Памятник

Введение

Габриэль Гарсиа Маркес говорил: «Самое сложное — это первый абзац. Я мог месяцами биться над первым абзацем, но, когда у меня получалось его написать, все остальное было делом техники. Именно первый абзац определяет, какой будет книга. Он задает тему, стиль, тон».

Да, место первого абзаца, как и место первого аккорда или первого штриха является наибольшей преградой для любого творца. К этому месту сложнее всего подступиться, и именно на нём бумага чаще всего летит в мусор – таков закон. Потому я, как любой порядочный человек в моей стране, решил этот закон обойти, и начать свою историю с чужой, уже готовой фразы, которая, поверьте мне, дальше будет иметь некоторое значение.

Да и история на самом деле не моя — о ней мне поведал мой крёстный, который, по линии отца, доводился мне ещё и родным дядей. Быть может, расскажи он её один раз, я бы и не предал ей большое значение, ибо у каждого есть родственник, готовый при любом подвернувшимся случае, будь то спор за столом, пробитое колесо или скандальная новость, загрузить всех вокруг непонятно откуда взятыми, безгранично мудрыми притчами, которые все пропускают мимо ушей, чтобы не тратить свою память на всякую дребедень, и ни дай бог не забыть чего более важного. Но тут случай был исключительный, потому я и запомнил его так хорошо.

Дело в том, что он ещё с самого юного моего возраста вдалбливал её мне в голову, называя эту историю «биографией нашей семьи», говорил: “Вот попросят тебя про прабабушку рассказать, а ты не знаешь ничего”. Первое время, когда уставшим родителям нужно было куда-то сплавить своих детей, они, не раздумывая шли к моему крёстному, а тот, не раздумывая соглашался подработать нянькой, потому был у всех на хорошем счету. Сначала детям очень нравилась его слушать, ведь рассказы были захватывающими и пугающими, но поняв, что он всё время травит одну и ту же байку, дети постепенно начинали расходиться по дому и саду, и лишь только я из разу в раз сидел и внимал. Совру если скажу, что всегда с удовольствием и желанием слушал об одном и том же, но крёстный очевидно хотел, чтобы эта история, история нашей семьи, продолжила жить после него, и сегодня, в двадцатилетнюю годовщину его смерти, когда ни осталось никого из тех ребят, собиравшихся вокруг старого скрипящего кресла, чтобы послушать россказни постепенно сходившего с ума дядьки, и счёт моих дней тоже вот-вот подходит к концу, так и не оставив после себя ни одного живого человека, вдруг поняв, что история та была совсем не биографией моей семье, вернее, не только ей, я сижу над листом бумаги и рассказываю её тебе, мой читатель, тем самым отдавая честь ныне покойному старику.

Глава 1

Эта история берет свое начало в прелестном государстве, в своем развитии ушедшем далеко за горизонт своих современников, одним из которых была Атлантида, расположенная по соседству, что ушла под воду не за девять тысяч лет до нашей эры, как заверял Платон, а только за девятьсот. Так утверждал мой крестный, на любые возражения отвечая тем, что Платон был идиотом и плебеем, ничего не смыслящим в науках и островах. Дядя ни разу не удосужился дать имя ни одному из героев, называя всех примерно, как “Тот, кто убил ту, которая жена этого...”, из-за чего уже ближе к середине часто возникала путаница, а потому, для вашего же удобства, я немного искажу первоисточник, даровав участникам подходящие им имена. Так пусть страна эта, чьи жители были равны перед друг другом и трудились во благо ближнего своего, которого они любили как себя, но на которого в любой момент готовы были пожаловаться куда надо, будет называться Месой

Первой же героиней, получившей имя будет Чира. Как и все приличные гражданки Месы, оказавшиеся посередине жизни, она имела двоих детей и была замужем. Единственное, что выделяло ее среди остальных — это великая любовь к фиолетовым тканям. Так любила она этот цвет, что, совершив самый отклоняющийся в своей жизни поступок, несмотря на все суеверия, пошла под венец в тунике цвета фиалки. Старший ребенок был в возрасте уже подходящим для раскалывания дров, но все еще слишком юном для женитьбы, а младший и вовсе был рожден на свет чуть больше пары месяцев назад. Мать очень любила детей, и очень хотела вырастить из них достойных и порядочных сынов страны, поэтому не экономила на них ничего, и даже вопреки своему нежеланию растрачивать внимание на чужих людей, все равно завела знакомство с соседями, у которых тоже были дети, чтобы те могли между собой играть. Так в одной из семей, живущей в доме с жёлтой крышей и всей душой, почитающей львов, был мальчик, ровесник старшему сыну Чиры, которого условно звали Фйиле, и который почти не выпускал из рук своего одомашненного волчонка, когда был совсем еще дитем, но и слегка возмужав, не потерял почти братской связи с животным. Однако волк с годами тоже рос, наконец превратившись в здоровенного хищника, которого, несмотря на многочисленные сопротивления Фйиле все же пришлось посадить на цепь. Зверь счел это предательством. Он смотрел на то, как Фйиле живет обычной жизнью, будто ничего не произошло, не замечая, как на самом деле мальчику стыдно перед своим другом, и как беспомощен он перед тиранией родителей.

Семья Чиры всегда была преисполнена радости. Вместе со старшим ребенком родители обустраивали дом, сад, строили планы на будущее, и уже представляли кем вырастит самый юный член семьи, но однажды все переменилось в жизни Месы, когда соседский волк вдруг разорвал цепи и напал на гуляющего с маленьким ребенком мужа. Застигнутый врасплох отец смог лишь кинуть в животное какие-то грабли, развалившиеся при ударе о волчью голову, лишь немного поранив лоб. Когда Меса со старшим сыном сбежались на шум, волк уже скрылся в лесу, а во дворе лежало обезглавленное тело младенца, чья обгрызенная голова валялась поблизости, а рядом умирал отец с разорванным брюхом, оросившим зеленую траву кровью и желчью.

Тогда с Чирой произошло что-то не совсем обычное для таких историй. Ей бы стоило начать кричать навзрыд, бросаться на людей или хотя бы разрыдаться крокодильими слезами, как сделали бы все остальные, но плакать почему-то не хотелось. Все слезы будто бы забрала всепоглощающая пустота, образовавшаяся в душе на месте мужа и сына. Пустота, ставшая рингом для двух гладиаторов, бившихся внутри. Один орудовал бесконечным потоком сознанья -- мысли о будущей жизни мгновенно сменялись воспоминаниями о прошлой, в то время как другой боец пытался подавить все раздумья, уйти в небытие и остаться там. Они дрались между собой, но все искры, что высекали их мечи, прожигали что-то внутри самой Чиры.

Рыбаки щурились, всматриваясь в морскую гладь, надеясь наконец увидеть там хоть какие-то движения, пастухи наслаждались пылающим закатом, а пахари продолжали возделывать земли, и никому не было дело до горя падающей без памяти Чиры, и до ее последнего сына, отрешенно записывающего что-то в свиток.

В ту ночь родителям Фйиле дурно спалось. Сын с вечера ушел в лес, надеясь разыскать сбежавшего волка, и все никак не возвращался назад. Они уже стали переживать за него, но усталость стягивала веки и заливала в мышцы свинец, поэтому им все же пришлось поддаться слабости, и уснуть, так и недожавшись Фйиле, которому было уже не суждено вновь оказаться дома. Они еще не знали, каких бед натворил волк, но предчувствие у них было самое наихудшее.

Неизвестно, сколько им удалось проспать, но когда их разбудил треск пожара, неуловимо окутывающего весь дом, раскрашивая его красным цветом, на улице было еще темно, но быть может то было раннее утро.

По саду вокруг стоящего на берегу дома с зажженным факелом в одной, и кинжалом в другой руке бегала Чира, нарушая ночную тишину своим безумным смехом. За несколько часов скорбь, боль и злоба до неузнаваемости исказили ее внешность. Лицо исполосовали морщины, волосы стали похожи на серую мочалку, груди обвисли, а ногти приняли цвет янтаря.

Тогда родители Фйиле успели лишь схватить пару белых простыней, от которых не было никакого толку, но которые почему-то хотелось забрать. Увидев во дворе поджигателя, они не узнали в нем Чиру. Вместо дружелюбной соседки пред ними стоял персонаж из мифов, несущий лишь разруху и смерть. Увидев у причала так удобно поставленную лодку, они ринулись к ней, и разорвав все узлы, бросились плыть как можно дальше, навсегда покидая родную землю и своего сына.

Изгнать их с острова, разрушить им жизнь – было мало. Чира надеялась, что если вся их семейка сгорит в их собственном доме, то ей станет легче. Но план не удался, и боль внутри лишь усиливалась, а пустота разрасталась,

Она злилась на старшего сына из-за того, что тот не разделял ее ненависти, и будто вообще не горевал, а только сидел за столом и изводил чернила, изредка уделяя время домашним делам. Обвиняла его в не мужественно и называла его позором семьи, но в ответ он только молча уходил.

Поначалу каждая ночь для Чиры была пыткой. Ненависть к Фйиле не давала уснуть часами, а когда сон все-таки настигал, она оказывалась в чудесном райском мире, в котором младший сын вырастает, и строит для своих стариков новый дом с крышей фиалкового цвета, но из которого было так тяжело уходить, понимая, что младший сын уже никогда не вырастет, а муж уже никогда не постареет. Потом, поняв, что старший так всегда и будет сидеть за письменным столом, она решила, что вновь будет мстить сама. Теперь ее ночь скрашивалась придумыванием все более изощренных способов мести. Она мечтала найти того волка, и разорвать ему пасть прямо на глазах у Фйиле, а самому мальчику пробить колом живот, чтобы острие вошло со одной стороны, и вышло с другой.

Быть может, теми ночами ей стоило подумать о том, справедлива ли эта месть, виновны ли люди в том, что хищное животное вдруг стало убивать? Был ли хоть кто-то виноват в этой ситуации? А если виноваты все, получается – не виновен никто? Такие мысли посещают нас, мой читатель, отрешенных людей, способных беспристрастно судить и наблюдать. Когда же речь заходит о смерти собственного ребенка, вопросы морали и логика отходят на второй план. Хочется только крови.

Такие мечты лишь раззадоривали Чиру, и она все больше жаждала мести, но где-то в глубине души она понимала, что они так и останутся несбыточными, ведь и волки живут не долго, и сам Фйиле сам давно уже мог сбежать с острова. Так бы и сходила одинокая женщина с ума, если бы не один поход за грибами.

Пошла она за ними, подчиняясь своему безумству, естественно, ночью. После дождя все лесные тропинки были размыты, и к ногам все время липла грязь. Блуждая меж деревьев, она вдруг наткнулась на волка, но в отличии от всех нормальных людей, не бросилась бежать от него, а совсем наоборот – крепко сжав ножичек для грибов, она стала гнать волка по тёмному лесу, истошно крича ему вслед. Не сказать, что внутри нее что-то загорелось – нет, огонь ненависти пылал в ней с тех самых пор, как она вышла во двор и обнаружила там трупы своего мужа и ребенка. Но сейчас он охватил не только ее тело, но и все вокруг, будто поджигая все близстоящие деревья.

Вдруг лес поредел, и Чира оказалась возле волчьей берлоги. Берлоги того самого волка -- она узнала его по шрамам на лбу, оставленных граблями. Было видно, что за эти местом ухаживает человек. Берлога уже больше напоминала шалаш, но сейчас людей здесь не было. Только спящая волчиха, которую посасывают несколько волчат, и страшный волк, который хочет их защитить.

Обычно в таких историях герой впадает в забвение, и все происходит будто само собой, но сейчас Чира помнила все, и была сознательнее всех живых. Животное разинуло пасть, пытаясь напасть на нее, но сандалия Чиры, ставшая каменной от засохшей грязи, раздробила волку нижнюю челюсть, а верхнее небо пронзил то самый ножик. Тогда к берлоге вернулся Фйиле, и попытался противостоять ей, но забыл, что нельзя мешать женщине, которая совершает отмщение. В этой схватке он проиграл. Чира убила и волчиху, и всех волчат. Освежевала их прямо на месте, и покидала все в корзину для грибов. Только тогда её факел потух.

Она ушла, а Фйиле лежал среди деревьев и мертвых волков, захлебываясь своей кровью, и молил небеса помочь ему. Когда он уже почти было издал последний хрип, боги откликнулись на его мольбы, но помощь пришла не с небес, а с востока, с того острова, который потом назовут Атлантидой. Его тело стало напоминать одновременно десяток животных. Он получил силу медведя, ловкость льва и многое другое. Так появился тот, кто в будущем убьет Чиру. Но это только в будущем.

Глава 2

Перед тем как продолжить рассказ, стоит все-таки уточнить те изменения, что произошли с Фйиле, ибо с окончанием прошлой главы пришлось поторопиться, из-за острой необходимости отойти по своим старческим делам, а оставлять дело незавершенным я себе позволить не мог.

Слова о всякой медвежьей силе и кошачьей ловкости в фольклоре встречаются настолько часто, что от одного упоминания об этом уже передергивает, ведь пошлее награды не придумаешь, разве что только красавицу-жену и половину царства в придачу, но тут-то и раскрывается суть уточнения — это не было наградой.

Все тело покрылось густой шерстью, переливающейся от рыжего к черному, уши заострились, вытянулись и обзавелись кисточками, а мышечная масса приобрела какой-то совершенно неестественный объём, окончательно исказив его внешность.

Все эти приобретения бы здорово помогли в суровой лесной жизни, но желаний отомстить заставило Фйиле выйти из леса. Он жил там еще с тех пор, как увидел развалины родительского дома – в этот момент дядя, обычно, бросал уже четвертую сигарету в пепельницу, причем, ее он бросал нарочито резко, как бы давая понять, на что стало похоже место, где когда-то маленьким мальчиком рос и познавал жизнь Фйиле. С тех пор он и не выходил из леса – организовал свою жизнь с волками и жил с ними счастливо, пока по их душу не явилась Чира, ну а дальше вы уже знаете – драки, убийства, кровь.

Когда преисполненный желания мстить, он выбежал из леса, оказалось, что за время его отсутствия, остров невероятно изменился, и в новом мире его метаморфозы совершенно не нужны, и даже, скорее, порицаемы. Пусть и прошло каких-то пять лет, граждане Месы каждый из годов работали за три, а потому и добились таких великолепных результатов, разом постарев всей нацией на пятнадцать лет. Вместо лачуг и избушек, поместий и шалашей теперь весь остров был изрисован лабиринтом извилистых улиц, стенами которого выступали двухэтажные новостройки.

Новая среда в Мессе была токсична для нового Фйиле. И вроде хорошо все на первый взгляд: по цветущим садам и паркам бегают маленькие дети, по набережной гуляют влюбленные пары, а в кабаках, усталые после тяжелого рабочего дня граждане хорошо проводят время, но везде Фйиле чувствовал себя чужим. Поначалу, кому бы он ни попытался предложить свою помощь, все тут же бледнели, отказывались и поспешно уходили, однако находились и те, что не из робких, чаще всего женщины, которые принимались колотить его, чаще всего сумкой. Когда, узнавая город, он спросил у прохожего, кто же тот мужчина, чьи статуи и бюсты стоят на каждой площади, его грубо пристыдили за незнание, и окрестили бранным словом, означающим что-то вроде “неуч” или “дурак”. Так напугал его этот новый мир, что Фйиле даже позабыл, зачем в него пришел.

Как можно было догадаться, такое счастье досталось Фйиле от родителей, оказавшихся на другом острове. Дрейфуя по страшному, бесконечному на первый взгляд морю, они вдруг наконец увидели землю, но подумали, что снова приплыли к Мессе, на которую им никак нельзя было возвращаться, однако так голодны и истощены они были, что все-таки решились причалить к берегу, и, сделав тогда лишь шаг по той земле, поняли, что оказались не просто в другой стране или на другом острове, а в совершенно другом мире.

Местные жители с большим интересом приняли их, скрывая желание изучить первых мигрантов прибывших с Месы за любезностью и радушием. Дошло до того, что даже высокопоставленные люди ужинали с ними в своих белоснежных дворцах. Да-да, именно люди. Принято почему-то считать, что по Атлантиде щеголяли боги да титаны, тогда как, на самом деле большинство жителей состояло из привычных нам всем плоти и крови, а отличалось разве что самое высшее сословие, но даже там находились и те, кто на самом деле никакого божественного происхождения не имел. Благо повезло родителям Фйиле , в момент, когда тот умирал в лесу и молил о помощи, наткнуться на самых чистокровных аристократов, а иначе кто знает, как бы наша жизнь сложилась.

Ох, а какие там были пейзажи…Над этим островом небо темнело только ночью, а если уж днем и сгущались тучи, то никогда не проливали ни капельки, держа все в себе, пока воздушные массы не уносили их к другим местам. Но несмотря на отсутствие дождей, земля все равно не пересыхала, даруя жителям вечнозеленые деревья, которые, в свою очередь, круглый год давали плоды. Высоченные здания с колоннами, каждая из которых сама по себе была произведением искусства, а в месте и вовсе создавали что-то совсем невероятное. Так крышу главного правительственного здания держали десяток гигантских полураздетых мужчин, с любопытными перышками на шлеме и ботинках. Помню, что первый раз услышав все это сказал крестному: “Вот бы там побывать”, в ответ на что он только тяжело выдохнул, и немого помолчал, погрузив на несколько секунд дом в очень, на тот момент мне еще не было понятно почему, неловкую тишину.

На таком контрасте может показаться, что Месса даже в подметки не годилась Атлантиде, но на самом деле это не совсем так, и похожи они между собой сильно больше, чем кажется. Пока в одной стране из дерева уже стругали фигурки и расчерчивали доски, через одну закрашивая клетки в черный, в другой появился первый прототип современной “Монополии”, для игры в которую дети срывали с деревьев ту бесконечную листву, наделяя своей ценностью каждую породу; и делали это все для того, чтобы подготовиться к войне, рассуждая, какая настольная игра полезнее в битве, часто забывая, что живут в мире.

А уж вот точно кого не беспокоила никакая война, так это Чиру. Не потому она стала жить спокойно, что отомстила – нет, того, что сделала Чира было недостаточно, чтобы унять ту боль, но убивать было уже некого. Тогда она стала искать невесту своему сыну, что только и делал, как сидел за столом и писал, но кого бы она ни привела, он только отмахивался, разбрызгивая чернила с пера по стене и полу, даже не оторвавшись от свитка, чтобы посмотреть на девушку. Когда уж мать совсем было отчаялась, вдруг на порог к Чире явилась женщина лет тридцати, и заявила, что беременна он ее сына. Оказалось, что однажды ночью он все-таки покинул свой стол, и через окно вылез на улицу, которая ночью оказалась живее, чем днем. Один раз окунувшись с ног до головы в безудержное веселье пьянок и оргий, на утро он решил, что больше никогда не будет выходить из дома в темное время суток, но этого одного раза хватило, чтобы навсегда связать свою жизнь с одной из тех дам. Что заставило его так поступить – то ли он сам так и не понял, то ли крестный каждый раз умалчивал этот момент, но ответить на этот вопрос я не могу, но как много урона в будущем нанесет эта случайность.

Мать была удивлена вкусу сына, но с радостью приняла в дом невестку, вскоре родившую двух близнецов, что отличались только волосами. Тому, что пошел в отца, и вырос с шевелюрой, походящей на гриву вороной лошади, дали имя Алого, а рыжеволосого мальчика, взявшего больше от матери, назвали Армой.

Несмотря на растущих рядом детей, сын Чиры так и не отрывался от свитка, а потому и воспитание, и обеспечение ложилось на плечи мамы и бабушки. Однажды, когда он спал, им удалось выкрасть его письмена, и оказалось, что читающий видит в нем свое будущее, после чего Чира решила подзаработать и на этом, прикинувшись гадалкой. По утрам она заваривала сыну такой успокаивающий чай, что к обеду тот уже спал, и к этому времени к ней подходили клиенты, желающие узнать, что же с ними будет.

Но вся эта суета не раздражала Чиру, а только наоборот дала ей какой-то целительный эффект. Будто внуки вернули ей молодость, и даже подлатали ее душевные раны.

Фйиле же пытался найти себя в этом мире, став таким же как все. Подрезал себе уши, стачивал острые зубы и пытался избавиться от шерсти. Как тоскливо было слушать про то, как иным приятно бывает окунуться в море посреди жаркого дня, когда для Фйиле даже прикосновение к воде казалось смертельным, но мыться все равно приходилось, потому что не регулировала эта шерсть никакую температуру, и ходить с нею летом, было то же самое, что в норковой шубе. Бывало, часами стоял он в бане с бритвой в руках, и шерсти нет давно, и даже пеньков никаких не осталось, на коже уже роса кровавая выступила, а он все водит острием, и надеяться, что больше эта гадость поганая не отрастет, и вроде получилось все, а потом выйдет на улицу, и снова все тело в щетине.

Поначалу приходилось обматываться огромными тряпками, чтобы никто не видел его настоящего, потом он приловчился к бритве, да и от постоянной тревоги шерсть стала редеть все сильнее. Он устроился на какую-то работу, на которой как-то использовал свою животную силу, влился в коллектив, который состоял из такого рода, что на их фоне Фйиле казался совершенно нормальным человеком. Наблюдая за ними, он все время думал о том, как же им повезло иметь обычное тело, и насколько они не ценят этого, затемняя свою кожу некачественным алкоголем.

За добросовестную работу ему, как и тем, кто не очень добросовестно работал, дали комнату в одном из тех двухэтажных каменных домов, что так удивили Фйиле в самом начале. Потом случилось то, что он никак не мог ожидать – нашлась вдруг девушка, полюбившая его, как бы избито это не звучало, таким, какой он есть, и после этого жизнь будто совсем нормализовалась. А когда на годовщину она подарила ему такую доселе неизвестную для жителей Мессы, носящих только туники и хитоны, вещь как свитер, скрывающий все тело выше пояса, он и вовсе забыл про свою особенность. Тогда он вроде бы был счастлив.

Потом и у них родился ребенок. Так боялся Фйиле, что он с таким же проклятьем, как он сам вырастит, но пронесло, потому, наверное, что боги посчитали это даром. Дымчатые волосы, острый нос, маленькие, глубоко посаженные глазки – малыш напоминал маленького волчонка.

Скандалы в семье, проблемы с работой, на свитере все больше катышек, огромные плечи опустились, а шерсть поредела до такого состояния, что на затылке уже проступила лысина. Больше он не пытался помочь случайным прохожим, да и незачем стало. Теперь он просто шел в центр, чтобы встретить там жену, решившую сходить к гадалке, чтобы узнать, как у них сложится жизнь. Он больше не думал, что лишний, такая жизнь в принципе научила его особо ни о чем не думать. Фйиле не думал даже о том, счастлив ли он, живя с женщиной, готовой нести деньги всяким шарлатанам, ведь точно знал, что выбор стоял не между ней и ком-то другим, а только меж той странной суеверной девушкой, которая хотя бы любила его и полным одиночеством до конца жизни. Он просто шел, и отрывал катышки со свитера, бросая их себе под ноги.

Когда он подошел к дому той гадалки, в нос ударил невыносимый запах фиалок. Когда-то он не ассоциировались у Фйиле с чем-то плохим, но сейчас он точно знал, кому принадлежит этот аромат. Земля закружилась под ногами, а шея почему-то отказывалась держать голову. Когда он вошел в дом, оказалось, что все это время Фйиле не убивал животное внутри себя, а только поил его тем чаем, которым Чира усыпляла своего сына. Увидев ее, годами выпадавшая шерсть разом вновь покрыла все тело, обнажились острые клыки, колени выгнулись в другую сторону, из разорванных штанов вдруг вылез хвост. Желая разорвать ее в клочья, он бросился на Чиру, но с ней тоже что-то произошло. В свитке ли сила, или в чем-то другом, но и она оказалась не простым человеком. Годы боли вдруг снова выступили на ее лице, но силы у нее было не меньше, чем у зверя, и стало совершенно непонятно, кто кому собирается мстить. Они сцепились в смертельной схватке, швыряли друг друга в стены, разрывали кожу, и только тогда чувствовали себя счастливыми. Но в один момент Чира вдруг обрела преимущество. Фйиле пропускал все больше ударов, и все реже мог чем-то ответить. Тогда он бросился бежать, и единственным ориентиром в лабиринте улиц, к которому он так и не привык были разбросанные катышки от шерстяного свитера, подаренного женой. Так противно ему стало от себя, что он бросил их там, и подумал уже вернуться и погибнуть вместе с ними, как оказалось, что все это время Чира гналась за ним. В одно мгновение он развернулся, схватил Чиру одной рукой за волосы, а другую засунул ей прямо в грудь, и схватившись за сердце…

А теперь, когда она вот-вот умрет, наверное, стоит рассказать чуть больше о ее прошлом.

Она родилась пятьдесят лет назад, и всю жизнь провела на этом острове. Самое первое, что она помнила, это поход с папой на ярмарку, чтобы выбрать подарок на мамин День Рождения. Они часами ходили под изнурительным солнцепеком, пока им на глаза не попалась великолепная фарфоровая шкатулка с инкрустированными в крышку переливающимися камнями и орнаментом в виде сотни фиалок. Они переглянулись, забрали шкатулку и ушли на пляж, чтобы наконец-то охладиться в море. Вернувшись из воды, они обнаружили, что шкатулку украли. Тогда она много плакала, думая, что на шкатулку они потратили все-все деньги, что, естественно, было не так, но именно этот момент навсегда въелся в память Чиры.

Затем она пошла в местную школу, в которой класс стоял из десяти человек, и в котором почему-то совсем не было мальчиков, на которых обычно возлагалось бремя глубокого понимания точных наук, поэтому ей приходилось тянуть его на себе. Живя задолго до греческих ученых, ей приходилось самой замечать все закономерности и создавать свои теоремы и формулы, чтобы хоть как-то разобраться со всем этим. Учителя же в свою очередь частенько рассказывали всякую чепуху, и вместо того, чтобы учить их наукам, принимались учить жизни, но Чира никогда не возникала, потому что, воспитанная в самых традиционных ценностях, должна была их уважать. Эти же ценности развили в ней мечту о собственной семье, которая вскоре стало главным лейтмотивом в ее жизни.

Потом на острове началась революция, и благодаря тому, что ее отец воевал на правильной стороне, у них не отобрали дом, однако Чира все равно осталась без папы. После этого мать начала много пить. Сначала это было вино из погреба, которое отец делал из винограда, который сам же выращивал. Потом, когда погреб опустел, в ход пошло вообще все, что могло забродить, тогда Чире снова пришлось все тянуть на себе. Когда правительство решило ввести сухой закон на острове, и запретить всем пить, она было обрадовалась, что мама наконец-то вернется к ней, но мама поступила крайне неординарно, испортив единственный в доме канат.

Теперь Чира точно знала, что сделает ее счастливой, и была уверенна, как сделать счастливым своих будущих детей, поэтому, только прибрав после маминого запоя дом, сразу привела в него во всем подходящего мужчину, который смог поддержать ее в столь трудную минуту, и с которым тогда же они сделали первого ребенка. Радости Чиры не было придела – она жила в той семье, о которой мечтала с далекой юности. Когда подрос старший сын, они захотели еще одного ребенка, и вообще грезили о большой семье. Все снова готовились к рождению нового члена семьи, но случилось так, что ребенок родился уже мертвым. И так еще три раза. Дом Чиры на многие годы погрузился в скорбь, поэтому, когда после очередного часа боли Чира вдруг услышала столь долгожданный младенческий крик, вместо холодной и мертвой тишины, она снова была в эйфории. Вместе с любимым мужем они построили собственный Эдем. Всей семьей они собирались у очага, и мечтали о будущем младшего сына.

Все оборвалось в тот день, когда вместе со старшим сыном они готовили морковный торт на первый День Рождения младшего, который они бы все равно съели бы сами, потому что ему нельзя, в то время как он с папой гулял по двору. Ну а дальше вы уже знаете – драки, убийства, кровь.

А потом в одно мгновение он развернулся, схватил Чиру одной рукой за волосы, а другую засунул прямо в грудь, и схватившись за сердце вырвал его, разбрызгав кровь так, как это делал её сын чернилами на пере. Так закончилась ее жизнь.