Память Небытия

Пролог — Срочная доставка

Смотреть на сборище циркачей ему мешало солнце. Выбраться из допросных закутков было приятно, но небесное светило било по глазам, заставляло щуриться, рассеивало внимание. В обычные свои будни он двигался во тьме, спешным шагом перетекая из одного мрачного переулка в другой. В помещениях, куда его закидывала судьба и долг службы, зачастую окон не было вовсе. А если и были, то за ними висела непроглядная тьма, изредка отступающая под напором лунного света и мерцания звезд.

Другими словами, Гораций считал себя человеком ночи. И любил тень. Сам был тенью.

Однако сегодня очередной изгиб судьбы напополам с долгом привел его сюда: на отполированную множеством задов скамью в уголке небогато обставленной комнаты. Иные обители замка поразились бы, узнав, какое непрезентабельное помещение было зажато меж шикарно обставленными залами и бархатными коридорами этажей.

Каменные стены не несли на себе никаких украшений, а обстановка больше напоминала комнату для общения с душевнобольными. Гораций никак не мог отделаться от подобного ощущения, даже спустя множество визитов. Стол с одинокой свечкой, ныне не горящей, да пара стульев, хозяйский и гостевой. Поле битвы для столкновения двух умов. А некогда грубо стесанные доски (а теперь зеркально-гладкие), выполняющие роль скамеек, тянулись по бокам помещения, словно место для стражи и врачевателей, наблюдающих за разговором.

Сегодня роль праздного наблюдателя выпала ему. Тонкие губы едва не искривились в ироничной усмешке, но Гораций сдержал порыв. Личина была в новинку, обычно он стоял по центру комнаты, никогда не садясь, словно не желая принять правила игры. Стоял, чеканя слова, глядя на хозяина кабинета и борясь с мыслью, что если в комнате и есть душевнобольной, то вот он: сидит, сцепив руки, на колченогом стуле, на который без слез было не взглянуть. Иного объяснения подобному насилию над собой у Горация не было. Нет-нет, а на лице начальника проступала мучительная гримаса, но был тому причиной неудобный стул, изнурительный подъем по лестницам столичного замка или груз забот на плечах — оставалось загадкой.

Тем удивительнее было существовать в этой комнатушке на рассвете, чего давно не случалось. Пусть близость к земле не позволяла отнести кабинет к «высоким этажам», бьющему в оконный проем солнцу это ничуть не мешало. Проказливые лучи стелились по скамье, перебегали на стены и лупили по глазам, что тоже было в новинку. В новом антураже фигура начальника, скрюченная за пустым столом, выглядела будто черный колтун, горстка изломанных углов, темнеющих на фоне окна.

Сидя в уголке комнаты, наконец-то вровень с хозяином кабинета, Гораций поймал себя на мысли, что по утрам Черная мантия выглядит куда более устрашающе, чем в покровах ночи. То было неправильное сосредоточение темноты. Иррациональное. Притягивающее к себе взгляд и затмевающее все вокруг. Жаль лишь, что надоедливые лучики все же находили обходной путь до его век, мешая в полной мере рассмотреть сборище гостей.

К слову о них. Пара фигур колыхалась чуть в стороне, на том же самом месте, где обычно стоял Гораций. Сам он вынужденно забился в угол, следуя немому приказу, а теперь не мог как следует рассмотреть визитеров: их силуэты так же темнели на фоне света, заполняющего комнату. А на противоположную скамью Тень всеми силами старался не смотреть. Он едва не скосил взгляд в ту сторону, но вместо этого раздраженно почесал тонкими пальцами ладонь, моргнул и перевел взгляд на начальника, словно ища успокоения в привычной черноте. Глубоко вздохнул, услышал тихий смешок по левую руку, сжал зубы. Казалось, сидящая там девица видит его насквозь. Собравшись с силами, вновь покосился на стоящих гостей.

Циркачи как они есть. Ворвавшиеся в мир теней и начавшие нести околесицу. Околесицу, которая, как он понимал, может оказаться правдой. И от этого на душе было гадко.

Двойка мужчин, нелепая парочка. Между собой ничуть не похожи, но скованы одной цепью, как мог бы выразиться уличный поэт. Такую же связь порой можно разглядеть в семейных союзах, продирающихся сквозь жизненные перипетии бок о бок уже с не один десяток лет. Эти двое в подобном союзе явно состоять не могли, но незримо подпирали друг друга, будто два сросшихся вековых дерева.

Почему не могли? Внешней схожести в них было — чайная ложка, да и то без горки. Оба рослые, поджарые, загорелые. Одежда простая, обувь припорошена пылью. Гораций с интересом подметил, что даже лица, пусть и чисто вымытые, словно покрыты тонким слоем переживаний и тревог, особенно у юнца.

Парень нацепил на голову нелепый чепец, больше напоминающий подшлемник. Щеки запали, губы потрескались, а оттого карие глаза выразительно блестели на лице. Болтал он мало, а когда открывал рот, казалось, что речь его доносится откуда-то издалека. Говор был припорошен легкой хрипотцой, и слова спотыкались о нее, будто голос поломался совсем недавно, а его обладатель еще не привык к этому. Несмотря на это, парнишка твердо стоял на ногах, всматриваясь в клокочущую за столом темноту.

Спутник его выглядел еще тверже — крепкая свая, навеки вбитая в землю. Руки он миролюбиво сложил на груди, но Гораций почти физически чувствовал исходящую с той стороны опасность. Припорошенные сединой каштановые волосы были неровно острижены, то же касалось и многодневной щетины, покрывающей острые скулы. За все время своего присутствия в комнате он шевельнулся всего пару-тройку раз, каждый их них сопровождался скрипом кожаного, покрытого заплатами и потертостями жилета.

Сейчас оба молчали, буравя взглядом хозяина кабинета. Кривое лицо Морна не выражало ничего. В воздухе звенела тишина, прерываемая лишь смешками и шелестом одежды с противоположной скамьи. Не удержавшись, Гораций все же бросил взгляд на нарушителя спокойствия. Нарушительницу. Пара циркачей заявились вместе с девчонкой. Или же она притащила их за собой — это как посмотреть.

Каким образом эти люди получили приглашение, оставалось неясным. Но если от пары мужчин веяло напряжением, опасностью и проблемами, к чему Гораций был в целом привычен, то поведение девицы выпадало из принятых в этом месте норм. И это раздражало.

Едва явившись на порог, она тут же шлепнулась на скамью, не выразив ни капли желания маячить по центру комнаты, аки деревце на пологом склоне. Забилась в темный уголок, лишив его, Горация, этой возможности и обрекая на противостояние с солнцем. Но уселась там, словно правительница во дворце, закинув ногу на ногу и без капли уважения шаря глазами по всем присутствующим.

Гораций вызвал у нее не больше интереса, чем вчерашние новости. Лишь изредка в уголке губ застревала усмешка, стоило ей бросить на него взгляд, будто девчонка прекрасно понимала, насколько Тень не в своей тарелке. На спутников своих смотрела с интересом, пусть и немного вскользь. Одновременно уставившись, но при этом отводя глаза, особенно от парня. Сложно объяснить, однако Гораций всем своим естеством чувствовал, что что-то не так в этой компании.

Куда более сильный холодок пробегал по его спине, когда девчонка удостаивала взглядом Морна. Казалось, лед и пламя сталкиваются, объединяясь в единую стихию, уважение клокотало в темных глазах напополам с неприязнью. Невероятный букет, словно жухлые могильные цветы свалили на прилавок вместе с только-только срезанными розами.

Тишина начала сдавливать виски — никогда на всей памяти Горация Черная мантия не думал над ответом столь долго. Живущий отдельно от остального лица рот искривился пуще прежнего, но уголки сложились в идеальную линию. Шрам на лбу будто побелел; если бы Тень не знал Морна достаточно долго, то мог бы подумать, что тот волнуется. Никак нет. Просто начальник уделял каждому вопросу ровно столько времени, сколько тот заслуживал. И затянувшееся молчание было знамением очевидного: из кабинета они выйдут в изменившийся Мир. Как всегда и было.

— Много просите.

Два слова вылетели из-под плотно сжатых губ, хлесткие, два удара кнутом. Никто из гостей не дрогнул, а мужик постарше — тут Гораций пересилил желание протереть глаза — лишь слегка пожал плечами.

— До настоящих просьб мы еще дойдем. А учитывая все сказанное… Поболтаем на этих условиях.

Слова повисли в воздухе. Морн скривил лицо, отчего шрам на верхней губе уехал куда-то к носу. Выставив палец, покрутил им в воздухе.

— Болтовней обмениваются на других этажах. Я здесь занимаюсь тем, что слежу, как бы эта болтовня не свела страну в могилу.

— Не в моих привычках оценивать чужое старание, но ощущение такое, будто она уже давненько присыпана землей. На одно усилие приходится пара горстей свежего грунта. А где-то совсем близко притаился еще десяток гробовщиков, которые закопают этот Мир окончательно. Выглядит так, что мы вам вновь оказались нужны больше, чем вы нам.

Девчонка едва ли не прыснула, то ли восхитившись метафорой, то ли одобряя общую фамильярность, сквозящую в словах мужчины. Черная мантия даже не моргнул, его рот уже приоткрылся, чтобы ответить на очевидный выпад, как вдруг вмешался мальчишка:

— Страной мне заведовать не приходилось и никогда не придется.

Кривые губы сомкнулись, Черная мантия медленно перевел взгляд левее. Если юноша и смутился, то никак не выказал своего смятения, лишь слегка кашлянул и продолжил:

— Но я тоже мерил свое благополучие местом, где родился. Зачем думать о Мире вокруг, пока в твоем доме гнилые стены? Вот только, увлекшись латанием дыр, можно и не заметить, что снаружи ничего не осталось.

— Для родившегося в гнилом доме, вы, юноша, довольно бойко рассуждаете о вещах, неподвластных умам куда более гибким. Верно ли я понял, что благополучие страны ничтожно на фоне того, о чем вы хотите мне сообщить? — Уголок губ Морна приподнялся, словно предлагая оценить всю иронию ситуации.

Второй мужчина открыл было рот, но тут голос внезапно подала девчонка — чуть ли не впервые с тех пор, как Гораций столкнулся с ней на входе в кабинет.

— Обойдемся без витиеватой болтовни. Согласны? А насчет остального… — Она повернулась к Морну и отчеканила слова: — Стоит им довериться.

Прозвучало чуть ли не игриво. Гораций никогда не видел, чтобы к Черной мантии обращались так: повисший в воздухе совет можно было истолковать и как просьбу, и как приказ. Тем удивительнее, что Морн проглотил это. На сидящую в углу девушку он даже не взглянул. Вместо этого, словно желая оттянуть ответ, он порылся в кармане, вытянул на свет помятый мандарин — оранжевый огонек на черном фоне. Бледные пальцы впились в шершавую кожуру, капли сока обмочили поверхность стола.

— Пусть так. А затем мы определимся… Возможно, дыры в доме придется латать вам, а не мне.

— А когда было иначе? — Мужчина повел плечами, жилет протестующе скрипнул. — Могу заверить: еще немного, и Вильгельм окажется владыкой грязи среди гребаного ничего.

— Это угроза? — Пальцы продолжали щупать плод.

— Ничуть. С угрозами я завязал очень давно. Осталась лишь необходимость.

Словно аккомпанируя его словам, солнце наконец скрылось из виду, последний лучик скользнул по векам Горация, облака поглотили светило, и в комнате сразу помрачнело. В противовес этому Морн будто вывалился в реальный мир. Вместо подсвеченной по краям темной фигуры Тень увидел за столом побитого жизнью человека. Пусть и самого крепкого из тех, кого он знал.

— Владыка грязи…

Морн покатал эти слова на языке, пробуя на вкус. Перевел взгляд на свечку, будто кособокий огарок, весь в потеках воска, мог дать дельный совет.

— Говорите.

— А касаемо…

— Отсюда вы выйдете, — пальцы на оранжевом плоде замерли, — но то следствие не ваших просьб, отнюдь. Просто времена нынче интересные. И в будущем, если надумаете просить тюремщика не запирать клетку, лучше это делать до того, как зайдете в камеру.

Хорошо сказано. Дворцовые словесные перепалки всегда утомляли Горация, по нраву ему был их обычный с начальником диалог. Есть отчет и есть итог. Без пустой болтовни. Но скрипящий жилет следовало осадить, как и всю эту нелепую компанию.

Мужчина и юнец переглянулись, Тень даже слегка наклонился вперед, приготовившись ловить ушами информацию. В тот же момент их прервал стук в дверь. На мгновение все замерли, стоящий за дверью тут же нетерпеливо постучал вновь, в этот раз в унисон ему за окном послышался далекий раскат грома. Шрам на верхней губе начальника едва заметно дернулся, Гораций резко поднялся на ноги — оторвать зад от скамьи было приятно. Одним шагом преодолев расстояние до двери, он взялся за облезлую металлическую ручку и распахнул створку.

Глаза пришлось скосить вниз: очередной гость оказался коротышкой, ниже Тени минимум на голову. Маленький, но крепкий — Гораций сразу признал в нем человека, любящего помахать кулаками. Волосы на соломенной макушке топорщились во все стороны, широкое лицо, одно веко полуопущено, нос явно был сломан, и не раз.

Для кого угодно другого вид этого человечишки ассоциировался бы с проблемами и скорой потерей кошелька. Но для Горация он был привычен, словно сетка трещин на потолке отчего дома. Такие морды ему и встречались чаще всего по долгу службы.

Вот только в этот кабинет их не приглашали.

Человека на пороге отсутствие приглашения явно не смущало. Он скользнул обманчиво ленивым, а на деле цепким взглядом по Горацию, затем взор его метнулся в кабинет. Удовлетворившись увиденным, гость, не дав никому и слова сказать, проскрипел:

— Срочная доставка.

И, по всей видимости, посчитав объяснение достаточным, протянул Горацию средних размеров деревянный ящик. Тень принял дар, успев отметить количество ссадин и царапин на сбитых костяшках мужчины. Тот удовлетворенно кивнул, развернулся на каблуках, крадучись скользнул в сторону и через секунду скрылся за поворотом.

«Что сегодня за день такой поганый?»

Сжав зубы, Гораций повернулся к находившимся в комнате людям, сапогом захлопнул дверь — чуть сильнее, чем следовало. Отсутствие должного почтения у окружающих начало подтачивать его изнутри. Поборов желание протолкнуться сквозь стоящую по центру комнаты парочку, он прошагал вдоль скамьи и водрузил ящик на стол, прямо перед Черной мантией.

Морн, не выказав никакого удивления, внимательно оглядел посылку. Пара ладоней в высоту, тройка в длину, обычный такой ящик. Местами к деревянным стенкам налипла грязь, кое-где солома, на крышке виднелась истертая торговая печать. Покинув мастерскую плотника, когда-то давно этот ящик отправился в странствие по континенту, неся в себе все новые и новые результаты торговых сделок, договоренностей и рукопожатий. Одни товары из него вынимали, другие складывали внутрь, и уже невозможно было определить, откуда он начал свой путь и как давно. Так или иначе, путешествие это окончилось здесь, на столе у Черной мантии.

По спине Горация пробежал неприятный холодок. Слишком уж много всего произошло за сегодня, чего происходить не должно. Затылком он чувствовал, что взоры незваных гостей также обращены на хозяина кабинета. Так и не дочистив мандарин, Морн отложил его в сторону, к свече.

— Подсобите?

Гораций молниеносно отделил от пояса небольшой ножик, без лишних вопросов воткнул его в щель между стенкой и крышкой ящика, как следует поднажал. Пожалуй, даже чересчур сильно, отголоски подавленного гнева все еще клокотали в груди. Раздался треск, горстка щепок мелькнула в воздухе, крышка отлетела в сторону. Стол, жалобно скрипнув, качнулся, и многострадальный оранжевый плод слетел на пол, при этом каким-то чудом свеча осталась стоять на месте. Но на это никто внимания не обратил. Все взгляды были обращены на содержимое ящика, даже девица привстала со своей скамьи, не в силах противиться любопытству.

Морн, даже не пытаясь укрыть содержимое от чужаков, провел рукой по подбородку, затем медленно погрузил ладони в комья соломы. На мгновение замер, после чего раздался глухой звон, и на свет показалась бутылка из мутного стекла. В голове Горация мелькнула глупейшая мысль, что для вина, пожалуй, пока рановато. Особенно для такого количества — в посылку без сомнений вместилось еще три-четыре таких же бутыли.

Черная мантия покрутил емкость в руках, заботливо счистил налипшие на стекло соломинки. Казалось, он пытается рассмотреть сорт на потертой этикетке, будто в случае с подобным пойлом это могло иметь значение. В его глазах Гораций увидел всплеск жажды, подобно тому, как искрится взор заскорузлого пьяницы при виде желанного нектара. Но то было не стремление приложиться к горлышку, совсем нет. Этот взгляд начальника был ему прекрасно знаком. В этом кабинете информация ценилась похлеще любого пойла.

Чувствуя, как мурашки предательски побежали по хребту, он смотрел, как заботливо бледные пальцы начальника ощупывают знакомую светло-голубую печать у горлышка. Словно знаменуя момент, небо за окном взорвалось вспышкой, и капли дождя застучали по стеклу, сначала по чуть-чуть, несмело, а затем все быстрее и быстрее.

«Как-то незаметно осень пришла…»

Внезапно Горацию совсем поплохело; если бы не многолетняя выправка, колени бы у него подкосились. Навалилось сразу все: напряжение последних недель, долгая ночь в допросной камере. Затем заявившиеся на порог циркачи, выбившие его из колеи, готов Тень был это признать или нет. И наконец, эта закованная в мутное стекло весточка из Фарота.

Оторвав взгляд от начальника, для которого кабинета за пределами стола уже не существовало, он бросил резкий взгляд через плечо, быстро оглядев остальных людей в комнате. Девчонка уселась обратно на скамью, губы ее вновь были растянуты в ироничной ухмылке. Меж бровями юнца залегла глубокая морщина. Тень заглянул ему в глаза, ожидая увидеть непонимание напополам со смущением, но на дне карих глаз плескалось нечто такое, что заставило его нервно сглотнуть. Мужчина постарше, словно почувствовав что-то, слегка повел подбородком, будто предлагая плыть по течению. Гораций поспешно отвернулся.

Пытаясь скрыть накрывшее его замешательство, он суетливо нагнулся и схватил откатившийся в сторону мандарин. Начальник успел счистить часть шершавой корки, но пальцами Гораций ощутил не сочную волокнистую мякоть, а мерзкий гнилостный пушок.

В тот же миг на кривом лице Морна расползлась улыбка — зрелище куда более жуткое, чем многое из того, что Горацию доводилось видеть за свою жизнь. Пытаясь сдержать накатившую волну ужаса, под стук дождевых капель он медленно опустил голову и вымученно посмотрел на лежащий в руке оранжевый плод: наполовину покрытый белой пушистой плесенью.

Глава 1 — Инструмент

Ушлые, сволочные гады. Всю жизнь не давали ему покоя — и вот на тебе: даже тут умудрились подпортить жизнь. И это после всего, что ему пришлось пережить! От несправедливости хотелось выть. Но нет, он не такой. Удача благоволит тем, кто способен подстроиться под обстоятельства, а не бросается с кухонным ножом против топора.

По жизни всегда так было: он, Гилберт, полз вперед по дорожке длиною в жизнь, а навстречу ему неслись припасенные божественными силами препятствия. Какой дурак пойдет в лоб? Извернуться тут, согласиться там, и вот уже в карман сыпятся монетки, такие тяжелые и приятные. А потом можно купить на них много всего, не так ли? Поэтому, когда тяжко становится, надо лишь найти куда свернуть. А там все само устаканится.

Сжав зубы, Гилберт в очередной раз стоически принял все невзгоды, подкинутые ему судьбой. Не в первый раз. И не в последний — что поделать?

Но как-то слишком уж много ухабов и ям под ногами образовалось за последнее время. Из насиженного гнездышка его выдернули безжалостно, нещадно. Он и прикинуть-то не успел, что и как. Бывают такие моменты, когда надо поменьше думать и побыстрее двигать ногами, спасая свою жизнь. Что он и сделал. И продолжал делать до сих пор. Шею еще долго жгло пламенем, которое погнало Гилберта прочь от родной земельки. На всю жизнь ему запомнится ощущение ужаса, преследовавшее его в тот день. Бесконечные потеки слез высыхали на загрубевших щеках, не успев даже добраться до клочковатой щетины. Что тут скажешь? Он выбрался из кошмара.

Но одно дело — из кошмара выбраться, а другое — пережить. Когда затылок стало хлестать не пламенем, а ночным ветром — пусть и по-летнему теплым, но все равно, когда встречаешься с ним ночью посреди поля, неприятно прохладным, — Гилберт крепко призадумался: что делать-то дальше? Можно было бы сказать, что начинать заново ему не впервой, однако чтобы что-то начать, нужно и что-то закончить. А особых достижений он за тридцать шесть лет своей жизни не накопил. Кошмар поглотил, прямо скажем, пусть и последнее, но немногое.

Осознав эту неприятную, но все же истину, идти вперед стало чуть легче. Первые часы. Затем ботинки оказались окончательно сбиты, ноги покрылись мозолями, да пара колючек впилась в ладонь. Приятного мало, к тому моменту он давненько не совершал длинных прогулок. Про образовавшиеся в результате невзгод новые дыры в одежде можно и вовсе промолчать. Их залатать — дело десятое.

До ближайшей деревеньки он дошагал в статусе бродяги. Люди, как сонные мухи, скитались по высушенным жарой улицам, но настоящего пекла они не ведали, куда им. Главное, что с побитого жизнью, потрепанного человечишки, заявившегося в гости, — какой спрос? Так он и растворился в шуме улиц. Жался к заборам, крался огородами, пока стенки желудка терлись друг о друга. Выжидал, понимая, что день — не его время. А ночь принесла с собой новую одежку, пусть и среднего пошиба, да пару монет.

Бывший владелец остался лежать на пыльной земле. Гилберт так и не узнал, поднялся тот бедолага на ноги или нет. Если и повезло, то к тому моменту он сам был уже далеко. Утек из столь удобно подвернувшегося селения, словно вода сквозь дырявую кружку, подальше от собственного греха. Добытой малости хватило, чтобы пережить еще один рывок прочь. А после, уже на границе Срединных земель, пришлось крепко призадуматься: а что дальше?

Монетки все были потрачены с пользой, не в пример лучше чем то, как ими могли распорядиться бывшие владельцы. Потому особых угрызений совести Гилберт не испытывал. Не только тогда, но и в целом на жизненном пути. Вот только настал неизбежный момент, когда кисло-сладкая жидкость в стакане обнажила дно, а грязные пальцы катали по столешнице последнюю сиротливую медную монетку.

В тот момент не иначе как судьба послала ему детину, решившего обрушить кулак на нос своего собутыльника. Ну, так тогда казалось. Мир вокруг взревел, прочие посетители повскакивали с мест, ныряя в потасовку с усердием любвеобильного мальчишки на сеновале. Гилберт же, по своему обыкновению, пошел обходным путем. А именно: проворно шмыгнул под стол. Свою физиономию подставлять под чужие кулаки он точно не собирался. И всегда есть шанс, что кто-то повалится на деревянные доски достаточно близко, чтобы предоставить доступ к своим карманам.

Под крики, всхлипы, рев и треск дерева он уныло ковырял ногтями щербатые доски, пару раз приложившись к ним щекой. Царящий вокруг хаос приятно убаюкивал и ни капли не пугал, самое страшное он уже пережил. Но потом все внезапно закончилось — и вмешался его величество случай. Шум прекратился, стоны стихли, а комнату наполнили не крики дерущихся, а гневные причитания. С трудом оторвав голову от пола, он все не мог понять, мерещится или нет? А затем аккуратно вылез обратно на свет.

Первым на поле битвы заявился, как ни странно, не какой-то стражник, а довольно уныло выглядящий пузатый господин. До высокородного ему было ой как далеко, но Гилберт честно признал: если делить людей на крестьян и господ, в выигрыше будет тот, у кого меньше заплат на одежде.

— Клятый идиот! Дубина!

Не в силах совладать с чувствами, толстяк рванулся вперед и отвесил довольно внушительный пинок по одному из бездыханных тел. Возможно, одному из тех, что и начали драку, а может, и нет. Несчастный отозвался стоном. Под отзвук этого протяжного всхлипа Гилберт скользнул вперед, руководствуясь скорее чувствами, нежели здравым смыслом. Люди в отчаянии или в гневе — словно податливое тесто, главное знать, куда надавать.

— Господин, успокойся, расскажи, почему злишься? Я тут с самого начала трясусь, может, подсоблю чем?

Толстяк бросил на него злобный и одновременно жалобный взгляд, сплюнул на пол.

— Подсобишь, как же.

Гилберт не обиделся. А толку? А то ведь так и уйдешь обиженным. Вместо этого он подхватил с чужого стола чудом уцелевшую бутылку, отработанным движением слил жидкость в чашку, протянул грубияну.

— А вдруг?

Темные глазки светились недоверием, но емкость толстяк принял и стремительно опорожнил. Гилберт и сам быстро приложился прямо к горлышку, украдкой разглядывая этого человека. Лицо мужчины раскраснелось, и он с придыханием выпалил:

— А что тут рассказывать, караванщик я. А этот придурок, — тут он вновь от души пнул распростертое тело, — носильщик мой. Который, уж будь уверен, прекрасно знал, что этим вечером мы отчаливаем. Мразь! Знал ведь, что сегодня его хоть запри, хоть опои, главное — в кабак не отпускать. И вот результат. Сволочь!

Поток брани лился и лился изо рта мужчины, пока Гилберт, облизывая последние капли пойла с губ, осматривал его.

— Кто будет тюки да сумки таскать — я, что ли? И так-то едва людей набрали на полный караван. Скотина…

Караванщик? Вроде да, а вроде и нет. Если да, то не шибко успешный. Видал он караванщиков порой, так там по золотой цепочке на пузе все понятно. А тут… Сапоги вроде и добротные, да только уже столько дорог повидавшие, что грустно смотреть. С одежкой то же самое: вроде когда-то и хороша была, но давно. Вот в чем бранящийся себе точно не мог отказать, так это в еде, пуговицы на пузе держались на честном слове. От одного этого факта в животе Гилберта заурчало от голода. Пытаясь побороть это чувство, он злорадно подметил, что ножки и ручки у караванщика все равно остались хилыми, все ушло под куртку. И выглядел толстяк в своем гневе донельзя нелепо. Правда, вслух Гилберт этого не сказал.

Вместо этого, вложив в кивок столько участия, сколько мог, он уточнил:

— А куда путь собираетесь держать?

— В Фарот.

Последнее слово толстяк выплюнул уже без былого жара и тяжело задышал, опустив руки вдоль тела. Весь он сразу как будто сдулся, словно гнев был тем, что наполняло его жизнью. Любой другой мог бы ему посочувствовать в этот момент — выглядел караванщик донельзя жалко. Но Гилберт вместо этого сложил в голове услышанное, оценил свои ближайшие перспективы и растянул губы в заискивающей улыбке.

— А ты сомневался, что смогу помочь тебе, добрый человек. — Тут он сам едва не поперхнулся от собственной лести, но сдержался. — Вещички таскать — оно много ума не надо, а я как раз раздумывал, как бы мне в Столичные земельки податься, матушка там ждет. Возьми меня на должность, а?

Караванщик взъерошил редкие рыжеватые волосы и, тряхнув подбородком, уставился на нынешнего носильщика. Осознав, что в ближайшие часы, а может, и дни тот с места не сдвинется, цепким взглядом обшарил Гилберта. Тот против воли приосанился.

— Больно ты хилый для носильщика.

— Не хилый, а жилистый, господин. То что надо, уж поверьте, я к работе привыкший.

Слукавив дважды — упомянув работу и назвав этого толстяка господином, Гилберт замер в ожидании.

— Звать как?

— Гилберт.

На самом деле Гилбертом он стал в тот самый момент, имя само родилось на языке и создало новую личину, не хуже прочих. Настоящее имя у него тоже имелось, но за долгие годы уже забылось, чаще его величали обидными прозвищами или «эй ты». И то, если кому-то приходило в голову к нему обратиться, что случалось не так часто. Рассудив, что имя — всего лишь имя, с тех пор он величал себя Гилбертом даже в собственной голове, сначала чтобы попривыкнуть, а вскоре уже как будто так само по себе разумелось.

— Собираться надо? Если надо, ждать не буду, отчаливаем вот-вот, дармоеды эти уже вой подняли — мол, почему задержка. Видели бы они эту задержку…

Караванщик явно раздумывал, не пнуть ли бывшего носильщика еще раз, но явно пожалел свои многострадальные сапоги.

— Собираться не надо, господин, все при мне.

— Оплата в конце дороги, медью — пять десятков. В пути таскаешь пожитки: мои, пассажиров, погонщиков, да вообще всех, кроме собственных, раз уж их у тебя нет. Не споришь, не отлыниваешь, с людьми общаешься учтиво. Иначе — накажу. Кормежка включена, отдельно, вместе с моими ребятами. И на первой стоянке, — тут он сморщил нос, — помоешься как следует. Другой одежки нет?

— Нет.

Караванщик устало вздохнул. Гилберт повторил за ним, хоть и по иной причине: то был настоящий грабеж и рабский труд. В рудниках, поди, условия получше. Пятьдесят медяков могло по приезде хватить на пару дней, да и то если тратить их лишь на репу с водой. Но заржавевшие уж было шестеренки в его голове теперь задвигались, воображая, как бы получить от этого дельца побольше выгоды. Ну и транспортировка его бренного тела в Фарот, подальше от творящихся в местных землях кошмаров, выглядела довольно привлекательно. Как минимум, в караване будет охранник.

— Что застыл? Согласен или нет? Если да, двигайся, пока стража не заявилась.

Не дожидаясь ответа, толстяк развернулся и шагнул к выходу, попутно вроде как наступив на пальцы бывшего труженика. Гилберт, разрываясь между работенкой и незащищенными карманами распростертых вокруг тел, поспешил следом.

— Как звать-то вас, господин?

— Руд. — Словно почувствовав потребность объясниться, а быть может, похвастаться, он добавил: — Раньше руду возил между городами, в молодости. Так и кличут.

Прозвучало как воспоминания умудренного опытом старца, но Гилберт усомнился, что толстяк преодолел рубеж даже шестого десятка — на вид ему было лет сорок с небольшим. Они были почти одного роста; вышагивая вперед и глядя на блестящий от пота мясистый затылок, он размышлял о том, что вот и встретились два человека с выдуманными именами.

Выйдя из трактира в липкий летний вечер, они миновали притихшие с наступлением темноты улочки. Последующие минуты, а быть может часы, запомнились Гилберту адской болью в пояснице и саднящими от мозолей ладонями. Набранный в путешествие народ особым изыском не отличался, но людишки тащили за собой как будто все свои пожитки, словно пытались перевезти в Фарот даже истертое исподнее, унаследованное от деда. Под нетерпеливые крики Руда он перетаскал все имущество в телеги, стиснув зубы и стараясь не стенать вслух. Следом были лишь туман усталости в голове и круговорот звезд над головой. Караван ушел в ночь, оберегая людей от удушливой дневной жары. Неизвестно, спал ли предыдущий носильщик в открытой телеге, но Гилберта уложили именно так, не обеспечив даже намеком на перину. Пересчитав и без того больной спиной каждую кочку в начале пути, он забылся тягучим, беспокойным сном.

Наутро, а точнее ближе к полудню, стоило только продрать глаза и почувствовать ломоту в каждой косточке, его погнали по утренним делам: воду набери, щепок притащи, вещи из главной телеги выгрузи. Руд не обманул, первая же стоянка пришлась на поляну возле небольшой речушки, но загнанный поручениям Гилберт обещание помыться не выполнил. Так, поплескал на лицо водичкой, на большее в перерывах между криками караванщика времени не хватило.

Продолжая тихонько ныть про себя, он краем глаза присмотрелся к прочим участникам их похода. Охранник у каравана и правда имелся — и не один, а даже парочка, совсем уж нелепая. Не уступающий хозяину каравана в пухлости Бо и тощий, словно тростинка, Лоик. Один лысый как коленка, его друг вихрастый. Первый — спокойный, даже слегка блаженный, второй — дерганый донельзя. Парочка явно не тянула на грозное войско, способное защитить караван хоть от каких-либо опасностей и невзгод. И это, с одной стороны, пугало. С другой — открывало путь к некоторым возможностям.

Имелась еще и рябая баба сомнительной наружности по кличке Лычка, настоящее ее имя Гилберт так и не вызнал. Выполняя роль кухарки (с довольно-таки паршивой стряпней) и прачки (по большей части для Руда), по совместительству она была той, с кем караванщик коротал ночи в пути, в одну из первых же стоянок ветерок донес до ушей носильщика это знание.

Погонщики, бакалейщики, мастера на все руки — компания подобралась разношерстная. Пассажиры, все как на подбор, были довольно жалкими, под стать самому Гилберту. Существование их как будто закончилось давным-давно, но, не желая мириться с этим, бледные тени, остатки людей, текли по дороге в поисках лучшей доли. Ну и немудрено: кто-то более достойный явно мог себе позволить поездку на караване рангом повыше.

Но не соврать, одна девчушка внимание Гилберта все же привлекла. Откликалась баба на имя Клара и была свежа и непристойно молода. Правда ли у мамы с папой получилось слепить что-то приличное, а может, на фоне прочих унылых рож ее личико начало радовать глаз, но неудачливый поденщик при каждом взгляде на нее ощущал тянущую тяжесть в штанах. Однако при попытке заговорить Клара задрала нос так высоко, словно он полез с разговором к правительнице каких-то там земель, не меньше. Гилберт озлобился пуще прежнего, но смолчал. Поднять бучу на середине пути, да еще ради какой-то девки? Тогда уж можно и срать начать прямо в штаны, чего мелочиться.

Так они и текли по дороге, почти три десятка человек. Рутина поглотила его, ломота в руках отошла на второй план, боль в коленях уже не отдавала с такой силой в поясницу. Справедливо рассудив, что не в его положении мордой светить, Гилберт разговоров больше ни с кем не заводил, лишь сидел в общем кругу на стоянках да делал свою работу, пусть и без особого рвения и удовольствия.

Наверное, в чужих глазах он смотрелся побитым мужиком, выглядящим гораздо старше своих лет, смурным, зато спокойным. Так что люди постепенно попривыкли, вроде как и признавая его за своего, но особым вниманием не докучая. Несколько раз Руд, хлебнув пойла за вечерним костром, бросил пару пробных, ехидных камней в его сторону. Гилберт это запомнил, но на людях лишь покивал. В конце концов караванщик махнул на него рукой, проклинать истеричную Лычку и шутить над стремительно краснеющим Лоиком ему было куда сподручнее.

Дни тянулись один за другим, жар на затылке окончательно спал, зато начали жечь мысли иного толка. По ночам он гладил подушечками пальцев мозолистые ладони и размышлял, что не за полсотни медяков он страдает. Ох, не за полсотни. Шутка ли, место в караване стоило больше, чем вся плата за его мучения. А значило это, что где-то в загашнике Руда ждет своего часа горка денежек. Мысли эти вызывали в Гилберте даже больше эмоций, чем постельные размышления о Кларе. И в течение дня, с каждым шагом приближаясь к раскинувшемуся в Столичных землях городу, он понимал: время скоро придет.

И на тебе: стоило приблизиться вплотную, оказалось, что город как бы и есть, а вроде и нет. Лето к тому времени передало свои полномочия осени, но лишь по календарю: солнце все так же нещадно жгло шею. В дороге новостями они балованы не были, а потому по прибытии челюсть Руда разочарованно отвисла: на подходах к городу развернулся настоящий караванный лагерь из таких же неудачников, как они. В Фарот никого не пускали.

Из обрывков чужой болтовни Гилберт сложил общую картину: вроде как полгорода кануло в никуда усилиями одного из седых мальчишек. Ну и ладно, случилось и случилось. В Фароте он до этого не бывал, а потому особой тоски по его жителям и местным домишкам не испытывал. Главное, что на ворота городские навесили замок. Все, кому у порога делать было нечего, либо покинули местные земли (малая часть), либо осели вокруг городских стен (большинство).

И без того паршивый груз Руда оказался не шибко кому нужен. Пассажиры тоже очутились на распутье — нести свои пожитки было некуда. В первый же вечер, немного покричав, порешили: караван встанет на лугу возле города. Все, кто остается, платят по несколько медяков в день за постой, пока ситуация не прояснится. Руд заикнулся о том, чтобы затребовать больше, но тогда перепалка едва не переросла в бунт.

Куковали так пару дней, Гилберт бродил по окрестностям, шурша пустыми карманами. Заработанные медяки Руд так и не выдал, наобещав заплатить чуть позже, еще и с надбавкой в пару монет, за дни простоя. Из его рассуждений Гилберт понял, что караванщик надеется на скорое открытие ворот, планирует продать скопленное, закупить новое, набрать людей и двигаться дальше. В том, что носильщик отправится с ним, Руд как будто и не сомневался и поэтому жал деньги, явно опасаясь, что новый работник сопьется в каком-нибудь кабаке, сродни предыдущему. Гилберт же свою судьбу связывать с погрузкой чужого добра не собирался, ведь он знал, что после открытия ворот в городе будет легко затеряться. Но Руда он пока решил не разочаровывать. Меньше знаешь — крепче спишь. А крепко спать хорошо, особенно если где-то рядом лежит набитый кошель.

И в тот же день все закрутилось. Народ зашелестел: ворота приоткрыли, но не для просто люда, а чтобы впустить столичную карету. Болтали, что Вильгельм прислал наконец одного из столичных хлыщей, высокородные разопьют винца и все порешат, ждать осталось недолго, скоро заживем как жили. Пальцы прикладывались ко лбам, улыбки расплывались на лицах. В противовес трактирным историям проповедники так и несли в народ темные предзнаменования, стоя на своих помостах, понося владыку и столичные нравы. К их завываниям Гилберт не прислушался. Он понял — вот оно, настал тот самый момент.

В лагерь он принес благие вести, приправив их подслушанными тут и там подробностями, по-умному рассудив: где радость, там и празднование. И не прогадал: народ воспрянул духом, за ужином откупорили больше бутылок со смердящим пойлом, чем дозволялось на протяжении всего пути. Гилберт же, проявив недюжинную выдержку, лишь пару раз облизнул протянутое горлышко, даже глотка не наберется. Ладно, десятка глотков.

Чуть позже, лежа в своей телеге, он смотрел в звездное небо, поглаживал припрятанный за пазухой инструмент и вслушивался, как затихают последние очаги веселья. Выждав еще часок для верности, приподнялся на локтях, размял шею и шмыгнул в темноту. Путешествие без гроша за душой имело свои преимущества: собираться ему вновь не пришлось.

Тени припорошенных дорожной пылью телег образовали своеобразный коридор, по которому он тихонько, крадучись, поплыл в нужную сторону. Темноту разрывали редкие звуки, по большей части приятные уху: шелест травы да очаги раскатистого храпа. То было царство пьяного сна, в котором он готовился стать королем.

Был ли на свете хоть один правитель, который чуть в штаны не наложил, услышав хруст ветки? Если нет, то Гилберт едва не стал первым. Когда тревожный громкий звук разорвал тишину, он дернулся, метнулся влево, уткнулся в колючий куст, шагнул вправо и врезался во что-то мягкое, пахнущее потом и чем-то сладким, по-странному притягательным. Отшатнувшись назад, в белеющем в темноте пятне он распознал Клару: распахнув глаза, девка теребила пуговицу на ночнушке.

Внезапное столкновение выбило из обоих дух, но, шумно втянув ноздрями воздух, он словно в киселе завяз, наблюдая, как открывается рот у бабы. Шла ли она от отхожей ямы или делила койку с кем-то из каравана? Как знать. И непонятно, собиралась ли она крик поднять или только прошипеть: «Какого он тут шляется по ночам?»

Гилберт не мог позволить случиться ничему из этого. Или мог? Слова девки в любом случае были бы пронизаны ядом, который мог отравить его, подставить под удар, свести в земельку. Казалось, что это не его, а чужая рука выдернула из-за пояса инструмент. Мелкий кузнечный молоток, стянутый из пожиток накануне, соприкоснулся с бледным виском, под удивленный хрип на руку брызнуло теплое. Ну было и было, правда? Правда же?

Вроде как он ударил еще разок, чтобы уж точно. Уже по лежащему телу, прежде чем затащить его поглубже в кусты. Отстраненно прикинул, что девка стала ни на что негодна: в ночнушке даже карманов нет, а ценность Клары как бабы упала в разы. Жалко. Тело отреагировало вопреки мыслям, в штанах он вновь ощутил противоестественную тяжесть.

Зрение тогда словно сузилось, в и без того темной ночи он видел лишь блеск серебра, маячащий где-то в конце этого разрушительного путешествия. Новый бросок сквозь тени — и раскатистый храп Руда стал близок как никогда. Стоило поспешить.

Начальник коротал ночи в своей добротной крытой телеге с арочным потолком. В темноте это сооружение на колесах и правда выглядело как столп каравана, боевая единица настоящего торгаша, к которой сбегаются взрослые и дети со всей округи, как только будет откинут борт. Но Гилберт знал, что при свете дня зрелище не столь радужное: количество прорех в потертых досках могло посоперничать лишь с объемами грязи, которая налипла на борта и колеса. Сейчас через дыры в дереве доносились звуки, которые издает спящий мертвецким сном человек. Пусть так и останется.

Поудобнее перехватив инструмент внезапно вспотевшей ладонью, Гилберт потянул на себя узкую дверцу в торце. Испуганно прикрыл веки, ожидая услышать скрип, но створка приоткрылась без сучка и задоринки — видимо, Руд как следует смазал петли алкогольным парами. В лицо ударил спертый воздух напополам с чем-то кислым, похожим на блевотину. Будь лучший носильщик всего каравана в подпитии, он бы и сам мог оставить содержимое желудка прямо на пороге, настолько сильно внутри воняло. Вместо этого, сглотнув, он вытер рот рукавом. А затем влез внутрь.

Лычка, к счастью, налакалась похлеще своего хозяина и до его койки доползти не смогла. Руд валялся внутри в одиночестве, разметавшись по дощатому полу, насколько позволяло пространство и нагромождение тюков. Не дав обилию товаров сбить себя с толку, Гилберт на цыпочках скользнул внутрь, задержав дыхание и пригибая колени: высота телеги не давала выпрямиться в полный рост. А как тут перемещается в обычное время Руд, не оцарапав пузо и не растеряв по пути все пуговицы с куртки, — оставалось загадкой.

Пуговицы эти в тот момент медленно приподнимаясь и опускались в такт дыханию караванщика. А еще едва заметно поблескивали: в щели под потолком проникало достаточно лунного света, чтобы он мог осмотреться. Впоследствии Гилберт прикинул, что провел внутри от силы несколько минут, однако в тот момент казалось, что прошли бессчетные часы. То, что толстяк хранит денежки при себе, было ясно как день. Оставалось только протянуть руку и взять. Да и пути назад уже не было. Но поначалу ничего кроме пары заноз он к рукам не прибрал. Покопался тут, заглянул сюда, не желая признать очевидное: подобные ребята хранят добро на теле или как можно ближе к нему.

Стоило этой мыслишке сформироваться в голове, как тут же пальцы нащупали искомое: полированную доску среди щербатых собратьев. Пухлая рука, неоднократно эту половицу вынимающая, безвольно лежала совсем рядом, будто перед сном караванщик ласкал свои сокровища сквозь пол. Гилберт с замиранием с сердца отвел чужую лапу в сторону и, ломая ногти, вцепился в дощатый настил. Содержимое вбитого в днище ящика было заботливо упаковано в холщовый мешочек и потому не блестело, нет. Но для бывшего носильщика оно сияло ярче солнца.

Как засияли где-то на границе лагеря факелы. Сначала один, потом другой. Тихий, едва различимый ропот внезапно начал нарастать, но все внимание Гилберта было обращено к собственной находке. Вцепившись в нее руками и чувствуя, как на лбу проступает холодный пот, он успел подумать, что девка-то, видать, не из отхожего места шла. Отхожее место у нее было между ног.

Оцепенение спало, содержимое ящика упокоилось в кармане, храпящий хозяин каравана на это никак не отреагировал, как и на нарастающий в лагере шум. На прощание, руководствуясь каким-то безумным озорством и ощущая безнаказанность, Гилберт сорвал фальшивое серебро с пухлого живота. Ну а что? Пуговица и так-то держалась на паре ниток. Сунув трофей в карман, он рванулся к выходу. А дальше была лишь темнота.

Пару раз она отступила. На достаточное время, чтобы осознать, как сильно болит лицо. Тот, кто его упокоил на выходе, кулак явно не придержал. Вся физиономия пылала болью, как и остальное тело, поэтому Гилберт то вываливался обратно в Мир, то вновь погружался в агонию. Чувствовал голоса вокруг, как его волокут куда-то. Ощущал, один за другим, болезненные тычки. Машинально попытался запихнуть награбленное поглубже в штаны, тут же осознал, что монеток при нем больше нет. Забрали. Сволочи, гады.

Затем его вновь избили, бросили куда-то, но куда, он не видел. Все равно кругом была лишь тьма. Иногда где-то на границе слуха журчали чужие голоса, в забитые кровавыми потеками ноздри проникала затхлая вонь. Да уж. Из всех развилок в тот раз ему явно досталась не лучшая. Быть может, заканчивающаяся могилой.

Сколько он провалялся в забытье — Гилберт не помнил. Очнулся лишь тогда, когда его грубо подняли на ноги, окатили водой и вывели на свет. Отплевываясь, ощущая боль каждым кусочком своего тела и щурясь от бьющего в глаза солнечного света, он замер на подгибающихся ногах. Получилось не с первого раза. Гилберт повалился на колено, но тут же был поднят обратно и получил такой тычок, что ноги сразу окрепли. Локтями он почувствовал стоящих по бокам от него, таких же несчастных, подумал, что его вздернут в компании. Или не вздернут? Странный звон ударил по ушам; продрав глаза, он наконец разглядел снующих туда-сюда солдат. Мечи вокруг точились, доспехи звенели, стоял гомон и гогот десятков глоток. Ошалело покрутив головой, он уткнулся взглядом в могучую грудь, боязливо поднял глаза. Еще не соображая до конца, что случилось и где он находится, надломившимся голосом пролепетал:

— Что… Что такое тут? Где я?

Стоящий перед ним солдат, без сомнений, тот самый, что отвесил ему такое количество болезненных ударов, нахмурил брови. Наклонился вперед, словно опускаясь до нужного уровня тупости. В лицо Гилберту пахнуло луком, а затем вояка молвил:

— Где-где? Ты на войне, парень.

Глава 2 — Три кружки

— Здравствуйте, здравствуйте! Ждал вас! Давно не виделись!

Эдвин поморщился и, скосив глаза, увидел на лице Ани такую же гримасу. Лицо Баси не выражало ничего, но к этому он уже привык. С этим дельцем стоило разобраться побыстрее.

— Да-да, и вам доброго дня. Все готово?

Торгаш кивнул, суетливо метнулся вдоль стойки в одну сторону, затем в другую, придерживая сумку левой рукой и активно орудуя правой. Насчет «давно не виделись» он слукавил, ведь виделись они всего несколько дней назад ровно на этом самом месте. Наблюдая за его телодвижениями, Эдвин ощутил тоску напополам с нетерпением. Почти все готово, а значит, скоро он вновь будет спать на голой земле. Приятного мало, но ожидание убивало сильнее. Ожидание начала пути, а не конца. Он знал, что, когда их группа покинет город, он будет мечтать, чтобы время текло помедленнее.

Сборами они занимались на пару с Ани. Эдвин — по своей инициативе, сидеть без дела не хотелось. Бывшая торговка же вцепилась в возможность поторговаться, а не торговать, так ему, во всяком случае, представлялось.

Парацельс от походов по городу был освобожден якобы в силу возраста, а на деле из-за того, что у него под боком оказалась одна из крупнейших библиотек на континенте и никто не пожелал встать между пожилым целителем и его тягой к знаниям. Сэт и Лира от походов по магазинам освободили себя сами, сославшись на занятость.

Басю отправили с ними в качестве провожатого, хорошо знающего город, но Эдвин не сомневался: по большей части он выполняет роль охранника. По Аргенту они бродили следом за Ани, которая находила нужные места, руководствуясь каким-то внутренним чутьем, не иначе. Здоровенный истукан за это время сказал едва ли пару слов, голос его был под стать внешности: низкий, гудящий, заставляющий вздрагивать от неожиданности каждый раз, когда серый плащ открывал рот. Лорек, его собрат по профессии, остался вместе с Лирой, все так же неотрывно следуя за паломницей.

Вдоволь насладиться городом, который его настолько впечатлил в первые часы, у Эдвина так и не вышло. И, похоже, уже не выйдет. Они потратили кучу времени на всевозможную болтовню, объяснения и уточнения, а также на высокопарные обещания, но итог у всего этого был один: скоро им придется двигаться дальше. Так разумно рассудил Лис: какие бы проблемы и беды ни ожидали их в будущем, сидеть в самом населенном городе Симфареи и трястись от страха — толку чуть. Особенно если учесть, что по нему в этот самый момент шныряли те, кого им стоило опасаться сильнее, чем предстоящей дороги. Поэтому присутствие маячившего за спиной Баси было вполне оправдано.

На бегство из Вествуда у них были считаные часы. В этот раз дорога предстояла куда более дальняя, и подготовиться, даже с учетом всех опасений, все равно стоило. Большую часть времени, проведенного в Аргенте, они потратили на хождение по лавкам, докупая все, что могло пригодиться в пути. При этом, по мнению Эдвина, на это ушло какое-то несуразное количество времени: там, где можно было разделаться за десяток минут, они тратили час. А все потому, что Ани с упрямством осла и упорством вола сбривала с любой названной им суммы минимум пару серебряных монет (а лучше — больше). И это несмотря на то, что все расходы покрывались Лирой, — похудевший с момента выхода из Вествуда кошель Ани на сей раз был неприкосновенен. Наряду с этим юноша все равно считал цены безумными: в этом городе за одну сделку передавали из рук в руки суммы, которые он когда-то мог скопить только за несколько недель усердного труда.

В первые разы Эдвин пробовал вклиниться в противостояние бывшей торговки с торговцами нынешними, но с тем же успехом можно пытаться остановить телегу руками. В конце концов он сдался, присоединившись к Басе, который просто созерцал происходящее, скрестив руки на груди. На серого плаща также легло бремя транспортировки всего приобретенного, обычно к концу дня он был обвешан тюками и мешками до такой степени, что даже звук тяжелых шагов был едва слышен. Убедившись в способностях Ани, Эдвин закрыл рот и ныл уже тихонечко, про себя.

Очередным штрихом, тем самым, что привел их в эту лавку, должна была стать одежда. Та, в которой они покинули Вествуд, включая подарки Ани, успела изрядно поистрепаться. В былые времена он бы просто заштопал все дыры, в том числе арбалетную прореху на бедре, вытряхнул бы прочь пыль, въевшуюся в ткань после долгой дороги и инцидента в башне. Но в столице проблемы решались иначе — властно поведя рукой, Лира отправила их снять мерки, отчего глаза Ани тут же загорелись.

Сэт расставаться со своим одеянием наотрез отказался, мерки с Парацельса торговка сняла сама, на глаз. А после, уже в городе, коршуном атаковала суетящегося перед ними портного, заставляя его ворошить рулоны тканей, один за другим, перебирать пуговицы и ленточки, назначение которых было для Эдвина загадкой. В глазах торгаша мелькало раздражение, постепенно сменявшееся восхищением; к концу он уже не спорил, а восторженно уточнял: «Не желает ли дама добавить еще что-нибудь?» Эдвин за это время успел изучить каждую трещинку в половицах и облегченно выдохнул, когда с него сняли все иголки и выпустили обратно на свет — с наказанием вернуться через несколько дней. За срочность в качестве задатка на прилавке осталось столько монет, что глаза его заслезились. И это при том, что торговке удалось скостить значительную часть запрашиваемой суммы.

Пока он упражнялся в воспоминаниях, стопка на стойке прекратила расти, была тщательно отсмотрена, изучена и ощупана. Все замерли. Торгаш смотрел на Ани с толикой благоговения, Эдвин косился в ее сторону с опаской. Наконец девушка благосклонно кивнула.

— Хорошо. Просто здорово. Я бы даже сказала — отлично. Бася, будь так добр…

Портной и Эдвин почти синхронно выдохнули. Здоровяк запустил руку под плащ, прогудел:

— Сколько?

— Три золотых… — Голос торгаша сбился до лепета.

Вздох Эдвина прекратился в хрип, он закашлялся. Ани уставилась на него своими темно-карими глазами, но промолчала. Бася без лишних слов вытянул на свет кожаный кошель, развязал тесемки, по одной отсчитал на стойку три монетки.

— Сдачи не надо, — сказал серый плащ, тем самым вогнав владельца лавки в небольшой ступор. После чего одной рукой подхватил все покупки и замер у двери, ожидая, когда Эдвин и Ани первыми выйдут за порог.

Юноша взялся за ручку и толкнул дверь. Лицо его окатило жаром, лето все никак не желало передавать бразды правления осени. Ноздри тут же забились от кучи запахов; если Эдвин был сейчас не в центре столицы, то в ее носу — точно. Аргент умудрялся одновременно благоухать и вонять. По ушам ударили звуки, издаваемые сотнями ртов. Он придержал створку, давая проход спутникам, и, шагнув на улицу, Ани салютовала ему от виска, Бася сдержанно кивнул. Эдвин задрал голову, в очередной раз поражаясь высоте местных зданий. Улочки торгового квартала можно было назвать «улочками» лишь по привычке; даже здесь, на задворках, меж домов могли спокойно разминуться две телеги. Дома высились над головой, и даже самые небольшие, до трех этажей, за счет высоты потолков казались огромными.

Почесав затылок, он уточнил:

— В библиотеку?

Ани развернулась и прищурила один глаз.

— Зачем? И что там делать? Честно сказать, мы еще успеем выслушать все наставления паломницы. Без обид, — она стрельнула глазами в Басю, тот никак не отреагировал, — а пока предлагаю отдохнуть. День только начался.

— Отдохнуть…

Это слово хотелось подержать на языке, распробовать как следует. По ощущениям, он давно не занимался ничем, что можно было бы назвать отдыхом. Эдвин стер капли пота со лба, провел рукой по ежику на макушке. По его собственной просьбе (и настоянию паломницы), голову наконец обрили нормально, а не так, словно сумасшедший решил заточить о юношу грабли.

Итог все равно оказался неутешительным: если в пути он мог видеть свое отражение лишь в совсем мизерных и искаженных формах, то в Аргенте стало окончательно ясно - — седина разрослась по голове куда сильнее, чем казалось поначалу. Потоки бледных волос растеклись по всей голове, уже всерьез конкурируя с его обычной темной шевелюрой. Такими темпами даже короткий ежик будет выдавать его, что называется, «с головой». Парацельс выразил надежду, что Эдвин сможет сойти за любого из полукровных северян, щеголяющих не светлыми глазами и волосами, а чем-то одним из этого. Но приятного все равно было мало, и он с нетерпением ждал, когда жара хоть немного спадет: вновь нацепить чепец в нынешних условиях было бы невыносимо.

«Что ты можешь знать о безысходности?»

Эдвин даже не дернулся, пусть для этого и пришлось собрать волю в кулак. Шепот, затаившийся было, недолго баловал его своим отсутствием и вернулся, будучи куда более пространным и едким. Где бы Годвин ни находился, в целости или нет, отголосок его сознания явно давал понять: ничего хорошего изначальных на той стороне не ждало. Во всяком случае в той форме, на которую себя обрек главный из них.

Ани истолковала его замешательство иначе.

— Ты еще здесь? Эй, не кажется, что долгое путешествие с Лисом на тебя дурно влияет? Скоро тоже будешь хмуриться на всех исподлобья, хрипеть о том, как погана жизнь, и все такое?

— Мне кажется, дурно влияют на меня другие вещи.

— Тоже верно. — Ани помрачнела, но тут же хмыкнула. — Но тем важнее развеяться, пока есть возможность. Уважаемый сопроводитель по городу, — она повернулась к Басе, — не соизволите ли отвести нас в место, где мы сможем укрыться от полуденного солнца? Мои полномочия закончились после того, как были совершены все покупки.

Плащ и бровью не повел. Эдвин так и не разобрался: может, в ордене с корнем выкорчевывали чувство юмора и какие-либо эмоции, а может, их спутнику и правда было наплевать на все, кроме узкого круга обязанностей. В ответ на иронический выпад торговки Бася размеренно молвил:

— Пошли.

После чего развернулся и двинулся в сторону, противоположную той, откуда они пришли. На каждый его шаг Эдвин делал своих полтора, а Ани — два, они суетливо поспешили следом. В таком темпе вести болтовню было не с руки, но, к счастью, не прошло и пары минут, как Бася затормозил у деревянного крыльца и сделал приглашающий жест ладонью.

Эдвин справедливо заподозрил, что плащ особо не мучился с выбором, а просто отвел их в ближайшее место. Весь этот процесс, должно быть, выглядел для него как сопровождение пары детишек, которых ему навязали без возможности отказаться. И это несмотря на то, что, если отбросить могучий вид, на лицо Бася навряд ли был сильно старше самого Эдвина и едва подобрался к тридцати годам.

— Крыльцо, определенно мы сядем на крыльцо. — Глаза Ани загорелись.

Эдвин сдержался, но ее энтузиазм разделял. Все трактиры, в которых он успел побывать или увидеть со стороны, во многом напоминали забегаловку его родной деревни, отличаясь по большей части размерами. Тянущиеся вдоль стены деревянные стойки, забитое столиками пространство, камин и пышущая жаром кухонька в углу. Порой — лестница на второй этаж. Питейное царство начиналось сразу за порогом и ни шагом раньше. В столице все было иначе, город отстаивал свой главенствующий статус.

В месте, к которому их привел Бася, часть заведения была вынесена прямо на деревянное крыльцо, достаточно широкое, чтобы без проблем разместить тройку лошадей. Но все пространство было занято двумя широкими столами (по обе стороны от лесенки), вдоль которых тянулись длинные скамьи. Вход был утоплен в здание, скамейки пустовали и терялись в тени, от полуденного солнца их защищала выступающая кровля второго этажа.

Они прошествовали по ступеням, под Басей доски жалобно скрипнули. Мужчина возложил тюки на одну из скамеек, Эдвин расположился с другого конца так, чтобы видеть улицу, Ани уселась по левую руку, подперев собой стопку покупок. Серый плащ, не споря, устроился напротив — темный силуэт на фоне искрящихся на солнце домов.

Эдвин моргнул в замешательстве, всю свою жизнь за кружкой чего угодно он прогуливался до стойки и обратно. Ответом ему был скрип входной створки — оглянувшись через плечо, он увидел, что здесь роль владельца выполняет дама добротного, прямо сказать, телосложения. Ее мощные загорелые руки лучше любых слов могли рассказать о сотнях и тысячах наполненных емкостей, переправленных от бочки до пересохших ртов. Пробурчав что-то похожее на приветствие, она уставилась на них пустым взглядом и замерла в ожидании.

— Эль. Светлый. — В своем заказе Бася был столь же лаконичен, как и во всем остальном.

Эдвин пожал плечами.

— То же самое…

Еще раньше Ани открыла рот, без сомнений, намереваясь запросить некую высокородную ерунду, например охлажденный напиток, сваренный из известных-только-большим-шишкам горных трав. Несмотря на заверения, что ее жизнь в верхнем городе Вествуда закончилась после смерти отца, в столице заложенные с детства повадки проявились сполна: Эдвин уверился, что при желании Ани могла заткнуть своим гонором и обитателей самых высоких этажей.

Это одновременно отпугивало и привлекало. Он чувствовал разделяющую их пропасть, ставшую еще шире после озвученных Лирой предзнаменований. Но побороть свой интерес не мог. Все в ней, от огонька в темно-карих глазах до небрежного почесывания загорелого затылка, заставляло желудок делать настоящее сальто, порой в совсем не подходящие для этого моменты. Как сейчас, например.

Ани, не ведая о его мыслях, поперхнулась заготовленными словами. С укором оглядела обоих мужчин за столом, почти сочувственно вздохнула. Но правила игры все же приняла.

— Мне тоже.

— Эль. Три кружки. Светлые.

Без лишних вопросов женщина удалилась исполнять заказ. Ани закинула ногу на ногу.

— Ребята, в вас никогда не было жажды новых впечатлений? Кружку напитка, именуемого «эль», можно заказать в любом трактире, от южного края континента до северного. А мы, кто бы мог подумать, в столице. В столице! Наконец-то. М?

Эдвин решил оставить очевидно риторический вопрос без ответа. Бася же сдвинул брови, словно выпад торговки и правда заставил его пошевелить извилинами. Оперся локтями на стол.

— Можно. Но во многих местах тебе его наберут из отхожего места. Пиво пиву — рознь.

Быть может, чувство юмора в ордене и не выкорчевывали. Торговка и Эдвин переглянулись. Плащ вновь замер, будто не произнес только что самую длинную фразу за все время, приуроченную к разливу содержимого ночного горшка. Ани заглотила крючок:

— А ты… Много где был? Я хочу сказать… — Она неуверенно покрутила пальцем в воздухе. — Паломничества и все такое — это ведь много походов… В паломничества? А значит, много новых мест?

Вновь несколько секунд на раздумье. Эдвин понял, что Бася ни капли не глуп, впрочем, в обратном сомнений и не было. Пожалуй, он был даже слишком умен, взвешивая каждое слово, которое могло выпорхнуть из его рта.

— Достаточно. Особенно в былые годы. В последнее время — не так часто.

— Почему?

— Лира нужна в столице.

Имя паломницы было отчеканено таким образом, чтобы сомнений не осталось: куда двинется она, туда и Бася. Эдвин подметил оттенок печали в его словах, но причин распознать не смог. С другой стороны, у каждого из них было достаточно поводов для грусти в последнее время.

Почему «Лира нужна в столице», вопросов не возникло. Ждала, пока к ней в руки попадет блестящая безделушка, украденная в далеких землях. Вот только донес ее не опытный, закаленный войной ветеран, а юный дурак, оказавшийся не в то время и не в том месте. И все пошло прахом.

— И как выглядит паломничество? — Ани явно была намерена вытянуть из разговорившегося плаща побольше информации. — Намечаете какую-нибудь интересную штуковину, оставшуюся со времен Го… С древних времен… И скачете к ней на лошадях?

Три кружки со стуком соприкоснулись со столешницей, капли напитка потекли по стенкам. Бася ссыпал в руку трактирщицы горстку медяков, она, все так же молча, удалилась. Пригубил пенную шапку, проглотил, облизнул губы.

— Это поверхностное суждение. Человека, не знакомого с орденом. Большинство известных Миру святынь были обнаружены многие десятилетия назад. Десятки из них — уничтожены временем и чужими руками, сотни — всего лишь подделки. Подделки, которые мы не раскрываем, чтобы самолюбие отдельных жадных душ тешилось сполна.

Эдвин тоже пригубил прохладный эль и весь обратился в слух.

— Те немногие вещицы, которые и правда когда-то застали эпоху изначальных, — все они существуют под пристальным взором ордена. Не все из них таят секреты, подобные тому, который открылся нам совсем недавно. — Бася задержал взгляд на Эдвине. — Но если подобное произойдет… Уже произошло. Мы готовы. Были и будем.

Он ощутил холодок. Шел ли он от упрятанной в карман безделушки или нет, сказать было сложно. Сэт настоял, чтобы медальон и впредь покоился у него за пазухой, дабы не нарушать уже установленный порядок.

«Ты пронес ее сквозь кошмар, и вот мы здесь. Оставь его в покое, и, будь уверен, сразу произойдет какое-то дерьмо».

Несмотря на то, как неприятно безделушка оттягивала карман, Эдвин был склонен согласиться. С проклятой вещицей он почти сросся. Оставалось еще и смириться. Насчет этого пока были большие сомнения.

— Я должен поблагодарить тебя.

Бася уже успел осушить половину кружки, но слова явно шли от сердца, а не от языка. Эдвин подавился вторым глотком.

— За что?

— Последние месяцы прошли под знаменем ожидания. В моем случае это было ожидание того, чего я желаю меньше всего.

Эдвин сглотнул, Ани озвучила очевидное:

— Пока вы ждали прибытия Сэта, чтобы отправиться в путь, ты знал, что план Лиры погубит ее?

— Да.

Воцарилась тишина, юноша спрятал лицо в кружке. Взгляд Ани потух, напускной энтузиазм ушел. Прозвучавших в библиотеке истин она паломнице так и не простила. Бася размеренно продолжил:

— Я не могу пойти против чужой воли и воли ордена. Но твое прибытие порушило старые планы и возвело новые. Пусть мои с Лирой дороги из-за этого расходятся, я сделаю все, чтобы исполнить ее волю. И брошу на это все силы, зная, что ей ничего не угрожает.

— О чем идет речь? Дороги расходятся? — Прежде чем вопрос прозвучал, Эдвин догадался и сам.

— Когда время придет — я отправлюсь с вами.

Сказав это, Бася вновь отпил прохладный напиток и замолчал, будто его слова были чем-то само собой разумеющимся. Ани нервно дернулась.

— С нами? С нами на север? Зачем? И какой в этом толк? Я уверена, Сэт…

— Старый лис, скорее всего, противится этому прямо сейчас. Лира обещала обсудить это с ним и с целителем Гаазом сегодня утром. Но, как бы то ни было, он достаточно мудр, чтобы в конце концов понять необходимость подобного решения.

— А поподробнее?

— Это долгий путь.

— Об этом мы и так знаем. — Ани скрестила руки на груди.

Эдвин подумал, что он-то как раз слабо представляет, какое количество дорог им придется пройти. Судя по общему настроению — немало. Даже путь до столицы получился вымученным и долгим, по ощущениям. Что уж говорить о предстоящем броске к северному краю континента. Бася тем временем спокойно ответил:

— На этом пути вам понадобится защита и поддержка.

— Но Сэт…

— Лис искусен, но ему будет чем заняться, помимо того, чтобы охранять каждого из вас. «Защита и поддержка» — это девиз каждого серого плаща. Поэтому я иду с вами. Кроме того, у ордена налажены дипломатические отношения по всему континенту. Это пригодится, во всяком случае до тех пор, пока мы не окажемся совсем уж далеко от Столичных и прилегающих земель.

— Ты уже знаешь, каким путем мы двинемся?

— Предполагаю. Но лучше это обсудить в присутствии всех остальных.

Одной тайной меньше. Даже двумя. Понятно, почему в некоторых словах плаща сквозила такая тоска: предстоящая вынужденная разлука с паломницей подтачивала его изнутри. Однако противиться приказам и долгу Бася не мог. И не хотел. Также стало понятно, почему его отправили с ними в город. Не просто в качестве проводника и охраны. Своеобразная подготовка к новой роли и новым условиям. Как для него, так и для Эдвина с Ани.

Торговка так и сидела — скрестив руки на груди, но напряжение из позы выветрилось быстрее, чем исчезал эль из Басиной кружки. Она с самого начала ревностно относилась ко всему, что могло повлиять на успех их вынужденного путешествия. Впрочем, тут и дураку было ясно: серый плащ и правда может быть полезен. И ему тоже пришлось идти на жертвы.

Разве что их вновь разросшаяся группа будет привлекать еще больше внимания, но иначе было никак. Иллюзорный зуд в бедре не давал Эдвину забыть: помимо бродящего по городу, выпрыгнувшего с верхнего этажа башни убийцы, по их следу шла Далия. С каждым днем фора шла на убыль, а расстояние между ними и решительной воительницей с востока только сокращалось.

Ани, либо не желая проявить должный такт, либо не в силах совладать с любопытством, все же уточнила:

— Но вроде как по долгу службы в ордене вы неразрывны с Лирой. Путешествие выйдет долгим, это верно. Что будет с ней, пока ты в отъезде?

— Лорек справится. И еще…

Кто-то мог бы подумать, что голос Баси сорвался под напором нахлынувшей тоски. Однако спустя мгновение Эдвин понял, что нет, плащ выдержал паузу намеренно, придавая веса тому, что хотел сказать.

— И еще вы должны знать: нет ничего важнее этого похода. Лира это понимает, поэтому отправляет меня с вами. Я это понимаю, поэтому повинуюсь приказу. И ты, Эдвин, — он встретился с юношей взглядом, — тоже это понимаешь. И поэтому согласился исполнить свой долг.

— Я бы поспорила со словом «свой»… — но заканчивать фразу Ани не стала.

Повисло молчание, нарушаемое лишь стуком кружек. Эдвин сделал последний глоток. Понимая, что скоро придется двинуться в путь — во всех смыслах, высказал мучивший его вопрос:

— Ты опасался за жизнь Лиры. Нет, не так. Ты знал, что если она примет бремя ношения медальона на себя, то погибнет. Там, в библиотеке, она обрисовала все иначе. Скажи мне теперь, оплот защиты и поддержки: ты веришь в ее слова о том, что мы с Сэтом сможем выбраться? Если сильно постараемся?

Бася убрал локти со стола, проигнорировав воинственные нотки в голосе юноши. Слизнул капли пойла с верхней губы. Будь проклят этот орден и его представитель, берущий столь длинные паузы в диалоге. Момент растянулся для Эдвина в вечность. Он со страхом осознал, что серый плащ явно не из тех, кто обманывает. А ответ, который у него заготовлен, присутствующим явно не понравится. Но здоровяк сказал только:

— У тебя есть все возможности удивить меня.

Должно быть где-то там далеко шепот взорвался безумным хохотом, но до ушей Эдвина издевательский смех не дошел. Скупо кивнув, он оперся на стол, поднялся со скамьи.

— Умою лицо и двинемся в обратный путь. Нужно будет многое обсудить. Как минимум, предстоящую дорогу.

Ани посмотрела на него с тревогой, но Бася просто кивнул. Эдвин быстрым шагом преодолел крыльцо, нырнул в прохладу помещения: благодаря навесу комната не успела нагреться. Внутри был занят всего один стол, кучка парней заливались пивом с самого утра, забившись в уголок. Трактирщица за стойкой даже не подняла головы, юноша пересек главный зал, свернул в узкий коридорчик, ведущий, скорее всего, на задний двор.

Как и ожидалось, в небольшой нише упокоился побитый жизнью рукомойник. Без каких-либо столичных изысков, местный архитектурный гений обошел это здание стороной, воду внутрь заливали по старинке, из бочки. Сделав пару движений ладонью, Эдвин смочил влагой затылок. После чего оперся лбом в стену, тупо глядя на шершавые доски перед собой.

Сердце бешено колотилось в груди с тех самых пор, как он встал со скамьи. Внезапно ему показалось, что из коридора выкачали весь воздух, голову повело в сторону, Эдвин сипло вздохнул. По груди под рубашкой потекли капли; он не мог понять, вода это или пот. Пространство вокруг стало тягучим, вязким, каждая попытка вдохнуть лишь усиливала панику. Он понял, что руки дрожат, а виски словно сдавило тисками.

И вдруг — будто натянутая струна лопнула. Сердце всё ещё билось часто, но уже не вырывалось из груди. Воздух стал проходить глубже, легче. Мир больше не плыл перед глазами, а руки, дрожащие мгновение назад, теперь казались просто слабыми, как после долгой работы. Тепло и холод сменяли друг друга, оставляя после себя странную опустошённость. Окружавший его вязкий кошмар не исчез окончательно, но отступил в тень, как хищник, затаившийся в темноте. Осталось только тяжёлое дыхание, усталость и чувство, словно тебя выбросило к берегу после долгих попыток не уйти ко дну.

Можно сколько угодно храбриться в присутствии других. Ощущать за спиной Старого лиса, смотреть в мудрые глаза доктора, любоваться ужимками торговки. Обладать поддержкой древнего ордена и опираться на плечо здоровяка в сером плаще. Готовиться, собираться, обсуждать и принимать решения.

И все же сейчас, наедине с собой, глядя на грубую поверхность стены, Эдвин прекрасно понимал: он не готов к смерти. Но точно так же он знал: где-то далеко, в одном из лесов, шумит дерево, из которого сделают его гроб.

Глава 3 — Пристанище для больных

Холодный пот стекал по вискам, а от боли хотелось выть. Впрочем, в сравнении с пережитым это и болью-то было стыдно назвать. Скорее назойливый, подтачивающий изнутри зуд. Шуршащий где-то в горле, отдающий в нос и в голову, сдавливающий виски. В груди хрипло клокотало, из ноздрей текло. Да, прогуливаться в ночи по развалинам Фарота было плохой идеей.

К счастью, все страдания бренного тела уходили на второй план, пока кровоточили рубцы на душе. Райя прекрасно знала, что они не закроются: не в ближайшее время и, быть может, никогда. Комната, отведенная ей в доме Фрея, расплывалась, гардины на окне были зашторены, узкий лучик закатного света терялся в ворсе ковра. Все вокруг было серым, безжизненным.

Она почти приросла к кособокому креслу, сиротливо стоящему в уголке. Развернула его так, чтобы видеть входную дверь. Села на мягкую подушку и не нашла в себе сил встать. То было почти сразу после возвращения из замка. Потом — не было ничего.

Конечно же, иногда в связи с телесными капризами приходилось выбираться из своего логова. Но стоило опорожнить организм и насытить его новой порцией питательной массы (из-за забитого носа вкус все равно почти не чувствовался), как она возвращалась в свою обитель, прямо к зашторенному окну и закрытой двери напротив.

Почему Райя смотрела на нее? Опасаясь вторжения тех, кто желал зла ее стране и близким? Отнюдь. Навряд ли им была интересна опростоволосившаяся высокородная, потерявшая на своем пути все. Или почти все. Остались только приказы, которые она не смогла и не могла выполнить.

На появление кого-то дружественного надеяться не приходилось. Коска стучался поначалу, желая выведать как можно больше. Уточнить. Подсказать. Но бравый капитан оказался в том же положении, что и она: в изоляции, с грузом на душе. И без возможности все исправить. Они оба подвели тех, с кем отправились в дорогу. Последние пару дней Райя видела его только за обеденным столом.

Фрея она не видела даже там. В доме не было трактирной стойки, столь привычной лысому здоровяку, а потому домой он приходил засветло, пару раз разорвав вуаль ее сна стуком дверей и тяжелой нетвердой поступью. Одинокая хрустальная рюмка, служившая почти символом «Кошачьего двора», сменилась посудой куда менее изысканной. Зато наполненной до краев, что для бывшего трактирщица теперь было немаловажно.

И совсем уж сказкой представлялся приход тех, кого Райя правда ждала. Ждала и понимала, что живет в мире иллюзий. Рик, Вернон и Гойб упокоились где-то там, под крепостными стенами. Отец, если еще был жив, расположился неподалеку. В заточении и, быть может, мучимый своими тюремщиками и тиранией Осфетида. Последнее было справедливо для всего континента.

Первые дни она пыталась сделать хоть что-то. Разобраться в происходящем, придумать новый план. Остановить грехопадение Фрея и исправить собственные ошибки. Донесения просачивались сквозь щель под дверью, и каждая новость всегда была хуже предыдущей.

Война. Двадцать с лишним лет это слово казалось лишь отзвуком былого. Чего-то далекого, пережитого их отцами и дедами, а сейчас оставшегося лишь на страницах летописей и языках болтунов. Теперь война вновь была прямо за окном, прямо на улицах Фарота. И стремительно неслась прочь, выплеснувшись за его стены и рассчитывая снова заполонить весь континент.

В то же утро, когда они вернулись из своего путешествия в подвалы обители, риторика стоящих на помостах церковных (и не очень) болтунов в одночасье ужесточилась. Если до этого они поносили ее родной город, владыку и всех причастных, то отныне для пространных фраз и оскорблений не было места. Власть захватила ее величество конкретика. Как известно, истину плодят те, кого слушает народ. И плевать, что правды в их речах не было отродясь.

С годами тирании покончено! Половина города уничтожена, а что делает Аргент?! Заместо поддержки и послаблений пытается отобрать последнее! Люди достаточно страдали! Мы заберем то, что наше по праву! Терять уже нечего!

И прочий бред.

Разложив безумные выкрики по полочкам, можно было вычленить и суммировать основное.

Кратер в Фароте стал результатом попустительства со стороны столичных прихвостней. Устоявшиеся порядки не работают — чтобы увидеть, к чему это привело, многим жителям теперь достаточно выглянуть в окно.

И что же делает Аргент? Тот самый, в который стекаются монеты со всего континента и который был удавкой на шее местных жителей последние двадцать лет? Выжидает кучу времени, владыка отправил своих людей на переговоры лишь спустя время. И с чем они заявились на порог? Со словами поддержки и протянутой рукой помощи? Никак нет. С требованиями. Обвинениями. Желанием наказать и забрать последнее.

Но нет, в этот раз все будет иначе. Осфетид не позволит родному городу кануть в небытие из-за амбиций безумного властолюбца. Народ должен объединиться вокруг своего правителя! Один рывок — и все, что было потеряно, будет забрано обратно! На руинах старых порядков мы вырастим новые, Фарот будет процветать, как и весь континент.

То, что для Райи звучало как абсолютное безумие, для простых людей стало глотком свежего воздуха. Громче всех кричали те, кто оставил частичку себя в кратере. Как-то подзабыв, что пшик и медные монеты они получили от Осфетида, а не от Вильгельма. Но отчаяние и ярость застилают глаза лучше любой отравы. Те, кого катастрофа не затронула напрямую, вливались в общий поток, слыша вопли собственных соседей. А те, кто пытался проявить хоть толику здравого смысла, выставлялись чуть ли не врагами Фарота и агентами столицы.

Немного просело общее единодушие, когда оказалось, что на войне и правда нужно воевать. Что стражники имеют право изымать почти все, от краюх хлеба и кузнечных молотков до тех, кто эти краюхи пек и этими молотками ковал. Армии нужны ресурсы и люди. Остальное подождет. Впрочем, тут уж подключились церковники и личности, белые мантии не носящие, но столь же лояльные Осфетиду. За первые дни тюремные камеры успели как следует заполниться, до настоящего бунта не дошло даже близко.

Имевшие достаточно монет, чтобы озолотить нужные ладони, продолжали жить как жили. И замерли в ожидании, пока те, у кого этих средств не было, должны будут установить на континенте новый порядок. А точнее, чужими руками установят порядок те, кто все затеял.

Сошел ли Осфетид с ума, возжелал власти или правда верил в собственную правоту — этого Райя не знала. Да и не интересовалась, если честно. Куда больше ей хотелось знать, как правитель собирается провернуть задуманное.

Да, он мог забрать с улиц всех, кто был способен воевать, от детей до стариков. Мог стянуть войска с окружных земель, рискуя обнажить тылы, которым пока что ничего не угрожало. Мог опустошить город. Половину Фарота уничтожил кратер, вторую заберет война, почему бы и нет. Но даже при самых смелых раскладах Аргент имел превосходство в мощи, крайне ощутимое. И это без учета куда более обильного людского, территориального и военного ресурса.

Оставалось уповать на дипломатию, но эту головоломку Райя сложить так и не смогла, даже применив весь свой, уже не столь скудный, опыт. Да, безусловно, Вильгельма поддержат… Немногие. Пораскинув мозгами, она пришла к этому выводу — слишком уж сильно волнения и недовольство разобщили континент. Но кто-то — да, поддержит. Если Осфетид и перетянул (или собирается перетянуть) на свою сторону правителей со всей Симфареи, то на военный марш до столицы у них уйдет значительное количество времени. Любая осада — тяжелое испытание для тех, кто окопался за стенами, однако Райя не понаслышке знала о возможностях столицы. Владыка мог сдерживать врагов долго. Достаточно, чтобы дождаться подкреплений со стороны лояльных ему земель и ударить с двух сторон. И это был прогноз не каких-то недель, а месяцев.

Значительной силой на карте возможных боев оставалась столичная гвардия. В их случае Райя не сомневалась: каждый серебряный доспех будет биться за Аргент до конца. В той же степени она была уверена, что рунные клинки вновь пойдут в дело, слишком уж большое преимущество они давали. Неизвестно, какое количество своих людей Осфетид успел одарить браслетами, подобными тому, что она вынесла из дворцовых катакомб, но простой народ на такую драгоценность рассчитывать не мог. А значит, будет резня, покуда чудесное оружие не проредит сполна шеренги несчастных и закованные в доспехи воины не встретятся, наконец, в честном бою. Но так далеко Райя старалась не думать.

А пока Осфетид гнал своих людей в безумный, убийственный для обеих сторон поход. С целью, как было сказано, донести до Вильгельма требования простого народа. А именно: сложить оружие, покаяться и сдаться. Чего, Райя прекрасно знала, никогда не будет.

Что касается покаяния, церковный вопрос встал ребром, пусть пока и не так остро. Байрон ушел в тень сразу после катастрофы, да так и остался в ней. Райя допускала, что после произошедшего он оборвал все контакты с ними, справедливо рассудив, что самоубийственная вылазка провалилась. А если нет, то от добытых сведений пользы уже не будет. В проповедях явно сквозил посыл о том, что достопочтенный святой отец полностью на стороне Осфетида. И Урбейну, как главе церкви, стоит как следует призадуматься: уж если его родич на правильной стороне баррикад, то никогда не поздно принять решение самому.

Пока Райя размышляла обо всем этом, перед глазами мелькали лица участвующих в государственном совете. В ушах гремел марш сотен серебряных доспехов и звон столичных колоколов. Хитрый, но усталый взгляд Вильгельма, его узловатые руки, сложенные в замок при последней встрече. Безумный огонь в глазах Урбейна и презрительный изгиб его губ. В противовес этому — блеск серебряного ободка на голове Осфетида и статная фигура Байрона, смиренно склонившего голову. Десятки и сотни лизоблюдов, стоящих за их спинами. И чем больше она тонула в воспоминаниях, тем четче осознавала: все эти люди сведут Симфарею в могилу.

Весь процесс набирал обороты с пугающей быстротой. Первая военная колонна покинула город практически сразу после того, как Райя замкнулась в своем добровольном отшельничестве. Вроде как состояла она частично чуть ли не из выдернутых прямо с улиц крестьян и нищих, нелепое войско было сколочено в кратчайшие сроки и под присмотром гарнизона военных отправилось на запад, к столице. А следом еще. И еще.

Со стороны от столь поспешных действий толку было мало, и все же Райя прекрасно осознавала задумку. Вынужденный скорый марш, но крайне полезный. Любой гонец донесет до Аргента новости ненамного быстрее этой толпы. А значит, к моменту, когда Вильгельм прознает о готовящемся нападении и крахе Гидеона, какая-то часть армии подойдет к городу достаточно близко.

Горько было признать, но годы мирного времени оставили отпечаток на военной мощи столицы. Насколько Райя знала с чужих слов, подготовку к собственной экспансии Вильгельм вел годами, нанеся внезапный удар по ближайшим землям и двинувшись дальше по континенту. Теперь же у Аргента не было возможности подготовиться. А у тех, кто мечтал узурпировать власть, — была. Пусть и в меньшей мере, нежели два с лишним десятка лет назад.

Мобилизовать ресурсы города — время. Огромные куски столичной гвардии расквартированы по всему континенту. Призвать их обратно на защиту города — тоже время. И как следствие — оставить без присмотра города, без четкого понимания, насколько они лояльны столице. Предательство Осфетида вбросило стопку иголок в стог с сеном: запустив туда руки, никогда не угадаешь, в какой момент острие вонзится в палец.

А потому, пока верховные умы Аргента, плюясь слюной, будут обсуждать план ответной атаки, первые куски фаротской армии уже закрепятся в Столичных землях. Столицу не возьмут, нет. Но окажутся в положении, позволяющем диктовать условия, хотя бы на какое-то время. И кучка несчастных, до этого меч ни разу не державшиих, прекрасно подходила на роль расходного материала, который подготовит плацдарм для будущих успехов. Которых, как Райя надеялась, не случится. Надеялась, но не верила.

Как бы ни закрутилась спираль судьбы в ближайшие дни, недели и месяцы, обстановка на континенте изменится навсегда. Если Аргент пойдет на уступки, влияние столицы во всех регионах значительно снизится. Стоит хоть раз сбиться с шага, и стая, что шла бок о бок, вдруг обернётся хищниками, ощутившими запах раненого. Одна война просто потянет за собой другую. Все разы, когда Райя видела Осфетида, он не произвел на нее впечатления человека, который способен держать в узде весь континент.

И даже если, наоборот, Аргент каким-то чудом выкрутится из ситуации без потерь — Фарот будет стерт с лица земли. Сомневаться не приходилось. Для этого не понадобится ни еще один кратер, ни осада, ни мечи гвардейцев. Осфетид поставил на карту все, а Вильгельм был не из тех, кто прощает обиды. Город просто истлеет, превратившись в забытые всеми руины.

И что ее пугало больше всего — все это происходило на фоне кошмара с белоголовыми. Кто и зачем их похищал, они так и не узнали. Стало ясно лишь то, что Осфетид, если и был причастен, сохранил эту часть своих секретов в целости. Однако Райя верила в обратное: правитель Фарота и правда готовился к войне и ни к чему другому. Быть может, кратер и повлиял на поспешность его решений, но устроил все кто-то другой. И кем бы ни были эти люди, в их планы явно не входил обычный захват власти и добыча монет.

Все эти мысли роились в голове Райи день за днем. Уже не осталось углов, под которыми она бы не посмотрела на происходящее, но выхода из ситуации так и не находила. Донесения истончились, даже война может превратиться в рутину довольно быстро. По улицам стало просто опасно ходить. Ей — особенно. Без сомнений, дочка главного столичного дипломата, оказавшись в руках правящей верхушки Фарота, послужила бы отличным дополнительным рычагом давления на ее родной город. Впрочем, и простым людям расслабляться не приходилось. Нужды военного времени требовали отдачи от каждого жителя (другими словами, в лапы стражников мог попасться любой прохожий), а царящая вокруг паранойя и страх перед будущим (несмотря на восторженные крики толпы во время проповедей) заставляли людей жаться к стенам, передвигаясь по улицам перебежками.

А главное, Райя впервые за долгое время не знала, что же ей делать дальше. Двигаться к столице? Зачем — чтобы по пути быть захваченной вражескими войсками? Или чтобы в конце концов оказаться в осажденном городе, бросив отца на произвол судьбы? Выстроить коварный план, пробиться в обитель и вызволить Гидеона? Смешно. Одна вылазка в фаротский замок уже сполна продемонстрировала, к чему может привести подобное вольнодумство. Саботировать политику Осфетида изнутри в надежде, что трещина в фундаменте со временем превратится в обвал? Сомнительно.

Таким мыслям она и предавалась вновь и вновь в этом самом кресле, страдая от лихорадки, набросившейся на нее после их вылазки. Недуг мучил ее, но и одновременно дарил успокоение. Беспокойные мысли в гудящей голове расплывались, иногда совсем ненадолго позволяя ей окунуться в приятный омут забытья.

В подобном состоянии, скорее всего, находился и Фрей, топящий свое горе во всех окрестных трактирах. Главным отличием было то, что форму болезни он выбрал себе сам в попытке как можно меньше вспоминать о смерти брата. Как справлялся с неудачей Гектор Коска — Райя не знала. С его слов она поняла, что капитан тяжело переживает произошедшее в замке, потерю сослуживцев и друзей, а также все случившееся с Гидеоном, которого он должен был охранять. Но внешне Коска никак этого не показывал, тоска сквозила где-то глубоко в глазах гвардейца.

Будто пытаясь отвлечь ее от подобных мыслей, внезапно раздался стук в дверь. Райя вздрогнула — этого давненько не случалось. Справедливо полагая, что это как раз таки Коска, она хрипло прошептала:

— Входи.

Сообразив, что навряд ли ее возглас долетел и до середины комнаты, она откашлялась и каркнула громче:

— Входи!

Ничего. Затем опять раздался аккуратный стук, чужая костяшка опустилась на створку ровно три раза, и вновь все затихло. Казалось, стоящему за дверью было важно, чтобы ему открыли.

С каких пор живущие на этаже стали так сильно ценить этикет? Райя недовольно сморщилась, поднялась на ноги, послышался глухой звук падения. Опустив глаза, она увидела, что покоившийся до этого на коленях дневник Фелестина Тавора свалился на ковер. Она уже успела забыть о книжице, которую неизменно брала с собой в кресло. Увы, пожилой экспедитор был абсолютно прав: понять хоть что-то из написанного на тонких страницах было решительно невозможно. Лишь малую часть — из-за почерка, порой буквы начинали плясать по строчкам так, словно руки писавшего тряслись от возбуждения, но чаще странички были заполнены ровным, строгим почерком ученого. Только вот большая часть записей представляла собой изыскания и научные заметки, в которых Райя не понимала решительно ничего, у нее просто не было необходимого багажа знаний. Еще одно знамение неудачи, которой обернулась их вылазка.

Вновь тихо постучали в дверь. Резким жестом, стараясь не выказывать раздражения, Райя подняла книжицу с ковра, шагнула к лежащей за креслом сумке, запихнула бесполезное сокровище внутрь. Попутно отпихнула в сторону дневничок Пинкуса, скользнула тыльной стороной ладони по прозрачным кольцам, а валяющаяся в складках серебряная брошка кольнула ей палец, и, тихо выругавшись, девушка отдернула руку. Глаза слегка увлажнились, но не от боли. Поднявшись на ноги, она задержала взгляд на пыльной кожаной материи — на полу покоилось последнее воспоминание о белоголовом, которое он вручил ей перед подъемником. А все вещи, хранимые внутри, были своеобразным наследством. Сглотнув и словно желая выкинуть воспоминания из головы, она пинком зашвырнула сумку глубже под кресло и шагнула ко входу.

Взялась за ручку двери и рванула ее на себя, собираясь высказать Коске все, что она думает о подобном вторжении, независимо от того, что он хотел обсудить. И тут же подавилась собственным хрипом.

Темные вьющиеся волосы, лицо в форме сердечка, черное одеяние. Зеленые в крапинку глаза, которые смотрели прямо на нее. В последний раз она видела это лицо до того, как все прошло прахом. Алиеонора склонила голову в приветствии и мягко произнесла:

— Позволите?

Глава 4 — Стычка

— Хренова еда испорчена!

На то, чтобы унять дрожь в руках, потребовалось время. Вдох-выдох, вдох-выдох — один за другим. Осознание, что, если он задержится внутри надолго, спутники могут и забеспокоиться, а следовательно — пойдут проверить. Эдвин не хотел, чтобы хоть кто-то видел его в таком состоянии. Спустя вечность (а на деле всего лишь несколько минут) он отлип от стены и, сделав последний глубокий вдох, шагнул прочь из подсобного коридора.

Крик раздался в тот же момент. Один из пьянчуг, по ширине плеч близкий к Басе, но по возрасту оказавшийся совсем юным, слегка пошатываясь, прошел к стойке, удерживая в руке миску с чем-то, похожим на похлебку. Парня не сильно, но штормило, часть неаппетитных капель выплеснулась наружу, едва не попав на штаны Эдвина.

С силой стукнув емкостью по стойке, он вновь наполовину взвизгнул, наполовину прошипел:

— Сюда смотри, идиотина!

Трактирщица, к которой были обращены все эти возгласы, в свойственной ей манере говорить ничего не стала, а просто склонилась к вареву, прищурив глаза. Ее подбородки собрались гармошкой, Эдвин замер, не в силах отвести взгляд от происходящего. Несколько мгновений спустя она выпрямилась, поджала губы.

— Невозможно. Пусть я и вижу то же самое, что видишь ты. Сварено было утром, как обычно. Понятия не имею, почему оно так быстро…

— Да потому что, Бел, ты последние мозги пропила! Мы с парнями к тебе захаживаем не для того… — Тут вопящий парень потерял мысль, замялся, пытаясь поймать нужную ниточку. — Не для того, чтобы дерьмо есть! Вот.

Один из его спутников, чуть более взрослый и трезвый (для первой половины дня), хмыкнул со своего места, но примирительно проворчал в усы:

— Тише, тише. Не вопи. Донна, просто выдай ему другую миску.

Третий — и последний из сидящих за столом — юноша с длинными патлами и залысинами, которые придавали ему изможденный вид, покивал, одновременно пытаясь отпить из кружки. Эдвин, мысленно сопоставив услышанное, успел подумать, что Беладонна — невероятное имечко для подобной женщины. Как звали отца — Василек? Не догадываясь о его мыслях, женщина сморщила нос, то ли от вида подпорченной еды, то ли от болтовни посетителей. Но, явно не желая перекрывать постоянный поток медяков, едва заметно кивнула и нырнула за занавеску, слегка очерченную всполохами очага.

Парень у стойки обернулся на своих приятелей, брови его практически свелись к переносице. Он увидел по-прежнему стоявшего у выхода из коридора Эдвина, приоткрыл было рот, но трактирщица снова вышла на свет, чуть бледнее, чем была, не прошло и десятка секунд.

— Не будет добавки.

Парень резко отвернулся, опять уставившись на Беладонну.

— М?

— Дерьмом пошел весь котел. — Женщина была очевидно выбита из колеи, и, как бы ни пыталась не показывать этого, бранная речь выдавала ее с головой. — Должно быть, утром закинула порченные…

Парень заржал, привалившись к стойке, вновь зыркнул на приятелей, как бы предлагая присоединиться к веселью. Пуговицы на рубахе скособочились, потные волосы на груди торчали сквозь прорехи, словно трава на покинутой людьми мостовой.

— Да ты, дорогуша, точно весь ум оставила на дне бутылки! Не то чтобы я удивлен…

— Дорогушами девок своих будешь называть. — Что-то в уголке губ трактирщицы дрогнуло.

— Буду-буду, не сомневайся. — Парень утер потекший нос, уставился на женщину, которая по возрасту явно годилась ему в матери. — Но такую хрень учудить — глубокий поклон от меня. Налей-ка лучше еще кружку, будем топить голод, заливать его как следует. Верно?

Усатый что-то прогудел в ответ. Эдвин хотел уже было двинуться дальше, сообразив, что стоит на одном месте, как деревенский зевака (коим он, без сомнений, и являлся). Молодой пьянчуга, явно желая закрепить победу, игриво добавил:

— И побыстрее!

— Иди уже сюда. — Голос патлатого оказался неожиданно низким.

В лице Белладонны, стоявшей возле бочки, вновь что-то дрогнуло. В унисон этому Эдвин почувствовал, как его лицо подернулось рябью; он облизнул губы, пытаясь заставить свои ноги двигаться. Новая емкость с пенной шапкой стукнулась о стойку, парень ухватился за нее и, толкнувшись локтем о стойку, шепнул:

— Но ты поосторожней, Белла, а то отправишься к муженьку своему быстрее, чем мы того хотим. При нем-то, конечно, попристойней было, пусть он и не просыхал совсем. Хотя, чтобы пиво наливать, много ума не надо, тут не спорю.

— Пойди вон отсюда.

Повисла тишина. Словно в подтверждение своих внезапных слов, Беладонна рванула кружку обратно. Пьянчуга, не ожидавший этого, покачнулся и уперся в стойку, кружка отлетела в сторону, загремев по стойке и расплескав повсюду пенистую жидкость. Часть попала на мятую рубашку гостя, часть на стену, часть на саму трактирщицу. Все замерли, и Белла, не обращая внимания на бардак, повторила:

— Пойди вон отсюда. Все вы — вон!

Голос ее сорвался на неприятный визг, но парень не сдвинулся с места.

— Что ты…

— Языком будешь чесать в другом месте, гребаная мелочь! И никогда, слышишь, никогда не смей поносить моего мужа!

Оцепенение достигло высшей точки, но парень внезапно икнул и с неприятной улыбкой наклонился поближе.

— Какая разница-то? Он все равно уже сдох.

Откуда-то из горла трактирщицы вырвался хрип, но гнева в нем была малая часть. Уши Эдвина безошибочно распознали отчаяние напополам с болью. Настоящей болью. Под напором этой волны страданий, уместившейся в один отчаянный всхлип, он дрогнул. Когда бы муж женщины ни покинул этот Мир и ни ушел на ту сторону, она с этим так и не справилась.

Парень этого определенно не заметил. Или не хотел замечать. Просто замер в вальяжной позе, одновременно демонстрируя свое превосходство и в то же время давая ватному телу опору в виде стойки. Его спутники переглянулись, явно будучи более трезвыми и не желающими ввязываться. Белла, не обращая ни на кого внимания, подавилась собственным возгласом и ухватила мясистой рукой несчастную кружку. Замахнулась…

— Не надо!

«А может, надо?»

Одной частью сознания Эдвин послал Годвина со всей его божественной иронией куда подальше. Второй с ужасом осознал, что это он только что подал голос. Трактирщица так и замерла с отведенной рукой, кружка нелепо повисла в воздухе. Все немногочисленные посетители повернулись к нему.

— Ты, парень, — вновь икота, — должно быть, запутался, голова от пива закружилась. Выход там. — Пьяница махнул рукой куда-то себе за спину, промазав в указании направления шагов на десять. Эдвин не сдвинулся с места, перевел взгляд на трактирщицу, повторил куда мягче:

— Не стоит.

— Что? Мне показалось, ребята, или у парня не стоит? — Поигравшись с ударениями, неугомонный гость таверны хрюкнул над собственной шуткой, отлип наконец от стойки, сделал пятерку неуверенных шагов в сторону Эдвина. Тот продолжал просто стоять, больше чувствуя, чем видя, как неспокойно завозились сидящие за столом гости. Пьяной атаки с той стороны вряд ли следовало опасаться, но своего друга они сдержать не могли. Внезапно он вспомнил, что где-то там, за стеной, сидит обряженный в серый балахон мужчина, являющийся, скорее всего, одним из самых опасных людей в городе. О-хо-хо.

Пьянчуга остановился на пружинящих ногах, хотел было угрожающе наклониться, но оказалось, что Эдвин на полголовы выше. Недовольство мелькнуло в остекленевших серых глазах. От стычки парень захмелел будто больше, чем от пива. С вызовом глядя на Эдвина исподлобья, он пахнул на него чем-то кислым и уточнил уже не столь веселым тоном:

— Ты со своими проблемами… — далее он выругался так, что юноша чуть вздрогнул, — … можешь отсюда. Доступно объяснил? — Рассудив, что Эдвин дернулся от смятения и страха перед столь грозным противником, он, хмыкнув, добавил: — В общем, вали в свою деревню, из которой ты приперся.

Почему-то эти слова зацепили Эдвина чуть ли не больше, чем все, что было до этого. Ну когда, когда же он перестанет выглядеть как деревенский простак? Неужели происхождение навсегда отпечаталось на лице, выдавая в нем гостя этих земель и заставляя даже парней, подобных этому, смотрящих на него снизу вверх, презрительно лыбиться? И это при том, что он до сих пор был обряжен в свой походный наряд, пусть и истрепавшийся за время убийственного броска из Срединных земель в Столичные, но тем не менее стоящий немалых денег (если верить Ани).

Смесь чувств накатила на Эдвина и тут же отступила, быстрее, чем когда-либо. Если жизнь и наложила на него отпечатки, то иного толка. Он скосил глаза на прореху в брючине, под которой скрывался выделяющий на коже небольшой шрам. Другие шрамы, покрупнее, увидеть было не столь легко.

Покуда он погрузился в секундное замешательство, неожиданный соперник уже успел многозначительно сжать кулаки. Прекрасно понимая, что может последовать далее, Эдвин вновь уставился в стеклянные глаза. Подобными на него смотрел боец в вествудской таверне, за много дней пути отсюда. Только там это было вызвано не выпивкой, а торчащей из виска кочергой.

«Хороший прием стоит того, чтобы повторить его дважды».

Шепот внутри взбрыкнул, будто вскипев от предвкушения, в несвязном бормотании Эдвин не смог разобрать слов. Ну уж нет. Если и рисковать головой, то не для того, чтобы утолить жажду безумного бога. Мысли Эдвина сплелись с божественным порывом, Годвин раздраженно зашипел. Должно быть, что-то из этого отразилось в глазах юноши — пьяница слегка отшатнулся. Сморщил лоб, словно пытаясь понять, что за странный тип стоит перед ним. Эдвин ровно произнес:

— Мы просто разойдемся и все. В этом заведении никому из нас уже не нальют.

Мужчина открыл рот, явно собираясь приказать ему заткнуться, но ничего не сказал. Вырвался лишь легкий вздох, наступила тишина. Его приятели, уже успевшие подняться на ноги, переводили взгляды с Эдвина на своего друга.

Внезапно юноша словно увидел себя со стороны — и образ этот оказался чужим, неожиданным. Он всегда считал себя чуть ли не худощавым: даже с Вамосом было сложно соперничать в ширине плеч, а уж в нынешней компании любой бы выглядел догоняющим. Однако сейчас посреди таверны стоял высокий, жилистый и крепкий человек в потрепанной путешествием дорожной одежде. Который всю юность таскал камни, но по-настоящему закалился в путешествии через континент, и за время этого путешествия его неоднократно пытались убить. С бритой головой, которая, должно быть, слегка искрилась серебром. И сдвинутыми бровями, из-под которых он смотрел прямо перед собой темными глазами, деля взор со светочем этого Мира.

Оппонент замер, явно не зная, как поступить дальше, не ударив в грязь лицом, но ввязываться в схватку ему точно расхотелось. Навряд ли пьяный ум мог распознать все грани происходящего, а вот чувства определенно подсказывали ему правильные вещи. Тишину разорвал голос с порога:

— Не помешал?

Чуть сдвинув голову, Эдвин увидел привалившегося к косяку входной двери Басю. И как долго здоровяк там стоит? Где-то за его спиной маячила вороная макушка торговки.

Рассмотрев мощную фигуру, усатый и патлатый заметно сникли — получать тумаков за своего товарища они явно не собирались. Их приятель облизнул губы.

— Она нам должна.

Должно быть, теперь глаза Эдвина заволокло непониманием. Пьянчуга ткнул пальцем в сторону стойки и агрессивно повторил:

— Она нам должна. Дерьмовая похлебка, пыталась сбагрить нам. Мне. И пиво разлила.

Для убедительности он потер пальцами влажное пятно на пузе. Бася отлип от створки, сделал пару шагов внутрь, бесстрастно оглядел лужу пива на полу. Все напряглись.

— Сколько? Монет. — Голос его звучал глухо.

— Двадцать.

Распивали ли эти ребята пиво с самого утра или же пьянчужка решил приукрасить сумму, он, по-видимому, намеревался вернуть все потраченное. И за разлитое пиво, и за выпитое. Бася и Эдвин переглянулись. Не дав серому плащу времени, чтобы сделать хоть что-то, юноша сунул руку в карман, поелозил там, чувствуя, как какие-то крошки липнут к пальцам. Вытянул на свет пяток медяков — все, что у него было с собой. С поддержкой Лиры он уже отвык тратить деньги их отряда.

— Этого хватит.

Он протянул руку ладонью вверх, жалкая горка монет звякнула. Одна за пиво, парочка за похлебку. И еще по медяку, которые он мог бы положить этому парню на веки, будь они с Годвином из одного теста.

Ну как? Хватит ума в пьяной голове?

Хватило. Парень посмотрел на него с ненавистью, но взор его даже слегка прояснился. Косясь на Басю, он рывком сгреб монеты, одна из них скатилась с ладони и с глухим звуком упала прямо в пивную лужу под ногами. Не заметив или не захотев этого заметить, он рванулся к выходу, прошествовал мимо Ани, пинком выбил дверь и вывалился на улицу. Его приятели последовали за ним, косясь на Эдвина и его спутников одновременно с недовольством и опаской. За поведение друга им явно было стыдно, но гордость — самый тяжкий груз, уронить никак нельзя.

Тюк! Донна наконец поставила кружку на место, последние минуты она так и провела — в нелепой воинственной позе. Эдвин встретился с ней взглядом, трактирщица медленно кивнула ему. Напоследок взглянув на утонувшую в пиве монету, он уточнил у Баси:

— Пойдем?

Серый плащ молча развернулся и шагнул к двери.

Они вывалились на улицу, тройка приятелей уже затерялась в толпе и исчезла из виду. Бася вновь подхватил сумки и, не задавая лишних вопросов, зашагал в сторону центра города. Действительно, с праздными прогулками на сегодня можно было покончить. Несмотря на неприятные моменты, которые уже успела подарить ему библиотека, Эдвин почти мечтал вернуться туда.

Людская река текла мимо, ходить за Басей было очень удобно: прохожие обходили его могучую фигуру, явно понимая, что бодаться плечами с таким здоровяком смысла нет. Ани поравнялась с Эдвином.

— Что там было?

— Не знаю. Заварушка? — Он почесал подбородок. Сообразил, что жест очень уж похож на движения Сэта, когда тот раздумывал над чем-то, безвольно опустил руку.

— Да? И что же произошло?

— Тому парню не понравилась еда.

— Не будь Лисом. Мне правда нужно вытягивать из тебя слова, одно за другим? — В голосе торговки прорезалось раздражение.

— Ничего не было. Сколько я пробыл внутри, несколько минут?

— Скорее, четверть часа.

— Четверть часа… — Эдвин хрустнул костяшкой пальца. — Я вышел из коридора, и парень начал орать на хозяйку. Поносил ее саму и ее покойного мужа из-за плохой еды. Она облила его пивом и чуть не поколотила. Как-то так.

— А ты?

— А я попросил ее этого не делать.

Ани кивнула.

— Это я слышала. Бася шагнул к двери сразу, как донеслись крики. Причем можно было бы сказать, что он рванулся внутрь, но на деле он и правда сделал пару шагов, словно в замедленном потоке. Я и моргнуть не успела. А потом просто привалился ко входу.

— И правильно. Все заварушки в тавернах, в которые я попадал до этого, ничем хорошим не заканчивались.

— И тем не менее ты вновь решил ввязаться в одну из них?

— Да? Или нет? — Эдвин тоже ощутил легкое раздражение. — Нужно было позволить им подраться? Сомневаюсь. С нами серый плащ…

— …который мог не успеть…

— …я многому научился за последние недели…

— …и было неосмотрительно…

— …а еще в моей голове сидит древний бог, который вроде как исцеляет мои раны.

Ани проглотила то, что собиралась сказать далее. Эдвин внимательно посмотрел на нее.

— Этот аргумент устраивает? Там было трое пьяных парней, двое из них и вовсе не хотели ввязываться в неприятности. Все нормально.

— Это он тебя надоумил? — Торговка постучала пальцем по своему виску. — Так ведь?

— Вовсе нет, — он поморщился, — то, что исходит от него… Сложно объяснить. Оно опаснее?

— Опаснее?

Эдвин ответил молчанием. Видимо, осознав, какое количество вопросов успела задать за столь краткий промежуток времени, Ани куда мягче попросила:

— Ты можешь объяснить? Пожалуйста.

— Поначалу он много помогал, — Эдвин обратился воспоминаниями к исходу из Вествуда, — и даже несколько раз спас меня, к примеру, направив мысли в нужную сторону в Лугах. Тогда, с Отто. То же самое во время тренировок с Сэтом… И много чего еще. Куча рассуждений, порой бессвязных, как будто запоздалая реакция на происходящее вокруг нас.

— Но?..

— Но когда вокруг спокойно… Или предстоит сделать какой-то выбор… Он будто желает видеть Мир в огне. Броситься вперед. Уничтожить угрозу. И никаких компромиссов. Когда подобным образом действует кто-то вокруг нас, его это забавляет. Думаю, он был бы счастлив, если бы я сцепился с тем парнем.

— Звучит так себе.

— Да. Последний раз я общался с ним по-настоящему до того, как рассказал вам о происходящем.

— Перед нападением Далии?

— Верно. Есть предположение, что тот выброс сил потребовал от Го… От него слишком многого. Поэтому болтовня в моей голове стала куда более бессвязной, скорее похожей на всплеск эмоций. Но есть и другой ключевой момент: то, что мы обсуждали при первой встрече с Лирой.

— О нашем…

— О нашем походе. И его цели. Сомневаюсь, что ему понравится наша задумка, если он сполна ее осознает.

Ани взлохматила волосы на затылке.

— Ты думаешь, этого до сих пор не произошло?

— Мы не знаем, как работает его память. Как он… Оно… Вообще существует. И что это вообще такое. У нас есть догадки — и только.

Торговка замолкла, явно обдумывая услышанное. Волосы на ее голове уже успели превратиться в настоящее гнездо, свалявшись от постоянных прикосновений и пота. Они свернули за угол благоухающей хлебом пекарни, на горизонте показался один из шпилей столичной обители. Эдвин задержал на нем взгляд, но Ани опять отвлекла его от созерцания:

— Если рассудить, что все так и есть, то скоро — возможно, очень скоро — этот шепот вновь накопит сил в той же мере, сколько их было на плато.

— Может быть.

Снова молчание. Эдвин оторвал глаза от горизонта, уставился на торговку.

— А что?

— Ты сказал, что он стремится уничтожить угрозу.

— Да.

— На фоне всего происходящего главной угрозой для него, — она закусила губу, — являемся мы.

Глава 5 — Жест признательности

Все еще в небольшом оцепенении, Райя все же посторонилась, давая женщине войти. Как та вообще попала в дом и непосредственно на этаж — непонятно. Впрочем, для некоторых людей открыты все двери. Подтверждением этого было то, как Райя прижималась к створке в этот самый момент, пропуская в свою обитель высокородную, о которой почти ничего не знала.

Алиеонора вплыла внутрь, полы ее платья зашуршали по ковру. Едва заметно сморщила нос, явно не оставшись в восторге от царящей в воздухе затхлости — Райя не утруждала себя проветриванием. Волосы в этот раз не были скрыты под капюшоном, а свободно падали на плечи. Касательно одеяния Алиеонора не изменила себе, так и оставшись с момента их последней встречи во всем черном. К слову об этом…

— Что вы здесь делаете? — произнесла Райя даже более резко, чем хотела.

Гостья, не спеша с ответом, прошествовала к окну, выглянула сквозь щель между шторками, оглядывая улицу. Луч солнца, окрашенный закатной краснотой, упал на ее лицо, словно разделив его на две половинки. Алиеонора мигнула своими зелеными глазами и, повернувшись к окну спиной, посмотрела наконец на Райю.

— Вы приглашены на ужин.

— Прошу прощения?

Высокородная слегка подняла уголки губ, будто принимая тот факт, что некоторым идиотам все нужно объяснять по два раза.

— Я приглашаю вас отужинать вместе. Сегодня.

Райя тут же ухватилась за несоответствие, приосанилась, пытаясь встать вровень с незваной гостьей и сосредоточиться, чему крайне мешала тянущая пульсация в висках.

— Так я все же приглашена? Или вы приглашаете меня лично? Посидим, словно пара подружек, обсудим… — Концовку фразы смазало хриплое покашливание, вырвавшееся из ее горла.

Кончиками пальцев Алиеонора томно отогнула одну из шторок, будто желая полюбоваться закатом. Удовлетворившись увиденным, отвернулась от окна и замерла со сложенными на фартуке платья руками. Смиренная поза гонца, принесшего вести.

— Мы посетим трапезу, организатором которой являюсь не я, но без моего присутствия тоже не обойдется. Так вам понятнее?

— И кто же будет «организатором»? — От этого слова Райю покоробило.

Алиеонора мягко повела плечами, что можно было истолковать и как пренебрежительное пожатие, и как недоумение.

— Тот же человек, приглашение на встречу с которым я доносила до вас ранее.

— Значит, Байрон. — На произнесенное вслух имя хозяина высокородная никак не отреагировала. Райя почувствовала, что, помимо болезненных масс, в груди клокочет гнев. — Следует ли мне напомнить, что после предыдущей встречи... Да ничего после предыдущей встречи! Прошло столько дней, вокруг творится вы сами знаете что! Святого отца ни капли не смущает происходящее, судя по новостям? И новостям правдивым, раз он даже не удосужился пригласить нас раньше, чтобы обсудить…

— Приглашает сейчас.

В тоне и позе Алиеоноры ничего не изменилось, однако на Райю словно повеяло холодом. Что творилось в голове у этой женщины — неизвестно, но она явно имела свое мнение по поводу того, как должна себя вести высокородная дама. И Райя, которая знала основные правила ничуть не хуже, определенно начала выбиваться из принятых норм. Последний раз раздраженно дернув подбородком, она замерла. Гостья истолковала это как согласие.

— Сколько времени вам потребуется, чтобы переодеться?

— Я не буду переодеваться.

— Но…

— И прошу отметить, что в силу последних событий и моего состояния я навряд ли буду хорошей собеседницей за ужином. — Будто в подтверждение своих слов, Райя вновь закашлялась, в голове загудело пуще прежнего. — Если многоуважаемого Байрона это не устраивает, то он может перенести ужин или позвать кого-нибудь другого.

Алиеонора не думала ни секунды:

— Как вам угодно. Прошу за мной.

Так, словно она и была хозяйкой дома, высокородная прошла мимо, ступила на лестницу верхнего этажа, который Райя со спутниками заняли после того, как покинули «Кошачий двор». Девушка в нерешительности замерла на пороге, не понимая, стоит ли взять с собой хоть что-то помимо того, что уже было на ней. Сумку? Дневник? Другой дневник? Нет уж, если Байрон желает взглянуть на результаты их вылазки, ему придется как следует постараться.

Тихо выругавшись, она захлопнула дверь и поспешила вниз, Алиеонора уже успела спуститься на полтора пролета. В молчании они дошли до входной двери, которая внезапно распахнулась. Светлые, почти белесые глаза сверкнули, Фрей уставился на Райю, замерев на пороге. Казалось, он занимает собой весь проем, но если присмотреться, то можно было заметить, что бывший трактирщик заметно сдал. Лысина его блестела от пота, лицо осунулось, под глазами темнели круги, а губы потрескались. А волной исходящих от него алкогольных паров мужчина мог сбить с ног любого, к этим парам не столь привычного.

Несмотря на это, светлые глаза не были подернуты мутной дымкой, разве что слегка. Храня молчание, он медленно перевел взгляд на Алиеонору. Та вежливо кивнула. Райя начала задыхаться, исходящий от Фрея аромат забивал ноздри напополам с болезненными выделениями.

— Ты сегодня… Рано?

На самом деле она не знала, когда он уходит и приходит, исключением были лишь ночные попытки Фрея добраться до постели после тяжелой ночи. И дня.

— Я… Отлучусь на ужин. Не желаешь тоже…

— Не желаю.

Не сказав больше ни слова, он отвел недобрый взгляд от зашедшей в гости Алиеоноры, протиснулся мимо них, ступил на лестницу. Райя успела подумать, что тот, старый, Фрей руководствовался бы только выгодой, здравым смыслом и резоном. Нынешний же явно не питал большого желания общаться с женщиной, встреча с которой отчасти привела Вернона к смерти. Мгновение — и широкая спина уже почти скрылась за поворотом лестницы.

— Примите мои соболезнования. Пусть ваша боль перейдет ко мне.

Фрей замер, половица под ним жалобно скрипнула. Алиеонора вновь свела руки перед собой, легкая улыбка выражала искренние скорбь и участие. А может быть, и не слишком искренние. Трактирщик двинулся дальше, так и не обернувшись. Тяжелые шаги стихли.

Они вышли на улицу. Как и ожидалось, в десятке шагов от входа стояла карета. Не столь крупная и богато украшенная, как та, что доставила Райю в этот проклятый город: огромные сооружения на колесах чаще предназначались для путешествий между городами. Эта же была куда меньше, чтобы удобнее было лавировать по улицам. Впрочем, задняя часть оставалась крытой, с претензией на приватность пассажиров, а резное дерево и металлические вставки по борту не оставляли сомнений: это средство передвижения предназначалось для высокородных.

Кучер, ничем не примечательный мужчина средних лет, открыл перед ними дверцу, дамы взошли по ступеням внутрь. Кузов слегка качнулся, лошади зацокали по земле. Райя намеренно уселась по направлению движения, намереваясь следить за дорогой в сгущающихся сумерках. Не выразив никакого протеста, Алиеонора присела напротив, устремив безучастный взгляд на проплывающие мимо постройки.

Услышанные на пороге слова подарили Райе мелкое, но важное знание: в кругах, в которых вращалась Алиеонора, стало известно о смерти Вернона. Как далеко верхушка Фарота зашла в своей осведомленности — оставалось неизвестным. Из всех присутствующих в подземельях обители на свет вышла только Райя. Должно быть, они нашли… Тела? Горло сдавило — болезненный спазм, не более… Она не могла позволить себе пустить слезу прямо в этой клятой карете.

Пытаясь отвлечься, Райя бросила пробный камень:

— Почему вы не пришли ко мне раньше?

Ответом было молчание, Алиеонора лишь скользнула по ней взглядом.

— Мой отец жив?

Тишина. Слегка приподнялись уголки губ, и только. Намек понят.

«Девочка, ответы на свои вопросы ты если и получишь, то не от меня».

Вздохнув, насколько позволял забитый нос, Райя избавила высокородную от обязанности проговаривать очевидное. Уставилась в окошко. Обнадеживало, что никто не попытался скрыть от нее путь, которым двигалась карета, это могло быть указкой на проявленное доверие. И давало неплохие шансы вернуться домой в целости. Или же, наоборот: секреты не скрывают от того, кто уже не сможет ими поделиться.

Возница умело гнал карету по опустевшим улицам, ближе к наступлению темноты люди попрятались по домам. Проверок от стражников можно было не опасаться, никто из них не рискнул бы дать отмашку подобному экипажу. А если бы и рискнул, то тут же поплатился, сомневаться не приходилось.

На фоне неба Райя уловила знакомые церковные шпили и уж было подумала, что Байрон не изменяет себе — дом, в котором он назначил им встречу в первый раз, был сейчас едва ли в сотне шагов. Но кучер завел карету в одну из арок на противоположной стороне площади, и они оставили церковь Анны позади: святой отец явно не горел желанием принимать гостей в одном и том же месте.

Поездка по ночным улицам затянулась, еще минимум половину часа они подскакивали на ухабах, сидящая напротив высокородная так и не произнесла ни слова. Солнце окончательно ушло за горизонт, мелькающие за окном улицы были Райе абсолютно незнакомы. Сопоставив в голове направление, в котором они двигались с фрагментами городской карты, сохранившимися в памяти, она поняла, что экипаж стремительно удаляется и от кратера, и от обители, двигаясь в сторону презентабельных районов Фарота. Дорога стала ровнее, каждая кочка больше не отзывалась ноющей болью в висках, а улицы стали еще шире, под напором ветерка вокруг шелестело множество зеленых насаждений.

Наконец, когда за неимением другого развлечения Райя уже была готова вновь обрушиться с вопросами на Алиеонору, карета, качнувшись, наконец остановилась. Она услышала, как кучер спешно соскочил на землю, дверца открылась. Райя ступила на дорогу, проигнорировав протянутую руку. Возница заискивающе улыбнулся и сместился в сторону, Алиеонора спустилась следом. Ей он помощи не предложил. Помощница Байрона сделала приглашающий жест, указывая на двустворчатые кованые ворота. Они были подперты увитыми плющом колоннами, каменный забор тянулся в обе стороны, теряясь во мраке. Створки были открыты нараспашку, за ними, вдалеке, светились белые огоньки.

Райя озадаченно покрутила головой, ширина подъездной дороги вполне позволяла доставить их прямо ко входу. Словно прочитав ее мысли, Алиеонора уточнила:

— Немного пройдемся, если вы не против.

И, не дожидаясь ответа, шагнула в сторону огней, Райя поспешила следом. Байрон и правда обосновался в одном из самых шикарных районов города: обзавестись территорией, по размеру граничащей с мелкой городской площадью, могли позволить себе единицы. Вокруг шелестел сад, гравий хрустел под ногами, в унисон щебетали сверчки. Отчасти окружение напоминало ее отчий дом, но даже там пространства было куда меньше: близость к столичной обители накладывала определенные ограничения.

В Фароте же высокородные, обладающие достаточным количеством золотых монет, облюбовали себе огромный кусок земли в стороне от центральных улиц, а потому были ограничены лишь размером кошелька и собственной фантазией. Байрон (если это правда был его дом) явно не придерживался аскетичных взглядов. И это при том, что большую часть времени он должен был, так или иначе, проводить в обители, посещая эту огромную резиденцию лишь изредка. С несвойственным ей злорадством Райя подумала, что срезавший огромный кусок замка кратер внес коррективы в устоявшиеся порядки.

— Прошу вас взять это.

Райя вздрогнула и едва не врезалась в спину Алиеоноре, когда та внезапно остановилась.

— Извините?

Проигнорировав ее замешательство, высокородная покопалась в складках платья, и в ее руке слабо блеснул какой-то предмет. Присмотревшись, Райя с удивлением признала штучку, которая так восхитила ее при прошлой встрече: продолговатое серебряное колечко, больше похожее на крупную скобу. Карманный источник рунного пламени: свидетельство того, что ученые и церковники, стоящие за их спинами, не зря едят свой хлеб. Тут вполне бы подошло слово «диковинка», даже в самых высоких кругах такая вещица пока не успела намозолить глаза.

Общая дороговизна, деленная на бесполезность (все огни в домах все равно зажигали слуги), делала это изобретение не более чем игрушкой, указателем на статус владельца. Насколько Райя знала, белый огонек был результатом взаимодействия механизма с рунами, спрятанными внутри. Особым шиком считалось иметь возможность обновлять их количество, таким образом игрушка становилась не одноразовой и в руках достаточно обеспеченного человека могла спалить бюджет небольшого городка — и все ради баловства в присутствии достойной публики.

Легко представить, как подобная вещица могла бы помочь обычным путникам в путешествиях: источник огня, не столь уязвимый под напором любых стихий, и дождя, и ветра. Вот только те, кому приходится ночевать под открытым небом, точно не носят с собой мешочек рун на поясе и не имеют возможности даже прикоснуться к подобным свидетельствам прогресса. Ну, только если они не являются неудачливой сотрудницей дипломатического корпуса, некогда сбежавшей с рудника и остановившейся на ночлег прямо посреди леса. Тогда достаточно просто протянуть руку.

Этого Райя делать не стала. Вместо этого перевела взгляд на Алиеонору и обратно на скобу, потом еще разок. Закаленное в веках правило: прими дар, но будь готов одарить в ответ. Даже будь они посреди зала для аудиенций, где-нибудь на вершине столичной обители, к подобным подаркам она бы отнеслась с опаской. А вокруг не было тяжелых люстр, высоких окон и шелковых платьев, только нависшие над головой кроны деревьев, тихо шелестящий кустарник и пара женщин, оказавшихся в эпицентре войны. И не факт, что на одной стороне.

Алиеонору явно позабавило ее замешательство, но жест был недвусмысленным: скоба покоилась на протянутой ладони.

— Почему…

— Жест признательности и извинение за причиненные неудобства. С моей стороны. — Алиеонора отдельно выделила «с моей». — А еще, когда совсем стемнело, полезно оказаться с огнем в руке.

Сказав это, она сделала едва заметное движение пальцами, и между ними засиял белый огонек. Высокородная подняла его повыше, черты ее лица озарились, в зеленых глазах как будто бы блеснула насмешка. Секунда — и огонек погас, тьма стала еще гуще. Скоба вновь упокоилась на протянутой ладони. Еще пара секунд промедления, после чего Райя увидела, как ее собственная рука тянется вперед, берет подарок и убирает его с глаз долой.

— Что вы подразумеваете под неудобством?

Но вопрос так и повис в воздухе, Алиеонора уже развернулась и продолжила вышагивать в сторону дома. Мысленно выругавшись, Райя нагнала ее, однако время для расспросов вышло, крыльцо было уже совсем близко.

Никаких слуг или охраны, главное здание щеголяло строгим симметричным фасадом с высокими окнами, обрамлёнными резными наличниками. Просторное крыльцо поддерживали колонны, плавно переходящие в аркаду, а массивные двери, обитые металлическими пластинами, были украшены тяжёлыми дверными кольцами. Одна из них была открыта, словно приглашая зайти внутрь.

Они пересекли порог, при входе гостей встречал просторный вестибюль с высоким сводчатым потолком, бледный свет от рунных светильников мягко отражался на гладком полу, выложенном полированными плитами. Других людей не было видно и слышно. Напротив входа высилась широкая лестница с перилами из тёмного дерева, ведущая на второй этаж, но Алиеонора устремилась направо, сквозь шикарные двери с узорными ручками, ее каблуки отбивали ритм при каждом шаге.

Они вошли в зал для приемов, в центре комнаты был установлен длинный стол, бархатная обивка стульев темнела в полумраке. Единственным источником освещения в зале был массивный камин, расположенный в дальнем конце комнаты. Внутри него дрожал белый огонь, на фоне которого темнела знакомая фигура: Байрон сидел во главе стола, уже сервированного к вечерней трапезе. Стул по его левую руку был слегка сдвинут в сторону, нарушая построение.

Райя подошла ближе, Алиеонора растворилась где-то во мраке. В эту комнату стоило привести Пинкуса в период, когда привратник еще пытался кичиться своим положением, угощая гостей вином в комнатушке посреди рудника. Чтобы показать, как на самом деле выглядит власть.

— Приветствую вас.

Байрон сделал приглашающий жест, но Райя и без того уже успела примоститься на краешке стула. Алиеонора вынырнула из-за спины, вино выплеснулось из бутыли в бокал. Байрон предпочитал светлое — должно быть, под стать своей церковной рясе, которую он как будто и не сменил с момента их прошлой встречи. События последних дней не нашли отражения в его внешности, пшеничные волосы все так же аккуратно уложены, серебряные нити в одеянии слегка поблескивали. Райя попыталась разглядеть в светло-карих глазах хоть что-то. Байрон истолковал взгляд иначе.

— Я разогнал большинство слуг в целях… конфиденциальности. Мне свойственно доверять людям, но порой стоит проявить осторожность, даже если впоследствии она окажется излишней. Бремя гостеприимства со мной разделит Алиеонора.

Помощница Байрона, подтверждая свой нынешний статус, приступила к подаче блюд. На украшенную каймой тарелку были последовательно выложены тонкие ломтики дичи и запеченные корнеплоды, сверху полилась густая подлива, запах ароматных трав проник даже в забитые ноздри Райи. На отдельной серебряной подставке подали свежий хлеб, рядом стояла пиала с маслом, вазочка с сыром, блюдо с фруктами… Казалось, Алиеонора всю жизнь только и занималась сервировкой и услужением, движения ее были изящны и точны.

Непрошеные воспоминания нахлынули волной, подобного рода трапезы были чем-то само собой разумеющимся в той, прошлой жизни. Райя окинула взглядом стол. Сервирован на двоих, но еды столько, что можно накормить пару семей. Она бы предпочла обратный расклад: посуда попроще и еды поменьше, зато рядом есть те, на кого можно положиться. Однако судьба распорядилась иначе.

— Прошу вас! Что за разговор на голодный желудок?

Байрон, будто желая подать хороший пример, ухватил могучими руками столовые приборы. Алиеонора вновь ушла в тень, тишину нарушал только звон посуды. Святой отец закидывал снедь куда-то себе в бороду с энтузиазмом человека, голодавшего последние пару дней. Райя, отчасти из вежливости, отчасти желая выкроить побольше времени на раздумье, отщипывала с тарелки по маленькому кусочку. Еда не лезла в горло, во многом потому что оно распухло и болело, а забитый нос не позволял в полной мере насладиться ароматами, она словно жевала вязкую, комковатую массу. Это не укрылось от внимания хозяина.

— Позволите справиться о вашем самочувствии? Возможно, я смогу посодействовать, предоставив лекаря?

— Спасибо, не нужно, — ответила Райя куда менее твердо, чем хотела. Ее голос словно ушел в небытие, сменившись хрипом. Прозвучало явно неубедительно.

Байрон задумчиво кивнул.

— Обсудим это позже. А пока предлагаю перейти к обсуждению проблем… Куда более насущных.

Райя прикрыла глаза. Считаные минуты в этом зале, и она окончательно поняла: на дипломатические экивоки у нее нет никаких сил. И плевать, что это ее служба и долг. Даже на фоне разворачивающегося кошмара Байрон продолжал именовать все происходящее «насущными проблемами». А войну, без сомнений, он бы назвал «небольшим затруднением». Как и было принято в их кругах.

— Давайте. Давайте обсудим. С какой из них вы хотите начать? Быть может, с того, что правящая верхушка Фарота, в которую входите и вы, напала на моего отца, попутно убив множество служителей столицы? И по прихоти Осфетида заточила его в темнице? Или же он пошел куда дальше и моего отца, а по совместительству официального представителя Аргента, — тоже уже нет в живых?

— Я…

Райя не дала ему ответить. Она хотела сказать все, что нужно было сказать, пока голос вновь не подвел ее.

— Или же сразу перейдем к тому, что все происходящее является неприкрытой атакой на мой родной город и объявлением войны? Войны с Аргентом, который, напомню, занимает главенствующее положение на континенте, что подкреплено и закреплено множеством договоров и соглашений между нашими городами?

Переведя дух, она продолжила:

— Также можем обсудить, что наша последняя встреча послужила толчком к событиям менее масштабным… Но не менее неприятным, чем то, что сейчас происходит на континенте. Как помните, в прошлый раз я была не одна. И в обитель, по вашей указке, отправилась не одна. Теперь все иначе. И вы знали о произошедшем. И тем не менее предпочли заниматься поддержкой политической пропаганды и сохранением своего статуса, покуда войска движутся к Аргенту.

Байрон наколол на вилку маленькую помидорку, поднес ее ко рту, но, передумав, отложил в сторону. Посмотрел на сидящую за столом девушку, будто пытаясь понять, закончила она говорить или нет. Райя могла бы выпалить еще многое, но правда боялась, что голос может и подвести. Да и все грани лаконичности были уже пройдены: со святым отцом точно никто не общался подобным образом уже долгое время.

— Хорошо. Хорошо… — Байрон сложил руки в замок. — Я услышал вас и прекрасно понимаю ваши чувства. Начнем с конца. Напомните, ведь наше общение все еще носит неофициальный характер? Как и ваше присутствие в городе с тех самых пор, как вы покинули фаротский рудник?

— Вы прекрасно знаете, что так и есть. — Райя сложила руки на груди.

— Этот вопрос, пусть и риторический, был необходим. Ведь достаточно вспомнить, какие возможности были у вас, когда визит был официальным. Одни двери с тех пор закрылись, а другие открылись. Иначе бы вы тут и не сидели. Зато в противовес этому я все еще могу войти в обитель не через черный ход, в отличие от некоторых… Что, безусловно, может пригодиться в будущем. Думаю, с этим сложно спорить.

Слегка улыбнувшись, он добавил:

— По этой причине то, что вы обозвали «сохранением статуса», было необходимо. Потому что, уверяю вас: начни хоть кто-нибудь сомневаться в моей лояльности Фароту, и сфера моего влияния тут же сократится до размеров тюремной камеры. А нам этого не нужно. Обстановка в обители сейчас немного напряженная — полагаю, не нужно объяснять почему.

— Не нужно. Лучше развейте мысль про «лояльность Фароту». Сложно поверить в ее отсутствие, когда ведешь диалог с человеком, который буквально является олицетворением городской власти. Той ее части, что обернута в белую рясу.

— А быть может, белая ряса и привела меня туда, где я сейчас? — Байрон поднял брови. — Даже спустя столько лет я с трепетом отношусь к нашей общей вере и в той же степени люблю город, в котором вырос. И за который когда-то взял ответственность. А потому происходящее радует меня не больше, чем вас, поверьте. Церковь должна вершить куда более великие дела, нежели нападать на ближайшего соседа, пусть и… Не самого приятного. Я прекрасно помню, что, помимо Вильгельма и его соратников, в Аргенте проживают толпы обычных людей, разделяющих те же ценности, что и мы с вами.

— Допустим, я верю. — Райя положила руки на колени, чтобы унять дрожь. Лихорадка это или волнение? — Если бы не верила, то не согласилась бы лезть в эти проклятые подвалы.

— Отмечу, что мои догадки оказались верны: Осфетид и правда инициировал встречу с конкретной целью. Жаль лишь, что мы не успели раскрыть его план ранее.

— Да, стоило сделать это до того, как мой отец попал прямо ему в руки.

Горькие слова сорвались с языка быстрее, чем Райя успела проглотить их. Плохо, очень плохо. Чужую боль всегда можно использовать как оружие. Пусть Байрон и на ее стороне, она не хотела выглядеть слабой. Точнее, еще более слабой.

Святой отец отреагировал несколько неожиданно. При упоминании Гидеона он улыбнулся уголками губ и доверительно наклонился вперед.

— Тут я немного вас подбодрю, чтобы заложить фундамент для последующего диалога. В ваших рассуждениях вы упомянули о своих переживаниях, довольно резонных: жив ли главный дипломат Аргента или же он заточен в камере?

Байрон прищурил глаза, словно проверяя, насколько внимательно она слушает. Почти благоговейно, но четко выговаривая каждое слово, сказал:

— Не то и не другое. Ваш отец более не присутствует в обители.

Глава 6 — Хозяин выгребной ямы

Потрепанная шеренга не сводила глаз со стражника. Взгляды разнились: от сокровенного ужаса до робкой надежды. Вояка, в последний раз с насмешкой взглянув на него, двинулся дальше, оценивая стоящих перед ним оборванцев. Покрутив головой, Гилберт оценил построение в несколько десятков человек. Впрочем, людьми эту компанию можно было назвать с натяжкой.

Все какие-то кособокие, побитые, как кулаками, так и жизнью. Одежка — как будто с чужого плеча в лучшем случае. В худшем — просто какие-то лохмотья. Самое убогое войско в истории, несомненно, — костлявые, сутулые, беззубые. Опустив взгляд к земле и осмотрев себя, Гилберт осознал, что вписывается идеально. Все они были словно выходцы из одного свинарника.

Чуть продрав глаза, он попытался собрать мысли в кучу, украдкой оглянулся. Судя по обстановке, их построили на выходе из внешнего гарнизона, палатки на горизонте тянулись рядами, примыкая к городской стене вплотную. Местные болтали, что вроде как стянувшиеся к городу вояки Осфетида зачистили местный базар и встали лагерем практически сразу, как вход в город закрыли. Подробностями он так и не поинтересовался. А может, и стоило бы.

Над временным гарнизоном повисло дымное зарево, шум, издаваемый сотнями стражников, бил по ушам. Временным Гилберт его назвал только с чужих слов, на деле все вокруг выглядело так, словно вояки надумали брать собственный город штурмом — расквартировались они основательно. Но это же бред? Верно? Какая война, с кем? Гилберт умел отражать только удары судьбы и до недавнего времени неплохо справлялся.

Он вновь украдкой огляделся вокруг. Почему его вообще не прикончили? Без сомнений, Клару, так неудачно подвернувшуюся под руку, нашли в тот же час. Проклятое невезение. Еще бы половинку часа, и он бы сейчас прогуливался в компании звонких монет где-нибудь подальше отсюда, а не томился среди каких-то бродяг по горло в дерьме.

Вояка все ходил туда-сюда, иногда отвешивая тычки и подзатыльники, некоторых бедолаг ноги держали еще хуже, чем Гилберта. Чуть в отдалении томились солдаты, лениво наблюдая за этим действом, их присутствие наводило на тревожные мысли. Так-то отсюда сбежать будет посложнее, чем из накрытого пологом сена каравана.

Наконец, убедившись, что все более-менее чинно (пусть и совсем не благородно), стражник отошел на пяток шагов, замер напротив своего нелепого воинства. Кивнул одному из братьев по оружию, тот сунулся в ближайшую палатку. Минутку все молча таращились друг на друга, затем по глазам ударило белизной. На свет вышел церковник в мантии столь ослепительной, что казалось, будто смотришь на висящее в зените солнце. На фоне коричнево-серой гаммы, которой переливался весь окружающий мир, он выглядел как прореха в мироздании. Кто-то в шеренге осенил лоб молитвой.

Священник оглядел стоящих перед ним людей. Поморщился.

— Вы — грешники.

«Бесспорно», — подумал Гилберт.

— Жизнь ваша — ничтожна.

«Я привык».

— В этом городе для воров, жуликов, богохульников, предателей и тех, кто поднял руку на ближнего своего, путь только один — в четыре каменные стены. Или на ту сторону. Взаперти большинство из вас уже побывало. Все вы стоите здесь, потому что решили свернуть не на ту дорожку. Но с уходом в небытие повременим.

«Какая радость».

— У всех вас, — церковник многозначительно обвел взглядом шеренгу, — есть чудесная возможность послужить Фароту. Искупить грех.

«Звучит плохо. Ой, как же плохо».

И все же на виселицу не хотелось. А других дорожек после всего произошедшего у него точно не осталось. Гилберт весь обратился в слух.

— Церковь гарантирует прощение всем, кто готов послужить на благо Фарота в эти непростые, однако, без сомнений, великие времена. Доступно изъясняюсь?

Гилберт оценил обстановку. Быть может, у кого-то во взоре и зажегся огонек энтузиазма, но, если по правде, над шеренгой царило приправленное страхом оцепенение. Похоже, святоша пришел к тем же выводам, вздохнул, прочистил горло. Нехорошо ухмыльнулся.

— Но в войско за уши тянуть — проблем не оберешься. Кто-то сам заявился, тут вопросов нет, всякое в жизни бывает. Для того и разносим вести по площадям, люди должны знать, что могут очистить свою душу. Кого-то сюда приволокли, уж не обессудьте. У каждого живого существа есть свобода выбора, но в вашем случае она только недавно обретенная. А потому все просто: если не чувствуете в себе должного усердия к служению великой цели — самое время сообщить.

«Какая, во имя изначальных, великая цель?»

— Насильно в поход никого не погоним, вернетесь туда, где вам самое место. И далее все как предначертано.

Разобраться, что городит обряженный в белое церковник, было тяжеловато, мысли путались и до того, как в уши начали лить эту чушь. Но одно Гилберт понял точно: либо стоишь, не рыпаешься, либо виселица. Тут никакие молитвы не помогут.

К тем же выводам, скорее всего, пришло большинство стоявших. Не ясно, что за психи заявились сюда добровольно (должно быть, бежали от проевшей плешь зазнобы), однако у большинства путь был под стать Гилберту — прямиком в петлю. Так-то, получается, выбор очевиден. Над колонной раздался тихий ропот и бубнеж, но звуки быстро стихли.

Церковник, посчитав свою миссию выполненной, кивнул вояке и, откинув полог, вновь скрылся в палатке. Глазам стало чуть легче. Из шеренги никто не вышел, стражник удовлетворенно сплюнул на землю. Снова приблизился, двинулся справа налево, иногда задавая какие-то вопросы, но большинство удостоилось лишь презрительной мины. Всмотревшись, Гилберт разглядел, что все же не все в шеренге были кривы и убоги. Те немногие, кто был хоть немного похож на человека, а не на живущего впроголодь бродягу, удостаивались благосклонного кивка. Гилберта не одарили даже презрением — похоже, с ним все всем было понятно с самого начала. Смиренно склонив голову, он уставился на свои руки, пытаясь понять: красное под ногтями — это его кровь или чужая? Бабу он пальцем не тронул, если можно так сказать… Инструмент сделал всю работу.

— Блаженный?

Вояка обратился к кому-то, стоящему в левом краю ряда. Бедолага ответил:

— Ни капли.

— По лицу не скажешь. Лыбиться будешь потом. А пока сотри это дерьмо со своего лица.

И, приструнив очередного несчастного, двинулся дальше.

***

Свет походного костра и капли жира, стекающие по пальцам. Трапеза с братьями по оружию, гогот сотен глоток в предвкушении славной победы. Наутро — сонное оцепенение перед боем. Днем — блеск доспехов и звон скрещиваемой стали. Вечером — ликование и запах страха, который оставляет за собой поверженный враг, убегающий с поля боя. Вот она — война. Правда?

Чушь. Гребаная чушь. Сказочки, небылицы. В подобную ерунду поверит только ребенок. Ну или полный идиот, которым Гилберт, без сомнений, и являлся. Одного дня ему хватило, чтобы понять, как на самом деле выглядит и пахнет война. Дерьмом и тяжелой работой. Ароматами выгребной ямы, прямо как вся его прошлая жизнь. Только теперь запахи были не иллюзорны, а яма была не выдуманной, а выкопанной его собственными руками.

«Ты на войне, парень».

Сволочь. Ублюдок! Хотелось выть. Ну почему Мир делится на господ и рабов? А если и так, как же получилось, что Гилберт всегда оказывался на стороне вторых?

Он опустил лопату, сморщил нос. С отвращением оглядел себя, щелчком пальца отправил в полет кусочек земли, налипший на тыльную сторону ладони. Хотелось верить, что земли. Да уж, то, как его одежда выглядела сейчас, никакими заплатами не исправишь. А еще — хотелось выпить, до дрожи. Нужно было отвлечься, но события последних дней не давали покоя.

Гилберт не знал, что волнует его больше: то, что псих, стоящий у власти в Фароте, решил, что больше не желает пресмыкаться перед столицей (как ему пояснили люди более сведущие), или же то, что ему в этой войне досталось положение возле отхожего места. Когда две эти новости объединились у него в голове, захотелось тут же утопиться прямо в яме, которую он сам и вырыл.

Гнали их так, что Гилберт почти мечтал вновь оказаться в тюрьме; он никогда не думал, что его и без того мозолистые ноги могут начать кровоточить. Ситуацию могли спасти нормальные сапоги, но довольствоваться приходилось разбитыми башмаками. Времени на отдых не было, все стоянки во время марша были ночными, наутро их отряд собирал пожитки и двигался дальше.

Так зачем, спрашивается, ему мозолить руки и выкапывать целую траншею для дерьма — вояки брезгуют ближайшим кустом и лопухом? Из-за этого, пока люди вокруг наслаждались заслуженным отдыхом и ужином, Гилберт с лопатой наперевес несся на окраину лагеря. Стоит отметить, что зов природы не отстрочишь, и многие дожидаться, когда он закончит, не собирались. После тяжкой работы следы чужой жизнедеятельности нужно было присыпать землей, чтобы не воняло в лагере. И только потом он мог вернуться к костру, довольствуясь скудными остатками ужина и имея времени на сон меньше, чем кто-либо.

Стоило заикнуться об этом, и подзатыльник его едва не упокоил. Тот самый стражник, что шпынял их на построении, доходчиво ему объяснил: если солдаты будут гадить там, где едят, то это, во-первых, нарушение дисциплины, а во-вторых, изменение заведенных порядков. И то, и то — неприемлемо. А если он, Гилберт, желает возразить, то виселицу можно сколотить из подручных материалов, чем он и займется вместо копания — если продолжит выпендриваться.

Гилберт сжимал зубы, но терпел.

С работой покончено; отбив лопату о камень, он пошагал к костру. Группа таких же, как он, прокаженных, расположилась вокруг огня, отблески пламени гуляли по изможденным лицам. Прокаженными Гилберт начал именовать этих людей в своей голове с самого начала, прозвище быстро прижилось, именами он умел наделять не только самого себя. Толпа эта отдельных имен не заслуживала. Все сидящие вокруг костра были обезображены, и страшно представить, какие рубцы алели на душе каждого, если даже внешне эти люди выглядели не краше, чем подгнивший покойник.

Тем обиднее, что даже среди них он оказался в изоляции. Казалось, что после той клятой ночи при караване от Гилберта стало веять такой безнадегой, что люди почти подсознательно сторонились его. Торжественное вручение лопаты ему в руки ситуацию не улучшило, к воображаемым ароматам добавились вполне конкретные. Сам он уже перестал их чувствовать, и это пугало.

Плевать. Всех их на ту сторону, пусть хоть сгинут в этом своем походе. И прокаженные, и солдатики. Главное — подгадать момент и затеряться где-нибудь по пути: горбатиться тут по щелчку какого-то высокородного, который в этот самый момент точно не жался у походного костра, а грел зад где-то в высоком замке, Гилберт точно не собирался.

Щербатая ложка чиркнула по дну котелка — как и ожидалось, ему вновь достались остатки, почти без гущи. Кое-как начерпав ужин в миску, Гилберт на мгновение замер. Люди сидели плотно и там, куда он смотрит, как будто начинали жаться ближе друг к другу. Об уютном местечке возле огня нечего было и думать. Казалось бы, днем до сих пор стоит летняя жара, а люди все равно лезут ближе к огню. Просто потому что.

Заметив, наконец, прореху среди людей, он сделал несколько шагов прочь от костра, плюхнулся задом на кособокое бревно. Сидящий там же здоровяк невидящим взглядом смотрел перед собой, по прибытии Гилберта он даже не шелохнулся. Работая ложкой, тот кисло подумал, что это не по доброте душевной, а от отсутствия других мест вокруг.

— Как думаешь, что нас там ждет?

Гилберт вздрогнул, на всякий случай покрутил головой, проверяя, к нему ли обращаются. Парень был совсем молодой, лет двадцать, мозолистые руки безвольно свисали с колен, пустая миска стояла между ногами. Слегка повернув голову, он уставился на Гилберта темными глазами. Тот пожал плечами.

— Ничего хорошего.

Парень вздохнул, ответ ему явно не понравился. Протянул крупную ладонь.

— Маллеус.

— Гилберт.

Он пожал протянутую конечность, но украдкой, ожидая подвоха. Мальчишка этого словно и не заметил.

— Им хорошие повара не шибко нужны.

— Что?

Парень нервно почесал щеку.

— Когда народ набирали, говорили, всем дело найдется, даже тем, кто воевать не обучен. В походе ведь всякие умельцы нужны? Я думал, буду на вечерних стоянках с готовкой помогать, за снедью следить, вот это все. В лагерях же вечно голодный народ, надо им кормиться нормально, — он уныло посмотрел на жижу в гилбертовой миске, — зачем еще нужен кашевар в походе? На походном костре много не наготовишь, но по мелочи — вполне мог бы. А они не просят даже этого. Сразу приставили телеги загружать и разгружать, видимо, потому что я, ну, крупный?

«Гляди-ка, мою прошлую работенку прибрал».

Мальчишка запнулся. Вновь украдкой взглянул на Гилберта. Тот уже пожалел, что уселся сюда — на кой этот малец вываливает на него всю эту ерунду?

— Расходный материал при деле…

Соседи по бревну синхронно вздрогнули. Голос подал косорылый пацан, не старше, а может, и младше повара. Жизнь его явно потрепала: лицо отекшее, сидел он кособоко, спрятав руки под изорванную рубаху, словно прячась от воображаемой стужи. Голову укрывала потрепанная шапочка, придавая ему еще более болезненный вид: щеки запали, светлые глаза ввалились. На Гилберта с Маллеусом он смотрел, слегка растянув рот в неровной улыбке, пустая прореха между губами темнела в сумраке, подражая рту старика.

— Расходному? Что?

— Что ты тут забыл? — Вопрос был обращен к Маллеусу.

На лицо парня легла тень.

— Я… В городе у меня ничего не осталось.

— В каком смысле?

— Кратер, — парень поморщился, — все ушло в небытие.

— Все? Что — все?

— Жена у меня была, — Гилберт уж подумал, что парень расплачется, но его голос, наоборот, зазвенел сталью, — дочка, грудная совсем. Дом у городских стен, там же и лавка. Я в то утро поехал овощи закупить, как обычно. Очнулся уже на земле, голова болела так, словно гвоздь вбили. Еще и с телеги свалился, когда все произошло, вместе с товаром… Люди на улицы выбежали, смотрю вместе со всеми, а шпиля в небе нет. Все, что у меня было, сгинуло. Нет больше в том месте города.

— Во всяком случае, у тебя осталась телега. — Косорылый с шумом втянул похлебку. Услышанная история его как будто бы не впечатлила. Маллеус посмотрел на него с недоумением. Гилберт подумал: как этот молочный рот успел кого-то обрюхатить к своим годам?.. Буйство юности.

— Я поскитался по городу туда-сюда. Потом думал подняться повыше и шагнуть вниз, закончить все. Уже собрался было духом, а в тот же день с площадей понеслось: мол, кто желает на благо своего города трудиться, подходите. Официальная служба, ни больше ни меньше. Солдаты-то у правителя найдутся, а вот работяг, желающих в поход отправиться, не шибко-то много, кто захочет с насиженного места в неизвестность рвануть? И вот я здесь. Все равно в этом городе мне больше нечего делать.

— Ну так и не трясись тогда. Таскай мешки, работа не хуже прочих. — Косорылый пожал плечами.

«Это точно. Я бы сказал, лучше. Сильно лучше».

— Ну так… Работа работе рознь.

— Одно скажу: старайся получше, себе же польза. Может, и не придется в бой идти.

Прозвучало как-то уж слишком уверенно. Гилберт дернулся, аккуратно уточнил:

— В бой? Какой бой? Ты на нас посмотри — видишь тут воинов? Смех, да и только. Чернорабочих они набирали, в говне копаться, — он с отвращением посмотрел на свои руки, — а не воевать!

Косорылый пожал плечами.

— Кухонного умельца, может, и поберегут, профессия хорошая. Особенно на длительных стоянках. Нас — точно нет.

— Да объясни ты!

— Объясняю. Кучу проходимцев набрали, без слез не взглянешь. Думаешь, и без толпы бандитов не нашлось бы, кому траншеи копать и мешки таскать? У каждой армии под это дело людей наберется — на отдельный гарнизон. Но те люди хоть какую-то ценность имеют. Мы — нет.

— И что?

— А то, что эту часть войска гонят самой первой, причем не к Аргенту, а чуть южнее. Отдельно от основных сил, которые выдвинулись после нас, сразу к столице. Темп сумасшедший, и я хорошо складываю одно с другим. На пути к Аргенту ожидается большая заварушка. И когда все начнется, то толку хороших солдат бросать вперед первыми? Лучше уж отправить тех, по кому плакать не будут. Даже хилая собака, загнанная в угол, покусать может. Так и все присутствующие: если повезет, кого-то и заберут с собой в небытие. А если и нет, то не жалко.

Он вновь с шумом втянул походное варево, капли потекли по подбородку, но вытирать их парень не стал.

— А во время этого броска на пути к смерти надо же какую-то пользу приносить? Вот всех и приставили к делу, благородный труд на благо фаротской армии. Мы даже жрем отдельно, противно благородному войску с кучкой бродяг котел делить. Думают, что мы с ними ненадолго. Кирпичик за кирпичиком, местный командир верит, что так добьется успеха в походе. А мы в его планах — даже не каменная крошка, а так — пыль в основании.

Услышанное Гилберту не понравилось. Очень, очень не понравилось. Он попытался возразить:

— Ерунда какая-то. Мы…

На этом аргументы закончились. Нет никаких «мы». А если бы и были, то ценность сидящих у костра людей стремилась к нулю, тут косорылый был прав. Тратить на них похлебку и время вместо того, чтобы просто вздернуть, — должна быть хоть какая-то причина. Прислуживать во время похода? Возможно. Пустить в расход, когда это будет необходимо? Может быть…

В диалог вновь влез Маллеус:

— Быть может, и правда людей не хватает? Кто захочет на войну-то идти? Я... мне… Нам? В городе нечего делать. А у других семьи, дети… — Тут его голос все же сорвался.

— И? — Косорылый не шелохнулся.

— Ну… Вот и погнали, кого смогли найти. Работу же кто-то должен работать?

— Во-первых, даже если делать нечего — найди себе занятие подальше от всего этого. Лучше живым быть, чем мертвым, тут как ни крути. Во-вторых, обычных людей в пекло гонят, либо если все совсем плохо, либо если хотят это «совсем плохо» предотвратить. Фаротская армия явно сильно проигрывает Аргентской во всем… Проигрывала — сейчас, может, и получше стало. — Он хмыкнул. — Но Осфетид понимает, что в лоб он не выиграет ничего. А потому нужно дорожить тем, что есть.

— А зачем тогда обычных людей с улиц-то набирать?!

— Купить себе немного времени. Только полный псих пошел бы на столицу войной, не имея в рукаве резервов. Осфетид, возможно, и сошел с ума по-своему, но он оказался достаточно умен, чтобы подготовиться ко всему этому так, что в Аргенте никто и не пошевелился. Полагаю, он будет дожидаться подкреплений, у владыки скопилось много врагов за годы… А быть может, и еще какой-то ножичек в рукаве скрыт. Однако всему свое время. А пока…

— Что — пока? — Гилберта слегка затрясло.

— От основной части армии требуется дойти до Аргента. Сузить Вильгельму пространство для маневра. Обосноваться вплотную. Чтобы стянуть гвардейцев с континента обратно к столице, потребуется куча времени. Если они вообще придут — по Фароту серебряные доспехи бродили толпами. И где они теперь? Не всякий доспех защитит от ножа в спину. А если и подтянутся, то неизвестно, к кому поддержка придет быстрее. Уверен, Осфетид уже инициировал перегруппировку войск, у него огромная фора. Стражники начали стягиваться в Фарот из близлежащих земель еще до того, как городские ворота закрылись. Будет с кем выступить на все готовенькое. И этим готовеньким их обеспечим мы. Как следует подсобив по пути.

Гилберт и Маллеус переглянулись, в глазах парня плескалось недоумение. Этот идиот, видать быстрее всех бы побежал в бой с мотыгой наперевес, только прикажи. У некоторых людишек ощущение собственной ценности будто отсутствовало. У косорылого, наоборот, в глазах зажегся огонь, даже речь потекла складно. Тоже, небось, придурок, в глубине души надеялся судьбу перехитрить, дорваться до славы. Только идиот не знает: слава на войне не для тех, кто в грязи спит. Для них уготовлено лишь небытие.

Осознание ударило в голову посильнее, чем могучий кулак: надо отсюда валить. И побыстрее, пока вокруг поля, леса и лагерная суета. Надо было в любом случае, но теперь где-то в печенках будто прокручивался раскаленный ножик, внутренности жгло страхом.

Пока он обдумывал в голове возможные варианты, Маллеус уточнил у косорылого:

— А ты-то что, вообще не боишься?

— Должен?

Парень неуверенно кивнул.

— Привели, поставили в шеренгу, погнали, как ты говоришь, на убой…

— Не привели. Я сам в армию подался, как и ты. — Косорылый растянул рот в улыбке, будто трещина расползлась на надгробии. Гилберта передернуло, парень уставился на него. Огонь в светлых глазах уже угас, но от этого стало даже хуже: плохой взгляд, безнадега напополам с одержимостью. Псих, должно быть. Чтобы хоть как-то осадить пялящегося на него мальчишку, он буркнул:

— Больно складно в уши льешь. Сам в шеренгу смертников встал, по твоим словам, а теперь сидишь тут, болтаешь, что все знаешь наперед. Не бывает так.

— Просто я стоял в шеренгах и похуже.

Гилберт скептически поморщился, разговор с этими двумя успел утомить. Следовало сосредоточиться на более насущных вещах. Но Маллеус явно запаниковал, а оттого не мог заткнуться:

— А зачем…

— Подслушал там, расспросил тут, понял, что мне с местным командиром по пути. Судя по его планам.

— Каким планам?

— Сами увидите. Еще кормежка бесплатная… А потом и столицу хочу увидеть. Чем не повод?

Он тихонько засмеялся. Гилберт поднялся на ноги, тихо порадовавшись, что видит эти морды в последний раз. Ночь длинная…

— Не получится.

Он замер, почувствовав, что слова обращены к нему.

— Что?

— Не получится, — в этот раз косорылый даже не поднял головы, голос его звучал глухо, — сбежать. Но ты все равно попробуй.

— Что? — Слово будто заело, Гилберт хотел добавить хоть что-нибудь, но впал в потное оцепенение, испарина выступила на лбу. Создалось впечатление, что этот псих, выглядящий не лучше самого потасканного бродяги, видит его насквозь. Маллеус тупо заморгал, тоже не зная, как реагировать.

— Много их вокруг. Сменились час назад.

Гилберт прикусил язык, чтобы не сказать «что?» в третий раз. Парень безмятежно продолжил:

— Стражников по внутреннему периметру. У внешнего — еще больше. Когда заводишь себе свору псов, даже таких блохастых как мы, то будешь следить, чтобы они не разбежались. Касается и обычных солдат. Не все хотят воевать.

— И что? В любых лагерях по ночам караул ставят. Лагерь все-таки не маленький, а ночь длинная. — Сказав это, Гилберт вновь прикусил язык, уже почти до крови. Почему он вообще должен оправдываться?

Косорылый хмыкнул.

— Не для всех она так темна, как ты думаешь. Впрочем, как я и сказал, можешь попробовать.

Ничего не ответив, Гилберт шагнул прочь от костра, с каждым шагом торопясь все больше. Нервно оглянулся. Лагерь готовился ко сну, но не зря, ох не зря, именно их расквартировали не на самом краю, вокруг суетилось множество людей. Прокаженные — темное пятно на фоне всего остального. Спасибо, что без цепей на ногах. За ближайшей телегой мелькнула тень, Гилберт дернулся. Хотел косорылый того или нет, а зерно сомнения он посеял, ублюдок. Прокрасться по военному лагерю будет явно посложнее, чем по караванной стоянке, обитатели которой перепились накануне. От этой мысли тело заломило, мысли о выпивке смешались с усталостью от дневного марша и тяжелой работы.

Некстати вспомнилось, что даже там, при караване, он умудрился сплоховать. Лечь и забыться сном внезапно показалось не самой плохой идеей. До столицы, или куда там они маршировали, — еще долго. А с лопатой наперевес он может бродить по самому краю, никто и слова не скажет. Главное —дождаться. Подловить момент.

Резко развернувшись, он протопал обратно к костру, не доходя вплотную. Ловить насмешливые взгляды от этих двух пацанов? Нет, спасибо. Гилберт повалился на свое место, как заведено, чуть в стороне от всех. Каждый шорох теперь бил по ушам, представлялось, что где-то там, вне пятна света, его поджидают, чтобы — чуть что — отправить в петлю. Но толку бояться петли, если, как ни посмотри, ему уготовано лечь в землю?

Тихо всхлипнув, он запустил руку в карман, нащупал пальцами сорванную с Руда пуговицу. Чудо, что она вообще осталась при нем. Единственное серебро, которое удалось унести, да и то фальшивое. Будь они все прокляты.

Так и не разжав пальцы, Гилберт забылся беспокойным сном.

Глава 7 — При свете свечи

Рикард смотрел в глаза своего отца. И стоило так долго скитаться, чтобы оказаться здесь, на этом стуле? Ответа нет.

Одинокая свечка смердела между ними. Комната вокруг терялась во мраке, он даже не мог разглядеть входную дверь. Это пугало — всегда полезно видеть пути отхода. Даже если бежать уже некуда. Сколько времени прошло? События последних недель, а может, и месяцев или даже лет истощили его, мысли путались. Одно Рик мог сказать точно — много. Достаточно много, чтобы перестать быть испуганным мальчишкой с севера, ломким, словно соломенный прут. Отец всегда знал, куда надавить. Так, чтобы согнуть, но не сломать до конца. Ведь Рикард всегда был полезен, а с любимой зверушкой обращаются бережно. Главное — не позволять ей кусаться.

Рик огрызнулся, поставил на это все и, как он думал, освободился от оков. Оказалось, только на время; кандалы вновь нашли его, гораздо позже. И пусть навесил их не северный головорез — приятного во всем этом было мало. Он посмел снова ступить на дорожку, с которой ушел когда-то давно, и ничего удивительного, что как следует поплатился. Поэтому они здесь, в этой комнате.

Сколько должно было пройти лет, чтобы он перестал ощущать себя столь никчемным в присутствии Рендалла? Казалось, прошедшие годы никак не отпечатались на лице отца. Да, со времен его детства Элайда постарел, и без того светлые волосы блестели сединой, в этом Рик догнал его куда быстрее, чем хотел. Но могучие мышцы все так же бугрились под плотной рубахой, а глаза были ясны — подтаявший озерный лед. Коварный и опасный, ступи не туда, и все кончено. Так было всегда.

Бледная кожа, ничуть не тронутая северным солнцем, даже в жаркий сезон. Отец любил проводить время во мраке, на задворках своего подполья. Рик с отвращением осознал, насколько же они похожи: тот же нос, изгиб губ, мимика. Когда он был ребенком, это не бросалось в глаза столь явно. Оставалось уповать на то, что, схожие внешне, внутренне они различаются. Рендалл всегда старался подчинить его, сломать и вылепить заново в той форме, которая будет наиболее полезна. Рик восстановил себя по кусочку, так, как желал того сам. Правда, думал, что из камня, а на самом деле — из стекла.

— Столько времени…

Улыбка отца была не столь безумна, как его собственная, ведь отец мог позволить себе улыбаться искренне. Схожесть проявлялась в том, что радости в этой гримасе не было, Рендалл всегда растягивал губы для того, чтобы принизить собеседника. Показать, кто владеет ситуацией. Кто может позволить себе веселиться, пока собеседник мочит штаны.

— Столько времени ты бежал прочь от меня. От своего прошлого. От своего предательства. И как, стоило оно того?

Что-то новенькое, отец обычно не задавал вопросов. Он утверждал. Рик не шевельнулся.

— Ну же, поговори со мной. Сколько зим минуло с нашей последней встречи? Достаточно, чтобы соскучиться. Так ведь?

Рендалл сжал и разжал кулаки. Тоже знакомый жест: свидетельство того, что глотка оппонента отнюдь не в безопасности. Пусть даже собственные руки он марал лишь в крайних случаях.

— Не говори, что ты…

— Скучал? Конечно же. Сын. — Элайда будто попробовал слово на вкус, слегка наклонился вперед. — Ты полностью мое творение. Во всех смыслах.

Рик осознал, что чуть ли не впервые сидит на стуле в подобный момент. Все выговоры, крики и болезненные тычки он встречал на ногах, как принято. А то можно было получить еще больше. Первые годы он заглядывался на отца откуда-то снизу, словно на гору, которая внезапно начинает падать прямо на тебя. Затем они почти сравнялись, но Рикард все равно смотрел в эти холодные глаза снизу вверх. И вот они наконец равны, отец сидел ровно напротив. Так почему же ощущалось так, будто он все еще мелкий зверек, попавший в силки?

Ловчему бы понравился ход его мыслей.

— Был бы ты здесь и сейчас, если бы не я? Нет, никак нет. Сколько раз то, чем я одарил тебя, спасало жизнь, тебе и твоим спутникам?

— Если бы не то, чем ты одарил меня, меня бы здесь не было, действительно. Я был бы…

— Где? Под обвалом в туннеле на каком-нибудь руднике? — Отец басовито захохотал, но резко оборвал свой смех. — Второй особенностью, — он многозначительно потрепал прядь собственных седых волос, — тебя одарила та сторона, природа, злой рок, думай как хочешь. И сидишь ты тут, сын, только потому, что одна беда уравновесила другую. Единственный в своем роде беглый белоголовый. Надо же.

Первая за всю жизнь, казалось бы, искренняя похвала. И за что? Дорожка, по которой он пошел после того, как на шее захлопнулся ошейник, привела к стольким смертям, что впору было задуматься: может, и правда стоило дождаться конца на руднике.

— Думаешь о смертях? — Рендалл безошибочно считал его мысли. — Да, ты должен хотеть их. Это заложено в тебе, я лично приложил к этому руку, — он оглядел собственные ладони, — но если ты так и остался размазней, то можешь вспомнить о том, кому чужие смерти дали право на жизнь.

Лица закрутились перед глазами, но Рик не мог сосредоточиться ни на одном из них. Ворох людей, ставших ему ближе, чем кто-либо до этого, пусть он сам долго не хотел этого признавать. От этих воспоминаний на душе потеплело. Рикард выдавил:

— Счет не равный.

— И никогда не будет.

— И сколько надо убить, чтобы спасти тех, кого должен?

— Ты никому ничего не должен. Кроме меня. Этот должок останется… Пока не придет время отдать его.

Никогда, ни разу за всю жизнь он не разговаривал с отцом так: задавая вопросы и, что удивительно, получая ответы. Пусть и не все они были хороши. Главное, что в былые времена в его жизни были лишь приказы.

— И что дальше?

— Подождем. — Отец откинулся на спинку стула — казалось, тот обязан скрипнуть под весом северянина, но Рик не услышал ничего. Наоборот, тишина стала такой оглушительной, что сдавила виски.

Он почувствовал, что тело словно плавится под взглядом отца, а его физическая оболочка просто не способна существовать в непосредственной близости от человека, который эту оболочку породил. Кости начало ломить так, как если бы он провел ночь на древесных корнях. Не в силах противиться порыву, он поднял руку и ощупал собственное лицо. Полученные раны были где-то далеко отсюда, но физиономия пылала болью, будто она осталась с ним навсегда. Даже ладони горели, а ноздри внезапно забились вонью гниения и немытого тела. Пахнет так он сам, Рендалл, или это сквозняк принес запахи прямо в комнату — понять было невозможно. Отец торжественно ухмыльнулся, недоумение Рика его явно забавляло. Усиливало контроль над ситуацией.

Рик попытался напрячь мышцы, склонился вперед, как всегда делал, сознавая, что нужно совершить тот самый, последний рывок. Сколько их уже было? И присутствие отца ничего не изменит, Рендалл не властен над его волей к жизни. Даже если у этой дорожки есть четко очерченный исход.

Все детство, как Рик помнил, Рендалл занимался тем, что творил человека, не сдерживаемого ничем. Ни моралью, ни предрассудками. Который должен был стать одним из тех, кто движется вперед, подминая под себя все вокруг. Правда, по задумке отца Рик стал бы рабом, марионеткой в руках тех, кто указывает направление и цель.

Но Рикард никогда не собирался быть инструментом для исполнения чужих желаний. Вот только… Раз так, почему он оказался на этом стуле?

Рендалл удовлетворенно улыбнулся.

Мышцы свело, судорога набросилась на тело, как дикий зверь выпрыгивает из засады. Рик без сил откинулся назад, больше не пытаясь подготовить атаку. Какой в ней смысл, если все закончится так, как и всегда? Казалось, на его голову надели шлем, который становился все меньше и меньше, сдавливая голову похлеще проклятого ошейника, к удавке он хотя бы привык. Можно отнять надежду, имущество, близких, но куда страшнее, когда у тебя пытаются забрать последнее, что осталось, — память. Рик с ужасом осознал, что даже не помнит, как давно они сидят вот так: два северянина, связанных между собой сильнее, чем можно было представить.

«Отец-то мой, вот только я сам не свой».

Рик замер, отягощенный грузом собственного бессилия. Подражая ему или же насмехаясь, отец сделал ровно то же самое по другую сторону стола. Так они и сидели, глядя друг на друга, — две пары северных глаз, неподвижных и пылающих холодом в полумраке. Между ними мерцал огонёк свечи, слабо колыхаясь и становясь всё тусклее. В конце концов, пламя дрогнуло в последний раз и окончательно потухло, погрузив комнату во тьму.

Глава 8 — У нас проблема

Эдвин открыл рот, чтобы ответить, но не нашел слов. Было бы легко опровергнуть мысль торговки, если бы он сам не считал ее довольно правдивой. Так он и шел, не поднимая головы, пока из пучин тяжких раздумий его не вырвал мальчишка, пронесшийся мимо и весьма невежливо задевший его плечом. Размахивая чем-то, похожим на яркую шапку, он скрылся за поворотом быстрее, чем Эдвин успел спохватиться. В панике он запустил руку в карман, с облегчением понял, что медальон на месте.

Жест не укрылся от внимания спутников. Бася покосился на него, и даже в безучастном взгляде серого плаща Эдвин разглядел намек на иронию, из-за чего почувствовал себя полным дураком. О сохранности безделушки можно было не беспокоиться, она защищала сама себя получше, чем мог это сделать отряд вооруженных стражников, что уж говорить о самом Эдвине. Интересно, будь мальчишка карманником, как быстро он повалился бы на землю, визжа и стеная? Стычка с Отто наглядно продемонстрировала: у медальона только один владелец. Великая привилегия и одновременно худшее бремя.

Мысли переметнулись на недавние события. Те, кто хотел обманом изъять медальон у Лиса, явно не рассчитывали, что вещица уже привязана к Эдвину. Теперь же Принц, как он сам предпочитал себя называть, точно оповестил об этом всех заинтересованных лиц. И потому их дальнейшие шаги невозможно было предсказать. До этого они явно намеревались прикончить Сэта, заодно похоронив всех причастных. То, что Принц учинил на верхушке башни, не оставляло сомнений: он мог бы попытаться — и даже с неплохими шансами на успех. Забрал бы медальон и мог делать с ним… Все, что эти люди собирались с ним делать. Лишь появление Лиры со спутниками заставило его переиграть партию, отойдя в тень.

Теперь же Эдвин не мог взять в толк, что будет дальше. Попытаются приложить его камнем по затылку и умыкнуть в качестве походной сумки, в которой лежит медальон? А потом? Запрут в каком-нибудь подвале, попутно заморив голодом, пока владелец не уйдет на ту сторону «по естественным причинам»?

Стоило подумать об этом, как на лбу выступил холодный пот. А ведь идея не хуже прочих, определенная логика в этом есть. Хотя… В начале осени он почти уверился, что неуязвим, пусть и не стал делиться подобными размышлениями со спутниками. Во всяком случае, для арбалетного болта, если тот один и воткнулся в бедро. Защитит ли безделушка от чего-то большего? А от истощения? Или же шепот, разобидевшись окончательно, подведет в самый неподходящий для этого момент, решив подобрать хозяина получше?

«Хочешь проверить?»

Нет, спасибо. Эдвин поморщился. Морить самого себя голодом он не собирался, облегчая тем самым задачу возможным тюремщикам. Куда лучше было бы им и вовсе не попадаться, а остаться без еды он всегда успеет, учитывая, что им предстоял поход куда-то совсем далеко отсюда.

Бася отодвинул в сторону какого-то слишком уж назойливого нищего, бедолага был смят толпой и исчез из поля зрения быстрее, чем успел попросить монетку. Эдвин горько хмыкнул: если чуть принарядиться, то для посторонних они с Ани будут выглядеть как важные персоны, сопровождаемые доблестным воином. Впрочем, даже пока он в походных обносках, это суждение недалеко от истины. И к слову о воинах…

С теми, кто желал заполучить медальон для каких-то своих дел, все было до омерзения просто: главное — не попасться. Он был им нужен. Под «он» вполне попадали они оба, и шепот, и сам Эдвин. А вот что касается тех, кто желал спасти Мир более радикальными способами…

«Для парня все кончено».

Слова Далии врезались в память. Будь ее воля, и она бы утащила его с собой в бездну — все что угодно, лишь бы проклятье медальона ушло в небытие. Вот только Мир это до конца не спасет, во всяком случае — если верить Лире. Молодые парни, под стать ему самому, так и продолжат седеть, угрозой нависая над Симфареей до конца времен, пока главный изначальный будет ждать своего часа в безделушке, более неподвластной никому из смертных. Никаких шансов, что без связи с медальоном кто-то сумеет преодолеть расстояние, разделяющее край впадины и ее сердцевину. А связь эта навеки оборвется, если его прикончат.

Так, стоп. Один момент. А какой толк в таком случае кому-то держать его в заточении, даже теоретически? Эдвин не мог увидеть, но почувствовал, как краски ушли с лица. Получается, его смерть, максимально насильственная, насколько возможно, выгодна всем. Ну, вообще всем, кроме Лиры. Паломница была единственной, кто хотел упокоить Годвина с концами. Всех остальных как будто бы вполне устроит его скоропостижная кончина. В случае Далии — в надежде, что появление новых кратеров удастся сдерживать до окончания времен. Если она и Веллестеран вообще в курсе, что кто-то начал устраивать катаклизмы намеренно, приближая конец.

В случае Принца и его нанимателей — можно было бы просто дождаться этого конца, сохранив медальон в безопасном месте, пока континент постепенно покрывается участками черной земли. Или же… Медальон им все же нужен в том состоянии, в котором он существует сейчас? Как узнать? Требуется ли им право владения, чтобы реализовать свои планы?

Все это напоминало прогулку по лезвию ножа, которая началась, как только шепот возник в голове Эдвина. Вывод прост: не попадаться в руки никому. Что может быть проще? Вопросов много. Вот только ответов нет.

К счастью, пока все эти мысли проносились у него в голове, библиотека успела не просто показаться на горизонте: они подошли почти вплотную. Под вопросительным взглядом Ани Бася жестом указал на ставший уже привычным боковой проход, через который все эти дни они проникали внутрь, не привлекая особого внимания. Скосив глаза в сторону снующих туда-сюда людей и ни к кому конкретно не обращаясь, Эдвин уточнил:

— По словам Гааза, в сотне шагов от нас хранится огромное количество томов. Сколько рук и времени нужно, чтобы создать столько? Как будто бесконечное количество.

Будь перед ним сам Парацельс, он, без сомнений, мог бы дать подробный ответ, но Бася просто повел плечами. Вместо него ответила Ани:

— Они копились годами. И не только.

Поймав удивленный взгляд Эдвина, она запнулась, негодующе вздернула подбородок.

— Что? По-твоему, я не могу знать очевидных вещей? Тебе нужен ответ только от Парацельса? — Увидев, что он покачал головой, она продолжила: — Как я и сказала, куча рукописей сохранилась еще с былых времен, многие несут в себе скорее, эээ, сакральный смысл. Рукописные, почти истлевшие талмуды и все такое, если мы говорим о самых старых находках. Впрочем, есть и те, которые относятся к этому тысячелетию и сохранились куда лучше, вплоть до наших дней. Но и большое количество текстов было создано уже гораздо позже, за последние десятки лет. А ведь еще совсем недавно на один том могли уйти годы.

— Совсем недавно? Что изменилось?

— Мог бы и угадать. Руны. Сейчас рукопись можно скопировать, написав лишь единожды. — Ани торжественно подняла брови, явно наслаждаясь своей осведомленностью.

— А поподробнее?

Брови опустились. Показалось, что Бася впереди хмыкнул. Эдвин нахмурился.

— Откуда ты вообще…

— Дитя! Приятно знать, что мои слова отложились в твоей памяти почти дословно.

Парацельс выплыл из бокового прохода, Эдвин и спутники замерли. Целитель указал пальцем куда-то наверх.

— У Лиса довольно интересный… И тяжелый разговор с госпожой Августин. — Он кивнул Басе. — Я счел хорошим тоном пойти прогуляться. О многом нужно подумать…

Про «тяжелый разговор» Эдвин уже знал — Сэт, очевидно, остался не в восторге от идеи отправить серого плаща с ними. Эту часть фразы он пропустил мимо ушей, вместо этого уставившись на Ани. Та слегка покраснела. «Очевидные вещи», значит? Как стало теперь ясно, подслушанные из уст Гааза буквально на днях.

— Что касается твоего вопроса, Эдвин… Прошу прощения, разговаривали вы довольно громко. Так вот… — Гааз улыбнулся, явно получая удовольствие от возможности поделиться знанием. — Сейчас тексты стало куда проще воссоздавать повторно. Как правило, используются резные формы: плоские пластины с утопленными символами. А руны смешивают с размолотым углем и, если не ошибаюсь, примесью сухого клея и масла. После этого пластины прогревают или кладут под груз, чтобы порошок закрепился. — Он сложил вместе ладони, словно демонстрируя работу пресса. — Таким образом можно за раз сделать оттиск сразу на стопке пергамента или бумаг, а за счет рун буквы получаются четкими и стойкими на всех уровнях.

Бася, которому разговоры о книгах были явно не интересны, двинулся дальше. Гааз продолжил уже на ходу:

— Само собой, чтобы потратить руны, да еще и на столь специфический процесс, нужно этими рунами обладать. Поэтому многие труды не получают дополнительных копий, существуя в единственном экземпляре. Создание книг так и осталось своего рода привилегией. И Вильгельм, — тут он запнулся, — контролирует и использует эти привилегии так, как считает нужным.

— О чем идет речь?

— В быту буквы все еще выводят самостоятельно, когда нужно написать письмо или документ, да даже книгу — при наличии возможностей, желания и свободного времени. Что касается массового распространения текстов, пусть подобное производство и упростилось, это все равно требует больших затрат и ручного труда. У власти на континенте уже давно не в приоритете такие вещи, историю изучают не по летописям, а выслушивают из уст священников, которые говорят то, что люди должны услышать. В сомнительности их утверждений мы смогли убедиться буквально на днях… А огромную часть производственного ресурса используют для одного единственного текста.

Эдвин тут же догадался, о чем идет речь.

— Писание?

— Верно. Именно поэтому упрощенная версия, содержащая в себе только постулаты, доступна почти любому крестьянину — на распространении столь важной книжки власть не экономит. Экономит на все остальном. Но у подобного подхода есть и обратная сторона… Не ошибусь, если выскажу догадку: именно благодаря писанию ты и умеешь читать?

— Других книг у меня в Дубах никогда не было.

— О чем и речь. В давние времена не было бы никаких книг вообще. Но церковь в какой-то момент высказалась достаточно однозначно: любой ребенок должен знать постулаты с малых лет, а приправлено это все было как раз пользой от подобного образования. Ребятня познает буквенную науку, попутно постулаты почти отпечатываются у них в голове, с самого детства. Куда более действенно, чем передавать знание из уст в уста. Многие из поколения постарше могут продолжать противиться грамоте, особенно в регионах, где образование скорее исключение, чем норма. Но нужная информация все равно влетает им в уши из чужих уст, например, через общественные чтения, — доктор уныло вздохнул, — а вот привилегия владеть множеством книг доступна по большей части только высокородным. Увлеченным высокородным с особым складом ума. Впрочем, слышал, что многие пользуются книгами на полках как аксессуаром и мерилом достатка, при этом не притрагиваясь к текстам. Все эти расфуфыренные кабинеты и личные библиотеки…

Они ступили на лестницу, слегка задыхаясь и торопясь закончить, Парацельс махнул рукой в сторону главного здания.

— Поэтому мы находимся в уникальном месте. Памятник прошедшим столетиям. Множество томов, настоящий кладезь знаний. Однако обычным жителям столицы достаются крохи, я пытался пробиться сквозь запреты, но изучить дают лишь малую часть хранящихся в библиотеке текстов. Увы.

Эдвин не успел обдумать услышанное, они подошли к обители Лиры. Бася протянул руку к двери, и в тот же момент она распахнулась. Старый лис замер на пороге, не выказав ни капли удивления, он явно почувствовал их приближение заранее. Окинув каждого из пришедших взглядом, Сэт веско озвучил:

— У нас проблема.

И отошел в сторону. Эдвин прошел следом за всеми, раздумывая, что должно такого произойти, чтобы даже вор назвал это «проблемой». Он покосился в его сторону, но лицо Лиса не выражало ничего. За время их присутствия в Аргенте он успел срезать значительную часть отросших за время похода волос и подровнять бороду, а ссадины и порезы зажили под чутким присмотром Парацельса. Сейчас Лис как никогда напоминал самого себя в период, когда они встретились впервые. Разве что выглядел донельзя уставшим, что в их разношерстной компании уже давно считалось нормой.

Эдвин прошел к уже привычному месту у круглого окна, выходящего в читальный зал, но садиться не стал. Вместо этого замер, скрестив руки на груди, наблюдая, как его спутники рассредотачиваются по комнате.

Лира тоже никогда не садилась в их присутствии, игнорируя свое рабочее место и предпочитая опираться на стол ладонями, словно это давало ей больше контроля над ситуацией. Сэт, как правило, замирал напротив, и можно было с уверенностью предсказать, что к концу диалога эти двое сойдутся в стычке: Лису явно не понравилось что паломница вписала его в собственные планы, не спросив никакого согласия. А следом в эту яму повалились и все остальные.

Между Лореком и Басей произошел безмолвный диалог, неуловимый для посторонних. Обмен кивками, не более, нужный лишь для того, чтобы оба плаща уверились: с их подопечными все хорошо. Оба здоровяка замерли у двери, словно гвардейцы на посту. Парацельс утонул в любимом кресле, Ани уселась неподалеку.

Проследив за тем, как все расползлись по кабинету, Лис привычным жестом почесал щетину на подбородке, переглянулся с Лирой. В ее серых, припорошенных пылью глазах плескалась тревога. Эдвину это категорически не понравилось, подобного беспокойства в их рядах он не наблюдал даже в тот день, когда паломница огласила для всех суть своего плана.

«Пустые тревоги, пустые заботы. Отражение повседневности».

Не пустые. Старый лис никогда не мялся, прежде чем озвучить хоть что-либо. Но сейчас вор явно подбирал слова.

— Я встречался с Манэ.

Тишина. Пока что ничего страшного, все ожидали продолжения.

— Перед тем как отправиться в путь, всегда полезно узнать последние новости. Как вы помните, она все еще не восстановилась до конца, поэтому я собирался просто поговорить: насущные сплетни, болтовня из разных уголков континента. Все как обычно. И, могу сказать, я давненько не видел ее настолько озабоченной. Эту девчонку не пробить, особенно если учесть, что ее ремесло — знать все обо всех. Она сообщила мне…

— Я должна отметить, — Лира перебила его, — что мы тоже неплохо осведомлены о ситуации на континенте. Но ни по одному из каналов ордена не поступило информации…

— В ордене состоят обычные люди, — Сэт просто отсек любые возражения, — быть может, они верят, что контролируют ситуацию… Пусть.

Лира проигнорировала выпад. Старый лис многозначительно посмотрел на нее и продолжил:

— Но мы все равно узнаем новости быстрее всех. Просто потому что можем.

— Можете взглянуть на ситуацию под другим углом. — Голос Парацельса звучал почти весело, старик явно свыкся с тем, что со спокойным существованием покончено.

— Именно так. Но, как я уже сказал, в этот раз мы поберегли Манэ, она просто собрала обрывочные донесения. В Фароте большие проблемы.

Ответом ему было молчание. Проблемы в тех землях, если верить новостям, начались еще в конце лета одновременно с появлением гигантской воронки.

— И не только там. Тревожные вести доносятся отовсюду. Но особенно — из Столичных земель, которые, напомню, и простираются вокруг.

— О чем идет речь? — Эдвин сжал кулаки. Любые плохие вести сейчас могли оказать самое непосредственное влияние на его собственную судьбу. Лира сжала губы, явно зная, что сейчас услышит.

— Осфетид принял у себя главного столичного дипломата. Вильгельм решил не мелочиться, отправив на переговоры большую шишку. Как и ожидалось, все силы были брошены на то, чтобы обвинить Фарот в их собственных бедах.

— И?

— Точно мы знать не можем. Но если примерно — на ту сторону отправилась пара десятков столичных гвардейцев и столько же слуг. И это в довесок к тем, кто испарился вместе с кратером. Фарот в одночасье освободился от столичного присутствия.

Гааз дернулся, едва не вывалившись из своего кресла. Уже отнюдь не веселым, а просто замогильным голосом уточнил:

— Освободился? Или его освободили?

— Хорошее уточнение. Осфетид определенно переиграл всех причастных, изобразив, что готов к переговорам. С появлением кратера чаша его терпения явно переполнилась, раз он пошел на такое.

Ани всплеснула руками.

— Я извиняюсь перед всеми знатоками политических игр. А можно попроще? Что произошло?

— Вильгельм отправил делегацию, которая должна была стабилизировать ситуацию в Столичных землях. Осфетид принял ее с распростертыми объятиями, и не мудрено: по слухам, он сам добивался встречи все это время. А следом упокоил всех посланников одним махом. Или почти всех, точно мы знать не можем. Как минимум, главного дипломата я бы оставил, это хороший заложник для будущих переговоров. Иначе во всем этом не было вообще никакого смысла, задумка явно была в том, чтобы заманить столичную верхушку в Фарот. Вот только понятия не имею, что ему это дало, — к переговорам он больше не расположен.

Торговка приложила руку ко рту, Эдвин уточнил:

— Больше не расположен?

— Да. Тревожные новости из близлежащих земель. Да и из-за их пределов тоже. Не могу сказать ничего конкретного, пока это лишь отголоски настоящих новостей… Но между Фаротом и Аргентом расстояния не столь гигантские, поэтому могу сказать точно: Осфетид не стал дожидаться, пока вести о его предательстве разлетятся по континенту. По словам Манэ, часть его армии выступила маршем чуть ли не на следующий день. Они движутся медленнее, чем группа простых всадников или карета, но даже с нынешним темпом окажутся у стен столицы уже очень скоро.

— А это значит…

— Это значит, что если об этом знаю я, то узнают и в столичном замке, причем уже в ближайшее время. Это вопрос не дней, а часов. И начнется настоящая заварушка. Тревожные вести дошли до столицы с сильным запозданием, тут Осфетид постарался. Это сейчас его армия даже не пытается скрываться, уповая на скорость, именно поэтому Манэ теперь в курсе происходящего чуть раньше остальных. Но все это время армия двигалась по касательной вдоль главного тракта, предварительно разделившись на несколько отрядов. Прошлой ночью, уповая на внезапность, один из них прошел сквозь крупнейшее поселение, расположенное на этом пути чуть южнее главного тракта. Должно быть, не хотели оставлять у себя за спиной не шибко лояльных подданных Вильгельма. Поселения на этом месте больше нет.

Лира поморщилась, Гааз протер глаза.

— В каком смысле нет?

— Старый друг, мы пережили военное время вместе. Надо ли объяснять? Забрали все, что было полезного, а ненужное — сожгли. Жители, я так полагаю, разбежались. Во всяком случае те, кто выжил. И солдаты двинулись дальше. Мнимому единству под началом Вильгельма пришел конец.

— Военное время? — Ани будто до сих пор не готова была поверить в услышанное. — Мы что…

— На войне? Теперь да. — Сэт внезапно хмыкнул. — К счастью, не в самом ее эпицентре, пока что… С былыми временами не сравнится.

— Ничего смешного. — Эдвин никогда не видел старика таким бледным, Гааз почти слился цветом лица с мантией Лиры. — Ты, друг, не хуже меня помнишь главный урок тех времён: важнее всего — не допустить, чтобы они повторились.

— Не в нашей власти. Было тогда и есть сейчас. В те годы в своей избранности уверился Вильгельм, теперь Осфетид… Спустя годы их место займет еще кто-нибудь, а сейчас это просто мальчишка, пешком ходящий под стол. Знать бы наперед… Но играть приходится с той раздачей, какую выдали на руки.

— А мне кажется…

Лира перебила целителя:

— О каких «спустя годы» может идти речь, если Мир уже на волоске от…

Их голоса слились в монотонный шум. Эдвин, повысив голос, пресек перепалку:

— Постойте. Постойте же! Взгляд со стороны, ведь я тут совсем недавно. Но! Даже просто прогуливаясь по местным улицам, сложно не наткнуться на стражника или гвардейца. И если правитель Фарота приведет сюда всех, кто готов за него воевать, на что может рассчитывать подобная армия?

— На поддержку других армий? — Лира повернулась к нему. — Если все правда обстоит так, как говорит Сэт, то отмечу, что Осфетид отнюдь не дурак. Он не может не понимать, что в прямом столкновении с Аргентом у него нет шансов, насколько внезапной ни была бы атака. В таком случае его цель — запереть правящую верхушку в этом городе, потянуть время. Переговоры, взаимные угрозы…

— Да, но зачем? Ты сама говоришь, что шансов нет.

— Пока что. У Вильгельма маловато друзей на континенте. Больше врагов, повязанных по рукам и ногам страхом и обязательствами. Страх обеспечивают гарнизоны гвардейцев, расквартированные по всей Симфарее. А мы только что озвучили, как легко оказалось от такого гарнизона избавиться.

— Легко? — Ани взлохматила свои волосы. — Вооруженное нападение и гигантский кратер под боком — это легко?

Гааз скептически посмотрел на нее.

— А какая связь может быть между кратером и войной, если, по словам Лиры, у черной дырки в земле другое предназначение? Уж не думаете ли вы…

— Мы пока ни о чем не думаем, есть проблемы понасущнее. — Сэт сделал пару шагов туда-сюда, словно дикий зверь в клетке, опять остановился. — Но слова Лиры о «других армиях» имеют под собой неплохое обоснование. В Фароте из-за близости к столице был один из крупнейших гвардейских гарнизонов. Теперь, если все так, как выглядит со стороны, он прекратил свое существование. Это неплохой сигнал для всех остальных игроков на континенте. Ничто не вечно. И, уверен, Осфетид озаботился тем, чтобы донести эту мысль до возможных союзников. Ну, только если не проснулся в один прекрасный день и не решил пойти войной на ближайшего соседа без какой-либо подготовки.

— И что дальше?

— Дальше его ребята подойдут к столице вплотную. Погремят оружием, основной целью будет поселить страх в сердцах тех, кто ничего не решает, — обезумевшей толпой куда проще манипулировать. Не удивлюсь, если выезд из города прикроют, как это было в Фароте ранее. Довольно тяжело будет заручиться народной поддержкой, если у всех на глазах высокородные начнут утекать сквозь городские ворота, как песок сквозь пальцы. Но после начала осады такого варианта уже не будет.

— Осада? Не слишком ли громко сказано? — Лира жестом отвергла протянутый Басей бокал с водой. — Нет, благодарю. Как я уже сказала, даже со всей своей армией Осфетид может надеяться только на поддержку извне. Полноценно осадить столицу… Это потребует огромных ресурсных затрат, которых у него нет. А если в дело пойдет рунное оружие…

— Если бы я был на его месте и где-то за плечом маячила поддержка союзников, — Сэт пальцем указал на собственное плечо, — то знал: нужно просто продержаться. Эффект внезапности, помноженный на суету, которая начнется в столичном замке, может дать необходимое количество времени. Если где-то на континенте сейчас парни затягивают ремешки доспехов и точат мечи, готовясь прийти ему на подмогу, то нужно просто дождаться.

— Может быть и наоборот: мечи точат столичные доспехи, готовясь вернуться и защитить свой дом. — Гааз потряс кулаком в воздухе, словно подняв воображаемый меч.

Сэт вновь хмыкнул:

— Отнюдь не для всех гвардейцев Аргент — родной город. Но даже если отряды подтянутся на помощь Вильгельму, то им придется обнажить тыл, оставив вверенные им города без присмотра. А это опасно. Вечная дилемма: ударить в одно место с расчетом на быструю победу, но рискнуть потерять все в случае неудачи? Или пытаться справиться малыми силами, уповая на то, что военное присутствие по всему континенту еще пригодится?

— Осфетид явно поставил на первое.

— В каком-то роде. Так вот. Встав у стен города, они не только закрепятся в регионе — начнется отсчет. Конечно, на собственных запасах Аргент может выживать месяцами, но столько времени Вильгельму никто и не даст. Если не разбить Осфетида сразу, то положение будет только ухудшаться и общий трепет перед владыкой пойдет на спад. Уверен, это уже происходит. Меч должен быть опущен на чужую шею недрогнувшей рукой. И этот момент в каком-то роде уже ускользнул. Переговоры в Фароте перевернули все, сложно тут не отдать Осфетиду должное: он правда рискнул всем. И пока неплохо справляется.

Эдвин отметил, что речь Сэта стала по-настоящему живой. Будто всех ужасов, пережитых ими на пути, не хватило, чтобы разбудить настоящего Лиса. И вот он проснулся на фоне возможной войны. Тот самый ветеран, знающий больше, чем другие. В противовес этому на Парацельса было жалко смотреть: целитель в одночасье постарел лет на десять. Ани, чувствуя настроение доктора, подошла поближе, будто готовясь спасать старика, если тому станет совсем плохо. О чем думают Лорек и Бася, понять было совершенно невозможно, оба не проронили ни слова, как обычно. А на Лиру он старался не смотреть, в глазах паломницы сверкали молнии. Эдвин прикинул, что столкновение двух армий волнует ее по одной-единственной причине: это может нарушить великий план по переброске медальона на север, и только. Судьба непосредственно столицы госпожу Августин явно волновала в меньшей степени.

«Умножающий знание умножает и печаль».

Он отвернулся к окну, церковники сновали по библиотечным рядам туда-сюда. Несколько посетителей сидело за длинными столами, одни и те же лица и сгорбленные спины: ведомые своей тягой к знаниям, многие ходили в этот зал регулярно, как на работу. За его спиной разговор продолжился:

— Предположим, что все будет, как мы предсказываем. — Голос Гааза звенел от напряжения, Эдвин не мог его винить. — Что дальше? Фаротская армия осядет возле Аргента и дождется подкрепления. Гвардейцы будут сверкать серебром, стоя на стенах, в противовес им воины Осфетида будут жаться у костров где-то там, напротив. Обычные люди будут стенать от страха, высокородные — трястись над своими монетами, приближенные Вильгельма — бить кулаками по столу. Но у всего есть конец.

— Да, и я не верю, что в этой ситуации мы можем его предсказать. — Сэт звучал глухо. — Одно скажу точно: ни на какие уступки Вильгельм не пойдет. Во всяком случае, пока будет верить в свое право быть владыкой на континенте. А эта мыслишка в его башке поселилась давно и надолго. И отмечу, что Вильгельм уже не молод. На пороге небытия начинаешь меньше думать об окружающих. Он понимает, что не вечен, а потому будет рисковать: какой смысл склонить голову, если последняя черта и так маячит на горизонте? Лучше уж потерять все в бою, чем покорно уйти в сторону. Сколько людей отправится в небытие еще раньше из-за его решений, Вильгельма не волновало никогда.

— Если бы я знал, что вскоре умру, то думал бы о других больше, чем когда-либо прежде. Как ни старайся — на ту сторону не унесёшь с собой ничего.

Эдвин порадовался, что его голос звучит твердо. Или просто хотелось верить, что так оно и есть? За его спиной воцарилось молчание. Сэт куда мягче ответил:

— Да, мальчик, в этом и есть фундаментальная разница между людьми. Поэтому ты здесь. А Вильгельм… Надеюсь, где бы он сейчас ни был, — ему снятся кошмары. Все эти годы.

Ани тихо уточнила:

— Но если владыка не пойдет ни на какие уступки, а войска со всего континента будут постепенно стянуты к столице… То результат один.

— Резня. — Вор хмыкнул, уже совсем невесело. — Закономерный итог, тропинка, протоптанная множеством ног задолго до наших времен. О чем бы ни пытались договориться Осфетид и Вильгельм, обрушатся ли на Аргент отряды фаротских воинов или их сомнут вовремя подошедшие гвардейцы — неважно. Кровь будет пролита.

— И ты так спокойно об этом говоришь?

— Да. Потому что, напомню, наше общее будущее связано отнюдь не со столицей. В другой ситуации я бы, может, и остался здесь в ожидании веселья. Но мы и так припозднились. Приготовления окончены. Мы уходим сегодня.

Вновь тишина. Эдвин зажмурил глаза, не понимая, что пугает его больше: возможность новой войны, которая охватит весь континент, или то, что ожидание окончено. Больше не будет иллюзий, что осталось еще немного времени до того, как они отправятся в путь. Он почувствовал, что капли пота стекают по лбу, сердце заколотилось. Нет, только не сейчас и не при всех.

— Сегодня?

— Да, девочка, сегодня. Почти все необходимое у нас есть, садимся на лошадей — и в путь. Который будет долгим. Надеюсь, орден изначального паломничества не сочтет за оскорбление, если мы отчалим без долгих прощаний. Нюансы обсудим уже в дороге, между собой. Но суть вы и так все знаете. Время поджимает.

— Спорить не буду, нет смысла оттягивать неизбежное, особенно на фоне полученных новостей. Но возвращаясь к разговору, который мы начали ранее…

— Я не считаю, что Бася нужен…

— Мы просто сбежим из города? Но ведь…

— Друг, мне кажется, мы должны предупредить хотя бы…

Голоса сплелись в один, вновь перепалка, в которой Эдвин не собирался принимать участие. Уняв дрожь в руках, он разлепил веки, уставился на людей внизу. Старые знакомые, любитель книг и болезненного вида молодой человек, сидели на своих местах, спиной к остальному залу, почти ровно под окном. Внезапно юноша поднял глаза вверх, будто почувствовав, что на них смотрят.

Парень выглядел еще хуже, чем несколько дней назад. Даже с такого расстояния Эдвин увидел, как в маленьких темных глазах колышется болезненная пелена; казалось, несчастный даже не понимает, где находится. Пухлый рот слегка приоткрылся, исказив широкое, немного обрюзгшее, несмотря на юный возраст, лицо.

Мир внезапно слегка качнулся, окружение расплылось, Эдвин теперь слышал каждый удар собственного сердца так, словно это был колокол, все другие звуки исчезли. Дышать стало тяжело; приоткрыв рот, он оперся на резную раму, надеясь, что не свалится в обморок на глазах у всех. Заморгал, пытаясь прийти в себя. Его тело начинало сдаваться под напором этого безумного вороха ощущений и чувств, который окутывал юношу с пугающей частотой.

Резкий взмах головой словно отобрал у парня все силы, его тело начало заваливаться назад. Его спутник, до этого сидевший без движения, моментально среагировал: подставил свою ладонь и не дал молодому человеку свалиться со скамьи. Того швырнуло в обратную сторону, нелепое покрывало на плечах сбилось, локтями он тяжело оперся на стол. Двигался он так, словно спал сидя, продираясь сквозь кисель мироздания.

Любитель чтения спешно поправил одежду больного — будто стремился укрыть его от мира, спрятать недуг под складками ткани. Сначала Эдвин решил, что ему показалось, но в следующую же секунду шепот внутри что-то ликующе пробормотал — радость его напоминала ироничную насмешку. Не смог ли Годвин подавить ее или просто не считал нужным — уже неважно. Юноша думал совсем о другом.

Разрозненные образы закружились в голове. Куча мелочей, десятки их. Россказни Лиры, выслушанные на этом самом месте по прибытии в город, происшествие в Фароте, который теперь шел на столицу войной. Скованный недугом посетитель библиотеки, ежедневно полирующий задом скамейку за круглым окном кабинета. Эдвин почувствовал, что все это формирует черное пятно у него на душе. Пятно, похожее на кратер.

«Если при броске монеты не нравится результат, значит, решение ты уже принял».

Эдвин резко повернулся, задел локтем старую книжку, которую сам же и оставил на маленьком столике у окна. Книжица, которая содержала множество рисунков растений и методы их сушки, привлекла его внимание еще в самый первый визит, впоследствии он много раз хватался за выцветшую обложку в моменты скуки, листая ветхие страницы и рассматривая картинки. Суть была не в содержании, а в успокаивающей рутине. Хотелось верить, что мирные занятия когда-нибудь вновь станут основой его жизни.

Сейчас же томик с глухим стуком рухнул на пол, словно подчеркнув важность момента, — для Эдвина это был грохот сотен камней. Все присутствующие повернулись к юноше. Ища поддержки, он посмотрел на человека, в котором был уверен даже перед лицом неизбежности. Меж бровей Лиса залегла глубокая морщина, но, когда их взгляды встретились, растерянность в его глазах угасла, сменившись немым вопросом:

«Что случилось?»

Разлепив внезапно высохшие губы, Эдвин эхом повторил уже сказанное ранее:

— У нас проблема.