Память воды. Том 1. Пепел Аквеона

Пролог. Толща

2026 год. Земля, Россия

Дождь шёл третьи сутки подряд. И это была не простая осенняя морось, характерная для этих территорий, а скорее бурный потоп, со сплошной серой стеной из осадков, через которую не видно ничего дальше пары десятков метров. Водосточные трубы не расправлялись и просто на просто захлебывались в этом мутном потоке. В низине находилась река, ещё несколько недель назад сильно обмелевшая после засушливого августа, теперь же она вздулись и омывала опоры старого заброшенного моста.

Я стоял у окна диспетчерской на втором этаже и смотрел как мимо проплывает всякий хлам в виде обломанных веток деревьев, бутылок и редких элементов мебели, унесённых из подмытых деревень вверх по течению. Вода была бурой, постоянно пенилась и ударяла стену дамбы своими волнами. За спиной гудел серверный шкаф, мигали мониторы, и пахло горным кофе, Кирилл опять забыл вовремя выключить кофеварку.

— Виить, иди сюда.

Голос у него был ровный, но одновременно с этим в нём проскакивали нотки интереса. Ничего хорошего от этого его тона можно было не ждать. Слишком у меня большой опыт работы в одной команде с ним.

Я обернулся, Кирилл сидел перед мониторами, мертвецки бледный в их искусственном свете. Ему всего сорок два, а выглядит на полтинник: седина покрыла все виски, глубокие носогубные складки, сгорбленная спина от десятков лет работы в диспетчерской. Такой срок службы на гидротехнических объектах давал ему такие глубокие знания в работе этой дамбы, каких у него не было даже о своей бывшей жене.

Пальцы порхали по клавиатуре, выводя на главный дисплей трехмерную модель. Верхний бассейн вовсю горел красным: тревожный знак, хотя за последние дни уже привычный, он появлялся гораздо чаще, чем зелёный.

— Ты это видишь? — спросил он.

Я подошёл, перешагнув через связку кабелей, разбросанных по полу и на которые у нас не было времени реагировать. Голограмма дамбы была опутана сетью сенсоров, измеряющих давление, уровень вибрации, температуру, влажность. И все они показывали, что дамба работает на пределе. За два часа давление поднялось ещё на несколько процентов и продолжало ползти вверх.

— Что по водосбросу? — спросил я, заранее зная ответ.

— Открыт на полную. Не справляется, похоже.

Кирилл увеличил сектор, система и так пахала на куда более высоких мощностях, чем было заложено в проекте. Турбины выли так, что эта дрожь чувствовалась даже на коже, несмотря на весь бетон и шумоизоляционные перегородки. Но вода продолжала прибывать всё быстрее и быстрее. Там, выше по течению, дождь размыл почвы на склонах холмов, тем самым вызвав оползень, перегородивший прежнее русло реки. И теперь вся эта вода искала новые русла для прохода, одно из таких, по-видимому, наше водохранилище.

— Сколько у нас осталось времени?

Кирилл помолчал вщуриваясь в свои графики, снял очки и потер их о свою рубашку, затем водрузив их обратно.

— Часов шесть, может даже меньше, если напор усилится.

Всего шесть часов. Внизу в долине находятся 4 посёлка. Ближайший из них, Новочеркасское, в полной зоне разлива. Восемьсот человек, а если брать и остальные, всего около двух тысяч.

Я вытащил телефон, трубку взяли лишь после третьего гудка, голос у главы районной администрации был сонный и недовольный. Я представился:

— Беспокоит Виктор Сергеевич, объект 679. Докладываю, после 3 дней интенсивных осадков, давление на плотину приблизилось к критическим значениям. Водосброс не справляется, в зоне потенциального затопления две тысячи человек, у нас шесть часов, чтобы начать эвакуацию четырёх населённых пунктов ниже дамбы...

— Извините, что перебиваю, но вы уверены, что опасность не эфемерная, как в прошлый раз? — перебил он меня. — Вы мне предлагаете посеять панику по всему муниципалитету, по среди ночи согнать тысячи людей из домов, хотя у вас даже нет подтверждения от областного центра на эвакуацию. Кто возьмёт в очередной раз ответственность за экономические последствия, если эвакуация вновь будет ложной, кто будет потом выслушивать недовольство местных, вы или я?

Я слушал его спич и чувствовал, как внутри медленно поднимается что-то холодное и тяжёлое, похожее на ту самую воду, что давила сейчас на бетонную стену. В прошлом у меня были проблемы с гневом. Я научился его контролировать, но сейчас он поднимался из глубин, как подземные воды из скважины.

— Подтверждения тебе нужны? — переспросил я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотел. — У меня на мониторе красный уровень по всем датчикам. Водосброс работает на сто пятнадцать процентов от проектной мощности и не справляется. Каждую секунду давление на дамбу растёт. Вода прибывает быстрее, чем мы успеваем её сбрасывать, если вы не начнёте эвакуацию прямо сейчас, через шесть часов не я вам звонить буду с докладом, а из служб спасения, с просьбой пару сотен катафалк пригнать.

На том конце замолчали. Я слышал, как чиновник дышит в трубку, часто и неглубоко из-за возникших из ниоткуда проблем.

— Я перезвоню, — сказал он наконец. — Ждите.

И сразу бросил трубку, я выругался сквозь зубы. Кирилл, не оборачиваясь, хмыкнул.

— Не начнут, — сказал он. — Пока гром не грянет.

— Тогда мы с тобой станем соучастниками массового убийства, — отрезал я.

Кирилл ничего мне не ответил. Я подошёл к своему рабочему терминалу и вывел на экран показатели собственного магического резерва. Всего семьдесят два процента, маловато, но не так плохо, как могло быть. За последние двое суток я трижды выходил на усиление водосбросов и каждый раз это высасывало ману быстрее, чем она успевала восстанавливаться. Магия воды это не просто красивые жесты, и это вообще не латинские заклинания из старых книг. В реальности это тяжёлая, изматывающая работа, требующая полной концентрации. Мои мышцы во всю ныли, хотя физически я не сделал и шага. В висках пульсировала тупая боль, типичный признак магического истощения.

Мой текущий допуск — «Адепт высшей категории», третий уровень из пяти по классификации Евразийской Ассоциации. Этого хватало, чтобы управлять потоками воды в промышленных масштабах, но недостаточно, чтобы в одиночку удержать массу в сотни тысяч тонн. Третий ранг это потолок для большинства магов, четвертый уже считался элитой, а наивысший пятый, был легендой.

Если дамбу прорвёт всё-таки, я её не остановлю своими силами, максимум замедлю на какое-то время. Эвакуацию поселений объявили через час.

К тому времени дождь продолжал усиливаться. Теперь вода уже не стучала по стёклам диспетчерской, а скорее барабанила, несясь с небес сплошным потоком, словно кто-то сверху, поливает весь район из пожарного шланга. Верхний бассейн переполнился, и вода пошла через край, разливаясь по техническим площадкам. Дренажные насосы захлёбывались, а в машинном зале стояла вода по щиколотку. Наши техники вброд пробирались к щиткам, чтобы не допустить короткого замыкания.

Я стоял на смотровой, опершись на мокрые перила, и смотрел вниз. Ветер швырял мне в лицо холодные водяные капли, мой плащ промок насквозь за пять минут, но я не обращал на это внимание. В прошлом работали и в намного худших условиях. Однажды на Саяно-Шушенской мы устраняли прорыв водовода при минус двадцати пяти. Вот там был настоящий ад.

Тем временем в долине виднелись зажигающиеся огни, жители спешно грузили свои вещи по машинам, автобусам, в кузова грузовиков, которые прислали из района. Я видел, как люди выносят из домов свои сумки и чемоданы, как женщины прижимают к себе детей, как старики, кряхтя, забираются в кузова. Движение было слишком медленным, за полчаса уехали едва ли двести человек. Причиной стала колонна машин и автобусов, растянувшаяся по единственной дороге, которая петляла между холмов. На подъёме у Старой Мельницы уже образовалась пробка.

– Витя! – голос Кирилла в рации, пробившийся сквозь помехи. Ты нужен на втором водосбросе, автоматика сдохла.

Я бегом спустился по лестнице, перепрыгивая через каждую вторую ступеньку. Второй водосброс представлял собой гигантскую стальную заслонку, управляемую автоматикой. Автоматика отказала то ли из-за перегрузки, то ли из-за воды, попавшей в электронику, но теперь и саму заслонку заклинило в полуоткрытом положении. Вода хлестала через образовавшуюся щель с такой силой, что бетонный пол вокруг дрожал, а воздух был наполнен каплями воды вперемешку с пылью.

Пришлось работать руками, я встал перед заслонкой, расставив ноги для устойчивости, вытянул ладони вперёд и сосредоточился. На нашей Земле магия была продолжением физики, такой же силой, как гравитация или электромагнетизм. Я чувствовал воду так же, как чувствовал собственное тело. Её поток, вес, давление, всё это отражалось где-то у меня в подкорке, как ощущение натянутой до мышцы. Я мог мысленно проследить каждую струю, водоворот, каплю. Я начал отводить воду, но она сопротивлялась до конца. Тысячи тонн, несущиеся вниз под чудовищным давлением, не хотели сворачивать. Мои ладони горели, в висках запульсировало с новой силой, а резерв таял с пугающей скоростью.

Пятьдесят восемь процентов.

Пятьдесят два.

Сорок семь.

Вода была ледяной, ведь в горах, откуда она текла, уже выпал снег. Я чувствовал её холод не кожей, а магическим чутьём, и этот холод пробирал до костей. Я стиснул зубы и продолжил, через двадцать минут заслонку удалось опустить ещё на треть. Водосброс работал в половину силы, но этого было достаточно, чтобы сбросить часть давления и выиграть нам немного времени. Я вернулся в диспетчерскую мокрым до нитки, дрожащим от холода. Я рухнул в кресло от накатившей усталости, даже не сняв плаща.

Кирилл молча протянул мне термос с чаем. Чай был горячим и сладким, пах травами, которые собирала его бывшая жена, это единственное, что у него осталось от того брака.

— Сколько человек уже эвакуировали? — спросил я, отхлебнув.

— Около пятисот. Дорога одна, пробка растянулась на два километра.

Я медленно закрыл глаза, а в памяти всплыли старые кадры из новостей: наводнение в Краснодарском крае, Крымск, больше сотни погибших. Тогда тоже не успели вовремя, ведь тоже думали, что всё обойдётся.

Прошло три часа с моего первого звонка, давление неумолимо продолжало расти. Старая дамба, построенная больше сорока лет назад по проекту, который даже тогда считался устаревшим, начала подавать первые признаки усталости. В восточной секции появилась микротрещина. Её зафиксировали датчики вибрации, и на главном экране замигало новое предупреждение. Я знал, что это значит: когда бетон начинает трескаться, это не остановить, можно лишь отсрочить неизбежное.

На пятом часу треснула западная секция. Звук от этого треска был такой, будто кто-то ударил гигантским молотом по земле. Пол под ногами вздрогнул, с потолка посыпалась штукатурка, а на главном мониторе вспыхнул алый контур аварийного оповещения. Где-то далеко, в машинном зале, взвыла сирена.

— Всё, — сказал Кирилл странно спокойным голосом. — Начинается.

— Сколько людей ещё осталось в долине?

Он сверился с планшетом. Пальцы у него дрожали, но голос оставался ровным.

— Три деревни эвакуированы полностью. В Новочеркасском осталось около сотни человек. Местные говорят, что старики отказываются уезжать. И ещё какая-то ферма на отшибе, туда только сейчас выехала машина.

Я вырубил рацию и побежал вниз, к основанию дамбы. Старики, которые отказываются уезжать, слышал такое сотню раз. В каждой катастрофе находились те, кто не верил в опасность, кто слишком привык к своему дому, кто до последнего думал, что конкретно его «пронесёт» и не заденет. Моя бабушка была такой же, во время наводнения девяносто восьмого она отказалась покидать свой дом на берегу реки. Её спасли силой, вытащили через окно, а через час дом рухнул, подмытый потоком. Я тогда был мальчишкой, но запомнил это на всю жизнь.

У основания дамбы уже собралась группа из трёх техников и двух магов из моего отряда, свежая кровь. Первый: стажёр Никита, мальчишка лет двадцати, с бледным от страха лицом и дрожащими руками. Вторая: маг третьего ранга, девушка по имени Аля, которую я взял в отряд всего полгода назад. Они смотрели на меня с надеждой и страхом одновременно, как смотрят на старшего, который должен знать, что делать дальше.

— Значит так, — сказал я, перекрикивая шум тарабанящего дождя и гула сбрасываемой воды. — Западная секция треснула. Скоро треснет и центральная. Когда это произойдёт, сюда хлынет примерно полмиллиона кубометров воды. Остановить я это не смогу, но я попробую замедлить, — кричал я.

— Как? — спросил стажёр.

— Встану перед дамбой и буду держать поток. Создам водяной заслон.

Никита сглотнул. Кадык на его худой шее дёрнулся.

— Это же… Вы же не выдержите. Полмиллиона кубов это…

— Я знаю, — перебил я. — Но там, в долине, ещё сотня человек. Им нужно ещё чуть-чуть времени. Чем дольше я продержу поток, тем больше из них уедет.

Кирилл спустился следом за мной. Он был без плаща, в одной рубашке, и дождь сразу прилепил её к телу. Он посмотрел на меня долгим взглядом, и я прочитал в его глазах то, что он не говорил вслух.

— Это самоубийство, — тихо сказал он, когда мы отошли в сторону.

— Возможно.

— Ты не обязан. У тебя контракт, у тебя страховка, у тебя…

— У меня есть приказ, — перебил я. — Самому себе. И поэтому я никуда не уйду, пока там люди.

Он помолчал. Потом положил руку мне на плечо, это старый, почти забытый жест, который мы не использовали с тех пор, как вместе учились в Академии.

— Хорошо, — сказал он. — Я остаюсь в диспетчерской. Буду держать связь.

Я кивнул и пошёл к дамбе. Когда треснула центральная секция, я был уже на позиции, в сотне метров ниже по течению, на небольшой скальной возвышенности, куда вода должна была добраться не сразу. Я выбрал это место час назад, когда ещё думал, что есть варианты.

Звук был оглушающий: бетон лопнул, как яичная скорлупа, и сквозь образовавшуюся брешь сплошной стеной хлынула вода, чёрная от поднятого ила, перемешанная с обломками арматуры и кусками скалы. Она неслась вниз, сметая всё на своём пути: деревья вырывало с корнем, валуны перекатывало, как гальку, а воздух наполнился рёвом, от которого закладывало уши.

Я вытянул руки вперёд и начал создавать водный заслон. Мой оставшийся резерв примерно двадцать два процента. Четырнадцать минут работы на полной мощности. Может быть, двадцать, если повезёт. В прошлом я умел растягивать резерв экономным расходованием, но сейчас экономить было нельзя. Лишь одно секунда промедления, и поток ударит в полную силу.

Я работал так, как меня учили двадцать лет назад, в старом корпусе Магической Академии, где пахло хлоркой и старыми книгами. Вспомнил своего первого наставника, сухого старика с вечно недовольным лицом, который говорил: «Вода не враг, Виктор. Вода это ты. Ты говоришь с ней, а не приказываешь». Тогда я не понимал, теперь понимаю.

Вода, которую я поднимал из потока, становилась стеной. Она росла вверх и вширь, уплотняясь до состояния, близкого к твёрдому телу, магия сжимала молекулы, лишала воду текучести. Стена была прозрачной, но прочной, как стекло, и когда первый вал ударил в неё, она выдержала.

Поток разделился надвое, обтекая скальную возвышенность с двух сторон. Вода ревела, пенилась, швыряла в меня обломки из камней, веток, кусков бетона. Один такой ударил в плечо, и рука онемела, но я продолжал держать стену. Пятнадцать процентов, ещё немного.

Я видел, как в долине последние грузовики уходят из Новочеркасского. Видел, как люди бегут к машинам, как кто-то падает в грязь и его подхватывают под руки. Видел, как старуха в цветастом платке стоит на крыльце своего дома и отказывается уходить, пока двое мужчин не уносят её силой. Слышал крики, плач, рёв двигателей.

Десять процентов.

Заслон начал пропускать струи воды, она пробивала бреши, и мне приходилось латать их на лету, тратя остатки резерва. Каждая латка давалась всё труднее, моя мана уходила, как вода в песок, и я чувствовал, что пустею. В глазах темнело, в груди росла странная пустота.

Пять процентов.

— Давай, — шептал я сквозь зубы, уже не слыша собственного голоса. — Давай, уезжайте.

Четыре.

Три.

Два.

Я почувствовал, как последний грузовик миновал возвышенность. Долина была пуста. Все, кто мог уехать, уехали. Те, кто остался, если такие вообще были, уже не успели бы.

Один процент.

Я опустил руки.

Стена рухнула.

Вода, которую я сдерживал последнюю четверть часа, обрушилась на меня всей своей массой. Дальше я помню холод, и это не тот холод, который чувствуешь кожей, а внутренний, пронизывающий до костей, до самой сути. Помню удар, от которого потемнело в глазах и мир перевернулся. Помню, как что-то тяжёлое, наверное бетонный обломок или ствол дерева, ударил меня в грудь, ломая рёбра с влажным хрустом. Помню вкус крови во рту, смешанный с водой.

А потом была только вода. Тёмная, ледяная, бесконечная. Она несла меня, как щепку, переворачивая, ударяя о камни, заполняя лёгкие. Я пытался всплыть, но не мог, было слишком глубоко, слишком быстрое течение. В какой-то момент я перестал бороться. Где-то на периферии гаснущего сознания мелькнули мысли: мне было всего тридцать четыре года, я был магом третьего уровня, никого не любил и ничем не дорожил, по-настоящему так, чтобы до боли, до страха потери. Нигде не задерживался надолго, потому что работа перебрасывала меня с объекта на объект. Всё свободное время тратил на работу, которая в итоге меня и убила. Но там, в долине, сейчас живы восемьсот человек. Может, больше. Оно того стоило.

Тьма сомкнулась: сначала по краям зрения, потом полностью. Я перестал чувствовать холод, перестал чувствовать боль. Осталась только глубокая пустота, безмолвная и спокойная.

А потом что-то изменилось, я не мог объяснить это словами. Просто в какой-то момент тьма перестала быть пустотой и стала чем-то иным, чем-то тёплым, чем-то, что пульсировало в такт не моему сердцу, нет. В такт чему-то большему, огромному, что окружало меня со всех сторон. Звуки, такие глухие, они проходили сквозь меня, заставляя вибрировать каждую клетку, ритмичные, успокаивающие. Они напоминали басовитый гул, похожий на шум океана, но мягче, ближе.

Сердцебиение.

Чьё-то сердце билось рядом, огромное, медленное, обволакивающее. И моё собственное сердце билось в ответ, вторя этому ритму, подстраиваясь под него. Я не понимал, где я, не понимал, жив ли.

Тьма сжалась в точку, крошечную, невыносимо яркую точку где-то в центре моего существа и взорвалась светом, резким, режущим, невыносимым. Светом, который хлынул со всех сторон, и я закричал впервые, новым голосом, чужим и тонким.

Я родился.

Глава 1. Рождение

745 год после Сотворения мира. Континент Аквеос, страна воды Аквеон

Свет. Он был словно повсюду, такой резкий, беспощадный, ввинчивающийся в глазницы. Я попытался зажмуриться, но он проникал даже сквозь веки, окрашивая темень в алый. В прошлом я видел яркое солнце, отражающееся от снежных вершин, видел дуговую сварку и пламя газовых горелок, но этот свет был просто в других категориях. Он был стократ ярче.

Очень холодно, почему здесь так холодно? Меня коснулось что-то тёплое и шершавое, ткань? Рука? Нечто обернулось вокруг моего тела, сжало, сдавило грудную клетку. Я попытался вдохнуть и захлебнулся, но не водой, а воздухом, который показался мне обжигающим, чужим и каким-то неправильным. Лёгкие, ещё не знавшие работы, сжались в спазме. Я попытался закричать, но из горла вырвался лишь тонкий, жалкий писк, звук которого я от себя никогда не слышал. Мой настоящий голос был низким, грубоватым, привыкшим отдавать команды в шуме машинного зала. Им я спорил с начальством, им я кричал «Держать строй!», когда горная река вышла из берегов и понесла на посёлок тонны льда и грязи. А этот голос другой, он был младенческим и беспомощным.

Шум вокруг был оглушительным. Голоса низкие, бубнящие, неразборчивые, накладывались друг на друга, сливались в какофонию: звон металла о металл, плеск жидкости, торопливые шаги, и лишь где-то далеко, за стеной, кричала чайка, это был единственный знакомый мне звук из прошлого, но здесь он был громче, резче, словно птица сидела у самого уха.

Я попытался открыть глаза. Мир вокруг расплывался мутными пятнами. Свет слишком яркий, режущий глаза, а тени слишком тёмные, проваливающиеся в черноту. Всё двоилось, троилось, уплывало в сторону, и от этого к горлу подкатывала тошнота. Я видел смутные силуэты, склоняющиеся надо мной: большие, бесформенные, похожие на ожившие сталактиты. Один из них протянул ко мне своё щупальце, и я снова закричал, пытаясь отстраниться.

— ......., — прозвучал откуда-то сверху женский голос. — ........ .......

Прозвучали какие-то непонятные фразы. Какой это язык? Меня тут же перевернули чьи-то руки: большие, грубые, с мозолями на ладонях, они держали меня за ноги, и я болтался вниз головой, беспомощный, как рыба на крючке. Я закричал снова, теперь уже громче, возмущённо, и звук собственного голоса вновь показался мне чужим, незнакомым, словно кричал кто-то другой.

Это был не мой голос, не моё тело. От осознания этого на меня накатила паника, такой широкой волной. Я попытался думать, анализировать, сопоставлять факты, но мысли путались, рассыпались. Сознание, то самое, острое, тренированное сознание мага-оператора, способное удерживать в уме сложнейшие гидродинамические расчёты, разваливалось на куски под напором ощущений, с которыми младенческий мозг просто не справлялся. Меня запеленали во что-то мягкое. Прижали к чему-то тёплому и живому. Я почувствовал биение сердца, не своего, чужого, огромного и спокойного. Оно колотилось где-то рядом, задавая ритм, и мой собственный пульс начал подстраиваться под него, замедляться, успокаиваться. Женщина со светлыми волосами, с усталыми и заторможенными движениями гладила и смотрела на меня улыбалась, по её щекам, розовым от натуги, текли слёзы.

— Норт, — прошептала она. — ... ....... Норт.

Норт, видимо моё имя.

Меня звали Виктор в прошлой жизни. Я знал теории о переселении душ, читал труды тибетских монахов и работы современных нейрофизиологов. Но даже не мог предположить, что такое действительно бывает и что это не выдуманная чушь людей, выдававших желаемое за действительное.

Не успел я додумать, как глубокая и всепоглощающая усталость накрыла меня, словно та самая толща воды, и сознание погасло. Последнее, что я ощутил, это мягкое покачивание и тёплые руки, прижимающие меня к груди.

Первые дни слились в одно сплошное, размытое пятно. Я спал, просыпался, чтобы поесть, вернее, чтобы меня покормили, потому что самостоятельно я не мог даже повернуть голову, и снова спал. Иногда меня купали в тёплой воде, и тогда я чувствовал отголосок чего-то знакомого, чего-то, что отзывалось глубоко внутри, не телом, а чем-то иным. Магическим резервом? Или его аналогом в этом новом мире?

Вода мягко обволакивала кожу, и я чувствовал её не просто как жидкость, а как продолжение себя. Она была тёплой, чистой, пахла какой-то знакомой травой, и в ней растворялось что-то, от чего кожа слегка покалывала. Отвар ромашки? Или что-то местное, чего я не знал? В прошлой жизни я мог определить химический состав воды по запаху. Здесь мой нос был слишком мал, слишком неопытен, чтобы различать оттенки.

Я пытался понять, где я. То, что это не мой мир, стало очевидно почти сразу. Не потому, что вокруг было слишком много магии, а наоборот, её присутствие было едва заметным, словно фоновый шум, к которому местные жители давно привыкли. А потому, что детали не совпадали. Свет был слишком жёлтый, колеблющийся, как от масляных ламп или свечей, а не ровный, электрический. Окна забраны каким-то мутным подобием стекла, сквозь которое проникал рассеянный, мягкий свет. Вокруг витали запахи древесины, сушёных трав, морской соли и тлеющих углей. И ни одного знакомого звука. Ни гула машин, ни рокота вертолётов, ни далёкого шума городской магистрали, ни даже родной речи. Деревня? Какое-то глухое поселение? Во всяком случае, явно не мегаполис.

Со временем, прошло, наверное, несколько недель и зрение стало проясняться. Теперь я мог различать лица, хотя они всё ещё расплывались на расстоянии вытянутой руки. Женщина, которая держала меня на руках, была моей матерью, по крайней мере, той, кого я должен был считать матерью в этой новой жизни. Светлые волосы, которые она заплетала в косу и укладывала её на правое плечо. Серые глаза, очень спокойные, внимательные, иногда задумчивые. Мягкие черты лица, с красивым прямым носом, тонкие губы, которые часто складывались в улыбку, когда она смотрела на меня. Вокруг неё всегда пахло солью и чем-то холодным, льдом? Нет, скорее, свежестью зимнего утра, которая держится в воздухе перед снегопадом.

Мужчина, появлявшийся реже, был её противоположностью. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом, волосами русого цвета и мозолистыми руками, которые пахли рыбой, металлом и морем. У него была небольшая тёмная бородка и шрам через левую бровь, старый, побелевший от времени. Он редко брал меня на руки, но когда брал, делал это осторожно, почти благоговейно, словно боялся сломать. Его ладони, способные гнуть подковы и ломать челюсти, держали меня с неожиданной нежностью.

— ...., — говорил он низким, рокочущим голосом, идущим откуда-то из глубины груди. — ............. ... .........

И я замолкал. Не потому, что я понимал его речь или его голос меня успокаивал, наоборот он был слишком громким, слишком низким, чтобы баюкать. А потому что плач это единственный доступный мне сейчас способ коммуникации. И я должен использовать его разумно, не для капризов, а для дела. Голоден — плачу. Мокро — плачу. Боль — плачу. Всё остальное время я молчал и слушал. Слух стал моим единственным окном в этот мир, моим главным инструментом познания.

Прошли недели, или месяцы? Время в младенческом теле текло иначе: то невероятно ускоряясь, то наоборот замедлялось до невозможности. Я не мог считать дни, не мог отслеживать смену суток иначе как по изменению света за окном. Но постепенно я начал выцеплять обрывки разговоров и случайных реплик. Это было невероятно тяжело, учить язык без каких-либо маломальских записей. Мозг отказывался воспринимать новый язык как второй родной, на подкорке уже был выжжен русский, а второй лишь мог запоминаться как иностранный. Но куча свободного времени и отсутствие других вариантов делают своё дело, и я начал медленно складывать картину об окружении.

Мир назывался Аквео́н. Или, по крайней мере, тот континент, на котором я родился. Страна — Аква́рос, и она была не единственной на континенте. Моя семья носила фамилию Марейн, и она, судя по обмолвкам отца, была не из последних среди местных, какая-то старая династия, служившая короне уже не первое поколение.

— Дом Марейн всегда служил короне, — сказал он однажды кому-то из гостей, и в его голосе прозвучала гордость, смешанная с усталостью. — И мой сын тоже будет служить.

— Ролан, да твой сын ещё даже ходить не умеет, — ответил гость с усмешкой.

— Ничего. Научится. Море воспитывает быстрее, чем суша.

Моего нового отца, по-видимому, зовут Ролан. Вслушиваясь в диалоги взрослых, я сделал вывод: о магии говорили часто. И не как о чём-то исключительном, а скорее как о чём-то повседневном, вплетённом в саму ткань жизни. Соседский мальчик впервые призвал воду в три года, это мусолили все кому не лень на рынке, и мать пересказывала отцу за ужином. Рыбаки используют простейшие заклинания, чтобы направлять улов в сети, я видел это однажды, когда меня вынесли на причал, закутанного в три одеяла. Стоит подметить, что здесь они используют специальную комбинацию движений руки, ног и туловища для высвобождения маны. Они это делают с целью оптимизации расхода маны, или это некий ритуал, без которого выполнять трудозатратные приёмы просто не получится? Стоит чуть позже разузнать об этом.

Мою мать, как выяснилось, зовут Мари, работает обычной медсестрой, обладает ледяным ответвлением стихии воды, позволяющее ей подмораживать ушибы и снимать воспаления.

— Лёд, прошептала она однажды, сидя у моей колыбели и перебирая мои волосы. — Мой дар это лёд. Он достался мне от бабушки, а ей от её матери. Интересно, что будет у тебя, маленький?

Она говорила это с улыбкой и в её глазах я видел любопытство. Магическое наследие было непредсказуемым. Ответвление могло проявиться любое, или не проявиться вовсе. Обычная стихия Воды, Лёд, Туман, Кровь, всё это было в крови нашего рода, и никто не знал, какой дар проснётся во мне.

Если в этом мире магия воды передаётся по наследству, то я маг воды. Это предсказуемо. Но что насчёт ответвления? В прошлой жизни я работал с обычной водой. Никакого льда, никакой крови, никакого пара. Просто вода в её первозданной форме: податливая, текучая, несжимаемая. Здесь всё может быть иначе, здесь моя магия может обрести новый оттенок, новое качество.

И кстати про потенциал, в прошлой жизни мой потенциал был средним, лишь третий уровень из пяти возможных. Достаточно, чтобы стать хорошим специалистом, но недостаточно, чтобы считаться элитой. В этом теле потенциал мог быть любым. Хуже? Лучше? Я не знал, но собирался это выяснить.

Шло время, я быстро рос. В три месяца я впервые осознанно улыбнулся маме, не рефлекторно, не во сне, а в ответ на её голос. Она замерла, увидев эту улыбку, и в её глазах мелькнуло некое недоумение. Дети такого возраста не должны вообще что-либо понимать, улыбка младенца не должна быть такой осмысленной, а взгляд не должен быть таким пристальным.

Я быстро отвёл глаза, притворившись, что заинтересовался погремушкой, висящей над колыбелью. Нельзя привлекать внимание, пока нельзя. Я уже понял, что этот мир опасен для тех, кто слишком сильно отличается от нормы. Слухи о «сожжении одержимых» в Люмьерисе долетали даже сюда, до небольшого портового города на краю страны.

В четыре месяца я впервые попробовал дотянуться и прощупать местную магию. Это было трудно, моё тело ощущалось чужим инструментом: непослушным, неоткалиброванным, с иной нейрофизиологией и иным магическим аппаратом. Резерв был крошечным и не развитым, едва заметным, как лужица после дождя. Я лежал в колыбели, пока мать занималась домашними делами в соседней комнате и пытался нащупать ту самую нить, которая соединяла меня с водой в прошлой жизни.

Ничего.

Ещё попытка. Я сосредоточился так, что перед глазами заплясали красные круги.

Вновь ничего.

Я сжал крошечные кулачки, чувствуя, как от напряжения начинает болеть голова тупой, пульсирующей болью где-то за глазами, и потянулся снова. Глубже и сосредоточеннее, так, как тянулся к резерву в прошлой жизни, когда приходилось работать на пределе. И на этот раз опять ничего, никакого отклика не произошло. Вероятно, это тело ещё слишком не развито для таких манипуляций. Но это не значило, что нужно сдаваться, я буду пытаться изо дня в день, и может быть эта тактика приведёт к успеху. А может, мне просто не дано, это не редкость в этом мире. Здесь лишь каждый десятый обладает хоть сколько-нибудь значимой силой, остальные люди либо вообще не имеют таланта к магии, либо обладают ею лишь на бытовом уровне. Моя мать одна из таких.

К тому времени, как мне исполнилось полгода, я научился сидеть, ползать, переворачиваться со спины на живот и обратно. Держать голову сначала неуверенно, потом твёрдо. Тело наконец-то начинало слушаться, хотя координация оставляла желать лучшего. Теперь я мог изучать мир не только на слух, но и визуально.

Наш дом был деревянным, двухэтажным, с широкими окнами, выходящими на море. Я разглядывал его по кусочкам, как археолог, собирающий по кусочкам останки древности. Внизу была большая комната с очагом, сложенным из какого-то обработанного камня. Кухня, где мать проводила бо́льшую часть дня, кабинет отца, куда мне запрещалось заползать, а наверху две спальни, родительская и моя.

Полы скрипели при каждом шаге. Стены пахли смолой с солоноватым оттенком, дерево пропиталось морем за долгие годы. По ночам было слышно, как волны бьются о берег буквально в нескольких десятках метров от дома, этот звук за месяцы пребывания здесь стал для меня колыбельной.

А за окнами простирался мой новый родной город. Он назывался Лагун-Нор, что на местном наречии означало «Северная Гавань», портовый город на северном побережье Аквароса, в том месте, где скалистые берега ненадолго расступались, образуя глубокую бухту. Отсюда уходили корабли в Люмьерис, Королевство Света, и дальше, в другие страны, названия которых я пока не знал. Город был небольшим, но живым, с улиц до самого вечера слышался стук копыт и разговоры торговцев. Порт, рядом с которым мы жили, тоже был шумным, многолюдным, пропахшим рыбой и специями. По утрам я слышал крики чаек и гудки корабельных рожков: низкие, протяжные, передающиеся от судна к судну.

Мир был похож на мою Землю и одновременно с этим не похож. Наверное главным отличием была его неразвитость в технологическом плане, здесь не было электричества, не было машин, не было небоскрёбов и самолётов. Вместо этого магия, вплетённая в повседневную жизнь так плотно, что местные её почти не замечали. Уличные фонари горели не маслом, а светокамнями, артефактами, заряженными магами Света в Люмьерисе. Корабли в порту были оснащены водяными двигателями: маги Воды вращали винты силой течений, и я, глядя на них, испытывал что-то похожее на профессиональную зависть и тоску по своим способностям, оставшимся в том мире. Эти наёмные рабочие использовали простейшие заклинания, совмещённые с этими своими телодвижениями, чтобы приманить швартовый канат, прокрутить лопасть двигателя или успокоить волны.

Пришлось признать, что в магическом смысле, этот мир был немного развитие моего, магия здесь была фундаментом, на котором стояла вся цивилизация. На Земле же, магия была побочным инструментом, отдавая основное первенство технологическому прогрессу.

В один день, ползая по нашему дому, я наткнулся на приоткрытую дверь в кабинет отца. Несмотря на запрет лазить туда, я не мог упустить настолько редкий шанс свободно пробраться и изучить, что же там есть. Заползя внутрь, я начал разглядывать всю комнату. Обставлена она была умеренно: обычные деревянные стулья, стол со стопками макулатуры и писательскими принадлежностями, большой шкаф, пара небольших картин на стенах и широкое окно позади стола. Обычный непримечательный кабинет и я бы мог спокойно уйти оттуда, если бы за мой глаз не зацепилась пара стеллажей с книжками неизвестного содержания.

Мне стало любопытно, что же в них, может быть там я найду несколько учебников по магии или истории этого мира. Но пока они для меня бесполезны, я ещё не видел лично местного письма, но что-то мне подсказывало, что он очень сильно отличался от моего родного. Придётся снова как маленькому учиться писать и читать. Печально, но ничего не поделаешь. И всё же я решил попробовать из интереса заглянуть в одну из этих книг. Мои новые рост и координация не способствуют доставанию вещей даже с нижних полок. Придется применять те крохи силы и ловкости, которые у меня были. Я пододвинул к стеллажу один из деревянных стульев и начал аккуратно вскарабкиваться по стулу, стараясь не упасть и не разбить себе голову. Не хватало себе ещё и задержку в развитии получить. Наконец забравшись на стул, я взял одну из первых попавших под руку книг. Книга была тяжеленной, в красивом кожаном переплёте синего цвета, открыв её, меня ждало разочарование: я не понимаю ни одного слова. С грустью в сердце, я поставил её на место, видимо пока рано вообще сюда заглядывать, вряд-ли в местных книгах есть хотя бы иллюстрации, помогающие понимать смысл книги, не зная языка. Расставив всё по своим местам, я вышел из кабинета, но сделал небольшую пометку обязательно сюда заглянуть, когда мне понадобятся знания и информация об окружающем меня мире.

Глава 2. Пробуждение

Первое прикосновение к магии случилось, когда мне было всего около года. На это у меня ушло несколько месяцев каждодневной "медитации" и погружения в себя, чтобы ощутить хоть небольшой контроль своей маны. Не то, чтобы у меня слишком много дел, на которые бы уходили значительные силы, но эти медитации выжимали все соки из моего маленького тельца, так что к концу дня я спал как младенец, хотя я действительно им был.

Прорыв произошел, когда я лежал в кроватке, мать возилась у очага и готовила нам ужин, а я смотрел на кувшин с водой, стоящий на столе. Кувшин был простым, глиняным, с отбитым краем. Вода в нём прохладная, с металлическим привкусом, какой бывает в колодезной воде прибрежных городов. Я впервые почувствовал это не языком и не носом, а чем-то иным. Тем, что заменяло магическое чутьё в этом теле.

Я потянулся в сторону этого кувшина своей маленькой ручкой. И вода наконец-то отозвалась слабой волной, которую я своими глазами даже не мог увидеть, но я её почувствовал. Я чувствовал её вес, её температуру, её движение в кувшине, вместе с ними пришло ощущение влажности воздуха в комнате, напитанного морем, чувство самого моря рядом, огромного, живого, дышащего приливами и отливами, полного неведомых мне пока существ.

Я широко улыбнулся своей детской улыбкой, меня распирало от счастья и облегчения. Работает, в этом мире у меня всё же есть способности. И они точно были не слабее, чем ранее, и в дальнейшем мне предстояло узнать насколько.

Так потекли мои красочные будни, наполненные монотонными тренировками управлением моей стихией. В отличии от моей прошлой Земной магии, у этой было несколько особенностей. Основной изюминкой были движения, на Земле движения при преобразовании маны в определенную стихию не играли никакой роли, достаточно было пускать ману по каналам и выводить туда, откуда нужно выпустить тот же огонь, или направить ману на ту воду, которой ты хочешь манипулировать. Никаких ограничений не ощущалось, здесь же, когда я по старинке попытался подчеркнуть воду из наполовину пустой деревянной кружки, не делая каких-либо телодвижений, просто выставив вперёд руку, у меня ничего не получилось. Вода только выйдя за пределы тары, мгновенно пролилась на пол.

Такой результат повторялся снова и снова, когда я пытался манипулировать хоть каким-то значительным количеством воды, обычные капли поддавались при этом без трудностей. Но затем мне вспомнились рабочие на корабле, которых я увидел месяцы назад, и которые крутили винты своими силами. Они выполняли постоянные круговые движения руками и переносили центр тяжести с одной ноги на другую, при этом они были расставлены шире ширины плеч.

Я решил, пока никто не видит, попробовать повторить те телодвижения, благо недолго стоять на ногах я уже умел. Встав в кривое подобие стойки тех магов, я начал основную работу руками: обе кисти направлены в сторону небольшого корытца около ног и синхронный плавный подъём рук вверх с изгибом локтя до уровня макушки. Вода из корыта послушно полностью взмыла в воздух передо мной. Очередной тупик был пройден всего за пару недель ломания головы. Я так обрадовался, что сбил всю концентрацию, вода плюхнулась обратно в таз, попутно наполовину пролившись на пол.

На поднявшийся шум прибежала мама и увидела меня около корыта, всего мокрого, с радостным лицом и с лужей воды под ногами, которая начала впитываться в древесину на полу. Меня тогда серьёзно отчитали, и с тех пор играться с водой я мог только на улице.

Мои тренировки продолжались, я не давал себе и дня отдыха от них, хотя бы час времени я должен был попрактиковаться и это конечно повышало шансы того, что меня застукают, можно сказать, что это было лишь делом времени.

Первая "принудительная" демонстрация своих сил произошла, когда мне было около года и шести месяцев. До этого я скрывал свои новые навыки и никогда не пробовал их использовать при свидетелях, но в тот день всё изменилось.

Я сидел на полу в гостиной, пока мать готовила обед у очага. Она стояла ко мне спиной, помешивая что-то в котелке и напевая свою вечную балладу о моряке. Передо мной стояли в ряд деревянные фигурки рыцарей, которых мать дала мне, чтобы я играл и не мешался под ногами, пока она занята. Вода в том котле была обжигающе горячей, чистой, почти температуры кипения. Попадание её на кожу гарантирует сильнейший ожог, а при отсутствии оказания необходимой помощи, грозит неизвестными последствиями.

Эти мысли мелькали лишь на задворках сознания, пока основной дилеммой оставался неизвестный вектор дальнейшего развития. Двигать воду из лужи или из кувшина можно хоть всю жизнь, ничего так и не добившись. Мне нужны реальные уроки, знания о новых приёмах, да я даже не знаю, как называются те самые движения, которые помогают мне управлять водой.

В голове бились две мысли: наконец подойти ко взрослым и начать учиться по-настоящему, а с другой стороны, страх того, что на меня посмотрят, как на одержимого, испугаются раннего пробуждения и моего разума, неизвестно что после этого будет.

После долгих раздумий, решение было принято. Поднявшись с пола, я направился в сторону кухни, попутно по-детски зовя маму, чтобы она обратила на меня внимание. Тактика проста: свести всё в детскую непосредственность и на неожиданное раскрытие способностей в надежде на то, что мне поверят.

— Мааам, вода... — начал лепетать я, забегая на кухню.

Мать, тем временем, с надрывом несла в руках этот здоровый котёл, обхватив его ручки плотной тканью. Она откликнулась на мой зов и на мгновение перевела взгляд на меня. Это мгновение стало решающим, не заметив небольшой порог непонятного назначения, выпирающий примерно на семь сантиметров прямо посреди кухни, Мари запинается об него. В следующую секунду на меня летят двадцать литров кипящей воды, времени уклониться не оставалось, поэтому мне пришлось использовать свои силы. Словно в замедленной съёмке, я видел как вода приближается ко мне, как меняется лицо мамы от удивления до ужаса, как летит на пол пустой котелок. Выставив руки перед собой, я начал выпускать ману с целью перехватить кипяток. Всё как на тренировках: чувствуй контроль над водой, словно хватаешь её руками, веди её движением своих рук в нужную сторону, не забывай плавно использовать кисти, локти и плечи при перемещении, и наконец ослабляй контроль. Выполнив эту комбинацию, поток воды вылился на пол прямо за моей спиной.

Легко отделался, всего пара капель попала на одежду, а мог свариться как рак. Мари тем временем опомнилась и бросилась осматривать меня с ног до головы, постоянно причитая что-то себе под нос.

— Великий Пучина, — прошептала она, прижимая меня к себе.

План пошёл под откос, вместо демонстрации движения капли воды, мать увидела полноценное представление мага. Пока она обнимала меня, я чувствовал, как быстро колотится её сердце, как дрожат пальцы, вцепившиеся в мою одежду.

— Полтора года, — прошептала она, крепче сжимая меня. — Всего полтора года, а ты уже… — она отстранила меня, заглянула в глаза. Её лицо было бледным, губы дрожали. — Ты ведь понимаешь, что сделал? — спросила она.

Я помолчал, а потом заплакал: громко и требовательно, по-детски, пытаясь скрыть за этим плачем то, что уже не скрыть. Плач был единственным оружием, которое у меня оставалось, единственным способом притвориться обычным ребёнком, который случайно пробудил магию, сам не понимая, что делает.

Мать качала меня, продолжала прижимать к себе, но в её глазах поселился страх. Но это был не страх перед чудовищем, а скорее страх перед неизвестностью, перед тем, чего она не понимала и не могла объяснить. Её сын развился слишком быстро, слишком неравномерно, и казалось, что это пугало её больше, чем если бы я родился с хвостом или рогами.

Она ничего не сказала отцу, но мой план сработал, она увидела, что я умею, эта демонстрация сильно повлияла на неё, и с того дня я ловил на себе её долгие, задумчивые взгляды. Она не могла объяснить мои способности, но чувствовала, что что-то не так. Спустя пару недель после того случая, Мари подошла ко мне и села рядом с какой-то книжкой, пока я сидел в зале и переставлял туда-сюда рыцарей для имитации игры.

— Смотри, эта книжка особенная, её в моей семье наследовали все маги воды, — говорила она с улыбкой. — Хочешь полистать?

Я с умеренным интересом, но всё же нехотя отложил игрушки, чтобы не палить свою маскировку. И с серьёзным лицом начал рассматривать голубую обложку книги, по ней видно, что довольно старенькая. Открыв её на первом развороте, я слегка ахнул. В ней помимо текстов на невыученном языке, были поэтапно изображены зарисовки движений магов воды при использовании своих способностей. Я тыкнул пальчиком на одну из картинок и улыбнулся маме всеми своими прорывающимися зубами.

— Развлекайся, — сказала она, и погладив меня по голове, пошла заниматься своими делами.

С тех пор у меня появился полноценный источник информации. В книжке было описано несколько десятков приёмов стихии воды, начиная от обычного перемещения и перенаправления жидкости, до водяных хлыстов, щитов и создания сильных водяных потоков. Мне предстояло освоить их все и натренировать до идеала, это та база, от которой в будущем я буду отталкиваться.

Время шло, моё тело наконец-то начинало слушаться, хотя координация ещё хромала, а мышцы были слабыми и быстро уставали. Но я мог передвигаться самостоятельно, и это открывало новые возможности для изучения мира.

В свои два года, я впервые увидел мага, а по совместительству члена семьи в деле. Отец вернулся из порта раньше обычного, он был мрачен и зол, и я слышал, как он на ходу бросил матери короткую фразу про какого-то торговца, который отказался платить пошлину и попытался прорваться силой. Я не разобрал деталей, но, когда отец вышел во двор, я проковылял за ним и встал в дверях, держась за косяк.

Он стоял посреди двора, расставив ноги, и вода вокруг него бурлила. Она поднималась из колодца, из бочек с дождевой водой, из луж на мостовой и свивалась в длинные, гибкие щупальца, похожие на змей или на щупальца осьминога. Вода двигалась не хаотично: она подчинялась его воле, собираясь в упругие жгуты. По команде отца щупальца метнулись вперёд и опутали деревянный манекен, стоящий у забора. Одно сжатие, и его разорвало в щепки за секунды, что аж обломки от него полетели в стороны, и один ударился о стену дома с глухим стуком.

Я смотрел, затаив дыхание. Это был четвёртый ранг? Или третий? В любом случае не ниже моего прошлого уровня. И его техника конечно же была иной. В моём мире магия требовала концентрации и расчёта, она опиралась на формулы и понимание физических законов. Ты не приказывал воде и не контролировал её собственноручно, ты скорее моделировал её поведение через сложную систему уравнений, которые нужно было удерживать в голове. Здесь же всё было иначе, отец не рассчитывал поток, не думал о давлении и скорости, он просто приказал воде, указал своими руками направление, и она слушалась, потому что была частью его самого. Магия здесь была не наукой, и эта разница была фундаментальной для меня.

Ролан заметил меня, стоящего в дверях, и ухмыльнулся одними уголками губ.

— Нравится, сынок? Когда-нибудь и ты так сможешь, если потенциал позволит.

Он ещё не знал, что я уже могу кое-что. Что я тренируюсь пока никто не видит или когда все спят, что я стараюсь скрыть свою силу от лишних глаз. Интересно, он сам догадается и заметит странности во мне?

— Кстати, завтра мать хочет взять тебя с собой в город за покупками, так что ложись по-раньше, чтобы хорошо выспаться, — сказал отец и взъерошил мои волосы, зайдя обратно в дом.

Ночью, когда все уснули, я лежал в кроватке и смотрел в потолок. Мысли текли медленно, но верно и уже не так сумбурно, как в первые месяцы жизни, мозг развивался, нейронные связи крепли, и я снова мог думать как взрослый. Не идеально, не с той же скоростью, что раньше, но достаточно, чтобы строить планы.

Шквал мыслей не останавливался, сон не шёл. Я лежал в кровати уже, наверное, час, глядя в тёмный потолок и слушая, как за окном вздыхает море, погружённый в рассуждения о будущем, о своих планах. Всё крутилось в голове, как вода в водовороте: магия, этот новый мир, мать, которая теперь помогает мне с магией и отец, который пока ничего не знает. Я пытался успокоить разум, но он отказывался затихать. Слишком много вопросов, слишком мало ответов, многое нужно было обдумать, спланировать, предусмотреть.

Тогда я решил, что раз уж не могу уснуть, стоит потратить время с пользой. Я сел в кровати и огляделся: в комнате было темно, только лунный свет пробивался сквозь слюдяное окно, рисуя на полу бледные квадраты. На столе, рядом с кувшином, стояла деревянная кружка с водой, которую мать оставила для меня перед сном. Вода была тёплой, почти комнатной температуры, и я чувствовал её даже на расстоянии, не глядя. Чувствовал её объём, её вес, её лёгкое колыхание от моего дыхания.

Я потянулся к ней, чтобы опробовать новое упражнение, которое я придумал, оно было простым до примитивности. В прошлой жизни его давали новичкам на первой неделе обучения в Академии, и называлось оно «Чётки». Нужно было поднять из кружки несколько капель воды, выстроить их в линию и заставить вращаться по кругу, не разрывая цепочки и не сливаясь друг с другом. Звучит легко, но на деле требует тонкого контроля: каждая капля должна двигаться с одинаковой скоростью, на одинаковом расстоянии от соседних, и вся цепочка должна вращаться как единое целое, не растягиваясь и не сжимаясь.

Я выбрал семь капель, ведь в прошлой жизни я начинал с трёх, несмотря на то что там мне было восемнадцать, и мой резерв был уже сформирован. В этом новом теле резерв пока был небольшим, но качество контроля оказалось на порядок выше. Я чувствовал каждую каплю так, словно держал её в своих пальцах.

Первая капля поднялась из кружки и зависла в воздухе, за ней вторая, третья. Я выстроил их в линию на уровне глаз, потом замкнул в кольцо. Капли дрожали, но держались, я начал потихоньку вращать их по часовой стрелке. Один, два, три оборота, кольцо стабильно держалось.

Четвёртая капля выпала из ритма и чуть не слилась с пятой. Я мягко отодвинул её обратно, восстанавливая строй. Это требовало концентрации, почти медитативной. Все посторонние мысли ушли, остались только капли, их движение, их вес, их поверхностное натяжение.

Через минуту кольцо вращалось идеально ровно, без видимых недостатков. Я начал произвольно изменять вращение: то ускорю его, то замедлю, разомкну цепочку и снова сомкну. Потом изменил фигуру: вытянул капли в вертикальную спираль и заставил их подниматься и опускаться, как морскую змею, танцующую под водой. Это было уже сложнее, почти на грани моих текущих возможностей. Резерв таял, а в висках начинало пульсировать, но я продолжал.

Так моё импровизированное занятие продлилось около получаса, пока резерв не опустел почти до нуля, а веки не начали тяжелеть. Упражнение выполнило свою задачу: мысли успокоились, разум прояснился, тело наконец-то напомнило мне, что я всего лишь ребенок малый, которому нужно спать.

Я мягко опустил капли обратно в кружку. Они упали с тихим звоном, одна за другой, не оставив на столе ни следа. Последняя капля задержалась на мгновение, словно прощаясь, и исчезла в тёмной воде.

Я лёг обратно в кровать и натянул одеяло до подбородка. За окном по-прежнему вздыхал прибой, и теперь этот звук не раздражал, а успокаивал. А ведь если так подумать, я в новом мире, у меня новое тело, новые, вроде как порядочные, родители. Новая жизнь в общем-то. Быть может это то, чего мне действительно не хватало, особенно после жизни в бесконечных отчётах и напряжении. И самое приятное, моим главным плюсом и главным преимуществом остаются мои старый разум и старые навыки, и мне не нужно наживать весь этот опыт заново. Но, к сожалению, это преимущество, возможно, единственное, которое у меня есть здесь.

Я не знаю, почему это произошло, не знаю, есть ли в этом какой-то особый замысел или это просто череда случайностей, игра вероятностей, выпавшая мне одному на миллиард. В прошлой жизни я не верил ни в богов, ни в судьбу, ни в переселение душ. Я верил в физику, в магию как часть физики, в причинно-следственные связи, но в этом новом мире, сами законы реальности были иными. Возможно, здесь у случайности были свои законы.

Как бы то ни было, раз уж я тут, я должен использовать этот второй шанс. И вовсе не для того, чтобы стать героем или владыкой мира, словно я какое-то клише, а для того, чтобы вырасти и посмотреть этот дивный мир, который открывался передо мной, завести друзей и товарищей, возможно обзавестись своей семьёй, воплотить всё то, что не успел раньше. Будет ли у меня ещё и третий шанс, чтобы вновь попробовать заново? Вряд-ли. Поэтому стоит использовать своё время по максимуму, увидеть мир, стоящий на пороге великих изменений. Я чувствую их своей кожей, и я не собираюсь сидеть в стороне от этих изменений.

Для сносного существования здесь нужно узнать всё об этом мире. Его правила, его законы, его магию. Нужно понять, как измеряется сила, как развиваются маги, нужно узнать свой потенциал и можно ли его увеличить тренировками, нужно освоить местные техники, адаптировать свои старые навыки под новую систему, найти учителей или учиться самому, если учителей не будет и ещё очень много всего.

Я закрыл глаза, вода в кувшине на столе тихо колыхнулась в такт моему дыханию. Я знал: магия со мной, она никуда не делась. Она растёт вместе со мной, и однажды я достигну своего уровня из прошлой жизни и перешагну его. Это было только начало.

Завтра будет новый интересный день, завтра я снова буду притворяться обычным ребёнком, завтра я впервые увижу свой новый родной город.

Под аккомпанемент из этих последних мыслей, я закрыл глаза и провалился в царство снов.

Глава 3. Прогулка

На следующее утро мать разбудила меня в 9 утра, чтобы взять меня с собой на рынок в город. До этого я знал Лагун-Нор только по звукам, а теперь мне предстояло увидеть его своими глазами.

Мама одела меня в лёгкий кофтан и довольно широкие штаны. На дворе стояла поздняя весна и воздух был тёплым. Сезоны в этом мире, на удивление, были такими же, как на Земле и день длился примерно столько же. Мари взгромоздила мою пока ещё лёгкую тушку себе на спину, и мы наконец вышли из дома, тогда я впервые и увидел улицу, на которой жил всё это время.

Дом Марейн стоял в пригороде и имел просторный зелёный двор с ограждением по периметру. К нему вела мощёная дорога, ведущая небольшими изгибами к центру города. Мостовая была выложена крупным серым булыжником, отшлифованным до блеска тысячами ног и тележных колёс. Камни были уложены плотно, почти без зазоров, но не на цементный раствор, как в моём мире, а на какую-то тёмную мастику, пахнущую смолой. Позже я узнал, что её делали из переработанных водорослей и извести. Дешёвый и прочный материал, который использовали по всему Акваросу.

Проходя по улицам, я вовсю крутил головой, насколько позволяла мне шея. Я старался использовать каждую секунду времени на улице, чтобы запечатлеть каждую улицу, каждую дорожку вокруг.

Дома вдоль улицы были в основном двухэтажными, сложенными из того же серого камня, что и мостовая. Первые этажи были почти везде лавками или мастерскими, вторые же в основном жилыми помещениями. Крыши были крыты керамической черепицей, давненько я её вживую не видел. Окна были небольшими, забранными не стеклом, а слюдяными пластинами в свинцовых переплётах. Сквозь них проникал мягкий, рассеянный свет, а с улицы невозможно было разглядеть, что происходит внутри. Уличные фонари, попадавшиеся через каждые пятьдесят шагов, представляли собой металлические стойки с закреплёнными на них светокамнями: артефактами, заряженными магами Света. Днём они не горели, но я видел слабое свечение, исходящее от них. Мать говорила, что одного заряда хватает на месяц, после чего камни нужно отправлять в Люмьерис для перезарядки. Это была одна из статей дохода Королевства Света, и, судя по количеству фонарей, доход был немалым. Никаких проводов, никаких генераторов, никакой электрической сети здесь не было. Просто камень, который светится, потому что в него вложили немного магии.

Мы спускались всё ниже, и улица становилась оживлённее. Появлялись прохожие: рыбаки с пустыми корзинами, спешащие к порту, торговки с лотками, дворник, метущий мостовую метлой из жёстких веточек. Почти все они узнавали мать и здоровались ей, на удивление дружелюбный городок. Некоторые бросали взгляд на меня, и я слышал обрывки фраз: «…какой крепкий мальчик…», «…ух ты какой серьёзный…», «…весь в отца, сразу видно...». Я старался делать лицо максимально незатейливым и отреченным, но, видимо, получалось не очень.

Центральная площадь Лагун-Нора называлась площадью Трёх Фонтанов. Фонтанов действительно было три, и все они работали без всяких насосов. Вода поднималась из подземных источников и била на высоту двух-трёх метров, разбрасывая радужные брызги. Я пригляделся и заметил, что струи двигаются не хаотично, а подчиняясь какому-то ритму, позже мать объяснила, что фонтаны поддерживаются магами Академии Воды, и это считается чем-то вроде общественной повинности для молодых адептов.

Сама Гильдия Воды располагалась тут же, на площади. Это было трёхэтажное здание из светло-серого камня, с высокими стрельчатыми окнами и барельефом в виде спиральной волны над входом. Двери были открыты, и я увидел внутри просторный зал, где несколько человек в синих мантиях что-то обсуждали, склонившись над большой стойкой. На столе я заметил карты и какие-то приборы, напоминающие компас, измерительные и писчие принадлежности.

— Это гильдия, — сказала мать, заметив мой долгий взгляд. — Там городская администрация нанимает магов Воды для всякой работы во благо города. Когда ты подрастёшь, отец, возможно, отведёт тебя туда, посмотришь её изнутри.

Нужно будет обязательно заглянуть туда, когда немного подрасту. Подкоплю практику в магии, заодно себе денег на будущее. Интересно со скольки лет там вообще принимают? Пройдя пару десятков метров по площади, передо мной открылся вид на одно из самых высоких зданий города. Мари вновь заметив мои заинтересованный взгляд и протянутый палец, пояснила:

— А это местная академия для магов, конечно она уступает по размерам столичным, но тоже вполне себе достойная, — сказала она, проходя мимо этого величественного строения. Оно было выстроено в стиле протестантских храмов из моего прошлого мира. Над зданием возвышалась единственная башня с вытянутой крышей в форме пирамиды, это пока что самое красивое здание, которое я здесь сумел увидеть.

— Если ты в будущем покажешь талант к магии воды и пройдешь вступительные тестирования, тебя могут взять туда учиться. А самое главное, бесплатно.

Бесплатно? Видимо здесь ценят каждого мага, но я не питал сильных иллюзий по этому поводу, бесплатно только сыр бывает только в мышеловке. Государство гарантированно потребует что-то взамен, службу на себя, например.

И говоря про тестирование, выходит, здесь существует система оценки потенциала. Я запомнил это слово и решил, что к тому времени, когда меня «отведут на тестирование», я уже буду знать, как скрыть свои истинные способности. Показывать всё, на что я способен, было бы глупо, особенно мире, где сильные маги становятся разменной монетой в политических играх, уж лучше числиться крепким середняком.

Мы прошли мимо гильдии и вышли к рыночному ряду, здесь было довольно шумно и людно. Торговцы расхваливали товар на десятке языков, и я различал акценты Аквароса, Люмьериса, Вольных Баронств и ещё какие-то, незнакомые мне. Везде пахло рыбой, пряностями, свежим хлебом и травами, что-то похожее на розмарин. Я видел прилавки с тканями, с глиняной посудой, с ножами и топорами, с амулетами и зельями.

Мой взгляд привлекла лавка, стоящая посреди рынка, она непонятно чем отличалась от других, но сразу меня заинтересовала. Пока мать отвлеклась на предложение одного из лавочников и спустила меня на землю, я подошёл поближе к витрине. Как я понял, здесь продаются артефакты, сама она была на удивление маленькой, зажатой между мясной лавкой и булочной, но над её дверью висела вывеска в виде светящегося кристалла. Напоказ были выставлены странные предметы: перстни, жезлы, шары, какие-то коробочки с кнопками. Я не смог рассмотреть их подробно из-за мутного стекла, но сам факт того, что в этом мире существовала торговля магическими предметами, говорил о многом. В моём мире магия была строго регламентирована, и артефакты находились лишь во владении государства. Здесь же, судя по всему, их можно было купить, как буханку хлеба.

Мать заметила мой интерес к лавке, но истолковала его по-своему:

— Это лавка старого Грэмма, — сказала она, поправляя мой воротник. — Он скупает и продаёт безделушки, которые находят в руинах, большинство из них не работает, но иногда попадаются стоящие вещи. Твой отец купил у него навигационный компас, который всегда указывает на север, даже в полном штиле.

Компас, который всегда указывает на север. Не на магнитный полюс, а на истинный север. Я понял, что принцип его работы, скорее всего, магический, а не магнитный. Ещё одно отличие от моего мира.

Мы двинулись дальше, к портовому району. Здесь улицы стали шире, а запахи резче. Рыба, смола, соль, водоросли, дым от кузнечных горнов, доносящийся откуда-то справа. Грузчики таскали тюки и бочки, матросы драили палубы, в воздухе висела мелкая водяная пыль от разбивающихся о причал волн. Я увидел корабли: не маленькие рыбацкие лодки, а большие трёхмачтовые суда с высокими бортами и сложным такелажем. Некоторые были оснащены местным подобием двигателей, я заметил характерные крепления на корме, и магов воды, которые водой крутили лопасти, создавая тягу.

В моём мире корабли ходили на дизеле или на пару, а тут их толкала магия. Я смотрел на водяные двигатели и думал о том, сколько энергии они потребляют и каково их КПД. В прошлой жизни я был инженером по гидравлике, и эта тема была мне близка, но напрямую расспрашивать об этом мать было бы странно и уж слишком подозрительно. Отложу этот вопрос на будущее.

Мы вернулись домой к полудню. Мари разгула и раздела меня, переодела в домашнее и покормила. Я лежал в своей маленькой кровати для дневного сна, несмотря на то что я был взрослым в голове, телу нужна была передышка, как и всем детям моего возраста. Перебирая в памяти увиденное за сегодняшнее утро, перед глазами всплывали картинки академии, гильдии, той лавки с безделушками, тот рынок в целом, портовый район, как же много мне нужно было потом посмотреть.

Город был интересный, имел свой шарм и достаточно сильно отличался от городов из моего прошлого. В моём мире цивилизация развивалась по пути усложнения механики: двигатели, электричество, электроника, компьютеры. Магия конечно тоже существовала, но была лишь вспомогательным инструментом, такой же технологией, как и все остальные. Здесь магия была основой, заменявшей собой и электричество, и топливо, и связь. Она была вплетена в повседневность так плотно, что местные жители её почти не замечали, как мы не замечаем гравитации. Светокамни вместо лампочек, водяные двигатели вместо дизелей, компасы, работающие на магии, а не на магнетизме. Целители, которые лечат не таблетками, а заклинаниями. Интересно, к чему же приведёт эта ветка развития человечества?

Оставшийся день не представлял из себя ничего необычного, отец на работе, мать увлечена домом, а я предоставлен сам себе. Конечно же я не скучал, взяв с собой подаренную мамой книгу, я выбежал во двор, чтобы продолжить изучать водный стиль боя.

«Формы Потока», как рассказала мне мама, это местное название системы движений, необходимых для управления магией воды. В моём мире ничего подобного не существовало, там магия была продолжением расчёта: ты моделировал поток в уме, опираясь на формулы гидродинамики, и вода подчинялась твоей воле, как послушный механизм. Здесь же всё было иначе, магия требовала не только концентрации, но и правильного положения тела, особой траектории рук, даже дыхания в определённом ритме.

Я не умел читать, когда получил книгу, но в ней было главное для меня, иллюстрации. Десятки, даже сотни детальных рисунков, изображавших мага в движении. Каждая форма была разбита на фазы, от начальной стойки до финального выброса магии. Траектории рук обозначались тонкими пунктирными линиями, а направление тока воды синими стрелками. Я проводил над этими рисунками часы, пока мать думала, что я просто разглядываю картинки, на самом деле я запоминал каждое движение, каждый поток для реализации приёма.

За прошедшие пол года я освоил по книге три базовые формы. Первая называлась «Восходящий Поток» и служила для поднятия воды из источника. Стойка: ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, спина прямая. Правая рука поднимается от бедра к груди ладонью вверх, пальцы слегка растопырены, словно захватываешь невидимый шар. Когда ладонь достигает уровня солнечного сплетения, нужно резко развернуть её вперёд, одновременно выдыхая, и вода поднимается из колодца, из бочки, из лужи, из любого источника в радиусе нескольких шагов. Я уже умел использовать этот приём ещё до того, как Мари дала мне книгу, теперь я отрабатывал эту форму каждый день до тех пор, пока она не стала получаться без малейшего промедления, одним слитным движением. Отец, увидев, как я поднимаю воду из колодца, похвалил меня, сказав, что некоторые кадеты учатся этому недели. А ведь у меня на освоение этой формы ушло лишь два дня.

Второй формой, которую я вызубрил и выточил до идеала, стала «Водяной Хлыст». О ней я уже упоминал, это боевая техника, превращающая поднятую воду в упругую плеть, способную рассечь доску или выбить оружие из рук противника. Исходное положение: левая нога впереди, правая сзади, корпус развёрнут на сорок пять градусов к противнику. Обе руки поднимаются вверх и скрещиваются в запястьях, после чего правая рука резко уходит вперёд и вниз, как при ударе кнутом, а левая отводится назад для баланса. Вода, следующая за движением, свивается в спираль и выбрасывается вперёд со скоростью, зависящей от резерва и точности исполнения. Если форма выполнена нечётко, хлыст получается вялым и распадается, не долетев до цели. Отец показывал мне эту технику на манекене, когда тренировался, но книжная иллюстрация помогла понять её куда лучше отцовского объяснения.

Третьей выученной формой была «Зеркальная Гладь», эта техника позволяла мне скрывать свой резерв от лишних глаз, её я и собираюсь использовать как решение для своей маскировки. Она была сложнее двух предыдущих, потому что требовала не единичного выброса магии, а постоянного удержания формы в течение долгого времени. Ноги вместе, руки разведены в стороны на уровне плеч, ладони повёрнуты вниз. Из этого положения нужно медленно свести руки перед грудью, не сгибая локтей, одновременно призывая воду, которая обволакивает тело тончайшей плёнкой. Когда ладони встречаются, форма замыкается, и плёнка начинает работать как линза, искажающая магический фон. Трудность в том, что руки нельзя опускать, пока форма активна, иначе плёнка рвётся. Я тренировался держать её часами, стоя в своей комнате с разведёнными в стороны руками, пока мышцы не начинали гудеть от напряжения, а на лбу не выступал пот. Без напряжения пока выходит держать её лишь пару минут, но на данный момент этого мне хватит.

Сегодня я собираюсь освоить четвёртую форму, она называлась «Ледяная Игла» и относилась к продвинутым техникам четвёртого ранга. В книге ей посвящена целая страница, которую я разглядывал уже несколько недель, пытаясь понять последовательность движений. Игла была оружием точечного поражения: маг формировал из воды длинный, тонкий снаряд, замораживал его в полёте и метал во врага с высокой скоростью. Иллюстрация показывала мага в момент броска: правая рука вытянута вперёд, левая прижата к груди, корпус наклонён под острым углом. Пунктирные линии обозначали траекторию, которую должна пройти правая рука перед броском, не прямую, а скорее дугообразную, с резким разворотом кисти в финальной фазе.

Я встал посреди двора и принял исходную стойку. Ноги на ширине плеч, колени полусогнуты, спина прямая. Левая рука уходит к груди, ладонью вверх, словно придерживая невидимый лук. Правая рука поднимается от бедра и начинает медленное движение по дуге: вверх, вперёд, вниз. Это было самое сложное: дуга должна быть идеально плавной, без рывков, иначе вода не успеет сформироваться в иглу.

Я призвал воду из лужи после дождя, которая скопилась в небольшом углублении. Она поднялась в воздух тонкой струйкой и потянулась за моей рукой, следуя за траекторией дуги. Когда рука достигла крайней точки и начала разворот кисти, вода начала вытягиваться, превращаясь в длинную, заострённую с обоих концов нить. Я почувствовал, как резерв дёрнулся, расходуя ману на заморозку: игла должна была покрыться льдом в момент броска, иначе она просто разлетится брызгами при ударе.

Бросок.

Правая рука ушла вперёд резким, хлёстким движением, левая одновременно оттолкнулась от груди, придавая телу дополнительный импульс. Игла сорвалась с кончиков пальцев и ударила в каменный забор, точнее, должна была его ударить. Вместо этого она распалась на полпути, разлетевшись ледяной крошкой по земле. Заморозка не сработала: я опоздал с разворотом кисти на долю секунды, и игла осталась жидкой.

Я, стиснув зубы, попробую ещё раз. Вторая попытка: формирую иглу , но траектория выходит кривой, и она уходит в землю, оставляя на траве мелкие капельки, будто от утренней росы. Третья: заморозка сработала, но недостаточно, игла ударяется об забор и разламывается пополам, не пробивая даже верхнего слоя побелки. Четвёртая: со злости вливаю слишком много маны, игла становится перенапряжённой и лопается прямо у меня в руке, обдавая всё вокруг холодными брызгами.

Пятая попытка: закрываю глаза и максимально успокаиваю себя, замедляю дыхание: вдох, три секунды задержка, выдох. Открываю глаза, левая рука к груди, правая по дуге, медленно, плавно, словно ведёшь кистью по поверхности воды. Почувствовать воду, мягко прикоснуться своей маной к ней, дать ей понять, что мне нужно. Резкий, точный, как щелчок разворот кисти, заморозка, не раньше и не позже, а ровно в тот момент, когда игла отделяется от пальцев, бросок. Игла сорвалась с руки и ударила в забор, на этот раз она вошла в камень на добрых полсантиметра и застряла там, подрагивая, как стрела, попавшая в цель. Лёд был ровным, без трещин, форма идеально обтекаемой, с острым, как шило, кончиком. Я смотрел на неё несколько секунд, тяжело дыша, потом позволил себе короткую улыбку, четвёртая форма освоена. Не идеально, но достаточно для первого раза.

Я вытащил иглу из стены и растопил её в ладони, возвращая воду обратно в почву. На улице начинало смеркаться, и под окнами кухни, на первом этаже, уже слышался зов матери, приготовившей ужин. Я быстро взял в руки книгу, протёр её от редких капель, попавших на неё, вытер мокрые грязевые пятна с щёк и рук старой тряпкой и побежал скорее в дом. Родителям пока рано знать, что я тренируюсь таким продвинутым техникам.

Впереди меня ждали ещё десятки форм, описанных в книге, сотни дней и ночей тренировок, я собирался как можно быстрее освоить их все, чтобы начать зарабатывать на этом и воплощать новые планы в жизнь.

Глава 4. Отцовские уроки

К трём годам я уже твёрдо стоял на ногах, говорил почти без запинок и мог пробежать от дома до причала, ни разу не запнувшись. Мама называла это чудом и всякий раз, когда я демонстрировал очередной скачок в развитии, прижимала ладони к груди и шептала благодарственную молитву Пучине.

Говоря о религии, здесь не было одной, единой для человечества или хотя бы одного континента, веры. Каждое государство имело своих божеств, свой исторический миф, почти не перекликающиеся друг с другом.

Отец называл мою скорость совершенствования хорошей наследственностью и добавлял, что мальчики рода Марейн всегда развивались быстро. Думаю, истинную причину, такой аномалии ему пока узнавать рано.

Скрываться, тем временем, становится всё сложнее, приходится дозировать свои достижения и показывать лишь малую их часть. Главные правила, которым я теперь придерживаюсь: не показывать всё сразу, растягивать прогресс во времени, делать его похожим на обычное детское развитие, пусть и ускоренное, иногда нарочно ошибаться в простых словах, которые давно знал, иногда притворяться, что не понимаю очевидных вещей. Это было утомительно, как носить маску и жить в этом щекочущем нутро страхе, что тебя поймают, но я понимал, что цена разоблачения слишком высока. Трёхлетний ребёнок, рассуждающий о природе магических потоков и оптимальном распределении резерва, это не чудо, а скорее нечто неестественное для местных, а мир, в котором я оказался, боялся непонятного и уничтожал его методично, безжалостно, с именем "света" на устах. Несмотря на не сильную распространённость религии Люмьериса за пределами их государства, они имели достаточное могущество и влияние по континенту, чтобы уничтожать потенциальные угрозы. Особенно в стране, которая с ними непосредственно имеет границу.

Таким образом, днём я играл роль послушного, но живого мальчика, который любит море, задаёт слишком много вопросов и иногда капризничает, актёрская игра в детском теле почему-то получается намного лучше, нежели во взрослом. Ночью, когда дом затихал и последние угли в очаге подёргивались пеплом, я вновь становился собой, то есть взрослым магом, тренирующим в тишине своей комнаты контроль, поднимая капли из стакана и заставляя их кружиться в медленном, завораживающем танце. Разница между дневным мной и ночным была огромна, но, пожалуй, только эта разница позволяла мне не сойти с ума от постоянного притворства.

Дом Марейн стоял в пригороде, на небольшом возвышении. С веранды второго этажа, куда мать выносила меня в хорошую погоду, открывался вид на порт, находившийся в метрах двухстах правее от нас и состоявший из лабиринтов причалов, мачт и парусов, на бесконечную синюю гладь, уходящую за горизонт, и на далёкие рыбацкие лодки, похожие на щепки, разбросанные по воде. По утрам мать готовила завтрак у большого очага, и запах свежего хлеба смешивался с солью и водорослями, которые волны выбрасывали на берег. Иногда она добавляла в тесто сушёные травы, и тогда дом наполнялся ароматом розмарина и тимьяна.

Ролан всегда вставал рано, ещё до рассвета, когда небо только начинало сереть на востоке, он спускался во двор и разминался со своим широким мечом. Это был тяжёлый клинок из дварфийской стали, который он называл "старушкой" и с которым не расставался даже дома. Меч висел над камином на двух крюках, и я часто разглядывал его потемневшую от времени гарду, обмотанную кожей рукоять, тонкие зазубрины на лезвии, каждая из которых была памятью о каком-то бое.

Его движения во время разминки были резкими, экономными, выверенными до миллиметра, ни одного лишнего жеста, ни одного бесполезного движения. Он двигался так, как двигалась вода в океане со своей мощностью, неотвратимостью, подчиняясь внутреннему ритму. Я часто сидел на ступеньках, закутавшись в одеяло, и смотрел, стараясь запомнить каждую стойку, каждый поворот, каждый выпад. Однажды он заметил мой взгляд и остановился.

— Хочешь попробовать? — спросил он, вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

Мне было три с половиной года. Меч был вдвое длиннее меня и весил, наверное, как половина моего тела.

— Хочу, — быстро ответил я.

Отец хмыкнул, вошёл в дом и через минуту вернулся с деревянным мечом, вырезанным из обломка старого весла. Он был тяжёлым, неудобным, плохо сбалансированным, и я понимал, что долго его не удержу, но в тот момент это было неважно, мне важен был сам факт: отец впервые предложил подержать оружие.

— Держи обеими руками, — сказал он, вкладывая меч в мои ладони. — Ноги расставь на ширину плеч и не сутулься. Спина должна быть прямой, как мачта.

Я попытался повторить его стойку, но получилось плохо: меч перевешивал, плечи заваливались вперёд, ноги дрожали от напряжения.

— Ничего, научишься. Море не прощает слабости, но оно даёт время научиться, пока стоишь на берегу.

Он встал напротив, скрестив руки на груди: огромный, широкоплечий, пропахший морем и металлом. Шрам через левую бровь, в память о стычке с пиратами у восточных островов, побелел от времени, но всё ещё выделялся на загорелой коже. Глаза у него были серые, и смотрели они на мир с абсолютной уверенностью человека, который знает своё место.

— Мир не простит тебе слабости, сын. Он не прощает лени, страха и неуверенности. Если ты выйдешь в море, думая, что оно покорится тебе, оно просто тебя погубит. Если ты выйдешь в море, боясь его, оно тебя утопит. Море любит сильных, тех, кто уважает его, но не боится, тех, кто знает его законы и живёт по ним.

Он говорил это с пафосом, который прямо сквозил в его речах. Мне как человеку современному было тяжело серьёзно и без иронии соглашаться со всеми его рассказами о море и шторме. Он ведь был даже младше меня из прошлой жизни.

— Я понял, — сказал я.

— Пока нет, но ты обязательно поймёшь, когда первый раз окажешься в настоящем шторме.

Мы повторяли это каждое утро: разминка, стойка, удар, снова стойка, я падал, вставал, снова падал. Тело было слабым, детским, мышцы не успевали за приказами мозга, и это бесило меня больше всего. В прошлой жизни я мог часами держать магический щит, удерживая давление в десятки атмосфер. Здесь я выдыхался после десяти взмахов деревянным мечом, это было немного унизительно, но я не жаловался. И отец это замечал.

— Ты упрямый, сказал он однажды, когда я в очередной раз поднялся, отряхивая колени от пыли. — Это хорошо, ведь упрямые выживают, гибкие приспосабливаются, а неупрямые и негибкие служат на берегу, на должностях, которые никому не нужны.

Он улыбнулся и взъерошил мне волосы своей огромной ладонью. Это был, наверное, единственный жест отцовской нежности, который он позволял себе на людях. Но я знал: за этим скупым жестом стоит что-то большее, что-то, чего в моей жизни раньше почти не было.

Ранее я был один по жизни, у меня не было семьи, точнее, формально она была где-то там, далеко, в провинциальном городе на другом конце страны, откуда я уехал в шестнадцать, чтобы исполнить мечту и поступить в Магическую Академию. Мать писала раз в месяц короткие, сухие письма, в которых говорилось о погоде, о здоровье, о соседях, отец же не писал мне вообще. Отвечать им короткими сообщениями, оправдываясь занятостью, а потом перестал отвечать вовсе, работа поглотила меня целиком и полностью.

Своих детей у меня не было, ни жены, ни невесты, ни даже более-менее серьёзных отношений. Были коллеги, были подчинённые, были собутыльники после тяжёлых смен, ну те, с кем можно выпить пива в баре у проходной и пожаловаться на начальство. Но семьи, такой. где тебя ждут, не потому что ты полезен, а потому что ты есть, где о тебе беспокоятся не из чувства долга, а из любви, где ты нужен не как специалист, а как человек, такой семьи у меня не было.

Мне кажется, здесь она у меня появилась. И это чувство довольно странное, сжимающее горло каждый раз, когда мать гладила меня по голове, или отец одобрительно кивал после удачного спарринга, оно было для меня в новинку. Я не знал, что с ним делать, как реагировать на материнскую заботу, как принимать отцовское одобрение, как быть частью чего-то большего, чем я мог себе представить?

Этим же вечером, мама укладывала меня спать. Несмотря на то, что я уже давно не нуждался в укладывании, мог сам раздеться, сам лечь, сам укрыться одеялом, я не мог или просто не хотел с ней спорить, ведь для Мари это было действительно важно. Она сидела на краю моей маленькой кроватки, перебирая мои волосы тонкими пальцами, и тихо напевала старую колыбельную. Слова и мелодия были незамысловатыми, поэтому в полудрёме было тяжело уловить слова и сюжет, но несмотря на поступающий сон, я всё ещё мог чувствовать в её голосе такую искреннюю любовь, что у меня тут же перехватывало дыхание.

— Мам, — пролепетал я.

— Что, маленький? — она склонилась надо мной, и её волосы, пахнущие травами после готовки, коснулись моего лица.

— Почему ты меня так любишь?

Она замерла. Вопрос, кажется, застал её врасплох, не потому что она не знала ответа, а потому что не ожидала его от трёхлетнего ребёнка. Потом наклонилась и поцеловала меня в лоб мягко и нежно, едва коснувшись губами.

— Потому что ты мой сын, разве этого недостаточно?

Прежний я бы сказал, что этого недостаточно, потому что любовь нужно заслужить, доказать, оправдать. Действует негласный закон, получаешь ровно столько, сколько даёшь, но здесь, в этом мире, в этой семье, всё было иначе. Здесь же меня любили не за что-то, а просто так, и не потому что ты полезен, не потому что ты оправдал ожидания, не потому что ты достиг чего-то, а просто потому что ты есть.

Я закрыл глаза и притворился, что засыпаю. В тот момент внутри меня что-то перевернулось навсегда.

С четырёх лет Ролан начинает брать меня в порт, что было частью его обучения. "Ты должен знать, чем живёт наша семья, — говорил он, накидывая на плечи форменный плащ с гербом Дома Марейн в виде серебряной волны на синем поле.

— Наследник нашего дома должен знать людей, с которыми предстоит работать, должен знать корабли, товары, маршруты. Офицер, который не знает порта, это не офицер, а украшение мундира".

И я шёл за ним по причалам, мимо грузовых судов с высокими бортами и рыбацких лодок с облезшей краской, мимо снующих портовых рабочих с тюками на плечах и крикливых торговцев, которые расхваливали свой товар на десятке языков. Мне казалось, что отец знал здесь каждого, с кем-то он здоровался обычным кивком, с кем-то перебрасывался парой слов о погоде и улове, а кому-то просто клал руку на плечо, и этого было достаточно, человека словно подменяли, он расправлял плечи и начинал работать быстрее.

Оказалось, что порт Лагун-Нора был сердцем северного побережья Аквароса. Через него шла торговля с Люмьерисом, откуда белые корабли Света приходили за зерном и рыбой, с Вольными Баронствами, которые поставляли редкие ткани и специи, с дальними островами, названия которых я только начинал запоминать. Говорили в этом месте на десятке языков и диалектов, и я, обладая памятью взрослого, начал понемногу запоминать слова из каждого. Тут можно купить что угодно: от засушенных трав, которые мать использовала для своих целительских отваров, до артефактов сомнительного происхождения, которые продавали из-под полы в тёмных закоулках у пятого причала. Именно здесь, в порту, я впервые увидел, как живут люди других стихий.

Маги Света из Люмьериса ходили по причалам с прямой спиной и надменным взглядом, словно сама земля под их ногами была недостаточно хороша, их одежды были белыми, с золотой вышивкой, и даже в портовой грязи, среди рыбьей чешуи и пролитого масла, они умудрялись оставаться безупречными. Они не торговались с другими, а скорее ставили выгодные для себя условия, не просили, а прямо требовали. Местным торговцам ничего не оставалось, кроме как, скрипя зубами, подчиняться, потому что Люмьерис был главным покупателем основным ресурсов. Не купят у этих, найдут других поставщиков.

Маги Огня из южных княжеств, напротив, были шумными, громкими, вспыльчивыми. Они спорили до хрипоты, размахивали руками, хлопали друг друга по плечам так, что трещали кости. От них пахло дымом и жжёным деревом, а их глаза имели цветовую палитру от тёмно-карих до янтарных, они горели внутренним огнём даже в самый пасмурный день.

Маги Земли из горных государств держались особняком: молчаливые, спокойные, тяжёлые, как валуны. Они не спорили, не торговались, не повышали голоса, просто стояли и ждали, а когда доходило до дела, делали ровно то, что обещали, ни больше, ни меньше.

— У каждой стихии свой нрав, — объяснял отец, пока мы шли вдоль причалов. — Вода мягкая, податливая, но она точит камень. Огонь горячий, но быстро гаснет, если не дать ему пищу. Земля твёрдая, но неповоротливая. Воздух лёгкий, но непостоянный, сегодня дует в одну сторону, завтра в другую. Свет высокомерный, потому что считает себя лучше всех. Тьма злобная, потому что такова её природа. Запомни это, понимание стихии твоего противника — это половина победы.

— А вторая половина? — спросил я.

Отец остановился и посмотрел на меня серьёзно, и ответил:

— Понимание своей.

Раз в неделю отец устраивал мне мини-экзамены, это происходило во дворе нашего дома, после утренней разминки, когда мышцы уже разогреты, а голова ещё ясная. Он брал в руки меч, на этот раз настоящий, тот самый, с зазубринами на лезвии, и приказывал мне защищаться, без настоящего оружия, без магии, просто телом и рефлексами.

— Магия это хорошо, — говорил он, наступая, и его клинок описывал медленную, ленивую дугу, которая в любой момент могла превратиться в молниеносный выпад. — Магия это сила, но мана, питающая твою магию, имеет свойство заканчиваться, резерв пустеет, и тогда остаёшься только ты со своими руками, ногами и со своей головой на плечах. Если ты не умеешь драться без магии, ты не маг, а калека, который без костыля и шагу не сделает.

Я уворачивался от ударов, падал, перекатывался, вскакивал. Отец не бил в полную силу, его клинок свистел в волоске от моего уха, но никогда не касался кожи,

но и не поддавался, я чувствовал, что каждый его выпад был настоящим, и если я не успевал уйти, то получал чувствительный удар плашмя, после которого оставался синяк.

— Блок! — крикнул он. — Я же сказал блок, а не побег! Ты не сможешь бегать вечно! Рано или поздно ты упрёшься спиной в стену, и тогда тебе придётся принять удар. Лучше научиться этому сейчас, чем на поле боя!

Я стискивал зубы, чувствуя, как горят мышцы, и в следующий раз ставил блок. Неуклюжий, детский, но блок. Меч отца ударялся о мою деревяшку, и я чувствовал, как сила удара проходит через руки, через плечи, через всё тело. Это было больно, но блок держался, отец, глядя на это, одобрительно кивал.

Мать смотрела на это с веранды, вытирая руки полотенцем, и молча качала головой. Ей не нравилась суровость отца, но она понимала: он прав. Они жили в особом мире, где нет места гуманизму и правилам Земли, слабых здесь не жалели, а использовали, потому её нежность не защитит меня от клинка.

— Он ещё маленький, — говорила она иногда, когда отец заходил в дом, а я оставался во дворе, ловя ртом воздух и растирая ушибленное плечо.

— Он будущий офицер Дома Марейн, — отвечал отец, снимая перевязь с мечом. — Времени нет, ты сама слышала, что говорят о севере. И мать с досадой замолкала.

Позже, когда отец уходил в порт, она садилась рядом со мной на ступеньках, клала прохладную ладонь на мои синяки и тихо, почти беззвучно, активировала лёгкий мороз, чтобы ослабить боль. Холод полз по коже, он был не обжигающий, а успокаивающий, как лёд, приложенный к ушибу. Её магия льда была не боевой, не разрушительной, она была целительской. Охладить ушиб, чтобы притупить боль, снять отёк, успокоить воспаление. Её ответвление идеально подходит для медицины, и за это её и любят в городе.

— Ты не должен ненавидеть отца за это, — сказала она однажды, не отрывая взгляда от моих синяков. — Он любит тебя больше жизни.

— Я знаю, — ответил я.

— Правда?

— Правда.

Я действительно знал, в прошлой жизни я видел сотни примеров обратного: родителей, которым было плевать на детей и всё это крутилось круглые сутки по телеканалам; командиров, которым было плевать на подчинённых; людей, которым было плевать на всех, кроме себя. Мой отец в этой жизни был не из таких, он был суров, но справедлив. Требователен, как морской устав, но одновременно с этим заботлив.

По ночам я сбегаю из дома, началось это, когда мне не было даже четырех, и с каждым месяцем это становится всё более регулярным. Мне стало не хватать обычных тренировок контроля в своей комнате, мне нужно было посвятить больше времени закреплению того, что я уже знал. Родители спят крепко: отец после долгой службы, мать после домашних хлопот и целительской практики. Я научился открывать окно бесшумно, спускаться по водосточной трубе, упираясь босыми ногами в холодный металл, и пробираться через заднюю калитку к старому доку, заброшенному ещё до моего рождения.

Док стал моим тайным местом, словно я построил себе шалаш на улице, в котором я мог кантоваться какое-то время, прям как в детстве. Он находился на отшибе, в маленькой бухте, скрытой от посторонних глаз скалами и старыми складами, где раньше хранили соль и сушёную рыбу. Когда-то здесь была верфь, тут строили рыбацкие лодки, чинили паруса, сушили сети, но потом открылся новый порт, и верфь закрылась. Теперь единственными посетителями были чайки, крабы да я. В этом месте я мог быть собой и тренироваться по-настоящему, не боясь чужих глаз.

В прошлой жизни я был магом воды третьего уровня, скромно, если сравнивать с архимагами, о которых я читал в книгах, людьми, способными в одиночку успокоить шторм или создать волну, способную смести прибрежные города. Но достаточно, чтобы командовать отрядом и работать в промышленности, как-либо связанной с водой. Теперь, в этом новом теле, мой потенциал был гораздо выше, я чувствовал это по тому, как быстро рос мой резерв: не на проценты в год, как в прошлой жизни, а на десятки процентов в месяц. По тому, как легко поддавалась вода, она не сопротивлялась, она ждала, как верный пёс ждёт команды, по тому, как много я мог сделать даже в возрасте четырёх лет.

То, на что в прошлой жизни ушли годы тренировок под руководством наставников, здесь получалось почти само, с быстрым преодолением локальных тупиков. Я поднимал воду из бухты и заставлял её кружиться вокруг себя, формируя сложные узоры: спирали, восьмёрки, петли. Я создавал водяные шары и сжимал их до тех пор, пока они не начинали светиться изнутри от давления. Я строил из воды фигуры: сначала простые, геометрические, потом сложнее: корабль, птицу, человеческую голову.

Через полгода ночных тренировок я мог поднять из бухты столб воды высотой в три метра и держать его, пока не устанут руки, спустя год этот же столб достигал пяти метров, и держался до десяти минут. Я экспериментировал с температурой, пытаясь заморозить воду без перехода через жидкую фазу, но лёд мне не давался, ответвление матери явно не было моим.

Это я понял после последующих тренировок с ледяными иглами, слишком долгое обучение и слишком слабый результат, хотя я всё повторял в точности, как в книге. В дальнейшем мне ещё предстояло найти своё ответвление в поту этих кропотливых тренировок, также пора бы уже начинать своё погружение в знания этого мира, а для этого нужно освоить чтение.

Глава 5. Вода в ночи

Док, ставший моей временной базой, был полон гниющих водорослей и старых сломанных деревьев, которые вынесло волнами на берег, и которые так и не рассыпались в труху. Раньше здесь кипела работа: стучали молотки, визжали пилы, сейчас эта верфь была заброшена. Деревянные причалы заросли мхом и ракушками, настил во многих местах провалился, обнажая воды моря внизу. Единственными посетителями этого места были чайки, крабы, моллюски да я.

В течение прошедшего полугодия, я приходил сюда раза три-четыре в неделю, когда это позволяла погода и когда родители засыпали достаточно крепко, чтобы не услышать, как я выбираюсь наружу. Мой маршрут уже был отработан до автоматизма.

Тут я создал свой первый схрон, которым попросту являлся старый рыбацкий сундук, спрятанный под перевёрнутой лодкой у дальнего конца причала. Лодка была тяжёлой, но я научился приподнимать её край с помощью водяного щупальца, формировавшегося как продолжение моей руки, достаточно было поддеть судно снизу и перевернуть его. В сундуке хранились свечи, огниво, запасная одежда и дневник, который я вёл на языке своего прошлого мира, на Русском. Его здесь не знал никто, что было моей страховкой: если кто-то найдёт дневник, то решит, что перед ним детские каракули или какое-то зашифрованное послание. Я писал в нём обо всём подряд: о тренировках, о наблюдениях за этим миром, о родителях, о своей повседневности, это, можно сказать, стало моим хобби.

Сегодня я пришёл сюда с конкретной целью, решив не тратить время на дневниковые записи. Днём отец вновь показывал мне технику “водяных щупалец”, одного из продвинутых боевых заклинаний магов воды. Форма называлась “Водяной захват”, как мне пояснил Ролан. Чтобы воссоздать несколько щупалец, руки должны были контролировать по несколько жгутов сразу, и чем больше ты хотел их создать, тем более тонкой должна была становиться координация. Для четырёх жгутов требовалось вести каждой рукой по два ответвления одновременно: правая рука отвечала за две и левая за две. Это походило на попытку одновременно писать разными руками.

Вода в бухте спокойна и тяжела от ночной прохлады, придётся мне зайти в неё по пояс, чтобы легче черпать воду. Протянув руки к ней, как учила первая форма “Восходящий Поток”, я начал выбрасывать ману. Столб подчинился моей воле и поднялся послушным штыком высотой мне до макушки, готовый принять любую форму. Я выбросил руки вперёд и начал вести их согласно движениям Ролана.

Правая кисть контролировала зону воды справа, одновременно мана из левой руки поднимала второй жгут слева. Третье щупальце, которое должна была вести правая рука, сразу сбилась, я почувствовал, как вода, только начавшая вытягиваться в тонкий хлыст, безвольно опадает обратно в бухту. Вся конструкция развалилась за пару секунд, оставив после себя лишь круги на воде и ощущение глупой беспомощности.

Я стиснул зубы и попробовал снова, на этот раз я замедлился до предела. Движения выписывались медленно, как водоросли в толще воды, и я сосредоточился не на положение рук как таковом, а на том, чтобы чувствовать каждый водяной жгут как продолжение собственных конечностей. Отец называл это особой связью, маг должен был воспринимать воду не как послушный материал, а как часть своего тела, которая просто находится дальше, чем обычно. Из его уст звучало красиво, но на деле означало, что ты должен чувствовать давление воды на кончиках пальцев, даже если она в трёх метрах от тебя.

Левый жгут наконец-то ожил, вода задрожала и начала вытягиваться, утончаясь на конце, превращаясь в гибкое щупальце длиной около метра. Оно висело в воздухе, подрагивая в такт моему дыханию, готовое подчиниться. Я удержал его и переключился на правое, там два жгута по-прежнему не желали разделяться, слипаясь в один толстый, неуклюжий рукав. Я попытался развести их рывком, и от резкого движения левое щупальце тоже лопнуло, хлестнув по воде с громким всплеском.

Три попытки и все три неудачные, но кажется я уже чувствовал, в чём моя ошибка. Всё дело было в дыхании, форма требовала, чтобы каждое движение начиналась на вдохе и заканчивалась на выдохе, а я, зациклившись на своих мыслях и неудачах, дышал прерывисто, сбивая ритм. Магия мне не прощала механического подхода и несобранности, тело и разум должны были работать вместе, как единый механизм, и дыхание служило мостом между ними.

Выдыхаю медленно, наполняя лёгкие до отказа, и начинаю снова. Левой рукой создаю одновременно два жгута, плавно, как течение реки. Правой провожу те же манипуляции, и создаю ещё два таких же щупальца, расходящиеся вокруг воды в нескольких сантиметрах от меня, как ветви дерева. Вода поднялась из бухты четырьмя отдельными струями, и на этот раз они не слипались, каждая следовала за свей рукой, за своей траекторией. Я чувствовал их одновременно, как чувствуют пальцы на одной руке. Наконец-то создал, теперь самое сложное, манипулировать ими.

Делаю резкий выдох из диафрагмы, как учил отец в спаррингах, и щупальца рвутся вперёд. Целиться тут в радиусе 10 метров не во что, поэтому конкретную цель не задаю, пусть просто обовьются вокруг воображаемого противника: одно на уровне груди, второе вокруг ног, третье захватит воображаемую правую руку, четвёртое проткнёт насквозь потенциальное тело. Они сомкнулись с влажным хлёстом и сжались, уплотняясь до состояния, близкого к твёрдому телу. Я держал их так несколько секунд, чувствуя, как резерв стремительно тает, поддержание четырёх независимых потоков требовало намного больше маны, чем простой хлыст, но я не разжимал, пока не убедился, что форма стабильна.

Теперь хватит, разжимаю. Вода упала обратно в бухту с глухим плеском, разлетевшись брызгами, которые в лунном свете казались серебряной пылью. Я стоял, тяжело дыша и чувствуя, как горят мышцы предплечий, то ли от физической нагрузки в течение дня, то ли от магического напряжения, которое пропитывало каждое сухожилие.

Наконец-то, четыре щупальца одновременно, тренировки контроля не прошли даром. Одновременно с этим я не обольщался, ведь до отцовского уровня мне было далеко, он способен управлять пятью, а то и шестью жгутами с лёгкостью, доступной лишь магу пятого ранга. Но, к счастью, мой резерв глубже, чем он мог предположить, а контроль будет только расти. С каждым годом моя форма будет усиливаться и совершенствоваться, а если придёт время настоящего боя, я не буду стоять с одним лишь хлыстом, как мальчишка-кадет, у меня будет полноценный арсенал.

Я поднял голову к небу. Звёзды оставались всё такими же чужими и незнакомыми, но теперь они не вызывали прежней тоски по прошлому. Всё происходит не случайно, и я это осознаю всё чаще, тренируясь в этой бухте, под этим небом, ночь за ночью. Развернувшись, я пошёл к дому, оставляя за спиной тёмную воду, которая ещё хранила отпечаток моих движений.

Следующим утром я проспал почти до полудня. Видимо перестарался с тренировками, слишком себя загонял. Солнце давно поднялось над горизонтом, когда я разлепил глаза. В доме витал аромат свежей выпечки, мать походу уже закончила с завтраком и теперь читала свою любимую книгу про отвары. Я по-солдатски оделся, плеснул в лицо ледяной водой из кувшина и спустился во двор, ожидая нагоняя от отца за опоздание.

Ролан ждал меня во дворе, скрестив руки на груди, выражение его лица было спокойным. Оно всегда было обманчивым, я слишком хорошо его знал, чтобы не заметить лёгкого напряжения в его мимике.

— Ты опоздал на разминку, — сказал он.

— Прости, я плохо спал и потом долго не мог заснуть.

Он очень пристально и чересчур внимательно всмотрелся в моё лицо. Под его взглядом я чувствовал себя так, будто меня сканируют металлоискателем в аэропорту, добираясь до каждого укромного уголка.

— Ты случайно не заболел, выглядишь уставшим, под глазами синева. Или тебе что-то приснилось? — спросил он, начав ощупывать мой лоб на температуру.

Я осторожно кивнул, хватаясь за эту подсказку, как утопающий хватается за спасательный круг.

— Да, приснилось что-то плохое, не помню точно, но было страшно.

Отец помолчал, глядя куда-то поверх моей головы, вдаль, опустился на одно колено, чтобы быть со мной на одном уровне, и положил тяжёлую ладонь на моё плечо. Рука у него была тёплой и сухой, с мозолями от рукояти меча.

— Кошмары бывают у всех, кто думает о будущем. Особенно у тех, кто слишком много думает. Ты у меня умный, Рен, намного умнее, чем я был в твои годы, но не позволяй им забирать у тебя силы. Силы нужны тебе здесь, сейчас, понял?

— Да, папа.

Он кивнул и выпрямился.

— Бегом вокруг дома. Десять кругов, затем приступим к стойкам.

Тело ныло после ночной тренировки, мышцы гудели от усталости, но я не жаловался и стартовал. Усталость была честной, заработанной тяжёлым трудом и символизировала мой прогресс и моё становление новым человеком.

После разминки отец повёл меня в порт. Сегодня у него какое-то дело к начальнику портовой таможни, судя по его мрачному лицу, не самое приятное. Меня он взял с собой “для общего развития”, что на деле означало одно, я буду сидеть в углу кабинета и слушать взрослые разговоры, пока начальник таможни будет жаловаться на контрабандистов, а отец мрачно кивать, изредка вставляя короткие фразы.

Тут и гадать не нужно было, так и вышло. Кабинет начальника таможни достаточно маленький, пыльный, заваленный бумагами и какими-то коробками с образцами товаров. На стенах висят карты порта с пометками, сделанными разными почерками. Начальник, полный лысеющий мужчина с фамилией Грей, разливается соловьём о том, как контрабандисты наловчились прятать запрещённые грузы под рыбой, а пошлины не платят даже под угрозой конфискации. Я послушно сидел на стуле и слушал вполуха, разглядывая карту с пометками о глубинах фарватера, и уже начал клевать носом, когда прозвучало кое-что интересное.

— Из Люмьериса пришли тревожные вести, — сказал Грей, понизив голос и наклонившись к отцу через стол так, что его живот лёг на кипу бумаг. — Говорят, на границе неспокойно, кланы Тьмы снова враждуют, но теперь это какая-то другая вражда. Раньше они просто резали друг друга, а теперь будто к чему-то готовятся.

— К чему? — спросил отец, подавшись вперёд.

Грей развёл руками.

— Разведка Воздуха докладывает, что на Сумеречном Полуострове появился новый персонаж, похоже их лидер. Некое существо, совершенно не похожее на живое, насколько нам известно, зовёт оно себя Фальсус Найтмейр. Имя странное, не из известных клановых наречий, нам о нём почти ничего не известно, кроме того, что он собрал под своей рукой три крупнейших клана и заставил их подчиниться. Тех же, кто отказался, вырезали. То есть вообще под корень, вместе с женщинами и детьми.

Отец нахмурился, его пальцы, лежащие на подлокотнике, слегка напряглись.

— Фальсус-кто?. Никогда не слышал этого имени.

— Вот и никто не слышал, он словно появился из ниоткуда. Но те, кто его видел и выжил, говорят, что это не человек.

— А кто же?

Грей помолчал, подвинул к себе стакан с водой и сделал большой глоток, прежде чем ответить:

— Нечисть, а некоторые описывают его и вовсе, демоном прямиком из преисподней.

Я почувствовал, как по спине пробежал холодок. В прошлой жизни я не верил в сверхъестественное, магия была частью физики мира, такой же естественной, как гравитация или электромагнетизм, и её можно было измерить, описать формулами, использовать в инженерных расчётах. Но здесь, сверхъестественное было реальным, а потому слова “нечисть” и “демон” в данном случае звучали не как метафора.

Дома я не выдержал и спросил об этом отца напрямую. Он сидел в кресле у очага и чистил меч, проводя точильным камнем по лезвию медленными, методичными движениями. Руки его работали привычно, не требуя внимания, но взгляд был далёким, устремлённым куда-то вглубь себя.

— Ты веришь тому, что сказал начальник таможни? — спросил я, садясь на скамью напротив.

Отец отложил меч и посмотрел на меня.

— К сожалению, приходится верить, мой бывший сослуживец сейчас служит в северном гарнизоне, на границе. Он пишет, что в последние месяцы набеги участились, и теперь это не обычные вылазки дикарей, а хорошо спланированные атаки. Они пробуют границу на прочность, ищут слабые места, это не хаотичные стычки, а разведка боем.

— И что будет, если они найдут слабое место?

Отец взял меч за лезвие, осторожно, пальцами, привыкшими к таким прикосновениям, и протянул его мне рукоятью вперёд.

— Тогда будет война.

Он сказал это на удивление, буднично, как говорят о погоде, но в этом его голосе я услышал то, что не предназначалось для моих детских ушей: глубоко запрятанный страх и неуверенность.

— Я хочу учиться быстрее, — сказал я, внезапно, глядя отцу прямо в глаза, на что он кивнул с прикрытыми глазами.

— Будешь, с завтрашнего дня, увеличим количество спаррингов, раз тебе мало.

— И магии.

— Хорошо, пора бы нам начинать настоящие тренировки.

Он вложил меч в ножны и повесил над камином, на то место, где тот висел всегда, сколько я себя помнил. Потом обернулся и добавил:

— Но запомни, магия это не всё. Меч тоже важен, как и голова на плечах, и умение принимать решения быстрее, чем противник. Война сметает тех, кто делает ставку на что-то одно, каким бы сильным оно ни было. Выживают те, кто умеет сочетать всё, что у них есть.

Я запомнил, закрепил накрепко, как и всё, чему он меня учил. Ночью я снова сбежал в док, на этот раз я не тренировал хлыст или щупальца, решив дать мышцам и резерву небольшой отдых. Вместо этого я сел на край берега и опустил ноги в прохладную воду, начав медленно, осторожно прощупывать свой магический резерв, пытаясь наконец определить его границы.

В прошлой жизни мой резерв был как неплохое такое ведро. Достаточно вместительное, крепкое, но всё-таки ведро, у которого есть дно. Оно позволяло мне работать с магией воды около пяти часов на полной мощности, после чего требовался отдых и восстановление, обычно не меньше суток. Я ни разу не истощал себя до конца с тех пор, как родился, и даже ночные тренировки лишь изредка осушали ману до нижней границы того, что скрывалось внутри. Моя нынешняя усталость, как оказалось, исходила скорее от этого маленького тела и его неспособности проводить большое количество маны, чем от резерва.

Я закрыл глаза и нырнул в ощущения, впервые у меня получилось полностью осмотреть себя изнутри. Резерв был странным, он напоминал мне знатный чан, наполненный невероятно спокойной маной. Чем больше я всматривался, пытаясь мысленно охватить его объём, тем глубже он мне казался. В прошлой жизни я мог мысленно обойти весь свой резерв, как обходят взглядом знакомую комнату, теперь же, мой резерв был не комнатой, а целой квартирой. Каким же он станет по мере моего роста и развития, если то что у меня есть сейчас, уже больше того что было прежде.

Эти мысли пугали и будоражили одновременно, ведь неестественно большой резерв это не только преимущество, которое позволяет тренироваться дольше и бить сильнее, это ещё и ограничение. Рано или поздно кто-то заметит меня и очень сильно заинтересуется, может захочет использовать тебя в своих целях или уничтожить, чтобы ты не достался врагу. В этом мире сильные маги были разменной монетой в политических играх, уж что-что, но становиться такой монетой я не собирался. Мне нужно научиться скрывать свою силу ещё лучше, чем сейчас, нужно буквально стать невидимым для любого, кто попытается заглянуть глубже поверхности.

Придётся вновь тренировать форму отражения магического фона. “Зеркальная гладь” была моим единственным спасением из этой ситуации. То время, на которое я мог держать его без напряжения, было слишком небольшим, видимо нужно сделать фокус именно на эту форму. Так, до рассвета я тренировал только удерживание скрытного режима. Без напряжения это удавалось мне только около минуты, а затем лишь час с полным сосредоточением своей силы. Минуты было достаточно, чтобы пройти любую стандартную проверку на профпригодность, которую могли устроить в порту или в магистрате, но для полной защиты нужно было хотя бы пару часов. Со стороны я, должно быть, выглядел как обычный маг Воды с потенциалом третьего или четвёртого ранга в этом режиме. Как раз то, что нужно.

Я возвращался домой через заднюю калитку, когда услышал шаги. Я замер на месте, не успев ступить на порог и тут же вжался в стену, слившись с тенью, стараясь дышать как можно тише. Из дома вышел отец, одетый в ночную рубашку, босиком, с мечом в руке, тем самым, что висел над камином. Лицо его было спокойным, но глаза, цепкие и оценивающие, осмотрели меня с ног до головы, задержавшись на мокрых штанинах и босых ступнях, испачканных в песке.

— Ты где был? — спросил он, его голос звучал ровно.

Я молчал, в горле до першения пересохло. Я мог бы ему соврать, но ложь ему была бы нарушением моих принципов, я старался минимизировать уровень вранья от себя, тем более в отношении своей семьи. С другой стороны, мог бы рассказать правду, но правда была опасной, я не был готов ею делиться.

Отец подошёл ближе и присел на корточки, чтобы быть со мной на одном уровне. В свете луны его лицо имело очень резкие черты, глубокие синяки под глазами и шрам через бровь, придавали ему ещё большей зловещести.

— Я знаю, что ты уходишь по ночам уже несколько месяцев. Мать думает, что ты спишь, но я слышал, как ты открываешь окно, слышал, как спускаешься по трубе. Я мог бы запретить тебе, запереть окно, приставить стражу, но я этого не делаю, потому что у тебя есть причины, и я надеюсь, что они достаточно веские.

— И я не буду спрашивать, куда ты ходишь, не буду тебе запрещать. Ты мой сын, и я доверяю тебе больше, чем можно доверять четырёхлетнему ребёнку, но запомни одну вещь, Норт, если с тобой что-то случится, если ты сорвёшься со скалы, или утонешь, или попадёшь в беду, из которой не сможешь выбраться, мы с твоей матерью этого не переживём.

Он встал, и меч в его руке качнулся, отражая лунный свет.

— Иди спать, завтра будет тяжёлый день.

Я молча кивнул и прошёл в дом. Отец остался во дворе, стоял и смотрел на море, на то, как лунная дорожка дробится о волны, и думал о чём-то недоступном мне. Но в тот момент я понял, что он знает обо мне больше, чем показывает. Крайне вероятно, он уже догадался, что я необычный ребёнок, однако он так ничего и не сказал вслух об этом. Потому что семья это не только забота, это ещё и вера. Вера в то, что твой сын всё сделает правильно, что бы ни случилось.

Глава 6. Пепел и тьма

543 год после Сотворения мира. Люмьерис

За двести лет до того, как Норт Марейн сделал свой первый вдох, Виллем Винвуд был самым молодым магистром в истории Королевства Света. Ему исполнилось всего тридцать, когда Совет Светлейших утвердил его в звании равного и вручил белую мантию с золотой вышивкой как знак высшего признания, который до него получали лишь усыпанные сединами старцы, проведшие на службе не меньше трёх десятилетий. Коллеги называли его гением за глаза и с некоторой неловкостью в лицо, потому что признавать гениальность того, кто младше тебя вдвое, всегда унизительно и уязвляло нрав. Ученики же, боготворили его открыто и беззастенчиво, ловя каждое слово на лекциях, старшие магистры смотрели с плохо скрываемой завистью, но вслух говорили только хорошее, потому что Виллем был не просто талантлив, он был полезен. Исследования, над которыми работал магистр, спасали жизни, а жизни в приграничных гарнизонах ценились высоко.

Специализацией гения было Исцеление, за десять лет практики он разработал три новых протокола лечения ожогов, усовершенствовал методику восстановления внутренних органов после проникающих ранений и лично провёл более четырёх тысяч успешных операций, многие из которых были задокументированы и разобраны на методички для высших учебных заведений страны. Люди, которых приносили в лазарет с ранами, несовместимыми с жизнью, через месяц выходили на своих ногах, пусть и с бледными лицами и шрамами, которые Виллем, при всём своём мастерстве, не всегда мог убрать полностью. Он вытаскивал с того света солдат, детей, стариков, всех, кого можно было спасти, и искренне горевал о тех, кого спасти не удавалось.

Король Люмьериса прозвал его “Солнечным Даром” во время одного из праздников Солнцестояния, простые люди после этого начали слагать о нём легенды, которые разносились по округе, словно сплетни в королевском дворе и обрастали надуманными подробностями. Поговаривали, что он может вернуть зрение слепому, срастить утраченную конечность, лечить тяжёлые нейронные заболевания, нарушающие функции мозга. Виллем, слыша эти истории, морщился и тёр свою переносицу, он знал пределы своих возможностей лучше, чем кто-либо, и эти преувеличенные мифы его раздражали, потому что создавали ложные ожидания у пациентов.

И при всём этом магистр был глубоко, неизлечимо несчастен. Причина была проста, хотя он никому в этом не признавался: он слишком много думал. Свет, учили его с детства, есть абсолютное добро, тьма же, наоборот, есть абсолютное зло. Свет исцеляет и защищает, Тьма разрушает и порабощает, это было основой веры, законом, не подлежащим обсуждению, первой строкой в каждом учебнике для нынешних магов. Каждый маг Света знал это с пелёнок, а затем заучивал это в бесконечных текстах библиотек и академий.

Но Виллем, работая с больными, начал замечать странности, которые не укладывались в эту простую картину. К нему в лазарет попадали солдаты, вернувшиеся с границы Сумеречного Полуострова. Они страдали от ран, нанесённых магией Тьмы: гниющих, незаживающих, отравленных какой-то субстанцией, которую он не мог распознать. Но кроме физических ран, у них было и кое-что другое. Их рассказы о том, что они видели на той стороне, когда ходили в рейды, о деревнях, где жили обычные люди, вовсе не нечисть, не порождения Тьмы, а просто люди, родившиеся с тёмной магией. Они поведывали ему о детях, которые никогда не видели солнца, потому что небо над Полуостровом вечно затянуто тучами, о стариках, которые умирали от голода, потому что земля за хребтом была скудной и бесплодной, а торговля с внешним миром запрещена. Один прапор с перевязанным лицом, у которого был задет глаз и раздроблена скула, сказал Виллему во время перевязки:

— Они такие же, как мы, магистр, им лишь не повезло родиться на той стороне. Там была женщина, она прятала детей в погребе, когда наши вошли, она не нападала, просто стояла перед дверью и смотрела. У неё были такие же глаза, как у моей матери. Нам пришлось зачистить сектор, — говорил солдат, смотря на пол расширенными стеклянными глазами.

Винвуд тогда ничего не ответил. Он закончил перевязку, проверил швы и ушёл в свой кабинет, где просидел до глубокой ночи, глядя в стенку. Мысль, которую он так долго отгонял, наконец оформилась в слова, он решил записать её в дневнике, который не показывал никому: “Если Тьма есть абсолютное зло, то почему среди её носителей есть те, кто защищает своих детей, обладают ли представители этой магии понятиями нравственности?”

Эта мысль не давала ему покоя, потому он начал изучать эту запретную магию. Началось всё тайно, в закрытых архивах, куда он имел доступ как магистр с высшим допуском. Читал старые трактаты, написанные ещё до того, как Люмьерис объявил Тьму абсолютным злом, до того, как само слово “тьма” стало синонимом проклятия. В этих трактатах Тьма описывалась иначе: не как зло, а как сила, которая подчиняется тем же законам, что и прочие стихии. Безусловно разрушительная и опасная, но не олицетворяющая зло сама по себе.

Затем он начал разговаривать с пленными, которых держали в подземельях под Эгидой, столицей Люмьериса. Это было непросто, для посещения пленных требовалось разрешение Совета, и Виллем получил его, сославшись на научный интерес к воздействию Тьмы на организм. Он проводил часы в сырых камерах, беседуя с людьми, которых его собственная страна объявила врагами. Среди них были те, кто действительно заслуживал казни, например убийцы, некроманты, культисты, поклонявшиеся каннибализму и проводящие жертвоприношения во имя своих местных божков. Однако среди них были и другие, обычные маги Тьмы, которые использовали свою стихию для выживания в жестоких условиях Полуострова. Которые лечили своих близких, пусть иначе, чем маги Света, которые строили дома, растили детей, плакали по умершим. Они вовсе были не злом, а просто с другим пониманием мира и с другими условиями существования.

Однажды он выехал на границу, чтобы своими глазами увидеть тех, кого всю жизнь учил ненавидеть. В сопровождении двух гвардейцев он поднялся на сторожевую башню у Северного Форпоста и долго смотрел в подзорную трубу на серые равнины за хребтом. Там, вдалеке, виднелся дым множества поселений. Там жили люди, они рождались и умирали, не зная ничего, кроме холода, жестокости и презрения, и Виллем, стоя на башне, продувающей её ледяным ветром, впервые засомневался в том, чему его учили с детства.

Он вернулся в Эгиду и написал трактат. Он назывался «О природе стихий». Это был сухой, академический труд на три сотни страниц, в котором Виллем методично, шаг за шагом, разбирал догматы Церкви Света. Он не спорил с тем, что Тьма может быть опасной, как и не отрицал, что некромантия и порча это зло, с которым необходимо бороться, но он задавал вопросы, которые до него никто не решался произнести вслух.

Почему Тьма считается злом изначально, а Свет добром, если и Свет может ослеплять, карать и уничтожать целые города? Почему маги Тьмы лишены права на банальное существование, если они не выбирали свою стихию, а получили её по наследству, так же как любой маг Света? Почему Люмьерис веками держит Сумеречный Полуостров в блокаде, обрекая его жителей на голод и вымирание, и называет это справедливостью? И главный вопрос, который он вынес в заключение: можно ли найти между Светом и Тьмой нечто общее? Можно ли прекратить вечную войну, которая длится уже пять столетий, намного больше, чем любая другая война в истории?

Виллем отправил трактат в Совет, сделал он это с надеждой, которую сейчас, оглядываясь назад, назвал бы наивной. Ему казалось, что его услышат, что аргументы, выверенные и подкреплённые фактами, сочтут достойными обсуждения, что наука для Совета важнее догм, а истина важнее традиции. Ему было тридцать, и он всё ещё верил в справедливость, словно незрелый подросток.

Ответ пришёл через неделю. Виллема вызвали в Зал Совета, огромное помещение из белого мрамора, где заседали двенадцать верховных магистров. Он вошёл туда со спокойными сердцем и душой, держа под мышкой копию трактата и готовясь к дискуссии, даже приготовил ответы на возможные возражения, записав их на полях рукописи.

В зале было холодно, несмотря на жаровни, расставленные вдоль стен. Двенадцать магистров сидели полукругом на высоких креслах, похожих на троны. Они глядели на него сверху вниз, их лица были неподвижны, как мраморные маски. Верховный Магистр, старик с бледными глазами и тонкими губами, держал в руках его трактат. Он держал его двумя пальцами, как держат дохлую крысу за хвостик.

— Совет изучил предоставленный тобой “трактат” и пришёл к печальному выводу. Он мало того противоречит всем ценностям и догмам нашего учения о Свете, он ставит под вопрос всю целесообразность нашей борьбы, он оспаривает роль нашего государства на этом континенте.

— Ты обвиняешься в ереси, — произнёс старик справа от Верховного, не дав Виллему сказать ни слова. — В пособничестве Тьме, в подрыве устоев Королевства Света.

Виллем замер на середине шага, он ожидал спора, но не этого.

— Я всего лишь предложил дискуссию. В моём трактате нет ни одного призыва к действию, только вопросы.

— Дискуссию? — Верховный Магистр поднял трактат над головой, и его голос громким эхом разнёсся под сводами. — Ты называешь Тьму “недопонятой стихией”, ты предлагаешь “сближение”, ты ставишь под сомнение священную войну, которую мы ведём уже пять столетий. Это не дискуссия, это предательство! — с надрывом, переходя на крик, произнёс магистр и швырнул трактат на пол.

— Я..я.. не предатель, я служу Свету.

— Ты служишь своему любопытству, и оно, к сожалению, привело тебя во Тьму.

Отступника от учения схватили сразу же, в зале, четверо гвардейцев в белых доспехах вышли из тени и встали вокруг него, отрезая пути к отступлению и сжимая его руки повыше локтей. Он не сопротивлялся, всё ещё веря, что произошла ошибка, что коллеги одумаются, что справедливость восторжествует, как она торжествовала в книгах, на которых он вырос.

Его бросили в подземную камеру без окон, сырую и холодную. Допросы шли три дня, но ему не задавали вопросов, ему зачитывали приговор, снова и снова, разными голосами, словно надеясь, что он признает свою вину и избавит их от необходимости продолжать. Но он этого так и не признал. На четвёртый день Совет принял окончательное решение.

Ритуальное сожжение состоялось на рассвете следующего дня. На центральной площади Люмьериса, перед Кафедральным Собором, собралась толпа. Те самые люди, которые ещё месяц назад называли его “Солнечным Даром” и просили у него благословения, теперь плевали в его сторону и выкрикивали проклятия. Толпа была голодна до зрелищ, и Совет дал ей то, чего она хотела, козла отпущения, еретика, на которого можно вылить свою злость и горечь, накопившуюся за годы утрат и трагедий в войне.

Виллема привязали к столбу, врытому в центре площади. Напротив поставили два столба поменьше, его уставший разум не понял для чего они, пока на плац не вывели их: его жену, Мирэль и его дочь, Лиринн.

Мирэль была магом Света пятого ранга, целительницей, как и он сам, они познакомились в Академии пятнадцать лет назад, когда она, студентка третьего курса, опоздала на его лекцию и села в первом ряду, красная от смущения. Лиринн была их единственным ребёнком, девочкой двенадцати лет, магом Света четвёртого ранга, она носила две косички и любила рисовать. Они не писали трактатов, не задавали вопросов, не сомневались в догмах, их единственным преступлением было родство с ним.

Лиринн плакала, ей было страшно, очень страшно, и она не понимала, почему их схватили, за что? Её косички растрепались, на щеках остались грязные разводы от слёз. Мирэль была без сознания, на ней было множество ран, она явно сопротивлялась до последнего.

Его жену и дочь одетых в одну белую ткань, испачканную грязью и кровью, привязали к двум столбам поменьше, вокруг столбов сложили хворост, пропитанный маслом для лучшего горения. Палачи, одетые в белые балахоны с капюшонами, стояли с факелами наготове. Верховный Магистр начал зачитывать приговор, его голос, усиленный магией, разносился над площадью, достигая самых дальних рядов.

— Виллем Винвуд, бывший магистр Совета Светлейших, признан виновным в ереси, пособничестве Тьме и подрыве устоев Королевства Света. Мирэль Винвуд и Лиринн Винвуд, признаны соучастниками преступления и обвиняются в пособничестве Силам Тьмы. Приговор — очищение огнём.

— Перед ритуалом не хотите-ли вы сознаться в своих грехах и искренне покаяться за предательство своего народа?

— ……… — Виллем молчал, и над площадью повисла непродолжительная тишина.

— Ну что же, да будет Свет милосерден к вашим душам.

Виллем поднял голову и посмотрел на толпу. Он не собирался кричать или молить о пощаде, он хотел запомнить их лица, все до единого. Того мужчину в первом ряду, который пришёл с женой и детьми, чтобы те тоже посмотрели на казнь, торговку рыбой, которая размахивала корзиной и кричала громче всех, молодого мага в форме Академии, который когда-то был его учеником и теперь стоял, опустив глаза. Верховного Магистра, который зачитывал приговор с тем же выражением лица, с каким читают утреннюю молитву.

— Где же… свет? — задал вопрос Виллем, гладя в небо, голос его прозвучал хрипло, из его глаз струйками полились слёзы.

Факелы коснулись хвороста. Огонь занялся быстро, пожирая пропитанные маслом ветки, это было не обычное пламя, палачи делали его усиленным магией света, чтобы гореть жарче и дольше, чтобы казнь не превратилась в быстрое удушение от дыма. Еретик чувствовал, как пламя лижет ноги, и кожа начинает пузыриться и лопаться, как дым заполняет лёгкие. Боль была невыносимой, крик вырвался из его глотки, но он не достигал своего слушателя, вопль толпы был сильнее. Он смотрел на толпу, пока его глаза плавились от температуры костра, запоминал эти уродливые лица, каждого до единого. Боль была невыносимой, но ненависть, которая росла в груди, казалась ему сильнее. Она распускалась, как чёрный георгин, лепесток за лепестком, и заглушала всё остальное.

Он ненавидел Верховного Магистра, ненавидел Совет, ненавидел весь Люмьерис, который рукоплескал его смерти и привёл детей смотреть на казнь. Он ненавидел Свет, который оказался не добром, а ложью, прикрывающей жестокость. Последнее, что он увидел перед тем, как потерять сознание был огонь, добравшийся до тел его жены и дочери, и белая ткань, вспыхнувшая и осыпавшаяся пеплом.

Наступила беспросветная чернота. Бывший магистр очнулся в пустоши, вместе с ним осталось лишь ощущение холода, не того холода, что снаружи, а внутреннего, пронизывающего каждую клетку тела, каждую кость, каждый обрывок того, что когда-то было его плотью. Он лежал на камнях, глядя в серое небо, по которому медленно ползли тяжёлые тучи. Он не понимал, почему ещё жив.

Первая попытка пошевелиться провалилась, не смог, тело просто отказывалось слушать, оно было чужим, неправильным, собранным заново из обломков. Он будто вновь чувствовал его, но иначе, скорее как сломанная марионетка, которой обрезали нитки. Руки почти не сгибались, пальцы, по ощущениям тоже не сгибались до конца. Звук дыхания, который выходил из его рта, напоминал проржавевший духовой инструмент.

Он поднял руку и посмотрел на неё. Обугленная плоть, кости, просвечивающие сквозь лохмотья сожжённой кожи, пальцы, скрюченные, почерневшие, как когти хищной птицы. Он был мёртв, и при этом жив.

— Вставай, — произнёс голос. Он был повсюду: не в ушах, а в голове, в костях, в самой его сути. Голос Бездны, будто самой Тьмы, той самой стихии, из-за которой его сожгли. Или это были всего лишь предсмертные галлюцинации умирающего мозга? Как бы то ни было, теперь Оно говорило с ним, и этот голос звучал как никогда убедительно.

— Ты звал меня, не словами, сердцем. Ты верил, в меня, в силу, которую я могу даровать. Я здесь, потому что услышал твой зов.

— Зачем? — прохрипел Виллем. Голос его был скрипучим, едва слышным.

— Потому что в тебе есть то, что нужно этому миру, ты полон горя и злобы. Ненависть это тоже сила, самая чистая и самая горячая, она горит ярче любого Света. Твоя ненависть привела меня к тебе, как маяк приводит корабль в порт.

Тьма вливалась в него, заполняя пустоты там, где раньше были органы и мышцы, заменяя сожжённую плоть, сращивая раздробленные кости, пробуждая то, что уже не должно было существовать. Это была агония и одновременно экстаз, боль и наслаждение, слитые воедино. Он чувствовал, как становится чем-то иным, чем-то бо́льшим, чем был раньше, неведомым до сего момента Порождением, извращением над самим естеством человека.

— Я дам тебе силу, Виллем, — произнесла эта Тьма, и её голос теперь звучал внутри него, как его собственный. — Силу, которой у тебя никогда не было. Но взамен ты сделаешь то, что должен.

— Что… я должен….?

— … ……… ……………. …….

Он закрыл глаза. Перед его внутренним взором всплыли размытые лица, объятые огнём, с выражением боли и ужаса. Мирэль, её измождённое тело, покрытое ранами, Лиринн, её косички, её покрасневшие от слёз щёки, толпа на площади, жадная до зрелищ, Верховный Магистр, зачитывающий приговор. Он открыл глаза.

— Да, — сказал он. — Я согласен.

Два века. Столько времени потребовалось Тьме, чтобы завершить его трансформацию. Он лежал в пещере глубоко под Сумеречным Полуостровом, окутанный коконом из чистой тёмной энергии, которая пульсировала в такт его сердцу, вернее, тому, что теперь заменяло ему сердце. Кожи у него больше не было, лишь беспросветно чёрная энергия, натянулась на костях, как пергамент, местами открывая миру костяные фрагменты его лица, сложившиеся в улыбающуюся гримасу. Глаза зажглись безупречно белым цветом, который не гас даже в полной темноте. Вместо крови по жилам текла концентрированная магия гниения и распада, чёрная и вязкая, как смола. Он больше не был человеком, он стал нечистью, порождением самого Дьявола.

Имя “Виллем Винвуд” осталось в прошлом, там, где сгорела его жизнь, где толпа плевала в его сторону, где Совет объявил его еретиком. Всё это время он не спал в обычном смысле слова, а скорее был в полусне-полуяви, и в этом состоянии к нему приходили видения. Он видел, как Люмьерис процветает, не зная стыда за содеянное, как новые поколения магов Света рождаются, живут и умирают с той же надменной уверенностью в своей правоте. Видел, как на Сумеречном Полуострове продолжают умирать от голода и болезней те, кого Свет объявил недостойными жизни, видел, как его имя вычёркивают из учебников, а его труды сжигают. С каждым годом ненависть росла, питаемая этими видениями. К концу второго века она стала такой огромной, что уже не помещалась в нём, она требовала выхода, и этот день наконец настал.

— Тебе пора.

Нечисть открыла глаза. Пещера была тёмной и сырой, со стен свисали сталактиты, с потолка мерно капала вода, и где-то далеко, за толщей камня, слышался вой ветра, вечного спутника Сумеречного края. Фальсус пошевелился и кокон, окружавший его два столетия, осыпался прахом, серым и невесомым, как пепел. Он медленно привыкал к новому обличию, тело было лёгким и одновременно невероятно сильным, он чувствовал магию, пульсирующую в каждой кости, в каждом суставе, в каждом обрывке того, что когда-то было плотью. Резерв, который когда-то был ограничен восьмым рангом, теперь казался бездонным, как сама Тьма.

Демон встал, ноги ему для этого больше не были нужны, он буквально парил над землёй. Руки, вернее то, во что они превратились, слушались его, тело, собранное из пепла и Тьмы, работало безупречно, как хорошо смазанный механизм. Он подошёл к выходу из пещеры. Сумеречный Полуостров был таким же, как он помнил: серым, холодным, неприветливым. Низкое небо, чахлая растительность, далёкие горы на горизонте, за которыми лежал Люмьерис. Тот самый Люмьерис, который до сих пор считал себя оплотом добра и света.

— ……………….

Голос его был скрипучим, как несмазанные петли, и звучал одновременно на нескольких тонах, будто говорил не один человек, а целый хор, заключённый в одной груди. Никто не знал, сколько точно времени прошло. Два века? Три? Это не имело значения, там, за горами, текло время живых, у него времени было сколько угодно.

На выходе из пещеры, ветер ударил в лицо, холодный и колючий, но он не почувствовал холода. Он вообще почти ничего не чувствовал, только сила, которая стала его компасом, его путеводной звездой, его единственной оставшейся эмоцией в его мире.

Фальсус держал курс на север, туда, где лежали земли Тьмы, разрозненные и ослабленные веками войн. Он знал, что найдёт там кланы, грызущиеся за скудные ресурсы, ордена некромантов, поклоняющихся смерти, племена нечисти, забывшие, что значит подчиняться единой воле. Он даст им эту волю, объединит их, сломает их гордость и волю, подчинит их своей власти. А когда армия будет готова, он обрушит её на Люмьерис так, как никогда не обрушивался ни один завоеватель в истории.

Вокруг была сплошная тишина, только ветер выл над пустошью. Фальсус продолжал идти, и каждый его пройденный метр отражался на местной скудной растительности, заставляя её мгновенно вянуть. Часы судного дня пришли в движение. Впереди лежала долгая дорога, полная крови и огня, и он пройдёт её до конца.