Паладин XXI века. Хроники хаоса

Глава вторая. Герой учится летать.

© Copyright Сузрюков В.С.

Паладин XXI века

Книга вторая

Хроники хаоса

Выкинули, будто нагадившего котенка. Сердце бухает от обиды, тело трясёт от злости на всю их семейку. Надо успокоиться и мозгами раскинуть, как домой добираться? Нормальные люди ещё с марта по ночам не ходят и ненормальные тоже, да и если честно – люди как таковые… Чревато травмами несовместимыми с жизнью. В тёмное время лишь нелюди шастают. Видел я парочку таких с расстояния вытянутой ладони – до сих пор ночами кричу. И Юлька та… Ни слова против не сказала.

Пешком домой шпенделять часа три, не меньше. Доберусь за полночь, если очень повезёт.

План со случайностями – неправильный план. Во-первых, моя любимая шкура мне дорога, особенно последнее время. Где сыскать руки, что заменяют медицинскую клинику, со всеми их аппаратами и специалистами? Во-вторых, конец света случается не так уж и часто, душу гложет любопытство увидеть будущее нового мира. И в-третьих, если погибну мама не долго протянет.

Что же делать? Ночевать в подъезде? Почему бы и нет?! У Юльки в парадной тепло. Буржуи треклятые, в любом апокалипсисе как у Бога за пазухой. Только спрячусь, дабы глаза не мозолить.

Ноги понесли вверх. На три этажа повыше на лестничной площадке оказалась пылища в три пальца и нетронутый мусор. Похоже благоразумные хозяева давно съехали. Меж трубой мусоропровода и стеной отыскался укромный уголок. Усталые коленки хрустнули, взмокшая спина подпёрла холодный бетон. Вырвался вздох. Ну ничего… Одет тепло, до утра авось не замёрзну. Вдали капанье воды, плач младенца, где-то лает собака ей в ответ в вентиляции волком воет ветер.

Да, много я сил потратил на её Костю. И духовных, и физических. Тупой взгляд упёрся в мумифицированную оранжерею на светлом подоконнике. Густо пахнет приторным, свешиваются засохшие заросли посмертно ароматных цветочков. Секунды резиной растягиваются в минуты, сердце замедляет бой, память гасит мельтешание красных лиц и злых глаз. Психика пережёвывает обидные Юлькины слова. Резкие голоса утопили немало Титаников многочисленных комплексов и теперь айсбергами тают в глубинах подсознания. На грудь словно наваливается камень, организм цепенеет. Задремал.

Вдруг в голове взорвалось, я подпрыгнул, кишки провалились в пятки. С силой вздёрнуло вверх, я заорал:

– Аааа!

А дальше хрип. Грудь сдавило, одежда тисками выдавливает кислород, воротник врезается в горло. Челюсти словно рыбьи бессмысленно кусают воздух. Сквозь слезы на ресницах наконец разглядел толстую недовольную шайбу, поверх шкафа в камуфляже. Охранник! Качок за грудки держит в свободном полёте, ладошка по щекам приводит в чувство. Лаской и пониманием не пахнет… Отнюдь. Воняет немытыми телами и кровью, что вот-вот брызнет из глаз и носа.

И я полетел, в смысле за пределы двора, ноги перебирают исключительно декоративно. Мускулы у верзилы атас. Тридцать метров переть словно плюшевого медведя и не вспотеть. У поста охраны крепкие руки самолётиком швырнули за ограду мордой вперёд, я носом протаранил грязь газона.

Здоровяк в напутственной речи не так уж и зло пробурчал:

– Чтоб ты, шкетяра, через пять минут за километр отсюда был! А то урою! Живо! Придурок!

Я встал. Мозг выдает концерт Моргенштерна. На зубах скрипит земля, искусанные губы жуют и выплёвывают грязь.

Тяжкий вздох. Мелко дрожащие руки стряхнули мусор и песок. Подонки! Жалко им что ли?! Теперь думай, куда податься. На произвол судьбы гостей не оставляют, у любого народа ­– гость священен. Не по-человечески… Юля перед лицом мамы за меня ответственность брала. Не ожидал от неё. Ну и пускай… Костя вылечится от сахарного диабета, зазнайка непременно поймет, кто неизлечимое вспять обратил. Не этот же высокий зануда? А меня уже на свете не будет, гопники голову открутят или тварь сожрёт. Придёт эта коза белобрысая извиняться, а мама ей и скажет: «Так он же и не вернулся», «вчера труп нашли изуродованный, на моего Льва похожий, иду на опознание». И как в плохом сериале тогда и раскается, поймёт, какого парня сгубила… Но… будет поздно… Или так… Придёт на могилку, а там ава моя и будет биться и волосы рвать, не совсем же она хладнокровная.

В груди от фантазий холодеет, дыхание сбивается. Едва не всхлипнул, чуть не пустил слезу по самому себе.

Тьфу… Расчувствовался… Заранее… Маразм прогрессирует.

Обязательно прорвусь! Назло! За пазухой два батончика, конфеты, поллитровка воды и мандаринки. Дойду с комфортом. Как там в песне поётся?

И если есть в кармане пачка Rafaell;

Значит все не так уж плохо на сегодняшний день!!

От злости настроение подпрыгнуло как курс биткоина. В конце концов провидение подкинуло отличный козырь, глупо ныть и рефлексировать в пустоту.

Я засвистел мелодию, ноги понесли прочь. Каждый следующий шаг тверже и шире предыдущего. Через минуту почти бегу. Расстояние отдаляет от неприятных воспоминаний и новых врагов. Лишь позже мозг клюнула здравая запоздалая мысль о привычке к постоянному бегству от проблем, ­вместо напряжения воли, способности настоять и решить задачу на месте.

Глава вторая. Вечерняя прогулка, в которой герой спорит с Карлом Марксом

Юлина семья проживает как бы и в центре, и на отшибе. Многоэтажная свечка дома единственная в городе вгрызлась в охраняемый массив природной зоны. Бор не решались рубить ради банального расширения даже в советские времена, грядущим поколениям берегли оазис архаичной природы. Кто ж знал, что потомки не пожелают быть людьми, а захотят быть бизнесменами?

Тыловой фасад дома смотрит на сосновый лес с тысячелетней историей, на многочисленные хатки белок и гнёзда краснокнижных птиц. Парадная сторона гаражами и подъездными путями обращена на экономический центр. Где навороченные и круче чем яйца после часа варки небоскрёбы, с ещё более крутыми обитателями. Особых маневров в маршруте не придумаешь. Два варианта – идти напрямик в город или забирая правей в обход, как ехали на велике. Дневная поездка не понравилась, особенно парки – сплошь бандитские лица. С Мишей, Юлиным охранником и его пистолетом перемещаться запросто. Но одному и вечером?

В центре города даже вечером хватает людей. А далеко-далеко впереди и справа на возвышенности стальные прутья забора, за ними стена деревьев обширного зелёного парка. И безлюдно в ноль. Интуиция подсказывает, что не просто так, воображение рисует мрачные картины фильмов ужасов. Туда мне точно не надо…

Нет, увольте… Буду держаться ближе к людям.

Котёл эмоций тухнет, гормональный откат. Прошёл пять минут, а рот растягивается в могучих зевках. Тряхнул головой, гоня сонливость прочь. Это я зря, напряжённый взгляд пробежался по странностям нового мира.

В первую очередь притягивают внимание багрово-красные, будто неземные небеса. Солнце лишь угадывается над крышей далёкого небоскреба, алый диск закрыт турбулентными клубами облаков и пожарищ. В выси под тучами смога в сторону башни телевышки углом прёт бесконечный косяк птиц. Получается, примерно на юг… Хм… По идее весна и птицы должны лететь на север. И сколько их там? Небо сплошь в черных точках с крыльями. Пятьсот? Тысяча? Утки, то ли гуси, в общем нечто крякающее, лебединообразное. По телеку и инету не припомню, видел ли когда-нибудь такие масштабы миграции пернатых… Крылатые лемминги… Зрелище враз как тортом в морду, окунает в глобальность катастрофы настигшей планету.

Прямо на меня гуртом валит семья в полтора десятка взрослых с детским выводком на пяток голов. У двоих мам ревут младенцы, звякает груз, хором шлепают сапоги. Объемные рюкзаки торчат выше голов, удивительно как некоторые ноги переставляют. Когда поравнялись разглядел плечистых женщин, крепких пенсионеров, брюхастых мужчин и немощных тинэйджеров. Обычная современная семья, где всё с ног на голову.

Хорошо живут, месяц диеты, а щекастость поперёк лица шире.

Я посторонился к обочине. Улица не широкая, меж бордюр в лужах с талой вонючей водой по колено завалено грязью и мусором. Более-менее чисто посередине, вытоптана тропка. Лица мрачные, даже дети молчат, натужно пыхтят под скарбом. Бренчат многочисленные кастрюльки, ложки инструменты, средства гигиены, банки.

Мигранты усталые как верблюды, прошли впритирку, на меня даже взгляд почти никто не бросил, идут, уперев взгляд под ноги. Пахнуло потом, духами и заботами. В принципе даже десять км неподготовленному человеку за глаза, чтобы сдохнуть от усталости.

Позади колоны чешет лапой щетину широкомордый чуть скуластый мужик и объясняет очень похожему на него, только лет на тридцать постарше крепкому деду:

– Да, ёшкин кот! Батя!! Я те пятый раз уже говорю. Свои люди у меня в Кольце! Нах нам твоя Макаровка!

– Свои, не свои, тьфу! А будто в Макаровке тебе чужие!? Кровь родная!! Своя рубаха, она завсегда к телу ближе и сдался ты кому в своем Кольце!

– Батя, харе гнать! Родня… Седьмая вода на киселе! А вот у меня там, в Кольце, кореш армейский… Лучший! Я тебе говорю, цельный полк подогнали, порядок наводят! Бандосов к ногтю прижали и вода и жратва есть! А Серый – капитан, а не хрен с забора!

– Эх, и в кого ты такой наивный! Вот попомнишь наши с матерью слова, когда тебя на амбразуру грудью кинут! А нас всех припашут от рассвета и до заката на нужды полкана. Чужими заботами жить будем!

– Времена такие, что вместе держаться надо! Батя, ты же советский человек, почти стахановец, и чё, лопатой боишься махать? А знаешь чё? Мы лучше…

Не разобрать, чего там «лучше». Колона удалилась ветер сдул голоса.

Обсуждали Кольцовку. Дачный посёлок с особняками в тридцати км от города выше по реке. Базы отдыха и санаторий. И похоже, на то, что там военные окопались… Зарубка на память… Интересно, а полк, это сколько?

Я обернулся вслед беженцам, на пару минут задумался. От волнения не заметил, как начал грызть ногти. Группка движется в ту же сторону откуда только что и я приковылял. Ах да, там же за домом в лес тропка для лыжников и других ЗОЖников. Помню годичной давности скандал: защитники природы возмущались, что им экотропу сломали. Мэрия тогда решила – что мать наша – не фраер, может и подвинуться.

Доигрались местные и другие халды. За гордыню и неуважение вмазала хуком справа и хорошо так, до нокаута. Непонятно ещё, откачают человечество или нет. А ведь может и с ноги добавить. Есть во всей кутерьме с эфиром нечто глобально-справедливое. Сколько угодно можем плевать на природу, утрётся. А если харкнёт она, недолго захлебнуться.

Люди бегут и нам с мамой, кровь из глаз, но бросать всё нажитОе и валить, искать приют где-то подальше. Пока ещё есть куда. Дом в деревне имеется, но без хозяев займут…

Над лесом в расплывающейся на горизонте далИ в чащу шваркнули три ветвистых молнии разом. Готов поклясться, в той стороне если и есть тучки, то лишь от дыма пожарищ. И грома нет… Тьфу на эти непонятки… И на сердце так нехорошо, будто сопливая корова лизнула. Пойду я…

По мере приближения к панельным домам народа в поле зрения даже навскидку больше чем днём.

Обычные прохожие, что до бровей загружены проблемами и грузами самого разного назначения. Взгляд пробежал по ближайшим. В кустах перед бойлерной две женщины волоком прут доски-плахи, за ними следом детвора с ведрами, полными барахла. Старик корёжится небольшой флягой. Судя по весу – вода. Перпендикулярно мне по проулку парняга надрывается с тележкой через горки мусора. Три компашки подряд пробежали с носилками гружеными кирпичами.

Я ускорился до предела. Минут через десять резко потемнело, будто затмение. Глянул на запад. Солнце опустилось меж высоток, ореол светила за нездоровой чернотой дымов. Протуберанец заплелся в архимедову спираль – полная эзотерика или как ещё назвать подобные извращения реальности.

От стресса в животе квакнуло. А не пора ли подкрепиться? Рука залезла в карман за мандарином и уже потянула фрукт, как меж цитрусовых кончик пальца наткнулся на то, чего там быть точно не должно. Нечто металлическое, длинное и рельефное.

Ногти подцепили и потянули к глазам предмет. В закатных лучах заблистали алмазы в красноватом металле. Золотая цепочка из драгоценных нитей сложнейшего плетения, инкрустированная камнями. По ходу Юлька сунула. Типа плата цыгану за визит. Да точно её украшение! Вспомнил, видел на ней недавно… Надеюсь, не сам стырил. Я же в неадеквате был. Зная запросы мажористой чики, вещица может стоить дороже моих органов вместе взятых. А я блестшку на показуху держу, типа добрые люди подходите, голову отрезайте, забирайте! Взмокшая ладонь скомкала пару-тройку квартир в кулак. Статусная вещь. Магнит неприятностей. Выкинуть – рука не поворачивается… Юлька адекватно оценила новые валюты. Золото ­– оно всегда золото. И мало ли что случится….

Рука полезла за шиворот, появился затёртый потемневший алюминиевый крестик, на цепочке из того же металла. Старая цепь полетела в канаву, её место заняло дорогущее украшение.

Дальше путь ведёт меж респектабельных элитных новостроек, но вначале через обширные придомовые территории. Я поморщился и поёжился, пустырь, людей мало. Бегом миновал разгромленные жерла гаражей, где машины похоронены, а чаще сожжены и разобраны до остов. Запах тухлятины, общественного туалета и гари. Стены как в пещерах от пола до потолка изрисованы свастикой, тремя шестерками, двойными молниями, повешенными людьми, рогатыми мордами и прочими устрашающими кракозябрами. Я не эксперт-медик, но засохшая кровь именно такая, темно коричневая. Хотя кто знает, может и краска…

Пошла жилая застройка. Доносится шум и гам, тянет ароматами дешёвой столовой на вокзале – дымом и застарелым горелым жиром. В моём районе такого столпотворения не бывает. Соседи такие же: каждая квартира и тем более подъезд – сами за себя. Люди таятся, нет и намёка на взаимопомощь.

Время ужина и здесь всё по-другому. Ночи длинные и холодные, в квартире не приготовить, логично готовить пищу на сутки вперёд. Экономишь дрова, греешься, заодно коротаешь темное время суток рядом с плечом товарищей. Насколько я от мамы слышал в ближних от нас домах и у соседей, с продуктами тяжко. Мало кто вовремя хватился и успел разжиться и цены взлетели. А местные здесь не бедствуют, особой экономии не вижу, будто общиной живут. Когда голодаешь – делиться не будешь.

Выбор. Идти напрямки или срезать по дворам? Второй вариант предпочтительней, так и поступлю.

Дорогу преградил геометрически строгий заборчик из сетки рабица и словно зубья гигантской двухметровой расчёски в виде забитой арматуры и труб. Со стороны котельной и пустыря вообще плиты стоят. Ограждение добротное, ровное. Даже трактор застрянет. Настоящее фортификационное сооружения. Видно, что вложено много сил и времени. Но ворота сейчас открыты, проходи кто хочешь. Четверо мужиков хлебают чай за пластмассовым раскладным столиком на таких же стульчиках из одного набора. К стеночке привалены два карабина. Самодельный навес прикрывает от возможных осадков. Караул увлеченно режется в карты, я рискнул проскользнуть мимо. На меня оказалось всем плевать, я поспешил дальше в тень дома.

А здесь совсем темно. Мутное затмение виновато и двадцатиэтажка так стоит, что напрочь отрезает от лучей закатного Солнца. Голова закрутилась на триста шестьдесят градусов. Людей много, словно и не съезжает никто. Интересно, это у них особые условия, или оазис инициативных? Организовались, отгрохали десяток туалетов, умудрились вбить две колонки, на фиг знает сколько метров вглубь грунта холма, огородили большую часть двора забором и поставили пост с караульными.

И договориться надо, и быть уверенными, что усилия оправдаются. В неспокойные времена и соседи могут скомуниздить нажитое непосильным воровством добро. Как и твои собственные так и залётные. И самое главное, должны быть ресурсы, что так активно защищают. А стимул у ребят есть. Наверняка чем-то серьёзно разжились, раз никто сваливать и не думает, наоборот, судя по горам земли и траншеям, стройка только началась. Есть стимул вгрызаться в землю.

Ряды лавочек и люди на них верхом придают территории похожесть на актовый зал под открытым воздухом. Не ахти какие сооружения из подвернувшегося под руку хлама, пластиковой и бытовой техники. Стиральная машина, если положить её на бок – отличная табуретка, не хуже IKEA-вской. Седушки лицом к теплу и свету. А хорошие доски идут на нужды поважнее, например, на заколачивание окон. До третьего этажа включительно превращённые в сплошную глухую стену. Бодро пыхтят печки-буржуйки и переделанные из-под отопительных котлов конструкции.

Дом тянется удавом, будто китайской стеной огородили всемирную сходку цыганских таборов. Жизнь бурлит, пылают костры. Я лавировал меж небритых и слегка чумазых личностей, что готовят горячее, ломают мебель на дрова. Женские, детские и пожилые фигуры шьют, моют, укачивают грудничков, да и просто греются и греют уши. Задорно булькают ароматным тушёночным варевом кастрюльки. Дурно пахнет кофе, жженым ячменем и переваренным чаем. На километр разносится металлический стук посуды, слышится пьяная брань, недовольные, нередко пьяные голоса на все лады крестерят тяжелые времена.

Время от времени на меня падают подозрительные взгляды. Но как раз тот случай, когда хилое сложение и шмот десятилетней давности – лучшая маскировка. Да и вряд ли здесь все знают друг друга в лицо.

Суровая обстановка не отменяет смех и песни, скорее наоборот. Под музыкальное сопровождение люди и кушают. Отдельно ржут и жрут группки молодёжи, кучкуются у собственных источников чадящего пламени из шин, пластика и прочей, теперь никому не нужной химии. Ноги понесли мимо скопления жильцов на просторной детской площадки. У радуги весело потрескивает большой костерок. Над ним тренога с ведром, ветер доносит запах зелёного чая с мятой. Потягивают чифир, кто-то курит, пахнет анашой. В трех шагах гора хвороста мне до пояса. Бородатый и лохматый будто дикий зверь мужик восседает на качелях. Он и есть центральная фигура сборища. Крепкий торс наклонился, будто собирается кувыркнуться вперёд, глаза горят, в руках гитара. Пальцы музыканта с бешеной страстью терзают струны, словно под приступом пытается их порвать ногтями. Льётся обрывистая злая мелодия. Костровой – седовласый щуплый мужичок – привстал – пошерудил пламя, кинул охапку.

Ярко вспыхнуло, пахнуло жаром, пламя огня поднялось до третьего этажа, искры взметнулись к звёздам. Толпа охнула, подалась назад, пара голосов обматерили слишком старательного кострового. Лишь бородач не шелохнулся и затянул песню.

Стало светло, за двадцать шагов видны морщинки хмурых парней не старше меня, симпатичные личики одетых капустой девчат, ловлю тревожные отблески взглядов взрослых.

Красные от дыма глаза и нескобленая щетина придаёт агрессивности. Лишь щуплые девчачьи фигурки жмутся друг к дружке и несколько разряжают обстановку. Я остановился послушать. Тоскливый, сильный и чуть пьяный голос гипнотизирует и надрывно выводит:

В мире нет больше чести, отдано всё по двести

Смерти час, жизни миг ­– для дельца лишь ярлык

Торгаши даже маму свою – продадут за маржу

Вместо сердца – расчёт, а любви – задний ход

Только вряд ли устроит – с чем останусь потом!

Если в Бога кто верит – всё одно из-за денег

Свечи держат в руках, искры злата в глазах

Губы шепчут «прошу» – но лишь слышно «хочу»

Слов молитвы цена – нынче кратно мала

Только душу не взвесишь, грехи не оценишь

Злоба душит и рвёт, жить добру не даёт,

Кто помянет Иисуса – тому глаз вынут вон;

И на пару святых, выйдут сотни Иуд;

Поцелуи, которых – брызжут ядом гадюк,

Только с кем я в строю в вечность мира пойду?

Люди были жульём, люди стали зверьём;

Нахлебались крови, как сорвались с цепи

И теперь – упыри – лютой ночи цари

Разорвут и пожрут, насыщая тела

Пищевой пирамидой попирая тебя

В мире нет больше чести, отдано всё по двести

Смерти час, жизни миг ­– для дельца лишь ярлык

Торгаши даже маму свою – продадут за маржу

Вместо сердца – расчёт, а любви – задний ход

Только вряд ли устроит – с чем останусь потом!

Всё бы ничего, но слова лишка депрессивные. Под впечатлением я подходил к компании всё ближе.

– Ой, – вырвалось у меня, когда по спине прилетело доской. Я присел, голова спряталась в плечи, обернулся. Нет, это всего лишь ладонь размером и тяжестью с кирпич. Её обладатель – широкий мужик лет пятидесяти в восточной тюбетейке. Маленькие глазки-пуговки свёрлами буравят насквозь. Я подумал, что у меня двоится в глазах, но нет. По бокам от мужика двое одинаковых парней вполовину его моложе, близнецы. Щекастые, лицом больше смахивают на одинаковых бульдогов. Похоже, недавно резко схуданули. Килограмм эдак на десять. В глазах двойняшек плещется алкоголь пополам с весёлой агрессией. У «бульдогов» в поясные ремни симметрично заткнуто по мясницкому ножу, и шмот одинаковый под копирку. По-любому для прикола. Лидер вооружен серьёзней. Кобура на поясе, из-под крепкой ладони проглядывает вороненая рукоять. Специально пальцы растопырил, чтобы виднее было. Все трое в чёрных бушлатах, в таких обычно щеголяют ЧОПовцы и у каждого полоска нашивки слева на груди – «Дружина».

Глаза главного пробежались по моей фигуре, словно ищет к чему прицепиться. Лицо его посуровело ещё больше, челюсть выдвинулась вперёд, он грубо урывками, словно сторожевой пёс прогавкал:

– Привет. Я Вася. Это наш двор. Охраняемая зона. И я тебя не знаю, Миха тебя не знает. Костян ваще в гробу видал. Ты кто такой? Дела здесь? Пригласили? К бабе?

– Дддаа нетт… Я пепепрроходил просто… Ннуу… Ммимо…

– Шёл мимо, так иди… В общем. Подальше…

– Ххорошо… я ссейчас, ппростите.

То ли Миха, то ли Костян добавил:

– Писец те, дрищ, если у ДОМа чо пропало! – именно так, грудным голосом выделяя слово «ДОМ» он и сказал. Рука молодого верзилы влепила мне мотивационного леща по шапке. Я подпрыгнул, будто подстреленный заяц, рванул вперед быстрее любого ушастого. А позади раздавался хохот и свист местных. Пулей миновал пост охраны с толпой молодцов, заполучил пендель под зад.

Пять минут бега и неприветливая коммуна далеко позади.

Охрана? Часовые? Или как их там, дружина? Больше похожи на рэкетиров! Запыхался, перешёл на шаг, да и привлекать лишнее внимание неохота. Редкие встречные косятся, отодвигаются к стене.

Желание контактировать с людьми отпало напрочь. Ну и фиг с ними, увидел и забыл. Я дурак – уши развесил, будто на прогулке.

От рефлексии отвлекла гам и сутолока метрах в ста от меня. Большая толпа. Посередь улицы под сотню тепло одетых мужчин и женщин. Раздаются невнятные крики и мат. Вроде конфликт между собой, хотя непонятно. Я развернулся в проулок, лучше сделать крюк. И как позже подметил глаз, также поступили и ещё несколько прохожих.

Дунул порыв ветра, особенно густо пахнуло дымом, закашлялся, глаза брызнули слезами. Не все костры одинаково полезны для нашего здоровья. Даже при резко упавшей численности населения агломерации едва не живём друг на друге. Ну сколько нас тут было? Ляма полтора с хвостиком? Со всеми этими мигрантами, эмигрантами, вахтовиками и прочими… Два, максимум. Ну больше ляма уехало точно… А остальные?

Где на каждый день найти достаточное количество дров? Да и тем более, деревья и ветви нужно пилить, чурки колоть. А потом и тащить на своём родном горбу. Потому и жгут химию, что пыхтит отвратно. А ещё и пожары… Те, что специально разводят... Реликтовым лесам рядом с Юлькой и паркам жить осталось не так уж долго. Дровами в печь, либо забавы ради спалят…

В подтверждение мыслей слева открылся вид на пылающую офисную многоэтажку. Стекол давно нет. При полном отсутствии ветра яркие искры в густом дымовом одеяле поднимаются ввысь на добрую сотню метров. Пламя питается исключительно синтетикой и уже неделю даёт могучий столб дыма, что упирается в тьму небес и подпирает их одним из Атлантов.

Багровый свет жутковато озаряет окрестности, свинцовый смог давит на легкие и психику. Вновь неожиданный порыв ветра и снёс дым в лицо, я закашлялся, из глаз струёй брызнули слёзы. Мне взрослому в такие минуты тяжеловато. А в городе полно хроников, детей, беременных женщин и стариков. Пока полно. Ох и недолго протянут…

Больше через дворы не ходил. Исключительно по улочкам, избегал слишком мелких. Ноги подрагивают, всегда готов дать дёру. Минут через десять на перпендикулярном моему проулку в сумерках углядел силуэт танка. Гусеница сбита и в десятке метров на асфальте, сама боевая машина заползла с груды автомобилей на разбитую стену. Асфальт переломан кусками, вспаханные борозды до колена. Впечатление, будто нечто большое вмазало танком, он корпусом влетел в препятствие, где и заглох.

Дважды встретились военные. Патрули серьёзные, с автоматами, на торсах разгрузки полны магазинов, на плечах дождевики, рядом семенят матерые служебные овчарки.

Тьфу… Только иллюзия безопасности, порядка и наличия государства. Мираж и тухлая видимость. В мой район давно представители органов не захаживали.

Если военный патруль навстречу и нет возможности свернуть, лицо принимает безобидное выражение. Опасаюсь всего, как настропаляла тетя Варя. Я паспорт взял, не забыл, и никаких преступлений за душой, но властей боюсь не меньше гопоты.

Хотя что им до меня? Молодёжь двадцати лет. Взять с меня нечего, кроме почек с камнями. И не я один запоздалый пешеход. Солдатские мозги загружены проблемами серьезней, чем доходяг трясти. Лица мрачнее негритянских физиономий в шахте, зелёные бушлаты и берцы в пыли и грязи и взгляды – угрюмые, словно у бойцов отступающей армии. Собаки измождены не меньше хозяев. Интересно, где сейчас казармы и как квартируются офицеры?

Всеобщий бардак провоцирует хаос и конфликты. Болевых точек в стране не счесть и на калькуляторе. Сколько той армии? И кто захочет служить всеобщему благу, когда люди с пелёнок кормятся лишь высшей ценностью собственных интересов. В темноте одеяло каждый тянет на себя. Если военный люд по привычке ещё не начал массово разбегаться к семьям, до того момента недалеко.

Из дальних регионов новостей давно нет, но имеются у меня подозрения, что там много хуже и в полной мере бардак до нас ещё не докатился. Даже в десятую долю. Агломерация в зоне комфорта. Не близко и от госграницы, и от других больших городов.

Даже здесь и сейчас остатки цивилизации и охрана покоя сильных мира сего требует совокупной мощи всех наличных ресурсов. А непривилегированные обыватели обходятся уж как-нибудь своими силами… Что ждёт общество дальше?

В размышлениях не заметил, как миновал лучший квартал города. Солнце помахало бардовым лучиком и скрылось до завтра. Я бы не сказал, что темно так, что хоть глаз выколи. Дурная люминесцирующая краснота облаков уходит медленно. Ориентироваться возможно и по естественному освещению. Да и блеск огней многоэтажек в качестве городских маяков. А тусклые звезды и серп Луны подёрнуты дымкой смога и не различимы.

Ноги ведут прямиком по проезжей части. Шаги далеко раздаются в пустоте улиц. Потянулись дома постарше. Людей почти не стало… Что интересно, больше всего боюсь наткнуться и увидеть трупы, но почему-то ни одного мертвеца. Убирают или кто-то съедает? Допустим те же собаки.

По мере продвижения глаз подмечает интересные мелочи, что в старом городе кишмя кишат, но пропустил при гонке на велике. Например, надписи на фасадах стен, кривоватые щиты билбордов.

«Бьюти-услуги за еду. Качественно. Дёшево» и адрес. «Требуются крепкие рабочие на копку земли. За городом. Есть общежитие для переезда с семьей до трёх человек», «В г. Шахты требуются рабочие руки на добычу торфа. Примем всех желающих, в том числе и детей!!!», «Продаём пиво, самогон, брагу. Объёмы любые. Бартер», «Куплю старые машинки с ручным и ножным приводом. Цены договорные», «Продаю ливер и шкуры», «В бывшую военную организацию требуются люди с опытом». Так посмотришь на рекламные щиты и душа радуется, вроде и хорошо всё, главное больше ни на что другое внимание не обращать...

А через дом, через два, прямо на стенах потянулись крупные буквы, иногда целые тексты. Густо и добротно на приличной высоте, местами с потёками, чаще с ошибками. Словно спешно метили территории. Иногда изображения ножей, топоров, черепов, костей и кривых рож. Смысловое наполнение граффити меняется от улицы к улице. До улицы Дзержинского надписи типа «Бей жидов –спасай Россию!» «Хороший чурка –мертвый чурка», «Режем черные глотки –недорого, надёжно, работаем круглосуточно», «Белый рассвет», «Моя борьба».

От базарной площади и до фермерского рынка текстовка поменялась:

«Мы здесь хазяива! Руские сабаки – малитесь!», «Сражайтесь с теми из людей Писания, которые не веруют ни в Аллаха, ни в Последний день, которые не считают запретным то, что запретили Аллах и Его Посланник, которые не исповедуют истинную религию, пока они не станут собственноручно платить дань, оставаясь униженными», «Русские – добро пожаловать в ад!», «Убивайте многобожников, где бы вы их ни встретили, и изгоняйте их оттуда, откуда они вас изгнали!», «Русачок – тебе тут не рады», «Ахмет здесь Хан!», «Кафиры – покайтесь!».

С фермерского и до Павловской надписи прославляли некого рыжего. «Рыжий – крыша», «Бригада Рыжего», «Менты целуют Рыжего в зад»

Чёт страшно на шоссе… Поверну к городской застройке, к дворам, подальше от красной линии. Сполз на обочину, развернулся в направлении видневшегося параллельно шоссе проулку, миновал мертвые столбы освящения, большой разгромленный магазин, вышел меж домов.

Адекватных и семейных завсегда больше, чем агрессивных и злых. Сквозь самодельные заборы проблескивают огни очагов, кричат дети, уши рвёт ругань взрослых. Из окон девятиэтажек выбиваются тусклые желтоватые блики самодельных лучин и свечей. Классовое различие уровня жизни людей из «элиток» и «местных» видно без микроскопа. Здесь поголовный пьяный ор алкашей, хуже одежда, большее число маргиналов. Окон, со следами жизни гораздо меньше, чем разбитых, заброшенных и заколоченных. Квартал стремительно превращается в гетто.

Пришлось резко свернуть в подворотню. На встречу вышел коротыш, что даже в сумраке видно, что дергается будто к нему подвели двести двадцать и нехорошо так на меня смотрит. И трое подозрительных верзил с битами на противоположной стороне улицы. Откуда их столько повылезло, наркоманов и психов? Запаришься менять траекторию и прятать глаза от их мутных взглядов. Но судьба благоволит, проносит от приключений.

Каждый пройденный километр опускает настроение на градус. Разгром, разруха и разложение и блямбы пожарищ. Вершиной коллапса – тысячи и тысячи встрявших автомобилей, ржавеющих рогатых трамваев и троллейбусов. По поводу последних не уверен, они до апокалипсиса были не презентабельней.

По проулкам блуждал ещё час, стемнело напрочь. Плюсом, что в темноте девушке красивее, минусом, что их здесь днём с огнём не сыскать. Усталые ноги вынесли в кварталы и в лучшие времена собой представлявшие трущобы. Как в другое государство попал, особенно после «старого рынка», где пошла старо-советская застройка тридцатых годов. Праздно прогуливающиеся пропали. Да и вообще, люди. Не то что простых гуляк не видать, а даже влюбленных парочек. В самые тяжёлые времена гормоны обычно перебивают любое здравомыслие. А где непременное украшение лавочек – алкаши, гопники и собачники? На редком балконе мелькнёт светлячок зажжённой сигареты и всё. Дворы пустые. Костер видел ну может раз и то издалека. Где тысячи жильцов, что готовят ужин, празднуют торжества, выгуливают дорогих сердцу собак? Прячутся?

От силы человека три видел. Прохожие передвигаются бегом. Из-под капюшонов в мою сторону настороженные взгляды. Да и сами они какие-то подозрительные... Я бы с ними на одном поле селфи делать поостерегся. Держался на стороже, никого не подпускал ближе двадцати метров, пускай попробуют догнать, если что… Уже проверено, когда надо – бегаю быстрее гепарда.

Поднявшийся свежий ветерок раздул облака и дым. В небе кокетливо заискрили огоньки далёких звёзд, заблистал рог серо-голубой Луны. Я вздрогнул, тряхнул головой, протер глаза на три раза. Причудилось или на фоне Луны махая крыльями только что тяжело пролетело нечто массивное и рогатое…? Точно пару секунд видел! Да ну вас…Тьфу… Лучше даже не думать, что это… Но под коленками так и затряслось.

Вышел к небольшой площади у перекрёстка – ноги, не спрашивая разрешения у заторможенного мозга, повели в обход по ночной тени. Светиться по центру хочется даже меньше, чем шляться во тьме. Нервы шалят всё сильней. Трясёт, как в лютый холод, поход кажется тупейшей авантюрой. Свернул на длинный тракт, что артерией пересекает район по диагонали и уходит за город. На тот самый, за которым я уже несколько недель, пощёлкивая семечки, наблюдаю с балкона за толпами мигрантов.

От вечерней прогулки в желудке засосало. Зажевал сникерс, арахис хрустит так громко, что от каждого собственного жевка я в страхе приседал. Так и кажется, что эхо от орехов в пустой черепушке слышно в Москве. Заел фруктами. Еда роскошь и вершина счастья. От однообразия рациона, или влечение к дефициту. Даже обидно, что мышление зависит от сущего пустяка: набил кишки – мысли поскакали по одной дороге, не набил – по второй, набил, но не так – по третьей. И где я разумен? Где свобода воли?

Я приблизился к очередной хрущёвке, переводя дух, руки опёрлись о решётку магазина. Взгляд поднялся вверх, я пригляделся в то место, где должна быть табличка на верху стены. Внимание привлекло натянутое меж окон третьего этажа брезентовое полотнище с вышитой надписью: «В этом доме состоялось заседание чрезвычайного военного трибунала Фрунзенского района. Согласно приказу №1532, 21.04.27. за мародёрства, разбой, изнасилования и убийства решением чрезвычайной судебной комиссии к высшей мере наказания приговорены: Гаврилов А.К, Аджибулатов М.Г., Хизруллам А.Х., Куценко О.Ю., Ким А.Л. и ещё пара десятков фамилий» и в углу так сказать, мелким шрифтом приписано: «Является особо ценным государственным имуществом. Снятие, сокрытие, хищение и порча информационного баннера приравнивается к мародёрству».

А ведь совсем на днях расстреляли – позавчера. Вполне ясного, что грозит за порчу красного уголка так сказать, но уже поверху рукой вандалов приписано: «Мусорок в могилу лёг, крышка гроба сверху хлоп», «Кровью суки захлебнётесь», «Мочи красножопых!». Активная политическая жизнь в городе… Время словно ускорилось втрое... Как хорошо, что я в своём болоте комфорта дома всю движуху просидел.

Вернёмся к нашим баранам… Табличка говорит – номер двести шестьдесят семь. Трехзначный номер дома указывает, что ещё пол часика, потом направо, чтобы срезать петлю – и там минут пятнадцать. Хотя дорожку я выбрал, конечно, кривее некуда.

Слышен лишь шорох шагов, дыхание, да шуршание одежды. Редкий хруст подошв – самый громкий шум в округе. Только иногда поскрипывают шарниры открытых дверец авто. Завалы брошенной техники миную с опаской. Мало ли, что за тварь или человек залезли в открытый салон.

Полный желудок и отсутствие серьёзных происшествий вопреки здравому смыслу настраивает на благополучный исход, несмотря на буквальный конец цивилизации. Куда ни глянь лишь мрачная пустота абсолютно безлюдных кварталов. Спальные районы выродились в могильные. По идее здесь обитают десятки тысяч заводчан, пол века назад нахватавшие халявные квартир. Что за нАпасть заставляет таиться? Ни человека, ни кошки, ни хромой дворняги. Хоть бы ворона каркнула. Ушли? Вряд ли! В моём доме вроде уезжали, уезжали, до сих пор половина на месте. А здесь из квартир – лишь глухая тишина. Мысль пошла дальше, вспомнилось тёть Ленино предупреждение, что рядом с кладбищами лучше не появляться. И настроение сразу испортилось. Рядом парк отдыха, что разбит большевиками на дореволюционных костях дворянского кладбища.

Район изначально странный. Стоит на отшибе, даже отдельным поселком на некоторых картах числится, несмотря на то, что и многоэтажки здесь и продолжение тех же самых улиц. Хоть бы какой-нибудь признак жизни увидеть, а то совсем тоскливо. Можно подумать все вымерли от чумы. От спокойствия не осталось и следа. В голову без конца лезет жуткая дурь с ликантропом. Может вернуться? Прибиться к какому-нибудь костерку, попросить местечко. До утра бы перекантоваться, люди ещё не совсем озверели от голода и нищеты. Блин… Надо было раньше думать.

Свежий ветерок усиливается, в ночном воздухе висят тучи пыли. Из центра понесло пеплом, гуще потянуло гарью, я сильно закашлялся. Двадцать дней город пылает и никак не сгорит, всё у нас никак у людей, даже пожары. В нормальной стране добро сгорело бы за пару дней, а у нас понастроили этих дурацких предприятий! Лучше бы у китайцев эту химию покупали!

Ночное светило дотоле хоть и тускло, но заботливо помогавшее, скрылось в тяжелых тучах.

Когда вырос, не раз приходила мысль, что именно тогда становишься действительно взрослым, когда доходит, что нужно бояться не того неизвестного метафизического, сказочного, что возможно прячется во тьме, а что метафизического не существует вовсе. С тех пор я больше всего боялся не мрака, а счета за свет.

Сейчас я как никогда близок к кардинальной перемене мнения. Страшно, как в детстве, когда лежишь один в темной комнате, а под кроватью зашебуршало. И ты был бы рад если бы Маркс оказался прав и началами мира правила только материя.

Глава третья. Упырь

Максимально быстро двигаюсь по обочине широкой улицы, по возможности перехожу на легкий бег. Только вперёд и вперёд. Темно, хоть глаз выколи. Ориентируюсь больше на звук и ощупь, чем на зрение. Пересек лысую как плешь территорию перед домом культуры. Уже точно самый центр района, гопникорассадник.

От мандража потряхивает. Минут пять не оставляет мерзкое ощущение взгляда в затылок. Невзначай обернулся, вроде как почесать спину. Вроде ничего подозрительного, если темноту, вообще, можно назвать неподозрительной. Но противный холодок на коже никуда не девается. Совсем некстати на ум пришел вычитанный года три назад в журнале научный эксперимент, проведённый британскими учеными, которым всегда заняться нечем. В общем, суть в том, что проверяли ­– чувствует ли человек посторонний взгляд. Исследования принесли положительные результаты в большинстве случаев, хотя и не объяснялось почему. А вдруг и сейчас душа не беспричинно не на месте, и срабатывает та самая интуиция, подсказка свыше?

Взвесил все за и против, неожиданно даже для себя, а не то что для гипотетического противника, рванул вперед быстрее ветра. Позади послышался цокот когтей по асфальту!! Дикий ужас схватил нутро, сжал, а затем и провернул внутренности. Промелькнули недавние образы бегства, когда прощался с жизнью, а позади нагоняла смерть. И вот опять также. Только нет сейчас рядом Вити, с его тяжёлым ломом.

Отчаяние – горче смерти. Захрипел:

– Ааа!!! Да скотина ты вонючая! Тварь подзаборная! Мразь!!!!

Ноги наподдали. Услышал, чей-то ор. Лишь секунду спустя сообразил ­– это же я и вою! Спина шкурой ощущает крепость зубов, что готовы рвать мою кожу. Фантазия топит в картинах звериной пасти, до отказа набивающей желудок парным мясом и моими костями.

Ушей достиг зычный грохот удара грузного тела о препятствие. Скрежет металла. Подстегнуло как шпорами. Спасающийся организм нашёл дополнительные силы и прибавил ещё. Щёлканье когтей нарастает. Удара тела о металл намного ближе. Настигает мразь! Ещё минута-другая и отгрызет голову. Адреналин не спасает! Как же хочется жить, чего я попёрся к этой стерве?! Тупой альтруист! Чтобы гнить в ближайшем дворе вонючим калом? На глаза навернулись слёзы, встречный ветер тут же напрочь их сдул.

Рисковал всем мчась сквозь тьму не разбирая дороги. Ноги больно бились, препятствия крупнее одолевал на ощупь. Ботинки пинали бутылки, под ступнями хрумкало стекло, чавкает мусор и гнильё.

Корпуса автомобилей через каждые десять метров. Сам я легко огибаю металлолом, ночное зрение словно резко обострилось, низкая инерция легкого тела позволяет маневрировать без потери скорости. Преследователь изображает танк. Тяжелое железо дохлой механики гулко бухает и семечками щёлкают зеркала заднего вида. Враг дарит драгоценные секунды.

Внезапно город придавило гулом. И город словно накрыло тёмным покрывалом, стало хуже видно втрое. Хором зазвенели выбитые стекла окон, захрустели деревья. Ударил сильнейший порыв ветра. В лицо шмякнуло, словно прилетело тяжелым мешком и едва не сбило с ног. По глазам стегануло песком и сырой бумагой. Руки успели ухватиться за дверь ближайшей тачку. Я согнулся не в силах сделать ни шага. Рот глотает воздух рыбой на суше, не могу сделать ни вздоха, в уши словно вставили пробки. Внезапно посветлело, тучи резко налились красноватым электрическим заревом. Позади грохнуло. Я присел, обернулся. Край глаза метрах в двадцати от меня подметил неясное движение на асфальте за газелью. Нечто тёмное рухнуло на обочину.

Превозмогая стихию, я встал в позу столетней больной старухи и помчался вперёд. Порыв чуть ослаб, но не утихает. Всё трещит и летает, сорванный мусор стегает кожу. Опять порыв, загрохотало. Присел, схватился за бампер легковушки, что задрожжала будто от испуга. Ураган до самой земли пригнул старые кривые тополя вдоль дороги. Кроны скрипят. Санитар леса крошит старые и больные деревья. Хрупкие тополя клонятся к самой земле, грозя размазать об асфальт, если приближусь. Жуткий треск, оглушительный гром ломающейся древесины, завывание. Я пригибаюсь, в попытке не то что уйти от угроз, а не улететь вслед за мусором. Во мраке воздуха мелькают крупные тёмные куски. С крыш рвёт кровлю из убийственно тяжёлых жестяных и асбестовых листов. Алмазным абразивом жесткая песчано-каменная крошка обжигает лицо, молотит по рукам, ногам и телу. Толстая одежда спасает от мелких ран и одно лишь везение что ничем не прихлопнуло чем-то крупным. В жизни такого не видел. Ветер стихает. По земле застучало гигантским градом всем тем, что вопреки воле тяготения витает в воздухе.

Руки спрятали макушку, пытаюсь идти, ведь позади смерть. Впечатление километровой глубины океана, не вздохнуть и не шагнуть. Небо заиграло красками, будто там в тучах взорвались тысячи фейерверков. Опять загудело, виски ломит, в ушах боль. В воздух вновь взметнулись кучи пыли и сора. Третий ураганный порыв с силой кинул мне их в лицо. Забитые песком глаза должны стать не только моей проблемой. Лучшего момента не найти!

Собрал все силы, тело развернулось на девяносто градусов. Рывок к обочине, к дворам. От нового порыва прикрыл могучий лэндровер. Я пролавировал к краю дороги, ноги напряглись, чтобы не соскользнуть. Вспрыгнул, пробежался по корпусу новенькой лады. Вниз, прям в лужу, а там по открытому месту до кустов ползком. Потом пригнулся, уменьшая давление ветра, быстрей скорости звука рванул вглубь жилой застройки, в темноту переулков. В лицо пулями ударили тяжёлые капли. Дождь! Везуха! Если погода позволит – легко затеряюсь в хаосе. А та благоволит невероятно, увеличивая чудовищный напор воздушных масс. Надо время найти в церкви свечку поставить!

В груди хрипит. Я бегу и падаю. Удар, удар! Мордой в асфальт. Голени ломит нещадно. Я захромал. В голове лишь ужас и пустота. Куда и зачем бегу? Окосевшие ноги спотыкаются о бордюры, скамейки, гниющий мусор. Тело качает и треплет. Бегу из последних сил. Только бы не застрять в буреломе, не видать, куда наступаю. На ощупь трижды проскользнул сквозь прутья каких-то заборов, комплекция позволяет. Прижимаясь всем телом к стене, миновал гаражи, непонятные во мраке строения. Одежда цепляется за невесть откуда взявшиеся кустарники. В груди ломит, будто нож вогнали. Легкие захлёбываются водой и густой слизью. Выжить, во что бы то ни стало!

На мгновение густая, как деготь ночь превратилась в ясный июньский день, вбивая разум в полнейший ступор. Десятки огненных бичей словно по команде разом разрезали небеса на тысячи осколков! Я обернулся, шестое чувство отлично знало, где искать поганую тварь! Волосы встали дыбом! Увидел его сразу.

Справа от меня молнии осветили забор вокруг кирпичного здания и гуманоидную фигуру, что с той стороны всем весом навалилась на двухметровые прутья. Ростом в половину электрического столба. Невероятно длинная, будто нереальная тень протянулась почти до меня. Полусогнутое туловище вроде гигантского палочника. Торс и лапы твари – вытянутые, худые до невозможности, словно костяные, плечи отсутствуют как таковые. Оно тоже меня видит.

Огромные, абсолютно черные глаза размером с фонари советского Жигули… В зрачках как в зеркале горят электрические дуги. На лысой морде – темный провал вместо носа. Я почувствовал, как донельзя мокрую спину кипятком обожгли холодные струи пота.

Крик замер на губах, не в силах вырваться из онемевшего тела. Мир для меня погрузился во тьму, а я словно примерз к земле. Незримая сила стальным канатом протянулась от погани, подавила волю к сопротивлению, ухватила душу. Нет сил даже моргнуть.

Так бы я и простоял скотиной на бойне.

Баааах!!! Гром взорвался сотней тонн боеприпасов. Приложило как дубиной по затылку.

Легкие выплюнули ор ужаса и омерзения, сознание, сбросило незримые путы, ожило и вернулось из неведомых далей. Инъекция крутой смеси крепчайшего адреналина в вены. Разум обуял животный ужас.

Какие ссадины, царапины, ушибы?! Звериные инстинкты погнали вперед и вперед, сквозь стену дождя такой силы, какой не припомню. А хляби небесные разверзлись, в попытке утопить обреченный город. Я задыхался, оскальзывался, вскакивал и вновь тонул. Порою, как безумное животное, бежал на четвереньках. Бурные потоки сбивают, целенаправленно топят. Я падаю в склизкую грязь, лицо тыкается в вонючий мусор, задыхаясь хлебаю гнилую жижу.

В полном изнеможении избитые ноги вынесли к зданию стройки. Я перевалился через штыри забора.

– Ааа!!

Заорал, показалось, что меня схватили. Хрумкнуло. На острие железного прута остался приличный кусок кофты.

Отбитые ноги не чувствую, бреду на ходулях. Голени – сплошной воспаленный синяк. Впереди темень стены, прямоугольный провал на высоте груди. Руки рванули кусок промокшей доски, спина в усилии напряглась. Заскрипел гвоздь, дощечка полетела в сторону. Камбалой шмякнулся на подоконник. Не зги не видно, но позади страшней. Гусеницей перевалился в теплую тьму помещения. Руки толкнули холодную сухость бетона лестницы. Сквозь зубы зашипел от внезапной боли, все руки в занозах! Следом заскользило остальное. Громкий мокрый шмяк. Замер, прислушиваясь, собираясь с силами. Зажурчало, с одежды водопадами льются реки мутной жидкости, низвергаются со ступеней вниз.

Очень страшно. В кромешной тьме я вновь потерял человеческий облик. На четвереньках побежал по шершавой лестнице ввысь. Нежная кожа ладоней больно обдирается о острые мелкие камешки. Второй этаж? Вроде, да. Сухо. Спрячусь от всемирного потопа. Челюсти дергаются от холода, того и гляди язык откушу.

Спасся. Ушел от той твари. Не найдет! В такой Армагеддон даже слона в цирке не найти. А если и догонит, пусть жрёт. Или что она там хочет сделать? Хотя нет. Нафиг такую мразь. Передергивает как вспомню её глаза! Тоска мира, бездонный колодец. Марианская впадина. Жуть берет. В кино, в топовых ужастиках не видел зрелища омерзительней. Уж на в фильмах спецэффекты продвинутые. Ладно… Отделался и шут с ней. Как же холодно…

Мысли мелькают мутными вспышками. Тело скрючилось, дикая дрожь. Найти бы хоть что-нибудь, куда забиться. Любую будку, щель, яму. Промок до последней нитки. Хлябающая обувка только забирает тепло. Что делать? Вперёд… Пополз на коленках. Лишь бы не споткнуться. двигался осторожно, на ощупь. Может попадется стройматериал, в который смогу завернуться. Хоть в стекловату, обязанную быть на любом добропорядочном строй-объекте. А что там мерцает в проеме? Огонь?! Мелькнула длинная тень. Яркая вспышка в глазах и мир погрузился во мглу…

Глава четвертая. Плен

Теперь точно знаю: жесткий удар под дых, лучше всякого будильника, заставит очнуться буквально в секунду!

Вроде бы и открытые глаза не дали никакой информации. Предметы, люди – расплываются и двоятся.

Скорчился от перебитого дыхания. Ушей достиг надтреснутый окрик, будто прокуренных до основания голосовых связок:

– Встать!!

При всём желании не смог выполнить. Добавили. Ещё и ещё. Били ногами жестоко и с удовольствием. Вроде бы двое. Явь превратилась в кошмар из хруста ребер, отбитых внутренностей и сломанного носа. Скрутился, как мог, уменьшая нанесенный ущерб. Не помогает. Мучители попались умелые. Точные удары сапогами по голове вбивают в полуобморочное состояние. Удерживался в сознании лишь силой воли. Жить охота.

В стороне раздался грубый голос:

– Харе ушлепка прессовать, сейчас отъедет. Покалякать надо. Помните, что Лосяра базарил?

И обо мне как забыли. Выпустили пар и теперь дают прийти в себя. Я разогнулся, хныкнул от боли. В мозгах карусель, дико тошнит. Зубы сжались, язык толкал рвущуюся блевотину обратно в желудок. Потеря калорий может быть равна потери жизни.

Концентрируя все силы провёл беглую рекогносцировку собственного плачевного положения и местности. Автоматом по телу пробежался холодок, хотя бы поверхностно приводя органы в порядок. Закрыл глаза, сосредоточился на собственных ощущениях. Сила мысли в пять ударов сердца остановила кровотечения многочисленных ранок тела. Синяки, кровоподтёки начали рассасываться. Нечего терять и так невеликие резервы. Кровь усиленным потоком пошла к ссадинам и повреждением. Приостановил лечение. Дал установку восстанавливаться кратно быстрей, чем естественно, но не настолько поспешно, чтобы организм терял силы от истощения и зверел от голода. А в голове бардак и хаос. Сильнейшее сотрясение лупит по всем рецепторам. В ушах шумит, сердце колотит быстрей авиационного двигателя. Откроешь глаза, планета вьюгой улетает в трубу.

Минуло, наверное, четверть часа, прежде чем я вернулся из мира галлюцинаций.

Ярко пылает костер. Мерно качаются красные языки, им в такт на белых кирпичных стенах танцуют причудливые блики. Под горящие дрова предусмотрительно подстелен металлический лист, предупреждает стрельбу раскаленных кусочков бетона. Искры горящими хлопьями улетают в вытяжку, похожую на шляпку огромного чёрного грибка. Тяга мощная, слышно, как гудит, будто трубит слон. Дальше прямоугольный профиль трубы уходит в метровый квадрат вентиляции. Конструкция закреплена анкерами в бетон. Продумано основательно, но всё равно плита перекрытия метров на пять округ изукрашена черными пятнами сажи. Высокое пламя излучает много тепла. Очень много. И немного джоулей приятно достается и мне. Даже жарко и душно, если бы мне не было так холодно.

Большой недостроенный зал с шестиметровыми стенами. Высоко для жилого дома, а, наверное, уже стотысячный по счету торговый центр или магазин. Площади явно заточены на сдачу в аренду юридическим лицам торговой специализации. Вот, допустим, туда и туда – мог бы быть проход в раздевалки. А там – проход на пожарную лестницу. Справа и слева, к примеру, по два выхода. А так, может быть всё что угодно. Возможно, это только моя фантазия.

У огня не спеша смолят папиросы трое колоритных мужиков. Стульями служат перевернутые ведра краски, больше похожие на разноцветные пеньки, после визита лгбтшников. Одна из фигур своей могучестью сразу притягивает взгляд. Мужик весь квадратный, будто по недоразумению мама хотела родить шкаф, а получился вот он, такой весь красивый. С лицом будто из гранита вырубленным тупым зазубренным зубилом. Когда генетике нет ни времени, ни сил размениваться на мелочи. Голова – настоящий котёл. Прическа – под машинку. Подчеркивает общую угловатость и грубость. Пудовые кулаки в полутьме кажутся чугунными гирями, по какому-то дикому недоразумению приваренными к рукам сваркой. Мужик напряжен, мрачен и крайне угрюм. Хотя, может, только кажется. Такие лица темный лес для физиогномистов по причине полного отсутствия гримасности.

На против него – худощавый, одновременно пузатый мужик. Фигура вызывает ассоциацию с пузатой колбой из кабинета химии в школе. Ноги расслабленно вытянуты к огню, от сапог идёт пар. На слегка распахнутой безволосой груди угадывается непрерывная синяя вязь живописи. Лысая, как очищенное яйцо, голова, с крупными каплями пота, во вроде бы холодном помещении, не менее примечательна, чем у напарника. Природа словно поставила задание получить человеческую особь с минимально выступающими выпуклостями. Маленькие, как у ребенка, прижатые уши, курносый, картошкой нос, абсолютно черные глаза пуговицы. Почти отсутствующие брови и белесые ресницы, создают общее впечатление полудебила. Не сходящая с лица мерзкая ухмылка, постоянно нервно играющие губы, создают совершенно жуткое впечатление. Предыдущий товарищ, вдвое больший, кажется сущим добряком из детского утренника. Обоим уже, наверняка, за сорок. Хотя подобные обветренные лица, на которых отражаются почти ежедневные суровые будни и тяжёлая с самого раннего детства жизнь, могут принадлежать людям совершенно иного возраста, чем представляется с первого взгляда.

Боком ко мне, застыл и совсем не шевелится, даже не моргает – третий. В серых глазах звёздами отражается алое пламя костра. Совершенно не понятно дышит ли? И если бы изредка крепкая сухая рука не подносила ко рту папиросу, можно было бы человека принять за статую. Что выцвела от старости. Волосы белые и густые, в отличие от остальных – прическа нормальной длины, с пепельным оттенком. По виду ему прилично за пятьдесят. Худощав, но по мощной жилистой шее и крупным коричневым кистям, с налитыми кровью венами, видно, что в физической силе даст фору большинству молодых. Стариком его не назвать, слишком молод. Пожилым тоже – слишком интеллигентно для такого типа. Единственный из троих с хорошим загаром. Те двое, белые – как парное молоко.

Не знаю, сколько минуло тягучего, как жвачка времени, но я малость ожил. Мозгу стало вдвое лучше. Проблема терморегуляции отодвинулась на второй план. Одежда запарИла, как каменка в бане.

Застоявшаяся от покоя кровь требовала движение, никакой дар справиться с этим уже не помогал, я дернулся. Сперва, показалось, что зашипела змея. Оказалось, что это седой негромко и шершаще свистнул. И не поворачивая головы, одними губами, словно ни к кому не обращаясь, а разговаривая сам с собой, добавил:

– Эй, Перда, обшмонай ушлепка, – да, тот же голос, заставивший ублюдков оставить меня в покое. От его интонаций мороз по коже. Будто напильник шлифует толстый лист стали.