Память осколков

Глава 1

Раннее утро только позолотило крыши соломенных хижин. Влажный туман стелился по земле, смешиваясь с дымом от печей. Эмиль, ученик мага, стоял у входа в дом, недалеко от старого колодца в центре деревни, слушая деревенского старосту. Эмиль - невысокий, тонкий молодой человек лет шестнадцати с рыжими волосами, сероглазый.

Хайнц, старик с морщинистым лицом и усталыми глазами, мял в руках тяжелый кошель. Перед ним на старом пне, служившим столиком, стулом, колодой для рубки мяса , и любой другой уличной мебелью, лежал странный предмет — треугольный обломок стекла, который слабо пульсировал голубым светом.

— Три ночи назад на пастбище пропало три овцы, — хрипло произнес староста.

— Волки? — Молодой маг из приличия задал вопрос. Нет, конечно, он сам понимал, что никакими волками тут и не пахнет. Не будут крестьяне нанимать мага для охоты на хвостатых лесных разбойников. Сами справятся. Даром, что ли, в этих лесных краях у каждого крестьянина был , назло всем запретам феодалов, припрятан лук, а то даже и арбалет. Браконьеры они тут каждый первый! И хорошо если ещё только браконьеры, а не разбойники.

— Нет, ваше магичество, не волки. Волки не вырезают ограду ровным кругом, будто её съели. И запах грозы не оставляют после себя. Вот шерсти или крови — то да, но там, ваше магичество, аж искрило, на полянке-то той. Мои парни вообще боятся выходить за околицу.

— Какие они у тебя робкие!

— А мы люди простые, ваша милость. Всякую нечисть не привечаем, с магией не знаемся. И живем, стараясь ничего такого не трогать. Вот и рады милости Создательницы, что ваша милость в наших краях появился.

Эмиль слушал, чувствуя, как внутри поднималась волна азарта и любопытства. Он приехал в Валь изучать местные травы и собирать их впрок для своего учителя, но это… это было нечто большее.

— А мы тебя, ваша милость, не обидим, — Хайнц прищурился. — Награда — пять золотых. И это, — он кивнул на стекло, — непростая штука, явно ценная. Если разберёшься, что там за магия — оно твоё.

Эмиль взял стекло. Оно было тёплым на ощупь. Живым. Его особым даром, было чувствовать следы магии . Это не треьбовало каких-то особых действий с его стороны — просто раскрой душу и почувствуешь, проходил ли недавно маг, или монстр. Творилось ли заклинание, и зачарована ли вещь. Следы особо мощных заклятий и спустя много лет ему были очевидны. Когда учитель взял его на поле Бреннской битвы Эмиль даже чувств лишился — так ударили по нему тени заклинаний, отзвучавших полвека назад. Редкий дар. И не всегда приятный.

Эмиль вертел в руках стекло и прислушивался к ощущениям. Затем скинул его в свою сумочку для компонентов. Кожанная, хорошей работы, с тисненным Остендским орнаментом, множеством отделений, и удобным ремешком — это был подарок учителя. Ценный подарок, не меньше золотого. Хотя учителю, человеку известному и уважаемому такая вещь могла достаться при случае и бесплатно. От какого-нибудь благодарного кожевеннека, исцеленного от водянки, или купца из-под кровати которого изгнали богарта. Ценная вещь. Самое то для городского мага , кроторый вертится в кругах уважаемых бюргеров. Не ученика в драных сапогах, заштопанном подряснике и старом плаще, который стучит зубами от холода, хотя осень толком еще не началась, а в животе его бурчит голодное недовольство. Продать бы за сухари даореную учителем сумку, да гордость не позволит.

— Я справлюсь, — сказал он.

— Так что, — воспрянул духом староста — Вправду, берёшься за дело, ваше благородие?

— Берусь!

— А изволь спросить, господин магик: как твоё имя?

— Я — Эмиль! Я беру твоё задание. — Юный магик вспомнил наставления своего учителя, человека многоопытного, скуповатого, и не одну собаку съевшего на квестах и найме: — Может быть, ты дашь мне какое-то снаряжение или предметы, которые могут мне помочь в задании. Пусть даже это будет и не очень ценное. Ведь вы сами заинтересованы, чтобы я справился. Наверняка у вас есть что-нибудь, что мне пригодится.

Хайнц, поколебавшись, сунул руку во внутренний карман куртки и выложил на край колодца несколько предметов: маленькую стеклянную банку с медной крышкой, внутри которой слабо светился засушенный светлячок; свиток с заклинанием «Обнаружение магии» — грубой работы, с расплывающимися буквами; кусок мела и моток бечёвки.

Эмиль взял в руки банку и с недоумением уставился на светляка.

— Ловушка для манны, — пояснил староста. — Хильда из часовни делает. Если рядом что-то с сильной магией или нечистью, светляк начинает гореть ярче. Свиток остался от странствующего мага лет пять назад. Не знаю, работает ли ещё. Ты ж грамотный, разберёшься. А мел и бечёвка — чтобы дорогу назад отметить, если туман сгустится. Там, знаешь ли, на пастбище, ваша милость, последние дни такой туман густой, ну чисто кисель. Хоть стаканом хлебай. Так вот никто из наших в этот туман, хоть режь, не пойдёт! Странное это дело. Спокон веков не видали мы такого

— Кто-то может мне помочь информацией? — поинтересовался без особой надежды юный маг.

— Фин, полурослик. Он у нас вроде охотника да собирателя. Он и нашёл дыру в ограде пастбища. Про мох что-то ещё толковал. Спроси его, может, что и подскажет. — Староста указал, где жил тот самый Фин.

Эмиль поклонился старосте и, отправился к Фину. Он ничего не понимал, но ведь с чего-то же надо начинать? Почему бы и не с опроса свидетеля?

По дороге он остановился у колодца и выпил воды. Свежей, холодной, пахнущей студёным подземьем, от которой заныли зубы. Эмиль присел на лавку рядом с колодцем и выложил содержимое сумок. В кожаной наплечной сумке были: гримуар в кожаном переплёте (книга заклинаний) с известными ему заклинаниями — «Снаряд мага», «Обнаружение магии», «Щит», «Починка», «Благосклонность» и «Очистка»; дорожная одежда, бурдюк с водой, паёк на два дня, письменные принадлежности. Теперь добавились стеклянная банка-ловушка, сомнительный свиток, мел, бечёвка и пульсирующий голубым обломок стекла.

Землянка полурослика Фина была прилеплена к старому дубу на краю деревни, там, где дорога сужалась в тропу, уходящую в лес. Крыша из дёрна, маленькое окошко. У входа — деревянный стол, на котором были разложены корзины, ножи и банка с мутной жидкостью.

Полурослик сидел на низкой скамье, положив ноги на перевёрнутое корыто. Волосы торчали в разные стороны, рубаха была нараспашку. Рядом с ним на цепи лежала лохматая собака серой масти, которая при приближении Эмиля лениво подняла голову, нюхнула воздух и снова уложила морду на лапы.

— А, это ты, — Фин не обернулся. — Ученик мага, о котором тут в деревне толкуют? Староста Хайнц тебя уже нанял?

— Да. Иду разбираться с вашими баранами. Где это все произошло?

Фин наконец повернулся. У него были цепкие, внимательные глаза, несмотря на сонный вид.

Он ткнул пальцем в сторону восточного холма, который отсюда не был виден из-за деревьев.

— Пахнет там чем-то нехорошим. Я ещё вчера, когда собирал скрипуны у старой ивы, чувствовал железный привкус. Моя Малышка, — он кивнул на собаку, — в ту сторону даже носа не сунула. А она у меня умная. Умней иного учёного.

— Расскажи мне все что знаешь. Староста мне сказал только что пропали овцы , а в заборе загона дыра была. Вот, собственно и все что мне пока известно. Ты, он мне сказал, знаешь больше.

Фин пожал плечами :

— Да я сам-то немногого знаю. Три дня назад, я шел в лес, капканы, значит, проверить. Ну, грибцов пособирать. Листьев для чая — оно самое безобидное дело, обычное....

— Фин! — недовольно оборвал его Эмиль. Не про листья.

— Да-да, твоё магичество! Вот, значит шёл я в лес, и Малышка со мною. Шёл я мимо общинного загона для скота. Куда, значит, наш пастух загоняет скот, когда с пастбища пригоняет. Вижу а овцы еще на пастбище не выгнаны Подошёл ближе глянуть — дыра. Круглая, как прожженая в заборе. Даже края обугленные. А запах там какой! Как после грозы, и во рту аж вкус железа. А рядом с дырой я обнаружил три кучки пепла. С закоптелыми копытами и обугленой шерстью. Так и стало понятно, что овцы, значит, пропали. Остальные же скотины забились в другой угол загона, и даже не мекают, бедолаги. Стоят, в кучу сбившись и дрожмя дрожат.

— Мне надо поговорить с пастухом. Может он чего видел.

— Может и видел. Только самого пастуха с той ночи никто не видел.

— Как! Пропал человек? Пастух, а не только овцы? Почему про него ничего не сказал староста?

— Ну, знаешь, твоя милость, пропажа овец — дело неподсудное. Ну пропали и пропали. Тем более про них все понятно — а пастух, знаешь ли и сам мог ноги сделать. Ежели чего там такого увидал. Опять же, останков его я не находил. А, по хорошему, если вопрос с этим поднимется, что мол, человек пропал, то там знаешь, твоя милость, сколько проблем у старосты будет? Чиновников понаедет, может даже фогтов судья пожалует. А так : ну делся куда-то нам про то неведомо. Может пастух той ночью решил к родственникам в гости съездить. Кто его знает? Мы за то не ответчики.

— Мда... — Протянул Эмиль — делааа! Весело тут у вас. Как бы пять золотых, обещанных старостой мне не вышли боком.

— Значит, идёшь разбираться? — Фин, кряхтя, поднялся, подошёл к столу и начал перебирать банки. — Ступай, но запомни три вещи.

Он поднял палец:

— Первое. Рядом с тем пастбищем, где пропали овцы, есть старая заброшенная мельница. И в мельнице неладное что-то. Страхом оттуда тянет. Люди подойти туда боятся. Я думаю, неспроста это. За мельницей, за оврагом, есть старая тропа. Она ведёт к Долине Штилле. В прошлом месяце я там нашёл поганки, которые никогда там не росли. Скверные такие. На крови, говорят, растут, и на земле порченой. Что-то меняет лес.

Второй палец:

— Второе. Если увидишь сгорбленную фигуру, что говорит сама с собой, — не подходи. И не слушай, что она говорит. Моя бабка рассказывала, что в старые времена демоны так людей заманивали: заговорят, а ты и не заметишь, как за ними пойдёшь.

Третий палец:

— Третье. — Он протянул Эмилю маленький мешочек из грубой ткани, внутри что-то сухо шуршало. — Это светящийся мох. Растёт только в одном месте, в гнилом пне за мельницей. Если мох погаснет — значит, рядом магия. Или смерть. В общем, если погас — вали оттуда быстро, не дожидаясь, пока сам засветишься. Хэ-хэ, — гоготнул полурослик.

Мешочек пах сырой землёй и горечью.

— И ещё, — Фин почесал затылок, — у тебя там в руке что? Дай-ка взгляну.

Эмиль показал обломок зачарованного стекла. Голубое свечение пульсировало ровно, но когда Фин протянул руку, Эмиль заметил, что стекло на мгновение вспыхнуло ярче, а затем снова потускнело.

Фин кривился.

— Красивая безделушка. Но не трогал бы я её голыми руками, парень. Стекло — оно как клинок: чем ярче блестит, тем острее режет, если не знаешь, как подойти.

Он отступил на шаг, и собака подняла голову, коротко рыкнув в сторону стекла.

— Малышка редко ошибается. — Фин посмотрел на Эмиля серьёзно. — Я бы сказал, сходи к Хильде. Жрица это, стало быть, наша. Она в таких штуках понимает больше моего. А я сегодня в лес не пойду — нога болит к дождю.

Эмиль поблагодарил и решил направиться к часовне, поговорить со жрицей. Но сначала он решил провести ритуал. Юному магу особенно хорошо давалась магия предметов и барьеров. Талант его был замечен и развит его Учителем.

Он сел на корточки, доставая из сумки свой гримуар. Кожаный переплёт был тёплым от тела, страницы — шершавыми, исписанными мелким аккуратным почерком. Он перелистнул до нужного раздела, где были засушены лепестки клевера — когда-то он заложил их, чтобы запомнить, как правильно визуализировать поток маны.

— Обнаружение магии, — прошептал он, проводя пальцем по строчкам.

Эмиль закрыл глаза и начал начитывать формулу. Слова лились размеренно, как вода по жёлобу. Он чувствовал, как магия вокруг сгущалась — не та, что в боевых заклинаниях, а более глубокая, медленная. Когда он открыл глаза, мир стал иным.

Все предметы обрели ауры. Трава под ногами светилась тусклым зелёным — природная магия жизни. Гримуар в его руках — тёплым оранжевым, след многократного использования. Банка со светящимся мхом пульсировала бледно-жёлтым.

А затем Эмиль посмотрел на обломок стекла.

Оно горело. Не светилось — именно горело. Аура была плотной, фиолетово-синей, с редкими алыми прожилками, которые пульсировали в такт его сердцу. Магия преобразования — это было очевидно. Но была в ней и вторая нить, более тонкая, сплетённая с первой так искусно, что почти неотличима. Ограждение. Нет, не защита — заточение. Кто-то запечатал внутри этого стекла не просто магию, а кого-то бесплотного. Заточил как в темницу.

Эмиль провёл пальцем над поверхностью, не касаясь, и почувствовал, как манна откликнулась. Стекло было не материалом. Это была застывшая слеза. В старых текстах, которые он читал у учителя, упоминались «слёзы демонов» — кристаллы, в которые маги древности заключали осколки своей памяти или чужой воли. Вероятно это оно и есть, ну или что-то похожее, той же природы.

Свечение менялось, когда он смотрел слишком долго. Оно становилось… пристальным. Казалось, вот-вот кто-то откроет глаза и увидит самого Эмиля.

Малышка тихо рыкнула, пятясь от него на шаг.

— Убери это, парень, — сказал Фин, поднимаясь. — Не пялься в него так, будто читаешь книгу. Стекло — оно ведь по сути как зеркало: смотришь в него, а оно, будь оно неладно, смотрит, немочь этакая, в тебя. И хорошо если подмигивать не начнёт. Я вот, зеркал опасаюсь, скажу тебе , парень честно. Потому даже не расчёсываюсь, а смотрюсь только в лужи опосля дождика.

Эмиль хихикнул, моргнул, и видение исчезло. Он знал теперь: этот обломок — по сути своей артефакт. Это ключ. Или ловушка. Внутри него заперто что-то, что не должно быть на свободе.

— Фин, слушай. Мне бы пригодилась помощь. Помощь проводника, местного жителя, знающего окрестности. Готов заплатить. Один золотой из обещанного старостой гонорара.

Фин усмехнулся, и усмешка эта вышла кривоватой — скорее добрая, чем насмешливая.

— Одна монета, — он покачал головой, засовывая руки в карманы. — Слышал я, что городские маги много зарабатывают, но не думал, что нанимают за гроши. У меня, парень, нога — лучше любого предсказателя погоды. Заболит — жди ливня. А сегодня она гудит знатно. Не расположен я, знаешь ли, сегодня к длинным прогулкам в опасных местах.

Он посмотрел на тропу, уходящую в лес, и вздохнул. Его собака подняла морду, принюхиваясь к ветру.

— Я бы и рад составить компанию, но в моём возрасте геройствовать — последнее дело. Моя бабка говаривала: «Старый грибник — живой грибник». Но…

Фин задумчиво почесал за ухом Малышку. Собака тихонько скулила, глядя то на хозяина, то на Эмиля.

— Ладно. Малышка может сходить с тобой до мельницы. Она умная — если что не так, сразу учует и вернётся. А я пока ногу напарю.

Он отстегнул цепь, и лохматая собака тут же подошла к Эмилю, обнюхала его сапоги, затем села у ноги, всем видом показывая: «Я готова, но без глупостей».

Фин протянул Эмилю старую кожаную петлю, которую можно было накинуть на шею собаке, если понадобится держать её рядом.

— Зови её просто Малышка. Она и так поймёт. И вот ещё, — он достал из кармана жилетки засохшую головку цветка, похожего на маленький подсолнух. — Глушица. Если заболеешь от магии или отравы — разжуй и проглоти. Горькая, но помогает. У нас тут чай не город, аптеки не найдёшь.

Цветок пах пыльцой и мятой.

Он посмотрел на Эмиля внимательнее, кивнув на стекло в его руке.

— Ты бы всё-таки показал эту штуку Хильде, прежде чем идти до мельницы или пастбища. Часовня тебе всё равно по пути. Хильда — женщина строгая, но в таких делах зря языком не треплет.

Малышка тихонько виляла хвостом, словно подтверждая.

— Спасибо, Фин. Значит, я теперь в гости к Хильде, — сказал Эмиль, и усмехнулся, подумав про стекло — с подарочком.

Глава 2

Часовня стояла на небольшом пригорке, откуда была видна вся деревня. Невысокое здание из серого камня с покатой крышей, на которой рос мох. Над дверью была вырезана простая эмблема: Святой столб с крыльями — символ богини Созидательницы, а под ним раскрытая ладонь, из которой растёт ветка — символ тех, кто верит, что память о героях — это корни, из которых прорастает новая жизнь.

Внутри было прохладно и пахло сухими травами, воском и старым деревом. Несколько скамей, алтарь — простой каменный блок, покрытый выцветшей тканью. На стенах висели венки из полевых цветов и несколько старых, проржавевших мечей. Оружие боевое, не ритуальное, созданное не украшать стены, а быть в руке бойца. Но вот здесь оно нашло свой конец.

Хильда стояла у входа в алтарь, разбирая корзину с пожертвованиями. Она не обернулась, когда Эмиль вошёл, но голос её прозвучал спокойно и твёрдо:

— Благословен будь! И тебе пёсик, всего благого.

— Здравствуйте.

Жрица обернулась, и улыбнувшись продолжила:

— Я услышала незнакомые шаги. И Малышку узнала — только она так цокает когтями по камню и ворчит, когда стесняется.

Хильде на вид было лет сорок, хотя в деревнях возраст определить трудно. Непосильная работа на открытом воздухе, в холод и в зной, быстро старит человека. У неё было усталое, но живое лицо, тёмные волосы стянуты в узел, а руки покрыты мелкими шрамами от трав и ножей. На шее — маленький медальон жрецов Богини — Святой столб с крыльями.

— Ты тот самый ученик мага, которого Хайнц нанял, — сказала она. — Староста рассказал тебе, что к чему?

— Да, в общих чертах. И он мне кое-что дал. Я хотел посоветоваться с вами. — Эмиль вкратце рассказал о том, что ему сказали староста и Фин: о пропаже овец, о круглой дыре в изгороди и о найденном старостой странном стекле — пугающей улике с места события.

Хильда не взяла его сразу. Она смотрела на его руки, потом на собаку: Малышка села у порога и не подходила ближе, но и не рычала — просто смотрела на алтарь настороженно.

— Положи на алтарь, — сказала она. — Не передавай из рук в руки.

Эмиль положил свёрток на каменную плиту. Ткань развернулась сама собой, и обломок оказался на свету. Голубое свечение на миг стало ярче, а затем… потускнело. Почти погасло.

Малышка заскулила.

Хильда обошла алтарь, глядя на стекло. Лицо её стало жёстче.

— Фин рассказывал мне о своих находках, — сказала она. — Говорил, что в лесу что-то меняется. Но это…

Она достала из-за алтаря небольшую медную чашу, налила в неё воды из стоящего рядом кувшина и осторожно опустила в воду веточку сухой полыни. Затем поднесла чашу к обломку стекла. Осторожно, чтобы не коснуться его.

Вода начала пузыриться.

Не сильно, едва заметно, но пузырьки поднимались со дна и лопались на поверхности с тихим шипением.

Хильда отступила на шаг. Губы её были сжаты, а лицо побледнело.

— Это не просто магия, — сказала она. — Я не такая учёная, как ты, но я умею слушать воду. Вода — она помнит. Она говорит, что этот осколок... — она подбирала слова, — ...голоден. Как старый зверь, который проснулся от спячки и ищет, чем наполнить пустоту.

Она посмотрела на Эмиля:

— Ты провёл над ним ритуал. Что же ты там увидел?

— В стекле два слоя магии, — начал Эмиль, стараясь говорить чётко, как учил наставник. — Первый — преобразование. Оно меняет форму, свойства. Но это не главное. Второй слой — ограждение. Не защита. Наоборот, заточение. Кто-то запечатал внутри что-то.

Хильда медленно кивнула. Её пальцы коснулись медальона на шее, но она не произнесла молитвы — просто слушала.

— Когда я применил «Обнаружение магии», аура была... — Эмиль замер, подбирая слова. — Фиолетово-синяя, с алыми прожилками. Мой учитель говорил, такой цвет бывает у магии, связанной с кровью. Или с демонами.

При последнем слове Малышка подняла голову, коротко рыкнув в сторону алтаря.

— То что мы называем стеклом — не стекло, — продолжал он, понижая голос. — Это застывшая... я думаю, это слеза. В старых текстах я читал о «слезах демонов». Кристаллы, в которые заключали осколки памяти. Или чужую волю. Я не знаю точно, что внутри, но... — он сглотнул. — Оно смотрело на меня. Не как предмет. Как живое.

Хильда выдохнула. Медленно, шумно, словно только что задержала дыхание.

Она отошла от алтаря к стене, где висели старые мечи, и провела пальцами по самому ржавому из них. Её движения стали медленнее, словно она что-то вспоминала.

— Много лет назад, когда отряд Героя Гаммеля проходил через Валь, они выслеживали демона в этих лесах, — сказала она. — Мой отец был ещё мальчишкой. Он рассказывал, что маг в их группе, эльфийка, рассматривала потом какой-то кристалл и бормотала о том, что демоны убивают людей не только ради еды. Они убивают ради энергии, эмоций, воспоминаний. И хранят их в кристаллах, как вино в бочках.

Она замолчала, давая словам осесть.

— Если это то, что я думаю, то внутри стекла — не просто «что-то». Там может быть часть чужого разума. Или воспоминания, которые демон украл у кого-то. А может быть... — она не договорила.

— И оно голодно, — добавила она, кивнув на медную чашу с водой, которая всё ещё слабо пузырилась. — Вода сказала, что оно ищет, чем наполнить пустоту. Если оно проснулось, если осколок отделился от целого...

Хильда взяла со стола старую тряпку, аккуратно, не касаясь стекла, накрыла его.

Свечение стало слабее, но не исчезло. Сквозь ткань оно просвечивало тусклым, болезненным голубым.

— Ты говоришь, на пастбище кто-то вырезал ограду ровным кругом, — произнесла она, глядя на накрытый обломок. — И овцы пропали. А теперь этот кристалл оказался там же.

Она повернулась к Эмилю. В её взгляде была спокойная, тяжёлая решимость.

— Я думаю, это не две беды. Это одна. Кто-то или что-то пытается собрать кристалл заново. Или выпустить то, что внутри. А может — накормить его.

— Пропавшими овцами? — спросил Эмиль.

Хильда уставилась на юного мага с недоверием. На её лице так и читалось: «О мать-Создательница, неужели он правда так туп?»

— Нет. Овцы, скорее всего, тут случайная жертва. Или часть ритуала. Но не корм. Тёмные сущности не ягнятиной питаются. Памятью, душой, эмоцией мыслящих существ. Иногда и их телами.

Хильда достала из сундука небольшой серебряный амулет на кожаном шнурке. Внутри амулета был крошечный, едва различимый глазу кусочек прозрачного камня.

— Это старинная регалия жреца-настоятеля. Она давно хранится в этом храме. Ещё со времён первого настоятеля — преподобного Крафта. Она защищает твои мысли, и если демон захочет на них повлиять, то амулет станет щитом. Ненадолго, но он защитит тебя от ментальной атаки.

Она протянула амулет Эмилю.

— Возьми. Ты ведь идёшь туда, где это стекло нашло свою жертву?

Хильда посмотрела на дверь, за которой уже разгорался полдень. Туман рассеялся почти полностью, но над восточным холмом висела лёгкая дымка — слишком плотная для этого времени дня.

Хильда задумалась, подходя к маленькому окну часовни. Свет падал на её лицо, и Эмиль заметил, как она щурилась — то ли от солнца, то ли от усилий вспомнить. А может быть она была близорука?

— Стекло нашёл сам Хайнц, — сказала она наконец. — Он каждое утро обходит деревню, проверяет ограды, амбары. Старая привычка — ещё с тех времён, когда волки подходили к домам. Вчера на рассвете он заметил, что изгородь на пастбище словно... расплавилась. Ровный круг, будто кто-то выжёг её, но без огня.

Она обернулась.

— Он говорит, что на земле была серебристая пыль. Как иней, но посреди лета. Среди пыли он нашёл этот обломок. Лежал в центре круга, будто его туда положили. Или оно само туда упало.

Она скрестила руки на груди.

— Других находок не было. Но...

Хильда замолчала, глядя на Малышку. Собака сидела у порога, навострив уши, но не рычала.

— Неделю назад, — продолжала жрица, — Фин приносил мне грибы, которые нашёл в лесу. Он сказал, что в овраге за мельницей появились растения, которых там никогда не было. И что тропа к Долине Штилле стала... шире. Будто кто-то расширил её.

— Круг на пастбище — ровно в миле от мельницы. Если идти оттуда к оврагу, а потом к старой тропе... — она провела воображаемую линию, — всё это лежит на одной прямой. Как след.

Если пойдёшь сейчас, успеешь вернуться до темноты. Я посторожу здесь. Если что-то пойдёт не так — возвращайся. Пообещай, что не пойдёшь в овраг один! Осмотришь пастбище, посмотришь, что на мельнице, и вернёшься. Если что-то пойдёт не так — уходи. Мы с Фином подумаем, что делать дальше. Может, стоит послать весть в город, к настоящим магам.

Эмиля как холодом обдало. Настоящим магам! Не таким, как он, недоучка. Жрица явно не верила в его способности. Обидно невероятно.

А жрица продолжала:

— Не геройствуй, как в старых балладах. Герои из них, — она кивнула на ржавые мечи на стене, — давно уже просто железо. Даже Гаммель, прославленнейший из них, уже покоится в Ореоле. А мы с тобой люди простые, слабые. Нам надо соизмерять свои силы. Иди, и будь осторожен!

Малышка вскочила на ноги, готовая идти. Неужели она поняла слова жрицы? Или ей просто наскучило тут сидеть?

— Я не хочу идти один, — сказал маг. — Но, может быть, ты согласишься пойти со мною? Я отдам тебе две монеты золота из награды, назначенной старостой, и все найденные целебные предметы и артефакты.

Хильда уже взялась за дверную ручку, собираясь закрыть часовню, когда Эмиль произнёс свои слова. Она замерла, и на мгновение в проёме повисла тишина — только Малышка нетерпеливо поскуливала внизу у тропы.

Жрица обернулась. В её взгляде — удивление, смешанное с чем-то более тяжёлым. Она посмотрела на Эмиля, потом на его сумку, где лежало стекло, потом на карту, которую он держал в руках.

— Две монеты, — повторила она медленно, и в её голосе не было насмешки, только усталость. — И целебные предметы. Щедро, парень. Очень щедро для того, кто сам нанят за пять золотых.

Она сделала шаг назад, в полумрак часовни, и жестом пригласила Эмиля войти. Он послушно переступил порог, и дверь за ним закрылась с тихим стуком.

— Садись, — она указала на скамью. — Я налью воды. И ты мне объяснишь, почему хочешь, чтобы я пошла с тобой.

Она не сердилась. Она ждала. Эмиль сел. Хильда достала глиняную кружку, налила из кувшина воду — простую, прозрачную — и поставила перед юным магом.

— Я не воин, — сказала она, садясь напротив. — Я умею собирать травы, читать молитвы, которые успокаивают боль, и помнить имена тех, кого уже нет. В бою от меня пользы не больше, чем от старого меча на стене.

Она кивнула на ржавые клинки.

— Я знаю, что ты видел в стекле. И знаю, что если то, что там заперто, вырвется, я вряд ли смогу тебя защитить. Моя магия — она не для битв. Она для того, чтобы провожать уходящих. Понимаешь? По сути, я жрец кладбищенского храма, чья способность — хранить память о душах ушедших.

Её голос не повысился, но в нём появилась твёрдость.

— Так почему ты просишь меня идти? Не Фина, не кого-то из охотников, кто держит в руках арбалет? Скажи честно.

— Я хочу, чтобы рядом был кто-то, кто понимает, что такое демоны. Возможно, священная магия жреца поможет, если из стекла вылезет демон, или в результате расследования пропажи овец я попаду к другому демону.

Хильда слушала, не перебивая. Её руки лежали на коленях спокойно, но когда Эмиль произнёс слова о том, что «священная магия поможет, если из стекла вылезет демон», уголки её губ чуть заметно опустились.

Она молчала долго. Так долго, что Малышка за дверью начала скулить, и Эмиль услышал, как когти собаки царапают деревянный порог.

— Парень, — наконец сказала Хильда. — Я должна тебе кое-что сказать, чтобы ты понимал, с кем идёшь.

Она подняла левую руку и развернула ладонь к свету, падающему из окна. На внутренней стороне запястья Эмиль заметил длинный, бледный шрам — не от пореза, нет. Словно кто-то провёл по коже раскалённым металлом.

— Мне было двадцать, когда на северной дороге я наткнулась на раненого. Он говорил на языке людей, просил воды, называл меня «сестрой». Я дала ему воды. Я дала ему кров. Я укрыла его своим плащом. А через три дня в деревне не стало трёх детей.

Она убрала руку.

— Это был демон. Молодой. Он говорил так ласково, что я сама предлагала ему остаться. Моя вера, мои молитвы, моя «священная магия» — ты знаешь, что это на самом деле?

Хильда встала, подошла к алтарю, взяла в руки медальон с раскрытой ладонью.

— Это не сила богов. Это сила памяти. Я помню тех детей. Я помню их имена, их лица, их смех. И когда я молюсь, эта память становится щитом. Но против демона, который говорит твоим голосом и смотрит твоими глазами, память — это то, что они крадут в первую очередь.

Она повернулась к Эмилю, и в её взгляде не было слабости. Только знание.

— Если из стекла вылезет демон, я не смогу его победить. Я смогу помнить, кто я, чуть дольше, чем другие. Этого может хватить, чтобы ты успел убежать.

Пауза.

— Но я пойду.

Она сказала это просто, как о деле решённом.

— Не за монеты. Не за ценные артефакты, которые мы с тобой, может быть, найдём. Пойду потому, что ты сказал правду. Ты боишься. И правильно делаешь. Страх — это тоже память. Он говорит тебе: «Я был раньше, и я могу повториться».

Она подошла к сундуку, достала оттуда небольшую сумку из грубой ткани, туго перевязанную кожаным ремешком, и повесила через плечо. Затем сняла со стены один из мечей — не ржавый, какой-то другой, спрятанный за ним. Короткий, с узким лезвием, в простых ножнах.

— Это не моё, — сказала она, видя его взгляд. — Это осталось от странника, который умер здесь лет пятнадцать назад. Он говорил, что железо, которое помнит смерть, режет демонов лучше зачарованного. Не знаю, правда ли. Но носить буду.

Она вышла на порог, щурясь на солнце.

— А обещанные тобой золотые монеты возьму, — добавила она уже на ходу. — Не для себя. Для храма. Пора бы уже починить крышу.

Малышка подбежала к ней, виляя хвостом, и Хильда потрепала собаку за ухом.

— Ну что, парень. Идём смотреть, что там за круг на пастбище.

Она посмотрела на восточный холм, и Эмиль заметил, как её пальцы сжались на рукояти меча.

— Только уговор. Если я скажу «беги» — бежишь. Не споришь. Не геройствуешь. Обещаешь?

---

Эмиль остановился у порога часовни, прежде чем ступить на тропу. Солнце уже поднялось выше, но странная дымка над восточным холмом всё ещё висела, не рассеиваясь.

— Подожди, — сказал он Хильде. — Есть кое-что, что я хочу проверить, пока мы ещё здесь.

Жрица остановилась, обернулась. Малышка замерла, глядя то на Эмиля, то на дорогу, словно спрашивая: «Ну что ещё?»

Он опустился на корточки, поставил сумку на землю и аккуратно, стараясь не касаться стекла голыми руками, достал банку с мотыльком.

Маленький светлячок внутри, засушенный и неподвижный, сейчас едва мерцал тусклым, тёплым светом — как уголёк, который вот-вот погаснет. Медная крышка была плотно закручена, стекло чуть запотело изнутри.

Хильда подошла ближе, присматриваясь.

— Это та самая «ловушка манны», что Хайнц тебе дал? — спросила она. — Это я сделала её и подарила Фину когда-то. Меня научила бабушка. Моя бабка говорила, что раньше охотники на нежить носили их вместо фонарей.

Эмиль кивнул, не отрывая взгляда от банки.

— Фин сказал, что если рядом что-то с сильной магией, мотылёк начинает гореть ярче. Рядом с местом происшествия, сказал Фин, банка светилась.

Медленно, очень медленно, он поднёс банку к сумке, где лежал завернутый в тряпицу обломок стекла.

Сначала ничего не произошло.

Светлячок мерцал ровно, как и прежде. Эмиль почти разочарованно выдохнул, но в этот момент Хильда тихо сказала:

— Смотри.

Он посмотрел.

Свечение внутри банки менялось. Не становилось ярче — оно меняло цвет. Тёплый, желтоватый свет медленно перетекал в бледно-зелёный, затем в синеватый, и наконец — в тот самый фиолетово-синий оттенок, который Эмиль видел во время ритуала.

И тогда светлячок открыл глаза.

Эмиль вздрогнул. Насекомое, которое было мертво и засушено, шевелилось. Его крылья, тонкие как папирус, мелко вибрировали. Оно повернуло головку — и посмотрело прямо на его сумку.

Стекло внутри сумки отозвалось.

Эмиль почувствовал это даже через тряпицу, через кожу сумки — лёгкую, неприятную пульсацию, как второй удар сердца. Стекло толкалось.

Малышка сорвалась с места, отбежала на несколько шагов и зашлась громким, испуганным лаем. Её шерсть встала дыбом.

— Убери! — голос Хильды был резок, как удар хлыста.

Эмиль швырнул банку на землю — или думал, что швыряет, но она просто выскользнула из внезапно онемевших пальцев и упала в траву.

Банка не разбилась. Она покатилась, оставляя за собой неглубокую борозду, и остановилась в нескольких шагах от него.

Светлячок внутри затих. Его крылья сложились, цвет вернулся к тусклому, тёплому жёлтому. Он снова был мёртв. Или притворялся.

Сердце Эмиля колотилось где-то в горле. Пальцы дрожали. В воздухе пахло — едва уловимо, но он чувствовал — железом и грозой. Тем самым запахом, о котором говорил староста.

Хильда подошла, медленно, и наклонилась над банкой. Она не коснулась её.

— Ну, — сказала она тихо. — Теперь мы знаем две вещи.

Она подняла взгляд на Эмиля. В её глазах — спокойствие, которое даётся только тем, кто уже видел что-то подобное.

— Первое: твой мотылёк работает. Второе: стекло и то, что напало на пастбище, — одно и то же. Или, по крайней мере, связано.

Она осторожно поддела банку носком сапога и откатила её в сторону, подальше от его сумки.

— Теперь слушай меня, парень. — Голос её стал жёстче. — Стекло не просто «голодное», как сказала вода. Оно ищет. Ты провёл над ним ритуал, ты смотрел на него, ты носил его с собой. Оно запомнило тебя. Мотылёк просто показал, что оно сейчас бодрствует. Как зверь, который учуял добычу.

Она выпрямилась.

— Если мы пойдём к пастбищу со стеклом в сумке, мы пойдём туда, куда оно нас позовёт. Или, может быть, мы принесём его к тому, кто его ищет.

— Что ты предлагаешь? — спросил Эмиль.

Хильда подумала немного и предложила запереть его в алтаре — там старые знаки и сила Богини, возможно, сдержат его на время. Пойти к пастбищу без него, чтобы разобраться, что произошло, и вернуться за ним позже. Эмиль счёл это разумным.

Глава 3

Они пошли через деревню. Полдень, но улицы были пустынны — люди попрятались по домам или работали в дальних огородах, подальше от восточной окраины. иногда дорогу перебегала кошка, или встречалась сбежавшая курица, роющаяся лапами в поисках вкусных червей. Малышка бежала впереди, то и дело останавливаясь, чтобы принюхаться, но не лаяла. Она словно понимала, что сейчас не время шуметь.

Хильда шла рядом с Эмилем и указывала дорогу: мимо амбаров, через луг, потом вверх по склону к старой мельнице. Оттуда до пастбища — рукой подать.

— Ты молодец, что оставил стекло, — сказала Хильда, когда они миновали последний дом. — Я знаю одного торговца, который носил с собой такую безделушку. Думал, продаст подороже. Через три дня он забыл, как его зовут. Ещё через три — забыл, где его дом. А потом просто ушёл в лес и не вернулся.

Она замолчала, и они какое-то время шли молча.

Луг за деревней тянулся широкой дугой. Трава здесь была высокой, кое-где уже начавшей желтеть. Малышка нырнула в неё с головой, только хвост торчал, но через минуту выскочила обратно, отряхиваясь.

— Тропа чистая, — заметила Хильда. — По крайней мере, пока.

Впереди показалась старая мельница.

Она стояла на небольшом холме, крыльев не было — снесло ветром ещё лет десять назад. Само здание покосилось, крыша местами провалилась, но стены ещё держались. Рядом — ручей, почти пересохший, и старый, заросший ивой овраг. Тот самый, о котором говорил Фин.

Мельница выглядела пустой. Но Эмиль заметил: дверь в неё была приоткрыта. Не распахнута настежь, не заколочена — именно приоткрыта, будто кто-то недавно входил или выходил.

Малышка остановилась в нескольких шагах от мельницы. Её хвост опустился, прижался к задним ногам. Она не рычала, но и не двигалась дальше.

— Может, просто ветер открыл дверь, — тихо сказала Хильда, но в голосе её не было уверенности.

За мельницей, через небольшой перелесок, начиналось пастбище. Ограда, которую повредили, должна была быть там.

Эмиль посмотрел на приоткрытую дверь мельницы, и что-то внутри него не дало пройти мимо.

— Заглянем, — сказал он тихо. — Быстро. Просто посмотрим.

Хильда не спорила. Она поправила меч на поясе, и они медленно, стараясь ступать бесшумно, приблизились к зданию.

Малышка не пошла с ними. Она осталась на тропе, усевшись в высокой траве, и только провожала их взглядом. Хильда бросила на неё короткий взгляд, но ничего не сказала.

Дверь скрипнула, когда Эмиль коснулся её кончиками пальцев. Негромко, но в тишине полуденного леса этот звук показался оглушительным. Они замерли. Ничего. Только ветер шелестел в крыльях — там, где их больше не было.

Эмиль толкнул дверь шире.

Внутри был полумрак. Солнце едва пробивалось сквозь щели в стенах и дырявую крышу, оставляя на полу золотистые полосы. Пахло здесь сыростью, гнилым деревом и ещё чем-то... сладковатым. Неприятным.

Мельница давно не работала. Жернова стояли, заросшие какой-то серой плесенью. В углу — куча старой соломы, несколько разбитых ящиков. На стенах — следы копоти, будто здесь когда-то жгли костёр.

Хильда зашла следом, остановилась у порога.

— Смотри, — шепнула она.

Эмиль посмотрел.

На полу, прямо в центре мельницы, он увидел рисунок.

Он был начерчен чем-то тёмным — кровью? землёй? — и выглядел свежим. Круг, внутри которого спираль, закрученная против часовой стрелки. Спираль вела к маленькой ямке в центре, такой ровной, будто её просверлили.

Вокруг рисунка — следы.

Не волчьи и не человеческие. Слишком крупные для собаки, но с длинными, тонкими отпечатками пальцев, почти как у человека, но не хватало одного… или лишний? Эмиль не мог разобрать в полутьме.

Хильда подошла ближе, наклонилась.

— Это не старое, — сказала она. — Сделано сегодня ночью или вчера. Края ещё не осыпались.

Она протянула руку, чтобы коснуться рисунка, но Эмиль схватил её за запястье.

— Подожди.

Он посмотрел на спираль, и в голове начали складываться обрывки знаний, вычитанных в старых книгах. Спираль, закрученная против солнца. Ямка в центре. Это не просто рисунок. Это призыв.

Эмиль перебрал в памяти: некоторые маги использовали такие знаки, чтобы привлечь нежить или... чтобы дать направление чему-то, что ищет дорогу. Ямка в центре — место, куда кладут «ключ». Предмет, связанный с тем, кого хотят призвать. Или с тем, что уже здесь было.

Его стекло подошло бы идеально.

Хильда, видя его лицо, отдёрнула руку.

— Что это? — спросила она шёпотом.

— Призыв, — ответил он так же тихо. — Кто-то готовил место для... чего-то. Или для кого-то. Ямка в центре — туда должны были положить предмет. Возможно, стекло.

Хильда медленно выпрямилась, и они оба невольно отступили на шаг от рисунка.

Сладковатый запах стал сильнее. Или ему только казалось?

И тут Эмиль заметил ещё кое-что.

На одном из разбитых ящиков, у дальней стены, лежал клочок ткани. Тёмный, грязный, но он узнал его. Это был такой же материал, из которого была сшита одежда старосты Хайнца. Или, по крайней мере, очень похожий.

На ткани — тёмные пятна.

Малышка снаружи вдруг подала голос. Короткий, отрывистый лай. Не испуганный — предупреждающий.

Хильда схватила Эмиля за плечо.

— Нам нужно уходить. Сейчас.

— Уходим, — согласился он, и голос его звучал ровно, хотя внутри всё сжималось от этого сладковатого запаха и круга на полу.

Хильда уже развернулась, рукой подталкивая его к выходу. Они не бежали — бег был бы громким, привлёк бы внимание, — но шаги их были широки и быстры. Эмиль чувствовал, как сердце колотилось где-то у горла, и каждый шаг отдавался в висках.

На пороге он обернулся.

Всего на мгновение.

Солнечный свет падал из дыры в крыше прямо на спираль, и в этом свете он заметил то, чего не видел раньше. Края рисунка не просто осыпались. Они двигались. Очень медленно, едва заметно, словно линии были начерчены не на досках, а на чём-то живом, дышащем.

Хильда дёрнула его за рукав, и он вышел.

Солнце ударило в глаза, и он на мгновение прищурился, привыкая к свету. Воздух снаружи казался чистым, но всё ещё с примесью того железного привкуса, который он чувствовал ещё в деревне. Или он теперь был везде?

Малышка ждала их в нескольких шагах от двери. Она не лаяла больше, но шерсть на загривке стояла дыбом, и она смотрела не на мельницу, а чуть в сторону — на тропу, ведущую к пастбищу.

— Живо, — шепнула Хильда, и они оба быстро, но без паники, отошли от здания.

Они миновали мельницу метров на двадцать, когда Хильда остановилась.

— Стой.

Эмиль замер.

Она посмотрела на дверь мельницы. Та осталась приоткрытой — так же, как они её нашли. Ничего не изменилось. Или изменилось?

— Ты видел? — спросила она тихо. — На полу. Оно... дышало?

Он кивнул. Говорить не хотелось.

Хильда провела рукой по лицу, вытирая пот, которого не было.

— Значит, мы вовремя вышли, — сказала она. — Такие штуки не длятся вечно. Кто-то сделал этот круг недавно. И он ещё... работает. Ждёт.

Она посмотрела на его сумку, где раньше лежало стекло.

— Ты правильно сделал, что оставил его в часовне. Если бы ты принёс его сюда, оно, возможно, легло бы в ту ямку. И тогда...

Она не договорила.

Малышка тихо скулила, и они оба перевели взгляд туда, куда она смотрела. Там ничего не было

За мельницей тропа петляла между редкими кустами и выводила на открытое пространство. Пастбище — неширокая поляна, окружённая с трёх сторон лесом. Трава была вытоптана, кое-где виднелись глубокие колеи от телег.

Ограда.

Эмиль увидел её сразу. Даже с расстояния в полсотни шагов было понятно: это не обычная поломка.

Круг.

Ровный, почти идеальный круг в деревянной изгороди. Доски не были сломаны — они отсутствовали. Как будто кто-то вырезал их, или они... растворились. Края круга были оплавлены, но не обуглены. Древесина стала серебристо-серой, и на солнце она казалась почти металлической.

Внутри круга трава была выжжена до земли. И там, на голой, тёмной земле, он увидел тот же след.

Отпечатки. Длинные, узкие, с пальцами, которых или слишком много, или слишком мало. Они вели от круга вглубь пастбища — и обрывались. Словно то, что их оставило, просто... исчезло. Или взлетело.

Малышка подошла к самому краю выжженной земли и остановилась. Она не переступала. Нюхала воздух и медленно, пятясь, вернулась к ним.

Хильда молчала. Её рука лежала на рукояти меча, но она не обнажала его.

Эмиль достал карту, сверяясь: да, здесь. Место, где Хайнц нашёл стекло. Где пропали овцы.

Ни овец, ни их останков не было видно. Только чёрная земля, оплавленное дерево и следы, которые вели в никуда.

Он опустился на корточки, осторожно доставая из сумки мешочек, который дал Фин. Грубая ткань шуршала в пальцах, внутри что-то сухо перекатывалось. Хильда молча наблюдала, стоя чуть поодаль, готовая в любой момент схватить его за плечо и рвануть назад.

Эмиль развязал тесёмку.

Внутри был комок бледно-зелёного мха, переплетённого с тонкими, почти невидимыми нитями. Фин говорил, что он растёт только в одном месте — в гнилом пне за мельницей. И что если мох погаснет...

Он не погас.

Но он изменился.

Свечение, которое Эмиль видел утром у землянки — слабое, ровное, зеленоватое, как светлячок в сумерках, — теперь стало другим. Мох пульсировал. Медленно, в такт чему-то, что он не слышал, но чувствовал кожей. Цвет тоже переменился: зелёный отливал синим, а по краям комка проступили тонкие, почти незаметные алые прожилки.

Такие же, как у стекла.

Дыхание Эмиля перехватило. Он поднёс мешочек ближе к выжженной земле у круга — и мох вспыхнул ярче. На секунду, не больше. Алое на миг залило всю его ладонь, и он почувствовал тепло. Не жар, нет. Тепло, как от живого тела.

А затем мох погас.

Совсем.

Эмиль посмотрел на комок в своей руке. Он стал серым, сухим, безжизненным. Когда он коснулся его пальцем, тот рассыпался в мелкую пыль.

— Ну, — голос Хильды за спиной прозвучал напряжённо, — Фин говорил, что если мох погас — значит, рядом магия. Или смерть.

Она сделала шаг вперёд, становясь рядом с ним.

— Похоже, и то, и другое.

Эмиль поднялся на ноги, стряхивая серую пыль с пальцев. Ветер, слабый, но упорный, доносил с пастбища тот же запах — железо и гроза. И ещё что-то. Сухое, как старая кора.

Малышка сидела у его ног, прижав уши, и смотрела в сторону леса, что темнел за пастбищем. Туда, где, по карте, начиналась старая тропа к Долине Штилле.

Хильда обвела взглядом поляну.

— Смотри, — сказала она тихо, указывая на землю у дальнего края выжженного круга.

Эмиль присмотрелся. В пыли и пепле, там, где трава превратилась в золу, виднелись следы волочения. Три полосы, широкие, словно что-то тяжёлое тащили по земле. Они начинались у круга и уходили в лес, к старой тропе.

Следы овец? Возможно. Но слишком широкие. И слишком ровные.

Хильда повернулась к Эмилю. Лицо её было спокойно, но он видел, как побелели костяшки пальцев, сжимающих рукоять меча.

— Стекло, круг на мельнице, пропавшие овцы, этот мох... — она перечисляла тихо, словно проверяла себя. — Всё связано. И всё ведёт туда.

Она кивнула в сторону леса.

— Я не знаю, что там, парень. Но я знаю, что мы не должны идти туда сегодня. У нас нет ни стекла, ни защиты, ни даже Фина с его собакой, — она опустила взгляд на Малышку, которая явно не горела желанием идти дальше. — Мы узнали достаточно, чтобы рассказать Хайнцу. А завтра, может быть, послать весточку в город. К тем, кто этим занимается.

Эмиль посмотрел на следы, уходящие в лес, и почувствовал, как внутри боролись любопытство и осторожность. Стекло, круг, мох, который рассыпался в прах... Всё это говорило о том, что здесь произошло что-то, выходящее далеко за пределы его знаний. И его уровня.

— Ты права, — сказал он, и голос прозвучал спокойнее, чем он ожидал. — Мы узнали достаточно. Пойдём обратно.

Хильда кивнула, и Эмиль заметил, как напряжение чуть отпустило её плечи.

— Умный мальчик, — сказала она почти ласково. — Герои прошлого могли идти навстречу неизвестности с мечом наголо. Но они были героями. А мы с тобой — просто люди, которые хотят дожить до завтрашнего дня.

Она повернулась, и они вместе двинулись в обратный путь.

Глава 4

Староста Хайнц выслушал их молча. Когда Эмиль закончил рассказ про оккультную спираль на мельнице, про следы и погасший мох, староста долго смотрел на восточный холм.

— Значит, не зверь, — сказал он наконец. — Я так и думал, но мне, старику, знаешь, так хотелось, чтобы это были просто волки! Ты своё отработал, парень. Держи свои честно заработанные пять золотых.

Он протянул монеты, но не убрал руку.

— Но есть ещё просьба. Стекло. Ты говоришь, что оно у Хильды в часовне. Я не хочу, чтобы оно там оставалось. Если то, что пришло на пастбище, ищет его… я не хочу подставлять часовню и Хильду. Ты маг. Может, знаешь, как от него избавиться?

Эмиль сжал монеты в ладони, чувствуя их тяжесть, и покачал головой.

— Я не знаю, как правильно поступить со стеклом, — признался он. — Хильда знает больше меня. Она наложила на него заговорённые травы и прочитала молитвы. Не думаю, что это по-настоящему может защитить от демона. Я думаю, нам стоит посоветоваться с ней, прежде чем что-то решать.

Хайнц медленно кивнул, и в его глазах Эмиль увидел усталое понимание.

— Разумно, — сказал он. — Хильда — женщина с головой. И с памятью. Если кто и знает, как обойтись с такими штуками, так это она.

Он опёрся на край колодца, и на мгновение Эмиль заметил, как дрожали его руки. Не от старости — от напряжения.

— Иди к ней. Я подожду здесь. А потом... — он вздохнул, — потом решим, что делать.

Эмиль вернулся к часовне быстрым шагом. Солнце уже почти коснулось верхушек деревьев, и тени стали густыми, синими. В окнах часовни горел слабый свет — Хильда зажгла свечи.

Дверь была приоткрыта, и он слышал, как внутри тихо, мерно звучал голос жрицы. Она не пела — она говорила. Перечисляла дорогие её памяти имена.

Эмиль замер на пороге, не решаясь войти.

— Входи, — сказала Хильда, не оборачиваясь. — Я почти закончила.

Она стояла на коленях перед алтарём, на котором, под тканью и полынью, лежало стекло. Свечи горели ровно, не мигая, хотя в часовне был сквозняк. Руки Хильды были сложены на груди, медальон с раскрытой ладонью поблёскивал в свете.

— Марта. Йохан. Лизхен, — прошептала она. — Вы ушли. Но я помню. Пока я помню, вы здесь.

Она замолчала, и тишина стала почти осязаемой.

Потом поднялась, отряхнула колени и повернулась к Эмилю.

— Хайнц послал тебя? — спросила она, хотя уже знала ответ.

Эмиль кивнул и пересказал разговор со старостой. Про стекло, которое староста не хотел оставлять в часовне. Про то, что он не знал, как правильно поступить.

Хильда слушала, не перебивая. Когда он закончил, она долго смотрела на алтарь.

— Хайнц боится, — сказала она наконец. — И правильно делает. Но унести стекло из часовни — значит отдать его тому, кто его ищет. Или положить прямо в руки.

Она подошла к алтарю, протянула руку, но не коснулась ткани.

— Полынь и память — это не стена. Это... туман. Они сбивают со следа. Но ненадолго. Если то, что пришло на пастбище, умеет искать, оно найдёт стекло. Вопрос времени.

Она повернулась к Эмилю, и в свете свечей он увидел, как глубоко запали её глаза.

— Есть три пути, парень. Я расскажу, а ты выбирай. Или предложи свой.

Хильда загнула пальцы:

— Первый. Оставить стекло здесь. Я буду читать над ним каждую ночь, кормить его полынью и памятью. Оно не проснётся, пока я помню. Но если я ошибусь, если забуду хотя бы одно имя... — она не договорила.

— Второй. Унести стекло в лес. Далеко. Закопать там, где его не найдут. Но для этого нужно знать где. И нужно быть готовым к тому, что тот, кто идёт по следу, пойдёт за тобой. Ты готов защитить это стекло ценой своей жизни?

— Третий. Отдать стекло тому, кто его ищет. Самим. Не дожидаясь, пока оно придёт в деревню. Если это демон, он хочет не овец. Он хочет кристалл. Отдадим — может, уйдёт.

Она замолчала и посмотрела на Эмиля в упор.

— Первое — надёжно, но рискованно для деревни. Второе — честно, но опасно для того, кто понесёт стекло. Третье... третье — это сделка с тем, кто не держит слова.

Она скрестила руки на груди.

— Хайнц ждёт. Что ты ему скажешь?

— Все варианты плохи, — Эмиль нервно засмеялся. — Ну сама посуди, выбирать тут не из чего. Нет, всё плохо! Я хочу сразиться с демоном.

— Ты сошёл с ума?

— Нет. Все твои предложения сводятся к тому, чтобы самим сдаться на его милость или надеяться на его слабость. Это заведомое поражение.

— А что ты предлагаешь? — скептически спросила жрица.

— Надо использовать стекло как приманку, а затем уничтожить. Нужно заманить демона в ловушку — на святую землю, где он будет слаб, и, собрав свои силы, уничтожить его окончательно. Может быть, нам послать гонца к барону? Пусть пришлёт отряд.

Его слова повисли в воздухе часовни, тяжёлые и решительные. Свечи на алтаре вздрогнули, словно от сквозняка, хотя окна и двери были закрыты. Хильда смотрела на него долго, очень долго, и он не мог прочитать выражение её лица.

А потом она улыбнулась.

Не широко, не радостно. Устало, но с чем-то похожим на гордость.

— Знаешь, — сказала она тихо, — когда-то давно, в самом начале своего пути, герой Гаммель, которого чтят до сих пор, говорил моему деду нечто похожее: «Я не хочу ждать, пока беда придёт к людям. Я пойду к ней сам». Дед ещё тогда подумал, что герой просто глуп.

Она покачала головой.

— Может быть, так оно и было. Но именно поэтому мы до сих пор помним его имя. Был он глу п или нет, он умел принимать решения, и не жалеть себя, если момент требует решимости.

Хильда подошла к алтарю, отодвинула ткань, открыла ларец, где лежало стекло. Эмиль увидел, что оно лежало спокойно, тускло мерцая в полумраке. Голубой свет едва теплился внутри, но алых прожилок сейчас не было видно. Оно словно затаилось.

— Ты прав. Все три мои пути — это путь страха. Спрятаться, убежать, сдаться. — Она повернулась к Эмилю. — А ты предлагаешь самим встретиться с ним. И это... это меня пугает больше всего. Я ведь та еще трусиха, юноша! Только т-с-с-с! Никому ни слова!

Она взяла со стола свою сумку, достала оттуда свёрток сухих трав и небольшой кремнёвый нож.

— Но ты прав ещё в одном. Нам нужна помощь. Барон, может, и пришлёт солдат, но это займёт недели. А демон — если это он — не будет ждать. У нас есть сегодняшняя ночь и завтрашний день. Это время я смогу нам выкроить точно, — жрица кивнула на травы. — А потом он сможет пробиться, сквозь завесу, и поймет где стекло. И тогда придёт сам.

Она села на скамью, жестом приглашая Эмиля сесть рядом.

— Давай подумаем, что у нас есть. И что нам нужно.

Что у нас есть:

Стекло-приманка. Демон хочет его — это почти наверняка.

Часовня. Это не просто здание. Здесь годы молитв, памяти, имён. Если где-то и есть «святая земля» в этих краях, то здесь.

Старые знаки на алтаре. Мой дед вырезал их, когда строил часовню. Защитные руны, может быть, ещё работают.

Эмиль — ты у нас маг. Пусть начинающий, но ты способен увидеть магию, понимаешь её.

Я — жрица. Мои молитвы и моя память — это оружие. Не против плоти, но против разума демона.

Чего не хватает нам:

Силы. Мы не сможем победить демона в прямом бою. Нужно ослабить его.

Знаний. Как именно уничтожить кристалл? Что будет, если разбить его? Высвободится ли то, что внутри нам всем на погибель, или демон потеряет то, что ищет? Одни вопросы, да сохранят нас кости судьбы!

Помощников тоже не хватает. Фин, может быть, согласится. Но его нога... Малышка чует опасность — это полезно. Хайнц стар, но он знает лес.

Хильда подняла голову.

— Я скажу тебе вот что, парень. Если мы это делаем — делаем быстро. Сегодня ночью я буду готовить часовню. Завтра на рассвете мы идём к мельнице. Или к тому месту, где эти следы уходят в лес. Мы несём стекло как приманку, но у нас будет план. И запасной план. И путь к отступлению.

Она посмотрела на Эмиля серьёзно.

— Но сначала — сначала нам нужно понять, с чем мы имеем дело. Ты видел магию стекла. Я видела воду, которая пузырилась. Давай попробуем ещё кое-что. Вместе.

Она достала из-под алтаря медную чашу, ту самую, что использовала утром. Налила свежей воды из кувшина.

— Я буду читать имена, держать пространство чистым. А ты — ты посмотришь на стекло ещё раз. Не так, как утром. Не ритуалом. Просто... попробуй почувствовать, откуда оно пришло. Что оно хочет. И как его можно сломать.

Она поставила чашу на пол, положила рядом свёрток с полынью.

— Если это слишком опасно — скажи. Мы найдём другой способ.

Казалось, что кто-то великий кинул кости судьбы. Посмотрел на результат и принял решение. У Эмиля в голове прояснилось. Он понял, что следует делать.

Эмиль сделал глубокий вдох. Воздух в часовне пах воском, полынью и чем-то ещё — древним, устоявшимся, как камень в основании старой стены.

— Давай, — сказал он. — Попробуем.

Хильда кивнула, и он увидел, как она собралась — словно перед прыжком в холодную воду. Она опустилась на колени перед чашей, достала из сумки горсть сухой полыни и рассыпала её по воде тонким слоем. Затем зажгла одну из свечей и поднесла к чаше, шепча что-то неразборчивое.

— Садись напротив, — сказала она. — Не касайся воды. Смотри в стекло, но не пытайся понять его умом. Дай ему прийти. Я буду держать круг.

Эмиль сел, чувствуя, как колени упёрлись в холодный каменный пол. Хильда поставила чашу между ними, затем взяла с алтаря свёрток со стеклом и положила его рядом — на расстоянии вытянутой руки. Ткань была чуть приоткрыта, и голубоватый свет пробивался сквозь волокна.

Она протянула руку, и он положил свою поверх её ладони. Её пальцы были тёплыми, сухими, с твёрдыми мозолями.

— Закрой глаза, — сказала она. — Я начну.

Голос Хильды стал другим — не громче, но глубже, словно исходил не из горла, а из самой груди.

— Имена, которые я помню, стоят за моей спиной. Марта. Йохан. Лизхен. Они не ушли. Они здесь.

Эмиль почувствовал, как воздух вокруг стал плотнее. Не холодно, нет — просто… полнее. Словно в часовню вошло ещё несколько человек.

— Я открываю дверь. Тот, кто смотрит из стекла, смотри на меня. Я не боюсь. Моя память — моя стена.

Эмиль открыл глаза по её знаку.

Стекло лежало перед ним, и теперь оно не просто мерцало — оно пульсировало. В такт его сердцу. Или его сердце билось в такт ему?

Хильда сжала его руку крепче.

— Смотри. Не отводи взгляд. Скажи мне, что видишь.

Глава 5

Эмиль стоял в лесу.

Нет — он двигался сквозь лес, быстро, почти беззвучно. Ветви расступались перед ним, трава не шелестела под ногами. Он чувствовал себя лёгким, быстрым, голодным. Не тем голодом, что в животе — другим. Глубоким. Тянущим.

Перед ним были огни деревни. Маленькие, тёплые, пахли дымом и жизнью.

Он знал, что там, внутри, есть то, что он ищет. Он потерял это давно — осколок себя, кусок памяти, который был отнят. Без него он не целый. Он не помнил, как выглядит его лицо. Он не помнил своего имени.

Но он помнил вкус. Он помнил, как пахнет страх.

Огни приближались.

Он прошёл через ограду — она не сопротивлялась, дерево плавилось перед ним, как воск. Овцы. Он почти не замечал их. Маленькие, пугливые, пахли шерстью и тёплым молоком. Не то. Не то.

А потом он почувствовал его.

Осколок. Он был близко. Он звал.

Он повернул голову — и увидел человека, который стоял на тропе, сжимая в руке что-то, что светилось голубым. Человек смотрел на него, и в его глазах был ужас.

Он сделал шаг. Ещё один.

Человек пятился, но он был быстрее. Он уже почти касался его, чувствовал тепло его кожи, слышал, как стучит его сердце — и вдруг…

— Хватит.

Голос Хильды разорвал видение, как ткань.

---

Эмиль моргнул. Часовня вернулась резко, почти болезненно. Свечи горели ровно, но он чувствовал, как лицо его было мокрым от пота. Рубаха прилипла к спине.

Хильда смотрела на него. Её лицо было бледным, но спокойным.

— Ты был там, — сказала она не вопросом. — В лесу. Ты видел его глазами.

Эмиль кивнул. Язык не слушался.

— Я знаю, как его уничтожить, — выдохнул он, и слова давались с трудом. — Осколок — это он сам. Часть его памяти. Без него он не может вспомнить, кто он. Не может стать... целым. Если мы разобьём стекло, мы уничтожим то, что он ищет. И он...

Он замолчал, собирая мысли.

— Он не умрёт. Но потеряет себя. Забудет, зачем пришёл. Станет... меньше. Слабее. Может быть, навсегда.

Хильда молчала. Потом медленно кивнула.

— Ты видел его. Опиши.

Эмиль рассказал:

Демон в видении был не тем, что он ожидал. Не рогатым чудовищем, не тенью. Он был почти человеком — высоким, с длинными тонкими пальцами и бледной, гладкой кожей. Но лицо... у него не было лица. Только пустота, в которой он чувствовал голод. Он не видел глазами — он чувствовал. Тепло живых. Память. Осколок себя.

И он был стар. Очень стар. Старше легенд о герое Гаммеле. Старше деревни. Может быть, старше леса.

Хильда слушала, не перебивая. Когда он закончил, она поднялась, зажгла ещё одну свечу и поставила её на алтарь.

— Значит, так, — сказала она. — Стекло — это он. Его память, его лицо. Если мы разобьём его, демон потеряет себя. Не умрёт, но... станет зверем. Голодным, но слепым.

Она повернулась к Эмилю.

— Тогда у нас есть два дня. Сегодня — подготовить часовню. Завтра — заманить его сюда и разбить стекло на святой земле, где он будет слаб. Если получится.

Она посмотрела на стекло, которое лежало на полу, тускло мерцая. Воды в чаше больше не было — она испарилась или… выпилась?

— Но, парень, — голос Хильды стал тише, — ты должен понимать. Если мы разбиваем стекло, мы не знаем, что из него выйдет. Может, демон потеряет себя и уйдёт. А может, он разозлится. Или то, что внутри, вырвется наружу.

Она взяла его руку в свои.

— Ты видел его глазами. Ты знаешь, как он думает. Без тебя у нас нет шанса. Но если ты пойдёшь со мной завтра… ты идёшь на встречу с тем, кто уже однажды смотрел на тебя. Он тебя тоже изучил.

— Я пойду, — сказал Эмиль. — Ты верно сказала: Я видел его. Я знаю, как он думает. Мой план: изучить руны алтаря и повторить их вокруг храма, чтобы создать ловушку для демона.

Пригласить Фина и старосту к сотрудничеству. Собрать деревенских и попросить их о помощи.

Нужно будет подготовить место битвы, нужен их труд. Возможно, кто-то согласится пойти в ополчение. Скажи, что может уничтожить стекло? Зеркало, кровь, священная магия?

Хильда смотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула.

— Хорошо. Тогда давай работать.

Она отпустила его руку, и они оба встали с колен. Стекло на полу тускло мерцало, но сейчас он почти не замечал его — голова была занята другим.

— У меня есть план, — начал он, и слова полились быстрее, чем он успевал их обдумывать. — Нужно изучить руны на алтаре. Если они защищают часовню, мы можем повторить их вокруг храма. Создать ловушку.

Он замолчал, потому что Хильда покачала головой. Но не осуждающе — скорее задумчиво.

— Погоди, парень. Давай по порядку. И начнём с рун.

Хильда подвела Эмиля к алтарю и отодвинула ткань, которая закрывала переднюю часть. Он увидел то, чего раньше не замечал: старый, выцветший камень, на котором были вырезаны знаки. Не буквы — символы. Круги, пересекающиеся линии, спирали, закрученные по солнцу, в отличие от той, на мельнице.

— Это сделал мой дед, — сказала Хильда. — Он не был магом, но он много путешествовал. Говорил, что эти знаки видел в старом храме на юге. Там, где когда-то запечатывали нежить.

Эмиль провёл пальцами над резьбой, не касаясь, и почувствовал — слабо, едва уловимо — остаточную магию. Она была старой, глубокой, вросшей в камень за десятилетия молитв и свечей.

— Это не просто защита, — сказал он. — Это удержание. Круги замыкают пространство. Спирали — ловушка для того, кто пытается выйти. Если мы повторим эти знаки вокруг часовни, демон, войдя внутрь, не сможет выйти. Пока мы держим круг.

Хильда подняла бровь.

— Пока держим?

Эмиль кивнул.

— Круг нужно поддерживать. Если кто-то разорвёт линию, или если тот, кто держит магию, ослабнет… демон вырвется.

Хильда молчала несколько секунд.

— Значит, нужен кто-то, кто будет держать круг. Я могу. Молитвы, память — это моя сила. Но тогда я не смогу сражаться.

Она посмотрела на Эмиля.

— Ты будешь внутри с демоном. Один. Со стеклом.

Они решили, что медлить нельзя. Хильда осталась в часовне — готовить знаки, перерисовывать их на ткань, чтобы потом нанести вокруг здания. Эмиль взял карту и отправился в деревню.

Фин сидел на крыльце своей землянки, растирая ногу какой-то пахучей мазью. Малышка лежала у его ног, положив морду на лапы, но при приближении Эмиля вскинула голову.

— А, — сказал Фин, не поднимая глаз. — Вернулся. Живой. Хильда рассказывала, что вы нашли.

Эмиль сел рядом и рассказал всё. Про круг на мельнице. Про следы. Про демона, которого он видел в видении. Про план.

Фин слушал молча. Когда Эмиль закончил, он долго смотрел на свои руки.

— Значит, бой, — сказал он наконец. — На святой земле. Со старым демоном, который забыл своё лицо.

Он поднялся, опираясь на палку, и посмотрел в сторону леса.

— Моя нога… — он поморщился. — В бой я не пойду. Только мешать буду.

Он перевёл взгляд на Малышку.

— Но Малышка пойдёт с тобой. Она чует их за версту. И если что пойдёт не так — она прибежит ко мне. Я успею предупредить Хайнца.

Фин хлопнул Эмиля по колену.

— А ещё… — он полез в дом и вынес старый охотничий нож в кожаном чехле. Лезвие узкое, длинное, на рукояти вырезаны те же знаки, что и на алтаре Хильды.

— Мой дед говорил, что этим ножом резали ветки для венков, когда хоронили жертв демонов. Глупость, может быть. Но железо старое. Кровь на нём была. Может, сгодится.

Глава 6

Хайнц сидел у колодца, когда Эмиль пришёл. Рядом с ним были два молодых парня, которых он видел в деревне: плотный рыжеволосый кузнец Томас и худой, длиннорукий Лукас, сын местного охотника.

— Я уже рассказал им, — сказал Хайнц. — Скажи остальное сам.

Эмиль рассказал. Про часовню как последнюю линию. Про руны, которые нужно нанести вокруг. Про стекло как приманку.

Томас слушал, сжимая и разжимая кулаки. Лукас смотрел в землю.

— Демон, — сказал Томас хрипло. — Настоящий. Я думал, они только в старых песнях остались.

— Остались, — ответил Хайнц. — Вопрос в том, будем ли мы ждать, пока он придёт, или встретим как люди.

Лукас поднял голову.

— Я пойду. Отец учил меня стрелять. У меня есть арбалет.

Томас колебался дольше, но в конце концов кивнул.

— Я тоже. Молотом я всегда махал не хуже, чем мехи раздувал. Глядишь, если засвечу чудищу в глаз, то ему мало не покажется!

Хайнц поднялся.

— Я соберу остальных. Не для боя — для работы. Рвы копать, ограду ставить. Если демон пойдёт к часовне, мы должны задержать его хоть на несколько минут.

Он посмотрел на Эмиля.

— Ты уверен, парень? Если мы это начнём, назад дороги не будет.

— У нас ее и не было.

Солнце уже почти село, когда Эмиль вернулся в часовню. Хильда стояла на пороге, и он увидел, что она уже начала работать: на земле вокруг часовни мелом были начерчены первые линии — круги, спирали, знаки, которые он видел на алтаре.

— Фин согласился, — сказал он. — Хайнц собирает людей. Будут рыть рвы, ставить ограду. Томас и Лукас пойдут с нами.

Хильда кивнула.

— А я говорила с алтарём. — Она протянула ему тяжёлый камень, гладкий, почти чёрный, с вырезанным на нём знаком спирали по солнцу. — Это от алтаря. Думаю, что если разбить стекло об этот камень, на святой земле, то магия внутри рассеется. Не высвободится — именно рассеется. Как туман на солнце.

Она посмотрела на Эмиля.

— Ты спрашивал, чем уничтожить стекло. Вот ответ. Не зеркало, не кровь, не моя вера. Камень, который помнит столько молитв, сколько я не смогу прочитать за всю жизнь.

Она вложила камень в его руки. Он был тяжёлым, холодным, и Эмиль почувствовал, как внутри него спало что-то древнее.

— Завтра на рассвете, — сказала Хильда. — Мы вынесем стекло за ограду, положим там, где его легко найти. Демон придёт. Мы заведём его в часовню. Ты разобьёшь стекло об этот камень. А я буду держать круг, чтобы он не ушёл.

Она посмотрела на темнеющее небо.

— А теперь — отдыхай. Завтра тебе понадобятся все силы.

---

Ночь. Эмиль в часовне, на скамье, укрывшись плащом. Стекло лежало на алтаре под тканью, камень рядом. Хильда сидела у двери, перебирая чётки из сушёных ягод, шептала имена.

Эмиль достал гримуар. Он открыл книгу, перелистал к последним чистым страницам, достал чернильницу и перо.

«Демон, которого мы завтра встретим, не похож на тех, о которых пишут в книгах. У него нет лица. Вернее, он забыл его. То, что мы приняли за осколок стекла, — часть его самого. Его память. Его имя. Без этого осколка он не может вспомнить, кто он. Не может стать целым.

Я видел его глазами. Он стар. Очень стар. Он голоден не плотью — памятью. Он ищет себя.

Стекло — это ловушка и ключ одновременно. Оно удерживает его воспоминания, но оно же притягивает его, как пламя притягивает мотылька. Мы используем это. Стекло станет приманкой.

Способ уничтожить: разбить стекло о камень, который много лет был частью алтаря в часовне. Камень помнит молитвы, помнит имена. Хильда говорит, что магия внутри стекла не высвободится — рассеется. Как туман. Надеюсь, она права.

Руны вокруг часовни — круг, замыкающий пространство. Спирали по солнцу — удержание. Если Хильда сможет держать круг, демон не выйдет. Я буду внутри. Со стеклом. С камнем.

Томас, кузнец. Лукас, сын охотника. Фин не пойдёт — его нога болит. Но Малышка будет со мной. Говорят, собаки чуют демонов. Посмотрим.

Хайнц собирает людей рыть рвы. Не для боя — для времени. Каждая минута, которую демон потратит, чтобы пройти через преграды, — минута, которую мы можем использовать.

Я не знаю, выживу ли я. Но если эти записи найдут — пусть знают: демона можно победить не мечом. Памятью. Именами. Тем, что мы помним.

Стекло — это лицо, которое он потерял. Мы заберём его навсегда.

— Эмиль, ученик мага. Ночь перед боем.»

Эмиль закрыл гримуар и некоторое время просто сидел, глядя на огонь свечи.

Хильда подошла тихо, села рядом.

— Написал?

— Да.

— Хорошо. — Она посмотрела на книгу в его руках. — Когда-то, очень давно, один человек сказал мне: «Пока кто-то помнит, никто не уходит навсегда». Ты написал, чтобы помнили. Это правильно.

Она достала из кармана маленький кусочек хлеба, разломила пополам и протянула Эмилю.

— Поешь. Завтра силы понадобятся.

Хлеб был чёрствым, но он жевал, чувствуя, как возвращалось тепло в онемевшие пальцы.

Хильда посмотрела на алтарь, где под тканью лежало стекло.

— Ты боишься? — спросила она тихо.

— Если честно — нет, — ответил Эмиль. — Это мой первый бой, и я даже не знаю, чего именно бояться. Настолько неопытен, лишён воображения, что не боюсь. Смешно, да?

Хильда посмотрела на него долгим взглядом. В свете свечей её лицо казалось вырезанным из старого дерева — морщины глубоки, глаза темны. А потом она улыбнулась. Негромко, почти беззвучно, но тепло.

— Знаешь, — сказала она, — мой дед рассказывал, что Гаммель был точно таким же. Не потому, что был храбрым. Потому что не умел бояться по-настоящему. Слишком молод, слишком глуп, чтобы понять, на что идёт.

Она протянула руку и легонько щипнула его за ухо.

— Это пройдёт, парень. Страх приходит с опытом. А пока его нет — пользуйся. Когда станет страшно, вспомни, что сейчас ты не боялся. И сделай то, что должен.

Она поднялась, поправила свечи на алтаре.

— А теперь спать. Завтра рано вставать.

Глава 7

Эмиль лёг на скамью, подложив под голову сумку. Плащ пах дорогой и пылью, гримуар лежал под рукой — тяжёлый, надёжный. Хильда погасила свечи, оставив только одну — у алтаря, рядом со стеклом.

Он закрыл глаза.

Сон не пришёл сразу. Волнение не давало заснуть. Он слышал, как Хильда шептала имена — Марта, Йохан, Лизхен, — как ветер хлопал ставнями, как где-то далеко ухала сова. Пахло полынью и воском.

И в какой-то момент он провалился в темноту.

Ему приснился лес. Тот самый, из видения. Но сейчас он был не в теле демона — он стоял на тропе и смотрел на него со стороны.

Демон ждал. Ощущение холода , особого, нематериального холода окутывало его.

Стоял на поляне, неподвижный, бледный, безликий. В руке у него был осколок стекла. Такой же, как у Эмиля, но больше. И целее. Внутри пульсировало что-то — голубое, алое, живое.

Демон повернулся к Эмилю. Эмиль не видел глаз, но чувствовал его взгляд.

— Ты боишься? — спросил он. Голос его был не голосом — шелестом листьев, треском костра, шепотом воды. Всё сразу.

Эмиль услышал себя со стороны:

— Нет.

Демон молчал. Эмиль тоже. Они как буд-то изучали друг друга. И юный маг понял, что демон теперь знает его самые потаённые уголки сознания. Помнит воспоминания которые сам эмиль уже позабыл. Чувствует то , что чувствует маг, и питается этим. Не имея своих чувств, утратив сои воспоминания, не имея своей души; демон жаждет поглотить чужое. Чтобы почувствовать себя живым хоть на миг. Мучимый жаждой демон сделал шаг вперёд — и Эмиль проснулся.

---

Серый свет сочился сквозь щели в ставнях. Хильда уже была на ногах — она стояла у алтаря, закутанная в тёмный плащ, и смотрела на стекло. Оно лежало открыто — ткань была снята. Свечение его стало ярче за ночь, и теперь Эмиль видел, как внутри переливались голубые и алые нити.

— Доброе утро, — сказала Хильда, не оборачиваясь. — Ты кричал во сне.

— Мне снился демон, — сказал Эмиль, садясь на скамье. Голова была тяжёлой, но мысли — ясными.

— Он говорил с тобой?

— Спросил, боюсь ли я.

Хильда повернулась. В её руках был камень от алтаря.

— А ты?

Эмиль посмотрел на свои руки. Они не дрожали.

— Нет.

Она кивнула.

— Тогда пора.

---

Снаружи уже собирались люди. Хайнц руководил, раздавая указания. Ров вокруг часовни был выкопан — глубокий, почти в рост человека, с заострёнными кольями на дне. Не остановил бы демона, но задержал. Томас и Лукас стояли у входа с молотом и арбалетом. Фин сидел на пригорке с Малышкой — собака рвалась к Эмилю, и он отпустил её.

Малышка подбежала, Эмиль погладил её по голове, и она прижалась к его ноге.

Хильда расставила руны вокруг часовни — мел, зола, что-то ещё, что Эмиль не разбирал. Круги, спирали, знаки. Когда он смотрел на них, возникало лёгкое головокружение — магия здесь была плотной, почти осязаемой.

— Я встану здесь, — Хильда показала на порог часовни. — Буду держать круг. Как только демон войдёт внутрь, я замкну линии. Он не выйдет, пока я стою.

Она посмотрела на Эмиля.

— Ты будешь внутри. Со стеклом. С камнем. Когда он войдёт, ты разбиваешь стекло. Не жди. Не смотри ему в лицо — у него нет лица. Просто разбей.

Она взяла его руки в свои.

— И помни: пока я стою, он не уйдёт. Но если я упаду… беги. Не геройствуй. Беги.

Эмиль кивнул.

---

Стекло лежало на алтаре. Эмиль взял его голыми руками — впервые с того утра, когда Хайнц отдал его ему. Оно было тёплым. Живым. Пульсировало в ладони, как второе сердце.

Камень от алтаря он положил в левую руку. Тяжёлый. Холодный.

Хильда встала на пороге. Люди замерли вокруг — Томас сжимал молот, Лукас взводил арбалет, Хайнц стоял у рва с факелом.

Малышка села у ног Эмиля и смотрела в сторону леса.

Тишина.

Ветер стих. Птицы замолчали. Даже свечи внутри часовни горели ровно, не мигая.

Эмиль услышал его раньше, чем увидел.

Шаги.

Медленные, тяжёлые, но не грубые. Слишком плавные для человека. Слишком правильные.

Он вышел из леса на рассветном свете.

Демон.

Эмиль видел его во сне, но наяву он был другим. Выше, чем он помнил. Бледный, почти прозрачный на утреннем солнце. Одежда — серая, бесформенная, как туман. Руки длинные, пальцы тонкие, с лишней фалангой, или ему казалось?

Лица не было.

Там, где должны быть глаза, нос, рот — гладкая, бледная кожа. Но Эмиль чувствовал его взгляд. Он смотрел на часовню. На Эмиля. На стекло в его руке.

Демон сделал шаг. Ещё один. Ров перед часовней не остановил его — он переступил через него, не глядя вниз. Колья не касались его. Или он не касался их?

Томас поднял молот. Лукас навёл арбалет.

— Стойте, — голос Хильды был твёрд, как камень. — Пусть идёт.

Демон приблизился. В десяти шагах от часовни он остановился.

И заговорил.

Голос его был шелестом сухой листвы, скрипом снега под ногами, треском далёкого костра.

— Ты принёс его.

Эмиль почувствовал, как стекло в руке дёрнулось. Оно хотело к нему.

— Да, — сказал он. Голос не дрожал. — Входи.

Демон сделал шаг. Переступил порог.

И Хильда замкнула круг.

Глава 8

Их было трое.

Первый — огромный, сгорбленный, с длинными руками, которые почти доставали до земли. Шкура серая, местами облезлая, обнажавшая тёмную, блестящую плоть. Морда — не волчья, не собачья. Слишком плоская, слишком человеческая в неправильном, страшном смысле. Глаза жёлтые, горели в полумраке. Магзверь. Эмиль читал о таких — демоны иногда создают их из зверей или… из людей. На пастбище следы оставил он. Прихвостень демона.

Второй — ниже, быстрее. Тоже магзверь, но другой породы. Сгорбленный, но не тяжёлый — гибкий, с длинными когтями и пастью, которая растягивалась почти до ушей. Он ступал бесшумно, и глаза его были не жёлтыми — чёрными, пустыми.

Третий — человек. Был человеком. Одежда его была просто лохмотьями, но Эмиль узнал ткань. Ту самую, что он видел на мельнице. Ту, что была похожа на одежду Хайнца. Лицо его было серым, глаза закатились, рот приоткрыт, и из него тянулась тонкая нить серебристой слюны. Он шёл, шатаясь, но шёл — ведомый, пустой, одержимый. Или хуже.

— Мерон, — прошептал Хайнц. Эмиль увидел, как лицо старосты побелело. — Это ж Мерон… Он ушёл в лес три дня назад. Говорил, грибы собирать…

Староста сжал факел так, что затрещали костяшки пальцев.

---

Демон на пороге часовни не оборачивался на своих слуг. Ему было важно только стекло. Он сделал шаг внутрь.

— Замыкаю круг! — крикнула Хильда, и голос её зазвенел.

Свечи в часовне взметнулись ярким пламенем. Руны, начертанные вокруг здания, вспыхнули бледным светом — и Эмиль почувствовал, как воздух стал плотным, как стена. Демон дёрнулся, пытаясь развернуться, но круг уже сомкнулся. Он был внутри.

Хильда стояла на пороге, раскинув руки. Её лицо было белым, губы шевелились — она читала имена, держала круг, вкладывала в него всю свою память, всю свою жизнь.

— Эмиль! — крикнула она. — Сейчас!

Снаружи раздался звук арбалета. Лукас стрелял.

Эмиль услышал, как болт вошёл в плоть большого магзверя — глухой, мокрый удар. Зверь взревел, но не упал. Он бросился вперёд, к рву.

— Держать! — голос Хайнца.

Томас встретил зверя у рва. Его молот был не кузнечным — боевым, тяжёлым, каким забивают сваи. Первый удар пришёлся в плечо твари — и Эмиль услышал, как хрустнули кости. Но магзверь не остановился. Он хватался за край рва когтями и лез.

Второй, быстрый, уже перемахнул ров там, где колья были редки. Он двигался к часовне сбоку, выбирая момент.

Одержимый — Мерон — стоял неподвижно. Он смотрел на Хильду пустыми глазами. Из его рта тянулась серебристая нить — она тянулась к демону, к стеклу, к чему-то, чего Эмиль не видел.

---

В часовне демон повернулся к Эмилю. Безликий, безымянный. В тесном пространстве он казался огромным, заполняющим собой весь свет.

— Отдай, — прошептал он. Голос его был скрежетом камня, треском пламени. — Оно моё. Моё лицо. Моё имя.

Стекло в руке Эмиля билось, как пойманная птица. Оно хотело к демону. Пальцы начали разжиматься — не по своей воле.

Камень в левой руке холодил ладонь, помогая держаться.

Эмиль сжал стекло сильнее. Оно билось, пульсировало, тянуло — но он держал. Камень помогал не отпустить, не отдать, не поддаться.

— Иди сюда, — прошептал Эмиль. — Хочешь его? Иди.

Он потянул стекло вперёд, как приманку на удочке. Демон потянулся к нему, его длинные пальцы почти коснулись руки Эмиля. Тот почувствовал холод, идущий от него, — не физический, тот, что пробирал до костей, до самой памяти.

— Стоять, — сказал Эмиль, и голос его прозвучал странно — твёрдо, почти приказом.

Демон замер.

На миг.

Этого хватило.

Эмиль отступил ещё на шаг, и теперь они оба были у алтаря. Спирали, вырезанные в камне, начали светиться — тускло, но он это видел. Магия древняя, вросшая в камень за десятилетия молитв, откликнулась на присутствие того, кто забыл своё лицо.

Руны тянули. Не Эмиля — его. Опутывали невидимыми нитями, замедляли движения.

Демон дёрнулся. Впервые в его движениях появилось что-то человеческое — растерянность.

— Что… — прошелестел он. — Что ты сделал?

Стекло в руке Эмиля билось сильнее, почти вырывалось, но он чувствовал: оно не хотело к демону. Оно хотело от него. Он видел — в глубине кристалла алое и голубое метались, сталкивались, разбегались. То, что было заперто внутри, тоже боялось.

Снаружи раздался крик Томаса:

— Держи его! Держи!

Эмиль краем глаза видел в приоткрытую дверь, как большой магзверь рухнул в ров, пробив колья, но всё ещё пытался выбраться, хватаясь за край окровавленными когтями. Томас бил его молотом снова и снова, и каждый удар был как удар по наковальне.

Лукас стрелял во второго — быстрая тварь уворачивалась, но болт всё же задел её плечо, и она взвизгнула — тонко, противно.

Хайнц стоял перед одержимым. Староста сжимал факел, и лицо Мерона в свете огня казалось восковой маской.

— Мерон, — сказал Хайнц, и голос его дрожал. — Ты меня слышишь? Вернись. Ты нужен деревне.

Одержимый не отвечал. Тонкая серебристая нить тянулась от его рта к часовне, к демону. Он был проводником. Или приманкой.

Малышка бросилась на одержимого, схватила зубами за штанину, тянула, рычала. Мерон не падал, но спотыкался, и нить на миг истончалась.

Хильда стояла на пороге, раскинув руки. Лицо её было белым, губы шевелились — имена, имена, имена. Круг держался, но Эмиль видел, как подрагивали её колени. Она не упадёт. Пока может стоять.

---

В часовне демон снова потянулся к стеклу. Руны алтаря держали его, замедляли, но не останавливали. Он был сильнее, чем Эмиль думал.

— Оно моё, — прошипел он. — Отдай.

Эмиль почувствовал, как пальцы правой руки немели. Стекло становилось тяжёлым, невыносимо тяжёлым, тянуло вниз, к полу, к демону. Камень в левой руке холодел, но уже не помогал так, как раньше.

Демон приблизился. Шаг. Ещё шаг.

Теперь они были почти вплотную. Эмиль видел — если это можно было назвать видением — его лицо. Пустоту, которая смотрела на него. В ней не было злобы. Только голод. И что-то ещё. Страх? Неужели он тоже боялся?

— Ты забыл, — сказал Эмиль. Голос срывался, но он продолжал. — Ты забыл, кто ты. Без этого стекла ты никто. Даже имени у тебя нет.

Демон замер.

— Я… — прошелестел он. — Я…

Он не мог закончить. Не помнил.

Стекло в руке Эмиля пульсировало в последний раз — сильно, почти болезненно — и затихло. Оно больше не вырывалось. Оно ждало.

Эмиль сжал камень в левой руке. Он был тяжёлым, холодным, почти ледяным. Стекло между ними было как сердце, бьющееся в такт двоим.

— Прости, — прошептал Эмиль. Не демону. Себе? Стеклу? Тому, кем оно было когда-то?

Демон сделал шаг. Руны алтаря вспыхнули, держали его, но он тянулся, тянулся, пальцы почти касались запястья Эмиля.

Эмиль поднял камень.

---

Камень опустился на стекло с глухим, мокрым звуком — не звоном, не хрустом, а чем-то живым, что ломалось.

Стекло взорвалось.

Не осколками — светом.

Голубое и алое вспыхнули одновременно, смешались, рванулись наружу. Эмиль почувствовал, как волна прошла сквозь него — холодная, голодная, ищущая. Камень в его руке нагрелся, вспыхнул белым, и свет остановился.

Вот он, перед ним. Растекался по воздуху, как масло по воде, — голубые, синие, алые пятна. В них — лица. Эмиль видел их мельком, как отражения в мутной воде.

Лицо женщины с длинными тёмными волосами. Она смеялась.

Лицо старого воина со шрамом на щеке. Он смотрел вдаль.

Лицо ребёнка. Мальчик лет семи, с широко открытыми глазами.

Их лица. Не демона. Тех, кого он убил. Тех, чью память украл, чьи лица носил вместо своего.

Свет кружился по часовне, касался стен, алтаря, рун — и погас.

---

Демон стоял на том же месте, где был. Но теперь он был другим.

Руки опущены. Плечи ссутулились. Он стал меньше — не ростом, а… присутствием. Как будто из него вынули стержень, на котором держалась его форма.

Пустота на месте лица менялась. Эмиль видел — под гладкой кожей что-то двигалось. Проступало. Тонкие черты, смутные, как набросок углём по сырой штукатурке.

Рот. Нос. Глазницы.

Они были. Но они были пусты.

Демон поднял руки, посмотрел на них, повернул, как человек, который видит себя впервые.

— Я… — прошелестел он. Голос его теперь был тише, не страшнее ветра за окном. — Я не… Я уйду.

Он не закончил. Осел на колени. Прямо у алтаря.

Руны больше не держали его. Не нужно.

---

Эмиль услышал крик за стеной храма. Не человеческий — звериный, полный боли и ужаса.

Большой магзверь, который уже почти выбрался из рва, замер. Его жёлтые глаза потускнели. Он сделал шаг, другой — и повалился на бок, тяжело, как срубленное дерево. Не дёргался. Просто… гас.

Второй, быстрый, взвизгнул высоко и тонко и бросился прочь, в лес. Но пробежал только несколько шагов. Ноги его подкосились, он упал в траву и затих, свернувшись клубком, как побитая собака.

Одержимый — Мерон — стоял на том же месте, где его держал Хайнц. Серебристая нить, тянувшаяся от его рта к часовне, оборвалась, растаяла в воздухе, как дым. Тело его обмякло, он упал на колени. Из горла вырвался звук — не крик, не стон, просто выдох. Долгий, полный.

Хайнц бросил факел, подхватил его под мышки, потащил от часовни.

— Мерон! Мерон, ты меня слышишь?

Староста тряс его за плечи, и в глазах одержимого появилась осмысленность. Мутная, слабая, но живая.

— Хайнц… — голос его едва слышен. — Что… что со мной было?

---

— Нет, — сказала Хильда. Голос её был низок и твёрд, как удар колокола.

Она не отошла от порога. Наоборот — сделала шаг внутрь, замыкая пространство собой.

— Я не отпущу тебя. Ты убьёшь снова. Найдёшь новое лицо, новую память. Может быть, не здесь. Может быть, через сто лет. Но ты вернёшься.

Демон замер. Пустота его лица смотрела на жрицу.

— Отпусти, — прошелестел он. — Я уйду. Забуду. Стану никем.

— Ты уже никто, — ответила Хильда. — Но ты опасен. И я не позволю тебе уйти.

Она подняла руки. В одной — медальон с раскрытой ладонью. В другой — горсть полыни, которую она не рассыпала.

— Ты говорил, что помнишь их лица. Я помню их лучше.

Она начала читать.

Не шёпотом — голос её набирал силу, заполнял часовню, и в нём звучали не одна Хильда, а десятки голосов. Те, кого она помнила. Те, кого демон убил. Те, чьи лица он носил.

— Марта. Йохан. Лизхен. Вильгельм. Софи. Карл. Анна…

Имена. Десятки имён. Те, что она называла у алтаря каждый день. Те, что впитались в стены, в камень, в руны, которые чертил её дед.

Полынь в её руке вспыхнула — не огнём, светом. Белым, чистым светом, который заполнил часовню, вытесняя тени.

Демон закричал.

Впервые Эмиль услышал его настоящий голос — не шелест, не шёпот, а вой. Вой зверя, который терял последнее.

— Нет! — закричал он. — Я уйду! Я уйду!

— Слишком поздно, — сказала Хильда.

Она сделала шаг вперёд, и свет, идущий от неё, коснулся демона.

Он горел.

Не огнём — памятью. Лица, которые он украл, вырывались из него, проходили сквозь свет и таяли, освобождённые. Женщина с тёмными волосами. Старый воин. Мальчик. И другие. Десятки других.

Каждое лицо, проходя сквозь Хильду, оставляло на ней след. Эмиль видел, как её волосы седели на глазах. Как морщины прорезались на лбу, у глаз, у губ. Как она становилась старше с каждым именем, с каждым освобождённым лицом.

— Хильда! — крикнул он, делая шаг к ней.

— Не подходи! — её голос был всё ещё твёрд. — Стой на месте!

Демон сжимался. Он становился меньше, бледнее, прозрачнее. Лица уходили из него одно за другим, и с каждым он терял себя.

Последнее лицо. Ребёнок. Мальчик с широко открытыми глазами.

Он прошёл сквозь Хильду — и она осела на колени.

Глава 9

Хильда стояла на коленях у алтаря. Лицо её было лицом старухи. Глубокие морщины, седые волосы, руки, покрытые старческой пигментацией. Но глаза — глаза её были молоды, ясны и спокойны.

Демон перед ней был тенью. Тонкой, серой, почти прозрачной. У него не было лица, не было рук, не было формы. Только смутное очертание, которое колебалось, как дым на ветру.

— Я… — голос его теперь был не шелестом, не воем. Просто звук. Тихий, умирающий. — Я ничего не помню.

— Знаю, — сказала Хильда. — Иди в предназначенное тебе место. Туда, где не останется от тебя ни следа, ни памяти.

Она подняла руку — медленно, с трудом — и дунула на тень.

Та рассыпалась.

Как пыль на ветру. Как дым над костром. Как память, которую больше некому хранить.

Тень исчезла.

Часовня наполнилась светом — простым, утренним, который лился из открытой двери.

Эмиль бросился к Хильде, упал на колени рядом. Она сидела, опершись на алтарь, и улыбалась. Улыбка её была молодой, живой, не в лад с измождённым лицом.

— Не плачь, парень, — сказала она, и голос её был слаб, но спокоен. — Я давно была готова. С тех пор, как встретила его в первый раз.

Эмиль сжал её руки — холодные, сухие, в старческих пятнах.

— Мы победили, победили! Но ты отдала свою жизнь. Ради меня, деревни. Ради тех, кто был тебе дорог и кого ты помнила. Хильда кивнула.

— Я помнила их. Это было моё послушание. То, то я несла долгие годы. В центре нашего культа лежит идея, что мы обязаны хранить память о тех, кто ушел раньше чем был предначертан его час, и не смог выполнить главное дело своей жизни. Чтобы в наших молитвах и памяти они сохранились. Теперь они свободны, я чувствую это. И я свободна.

Она посмотрела на алтарь, где лежали осколки стекла и серый камень.

— Ты хотел победить его окончательно. Мы победили. Дорогой ценой.

Её глаза закрылись.

— Хильда! — Эмиль тряхнул её за плечи, но она не открыла глаз.

— Тише, — прошептала она. — Я не умираю. Я просто… устала. Дай мне отдохнуть.

Она затихла. Дыхание её было слабым, но ровным.

Жива.

---

Эмиль вышел на порог, и солнце ударило в глаза. Люди обернулись к нему — Томас, Лукас, Хайнц, который всё ещё держал Мерона. Фин подошёл ближе, опираясь на палку. Малышка тёрлась о его ноги.

— Что там? — спросил Хайнц. — Что с Хильдой?

— Она жива, — сказал Эмиль. — Но… она отдала все свои силы, магия просто выжала её. Исчерпав свою манну она стала отдавать свои жизненные силы. И теперь она стара.

Он посмотрел на свои руки. Кровь засохла, смешавшись с чем-то серебристым. На ладонях были мелкие порезы от осколков, которых больше не было.

— Демон ушёл, — сказал он. — Навсегда.

Фин посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Хильда сделала то, что должна была. Она защищала нас. Теперь её дело — наше.

Он положил руку Эмилю на плечо.

— Ты тоже, парень. Ты записал всё. Значит, никто не забудет.

---

Эмиль вернулся в часовню. Хильда сидела у алтаря, прислонившись спиной к камню. Глаза её были закрыты, дыхание ровное, но слабое. Она спала.

Он сел на пол, прислонившись спиной к той же алтарной плите, чувствуя, как холод камня проникал сквозь рубаху. Достал гримуар.

Перо скрипнуло по бумаге.

«Демон уничтожен. Окончательно.

Я не знаю, было ли у него имя. Может быть, когда-то, очень давно, он был кем-то. Но он забыл. Он крал лица, крал память, крал смерть. И носил их вместо своего имени.

Мы разбили стекло. Оно было не ключом — оно было им. Его памятью, его лицом, его душой, если у таких, как он, есть душа. Осколки рассыпались светом, и из них вышли те, кого он убил. Их лица. Их память.

И тогда Хильда встала на пороге.

Она не отпустила его. Она призвала всех, кого помнила. Все имена, которые хранила в себе годы. Марту. Йохана. Лизхен. И других. Тех, чьи лица носил демон. Тех, кого он убил до них. Она отдала им свою память, свою жизнь, свою молодость — всё, что у неё было.

Лица проходили сквозь неё, один за другим. С каждым именем демон становился меньше, слабее, прозрачнее. А Хильда становилась старше. Последним был ребёнок. Мальчик с широко открытыми глазами. Он прошёл сквозь неё — и демон рассыпался.

Как пыль. Как дым. Как память, которую больше некому хранить.

Хильда жива. Я сижу рядом с ней, пока она спит. Её лицо — лицо старой женщины. Глубокие морщины, седые волосы, руки, покрытые пятнами. Но когда она открывает глаза, они молоды. И в них — все те, кого она помнила. Теперь они свободны, но они остались с ней. Или она осталась с ними.

Я не знаю, что такое святая магия. Хильда говорила, что это не сила богов — это сила памяти. Сегодня я понял, что она имела в виду.

Демон не вернётся. У него нет лица, нет имени, нет тех, кто его помнит. Он стал никем. И это хуже смерти.

Я записываю это, чтобы помнили. Чтобы знали: демона можно победить не мечом. Не заклинанием. Памятью. Именами. Тем, что мы помним.

Мы заплатили за это. Хильда заплатила.

Но мы живы.

Деревня Валь. Часовня Памяти.

— Эмиль, ученик мага.»

Перо замерло. Эмиль посмотрел на написанное. Слова расплывались перед глазами — от усталости, от того, что в часовне стало темно, или от чего-то другого. Он провёл рукой по лицу, и пальцы оказались мокрыми.

Рядом кто-то шевельнулся.

— Закончил? — голос Хильды был слаб, но в нём было то, что было всегда — спокойствие, тепло.

Эмиль повернулся. Она открыла глаза и смотрела на него. Издалека, из глубины морщин и седины, но глаза были те же. Ясные, живые.

— Да, — сказал он. Голос дрожал. — Я записал всё. Чтобы помнили.

Она кивнула, медленно, с трудом.

— Хорошо. — Она посмотрела на алтарь, где лежали осколки стекла и серый камень. — Значит, не зря.

Она закрыла глаза и снова затихла. Дыхание её было ровным. Она просто спала.

Глава 10

Эмиль закрыл гримуар, но не убрал его. Слова, которые он только что написал, ещё не просохли, но он знал: они не последние.

— Нет, — сказал он. — Ещё не всё окончено.

Хильда открыла глаза. В их глубине не было удивления, только усталое понимание.

— Стекло. Круг на мельнице. Кто-то начертил эту спираль. Кто-то знал, что делать. Кто-то принёс туда стекло — или знал, где его найти.

Он посмотрел на неё.

— Ткань. На мельнице. Кусок ткани, похожий на одежду Хайнца. С тёмными пятнами. Я не сказал тебе тогда. Думал, не важно. Но это важно.

Хильда медленно кивнула. Морщины на её лице стали глубже в свете сальных свечей.

— Ты думаешь, кто-то из деревни?

— Не знаю, — честно ответил Эмиль. — Но кто-то призвал его. Демон не пришёл сам — его позвали. Спираль против солнца, ямка для стекла. Это не случайность. Кто-то хотел, чтобы он пришёл.

Он достал карту, расстелил на полу у алтаря. Водил пальцем по знакомым отметкам: мельница, пастбище, овраг, старая тропа.

— Фин говорил, что в лесу что-то меняется. Растения, которых не было. Тропа стала шире. А потом — стекло. Круг на пастбище. Пропавшие овцы. И на мельнице — призывной круг. Кто-то готовил его. Ждал.

Он поднял взгляд на Хильду.

— Если мы оставим всё как есть, если закопаем осколки и уйдём, тот, кто это сделал, может попробовать снова. Найдёт другой кристалл. Начертит другую спираль. Призовёт другого демона.

— Ты прав, — сказала Хильда. — Я не хотела думать об этом. Слишком устала. Слишком хотела верить, что всё кончено.

Она повернулась к алтарю, где лежали осколки стекла — тусклые, мёртвые.

— Ткань… ты сказал, похожа на одежду Хайнца?

— Да. Такая же ткань, тёмно-серая. И пятна.

— Хайнц не мог этого сделать. Я знаю его с детства. Но кто-то из деревни… или тот, кто пришёл недавно.

Она открыла глаза и посмотрела на Эмиля.

— Ты должен рассказать Хайнцу. И Фину. И Томасу с Лукасом — они сегодня показали себя. Им нужно знать, что опасность не прошла.

Она попыталась подняться, но ноги не слушались, и она осела обратно, опираясь на алтарь.

— Я не смогу пойти с тобой, — сказала она. Голос её дрожал — впервые за всё время, что Эмиль её знал. — Я не смогу прочитать имена. Не смогу держать круг.

Она взяла его руку. Ладонь её была холодной, сухой, старческой, но хватка крепка.

— Но ты сможешь. Ты видел его. Ты знаешь, как он думает. Ты разбил стекло, когда я не смогла.

Она посмотрела ему в глаза, и в её взгляде была не просьба. Приказ. Последний.

— Найди того, кто это сделал. Узнай, зачем. И если нужно — останови. Ты справишься. Ты уже справился.

Она отпустила его руку и откинулась на алтарь.

— А теперь иди. Времени мало. Пока они не разошлись по домам. Пока следы на мельнице не остыли.

Эмиль вышел из часовни. Солнце уже поднялось, но свет его казался бледным, выцветшим, как старая ткань. Люди собирались у входа — Хайнц, Томас, Лукас. Фин сидел на пригорке с Малышкой, перевязывал ногу. Мерона уже увели в дом — он был жив, но слаб, и его нужно было выхаживать.

Все обернулись к нему.

Хайнц сделал шаг вперёд.

— Как Хильда? Жива?

— Жива, — ответил Эмиль. — Но стара. Обессилена. Магия ушла из неё. Она не сможет больше…

Он замолчал, подбирая слова.

— Она не сможет больше быть жрицей. Не сможет защищать деревню.

Лица стали серьёзнее.

— Но это не всё, — продолжал он. — Демон ушёл. Уничтожен. Но кто-то призвал его. Спираль на мельнице, стекло, круг на пастбище — это не случайность. Кто-то хотел, чтобы он пришёл.

Он посмотрел на Хайнца.

— На мельнице я нашёл кусок ткани. Такой же, как у тебя. С тёмными пятнами. Кровь, может быть. Кто-то из деревни или тот, кто приходил недавно, готовил это место. Призывал демона.

Тишина стала плотной, почти осязаемой.

Томас сжал молот. Лукас отступил на шаг, оглядываясь на остальных. Хайнц побледнел.

— Моя ткань? — переспросил он. — Ты уверен?

— Не твоя, — поправил Эмиль. — Похожая. Но кто-то носил такую же. Недавно. И этот кто-то был на мельнице.

Хайнц стоял, опершись на палку, лицо его было серым. Он молчал, переваривая услышанное.

— Хайнц, — сказал Эмиль. — Ткань, которую я видел на мельнице — тёмно-серая, грубая, как у тебя. В деревне кто-то ещё носит такую?

Староста поднял голову. Глаза его были сужены, он смотрел не на Эмиля — куда-то в сторону, на дома, на людей, которые начали выходить из-за укрытий, услышав, что бой закончился.

— Такая ткань, — сказал он медленно, — она у меня домотканая, не покупная от ткача. Её моя жена ткала. У Мерона тоже была похожая , серая, но старая, вся в заплатках.

Он замолчал, и Эмиль увидел, как его лицо менялось.

— Хайнц? — Эмиль сделал шаг вперёд. — Кто?

Староста сглотнул. Посмотрел на Эмиля, и в его взгляде была не гнев, не подозрение. Боль.

— У Фердинанда такая же куртка. Ему моя жена как раз отрез домотканого сукна подарила на нее. Мой шурин. Живёт на отшибе, у старой тропы. Он… он после смерти жены совсем один. В лес уходит, по нескольку дней не возвращается.

Он провёл рукой по лицу.

— Вчера его никто не видел. Я думал, опять в лесу. Он часто там. Говорит, травам молится, с деревьями разговаривает. Люди смеются, но он безобидный. Всегда был безобидный.

Томас подошёл ближе, лицо его напряглось.

— Фердинанд? Тот, что на прошлой неделе приносил Хильде коренья? Сказал, что нашёл их в овраге, где раньше ничего не росло?

Хайнц кивнул.

— Он говорил, что лес меняется. Что тропа стала шире. Я не придал значения. Думал, старый дурит.

Он посмотрел на Эмиля, и в его глазах появился страх. Не перед демоном. За своего.

— Ты думаешь, это он? Он призвал… это?

Эмиль прокрутил в голове всё, что видел, слышал, знал.

Фин говорил: в овраге за мельницей появились растения, которых там не было. Тропа к Долине Штилле стала шире. Мерон ушёл в лес и пропал — а потом его нашли на мельнице, одержимого, с серебристой нитью, тянущейся к демону.

Фердинанд жил у старой тропы. У него была такая же куртка, как у Хайнца. Он ходил в лес. Он нашёл коренья там, где их раньше не было.

И кто-то начертил спираль на мельнице. Кто-то принёс туда стекло. Кто-то оставил кровавый след.

Не демон. Человек.

— Он не призывал демона, — сказал Эмиль медленно. — Не нарочно. Я думаю… я думаю, он нашёл что-то в лесу. Стекло, может быть, или место, где оно лежало. Или оно нашло его.

Он посмотрел на Хайнца.

— Ты говоришь, он после смерти жены один. Ходит в лес, разговаривает с деревьями. Если он нашёл стекло, если оно… показало ему что-то. Пообещало. Демоны так делают. Они дают то, чего не хватает. Память. Лицо. Голос.

Хайнц закрыл глаза.

— Грета. Он до сих пор не может. Каждый день на могилу ходит, цветы носит. Говорит, что иногда слышит её. В ветре, в воде.

Он открыл глаза, и в них были слёзы.

— Стекло могло показать ему её. Пообещать вернуть.

Томас сжал молот.

— Если он на мельнице был, если это он спираль начертил… он мог не знать, что делает. Демоны обманывают. Он думал, что вернёт её.

— Или знал, — тихо сказал Лукас, который всё это время стоял в стороне, прижимая к груди арбалет. — Или ему было всё равно, лишь бы она вернулась.

Хайнц посмотрел на него, и Лукас опустил глаза.

— Мы должны найти его, — сказал Эмиль. — Не для того, чтобы наказать. Чтобы понять. И чтобы убедиться, что он не попробует снова. С другими осколками. С другой магией. Как нибудь ещё.

Глава 11

Хайнц выпрямился. Он был стар, он устал, но сейчас в нём проснулось что-то другое — то, что держало деревню вместе уже сорок лет.

— Я пойду с тобой, — сказал он. — Если это Фердинанд… я должен быть там.

Томас сделал шаг вперёд.

— Я тоже. Если он не один, если там что-то осталось…

— Нет, — перебил Хайнц. — Ты остаёшься здесь. С Лукасом. Смотрите за деревней. За Хильдой. За Мероном. Если мы не вернёмся к вечеру…

Он не договорил.

Томас хотел спорить, но Хайнц посмотрел на него так, что кузнец опустил молот.

— Хорошо, — сказал Томас глухо. — Но если что…

— Ничего не будет, — ответил Хайнц.

Он повернулся к Эмилю.

— Ты идёшь?

— Малышка пойдёт с нами, — сказал Эмиль. — Фин говорил, она чует магию и опасность. Если Фердинанд ещё под влиянием, она предупредит.

Хайнц кивнул.

Фин, который всё это время сидел на пригорке, перевязывая ногу, поднял голову.

— Возьми, — сказал он, протягивая короткий кожаный поводок. — Если она начнёт рваться вперёд и лаять — не отпускай. Если замрёт и прижмётся к земле — стойте. Не идите дальше.

Он посмотрел на собаку, и та вильнула хвостом, словно понимала, о чём речь.

— Она умная. Слушайте её.

Малышка подбежала к Эмилю, он накинул поводок ей на шею — не затягивая, просто чтобы чувствовать. Она лизнула его руку и посмотрела в сторону леса. Готова.

---

Они шли втроём — Эмиль, Хайнц и Малышка. Тропа от деревни к отшибу шла вдоль ручья, мимо старых ив, мимо поля, где уже начали убирать сено. Солнце поднялось выше, но день не становился светлее — над лесом висела лёгкая дымка.

Малышка бежала впереди, натягивая поводок, но не рвалась. Она то останавливалась, принюхивалась, то снова бежала. Хайнц шёл молча, опираясь на палку.

— Фердинанд, — сказал он наконец, не глядя на Эмиля, — не плохой человек. Он просто… сломался. Когда Грета умерла, он перестал быть собой.

Он замолчал, потом добавил:

— Мы с женой звали его к себе, говорили: переезжай, не сиди один. Он не хотел. Говорил, что она приходит к нему во сне. Что если уйдёт, она не найдёт дорогу.

Староста покачал головой.

— Я думал, это горе. Все так думали. А может…

Он не договорил. Малышка впереди вдруг остановилась, замерла. Шерсть на загривке поднялась, но она не лаяла. Только смотрела вперёд, на тропу, которая ныряла в лес.

Эмиль натянул поводок.

— Что там? — прошептал он.

Малышка не ответила. Она сделала шаг назад, потом ещё один. Прижалась к его ноге.

---

Дом Фердинанда стоял на поляне, в тени старых дубов. Небольшой, с покосившейся крышей, с огородом, который давно никто не полол. Дверь была закрыта, ставни заперты. Ни дыма из трубы, ни голосов. Тишина.

Но Эмиль заметил: трава перед домом была примята. Кто-то ходил здесь сегодня. Или вчера.

Хайнц подошёл к двери, поднял руку, чтобы постучать, но Малышка вдруг рванулась вперёд, натягивая поводок до предела. Она не лаяла, но рычала — глухо, предупреждающе. И смотрела не на дом.

На огород. Туда, где среди сорняков стояла старая каменная плита, почти скрытая высокой травой. Надгробие. Греты.

И перед ним кто-то стоял.

Фердинанд.

Он не оборачивался. Стоял, опустив плечи, и смотрел на могилу. На руках у него была тёмно-серая куртка. Такая же, как у Хайнца. На плече — тёмное пятно. Не грязь.

Хайнц замер.

— Фердинанд, — позвал он тихо.

Тот не обернулся.

— Фердинанд, это я, Хайнц. Твой шурин. Ты меня слышишь?

Молчание.

Малышка рычала громче. Шерсть на её спине стояла дыбом.

Эмиль почувствовал это — слабый, едва уловимый запах. Железо и гроза. Тот самый запах, что был на пастбище. На мельнице.

Он здесь. Или что-то осталось здесь.

Эмиль осторожно коснулся руки Хайнца, привлекая его внимание. Староста вздрогнул — так сильно он сосредоточился на фигуре шурина.

— Отойди назад, — прошептал Эмиль. — Если он всё ещё под влиянием, это может быть опасно.

Хайнц посмотрел на него, и в его глазах боролись долг и страх. Он покачал головой, хотел возразить, но Малышка в этот момент рыкнула громче, и он отступил. Медленно, тяжело, опираясь на палку. Остановился в десятке шагов.

— Фердинанд, — позвал он ещё раз. — Ты меня слышишь? Это я, Хайнц. Мы пришли помочь.

Тишина.

Эмиль медленно, не делая резких движений, перевёл взгляд с Фердинанда на землю вокруг. Малышка прижалась к его ноге, но рычала не переставая. Он погладил её по голове, успокаивая, и начал осматриваться.

Трава перед домом была примята — не хаотично, а ровными полосами. Кто-то ходил туда-сюда, от дома к могиле и обратно. Много раз.

На крыльце он заметил горсть сухих трав. Полынь. Такую же, как у Хильды. Но здесь она была перевязана чёрной нитью — не для защиты. Для призыва. Он читал о таком в старых книгах: полынь может притягивать, если её перевязать против солнца.

У порога — небольшой глиняный горшок, разбитый. Внутри — пепел и что-то тёмное, спекшееся. Свечи. Чёрные свечи.

И у могилы Греты — осколок стекла.

Не такой, как тот, что они разбили в часовне. Меньше. Тусклее. Но такой же формы. И на нём — следы крови. Свежей.

Фердинанд порезался. Или…

Эмиль перевёл взгляд на его руку. Левая ладонь была сжата в кулак, и между пальцами темнело что-то блестящее. Стекло. Ещё один осколок.

Фердинанд наконец повернулся.

Лицо его было серым, осунувшимся, глаза запали. Но взгляд не был пустым — в нём было что-то. Боль. И надежда.

Он посмотрел на Хайнца, потом на Эмиля. Губы его шевельнулись.

— Я не хотел, — сказал он, и голос его был скрипом несмазанной двери. — Я не знал, что так будет.

Он разжал ладонь, и осколок стекла упал в траву.

— Она говорила со мной. Грета. Через стекло. Я слышал её голос. Она сказала, что если я сделаю круг, если принесу осколок, она вернётся.

Он посмотрел на могилу.

— Я сделал, как она сказала. На мельнице. Она сказала, что ей нужна жертва. Овцы. Я привёл овец. Она сказала, что нужен проводник. Я отвёл Мерона туда. Я не знал, что он действительно пойдёт за мной. Я не знал, что…

Он замолчал. Плечи его тряслись.

— А потом она перестала быть Гретой.

Глава 12

Эмиль сделал шаг вперёд. Малышка шла рядом, прижавшись к ноге, но больше не рычала. Хайнц замер за спиной.

— Фердинанд, — сказал Эмиль тихо, чтобы не спугнуть. — Меня зовут Эмиль. Я тот, кто разбил стекло в часовне.

Фердинанд поднял голову. Глаза его были красными, опухшими, но в них появилось что-то похожее на надежду.

— Демон уничтожен, — продолжал Эмиль. — Не ушёл. Уничтожен. Хильда отдала свою память, свою молодость, чтобы освободить тех, чьи лица он украл. Его больше нет.

Фердинанд посмотрел на свои руки. На пустую ладонь, из которой только что выпал осколок.

— А Грета? — голос его сорвался. — Она… она говорила со мной. Я слышал её. Она смеялась. Она звала меня.

Эмиль сделал ещё шаг. Теперь они были в трёх шагах друг от друга.

— Это был не её голос, — сказал он мягко, но твёрдо. — Демон украл её лицо, её память, когда она умирала. Он носил их в себе. Он использовал их, чтобы приманивать людей. Чтобы заставлять их делать то, что он хочет.

Фердинанд сжал кулаки. Плечи его тряслись.

— Но я слышал… я клянусь, я слышал. Она звала меня по имени. Она говорила, что соскучилась. Что хочет вернуться.

— Потому что он знал, как ты любишь её. Потому что он чувствовал твою боль. Демоны — они охотятся на таких. На тех, кто потерял слишком много. Они дают то, чего не хватает. Голос. Лицо. Обещание.

Фердинанд посмотрел на могилу. Надгробная плита была почти скрыта травой, но он, казалось, видел её сквозь землю и камень.

— Я привёл овец, — прошептал он. — Я отвёл Мерона туда. Я думал, если я дам ему то, что он просит, он вернёт мне её. Хоть на миг. Хоть на одно слово.

Он опустился на колени. Прямо в траву, перед могилой.

— А потом она перестала быть Гретой. Голос изменился. И лицо… у него не было лица.

Малышка подошла к нему. Осторожно, мягко. Эмиль ослабил поводок, и она ткнулась носом в его ладонь. Фердинанд вздрогнул, потом медленно, очень медленно погладил собаку по голове.

— Её больше нет, — сказал он. Не вопрос. Утверждение.

— Нет, — ответил Эмиль. — Но её память осталась. Хильда помнила её. Я записал в книгу всё, что узнал. Если хочешь, я запишу и её имя. Чтобы его помнили. По-настоящему.

Фердинанд поднял голову. Глаза его были мокры, но в них появилось что-то живое. Наивное.

— Ты запишешь?

— Запишу. И расскажу тем, кто будет учиться после меня. О том, что случилось. О том, как демон пытался вернуть себе лицо за счет душ человеческих. И о том, как его остановили.

Эмиль протянул руку.

— Но сначала — отдай мне осколки. Все, что у тебя есть. Их нужно унести из деревни. Уничтожить, если это получится. Или хотя бы закопать там, где никто не найдёт.

Фердинанд посмотрел на его руку. Медленно, словно через силу, разжал кулак. На ладони было два маленьких осколка. Тусклых, почти прозрачных. И один, что упал в траву.

— Третий, — сказал он, кивая. — Там, где я нашёл их. В овраге, у старого пня. Там ещё есть.

---

Хайнц подошёл, опустился на колени рядом с шурином, обнял его за плечи.

— Пойдём домой, — сказал он. — Пойдём, Фердинанд. Грета… Грета там, где ей место. Не в стекле. В памяти.

Фердинанд кивнул. Позволил поднять себя, опёрся на руку старосты. Малышка бежала рядом, виляя хвостом.

— Ты обещал записать её имя, — сказал Фердинанд, оборачиваясь к Эмилю с каким -то детским выражением лица. — Ты запишешь? Точно запишешь? Я сам неграмотный. Запиши ее чтобы помнили. Обязательно.

— Запишу, — ответил Эмиль. — Грета. Жена Фердинанда. Её будут помнить.

Они шли обратно в деревню. Фердинанд между Эмилем и Хайнцем, Малышка впереди. Солнце уже клонилось к закату, и лес за спиной темнел, но дымка над ним рассеялась.

Когда они вышли на окраину, их встретили. Томас стоял у ворот с молотом, Лукас с арбалетом. Увидев Фердинанда, они расслабились, но не до конца.

— Всё кончено, — сказал Хайнц. — Демон уничтожен. Фердинанд… он вернулся.

Томас посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.

— Идём. Хильда ждёт.

Хильда сидела у алтаря, укрытая пледом. Лицо её было лицом старой женщины, но глаза молоды, когда они вошли. Фердинанд остановился на пороге, не решаясь войти.

— Прости меня, — сказал он. — Я не знал…

— Знаю, — ответила Хильда. — Иди сюда.

Он подошёл, опустился на колени. Хильда положила руку ему на голову — сухую, старческую, но твёрдую.

— Ты сделал зло, — сказала она. — Но ты не знал. Демон обманул тебя. Теперь ты должен жить с этим. И помнить.

Она убрала руку.

— А теперь — осколки. Все. Эмиль, ты знаешь, что делать.

Эмиль высыпал на алтарь то, что собрал. Три маленьких осколка. Они лежали рядом с камнем, тусклые, мёртвые. Ничего не осталось от того голубого и алого свечения.

— В овраге, у старого пня, есть ещё, — сказал он. — Фердинанд сказал.

Хильда кивнула.

— Завтра. Ты пойдёшь с Фином и Малышкой. Найдёте всё. И закопаете там, где никто не найдёт. Глубоко. Уничтожить их камнем на алтаре уже не получится. - Жрица неловко развела руками - У меня нет сил чтобы влить их в алтарь, и чтобы направить силу твоей магии против осколка . А у тебя одного это не выйдет - все-таки ты маг, а не жрец. Остаётся их закопать. Силы в них уже нет, она ушла вместе с демоном, который был заключён в этих осколках.

Жрица покачала головой:

— Интересно, кто сделал это с ним однажды? —Она посмотрела на Эмиля.

— А теперь — ступай. Отдыхай. Ты заслужил.

Эмиль сидел на скамье в часовне, раскрыв гримуар. Свеча догорала, но он успевал.

Последние строки:

«Имя Греты записано. Имя Фердинанда — тоже. Они не герои. Они люди, которые потеряли слишком много и чуть не потеряли себя.

Но они вернулись.

Демон уничтожен. Осколки будут закопаны. Деревня Валь жива.

Завтра я ухожу. Дорога к учителю займёт неделю, если повезёт. Я расскажу ему всё. О стекле, о демоне, о Хильде, которая отдала свою молодость, чтобы победить его.

Я напишу новую книгу. О том, что магия — это не только сила. Это память. Это имена. Это лица тех, кто ушёл, но остался с нами.

Я буду помнить.

— Эмиль, ученик мага.

Деревня Валь. Ночь после боя.»

Глава 13

Эмиль вышел на рассвете, пока деревня ещё спала. Гримуар в сумке, в руке — холщовый мешок с осколками. Три маленьких, тусклых, почти прозрачных камня, которые ещё вчера были лицом демона. Он обещал Хильде закопать их вместе с Фином. Но он решил иначе.

Не поручать это Фину. Сделать самому.

Он пошёл в лес не по старой тропе — он знал другую дорогу. Ту, что показал ему Фин в первый день, когда рассказывал о грибных местах. Глухую, заросшую, где даже Малышка не сразу найдёт путь.

Овраг, где Фердинанд нашёл первый осколок, он прошёл мимо. Там, под старым пнём, кто-то уже прятал эти камни когда-то. Много лет назад. Может быть, тот маг, что шёл с отрядом Гаммеля. Может быть, кто-то другой. Но они были найдены.

Эмиль не повторит эту ошибку.

Он пошёл дальше. Вглубь, туда, где лес становился тёмным, где даже старые охотники не ставили силки. На поляну, где три дуба росли из одного корня, где земля помнила что-то древнее. Хильда рассказывала об этом месте. Здесь, говорила она, в старые времена друиды закапывали то, что не должно было вернуться.

Он остановился у корней. Выкопал яму. Глубокую, на локоть, на два. Земля здесь была холодной, чёрной, пахла чем-то далёким — дождём и старым железом.

Достал осколки. Три камня, которые уже ничего не помнили. Положил их на дно. Засыпал землёй. Утрамбовал ногой. Сверху — мох, сухие листья, ветки. Так, чтобы никто не нашёл.

Никогда.

Он стоял над этим местом долго. Вспоминал Хильду у алтаря, демона, который проиграл, лица, которые прошли сквозь свет. Думал о том, что когда-то, очень давно, кто-то уже стоял здесь, закапывая эти осколки. Думал, что спрятал навсегда. Но тайна не умирает — её находят. Снова и снова.

Он достал гримуар, перелистал к чистым страницам. Несколько строк — коротко, без имён и названий:

«Осколки закопаны у трёх дубов, там, где корни сплетаются в один. Я не написал, где это место. Я не сказал никому. Тот, кто придёт за ними, не найдёт дороги, если не будет искать по-настоящему. А если найдёт — значит, так нужно. Но я надеюсь, что никто не придёт.

Может быть, через сто лет. Может быть, через тысячу. Может быть, никогда.

Я сделал всё, что мог.»

Он закрыл книгу. Убрал её в сумку.

---

В деревню он вернулся, когда солнце уже стояло высоко. Фин встретил его у околицы с Малышкой. Собака бросилась к нему, обнюхала, завиляла хвостом.

— Ну что? — спросил Фин. — Сделал?

— Сделал, — ответил Эмиль. — Никто не найдёт.

Фин посмотрел на него долгим взглядом, но не спросил, где. Кивнул, и в его глазах были облегчение и что-то ещё — уважение.

— Хильда просила передать, — сказал он. — Чтобы ты зашёл перед уходом. Попрощаться.

Хильда сидела у алтаря в кресле, которое Томас смастерил за ночь. Лицо её было лицом старой женщины, но глаза молоды. Эмиль сел рядом на скамью, взял её руку в свои. Она была холодной, сухой, но хватка крепка.

— Ты сам закопал? — спросила она.

— Сам.

— И никому не сказал?

— Никому.

Хильда кивнула. Медленно, тяжело.

— Хорошо. Мой дед говорил: тайна, которую знают двое, — уже не тайна. Ты сделал правильно.

Она посмотрела на алтарь, где остался только серый камень — тот, которым Эмиль разбил стекло.

— Знаешь, — сказала она, — я думала, что когда-то, очень давно, кто-то уже зарыл эти осколки. Может быть, тот маг, что шёл с Гаммелем. Может быть, кто-то другой. Но их нашли. Фердинанд нашёл.

Она перевела взгляд на Эмиля.

— Может быть, через сто лет их найдут снова. Может быть, через тысячу. Но теперь это будет не здесь. И не скоро.

Эмиль сжал её руку.

— Я буду помнить, — сказал он. — Я записал. В книгу. Про то, что случилось. Про то, как победить. Если они вернутся, кто-то будет знать.

Хильда улыбнулась. Устало, но светло.

— Тогда ступай. Учись, студент. Становись настоящим магом. И возвращайся. Расскажешь, что узнал.

Он поднялся.

— Обязательно.

---

Эмиль вышел из деревни, когда солнце уже клонилось к закату. Гримуар в сумке, в голове — слова, которые он запишет сегодня ночью у костра. О том, как демон потерял своё лицо. О том, как Хильда отдала свою молодость. О том, как он закопал осколки там, где их никто не найдёт.

Может быть, через сто лет. Может быть, через тысячу.

Но не сейчас.

Дорога уходила вдаль, петляя между холмов, исчезая в лесу. Впереди — неделя пути до города, до учителя, до новых книг и новых заклинаний. Он шёл не спеша, чувствуя, как солнце греет спину, как ветер несёт запах полыни и свежего сена.

В сумке, рядом с гримуаром, лежал маленький осколок. Самый маленький, тот, что он оставил на память. В нём не было магии, не было света, ничего. Просто кусочек стекла, который когда-то был чьим-то лицом.

Он не будет его никому показывать. Не будет рассказывать. Он останется с ним — напоминанием о том, что магия — это не только сила. Это память. Это выбор. Это цена, которую иногда приходится платить.

Впереди — новая дорога. Новые приключения. Но деревня Валь, Хильда, Фин, Малышка, старый Хайнц и Фердинанд, который наконец нашёл покой, останутся с ним. Навсегда.

Он улыбнулся и сделал первый шаг.

Часть 2 Глава 1

Часть 2

Глава первая. «Тихий лось»

Эмиль сидел в углу общей залы таверны «Тихий лось», привалившись спиной к тёплой печной трубе, и смотрел, как за мутным окном кружатся белые хлопья, оседая на грязной брусчатке. Кружка с травяным отваром давно остыла, но он всё держал её в руках, согревая ладони о глину.

Он был здесь уже третий день.

Славный город Гренталь встретил его настоящим осенним дождём, криками пьяных горожан, и, почему-то запахом жареного лука. Юный маг снял комнату на втором этаже, спустился вниз, заказал еду — и застрял. Не мог решить, что делать дальше. Учёба у Альбериха закончилась, старый маг благословил его на самостоятельный путь, дал несколько свитков, пару советов и пожелание удачи. Денег оставалось тринадцать серебряных — хватит на неделю-другую, но не больше.

За стойкой хлопотала трактирщица Марта — пышная женщина лет пятидесяти с красными от жара щеками и вечно мокрым фартуком. Она ловко орудовала половником, разливая похлёбку по мискам, и поглядывала на постояльцев с хозяйским прищуром.

Эмиль перевёл взгляд на зал. В утренний час здесь было людно: у окна двое купцов делили карту, споря о ценах на шерсть; за центральным столом трое стражников попивали эль, явно затягивая начало дежурства; в дальнем углу, под тусклой лампой, сидел мужчина в кожаном плаще с надвинутым капюшоном, а напротив него — женщина с коротким мечом на поясе. Они о чём-то тихо говорили, иногда прерываясь, чтобы сделать глоток.

Эмиль не придал им значения. Он думал о письме, которое пришло месяц назад из Валь. Фин писал, что Хильда почти не встаёт, что она ждёт его, что время уходит. Он ответил тогда — коротко, неловко — что занят, что не может приехать, что будет позже. Теперь позже уже не будет. Хильда умерла. Он узнал об этом вчера от проезжего торговца, который знал Фина.

Горечь обожгла горло, но он не дал ей выплеснуться наружу. Он сидел, сжимая остывшую кружку, и смотрел на снег за окном. Валь остался в прошлом. Хильда осталась там. А он — здесь. В этом шумном, грязном городе, без денег, без плана, с гримуаром под мышкой и ножом от Фина на поясе.

— Эй, маг! — окликнула его Марта. — Ты что, уснул? Второй день сидишь, как пень. Или ждёшь кого?

Эмиль поднял голову.

— Жду, — ответил он. — Сам не знаю чего.

— Тогда, может, поешь? Каша ещё горячая. Или так и будешь голодным сидеть?

Он хотел отказаться, но живот предательски заурчал. Он кивнул, и через минуту перед ним стояла глиняная миска с густой кашей, щедро политой топлёным маслом, и ломоть чёрного хлеба.

Он начал есть медленно, почти без аппетита, но тепло разливалось по телу, возвращая силы. За соседним столиком женщина с мечом вдруг встала и направилась прямо к нему.

— Ты маг? — спросила она без предисловий, садясь напротив.

Эмиль поднял глаза. Ей было около тридцати, лицо открытое, с мелкими веснушками, светло-карие глаза смотрели прямо и цепко. На лбу — тонкий шрам от старой царапины.

— Ученик, — ответил он осторожно. — А что?

— Слышал, ты ищешь работу.

— Пока не нашёл.

— Тогда слушай. Меня зовут Клара. Вон там, — она кивнула в угол, — угрюмый тип — Гельм. Мы идём в одно место. Заброшенное. Платить будут хорошо. Нужен человек, который понимает в магии. Не герой, не воин. Просто… глаза. И умение не трогать то, что трогать нельзя.

Эмиль отложил ложку. В груди кольнуло любопытство.

— Куда?

— В старый храм. В двух днях пути к юго-западу. Там есть подвал с печатью. Нам нужно, чтобы кто-то сказал: можно её снять или нельзя. За это — три золотых.

— Три золотых? — переспросил он, не веря своим ушам.

— Три, — подтвердила Клара. — И дорожные расходы оплатим. Согласен?

Эмиль посмотрел на неё, потом на снег за окном, потом на свою пустую миску. Денег не было. Надежды не было. А здесь — три золотых. Работа. Возможность не просто сидеть, а что-то делать.

— Согласен, — сказал он. — Завтра на рассвете?

— Завтра на рассвете. У восточных ворот. Не опаздывай.

Клара встала и вернулась к своему столу. Эмиль допил отвар и уже собрался подняться в комнату, как вдруг замер. В голове щёлкнуло: у него нет нормальных сапог. Нет фляги. Нет даже верёвки, чтобы привязать мешок. Если он пойдёт в храм без снаряжения, он будет обузой.

Он глянул на кошелёк. Тринадцать серебряных. Этого хватит на завтрак и ночлег, но не на походное снаряжение. Не на то, что нужно для двух дней в лесу, да ещё в старом храме с магической печатью.

Он хотел попросить у Клары аванс — и не смог. Стыдно. Он сказал, что согласен, он сам выбрал это. Просить в долг, когда ещё ничего не сделал, — не его путь.

Значит, нужно заработать. Сейчас. Сегодня вечером.

Он вышел из таверны и направился к ратуше. Ветер хлестал в лицо, под ногами хлюпала грязь, но он почти не замечал холода — внутри горела одна мысль: найти работу, любую работу, только чтобы заработать на снаряжение.

У ратуши стояла доска объявлений — деревянный щит на двух столбах, весь утыканный бумагой и пергаментом. Солнце уже начало клониться к закату, и в небе собирались редкие облака, пахло грозой.

Эмиль пробежал глазами по бумажкам.

Объявление №1. «Потерялась кошка. Рыжая, с белым пятном на ухе. Кто найдёт — получит 30 медяков. Спросить у Марты в „Тихом лосе“».

Он мысленно отметил: та самая Марта, что кормила его завтраком. Кошка, наверное, где-то рядом. Если встретится — возьмёт, отнесёт, получит мелочь.

Объявление №2. «Нужны крепкие руки на выгрузку баржи у причала. Плата — 3 серебряных за вечер. Спросить Хайнца».

Он покачал головой — сил на разгрузку баржи после целого дня без нормального отдыха не было. Но отбросил объявление не до конца, оставил как запасной вариант.

Объявление №3. «Срочно! Магу (ученику достаточно) требуется осмотреть старый амбар на окраине. Владелец утверждает, что по ночам скребётся. Плата — 5 серебряных. Спросить Хуберта, дом с зелёными ставнями, улица Кузнечная, 7».

Он задержал взгляд. Пять серебряных — хватит на сапоги и флягу. Это его работа. Магия. Он справится.

Объявление №4. «Пропал пёс. Чёрный, старый, хромает на правую лапу. Верните за 1 серебряный. Дом у восточных ворот, спросить Бруно».

Он усмехнулся. Всего одно серебряное — но это уже что-то. По пути к амбару он мог бы глянуть, не встретится ли пёс.

Он сорвал два объявления — третье и четвёртое. Баржу оставил на потом. Если уж совсем не останется выбора. Кошку он решил не искать, но приглядываться по дороге — вдруг встретится по пути.