Палимпсест. Тайна Остромирова Евангелия

Пролог

Он шёл вдоль реки уже третий день. Или четвёртый, он перестал считать. Каждый шаг отдавался в коленях тупой нудной болью, но он давно уже привык к этой боли, она стала частью его жизни. Рот пересох. Его мучил не столько голод, сколько жажда. Иногда он находил кустик брусники, и горьковатая мелкая ягода утоляла эту жажду. С воды тянуло холодом, который забирался под рубаху, но он давно уже перестал обращать на это внимание и шёл, чуть пригнувшись, как ходят люди, которые устали настолько, что уже не чувствуют усталости.

Он шёл вдоль реки, которая приведёт его к цели. Берег был глинистый, скользкий, с примятой травой у самой воды, а небо – такое же серое, как вода, без просвета.

Он шёл не потому, что бежал, и даже не потому, что ему некуда было вернуться, а потому, что принял решение, когда понял – устно не донесёт. Сказанное слово умрёт вместе с ним.

Отец учил его резать руны. Они сидели у очага, и он резал медленно, аккуратно. Отец говорил: «Сказанное слово улетит, написанное – останется. Написанное слово сильнее, оно переживёт того, кто его написал». А ещё отец говорил: «Это тебе в жизни пригодится». Он верил отцу, он понял тогда, зачем нужны письменные знаки, почему они важны.

Теперь понимал ещё лучше – нужно написать. Не сказать, а написать. Так, чтобы узнали. Так, чтобы правда пережила его.

Нужна книга. Значит, монастырь. Монастырь – Новгород, надо идти туда. Чтобы написать, нужен доступ к пергамену в скриптории. А скрипторий – это монашество. Но чтобы стать монахом, придётся принять крещение. Он примет. Не ради веры – ради правды. Его боги поймут.

Добрава хотела, чтобы он крестился, но он тогда не смог. Свои боги удержали. Теперь он добавит к своим ещё одного бога, другого, бога Добравы. Не ради её веры, но это неважно.

Он присел на камень, развязал кошель на поясе, достал крестик, маленький, серебряный. Добрава носила его на груди. Он снял с неё этот крестик. Зачем? Он тогда об этом не думал.

Он положил крестик на ладонь, провёл по нему пальцем, потом убрал обратно в кошель, затянул шнурок, завязал.

Пора идти. Колени хрустнули и отозвались всё той же привычной болью. С воды тянуло холодом. Новгород – там, вверх по реке. Монастырь – на её берегу. Там есть скрипторий.

И он пошёл.

Часть 1. Глава 1. Кость

«…виделъ есмь чего не подобаеть видети…»

1.

Агния не сразу поняла, что к ней обращаются. Она сидела над листом пергамена{1], водя лупой вдоль выцветшей строки, и слышала только ровный, низкий гул шкафов климат-контроля у стены – звук, к которому привыкаешь и почти перестаёшь замечать. Сейчас весь мир для неё сузился до этой строки. Строка была короткая, три слова. Первое читалось, третье читалось, а второе – никак: чернила выцвели до рыжеватой тени, и Агния водила лупой вдоль едва различимого штриха, не в силах решить, где заканчивается буква и начинается трещина в пергамене.

Под чистыми сухими пальцами пергамен был прохладный – в этом зале держали восемнадцать градусов.

Июль пришёл какой-то не июльский – пасмурный, прохладный, ветреный, да ещё с утра дождик зарядил. Лёгкий шерстяной жакет и здесь оказался бы кстати, но Агния оставила его в гардеробе.

Лампа с тёплым светом грела только стол – зелёное сукно, подставку с наклоном, в отделе они между собой называли её «люлькой», на которой лежал раскрытый манускрипт. Дальше – полумрак. Окна зашторены, дневной свет сюда не пускали, он вреден для рукописей.

Но что-то нарушило привычную тишину. Агния поморщилась и непроизвольно сделала скупое движение плечами, как будто хотела стряхнуть эту помеху.

– Агния Сергеевна.

Она подняла голову. У её стола стоял молодой человек: читательский билет на шнурке, планшет в руке. Он переминался с ноги на ногу и планшет держал перед собой, как щит. Он говорил тихо, почти шёпотом. Но, строго говоря, в этом зале вообще было не принято разговаривать.

– Да.

– Я – Марк. Аспирант исторического факультета, кафедра археологии, копаю Рюриково городище. Мне в ИИМК дали ваш телефон, но вы не отвечали. Пришёл лично.

Агния сняла очки, потёрла переносицу. Телефон лежал в ящике стола, как всегда, на беззвучном. Она работала с рукописью уже четвёртый час.

– Слушаю.

– У меня фотографии крайней находки.

Агния поморщилась – он сказал не «последней», а «крайней». Неуместное суеверие. Безграмотно.

– Последней находки? – не смогла удержаться Агния.

На лице археолога мелькнула тень подавленного раздражения, однако он пришёл к Агнии Сергеевне не дискутировать на темы нарушения лексических норм, и он продолжил:

– Это костяная пластина, двусторонняя, с надписями на каждой стороне. Самому не разобраться, нужен палеограф.

– У нас строгие правила. Любые материалы извне – нужна официальная заявка через администрацию. Зайдите на сайт и оформите заявку. Придёте, когда очередь подойдёт.

– Но я послезавтра уезжаю, у меня же полевой сезон.

– Я понимаю, но это не меняет процедуру.

Молодой человек немного помолчал. Потом сказал, ещё тише:

– Если это то, что я думаю, это перевернёт всё.

Агния посмотрела на него внимательнее.

Скорее всего, тридцати ещё нет, но выглядит на «раскопочные» тридцать пять. Русый, лохматый – волосы зачёсаны назад пальцами, расчёски давно не видели. Но и на том спасибо. С неухоженной рыжеватой бородой – то ли забывает подстригать, то ли не считает нужным. Глаза светлые, цепкие. Лицо обветренное, загорелое. Серая футболка, потёртая джинсовка. Весь его вид заявляет: «Я тут ненадолго, мне некогда». И выглядит он здесь, как лопата в книжном шкафу.

Археолог не уходил, он по-прежнему стоял и ждал.

И Агния протянула руку.

Марк положил планшет на стол. На горящем экране – макрофотографии. Костяная пластина с двух сторон, на каждой стороне – ряд резных знаков. На одной – руны, на другой – символы архаичной кириллицы.

– Рубеж десятого – одиннадцатого веков. Или чуть позже.

Агния уловила слова археолога периферией своего сознания, увеличила масштаб и вгляделась. Так, тут точно руны. Младший футарк. Вот это – имя. Скандинавское.

Экран не давал глубины. Если бы здесь была сама кость... Она точно перевернула бы пластину, если бы держала её в руках.

Ага, вторая сторона снята отдельно. Кириллическая приписка. Другая рука или нет?

Агния видела не буквы, а то, как рука их строила. Не нож на кости и не перо на пергамене – а сам жест: короткий разгонный штрих перед основной линией, будто рука каждый раз «взлетала» перед буквой. На кости это было видно отчётливо – резчик не умел или не считал нужным скрывать вход резца. На пергамене – то же самое: крошечный, едва заметный штрих перед каждой мачтой. Перо, не нож, но жест тот же. И юс. На кости он вывернут, здесь тоже. Не «другой вариант», не «архаичная форма» – просто перевёрнут. Человек выучил его именно так и не переучился. И «г» – мачта всегда длиннее тела в полтора раза, ни больше, ни меньше. На кости буквы «пляшут» – строка неровная, высота разная. На пергамене то же самое – строка не держится, буквы разной высоты. Привычка писать без разлиновки, перенесённая на материал, где разлиновка есть, но человек её игнорирует.

Три признака. Взлёт. Юс. Пропорции «г». Не школа, не подражание, не один учитель. Одна рука. Два инструмента. Один жест.

А раз это та же рука, значит, человек, который резал кириллицу на этой кости, и человек, оставивший приписку на полях пергамена, с которым она работала в прошлом месяце, – это один и тот же человек. Но как это возможно? Кость лежала в слое рубежа десятого и одиннадцатого веков, а кодекс датирован тысяча пятьдесят шестым годом. Приписка – не позднее: те же железистые чернила, тот же слой письма, запись не поверх чужого текста. Маргиналия одновременна кодексу. Значит, примерно полвека – это и есть разрыв.

Она сняла очки. Положила на сукно рядом с планшетом. Без очков экран расплылся, но почерк оставался узнаваемым – она его уже запомнила. Одна рука. На кости и на пергамене. С разницей в полвека или чуть меньше.

Агния посмотрела на Марка и сказала:

– Дайте мне сутки. Я кое-что проверю.

[1] Пергамен – то же, что и пергамент, специально обработанная кожа животных (телячья, овечья, козлиная и др.), которая до появления бумаги служила основным материалом для письма. Однако «пергамен» – это термин, используемый в профессиональной среде палеографов (специалистов по древним рукописям), археографов, историков, каллиграфов и т.п.

2.

Дождь, слишком промозглый для июля, шёл третий день, и на раскопе работали в резиновых сапогах.

Марк тщательно выбирал заполнение ямы в квадрате Д-7, зачищая дно. Поверхность уже не скрывала деталей. Этот участок на раскопе все звали «усадьбой» – интерпретировали как часть усадебного комплекса: подклет жилища – по краям виднелись обугленные венцы, ветхие, но явные. Культурный слой здесь был тёмный, жирный на ощупь, водонасыщенный, с высоким содержанием щепы и гумуса. Марк чувствовал его характерный запах – затхлый, торфянистый, чуть сернистый. Это была удача – такие слои консервируют органику – дерево, бересту и кожу, которая в любом другом месте за тысячу лет обязательно сгнила бы без следа. Конечно, и кость, хотя кость сохраняется и в «сухих» слоях, в нейтральных и щелочных почвах. Такие мокрые слои можно сравнить с хлевом для содержания животных, который не чистят, а лишь регулярно засыпают щепой или опилками, они хорошо сохраняют любой древний мусор.

Пальцы в перчатках затекли, и в подушечках мелко покалывало. Спина и ноги болели. Марк размял кисть – сжал, разжал. Снова взял пикировку[1], и через несколько минут совок упёрся во что-то плотное. Нет, не камень, опытная рука отличила это сразу. Марк отложил пикировку, взял скальпель.

Из-под земли проступила пластина. Похоже на кость, обработанную. Длиной, навскидку, сантиметров девять–десять. Очередная типичная находка, нужно зафиксировать. Кости на Городище не меньше, чем керамики – шилья, накладки, коньки, игральные фишки. Однако необходимо выполнить рутинную процедуру. Марк уже потянулся за пакетом и биркой, когда заметил на кости прорези.

Сначала он решил, что это орнамент. Кость «любит» орнамент – сетку, кружочки, «волчий зуб». Но линии шли как-то по-другому, не «узорчато», строкой.

Марк достал из нагрудного кармана лупу и вздрогнул. Скандинавские руны были давним «пунктиком» Марка. И увиденное через увеличительное стекло заставило его вздрогнуть. Руны, скандинавский младший футарк, длинноветвистый вариант. ᛒᚢᚾᛏᛁ. Транслитерировал, не разгибаясь: b-u-n-t-i, «bunti». Так на камнях пишут имя Bóndi – Бонди. Что это означает – просто «владелец земли» или мужское имя? Всё-таки имя. Именное чтение – стандартное для такой формулы на предмете. Итак, скандинавское имя на кости из городищенской ямы.

– Юль, – сказал Марк, не поднимая головы. – Фотоаппарат, масштабную линейку, рейку, – а потом обратился к парню у нивелира, – Вань, точка?[2].

– А что там? – студентка заглянула через плечо.

– Кость.

Больше Марк не сказал ничего – боялся спугнуть удачу. Чувствовал, что она ему улыбнулась.

Находку отсняли на месте, зафиксировали нивелировку, зарисовали на плане пласта – всё как полагается. Только после этого Марк поднял тёмную, тяжёлую, чуть «мыльную» на ощупь пластину и перевернул. И замер – там снова буквы, но другие. Знакомые по другой сфере научной жизни, библиотечной: архаичная кириллица. Штрих мелкий, неуверенный, буквы плясали, один из юсов был вывернут наизнанку. Но читалось. г, о, с, т, ѧ, т, а. Гостята.

Марк положил находку в пакет с влажными опилками – водонасыщенную кость нельзя сушить – и плотно закрыл пакет.

А раскоп вокруг продолжал жить своей жизнью – всё так же гремели вёдра, в дренажной канаве захлёбывалась помпа, неподалёку, у полевой кухни, кто-то ворчал, что дрова мокрые. Марк слышал всё это, но как будто «из-под воды». До него начало доходить, что он нашёл.

Один предмет – две письменности. В одном контексте – слой рубежа X–XI веков, перекрытый завалом жилища. Без более поздних нарушений. Никакой случайности.

Он снова посмотрел на кость через лупу. Что это за предмет? А вдруг он попал в слой случайно, ну, допустим, перемещён кротовиной или более поздними нарушениями слоя? Кому бы это показать? Что из этой кости можно извлечь?

Но Марк пока отогнал от себя эти мысли и продолжил рассматривать находку. Бонди – на одной стороне, Гостята – на другой. Что это – фишка для хнефатафла? Нет, слишком большая, да и форма не та. Амулет? Ярлык? Он может перечислить ещё кучу разных версий. Он может описать предмет, контекст, стратиграфию. Он может написать в отчёте аккуратное «скандинавско-славянские контакты» – он же два года пишет диссертацию про скандинавско-славянский синкретизм в материальной культуре Приладожья IX–XI веков. И вот эти самые контакты лежат у него на ладони. Мокрые. Чуть грязноватые. С двумя именами.

Но кто нацарапал эти буквы? И в каком порядке? Чья рука так уверенно резала руны, а чья оставила этот вывернутый юс? Почему эти два имени – скандинавское и славянское – оказались на одной кости? Археология тут не поможет. Тут нужен палеограф. Марк достал телефон. Сети на раскопе, как всегда, не было. Придётся лезть наверх, к валу.

Он убрал телефон в карман, подтянулся на брусе и вылез из ямы. Ноги в сапогах чавкнули в грязи. Наверху стало светлее. Дождь уже не моросил. Только небо всё так же висело прямо над головой – низкое, серое. Марк пошёл к валу, на ходу набирая номер.

[1] Пикировка — совок (сленг питерских археологов).

[2] «Точка?» — здесь: обращение к тому, кто находится у нивелира, просьба зафиксировать отметку (сленг археологов).

3.

Дверь за Марком закрылась. Читальный зал вернулся к своему прежнему состоянию, каким оно было до вторжения археолога – гул шкафов климат-контроля, тёплый свет лампы, зелёное сукно на столе. Но Агния не сразу вернулась к работе. Фотографии на экране планшета Марка всё ещё стояли у неё перед глазами. Кость, чётко вырезанные руны – на одной стороне, а на обратной стороне – неуверенная кириллица с вывернутым юсом.

Она сказала ему: «Я проверю». Что ж, хорошо, корректно сформулировала – дала сутки и ничего не пообещала. А проверять она собиралась себя. Ведь эту руку она уже видела, так?

Месяц назад в реставрационную мастерскую на плановое техническое обследование передали Остромирово Евангелие: отдел готовил кодекс к повторной оцифровке в более высоком разрешении в рамках обновления цифрового корпуса фондов библиотеки. Иначе бы эта рукопись вообще не покинула сейф спецхрана и не оказалось бы на столе реставратора – перед тем как древнюю книгу положат под мощный сканер, необходимо проверить переплёт, целостность листов пергамена, убедиться, что не нужна консолидация. Процедура была рутинной, но именно она позволила Агнии как научному сотруднику-палеографу присутствовать при этом процессе. И Агния была этому рада – палеографу нечасто достаётся возможность рассмотреть апракос[1] вне правил читального зала.

Мастерская выглядела почти как операционная в хирургии: белые стены, холодный свет, ровный гул вытяжек, тонкое шипение увлажнителя. Точно так же, подобно оперирующему хирургу, Агния тщательно вымыла руки перед работой, вытерла их бумажным полотенцем и на всякий случай подготовила флакон с антисептиком. Но были и отличия. Здесь пахло не только спиртом, но – и едва уловимо – рыбой: из смежного помещения едва немного тянуло осетровым клеем. Больше не пахло ничем. Запахам здесь не место, не парфюмерный отдел.

В стеллажах за спиной находилось всё, необходимое для работы реставратора: склянки с реактивами, рулоны японской бумаги, прессы, костяные фальцбейны. У окна стоял стол с подсветкой снизу – для работы на просвет, в углу – мультиспектральный сканер.

Кодекс лежал на подставке-«люльке». Агния ещё раз вытерла руки бумажным полотенцем. Нашла лист 154 – пергамен плотный, чуть шершавый, с лёгким сопротивлением на сгибе – и отрегулировала лампу так, чтобы свет падал под острым углом.

Она заметила это не сразу. В скользящем свете было видно, что поверхность нижнего поля на обороте явно носит следы воздействия. На верхнем слое – следы смыва, кто-то тщательно стирал текст влажной тканью(?). Снимал краску, но не трогад кожу. А ниже, под именами, пергамен истончён, соскоблен ножом, причём с нажимом. Однако. Два разных воздействия на одном поле.

Хм, странно. В описаниях поле значится чистым.

Она установила камеру сканера точно над разворотом. Машина снимала диапазон за диапазоном – сканер мерно гудел, щёлкая фильтрами, а Агния стояла у монитора и мучилась от ожидания.

Ну, давай, показывай...

В ультрафиолете смытое поле перестало быть чистым. Буквы проступали, как на проявляющемся снимке: штрих мелкий, неровный, строка гуляет. Кириллица. Эти символы она зачем-то прочитала вслух, тихо, себе под нос: г-о-с-т-ѧ-т-а. Гостята.

А справа, где поле сужалось, туда же были втиснуты пять рун: ᛒᚢᚾᛏᛁ, b-u-n-t-i, Бонди.

Два имени – славянское и скандинавское – рядом, на поле книги, которую диакон Григорий писал в 1056-57 годах. А ниже, под именами, пергамен был истончён сильнее. Там что-то было написано и тщательно, с нажимом, соскоблено. Ультрафиолет этого не брал. Чтобы прочесть стёртое, нужен был рентгенофлуоресцентный спектрометр. Надежда оставалась, содержащееся в чернилах железо, по идее, могло закрепиться в волокнах пергамена.

Агния просидела над сканами весь вечер, запоминая руку, как запоминают лицо: нажим неуверенный, буквы не выстроены в ровную строку, вывернутый юс. Решила никому ничего не говорить. Дело не в скрытности, это своего рода суеверие – ведь она пока не поняла, что узнала, поэтому лучше молчать.

Агния моргнула. Читальный зал вернулся: гул шкафов, тёплый конус лампы, зелёное сукно. Марк ушёл. На столе лежали распечатки – фотографии кости, которые он ей оставил. Она смотрела на них и видела то, что видела месяц назад в мастерской, – ту же руку.

И тут Агния позволила себе подумать то, что запрещала последние десять минут.

Пластина найдена в слое на рубеже X и XI веков, кодекс завершён в 1057-м, стало быть, между этими событиями полвека. Допустим, некто молодой, резавший кость в начале одиннадцатого столетия, к пятьдесят шестому был бы стариком и ...

Возможно? Едва ли. Маловероятно, притянуто за уши. А рука – одна. Она поручилась бы за это, как ручаются за хорошо знакомый почерк близкого человека.

Нет, о знакомом почерке некогда близкого человека она думать не хочет...

Что это значит? Лжёт сделанная навскидку датировка, или лжёт рука, или... Что«или» – она пока не знала. Но узнать очень хотелось.

Агния открыла нижний ящик стола – там лежала её рабочая папка с распечатками сканов, на обложке её рукой было написано: «Остромир, л. 154 об. Соскоб». В официальных описаниях Остромирова Евангелия поле листа 154 значилось чистым. Но Агния знала, что это не так.

Она положила папку на стол и посмотрела на часы. У неё есть меньше суток, чтобы попытаться понять, могла ли одна рука оставить следы с разницей в полвека. И почему маргиналию[2] так старательно вымарали из самой охраняемой книги Древней Руси.

[1] А́пракос (др.-греч. ἄπρακτος – не-делающий, не-дельный, праздничный) – разновидность Евангелия или Апостола, иначе именуемая «Недельным Евангелием (Апостолом)» или «Богослужебным Евангелием (Апостолом)», в которой текст организован не в каноническом порядке, установленном на Лаодикийском соборе, а календарно, согласно с недельными церковными чтениями, начиная с Пасхальной недели.

[2] Маргиналии в рукописной традиции – это записи, пометки или рисунки на полях, которые содержат комментарии, толкования, личные мысли относительно фрагментов текста. В средневековых рукописях это могли быть бытовые записи переписчика, например: «как болят пальцы от холода».

Глава 2. Береста

1.

Утром Марк снова стоял у стола дежурной хранительницы Отдела рукописей. Вчера ему повезло – видимо эта ответственная сотрудница куда-то вышла по надобности, и стол пустовал. Сегодня же хранительница была на месте.

– Читательский билет.

Марк положил билет на стол. Хранительница скользнула взглядом по его обветренным рукам, пальцам с тёмной полоской земли под ногтями и придвинула билет к себе.

– Я к Агнии Сергеевне. Вчера мы…

– Записи на вас нет. – Хранительница вернула билет. – К сотрудникам без согласования не обращаются. Оставьте заявку на сайте, ждите решения. Придёте в назначенное время.

– Я завтра уезжаю. Агния Сергеевна меня ждёт.

– Если бы ждала, была бы запись.

В это время дверь читального зала открылась. Агния вышла в коридор с папкой – она услышала голоса – и остановилась.

– Этот посетитель ко мне.

Хранительница поджала губы, но промолчала.

В зал Агния Марка не повела – там нормально не поговорить. Они остановились у окна в конце коридора. После ламп читального зала коридор казался очень светлым: за стеклом был белый июльский день – хоть и пасмурный, но не дождливый, двор, голуби на карнизе.

– Я уже собиралась вам звонить. Вы вовремя пришли.

– Ну, так что? Проверили? Что вы узнали? – спросил Марк.

Агния ответила не сразу – инстинктивно оглядела коридор, будто проверяла, что рядом никого.

– Сначала контекст. Где именно лежала пластина?

– Городище. Квадрат Д-7, яма, минус двести семьдесят два от репера. Слой рубежа X–XI веков, перекрыт завалом жилища, без нарушений. Могу показать полевой журнал, фото in situ, нивелировки. Всё есть.

– Верю. Дело не в этом.

Она раскрыла папку, но ничего из неё не достала, только держала ладонь на бумаге, словно хотела её согреть.

– Надпись не просто двуязычная. Почерк кириллической части тот же, что и в маргиналии на обороте листа 154 Остромирова Евангелия. – Агния сделала небольшую паузу. – Вы понимаете, что это значит?

Марк ответил не сразу. Точнее, он просто не мог ответить сразу, настолько важными оказались слова Агнии.

Наконец он выдохнул:

– Что это писал один человек?

– Да. Человек, который писал в Евангелии, и человек, который резал на кости, – одно и то же лицо. И этот человек был в Новгороде.

Они смотрели друг на друга. В коридоре было тихо. Где-то далеко звонил телефон. Звонил долго, пока, наконец, не смолк.

– Что это за человек? – тихо спросил Марк.

– Не знаю, – сказала Агния. – Но я хочу узнать.

Она посмотрела на него – впервые без настороженности.

– Зайдите в зал. Только сдайте рюкзак в гардероб. И не разговаривайте громко.

Марк впервые за день улыбнулся:

– Спасибо.

Он развернулся и зашагал к лестнице – вниз, к гардеробу. Агния толкнула дверь читального зала, а дежурная хранительница проводила рюкзак Марка долгим внимательным взглядом.

2.

Марк вернулся из гардероба быстро, будто боялся, что Агния передумает. Он нашёл её взглядом – за самым дальним столом в углу зала. За ближайшими столами никто не работал – можно было вполголоса поговорить. Подошёл и сел рядом с Агнией – осторожно, как садятся в гостях, где ничего нельзя трогать, и опустил руки на колени.

Агния положила перед ним лист из своей папки – карандашную транскрипцию маргиналии.

Она молчала целый месяц – не решалась сказать об этом хоть кому-нибудь. И вот теперь подвинула лист человеку, которого видела второй раз в жизни. Кончики пальцев Агнии на мгновение задержались на бумаге, прежде чем отпустить. Но это он принёс кость, без него и его находки у этой истории не было бы второй половины.

– Смотрите, – сказала она вполголоса. – Вот ваш Бонди. Те же пять рун, что на пластине.

Марк наклонился. Лампа освещала лист тёплым конусом, а за его краем читальный зал продолжал жить своей тихой жизнью. Лист он в руки не взял – рука зависла над бумагой, потом опустилась на зелёное сукно.

– Вижу, – сказал он тихо.

И воскликнул сдавленным шёпотом:

– Вот это да.

Потом, уже другим тоном, ровнее:

– А дальше…

Теперь палец Марка двигался вдоль строки транскрипции.

– Вот три руны ᛅᚢᚴ, датский тип, длинноветвистый вариант, стандартное написание союза «и» на рунических камнях. Я знаю это из рунического корпуса. Эта комбинация рун однозначно означает «и».

Он поднял глаза.

– Здесь было написано больше... Это не просто подпись.

– Да, – сказала Агния. – Это послание.

– И что там дальше?

– Не знаю. Здесь текст обрывается. После имени – три руны: ᛅᚢᚴ, «auk», «и». И всё. Далее, где должна быть следующая строка, пусто. Вернее, не пусто. У меня подозрение, что предполагался палимпсест[1]. Кто-то соскоблил продолжение, но поверх ничего не написал. Не успел?

Марк пару секунд помолчал.

– То есть получается, что имена смыли, – медленно проговорил он, – а продолжение именно соскоблили?

– Да. Имена просто смыли – ультрафиолет их вернул. А то, что шло следом, сняли до тела пергамена. Ножом. Аккуратно.

– Почему? Зачем? – спросил Марк

– Не знаю. – Агния инстинктивно покосилась на двери: дежурная листала журнал. – Возможно, это было опасно. Оставлять то, что там было написано.

Они замолчали. В стене всё так же гудели шкафы климат-контроля. Сквозняк из вентиляции шевельнул край листа. Марк прижал его ладонью и тут же убрал руку, словно прикоснулся к горячему.

Агния успела увидеть его руку: широкая ладонь, обветренная кожа, тонкий шрам через костяшку... А бумагу он трогал так же, как она сама.

– Я завтра должен уехать, – сказал Марк – Мне нужно вернуться в экспедицию. У меня билет на утро. – Он помолчал. – Знаете, вы, может, сочтёте это идеализмом или мальчишеством, но мне кажется, что эта кость – не последняя находка.Что-то ещё скрывается на дне этой «усадьбы».

[1] Палимпсест (греч. παλίμψηστον, от πάλιν – «вновь» и ψάιω – «скоблю, скребу») – в древности так обозначалась рукопись, созданная на пергаменте, с которого ранее написанный текст соскоблили или смыли, чтобы повторно использовать материал.

3.

К яме квадрата Д-7 Марк вернулся через три дня. Сезон заканчивался – объект готовили к консервации до следующего года, остановились на пласте минус двести восемьдесят, сделали зачистку, фотофиксацию и чертёжную фиксацию пласта, и Марку пришлось два раза плотно поговорить с руководителем, чтобы ему разрешили дочистить яму до дна.

Работали втроём: Марк, Юля и молчаливый второкурсник. Рейка, ведро, помпа в дренажной канаве – всё, как обычно. На минус двести восемьдесят семь, у самого материка яма показала то, что Марк втайне очень надеялся увидеть – в углу, под обугленной плахой, шла маленькая скрытая ямка. Тайник.

В тайнике обнаружился комок. Марк выполнил тщательную фотофиксацию, сделал фото in situ, а затем поддел находку совком, переложил на ладонь — похоже на кожаный кошель-мошну — и подумал, что повезло, однако.

Он отснял комок с масштабной линейкой, зафиксировал нивелировку, вписал в дневник: «скрытая ямка, заполнение – кожаный кошель, включение – неизвестно». И понёс в полевую палатку.

До палатки он шёл, стараясь не переходить на бег, хотя ноги так и порывались это сделать. Внутри было тепло, пахло сырыми дровами и мокрой одеждой. Юля дремала у печки.

Что же в этом кошеле? Ждать лабораторию? Далеко, сезон закрывается, это займёт целую неделю...

В палатке он внимательно рассмотрел и сфотографировал находку — почти чёрный кожаный кошель-мошну, некогда собранный на шнурок. Шнурок был, вероятно, сплетён из растительных волокон, он практически совсем истлел. Марк взвесил находку на ладони, и в голове у него мелькнула мысль: «Не сказать, чтобы тяжёлый. А вдруг там ничего особо интересного?»

Но он отогнал эту мысль и потянулся за костяной лопаточкой и ножом. Окликнул Юлю, задремавшую было у печки. Та проснулась, потёрла лицо, шмыгнула носом.

– Делаем видеофиксацию, — бросил в её сторону Марк.

Юля посмотрела на Марка, на лежащий на столе кошель, ничего не спросила и взяла камеру.

Внутри кожаной «упаковки» лежала свёрнутая полоса бересты. Её внешний виток отсырел, но, в целом, свиток выглядел сухим и тугим. Марк потянулся за камерой – следовало фиксировать каждый шаг.

Бересту Марк поместил в тёплую воду, она постепенно набрала влагу и стала пластичной. А потом – медленно и аккуратно – разворачивал её на доске с помощью костяной лопатки, миллиметр за миллиметром. Береста сопротивлялась – каждый виток норовил скрутиться обратно, и Марк прижимал его к доске костяной лопаткой, потом отпускал и переходил к следующему миллиметру. Камера фиксировала каждый этап.

Лист постепенно поддавался. По внутренней стороне, вдоль волокон, шли процарапанные писалом строки. Кириллица – мелкая, неуверенная, буквы не в строку. И между кириллических «строк» – руны, глубокие, ровные, уверенные. Те же ᛒᚢᚾᛏᛁ, тот же союз ᛅᚢᚴ. Тот же двойной почерк. Та же рука, что резала кость.

Марк читал вслух, тихо, спотыкаясь:

– «азъ гостѧта а варѧзи зовуть мѧ бонди ᛒᚢᚾᛏᛁ а во иночествѣ георгий…»

Он остановился. Пальцы, держащие край бересты, дрогнули. Гостята – не второе лицо. Не брат, не друг, не сосед. Гостята, Бонди, Георгий – один и тот же человек. Скандинав, осевший среди славян, крещёный, пишущий и рунами и кириллицей.

– «пишу се двоими письмены да прочють свои съ обѣихъ сторонъ…»

Он писал рунами и кириллицей, чтобы прочли свои с обеих сторон – и словене, и скандинавы. Ясно. Тайна не в «двоих письменах» – это теперь было понятно, – главное заключалось в том, что этот человек был свидетелем чего-то очень важного и, вероятно, противозаконного.

– «…виделъ есмь чего не подобаеть видети…»

Марк перечитал строку дважды.

– «…знакъ я спряталъ за мною ходять а чего виделъ того не пишу прямо знакъ скажетъ аже не станетъ меня …»

Что видел – о том знак скажет. Знак?

Дальше край берестяного листа был обломан. Последняя строка обрывалась на полуслове. Не дописал? Не успел?

За стенкой палатки шумел надоевший дождь, гудела печка, от ветра подрагивала оттяжка. Всё это было здесь, рядом – привычное и живое. А тысячу лет назад кто-то торопился написать на двух языках что-то очень важное и боялся. Час назад это был просто артефакт, предмет материальной культуры одиннадцатого века. Теперь – слово видока. Он написал и спрятал, потому что знал: за ним идут.

Марк понял, что он держит в руках. Какой-то человек написал и спрятал. А за ним шли. Но что именно он видел? Об этом береста не сообщала. Обрывалась «на самом интересном месте». Чтобы узнать, нужно найти знак.

Кость с двумя именами тоже была спрятана. Она и есть знак? Или знак – что-то другое, и это другое всё ещё лежит где-то на дне «усадьбы»?

Марк осторожно поместил лист на стекло, накрыл другим стеклом, чтобы береста не скручивалась обратно. Взял камеру и начал снимать: весь текст целиком, каждую строку по отдельности – при соответствующем освещении, с масштабом, как требуют правила. А потом написал сообщение Агнии и прикрепил снимки. В сообщении была только одна строка: «Это был один человек. И за ним охотились». Теперь надо добраться до вала, где есть связь.

Глава 3. Свидетель

1.

Агния почуяла подвох раньше, чем дошла до своего стола.

– Агния Сергеевна. – Заведующий отделом не предложил сесть. Он стоял над раскрытой папкой и выглядел усталым. – Доступ к кодексу для вас временно приостановлен.

Она не сразу поняла.

– В смысле «приостановлен»? У нас обследование, график…

– Пришло письмо. – Он повернул бумагу к ней, но в руки не дал. – Из института. Просят провести внеочередную экспертизу «ряда памятников новгородского собрания» и до формирования комиссии ограничить доступ сотрудникам, задействованным в… – он прищурился, – «…в неверифицированных находках». В письме упомянута консультация новгородской археологической экспедиции у палеографа отдела. Палеограф в отделе один. Вы.

– Кто подписал?

– Фоминцев.

Агния молчала. Фоминцев. Автор монографии, по которой принято было учиться тридцать лет. Утверждающий, что скандинавы в Приладожье – «транзитный торговый фактор». Не оседали, не интегрировались, не оставили следа глубже бус и весовых гирек. Человек с четырьмя именами, пишущий двумя различными письменами и оставивший руку в Остромировом Евангелии, – это не поправка к его концепции. Это её похоронный марш.

– Что именно мне вменяется? – спросила она.

– Ничего. Но письмо написано человеком, который знает, что вы консультировали экспедицию. – Заведующий снял очки. – Я не могу вас защитить: это письмо из института. До формирования комиссии я не могу вас допустить – ни к кодексу, ни в мастерскую.

В тот же день Марка вызвал научный руководитель.

Семён Аркадьевич тоже не сел – стоял у окна и вертел в руках маркер.

– Я показал их в кулуарах, – сказал он без предисловия. – На конференции. Двум-трём людям, только сканы, я хотел совета. Хотел, как лучше, а получилось… – Он положил маркер на подоконник, снял очки, протёр клетчатым носовым платком и снова водрузил на переносицу. – Он стоял рядом.

Марк не стал спрашивать, кто «он».

– К вечеру он уже говорил на секции, что работы проведены с явными нарушениями методики, стратиграфическая картина неоднозначная и не исключает позднейших вторжений в слой, сама находка настолько спорная, что намекал даже на подделку. , что он видел десятки таких «сенсаций».

– Это неправда. Комплекс перекрывается завалом.

– Я знаю. Он тоже знает. – Семён Аркадьевич отвернулся от окна. – Он ведь сам копал Городище. Два сезона, ещё в конце восьмидесятых. Потом ушёл в кабинет и больше в поле не выходил. – Семён Аркадьевич сделал паузу. – Он уже разослал письма: в институт, в библиотеку, в полевой комитет. Требует экспертизы. Ты же понимаешь, что такое экспертиза. Артефакты уйдут в спецхранение. Береста – в одно хранилище, кость – в другое. Комиссия будет собираться дважды в год. Твоя научная карьера закончится, толком не начавшись, а папка Агнии Сергеевны ляжет в ящик «на время проверки».

Марк кивнул и спросил:

– Сколько у нас времени?

– Пока утвердят состав комиссии. Сейчас лето... недели две-три, может, меньше. Торопись, Марк.

*

Вечером они сидели в кофейне на набережной, напротив библиотеки. В самом здании говорить было негде, а уходить далеко Агнии не хотелось.

Она шла сюда пешком привычным маршрутом: вдоль канала, мимо липы напротив кованой решётки. Липа цвела уже третью неделю – Агния смотрела на неё и отмечала изменения: почки, листья, бутоны, цветение, потом ещё твёрдые ягодки появятся. Маршрут был тот же. Только сейчас она шла не к своему рабочему месту.

Она выслушала Марка, не перебивая.

За окном шуршали шины по мокрому асфальту, запах кофе и сдобы щекотал ноздри. К ним подошла официантка, спросила, повторить ли. Агния покачала головой. Официантка ушла.

Марк вертел в руках коричневую бумажную салфетку, разорвал её по сгибу, свернул из неё тонкую трубочку, внимательно её осмотрел и положил на край блюдца.

Агния сказала:

– Сегодня меня отстранили от кодекса. Временно. – Один уголок губ Агнии дёрнулся на этом слове. – Письмо Фоминцева. Экспертиза, ограничение доступа.

Марк тихо выругался.

– Он не знает про маргиналию, – сказала Агния. – Не может знать: её нет ни в одном описании. Но он знает, что я в игре. И замораживает меня превентивно. Умному человеку не нужно знать, что я нарыла. Ему достаточно знать, что я что-то нарыла.

– Что делаем?

– Действуем. У нас есть только одно оружие – факты раньше хайпа. Сегодня же сдаём образец бересты на радиоуглерод, пластину – на независимый мультиспектральный анализ, не под его комиссию. Пусть результат придёт через месяц – сам факт сдачи уже факт. Радиоуглерод не разрешит спор о полувеке, но точно подтвердит – береста не современная. А этого хватит, чтобы отбить «позднюю стилизацию».

– А это не поставят нам в вину?

– Комиссии ещё нет. Письмо ограничивает мой доступ к кодексу, а не к моим собственным сканам. И не к твоим находкам – ты первооткрыватель, у тебя полевой журнал, ты имеешь право сдавать образцы. Когда комиссия сформируется, у неё уже будут наши данные. Разве это помеха? Это базовый материал для экспертизы. А если мы будем ждать – всё уйдёт в спецхран, и через полгода комиссия получит бересту, которая за это время может деградировать. И ни анализов, ни даты. Ничего.

Агния немного помолчала и добавила, уже другим тоном:

– Но главное не это. Главное – знак. Береста – указатель. Как только начнётся экспертиза, нас не подпустят ни к «усадьбе», ни к тайнику. А он, – она сделал небольшую паузу, – рано или поздно поймёт, что береста писалась как указатель, и начнёт искать знак сам.

– Две-три недели... – сказал Марк. Он уже доставал телефон, номер набирать не стал. – Подожди... Резать бересту – это ведь разрушать артефакт. Можно сначала попробовать неинвазивные методы. Мультиспектральная съёмка, инфракрасный анализ... Может, этого будет достаточно?

– Можно и нужно, – сказала Агния. – Но радиоуглерод всё равно придётся сдавать. Мультиспектр покажет текст, а радиоуглерод, естественно, датирует только кость, а не резьбу, и Фоминцев это знает. Но патинный анализ бороздок покажет, что резы того же возраста, что и сама кость. Патина в резах, минерализация, состояние коллагена – если резали в XI веке, это видно. Если резали, грубо говоря, вчера – тоже видно. Дополнительно – следы инструмента под электронным микроскопом. Средневековый нож и современная сталь режут по-разному. Без этого Фоминцев скажет: «современная подделка». И кто его опровергнет? Нужен хотя бы один образец – миллиграммы, не больше.

Марк медленно убрал телефон в карман, потом снова достал.

– Значит, ни дня не теряем.

2.

Алла Яновна позвонила в девятом часу.

– Комиссию ещё не собрали, кодекс стоит у меня в мастерской, и соскоб, который я «должна оценить», некому оценивать, – заведующая реставрацией не поздоровалась. – Официально вы отстранены. Неофициально мне без палеографа не обойтись. В одиннадцать, через служебный вход.

Агния не стала спрашивать, чем это грозит Алле Яновне, если выяснится.

Она ответила коротко:

– Приду.

Ночью мастерская была другой: вытяжки молчали, холодный свет над столами погашен, горела только маленькая лампа у люльки и монитор микро-рентгенофлуоресцентного спектрометра – прибор выпросили у университетской лаборатории «до конца обследования», под цифровой корпус.

Лист 154 был тонкий, с тёмными пятнами по краям. В нижней трети, там, где был соскоб, пергамен даже визуально был тоньше и светлее – очевидно, здесь его скребли ножом.

– Железо, – сказала Алла Яновна, выставляя сканирующую головку над оборотом листа 154. – Чернила у него железогалловые. Буквы смыли, соскоблили – а железо в пергамене осталось. Мультиспектр видит поверхность. Этот видит то, что в толще.

Агния всё это прекрасно знала. Просто говорить очевидные вещи было проще, чем молчать.

Машина пошла над листом точка за точкой, собирая карту распределения железа. Агния стояла сзади, держа руки в карманах, чтобы не тянуться к экрану. Это занимало время – сорок минут на лист, если не торопиться. Алла Яновна стояла рядом, скрестив руки на груди. Ни одна из них так и не села.

Пакет обработки Агния знала наизусть. Он назывался «Дуктус»[1]. Его написал Арсений.

Они придумывали этот метод вдвоём, в этой же мастерской, три зимы подряд: она – почерки и соскобы, он – математику спектров. Три зимы они были вместе – и в этой мастерской, и за её пределами. Свадьба была назначена на осень.

Диссертация у него должна была быть позже, у неё – раньше. Он защитился на полгода раньше срока – в октябре. В автореферате она прочла «метод разработан автором» и не нашла в благодарностях даже своего имени. О защите узнала из объявления на кафедре. Свадьба, назначенная на первую пятницу ноября, не состоялась. Агния вернула Арсению «помолвочное» кольцо и забрала свои черновики.

Скандала не было. Результаты и вправду были общие. Именно это и было невыносимо – он не украл. Он просто решил, что она не нужна.

И теперь, чтобы прочесть соскобленные в одиннадцатом веке буквы, она снова пользовалась его программой. Его строчками кода. Где его имя стояло в заставке.

Почерк Арсения она знала, как свой. Пометки на полях распечаток, записки, письма. Единственный человек, за чью руку она поручилась бы так же, как за руку Гостяты, – это был он. Она не хотела об этом думать.

Карта собралась. На мониторе из крапчатого шума проступили строки. Следы железа складывалось в буквы там, где для глаза пергамен был девственно чист. Буквы возникали не чёткими знаками, а именно следами, которые не смогли до конца уничтожить. Сама правда цеплялась за кожу, не желая исчезать?

Агния читала медленно, вслух, едва шевеля губами. Алла Яновна не перебивала.

– «…виделъ есмь своими очима, какъ ведоша его ночью двое, а третий идяше възади…» – пропуск. – «…а заутро поведоша людямъ: утонулъ…» – пропуск. – «…не утонулъ онъ, то была рота…» – пропуск. – «…а в роте той были словене и варяги…» – пропуск. – «…аже не станетъ меня…»

Агния стояла, затаив дыхание. Свидетель. Не участник – свидетель. Его ловили не за то, что он сделал. За ним ходили из-за того, что он видел.

Она читала стёртые строки и думала не только о Гостяте. Она думала о том, как легко вычеркнуть человека из текста, из истории, из памяти, из жизни. Агния знала это по собственному опыту.

Алла Яновна подошла ближе. Посмотрела на монитор – на карту железа. Потом перевела взгляд на поле листа: чистое, пустое, без единого знака, видимого глазом.

– Значит, он не сам умер, – сказала она тихо.

Это не было вопросом, просто промолчать было невозможно.

Агния кивнула. Достала телефон и несколько секунд смотрела на экран, собираясь с мыслями. Потом набрала Марка. Он ответил на первом гудке. Она просто прочитала ему то, что проступило на карте, медленно, по строкам.

– Политическое убийство, – сказал Марк, наконец. – Прикрытое несчастным случаем: «утонул».

– Да. И официальная версия – ложь, от которой нельзя было отступать. Поэтому продолжение и соскоблили – не его имя, а правду о том, как умер тот человек.

– И в заговоре были обе стороны, – медленно проговорил Марк. – Словене и варяги. Поэтому он и писал двумя письменами – не просто, чтобы свои прочли, а чтобы свои с обеих сторон знали: убийцы были среди своих.

Они замолчали оба. Теперь они примерно представляли, что произошло тысячу лет назад: ночной «увод», третий позади, утром – «утонул», и заговор, в котором сошлись люди из обеих общин. И свидетель, который спрятал знак и писал свои письма на кости и на поле Евангелия, чтобы правда пережила его.

– Теперь понятно, почему за ним ходили, – сказал Марк.

– И почему соскоблили продолжение, – сказала Агния. – Правду стёрли из книги, чтобы в ней осталась только официальная версия: «утонул». Должна была остаться только ложь.

За её спиной Алла Яновна тихо выключила лампу над «люлькой». Скоро утро, придёт дневная смена. Нужно успеть вернуть кодекс в хранилище.

[1] «Дуктус» (от палеографического термина ductus – движение пишущей руки) – вымышленный специализированный софт для обработки спектральных данных и визуализации скрытого текста. Однако подобное программное обеспечение существует на практике и используется для чтения палимпсестов.

[2] Слово «рота» в древнерусском языке означало то же, что и «клятва, присяга» (от глагола «ротити» – клясться).

3.

Следующие три дня Марк не брал в руки на лопату, ни пикировку – его рабочим инструментом стала бумага.

Он проверил попластовую фиксацию слоя – и фото, и чертёжную – и паспортизацию находки с занесением глубины, координат в раскопе, привязки к слою и объекту. Затем Марк составил паспорт комплекса – пластина, кожаный кошель-мошна, береста – в трёх экземплярах: один экземпляр в полевую документацию, один в институт, один себе.

Начальник экспедиции потянулся к ручке не глядя, потом вчитался – и стал подписывать медленно, все три экземпляра.

– Ты чего это забюрократился? – спросил Николай Петрович. – Случилось чего?

– Хочу, чтобы никто и никогда не мог сказать, будто этот комплекс собран ночью в палатке.

Начальник помолчал. Посмотрел на Марка. Хмыкнул, но ничего не сказал.

Артефакты – пластину, кошель и бересту после отбора пробы (да, образец бересты был изъят для радиоуглеродного анализа до сдачи оригинала) – Марк сдал в камералку, с описью и актом приёмки. Процедура соблюдена. Полный пакет – фото in situ, нивелировки, сканы, дневниковые записи – выложил на сервер института и тем же вечером отправил по электронной почте научруку, секретарю кафедры и начальнику экспедиции. Марк проверил, что письма ушли с серверным временем, и мысленно отметил – теперь дата и время отправки зафиксированы.

А потом он сделал то, чего Фоминцев предвидеть не мог: сам написал обращение в комитет по охране памятников и попросил провести проверку комплекса до того, как прозвучат какие-либо обвинения. Не защищаться от проверки – позвать её самому. А почему нет? Аспирант может направить заявление в экспертную комиссию с просьбой проверить документацию, если документация безупречна, проверка проходит быстро и закрывает вопрос. Что и требовалось.

Результат проверки пришёл через десять дней. Это не было чудом – Николай Петрович позвонил нужным людям и попросил несколько ускорить процесс. Комплекс закрыт, документация полна, вопросов нет.

*

Публикацию решили готовить у Агнии дома – в институте после официального запроса Фоминцева о ней говорили вполголоса, и в коридоре она ловила взгляды – те, которыми смотрят на человека, о котором только что сплетничали. Работать под такими взглядами было невозможно.

Но сначала нужно подумать. И вечером после рабочего дня Агния сидела на «своей» скамейке – за поворотом канала, где гранит обрывается и начинается старая кирпичная кладка, тёмная, в белых подтёках соли. Место не сказать, чтобы красивое, зато не людное, где видно, как один слой лежит на другом. Очень «правильное» место…

Кухонный стол был завален бумагами: его распечатки, её карточки, ноутбук, втиснутый между сахарницей и стеной. Две кружки чая давно остыли – про них забывали.

Они работали третий час подряд. Где-то между второй и третьей главой разговоры стали короче, а паузы – длиннее. Он сидел ближе, чем требовала работа, – уже около часа. Она заметила это почти сразу и решила не замечать.

– Итак, – Агния повела карандашом по листу. – Вы берёте стратиграфию, контекст, датировку. Я – палеографию и эпиграфику: пластину, маргиналию, бересту, сравнение рук. Сводим в один текст, соавторство равное.

– У меня защита весной, – сказал Марк. – Если комплекс войдёт главой, а статья выйдет до…

– Выйдет, – сказала она. – Поэтому и торопимся.

Он не сразу ответил.

– Вы ведь не только ради меня это делаете, – сказал он, наконец. Не вопрос – скорее догадка, которую он боялся озвучить.

Она подняла глаза от листа.

– Я решила защититься. Кандидатская…

Он не стал спрашивать, почему не раньше. Он вообще умел не расспрашивать – и это было одно из его качеств, которые она начинала ценить всё больше.

– У меня была история в прошлом, о которой я не хочу вспоминать, – сказала она. – Материалы остались. Карточки, сканы, моя база, весь архив – я не отдала их, они мои. Пять лет я не могла заставить себя открыть его. Казалось, если не трогать, то как бы ничего и не было. – Она пожала плечами. – Не помогло. Знаете, я ведь тогда...

Она не закончила. Взяла карандаш, положила перед собой ровно, параллельно краю листа.

– Теперь не боюсь.

Марк аккуратно поставил кружку на блюдце. Получилось так, как будто неосторожным движением он мог расплескать то, что только что услышал.

Агния подняла глаза от листа – и встретила его взгляд. Он смотрел на неё не как на палеографа и не как на соавтора, а как на женщину. И до неё вдруг дошло, что и она сама уже некоторое время смотрит на него не как на археолога из экспедиции, а как на мужчину. Очень привлекательного мужчину, которому не страшно доверять.

Ни Агния, ни Марк ничего не сказали. Оба – одновременно – вдруг почти физически почувствовали неловкость, повисшую в комнате.

– У меня в доме пишут только карандашом, – сказала Агния, чтобы нарушить тишину, и протянула ему карандаш. – Профдеформация, знаете ли. – Она улыбнулась.

Он взял протянутый карандаш. Их пальцы на мгновение соприкоснулись. Оба от этого немного смутились, но виду не подали.

К одиннадцати на листе, лежащем между ними, появилась структура статьи: его глава, её глава, общие выводы. Начинать писать было поздно. Пора было расходиться.

В прихожей Марк обулся и выпрямился. Он не торопился уходить. Агния поняла – ей жаль, что он уходит.

– Доброй ночи, Агния, – сказал он.

И до него вдруг дошло: он впервые назвал её по имени, без отчества.

– Спокойной ночи, Марк.

Шаги на лестнице стихли. Агния ещё постояла у закрытой двери, прислушиваясь, и поймала себя на том, что улыбается. Это было непозволительно. Это было прекрасно.

*

Статью писали три недели – по вечерам, после работы, созванивались или сидели на кухне у Агнии. Текст продвигался медленно – приходилось выверять каждую сноску, каждую датировку.

Наконец, статья ушла в журнал. Решили, что это событие надо отметить. Выбрали маленький грузинский ресторанчик на набережной канала недалеко от собора. Заказали хачапури, хинкали и бутылку саперави. Сначала разговор шёл о чём угодно, только не о работе – о непогожем лете, о новом разрекламированном фильме, который оба не видели, но много о нём слышали, о забавных случаях из жизни.

Марк рассказал, как в детстве нашёл на даче старый гвоздь и решил, что это – наконечник копья. Агния искренне рассмеялась. Ей тоже было чем поделиться. После пятого класса, на каникулах в деревне у деда она прочитала книжку про пиратов, а потом взяла лопату и пошла искать клад под старой липой – почему-то ей казалось, что у неё есть шанс найти что-то интересное именно там. На третий день объявилась находка – медная монета, позеленевшая от времени. Дед пробил в монете дырочку, и она гордо носила «артефакт» на шнурке всё лето. Что дед, глядя, как внучка выбивается из сил, сам потихоньку её закопал, Агния узнала много позже.

Заказали кофе и ещё один хачапури вместо десерта. Марк отломил хрустящую корочку, пожевал, посмотрел в окно – на тёмную воду канала – и всё-таки не удержался, перевёл разговор на рабочую тему.

– Я всё думаю про пластину, – сказал он. – Руны резал человек, учившийся этому с детства. Думаю, не здесь. Где-то на севере.

Агния кивнула и добавила:

– Значит, его история начинается там.

Часть 2. Глава 1. Свеаланд и новый дом

«Я, Бонди, которого прозвали Гостята, в святом крещении Иосиф, в иночестве же Георгий, свидетельствую…»

1.

Зимой, когда Бонди исполнилось двенадцать зим, озеро замёрзло до горизонта – впервые не только на его памяти, у Бонди память была ещё короткая, но и на памяти его отца Сигмара ярла

Отец вышел на берег до рассвета и долго стоял, слушая, как лёд потрескивает и гудит под снегом. Потом сказал:

– Это знак.

Сигмар ярл редко ошибался в знаках. Но в то утро он не сказал, на что этот знак указывает.

Бонди запомнил это утро на всю жизнь. Он помнил его в двадцать зим, помнил в сорок, помнил стариком, когда уверенной рукой резал руны на кости. Но в то утро он ещё не знал, на что указывает этот знак.

В наусте[1] за домом стоял «Хравн» – отцовский корабль, просмоленный, со светлой «заплатой» вдоль борта. Отец назвал корабль Вороном, потому что ворон, говорят, видит берег раньше, чем люди.

Старшего сына Сигурда отец учил держать землю: межи, торговые расчёты, при необходимости – тяжбы на тинге.

Бонди, младшего, Сигмар ярл учил держать корабль.

– Земля одна, а вас двое, – говорил отец. – Земля Сигурду. Тебе – корабль. Я нарёк тебя Бонди – «хозяин земли». Моей земли тебе не достанется, придётся пойти и взять свою.

Детей в доме хватало, но сыновей от Хильдбьёрг, жены Сигмара ярла по полному браку выжило только двое – Сигурд и Бонди. И море было долей младшего.

Мать повесила ему на шею Мьёльнир на кожаном шнурке – маленький, серебряный, с которым ещё её дед ходил. Чтобы Тор-Громовик смотрел за сыном на воде. А потом поправила ему волосы, как маленькому.

– Я уже не ребёнок, – сказал Бонди.

И спрятал молот под рубаху, не снял.

По вечерам отец брал ристир и резал руны на дощечке, заставляя Бонди повторять все шестнадцать знаков младшего футарка, от фе до ир. Бонди резал следом. Прорези у него выходили мелкими, и отец заставлял переделывать.

– Зачем мне это? – спросил однажды Бонди. – Сигурд же не режет руны.

– Сигурд останется на земле, а земля сама помнит, – сказал отец. – Ты же пойдёшь по своей дороге. На дороге без рун, как без рук – ни товар отметить, ни весть оставить, ни имя вырезать, чтобы не потерялось. Человек без своей руны – человек без знака. И запомни, – добавил отец, проводя пальцем по свежей прорези. – Сказанное слово улетит, написанное – останется. Режь так, будто говоришь с теми, кто придёт после.

Бонди тогда слушал отца и сильнее нажимал на ристир.

– Режь глубоко, – продолжал отец. – Мелкая руна лжёт.

– Как руна может лгать?

– Как человек, когда боится.

Однажды весной, когда Бонди минуло восемнадцать зим, и лёд ушёл, отец сказал:

– Корабль теперь твой. Пойдёшь с моим братом Ингваром. Он ходил туда дважды и знает дорогу, как собственный двор.

– Куда?

– На восток, куда ещё твой дед ходил. В Альдейгьюборг, в город на реке, впадающей в великое озеро Альдейгью. Восточный путь – хорошая дорога для младших сыновей.

И Сигмар ярл вырезал на дощечке ещё одну руну. Глубоко, чтобы не лгала.

*

Тем летом Бонди впервые ушёл на восток. Он выучил дорогу – открытая вода Эйстрасальта, Длинный Фьорд, по которому шли к великому озеру Альдейгье, шхеры, а потом – чуть вверх по реке, к самому Альдейгьюборгу.

Город показался не сразу. Сначала ветер донёс запахи - дыма, смолы – и рыбный дух. Потом люди Бонди увидели частокол. Это было большое поселение, где говорили на разных языках. Свеев там знали, но называли по-своему.

*

Назад «Хравн» пришёл один. Ингварова корабля так не дождались – ни в тот день, ни через год, ни позже. Ни корабля, ни вести. Ингвар уходил на восток трижды, а вернулся дважды. Но дорогу на восток Бонди теперь знал.

[1] Науст (др.-сканд. naust) – это тип постройки, распространённый в эпоху викингов в Скандинавии и её колониях, по сути – корабельный сарай.

[2] Ристир (ristir, от глагола rista – «резать», «высекать») – инструмент для резки рун. По сути, это не название конкретного резца, а обобщённое слово для всего класса подобных инструментов.

2.

Из первого похода Бонди вернулся с большим прибытком. В сундуке – полновесные монеты из благородного серебра. Матери подарил отрез драгоценного шёлка и нитку стеклянных бус – Хильдбьёрг приложила шёлк к щеке и отвернулась, скрывая слёзы. Отец же взвесил на ладони горсть дирхемов и сказал: «Удачный поход».

На Йольском пиру у Асмунда ярла Бонди увидел Торгерд – его старшую дочь. Она разносила хмельное почётным гостям, как и полагалось хозяйской дочери, и, подавая Бонди рог, назвала его по имени. Бонди выпил, даже не заметив, что пьёт.

Домой он ехал молча. Мать посмотрела на него раз, потом второй, и сказала отцу:

– Смотри-ка. Наш ворон глядит на чужое гнездо.

Отец усмехнулся, но промолчал.

После Йоля Бонди сказал отцу, что хочет посвататься к Торгерд. Отец ответил не сразу, потом сказал:

– Асмунд мне сосед, но не побратим, не союзник. И всё же поедем. Серебро открывает дверь, а дальше может слово решить.

Свататься поехали в самом начале лета[1] поехали, с дарами. В длинном доме Асмунда было тепло и дымно. Сам ярл сидел на своём месте во главе стола, на высоком резном кресле, уже седой, с тяжёлым взглядом. Отец Бонди встал и сказал речь, как подобает старшему:

– Асмунд, я пришёл сватать дочь твою Торгерд за сына моего Бонди. У сына моего есть корабль «Хравн», что я ему дал, и серебро, которое он привёз из восточного похода. За Торгерд он даст мунд[2] серебряными монетами. И дом мой примет твою дочь как мою дочь.

Асмунд слушал не перебивая. Потом сказал:

– Позовите Торгерд.

Она вошла и встала перед ними – прямо, как встают перед тингом. Асмунд передал ей слова Сигмара, и она ответила:

– Я слышала твоё слово, – сказала она отцу Бонди. – Сын твой силён и уже славен, он хорош собой, и хамингья[3] за ним стоит – серебро это доказывает. Корабль и серебро – это немало.

Она повернулась к Бонди.

– Но одаля у тебя не будет. Ты младший. А в доме твоего отца или старшего брата я хозяйкой не буду.

Она немного помолчала и добавила негромко, но твёрдо:

– Я не могу держать дом на море.

В зале стало тихо. Асмунд смотрел на Бонди – испытывал.

И Бонди ответил Торгерд, не отводя от неё взгляда:

– Ты сказала правду, серебро и корабль – не одаль. На правду не обижаются.

Он слегка поклонился Асмунду и вышел. Сигмар ярл вышел следом.

Дорога домой лежала через лес. День был уже длинный и светлый, тени сосен стелились по траве. Отец долго ехал молча. Потом обратился к Бонди с такими словами:

– Не сердись на неё. Она сказала то, что сказала бы всякая разумная дочь ярла.

– Я не сержусь, – ответил Бонди.

– Одаль серебром не купить, – добавил Сигмар. – И в дар его не дают.

– Где же мне тогда искать свою землю?

Сигмар ярл ответил не сразу. Некоторое время тишину нарушал только звук лошадиных копыт, да суматошные крики птиц в ветвях деревьев.

– Есть земли, где до тебя никто не пахал, – сказал отец, наконец. – Там человек сам себе строит дом.

*

Следующую зиму Бонди ходил сам не свой. Из головы у него не выходили ответ Торгерд и слова отца, сказанные в лесу по дороге домой с неудачного сватовства. А в самом начале лета объявил:

– Я иду на восток.

– Надолго?

– Навсегда. За своей землёй.

Отец внимательно посмотрел на Бонди и кивнул:

– Иди.

*

На «Хравне» поставили парус, из вика вышли быстро – ветер был попутный. Бонди стоял на носу и смотрел на восток – туда, где есть земля, что ещё не знала хозяина, и где он мог построить свой дом.

[1] У древних скандинавов было только два времени года – зима и лето, сезоны зависели он длины дня, а не от температуры.

[2] Мунд(р) (от др.-сканд. mundr) – плата, которую жених вносил отцу невесты (или другому её законному опекуну). По сути, это была компенсация семье девушки за потерю рабочей силы дочери. В эпоху викингов, то есть экономики серебра, мунд часто вносился именно в серебре (особенно если дело качалось браков знатных людей)

[3] Хамингья (др.-сканд. hamingja) – в древнескандинавской традиции персонифицированная личная удача или дух хранитель человека, нередко воспринималась как наследственная сила рода, способная переходить к потомкам или даже «одалживаться» другим людям. Часто упоминается в сагах как залог успеха и благополучия знатных родов. Противоположное понятие – охамингья означало «плохую удачу».

3.

«Хравн» вошёл в реку коло полудня, а скоро показалось и большое поселение, уже знакомое Бонди. Прямо у причала суетились люди – здесь всегда кипела жизнь.

И эта жизнь, в первую очередь, зависела от воды. Бонди бросил взгляд на берег, у которого стояли широкие кнорры, карви наподобие его «Хравна», снеки, ладьи-однодеревки с клинкерными бортами, лодки-долблёнки, а рядом стояли телеги с мягкой рухлядь, воском, мёдом и другими местными товарами. В воздухе, густой от самых разнообразных запахов – рыбы, смолы, испарений разгорячённых тел людей – щекотал ноздри. Сразу было понятно: место богатое.

Пока люди сходили с грузом, Бонди стоял на носу и смотрел на город. Впервые, когда пришёл с Ингваром, братом отца, он смотрел на город, как смотрят на огонь в чужом очаге, теперь смотрел иначе.

На следующий день Бонди заново ознакомился с поселением. Оно оказалось не таким огромным, как он прежде думал, но было плотно застроено и делилось на несколько частей. На севере, ближе к реке, теснились мастерские – там стучали молоты, дымили горны. Одни кузнецы работали с железом, другие мастерили украшения, пряжки, бытовые вещи.

Чуть дальше, вдоль реки, тянулись ряды лавок и дворов. Здесь было множество людей из других земель – возможно, из полуденных краёв, из чудинских племён, свеи из прибрежных областей. Здесь стоял гул голосов, в котором северные слова путались со словами на разных, несхожих между собой, языках, и он не всегда понимал, где кончаются одни и начинаются другие. И все люди как-то мирно уживались.

А на возвышении, за частоколом, виднелась укреплённая часть – там, скорее всего, сидит посадник, здешний правитель, хранятся запасы и арсенал. Бонди слышал, что сейчас здесь в наместниках – ярл Рёгнвальд Ульвссон, родич Ингигерд, дочери свейского конунга и жены конунга из Хольмгарда. Говорят, она получила эти земли в приданое и назначила своего человека наместником. Бонди подумал, что хорошо бы поискать его людей – с ними можно о чём-то договориться.

Похоже, Торир, побратим Бонди, пришёл к тому же мнению.

– Богатое место, – сказал он.

– Богатое, – согласился Бонди.

– Остаёмся, – сказал Бонди.

Торир не сразу понял.

– Зимовать?

– Нет. Остаёмся. Насовсем.

Аскель, брат Торира, выпрямился над тюком.

– Говорят, вверх по реке, в полуденных землях, люди богаты, – сказал он. – Зачем оставаться здесь?

– Богатство полуденных земель – чужое богатство, – сказал Бонди. – Мы пришли строить свой дом.

Он посмотрел на своих людей – его взгляд переходил с одного лица на другое, как учил отец.

– Кто хочет идти вверх по реке, того не держу и доли не лишаю. Но я остаюсь.

Торир сплюнул в воду.

– Твоя хамингья нас ещё не подводила. Остаёмся.

Аскель пожал плечами и снова согнулся над тюком. Это был его способ соглашаться.

На берегу уже стоял человек в длинной льняной рубахе, подпоясанной верёвкой, и смотрел на корабль. Он крикнул что-то на своём языке. Бонди не понял его слов, но понял тон: кто такие, что привезли, платить будете?

– Гость, – говорил этот человек, показывая то на корабль, то на Бонди. – Гость.

Аскель рассмеялся.

– Слышал, Бонди? Ты теперь «гость».

Бонди усмехнулся. Гость. Имя для человека, у которого нет своей земли.

*

Первое время жили прямо под «Хравном». Корабль вытащили на берег и под его просмолёнными бортами укрывались от ветров и дождей. Но Бонди понимал – так долго не протянешь.

Место взяли у воды, на краю посада. Лес рубили выше по реке, сплавляли плотами. К концу лета длинный дом стоял – стены из брёвен, врытых в землю, крышу из полос дёрна настелили сразу же, не давая частым здешним дождям загасить огонь в очаге.

Бонди стоял у стены и проводил ладонью по брёвнам. Первый собственный дом в его жизни. Не отцовский, не братнин – свой.

Но одних стен да крыши мало. Привезённое серебро таяло. Корабль требовал ремонта, людям нужна была еда и одежда, а торговля привезённым добром шла не бойко. Бонди понимал – нужно что-то ещё.

Тиун посадника пришёл сам, без зова. Он долго смотрел на «Хравн», на дом, на людей. Говорил он на северном языке медленно, ломано, но однако же понятно: ему часто приходилось иметь дело с северянами, и язык он худо-бедно знал.

– Посадник наш – сам свей. Ему хорошо известно, что свеи – лучшие воины, и мечи у них хорошие. Посадник хочет нанять вас в свою дружину.

Бонди переглянулся со своим побратимом Ториром и сказал:

– Я не служить пришёл.

– А чем мы кормиться будем? – спросил Торир, когда тиун ушёл. – Серебро скоро закончится. А служба – это новое серебро.

Бонди промолчал – Торир был прав.

Утром они отправились на посадников двор. Посадник посмотрел на людей Бонди, расспрашивал про Ингвара, про поход, про корабль. Внимательным взглядом оценил оружие, особенно франкские мечи в ножнах. Потом кивнул: принимайте присягу.

Так у Бонди появился не только свой собственный дом, а ещё и служба.

*

Бонди увидел её на торгу. Она стояла у медовых рядов и торговалась – спокойно, неторопливо, с лёгкой усмешкой. На шее – нитка стеклянных бус, голубых, как лёд на озере возле отцовской усадьбы. И гул торга для Бонди стих. Он стоял и не мог отвести взгляда от словенки.

И тут она подняла глаза и посмотрела прямо на него. Не отвела взора. Не улыбнулась. Просто смотрела, пока Бонди не моргнул первым.

– Это Добрава, – тихо сказал Торир. – Отец её – мытник, ведает сбором налогов с купцов. Даже не смотри, не по тебе.

Бонди не задался вопросом, откуда Торир это знает, и не ответил ему. Он посмотрел на свой длинный дом, на частокол посадникова двора, на берег, где стоял на подпорках «Хравн».

Гость. Человек без своей земли.

Но она смотрела на него не как на гостя. И теперь он знал, для кого построил дом.