Пальмовый лист

Пролог. Два года назад.

Сентябрь в Майами – месяц, когда лето отказывается уступать. Воздух стоит плотный и влажный, а солнце палит так, что даже пальмы у дороги кажутся обессиленными. Итан стоял посреди коробок в новой квартире и чувствовал странное, давно забытое спокойствие.

Он переехал в Майами по работе. Архитектурное бюро открывало филиал в Корал-Гейблс, и Итану предложили возглавить направление по жилым комплексам. Перспектива была заманчивой: больше объектов, больше свободы в проектах. Он согласился, не раздумывая. Квартиру нашел быстро – тихий район, удобный выезд к объектам, рядом океан. Идеально для человека, который планирует проводить на стройках больше времени, чем дома.

Он вышел на балкон с чашкой кофе в тот первый вечер. Майами раскинулся перед ним в огнях заката: высотки, пальмы, далекий океан. Итан вдохнул влажный соленый воздух и почувствовал, как плечи расслабились. Завтра – первый день на новом месте. А сейчас – тишина. Только ветер и крики чаек.

А потом увидел её.

Эвелин стояла внизу, на своем балконе этажом ниже, и танцевала. Рыжие волосы развевались на ветру, девушка развешивала бельё и двигалась в такт музыке, которую слышала через наушники. Эвелин кружилась, пританцовывала, и бельё в её руках хлопало на ветру, как флаги.

Итан замер с чашкой у губ. Кофе остывал, но он не замечал. Он смотрел на неё, на то, как солнечный луч пробивается сквозь её волосы, превращая их в живой огонь. На то, как она запрокидывает голову и смеётся чему-то, что слышит в наушниках. На то, как она подхватывает упавшую прищепку и ловко закрепляет простыню обратно.

Эвелин наконец подняла голову.

Их взгляды встретились. Её глаза были голубыми и такими яркими, что даже с расстояния было видно. Девушка нахмурилась, сняла один наушник и крикнул:

– Что пялишься?

Голос звенел от возмущения, но в нём было и что-то ещё – любопытство, смешанное с вызовом. Эвелин упёрла руку в бок, и Итан вдруг понял, что не знает, что ответить. Он открыл рот, но слова застряли в горле.

В этот момент порыв ветра сорвал с его балкона пустую картонную коробку из-под пиццы. Она взлетела, крутанулась и шлёпнулась прямо на её только что выстиранную белую простыню. Грязное пятно расплылось по идеально чистому полотну.

– Ты издеваешься?! – заорала Эвелин, хватая простыню за край. – Это была моя любимая!

– Это ветер! – крикнул он, перегибаясь через перила. – Я не специально!

Эвелин посмотрела на коробку, потом на Итана, потом на развод. В её глазах вспыхнула такая чистая ярость, что он на мгновение даже испугался.

– Ты! – девушка ткнула пальцем вверх. – Ты сделал это специально! Я видела, как ты стоял и пялился!

– Я не пялился! Я просто смотрел!

– Это одно и то же! – Эвелин сжала простыню в кулак. – Ты новенький, да? Из этих, из стеклянных высоток? Подумал, что можно пялиться на соседей и кидаться в них мусором?

–Это была коробка из-под пиццы!

– Жирная коробка из-под пиццы! – девушка развернула простыню. – Ты видишь это? Ты загубил мою вещь!

Итан почувствовал, как его собственное раздражение закипает. Весь день был напряжённым: переезд, распаковка, куча бумаг. Он хотел просто выпить кофе и успокоиться. А вместо этого какая-то рыжая соседка обвиняет его в том, что он якобы специально испортил её бельё.

– Это была случайность! – рявкнул он. – Если бы я хотел тебя достать, я бы нашёл способ получше!

– Ага! – Эвелин сложила простыню и швырнула её на перила. – Прямо как сейчас!

– Это ты начала кричать!

– Я кричу, потому что ты испортил мою вещь!

Они стояли так целую минуту. Два человека, разделённые тремя этажами разницы и узким проходом между домами, который в этом старом районе Майами был не шире вытянутой руки, и орали так, будто решали судьбу мира.

– Знаешь что, – сказала Эвелин вдруг, и её голос стал ледяным. – Я запомнила тебя, новенький. Ты будешь самым худшим соседом в моей жизни.

– Я даже не твой сосед, – огрызнулся он.

– Ты живёшь надо мной! Это хуже!

Девушка зашвырнула коробку обратно с такой силой, что она перелетела через перила и приземлилась прямо у его ног.

– Придурок! – крикнула она напоследок и скрылась в студии, захлопнув балконную дверь.

Итан постоял ещё пару секунд, глядя на захлопнувшуюся дверь. Кофе остыл окончательно. Ветер шевелил края грязной коробки у его ног.

«Придурок», – повторил он про себя и вдруг усмехнулся. Это слово, сказанное с такой искренней злостью, почему-то зацепило его. В Орландо никто не называл его так. Там он был уважаемый профессионал. А здесь какая-то девушка с веснушками и рыжими волосами назвала его придурком с первого взгляда. И это было... освежающе.

Он поднял коробку, отнёс в мусорное ведро и вернулся в квартиру. Всё было как он хотел: чисто, функционально, безопасно. Но в голове всё ещё звучал её крик.

«Может, здесь будет интереснее, чем я думал», – сказал он себе, заваривая новую чашку кофе.

Через неделю Итан снова увидел Эвелин на балконе. Девушка развешивала бельё, в этот раз без наушников, без танцев, но с каменным лицом. Когда она подняла голову, то закатила глаза и отвернулась. Итан сделал глоток кофе и ничего не сказал.

Через месяц он заметил, что из её балкона поднимается лёгкий дымок. Сначала он подумал, что это готовка, но дым тянулся ровно, без запаха гари, и поднимался вверх, к его балкону. Итан поморщился – он ненавидел сигаретный запах. Его отец курил, когда он был ребёнком, и Итан до сих пор не мог выносить этот запах, въедающийся в одежду и волосы.

Он перегнулся через перила и крикнул вниз:

– Эй! Ты что, куришь там? Это что, разрешено? Ты вообще видишь, что дым идёт ко мне?

Эвелин подняла голову. В руке у неё действительно была тонкая палочка, из которой вился лёгкий ароматный дымок. Но вместо того, чтобы ответить или извиниться, девушка медленно, с ледяным спокойствием, выпустила струйку дыма в его сторону, не отрывая от него взгляда.

А потом подняла свободную руку и показала ему средний палец. Не торопясь. Не зло. Скорее с чувством выполненного долга.

Итан открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, но Эвелин уже отвернулась и скрылась в студии, оставив его стоять с открытым ртом и чувством, что он только что проиграл раунд, даже не поняв правил игры.

Девушка не знала, что он ненавидит сигаретный дым. Он не знал, что она жжёт благовония – сандал и лаванду – чтобы проветрить голову после работы. Они просто продолжили войну, в которой у каждого были свои правила и свои обиды. Но с этого дня их противостояние стало личным. Эвелин – рыжая бестия с балкона этажом ниже. Итан – занудный тип из стеклянной высотки, который лезет не в своё дело.

Они не разговаривали после этого несколько недель. Только короткие взгляды, полные взаимного презрения. Только хлопки балконных дверей и громкая музыка, которая звучала всё чаще.

Но иногда, по ночам, Итан ловил себя на мысли, что снова видит её лицо – не злое, не холодное, а то, каким оно было в первый день. Когда Эвелин танцевала в наушниках и улыбалась. Ему хотелось, чтобы она снова так улыбнулась. Хотя бы раз.

Через полгода Итан поставил музыку громче обычного. Сосед Маркус за стеной заглушал его треки, и он решил, что если уж не может победить шум, то хотя бы присоединится. Эвелин высунулась на балкон и заорала: «Выключи это!» Он сделал вид, что не слышит.

Через год они перестали замечать друг друга. Жили в параллельных вселенных, пересекаясь только в моменты раздражения. Итан привык к её присутствию – оно стало таким же постоянным, как шум океана за окном. Он не замечал, как часто его взгляд скользит вниз, проверяя, там ли она. Как он ловит себя на мысли, что в выходные, когда её балкон пуст, в квартире становится как-то пусто.

А потом случился тот вечер.

Итан стоял на балконе с садовыми ножницами, обрезая разросшееся пальмовое деревце. Завтра на объект приедет заказчик, и он хотел закончить чертежи до ночи, но проклятая пальма всё время цеплялась за его локоть, когда он работал. Он злился на неё так же, как злился на весь мир последние два года – глухо, привычно, почти механически. Обрезал ветку за веткой, не думая о том, куда они упадут.

Он собирался выбросить очередной лист просто так, но потом увидел Эвелин. Девушка сидела внизу с неизменным стаканом чая, скрестив ноги, и смотрела в телефон. Её лицо было сосредоточенным, почти злым – так она выглядела всегда, когда работала над правками. Итан смотрел на неё сверху и вдруг подумал: «Она даже не знает, что я существую».

Это было не так, но Итан решил, что это правда. Он хотел, чтобы Эвелин заметила его. Чтобы снова посмотрела теми же яркими глазами. Даже если это был взгляд ненависти. Всё лучше, чем ледяное равнодушие.

Он ослабил хватку на ножницах. Лист дрогнул, качнулся и выскользнул. Ветер подхватил его, закружил и понёс вниз.

Итан смотрел, как он падает. Как медленно приближается к ней. Как шлёпается в стакан чая, поднимая фонтан янтарных брызг. И как Эвелин поднимает голову.

Он стоял и смотрел, чувствуя, как внутри разливается странное, почти забытое чувство. Её глаза – те самые голубые глаза – смотрели на него с яростью, которая показалась ему почти красивой. И он понял, что всё это время ждал именно этого момента.

Глава 1. Придурок

Вечернее солнце Майами плавилось в окнах, окрашивая стекла в апельсиновый. Эвелин сидела, поджав под себя одну ногу, на продавленном пластиковом стуле. Холодный чай в запотевшем стакане уже едва спасал от духоты – кондиционер в студии сдох еще в обед, оставив после себя лишь вялое гудение вентилятора.

Сквозь шум трафика и стрекот цикад с восьмого этажа пробивались басы. Тяжелые, ритмичные, они вибрировали в перилах балкона, отдаваясь где-то в зубах. Девушка была уверена, что это он. Кто же ещё станет включать эту дурацкую электронику в субботу вечером, если не высокомерный тип сверху?

Эвелин закатила глаза. Сделав глоток, девушка уткнулась в телефон, пролистывая ленту. Тишина, нарушаемая только этим гребаным ритмом, внезапно прервалась резким хрустом зелени прямо над головой. Сочный треск, мгновенный, словно ножницы перекусили кость.

Что-то большое, тяжелое и волокнистое шлепнулось прямо в стакан. Чай выплеснулся Эвелин на голые колени и растекся по пластиковому столу. В янтарной жидкости сиротливо плавал здоровенный, с две ладони, обрубок пальмового листа.

Девушка медленно подняла голову. Итан стоял там, на своем балконе, в простой белой футболке, и смотрел вниз. В одной руке парень держал грязные садовые ножницы, в другой –прикуренную сигарету. На его лице не дрогнул ни один мускул, только в глазах, кажется, мелькнула тень ленивого, сытого удовлетворения. Он даже не пытался сделать вид, что это случайность. Просто стоял и смотрел на последствия, словно на занимательный перформанс. Его балкон выдавался вперёд, почти нависая над её лоджией, и расстояние между ними было смехотворно малым – старый район Майами строили без зазора для приватности.

С ее ресниц упала капля сладкого чая.

– Ты, сука, издеваешься? – ее голос, обычно тихий, сейчас разрезал гул улицы, как бритва.

Эвелин резко поднялась, стул с грохотом отъехал назад. Стакан полетел на пол, окончательно разбившись и смешав осколки с растерзанной зеленью.

Мужчина наверху не спеша, демонстративно, стряхнул пепел вниз. Белые хлопья закружились в потоке теплого воздуха, медленно оседая на перила ее балкона. Он слегка склонил голову набок, разглядывая ее реакцию. В тишине, которая вдруг наступила, даже музыка, казалось, стала тише.

– И тебе добрый вечер, – произнес он без тени улыбки. Его голос, с ленивой хрипотцой, долетел до нее, приправленный запахом табака и вечернего бриза с океана.

Девушка стояла, вцепившись побелевшими пальцами в горячие перила, чувствуя, как липкий чай неприятно стягивает кожу на ногах. В висках стучало. Его спокойное «И тебе добрый вечер» прозвучало как пощечина. Эвелин шумно выдохнула, заправив выбившуюся из небрежного пучка рыжую прядь за ухо.

– Серьезно? – ее голос звенел от плохо скрываемой ярости. Девушка выразительно перевела взгляд с мокрых осколков стекла на массивную фигуру наверху, застывшую в проеме балкона. – Тебя вообще ничего не смущает? Ты только что сбросил на меня свой ботанический мусор.

Эвелин сдула с кончика носа прилипшую пылинку пепла и скрестила руки на груди. Кондиционер в ее квартире за спиной издал предсмертный хрип и окончательно затих, оставив их один на один в наполненном стрекотом цикад и гулом машин вечере. Он по-прежнему не двигался, только стряхнул очередную порцию пепла, наблюдая за ней сверху вниз сквозь темные стекла своих очков. Жара, злость и его полное безразличие к происходящему заставляли ее кожу зудеть.

Эвелин не стала дожидаться ответа. Слова застряли в горле, и единственное, что вырвалось наружу сквозь стиснутые зубы, пока девушка рывком разворачивалась, было брошенное в душный воздух:

– Придурок.

Хлопок балконной двери вышел громче, чем Эвелин рассчитывала. Стекло жалобно задребезжало в старой деревянной раме. Оказавшись внутри, в полумраке пропитанной запахом пыли и разогретого пластика студии, девушка на секунду прикрыла глаза, прислонившись спиной к горячей стене. Липкая влага на ногах уже начинала подсыхать, оставляя ощущение грязной пленки. Сердце колотилось где-то в горле, пульсируя обидой вперемешку со злостью.

Сквозь тонкие стены все еще пробивались басы с его этажа. Глухие, монотонные. Эвелин не знала, что на самом деле это играет не у него, а у его соседа. Она просто слышала звук снизу и автоматически приписывала его главному врагу. Девушка резко стянула резинку с волос, позволяя рыжим прядям рассыпаться по взмокшим плечам. Осколки стакана и обломанный лист остались лежать на балконе, как декорация к очередному акту их затянувшейся войны.

На улице темнело. Где-то вдалеке, разрезая вечерний гул трафика, завыла сирена скорой помощи, а с балкона напротив, с восьмого этажа, ей вслед не донеслось ни звука. Только музыка продолжала играть, теперь чуть тише.

Итан проводил её взглядом. Хлопок двери, дрогнувшее стекло, мелькнувшая в полумраке комнаты копна рыжих волос – и тишина. Только её «придурок» ещё висело в воздухе, медленно растворяясь в вечерней духоте.

Он не целился. Ну, почти. Просто когда Эвелин сидела там внизу, с этим своим вечно недовольным лицом и стаканом чая, делая вид, что его музыка – главная трагедия этого грёбаного района, – лист сам выскользнул из лезвий. Итан видел, как он планирует. Как ветер подхватывает его и несёт прямо в стакан. Или он чуть ослабил хватку. Разница невелика.

– Чёрт, – пробормотал он, когда дверь захлопнулась. – Зачем я это сделал?

Итан затушил сигарету о перила и бросил окурок в жестянку, приспособленную под пепельницу. Ножницы с глухим стуком легли на подоконник. Долбаный пальмовый лист, который он подрезал уже битый час, всё ещё торчал в стороне, цепляясь сухими волокнами за решётку балкона.

Собственный трек он и так почти не слышал за гулом из квартиры его соседа, но, чёрт возьми, если Эвелин думает, что это он, – пусть хоть так знает, что ему не всё равно.

Итан потянулся к телефону и сбавил громкость на пару делений. Не потому что она попросила, просто надоело. Сосед за стеной снова врубил какой-то клубный трэш, и колонка вибрировала ровно в изголовье его кровати. Итан постучал кулаком в стену – раз, другой. Бесполезно.

В гостиной на столе его ждали развернутые чертежи. Свет от лампы падал на кальку жёлтым пятном, высвечивая пометки красным карандашом. Завтра с утра надо ехать на объект в Корал-Гейблс, а проект фасада ещё не согласован. Он сел, машинально потирая шрам на левом предплечье – старая привычка, всплывающая в моменты раздражения.

Перед глазами всё ещё стояла Эвелин: мокрая, взъерошенная, с чаем на коленях и яростью в голубых глазах. И это её «придурок», брошенное с такой искренней злостью, почему-то задело больше, чем хотелось бы признавать.

Итан закрыл глаза и на секунду позволил себе вспомнить тот день два года назад. Как Эвелин танцевала в наушниках. Как он испортил ей бельё. И как девушка назвала его придурком тогда – в первый раз. Он усмехнулся, качая головой. Война. Два года войны. И ни одного дня, когда он не думал о ней.

Глава 2. Пятно

Утро следующего дня встретило его безжалостным солнцем и духотой, от которой не спасал даже кондиционер. Итан вылез из постели в шесть, натянул старую футболку и вышел на балкон с чашкой черного кофе.

Внизу было тихо. Её балкон пустовал – только перевернутый стул и темное пятно от вчерашнего чая на бетонном полу. Осколки стакана Эвелин, видимо, убрала, а вот обрубок пальмового листа так и валялся в углу, забытый или демонстративно брошенный. Итан задержал на нём взгляд, сделал глоток – кофе обжег язык.

Через час он уже сидел в своём 4Runner, пробираясь сквозь утренние пробки в сторону Корал-Гейблс. Кондиционер в машине работал с трудом, в салоне пахло нагретым пластиком и старыми чертежами. На пассажирском сиденье валялись рулоны кальки, каска и забытая кем-то из рабочих пачка сигарет.

Объект встретил его привычным шумом: визг пилы, гул генератора, перекрикивания рабочих на испанском. Итан надел каску, прошел через стройку к прорабу – пожилому кубинцу с вечной сигарой в зубах, и следующие три часа ушли на споры о несущей балке, которая никак не хотела вставать по проекту. Он измерял, пересчитывал, чертил прямо на пыльной фанере. Жара стояла такая, что футболка прилипла к спине уже к десяти утра.

Когда он вернулся к машине, на телефоне висело непрочитанное сообщение от сестры: «Буду в эти выходные. Надеюсь, у тебя есть еда. И пиво». Он фыркнул и бросил телефон на сиденье. Кэсси являлась раз в две недели, заполняя его квартиру хаосом из косметики, грязной посуды и громких разговоров по видеосвязи с подругами. Он ворчал, но не отказывал. В конце концов, кому ещё ей докучать, если не старшему брату.

Обратная дорога пролегала через их район. Солнце уже перевалило за полдень, заливая улицу белым, почти слепящим светом. Итан притормозил у супермаркета на углу – в холодильнике сиротливо лежала банка остывшего кофе и полпачки бекона. Он заглушил двигатель, взял с пассажирского сиденья потрёпанную корзину для продуктов и толкнул стеклянную дверь, на секунду зажмурившись от удара кондиционированного холода.

Глава 3. Чеддер, который всё изменил

Эвелин проснулась ближе к десяти, с головной болью и липким ощущением вчерашней злости, так и не остывшей за ночь. Кондиционер по-прежнему не работал, и студия напоминала духовку.

Первым делом девушка вышла на балкон. Осколки стакана поблескивали в утреннем свете, обрубок пальмового листа съежился и потемнел. Эвелин собрала всё в мусорный пакет, стараясь не смотреть наверх – хотя спиной чувствовала пустоту его балкона. Тишина. Ни музыки, ни шагов.

Душ привел девушку в чувство. Холодная вода смыла остатки сна, но не раздражение. Стоя перед зеркалом, Эвелин скрутила влажные волосы в небрежный пучок, закрепила карандашом – резинка куда-то запропастилась. Веснушки на переносице проступили ярче после вчерашнего солнца. Девушка провела пальцем по тату за ухом – привычный жест, почти ритуал перед началом дня.

Работа не ждала. Клиент из Сан-Франциско прислал правки к макету, и Эвелин на три часа залипла в ноутбук, забыв про завтрак. Девушка перебирала шрифты, двигала блоки по сантиметру, смотрела на композицию и чувствовала, что её собственный профессиональный глаз говорит ей то же самое, что мог бы сказать любой другой дизайнер: «Слишком тесно. Отступы убивают воздух». Только к полудню желудок напомнил о себе глухим урчанием. В холодильнике сиротливо лежали два яйца, половинка авокадо и банка чая – та самая, из которой Эвелин вчера наливала.

– Отлично, – саркастично пробормотала девушка, захлопывая дверцу.

Пришлось выбираться в магазин. Эвелин натянула свободное льняное платье, сунула ноги в сандалии и, прихватив потрепанный холщовый шопер, вышла на улицу. Жара ударила в лицо, даже пальмы вдоль тротуара стояли поникшие, словно им тоже надоело это бесконечное лето.

До супермаркета было минут десять пешком. Девушка шла щурясь от солнца и прокручивала в голове вчерашнюю сцену. «Придурок». Надо было сказать что-то поумнее. Или промолчать. Или запустить в него тем же стаканом. Впрочем, с её везением, Эвелин бы промахнулась.

Автоматические двери супермаркета разъехались с тихим шипением, обдав девушку благословенным холодом. Эвелин достала корзину и направилась к рядам с овощами, рассеянно перебирая в голове список покупок: яйца, хлеб, авокадо, шоколад, чтобы заесть стресс. Девушка свернула в проход с молочкой, уткнувшись взглядом в витрину с йогуртами, и едва не врезалась тележкой в кого-то высокого, стоявшего у полки с сырами.

– Простите, – бросила Эвелин машинально, поднимая взгляд.

И осеклась.

У полки с сырами стоял Итан. Та же белая футболка, те же темные очки, сдвинутые сейчас на макушку. В одной руке – корзина с одиноким кофе и бутылкой молока, в другой – пачка чеддера, которую он лениво вертел, видимо, читая состав. Без каски, без чертежей, без восьми этажей между ними – просто высокий, широкоплечий мужик в супермаркете, застигнутый врасплох выбором сыра.

Он заметил Эвелин. Рука с чеддером замерла. В карих глазах мелькнуло узнавание, потом – тень чего-то похожего на неловкость. Но лишь на секунду. Почти сразу его лицо приняло привычное выражение ленивого равнодушия, с которым он вчера стряхивал пепел на ее перила.

Между ними застыл холодный воздух супермаркета, наполненный гудением холодильников и далеким писком кассы. Эвелин сжала ручку корзины так, что побелели костяшки.

Глава 4. Бесишь

– Ты издеваешься, – выдохнула девушка, но на этот раз без крика. Устало. Скорее утверждение, чем вопрос.

Итан медленно опустил чеддер в свою корзину. Взгляд скользнул по её платью, по пучку, заколотому карандашом, по веснушкам на плечах. Что-то дрогнуло в его лице, то ли усмешка, то ли раздражение.

– Это мой район, – сказал он ровно. – Я здесь живу. Не только же мне с балкона в тебя листьями кидаться.

Эвелин склонила голову набок, всем весом опершись на ручку тележки. Карандаш в пучке угрожающе качнулся.

– Ты этот район купил или являешься мэром? – её голос звучал ровно, почти лениво, но в голубых глазах плясали чертята. – Очевидно, что нет. Поэтому не неси чепухи.

Итан шагнул ближе, и в его взгляде промелькнуло что-то непривычное – не вызов, не насмешка, а что-то вроде усталой решимости.

– И ещё кое-что, – сказал он, и голос его стал серьёзнее. – Насчёт музыки. Которая играет по вечерам.

Девушка замерла. Рука, уже потянувшаяся к полке с моцареллой, остановилась на полпути.

– Это не я. Это сосед за стенкой. Он включает этот дурацкий клубный трек почти каждый вечер. Я тоже от него страдаю.

Эвелин медленно опустила руку и посмотрела на него с прищуром. В её взгляде мелькнуло удивление, смешанное с недоверием.

– Ты хочешь сказать, что два года я орала на тебя из-за музыки, которая играла не у тебя?

– Я не говорил тебе, – он пожал плечами, и в этом жесте сквозила неловкая, почти мальчишеская искренность. – Думал, если ты злишься на меня, это лучше, чем если бы ты злилась на кого-то, кто даже не знает о твоём существовании. По крайней мере, я знал, что ты меня замечаешь.

Девушка открыла рот, чтобы ответить, но слова застряли в горле. Гнев, клокочущий внутри, на секунду замер, уступая место чему-то другому.

– Ты идиот, – сказала Эвелин наконец, и в голосе её не было прежней злости. Только усталое, почти обречённое признание.

– Знаю, – он не стал спорить.

Девушка выдержала паузу, глядя на него. Потом, не дав ему вставить ни слова, демонстративно потянулась мимо него к полке, взяла первую попавшуюся упаковку моцареллы и бросила в свою корзину. Движение вышло плавным, почти грациозным.

– Сыр я выбрала, – сказала Эвелин, и в голосе её проскользнула тень усмешки. – Можешь продолжать пялиться на чеддер. Или на меня. Мне без разницы.

Девушка выпрямилась, поправила шопер на плече и, обойдя его вместе с тележкой, для этого пришлось почти прижаться к стеллажу с йогуртами, направилась дальше по проходу. Затылком Эвелин чувствовала его взгляд, тяжёлый и неподвижный, и не могла отказать себе в маленьком, почти детском удовольствии от того, что последнее слово осталось за ней.

Каблуков на её сандалиях не было, но уходила она всё равно с таким стуком, с каким только позволял кафельный пол супермаркета.

На полпути к выходу Эвелин вдруг остановилась. Развернулась и посмотрела на него через весь проход. В голубых глазах плясали те же чертята, но в голосе, когда она заговорила, слышалась едва заметная усмешка.

– Я тебя услышала, Итан, – сказала девушка громко, так чтобы он точно расслышал. – Но ты меня всё равно бесишь.

Эвелин коротко улыбнулась – дерзко, почти вызывающе – и, не дожидаясь ответа, развернулась и скрылась за стеллажом с хлебом.

Итан остался стоять у полки с сырами, глядя в пустой проход. Её слова повисли в воздухе: «ты меня всё равно бесишь».

У касс он оказался одновременно с Эвелин – просто потому, что свободных было всего две, а субботний полдень пригнал в супермаркет половину района. Девушка стояла в соседней очереди, выкладывая на ленту свои продукты. Их разделяли метра три и пожилая кубинка с полной тележкой консервов, которая громко обсуждала с кассиром вчерашний ураганный ветер.

Итан старался не смотреть, Но взгляд сам возвращался к рыжему пучку, к россыпи веснушек на загорелых плечах, к тому, как Эвелин хмурила брови, глядя на ценник шоколада. «Мэр района» – мысленно передразнил он сам себя и едва не фыркнул вслух.

Девушка расплатилась первой. Закинула покупки в свой шопер и, не оглядываясь, толкнула стеклянную дверь на выход. Колокольчик над дверью звякнул, впустив в прохладный зал волну раскаленного воздуха.

Итан расплатился следом. Выходя на парковку, он заметил Эвелин уже на другой стороне улицы – она шла быстрым шагом, придерживая шопер у бедра, и даже со спины было видно, что всё ещё злится. Он забрался в свой 4Runner, завел двигатель и еще около минуты сидел неподвижно, глядя на удаляющуюся фигуру в зеркале заднего вида.

– Придурок, – произнес он вслух её вчерашнее слово и, хмыкнув, вырулил с парковки.

Глава 5. Белый шарик ​

Дома Эвелин с грохотом выгрузила покупки на кухонный стол. Яйца, хлеб, авокадо, плитка темного шоколада и дурацкая моцарелла, которую девушка схватила просто чтобы эффектно уйти. Теперь этот белый шарик в пакете смотрел на неё с немым укором.

– И что мне с тобой делать? – спросила Эвелин вслух.

Девушка захлопнула дверцу холодильника, плюхнулась на продавленный диван и уставилась в потолок. Вентилятор гонял горячий воздух, не спасая от духоты. Кондиционер всё ещё не работал, мастер обещал прийти только в понедельник. Перспектива провести выходные в духовке не радовала.

Телефон пиликнул. Мама. Эвелин вздохнула и приняла видеозвонок.

– Привет, милая. Ты какая-то взъерошенная. Что-то случилось?

– Кондиционер сдох. Жарко. И сосед – придурок.

Мама понимающе кивнула – ей не в первый раз выслушивать про «придурка сверху», – и перевела разговор на свои любимые темы: погода в Орегоне, новый сорт роз, который не прижился, и когда же дочь наконец приедет в гости. Эвелин отвечала односложно, поддакивая в нужных местах, а сама косилась в сторону балкона.

– Слушай, мам, – сказала девушка, когда пауза затянулась. – А ты помнишь, как познакомилась с папой?

Мама удивленно подняла бровь. – Это было тридцать лет назад, Эв. А что?

– Просто интересно. Он тебе сразу понравился? Или ты его сначала ненавидела?

Мама засмеялась. – Я его ненавидела полгода. Он был высокомерный, самоуверенный и вечно опаздывал. А потом я поняла, что за этой броней – просто испуганный мальчишка, который боится, что его не полюбят. Так что, милая, если ты про того соседа, может, он тоже просто боится?

Эвелин промолчала, глядя в потолок.

– Спокойной ночи, мам.

– Сладких снов, дочка.

После звонка девушка заставила себя сесть за ноутбук. Клиент одобрил правки, но прислал новые – «совсем маленькие, буквально на пять минут». Пять минут растянулись на два часа. Эвелин смотрела на экран и вдруг поняла: композиция, которую она переделывала, была идеальной ровно до тех пор, пока она не начала её трогать. Как и её жизнь. Слишком много правок. Слишком много попыток угодить. Когда девушка наконец захлопнула ноутбук, солнце уже клонилось к закату, окрашивая стены студии в золотой.

Эвелин вышла на балкон. Воздух стал чуть прохладнее – с океана потянуло вечерним бризом, пахнущим солью и водорослями. Наверху было тихо. Ни музыки, ни шагов. Только далекий гул машин и крики чаек над пальмами.

Девушка оперлась на перила, подставив лицо ветру. На соседнем балконе, двумя этажами ниже, миссис Гарсия поливала герань и что-то напевала по-испански. Из открытого окна напротив доносился запах жареного лука. Где-то заплакал ребенок. Обычный вечер в их районе.

Эвелин бросила быстрый взгляд наверх. На его балконе горел свет – мягкий, желтый. В проеме мелькнул силуэт: широкие плечи, белая футболка. Итан стоял, облокотившись на перила, и смотрел в телефон. Её он, кажется, не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

Девушка отвернулась и, сама не зная зачем, улыбнулась уголком губ.

Субботний вечер опустился на район тяжелым, влажным одеялом. Эвелин решила не сидеть в духоте и спустилась вниз, к старому манговому дереву во дворе – единственному месту, где можно было хоть как-то дышать после заката. На ходу девушка стянула сандалии и пошла босиком по теплому, шершавому асфальту, чувствуя, как остывает земля.

На скамейке под деревом уже сидел мистер Олсен, сосед с первого этажа, – пенсионер с газетой и лабрадором по кличке Бакс. Пес лениво вильнул хвостом, узнав Эвелин, и снова уронил голову на лапы.

– Жарко сегодня, – прокомментировал мистер Олсен, не отрываясь от газеты.

– Ага. Кондиционер сдох.

– У меня тоже в прошлом году ломался. Ты мастера вызвала?

– В понедельник должен прийти.

Он понимающе кивнул. Бакс зевнул. Девушка села на другой конец скамейки, поджав ноги, и достала телефон – просто чтобы чем-то занять руки. С верхних этажей было слышно, как у кого-то работает телевизор, у кого-то играет джаз, а где-то наверху, на восьмом, всё еще тишина.

Эвелин не удержалась и снова бросила взгляд на его балкон. Свет всё еще горел, но его самого видно не было. Может, ушел. Может, сидит там, в своей башне, и чертит свои чертежи. Может, смотрит вниз. Этого девушка уже не узнает.

С океана потянуло бризом. Листья манго зашелестели над головой. Эвелин закрыла глаза, подставив лицо ветру, и впервые за два дня почувствовала, как плечи немного расслабляются.

– Вкусно пахнет, – пробормотал мистер Олсен. – У кого-то барбекю.

Девушка принюхалась. Действительно – откуда-то тянуло дымком и жареным мясом. Желудок напомнил, что она так и не поела толком. Авокадо и яйца ждали дома, но включать плиту в такую жару было выше ее сил.

– Пойду я, пожалуй, – сказала Эвелин, поднимаясь. – Спокойной ночи, мистер Олсен. Бакс.

Пес снова вильнул хвостом, не открывая глаз. Старик помахал газетой.

Девушка уже взялась за ручку двери в подъезд, когда сверху донесся звук. Не музыка – скрип балконной двери. Эвелин замерла на секунду, но не обернулась. Шагнула в темноту подъезда и стала подниматься по лестнице на свой пятый этаж.

Итан стоял на балконе и смотрел, как Эвелин возвращается. Темнота уже почти скрыла двор – только свет из окон рисовал на асфальте желтые квадраты. В одном из этих квадратов мелькнула она: босиком, с сандалиями в руке, рыжий пучок растрепался и торчал в сторону. У самой двери девушка замерла на секунду – ему показалось, что сейчас обернется, – но нет. Скрылась в подъезде.

Итан затушил сигарету и вернулся в квартиру.

Вечер обещал быть долгим. Он разложил на столе свежие правки от заказчика – тот внезапно решил, что фасад должен быть «более стеклянным», и теперь весь проект летел к чертям. Следующие два часа Итан провел, уткнувшись в чертежи, пересчитывая нагрузки и тихо матерясь сквозь зубы. Кофе закончился. В голове шумело.

Около десяти он сдался. Отодвинул бумаги, потянулся так, что хрустнули позвонки, и пошел в душ. Горячая вода смыла усталость, но не раздражение. Он стоял под струями, упершись руками в кафель, и почему-то снова вспоминал супермаркет. Ее голос. «Не неси чепухи». И то, как Эвелин обошла его с тележкой – близко, слишком близко.

Он вышел из душа, натянул льняные брюки и зачем-то подошел к окну. Внизу, на её балконе, горел свет. Итан видел, как она ходит по комнате – рыжая тень мелькала за шторами. Он смотрел на это пятнадцать минут, пока свет не погас.

– Да что ж такое, – пробормотал он, выключая воду.

Он рухнул на кровать, закинул руки за голову и уставился в потолок. За стеной, к счастью, было тихо. Сосед сегодня не шумел. Итан закрыл глаза и позволил себе вспомнить.

Три года назад. Его девушка Лора стояла в дверях с чемоданом. Она сказала: «Я устала быть второй после чертежей, Итан. Ты даже не заметишь, если я исчезну». Он тогда не поверил. Вернулся с объекта – пустая квартира. Ни записки, ни сообщения. Просто пустота. С тех пор он никого не впускал. Зачем? Все равно уходят.

Но сейчас, глядя на тени в её окне, Итан впервые за три года подумал: «А что, если она не уйдёт? Что, если она останется?»

Он думал о работе, о балке, которая не встала, о чертовом стеклянном фасаде. Думал о чем угодно, кроме рыжей девушки с веснушками на плечах.

Но засыпал он все равно с ее голосом в голове.

Глава 6. Классика

Утро воскресенья началось для Эвелин не с кофе и не с шума улицы, а с вибрации телефона на тумбочке. Имя на экране – Марк – высветилось коротко и как-то обреченно.

Девушка перевернулась на бок, смахнула вызов и еще минуту лежала, глядя в стену. В студии было душно, вентилятор гонял теплый воздух, а на балконе уже вовсю орали чайки. Телефон пиликнул снова – сообщение: «Я приеду через час. Нам надо поговорить».

Ни тебе «доброе утро», ни «как ты спала». Просто «надо поговорить». Эвелин и так знала, о чем. Последние два месяца их отношения напоминали умирающий цветок в горшке – вроде еще зеленый, но уже понятно, что не жилец. Редкие звонки, неловкие встречи, вечное «я занят» и «давай обсудим позже».

Эвелин встала, умылась, собрала волосы в хвост. Натянула шорты и майку с логотипом какого-то серф-клуба. Зеркало показало бледную, невыспавшуюся девушку с синяками под глазами. Она провела пальцем по тату за ухом – привычный жест, который сегодня не принес успокоения.

Марк приехал ровно через час. Его серебристый седан Эвелин заметила из окна – припарковался у обочины, заглушил двигатель и еще пару минут сидел, уткнувшись в телефон. Не торопился. Девушка вышла на балкон и стояла там, облокотившись на перила, когда он наконец поднялся.

– Привет, – сказал он с порога, целуя ее в щеку. Сухо. Формально.

– Привет.

Он прошел в студию, огляделся – словно впервые видел ее жилье, хотя бывал здесь десятки раз. Высокий, светловолосый, в идеально выглаженной рубашке и с дорогими часами на запястье. Марк работал в финансах, зарабатывал хорошо и всегда выглядел так, будто только что с обложки журнала. Рядом с ним Эвелин чувствовала себя... недостаточно. Недостаточно взрослой, недостаточно успешной, недостаточно.

– Слушай, – начал он, усаживаясь на край дивана. Девушка осталась стоять у балконной двери, скрестив руки на груди. – Я долго думал. Мы оба знаем, что это не работает.

Эвелин кивнула. Медленно. В горле что-то сжалось, но она заставила себя молчать.

– Ты хорошая. Правда. Но у нас слишком разные ритмы. Я в офисе с восьми до десяти, ты работаешь по ночам. Я не могу так. И ты не можешь. Это не вина кого-то из нас. Просто не складывается.

Девушка слушала и смотрела на то, как солнечный луч полз по трещине на потолке. «Ты хорошая». Классика. Она не была хорошей – она была удобной, пока удобной быть не перестала. Теперь его, видимо, ждала какая-нибудь «хорошая» из его же офиса.

– Ты закончил? – спросила Эвелин, когда пауза затянулась.

Марк моргнул. Видимо, ждал слез. Или крика. Или чего угодно, кроме этого ровного, почти скучающего тона.

– В общем... да. Я просто хотел сказать это лично. Не по телефону.

– Оценила. Ключи от моей квартиры у тебя с собой?

Он замялся, полез в карман и положил ключ на тумбочку. Маленький брелок в виде пальмы – Эвелин сама выбирала сиротливо качался на связке. Он поднялся, сделал шаг к ней, будто хотел обнять на прощание, но девушка отступила к балкону и взялась за ручку двери.

– Не надо, Марк. Просто иди.

Он кивнул, пробормотал что-то вроде «береги себя» и вышел. Дверь закрылась с мягким щелчком. Эвелин осталась стоять, прижавшись лбом к горячему стеклу, и только когда услышала, как на улице завелся его седан, выдохнула. Громко. Длинно. А потом вышла на балкон.

Солнце уже поднялось высоко, заливая улицу белым светом. Девушка оперлась на перила и уставилась в одну точку – туда, где над пальмами дрожало марево. В груди было пусто. Не больно – просто пусто, как в квартире после переезда.

Сверху донесся звук открывающейся балконной двери. Эвелин не подняла головы, но краем глаза заметила движение на восьмом этаже. Силуэт. Белая футболка. Смотрит.

Девушка сдула с лица выбившуюся прядь и впервые за утро усмехнулась – горько, криво. Ну конечно. Именно сегодня. Именно сейчас. Лучшее шоу в районе.

Глава 7. Кофе ​

Итан вышел на балкон с чашкой кофе и сразу понял: что-то случилось.

Эвелин стояла внизу, опершись на перила, и смотрела в пустоту. Не в телефон, не на пальмы, не на прохожих, а куда-то сквозь всё это, туда, где ничего нет. Рыжие волосы рассыпались по плечам, майка мятая, поза – как у боксера после нокаута, который еще не понял, что лежит на ринге. Серебристый седан, который только что отъехал от ее дома, он заметил краем глаза. И парня в идеально выглаженной рубашке, который садился в него пару минут назад, тоже.

Итан знал этот тип машин. Знал этот тип парней. Слишком чистые ботинки, слишком уверенная походка. Такие не задерживаются в старых районах с шумными кондиционерами и балконами, на которые падают листья.

Девушка усмехнулась криво, и он понял, что она знает, что он смотрит. Но головы не подняла. И он вдруг, сам не зная почему, не стал делать вид, что вышел просто подышать. Не ушел. Остался стоять, облокотившись на перила, и молча смотрел вниз.

Чайки орали над пальмами. У миссис Гарсии на соседнем балконе снова играло радио – что-то грустное, на испанском. Итан сделал глоток кофе, обжег язык и подумал, что, наверное, должен что-то сказать. Но вместо этого просто стоял и ждал сам не зная чего.

Эвелин наконец подняла голову. Голубые глаза встретились с его карими. Без злости. Без вызова. Просто устало. И в этой усталости было что-то такое, от чего у него сжалось в груди – непривычно, остро.

– Кофе, – сказал он, неожиданно для самого себя. Голос прозвучал хрипло, он прочистил горло. – У меня тут целый кофейник. Если хочешь... чай тоже есть. Без пальмовых листьев.

Последнюю фразу он добавил, не успев подумать. И тут же пожалел. Но отступать было поздно.

Девушка подняла голову, прищурилась от солнца и несколько секунд смотрела на него. Где-то в глубине сознания еще теплилась мысль, что это дурацкая затея – идти пить кофе к человеку, который на днях сбросил ей в стакан обрубок пальмы. Но день уже был настолько паршивым, что терять, по сути, было нечего.

– Ладно, – сказала Эвелин, и голос прозвучал ровно, почти безэмоционально. – Дай мне пять минут.

Глава 8. В гостях у врага ​

Девушка скрылась в студии, не дожидаясь ответа. Балконная дверь осталась приоткрытой, чтобы впустить воздух, а может, просто чтобы он знал: она не передумала. Быстро умывшись, Эвелин стянула мятую майку, заменив ее на свежую футболку, и собрала волосы в привычный небрежный пучок. В зеркало смотреть не стала – не хотелось видеть красные глаза и бледные щеки. Вместо этого сунула ноги в сандалии и, поколебавшись, захватила из холодильника ту самую дурацкую моцареллу. Не идти же с пустыми руками.

Девушка оглянулась на свой дом – старый, с облупившейся штукатуркой и балконами, увитыми плющом, и усмехнулась: их разделяло каких-то четыре метра узкого прохода, заставленного велосипедами и мусорными баками, но эти четыре метра два года казались ей океаном. Консьерж, пожилой мужчина с седыми усами, окинул ее оценивающим взглядом и, услышав номер квартиры, неожиданно улыбнулся:

– А, вы к Итану. Восьмой этаж, лифт слева. Он предупредил.

«Предупредил». Эвелин хмыкнула про себя и вошла в прохладный, пахнущий хлоркой холл. Лифт поднимался долго, тихо гудя, и на каждом этаже у девушки была возможность передумать. Она не передумала.

Когда двери открылись, Итан уже стоял в проеме своей квартиры – босиком, в той же белой футболке, но теперь еще и с кухонным полотенцем на плече. Вид у него был такой, будто он сам не до конца верил, что она придет. В руке он держал турку с только что сваренным кофе.

– Заходи, – сказал он, отступая в сторону. – Осторожно, там чертежи на полу.

Эвелин шагнула внутрь, чувствуя, как прохладный воздух кондиционера касается разгоряченной кожи, и впервые за два дня выдохнула по-настоящему.

Квартира оказалась именно такой, как девушка себе представляла. Минималистичная, но не пустая. Светлая, но не стерильная. На стенах – пара черно-белых фотографий: мосты, небоскребы, какие-то конструкции. У окна – большой деревянный стол, заваленный рулонами кальки, карандашами и ноутбуком. На полу действительно лежали чертежи, придавленные по углам книгами и пустой кофейной чашкой.

Пахло кофе, деревом и чем-то еще – может, его одеколоном, а может, просто чистотой. Кондиционер тихо гудел, и это было блаженством после ее раскаленной студии.

– У тебя тут... прохладно, – сказала Эвелин, остановившись посреди гостиной с моцареллой в руках.

– У тебя, я слышал, кондиционер cломан, – он кивнул на диван, приглашая садиться. – Мистер Олсен вчера на весь двор рассказывал.

Девушка фыркнула, опускаясь на край дивана. Кожаная обивка приятно холодила ноги. Моцареллу она поставила на журнальный столик, рядом с какой-то книгой по архитектуре.

– Это... сыр, – пояснила Эвелин, заметив его взгляд. – Ты вроде разбираешься.

– В сырах?

– В чеддере. И моцарелле. Я видела, как ты вчера читал состав.

Он хмыкнул, и что-то в его лице дрогнуло – тень улыбки, тут же спрятанная. Итан ушел на кухню и вернулся с двумя чашками: кофе для себя, зеленый чай для нее. Поставил на стол, сел в кресло напротив.

– Без пальмовых листьев, – напомнил он.

– Оценила, – Эвелин взяла чашку, вдохнула пар. – Слушай... почему ты вообще меня позвал?

Вопрос повис в воздухе. Он не стал отвечать сразу. Откинулся в кресле, потер шрам на предплечье, глядя куда-то в окно. За стеклом дрожало марево, и Майами плавился в воскресной лени.

– Потому что ты выглядела так, будто тебе нужно выпить кофе не одной, – сказал он наконец. – А я выглядел так, будто мне нужно перестать быть придурком. Хотя бы на час.

Эвелин улыбнулась – на этот раз не криво, а искренне. И где-то глубоко внутри, под слоем усталости и обиды, что-то едва заметно оттаяло.

Час растянулся на два. Они сидели в его гостиной, и разговор тек сам собой – неровно, с паузами, с неожиданными поворотами, но не останавливался. Девушка рассказала про Марка – коротко, без подробностей, просто чтобы стало понятно, почему утром она выглядела как выброшенный на берег кит. Он выслушал молча, не перебивая, только один раз хмыкнул на слове «финансы» – и Эвелин отчего-то поняла, что он все угадал еще до того, как она начала говорить.

Девушка рассказала про маму в Орегоне, про то, про отца, который умер, когда ей было шестнадцать, и про то, как она до сих пор ищет в мужчинах его черты – надёжность, спокойствие, умение слушать. Он слушал. Действительно слушал, не перебивая.

Потом говорили о работе. Эвелин показала ему на телефоне свои последние макеты, он раскритиковал шрифты, но похвалил цвета. Она обиделась, потом проверила его правку и поняла: он был абсолютно прав. Отступы убивали воздух. Девушка сдвинула всё на 10 пикселей влево, и макет задышал.

– Чёрт, – сказала Эвелин. – Ты прав.

– Я архитектор. Я смотрю на пространство.

– Ты смотришь на мои отступы.

– Я смотрю на то, как ты организуешь хаос. У тебя талант, Эвелин. Просто ты слишком много сомневаешься.

Девушка замерла. Это был первый комплимент за долгое время, который звучал искренне.

Итан показал ей чертежи нового фасада, и она, ничего не смысля в архитектуре, спросила, почему балки такие толстые. Он начал объяснять, увлекся, и следующие пятнадцать минут Эвелин слушала про несущие конструкции и распределение нагрузки с таким лицом, будто действительно понимала.

– У тебя глаза остекленели, – заметил он вдруг.

– Нет, это я внимательно.

– Врешь.

– Вру, – согласилась девушка и отпила остывший чай.

В какой-то момент Эвелин поймала себя на том, что рассматривает его квартиру уже без опаски, а с любопытством. Книги по архитектуре и дизайну соседствовали с потрепанными детективами в мягкой обложке. На подоконнике стоял маленький кактус в горшке с трещиной – видимо, подарок сестры, судя по криво приклеенной записке «Не убей его, Ит». На холодильнике магнитом была прикреплена фотография: он, моложе, без щетины, с девушкой с темными кудрями – видимо, та самая Кэсси.

Девушка перевела взгляд на Итана. Он сидел в кресле, закинув босые ноги на журнальный столик, и вертел в пальцах карандаш. Без темных очков, без балкона между ними он казался... обычным. Уставшим. Настоящим.

– Знаешь, – сказала Эвелин, ставя пустую чашку на стол, – ты гораздо менее раздражающий, когда не кидаешься листьями.

– А ты гораздо менее громкая, когда не орешь на всю улицу, – парировал он, но уголки губ дрогнули.

Девушка хотела ответить что-то колкое, но в этот момент в замке заскрежетал ключ, дверь распахнулась, и на пороге возникла Кэсси – с рюкзаком наперевес, в солнечных очках на пол-лица и с воплем:

– Итан, у тебя есть еда? Я умираю! – Она замерла, увидев на диване рыжую незнакомку. Очки съехали на кончик носа. – О. Привет.

– Привет, – отозвалась Эвелин, чувствуя, что ситуация только что стала еще более неловкой.

Кэсси перевела взгляд с неё на брата и обратно. На её лице расцвела понимающая, почти торжествующая улыбка.

– Так вот ты какая, соседка снизу, – сказала она, скидывая кеды у порога. – Итан, почему ты мне ничего не сказал?!

– Я не успел, – буркнул он, потирая шею.

– Ага. Не успел он. – Кэсси плюхнулась на диван рядом с Эвелин, бесцеремонно отодвинув подушки. – Я Кэсси. Его сестра. Рассказывай всё. Я умею хранить секреты.

Девушка поднялась с дивана одним плавным движением, поставила чашку на стол и одернула футболку. Легкая улыбка, которую она адресовала Кэсси, вышла вежливой, но чуть натянутой.

– Я уже ухожу, – сказала Эвелин, поднимаясь с дивана. – Спасибо за чай. И за кондиционер.

Девушка шагнула к двери, обходя разбросанные на полу чертежи с той же осторожностью, с какой заходила. Моцарелла так и осталась лежать на журнальном столике – белый шарик в прозрачном пакете, забытый или оставленный намеренно.

В дверях Эвелин на секунду обернулась. Встретилась с ним взглядом – карие глаза смотрели внимательно, без привычного холода. Между ними повисло что-то невысказанное, к чему еще оба не были готовы.

– Пока, Итан, – произнесла девушка впервые по имени. Оно прозвучало неожиданно мягко, почти интимно в тишине прихожей.

– Пока... – он запнулся, понял, что не знает, как ее зовут, и беспомощно нахмурился.

Эвелин улыбнулась, на этот раз по-настоящему, с искоркой в голубых глазах, и вышла в коридор, оставив его стоять в проеме с незаконченной фразой. Дверь лифта закрылась, увозя ее вниз, а за спиной уже слышался звонкий голос Кэсси:

– Итан, это кто? Почему ты не сказал, что у тебя гости? Она рыжая! Ты ненавидишь рыжих! То есть... ты говорил, что ненавидишь... Итан!

Глава 9. Эвелин ​

Он потер переносицу и закрыл дверь, уже предвкушая допрос. Эвелин спустилась вниз, кивнула консьержу и вышла на раскаленную улицу. Солнце стояло в зените, плавя асфальт и заставляя воздух дрожать над капотами припаркованных машин. Девушка замерла на тротуаре, и вдруг поняла, что он не знает ее имени. За два часа разговора они обсудили шрифты, несущие балки, Марка и даже кактус на подоконнике – но так и не представились друг другу. Эвелин фыркнула, качая головой, и зашагала через дорогу к своему дому.

Дома ее встретила все та же духота и жужжание вентилятора. Девушка переоделась в домашнее и села на диван, поджав ноги. В голове прокручивалось утро: Марк, его серебристый седан, «ты хорошая» – и сразу за этим, как глоток холодной воды, его голос сверху: «Кофе. У меня тут целый кофейник». Эвелин закрыла глаза и почему-то улыбнулась.

А на восьмом этаже Кэсси уже успела скинуть кеды, оккупировать диван и допивала вторую чашку кофе.

– Так, – сказала она, прищурившись, – колись. Кто эта рыжая, почему она сидела на твоем диване, и где ты прятал ее все это время?

Итан стоял у стола, делая вид, что перебирает чертежи.

– Это соседка. Из соседнего дома.

– Соседка, – повторила Кэсси с интонацией следователя. – Соседка, с которой ты пьешь чай воскресным утром. Ага. И моцарелла. Она принесла тебе моцареллу.

– Она принесла ее себе. Просто оставила.

– Оставила, – Кэсси закатила глаза. – Боже, Итан, ты вообще слышишь себя со стороны? Она тебе нравится.

Он ничего не ответил. Просто продолжал смотреть в чертеж, но карандаш в его пальцах замер.

– И она ушла, а ты даже не знаешь, как ее зовут, – добавила Кэсси тише, уже без подколки.

В комнате повисла тишина, только кондиционер гудел. Итан положил карандаш на стол и подошел к балконной двери. Стекло было горячим. Ее балкон внизу пустовал.

– Я узнаю, – сказал он, не оборачиваясь.

– Её зовут Эвелин, идиот, – вздохнула Кэсси за его спиной. – Мне миссис Гарсия сказала. Она у неё уже два года почту получает. Ты бы мог просто спросить.

Итан обернулся. – Эвелин, – повторил он медленно. – Красивое имя.

Глава 10. Жду на балконе

Остаток воскресенья прошел у обоих в каком-то странном, подвешенном состоянии. Эвелин засела за ноутбук, добивая правки для клиента из Сан-Франциско, но то и дело ловила себя на том, что смотрит не в экран, а в сторону балкона. Один раз девушке показалось, что наверху хлопнула дверь, и она вздрогнула. Но нет, это был просто ветер.

К вечеру Эвелин все-таки не выдержала, взяла телефон и набрала подруге.

– Лив, привет. Ты занята?

Лив была занята всегда – она работала бариста в кофейне на Вашингтон-авеню, но после смены охотно соглашалась на посиделки с вином и жалобами на жизнь. Она была той самой Оливией из списка контактов, но для всех – просто Лив, с короткой стрижкой и вечной улыбкой. Через час они уже сидели на балконе, потягивая красное полусладкое из стеклянных бокалов, подаренных мамой Эвелин в день ее переезда, пока солнце медленно тонуло в океане.

– То есть он кинул в тебя пальмовым листом, а сегодня позвал на кофе? – Лив потрясла головой, и ее темные кудри запрыгали. – И ты пошла? После Марка? В тот же день?

– У меня был трудный день.

– У тебя был трудный день, и ты пошла пить чай к мужику, с которым вы орали друг на друга больше двух лет? – Лив отпила вина и прищурилась. – Подруга, это либо лучшая, либо худшая твоя идея. Я пока не решила.

Эвелин вздохнула и откинулась на спинку стула. Где-то наверху, на восьмом этаже, зажегся свет. Девушка заметила это боковым зрением, но не стала поворачивать голову. Лив заметила тоже.

– Это он? – спросила она шепотом, хотя их никто не мог услышать.

– Он.

– Высокий?

– Около метра девяносто.

Оливия присвистнула.

– Неплохой джекпот

– Лив!

А в это время на восьмом этаже Итан стоял у окна и смотрел вниз. Кэсси уже уехала – они пообедали вместе, она вытрясла из него все, что можно, и укатила к подруге на Саут-Бич. В квартире снова стало тихо. Он видел, как на ее балконе появилась вторая фигура – невысокая, с копной темных волос. Подруга, наверное. Они сидели, пили что-то из бокалов и смеялись. Ее смеха он не слышал, но видел, как Эвелин запрокидывает голову и как дрожат ее плечи. Рыжий пучок растрепался и светился в закатных лучах, как маленький пожар.

Итан отошел от окна, вернулся к столу с чертежами. Но вместо того чтобы работать, открыл ноутбук и зачем-то забил в поиск: «Эвелин дизайнер Майами». Поисковик выдал её профиль на Behance. Он смотрел на её работы – яркие, смелые, живые – и улыбался. Она была талантлива. Она была рыжей. Она была его соседкой два года, и он понятия не имел, что она умеет делать такое.

Он захлопнул ноутбук и пошел варить кофе.

Понедельник начался с долгожданного стука в дверь. Мастер, пожилой кубинец с чемоданчиком инструментов и вечной зубочисткой в зубах, явился ровно в девять, осмотрел кондиционер с видом хирурга перед операцией и вынес вердикт: «Компрессор нужно менять». Эвелин вздохнула, представив дыру в бюджете, но спорить не стала, слишком хотелось спать не в духовке.

К полудню кондиционер ожил, загудел ровно и тихо, и девушка впервые за несколько дней смогла нормально работать. Клиент из Сан-Франциско наконец принял макет, и на ее счет упала оплата. Эвелин потянулась в кресле, хрустнув позвонками, и решила, что заслужила награду.

Наградой стал поход в ту самую кофейню, где работала Лив. Девушка натянула свободное платье, сунула ноги в сандалии и вышла на улицу. День был по-прежнему жарким, но теперь, зная, что дома ее ждет прохлада, Эвелин переносила его легче.

У дверей кофейни она столкнулась с миссис Гарсией, которая как раз выходила с картонным стаканчиком в руках.

– Ay, mija, – старушка просияла. – Видела тебя вчера. У того высокого парня из высотки. Хороший мальчик. Помог мне сумку донести в прошлом месяце. У него еще сестра такая шумная.

– Мы просто... – начала Эвелин, но миссис Гарсия уже подмигнула и засеменила дальше по улице.

Девушка покачала головой и толкнула дверь кофейни. Оливия стояла за стойкой и, увидев подругу, тут же расплылась в улыбке.

– Ну? – спросила она вместо приветствия. – Есть новости с восьмого этажа?

– Никаких, – Эвелин облокотилась на стойку. – Я даже не знаю, знает ли он мое имя. Мы два часа говорили, а он так и не спросил.

Лив фыркнула и потянулась за чашкой.

– Кстати, – она кивнула на стойку, – твой «архитектор» сегодня утром был здесь. Только что. Сказал, что ищет новую кофейню, потому что в его старой сломалась кофемашина. И пока я варила ему американо, он как бы невзначай оставил это на прилавке. Карлос уже хотел выкинуть, но я узнала адрес. – Лив подмигнула. – Случайно, конечно.

Эвелин взяла визитку, и на обороте, ручкой, было приписано: «Кофе – отличный. Чай — лучше. Жду на балконе. И.»

Девушка перевернула визитку в пальцах. «Итан Росс, архитектор-проектировщик». Его зовут Итан. Она уже знала это. Но держать в руках его имя, написанное его почерком, – было совсем другим ощущением.

Лив заметила, как подруга вертит визитку в пальцах, и приподняла бровь.

– Ты чего застыла? Ты же и так знала, как его зовут.

– Знаю, – Эвелин пожала плечами и спрятала визитку в карман. – Просто... одно дело знать, другое – держать в руках. Это как доказательство, что он существует не только на балконе. Что у него есть работа, сайт, утренний американо.

Лив хмыкнула и принялась готовить холодный латте.

– Ты такая странная. Он кинул в тебя лист. Ты назвала его придурком. Теперь ты держишь его визитку, как трофей.

– Взяла, чтобы руки занять…

– Ага, – Лив протянула ей стакан с латте и понизила голос до заговорщического шепота. – Знаешь, что я думаю? Он тоже не знает твоего имени. И теперь вы оба будете ходить кругами и делать вид, что вам все равно.

Эвелин сделала глоток – холодный кофе приятно обжег горло – и ничего не ответила. Потому что Лив была права. Он действительно не знал ее имени, а она не знала, как теперь это исправить, не выглядя при этом глупо.

– Я пойду, – сказала девушка, подхватывая стакан. – Вечером спишемся.

Эвелин вышла из кофейни, и горячий воздух снова обнял ее за плечи. В кармане платья лежала визитка с именем, которое она и так знала. Девушка вдруг поймала себя на мысли, что хочет узнать больше – не фамилию, не должность, а то, что не печатают на картоне. Почему у него шрам на предплечье. Какую музыку он слушает, когда никто не орёт из-за стены. И помнит ли он вообще про моцареллу, которая так и осталась у него на журнальном столике.

Эвелин зашагала к дому, обходя пальмы и лужи от утреннего полива, и не заметила, как улыбается уголками губ.

Глава 11. Рыжий диагноз

Понедельник перетек в среду почти незаметно – работа, ноутбук, балкон, короткие переписки с Лив и мамой. Кондиционер работал исправно, и это было единственным, что радовало безоговорочно. Эвелин пару раз видела Итана на балконе – вечерами, когда он выходил покурить, но они лишь обменивались короткими кивками. Ни он, ни девушка не решались заговорить первыми, будто тот воскресный чай установил между ними новую, еще более хрупкую дистанцию.

Но в среду утром все изменилось.

Эвелин проснулась оттого, что в дверь кто-то настойчиво стучал. Не звонок – именно стук, громкий и требовательный. Девушка накинула халат, сонно протерла глаза и поплелась к двери.

На пороге стояла Кэсси. В ярко-желтом сарафане, с пакетом из супермаркета в одной руке и бумажным стаканчиком в другой. Солнечные очки сдвинуты на макушку, на лице широкая и хитрая улыбка.

– Привет, соседка, – выпалила она, прежде чем Эвелин успела хоть что-то сказать. – Я Кэсси. Сестра Итана. Ты была у нас в воскресенье. Я принесла завтрак

Кэсси вскинула пакет, как трофей. Из него пахло свежей выпечкой. Эвелин моргнула, все еще не до конца проснувшись.

– Я... что? Завтрак?

– Круассаны. И кофе. Итан сказал, ты любишь чай, но я решила, что кофе надежнее. Можно войти?

Девушка отступила в сторону, все еще пытаясь осмыслить происходящее. Кэсси проскользнула в студию, огляделась с бесцеремонностью человека, который не привык стесняться, и тут же плюхнулась на продавленный диван.

– У тебя мило. Обожаю такие старые дома – у них душа есть, в отличие от нашей стеклянной коробки. – Она достала из пакета круассаны, выложила на журнальный столик. – Садись. Ешь. И рассказывай.

– Что рассказывать? – Эвелин села напротив, все еще прижимая халат к груди.

– Все. – Кэсси подперла подбородок ладонью и посмотрела на девушку с искренним, почти детским любопытством. – Мой брат – замкнутый идиот, который два года с тобой воевал, а потом вдруг позвал на чай. Я хочу знать, что ты с ним сделала. И заодно, как тебя зовут. Потому что он до сих пор не знает, представляешь? Ходит мрачнее тучи и мнется, как подросток.

Эвелин не выдержала и рассмеялась. Смех вышел неожиданно легким, и Кэсси тут же подхватила его.

– Я Эвелин, – сказала девушка, протягивая руку. – Можно просто Эв.

– Эвелин, – повторила Кэсси и одобрительно кивнула. – Красиво. Ему понравится.

– Я не то чтобы ради него старалась, – Эвелин потянулась за круассаном. – Меня так мама назвала.

– Мамы вообще хорошо умеют называть. Моя вот назвала Итана в честь какого-то прадеда. – Кэсси отпила кофе и закинула ноги на подлокотник дивана с фамильярностью человека, который чувствует себя как дома везде. – Так. Рассказывай. Что у вас происходит? Только честно. Я все равно узнаю. Если не от тебя, то от него, а он врет хуже, чем мой хомяк в третьем классе.

Эвелин откусила круассан, маслянистые крошки посыпались на халат, девушка смахнула их на пол.

– Ничего не происходит, – сказала Эвелин наконец. – Мы просто... перестали орать друг на друга. Один раз выпили чай. Он не знает моего имени, я знаю его. Вот и все.

– Ага. – Кэсси посмотрела на нее долгим, оценивающим взглядом. – А то, что он теперь каждый вечер торчит на балконе с таким видом, будто ждет второго пришествия, – это тоже «ничего не происходит»?

Эвелин почувствовала, как к щекам приливает тепло. Девушка уткнулась в стакан с кофе, который принесла Кэсси, и сделала глоток. Кофе был вкусный, явно из той самой кофейни на Вашингтон-авеню.

– Он ждет не меня. Он просто курит.

– Он бросил курить два месяца назад, – сообщила Кэсси будничным тоном. – Я спросила, почему опять начал. Он сказал – «стресс». Я спросила, какой стресс. Он сказал – «рыжий».

Эвелин поперхнулась кофе.

– Он так и сказал? «Рыжий»?

– Дословно. – Кэсси сияла, как человек, который только что выложил выигрышную карту. – Так что, Эвелин, нравится тебе это или нет, но мой тормознутый братишка положил на тебя глаз. Примерно с той же грацией, с какой тот пальмовый лист упал тебе в стакан. Неуклюже. Но факт есть факт.

Кэсси отломила еще круассан и положила в рот, пока Эвелин переваривала услышанное. В студии повисла тишина, только кондиционер тихо гудел и где-то за стеной миссис Гарсия снова включила свое радио.

– И что мне теперь делать? – спросила Эвелин, понимая, что вопрос прозвучал жалобно, но ей было все равно.

– Ничего, – Кэсси пожала плечами. – Просто будь. Он сам дозреет. Ему просто нужно время. И, возможно, еще один пальмовый лист.

Кэсси уже открыла рот, чтобы ответить, но Эвелин опередила ее. Девушка отставила стакан с кофе на журнальный столик и подняла бровь – медленно, с тем самым выражением лица, с каким две недели назад смотрела на Итана, когда тот заявил про «свой район».

– А мне это, собственно, зачем? – спросила Эвелин, откидываясь на спинку дивана и скрещивая руки на груди.

В ее голосе не было враждебности, скорее искреннее любопытство, приправленное щепоткой скепсиса. Солнце из окна падало на ее рыжие волосы, подсвечивая отдельные пряди золотом, а веснушки на переносице, казалось, стали еще заметнее за эти жаркие дни.

Кэсси моргнула. Потом еще раз. А потом вдруг расхохоталась – звонко, запрокинув голову, совсем не так, как ожидаешь от сестры хмурого архитектора.

– Боже, – выдохнула она, отсмеявшись, – ты мне нравишься. Реально. Сидишь тут, с крошками на халате, после того как мой брат превратил твой балкон в ботанический сад наоборот, и спрашиваешь «а мне это зачем». Ты вообще знаешь, сколько девушек в Майами хотели бы оказаться на твоем месте?

– Понятия не имею, – Эвелин пожала плечами. – И, честно говоря, мне все равно. Я только что рассталась с парнем, с которым встречалась два года. Я не ищу замену. И уж точно не ищу мужчину, который общается со мной через падающие листья.

Кэсси перестала улыбаться, но взгляд ее остался теплым. Она отставила стакан и подалась вперед, уперев локти в колени.

– Знаешь, Эвелин, я расскажу тебе кое-что, чего Итан мне никогда не простит. – Кэсси помолчала, будто решаясь. – Он не умеет знакомиться. Вообще. Его последние отношения закончились три года назад, и с тех пор – никого. Он говорит, что ему некогда. Что работа. Что он не хочет встречаться с кем попало. Но на самом деле он просто боится ошибиться, что его не поймут, что снова будет больно. Поэтому ему проще швыряться листьями и делать вид, что ему все равно.

Кэсси замолчала. Эвелин смотрела на нее, не перебивая. В голове девушки что-то щелкнуло – пазл, которого она даже не замечала, вдруг начал складываться.

– Я не психотерапевт, – сказала Эвелин наконец.

– И слава богу, – Кэсси улыбнулась. – Психотерапевт ему не нужен. Ему нужен кто-то, кто не боится назвать его придурком. И ты, судя по всему, с этой задачей справляешься.

Эвелин покачала головой, но губы против воли дрогнули в усмешке. Девушка взяла с журнального столика остатки круассана и задумчиво откусила.

– То есть ты хочешь сказать, что я должна стать кем-то вроде переводчика с языка пальмовых листьев на человеческий? – Эвелин вытерла пальцы о бумажную салфетку и снова подняла бровь. – Сомнительная вакансия.

– Вакансия открыта, – развела руками Кэсси. – Зарплата – круассаны. Коллектив маленький, но дружный. Брат хоть и тормоз, но зато симпатичный.

Эвелин фыркнула.

– Ты всегда так активно пиаришь родственников? Или только когда они совсем безнадежны?

– Только когда вижу, что они хотят чего-то, но слишком гордые, чтобы признать. – Кэсси допила кофе и поднялась с дивана, одергивая сарафан. – Ладно, мне пора. У меня через час пары. Но ты подумай над моими словами, Эвелин. Серьезно. Я не говорю, чтобы ты бежала к нему прямо сейчас. Просто... не захлопывай дверь. Он хороший. Просто ему нужно время, чтобы перестать быть идиотом.

Кэсси направилась к выходу, но на пороге обернулась.

– И да, – добавила она с хитрой улыбкой. – Твоя моцарелла все еще у него на столе. Он ее не убрал. Стоит, как экспонат. Я спросила – почему. Он сказал: «Не знаю». Вот тебе и ответ.

Дверь закрылась, и Эвелин осталась одна в прохладной теперь студии. Девушка допила кофе, глядя на балкон, за которым дрожало марево. В голове крутились обрывки разговора: «Он боится», «Он ждет», «Моцарелла все еще на столе». Эвелин тряхнула головой, отгоняя лишние мысли, и потянулась к ноутбуку. В конце концов, у нее были правки, дедлайн и жизнь, которая не крутилась вокруг хмурого архитектора с восьмого этажа.

Но вечером, выйдя на балкон с чашкой чая, девушка поймала себя на том, что смотрит наверх чуть дольше обычного. И когда Итан появился на своем балконе с неизменной сигаретой и темными очками, сдвинутыми на макушку, Эвелин не отвернулась. Просто кивнула. Он ответил тем же. И в этом кивке было что-то новое – не война и не перемирие, а скорее молчаливое признание: «Я тебя вижу».

Девушка сделала глоток чая и улыбнулась в темноту.

Глава 12. Памятник из моцареллы

Четверг начался с того, что у Эвелин села батарея на телефоне, а зарядка, как назло, перестала работать. Девушка перерыла всю студию в поисках запасной, но та, видимо, осталась у Марка. Пришлось идти в магазин электроники за углом.

Эвелин вышла из дома около полудня, когда солнце стояло в зените и пальмы отбрасывали не спасающую тень. На ней были легкие шорты и старая майка с выцветшим принтом, волосы собраны в небрежный хвост. Девушка щурилась от яркого света и думала только о том, как бы побыстрее вернуться в прохладу студии.

У дверей магазина стоял знакомая темно-серая иномарка. Эвелин замерла на секунду, но тут же одернула себя. В конце концов, это ближайший магазин электроники в районе. Ничего удивительного.

Итан стоял у стойки с кабелями и переходниками, вертя в руках какую-то деталь. Увидев девушку, он не удивился – то ли тоже заметил ее заранее, то ли просто хорошо владел лицом.

– Зарядка сдохла? – спросил он вместо приветствия, кивая на ее телефон в руке.

– Сдохла, – подтвердила Эвелин. – А ты тут зачем? Архитектору понадобился удлинитель?

– Адаптер для ноутбука. Старый сгорел. – Он покрутил в пальцах коробочку. – Третий за год. Кэсси говорит, я покупаю дешевые. А я говорю, что она проливает на них сок.

– И кто прав?

– Она. Но я не признаю.

Эвелин усмехнулась и прошла к стойке с зарядками. Выбрала нужную, покрутила в руках, проверяя разъем. Итан не уходил – стоял рядом, делая вид, что все еще выбирает между двумя одинаковыми адаптерами.

– Как чай? – спросил он вдруг. – В воскресенье. Нормальный был?

– Нормальный, – девушка покосилась на него. – Ты из-за этого торчишь у стойки пять минут?

– Нет. Я выбираю адаптер.

– Они одинаковые, Итан.

Он замолчал, поставил одну коробку обратно на полку и наконец посмотрел на нее прямо. Без темных очков его глаза оказались теплее, чем она помнила.

– Кэсси была у тебя вчера, – сказал он. – Я не просил ее. Она... вмешивается. Всегда вмешивается. Если она сказала что-то лишнее...

– Не сказала, – перебила Эвелин. – Она просто принесла круассаны. И рассказала про твоего хомяка.

– У меня не было хомяка. Это был ее хомяк.

– Я уже поняла. – Девушка направилась к кассе, но на полпути обернулась. – Итан. Моцарелла. Ты ее выбросил или она все еще стоит как памятник?

Он замер. Ответил не сразу. Но когда заговорил, в его голосе не было ни холода, ни насмешки – только что-то новое, еще не до конца оформленное.

– Стоит. Она... еще не испортилась.

– Значит, ты её не выбросил, – сказала Эвелин, глядя ему прямо в глаза. – Почему?

– Потому что ты её принесла, – ответил он просто. – Потому что это был первый шаг, который ты сделала ко мне.

Эвелин кивнула, будто этот ответ что-то решал. Расплатилась за зарядку и вышла из магазина, оставив его стоять у полки с одинаковыми адаптерами. За спиной звякнул колокольчик. Девушка шла домой и впервые за долгое время чувствовала не раздражение, не пустоту, а что-то похожее на предвкушение.

Глава 13. Фонарик

Пятница началась с грозы. Небо над Майами потемнело еще с утра, а к полудню разразилось таким ливнем, что улица превратилась в реку. Потоки воды хлестали по пальмам, заливали балконы, барабанили по жестяным козырькам. Эвелин стояла у окна, обхватив ладонями кружку с чаем, и смотрела, как машины пробираются сквозь потоки воды с включенными фарами. Молнии расчерчивали небо, и гром прокатывался такой, что дребезжали стекла.

Кондиционер работал, и в студии было уютно. Девушка даже зажгла гирлянду над столом для настроения. Работа не шла, клиент прислал очередные правки, но Эвелин решила отложить их до вечера. В такую погоду хотелось только закутаться в плед и смотреть сериал.

Около трех громыхнуло особенно сильно, и свет в студии мигнул. Раз, другой. А потом погас совсем. Гирлянда потухла, ноутбук пискнул, переходя на батарею, кондиционер затих.

– Ну конечно, – пробормотала Эвелин в темноту.

Девушка нашла свечи в кухонном ящике – подарок мамы, который она никогда не использовала, зажгла пару штук и поставила на стол. В студии запахло ванилью. Телефон показывал двадцать процентов зарядки, и Эвелин бережно отключила все приложения, оставив только мессенджер. В его высотке, стоящей с ней в одном квартале, окна тоже погасли – видимо, старая проводка не выдержала ливня даже в новом здании. Девушка выглянула на балкон, миссис Гарсия стояла под козырьком и что-то оживленно обсуждала с соседом снизу.

Дождь барабанил по крыше, создавая белый шум. Эвелин села на диван, подобрав ноги, и вдруг подумала о том, что в высотке электричество наверняка есть. У них точно генераторы, или запасные линии, или что там еще полагается современным стеклянным башням. Интересно, заметил ли он, что в ее доме темно?

Девушка фыркнула и потянулась за книгой. Не хватало еще сидеть и гадать, что там на пятнадцатом этаже.

Через час дождь немного стих, превратившись в монотонную морось. Свет так и не включили. Эвелин успела прочитать три главы, задремать на диване и проснуться от того, что в дверь кто-то громко постучал. Девушка подскочила, едва не смахнув свечу со стола, и пошла открывать, кутаясь в плед.

На пороге стоял Итан. Мокрый с головы до ног, в насквозь промокшей серой футболке, с фонариком в одной руке и большим бумажным пакетом в другой. Он пересёк узкий проход между домами за десять секунд – по мокрому асфальту, перепрыгивая через лужи, и уже через минуту стоял у её двери. Путь был коротким, но дождь промочил его до нитки.

– У тебя света нет, – сказал он, словно это что-то объясняло. – Я принес фонарик. И ужин. Тайский. Если ты, конечно, не занята.

Глава 14. Никаких расплат ​

Эвелин перевела взгляд с пакета на фонарик, потом на его мокрое лицо. И, отступив в сторону, шире распахнула дверь. Она скрестила руки на груди, прислонившись плечом к дверному косяку, и окинула Итана долгим, изучающим взглядом – с мокрых волос, с которых все еще капало на пол, до бумажного пакета, источающего пряный запах тайской лапши.

– Ты до сих пор расплачиваешься за пальмовый лист? – спросила девушка, в голосе не было ни злости, ни кокетства – только искреннее, чуть ленивое любопытство. – Или есть еще какие-то грехи, и ты их через меня замаливаешь?

Эвелин выгнула бровь и чуть склонила голову набок. Свечи за ее спиной отбрасывали на стены танцующие тени, и в их дрожащем свете веснушки девушки казались россыпью золотой пыльцы. Плед сполз с одного плеча, но она не стала его поправлять – просто стояла и ждала ответа, загораживая вход в свою темную, пропахшую ванилью студию.

Итан моргнул. Вода стекала по его виску, по шее, по шраму на предплечье. Фонарик в руке дрогнул. Он открыл рот, закрыл и вдруг усмехнулся – не холодно, не высокомерно, а как-то обезоружено.

– Честно? – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Я просто увидел, что у тебя темно. И подумал, что ты, наверное, сидишь там одна. С чаем. Без кондиционера. И мне... мне захотелось прийти. Не знаю, зачем. Не из-за листа. Не из-за грехов. Просто.

Он замолчал. В тишине было слышно, как дождь барабанит по карнизу и где-то вдалеке грохочет запоздалый гром. Пакет с тайской едой тихо шуршал в его руке.

– И это все? – спросила Эвелин тихо. – Просто?

– Просто, – подтвердил он. – Впервые за долгое время – просто.

Девушка оттолкнулась от косяка и шагнула в сторону, освобождая проход.

– Просто ничего не бывает, – сказала Эвелин, и в голосе ее не было ни упрека, ни насмешки, только спокойная, усталая констатация факта. – Особенно в этом районе. Особенно с тобой.

Девушка прошла вглубь студии, оставляя мокрые следы его шагов на полу без внимания, и опустилась на диван, подтянув колени к груди. Плед снова укутал плечи. Свечи на журнальном столике дрогнули от сквозняка, но выстояли.

– Но ты уже здесь, – продолжила Эвелин, кивая на пакет в его руке, – и еда пахнет так, что у меня желудок сводит. Так что проходи. Только сними кеды, ты и так натек лужу в прихожей.

Итан медленно, будто все еще не веря, что его не выставили за дверь, поставил фонарик на тумбочку, стянул мокрые кеды и прошел в комнату. От его футболки пахло дождем и чем-то еще, едва уловимо, как озон после грозы. Он сел на другой конец дивана, стараясь занимать как можно меньше места, и начал выкладывать на столик картонные коробочки: пад тай, рис с овощами, какие-то рулетики.

Глава 15. Сандал и лаванда

– Ты сказала, что просто ничего не бывает, – произнес он, не поднимая глаз, распутывая пакет с палочками. – Ты права. Не бывает. Я здесь не просто так. Но я, честно, еще не разобрался, почему именно. И зачем. И что из этого выйдет.

Он поднял на нее взгляд. В дрожащем свете свечей его лицо казалось мягче, моложе, без привычной брони холода.

– Я только знаю, что в магазине электроники ты спросила про моцареллу, и я потом весь вечер сидел и смотрел на этот чертов шарик в холодильнике, как идиот. Потому что понял, что не хочу его выбрасывать. И не хочу делать вид, что мне все равно. Потому что мне не все равно, Эвелин.

Ее имя прозвучало в тишине студии непривычно и тепло. Эвелин замерла, не донеся палочки до рта, и посмотрела на него долгим, изучающим взглядом.

– Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спросила девушка наконец.

– Кэсси, – признался он. – Она сказала. Сразу после того, как обозвала меня идиотом. Сказала, что я должен знать хотя бы это, прежде чем снова что-то испортить.

Эвелин медленно опустила палочки на край коробочки с пад таем и откинулась на спинку дивана. Свечи дрогнули от ее движения, тени на стенах качнулись.

– Значит, Кэсси, – сказала девушка, растягивая слова. – Твоя сестра? которая принесла мне круассаны и рассказала про хомяка. Она, получается, лучше тебя разбирается в том, что тебе нужно?

Итан потер шею – жест, который Эвелин уже начинала узнавать.

– Она всегда так. С детства. Говорит, что я слишком много думаю и слишком мало делаю.

– А ты?

– А я... – он посмотрел на свои руки, на шрам на предплечье, на коробочки с едой, – я сейчас здесь. В твоей темной квартире. Мокрый. С тайской едой. Это что-то значит, наверное.

Эвелин потянулась к палочкам и подцепила рисовый рулетик. Прожевала, глядя на него с тем же спокойным, оценивающим выражением. За окном дождь снова усилился, забарабанил по стеклу, и где-то вдалеке опять громыхнуло.

– Знаешь, что мне непонятно? – спросила девушка, отставляя коробочку. – Мы два года живем друг напротив друга. Два года ты поливал мой балкон пеплом. Два года мы орали друг на друга из-за музыки, мусора и всего остального. А теперь ты сидишь на моем диване и говоришь, что тебе не все равно. Что изменилось? Кроме того, что ты случайно уронил мне в стакан пальмовый лист? Итан долго молчал. Дождь заполнял паузу ровным, убаюкивающим шумом. Он взял со стола фонарик, покрутил в руках, выключил – в комнате остался только живой, дрожащий свет свечей.

– Ты назвала меня придурком, – сказал он наконец. – Не «соседом», не «этим с пятнадцатого». Придурком. И в этом было что-то... личное. Что-то, чего мне никто не говорил в лицо уже очень давно. А потом ты пришла ко мне с моцареллой и сидела на моем диване, и я подумал — черт. Я хочу знать, как тебя зовут. Хочу знать, почему ты куришь на балконе и какой чай ты пьешь. Хочу знать, почему ты улыбаешься, даже когда у тебя паршивый день.

Он замолчал, сам удивленный собственной откровенностью. Эвелин смотрела на него, не перебивая. И где-то в глубине ее голубых глаз, в дрожащем свете свечей, что-то медленно таяло.

Итан моргнул. Рука с фонариком замерла на полпути к столу.

– То есть как не куришь?

– Вот так, – девушка пожала плечами и потянулась за очередным рулетиком. — Не курю. Вообще. Никогда не курила.

– Но я же видел... – он нахмурился, явно прокручивая в голове месяцы их балконных перепалок. – Дым. С твоего балкона. Регулярно.

– Ароматические палочки, – Эвелин усмехнулась, и в дрожащем свете свечей ее улыбка показалась ему почти торжествующей. – Сандал. Лаванда. Иногда шалфей, когда надо проветрить голову после работы. Ты два года бесился на запах благовоний, Итан. Не на сигареты. На сандал.

Он открыл рот, закрыл. Потом медленно, очень медленно потер лицо ладонью.

– Два года, – повторил он глухо. – Я думал, ты куришь. Я даже сказал Кэсси... Я всем говорил, что соседка снизу курит мне в окна. А это был шалфей.

– И сандал. И лаванда. Ты вообще разницу не чувствуешь?

– Я думал у тебя просто дорогие сигареты.

Эвелин рассмеялась – впервые за вечер по-настоящему, запрокинув голову, так что плед сполз с плеч. Ее смех заполнил темную студию, отразился от стен, смешался с шумом дождя. Итан смотрел на девушку и чувствовал, как где-то внутри рушится целая башня из ложных предположений, обид и раздражения, которую он старательно строил два года.

– Боже, – выдохнула Эвелин, все еще улыбаясь. – То есть весь этот сыр-бор – из-за благовоний? Ты поэтому меня ненавидел?

– Я тебя не ненавидел, – тихо сказал он. – Я просто... не знал, что с тобой делать. Ты была слишком громкая. Слишком рыжая. Слишком... заметная.

Он поднял на нее глаза, и в его взгляде больше не было ни холода, ни брони. Только растерянность человека, который только что понял, что два года ошибался по всем пунктам.

– Сандал, – повторил он, качая головой. – Черт. Мне теперь придется извиняться за все два года разом.

– Придется, – согласилась Эвелин, все еще улыбаясь. – Но можешь начать с чая. На кухне, в шкафчике над плитой. Зеленый с жасмином. Завари и мы в расчете за первый год.

Итан встал с дивана и на ощупь пробрался к кухне. Фонарик снова включился, луч заметался по стенам, выхватывая из темноты детали: старую плиту с облупившейся эмалью, магниты на холодильнике, подвешенный на крючке пучок сушеной лаванды. Он задержал на нем взгляд и тихо фыркнул.

– Лаванда, – пробормотал он себе под нос. – Надо же.

– Что? – донеслось с дивана.

– Ничего. Просто осматриваю место преступления.

Он нашел чайник, налил воды, зажег газ – синее пламя осветило его лицо снизу, делая черты резче. Пока вода грелась, он оперся о столешницу и оглядел студию, которую раньше видел только сверху, с балкона. Теперь она предстала перед ним вблизи: гирлянда над столом, стопка книг на полу, ноутбук с наклейкой какого-то стартапа, постер с пальмами на стене. И повсюду – мелкие следы ее присутствия: чашка с недопитым чаем, резинка для волос на подлокотнике, небрежно брошенный на спинку стула халат.

– У тебя уютно, – сказал он, не оборачиваясь. – Даже без света.

– Спасибо. Но комплименты не засчитываются за второй год. Только чай.

Он хмыкнул и потянулся за кружкой. В шкафчике над плитой обнаружились три банки с чаем, и он на секунду замер, пытаясь угадать, какая из них — зеленый с жасмином. Выбрал наугад, заварил, и через минуту кухня наполнилась тонким цветочным ароматом.

– Ты там не уснул? – донесся с дивана голос Эвелин, и в нем слышалась легкая усмешка.

– Не дождешься, – он вернулся в комнату с двумя кружками, одну протянул девушке. – Зеленый с жасмином. Без пальмовых листьев. Без пепла. Без благовоний… хотя, теперь я уже ни в чем не уверен.

Эвелин взяла кружку, вдохнула пар и одобрительно кивнула.

– За первый год прощаю, – сообщила девушка. – Остался еще один.

– Целый год?

– Ты поливал мой балкон пеплом два года, Итан. Два. Так что первый – за чай, второй – за то, что ты наконец узнал, что я не курю. А третий... над третьим придется поработать.

Он сел обратно на диван, уже смелее, не на самый край. Дождь за окном стихал, превращаясь в мелкую морось. Свечи догорали, но никто из них не спешил зажигать новые.

– Я подумаю над этим, – сказал он, делая глоток чая. – У меня теперь целый список того, за что надо извиниться. Можешь дополнять по мере вспоминания.

Эвелин сделала глоток чая, поморщилась – обожгла язык, – и поставила кружку на журнальный столик, рядом с остывающим пад таем. Свеча на столе догорела почти до основания, и теперь пламя дрожало в лужице воска, отбрасывая на стены длинные, колеблющиеся тени.

– Тогда тебе всей жизни не хватит расплатиться за свои грехи, – сказала девушка, откидываясь на подушки дивана.

Это не было ни осуждением, ни кокетством – просто констатация факта, произнесенная тем же ровным, слегка усталым тоном, каким Эвелин сегодня встречала и его стук в дверь, и грозу, и все остальное. Она подтянула колени к груди, поправила плед и посмотрела на него – прямо, без игры, без вызова.

Итан держал свою кружку обеими руками, будто грелся, хотя в студии было совсем не холодно. Он встретил ее взгляд и не отвел глаз.

– Я знаю, – сказал он тихо. – Я вообще не самый простой человек. Кэсси говорит – «невыносимый». Родители говорят – «замкнутый». Девушка, с которой я встречался до тебя... в смысле, не до тебя, а вообще, в прошлом... она сказала, что я эмоционально недоступен и что со мной невозможно. И она была права. Тогда была права.

Он замолчал, покрутил кружку в ладонях. За окном дождь почти стих, только капли срывались с карниза и с глухим стуком разбивались о жестяной козырек.

– Но я не хочу, чтобы так было всегда, – продолжил он. – Я не знаю, что из этого выйдет. Не знаю, захочешь ли ты вообще продолжать этот разговор завтра. Но я знаю одно: я сижу здесь, в твоей темной квартире, пью твой чай с жасмином, и мне... мне не хочется уходить. Вообще. Даже если ты скажешь, что мне придется расплачиваться за каждый день из этих двух лет.

Эвелин долго смотрела на него, не перебивая. Потом уголки ее губ медленно поползли вверх – не усмешка, не ирония, а что-то теплое, почти нежное.

– Знаешь, Итан, – сказала девушка, и ее голос прозвучал мягче, чем за весь вечер, – когда я проснулась сегодня утром, у меня не было света, не было зарядки, и я думала, что день пропал. А теперь ты сидишь тут и обещаешь расплачиваться за два года грехов до конца жизни. Это... неожиданно. И, наверное, немного чересчур.

Эвелин взяла кружку, сделала еще один глоток и, поймав его взгляд, добавила:

– Но дверь я не закрыла. И чай еще горячий. Так что, может, пока просто посидим? Без расплат. Без подсчетов. Просто.

И впервые за весь вечер Итан улыбнулся, не сдержанно, не криво, а по-настоящему.

Девушка поднялась с дивана, оставив плед лежать на подушках, и босиком прошла к балконной двери. Половицы под ее ногами тихо скрипнули – старый дом никогда не молчал до конца. Эвелин отодвинула стеклянную створку и шагнула на балкон, подставив лицо влажному ночному воздуху. Дождь почти перестал – только редкие капли срывались с пальмовых листьев и разбивались о перила. Улица блестела мокрым асфальтом, в лужах отражались огни фонарей, и где-то вдалеке, над океаном, еще погромыхивал уходящий гром.

Девушка оперлась на перила, вдохнула запах озона, мокрой зелени и соли – тот особенный, густой аромат, который бывает только после грозы в Майами, – и, не оборачиваясь, заговорила:

– И не такой уж ты и замкнутый.

Ее голос долетел до него сквозь приоткрытую дверь – негромкий, задумчивый, почти интимный в тишине опустевшей улицы. Эвелин повернула голову ровно настолько, чтобы увидеть его краем глаза. Он все еще сидел на диване, но теперь смотрел на нее, и в его взгляде было что-то, чего она раньше не замечала. Может, надежда. Может, удивление.

– Просто тебе раньше не те люди попадались, – добавила девушка, переведя взгляд обратно на улицу. – Которые не боятся ни твоего молчания, ни твоих пальмовых листьев, ни твоей дурацкой музыки.

С этими словами Эвелин шагнула обратно в студию, задвинула балконную дверь – не до конца, оставив щель для прохладного сквозняка, и вернулась на диван. Села ближе, чем раньше. Не вплотную, но так, что он мог бы дотянуться до нее рукой, если бы захотел. Запах дождя и жасминового чая смешался в воздухе, свеча на столе наконец погасла, оставив их в темноте, которую рассеивал только забытый фонарик на тумбочке.

Итан ничего не ответил. Он просто сидел и смотрел на Эвелин – на рыжие волосы, растрепавшиеся и потемневшие от влажного воздуха, на веснушки, которые в свете фонарика казались выцветшими на загорелой коже, на то, как она поправила прядь за ухо привычным, уже знакомым ему жестом.

Девушка сказала «не те люди попадались» – и что-то в его груди сжалось и отпустило одновременно. Будто все эти годы он носил внутри тугой узел, а кто-то взял и аккуратно распустил его, даже не заметив.

– Эвелин, – произнес он негромко, будто боясь спугнуть то, что начал осознавать в глубине души, но не головой.

– М-м?

– Ты тоже не такой человек, как все.

Эвелин повернула голову и посмотрела на него с любопытством.

– Ты сейчас пытаешься сделать мне комплимент или самому себе?

– Пока не решил, – признался он. – Наверное, обоим.

Девушка фыркнула и, не придумав достойного ответа, просто легонько толкнула его плечом в плечо. Он качнулся, но устоял и впервые за вечер позволил себе расслабиться по-настоящему: откинулся на спинку дивана, вытянул ноги, все еще в мокрых носках, и уставился в потолок.

– Там трещина, – заметил он. – Над столом. Течет, когда дождь?

– Нет. Она старая. Еще до меня была. Миссис Гарсия говорит, что она здесь с восьмидесятых.

– Хорошая трещина. С характером.

– Ты сейчас серьезно оцениваешь трещину в моем потолке с архитектурной точки зрения?

– А что еще мне оценивать? – он покосился на нее и вдруг улыбнулся тепло, открыто, без привычной колючей иронии. – Ты сама сказала – просто посидим. Вот я и сижу. Смотрю на трещину. Мне нравится.

Эвелин покачала головой, но улыбнулась в ответ. За окном наконец стихли последние капли, и в тишине стало слышно, как где-то наверху, на пятнадцатом этаже, у кого-то хлопнула балконная дверь. Кажется, у него. Или у соседа.

– Света все еще нет, – заметила девушка, взглянув на темный экран телефона.

– У меня есть. И генератор. И сухая одежда. И кофе.

– Ты меня сейчас к себе заманиваешь?

– Нет, – он покачал головой. – Просто сообщаю факты. Ты сама решаешь, что с ними делать.

Эвелин помолчала, глядя на догорающий огонек фонарика. А потом встала, потянулась, хрустнув позвонками, и протянула ему руку.

– Ладно. Пошли. Но только ради кофе. И сухих носков. И посмотреть, что ты сделал с моей моцареллой.

Глава 16. Теперь тишина ​

Они поднимались в лифте молча, но это молчание было другим – не неловким, не напряженным, а каким-то уютным, как пауза между нотами в мелодии, которую оба только начинали слышать. Эвелин прислонилась к стене лифта, засунув руки в карманы шорт, и смотрела, как цифры на табло сменяют друг друга. Итан стоял рядом, держа в одной руке фонарик, в другой – мокрые кеды, которые он так и не надел. Носки на его ногах были по-прежнему влажными, и он слегка морщился при каждом шаге.

– Ты как пингвин, – заметила Эвелин, кивая на его босые пятки.

– Зато не наследил у тебя на полу. Оцени.

– Я оценила. Но пингвин это не комплимент.

– А я и не напрашиваюсь.

Двери лифта открылись. В коридоре горел свет, ровный, теплый, и Эвелин на секунду зажмурилась от удовольствия. Электричество. Блаженство. Девушка вошла в его квартиру следом и сразу почувствовала знакомый запах кофе и дерева. Кондиционер тихо гудел. Ноутбук на столе спал, подмигивая индикатором. Чертежи на полу были аккуратно сложены в стопку – видимо, после визита Кэсси он все-таки прибрался.

– Ванная там, – он кивнул в сторону коридора. – Можешь взять сухое полотенце. Я пока кофе сварю.

Эвелин прошла в ванную, и первое, что бросилось ей в глаза – моцарелла. Белый шарик в пластиковом пакете стоял на полке рядом с зеркалом, аккуратно, как экспонат. Вокруг него – ничего. Ни зубной пасты, ни станка. Только моцарелла и маленький кактус в горшке с трещиной. Девушка замерла, глядя на этот натюрморт, и расхохоталась в голос.

– Итан! – крикнула она через дверь. – Ты серьезно перенес ее в ванную?!

Ответ донесся с кухни, смущенный и чуть приглушенный:

– Там прохладнее. Чтобы не испортилась. Я не знал, куда ее деть.

Эвелин вытерла лицо полотенцем, все еще улыбаясь, и вышла в гостиную. Не останавливаясь, она прошла на кухню, открыла холодильник, заглянула внутрь и скептически хмыкнула.

– Итан, у тебя в холодильнике только кофе, молоко и полпачки бекона, – констатировала она, не оборачиваясь. – Моцарелла будет чувствовать себя здесь принцессой.

Девушка аккуратно положила пакет на среднюю полку, поправила его и закрыла дверцу. Затем повернулась к нему, скрестив руки на груди.

– Знаешь, я думала, что архитекторы продумывают пространство. Но держать сыр в ванной – это новый уровень минимализма. Ты что, хотел, чтобы она заодно освежала воздух?

– Она не пахнет, – пробормотал он.

– Она – сыр, Итан. Сыры пахнут. Это их работа. – Эвелин покачала головой с притворным сожалением. – Ладно, я прощаю тебя. Но только потому, что у тебя есть кофе. И потому что я знаю, что теперь моцарелла будет храниться там, где ей положено. У сыра должны быть лучшие условия.

Девушка улыбнулась ему той самой дразнящей улыбкой, от которой у него что-то сжалось в груди, и вернулась в гостиную. Ей было уютно в его квартире, и она знала, что теперь, когда моцарелла заняла своё законное место, здесь стало ещё чуточку уютнее.

Итан стоял у плиты, заваривая кофе в турке – той самой, из которой он наливал ей чай в воскресенье. Девушка села на диван, поджав ноги, и огляделась. Квартира стала чуть более обжитой, чем в прошлый раз, или ей просто так казалось теперь, когда она знала, как пахнет его гель для душа и где он хранит моцареллу.

– Знаешь, – сказала она, принимая из его рук чашку с кофе, – у тебя тут хорошо. Тихо. Даже слишком.

– Сосед сегодня съехал, – признался он, садясь рядом. – Тот, что с музыкой. Оказалось, у него закончилась аренда. Я узнал только утром.

– То есть весь этот ад с басами...

– Закончился. Да. Теперь тишина. Можешь орать на меня без музыкального сопровождения.

Эвелин усмехнулась и отпила кофе. Он был горький и обжигающий, совсем как она любила. За окном тихо шумела ночная улица. Девушка подумала, что завтра, наверное, снова будет жарко, и кондиционер снова будет работать на пределе, и жизнь вернется в свое русло. Но что-то уже изменилось – неуловимо, безвозвратно, как воздух после грозы.

Они пили кофе молча. За окном ночное Майами переливалось огнями. Дождь ушел, оставив после себя чистое небо и свежий бриз с океана, который шевелил незакрепленные чертежи на столе. Эвелин сидела, подобрав ноги, и чувствовала, как усталость этого длинного дня наконец отступает, сменяясь спокойным, почти сонным теплом.

– О чем думаешь? – спросил Итан, не поворачивая головы.

– О том, что завтра будет свет, – сказала она. – И кондиционер. И работа. И все вернется на круги своя. А сегодня... сегодня было странно. Хорошо, но странно.

– Странно – это когда твой сосед два года думает, что ты куришь, а ты жжешь шалфей. – Он покосился на нее и добавил тише: – Я рад, что ты пришла. Оба раза.

Эвелин поставила пустую чашку на журнальный столик и повернулась к нему. В полумраке гостиной его лицо казалось высеченным из камня – резкие черты, тени под скулами, шрам на предплечье, который она теперь знала, но о котором еще не спрашивала. Девушка вдруг поймала себя на мысли, что хочет спросить. Не сегодня. Но когда-нибудь.

– Мне пора, – сказала она, хотя уходить не хотелось. – Завтра дедлайн. И телефон на десяти процентах. И вообще...

– Я вызову тебе такси.

– Я живу в соседнем доме, Итан.

– Тогда я тебя провожу.

– Там тридцать секунд пешком.

– Значит, проводить – это минута. Если не спешить.

Девушка закатила глаза, но не стала спорить. Он натянул сухие кеды, взял с тумбочки ключи, и через пару минут они уже спускались в лифте. Консьерж при виде них понимающе улыбнулся, но ничего не сказал. Ночной воздух встретил их прохладой, пахнущей мокрым асфальтом и океаном. Они перешли дорогу, лавируя между лужами, и остановились у двери ее подъезда.

– Спасибо за ужин, – сказала Эвелин, прислонившись спиной к двери. – И за фонарик. И за чай.

– Это я должен благодарить. За то, что не выгнала.

– Еще не вечер, – она улыбнулась. – Спокойной ночи, Итан.

– Спокойной ночи, Эвелин.

Он подождал, пока она скроется в подъезде, и только потом развернулся и зашагал обратно. На середине улицы он вдруг остановился, поднял голову и посмотрел на ее темные окна. Через минуту там зажегся свет – фонарик, видимо. А потом еще один – гирлянда над столом, которую она включила от ноутбука. Желтые огоньки замигали в темноте, как светлячки.

Он усмехнулся и пошел домой. Завтра будет новый день. Жара, работа, чертежи, Кэсси с ее расспросами. Но где-то в холодильнике, на полке для сыра, все еще лежала моцарелла. И это, пожалуй, было лучшим, что случилось с ним за последние два года.

Глава 17. Экскурсия для двоих

Утро субботы выдалось солнечным и по-флоридски влажным – после вчерашней грозы лужи на асфальте еще не высохли, но солнце уже палило вовсю. Эвелин проснулась от того, что в студию через не зашторенное окно бил яркий свет, а телефон, полностью заряженный, вибрировал на тумбочке. Сообщение от Лив: «Ты жива? Свет дали? Почему молчишь???»

Девушка потянулась, хрустнув позвонками, и набрала ответ: «Жива. Свет дали. Вчера была гроза и тайская еда». Лив тут же прислала десяток вопросительных эмодзи, но Эвелин отложила телефон и пошла в душ.

К полудню она успела разобрать правки, отправить финальный макет клиенту и даже разложить вещи, которые валялись на стуле всю неделю. В студии снова стало уютно, кондиционер тихо гудел, и она впервые за долгое время чувствовала себя не выживающей, а просто живущей.

Около двух она услышала знакомый звук – хлопок балконной двери наверху. Выглянула. Итан стоял на своем балконе с чашкой кофе и смотрел вниз, на этот раз без сигареты и без темных очков. Заметив ее, он не сделал вид, что просто вышел подышать. Вместо этого поднял чашку в молчаливом приветствии.

– Доброе утро, – сказала Эвелин, опираясь на перила.

– Доброе, – отозвался он. – Как свет?

– Горит. Кондиционер работает. Жизнь налаживается.

– У меня тоже. Сосед съехал окончательно. Забрал колонки.

– Сочувствую твоей утрате.

– Да, тяжело. Придется теперь слушать тишину.

Они замолчали, но это молчание было легким, почти воздушным. Где-то внизу миссис Гарсия поливала герань и что-то напевала. Мистер Олсен выгуливал Бакса. Обычная суббота.

– Слушай, – Итан поставил чашку на перила, – я сегодня еду на объект в Корал-Гейблс. Там один дом почти достроили, надо проверить фасад. Обычно я беру с собой термос и бутерброд. Но... если тебе интересно посмотреть, как выглядит стройка, которую не залило дождем, можешь поехать со мной. Это не свидание, – поспешно добавил он. – Просто экскурсия. Архитектурная.

Эвелин скрестила руки на груди и подняла бровь.

– Архитектурная экскурсия. В субботу. На стройку. Звучит так себе, если честно.

– Там рядом хорошая кофейня. И вид на залив.

– Вид на залив? Это уже ближе к делу. Ладно. Дай мне пятнадцать минут.

Через пятнадцать минут она уже стояла у подъезда – в легком сарафане, сандалиях и с неизменным холщовым шопером на плече. Темно-серый 4Runner ждал у обочины, и Итан, заметив ее, потянулся через пассажирское сиденье, чтобы открыть дверь изнутри – ручка с той стороны была сломана.

– Галантно, – заметила она, забираясь в салон. – Сам сломал или предыдущий пассажир?

– Сам. Год назад. Психовал из-за проекта и дернул слишком сильно. С тех пор не чиню. Напоминает, что нельзя терять контроль.

– Архитектор с проблемами контроля над гневом. Шикарное резюме.

– Зато честное.

Машина пахла кофе, бумагой и чуть-чуть бензином. На заднем сиденье валялись чертежи, каска и какая-то рабочая куртка. Итан завел двигатель, и они выехали на улицу, вливаясь в субботний трафик. По дороге он показывал ей здания – «вон там я проектировал перекрытия, а вот этот балкон – моя работа, видишь, как угол скошен?» – и она ловила себя на том, что слушает с интересом, хотя еще неделю назад слово «перекрытия» вызвало бы у нее только зевоту.

Объект в Корал-Гейблс оказался почти готовым домом – белый куб с панорамными окнами и деревянными вставками. Пахло свежей штукатуркой и опилками. Итан надел каску, ей протянул запасную и повел через стройку, объясняя детали. Рабочие, увидев его, приветственно махали, а один – тот самый пожилой кубинец с сигарой – подмигнул Эвелин так выразительно, что она фыркнула.

– Они думают, что я твоя девушка, – шепнула она, когда они отошли.

– Пусть думают. Им полезно. В прошлый раз они думали, что я привел инспектора, и два дня ходили по струнке.

После стройки они зашли в кофейню на набережной – маленькую, с видом на залив и яхты. Итан взял американо, она – холодный чай, и они сели за столик на террасе.

– Ну, – сказала она, отпивая чай, – архитектурная экскурсия удалась. Вид на залив – зачет. Кофе – не знаю, не пробовала. Но стройка была... неожиданно интересной.

– Я же говорил, – он усмехнулся. – А ты не верила.

– Я и сейчас не до конца верю. Но чай хороший. И компания... – она сделала паузу, глядя на солнечные блики на воде, – компания тоже ничего.

Итан ничего не ответил, но уголки его губ дрогнули. Он смотрел не на залив, а на нее – на то, как ветер треплет ее рыжие волосы, выбившиеся из пучка, как она щурится от яркого света, как пальцы ее рассеянно крутят край картонного стаканчика. И что-то в его груди, что-то давно запертое и забытое, медленно, осторожно открывалось.

Они просидели на террасе кофейни до самого заката. Солнце медленно сползало к горизонту, окрашивая залив в оттенки розового и золотого, яхты у причала тихо покачивались на волнах, и где-то вдалеке играла музыка, кажется, из ресторана на соседнем пирсе. Эвелин допила уже второй холодный чай и поймала себя на том, что не хочет, чтобы этот день заканчивался. Слишком легким он был, слишком правильным – без неловкостей, без игр, без подсчетов, кто кому и что должен.

– О чем задумалась? – спросил Итан, заметив ее отсутствующий взгляд.

– О том, что неделю назад я швырнула стакан с чаем на пол и назвала тебя придурком, – она усмехнулась. – А теперь сижу тут и думаю, что ты не такой уж и придурок. Жизнь странная.

– Ты тоже не такая уж и громкая, – парировал он. – Когда не орешь на всю улицу.

– Я не орала. Я выражала мнение.

– Громко.

– У меня голос такой.

– Угу. Особенно когда ты кричишь «придурок» на два квартала.

Она легонько пнула его под столом, он сделал вид, что смертельно ранен, и оба рассмеялись. Официантка, проходившая мимо, улыбнулась им – той самой понимающей улыбкой, какой улыбаются парочкам на террасах с видом на залив.

Обратно они ехали уже в сумерках. В салоне 4Runner'а играло радио – что-то старое, блюзовое, – и Эвелин, сама того не замечая, начала подпевать. Итан покосился на нее, но ничего не сказал – только сделал музыку чуть громче. Огни Майами проплывали за окнами, и в этом полумраке, наполненном музыкой и запахом океана, было что-то почти нереальное. Как будто весь город принадлежал только им двоим.

У ее дома он заглушил двигатель, но никто из них не спешил выходить. Эвелин сидела, глядя на знакомую улицу, на темные окна своей студии, на пальмы, которые уже начали подсвечиваться фонарями.

– Спасибо за сегодня, – сказала она наконец. – За стройку, за кофе, за залив. За то, что не испортил день.

– Это было трудно, но я справился, – он повернулся к ней. – Слушай, Эв... я знаю, что мы договорились не торопиться. И я не тороплю. Просто хочу, чтобы ты знала: этот день был лучшим за долгое время. И если ты когда-нибудь захочешь повторить знай, архитектурных экскурсий у меня много. И кофеен тоже.

Она улыбнулась и, прежде чем выйти из машины, легонько коснулась его плеча – мимолетно, почти невесомо.

– Я подумаю над этим, архитектор. Спокойной ночи.

Она выскользнула из машины и скрылась в подъезде, а он еще пару минут сидел, глядя на ее окна, пока там не зажегся свет. И только тогда завел двигатель.

Следующая неделя прошла под знаком новой, еще не названной рутины. Они не договаривались, не строили планов, но каждый вечер оба выходили на балкон и это уже не было случайностью. Иногда он спускался к ней с термосом чая, иногда она поднималась к нему с коробкой печенья или дурацким вопросом про чертежи, на которые ей было, в общем-то, все равно, но нравилось слушать, как он объясняет. Во вторник она застряла с дедлайном, и он молча принес ужин и сидел на диване с книгой, пока она допечатывала макет. В среду она помогала ему выбрать цвет для фасада нового проекта, просто потому что у нее, как у диджитал-дизайнера, «глаз замылен меньше». В четверг они вместе гуляли по району, и он показал ей свой любимый книжный магазин, о существовании которого она не подозревала два года.

Кэсси заходила дважды. В первый раз – чтобы забрать забытую зарядку и заодно оценить обстановку. Увидев Эвелин на диване с ноутбуком, она показала брату два больших пальца за ее спиной и прошептала одними губами: «Не облажайся». Во второй раз – в пятницу вечером, с пиццей и настольной игрой, в которую они втроем играли допоздна и которую Эвелин с треском проиграла, потому что Итан и Кэсси, оказывается, годами оттачивали тактику друг против друга.

Глава 18. Бэтмен на полставки ​

В субботу утром Эвелин проснулась от стука в дверь. На пороге стоял Итан – в шортах, футболке и с кепкой на голове. В одной руке он держал два шлема, в другой – ключи от машины.

– Сегодня нет архитектуры, – сообщил он. – Сегодня я хочу показать тебе кое-что другое. Надень что-нибудь легкое. Мы едем за город.

– За город? – она потерла глаза, еще не до конца проснувшись. – Что там, за городом?

– Океан. Не тот, что в Майами. Настоящий. Дикий пляж, который не найдешь в гугл-картах. Я езжу туда, когда хочу подумать. Решил, что тебе тоже понравится.

Она прислонилась к дверному косяку, разглядывая его – такого непривычно расслабленного, без чертежей, без каски, без вечного напряжения в плечах.

– Ты показываешь мне место, куда ездишь думать? – уточнила она. – То есть пускаешь на свою секретную территорию?

– Типа того.

– Это большой шаг, Итан. Ты уверен?

– Я не был уверен ни в чем последние три года, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – А теперь уверен. Так что собирайся. Я жду в машине.

Эвелин натянула легкий сарафан поверх купальника, сунула ноги в сандалии, схватила шопер с полотенцем и солнцезащитным кремом и выскочила за дверь. Итан ждал у машины, облокотившись на капот, и при виде девушки улыбнулся той самой улыбкой, которую она теперь видела все чаще и которая все еще казалась ей немного непривычной на его обычно хмуром лице.

– Держи, – он протянул ей шлем. – Примерь. Если жмет, то подгоню ремешок.

– Мы что, не на 4Runner'е?

– Нет. Сегодня особый транспорт.

Он кивнул в сторону мотоцикла, припаркованного у обочины, – старого, но ухоженного Triumph'а цвета темного кофе. Эвелин замерла, переводя взгляд с мотоцикла на него и обратно.

– Ты серьезно? У тебя еще и мотоцикл есть? Ты вообще кто? Бэтмен на полставки?

– Бэтмен, – он фыркнул. – Скажешь тоже. Просто иногда хочется ветра. Наденешь шлем, и никто не узнает, что ты орешь на всю трассу.

– Я не ору.

– Посмотрим.

Девушка закатила глаза, но шлем надела. Итан помог ей застегнуть ремешок, проверил крепление, и от этого простого, почти интимного жеста – его пальцы у ее подбородка – по спине Эвелин пробежали мурашки. Она села позади него, обхватила руками за талию – сначала неуверенно, потом крепче, когда мотоцикл зарычал и тронулся с места.

Город остался позади. Они выехали на прибрежное шоссе, и ветер ударил в лицо – теплый, соленый, пахнущий водорослями и свободой. Эвелин сначала зажмурилась, потом открыла глаза и ахнула: слева, насколько хватало взгляда, простирался океан – бирюзовый, сверкающий под утренним солнцем, совсем не такой, как в Майами. Дикий, бесконечный, живой. Девушка засмеялась – громко, от души, – и ветер унес ее смех за спину, туда, где остались пробки, дедлайны, пальмовые листья и все глупые обиды последних двух лет.

Через час они свернули на грунтовую дорогу и остановились у небольшой бухты, спрятанной между скал. Пляж был пуст – только песок, белый как мука, и океан, накатывающий на берег ленивыми волнами. Итан заглушил двигатель, и тишина обрушилась на них – густая, звонкая, нарушаемая только криками чаек.

– Ну как? – спросил он, снимая шлем. Волосы у него растрепались, и Эвелин впервые подумала, что он... красивый. Не просто «симпатичный» или «ничего такой». Красивый.

– Это... – девушка слезла с мотоцикла, все еще оглядываясь, – это нереально. Сколько лет я живу во Флориде и не знала, что такое бывает.

– Добро пожаловать в мой секретный офис, – он улыбнулся. – Здесь я придумал половину своих проектов. И здесь я впервые за два года подумал: надо перестать кидаться листьями.

Эвелин спрыгнула с мотоцикла, стянула шлем и тряхнула головой – рыжие волосы рассыпались по плечам, спутанные ветром. Девушка сделала несколько шагов к воде, остановилась у самой кромки, где пена лизала песок, и глубоко вдохнула соленый воздух.

– Так вот как выглядит место, где злой архитектор включает свою совесть, – протянула она, поворачиваясь к нему через плечо. В ее голосе звенела улыбка. – Уединенная бухта. Чайки. Волны. Ни одного пальмового листа, которым можно запустить в соседку.

Итан присел на большой валун у края пляжа, положил шлем на песок и усмехнулся, щурясь от солнца.

– Совесть – это громко сказано. Скорее, место, где я перестаю быть придурком. На время. Потом возвращаюсь в город – и все по новой.

– Нет, – Эвелин покачала головой и пошла обратно к нему, оставляя цепочку следов на мокром песке. – Ты не придурок. Ты просто... долго разгоняешься.

Девушка остановилась рядом с валуном, заслонив собой солнце, так что ее силуэт вырисовывался на фоне сверкающего океана. Итан поднял голову, и в его карих глазах мелькнуло что-то теплое, почти уязвимое.

– Долго разгоняюсь, – повторил он. – Звучит лучше, чем «эмоционально недоступен».

– Звучит как диагноз, с которым можно работать. – Эвелин плюхнулась на песок рядом с валуном, вытянула ноги и зарылась пальцами в теплые песчинки. – Значит, здесь ты придумал половину проектов. И здесь же решил, что хватит войны. А что еще ты здесь придумал? Ну, кроме фасадов и перемирий.

Итан помолчал, глядя на горизонт. Волны накатывали одна за другой, размеренно, как дыхание.

– Здесь я понял, что хочу показать тебе это место, – сказал он наконец. – Это было... в прошлое воскресенье. После чая. После того, как ты ушла, а я остался сидеть и смотреть на моцареллу. Я подумал: вот есть место, где мне хорошо. И я хочу, чтобы она его увидела. Не знаю, зачем. Просто захотел.

Эвелин повернула голову и посмотрела на него долгим взглядом. Ветер трепал ее волосы, солнце золотило веснушки на плечах, и где-то вдалеке кричали чайки.

– Знаешь, архитектор, – сказала девушка тихо, – по-моему, твоя совесть работает не только здесь. Может, ты просто перестал ее выключать.

Они провели на пляже весь день. Купались в бирюзовой воде, которая оказалась теплой и прозрачной, как в бассейне. Эвелин ныряла с головой, а Итан стоял по пояс в воде и смотрел на нее с таким выражением лица, будто все еще не верил, что она здесь, настоящая, живая, и смеется, отплевываясь от соленой воды. Он плавал хуже нее – девушка сразу это заметила, – но честно старался не отставать.

Потом они лежали на песке. Эвелин расстелила полотенце, но в итоге оба растянулись прямо на теплых песчинках, подставив солнцу плечи и спины. Девушка рассказывала про маму, про Орегон, про то, как в детстве боялась океана, а потом влюбилась в него. Он рассказывал про архитектурный факультет, про отца, который хотел, чтобы сын пошел в юристы, про шрам на предплечье – «глупая история, упал с лесов на втором курсе, три перелома, но рука работает». Она слушала, закрыв глаза, и чувствовала, как внутри что-то укладывается – спокойно, правильно, будто пазл, который два года лежал разрозненными кусками, наконец начал складываться

Глава 19. Самый красивый закат

Когда солнце начало клониться к закату, он развел костер. Маленький, почти игрушечный, но настоящий. Они сидели у огня, ели сэндвичи, которые он предусмотрительно захватил, и запивали теплым чаем из термоса. Небо над океаном окрасилось в немыслимые оттенки – фиолетовый, оранжевый, розовый, – и Эвелин вдруг поймала себя на мысли, что это самый красивый закат в ее жизни.

– Итан, – сказала девушка, не отрывая взгляда от горизонта.

– М?

– Помнишь, ты сказал, что хочешь расплатиться за два года грехов?

– Помню.

– Считай, что расплатился. Сегодня. Вот этим. Всем этим днем.

Он повернулся к ней. Отблески костра плясали в его глазах, и лицо его в этот момент было таким открытым, каким Эвелин его еще не видела. Он не стал отшучиваться. Не стал ничего говорить. Просто медленно, осторожно протянул руку и накрыл ее ладонь, лежащую на песке, своей. Теплой, чуть шершавой, с побелевшей линией старого шрама.

Девушка не одернула руку. Перевернула ладонь и переплела свои пальцы с его.

Чайки кричали над океаном. Волны шуршали галькой. Костер потрескивал, выбрасывая в темнеющее небо снопы искр. И где-то далеко-далеко, в Майами, остались пустые балконы, погасшие окна и два года глупой, бессмысленной войны, которая наконец закончилась.

Эпилог.Шесть месяцев спустя.

Майами снова встречал сентябрь – влажный, тяжелый, пахнущий океаном и разогретым асфальтом. Итан стоял посреди своей квартиры и смотрел на пустой шкаф в спальне, который специально освободил накануне. Ровно половина полок. Половина вешалок. Половина ящиков в комоде. Он измерил пространство, пересчитал сантиметры и даже набросал схему на клочке бумаги, как будто проектировал фасад. Но сейчас, глядя на результат своих трудов, он чувствовал себя не архитектором, а подростком перед первым свиданием.

– Это просто шкаф, – сказал он вслух, пытаясь себя убедить. – Просто шкаф. Ничего страшного.

Шкаф молчал. Итан потер переносицу и отошел к окну.

Внизу, на ее балконе, Эвелин развешивала белье – без наушников, без танцев, но с той самой легкой, рассеянной улыбкой, которая появлялась на ее лице в последние полгода все чаще. Она что-то напевала, и он смотрел на нее сверху и не мог поверить, что все это – правда. Что она все еще здесь. Что она не исчезла, не растворилась, как все те, кто был до нее. Что она каждый вечер возвращается к нему, садится на его диван, закидывает ноги ему на колени и рассказывает про свои макеты, про клиентов, про дурацкий шрифт, который никак не хочет ложиться.

Она осталась. И он хотел, чтобы так было всегда.

Проблема была в том, что он не знал, как сказать ей об этом. За полгода они научились быть вместе – легко, просто, без напряжения. Но слова о переезде застревали в горле каждый раз, когда он открывал рот. Он боялся, что это будет звучать как требование, как навязывание, как попытка занять слишком много места в ее жизни. Поэтому он молчал, и шкаф стоял пустой, и тишина в квартире становилась все более красноречивой.

Кэсси заметила это через три дня. Она приехала без предупреждения, как всегда, ворвалась в квартиру с криком «Итан, у тебя есть нормальный кофе?», замерла на пороге спальни, увидела пустой шкаф и издала звук, похожий на одновременно восторг и удушье.

– Боже мой, – выдохнула она. – Ты все-таки решился.

– Я ничего не решал.

– Ты освободил шкаф, Итан. Это не «ничего». Это больше, чем твое признание в любви в течение последних шести месяцев.

– Я просто... – он запнулся, – я подумал, что будет удобно. Если ей понадобится место для вещей. Иногда. Когда она остается.

– Иногда, – Кэсси закатила глаза с интонацией, которая кричала о полном неверии. – Она остается у тебя почти каждый день. Ее зубная щетка уже два месяца живет в твоей ванной. Итан, ты готовишь ей завтрак каждое утро. Ты смотришь с ней «Флэш» и делаешь вид, что тебе интересно, кто из супергероев быстрее. Ты – подкаблучник.

– Я не подкаблучник.

– Ты выучил все названия ее кистей для макияжа, – сказала Кэсси, поднимая бровь. – Ты знаешь, что такое «консилер».

– Это было случайно.

– Ты купил ей плед, потому что она сказала, что ей холодно у тебя на диване.

– Он был на распродаже.

– Ты под каблуком, братец. И это прекрасно. Но теперь тебе надо официально это закрепить, иначе она решит, что ты несерьезен.

Она оставила его стоять посреди спальни с открытым ртом и умчалась вниз, к Эвелин. Через полчаса Итан уже слышал, как они смеются на балконе, и краем глаза видел, как Кэсси что-то активно жестикулирует, а Эвелин покачивает головой и улыбается.

План был простой: Лив и Кэсси организуют ужин. Неофициальный, домашний, без повода. Итан должен просто сказать слова. Как можно более естественно. Без чертежей. Без схем. Без презентации, которую он тайно набросал на случай, если все пойдет не по плану.

Вечером они сидели в его квартире. Лив принесла вино, Кэсси – десерт, а Итан заказал еду из того самого тайского ресторана, с которого все началось. Эвелин сидела на диване с ногами, закутавшись в тот самый плед, и смотрела, как они суетятся на кухне. Кэсси пихала брата локтем в бок и шипела:

– Скажи уже. Не тяни.

– Я тяну, чтобы выбрать момент.

– Момент уже был сорок минут назад. Ты ел пад тай и говорил о погоде. Это не момент, это катастрофа.

– Дайте мне просто...

– Итан, ты открыл шкаф, убрал половину своих вещей. Ты готовился к этому неделю. Скажи, что ты хочешь, чтобы она переехала, или я скажу за тебя.

Он посмотрел на Кэсси, на Лив, которая подмигнула ему и подняла бокал, будто за его успех. Потом перевел взгляд на Эвелин. Она сидела с чашкой чая и смотрела на него с тем самым выражением – теплым, чуть любопытным, которое он научился читать за эти полгода. Она ждала. Она всегда ждала. И он понял, что боится не того, что она скажет «нет». Он боится, что она скажет «да», а он не будет знать, как быть с этим счастьем.

– Эвелин, – сказал он наконец, и его голос дрогнул. – У меня есть шкаф.

Кэсси застонала. Лив отвернулась, пряча улыбку. Эвелин моргнула.

– Шкаф? – переспросила она. – Ты хочешь обсудить шкаф?

– В спальне. Я освободил половину. Для тебя. – Он запнулся, потер шрам на предплечье и продолжил, уже быстрее: – Я не умею говорить красиво. Я умею чертить и строить. И я построил тебе место в своей жизни. В моей квартире. В моем шкафу. Я хочу, чтобы ты переехала ко мне. Не сегодня, не завтра. Но когда будешь готова. Я хочу просыпаться рядом с тобой каждый день. Я хочу, чтобы твои вещи были здесь. И твой чай. И твой ноутбук. И рыжие волосы на моей подушке. Я хочу, чтобы ты осталась.

Он замолчал и понял, что улыбается как идиот, но ему было все равно. Эвелин смотрела на него, и в ее глазах дрожал смех – смех, который он так любил.

– Ты предлагаешь мне переехать ради шкафа? – спросила она, и в голосе ее звенела усмешка.

– Я предлагаю тебе переехать, потому что я люблю тебя, – сказал он просто. – И шкаф – это бонус.

Эвелин поставила чашку на стол, встала с дивана и медленно подошла к нему. Остановилась прямо перед ним, заглянула в глаза и тихо, так что Кэсси и Лив напряглись в предвкушении, спросила:

– Ты серьезно освободил половину шкафа?

– Я все измерил. Там будет удобно.

– Ты измерил шкаф для меня?

– Я измерил все. Полки, вешалки, ящики. У тебя будет больше места, чем у меня.

Она покачала головой, и смех сорвался с ее губ – легкий, счастливый, такой же светлый, как гирлянда, которая горела у нее над столом в темную пятницу.

– Ты такой дурак, Итан.

– Я знаю.

И она поцеловала его. Прямо перед Кэсси, которая тут же засвистела, и перед Лив, которая подняла бокал и сказала: «Ну наконец-то».

Кэсси подошла к брату, когда Эвелин уже стояла у окна и смотрела на ночной Майами, и шепнула ему на ухо:

– Она сказала «да». Ты слышал? Она сказала «да». Ты теперь официально под каблуком.

– Заткнись, Кэсси.

– Ни за что. Я буду напоминать тебе об этом всю жизнь. «Итан, который не нуждается ни в ком, освободил шкаф». «Итан, который не умеет говорить о чувствах, измерил шкаф».

– Я тебя ненавижу.

– Нет, любишь, потому что я помогла тебе получить лучшее, что с тобой случалось.

Итан смотрел на Эвелин. Девушка обернулась, улыбнулась ему, и в этом взгляде была вся нежность, которую он так долго искал и наконец нашел. Она осталась. И теперь он знал, что это – навсегда.

Кэсси, проходя мимо, тихо добавила:

– И ты должен мне бутылку дорогого вина за помощь. И еще одну за то, что я терпела твое нытье последние две недели.

– Я тебе ничего не должен.

– Ты проиграл спор о переезде, когда начал говорить про шкаф. Это была катастрофа. Я спасала вечер.

Он не ответил. Просто смотрел на Эвелин, и думал о том, что пустой шкаф теперь будет заполнен. И это была лучшая архитектурная работа в его жизни.