран загорался от уведомления или звонка, внутри что-то вздрагивало.

Но он не перезвонил ни через день, ни через два, ни через неделю. И тогда на смену надежде пришел стыд. Асе стало стыдно и за то, что ждала, и за то, что звонила, и за то, что вообще придала значение человеку, который этого не заслужил.

Звонить снова она не хотела, это было бы слишком унизительно. Но в то же время ей очень хотелось понять: да кто он вообще такой? И не только понять, но и убедиться, что Артем — пустышка, что ничего, кроме папиных денег, в нем нет. Что он обычный мажор, безмозглый, наглый и безбашенный.

Тогда Ася начала искать в соцсетях: «Артем Бегутов», «Артем Львович Бегутов», просто «Бегутов». Но все было мимо, если не считать бизнес-новостей про отца, акции его алмазных компаний, контракты и прочее. Самого Артема среди пользователей не было. Точнее они были, но другие — однофамильцы из разных городов. Возможно, Артем просто сидел под вымышленным именем.

И вдруг Ася вспомнила один момент, который теперь отчетливо ожил перед глазами: стена полицейского участка и угловатые, с подтеками от краски буквы «Punch». Автограф, как потом объяснил Артем. Ася забила это слово в поисковую строку, особо не надеясь на результат, и вдруг увидела ссылку в запрещенной соцсети на канал с несколькими десятками тысяч подписчиков.

Ася включила первое видео.

На экране появился человек в черной футболке с размашистым "Punch". Вместо лица у него была цифровая маска, а голос обработан фильтром.

Видео было на английском с немецкими и русскими субтитрами:

— В прошлый раз в ваших комментариях я прочитал это...

В верхнем углу всплыл скрин с комментарием на немецком:

— «Хватит болтать, ГДР — не был раем, это была оккупация и загнивание экономики», — зачитал Панч.— Ок! Никто и не пытается его идеализировать. Но давайте смотреть на факты, а не на ярлыки. Для примера возьмем последние годы «оккупации». Поехали!

На экране появилась карта с отмеченными заводами: Carl-Zeiss, VEB Karlshorst...

— В 1989 году по объему промышленного производства в Европе ГДР уверенно держалась в первой пятерке. Это не идеология — это статистика ООН за 1988 год. У республики было больше трёхсот комбинатов, сто двадцать тысяч инженеров и полный производственный цикл — от добычи сырья до микроэлектроники. Яркий пример — Карл-Цейсс: они сами разрабатывали фотолитографическое оборудование, выстраивая кластер полного цикла. После падения Берлинской стены и объединения западногерманские корпорации получили доступ к этим активам. Формально — через "Тройханд", агентство по приватизации, чтобы реструктурировать. Фактически — чтобы закрыть.

На экране рядом с картой появился список с цифрами и названиями. Ася ничего не поняла и продолжила читать русские субтитры, в которых, впрочем, тоже было мало ясности.

— И когда «Фольксваген» купил автозавод в Цвиккау, то через два года он закрывает линию по производству "Трабант". Не потому, что машина была плохая, а потому, что она мешала. Так и «Сименс» просто берет и перевозит станки и все оборудование из Дрездена в Баварию! Это не про эффективность. Это про устранение конкурентов. Чистая экономика: меньше игроков — выше маржа. Тысячи людей остались без работы не потому, что их заводы были неэффективны сами по себе, а потому что они конкурировали с Западом.

Ася смотрела, как график на экране полз вверх. Безработица восточных землях: 1990 — ноль, 1993 — четырнадцать, 2000 — семнадцать. Рядом мелькали названия закрытых предприятий.

— Нам говорят: это цена объединения, рынок отрегулировал, капитал пришел туда, где эффективнее. Но вот что интересно: если посмотреть на динамику цен на бытовую технику и авто в объединенной "свободной" Германии в 1991–1993 годах, то по ряду категорий рост опережал инфляцию на 10–15%. Не потому, что технологии вдруг подорожали, а потому что конкуренция исчезла. Это элементарная микроэкономика: меньше игроков — выше цены. Потребитель заплатил за монополию. Рабочий заплатил безработицей.

Он сделал паузу. Маска слегка исказилась, будто глюкнула.

— Так что я не плачу по ГДР. Я просто показываю механизм. Кто-то вспомнит, что старик Шумпетер писал о «созидательном разрушении». Но проблема в том, что в ГДР разрушение было, а созидания почти не было. Такой же механизм работает везде, где под видом «реформ» просто расчищают рынок. В ГДР это сделали быстро. В других местах делают медленно. Но цифры везде похожи: безработица растет, цены растут, а «эффективность» в итоге достается тем, кто пришел первым и расчистил себе нишу.

Ася остановила видео. Просмотры ролика перевалили за двадцать тысяч, комментарии — за три сотни.

Из всего увиденного Ася сделала только один вывод: телосложение, то, как фигура Панча двигалась, наклоняла голову, жестикулировала, разворачивала плечи во время разговора, — все это Ася видела вживую возле своего дома несколько дней назад. Это был Артем, она в этом не сомневалась.

И Ася кликнула другое видео, из раздела популярного. Та же цифровая маска, тот же фон с графиками, тот же искаженный низкий голос:

«— В четвертом квартале двадцать пятого года Банк Англии зафиксировал рекордный за десять лет отток прямых иностранных инвестиций из производственного сектора. Официальный комментарий: коррекция рынка после перегрева. Но если мы наложим эти данные на отчетность крупнейших лендлордов, зарегистрированных в офшорах, картина становится другой. За три года — с двадцать второго по двадцать пятый — промышленный индекс FTSE 350 вырос на восемь процентов. За тот же период индекс арендной платы в двадцати крупнейших городах Англии вырос на тридцать четыре процента, а совокупная задолженность домохозяйств по кредитам достигла двух целых трех десятых триллиона фунтов. Что это значит? Бинго! Промышленность не растет. Растет рента. Возьмем Манчестер, хрестоматийный пример постиндустриального возрождения... С две тысячи десятого по двадцать четвертый год здесь построили больше двадцати тысяч единиц жилья. Отлично, да? Только семьдесят процентов из них — это инвестиционный сегмент. То есть квартиры покупались не для жизни, а для сдачи или перепродажи. Итог: средняя доходность аренды в городе обгоняет рост медианной зарплаты в два с половиной раза. Город строится, а жить в нем становится труднее. Теперь смотрите шире. Та же логика и в энергетике.. »

Ася выключила видео. Ее мозг отказывался воспринимать и обрабатывать все эти «инвестиции», «индексы» и «медианные зарплаты». Она просто отказывалась верить, что тот парень, которому она поясняла, кто такой Есенин, может такое говорить. Не укладывалось в голове и то, что сын миллиардера, человек, у которого есть все и который мог бы вообще не работать ни дня до конца жизни, сидит и записывает на английском разборы экономических схем...

Ася пролистала канал дальше и нашла плейлист, где были выложены композиции, созданные нейросетью: индустриальный бит, хоровые распевы, что-то похожее на гимны без слов, и видеоряд: заводские цеха, стройки, лица рабочих начала века, красные полотна на демонстрациях. И снова бесконечные комментарии, от гневных до восторженных...

Увидев это Ася наконец позволила себе додумать ту мысль, которую гнала все это время: Артем ушел именно из-за разговора о переименовании улицы, из-за ее фразы про «картавого сифилитика» и «ад».

Но не так, как она себе представляла раньше.

Она-то полагала, что обидела его, задела, — и он ушел, потому что оскорбился. А он не оскорбился. Этот Панч просто сделал вывод и записал ее в расстрельный список: идеологический противник, чужая, выключить, удалить.

Вот что означало его: «Не судьба. А жаль». Ее оценили и признали неподходящей. Ее отвергли, отправили в «утиль», как неэффективный завод в ГДР.

Ася почувствовала, как внутри поднимается волна негодования. Ее, Асю Шмелеву, дочь профессора Шмелева, просто взяли и променяли. И на кого? На Ленина! На мумию с идеями, от которых мир стонал почти век! На экономические выкладки. На комментарии в интернете...

Ася встала рывком и подошла к столу. Роза за это время уже поникла, лепестки по краям потемнели, но она словно все еще цеплялась за жизнь, будто ждала чего-то. Ася выдернула цветок из вазы, отнесла на кухню и швырнула в мусорное ведро. Затем вытерла пальцы о ночную рубашку, выключила ночник и, даже не прочитав вечернее правило, легла в постель и накрылась с головой одеялом.

ГЛАВА VI. ВСЕ СЧАСТЛИВЫЕ СЕМЬИ ПОХОЖИ

ГЛАВА VI. ВСЕ СЧАСТЛИВЫЕ СЕМЬИ ПОХОЖИ

Когда Ксения с Гришей приезжали из Москвы в гости к родителям, привычный ритм дома нарушался, уступая место суете и предвкушению чего-то необыкновенного. Борис Аркадьевич лично выбирал напитки к субботнему обеду, возил Анну Михайловну за продуктами. Анна Михайловна, хоть и писала список, но каждый раз что-то забывала, и родители снова садились в машину для очередного марш-броска по супермаркетам.

Ася наблюдала за этими хлопотами с тихой, немного грустной улыбкой, предпочитая не участвовать в магазинной лихорадке. Она всегда брала на себя ту часть подготовки, которая не требовала суеты: протирала плафоны люстры, полировала мебель, пылесосила, мыла полы.

Все это она делала с необыкновенным воодушевлением. Ася любила порядок, но еще больше ее вдохновляла мысль о завтрашнем дне. Ей казалось, что ради Димитрия, который будет сидеть здесь, в этом теперь уже сияющем зале, она способна не просто вымыть полы, а перестроить весь этот дом заново.

В субботу звонок в дверь прозвучал дважды, но отец уже стоял на пороге — он дежурил у окна и, завидев "Инфинити" зятя, поспешил встретить гостей. Коридор мгновенно наполнился радостным шумом, Ксения появиламь в доме в облаке дорогих духов и смеха, а Борис Аркадьевич, принимая из рук Григория Алексеевича торт и подарки, казалось, помолодел сразу лет на десять.

Ася обняла сестру, невольно заметив, как та расцвела к своим тридцати годам. Если Ася унаследовала от матери хрупкость телосложения, светлые волосы и голубые прозрачные глаза, то Ксения была вылитой бабкой по отцовской линии — статной кареглазой красавицей с копной вьющихся волос, от которой так и веяло уверенностью. За ее спиной топтался Григорий Лапов — невысокий, в очках, с вечно растерянным детским лицом, которое не вязалось с его солидными учеными степенями. В семье Гришу звали не иначе как «Гришенькой», с подачи самой Ксении.

Глядя на сестру с мужем, Ася в который раз подумала, что они удивительная пара. Ксения в семье была главной, Гриша с радостью подчинялся, но в его уступчивости не было слабости. Скорее обожание. Он говорил жене «дорогая» и смотрел на нее так, будто она — произведение искусства, с которым ему выпала честь жить под одной крышей. Но и Ксения словно не знала других тем, кроме как «публикации Гришеньки», «университетские дела Гришеньки», «завистники Гришеньки» и «здоровье Гришеньки».

Ася поймала себя на мысли, что ей хочется так же: и через десять лет после свадьбы смотреть на мужа — и видеть, что он с благоговением смотрит на нее в ответ.

Димитрий пришел позже, когда все уже сели за стол. Он извинился за опоздание, приложив руку к груди, объяснив, что задержали на коллоквиуме по апологетике. Ася, до этого державшаяся натянуто, как струна, выдохнула, почувствовав, что наконец-то все на своих местах.

— Ешьте, ну что же вы совсем ничего не пробуете! — Анна Михайловна хлопотала у стола, выставляя шестой вид нарезки колбасы и сокрушаясь, что «годы уже не те» и стол сегодня «уж какой есть».

— Да, Анна Михайловна, действительно, шаром покати, — добродушно подтрунивал Борис Аркадьевич, оглядывая горы закусок, из-за которых не было видно скатерти. — Придется, видимо, нам голодными быть. Стыдно мне за тебя, голубушка, стыдно!

Все рассмеялись. Общими усилиями Анну Михайловну все же удалось усадить за стол.

— Гришенька, кушай форель. В ней много омеги, — говорила Ксения, выкладывая мужу на тарелку то, что считала нужным. — И свеколку. И вот этот салатик с куриными сердечками. Тебе в прошлый раз понравился. Помнишь?

— Спасибо, дорогая, — отвечал Гришенька и нежно смотрел на жену. — Сама поешь.

— Я голодной не останусь, — ответила Ксения и повернулась к остальным. — У Гришеньки сейчас такая нагрузка в университете… Он работает на износ! Он ведь защищался по бардовской поэзии. И читал, соответственно, этот период двадцатого века. И на кафедре это было нормой. К примеру, Нина Витальевна, блестящий специалист по Серебряному веку. Диссертация по Мережковскому…

— По Гиппиус, дорогая, — поправил Гришенька.

— Ой, муж и жена — одна сатана, — отмахнулась Ксения. — Да, Нина Витальевна в возрасте, поэтому учебную нагрузку брала минимальную. То же самое с Евгением Григорьевичем. У него столько статей, и книг о Жуковском!..

— О Батюшкове, милая, — снова поправил Гришенька.

— Ой! Ну одна литературная традиция романтизма. Так вот, что делает руководство вуза? Оно берет и убирает возрастных педагогов с этими ноль пять, ноль двадцать пять ставки… И все валит на Гришеньку! Он молодой, перспективный… Но читать весь курс русской литературы — разве это возможно?! А у него ведь еще докторская, статьи, заочники, остеохондроз шейный!..

Ксения посмотрела на Гришеньку так, как мать смотрит на ребенка, который несет слишком тяжелый рюкзак. Он вдруг подавился, и Ксения поспешила постучать мужа по спине.

— Ну что, оптимизация, — вздохнул Борис Аркадьевич. — Везде сейчас такая же история. У меня еще и дистанционные лекции, где даже лиц не видно. Одни черные квадраты. Тот еще цирк с конями... Неясно, слушают тебя или котлеты жуют.

— Ах, я разиня! — вскрикнула Анна Михайловна, — Биточки-то!

Борис Аркадьевич махнул рукой и посмотрел в след жене, убежавшей на кухню. Ксения тоже проследила, когда мать ушла, и спросила тихо:

— Пап, я все забываю спросить. Пашка-то как? Есть вести?

За столом стало тихо. Ася подняла голову и посмотрела на отца. Борис Аркадьевич прожевал, вытер губы и ответил сухо, отрывисто:

— Воюет.

Слово прозвучало как приговор, не предполагающий обсуждения.

— Ясно, — Ксения вздохнула едва заметно и нахмурилась.

Ася перевела взгляд на Димитрия — он смотрел на отца и молчал. В этом молчании было не осуждение, а понимание. Словно он понимал что-то, чего не понимали остальные.

Пауза затянулась. Тогда отец вытащил телефон и стал листать пальцем, подслеповато щурясь в экран.

— Да, работа работой. Но должно быть занятие для души. Вот, смотрите, — он протянул телефон Ксении, и та взяла его, а Гриша заглянул через плечо жены. — Храм-то наш, красавец, как преображается. А скоро и вовсе засверкает. Господи, дожить бы…

— Ну что ты, пап, доживёшь! — Ксения улыбнулась отцу.

Телефон пошел по кругу. Ася взяла его осторожно, посмотрела на фотографии: леса, груды кирпича, фигура в каске на фоне кирпичной кладки. Она помнила этот храм брошенным, с выбитыми окнами и запахом сырой штукатурки внутри. Теперь он возвращался к жизни, и отец был частью этого возвращения. Она передала телефон Димитрию и с улыбкой сказала:

— Мама говорит, если до следующего лета успеют, то мы будем там венчаться.

В этот момент вернулась Анна Михайловна с блюдом, и, с трудом найдя место на столе, поставила по центру

— Какая прелесть! — воскликнула Ксения не то о биточках в соусе, не то о новости: — Ну да, я слышала, семинаристам до принятия сана надо обязательно жениться.

— Не совсем так, — ответил Димитрий тихо. — После семинарии человек не обязан сразу принимать сан. Можно какое-то время послужить Церкви в другом статусе. Например, алтарником или катехизатором, набираться опыта. А уже потом епископ посмотрит на зрелость кандидата, его духовную жизнь, и решит, готов ли он к служению.

— Нет, ты, Димитрий, не путай Ксюшу, — вмешался в разговор отец. — Если ты планируешь быть женатым священником, брак нужно заключить до рукоположения. Так ведь? Нельзя сначала принять сан, а потом жениться?

— Разумеется, Борис Аркадьевич. После хиротонии вступить в брак уже нельзя. Ведь после рукоположения человек символически обручается с церковью, и появление новой земной привязанности невозможно.

Ксения мечтательно посмотрела на Димитрия.

— Как все сложно и интересно… То есть время у будущего священника есть, но ограниченно? Наверное, нелегкое дело — найти матушку.

— Непростое, — ответил Димитрий. — Но, как правило, сейчас при семинарии есть регентские классы, иконописные отделения.

— А-а-а, ярмарка невест? — спросила Ксения.

— Нет. Просто возможность присмотреться к правильным девушкам.

— И много там красавиц, как наша Ася? — лукаво спросила Ксения и подмигнула сестре.

Ася улыбнулась.

— Но вообще-то в таком деле на внешность лучше не смотреть, — сказал Димитрий. — Священнику нужна спутница. Серьезная девушка, из хорошей семьи, желательно из воцерковленной. Та, которая разделит все тяготы. Так что лучше смотреть на внутреннюю красоту, а не внешнюю.

— А как же любовь? — удивилась Ксения. — Вдруг полюбится совсем другая? Я, например, всегда мечтала о высоком брюнете с бородой. А счастье нашла с Гришенькой…

— При чем здесь любовь? — спросил Димитрий. — Любовь — это хорошо, но брак — это служение. Путь вместе. Уважать друг к другу гораздо важнее любви. Я имею ввиду той, которая бывает между мужчиной и женщиной. Если девушка этого не понимает, не надо мучить ни себя, ни ее.

Ася опустила глаза в тарелку и вдруг почувствовала странную тишину внутри. Не обиду и не боль — скорее удивление. Как будто она услышала от Димитрия фразу на незнакомом языке. Вроде бы слова понятные, а смысл — чужой...

— В принципе... — задумчиво пригладил усы Борис Аркадьевич, — что-то в этом есть. В старину всегда пару подбирали сыну или дочери именно родители, как более мудрые люди.

— Боря, ну что ты такое говоришь! Чувства все-таки должны быть, — неожиданно возразила Анна Михайловна.

— Да? И много кому кто должен? — сверкнул глазами отец. — Поэтому и разводятся все сейчас, что жить не умеют. Чувство вспыхнуло — и в ЗАГС! А чувство остыло — и разбежались, года не прошло. А здесь союз взвешенный, обдуманный…

Судя по ледяному тону, Борису Аркадьевичу не понравилось мнение жены. Ей тоже было, что ответить. Но Ксения, поняв, чем может все кончится, громко вздохнула:

— Все понятно! Значит, уедешь ты скоро, Аська, в приход за мужем… — протянула Ксения с легкой усмешкой. — И останетесь вы, пап, с мамой одни… Но ненадолго. Мам, пап… На самом деле, мы приехали не просто в гости. У нас новость есть. Хорошая.

Ксения медленно положила вилку, переглянулась с Гришей и, глубоко вздохнув, посмотрела на отца:

— У нас с Гришенькой будет ребенок.

Тишина стала звенящей. Анна Михайловна охнула, прикрыв рот ладонью. Борис Аркадьевич замер, глядя на старшую дочь так, будто она принесла ему благую весть с самого неба. Его глаза увлажнились, покраснели, и он, не стесняясь, захлюпал носом, потянувшись к Ксении через стол.

— Ксюша… дочка… — он взял ее руки в свои, и крупные слезы покатились по морщинам. — Ну слава Богу!

Ася смотрела на отца, и в груди у нее странно смешались два чувства. Первое — жгучее и обидное: «Почему не я? Почему у меня не так сейчас?» А второе — тихое, теплое, отодвигавшее первое: Ксюша станет матерью, у нее будет ребенок, а у Аси — племянник или племянница.

Ася вскочила и тоже обняла сестру, потом Гришу, который растерянно поправлял очки и улыбался. За столом зашумели, заговорили все разом. Анна Михайловна уже спрашивала про сроки, Борис Аркадьевич полез куда-то за коньяком, который держали для особых случаев, а Ксения смеялась и просто выглядела счастливой.

Ася вернулась на свое место. Рядом сидел Димитрий и улыбался мягкой спокойной улыбкой. Поймав его взгляд, Ася подумала: всему свое время, даст Бог, и они когда-нибудь объявят такую новость. За этим же столом или за другим, неважно. Главное, что это будет...

Только теперь к этой мысли примешалось что-то еще. Что-то, что она не могла сформулировать словами, даже если бы попыталась. Это что-то пряталось где-то глубоко, под радостью за сестру, за общим шумом и смехом. Не страх, не сомнение... Скорее слабый холодок, как из приоткрытого окна...

«При чем здесь любовь?..» — промелькнуло на секунду.

Но Ася прогнала это воспоминание и улыбнулась. Вечер продолжался.

ГЛАВА VII. VENI, VIDI, VICI

Начало октября выдалось обманчиво солнечным, но из приоткрытых окон уже ощутимо тянуло осенней прохладой.

— ...В «Феноменологии духа» Гегель утверждает парадоксальную вещь: в отношениях зависимости тот, кто кажется слабее и подчиненнее, на деле может обладать большей властью. Господин зависит от Раба, он нуждается в нем. А Раб, осознав эту нужду Господина, обретает внутреннюю свободу. Другими словами, власть не всегда оказывается у того, кто, казалось бы, победил...

Олег Сергеевич, преподаватель философии — немолодой мужчина в клетчатом спортивном пиджаке с кожаными заплатками на локтях, монотонно диктовал конспект, не глядя в аудиторию и, казалось, не особенно заботясь о том, слушают его или нет.

Ася сидела за третьим столом у окна, раскрыв перед собой тетрадь. Одной рукой она конспектировала, другой сжимала на коленке телефон, листая ленту рекомендаций.

Видео всплыло неожиданно. Знакомая черная футболка с надписью Punch, цифровая маска вместо лица.

"A little bit about LOVE and a lot about LENIN..."

Ася насторожилась на секунду, перестала писать и после секундного замешательства, покосившись на однокурсниц и преподавателя, осторожно вставила в ухо крошечный беспроводной наушник, прикрыв его распущенными волосами. Олег Сергеевич продолжил говорить, расхаживая от стола к окну, и обратно.

«Привет, комрады! Вы знаете, что я не люблю болтать про свою личную жизнь, — прочитала Ася русские субтитры Панча, — О какой личной жизни может идти речь с таким лицом (цифровая маска на секунду превратилась в маску из "Крика"). Но недавно я познакомился с одной девушкой. Клянусь, я почти влюбился! (В углу экрана на секунду всплыл мем: нарисованный человечек с преувеличенно большими глазами, в которых светились сердечки). Но девушка вдруг заявляет, что Ленин — кровавый тиран. Фак! подумал я. (Снова в углу появился мем: лицо актера из старого фильма с выражением крайней растерянности). Да, подумал я, мне не повезло с любовью, зато это отличная тема для нашего разговора! Если среди вас есть те, кто думает так же, как моя несостоявшаяся подружка, то делайте громче. Итак, Ленин. Русский Христос революции или "кровавый тиран"? Что он сделал для мира? Поехали!»

Ася почувствовала, как сердце замерло, а потом забилось со скоростью света. Кровь внутри закипела и обожгла грудь и лицо.

Ася открыла комментарии. Ветка под видео росла стремительно, как сорняк. Кто-то писал, что Панч зря вообще обратил внимание на такую дуру, кто-то спорил о Ленине, кто-то вовсе советовал: «Панч, забудь ее, у тебя есть мы! И мы тебя любим!».

Ася читала через переводчик, водя пальцем по экрану, и каждое слово словно ранило ее физически. Она понимала, что ее никто не знал — имя он не озвучил, но она-то знала, эти незнакомые люди говорят именно о ней, и говорят безжалостно. Ася почувствовала, что ее словно выставили голой перед толпой...

Как он мог?.. И это, «почти влюбился», брошенное вскользь, как затравка для публики, зацепилось где-то внутри и теперь пульсировало, не давая сосредоточиться. Ася посмотрела в тетрадь, но буквы расплывались.

— Ася, — прозвучало где-то совсем рядом, и она вздрогнула, едва не выронив телефон.

Однокурсница толкнула ее локтем. Олег Сергеевич смотрел поверх очков, и взгляд его выражал недоумение.

— Шмелева, с вами все хорошо?

— Да... Простите, я немного отвлеклась, — сказала Ася и поспешно схватила ручку. Преподаватель кивнул и вернулся к Гегелю.

Остаток пары Ася просидела как на ржавых гвоздях. К остановке подошла быстрым шагом и села на скамейку под навес, достала телефон и снова открыла видео. Ей нужно было выплеснуть то, что, казалось, кипит в ней. Но как? И тогда Ася написала комментарий.

«Яркий разбор. Но все не так однозначно. Панч забыл сказать о тысячах убитых и о расстреле царской семьи... Ту девушку сам Господь уберег от такого демагога, который любит передергивать факты в удобную для себя сторону».

Ася написала его на русском, потом перевела через переводчик на английский и отправила.

Она не ждала особой поддержки, но такой волны негатива она и представить не могла. Хейтеры словно только и ждали такого комментария, чтобы наброситься сворой. Ответы посыпались один за другим. Дизлайки зашкаливали. Даже без перевода, по одним только эмодзи были ясны настроения... Злоба, насмешки, анимированные кучки дерьма...

Ася стиснула зубы, удалила комментарий и бросила канал в черный список. Ей очень хотелось заплакать, хотя она понимала насколько это глупо...

...Артем написал через полчаса, когда она уже сидела дома, хлюпала носом и ковыряла картошку в тарелке.

«Твой комментарий?» — высветилось сообщение.

Ася уставилась на экран. Ответила не сразу, но коротко: «Удали ролик».

«Давай встретимся и обсудим. Сегодня в шесть, в парке рядом с твоим домом. Ок?".

«Нет. Просто удали!»

«Сорри. Нет времени писать. Увидимся объяснимся».

***

Ася решила пойти на встречу в последний момент. Не потому, что хотела «объясниться», а потому, что не прийти, означало бы признать поражение и расписаться в собственной трусости. А она, Шмелева, не имела на это права.

Артем ждал в парке Зайцева на скамейке у фонтана, который еще работал и бил подсвеченными в разные цвета струями, но теперь в чаше плавали листья.

Было довольно многолюдно: собачники, молодые мамы с колясками, пожилые пары...

Артем сидел, закинув ногу на ногу, и смотрел по сторонам, но, заметив Асю, поднялся и коротко кивнул. Она остановилась в двух шагах от скамейки.

— Я хочу, чтобы ты удалил видео, — сказала Ася, не здороваясь.

— Почему? Что в нем такого? — спросил Артем, глядя на нее с любопытством.

Ася посмотрела по сторонам и уверенно ответила:

— Там сплошное вранье. Ты забиваешь своим подписчикам голову неправдой.

— Да ну? Например? — он улыбнулся уголком рта, и эта улыбка показалась Асе наглой и самоуверенной.

— Что твой Ленин не белый и пушистый. Он вверг Россию в кровавую гражданскую войну, развязал красный террор. В конце концов, он уничтожил страну, убил императора и его семью. Расстрелял неповинных детей!

Ася ответила теми самыми словами, которые много раз слышала от отца, и не сомневалась в их силе. Но голос у нее предательски дрожал, и перехватывало дыхание. Это часто бывало с ней, когда она волновалась. Наверное поэтому аргументы отца, казавшиеся неопровержимыми в родительском доме, здесь, на осеннем ветру, прозвучали как-то неуверенно.

Артем выслушал молча, не перебивая, и когда она замолчала, спокойно, почти лениво ответил:

— Ну... Если отвечать по верхам, то гражданскую войну начал не Ленин. Она началась не по воле одного человека. Сопротивление новой власти возникло сразу в нескольких центрах, и у него были глубокие социально-политические причины. Красный террор был ответом на белый террор. Что до царской семьи — да, это трагедия. Хотя к тому моменту, Николай не был императором. Он отрекся. И почему тебя так волнует судьба его и не волнует судьба десятков тысяч рабочих, расстрелянных за участие в забастовках при его правлении? Кровавое воскресение, расстрел на Ленских приисках, давка на Ходынском поле, когда Батюшка-император даже не отменил празднества. Хотя погибло больше тысячи людей... Что там еще? А, да, ты говоришь об уничтожении России. Ленин ее не рушил. Монархизм изжил себя. Но даже если и так, то Ленин построил страну гораздо сильнее. Знаешь, сколько неграмотных было в Российской империи к 1917 году? Больше семидесяти процентов. И кто дал им школы, бесплатное образование, медицину? Восьмичасовой рабочий день — это то, за что рабочие боролись десятилетиями, а после революции это наконец стало нормой. Как и право женщин на образование, на развод, декретный отпуск, просто отпуск... Это не мои выдумки, это закреплено в первых декретах, в политике ликбеза, в трудовых нормах… Да и про детей. Тебе жалко императорских детишек. А знаешь, что детская смертность в Российской империи была одной из самых высоких в Европе из‑за бедности, плохих жилищных условий, голода и нехватки медицинской помощи? Так что ты можешь не любить Ленина, но называть его только тираном — значит не признавать фактов. А я, знаешь ли, опираюсь на цифры, а не на личные симпатии.

Ася открыла рот и закрыла. Возразить было нечем — не потому, что она вдруг согласилась, а потому, что ее собственные аргументы, еще минуту назад казавшиеся гранитными, рассыпались под натиском его уверенного, хорошо поставленного голоса. И ей стало особенно горько, что отца нет рядом. Он бы поставил этого рэволюционера на место!

— Я не собираюсь спорить с тобой. Нравится видеть только свою правду — пожалуйста! — ответила Ася.

— Я и не спорю. Просто хочу понять, почему я должен удалить видео? — ответил Артем, и голос его вдруг серьезнее, — это моя точка зрения и мой канал. Я говорю то, что считаю правильным. Если тебе не нравится — смотри другой канал, с твоими убеждениями. Хотя, — он помолчал, — мне кажется, дело не в Ленине. Дело в моем предисловии. Только чего ты злишься? Я вот не злюсь. Наоборот, мне приятно, что ты смотришь меня.

— Я не смотрю, — ответила Ася. — В рекомендациях попало.

— Ну рекомендации просто так не всплывают, — заметил он все с той же хитрой улыбкой.

— Послушай, — она повысила голос, — зачем ты наговорил эту чушь про влюбленность? Дешевый хайп? Другого вступления не мог придумать? Скажи честно, захотел выставить меня идиоткой перед всеми?

Артем перестал улыбаться и посмотрел на нее прямо, но во взгляде его не было ни тени насмешки или превосходства.

— Если бы я хотел тебя высмеять или унизить, поверь, я бы нашел способы, как это сделать, — сказал он тихо. — И то, что я сказал в начале, это не чушь. Ты мне правда очень понравилась.

Ася почувствовала, как краска снова заливает лицо, и отвела взгляд. Сказать было нечего. Оправдываться — глупо, злиться — бессмысленно. Она стояла перед ним, сжимая в кармане куртки телефон, и чувствовала, что ладони потеют.

— Не надо так говорить, — сказала она наконец. — Я же сказала, у меня есть жених.

— Так я к тебе больше целоваться и не лезу, — отозвался он с какой-то новой, обезоруживающей прямотой. — Но если честно, я бы хотел иметь кого-то в этом городе, с кем можно просто поговорить. И бы я не возражал, если бы это была ты.

— У тебя армия подписчиков по всему миру! Тебе мало общения? — спросила она с невольной иронией.

— Это не заменит живое общение, живые эмоции. Так уж получилось, у меня нет в вашем городе знакомых. А от монитора и так уже глаза болят, чтобы еще и онлайн общаться.

— Прости, но я не та, кто будет развлекать тебя от скуки. Поищи себе более подходящего друга, — ответила Ася. — У нас нет ничего общего.

— Это почему? — удивился Артем. — Ты поешь, насколько я знаю. А я люблю музыку. Я бы хотел тебя послушать.

Повисла пауза. Асе не верилось — точнее, не верилось до конца, — что сын алмазного магната, у которого, должно быть, полмира знакомых в социальных сетях и тысячи подписчиков, может скучать в одиночестве. Скорее всего, он просто давил на жалость, и делал это на удивление правдоподобно. Он был либо хороший актер, либо говорил правду. Ася не знала, чему верить.

— Хорошо, — сказала она, и сама удивилась собственной бойкости. — Я пою в церкви. Приходи в воскресенье на службу в храм Михаила Архангела, послушаешь.

— Заметано, — ответил он с улыбкой: — Во сколько начало?

— Служба начинается в восемь.

— Так поздно?

— В восемь утра.

— Во сколько?! — воскликнул Артем, и лицо его вытянулось в неподдельном ужасе. — А позже сеансов нет? У меня обычно вся работа по ночам, стримы там... Я ложусь только в пять.

— Как знаешь, — ответила Ася и впервые за весь разговор позволила себе улыбнуться, а потом добавила: — Это тебе скучно. Я не навязываюсь.

Ася взглянула на часы:

— Прости, мне пора.

И она ушла. Листья шуршали под ногами, и ветер гнал их по асфальту. Начал накрапывать дождь, и Ася достала зонтик. Она шла быстро, почти бежала, но настроение у нее было приподнятое.

Пусть за Артемом остался спор, пусть она не добилась, чтобы он удалил видео, — Асю теперь это перестало волновать. Она вдруг поняла: ему было важно, чтобы она пришла. Он ждал ее, он открыто признался в симпатии, а когда она отшила его, предложил дружбу. Все это означало одно: она ему нужна. А он ей — нет.

И Ася почувствовала странное, незнакомое превосходство, почти торжество.

Он, такой богатый, самоуверенный и острый на язык, разбивший в пух и прах все ее доводы, — зависел от нее. Прямо как Олег Сергеевич рассказывал на лекции: «Господин зависит от признания Раба». Выходит, Гегель и вправду знал, о чем писал.

Ася усмехнулась и, нашарив в кармане ключи, открыла дверь.

ГЛАВА VIII. В ТИХОМ ОМУТЕ

В церкви пахло ладаном и немного цветами, которые стояли в вазах на полу под иконами.

Войдя, Ася поприветствовала свечницу — старушка улыбнулась в ответ и назвала Асю «ангелком» — затем направилась на клирос, кивнув по пути отцу Георгию, который исповедовал немногочисленных прихожан.

И тут она заметила Артема.

Немного сутулый, в серой толстовке, он стоял в стороне и выглядел так, будто его подняли с постели и приволокли на службу насильно. Ася невольно улыбнулась.

— Все-таки проснулся? — спросила она, останавливаясь в двух шагах. — Вижу, тяжело было встать, да?

Артем поднял на нее красные глаза:

— А я и не ложился, — ответил он как само собой разумеющееся, и эта будничность сбила Асю с толку сильнее, чем когда он заявился к ней с цветами. Ася пожала плечами и встала на клирос, поздоровавшись с другими певчими, привычно открыла ноты.

В начале службы в храме было немноголюдно, горели лампады и несколько тонких свечей, но Асе казалось, что она видит только лицо Артема. Он не сводил с нее глаз, и Ася поймала себя на том, что поет лучше обычного, чище, свободнее, что она старается...

К середине службы народ начал подтягиваться, заполнил центральный проход, заслонил собой скамейки у стены, и Артем исчез из виду.

"Ушел, — подумала она и внутри что-то неприятно сжалось, — Ненадолго же его хватило".

Ася допела заключительные молитвы, и после проповеди, когда народ схлынул, и в церкви снова стало тихо и просторно, она увидела Артема.

Оказалось, он не ушел. Он... спал.

Артем сидел на одной из деревянных скамей у стен, сунув руки подмышки и прислонившись затылком к стене.

— Нет, ну вы поглядите! — звонко воскликнула свечница. — И что с ним делать? Молодой человек, эй!

— Пусть спит, — сказал Георгий и с улыбкой оглядел незадачливого прихожанина. — Ну устал человек. С кем не бывает? Твой знакомый? — спросил он Асю, наблюдавшей за происходящим.

— Да, — ответила она и добавила, сама не зная зачем: — Он по ночам работает и сегодня не спал.

— Тем более, — ответил настоятель и кивнул на окно. — Прикройте створку. А то продует еще...

Отец Георгий усмехнулся и прошел дальше. Свечница засеменила за ним. Ася же принялась чистить подсвечники от воска, но то и дело бросала взгляд в угол, где спал Артем.

Теперь, без свидетелей, она могла рассмотреть его лицо. Он был похож на какого-то смазливого актера из старого французского фильма, которого обожала ее бабуля. Это было совершенно ненужное открытие, которое Ася поспешила отбросить. Симпатичный — ну и что? Мало ли таких? Но к этому прибавлялось другое, более опасное размышление: Артем не спал ночь, чтобы прийти в храм и услышать, как она поет... И в Асе вдруг что-то дрогнуло: жалость, нежность, и еще какое-то нехорошее, но приятное предчувствие, что все это заходит дальше, чем должно...

Артем проснулся через полчаса, резко, будто его толкнули. Он заморгал, потер ладонью лицо и пробормотал что-то неразборчивое.

— С добрым утром, — сказала Ася, улыбаясь.

— Ага. Спасибо, — Артем посмотрел на часы и поморщился. — Ух ты ж...

— Да-да. Надеюсь, ты проспал не всю службу, и все-таки услышал, как я пою? Или в следующее воскресенье будет второй дубль?

— Да я стоял-стоял, потом, думаю, сяду немного... И вырубился. Похоже... — проворчал Артем.

— Похоже, — сказала Ася, — отец Георгий не разрешил тебя будить. Пожалел твою бессонную душу.

Артем кивнул, затем встал, разминая затекшую шею, и вдруг спросил:

— А ты чего не ушла?

Ася замялась. В самом деле, почему? Мало у нее дел было дома?

— Ухожу уже.

И Ася, закинув рюкзачок с нотами на плечо, пошла к выходу. Артем зевнул и пошел следом.

Они вышли из храма вместе, под серое утреннее небо, которое обещало дождь, и пошли через парк. Воздух был сырым, но еще теплым, как отголосок бабьего лета, которое похоже осталось позади...

По дороге говорили о пустяках. Артем все никак не мог поверить, что проспал. Он рассказывал, что перед выходом выпил энергетик, который обычно давал лошадиную работоспособность. Ася улыбалась и, хотя в душе не видела в произошедшем ничего постыдного, старалась держать лицо и снисходительно слушала оправдания Артема.

— Потому что ночью надо спать, а не ерунду записывать, — наконец, нравоучительно произнесла она.

— О, опять включила душнилу! — улыбнулся Артем. — Почему ерунду-то? Слушай, я в прошлый раз хотел спросить. Откуда у тебя столько ненависти к Ленину? Нет, серьезно. Я понимаю — не согласна, не принимаешь, но у тебя это как будто на каком-то личном уровне. Что он тебе сделал? Вроде сто лет прошло...

Ася перестала улыбаться и ответила честно:

— Сделал. Не мне, а моей семье. По маминой линии я из дворянской семьи. Они потеряли все после революции. Это было ужасно в один момент лишиться своей страны, имения, той жизни, к которой привыкли... А прадедушку моего отца и вовсе расстреляли. Ночью подъехал воронок, его арестовали, а потом... И знаешь за что? За анекдот. Из-за глупого анекдота и чьего-то злого доноса его жена осталась с четырьмя детьми. Моей бабушке тогда было всего полтора года. Вот такая история.

Ася замолчала и посмотрела на Артема, ожидая сочувствия и хотя бы сожаления. Он молчал. Но не так, когда подбирают слова утешения. Он молчал, словно не хотел говорить, что думал.

— Что? Не нравится такое слушать? — спросила Ася. — А таких историй миллионы...

— Да-да, как и изнасилованных немок в сорок пятом, — с ухмылкой пробормотал под нос Артем.

— Что?

— Да ничего. Так. Мысли вслух.

— Ты что... Ты мне не веришь? — возмутилась Ася.

— Почему, верю. Но не до конца... Знаешь, есть у меня знакомый дядька, умный дядька, который занимается разоблачением таких вот «душещипательных» мелодрам. Все из архивов, с выписками, с печатями... Короче, в девяносто девяти случаях из ста, когда человек говорит «моего деда посадили за анекдот», за этим стоит что-то другое. Либо он был не просто рассказчиком анекдотов, либо это вообще семейный миф, который придумали позже, когда стало модно и выгодно быть потомком репрессированных. Извини, но обычно схема такая.

Ася остановилась. Еще полчаса назад она смотрела на спящего Артема, и ей хотелось провести по его щеке рукой. Теперь же ей хотелось дать по этой щеке пощечину.

— То есть мой прадед, — сказала она тихо, но голос ее дрожал от ярости, которую она изо всех сил сдерживала, — был преступником? А моя бабушка, которая всю жизнь прожила с клеймом ЧСИР и рассказывала мне это, она все выдумала?

— Я этого не говорил, — ответил Артем, и впервые за утро в его голосе появилось раздражение. — Я сказал, что люди склонны приукрашивать свои семейные драмы. Но даже единичный случай, даже если он правдивый, нельзя обобщать на всю историю страны. Если ты хочешь видеть в этом оскорбление, твое право.

— Мой прадед не «единичный случай». И история моей семьи — не мелодрама, — прошипела Ася. — Это правда! А если она тебе глаза колет, нам не о чем разговаривать!

Ася ускорила шаг, хотя Артем и не пытался догнать ее.

***

Дома она сняла платок, бросила его на стул в прихожей и прошла в кухню, где отец пил чай и что-то читал. Борис Аркадьевич поднял голову, взглянув на Асю поверх очков и спросил прямо, в момент считав настроение дочери:

— Что случилось?

Ася села напротив, взяла чашку, сделала глоток и рассказала...

Но не про Артема, не про то, как он пришел на службу не спавший и заснул на лавке, не про то, как она разглядывала его лицо... Она рассказала сразу про анекдот и про расстрел, и про то, что один ее случайный знакомый — просто циник! Он смеет говорить ей, что ее прадед, возможно, был преступником!

Отец выслушал молча, попросил успокоиться. Он усадил дочь, налил ей чай и сказал спокойно:

— Асенька, не стоит так остро реагировать на людей, которые не понимают, о чем говорят. Тем более, шапочных знакомых. Гнев — плохой советчик.

— Пап, в том и дело, что он не дурак! Он умный парень, но... Голова забита черт знает чем! И я не злюсь... я, — Ася старательно подбирала слова, чтобы оправдать свою эмоциональность. — Мне в какой-то степени жаль, что он так заблуждается...

— Ну раз умный и жаль... — посмотрел на Асю отец, — Значит, у него просто однобокое восприятие картины. Знаешь, в следующую субботу у нас в институте будет большая конференция по теме большевицкого переворота и гражданской войны. Пригласи его. Если твой знакомый так интересуется историей, ему будет полезно послушать настоящих специалистов.

Ася фыркнула. При всем уважении, предложение отца казалось невыполнимым хотя бы потому, что Ася вообще не хотела видеть этого полоумного мажора. Но потом, успокоившись, в голову ей пришла одна мысль...

Ася взяла телефон и написала Артему:

«11 октября, в 10.00 в институте будет круглый стол по твоей "любимой" теме. Неформальная встреча студентов и преподавателей, чай, конфеты, можно пообщаться в свободном режиме. Зрителям тоже можно задавать вопросы. Приходи, если интересно. Я тоже буду».

Нет, формально, она не солгала в сообщении — просто опустила некоторые детали. Но ведь он первый начал строить из себя умника. Вот пусть и докажет это, но не перед ней, студенткой музыкального колледжа, а перед достойным противником.

Когда на следующее утро Артем прислал короткое «Ок», Ася почувствовала себя ловким охотником, загнавшим дичь в ловушку.

До субботы была почти неделя, а она уже считала часы...

ГЛАВА IX. ШАХ И МАТ

Они договорились встретиться у входа в главный корпус института.

Ася надела свое любимое платье, собрала волосы в небрежный пучок, — ей казалось, что так она выглядит старше и похожа на аспирантку. Еще Ася брызнулась туалетной водой, которую матери подарила Ксения, и чуть подкрасила губы блеском.

— Отлично выглядишь, — сказал Артем, когда они встретились. И он оглядел классический фасад института с колоннами и остановил взгляд на большом баннере. Крупные буквы гласили:

«Всероссийская научная конференция. «Россия в эпоху революций и Гражданской войны: распад государства, поиск легитимности и экономические последствия». Ниже шел список выступающих: доктора наук, профессоры, пара приглашенных гостей из заграницы...

Артем прочитал афишу от начала до конца и повернулся к Асе.

— Круглый стол со студентами? — спросил он тихо. — Чай, печенюшки?

— Я, наверное, что-то перепутала, — ответила Ася, но голос прозвучал фальшиво. — А что? У тебя же канал свой. Ты такой популярный! Уверен в своей правоте. Или это только со мной, а здесь уже страшно?

Ася усмехнулась. Ей показалось, что он сейчас развернется и уйдет. А она бы потом написала на его канале где-нибудь под видео любимую папину поговорку: «Молодец среди овец, а средь молодца — и сам овца».

Но Артем не ушел. Он лишь посмотрел на Асю долгим взглядом, от которого ей стало не по себе, и вошёл в здание института.

Конференц-зал был огромный. Ряды синих кресел поднимались амфитеатром к высокому потолку, на сцене стоял длинный стол с табличками и водой в бутылках. Кто-то настраивал камеру, микрофоны. На большом экране была выведена тема.

Зал шумел, хотя был заполнен примерно на треть: студенты, аспиранты, преподаватели, просто слушатели бродили в броуновском движении. Кто-то с кем-то постоянно здоровался, жал руки, что-то сверял, уточнял, разговаривал... И только сейчас Ася заметила, что среди строгих костюмов, галстуков и рубашек, Артем, пожалуй, единственный был в джинсах и худи.

И ей стало вдруг немного стыдно за него — ведь ее в институте знали, и общество Артема могло вызвать ненужные вопросы. Поэтому Ася сказала, что сядет в первом ряду, вместе с отцом. Артем пожал плечами и сел поблизости, на свободное место.

Во время первых докладов Ася украдкой смотрела на него. Он явно нервничал, но не уходил, не сидел в телефоне. Артем хмурился, внимательно слушая докладчика, и только пальцы его, лежавшие на подлокотнике, чуть заметно подрагивали.

Третий доклад был посвящен белой эмиграции и проблеме легитимности колчаковского правительства в международном контексте. Откровенно говоря, Ася едва сдерживала зевоту и слушала вполуха, ожидая, когда же все это кончится.

Наконец докладчик, пожилой профессор из Санкт-Петербурга с забавной бородкой, закончил и ведущий конференции объявил, если у зала есть вопросы, их можно задать.

Ася посмотрела на Артема и, поймав его взгляд, сделала приглашающий жест к микрофону, хотя уже поняла — он не пойдет. Артем был мрачнее тучи и сидел, подперев кулаком подбородок.

Пара студентов задали свои вопросы, гости конференции ответили. Прозвучали дежурные негромкие аплодисменты.

И вдруг Артем встал и направился к микрофону в проходе, прикашливая по пути.

Артем дождался, пока стихнут перешептывания, и заговорил низким хрипловатым голосом:

— У меня вопрос к вам, — Артем жестом указал на профессора из Санкт-Петербурга, — простите, не запомнил, как вас зовут. Вы сказали про телеграмму генерала Жанена от декабря восемнадцатого года, в которой он фактически дезавуирует полномочия Колчака перед союзниками. Но при этом вы не упомянули меморандум Нокса от января девятнадцатого, где британская сторона, наоборот, признает колчаковское правительство единственной легитимной силой на востоке России. В связи с этим вопрос: как вы объясняете это противоречие? Как результат несогласованности внутри Антанты или это сознательная двойная игра, в которой Лондон и Париж преследовали разные цели в отношении будущего устройства России?

В зале повисла тишина. Докладчик поправил очки и спросил:

— Простите, вы не представились. Как могу к вам обратиться?

— Артем.

— Так вот, Артем. Вы очень точно обозначили коллизию. Да, я сознательно сделал акцент на признании Нокса, потому что важно видеть в Колчаке фигуру, которая пыталась сохранить остатки российской государственности, когда все рушилось. В этом смысле Колчак — не просто военный, он носитель имперской традиции, человек, понимавший, что без преемственности от исторической России не будет никакой России вообще. Что касается вашего вопроса, то французы стремились к большему контролю над ситуацией в регионе, англичане искали надежного партнера для борьбы с большевиками. Для меня это не столько противоречие, сколько трагедия эпохи: даже те, кто хотел помочь России, видели ее по‑разному.

Артем прищурился, будто взвешивая ответ.

— То есть мотивы у союзников были разные, но оба — и Жанен, и Нокс — исходили из прагматики, а не из идеала. Но если легитимность давалась в обмен на контроль, разве это не делает власть изначально хрупкой?

— Позвольте, — докладчик чуть повысил голос, — но вы сейчас сводите сложнейший политический процесс к коммерческой сделке. Адмирал, возможно, и шел на тяжелые компромиссы, но мотивация его была не в распродаже, а в попытке получить ресурсы для восстановления страны. Нельзя забывать, что сам Колчак воспринимал свою власть не как диктатуру, а как служение. Благословение церкви было для него не формальностью. Временное Всероссийское правительство, при всех его противоречиях, видело себя правопреемником легитимной российской власти.

— Но разве служение, построенное на зависимости от иностранного оружия и кредитов, это... служение? — негромко перебил Артем. — Не превращается ли оно в заложничество у тех, кто дает эти кредиты?

В зале кто‑то кашлянул. Ректор ВУЗа, который сидел на почетном месте за столом выступающих, чуть подался вперед, будто хотел вмешаться, но передумал.

— И еще, — продолжил Артем. — Вы почти не касались роли золотого запаса в переговорах, особенно с японской стороной. Между тем часть золота фактически депонировалась в японских банках как гарантия поставок. На мой взгляд, это выглядит не просто как «деньги войны», а как распродажа национального достояния ради узкой политической цели. Олег Будницкий в работе «Деньги русской эмиграции» подробно разбирает, как золото превращалось в инструмент признания и давления и как это осложняло любые переговоры. Разве так поступают патриоты, каким в вашем докладе представлен Колчак?

Докладчик на секунду замер, словно заново оценивая собеседника, затем переглянулся с другими выступающими.

— Хороший вопрос, — произнес он уже без прежнего напора. — Я понимаю ваш настрой, Артем. Тема золота действительно обнажает зависимость белого проекта от внешних игроков и от ресурсов, которые приходилось отдавать авансом. Да, это была цена. Горькая цена. Но я бы поправил: не «распродажа», а «обмен» — на гарантии и контроль, на саму возможность продолжать борьбу. Впрочем, эта тема остается на периферии отечественной историографии и нуждается в осмыслении. Архивы разбросаны, многие документы находятся в японских и британских фондах, и работа с ними требует междисциплинарного подхода.

— Зачем такие сложности, когда есть хороший сборник «Золото Колчака» под редакцией Карпенко? — спросил Артем. — Там как раз собраны ключевые документы по японским депозитам и поставкам.

— Карпенко — хорошая база, но не дает объемной картины, — ответил профессор.

В этот момент ректор все‑таки не выдержал и поднялся:

— Господа, позвольте вступить в вашу дискуссию. А не находите ли вы, что мы пытаемся сейчас решить спор, который сама история не разрешила однозначно? Колчак был и патриотом, и заложником. И в этом, быть может, главная трагедия той эпохи. Позволю себе напомнить, история существует не для того, чтобы выносить приговор, а для того, чтобы понимать, как переплетаются мотивы, ресурсы и обстоятельства. Молодой человек... Артем, да? Прав в том, что компромиссы были тяжелы. Коллега прав в том, что за этими компромиссами стояло нечто большее, чем личная выгода. Истина, боюсь, лежит где-то посередине. Так всегда и бывает, когда речь идет о гражданской войне, где нет однозначного деления на плохо и хорошо.

Профессор согласно закивал, Артем тоже не стал продолжать. Он сказал «спасибо» и отошел от микрофона. В зале на мгновение стало тихо. Будто вся аудитория пыталась осмыслить услышанное. Затем кто‑то захлопал, к нему присоединились другие.

Докладчики и гости проводили Артема взглядом, и когда прозвучали другие вопросы, они продолжали переговариваться и смотреть в его сторону. Даже тот самый профессор, оппонент Артема, смотрел без враждебности, но с уважением и каким-то воодушевлением.

У Аси же внутри все переворачивалось. Она мечтала, чтобы его размазали, чтобы ему указали на его место, чтобы он вышел из зала униженным, с поджатым хвостом... А вместо этого увидела, как ректор университета подослал молодую девушку, помогающую с проведением, к Артему, и та передала ему какую-то просьбу. Он кивнул.

***

После конференции ректор лично подошел к Артему. Он представился почти скороговоркой и спросил:

— Артем, скажите, что вы заканчивали? Откуда вы?

— Я ничего не заканчивал, — отвечал Артем.

— Ну как же? Но где-то ведь вы учились?

Артем немного помялся, поглядывая на Асю, которая стояла неподалеку, и как-то с неудобством ответил:

— Два года в Оксфорде, еще два в Свободном университете Берлина... Потом в МГУ, но его я тоже бросил. Короче, диплома у меня нет.

Ученые мужи на миг отропели, как и Ася, наблюдавшая за всем со стороны.

Ректор выслушал, помолчал секунду, кивнул каким-то своим мыслям:

— Оксфорд, Свободный Берлин, МГУ… Из элитарной экономической школы прямиком в центр левой критической мысли, а оттуда в нашу фундаментальную академическую традицию. Да, нечасто встретишь такую траекторию... Но почему же все брошено?

— Так получилось, — ответил Артем уклончиво.

Ректор покачал головой: то ли с сожалением, то ли с восхищением:

— С вашей подготовкой вам бы в аспирантуру. Я так понимаю, вас интересует история и конкретно этот период? — ректор кивнул в сторону экрана с названием конференции.

— Не совсем. Мне ближе экономика и политика.

— Экономика?.. А, простите, сколько вам лет? Откуда вы? Вы гражданин России? — с блеском в глазах накидал вопросы ректор.

— Да, я из Москвы. Мне двадцать четыре года.

— Боже мой, двадцать четыре! — ректор всплеснул руками. — У вас есть несколько минут? Пройдемте в мой кабинет, у меня есть кое-какой разговор. Вы знаете, наш ВУЗ выпустил целую плеяду ученых, публицистов. Он является старейшим...

И ректор увлек Артема с собой. А Ася вдруг услышала, как ее отец, стоявший в стороне с другими преподавателями, покачал головой и сказал кому-то из коллег: «А мальчишка-то неплох». Эти слова ударили Аси сильнее всего. Отец, ее союзник, ее главный авторитет, признал победу Артема...

Это был не разгром. Это был его триумф.

Ася дождалась Артема у выхода. Он вышел один, и когда увидел ее, стоявшую на гранитных ступенях, остановился. Он смотрел на нее сверху вниз, потому что ступенька, на которой он стоял, была выше. Но Асе казалось, дело совсем не в ступеньках.

— Поздравляю, — сказала она.

— С чем? — ледяным тоном ответил Артем.

— Ну как?... Зачислили без экзаменов, наверное. Или сразу в аспирантуру? Это было классно, правда.

Ася попыталась улыбнуться, но на лице Артема не дрогнул и мускул. Он достал сигареты и закурил.

— Знаешь, я ведь мог зайти на сайт института и посмотреть, что тут за круглый стол. Но мне и в голову не могло прийти, что ты врешь, — сказал он, щёлкая зажигалкой. — Храм, платок, невинные глазки... Да я теперь почти уверен, что твоего прадеда расстреляли не за анекдот. Прикидываться невинными овечками — это у вас семейное.

Ася не нашла ни слов, ни оправданий, ни возражений. Она опустила глаза и тихо сказала:

— Артем, я не хотела...

— Хотела. Еще как хотела, — ответил он и добавил, как плевок: — Стерва.

И, затянувшись, ушёл. Ася окликнула его, но он даже не оглянулся.

Никто в жизни так не оскорблял Асю, и ей было больно, как никогда. Но не от самого слова, а от горького осознания, что она это заслужила.

ГЛАВА X. НЕ ВСЕ ТО ЗОЛОТО...

Ася как обычно пела на воскресной службе, но взгляд ее то и дело обращался туда, где неделю назад стоял Артем.

И всю эту прошедшую неделю внутри Ася чувствовала какую-то грязь, противный мутный осадок, как будто она испачкалась и никак не могла отмыться. Не помогла ни исповедь, ни внушение, что «он первый начал», ни скупое «извини», на которое Артем не ответил. Перед сном Ася включала канал Артема. Зачем, она и сама не знала. Возможно, надеялась услышать случайную обмолвку, как тогда, с признанием, какой-то намек в свой адрес, но он говорил о валютных интервенциях, о ключевых ставках и инфляционных ожиданиях, отвечал на вопросы о юанях…

Пропели «Отче наш», и к алтарю потянулась вереница прихожан. После причастия отец Георгий вышел на амвон и начал проповедь. Ася слушала вполуха, потому что регент стояла рядом и вполголоса жаловалась на нового тенора: парень не держал строй, но сознаваться в этом не желал. И вдруг отец Георгий произнес фразу, от которой у Аси что-то дрогнуло в груди.

— Человек думает: если я не совершил смертных грехов, то я, в общем-то, хороший, — он обвел прихожан взглядом. — Мы ведь все считаем себя хорошими, порядочными, честными. Разве нет? Я никого не убил, не украл, я на службу хожу и колбасу в пост не ем. Ох, какой я хороший! И попробуй мне кто сказать, что я плохой. Я вам покажу, как сомневаться в моей хорошести. Знакомо? Мне — очень. Стоит кому-то сказать нам о себе что-то неприятное, и мы начинаем творить такое, что диву даешься: откуда в нас это? Откуда эта ненависть, эта мстительность, это желание уничтожить того, кто просто показал нам наше настоящее нутро? Сказать, откуда?..

Отец Георгий выдержал паузу и ответил на собственный вопрос тихо, почти шепотом:

— Гордыня…

Это короткое слово пронзило Асю, как игла, по рукам у нее даже пробежали мурашки. Ведь она в самом деле считала себя хорошей, доброй, чистой. Ей нравилось, когда ее называли «ангелком», когда ставили в пример, когда хвалили ее чистый голос, ее красивое лицо, ее смирение и набожность. И вот теперь Господь показал ей, какой она может быть на самом деле: трусливой, как тогда на рынке, слабохарактерной и внушаемой, как в кабинете следователя, злой и мстительной, как на конференции. Ася винила во всем Артема — ведь это только с ним она была такой — а он был всего лишь зеркалом, которое Бог поставил перед ней.

После службы Ася вышла из храма вместе со всеми под колокольный звон. Отойдя в сторону, к старой липе, с которой ветер срывал последние листья, она достала телефон и надиктовала сообщение.

— Артем, привет. Это Ася. Я хочу сказать про ту конференцию… Я поступила очень низко и подло. Пожалуйста, прости меня. Мне правда очень стыдно… Вот.

Она нажала «отправить» и долго смотрела, когда серая галочка наконец превратиться в двойную. Доставлено, но не прочитано. А вдруг он добавил ее в черный список? Что ж, она это заслужила. Ася вздохнула, убрала телефон в карман пальто и уже собиралась идти, когда кто-то окликнул ее по имени.

Ася обернулась.

— Дима!

Она вскрикнула и бросилась к нему, обняла его, прижалась всем телом, как будто это была опора, которая появилась так вовремя.

Димитрий замер. После небольшого замешательства он мягко, но настойчиво отвел ее руки:

— Ася, ты чего?

— Я просто так соскучилась, — она отступила на шаг, оглядывая его лицо, будто не верила, что он здесь. — Почему ты не предупредил, что придешь? Ты надолго? Мне столько надо тебе рассказать…

— Да, мне тоже, — Димитрий нахмурился, и в его карих глазах мелькнуло что-то, чего Ася не смогла уловить. — Но сначала ты.

Они сели на лавочку в церковном дворике, под большой елью.

Где-то за оградой кричали вороны и совсем далеко протяжно гудел поезд. Октябрь перевалил за середину, и воскресное утро выдалось по-осеннему тихим, безветренным. Небо над храмом стояло высокое, серо-голубое, как и купола, а воздух был таким чистым и холодным, что каждый выдох, каждое слово превращалось в пар.

Димитрий слушал Асю молча, не перебивая, а она говорила сбивчиво, то опуская глаза, то поднимая их на него с надеждой на понимание.

— Мне так стыдно, Дима… Я не знаю, что на меня нашло. Как затмение.

— Тебя можно понять, — сказал он спокойно. — Ты защищала честь семьи.

— Нет, — Ася покачала головой и сжала замерзшие пальцы в замок, ломая их, как девочка перед строгим родителем. — Я сделала подлость из мелочной обиды. Он ведь не статью какую-то обличительную опубликовал в самом деле… Ну сказал, ну мало ли. Собака лает — караван идет.

Димитрий помолчал, глядя куда-то поверх ее головы, туда, где над деревьями горел на солнце церковный крест, и ответил негромко:

— Здравые мысли приходят иногда слишком поздно. Люди вообще не идеальны. Им свойственно ошибаться, падать, вставать и снова идти — это и есть человеческий путь. А признать себя идеальным — значит впасть в прелесть. Если ты осознаешь свои слабости, значит, ты духовно здорова и сможешь с ними справиться.

— Я понимаю… Но мне так неудобно перед тобой. Что я недостойна быть твоей женой, раз не могу держать себя в руках.

— Не говори глупостей. Нашла праведника, — он усмехнулся, но как-то горько, с надломом.

Ася посмотрела на Димитрия, на его строгое, спокойное лицо, на карие глаза, которые всегда вызывали в ней чувство трепета, и одновременно уверенности, что с этим человеком ничего не страшно. Он надежный. Он не сделает плохого просто потому, что ему это несвойственно. А рядом с ним и она со временем станет спокойной и правильной, такой, какой должна быть матушка.

— А ты что хотел сказать? — вспомнила Ася.

— Я?.. Да. Я хотел поговорить насчет свадьбы.

Ася просияла. Наконец-то! Она столько ждала этого разговора и уже начала беспокоится, не передумал ли Димитрий, а теперь он сам заговорил.

— А что говорить? — она чуть склонила голову и поправила прядь белокурых волос, выбившуюся из-под платка. — Мы ведь договорились: летом, после Петровского поста, в середине июля.

— Да, я помню. Но я все больше убеждаюсь, что пока не готов принять сан. И поэтому со свадьбой можно не спешить. У тебя будет время спокойно закончить училище.

— Но одно другому не мешает, — возразила Ася. — Я смогу совмещать. Даже если забеременею. У нас девушки с детьми учатся. Я справлюсь. И ты… Мы можем пожениться, а рукоположат тебя потом.

— Ася, подожди, — Димитрий посмотрел на нее долгим взглядом и сказал: — После экзаменов я уезжаю в Спасо-Преображенский монастырь, это на Соловках, в Архангельской области. Трудником. На все лето.

Улыбка сползла с лица Аси. Она замерла и несколько секунд просто смотрела на Димитрия.

— Трудником?.. А я?

— Ты можешь поехать со мной. Там есть и женский дом. Ася, пожалуйста, пойми правильно. Я не бросаю тебя. Я просто думаю, что нашу свадьбу нужно отложить еще на год. Но если ты не согласишься, я пойму. Я отпущу тебя.

— Нет, что ты. Конечно. Годом раньше, годом позже. Куда нам спешить?.. — дрогнувшим голосом ответила Ася и заставила себя улыбнуться.

***

Ася вернулась домой, бросила ключи на полку, скинула пальто и ботинки. В доме стоял запах чего-то жареного.

— О! Пришла уже? — Анна Михайловна выглянула из кухни. — Давай мой руки и садись обедать. Отец позвонил, сказал задержится на стройке.

— Я не хочу есть, — ответила Ася, стягивая платок.

Мать остановилась, вгляделась в ее лицо и после короткой паузы произнесла совсем другим тоном:

— Что случилось?

— Ничего. Устала просто.

— Так. Ну-ка иди сюда. Выкладывай!

Ася послушно подошла к кухонному столу и села на стул. На плите тихо побулькивала кастрюля, на подоконнике дремал кот. Ася вздохнула, опустив плечи, и, подбирая слова, осторожно пересказала разговор с Димитрием. Она старалась говорить обыденно, сглаживая углы, но Анна Михайловна слушала, то качала головой, то кивала и все сильнее сжимала губы, как делала всегда, когда сердилась.

— Вот ведь… жук! — выдохнула она, когда Ася замолчала. — Вот пошла я у отца на поводу: положительный, семинарист, будущий священник… А в душе никогда мне никогда не нравился Димитрий твой! Неживой какой-то. Не рыба не мясо. Как ни от мира сего.

— Мама, ты что? — встрепенулась Ася.

— А что? Сидит невеста красавица, а он: любовь не главное, красота мешает… А как он смотрел-то на тебя? Что кактус! Вот отец твой, прости Господи, по молодости… — Анна Михайловна усмехнулась. — Как кот вокруг сметаны вокруг меня ходил. А этот… Ась, ты у меня девочка взрослая, понимаешь. Если он сейчас, молодой парень, на тебя внимания не обращает, что дальше-то будет? То пост, то еще что-нибудь… И будешь мыкаться. Природа свое возьмет.

— Мама!.. — возразила Ася, чувствуя, что краснеет. — В браке это не самое главное. Ты не понимаешь!

Анна Михайловна всплеснула руками и вдруг рассмеялась:

— Тридцать лет в браке, троих детей родила, и не понимаю! Милая моя, а если он в монастыре еще на год останется? Или в монахи уйдет? Ты тоже за ним пойдешь?

— Пойду, — упрямо ответила Ася.

— Глупости-то не говори, — махнула рукой Анна Михайловна. — Что Бог ни делает — все к лучшему. Лучше найдешь. Среди студентов у отца знаешь сколько красавцев ходит?..

— Ну, ма!.. Какие студенты? Димитрий он… он надежный, спокойный, умный. У него просто духовный кризис сейчас. И потом, папа говорил, что его мечта, чтобы я вышла за священника, как его прабабка и прадед. И я тоже не хочу другого мужа.

— Да уж… — Анна Михайловна помолчала, разглядывая что-то в окне. — Только не дай Бог тебе жизни такой, как у них. Отец, может и мечтает, а свекровь-покойница мне такого порассказывала, про отца-то своего, Григория Ивановича. И бил он жену, Татьяну-то, и издевался. А на людях тоже спокойный, надежный…

— Как бил? — Ася подняла глаза.

— Так и бил. Кулаками, ремнем.

— И она терпела?

— А куда деваться? Четверо детей. И любила она его все равно. Когда его в тридцать седьмом расстреляли, замуж так больше не вышла. Хотя и в другой город переехала.

— Это баб Поля рассказывала? — переспросила Ася. — Она же совсем маленькая была. Может, придумала, и не было ничего?

— Я и не говорю, что было, — Анна Михайловна вздохнула. — Говорю, что она рассказывала. Как Григорий-то Татьяну за волосы однажды тащил, рассказывала. И как его арестовывали тоже. Говорила, картинка перед глазами, как фотография, застыла: коровы, их двор, люди в форме с лопатами копают… Отца увели потом и все.

— Какой кошмар, — выдохнула Ася.

— Не то слово. Бедной Татьяне Матвеевне досталось, хлебнула горя-то. В тридцать седьмом сначала дочь старшую схоронила, потом мужа расстреляли.

— Дочь? — Ася нахмурилась.

— Да, старшая. Анастасия вроде. Совсем молодая была. В подпол упала, кажется.

Ася замолчала. За окном на проводах прыгали воробьи, набежали тучи, и накрапывал дождь. Ася сидела неподвижно, перебирая в голове услышанное. Ей не верилось, что прадед Григорий мог поднять руку на жену. И уж совсем не хотелось думать о том, как могла мать сравнить его с Димитрием.

— А папа почему никогда этого не рассказывал? — спросила Ася.

— Ну, видишь, как отец его боготворит, — Анна Михайловна пожала плечами. — Да и никто не знает, что там наверняка было. Может, у самой прабабки рыльце в пушку. Красавица была статная! И потом, что прошлое ворошить? О покойниках либо хорошо, либо никак. Это я к чему, что обманчиво бывает внешнее поведение. А тебе не о прошлом думать надо, а о своем будущем. Вот присмотрелась бы. У Губановых на днях племянник приезжал. Ну парень! Спортсмен, каким-то бизнесом занимается.

— Ма-ам. Ты опять? — Ася невольно улыбнулась.

Мать подняла руки ладонями вверх, пробормотала «молчу-молчу» и вышла из кухни, потому что в дверь позвонили.

Ася осталась одна. Она посидела немного, глядя на разноцветные тарелки, которые привозили из путешествий Ксения с Гришей, потом поднялась и вышла в свою комнату. Ася посмотрела на телефон и увидела пропущенный вызов: полчаса назад. Артем…

Сердце у нее дрогнуло. Она быстро нажала: перезвонить.

— Артем, привет… Это Ася. Я на службе была, забыла звук включить. Ты звонил? — быстро проговорила она, дергая от волнения цепочку на шее.

— Звонил, — голос у него был спокойный, чуть глуховатый, будто он сидел где-то в помещении, где нельзя говорить громко. — Прослушал твое голосовое и позвонил. Слушай, матушка, твой голос надо запатентовать как психотропное оружие. У тебя цыган в роду не было?

— Нет… А что?

— Ничего. Манипулируешь хорошо.

От волнения Ася запуталась в словах:

— Я не хотела манипур… марипум… В общем, я хотела, чтобы ты меня простил. Я тогда написала, ты не ответил.

— Да, я прочел.

— Артем, я не оправдываюсь. Просто хочу, чтобы ты понял. Для меня история семьи — это очень серьезно. Ты тогда не поверил, и я так разозлилась… Не знаю, что на меня нашло. Но вот знаешь, буквально только что я говорила с мамой. Она рассказала мне воспоминания бабушки, живого свидетеля! Ей было четыре года, но она запомнила, как приехали за отцом, как люди в форме что-то копали во дворе… Это очень страшно.

— Ну да… А копали-то зачем?

— Что?

— Ты сказала, двор копали. Зачем? Его ведь за анекдот посадили.

Ася замолчала. Она не подумала об этом.

— Не знаю. Так баба Поля запомнила. Коровы, двор копают, людей в форме много… Может, утварь церковную искали или иконы спрятанные, доказательства какие-то. Он же был алтарником до революции.

— Странно, — протянул Артем. — Слушай, а можно я пробью эту историю? Помнишь, я говорил про дядьку-историка.

— Ты все равно не веришь. Почему ты всегда споришь?

— Ну, скажем так, привычка доверять фактам и проверять их, — в его голосе послышалась улыбка. — Плюс спортивный интерес. Если там все так, как ты говоришь, с меня букет роз, извинения и ужин в любом ресторане, какой выберешь.

— Мне достаточно извинений, — сказала Ася. — Но у меня нет денег на расследования. Как понимаю, твой дядька не бесплатно же в чужом прошлом ковыряется?

— Это я беру на себя. В конце концов, я — Фома неверующий. С тебя только документы, старые фото, имена, место и год рождения. В общем, все что найдешь. И напиши мне эту историю — что мама говорила, что бабушка. Я свою почту сейчас пришлю.

— Хорошо.

Оба помолчали, но недолго.

— Все остальное хорошо у тебя? — спросил Артем.

— Да. А у тебя?

— Ну, если не считать, что меня звонками задол... одолел ваш ректор, то нормально.

Ася улыбнулась:

— Я его понимаю. Ты был очень убедителен! А институт в самом деле сильный. У меня папа там преподает. Так что подумай, пока предлагают.

— Ок, подумаю. Ладно, пока. Почту сейчас скину.

— Пока.

Ася нажала отбой и еще несколько секунд сидела, глядя на экран. В доме было тихо, только из коридора доносился голос матери — та разговаривала с соседкой. За окном качались деревья, по стене, по полкам с книгами скользили косые солнечные лучи. На душе у Аси впервые за последние дни было спокойно, словно внутри наконец исчезло что-то тяжелое и болезненное.

Живот заурчал, и она поняла, что проголодалась, а с кухни так вкусно тянуло обедом…

ГЛАВА XI. ВДОХ. ВЫДОХ...

Прошла еще неделя. На улице все чаще было пасмурно, холодные дожди затягивались на несколько и без того коротких световых дней, а учебный год набирал обороты.

Ася почти целыми днями пропадала в колледже. Расписание составили неудобно, с большими окнами, и домой она возвращалась затемно. "Ухожу — темно, прихожу — темно", — говорила она, на что мать философски отвечала: "Осень"...

В тот день после второй пары они, как обычно, с Соней и Миланой забежали в магазинчик, купили перекусить и взяли ключи от кабинета на втором этаже.

Их любимый, шестнадцатый был занят, поэтому пришлось довольствоваться десятым — небольшой комнаткой с красивым белым, но абсолютно глухим кабинетным роялем.

Соня, высокая круглолицая девушка в очках, сразу села за инструмент и принялась деловито перебирать ноты. Милана — яркая с кислотно-красными волосами и пирсингом в носу, уселась на большой подоконник, и болтая ногами, принялась жевать булку. Ася устроилась на стуле подальше от сквозняка и достала йогурт.

— Так, я предупреждаю сразу, девчули, — заговорила Соня, не отрывая глаз от страниц, — если аккомпанирую я, то я пою только первый куплет. Дальше — либо играю, либо пою. Так… так… где оно есть-то. А, вот "Сомнение"!

Она поправила очки, прищурилась и взяла первые аккорды. Пальцы забегали по клавишам, звук заполнил кабинет — от тоскливой мелодии романса и не менее тоскливой погоды за окном Асе стало как-то совсем грустно.

— Я тогда второй пою, Аська третий, — с набитым ртом проговорила Милана.

— Не буду я третий петь, — проворчала Ася, сделав глоток холодного йогурта.

— Это чей-то?

— Мне слова не нравятся, — сказала Ася серьезно, даже не улыбнувшись.

Милана хмыкнула и переглянулась с Соней. Та с недоумением посмотрела на Асю, потом снова в ноты, и зачитала вслух, чуть растягивая слова:

— Минует печальное время, мы снова обнимем друг друга, и страстно, и жарко забьется воскресшее сердце. И страстно, и жарко, с устами сольются уста... И чего тебе не нравится?

— Эротика ей не нравится, — пояснила Милана, запихивая в рот остатки булочки.

— Не нравится, — подтвердила Ася.

— А, значит, про это… где тут… — Соня быстро заскользила взглядом по нотам. — И тайно, и злобно кипящая ревность пылает! И тайно, и злобно, оружие ищет рука. Этот треш лучше?

Ася кивнула, не переставая жевать, и коротко угукнула.

Девушки легко рассмеялись, и этот смех ненадолго разогнал унылость кабинета.

— Ну ладно, — согласилась Милана и спрыгнула с подоконника, потянувшись. — Пой про ревность, а я, так уж и быть, про уста жаркие… Может, накаркаю себе чего.

И она кокетливо закатила глаза.

— М-м-м? — оживилась Соня, отрываясь от клавиш. — Случайно не с тем аккордеонистом с третьего курса?

— Панов?.. — подхватила Ася, и в ее голосе мелькнул интерес. — Так он же за этой тощей скрипачкой бегал.

— Это когда было? — ответила Соня. — Мамаева уже на прошлой неделе на коленках у Борисенко сидела. С духового, саксофонист, темненький такой.

Ася закивала, что поняла, а потом поморщилась:

— Фу, да ну какой-то непромытый. Волосы вечно сальные. Фе!.. А Панов да, милашка.

Милана медленно повернула к Асе лицо, уперла руи в бока. Без того большие глаза стали огромными и злыми.

— Так, милашка... я сейчас передумаю петь твой куплет. Не, значит, про поцелуи ей петь стремно. Зато как хвастаться, что она замуж выходит, так это пожалуйста! А теперь еще и на чужих парней заглядывается!

Ася вдруг замолчала, опустила глаза и отставила йогурт, как будто ей вдруг расхотелось есть.

— Ни на кого я не заглядываюсь,— сказала она тихо. — И свадьбы у меня не будет.

Соня повернулась на стуле, забыв про ноты. Милана нахмурилась. В комнате повисла та тишина, которая бывает после чего-то неожиданного.

— То есть как?..

— Вот так. Димитрий сказал, что нам надо отложить свадьбу еще на год. Так что, девочки, с подружками невесты пока отбой...

И Ася пересказала им тот разговор.

— Охренеть… — выдохнула Милана, выпучив глаза. — И ты что?!

— Ничего, — Ася устало пожала плечами. — Сказала, подожду. И вот неделю я не звоню, потому что жду, что он сам объяснится, а он молчит.

— С ума сошла? Да он просто сливается! Динамит тебя! А сказать боится, и все!

— Ась, правда чего-то не то, — поддержала Милану Соня. — Может, у него кто есть? Или он из этих… ну… радужных единорожков.

— Сонь, ну ты-то не говори ерунды! — в голосе Аси появилось раздражение. — Мне мамка уже столько наговорила... Не знаю, что думать...

— А что тут думать? — Милана взмахнула рукой. — Пошли ты его на х...хутор бабочек ловить! Переключись на кого-нибудь еще... Ну не знаю... Хочешь, этого милашку забирай? Панова? Тебе надо сейчас обнулиться, отвлечься. Есть у тебя какой-нибудь запасной вариант?

Ася отрицательно покачала головой и… немного слукавила. Потому что запасной вариант у нее, кажется, намечался, только она сама еще не понимала, что с ним делать...

Переписка с Артёмом началась как-то сама собой. В тот вечер, когда они помирились, он прислал ей короткое: «Спокойной ночи, принцесса». И это обращение — детское, липко-розовое, шаблонное — вдруг отозвалось в ней теплой волной, а на губах появилась улыбка.

Слово за слово, они начали перекидываться короткими, ничего не значащими сообщениями: "Привет. Как дела?", "Доброе утро", "Спокойной ночи".

Ася не спешила переходить к звонкам. Ее вполне устраивал такой легкий, ни к чему не обязывающий формат. Ася опасалась, что стоит зайти чуть дальше, и Артем начнет закидывать ее заумными статьями про социализм, левые движения и экономические аспекты, начнет давить, агитировать, перетаскивать на свою сторону. Но он держал дистанцию, лишь иногда присылал глуповатые мемы про погоду и котиков. На этом все.

И когда Ася открывала очередной стрим, где Панч спорил, что-то доказывал или опровергал, ссылаясь при этом на теории и имена, которые Ася слышала впервые, — она не могла поверить, что это один и тот же человек. Если бы не история с конференцией, она бы решила, что тексты ему пишет кто-то другой, а он, как попугай, их повторяет. Слишком разными были эти двое: Артем — простой, наивный, почти робкий в сообщениях, и Панч — дерзкий, уверенный, колючий.

И от этого Артем становился только загадочнее. Ася не решалась спросить в переписке: почему он бросил учебу в Европе, как оказался в провинции, зачем таскает с собой оружие вместо охраны. Где его отец? Есть ли у него друзья? И главное — как сын алмазного магната вообще мог стать коммунистом? Все эти вопросы копились, как ноты на крышке пианино, и раздражали тихо, но с каждым разом все сильнее.

Артем, впрочем, тоже осторожничал. Иногда он спрашивал, что она читает, какую слушает музыку, какие фильмы смотрит. Ася отвечала, что любит Оруэлла, Сартра и немного Бунина, слушает исключительно классическую музыку, а из фильмов предпочитает "Золотой век" Голливуда и немного европейский кинематограф, но не позже двухтысячных. Конечно, это было больше красивой позой, (которую Ася скопировала из статьи "как произвести впечатление на парня-интеллектуала"), чем правдой, но...

Артем присылал шокированный смайлик… и снова переходил на котиков и погоду.

Ася понимала, даже если бы она не врала, точек соприкосновения у них нет. И была почти уверена, что скоро ему это надоест. Да и ей, наверное, тоже.

Поэтому, когда Артем вдруг замолчал, она не удивилась. Подумала: ну вот, так и должно было случиться. Но радости почему-то не почувствовала, а спустя пару дней к равнодушию примешалось беспокойство. Она ловила его статус «в сети», ждала, что он напишет, но он молчал. Ася перечитывала их последние сообщения, искала, где она могла сказать что-то не то. От этого ожидания становилось непривычно волнительно.

Наконец Ася не выдержала и позвонила сама.

— Да, Ась, привет, — ответил Артем после нескольких гудков. Голос у него был заспанный, хотя часы показывали полдень.

Ася хотела сказать что-то вроде: «Ты куда пропал, вообще-то я волновалась», — но вовремя прикусила язык. Это прозвучало бы слишком по-женски, слишком… двусмысленно и обнадеживающе.

— Привет, — сказала она. — Прости, если разбудила. Хотела узнать, как у тебя дела. Как расследование? Удалось что-то найти про моего прадедушку?

На том конце помолчали. Ася слышала дыхание и стук клавиатуры.

— Да. Узнал, — ответил Артем как-то неуверенно, будто слова давались с трудом.

— И?

— В общем… ты была права. Твоего прадеда действительно расстреляли за анекдот. Так что я проиграл спор. Был неправ.

«Ага, вот почему ты пропал», — мелькнуло у Аси, и она почувствовала облегчение. Всего-то уязвленное самолюбие!..

— Вот так, господин «я знаю все» проиграл, — насмешливо протянула она. — Ты поэтому перестал мне писать? Боялся, что я тебе про ресторан припомню?

— Я не пропал и от своих слов не отказываюсь, — возразил он. — Просто другие дела были. А раз ты позвонила сама и напомнила, то отказ я не принимаю. Так куда и когда идем? Ты свой город лучше знаешь.

— Артем, спасибо. Я же сказала: мне ничего не нужно. Только правда.

— Ась, я тухну здесь, как затворник. Мне нужно проветриться, пока я не заплесневел. Пожалуйста, выгуляй меня, а? Там недалеко от твоей церкви есть какая-то «Усадьба». Отзывы вроде хорошие. Живая музыка, хорошая кухня. Давай в субботу, в шесть.

Ася помолчала, глядя в окно на серое небо, и ответила на удивление легко:

— Ну хорошо. Только ненадолго.

Положив трубку, Ася не почувствовала никакого угрызения. Во-первых, это было не свидание, а проигранный спор. Ресторан ничего не значил. Во-вторых, прошедшая неделя показалась Асе целой вечностью (и в учебе, и так), и ей просто необходимо было развеяться, отвлечься, выдохнуть...

ГЛАВА XII. ОСТАНОВИСЬ, МГНОВЕНЬЕ...

В пять часов вечера Ася вертелась перед зеркалом. Синее платье, распущенные светлые волосы, доходившие до поясницы, черные колготки, туфли — Ася решила, что для проигранного пари даже слишком нарядно, и поменяла каблуки на лоферы.

Посмотрев на часы, Ася вдруг увидела, что уже опаздывает. Накинув пальто, она чмокнула родителей, сказала, что идет на день рождения сокурсницы — на часок, не больше, — и выбежала из дома.

Моросил мелкий противный дождь. Артем уже ждал около ресторана. Аккуратный букетик цветов в его руках был первым, что бросилось в глаза Асе, потом она заметила кроссовки, джинсы и толстовку с капюшоном, и ей стало немного обидно.

— Это тебе, — сказал Артем, протягивая букет.

— Спасибо, — ответила Ася, принимая цветы. — А ты чего здесь мокнешь?

— Ась, такое дело… — он глупо почесал висок. — У меня были дела в Москве. Я не думал, что застряну на целый день. Короче, не успел заехать переодеться, а в этой вашей «Усадьбе», оказывается, дресс-код. Представляешь? Сюр какой-то. В уездном городе N — дресс-код, — в голосе Артема звучало искреннее недоумение, но лицо при этом стало виноватым.— Короче, меня не пустили.

Артем стоял с таким растерянным видом, что Асе стало его жалко.

«Мажор, блин» — подумала она. Впрочем, поехать к нему домой, чтобы он переоделся, наотрез отказалась, как и идти в какой-нибудь ночной клуб.

— А может пойдем в караоке тогда? — вдруг оживился Артем. — Я ведь тогда в церкви так толком и не услышал, как ты поешь.

Ася подумала: почему бы и нет?

***

Они зашли в бар. Артем помог Асе раздеться, сам остался в толстовке. После улицы Асе внутри понравилось: уютно, приятно пахнет, а главное — тепло. Они устроились за маленьким столиком у стены, и Ася сразу заказала зеленый чай, чтобы согреться.

Посетителей было столько, что, казалось, в этот осенний промозглый день всех вдруг потянуло петь.

— Только… рюмка водки на столе… ветер воет за окном… — надрывно пел какой-то мужчина. Ася посмотрела на бэк‑вокалисток и подумала, как они, наверное, ненавидят эту топовую караочную песню.

Причина ажиотажа оказалась в том, что сегодня был день рождения бара — три года. В честь этого пригласили музыкантов, и они аккомпанировали вживую: два гитариста, ударные, клавишные и трубач.

Ася не спешила и не рвалась к микрофону. Для разведки она послушала пару-тройку выступающих и, убедившись, что здесь далеко не Ла-скала, подала свою заявку. И когда подошла ее очередь, Ася встала к микрофону, убрала назад волосы и тихо запела:

— Выйду ночью в поле с конем, ночкой темной тихо пойдем…

Она понимала, что ее выбор ненамного оригинальнее «Рюмки», но Ася любила эту песню и знала, что она красиво раскрывает ее голос, поэтому не стала рисковать — пошла с козырей и не прогадала.

Ее слушали, ей аплодировали, а когда она вернулась за столик, Артём похлопал ладонью о ладонь.

— Это было классно. Очень красиво!— сказал он. — Тебе не в церкви, а на сцене нужно петь.

— Каждому свое, — улыбнулась Ася, хотя слова Артема ей безусловно польстили. Она пила чай мелкими глотками, а Артём продолжал смотреть на нее долгим, оценивающим взглядом.

— Что? — спросила она.

— Ты потрясающе выглядишь. Не знал, что у тебя такие длинные волосы, — сказал он, будто заглядывая ей за спину. — Как дом. Многоэтажка.

Ася не выдержала и рассмеялась.

— Спасибо. Такого комплимента мне еще не делали.

— Не делали? Вот сволочи! Нет, ты правда очень красивая, талантливая, умная… Местами даже слишком. Я начал читать тут «Тошноту». Знаешь, до тошноты.

— "Тошноту"? — переспросила Ася.

— Твоего любимого Сартра, — ответил Артем.

Асе стало немного стыдно и, выдержав паузу, она призналась:

— Артём, если честно… Я там написала неправду.

Он будто не сразу понял.

— То есть как?

— Так. Ляпнула по глупости. Я не думала, что ты такой доверчивый!..

— Ну ты даешь. Я, между прочим, из‑за тебя её до середины домучил!

— Ну прости!.. Ладно, не дуйся. Знаешь, даже если бы я эту «Тошноту» и любила, то все равно не хотела бы о ней говорить. Расскажи лучше немного о себе.

Артем откинулся на спинку стула, выдохнул. По лицу было непонятно: то ли обиделся, то ли ему смешно. Но потом ответил:

— Немного? Ну слушай немного. Бегутов Артем Львович. Русский. Родился в Москве седьмого ноября две тысячи второго года. Рост — метр восемьдесят шесть, вес — семьдесят девять килограммов. Третий юношеский разряд по плаванию… был когда‑то. Не женат. Есть водительские права категории А и В.

Ася с трудом сдерживала улыбку.

— Как интересно. Для полицейской сводки.

— А остальное ты знаешь.

— Нет. Я не знаю, как мажоры становятся коммунистами и за что их могут сослать в провинцию?

— Пф. Ты немного потеряла!.. Мутная история. Потом как-нибудь...

Артем не договорил и посмотрел куда-то. Ася проследила его взгляд и тоже обернулась.

На сцене разыгрывали призы от спонсора, в связи с чем был объявлен конкурс дуэтов. Набралось шесть пар, и только одной женщине ведущий никак не мог найти пару.

Это была почти старушка с шиньоном и в каком‑то нелепом платье. По залу прокатились смешки. Женщина чувствовала себя неловко и уже начала отмахиваться: мол, не нужно, она не будет участвовать.

— Как она сюда попала, интересно, — тихо сказала Ася. — Перепутала с клубом «Кому за…»?

— Фиг знает. Мы в ее годы может и не так чудить будем, — бросил Артем Асе, вдруг поднялся и пошел к сцене.

Он подошел к ведущему, что‑то сказал. Тот закивал и объявил, что у бабушки появился партнер. Та смущенно, но заулыбалась.

Выступления оказались сильными. Особенно Асе понравилось, как муж с женой пели знаменитое «Приходите в мой дом» — пожалуй, лучше оригинала, но окончательно сразил ее и всех знаменитый «Призрак оперы». Асю даже кольнула зависть, когда девушка взяла финальную ми третьей октавы не хуже Сары Брайтман.

Впрочем, остальные дуэты тоже были неплохи.

Артем с бабушкой пели последними. Когда зазвучал проигрыш «Широка река», Ася прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться. Она ждала, что сейчас будет испанский стыд. Но бабушка пела, конечно, по‑народному, со старомодными «подъездами», но чисто. Артем пел не громко, а скорее подыгрывал — кивал, разводил руками, изображал страдания на строках, где «одна беда стелет нам постель». Выглядело это забавно и трогательно‑мило. Зал постепенно ожил. К середине песни люди уже хлопали в такт, и даже бабушка начала тянуть руки к Артему, словно через «широкую реку», которая разделяла ее с «возлюбленным».

Ведущий поблагодарил участников и озвучил, что главный приз уходит дуэту, выступавшему третьим. Ася была согласна: «Призрак» был вне конкуренции. Но ведущий вдруг дождался тишины и сказал:

— Главный приз разыгран. Но у нас остался еще Приз зрительских симпатий. И, думаю, никто не будет возражать, что его следует вручить… самой горячей парочке нашего вечера! Артем и Надежда Петровна!..

Зал взорвался овациями. Надежде Петровне вручили и Артему небольшие подарочные пакеты с какими-то серттфикатами. Артем поцеловал ей руку, а она, не растерявшись, притянула его и чмокнула в щеку. По залу прокатился смех. Ася тоже смеялась, не сдерживаясь.

Ведущий объявил, что победители должны спеть на бис — вместе или по отдельности. Пара с «Призраком» взяла тайм-аут. А Надежда Петровна замахала руками:

— Нет‑нет, я свое отпела! Пусть мальчик поет!

Она быстро ушла со сцены, а Артем остался. Он поставил пакет у колонки, размял плечи.

— Может, не надо? — спросил он в микрофон.

— Надо! Давай! — крикнули из зала.

Артем обречено кивнул, потом подошёл к музыкантам, что‑то показал на телефоне. Те понимающе закивали.

«Клоун!» — подумала Ася. Она видела, как он нервничал на конференции: был собран, сжимал скулы, натянутый, как струна! А теперь он рисовался, паясничал, как Панч, который вот так же «кокетничал» со своей аудиторией — только без цифровой маски и экономических графиков.

Между тем Артем снял толстовку, оставшись в простой черной футболке. Он обхватил микрофон на стойке одной рукой, палец другой сунул в карман джинсов.

— Эта песня для девушки, с которой я пришел, — сказал он хрипло. — Чтобы ей было не так стыдно, что она меня сюда притащила. Ася, прости меня, я знаю, что обещал другое!

Ася усмехнулась. Она притащила!.. В зале одобрительно загудели.

Зазвучало вступление. Артем начал негромко, нараспев:

— Una mattina… mi son svegliato… O bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao…

Голос у него был не сценический, а скорее дворовый — что‑то среднее между Цоем и Шнуром. Впрочем, Артем и не пытался петь красиво. Он просто пел, покачиваясь, прикрывая глаза и наращивая темп:

— E se io muoio da partigiano, o bella ciao, bella ciao, bella ciao ciao ciao! E se io muoio da partigiano, tu mi devi seppellir!..

Припев зал подхватил. Сначала робко, потом громче…

К третьему куплету это уже не было похоже на караоке, а скорее на пьяный праздник, где энергетика исполнителя, трубач и кайфующий за установкой барабанщик зацепили всех одновременно. Песня, что называется, зашла. Люди хлопали и скандировали незамысловатое: «Белла чао, чао, чао».

Ася не млела от восторга и не завидовала, как в "Призраке". Она смотрела на реакцию зала с усмешкой, как смотрят на людей, собравшихся вокруг уличного музыканта.

Когда Артем закончил, ему хлопали долго. Он вернулся за столик, протянул Асе призовой пакетик и, тяжело дыша, упал на стул и вцепился в стакан с водой. Лоб его был в испарине.

— Мой папа называет таких, как ты, «выпендрёжниками». На русском песни не нашлось? — сказала Ася.

— Если бы я спел очередную «рюмку» или какую‑нибудь «Малиновую ладу», у всех бы пошла из ушей кровь. А что, тебе не понравилось? — спросил Артем.

— Ну… это было скорее шоу, чем пение. Харизма тебя вытащила. Держи, помаду сотри, Шаляпин…

Ася подала Артему салфетку, чтобы он вытер щеку от помады.

— Так понравилось или нет?

— Пойдет, — снисходительно улыбнулась Ася. — А ведь ты и правда обещал другое. В ресторане мы бы хотя бы поели. Может, что‑нибудь закажем?

Артем кивнул, и они заказали два «Цезаря», сырные палочки и коктейли. Ели, слушали чужие выступления — Ася комментировала их с видом знатока. Артем внимательно слушал ее, кивал и отвечал, что «ей, как профи, виднее».

То ли дело было в сытом желудке, то ли в уважении Артема, но в какой‑то момент Асе стало очень легко, и она даже предложила спеть дуэтом. Не удержалась от подкола — она‑то, Ася, поет явно лучше той бабушки! Артем пожал плечами и спросил: а что спеть?

Выбор песни затянулся надолго. То, что предлагала Ася, не нравилось Артему: что‑то он не знал, что‑то считал сложным. Когда предлагал сам — Ася вскидывала бровь и решительно отвергала.

Наконец им удалось найти компромисс.

Они вышли на сцену. Гитарист взял первые аккорды. Артем взял микрофон со стойки и начал тихо, пронзительным шепотом.

— Ты меня на рассвете разбудишь, проводить необутая выйдешь…

Ася пела свою часть чисто и мягко. Она смотрела в зал, лишь иногда поглядывая на экран со словами. В какой‑то момент Артем вдруг повернулся к ней и взял ее за талию. Ася замерла, но не отстранилась (разве немного перепутала слова) — она положила руку ему на плечо и почувствовала под тканью футболки твердую теплую мышцу.

— И качнутся бессмысленной высью, пара фраз, залетевших отсюда… — пели они вместе, чуть покачиваясь в танце. Ладонь Артема лежала у Аси на талии, и пальцы медленно, почти незаметно, поглаживали ее спину в такт музыке. Ей это было приятно…

— Я тебя никогда не увижу… — прошептал он в микрофон последние строки.

— Я тебя никогда не забуду… — ответила Ася так же тихо.

Эти фразы следовало повторить еще несколько раз, и Ася старалась держать драматический образ, но Артем смотрел на нее так всерьез и по‑настоящему, что она не выдержала и рассмеялась. Артем поплыл следом. И только гитарист доиграл романс в нужном настроении.

Под аплодисменты они ушли со сцены в обнимку и вернулись за столик. Ася опустилась на стул, чувствуя жар в лице, и махала на себя руками. Она сама не ожидала, что так войдет во вкус: живая музыка, приветливая публика, еще и Артем — с ним так приятно было петь, ведь он не тянул одеяло на себя, не любовался, не выпячивался.

— Я хочу еще! — сказала она вдруг и нетерпеливо пробарабанила ладонями по столу, как заяц по пеньку.

— Нас выгонят, — рассмеялся Артем. — Отдохни! Я уже охрип.

— Не хочу отдыхать! Я только распелась!.. Давай еще что‑нибудь споем?

Артем вдруг замер, будто услышал что‑то необычное. Ася же улыбнулась, надула губки и показала пальчиком: один дуэтик. Один!

— Ага, мы полночи будем только песню выбирать и споем ее дай Бог к утру, — пробормотал Артем.

— Да какие полночи? Время‑то, наверное, еще…

Ася достала телефон и с ужасом посмотрела на экран: почти одиннадцать и пять пропущенных от матери!

Ее словно холодной волной обдало. Она вскочила, извинилась и опрометью выбежала в холл. Прижав телефон к уху, стала объяснять сходящей с ума матери, что жива, здорова, просто телефон не слышала и уже едет.

Когда подъехало такси, Артем протянул Асе уже немного поникший букет и свой приз.

— Спасибо за вечер. Это было… потрясающе! — сказала она, разгоряченная после душного помещения. — Мы должны это повторить! Только выберем заранее песни, чтобы время не тратить. Хорошо?

— Договорились, — улыбался Артем.

Асе хотелось еще сказать так много, а лучше — вернуться и спеть напоследок, но время было безжалостно. И тогда она шагнула к Артему, быстро поцеловала его в щеку и прыгнула в такси.

Машина тронулась. Артем остался стоять на тротуаре, засунув руки в карманы. Ася помахала ему сквозь стекло.

***

Дома пахло успокоительным, родители не ложились. Отец был настроен устроить дочери разбор полетов. В другое время душа Аси ушла бы в пятки при одном только его грозном взгляде. Но теперь она вошла счастливая, засмеялась, обняла отца и попросила перенести все на утро.

Так же мимоходом, но крепко Ася обняла мать и, напевая что‑то, закрылась в ванной.

Ася долго лежала в темноте. Перед глазами все еще стоял караоке-бар, руки Артема на ее спине и их общий шепот в микрофоны.

Телефон звякнул. Новое сообщение: Артем прислал видео: сцена, ее силуэт, первые ноты «Коня». Оказывается, он снимал ее! Вот же...

Под видео была подпись:

«Я тебя никогда не забуду…»

Ася улыбнулась, набрала ответ и отправила:

«Я тебя никогда не увижу…»

Телефон мигнул почти сразу — пришел ответ:

«Я тебя никогда не забуду…»

Она тихо рассмеялась. Артем как будто решил сделать работу над ошибками и хотя бы так закончить романс, как положено. Так сказать, закрыть гештальт. А может, он просто прикалывался.

Ася перевернулась на бок, притянула подушку ближе и снова набрала:

«Я тебя никогда не увижу…»

Ответ пришел через пару секунд. Она уже знала, что там. Но все равно прочитала — от улыбок за вечер уже болело лицо.

Это могло затянуться на всю ночь, и Ася не стала отвечать. Просто смотрела на светящийся экран и строчку: «Я тебя никогда не забуду…».

ГЛАВА XIII. БУНТ НА КОРАБЛЕ

Лариса Сергеевна вошла в зал посреди распевки, и хор смолк на полуфразе. Всегда строгая, сегодня хормейстер выглядела особенно недовольной и не на шутку раздраженной.

— Шмелева! — резко прозвучал ее голос.

Ася сделала шаг вперед:

— Я здесь.

— Партию соло в «Есенинской Руси» и «Днях моих» знаешь? Сможешь спеть?

— Наверное.

— Тогда пой. Девочки, собрались, — сухо скомандовала Лариса Сергеевна и ударила камертоном по столу, дала тон.

Девочки переглянулись. Ася в самом деле хорошо знала партии соло и спела она их тоже хорошо.

— Отлично. Оставляем, — сказала Лариса Сергеевна, когда Ася замолчала. — Соло на конкурсе будешь петь ты, Ася.

— Лариса Сергеевна, а… — начала Ася растерянно. — А Маша?

— А Маша… — хормейстер выдержала злую паузу, будто сдерживаясь. — Маша уезжает с родителями в Турцию. И ничего, что у нас через четыре дня министерский конкурс в Петербурге.

— Но, Лариса Сергеевна, я...

— Что?

— Нет, ничего, — ответила Ася и опустила голову.

На трамвайной остановке она стояла расстроенная. Ее освободили до конца недели от всех занятий, кроме репетиций хора, чтобы она подучила партии, но радости не было.

Дело было в том, что Ася так и не сказала хормейстеру, что не поедет на конкурс. Точнее, собиралась сказать, мысленно репетировала этот разговор, но всякий раз что-то останавливало. Тогда она придумала план: до последнего ходить на репетиции, петь, обсуждать с девочками предстоящую поездку, а за день до конкурса позвонить Ларисе Сергеевне и сообщить, что сорвала голос или заболела. Да, это была ложь, но ложь во спасение и ложь безобидная — ведь в первых сопрано их было десять человек! Отсутствие Аси никто бы и не заметил. Но теперь ей поручили соло... И кто — грозная Лариса Сергеевна!..

И отказаться сейчас значило не просто подвести весь хор перед серьезным конкурсом, а запачкать свою репутацию... А поехать — значило пропустить панихиду в день памяти жертв политических репрессий на Бутовском полигоне, которую отец считал едва ли не священным событием. И что из этого было хуже, Ася не знала...

Она стояла, прислонившись спиной к прозрачной стенке остановки и искренне жалела, что не сказала правду еще тогда, в сентябре. Ведь это было так просто!

Трамваев все не было. Людей на остановке становилось все больше, они нервничали, вглядывались в рельсовую даль.

— На Комсомольской фура на путях встала, — вдруг сказал кто-то, и толпа разочарованно загудела. Кто-то не выдержал и пошел пешком, несмотря на слякоть и изморось.

Ася вздохнула. «Хороший денек», — подумала она, и в этот момент зазвонил телефон.

— Да, Артем, привет, — сказала Ася.

— Привет. Чего голос такой грустный?

— Да нет. Просто проблемы.

— Могу чем-то помочь?

— Помолись, чтобы меня не убили.

— Ого! А есть желающие?

— Скоро найдутся.

— Понятно. Давай, выкладывай, в чем дело, — сказал Артем.

Ася покосилась на людей вокруг.

— Сейчас мне не очень удобно, — сказала она. — Давай позже, когда домой приду. Правда я не знаю, когда это будет. Трамваи не ходят.

— Так давай я подъеду? Я все равно на машине. Заодно расскажешь, кто там на тебя покушается.

Когда у остановки притормозил скромный серый седан, Ася не обратила на него внимание.

— Девушка, подвезти?

Она обернулась. Из приспущенного стекла смотрел Артем. Ася удивилась весьма скромному авто, но ничего не сказала. Она обежала машину и прыгнула в теплый салон.

Артем выслушал рассказ Аси, не перебивая, глядя на дорогу и изредка поглядывая в зеркало заднего вида.

— А чего ты сразу не сказала, что хочешь провести этот день по-другому? Раз это так архиважно для твоей семьи? — спросил Артем, когда Ася замолчала.

— Важно, конечно… Только как-то стремно стало. Ты нашу Ларису не знаешь!..

— Так если это твои убеждения? Что стремного?Что она, не человек? Или отцу скажи, что форсмажор, надо выручать коллектив.

— Легко сказать! — воскликнула Ася. — Ты не знаешь моего отца! Ты сам чего лицо закрываешь, когда свои обзоры ведешь? Вышел бы, сказал, кто ты, кто твой отец! Ну? Как?

Артем ничего не ответил. Он остановился на светофоре и включил дворники. Изморось постепенно переходила в дождь.

— Ты сама-то куда хочешь, на полигон или в Питер? — спросил он наконец.

— Спрашиваешь!.. Конечно в Питер!.. На полигоне я два раза в год бываю. А в Питере не была ни разу. Еще и конкурс! Да я о таком и не мечтала. Эта Мальцева, которая в Турцию улетает, она у нас «звезда», прям Нетребко. Всегда солирует. И вдруг вместо Машки Лариса ставит меня, представляешь?

— А я не удивлен, — Артем улыбнулся уголками губ. — Я бы на ее месте сразу выбрал тебя, а не Машку.

— Ты лицо заинтересованное. Но спасибо.

Ася улыбнулась, но улыбка быстро сбежала с ее лица и снова уступила место растерянности.

— Короче, не знаю, что делать, — проговорила она, глядя в окно на мокрый осенний город. — Наверное, все-таки откажусь. Попрошу отца позвонить Ларисе и все объяснить. Все-таки это день памяти. Блин, если бы не прадед, все было бы по-другому! А так получается, что я меняю семью на сцену. Это неправильно...

— То есть подведешь живых из-за мертвых? — спросил Артем. — Думаешь, твой прадед того стоит?

Ася резко повернулась.

— Как это «стоит»? — возмутилась она. — Невиновного человека, отца четверых детей, расстреляли из-за ерунды, и ты это знаешь. И после этого говоришь такие вещи?

— Приехали, — сказал Артем, останавливая машину у ее дома.

Но Ася не выходила. Она ждала ответа.

— Ась, а если я скажу, что твой прадед был не таким уж и невиновным? — осторожно произнес Артем и посмотрел на нее.

— То есть? — Ася подалась вперед и повернулась к Артему. — Подожди, ты же сам сказал, что его расстреляли за анекдот. Твой архивный дядька подтвердил, ты признал, что проиграл...

Артем молчал. И Ася добавила:

— Или нет?

Он заглушил мотор, снял руки с руля. В салоне стало так тихо, что было слышно, как снаружи по крыше бьет дождь.

— Ася, в общем... если верить справке, которую прислали из МВД, твоего прадеда вообще не расстреливали...

Ася непонимающе посмотрела на Артема.

— То есть как?

— Его осудили по сто тридцать шестой статье на десять лет, но он умер спустя месяц после суда.

— Ничего не понимаю... Политическая — это пятьдесят восьмая статья. А сто тридцать шестая — это что?

Артем помолчал, словно набираясь сил, и выдохнул:

— Это... убийство, Ась.

Ася на сееунду застыла, потом растерянно улыбнулась:

— Убийство? Твой дядька с ума сошел?

— Подробностей в справке нет, там только общая информация, статья, — Артем покачал головой. — В реабилитации твоему прадеду отказали, поэтому с самим делом ознакомиться нельзя. Но удалось найти еще заметку в газете от того же, тридцать седьмого года. Там написано про труп, обнаруженный на участке Шмелёва Г.И. Скорее всего поэтому на заднем дворе копали, как запомнила твоя бабушка.

— А чей труп, не написано? — спросила Ася, не узнавая своего голоса. Сердце прыгало в груди, как мячик.

— Написано, — ответил Артем и посмотрел на Асю: — Предположительно Анастасии Шмелёвой. Его дочери.

Асю словно ударили.

— Но этого не может быть… — после паузы произнесла Ася одними губами. — Она упала. Так мама говорила!..

Артем достал телефон и показал экран к Асе. Она увидела выцветший машинописный текст, какую-то газетную вырезку: "...обнаружили труп молодой женщины, предположительно Шмелевой А.Г., дочери Шмелева Г.И., пропавшей нескоторое время назад... "

— Но как?.. — у Аси застучало в висках. — Зачем прабабушке было врать? Это же ее дочь!..

— Не знаю, — тихо ответил Артем. — Может, боялась. Может, любила и не верила. Может, стыдилась. Через год, в тридцать восьмом она переехала в ваш город. И ее можно понять: уж лучше пусть муж будет расстрелян за анекдот, чем умер в тюрьме за убийство собственной дочери.

Ася молчала. Она не хотела верить, но где-то внутри уже звенели слова матери о том, что у прадеда Григория был тяжелый характер, как он избивал жену и детей...

— Ну вот, ты расстроилась, — вздохнул Артем. — Я и в прошлый раз не стал говорить, знал, что ты расстроишься. Честно, я сам не ожидал такого поворота...

— Не ври. Как же не ожидал, когда сомневался, что за анекдот не расстреливают, — ответила Ася мрачно.

— Потому что за анекдот не расстреливали! Ась, просто послушай, — Артем взял Асю за подбородок и повернул ее голову к себе. — Пятьдесят восьмая статья, та самая знаменитая политическая, имеет много подпунктов. Там и измена Родине, и вооруженные востания, и шпионаж, терроризм и диверсии. Анекдот — это что? Это «антисоветская агитация». То есть статья пятьдесят восемь пункт десять. Но за нее не предусмотрена была высшая мера! Ну как сейчас не могут дать пожизненное за кражу. Это юридически невозможно, понимаешь? И я был уверен, что твой дед накосячил на расстрельную статью за ту же измену Родине или шпионаж. Но тут даже не пятьдесят восьмая, и не расстрел...

— Да уж, — выдохнула Ася. — Все равно в голове не укладывается... Может, это однофамилец? Мало ли Шмелевых?..

— Ась, ты сама видишь, слишком много совпадений. Но с другой стороны подожди вешать нос. Надо разобраться. Может, дочь у него была та еще оторва, и он как Тарас Бульба: я тебя породил, я тебя и убью?

Артем улыбнулся, но улыбка вышла неловкая.

— Это не смешно, — сказала Ася, не глядя на него.

Артем кивнул, отвел взгляд.

— Извини. Слушай, а хочешь, я перекину тебе все? Покажешь отцу. Вдруг он что-то знает.

Ася кивнула, открыла дверцу и вышла. Она шла к подъезду, даже не раскрыв зонтика, не чувствуя дождя. Уже у самой двери она вспомнила, что так и не поблагодарила Артема за то, что подвез ее. Но это было как будто и не важно... Ася достала ключи и вошла в дом.

***

Ася закрыла за собой входную дверь, положила рюкзачок на тумбочку в прихожей и прислушалась: из кабинета доносился голос отца, обсуждавшего какие-то балки, доски, гидроизоляцию... Стараясь не шуметь, Ася прошла на кухню, машинально поставила чайник, хотя есть не хотелось совсем.

— О, Асенька? — убирая телефон в карман домашнего халата, Борис Аркадьевич появился в дверях. — Ты почему так рано? Случилось что-то?

— Нет, пап, все в порядке. Занятия отменили, — ответила она и, помедлив секунду, через силу озвучила мучивший ее вопрос: — Пап… Скажи, а насчет прадеда Григория… то, что его расстреляли именно за анекдот, — это правда?

Борис Аркадьевич не ответил сразу. Он хмыкнул, неторопливо подошел к столу, отодвинул стул и сел напротив Аси, сцепив крупные пальцы в замок.

— То есть, поясни, пожалуйста, в каком смысле «правда»?

— Ну… — Ася почувствовала, как нервничает, и опустила глаза на столешницу. — Откуда вообще пошла эта история? Я знаю, что так всегда говорила прабабушка Татьяна, но есть ли документальные факты, которые это подтверждают?

— Вот как. Любопытно, — негромко произнес Борис Аркадьевич. — Значит, слова твоей собственной прабабушки, пережившей весь этот кошмар, для тебя не имеют веса? А могу я поинтересоваться, откуда вдруг возникла эта внезапная тяга к разоблачениям и поиску доказательств?

Ася вздохнула. Но отступать было некуда.

— Помнишь того парня с конференции? Ну, который по Колчаку спорил? Ты еще сказал, что "он не плох", — Ася торопливо разблокировала смартфон. — Мы тогда после конференции немного поговорили. Ну там, революция, советская власть, последствия. Я сказала про прадела, а он засомневался. Я почти забыла, но сегодня он прислал мне кое-что. Вот, посмотри… Я ничего не понимаю.

Она протянула телефон через стол, но отец даже не шелохнулся, чтобы взять его или достать очки, лишь бросил на светящийся экран равнодушный взгляд.

— И что же там написано? Что Шмелев Гэ И хладнокровно убил собственную дочь Шмелеву А Гэ? И ты готова в это поверить?

Ася замерла:

— Так ты… ты знал?

— Разумеется, — вздохнул отец, и лицо его приобрело выражение усталой скорби. — И прекрасно понимаю цену этим бумагам. Ася, ты столько читала самая, столько я давал тебе материала, свои работы, статьи Гришеньки... но рассуждаешь так, как будто никогда не слышала о методах следствия в тридцать седьмом году! Человека брали по доносу за неосторожное слово — за тот самый треклятый анекдот, — а дальше машине требовалась кровь. Любое бытовое несчастье, любую беду следователи выворачивали наизнанку, выбивая признания в чудовищных зверствах, чтобы отчитаться о раскрытии очередного гнезда контрреволюции.

— Но ведь бабушка Татьяна вспоминала, как во дворе копали люди в форме. И в заметке этой дурацкой прямо сказано! — возразила Ася и на эмоциях стукнула ладонью по телефону, — останки двадцатилетней Анастасии нашли закопанными на заднем дворе дома… Ее ведь действительно нашли там, пап!

— Это был несчастный случай, Асенька, — твердо, глядя ей прямо в глаза, произнес отец. — Анастасия упала и погибла мгновенно. А теперь представь себе обстановку того времени: террор, доносы, всеобщая подозрительность. Кто стал бы разбираться? Верующего человека, церковнослужителя, немедленно обвинили бы в умышленном преступлении, а всю его семью — жену и четырех детей мал-мала-меньше — растерзали бы следом, отправили бы в лагеря, как родственников преступника. Григорий Иванович пошел на этот страшный поступок исключительно ради того, чтобы спасти остальных детей. Это была трагедия, его великая жертва, а не уголовщина.

— Но похоронить без гроба, на заднем дворе, где коровы... без единой молитвы, без отпевания? — прошептала Ася, чувствуя, как внутри все сжимается от страшной картины. — Как он мог?

— А ты полагаешь, то время дало бы ему возможность пригласить священника или отпевать Анастасию в храме? О святая простота, — почти ласково улыбнулся отец. — И еще. Не суди, да не судима будешь. Мы не имеем права мерить тот ад мерками нашего сегодняшнего комфорта. Дело было наверняка так: когда Григория Ивановича арестовали за антисоветские разговоры, чекисты перерыли весь участок, наткнулись на захоронение и тут же сшили два дела в одно, чтобы подвести под высшую меру. Вот и вся «правда», которую ты так старательно ищешь в бумагах палачей.

— Но его не расстреляли. Он умер в тюрьме. Об этом ты тоже знал? — спросила Ася.

— Это момент спорный. Татьяна всегда рассказывала мне, что Григория именно расстреляли, и я ей верю больше, чем чекистским писакам. Но даже если так. Смерть дочери, пытки, позорный суд, я бы сказал судилище... А потом камера, нечеловеческие условия, уголовники, звери-вертухаи... Неужели тебя удивляет его смерть?

Ася смотрела на потемневший дисплей телефона. Объяснения отца звучали логично и гладко, но внутри у Аси оставался какой-то неприятный холодок нестыковок.

— И все-таки… почему в семейных альбомах нет ни одной ее карточки? — тихо спросила она. — Взрослая девушка, двадцать лет… Почему о ней вообще никогда не говорили?

— Время было такое, раньше не фотографировали каждый свой шаг. А не говорили, потому что воспоминание слишком болезненное, — ответил Борис Аркадьевич и слегка стукнул дочь по кончику носа: — Ну как, успокоилась, любопытная Варвара?

— Да, пап… — пробормотала она.

— Вот и слава Богу.

И Борис Аркадьевич поднялся, выключил кипевший чайник, затем повернулся к висевшей в углу иконе и широким жестом перекрестился.

— А вообще, хорошо, что ты спросила меня напрямую, Ася. Искренность и доверие в семье — это бесценно и важно, — сказал вдруг Борис Аркадьевич, заложив руки за спину и пристально глядя на дочь, точно сканируя. — Ты ведь больше ничего не хочешь мне сказать?

Ася вскинула голову:

— Что именно?

Борис Аркадьевич не спеша достал свой смартфон, провел пальцем по экрану и повернул экран к Асе. На видео, снятого с некоторого расстояния, в полутемном зале караоке-бара, Ася стояла рядом с Артемом. Его рука лежала на ее талии, они смотрели друг на друга и пели...

— Вчера мне показали студенты, — со вздохом проговорил отец, не сводя с Аси тяжелого взгляда. — Спрашивают: не ваша ли дочь так замечательно поет Рыбникова? Я вот только не пойму, этот юноша... не тот ли самый с конференции? Это он тебе прислал эти бумажки?

Воздух в кухне словно закончился. Ася почувствовала, как к горлу подступил ком. Руки и ноги похолодели.

— Папа… это был просто день рождения... мы случайно там встретились, спели…

— Я очень хочу верить, что все было именно так, — с горечью произнес Борис Аркадьевич. — И я не собираюсь ругать тебя или читать нотации. Но меня тревожит то, с какой легкостью ты начала хитрить и увиливать. Ася, у тебя есть жених и определенная репутация. Ты будущая жена священника!.. Повторяю, я не ругаю тебя, дочка, просто напоминаю, что дьявол всегда приходит под маской обаяния, необыкновенной эрудиции и тонкого ума. Посмотри, как быстро этот человек заставил тебя лгать, сомневаться в памяти твоих предков, изменить себе и петь с ним в прокуренном кабаке пошловатые песенки...

Борис Аркадьевич сделал паузу, давая каждому слову проникнуться в Асю.

— И я надеюсь, у тебя хватит рассудительности понять, что любое дальнейшее общение с этим юношей не просто нежелательно, но и духовно гибельно. Ты согласна со мной?

Ася сидела неподвижно, словно статуя, не в силах поднять на отца глаза.

— Да, папа, — едва слышно отозвалась она.

— Это хорошо, — сказал Борис Аркадьевич и, поцеловав Асю в макушку, вышел из кухни.

ГЛАВА XIV. СКЕЛЕТ В ШКАФУ

Ася сидела за пианино и занималась уже второй час. Дома она была одна, поэтому пела в полный голос, открытым звуком, и горло уже начинало немного зажимать.

Допев партию, Ася остановила диктофон и включила прослушивание записи. Некоторые места ей все же не понравились, но их отработку Ася оставила на вечер. Она глотнула теплой воды, встала и, потянувшись, прошла по залу к окну. Там опять было серое небо, снова шел дождь, и, несмотря на то что было всего десять утра, в доме как будто уже сгущались тяжелые вечерние сумерки.

На душе у Аси было тоже мрачно. Во‑первых, уже было двадцать восьмое октября, через два дня конкурс, а она все еще не поговорила с Ларисой Сергеевной. Точнее, она дважды за утро звонила ей, но у той был отключен телефон. Как будто назло.

Ну а еще Асю тяготил разговор с отцом. Несмотря на то что он вроде все разложил по полочкам, внутри как будто что‑то сопротивлялось, да так сильно, что Ася всерьез задумалась: а не искушение ли это в самом деле.

И дело было не только в Артеме и ее обещании не видеться с ним.

Мать всегда говорила, что Ася слишком чувствительная. Наверное, так оно и было, потому что история убитой Анастасии — двоюродной бабушки, тезки и на момент смерти почти ровесницы — не выходила у нее из головы. Она так много думала об этом, что ей даже накануне приснился кошмар: как она пытается выбраться из земляной ямы, кричит, но наверху видит лишь коровьи головы…

Ася опустила крышку фортепиано, убрала ноты, и мысли ее снова вернулись к этой истории. Тогда Ася подошла к книжному шкафу и достала тяжелый семейный альбом в тисненом переплете. Она медленно перелистывала плотные картонные страницы, вглядываясь в старые фотографии.

От тридцатых годов их осталось не так уж много. Самым отчетливым и хорошим по качеству был снимок 1935 года. Снимали в фотоателье, на фоне нарисованного южного пейзажа.

В центре, положив широкие ладони на колени, сидел прадед Григорий Иванович — статный крепкий мужчина с бородой и тяжелым, глубоко посаженным взглядом. Слева, чуть ссутулившись, в черном длинном платье и платке сидела прабабка Татьяна Ильинична. На руках она держала маленькую Верочку (Асе было так непривычно видеть бабушку такой). Рядом, по разным сторонам от родителей, стояли еще трое детей: Андрей, Лиза, Ольга.

Фотография была обрезана с правого края. Ася никогда не обращала внимания на эту деталь. Мало ли? Нестандартное фото, не влезало в «ушки» альбома или рамку, порвали, поставили пятно — да что угодно!

Но на этот раз Ася провела пальцем по правому краю снимка и вдруг нахмурилась. Она села за стол, включила настольную лампу, взяла линейку и прикинула: если прадед — это центр фотографии, а левая, полноценная половина снимка — десять сантиметров, то весь снимок должен быть двадцать сантиметров, а не пятнадцать. Получается, кто‑то отрезал пять сантиметров только с одной стороны, в то время как левый край — с бутафорской колонной, кипарисами и луной — оставил нетронутым.

«Уж лучше бы его откромсали», — подумала Ася и снова внимательно посмотрела на срез. Он проходил ровно вдоль плеча Лизы.

И тут взгляд зацепился за странную деталь. На светлом платье Лизы, прямо у плеча, виднелось едва заметное затемнение. Раньше Ася принимала его за складку примятого рукава-фонарика, но теперь решила присмотреться. Она принесла из кабинета отца лупу, поднесла стекло к карточке — и по спине пробежал холодок.

Это была кисть руки. Выцветшие, почти слившиеся со складками платья пальцы, лежавшие на плече Лизы. На этих пяти вырезанных сантиметрах кто‑то был. Кто-то стоял рядом с Лизой и обнимал ее.

«Анастасия?..» — пронеслось в голове у Аси. Но если молодая девушка просто упала и разбилась насмерть, зачем вырезать память о ней с единственного семейного снимка? Кто это сделал? И зачем?

Вряд ли кто‑то мог ответить Асе на эти вопросы кроме отца. Но ему она больше ничего говорить не хотела. Хватило одного раза. Впрочем, можно было попробовать по-другому…

В кабинете Бориса Аркадьевича стояла мертвая тишина, разве что тяжело шли старинные напольные часы. Окна были, как всегда, зашторены плотным темно‑зеленым бархатом с золотой бахромой, и здесь было совсем темно. С портрета на стене на Асю смотрел прадед Григорий Иванович. В полумраке его глаза казались черными провалами, и Ася поспешила включить люстру. Перекрестившись и пробормотав: «Прости меня, Господи», — она подошла к стеллажам.

Она сама не знала, что ищет. Ее пальцы перебирали подшивки, машинописные и рукописные листы, распечатки в файликах, ксерокопии — материалы по работе отца, по восстановлению церкви, для будущей книги…

Ася почти окончательно уверилась, что ее затея бесполезная и некрасивая, когда вдруг на самой верхней полке она нащупала плотную папку‑скоросшиватель.

В этот момент напольные часы в углу хрипло зашипели и тяжело пробили полчаса одиннадцатого. Ася вздрогнула всем телом, едва не выронив папку на пол.

Внутри оказались ксерокопии на вполне современной белой бумаге, местами чуть тронутой желтизной. По краям страниц тянулись широкие черные полосы. В правом верхнем углу листов стояли какие‑то штампы с номерами: «л. д. 12», «л. д. 13 об.». Некоторый текст был написан от руки, другой набран на машинке, — все с датой 1937 года. Это была копия следственного дела, к которому архивариус Артема так и не смог подобраться законным путем.

Первыми Ася увидела черно‑белые фотографии: на одной — разрытая земля у покосившегося коровника, комья земли, примятая крапива. На другой — труп, наполовину вытащенный из земли. Лицо было скрыто слипшимися прядями, шея неестественно изогнута. У плеча — картонная табличка с цифрой «7».

Внизу был крупный план лица: опухшее, восковое, уголки губ стянуты судорогой. От одного взгляда Асю затошнило, будто тяжелый, гнилостный запах разложения и сырой земли просочился сквозь бумагу и время…

Она прижала ладонь ко рту и зажмурилась, глубоко вздохнула и только потом перелистнула еще несколько страниц.

«Акт судебно‑медицинского исследования трупа гр‑ки Шмелевой А. Г., 1917 г. р.», — прочитала Ася.

…При наружном исследовании обнаружен обширный вдавленный оскольчатый перелом свода и основания черепа в правой теменно‑затылочной области, сопровождавшийся массивным разрушением вещества головного мозга. Характер повреждений свидетельствует о неоднократном (не менее трех) нанесении ударов твердым тупым предметом с ограниченной контактной поверхностью (предположительно, бойком молотка).

...

При внутреннем исследовании установлено наличие беременности. По совокупности морфологических признаков (величина матки, развитие сформированного плода и пр.) срок беременности определяется приблизительно в 12 недель. Данные обстоятельства зафиксированы в протоколе осмотра и подтверждены заключением привлеченного специалиста…

— Господи, помилуй… — ошеломленно выдохнула Ася. В этой страшной яме, оказывается, оборвались не одна, а две жизни…

Ася с силой сжала скулы и перевернула страницу. Это был протокол допроса Шмелева Г. И.

Прадед Григорий упорно твердил следователям одно и то же. Его дочь Анастасия «по нерадению оступилась в темноте на лестнице подпола, ударилась головой о край железного бака для засолки, от какового удара мгновенно преставилась». А он, Григорий, «убоявшись напрасных подозрений, положил тело в землю, дабы не навлечь на семью беду». В том «каялся, но убийства не чинил».

Следом шли показания другого человека.

«Протокол допроса свидетеля Крылова Николая Васильевича, 1915 г. р., оперуполномоченного районного отдела НКВД, от 29 мая 1937 г.

Допрос провел следователь следственного отделения районного отдела милиции Турпаев И. Н.

Вопрос: Скажите, в каких отношениях вы состояли с гр‑кой Шмелевой Анастасией Григорьевной, 1917 г. р.?

Ответ: С осени 1936 года мы состояли с гр‑кой Шмелевой Анастасией в близких личных отношениях и хотели пожениться.

Вопрос: Известно ли вам о наличии у гр‑ки Шмелевой А. Г. беременности?

Ответ: В начале мая 1937 года гр‑ка Шмелева А. Г. сообщила мне о своей беременности. Я был очень рад этому и в очередной раз предложил оформить брак в установленном законом порядке.

Вопрос: Каковы были отношения гр‑ки Шмелевой А. Г. с ее отцом, гр‑ном Шмелевым Г. И.?

Ответ: Отношения были крайне напряженными. Шмелев Г. И. держал всю семью в постоянном страхе, систематически учинял дома скандалы и допускал рукоприкладство в отношении своей жены и младших детей. В отношении же самой Анастасии он открытого физического насилия применять опасался, зная ее активную общественную работу на фабрике и намерение вступить в ряды ВЛКСМ. Однако со стороны отца в ее адрес постоянно звучали угрозы и проклятия.

Вопрос: Какие действия вы предпринимали в связи с известием о беременности и опасениями гр-ки Шмелевой за свою безопасность?

Ответ: Узнав о беременности, я настаивал на немедленной регистрации брака и переезде Анастасии ко мне, намереваясь лично и открыто поговорить со Шмелевым Г. И. Однако Анастасия категорически просила меня к ним в дом не приходить и в конфликт пока не вмешиваться. Она была уверена, что сможет объясниться с отцом сама, и прямо говорила мне, что боится: если вмешаюсь я, отец сорвет всю злобу на ее матери и малолетних детях.

Вопрос: Когда и при каких обстоятельствах вы видели гр‑ку Шмелеву А. Г. в последний раз?

Ответ: Последний раз я видел ее вечером 14 мая 1937 года. Мы встретились в кино, а потом я проводил ее почти до дома. Она пообещала мне, что в тот же вечер объяснится с отцом. Я настаивал, чтобы присутствовать при этом, но она отказалась.

(В 14 час. 20 мин. допрос прерывался ввиду тяжелого состояния допрашиваемого. Допрос возобновлен в 14 час. 50 мин.)

Вопрос: Кого вы подозреваете в совершении данного преступления и на каких основаниях?

Ответ: Убежден, что Шмелев Г. И. совершил это злодейское убийство исключительно на почве его непримиримой классовой и идеологической вражды к советской власти. Анастасия стремилась к честной, открытой трудовой жизни. Известие о ее намерении связать свою жизнь со мной — сотрудником органов НКВД — послужило прямым поводом к расправе. Зная фанатичный и деспотический характер Шмелева, считаю, что в припадке озлобления он учинил над дочерью физическую расправу, после чего предпринял меры к сокрытию следов совершенного им преступления...

Ася опустила лист. Версия прадеда про оступившуюся девушку и железный бак теперь выглядела не просто слабой, а чудовищно нелепой на фоне этих сухих строк…

— Ты что здесь делаешь?!

Ася вздрогнула и подняла голову. В дверях кабинета стояла Анна Михайловна.

— Григорий все-таки убил ее, — сдавленно ответила Ася. — Убил собственную дочь. Забил молотком, а потом закопал в коровнике!

— Господи… Тебе заняться нечем?! — выдохнула Анна Михайловна, прижимая руки к груди.

— Мама, откуда эти копии? — спросила Ася.

Мать тяжело задышала, оглянулась на пустой коридор и бессильно опустилась на краешек стула.

— В конце девяностых отец хотел добиться полной реабилитации прадеда. Но пришел отказ. Отец у нас вроде тебя, с шилом в одном месте!.. Не поверил, не успокоился. Нашел нужных людей, заплатил бешеные деньги, чтобы ему сняли копию дела.

— И он, зная все это… — Ася с силой ткнула пальцем в документы, — продолжал уважать его?

— Отец не поверил ни единому слову, — глухо отозвалась мать. — Сказал, что это чекистская фальсификация.

— Мама, какая фальсификация?! — голос Аси сорвался. — Это заключение судмедэксперта! Анастасия была беременна! Это невозможно подделать задним числом!

— Боря объяснил, что этот нквдэшник надругался над Анастасией. Понуждал к сожительству, а когда она отказалась, то выследил ее и убил. Старик же просто испугался, растерялся, ну и спрятал тело, чтобы не погубить остальных детей. А чекисты все сфабриковали. Показания выбили…

— И ты в это веришь? — Ася в упор посмотрела на мать. — Ты сама рассказывала, что Григорий избивал прабабушку! И этот Крылов пишет ровно о том же! Кто ему об этом мог сказать, если не сама Анастасия?

Мать отвела глаза. На ее лице проступила горькая усталость, быстро сменившаяся глухим раздражением.

— Да кто ж меня, дуру, за язык‑то тянул!.. — Анна Михайловна закатила глаза, а потом подалась вперед и заговорила: — Ася, закрой эту проклятую папку и забудь. Восемьдесят лет прошло, кости давно сгнили! Какая теперь разница, кто кого любил и кто кого убил?!

— Мам, как ты можешь?..

— Могу, — отрезала мать. — Потому что для меня главное, мир и покой в нашем доме! Так что убирай эту макулатуру с глаз долой, и иди давай, вон, белье погладь, делом займись!

Анна Михайловна резко поднялась, выхватила документы из рук дочери и с силой затолкнула папку обратно на верхнюю полку.

***

В тот вечер Ася не вышла к ужину. Она сидела на кровати, сжимая гриф гитары и тихо бренчала. Но перед глазами стояли строки протоколов.

Молоток… Три удара по голове. Яма возле коровника.

Если бы это был несчастный случай, разве любящий отец закопал бы дочь в нечистотах, как собаку? Нет. Анастасия повела себя не так, полюбила не того, забеременела, хотела уйти.

И в этом, пожалуй, крылось для Аси самое страшное открытие.

Чекисты, НКВД... в их семейных преданиях они всегда были абсолютным злом, палачами. Но получалось, что для Анастасии этот парень парадоксальным образом оказался безопаснее родного отца. Именно в «безбожнике» она нашла защиту от «праведника». И Григорий не простил ей этого предательства. Она стала «нечистой» — и прадед зарыл ее там, где ей, по его мнению, было самое место.

А прабабушка Татьяна? Она наверняка догадывалась или все знала, и потому вырезала собственную дочь ножницами со снимка. Но как можно было так поступить с собственным ребенком? Не простила ареста мужа? Также презирала и ненавидела, как и Григорий? Или боялась его даже после его смерти?

Для Аси все словно перевернулось вверх дном: девушку, забитую до смерти, вычеркнули из семейной памяти, зато портрет ее убийцы висел на самом почетном месте в их доме, а послезавтра его имя с придыханием зачитают в списке невинных жертв репрессий…

Ася ударила по струнам — аккорд вышел неожиданно резким и грубым. Она положила гитару и вышла в коридор.

На кухне родители обсуждали предстоящую поездку — поехать на одной машине или на двух? Отец особенно беспокоился за Ксюшеньку: как та в ее положении перенесет долгую дорогу.

— Ася, ты, наверное, поедешь с Гришенькой на заднем сиденье, — сказал отец, заметив ее.

Ася остановилась в дверном проеме. В горле стоял ком, но она заставила себя посмотреть отцу прямо в глаза:

— Я не поеду с вами, папа.

Повисла звенящая тишина. Нож в руке Анны Михайловны замер над куском сыра. Она поджала губы и словно крикнула Асе глазами: «Не начинай!»

— Что, прости? — отец медленно повернулся, брови тяжело сдвинулись к переносице.

— Завтра я со своим курсом уезжаю на конкурс в Петербург, — Ася сжала кулаки за спиной, чтобы унять волнение. — Заболела солистка. Я пою вместо нее.

В глазах отца на мгновение мелькнуло искреннее изумление, затем губы скривились в тяжелой усмешке. Внутри у Аси все сжималось от страха, но она впервые в жизни не отвела глаз и не опустила голову.

— Жаль, — наконец процедил сквозь зубы отец, но это слово прозвучало не как сожаление, а как приговор.

— Ну, надо так надо! — торопливо вмешалась Анна Михайловна. — Борь, раз Ася не может, Ксюша с нами поедет. Я на заднее сиденье сяду, а Ксюшеньку на переднее устроим…

Что было дальше, Ася не слышала. Она развернулась и вернулась в свою комнату, захлопнув дверь.

Два дня назад она пообещала отцу держаться подальше от Артема. Теперь же достала телефон и набрала его номер. Пошли длинные гудки, но звонок сбросили. На экране появилось: «Занят, перезвоню».

Тогда Ася вбила текст:

«Анастасия Григорьевна Шмелева, 1917 года рождения. Найди ее фото. Пожалуйста».

Нажав «Отправить», Ася положила телефон на колени и глубоко вздохнула, глядя в темное окно, за которым шел бесконечный осенний дождь...

ГЛАВА XV. ПУТЕШЕСТВИЕ ТУДА И ОБРАТНО

Поездка в Петербург стала для Аси своеобразным обезболиванием.

Они выехали поздно вечером на большом автобусе — «лайнере», как назвала его Лариса Сергеевна, а уже утром были на месте.

Ася пришла в восторг от Петербурга в первый же день после экскурсии в Царское Село. Экскурсовод отметила, что им очень повезло с погодой: было свежо, но солнечно и безветренно. Ася с Миланой и Соней не столько слушали рассказ, сколько фотографировались со всем, что попадалось на глаза. А потом начались репетиции, конкурсное волнение, само выступление, и снова бег по музеям: Эрмитаж, Петропавловская крепость, смотровая площадка Исаакиевского собора, где Ася с удивлением узнала, что панически боится высоты.

Три дня пролетели как одно мгновение. Свободные часы перед отъездом ушли на сувениры. Память телефона была забита фото и короткими видео, а голова — впечатлениями.

Не то чтобы Ася забыла обо всем на свете. Матери она все-таки позвонила: Анна Михайловна посоветовала дочери теплее одеваться, беречь связки от ветра и сказала, что дома все нормально: поездка на Бутовский полигон «прошла благополучно», Ксюшеньку в дороге даже ни разу не укачало. Про отца мать не упомянула, а Ася не стала спрашивать.

Был еще звонок Димитрию. Ася искренне обрадовалась, услышав его голос, и рассчитывала, что это взаимно, но он сухо сообщил, что сейчас занят, торопливо извинился и пообещал позвонить позже. Но так и не перезвонил.

Обратный путь — снова в ночь — показался куда быстрее. Ася почти всю дорогу спала под мерный гул мотора и никак не ожидала, что дома, едва переступив порог и наскоро позавтракав, снова почувствует усталость. Она приняла душ и легла в постель.

...Из сна ее выдернул звонок телефона, предательски спрятавшего где-то одеяле. На экране высветилось: «Артем».

— Привет, матушка!

— Привет… — хрипло отозвалась Ася, щурясь от дневного света.

— Разбудил? Извини.

— Да нет, я просто… с дороги, — Ася села на кровати, нащупывая ногами тапочки. Часы показывали начало одиннадцатого.

— Как Питер? Взяли золото?

— Не-а. Ничего не заняли. Даже Лариса Сергеевна не ожидала, что будет такой уровень. Но все равно было здорово: и конкурс, и город. Решили усложнить программу и попробовать еще через год. В общем, все довольны, как слоны.

— Это главное, — в трубке повисла короткая пауза, что-то пикнуло, защелкали клавиши. — Я чего звоню. Фотографий твоей Анастасии я не нашел. Но я вот о чем подумал. Знаешь, где снимок точно должен быть? На памятнике. В тридцать седьмом крестов почти не ставили, тем более она собиралась в комсомол. Да и жених ее наверняка постарался сделать нормальное надгробие. Вопрос только в том, уцелело ли оно. Все-таки столько лет прошло.

Ася усмехнулась:

— И что ты предлагаешь? Ехать на кладбище?

— Да, — спокойно ответил Артем. — Тверская область, Рамешковский район, село Сутоки. По платной трассе доедем часа за три.

Зевок застрял у нее в горле. Сонливость как рукой сняло.

— Ты серьезно?.. Прямо сейчас?

— А чего тянуть? Погода хорошая.

— Ну хорошо... Подъезжай через час.

— Да я уже у здесь. В окно выгляни.

Ася вышла на кухню и отодвинула занавеску. У калитки стоял массивный черный внедорожник. Водительская дверь приоткрылась, и Артем махнул ей рукой. Ася, не опуская телефона, машинально помахала в ответ.

— А где твоя серая машина?

— Та не моя, — усмехнулся он. — Каршеринг. Десятилетний «Логан» не привлекает столько внимания ДПСников, как Гелик. Но дорога дальняя, каршеринг я в такую глушь гнать не рискнул, так что поедем на моей дылде. В общем, жду, не копайся.

***

Дорога неслась серой лентой, рассекавшей бесконечные перелески и убранные, потемневшие поля. Первое время Ася мельком разглядывала безупречный салон. «Янтарная комната на минималках», — думала она, стараясь лишний раз не шевелиться. Потом привыкла и спокойно откинулась на кожаном кресле, глядя в окно.

— Вообще я даже удивлен, что ты так быстро согласилась, — нарушил тишину Артем.

— Потому что для меня это правда важно — вернуть Анастасию в семейный альбом, — ответила Ася. — Все, что с ней сделали — это чудовищная несправедливость. А я ее не переношу.

— …Если у вас начинается дрожь негодования при каждой несправедливости, то вы мой товарищ, — пробормотал Артем.

— Что? — переспросила Ася, повернувшись к нему.

— Это Че Гевара сказал.

Ася слабо усмехнулась и, бросив взгляд на дорогую отделку приборной панели, заметила:

— Так. Теперь ты точно не отвертишься. Ехать нам еще долго, так что выкладывай. Почему ты такой?

— Какой?

— Сам знаешь. Неправильный мажор.

— Во-первых, я терпеть не могу это слово, — поморщился Артем, плавно обгоняя чадящий лесовоз. — Это слово ругательное, и прошу его ко мне не применять.

— Как скажешь, — не поняла цитаты Ася. — Тогда объясни, почему ты бросил все свои элитные университеты?

— Почему бросил? Из некоторых меня выставили.

— Из Англии? — предположила Ася.

— Да. Я туда изначально ехать не хотел, — Артем бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида. — После развода мать переехала в Лондон, и по условиям их договора с отцом каждое лето я должен был проводить с ней. Климат отвратительный, сырость, слякоть и лицемерие на всех уровнях… Но меня никто не спрашивал. А после школы отец с матерью впервые за столько лет проявили поразительное единодушие: только Оксфорд, программа PPE. Отец рассчитывал, что я освою макроэкономику, вернусь в Москву и буду вникать в его бизнес. А мать мечтала, чтобы я пристроился в Англии и окончательно ассимилировался.

— И оба просчитались?

— Ну, с учебой проблем не было, — усмехнулся Артем. — Проблемы начались с окружением. Нам с первого семестра вбивали в голову непогрешимость британских институтов и величие Британской империи. А уж когда началась вся эта история с Украиной, там просто у всех сорвало планку. Слушать их истерики про «дикую восточную агрессию» стало до блевоты. Чья бы, черт возьми, корова мычала! Ну я и начал задавать вопросы: про ирландский картофельный голод, про зачистки в Шотландии, про колонии и выкачанные из Индии триллионы, про концлагеря в Кении… Особенно усердно подтявкивал профессуре один польский паренек из дипломатической семьи. В какой-то момент он перешел на прямые оскорбления, и я сказал, что он отлично иллюстрирует сейчас слова Черчилля, что Польша — гиена Европы. Так этот ублюдок прислал мне потом в личку фото погибших российских солдат с подписью: «Нравится? У меня еще есть».

— Мразь, — не сдержалась Ася и с тревогой вспомнила Павла, брата...

— Ну я ему ответил то же самое. Только еще выбил пару зубов для убедительности.

— Понятно. В этом цирке так еще не шутили, и тебя сразу отчислили?

— Ну не сразу. Я еще успел помотать им нервы. — Артем усмехнулся, глядя вперед на пустую трассу. — Знаешь, я ни о чем не жалею. Зато у меня выработался стойкий иммунитет к преклонению перед Западом. Я увидел эту систему изнутри, без глянца. И самое жалкое там — это наши «несчастные» эмигранты, готовые ползать на брюхе, лишь бы сойти за «своих». У меня была знакомая девчонка, с пяти лет жила в Лондоне, два года встречалась с парнем из таких же переехавших русских. Я спросил ее как-то, почему они не живут вместе. Знаешь, что она ответила? Родители парня хотят, чтобы он женился только на коренной англичанке, но пока он в поиске, ему милостиво разрешили общаться с ней. И она рассказывала мне это на полном серьезе, с пониманием и даже уважением. Черт! Каким лакеем нужно быть внутри, чтобы терпеть такое?

— Парень тоже хорош, — хмыкнула Ася. — Видно, согласен, чтобы ему подыскали настоящую «леди».

— Ага. Притом что эти «леди» там частенько выглядят, как чистокровные бульдоги.

— Ладно, с британской аристократией понятно. А в Германии что пошло не так? — продолжала расспрашивать Ася.

— В Германии меня никто не выгонял, там все вышло по-другому. Отец был категорически против российских вузов, и я выбрал Свободный университет Берлина. Там тоже сильная экономическая школа. Я знал, что в кампусе очень сильны левые настроения, но не думал, что меня это настолько затянет. Я читал Маркса и франкфуртцев просто взахлеб. Маркузе открываешь — а там один в один про наше общество потребления, где людей купили комфортом. Работам полвека, а они будто сегодняшнюю жизнь комментируют. В общем, познакомился с другими студентами, через них — с местными активистами. И понеслось: профсоюзные митинги, забастовки, споры ночи напролет в пивных Кройцберга. Потом уличные стычки с полицией, сломанный нос…

— Тебя били полицейские? — изумилась Ася.

— Били? — Артем хмыкнул. — Да немецкая и французская полиция работает так, что наши силовики на их фоне выглядят вегетарианцами. Мы в двадцать третьем поехали в Париж на забастовку против пенсионной реформы. Вот там был реальный фронт: баррикады, слезоточивый газ, горящие витрины банков, перевернутые машины. Собственно, тогда я и завел свой канал.

— Жесть… Слушай, а почему «Панч»?

— Меня так еще в Англии прозвали. Панч — это их традиционная ярмарочная кукла, вроде нашего Петрушки, только злее и с дубинкой. Он там лупит всех подряд: полицию, судей, короля, черта. А я любил доставать неудобными вопросами приглашенных профессоров-неолибералов. Вот кличка и прилипла.

— Мда, — Ася вздохнула. — В России этот подтекст вряд ли кто-то считает.

— А я и не целился в русскоязычный сегмент, — ответил Артем. — Первое ядро канала вообще собиралось на востоке Германии: Лейпциг, Дрезден, восточные районы Берлина. Там у ребят до сих пор стойкий иммунитет к капитализму и мощнейший левый движ. Но немецкий замыкает тебя внутри одной страны. Когда пошли первые нормальные просмотры, я перешел на английский. И сразу подтянулись французы, латиносы, американские студенты. Английский — это глобальная сеть, язык мировой солидарности.

— А русские субтитры зачем? — спросила Ася.

— Оставил на всякий случай. Подумал: а вдруг? — он криво усмехнулся. — Но увы. Здесь это мало кому интересно.

— Еще бы! Семидесяти лет экспериментов людям хватило, — не удержалась и съязвила Ася.

— Нет. Просто в России левую идею превратили в какую-то карикатуру, — Артем резко переключил передачу. — В Европе левые — это молодые и злые парни и девушки, студенты, профсоюзы. Они реально готовы идти под водометы за свои трудовые права. А в России при слове «коммунизм» всем видится полоумный дед, грозящий палкой самокатчикам со словами «Сталина на вас нет!». Пошлый штамп. В Европе же понимают, что поздний капитализм сжирает сам себя. Это живая идея, а не ностальгия.

— Если там все так хорошо, почему ты вернулся?

Лицо Артема помрачнело. Пальцы сжали руль сильнее.

— На первомайской акции в Лейпциге нас жестко зажала полиция. Мне проломили голову. Я потерял сознание и сутки провалялся в коме. Очнулся в реанимации, а у кровати сидит отец — прилетел частным бортом. Он не кричал, не угрожал лишить содержания: знал, что мне на его деньги плевать, у меня неплохие донаты. Он просто положил на тумбочку медицинское заключение и спокойно сказал: после открытой черепно-мозговой ему ничего не стоит признать меня недееспособным через закрытую комиссию. Так что либо я без фокусов лечу с ним в Москву и тихо веду себя, либо следующие пару лет провожу на тяжелых транквилизаторах где-нибудь в швейцарской клинике за высоким забором.

— Он что… он угрожал упечь тебя в психушку?!

— Да. Папа слов на ветер не бросает. Пришлось принять его условия. Временно.

— Почему временно?

— Потому что я собираюсь вернуться в Германию, — отрезал Артем. — Я люблю свою страну, но я здесь чужой. А спускать отцовские миллионы в столичных клубах, нюхать кокс в туалетах и бить спорткары на Кутузовском я не стану. А там у меня друзья, там моя жизнь имеет смысл.

— И какой же? — в голосе Аси мелькнуло раздражение, за которым ясно читалась тревога. — Чтобы в следующий раз тебя просто убили на улице?

— Ты не понимаешь.

— Конечно, не понимаю! — вспыхнула она. — Артем, у тебя есть то, о чем другие только мечтают. Деньги, образование, влиятельный отец… В конце концов, ты молодой, красивый парень! Ты очень артистичный. Не хочешь заниматься алмазами отца — иди в кино. Ты мог бы стать известным актером!

Артем на мгновение повернул к ней голову и почти оскорбленно поморщился:

— Ты сейчас пошутила?

— Нет, я правда не понимаю, зачем лезть под полицейские дубинки?

— Затем, что я не хочу быть сытым скотом у кормушки, — жестко отчеканил Артем. — И не хочу молча смотреть, как миром крутит кучка ублюдков только потому, что у них больше нулей на офшорных счетах… Ладно. Проехали. Мы на разных языках говорим. И вообще, с чего это ты так за меня разволновалась?

Артем хитро улыбнулся. Ася хмыкнула и отвернулась к боковому стеклу, чувствуя, как предательски горит лицо. В самом деле, с чего вдруг?

***

Старое сельское кладбище было залито солнцем. На деревьях почти не осталось листвы, поэтому вокруг было необыкновенно светло и совсем не страшно. Дождя, судя по шуршащей под ногами сухой листве, не было давно, и только каркающие вороны нарушали тишину.

Ася с Артемом сразу заметили, что кладбище не заброшено. Кое-где могилы, конечно, поросли бурьяном, а памятники накренились, но центральная тропинка была чистой.

Несмотря на то, что у Артема был номер захоронения, они блуждали больше сорока минут. Артем даже предложил разделиться, но Ася наотрез отказалась.

Наконец он остановился:

— Кажется, пришли.

У Аси застучало в висках.

...Могила представляла собой осевший, сровнявшийся с землей холмик, увенчанный старым надгробием — чем-то вроде резной каменной колонны. Выбитые буквы читались с трудом: «Шмелева Анастасия Григорьевна 1917–1937». Ниже виднелась еще какая-то полустертая строчка, но разобрать ее было уже невозможно. Рядом стояла деревянная кормушка для птиц и… всё.

Пустота. Никакой фотографии не было и здесь.

— Блин… — тихо выдохнула Ася и оперлась на холодную, проржавевшую ограду. Сказать, что она была разочарована — не сказать ничего.

— Мда… — нахмурился Артем, но тут же с воодушевлением добавил: — Слушай, не расстраивайся раньше времени. Давай пройдемся по селу, поспрашиваем стариков? Может, в администрации архив какой есть?

— Нет, Артем, не надо, — покачала головой Ася. — Лучше знаешь что… Помнишь, нам по дороге магазинчик цветочный попадался, тут недалеко. Купи, пожалуйста, цветы. Я тебе денежку потом переведу.

— Поехали вместе. Я тебя тут одну не оставлю.

— Да что меня, вороны что ли унесут? Нет, это долго. Поезжай, а я пока тут приберусь немного.

Артем попытался возразить, но Ася настояла на своем. Когда его шаги стихли, она зашла за оградку.

На соседнем заброшенном участке нашлись старые грабли. Ася выдернула пожухлую траву, где смогла, сгребла листву, влажными салфетками протерла надгробие и позеленевшие от времени буквы. А потом сдавленным от слез голосом прочитала заупокойную молитву.

Артем вернулся с огромной охапкой бордовых роз.

— Взял двадцать штук, — сказал он, слегка запыхавшись.

Ася на миг опешила: букет, наверное, стоил как ее стипендия. Но Артем махнул рукой, сказав, что это компенсация за его косяк с фотографией. Ася опустилась на колени и бережно положила цветы к подножию камня.

Сначала Ася в самом деле подумала еще пройтись по селу и поискать дом Шмелевых: вдруг он еще остался? Но две дороги за сутки отняли все силы. К тому же небо затянуло тучами, да и позвонила мать. Пришлось наскоро соврать, что Ася на занятиях и будет к вечеру.

Прыгнув в салон машины Ася поежилась и спрятала руки в карманы куртки. Артем повернул ключ зажигания, и вскоре из дефлекторов пошло тепло.

Несмотря на усталость, на душе у Аси было необыкновенно легко и спокойно. Она откинулась на подголовник и прикрыла глаза. За окном мелькали темные полосы леса, редкие домики и рекламные баннеры.

На заправке Артем вышел, ничего не сказав. Он вернулся минут через десять, держа два больших картонных стаканчика и бумажный пакет.

— Капучино и горячие пончики, если не возражаешь, — сказал он, протягивая ей кофе, а пакет поставил на консоль между сиденьями.

Ася обхватила стакан ладонями и благодарно улыбнулась. Хрустящие, щедро посыпанные сахарной пудрой пончики показались ей верхом совершенства — она ведь почти не ела с самого утра.

А дальше снова была дорога — плавная и убаюкивающая. Работала печка, из динамиков тихо играл эмбиент. Ася не заметила, как провалилась в сон, а, открыв глаза, увидела за окном знакомые фонари своей улицы.

Артем сидел, положив руку на руль.

— Приехали, мадам, — сказал он и виновато улыбнулся. — Ась, ты прости, что так вышло. Потащил тебя уставшую в такую глушь — и без толку.

Ася потянулась и, щелкнув ремнем безопасности, ровно села.

— Нет, не без толку. Наоборот. Артем, спасибо тебе огромное. За то, что отвез, и за то, что был рядом. Ты, конечно, ненормальный, но ты… удивительный.

Он скривился в привычной усмешке:

— Спасибо. Но тот комплимент про красивого, богатого и умного звучал как-то поприятнее.

Ася улыбнулась и покачала головой. Спорить и доказывать что-то словами было бесполезно. Тогда она, подавшись вперед, легко коснулась его губ своими и тут же опустилась обратно в кресло.

Артем замер. В зеленоватом полумраке приборной панели его лицо стало серьезным.

— А как же твой жених? — спросил он полушепотом.

Ася ничего не ответила. И тогда Артем положил ладонь ей на затылок, притянул ближе и поцеловал. Уверенно, почти как тогда на рынке, только теперь Ася ответила на его поцелуй...

ГЛАВА XVI. ЛЮБИТ, НЕ ЛЮБИТ...

Ноябрь начался почти незаметно. Если бы не опавшая листва в скверах и долгие вечера, его можно было принять за продолжение бабьего лета. Воздух оставался прозрачным и сухим, но по утрам уже чувствовались скорые заморозки.

Ася всю неделю находилась в том лихорадочном возбуждении, когда пропадает аппетит, привычные дела валятся из рук, а мысли неотступно возвращаются к одному человеку. Недавний поцелуй в машине разделил ее жизнь на спокойное «до» и сладко-тревожное «после». Она вспоминала о нем то с замиранием сердца, то со страхом: дома ведь никто ничего не знал, а отец вовсе по-прежнему был уверен, что Ася невеста семинариста.

За прошедшие дни они с Артемом много переписывались, но выкроить время для нормальной встречи не получалось. У Аси были репетиции, занятия, службы в церкви, а Артем готовил цикл роликов к 7 ноября.

В совпадении этой даты с его днем рождения Ася видела с одной стороны знак — словно сама судьба подчеркивала его бунтарский характер, с другой, лично для себя — насмешку.

Еще хуже дела обстояли с подарком. Купить Артему что-то материальное казалось просто невозможным. Да и что могла Ася купить, если «Гелик», на котором они ездили в Тверь, был подарком отца на прошлый день рождения Артема и, как выяснила Ася в интернете, стоимость этой «дылды» начиналась от двадцати пяти миллионов рублей? С другой стороны, не безделушку же было дарить...

Словом, Ася была в растерянности. Поэтому она очень обрадовалась, когда среди недели им все же удалось встретиться в небольшом кафе недалеко от колледжа.

— Приве-ет, — нараспев и с улыбкой сказала Ася, подходя к столику у окна. — Я так рада тебя видеть. У меня есть целых полчаса!

Артем лишь кивнул. Он выглядел непривычно хмурым и уставшим, под глазами были темные круги.

— Опять не спал всю ночь? — спросила Ася, опускаясь на мягкий стул напротив.

— Да, и голова раскалывается, — коротко ответил Артем.

Он не стал открывать меню и даже не снял куртку, лишь расстегнул молнию. Ася положила руки на колени, не зная, с чего начать разговор, который ей представлялся иначе.

Наконец Артем нарушил молчание:

— Кстати, я, кажется, нащупал одну ниточку по твоей бабушке. Ну, насчет фото.

— Правда? Как здорово! Какую же? — оживилась Ася, подавшись вперед.

— Нет. На этот раз я сам все проверю до конца, чтобы не выглядеть ослом, как в прошлый раз, — отрезал он.

— Ты не выглядел ослом. Если совсем немного, и очень-очень милым, — улыбнулась Ася.

Она попыталась свернуть на нужную тему: осторожно спросила о планах на выходные, о его увлечениях помимо экономики и политики, но Артем отвечал неохотно, односложно, явно думая о своем. Он то и дело поглядывал на экран смартфона, лежавшего на столе экраном вверх, словно ждал важного звонка или сообщения.

Встреча вышла скомканной и неуютной. И в тот момент, когда Ася уже собиралась спросить, что на самом деле происходит, дисплей телефона вспыхнул от входящего уведомления.

Ася невольно опустила глаза.

На заставке заблокированного экрана она увидела фотографию: эффектная пухлогубая брюнетка с идеальными, кукольными чертами лица и длинными волосами обнимала Артема за шею. Сам он на этом снимке выглядел как-то моложе, беззаботнее и... счастливее.

Артем мгновенно схватил телефон, пробежал глазами текст сообщения и стиснул челюсти так, что на скулах заходили желваки, тяжело выдохнул и снова бросил его на стол экраном вниз.

— Все хорошо? — спросила Ася, чувствуя, как внутри все сжимается от неприятного предчувствия.

— Лучше не бывает, — сухо бросил он.

Ася заставила себя неловко улыбнуться, чтобы голос звучал беззаботно:

— А кто это на заставке? Твоя сестра?

— Нет.

— А кто?

Артем поднял на нее тяжелый немигающий взгляд.

— Это моя бывшая девушка.

Слова обожгли. Ася посмотрела на темную заднюю панель телефона, но перед глазами все еще стояло то яркое лицо с экрана.

— Красивая, — выдавила она.

— Да, — коротко подтвердил Артем. — Была. Она умерла два года назад.

— Ой. Извини...

Разговор окончательно зашел в тупик. Посидев еще пару минут в неловком молчании, Ася посмотрела на часы и сказала, что перерыв заканчивается и нужно возвращаться в колледж. Артем кивнул. Она расплатилась картой за свой чай — Артем так ничего и не заказал, — и они вышли из кафе. На улице он молча кивнул на прощание и зашагал в сторону парковки. Ася недолго смотрела ему вслед, а потом пошла в свою сторону.

На сольфеджио Ася механически записывала ноты трехголосного диктанта, но мысли были далеко от музыки. Вместо нотного стана перед глазами стоял тот снимок: чужие руки на шее Артема и его счастливые глаза.

— Да что с тобой сегодня? — проворчала Соня, как только они вышли в коридор после занятия. — Ошибок налепила, как никогда. Лучше бы я у Корсаковой списала.

— Ась, ты не заболела? — насторожилась Милана.

Ася прислонилась к стене и, не выдержав, в двух словах пересказала подругам все, что произошло в кафе. Держать это в себе было просто невыносимо.

— Ну и подумаешь? — пожала плечами Милана, убрав с глаз прядь красных волос. — Он же у тебя вроде как запасной вариант. Или уже нет?

— Ась, брось ты его, — с искренним беспокойством вмешалась Соня. — Мутный он какой-то. Два года на заставке покойница… Жуть какая-то. А вдруг… — Соня округлила глаза и понизила голос до шепота: — А вдруг он сам ее и убил? Я читала такое у Оливии Дейнрус в «Бывший-чудовище — 3: Ты навеки моя, детка». Там герой задушил свою невесту, а потом искал похожих на нее, и когда они его разочаровывали, то он и их тоже. А потом он встречает Кэйтлин…

— Соня, прекрати, — закатила глаза Милана. — Чем Ася на нее похожа? Ася у нас блондинка а-ля натурель, а там, судя по описанию, инста-дива с филлерами. Так что хватит свои бульварные романы на жизнь натягивать. Но вообще два года держать фото на заставке… такое себе. Тут либо огромное чувство вины, либо он до сих пор из этой истории не вылез.

— А зачем он тогда за мной бегал? — тихо спросила Ася, глядя в плиточный пол. — Звонил, помогал, сам сказал, что я ему нравлюсь… Зачем все это было?

Вопрос повис в воздухе. Милана лишь неопределенно развела руками.

— А! — снова встрепенулась Соня. — А если это что-то семейное или тайный план? Как у Миры Жемчужной в «Кавказец-6: Ты родишь мне наследника»! Там парень привел в дом правильную, домашнюю девушку, а сам любил Амину, которую выдали за другого…

— Соня! — в один голос оборвали ее Ася и Милана.

— Ладно-ладно, — обиженно ответила Соня и серьезно добавила: — Но вообще-то прежде чем что-то делать, надо разобраться, а надо ли? Ты сама подумай, Ась. Он тебе вообще нужен? По-настоящему?

— Ой, девочки, не знаю, — растерянно пробормотала Ася, вздохнув.

— Значит, нужен, — безапелляционно заявила Милана. — Значит, надо действовать, а не сидеть сложа руки.

— И как? — Ася горько усмехнулась. — Мне тоже поставить Димитрия на экран и как бы случайно ему показать?

— Ага, детский сад, группа «Ромашка», — фыркнула Милана. Она на секунду задумалась и вдруг сказала: — Слушай… А подари ему на день рождения фотосессию.

— Фотосессию? — опешила Ася. — Артему? Да он на смех меня поднимет! Он терпеть не может все это позерство. Ты бы видела, как он на меня посмотрел, когда я сказала, что он мог бы быть актером! Еще и лекцию прочитает о каком-нибудь «культе потребления».

— Не ему лично, дурында. А вам двоим, — с заговорщицкой улыбкой пояснила Милана. — Парень моей Светки, ну сеструхи старшей — фотограф. Он снимает на нормальную технику. Я договорюсь, он сделает хорошую скидку и подберет локацию: никакого глянца и розовых шариков.

Ася сомневалась, и тогда Милана подошла ближе и принялась загибать пальцы:

— Смотри, какая многоходовка. Во-первых, ты даришь ему не вещь, а эмоции, к этому он не придерется. Во-вторых, ты снимешь вот это вот, — Милана слегка потянула Асю за ворот ее широкого вязаного свитера, — сделаешь нормальную укладку и покажешь ему, какая ты на самом деле красотка. А в-третьих, у него появятся ваши общие, классные кадры. А значит, идеальный повод сменить заставку.

Ася замолчала, обдумывая услышанное. Идея казалась рискованной, но в ней была логика и определенная перчинка.

— А не проще ей сказать, что ей просто неприятна эта его фотка? — спросила Соня.

— Тогда он сразу поймет, что она на него запала, — пояснила Милана. — А если запала, никуда не денется. А если никуда не денется, то… ну понятно в общем. Нет, надо подтолкнуть его так, чтобы он думал, что пришел к этому сам.

— Ну тогда да, отличный ход, — согласилась Соня. — В книге Аниты Марсель «Неверный-8: Я (не) буду твоей моделью» Казимир и Агнешка именно после совместной съемки снова поняли, что не могут друг без друга…

Поймав на себе взгляды подруг, Соня осеклась, но Милана вдруг вполне благосклонно кивнула:

— Вот и я о том же. План рабочий. Решайся. Либо ты вытаскиваешь его из прошлого, либо так и будешь ревновать к экрану блокировки.

— А вдруг он не захочет фотографироваться? — спросила Ася. — Или захочет, но один. Скажет, мой подарок — я и фоткаюсь.

— Тогда пошел он, нарцисс! — ответила Милана. — Заодно и проверишь, нужна ты ему или нет. Чего гадать-то?

Ася вздохнула. В груди все еще неприятно ныло, но к этой боли теперь примешалось упрямое, несвойственное ей раньше желание бороться. И она негромко, но твердо сказала:

— Хорошо. Договорись с фотографом на седьмое.

ГЛАВА XVII. ЧТО ИМЕЕМ — НЕ ХРАНИМ...

Седьмое ноября пришлось в этом году на субботу, что оказалось очень кстати. С утра у Аси стояли две пары музыкальной литературы, поэтому придумывать повод, чтобы незаметно ускользнуть из дома, не потребовалось. К тому же именно на эти занятия она обычно шла, нагруженная, как мул: объемные клавиры, учебники, конспекты. Но на этот раз на дно пакета Ася аккуратно положила еще туфли и платье. Милана обещала принести косметику, Соня — плойку. Устроить тайный салон красоты девушки рассчитывали в одном из пустых классов, которых в субботу всегда хватало.

...За завтраком Ася то и дело поглядывала на настенные часы. Проснулась она задолго до будильника, и первым делом хотела написать Артему поздравления, но потом решила, что лучше будет позвонить. Ведь дома ее могли услышать родители, а она не хотела лишних вопросов. Словом, пришлось терпеть до выхода на улицу, а время как назло тянулось бесконечно.

— Ой, чуть из головы не вылетело: надо сегодня обязательно поздравить Татьяну Петровну, — заговорила Анна Михайловна, расставляя перед мужем и дочерью тарелки с горячей овсянкой.

— Поздравь, конечно, а то потом будет при каждой встрече припоминать, — ответил Борис Аркадьевич, добавляя в кашу сливочное масло. — Дама, конечно, редкой эксцентричности. Видел ее на днях: шляпка с цветами, красное пальто, на лице слой штукатурки. Ноги едва волочит, но вид, как у английской королевы.

— Борь, так ведь восемьдесят человеку! — Анна Михайловна села за стол. — Дай Бог каждому в ее годы так выглядеть. Она меня на днях попросила пудру ей посоветовать. Я говорю, что не пользуюсь. А она мне: «Вот и зря, Нюрочка. Я хожу по дому нечесанная, ненарумяненная, в халате — ну развалина развалиной! А как приоденусь, припудрюсь, душков пару капель за ушко — словно лет десять долой». Вот так-то.

Борис Аркадьевич хмыкнул, а Асю словно обожгло: духи! Она же собиралась брызнуть платье...

— Мда. Все-таки Бог шельму метит. Нормальные люди в такой день не рождаются, — с усмешкой сказал Борис Аркадьевич.

— Уж ты скажешь! — возразила жена. — Мало ли кто когда родился. Я вот 22 июня родилась и все пятьдесят лет только и хохмят в ответ: «В четыре утра?» А вон Димитрий Асин вообще 8 марта родился. Что ж теперь?

— Да-да… — Борис Аркадьевич задумался на секунду, будто что-то вспомнил. — Кстати, а куда он пропал? Совсем к нам дорогу забыл, да и ты о нем ни слова не говоришь. Ася?

Ася вздрогнула. Она как раз прикидывала, успеет ли перед фотосессией забежать в торговый центр и брызнуться каким-нибудь тестером. Более того, она не ожидала, что отец заговорит с ней, ведь после конкурса он игнорировал ее, но теперь смотрел прямо и ждал ответа.

— Да мы… вроде как расстались, — тихо сказала Ася.

— Как это — расстались? — брови отца сошлись к переносице. — Это что еще за новости?

Асе меньше всего хотелось начинать этот разговор, и она пожалела о своей болтливости. Но в беседу вдруг вмешалась мать.

— А вот так! Бросил он ее, Боря, — вздохнула Анна Михайловна. — Еще две недели назад пришла вся в слезах, лица на ней нет.

— Ма, ну что ты меня какой-то истеричкой выставляешь? Я не плакала, — возразила Ася, но мать только отмахнулась.

— Так я ей сразу сказала: свет клином на нем не сошелся. Полно других ребят. Какие ее годы, получше встретит! Так ведь, Борь?

Отец задумался. Привычное строгое выражение его лица сменилось изумлением, он перевел взгляд с жены на дочь.

— Ася, это правда?

— Да. Ну почти... — глухо отозвалась Ася, ковыряя кашу. — Димитрий предложил свадьбу отложить еще на год. Сказал, что если меня это не устраивает, то я свободна. И все. Больше ни звонка, ни сообщения. Я звонила, он сказал, что занят и так и не перезвонил.

— Ну каков, а? — покачала головой Анна Михайловна. — Поставил перед фактом и в кусты. Сиди теперь, жди у моря погоды.

— Погоди, Аня, не шуми, — осадил жену Борис Аркадьевич: — Ох, девчонки. Вечно вы из мухи слона делаете. «Бросил»! Я думал, правда подлость какая. Год подождать... Что ж, обоим им это только на пользу пойдет. Ася спокойно диплом получит. Что плохого?

Анна Михайловна взяла бутерброд, но не донесла до рта. Она была категорически не согласна с мужем, но, как обычно, сглаживала углы:

— Боренька, да дело ведь не только в отсрочке. Он ведь чего свадьбу отложил? Собрался в монастырь, трудником на все лето. И ее за собой тянет. Говорит, там и для женщин работа найдется. Да куда собрался! На Соловки! В такую глушь и холод!

— Ну что глушь... Это очень красивое место. Да и символичное. Сколько там убитых в лагерях было... Хм... — Борис Аркадьевич снова внимательно посмотрел на жену, затем на Асю и застучал пальцами по столу. — А по-моему, это очень интересная мысль.

— Боря, — уставилась на мужа Анна Михайловна. — Ты что такое говоришь?

— Что я говорю? Я говорю о духовном выборе, — спокойно отвечал Борис Аркадьевич. — Монашеское послушание — великое дело, и если моя дочь пойдет по иноческому пути, я буду считать, что прожил жизнь не напрасно. О большем отцу и мечтать нельзя!.. Так что ты, Асенька, подумай. Есть люди, которым мирская суета противопоказана, а светские знакомства приносят лишь соблазн и душевный вред.

По тому, как многозначительно отец выделил последнюю фразу, Ася поняла: он не забыл их разговор на кухне про Анастасию, а под «светским знакомством» явно подразумевал Артема. Но поразило Асю другое. В словах отца был не просто совет или пожелание — он словно вот так невзначай, за завтраком озвучил «цену» своего отцовского уважения...

— Ну, знаешь ли, в монахи как раз люди и идут грехи замаливать, — ответила Анна Михайловна после небольшой паузы. — И не нам с тобой решать, кому и по какому пути пойти. Бог сам направит. Ой, Борь, ты не опаздываешь?

Борис Аркадьевич взглянул на часы, скоро промокнул губы салфеткой и поднялся из-за стола.

— Спасибо. Все было вкусно, — сказал он. — Аня, к завтрашнему дню приготовь мой серый костюм. А ты, Ася, обязательно позвони Димитрию, передавай привет и пригласи его к нам в следующую субботу. Мы обсудим с ним эту идею с Соловками. Как раз Ксения с Гришенькой обещали приехать. Так, все, мои дорогие, до вечера.

Анна Михайловна улыбнулась мужу в ответ, но когда он вышел покачала головой своим мыслям. В тишине она продолжила завтрак.

— Мам, он что, правда хочет, чтобы я ушла в монастырь?.. — полушепотом спросила Ася.

— Не впечатляйся, — ответила мать и махнула рукой. — Давай доедай и беги. Время!..

***

Этот разговор за завтраком оставил у Аси горький осадок. С одной стороны, отец с ней снова разговаривал — что скрывать, все-таки его молчание тяготило Асю, ведь она любила его, не смотря ни на что. Но этот поворот был слишком крутым...

Впрочем, переживать было некогда. Стоило Асе переступить порог колледжа, как все закрутилось. Сначала занятия, опрос, музыкальная викторина по «Лоэнгрину», потом — угловой десятый класс. Милана рисовала Асе стрелки, Соня — завивала тугие локоны и фиксировала их лаком так щедро, что пришлось открыть окно, чтобы не задохнуться.

Естественно, сборы затянулись, и к фотостудии Асе пришлось нестись на такси.

...Она влетела в светлое помещение, запыхавшись, в распахнутом пальто, и остановилась на пороге.

Когда Ася отправляла Артему сообщение о «сюрпризе» и попросила его «одеться прилично», она никак не ожидала увидеть его таким. Безупречно уложенные светлые волосы, белоснежная рубашка с небрежно закатанными рукавами и расстегнутым воротом, строгие темные брюки, на запястье — кожаный плетеный ремешок. От Артема пахло дорогим парфюмом и той легкой, обезоруживающей уверенностью, от которой у Аси перехватило дыхание.

— Привет, — Артем шагнул Асе навстречу, оглядывая ее с открытым любопытством. — Ничего себе!.. Так вот к чему была вся эта история? А я подумал, что ты меня с родителями будешь знакомить…

— С днем рождения, — смущенно выдохнула Ася, украдкой взглянув на фотографа; парень за стойкой дружелюбно кивнул и щелкнул пробный кадр. — Да, это подарок. Но если тебе не нравится, мы можем уйти... и пойти в караоке!

Артем в очередной раз скользнул взглядом по ее платью, непривычно ярким губам, прическе.

— Уйти? Да ни за что. Я должен получить доказательство того, что ты мне не снишься.

И он помог ей снять пальто, взял за руку и повел к выстроенному свету.

...Артем двигался свободно, позировал, словно модель для журнала. Игорь, фотограф, только успевал щелкать. Ася же, напротив, терялась все больше и больше: то руки мешались, то плечи зажимались, то рот совершенно не хотел улыбаться. Она не представляла раньше, что это так сложно — вести себя естественно перед камерой.

— Ася, убирай стесняшку, тебя не на паспорт фотографируют, — шутил Игорь и сделал музыку погромче, будто это могло как-то ее раскрепостить.

— Я не умею, — беспомощно прошептала она Артему, чувствуя, как краснеет. — Я вообще не люблю фотографироваться… Может, ты один?

— Нет уж! Ты сама придумала эту авантюру, так что пути назад нет, — улыбнулся Артем и мягко развернул ее к себе за талию, склонился к самому уху и прошептал: — Ты выглядишь потрясающе. Просто расслабься и смотри на меня. Вспомни что-нибудь приятное. Ну, например, как я пел с бабулькой в караоке.

Ася невольно улыбнулась.

— А вчера машина подъехала к соседнему дому,— продолжил он, — и у соседей мальчик подбегает и говорит: «Это к нам приехали. Кран в бассейне меняют». Я спрашиваю, ну так, для шутки: «Что же с ним случилось, с краном-то?» А он отвечает: «Мастер сказал, что резинка изнасиловалась». Я побоялся дальше расспрашивать...

Ася засмеялась еще сильнее и уткнулась лбом в плечо Артема. Скованность понемногу таяла.

Все полчаса под стрекотание камеры Артем вполголоса рассказывал какие-то нелепые байки, заставляя Асю то округлять глаза, то смеяться. Игорь теперь уже больше хвалил, чем поправлял.

— Так, а теперь — ближе, — скомандовал он, опускаясь на колено с объективом. — Максимальный контакт.

Артем притянул Асю к себе. Его ладонь легла ей на спину, а взгляд скользнул по ее лицу — от бровей к чуть приоткрытым губам. Ася перестала дышать. Она чувствовала тепло его тела и дыхания, запах табака и парфюма, видела, как на его шее бьется пульс.

Щелчки аппарата слились в сплошной фоновый гул, музыка исчезла, и мир вдруг уменьшился до глубоких серых глаз напротив. В какой-то момент Ася поймала себя на мысли, что больше не думает о позе или улыбке — только о том, как хотелось бы, чтобы эта съемка не заканчивалась...

— Стоп! Снято! У нас все получилось! — громкий голос Игоря прозвучал так некстати, и волшебство исчезло.

Артем медленно отпустил Асю. Она выдохнула, но сердце колотилось так, будто она пробежала кросс...

На улицу они вышли полчаса спустя — Игорь долго показывал им фото с камеры и пообещал прислать исходники к понедельнику. Ни Ася, ни Артем словно не замечали ноябрьской промозглой сырости. Они шли не спеша, болтали и обсуждали все, что попадалось на глаза: рекламу, витрины, прохожих... Артем держал руки в карманах, время от времени нарочно или случайно задевая Асю плечом. Ася же прятала в объемный шарф по самый нос лицо и заодно глупую счастливую улыбку.

— Спасибо тебе за подарок, но мне нужно бежать. Прости, — негромко сказал Артем, когда они свернули в ее переулок. — Меня ждут на конференц-связи.

— Немецкие коммунисты будут петь тебе праздничные песни? — спросила с улыбкой Ася.

— Ну, там не только немцы. Ась, я правда не думал, что ты такое устроишь. Если бы предупредила заранее, а не с утра, я бы перенес все. Сходили бы в ресторан… Хотя, давай в следующие выходные? Как раз получим фото — будет над чем посмеяться.

— Почему посмеяться? — встревожилась Ася, поднимая на него глаза. — Тебе не понравилось? Наверное, это было глупо, да?

— Глупо? — усмехнулся он. — Нет! Это было креативно и неожиданно... Правда, я не могу понять: зачем именно такой подарок?

Артем вдруг остановился. Улыбка сошла с его лица, взгляд стал острым и испытующим. Ася растерянно хлопала ресницами.

— То есть, какой такой?

— Слишком обязывающий, — Артем шагнул к ней ближе. — Ась, я терпеть не могу всякие интриги и загадки. Давай начистоту. Ты не похожа на девушку, которая будет обжиматься с другим за спиной жениха. Значит, либо я ошибаюсь, и ты просто виртуозная стерва, которой в разведке надо работать, либо у тебя никого нет. Признайся, ты же все выдумала про жениха, как и про Сартра?

Слова его прозвучали не зло, но с какой-то болью и в то же время надеждой.

— Я не врала. Он был. Семинарист. Мы должны были обвенчаться летом, а потом... — Ася двинула плечам и вздохнула. — В общем, мне было очень больно. И если бы не ты, Артем, я бы сошла с ума...

— Почему ты мне сразу об этом не сказала?

— О чем? Что меня бросили? Да, этой новостью так и тянет поделиться с миром! — с усмешкой сказала Ася.

Артем шумно выдохнул, покачав головой:

— Глупая… Я уже черт знает что начал о тебе думать!.. Значит, ты свободна, и я могу предложить тебе быть моей девушкой? Так сказать, официально?

От этих слов сердце Аси забилось сильнее, она вздохнула, улыбнулась, почувствовала, как за спиной вырастают крылья, но вдруг осеклась.

— Артем, послушай. Не все так просто… — сказала она. — Дело даже не в женихе. Просто мой отец, он видел тебя на конференции и слышал твои убеждения. Даже если я соглашусь, у нас ничего не получится. Папа тебя никогда не примет. Он хочет, чтобы я стала женой священника. А сегодня и вовсе сказал, что... в общем, не важно.

— А при чем здесь твой отец? — нахмурился Артем. — Это твоя жизнь или его? Ты мне нравишься. Я думал, это взаимно?

— Да! И ты мне тоже очень нравишься, но... Он со мной неделю не разговаривал, потому что я на конкурс поехала. Если я сейчас еще вывалю на него правду о тебе...

— Вывалишь?.. Хорошее слово, — горько усмехнулся Артем. — Понятно. Боишься окончательно расстроить папочку. Правильно. А то вдруг закончишь, как твоя бабка Анастасия? Молодец. Сдалась без боя.

— А что я могу? — воскликнула Ася. — Это он еще не знает, что ты тот самый Бегутов, который стрелял на рынке и на которого я писала заявление!

— Да, и отец которого хорошо ему отслюнявил на храм,— хмыкнул Артем в сторону.

— Артем, ну... не обижайся. Пожалуйста, давай оставим все как есть?

— Как есть? То есть побыть с тобой, пока ты найдешь себе другого семинариста, которого благословит твой отец? Нет, Ася. Я на роль запасного аэродрома не подписывался.

— Я не буду никого искать! Я просто говорю, что не смогу о тебе родителям сказать прямо сейчас!

— О, да! Сказать не могу, а заставку поменяй! — он скрестил руки на груди. — Интересно.

— А при чем здесь заставка? — тихо спросила Ася, понимая, что это неслучайно.

— Не прикидывайся, — процедил сквозь зубы Артем. — Думаешь, я не понял, к чему весь этот перформанс? Ты увидела мою заставку на экране, тебе она не понравилась, и ты решила заменить ее собой. Только это так не работает. Дита была моей девушкой. А ты мне кто? Тайная возлюбленная, которая меня стыдится, боится... нужное подчеркнуть.

— Артем, я...

— Я все сказал, — его голос стал ледяным. — Хочешь быть со мной — будь. Не хочешь — не отнимай у меня время.

И Артем резко развернулся и зашагал в сторону проспекта, растворяясь в серых сырых сумерках.

— Артем!..

Это имя застрял в горле. Ася осталась стоять посреди пустого тротуара и поежилась от порывистого ноябрьского ветра...

Она медленно дошла до дома, достала ключи и открыла дверь. Потом звякнул телефон.

«Как все прошло?» — писала Соня. Ася дрожащим пальцем ткнула три раза в восторженный смайлик, потом нажала «отправить». Посмотрела на свое сообщение, на радостный ответ Сони, и вдруг он поплыл перед глазами.

Ася сползла по стене прямо на пол и разрыдалась, закрыв рот ладонью, чтобы не закричать.

Анна Михайловна выскочила в коридор и ахнула, в ужасе глядя на скорчившуюся на полу дочь.

— Господи Иисусе! Ася! — мать бросилась к ней, судорожно трогая ее плечи и руки, пытаясь поднять. — Что с тобой?! Что случилось?

— Ар-т-тем… — задыхаясь, простонала Ася, содрогаясь всем телом и размазывая по щекам тушь и черные стрелки.

— Какой Артем?! Что он сделал?! — голос Анны Михайловны срывался. — Ты звонила в полицию?.. Ася, не молчи! Что он с тобой сделал?! Что?!

— Он… я… я люблю его, мама! — в голос закричала Ася и, уткнувшись лицом в живот матери, заплакала еще сильнее.

ГЛАВА XVIII. МЕЖДУ ПРОШЛЫМ И БУДУЩИМ

Ася рассказала матери все, что происходило между ней и Артёмом за последние два месяца. Точнее, почти все — она побоялась признаться, что Артём и есть тот самый мажор, который устроил стрельбу на рынке. И хотя мать тогда отчасти поддержала «стрелка», Асе казалось, это слишком сильный штрих к портрету для заочного знакомства.

А ведь она, наоборот, хотела показать матери, что успела узнать этого человека. Да, он был не без недостатков — Ася причисляла к ним его левые взгляды, курение, ребячество, — но она могла с уверенностью утверждать: он хороший.

— Он добрый, мама. И такой веселый, благородный, мужественный… Он настоящий!.. А ты знаешь, как мы пели в караоке… Мне с ним было так легко, — говорила Ася, захлëбываясь слезами.

Анна Михайловна сначала была шокирована признанием дочери. Ася всегда казалась ей сдержанной воспитанной девушкой, которая не умеет врать, лишний раз носа не высунет из дома, а главное — имеет голову на плечах и никогда её не потеряет, тем более из-за мужчины. Да, она могла расстроиться, как тогда, когда Димитрий её бросил, но реветь и биться в любовной истерике? Анна Михайловна была уверена: это не про ее дочь.

С другой стороны, она втайне очень переживала за Асю. Девочка с самого детства была словно не от мира сего: много читала, сторонилась шумных компаний и больше слушала отца, когда тот рассказывал ей о мученической жизни прадеда Григория, возил ее с ранних лет в паломнические поездки и говорил, что эталоном девушки должны быть последние княжны…

Анна Михайловна видела: для Бориса Аркадьевича Ася была чем-то вроде поделочного материала, из которого он лепил идеал, которым мог бы гордиться как отец, — целомудренная девица с кротким взглядом, безропотная, покорная, будущая матушка, жена священника.

Но когда разговор зашел о монастыре, Анна Михайловна забеспокоилась. Она хоть и была воцерковлённой женщиной, но ей хотелось для дочери не пострига, а простого счастья в миру. А тут — семнадцать лет и монастырь…

Поэтому теперь, когда мать увидела, что Ася способна любить и страдать до слез, Анна Михайловна выдохнула — значит, не все потеряно.

Разве что выбор дочери ее смущал. Если не сказать — пугал.

— …Значит, блогер, канал в интернете ведет, — негромко произнесла мать. Нож глухо стучал о деревянную доску. Анна Михайловна старалась быть спокойной, но в каждом ее жесте, взгляде, в самом голосе читалось напряжение.

— Да, про экономику, — ответила Ася, хлюпая носом. Успокоительное подействовало, и теперь она могла связно говорить.

— Показала бы хоть, как выглядит.

— Так он там в цифровой маске.

— Хе! И чего это он лицо прячет? Говорит не то? Боится, что посадят? — усмехнулась Анна Михайловна и ссыпала с разделочной доски помидоры в салатницу.

Ася не могла сказать матери, что Артем стесняется своего отца, капиталиста и толстосума, и просто пожала плечами. Потом посмотрела в окно, на сырой серый ноябрь. Листья с деревьев почти облетели, и черные узловатые ветви качались на ветру от каждого порыва.

— Мам, что мне делать? — спросила Ася. — Папа убьет меня, если узнает.

— Ну не убьет, уж монстра из него не делай, — Анна Михайловна сполоснула руки, вытерла их о полотенце и повернулась к дочери. — А вот по заднице я бы тебе надавала! Подумать только!.. Уехать с каким-то парнем в другой город, на какое-то кладбище… А если бы он тебя завез куда, дуру такую, и… а потом в лесу закопал. А мы с отцом и знать не знали бы, где искать… Ни могилы, ничего…

Голос матери задрожал. Ася подошла к ней и в который раз обняла:

— Мам, ну прости меня… Ну все же хорошо? Я тут. А Артём… он ничего плохого бы мне не сделал. Я верю ему, я люблю его… Мам, он меня когда обнимает, у меня голова кружится…

Мать вытерла набежавшие слезы, тяжело вздохнула и снова села за стол.

— Люблю... — повторила Анна Михайловна с насмешкой и в то же время с жалостью. — Хорошее слово. Только жизнь на нем полностью не построишь. Ты на себя посмотри, Аська. Ты же у меня тепличная. А он? Ты готова к этому всему? Блоги, интернет, чужое мировоззрение...

— Мама, он мне его не навязывает!..

— Это пока! Твой отец тоже по молодости таким не был. Ну увлекался историей, в архивах копался, семейное древо составлял. А что сейчас? Я про эти репрессии уже слышать не могу!.. А тут на днях мне «Свадьбу в Малиновке» переключил. Сказал, нечего бесовщину смотреть!..

— И что ты?!

— Хе! Кивнула. Он ушел — я снова включила, только звук тише сделала. Делов-то! — усмехнулась Анна Михайловна. — Это я к чему. Что и ты приготовься: он станет хуже. Не веселее, не ярче, а тяжелее. Потому что все, прости меня, дерьмо оно не сразу вылезет, а с годами. Вот тогда и начинается жизнь. Так что думай, милая моя... А то устроила тут потоп. Он же тебя не бросил, а правильно сказал: либо так, либо так. Двадцать четыре года — поди не мальчик, чтобы с тобой на скамейке вздыхать!.. Господи, куда перец поставила? Только что видела. Ну не дом, а Канатчикова дача…

И Анна Михайловна, приложив руку ко лбу, осмотрелась вокруг.

Ася достала из-под полотенца деревянную мельничку и протянула матери, а потом ушла в свою комнату.

Не то от успокоительного, не то от усталости внутри было пусто и холодно. Слова матери с одной стороны ее приободрили — та не была категорически против Артема, — но и сомнения ее Ася понимала.

Артем был идеологическим врагом ее семьи, а Ася не умела спорить. Она не знала, как жить вне дома, вне расписания занятий и богослужений, вне привычного, предсказуемого уклада.

И что ей делать, если он и правда начнет давить на нее своей красной пропагандой? Погрязнуть в бесконечной домашней войне? Или принять сторону Артёма и навлечь на себя родительское проклятие?

Да и какая из нее «революционерка»? Ей от одних рассказов о полиции и водометах становилось дурно. Она у следователя тогда чуть в обморок не упала. Да и с детства отец говорил, что «власть — от Бога», власти нельзя перечить. Нужно быть покорной, а не ругать и тем более не лезть на баррикады, как поступили «бесы» в 1917.

К тому же Артем говорил, что хочет снова уехать в Германию, где «его жизнь имеет смысл»… А что, если он встретит там такую же чокнутую, рвущую глотку на антиправительственной акции? Что тогда? С поджатым хвостом и разбитым сердцем возвращаться домой?

Нет, нужно было прекратить все, пока не зашло слишком далеко, решила Ася. Но если судьба распорядилась так, что сердце ее отдано человеку, с которым ей не суждено быть, она просто больше никогда никого к себе не подпустит. И теперь слова отца про монастырь показались ей выходом — честным, строгим и окончательным.

***

Утро выдалось серым, с затянутым тучами небом. Но дождя не было, и Ася с матерью наконец вышли в сад, чтобы посадить чеснок на грядку, которую Анна Михайловна подготовила еще в сентябре.

— Все уже до Покрова посадили. А у тебя, мам, все вечно в последний момент, — ворчала Ася. В теплых штанах, резиновых сапогах, толстовке и старой куртке брата, которую натянула на нее мать, она чувствовала себя, как в скафандре.

— Не с нашим климатом теперь до Покрова сажать. В прошлом году все посадили рано, ну и что? В декабре носы и полезли. Так что нет. Чеснок лучше позже… Так, ну-ка застегнись! Мало с температурой провалялась? — отвечала Анна Михайловна.

— Мам, мне жарко!.. И температура у меня была не от простуды!.. — ответила Ася, но молнию застегнула. Ветер в самом деле был пронизывающий, да и от сырой земли веяло холодом.

— Сказала бы я, отчего у тебя температура… — ответила мать, методично двигаясь вдоль грядки, и недовольно покосилась на дочь.

— Мам, ну я же извинилась! — закатила глаза Ася, насыпая в ладонь зубчики. — Сколько можно?!

— Сажай давай, раба любви, — усмехнулась Анна Михайловна. — Чего хоть надумала-то? К чему нам с отцом готовиться?

— Ни к чему, — не поднимая головы, пробормотала Ася.

— А Артему своему что скажешь?

— Ничего.

Мать только вздохнула, но лезть в душу к дочери не стала. И они снова сажали молча, хотя Анна Михайловна время от времени бросала на Асю косые взгляды, но та словно их не замечала.

Вдруг в кармане завибрировал телефон. Ася сняла перчатки, вытерла перепачканные землей пальцы о штанину и достала трубку. На экране высветилось имя, от которого у Аси прошла волна от макушки до пяток:

— Алло? — дрогнувшим голосом сказала Ася.

— Ты дома?

— Ну… да.

— Выйди к воротам, — сказал Артём.

— Каким?.. Зачем?..

Мать насторожилась, выпрямляя затекшую спину. Ася захлопала глазами, тоже глядя на мать, и ответила как бы ей и в трубку одновременно:

— Я сейчас...

Ася бросилась в дом переодеть хотя бы куртку, но потом решила: а смысл? Она сунула грязные матерчатые перчатки в карман и быстро пошла по дорожке к калитке.

Артем ждал у своей «дылды» — внедорожника, припаркованного на обочине вдоль кованого забора. В длинном темном пальто с поднятым воротником, Артем курил, щурясь от дыма, и в этой сонной ноябрьской тишине выглядел чужим для их тихой, со старинными купеческими домами улицы...

Увидев Асю, Артём бросил сигарету и окинул девушку долгим взглядом: от грязных резиновых сапог до волос, выбившихся из-под шапки, и обратно. Уголок его губ едва заметно дернулся.

— Собралась куда-то? — спросил он.

— Нет, чеснок сажаем с мамой, — ответила Ася и спрятала замершие руки в карманы куртки.

— В ноябре? Какой-то ультраскороспелый сорт, который успеет вырасти до снега?

— Чеснок под зиму сажают, он весной взойдет, — Ася слабо, почти механически улыбнулась. Знакомая ирония в его голосе приглушила ту боль, которая мучила ее в последние дни.

Артём хмыкнул (Асе показалось, что он так и не поверил ей про чеснок) и полез во внутренний карман пальто.

— Я ненадолго, — заговорил он холодно, не глядя в глаза. — Занялся тут нквдэшником, ну женихом твоей бабки. У него остались внучатые племянники. Короче, родственники. Хорошие такие родственники, вполне себе благодарные. Память о прадеде сохранили. Много рассказали о нем.

— О Крылове? Что именно?

— Хороший мужик был. Дошел до Берлина, после победы работал в милиции с трудными подростками. Говорят, кучу ребят с кривой дорожки увел. Прям Макаренко в погонах. А своих детей не было. Даже женат не был. Он когда умер в нагрудном кармане, в документах нашли маленький снимок девушки, ну, такой с уголком, как на заводской пропуск. А еще в его комнате — туфельки в коробке старенькие, тетрадку со стихами, письма, фотографии…

Ася замерла, руки сами выпали из карманов:

— Анастасия?..

— Она, — кивнул Артем. — Мне еще в прошлый раз показалось, что ее могила не выглядит заброшенной. С тридцать седьмого года там лес дремучий должен быть! Кто-то, значит, за ней ухаживал? Так и есть. Он. До две тысячи пятого ходил. Представляешь, девяносто лет старику было. Почти на семьдесят лет свою любовь пережил.

Артём достал из внутреннего кармана пальто небольшой плотный конверт и протянул ей.

— Вот. Разрешили взять на память. Правда, пришлось рассказать им, что произошло. Они знали только, что невеста была, но Крылов этот лишнего не болтал… Держи.

Ася взяла конверт и кивнула. Она посмотрела на него, потом на большой внедорожник. Артём говорил, что не любит эту «дылду», но теперь машина была в пыли, как после долгой дороги. Значит, он в самом деле снова ездил туда, чтобы разыскать родственников этого Крылова и найти фотографию. Неужели ему это было настолько интересно? Или все-таки…

И Ася снова взглянула на «Гелик», где недавно пахло пончиками и кофе, играла музыка, и они впервые поцеловались. Потом подняла глаза на Артёма — все мысли о монастыре и о покорности судьбе исчезли в миг..

— Артём, спасибо тебе большое, — сказала она и зачем-то добавила: — Сколько я тебе должна?

— Нисколько. Я сделал, что обещал, — ответил Артем. Он стоял перед ней на стылом ноябрьском ветру и словно чего-то ждал. Но Ася молчала.

Тогда он сказал, что ему пора, и сел в машину. Загудел мотор, автомобиль задним ходом поехал вдоль трамвайных путей.

Ася тоскливо проводила взглядом внедорожник и невольно перекрестила его, как делала всегда, когда провожала кого-то из домашних. Затем вернулась в сад. Анна Михайловна уже закончила грядку и, судя по голосам, где-то на дальнем участке обсуждала с соседкой опрыскивание яблонь.

Ася села на скамейку и открыла конверт.

С чёрно-белого снимка на нее смотрели двое. Высокий широкоплечий парень в брюках и рубашке и девушка в платье. Они стояли на берегу реки летним днем, и парень обнимал ее за плечи, а девушка прижимала к груди букетик цветов и улыбалась.

На обороте выцветшими чернилами было выведено ровное и красивое: «Моему единственному на память от А., 22 июля, 1936».

Ася поежилась от волнения и противных мурашек. Она наконец-то видела лицо своей двоюродной бабушки, и тем тяжелее было осознавать, как она будет выглядеть через год, на другой фотографии из уголовного дела…

Еще Ася не могла не заметить, что с Анастасией у нее было общее не только имя, но и светлые волосы, невысокий рост и даже как будто бы черты лица… И чем больше Ася вглядывалась в лицо Анастасии, тем больше ей казалось, что с фотокарточки смотрит она сама.

— Куда бегала?

Ася вздрогнула и едва не выронила фотографию, но поймала ее и прижала к груди. Мать села рядом на скамейку.

— Мам, Артём приезжал. Он обещал найти фотографию Анастасии, ну бабушки, которую прадед убил. И вот… нашел.

Анна Михайловна аккуратно взяла на снимок, натянула на нос очки, которые всегда носила с собой, и замерла. Она долго, не отрываясь, вглядывалась в фотографию, затем подняла глаза на дочь.

— Господи… — тихо выдохнула мать.

— Да, мне тоже показалось, что мы похожи…

— Ну так бабка твоя! Хотя она вон какая статная была, а ты у меня кнопка, мешок костей и кружка крови, — Анна Михайловна отдала снимок: — Спрячь. И отцу не показывай.

— Почему? — Ася снова посмотрела на Анастасию, прижавшуюся к плечу жениха. — Наоборот, пусть папа посмотрит. Разве тут может быть надругательство или принуждение? Посмотри, какая она здесь счастливая! И надпись: моему единственному… Нет, она любила его. Знала, что отец не простит, а все равно выбрала его… А он так и не женился, и туфельки ее хранил до самой смерти, и на могилу тоже...

Ася сама не ожидала, что голос ее на этих словах дрогнет, и в глазах навернутся слезы.

— Вот-вот, любила. И ничем хорошим это не кончилось, — возразила мать.

— Все бы хорошо кончилось, если бы не черт этот, прадед, — проскрежетала Ася. И мать испуганно посмотрела на дочь. Но Ася не собиралась стыдиться своих слов. Наоборот, она сказала их громко и вдруг почувствовала какой-то необыкновенный прилив храбрости. Она смотрела на Анастасию и как ни странно... завидовала ей. Точнее, той любви, которую ее возлюбленный возвел почти до религиозного уровня. И Асе вдруг захотелось самой испытать хоть немного этого счастья. Как ни банально, но ей хотелось любить и быть любимой.

— Знаешь, мам, — сказала вдруг Ася. — А я не пойду в монастырь.

— Какой монастырь? — уставилась Анна Михайловна.

— Ни в какой не пойду. И Димитрию звонить не буду. Я позвоню Артёму и приглашу его к нам на ужин в субботу.

— Ой, Ася, не знаю... — вздохнула Анна Михайловна. — С огнем играешь. И я сейчас не про отца. Ты хорошо подумала?

— Да, — ответила Ася решительно.

Мать помолчала, глядя в темнеющее осеннее небо. На сердце у нее было тревожно, но возражать или отговаривать дочь она не стала.

***

Поднявшись к себе, Ася подошла к шкафу и поставила фотографию на самом видном месте за стекло. Затем набрала Артёма. Он ответил быстро:

— Слушаю.

— Артём, привет еще раз, — Ася сделала паузу, будто собираясь с духом. — Я так разволновалась с фотографией сегодня, что совсем забыла сказать тебе кое-что важное... Я бы хотела познакомить тебя с родителями. В субботу в пять, ты сможешь придти к нам?

— Могу. Но зачем? — спросил Артем довольно холодно.

Ася осеклась, замолчала на несколько секунд, но, глядя на фото за стеклом, выпрямилась и сказала:

— Потому что мне плохо без тебя. Ты мне очень нужен. И я не хочу тебя больше прятать... Но если ты передумал, я пойму и...

— Ась, расслабься. Я приду, — мягко перебил ее Артем и повторил еще раз: — Я приду...

ГЛАВА XIX. ХОЛОДНАЯ ВОЙНА

В пятницу, накануне семейного ужина, Ася проснулась рано и долго лежала, думая о том, что сегодня непременно нужно рассказать отцу об Артёме, — и так дотянула до последнего. Но как? Сразу за завтраком, или подождать до вечера, чтобы не портить отцу день? Или написать сообщение? Или попросить мать?.. Все варианты казались одинаково плохими, и Ася вышла на кухню, как на эшафот.

Борис Аркадьевич просматривал ленту в телефоне, Анна Михайловна выставляла тарелки. Все было так привычно и мирно, что Асе захотелось снова ничего не говорить, но она вспомнила Артёма, его лицо, его голос... Да и мать тайком показала ей, что отец «в настроении».

— Папа, — сказала Ася, набравшись смелости, — я должна тебе кое-что сказать.

Отец поднял глаза.

— Ты просил позвонить Димитрию, пригласить его к нам. Но он не придёт, — продолжала она на одном дыхании. — Вернее, я и не звонила ему, потому что я теперь встречаюсь с Артёмом. И завтра я его пригласила. Познакомиться.

Тишина повисла такая, что стало слышно, как шкварчит омлет, а где-то за окном пронёсся самокатчик. Борис Аркадьевич отложил телефон и посмотрел на Асю.

— С Артёмом, — повторил он. — С тем самым?

— Да.

Отец вздохнул, посмотрел на Анну Михайловну, словно подозревая ее в заговоре, затем снова взял телефон и произнес:

— Хорошо.

Ася выдохнула, но за стол села с опаской — на душе у неё было неспокойно, что отцовское «хорошо» не сулит ничего хорошего.

***

В субботу с самого утра в доме стояла обычная суета, которая предваряла семейные ужины. Ася занималась уборкой, Анна Михайловна хлопотала у плиты, где что-то запекалось, шипело и булькало, и пахло всеми вкусностями сразу.

В кабинете расположились Ксения с Гришенькой — они приехали пораньше и теперь рассказывали отцу о своей недавней поездке на Валаам. Голоса доносились приглушённо, но было слышно, как Гришенька с увлечением описывает монастырские виды, а отец время от времени вставляет короткие замечания.

Ася как раз домывала полы в прихожей, когда Ксения вышла из кабинета и подошла к ней. В руках она держала небольшой пакетик, который и протянула сестре.

— Держи, это тебе, Ась. Там головной платок и травяной бальзам для иммунитета. Ты вечно осенью простываешь.

Ася поблагодарила, осторожно обняла сестру, чтобы не испачкать ее мокрыми руками, но Ксения не уходила и смотрела на сестру как-то выжидающе.

— Асенька, — начала Ксения, понизив голос, — папа сказал, что вы с Димитрием расстались, и сегодня придет новый твой жених?

— Ну Артем пока не жених, — ответила Ася. — Мы только начали встречаться.

— Значит, правда. Быстро ты нашла замену... А что он хоть за человек? Фотография есть? — спросила сестра, и Ася показала на смартфоне фото с фотосессии, которые Артём прислал ей в понедельник вечером.

Ксения перелистывала снимки, останавливаясь на каждом, рассматривала их долго и внимательно, будто искала какой-то подвох.

— Да, мама права, он чем-то на Алена Делона похож, — сказала Ксения возвращая телефон. — Разве что блондин.

— Он не только красивый, — Ася невольно улыбнулась. — Он добрый и веселый, с ним не соскучишься.

— Вот этого и настораживает. Ты у нас девочка наивная, доверчивая... Надеюсь, между вами никакого «веселья» не было?

Ксения так строго посмотрела Асе прямо в глаза, что та почувствовала, как щеки заливает краска. Потупившись, она покачала головой.

— Слава Богу, не все потеряно, — вздохнула Ксения и, смягчившись, обняла сестру. — Асенька, милая, ты меня прости за прямоту, но он тебе не пара. Поверь моему опыту, красивые мужчины если и женятся на девочках вроде тебя, то только затем, чтобы потом гулять. Скандалы ты закатывать не сможешь, и будешь страдать, а он этим пользоваться.

— Ксюша, ты его даже не видела. Как ты можешь так говорить? — сказала Ася. Слова сестры казались полным абсурдом.

— А мне и не надо видеть. Я таких за версту чую. Ты же помнишь, какие за мной парни бегали. Помнишь, Жеку? Ну, Том Круз вылитый. И я, знаешь, что чувствовала рядом с ним? Напряжение. Ты и представить не можешь, как мужчинам женское внимание крышу сносит!.. Зато с Гришенькой всё по-другому, — и Ксения посмотрела в дверной проём, где Борис Аркадьевич показывал зятю материалы для книги. — Мне спокойно с ним. И пусть он не красавец, но я им горжусь — кандидат наук уже в тридцать семь лет! А он — тем, что рядом с ним такая королева. И я счастлива. Нам даже поругаться не из-за чего! Так бывает, когда люди идеально подходят друг к другу.

— Ксюша, я очень рада за тебя и за Гришеньку, — сказала Ася, — но к чему ты ведешь?

— К тому, что мы желаем тебе только добра, — отвечала Ксения, — Вы с Димитрием были просто созданы друг для друга! Ты же у нас мягкая, а он — рассудительный, серьезный. Священник будущий, то есть и интересы у вас общие. Ты за ним была бы как за каменной стеной. А этот что?.. У него же на лбу написано — нарцисс и абьюзер! Прям до сих пор в голове не укладывается, что ты такое учудила!.. Папу расстроила, мы с Гришенькой переживаем…

Ася хотела возразить, что Ксения ошибается насчет Артема, что он совсем не такой. Но потом подумала: зачем?

— Знаешь, Ксюш, ты просто познакомься с ним сегодня, и сама все поймешь, — сказала Ася, отстаранняясь.

— Я-то уже поняла, а вот когда ты поймешь, поздно будет, — ответила Ксения и взгляд ее стал похож на отцовский.

Ася не стала больше ничего отвечать. Она молча кинула тряпку в ведро и пошла на веранду.

Ровно в шесть раздался звонок в дверь. Артем стоял на пороге с букетом цветов и крафтовым пакетом, из которого выглядывало горлышко шампанского. Он попросил Асю подержать все это и стал раздеваться.

Артем был в джинсах и красной футболке-поло с маленьким крокодильчиков на груди. Улыбка Аси поблекла.

— Ты это специально? — спросила она шепотом.

— Что специально? — не понял Артем и тоже посмотрел на свою футболку. — Что, пятно? Дырка?.. Она новая...

— Она красная!

Артем немного помолчал, а потом тихо рассмеялся:

— Ась, ты серьезно? — сказал он. — Думаешь, я такой фанатик и идиот, что специально пришел к твоим родителям в революционном красном?

Ася отвела глаза. Примерно так она и подумала.

— Объясняю. Рубашку я посчитал слишком официальной, футболку — простой, — говорил Артем, как будто с ребенком. — А матушка недавно прислала мне из Лондона две лакостовские футболки-поло. Я надел красную, потому что черная слишком мрачная для знакомства с родителями моей девушки!

Последние слова Артем произнес с обезоруживающей гордостью, и Ася улыбнулась:

— Мама покупает тебе одежду?

— Да. Она очень переживает, как я здесь под санкциями одеваюсь. Вот и шлет... Что-то я даже надеваю, как это поло. Но в основном вся эта брендовая одежда — полный треш!

— Прости, — сказала Ася. — Я просто очень нервничаю.

— Да ладно. Все будет хорошо, — ответил Артем.— Кстати, а твои родители знают, кто мой отец? Ты рассказала?

— Нет.

— Вот и хорошо. Не говори им, договорились? А я обещаю, что не буду устраивать митинг. Так и быть, сдержусь... Слушай, а давай я ее вообще сниму нафиг?

И Артем уже было взялся за край поло. Ася в ответ ахнула, но поняв, что это шутка, легонько стукнула Артема по лбу ладонью — он засмеялся и, крепко обняв ее, поцеловал.

***

Вся семья собралась в ярко освещенной гостиной. Борис Аркадьевич сидел во главе стола с таким выражением лица, словно принимал пересдачу у нерадивых студентов. Гришенька расположился рядом, Ксения помогала матери искать место на «пустоватом» столе для очередного блюда.

— Мама, папа… — Ася с волнением обратилась к родителям, когда все посмотрели на нее, — познакомьтесь, это Артем.

Артём кивнул и, забрав у Анны Михайловны из рук тяжелую гусятницу, вручил ей цветы. Анна Михайловна была польщена. Затем он подошел к Борису Аркадьевичу — тот, оглядев его, крякнул, но поднялся и пожал протянутую руку.

Гришенька же с улыбкой спрятал руку за спину:

— Очень рад знакомству, но этот жест я обычно избегаю. Личные границы, знаете ли. Не обижайтесь.

Артём пожал плечами и сел на стул, который ему предложила Ася.

Ужин начался буднично. Говорили о погоде, новостях, атаках БПЛ, перебоях с бензином, потом плавно перешли к тому, что Ксения собиралась сдавать на права и присматривала машину. Родители были против — не в ее положении садиться за руль! Но Ксения лишь отмахнулась. Затем Гришенька завел разговор о зимней сессии, заметив, что преподавателей она порой тяготит больше, чем студентов.

— Потому что твое призвание не балбесов учить, а писать, — ответила Ксения мужу. — Папа, ведь за работу по Солженицыну мой Григорий Александрович взял гран-при на всероссийском конкурсе. Он ездил в Екатеринбург на вручение, и сам губернатор пожал ему руку!

— О! — воскликнул Борис Аркадьевич. — Не сомневался в победе ни секунды.

Ася заметила, что при упоминании Ельцин-центра и Солженицына Артём слегка напрягся, но, поймав ее взгляд, улыбнулся и спокойно продолжил есть жаркое.

Анна Михайловна, наблюдавшая за Артёмом, воспользовалась паузой и спросила:

— Артём, а вы чем занимаетесь? Где учитесь? Работаете? Расскажите нам о себе.

— Да рассказывать особенно и нечего. Я не учусь. Насчёт работы — у меня есть канал про экономику. Еще я пишу статьи, что-то перевожу.

— О, вы где-то печатаетесь? — спросил Гришенька с любопытством.

— Нет, это в основном интернет-издания, — ответил Артём. Ксения усмехнулась, поправив салфетку:

— Ну-у, интернет-площадка — это солидно.

— Да уж, — поддержал дочь Борис Аркадьевич. — Бич нашего времени. В интернете каждый может написать что угодно — никакой редактуры, никакой ответственности. А молодежь начитается подобного, а потом приходит на экзамен с таким бредом, что за голову хватаешься.

— Пап, ну не все такие, — вступилась за Артёма Ася и, как бы поясняя сестре, продолжила: — Артём блеснул на конференции по Колчаку. И ректор до сих пор звонит ему, приглашает учиться. Так ведь, пап?

Борис Аркадьевич коротко кивнул, цепляя вилкой огурец.

— А что, у вас нет образования? — спросил Гришенька.

— Нет, — ответил Артём.

— Значит, образования нет, официальной работы тоже нет, — продолжила Ксения. — А как же вы будете содержать семью? Или это в ваши планы не входит?

— Ксюш, ну что ты допрос-то устроила! — воскликнула Анна Михайловна. — У меня тоже нет высшего образования, и ничего. Да и с работой сейчас тяжело молодежи. Ты ешь, милый, ешь.

И Анна Михайловна посмотрела на Артёма с таким умилением, что у Аси потеплело на сердце.

— Да нет, правильный вопрос, — ответил Артём. — Скажу так — моя семья голодать не будет. На шее родителей жены я точно сидеть не буду, если вы об этом.

Ксения слегка приподняла бровь, но промолчала, обменявшись с Гришенькой и отцом многозначительным взглядом.

— У вас очень интересная внешность, Артём, — сказала она. — Вы не рассматривали карьеру артиста? У Григория Александровича есть кое-какие связи в кино. Думаю, вам бы очень пошло играть в фильмах про войну. Их сейчас снимают много. Роль какого-нибудь негодяя-штурмбаннфюрера вам отдали бы не глядя!

Артём, будто с трудом проглотив кусок мяса, промокнул губы салфеткой:

— Спасибо, но нет.

— Почему? — искренне удивилась Ксения.

— Не хочу, — ответил Артём и с усмешкой добавил: — Да и способностей у меня нет. Играл я однажды Деда Мороза… То еще было зрелище!

— Зачем же вы его играли? — спросил Борис Аркадьевич.

— Знакомые попросили. Там какой-то форс-мажор вышел, а дети ждали Деда Мороза под Новый год. Пришлось импровизировать.

— Значит, фашистов играть вам претит, а Деда Мороза нет? — проговорил Борис Аркадьевич.

— Боря! — выразительно посмотрела на мужа Анна Михайловна. — Ешь рыбу. Твоя любимая. В кляре.

— Подожди, Аня. Тут скорее претензия не к вам лично, Артём, — сказал Борис Аркадьевич с едва заметной улыбкой, — а к родителям, которые забивают голову детям чепухой. Ведь Дед Мороз — это языческий герой, и отнюдь не добрый персонаж.

— Может быть когда-то, очень давно. Но сейчас Дед Мороз — это добрый волшебник. Исполняет желания, дарит подарки…

— Желания может исполнить только Бог, — строго перебил Борис Аркадьевич. — И то не все, а только те, что пойдут человеку во благо. А подарки можно подарить ребенку и так, без вранья и ночных вылазок под ёлку. Я много раз выступал с инициативой убрать из школ и детских садов эту бесовщину. Слава Богу, сейчас предостаточно частных православных учебных заведений, где нет этого совдеповского наследия.

— Да-да, — сказал Гришенька. Его сытое, лоснящееся лицо блестело. — Мы с Ксюшенькой тоже уже решили, что наш ребенок в обычный садик не пойдет.

Борис Аркадьевич одобрительно кивнул.

Артём же сидел с тем непонимающим видом, будто вдруг засомневался в душевном здоровье собеседников. Так ничего и не ответив, он повернулся к Анне Михайловне и с улыбкой сказал:

— Ваша стряпня — что-то необыкновенное! Если бы я знал, я бы не обедал... Вам налить еще вина?

— Мускат, пожалуйста, — засияла мать, подставляя бокал. — Ну наконец-то в нашем доме появился кавалер. Дожила!.. Артем, уж если вам и суждено в кино и играть, то разве что гусаров и князей.

Это высказывание произвело неоднозначный эффект. Борис Аркадьевич посмотрел на жену строго, Ася — с признательностью, она понимала, что мать хочет поддержать Артема.

Ксения лишь криво ухмыльнулась и, сделав глоток сока, вдруг замахала руками:

— Ой, чуть не забыла! На прошлой неделе Григория Александровича пригласили на съемки передачи на твой любимый канал, папа. В качестве эксперта. Гришенька, покажи…

Гришенька, дожевывая курицу, кивнул, достал телефон и передал его тестю. Борис Аркадьевич с некоторым удивлением взглянул на зятя, потом надел очки и поставил телефон так, чтобы все видели.

Это было ток-шоу, где среди приглашенных гостей действительно сидел Гришенька.

Речь шла о возможностях, которые были упущены Российской империей из-за Октябрьского переворота. Гришенька, как историк, рассказывал об образовании того времени, о земской медицине, об уровне жизни, о духовности, о том, как страна развивалась. Потом слово предоставили некоему Голубцову, старенькому редактору коммунистического издания. Он говорил странные вещи, улыбался не к месту, а потом вдруг запел «про тревожную молодость». Под аплодисменты и хохот его увели.

Ася украдкой смотрела на Артёма — он сидел, сцепив пальцы в кулак и смотрел по сторонам — ему было не то скучно, не то противно. Борис Аркадьевич это заметил и спросил:

— Артем, вам, я смотрю, не слишком интересно?

— Рядовое ток-шоу с повесткой, — пожал плечами Артём. — Такого сейчас много.

— Слышу скептицизм. Вас что-то смущает?

— Да нет. Подобного рода зрелища имеют определенную цель, и эту цель они отрабатывают хорошо. Чем чудовищнее ложь, тем охотнее в нее верят.

— Вы считаете уместным цитировать Геббельса в отношении серьезной передачи на ведущем православном канале о, по сути, исторической трагедии нашего народа? — спросил Гришенька, явно задетый такой оценкой.

— Вот это серьезная передача? — Артём кивнул на экран. — Это цирк. Три эксперта, два ведущих по одну сторону, и столетний шизофреник по другую. Не удивлюсь, что он вообще проплаченный актёр. Я погуглил. Газета, которую он якобы представляет, официально ликвидирована три года назад.

За столом повисла тишина. Ксения сжала губы и произнесла:

— Ну так Григорий Александрович не занимался пригласительными. Так что претензия, что называется, не по погонам.

— Я его и не обвиняю. Просто говорю, как это работает. Есть две идеи, одну из которых надо обгадить. Приглашаются упитанные интеллектуалы и нелепый дурачок. И у зрителя складывается картинка: одна идея правильная, потому что за неё топят правильные дяди в приличных костюмах, а вот та — идиотская. Кто захочет быть на стороне шута и неудачника? Вот и весь фокус.

— А вы значит, за другую идею? Или просто завидуете, что тоже не сидите в приличном костюме в телестудии? — едко улыбнулась Ксения.

— Скажу честно, я бы не отказался прийти. Но не из-за счастья оказаться в телевизоре, а чтобы дать альтернативную точку зрения.

— Как интересно! — воскликнул Гришенька с азартом. — Так-так, и… в чем же заключается ваша альтернативная точка зрения?

Анна Михайловна переглянулась с Асей и неожиданно громко крикнула, как на рынке:

— А почему никто ещё не попробовал мою фирменную «мимозу» и новинку сезона — «Большой театр»?

— Ой, мама, «Мимоза» превосходная, а вот «Большому театру» нужен ремонт, — подхватила Ася. — Яблоко точно стоит убрать... А давайте я вам спою?

— Подождите, девочки, — ответил отец. — Мы разве спешим? Успеем и салаты попробовать, и тебя, Асенька, послушать. Итак, Артём, говорите. Быть может, в самом деле Гришенька за вас замолвит словечко, и мы вас тоже увидим на голубом экране?

Ася положила руку на колено Артема, как бы напоминая об их договоре.

— В другой раз, — ответил Артём. — Я бы лучше послушал Асю.

— Вы что, испугались? Ну, молодой человек, это не серьезно. Так уж получилось, что наша семья придерживается определенной точки зрения. Но мы с удовольствием выслушаем противоположную. Тем более что и я, и Гришенька преподаем, и нам важно знать, чем же сейчас дышит молодежь в политическом смысле. Ну, смелее?

— Папа, он просто обещал мне, что не будет говорить о политике, — сказала вдруг Ася. Ей не нравилось, что отец так настойчиво втягивает его в спор.

— Асенька, ты хочешь лишить нас такого интересного собеседника? — сверкнул в ее сторону глазами отец. — Итак, Артём, с чем же вы не согласны? Право, это не по-мужски, прикрыться женским обещанием. Сказали «а», говорите и «б».

Все смотрели только на Артема — Анна Михайловна с тревогой, Ксения с насмешливым ожиданием, Гришенька с любопытством, отец — спокойно и настойчиво.

— Хорошо. Я скажу, — сказал Артём и пробормотал как бы в сторону: — Надеюсь, на этот раз обойдется без полиции и водомëтов.

Борис Аркадьевич хохотнул и откинулся на спинку стула. Ксения тихонько хмыкнула и шепнула что-то на ухо мужу, отчего тот снисходительно улыбнулся. Ася же покачала головой и прикрыла глаза ладонью...

ГЛАВА XX. ОТЦЫ И ДЕТИ

—...Вы там в ток-шоу много говорили о «процветающей деревне» в царской России, — начал Артём, — что валовой сбор зерна рос. Только забыли сказать, что крестьянин, который собирал этот рекордный урожай, ел все тот же черный хлеб с лебедой. Больше того, по данным сельскохозяйственной переписи 1917 года около трети хозяйств не имели лошадей. Это не «бездельники», это люди, не способные обработать землю даже на арендованной лошади. А выход из общины, который вы там ставите в заслугу Российской Империи, был доступен только тем, кто имел капитал. Остальным выделяли худшие земли. По сути, это была приватизация лучших земель в пользу богатых.

— Вы о Столыпинской реформе? Чтож, Столыпин и не обещал, что она затронет всех, — возразил Гришенька. — Он ставил задачу за двадцать лет создать класс собственников — опору государства. Это стратегия, рассчитанная на долгосрочную перспективу, а не мгновенное решение.

— И эта стратегия была провальной с точки зрения экономической эффективности, — ответил Артём. — Она игнорировала аграрное перенаселение. Ведь к 1914 году в европейской части России было около тридцати миллионов «лишних» рук, которые не могли быть обеспечены землей. Даже если бы все вышли из общины, земли на всех не хватило бы.

— Перенаселение — это реальность, я не спорю. Но вы трактуете его как приговор системе. А я скажу иначе: реформа не была доведена до конца. Ее убили раньше, чем она могла дать результат. Столыпин же сказал: дайте мне двадцать лет покоя. А получил восемь и пулю в Киевской опере. Вы сами, как экономист, должны понимать: когда процесс прерывают на середине, нельзя судить о его эффективности по недоведённому результату. И потом вы забываете, что Столыпин одновременно запустил переселенческое движение в Сибирь. К 1914 году за Урал переехало более трёх миллионов человек. Это был клапан сброса давления — несовершенный, но работающий.

— Работающий? — скептически повторил Артём. — Каждый пятый вернулся обратно, разоренный и без земли. Это не «клапан», это переселение в никуда.

— Если все было так плохо, то как же промышленность росла столь быстрыми темпами? — парировал Гришенька. — Россия к 1913 году была пятой экономикой мира. Прирост промышленного производства — один из самых высоких в Европе. Это объективные факты.

— А социальная цена этого роста? Средняя продолжительность жизни рабочего в промышленных городах в 1912 году — около тридцати восьми лет. Рабочий день — одиннадцать с половиной часов по закону, но на практике — двенадцать и больше. Женщины и дети работали наравне, но получали вдвое меньше мужчин. В фабричной казарме на человека приходилось меньше трёх квадратных метров. Государство сознательно ограничивало права рабочих: профсоюзы и стачки были под запретом. Это индустриальный капитализм в его самой хищной форме.

— Это эпоха становления, — с улыбкой поправил Гришенька. — Англия, к примеру, прошла через те же процессы, социальное законодательство появилось позднее. И вы сами говорите «по закону — одиннадцать с половиной». Значит, закон был. Значит, был прогресс. В 1880-х рабочий день вообще не регулировался. Не надо сравнивать с идеалом. Сравните с тем, что было еще вчера.

— В Англии прошло почти столетие после начала промышленной революции. И у неё были колонии, куда утекал избыток населения. А у России колоний не было, и она попыталась пройти тот же путь за тридцать лет. Цена ускорения — человеческие жизни. В 1905 году рабочие вышли на улицы не потому, что их «подкупили революционеры», как вы там сказали, а потому, что условия были невыносимы. И Ленский расстрел 1912 года — это не «провокация», это ответ на забастовку трех тысяч безоружных рабочих. Кстати, расстрелы и тюрьмы — еще одна из «плюшек» Российской империи. Вы это как-то тоже упустили.

— Но из этого не следует неизбежность революции, — ответил Гришенька. Он уже не улыбался. — Из каждой трагедии можно вывести два вывода: «система должна быть исправлена» или «система должна быть разрушена». Вы выбираете второе. Я — первое. После 1905 года появились легальные профсоюзы, страховой закон 1912 года, Государственная дума. Процесс шел. Медленно, но шел.

— Шел. Но как. Профсоюзы? Да, они стали легальными. Но закон от четвертого марта 1906 года о профессиональных обществах был громкой пустышкой. Министр внутренних дел мог закрыть любой союз без объяснения причин. В 1906–1912 годах в России было зарегистрировано около девятисот профсоюзов — а после третьеиюньского 1907 года переворота, большинство из них были разогнаны административным порядком. Это не процесс, это качели: то разрешили, то закрыли. Дальше. Страховой закон. Да, он был. Но распространялся только на фабрично-заводских рабочих — их было около двух с половиной миллионов человек из ста семидесяти миллионов населения. При этом рабочие обязаны были вносить взносы в страховые кассы, а пособия по болезни были меньше, чем зарплата за один день работы. И главное, закон не покрывал тех, кто работал на транспорте, в торговле, в сельском хозяйстве. Это была точечная мера, чтобы заткнулись самые недовольные. Дума, вы говорите, появилась? Но после того же третьеиюньского переворота она стала почти декоративной. Избирательный закон был переписан так, что один помещик имел больше голосов, чем тысячи рабочих. Голос одного помещика приравнивался к 543 голосам рабочих. Отличный парламент! И вот теперь ключевое. Вы говорите процесс медленно, но шел. Но у страны не было времени. Аграрное перенаселение требовало не «медленного процесса», а кардинальных решений. А столыпинская реформа не решала эту проблему. Дать двадцать лет? А народ не мог ждать двадцать лет, когда его дети умирали от голода. И когда вы говорите, что «из каждой трагедии можно вывести два вывода», это красиво. Но если система в течение полувека не может решить проблему малоземелья, если она закрывает профсоюзы, которые могли бы стать инструментом социального диалога, если она отменяет выкупные платежи только в 1907 году — после революции, а не до неё — то вопрос «исправить или разрушить» становится риторическим. Потому что время для исправления уже было упущено. И виноваты в этом не «революционеры», а те, кто не использовал эту возможность.

— Вы разобрали меры и объявили их недостаточными. Но недостаточность — не равно бесполезность, — отвечал Гришенька, глотнув воды.— Ваш аргумент — «медленно». Мой — «не успели». Ведь дальше была Первая мировая.

— Не успели или не особо торопились? А может государству на тот момент это было просто не нужно? Не горит, можно оставить все как есть? — ухмыльнулся Артем. — Ведь это не только в промышленности. Возьмём еще две болевые точки: образование и медицину. Земские школы и университеты — вы это любите подчёркивать. Но грамотность по переписи 1897 года — двадцать один процент по стране, меньше двадцати в деревне, девять–десять процентов среди крестьянок. То есть, подавляющее большинство населения не могло даже прочитать простой текст. Программа начального училища — Закон Божий, чтение, арифметика. Никакой физики, химии. А циркуляр о «кухаркиных детях» 1887 года — это не случайный документ, это официальная политика: государство сознательно ограничивало доступ низших сословий к среднему и высшему образованию.

— Было бы желание. Университеты были открыты для всех, кто прошёл гимназию, — заметил Гришенька.

— Но гимназия стоила дорого, — отвечал Артём. — И в 1913 году в университетах училось около 35 тысяч студентов на 170 миллионов населения — это ничтожный процент. Повторюсь, это была сознательная политика. Российской империи не нужен был образованный рабочий или крестьянин, чтобы не плодить смуту. И тут есть параллель с вашим ток-шоу. Ведь суть подобных передач — показать, что революция — это кровавый бессмысленный тупик. Вот была процветающая империя, благословенная Русь, где все плясали на балах и хрустели французскими булками. Всё развивалось: медицина, образование, промышленность, деревня цвела, люди молились. И все было бы прекрасно, если бы не подлый Ленин с немецкими деньгами. Приехал, сбаламутил народ, убил царя, выпустил из тюрем бандитов. Потом Сталин, ГУЛАГи, расстрелы, цензура, страх. Дальше больше — пустые прилавки, дефицит, КГБ, концлагерь. А потом «святые девяностые», когда Русь сбросила иго безбожничества и начала приходить в себя! Понемногу, не спеша. Реформы идут... И не вздумайте жаловаться на жизнь! Вы что, революции хотите? В ГУЛАГ захотели, пустых прилавков? Не надо. Наслаждайся. Бери от жизни всё. Купи тысячное платье, оплати хотелки детей с кэшбеком. Закажи еду на дом, ведь жизнь у тебя одна.

— Ну это уже конспирология, Артем! — засмеялся Гришенька. — Впрочем, вы не согласны, что революция — это кровь и боль? Ведь она на самом деле привела к гражданской войне, в которой брат убивал брата.

— Я не согласен, что до революции страна цвела, что земства могли решить проблему здравоохранения и образования в масштабах империи. Не согласен с тем, что революция «все разрушила». Нет, она уничтожила изжившую систему, в которой восемьдесят процентов населения жило в нищете и обслуживало шикарную жизнь кучки богатеев. Где тридцать процентов крестьянских хозяйств не имели лошади, где младенческая смертность зашкаливала, а женщины не умели расписываться и шли в публичные дома. Кстати, которые официально, я подчеркиваю, официально функционировали в благочестивой Российской империи.

В комнате повисла тишина. Гришенька посмотрел на Бориса Аркадьевича, но тот лишь отпил вина и отставил бокал.

— Вы убедительны, Артём, — сказал он наконец. — Не со всем согласен, но признаю, вы интересный собеседник. Хотя меня пугает какая-то иезуитская жилка в вашей логике. Убийство царской семьи и невинных детей вы тоже одобряете и оправдываете политической целесообразностью?

— Знаете, если говорить о причинах революции, то это в том числе и совершенно бездарное управление страной. Это сейчас модно выставлять Николая Второго святым. А на деле... «Стоят три фонаря — для вешанья трёх лиц: Средний — для царя, а сбоку — для цариц». Федор Сологуб. И такие «признания в любви» были далеко не единичны. А причин много: трагедия на Ходынском поле, Столыпинские виселицы, Кровавое воскресенье, Русско-японская война, Первая мировая — бесполезная бойня, к которой страна не была готова ни экономически, ни социально. Ну и напомню, что расстреляли не царя, а гражданина — Николай же отрекся. Впрочем, закономерный финал.

— Николай Второй был человеком слабой воли, есть такое мнение, да, — признал Гришенька. — Но его отречение, если это была не фальсификация, следует воспринимать, как акт ответственности перед страной, даже жертву. Он не хотел гражданской войны.

— Его отречение — это акт капитуляции, — возразил Артём. — Человек, который отказался от престола, не боролся за страну. Как пример, Павел I. Вот уж где образец чести. Сказать убийцам в лицо: «Вы можете меня убить, но я останусь вашим императором». Николай же просто сложил полномочия. А, да! Вы там, в передаче упомянули о «мученической смерти» царской семьи. А что же вы не сказали, что большевики предлагали английской родне вывезти их. Георг V сначала согласился, потом отказался под давлением общественного мнения и премьер-министра Ллойд Джорджа. Так что это не «зверство большевиков», это предательство родственников. И еще в догонку о «благочестии»: Николай в своих дневниках упоминает, что сделал себе татуировку дракона на руке... Забавно, что он после этого святой, а Ленин — дьявол.

— Подождите-подождите, это уже слишком дешевое передергивание, — возразил Гришенька. — Канонизация Николая II — это акт церковный, а не исторический, и татуировка тут ни при чём. Его мученическая смерть от безбожников стала основанием для канонизации, а не безгрешная жизнь.

— Стоп! А почему бы тогда не канонизировать Александра II? Человек был так же убит. Истекал кровью несколько часов. Да и того же Павла можно, нет? А сын Марины Мшинек? Трехлетнего ребенка повесили по указанию Михаила Романова. Но виселица была рассчитана на взрослого человека, и ребёнок умирал несколько часов болтаясь в петле. Это к вопросу о том, с чего начинала ваша святая династия Романовых. Мне одному кажется, что расстрел в восемнадцатом царской семьи — это в какой-то степени карма?

— Нет, это невозможно! Вы в своем уме?! Как вам не стыдно опускаться до низких сплетен! Татуировки, карма… — не выдержав, воскликнула Ксения. — Большевики — это безбожники и убийцы! Они взрывали храмы, убивали священников!.. И вы недалеко ушли от этих извергов, если оправдываете такое!

— А сколько староверческих храмов и древних книг сожгли при Романовых? — спокойно отвечал Артём. — Старообрядцев сжигали целыми скитами. Но это другое, конечно. Знаете, вы можете называть большевиков, как угодно, но они были сильными. Они подобрали власть в разорённой стране, где все горит, армия разбежалась, голод, и удержали страну на краю пропасти, собрали её заново. Построили промышленность, победили в Гражданской войне, выиграли войну с Гитлером. А кричать на меня не надо. Я не глухой. И на вас голос не повышал.

Ксения открыла рот, чтобы возразить, но отец мягко остановил ее:

— Ксюшенька, не нервничай. Подожди, — и Борис Аркадьевич повернулся к гостю. — Вы говорите о силе большевиков, ну сильными были и татаро-монголы. Сила — не оправдание… Впрочем, вы знаете, Артем, признаю, ваше мнение сделало бы ток-шоу сбалансированным. Браво.

И Борис Аркадьевич манерно похлопал ладонью об ладонь.

— Скажите, — продолжил он, — я так понимаю, ваши взгляды касаются не только прошлого, но и будущего? Вы противник капитализма, верно?

— Верно, — твёрдо ответил Артём и налил себе воды.

— М-м… Скажите, а как на это смотрит ваш отец? Лев Борисович, кажется?

Ася замерла. Артем, не донеся стакан до рта, медленно поднял глаза на Бориса Аркадьевича. Это был неожиданный удар.

— Дело в том, что Артём — очень любопытный экземпляр социалиста, — как бы поясняя сказал с улыбкой Борис Аркадьевич. — Он нам говорит о народе, он против закабаления, но за спиной у него… капитал. В лице Льва Борисовича Бегутова, владельца якутских алмазов. И наш пламенный рэволюционер не отрекся от отца, нет. Он живет в особняке, в элитном поселке, и если случается вдруг неприятность, то тоже не гнушается помощью богатого родителя. Вот недавно Артем устроил стрельбу на рынке. Его не арестовали, нет. Батюшка вмешался, и дело закрыли.

— Как? Тот самый?.. — ошарашенно посмотрела на Артема Анна Михайловна. Такими же круглыми глазами смотрели Ксения и Гришенька.

Артём выдержал паузу, опрокинул разом воду в стакане и поставил его на стол.

— Да, тот самый, — медленно, с достоинством ответил он. — Но это не отменяет моих убеждений и не делает их менее искренними. И раз уж вы вспомнили рынок — вы тоже, Борис Аркадьевич, принципиальностью не отличились. Как, крышу храма сделали? Хватило сорока миллионов, за которые вы продались?

— Артём, прекрати! — попыталась спасти ситуацию Ася. — Мама, я сейчас все объясню…

— Ася, сядь, — приказал отец. — У нашего гостя язык есть, он все сам объяснит. По поводу сорока миллионов — я же их не себе забрал. Они пошли на благое дело, и имя вашего батюшки поминают каждую литургию. И вообще, Артем, вы меня неправильно поняли. Я не хотел вас обидеть. Просто решил прояснить картину до конца.

— Сын миллиардера — коммунист? — усмехнулся Гришенька, наконец переварив новость. — Это нонсенс.

Борис Аркадьевич пропустил реплику зятя мимо ушей и продолжал, буравя Артема взглядом:

— Вы красиво и эффектно говорите о народе и необходимости революции. А если бы завтра она началась — вы бы вышли на баррикады? Отдали бы свой особняк, машины, наследство? Или остались бы в укрытии, наблюдая, как другие умирают за ваши идеи?.. Или возьмем ваш спич о закабалении рабочих. Скажите, а в вашем доме есть прислуга? Водитель, садовник, горничные, повара…

— Есть, — прохрипел Артем.

— То есть вы пользуетесь услугами тех самых эксплуатируемых, которых защищаете? О, я ни в коем случае не осуждаю! Боже упаси! Я просто спрашиваю. Потому что убеждения — это слова. Жизнь — это действия. И они у вас, увы, не совпадают. Готов поверить, что вы осуждаете отца, стесняетесь его, но берете его деньги. Вы не боретесь с ним — вы с ним сотрудничаете. Значит, вы такой же участник этой злой капиталистической системы, как и он. Разница лишь в том, что он честно это признает, а вы притворяетесь. И вы можете говорить что угодно, но ваши слова ничего не стоят, пока вы живете на деньги, добытые в том мире, который мечтаете разрушить. И ваши идеи, дорогой мой — это блажь богатого мальчика, которую он может себе позволить. Эдакая экзотика. Пока картина такова, уж извините.

Артём сидел натянутый как струна. Желваки играли на скулах, кулаки на коленях были сжаты. Ася обеспокоенно тронула его руку, но он этого даже не заметил.

— Да, я живу на деньги, добытые в системе, которую критикую, — ответил Артем. — Всё так. Но это не отменяет того, что я вижу вокруг. Вы называете мои идеи блажью. Для вас — возможно. А для тех, кто живет на двадцать тысяч рэ в месяц — это надежда. И если я раздам им все мои деньги – это им не поможет, потому что проблема системная, и точечные меры ее не решат. Потому что мир меняют не деньги. Мир меняют идеи.

— Поживем — увидим, — сказал Борис Аркадьевич. — Хотя что-то мне подсказывает, что это у вас пройдет. Кто из нас не сходил с ума по молодости? Рокеры, хиппи, неформалы… Все пройдет. И это пройдет. Вы еще вспомните мои слова. Так, на этом политическую пятиминутку объявляю закрытой! — весело хлопнул он в ладоши. — Асенька, вот теперь неси гитару, а мы пока продегустируем «Большой театр»…

***

Артём курил на веранде у открытого окна. Огонек сигареты то вспыхивал, то гас в темноте. Ася подошла к нему, неслышно ступая по холодному полу, и мягко прижалась к его спине. Он не обернулся.

— Какой ты у меня умный, — тихо сказала Ася. — Я правда уже после профсоюзов перестала понимать, что происходит, но... это было очень сильно. Я тобой гордилась.

— Да, сильно, — мрачно повторил Артем, глядя в темноту за окном.— Ты ему все-таки разболтала про отца?

— Нет. Я не знала, что он всё знает! Наверное, он сам понял. Ты ведь тогда сказал про Оксфорд, про Берлинский университет… А откуда у меня появится такой знакомый? Еще и с тем же именем.

Ася замолчала, не зная, что добавить, и поежилась — от распахнутого окна тянуло холодным ноябрьским воздухом.

— Ты тоже так думаешь, как он? Что все это капризы мажора? — спросил Артём.

— Артем, ну не бери в голову. Ты расстроился из-за папиных слов? Он просто понял, что про историю с тобой спорить бесполезно, вот и кольнул туда, где больнее. Он это умеет, — ответила Ася и тяжело вздохнула: — Пашка, брат мой, на войну ушел тоже после такого вот спора...

Артём глубоко затянулся, положил окурок в пепельницу и смял его пальцами.

— Вот интересно, — задумчиво спросил он, — если я пристрелю своего отца — меня лишат денег, как недостойного наследника. Я отсижу свои пять лет. Ты меня будешь ждать?

Ася замерла. Она не понимала, шутит он или всерьёз, но в его голосе было что-то, отчего ей стало страшно.

— Артём, может, хватит?! Ты с ума сошёл?! Не говори так, прошу тебя.

— Да пошутил я, пошутил, — мрачно ответил он и наконец повернулся лицом. — Ась, я ведь пришел сюда не про революцию говорить… Всю дорогу думал, как это лучше сделать, но… Не мой сегодня день. Короче, вот.

Артём достал из кармана маленькую бархатную коробочку и протянул Асе. Рука его чуть дрожала.

— Может быть, я тороплю события, но, когда я тебя на рынке увидел, подумал: ты — та самая. И я ни о чем не жалею. Разве что как-то сегодня все по-дурацки вышло...

Ася открыла футляр. В тусклом свете уличных фонарей блеснуло кольцо с небольшим камнем, который поймал отблеск света и вспыхнул.

— Ты делаешь мне... предложение? — прошептала она, не отрывая взгляда от кольца, и даже коснулась его пальцами, будто проверяя, не сон ли это.

— Да. Я хочу, чтобы ты стала моей женой.

— Это так… неожиданно, — тихо сказала она. — Ты правда любишь меня?..

— Получается так, — кивнул Артем. — Но ты можешь не торопиться. Подумай. Только недолго... Ладно, Ась, я пойду. Спасибо за вечер. Извини, если что не так. Матери скажи, что я запомню ее жаркое навсегда. Пока.

И он шагнул к ней, наклонился и поцеловал в лоб. Губы его были прохладными и пахли сигаретами. Артем задержался на секунду, будто хотел что-то ещё сказать, но передумал, и ушёл в дом одеваться.

***

Едва Ася зашла в гостиную, разговор смолк — как будто до того все говорили о ней. Она тяжело опустилась на свой стул, положила руки с коробочкой на колени.

— Артём уехал. Просил попрощаться за него, — сказала она тихо, потому что в горле будто застрял ком.

— Неужели обиделся? — покачал головой Борис Аркадьевич. — Скажите пожалуйста, какие нынче ранимые рэволюционэры пошли.

Гришенька тоже ухмыльнулся и отпил вина.

— Отвратительный тип, — вдруг сказала Ксения. — Ася, и ты его еще защищала? Напыщенный, циничный, наглый!

— Ну для сына миллиардера он сама скромность, — заметил Гришенька как бы про между прочим, — Учатся у меня так называемые "мажоры". Вот там наглость и хамство! А здесь — пфф! Да нормальный парень. Ась, скинешь мне его номерок, хорошо? Мало ли пригодится.

Ксения метнула в мужа такой гневный взгляд, что тот едва не подавился сырным рулетиком.

— А я вот соглашусь с Ксеней. Неприятный молодой человек, — продолжил Борис Аркадьевич, постукивая пальцами по столу. — Пованивает от него, как от черта. Захотелось поиграть — вот и нашел игрушку, девочку из народа. А надоест — бросит. Или отец ему невесту равную по статусу найдет. И все. Фенита ля комедия.

— Борь, прекрати!.. — попросила Анна Михайловна и подошла к Асе. Положила руки ей на плечи и как можно мягче сказала: — Асенька, девочка моя… Ну в самом деле. Ладно простой бы парень был. Но он же из другого мира. Отец прав. Деньги всегда тянутся к деньгам. Богатые женятся на богатых. Ну не закончится это ничем хорошим!..

— Ась, не расстраивайся, — поддержала Ксения. — Ты посмотри, как он себя повел? Сидел, как павлин, а против шерстки погладили, и сбежал, даже не попрощался! Значит, ты ему не так уж и нужна? Сама посуди.

— Мда... Гордыня там, как у дьявола, — важно протянул Борис Аркадьевич. — И стоило Димитрия на этого безбожника менять…

— Пап, ну это как раз не проблема. Слушай, Ась, а на кафедре у Гришеньки есть лаборант. Миленький такой, на Фродо похож. Тридцать лет, серьёзный, из хорошей семьи. Он мне как раз говорил, что хочет скромную девушку найти, только не везет. Давай познакомим тебя?.

Ася долго молчала, глядя на кольцо в руках. Потом посмотрела на отца, на мать, на сестру. И все они разом вдруг словно стали ей чужими.

— Зачем вы так?.. Что он вам плохого сделал? — спросила она тихо. — В чем виноват?.. Что думает по-другому? Так ты сам, папа, вытащил его на этот проклятый разговор. Или он виноват, что родился в богатой семье?

— Ася…

— И почему он безбожник? — голос ее стал громче. — Потому что левый? Но коммунизм — это про политику, а христианство — про душу. При чем здесь одно и другое? При чем?!

Она перевела дыхание и посмотрела на отца.

— А от тебя я не ожидала такого, папа. Ты все знал... Знал заранее и решил его при всех унизить. Заставил говорить, а потом… И это поступок достойный православного? Подставить подножку и заклевать?.. Лицемер...

В гостиной повисла тишина. Казалось, все перестали дышать.

Борис Аркадьевич медленно отставил бокал. Лицо его осталось спокойным, но по щекам пошли красные пятна.

— Во-от как? Значит, я плохой, все мы плохие, а он хороший? — тяжело сказал отец. — Ну так тебя никто не держит. Можешь бежать за своим Артёмом хоть сейчас. Только обратно не возвращайся.

Мать ахнула. Ксения замерла. Гришенька перестал жевать и посмотрел на тестя.

— Боря, ну ты-то не начинай! — воскликнула Анна Михайловна. — Ася, извинись немедленно!

— Пап, правда, это слишком, — сказала Ксения. — Ну влюбилась девочка… Эмоции… Тебе мои парни тоже не все нравились. Сколько мы ругались, помнишь?

— Так! Нам всем надо успокоиться!..— поднял руки Гришенька. — Борис Аркадьевич, ну?

Но Борис Аркадьевич смотрел только на Асю.

— Нет. Если моя дочь идет по следам своей непутевой бабки — что ж... Та тоже легла под краснопёрого, лишь бы новая власть ее не тронула.

Ася вскочила. Все, что она сдерживала весь вечер, вскипело разом.

— Не говори так! Ты знаешь, что это вранье! — голос ее сорвался на крик. — Она любила его! А прадед убил её! Тот, которого ты святым почитаешь! И я тоже люблю, и я никому не продавалась!

— Разве?! — отец тоже поднялся и в гневе швырнул вилку. Его лицо впервые за долгие годы перекосилось злобой. — Сын миллиардера! Конечно, это любовь! А Димитрий по боку — какой-то там семинарист… И на семью плевать, и на правду!.. Шлюха! Такая же, как твоя бабка!

Это слово ударило Асю сильнее пощечины. Она замерла, чувствуя, как слезы обжигают глаза, потом резко развернулась и бросилась в коридор. За спиной поднялся шум, кто-то кричал — то ли мать, то ли Ксения, — но Ася уже не слушала. Она распахнула дверь и выскочила на улицу.

Ледяной ветер хлестнул сразу и со всех сторон. Ладони, лицо, шея — всё мгновенно онемело, дыхание перехватило. Ася попыталась набрать Артема, но руки ее дрожали.

— Артём! Ты где? — почти прокричала она в трубку.

— В такси только сел. Что случилось?

— Не уезжай. Подожди...

И Ася побежала к остановке, не разбирая дороги, спотыкаясь о бордюры и, задыхаясь от холода и обиды. Снег налипал на туфли, ветер бил в спину, и всё тело быстро теряло тепло, но Ася ничего не чувствовала. Только горло и легкие жгло от холодного воздуха.

Артём вышел из машины и шагнул ей навстречу. Увидев её — без куртки, растрёпанную, в снегу, — он застыл на секунду, а затем рванулся к ней, снял на ходу свое пальто и набросил ей на плечи. Ася же обхватила его руками, уткнулась лицом в грудь и заплакала.

— Тише, тише, — говорил Артём, гладя ее по волосам. — Что случилось?

Она подняла голову, всхлипнула и с трудом выговорила:

— Можно… я поеду с тобой? Пожалуйста. Куда угодно. Только... забери меня отсюда.

Артём посмотрел на ее мокрое лицо. И сказал, кивнув на такси:

— Садись.

Он открыл заднюю дверь и пропустил Асю вперёд. Сам сел рядом, назвал водителю адрес — белая машина с желтой полосой тронулась. Огни фонарей быстро поплыли назад, в темноту...