Палата№6

‎Глава 1. Тот, кто грыз ремни

‎Данил Воробьёв никогда не верил в призраков. Но призраки верили в него

‎‎Первое, что он почувствовал — холод. Не утренний холод осеннего утра, а другой — сырой, подвальный, проникающий под кожу, как чужие пальцы. ‎‎Второе — вкус. Во рту был металл. Кровь. И ещё что-то горькое, аптечное, как будто он жевал таблетку. ‎‎Третье — боль в запястьях. ‎Данил открыл глаза. ‎ ‎Потолок над ним был белым. Когда-то. Теперь он был цвета старой кости — с бурыми разводами, расходящимися от углов, как трещины на льду. Прямо над лицом висела лампа дневного света в железной клетке. Она не горела. Но подрагивала — будто от сквозняка, хотя окон в помещении не было. ‎ ‎Он лежал на койке. На жёстком матрасе, пропитанном запахом хлорки и чего-то ещё, сладковатого, тошнотворного. Запах старой крови, которую много раз пытались отмыть. ‎Ремни. ‎Он почувствовал их раньше, чем увидел. Кожаные, шириной в ладонь, они охватывали запястья и щиколотки, притягивая его к металлическим скобам на койке. Ремни были старые, потрескавшиеся, но всё ещё крепкие. ‎Данил дёрнул левой рукой. ‎

‎Ремень не поддался. Но что-то изменилось — он услышал треск. Кожаный ремень на левом запястье был надорван. Почти перегрызен. На краях виднелись следы зубов. Человеческих.

Его зубов. ‎‎Он не помнил, как это сделал. ‎‎Он вообще ничего не помнил. ‎‎Данил попытался сесть. Голова закружилась, к горлу подкатила тошнота. Он замер, пережидая, чувствуя, как пульс стучит в висках, как будто кто-то изнутри бьёт молотком по черепу. Постепенно мир перестал вращаться. ‎‎Он осмотрелся. ‎ ‎Палата была маленькой — шагов пять в длину, три в ширину. Стены — облупившаяся краска цвета старой сметаны, местами вздувшаяся пузырями, местами осыпавшаяся, обнажая серый бетон. На дальней стене — прямоугольник более тёмной краски, там, где когда-то висела картина или зеркало. Теперь ничего.

‎Окно — высоко, под потолком, забрано частой решёткой. За решёткой — темнота. Ночь. Или подвал.

‎ ‎Рядом с койкой — тумбочка. Железная, крашеная в белый, с облупившимися краями. На тумбочке — три предмета. ‎ ‎Первое: фонарик. Старый, советский, с рифлёным корпусом. Данил потянулся к нему, насколько позволял ремень, и коснулся пальцами. Металл был холодным. Он нажал кнопку — фонарик мигнул и загорелся тусклым жёлтым светом. Батарейка почти села, но пока работала. ‎ ‎Второе: обрывок бумаги. Жёлтый, помятый листок, вырванный из блокнота. На нём — торопливый почерк, чернила выцвели, но разобрать можно. ‎ ‎Данил подтянул листок к себе. ‎ ‎Пациент 447 (Кросс. Д.) жалуется на ночные кошмары. Утверждает, что «видит их наяву». Увеличить дозу торазина. Привязать крепче. Он опасен. ‎ ‎Кросс. Д. Кросс. ‎ ‎Данил смотрел на эти буквы долго. Что-то шевелилось в глубине памяти — смутное, как тень на дне мутной воды. Кросс. Это имя что-то значило. Но что? ‎ ‎Он перевернул листок. На обороте — другая запись, другими чернилами, более размашистая: ‎ ‎Проект «Тишина» — фаза 3. Объект Ноль проявляет неконтролируемую активность. Рекомендую приостановить эксперименты до выяснения природы феномена. — Проф. Волков ‎ ‎Объект Ноль. Проект «Тишина». Слова были знакомыми и чужими одновременно. Как будто он знал их когда-то, но забыл. Как будто они были стёрты. ‎ ‎Третье: браслет. Больничный, пластиковый, с застёжкой, которую нельзя расстегнуть без ножниц. На браслете — выцветшая надпись: ‎ ‎ПСИХИАТРИЧЕСКАЯ ЛЕЧЕБНИЦА «БЛЭКВУД» ДАНИЭЛЬ КРОСС

‎ПАЛАТА 6

‎ДИАГНОЗ: F44.8 — ДИССОЦИАТИВНАЯ ФУГА ‎ДАТА ПОСТУПЛЕНИЯ: 14.10.1987 ‎ ‎Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой. ‎ ‎Данил уставился на цифры. Потом посмотрел на свои руки. Молодые. Без морщин, без старческих пятен. Руки тридцатилетнего мужчины. ‎ ‎Если его поступление датировано восемьдесят седьмым, ему должно быть... сколько? Шестьдесят? Семьдесят? ‎ ‎Но руки были молодыми. ‎ ‎Он сжал кулаки. Разжал. Пальцы слушались. Это были его руки. Он чувствовал их своими. ‎ ‎Тогда что здесь происходит? ‎ ‎Данил дёрнул левый ремень ещё раз. Ткань затрещала, но не поддалась. Он потянул сильнее, вложив в движение весь вес тела, всю панику, которая начала подниматься из живота, как тошнота. ‎ ‎Треск. Ремень лопнул. ‎ ‎Левая рука освободилась. Данил зашипел — кровь прилила к онемевшим пальцам, возвращая чувствительность тысячей иголок. Он потряс кистью, разминая, потом принялся за правый ремень. С ним было сложнее — целый, крепкий. Но застёжка была старая, ржавая. Данил надавил на неё большим пальцем, потом дёрнул, потом рванул. ‎ ‎Металл скрипнул и поддался. ‎ ‎Через минуту он сидел на краю койки, растирая запястья. На них остались красные полосы — следы ремней, въевшиеся в кожу. Они будут болеть ещё долго. ‎ ‎Данил взял фонарик, встал. ‎ ‎Ноги подкосились. Он схватился за койку, устоял. Голова кружилась, в ушах шумело. Он стоял, глубоко дыша, чувствуя, как холодный пот выступает на лбу. ‎ ‎Тишина. ‎ ‎Впервые он осознал, насколько здесь тихо. Не просто тихо — беззвучно. Как будто звук умер вместе с этим местом. Только его дыхание — хриплое, неровное — нарушало тишину. И ещё капель. ‎ ‎Кап. Кап. Кап. ‎ ‎Где-то капала вода. Ритмично, как метроном. Как отсчёт времени до чего-то. ‎ ‎Данил включил фонарик и направил луч на дверь. ‎ ‎Дверь была железной, тяжёлой, с маленьким окошком на уровне глаз. Окошко было затянуто мутным стеклом, но через него ничего не было видно. Ручка — массивная, круглая. Замок — внешний, навесной. Но замка не было. Только петля, пустая, с оборванной цепочкой. ‎ ‎Дверь была не заперта. ‎ ‎Данил подошёл. Каждый шаг отдавался в ушах гулким эхом — или это кровь стучала в висках. Он положил руку на ручку. Металл обжёг холодом. ‎ ‎Он потянул. ‎ ‎Дверь открылась с протяжным скрипом, который в тишине прозвучал как крик.

Глава 2. Коридор, которого нет на карте

За дверью был коридор.

Длинный. Тёмный. Уходящий в обе стороны так далеко, что фонарик не доставал до конца. Стены — те же, что в палате: облупившаяся краска, серый бетон, разводы плесени. Пол — кафельная плитка, когда-то белая, теперь серая от грязи. Местами плитка отсутствовала, обнажая бетонное основание.

Потолок терялся в темноте.

Данил шагнул в коридор. Под ногами что-то хрустнуло. Он опустил фонарик.

Шприц. Раздавленный, с погнутым поршнем. Рядом — рассыпанные ампулы, стекло, осколки. Он наступил на них.

Данил отступил, сердце забилось быстрее. Он посветил по сторонам.

Коридор был завален. Слева — перевёрнутая каталка, колесо которой всё ещё медленно вращалось, хотя её никто не толкал. Справа — груда инвалидных кресел, сваленных в кучу, как дрова. Их колёса торчали в разные стороны, как лапы мёртвых пауков.

Стены были не просто облупленными. Они были исписаны. Кто-то — или что-то — покрыл их словами. Сотни слов. Тысячи. Одни и те же фразы, повторяющиеся снова и снова, нацарапанные ногтями, нарисованные кровью, выцарапанные чем-то острым.

ТЫ ЗДЕСЬ

ТЫ ВСЕГДА ЗДЕСЬ

ОН ЖДЁТ

НЕ ВЕРЬ ЗЕРКАЛАМ

ОНА ЛЕЧИТ

БЕГИ

ПОЗДНО

Данил читал, и с каждым словом холод в груди становился сильнее. Он не понимал, что это значит. Но что-то в нём — глубоко, на уровне инстинктов — понимало. И это что-то кричало.

Он пошёл вперёд. Наугад. Влево, потому что там было чуть светлее — или ему показалось.

Шаги отдавались эхом. Кафель под ногами скрипел, крошился. Данил старался не наступать на осколки, но их было слишком много.

Он прошёл шагов двадцать, когда услышал.

Грохот.

Металлический. Резкий. Слева, за спиной.

Данил обернулся, вскинув фонарик. Луч заметался по стенам, выхватывая обрывки надписей, перевёрнутую каталку, груду кресел.

Ничего.

Тишина. Только капель — уже ближе, уже громче. Кап. Кап. Кап.

Он постоял, вслушиваясь. Сердце колотилось где-то в горле. Руки дрожали.

Ничего.

Данил сделал шаг назад — и замер.

На полу, у его ног, лежала банка. Жестяная, из-под консервов, с оторванной крышкой. Она была пустой. И она катилась. Медленно, по инерции, оставляя на пыльном полу волнистый след.

Она только что упала.

Он не слышал, как она падала. Он услышал только грохот.

Но грохот был металлическим. А банка — жестяная. Она не могла так грохотать.

Значит, грохотало что-то другое.

Данил поднял фонарик, посветил в глубину коридора. Там, далеко, за пределами света, что-то было. Что-то двигалось. Он не видел что, но чувствовал — как чувствуешь взгляд в затылок. Как чувствуешь присутствие в пустой комнате.

Что-то там было. И оно смотрело.

Данил не стал ждать. Он побежал.

Бежать по коридору было страшно. Кафель скользил под ногами, осколки впивались в подошвы, но Данил не останавливался. Фонарик прыгал в руке, выхватывая из темноты куски стен, двери, надписи.

ПАЛАТА 7

ПАЛАТА 8

ПАЛАТА 9

Двери были заколочены. Досками. Крест-накрест. Как гробы.

ПАЛАТА 10

Заколочена.

ПАЛАТА 11

Заколочена.

Коридор не кончался. Он тянулся и тянулся, как в кошмаре, где бежишь и не можешь убежать. Данил задыхался. Лёгкие горели. Ноги наливались свинцом.

Он остановился. Прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Фонарик дрожал в руке.

Тишина.

Он больше не слышал шагов за спиной. Только своё дыхание. Только капель.

Кап. Кап. Кап.

Он посветил назад. Коридор был пуст. Только его следы на пыльном полу — цепочка отпечатков, уходящая в темноту.

Он был один.

Данил выдохнул. Медленно, через силу. Сердце понемногу замедлялось.

Он посмотрел на стену рядом с собой. На ней была дверь. Не заколоченная. Приоткрытая.

Табличка на двери: ПАЛАТА 6.

Он вернулся. Или никогда не уходил.

Данил уставился на цифру. Шесть. Его палата. Но он шёл вперёд. Он не поворачивал. Он не мог вернуться.

Или мог?

Он не помнил.

В голове что-то щёлкнуло — как переключатель. Картинка перед глазами дрогнула. На мгновение — всего на секунду — коридор изменился. Стены стали чище. Свет — ярче. На полу не было осколков. Двери были целыми. И по коридору шли люди — в белых халатах, с папками, с каталками. Медсёстры. Врачи. Пациенты.

Они шли мимо него. Сквозь него. Не замечая.

А потом картинка погасла. И снова — тьма. И грязь. И тишина.

Данил зажмурился, потряс головой. Что это было? Галлюцинация? Воспоминание?

Он не знал.

Он открыл дверь палаты №6 и вошёл.