Паладин V

Глава 1

Фофшехт – маленький город, выросший из путевой станции, он и по сей день процветал исключительно за счет торговых трактов, связывающих Акреф, Морицор и Ертаран. Местные жители редко задавались вопросом о том, чем заниматься, дабы прокормить себя, ответ был очевиден – торговать.

Это было тихое скучное место, где почти никогда ничего не происходило. Человек не имеющий никаких существенных амбиций был бы рад командировке сюда. Орден инквизиции не так давно затеял массовую перетасовку, разбросав своих людей по всему Селиресту в порядке с виду совершенно случайном. Кто-то был доволен назначением, кто-то – не очень, но протестовать было бесполезно, на все отвечали одинаково – решение сверху.

Эльзилай Оллед, молодой инквизитор, едва завершивший обучение, был горд собой и горел желанием отличиться, но словно на зло его отправили именно в Фофшехт. У него было задание: наблюдать за местным богатым купцом, тот подозревался в связях с некромантами и подготовке к перерождению. Но Эльзилай был уверен, что его отправили сюда, чтобы он не мешался, ведь никому не хотелось возиться с желторотиком.

Толстосум, за которым инквизитор наблюдал изо дня в день, с кем-то переговаривался, возился с бумагами, пил и веселился в публичном доме, единственном на весь город. Ничего подозрительного, ничего интересного. Эльзилай разве что лишний раз злился, облизываясь на экзотические кушанья, которые мог себе позволить богатый торгаш, отменную выпивку и роскошных красоток.

Вкусы у инквизитора и купца были разными, но зависти меньше не становилось. Жалование молодого инквизитора не позволяло жить на широкую ногу, хотя кто угодно сказал бы, что ему грех жаловаться с такой-то работой. Валяй себе дурака да следи за каким-то болваном целыми днями – мечта! Но Эльзилай предпочел бы что-то поинтереснее. Чувство собственной неоцененности подливало масла в пламя его раздражения.

Если бы он заранее знал, какой будет его работа, то наотрез отказался бы связываться с орденом инквизиции, но семья настояла, что нужен свой человек в красных балахонах. Эльзилай лишь закатывал глаза. Как будто начинающий инквизитор поможет их почти разорившейся семье! Парню казалось, что им сама Селья не в силах помочь, положение семейства Оллед было удручающим. Члены семьи обеднели, обмельчали, растеряли авторитет и уже не один десяток лет пытались наверстать упущенное, но не получалось.

Россказни престарелого патриарха, грезящего днями былого величия, были столь же скучны, как и задание Эльзилая в Фофшехте. От тоски хотелось на стенку лезть. Он уже исследовал в захудалом городке все, что только мог, сунул нос в каждый магазин и в каждый кабак. Ни театра, ни публичной библиотеки, ни галереи – ничего не было, словно орден отправил его спиваться.

Избегал Эльзилай только посещения борделя. В последние годы это не приветствовалось в ордене. Напрямую никаких выговоров и штрафов не предъявляли, но тихим сапом со свету сживали быстро. Красные балахоны не только всех вокруг строили по струнке, но и сами по ней ходили.

Но ничего не мешало инквизитору закрутить непринужденный роман с какой-нибудь милой дурочкой, которая была бы рада выскочить замуж за инквизитора – такой брак считался престижным, особенно среди простолюдинов. Да только в Фофшехте дурочек особо не водилось, все были ушлые, меркантильные, прозорливые и дотошные. Эльзилай уже пробовал флиртовать с местными девицами, но те сразу брались расспрашивать его о семье и достатке. Столичный пижон брезгливо фыркал от такой бестактности и удалялся в гордом молчании.

В столице с поиском приключений на ночь было проще, приезжих простушек было легко охмурить, в их глазах любой прилично одетый мужчина выглядел принцем. Кое-что, правда, изменилось за последние лет пять: к инквизиторам стали относиться насторожено даже обыватели. Эльзилай обратил внимание на то, что очаровать девчонку было легче именно до того, как он примерил красную мантию, а не после, хотя ожидал обратного эффекта.

Погордившись немного успешным завершением обучения в ордене, Эльзилай аккуратно сложил униформу и задвинул ее в дальний ящик, она ему откровенно мешала. Люди относились к нему недоверчиво и льстиво, а на дне глаз, даже если человек был ни в чем не повинен, читался их затаенный страх – вдруг чего?

Несмотря на то, что он уже обжегся об местный контингент дам, Эльзилай от скуки продолжал пытаться найти развлечение на время командировки. В один из дней удача улыбнулась ему, он встретил очаровательную стесняшку, которая знала, что задавать вопросы о деньгах неприлично.

Невзрачная, но фигуристая, робкая и небогато одетая – парень уже мысленно облизывался. Он отыскал это чудо в ювелирной лавке, девушка помогала мастеру в быту, но не была его дочерью или ученицей, хозяин лавки относился к ней как к горничной, не шибко уважительно, скорее с пренебрежительной снисходительностью. Эльзилай сразу подумал, что она, наверное, сирота, которая каким-то образом не попала в церковный приют.

Орден регулярно вербовал ребятню из приюта. Инквизиции было очень удобно набирать учеников с самого юного возраста и не привязанных к семье – так крепче верность, закаленнее нрав и почти полная зависимость от церкви. По этой причине Эльзилай во время учебы много общался с сиротами, у него уже глаз был наметан.

Девушка, что ему так приглянулась, была стеснительной, но вовсе не подавленной, хоть на рожон лезть было не в ее характере, в обиду она себя не давала. Церковный приют поддерживал железную дисциплину, выходцы оттуда часто были такими. Эльзилай всегда проявлял любопытство к девичьей половине их училища, но любовные поползновения среди учащихся всегда жестко пресекались, оставалось только с интересом глазеть и делиться грезами с другими ребятами.

Эльзилай пару дней наблюдал за очаровательной незнакомкой. Для знакомства ему показался удачным момент, когда она закупала у кузнеца металлические заготовки для работы. Увесистый сверток с металлическим прутом девушка невозмутимо взвалила на плечо и пошла обратно в ювелирную лавку.

Инквизитор подошел к ней и предложил помощь, не преминув, однако, оценить силу девушки, с виду такой худенькой и хрупкой. Та согласилась принять помощь не сразу. Она скомкано поздоровалась в ответ, с полминуты оценивающе смотрела на галантного молодого человека, но все же согласилась переложить груз на чужие плечи.

– Боишься, что украду? – с улыбкой спросил Эльзилай.

– Нет, просто… не часто помощь предлагают, – ответила она.

Ее голос был тихим и мягким, в ее тоне не было никакого гонора или дерзости, как у большинства прочих населявших Фофшехт женщин, Эльзилай ощутил, что очаровывается ею все больше и больше, он даже всерьез испугался влюбиться, и спешно напомнил себе, что это короткий роман, способ скоротать командировку.

– Эльзилай Оллед, – представился юноша, внимательно наблюдая за реакцией и пытаясь понять, узнан он или нет.

Ничего в лице девушки не намекнуло на то, знакома ли ей эта фамилия или нет. Не было ясно и понравился ли ей Эльзилай. Молодой инквизитор выглядел отлично, одет по последнему писку столичной моды, сдержанной и даже строгой, опрятный, слегка надушенный, с прилизанными темными волосами, коротко подстриженными также в соответствии с последними веяниями, а аккуратные черты лица выдавали в нем аристократа.

– Фиалка, – назвала девушка в ответ свое имя.

В последние годы это было довольно популярное имя, как и прочие, названия цветов. Это словно было порывом сберечь воспоминания о цветах, что были стерты с земель Селиреста кислотными дождями.

«Нельзя влюбляться, нельзя влюбляться», – мысленно причитал инквизитор, тронутый нежным именем. Но он чувствовал, что с поставленной задачей не справляется. Однако внешне он сохранял невозмутимость и самоуверенность.

– Давно ты в этом городе? – спросил он. – Ты не похожа на местных.

– Года три, – ответила Фиалка.

– Откуда ты?

– Из Акрефа.

– А как попала в Фофшехт?

– Страшно стало в Акрефе, здесь спокойнее.

Эльзилай сделал вид, что ничего не знает, и спросил:

– А что там такое?

– Людей жгут, дома обыскивают, допрашивают всех… – собеседница погрустнела.

– Ого! – фальшиво поразился Эльзилай. – Ну, здесь ты в безопасности, можешь расслабиться, – заверил он, но, кажется, Фиалку это не убедило, она лишь зябко поежилась.

Инквизитор помог ей дотащить металлический прут до ювелирной лавки и стал расспрашивать, что она будет делать завтра, когда лучше навестить ее еще раз и не принести ли цветов.

Только на последний вопрос она смогла дать определенный ответ – нет.

– Все зависит от хозяина, как он скажет, так и будет, – объяснилась она.

– Не очень выгодный рабочий график, – заметил Эльзилай.

– Что поделать, выбирать не приходится, пойти мне некуда, – призналась Фиалка.

– Тысяча извинений за этот вопрос, но он хоть платит тебе?

– Кормит, одевает, крышу над головой дает – этого вполне достаточно.

Эльзилай чуть нахмурился, он заподозрил, что уже опоздал со своими притязаниями. Девушка едва достигла брачного возраста, и парень надеялся урвать прелесть первым, но складывалось впечатление, что ушлый торгаш его опередил.

– Не обижает? – грозно поинтересовался он, пряча за праведным гневом ревность.

– Нет-нет, он очень хороший человек, хоть и суровый, – заверила Фиалка.

– Я все-таки буду присматривать за тобой, – пообещал Эльзилай. – Если понадобится, чтобы за тебя кто-то заступился, ты сможешь найти меня вон там.

Инквизитор указал на далекое белокаменное здание в центре города с широкой позолоченной крышей, защищающей его от кислотных дождей. Это была одна из лучших гостиниц в городе. Эльзилай ожидал, что Фиалка будет впечатлена, но та лишь потупила взгляд и помотала головой.

– В этом нет нужды, правда, – сказала она.

Парень улыбнулся, демонстрируя, что это лишь предложение, и он ни на чем не настаивает, а затем галантно распрощался и отправился на свой пост. Беседка у фонтана, такая же позолоченная, как и многие поверхности в городе, из нее было хорошо видно особняк купца, за которым следил инквизитор. Может быть, сегодня зажравшийся боров на чем-нибудь да проколется, Эльзилай отправит своему патрону донос и его чаще станут замечать в ордене. Вряд ли он получит премию или повышение за это не хлопотное дельце, но, может, дадут следующее задание поинтереснее.

Мысли об очаровательной Фиалке не выходили у инквизитора из головы. Следить за торгашом стало окончательно не интересно, и он стал позволять себе халтурить, заполняя журнал наблюдений выдуманными данными. Он уже наизусть знал, что и когда его объект слежки делает, и не видел причин, с чего бы тому менять свой график. Эльзилаю было откровенно наплевать был купец нарушителем или нет. Если он и продлит себе жизнь посредством некромантии, в Селиресте он все равно жить не сможет, его преображение невозможно будет скрыть. Вот и пусть катится в Тундру, какая церкви разница? Так рассуждал Эльзилай.

Время, которое он должен был тратить на слежку за торговцем, он теперь тратил на то, чтобы следить за жизнью Фиалки. Но, к его удивлению, как бы он ни скрывал своего любопытства, девушка это быстро заметила и свои привычные тропы изменила, а в ювелирную лавку все чаще стала заходить через черных ход. Эльзилай счел, что девушка разузнала, что он инквизитор, в маленьком городке вроде Фофшехта слухи расползались быстро. Учитывая, что она была из Акрефа, где инквизиция сейчас проводила тотальную инспекцию, немудрено, что ей приходило в голову не попадаться лишний раз красным балахонам на глаза.

В следующий раз Эльзилай пришел к ней уже в мантии, решив, что скрываться более не имеет смысла. Он зашел в лавку, подгадав момент, когда Фиалка должна быть там, и принялся деловито осматривать ассортимент. Хозяин на самом деле не являлся ювелиром, он закупал товар в Акрефе, привозил сюда и продавал с наценкой. Кое-какие драгоценности, поблескивающие и переливающиеся в свете магических светильников, были зачарованы. В Селиресте все еще разрешалось наделять украшения приятными ароматами, а вот придавать им иной окрас, более симпатичный вид или дополнительный блеск – запретили. Подобные запреты все время то появлялись, то устранялись, то возвращались вновь в зависимости от прихотей гильдии ювелиров, поставщиков самоцветов или иллюзионистов. Последние всегда были в самом уязвимом положении.

Эльзилай достал из-за пазухи мантии свиток. Члены инквизиторского круга магов не ездили по командировкам, а были строго-настрого привязан к месту работы. Они снабжали выездных инквизиторов свитками и прочими магическими расходниками. Самих же инквизиторов магии почти не учили, чтобы скверна темной магии не заражала их сердца.

– Вы не против? – спросил Эльзилай исключительно из вежливости.

Торговец ожидаемо разрешил инквизитору делать все, что тот сочтет нужным. Конкретно этот свиток давал пользователю несколько более расширенную информацию о чарах, наложенных на предмет. Эльзилай планировал сделать подарок Фиалке и хотел выбрать лучшее, что было, а потому присматривался к тому, какие чары были более яркими, какие более стойкими, какие более редкими или интересными. Его особенно заинтересовало ожерелье, которое меняло аромат в соответствии со временем суток. Стоило оно дорого, Эльзилай приценивался и раздумывал – готов ли он так потратиться на мимолетный роман. Он все еще убеждал себя, что в его чувствах не было ничего серьезного.

– Кажется, вы не с проверкой, – заметил торговец.

– Поклон вашей проницательности, – ответил Эльзилай.

– Для кого выбираете?

– Совсем юная девушка, длинные светлые волосы, синие глаза, круглое личико, скромница, умница с цветочным именем, – Эльзилай описал Фиалку.

Торговец, конечно же, не мог этого не понять, никаких положительных эмоций инквизитор на его лице не увидел. Торговец на пару секунд оцепенел, не очень хорошо изображая задумчивость.

– Лучше взять браслет, – сказал он, чем порядком удивил своего покупателя.

– Браслет? – Эльзилай задумался. – У нее тонкие, но сильные руки, она много работает по хозяйству…

Торговец предложил довольно простой браслет из серебра широкий и с гравировкой, но ничем не инкрустированный.

– А что так скучно? Я, может быть, пытаюсь ее впечатлить, – остался Эльзилай недоволен таким предложением.

– Вы удивитесь, но не все девушки любят блестящие камни, есть и такие, кто куда выше ценит искусство.

Эльзилай не видел в предложенном браслете чего-то особенного в плане искусства, гравировка была самой обыкновенной, хоть и качественной. Дарить такую простецкую безделушку было ниже его достоинства.

– Браслет так браслет! Но тогда хотя бы золотой, – сказал он и присмотрелся к соседней витрине, золото было очень дорогим, так как потребность в этом стойком металле возросла.

– Не лучшая идея для работящих рук! – поспешно отозвался торговец.

Свиток инквизитора все еще оказывал свое действие, Эльзилай видел все сквозь призму дотошного магического анализа, в том числе он видел и время наложения чар на предмет. Некоторые из золотых браслетов были зачарованы совсем недавно, неделю-полторы назад. За это время торговец никак не успел бы привезти их из Акрефа. Это означало, что зачарованы они были уже после покупки у ювелира.

«В городе есть иллюзионист», – понял Эльзилай. Иллюзии – одна из самых проблемных школ магии, которая постоянно балансировала на грани полного запрета, подобно некромантии или чернокнижия. В столь тревожные времена, как сейчас, маги этой школы должны были отчитываться о каждом своем перемещении. Но официально ни один иллюзионист о прибытии в Фофшехт не докладывался.

Нигде школу иллюзий не преподавали так хорошо, как в Акрефе. Эльзилаю не составило труда сложить дважды два, чтобы понять, что расчудесная беженка из Акрефа – отбившаяся от рук волшебница, а со своим благодетелем она расплачивалась тем, что накладывала на его товар чары, которые обычно стоили приличных денег. И, конечно же, делая это за тарелку супа и крышу над головой, она лишала казну той крохи налогов, которые капали бы туда, получай она официальный доход со своего ремесла.

– Можно мне взглянуть на накладные к этим браслетам? – спросил Эльзилай.

– Вы же не с проверкой, – напомнил торговец.

– Я хочу знать откуда эти вещицы.

– Боитесь, что я подсуну вам бездарную поделку подмастерья вместо легендарной работы ювелиров Акрефа?

– Накладные, – потребовал инквизитор.

Он видел, что мужчина уже все понял. Он торговал вещами, которые были зачарованы несанкционированно и неизвестно кем, вопросы к его деятельности могли возникнуть не только у инквизиции, но и у налоговой инспекции.

Торговец пошел за накладными, но Эльзилай остановил его на пороге соседней комнаты.

– Стой. Фиалку сюда, – сказал он.

– Зачем? – последняя попытка прикинуться дурачком.

– Хочу сделать ей подарок. Это все-таки будет колье.

Муки тяжкого выбора отразились на лице торговца. Если он продолжит покрывать беглянку и уж тем более если даст ей улизнуть, а он мог, Эльзилай помнил о черном ходе, то сам окажется за решеткой. А если он выдаст иллюзионистку, то отделается штрафом и лишением лицензии на торговлю. Церковь была снисходительна к преступлениям, продиктованным состраданием, костра торговец мог не бояться, но вот налоговая инспекция не знала жалости.

Эльзилай подготовил к использованию боевые свитки, он ожидал, что эти двое могут напасть на него, на кону стояло очень многое, у торговца – его бизнес, а у волшебницы – ее свобода, а, возможно, и жизнь.

Обошлось без потасовки, торговец с сокрушенным видом вывел Фиалку в торговый зал. Девушка, едва взглянув на инквизитора, затряслась и стала судорожно оглядываться, пытаясь найти лазейку для побега.

– Извини, – сокрушенно сказал торговец девушке. – Мы можем договориться? Я не имел никакого злого умысла! Честно, – сказал он уже Эльзилаю.

Эльзилай широко улыбнулся, это был первый раз в его жизни, когда он ощущал над кем-то столь большую власть. Их жизни буквально были в его руках. Непередаваемое ощущение!

В этот момент в лавку зашел другой посетитель, но увидев человека в красном и перепуганного хозяина с девчонкой, готовой вот-вот упасть в обморок, поспешил умчаться подальше.

Было решено закрыть магазин на время их разборок. А пока лавочник вывешивал объявление, инквизитор удерживал Фиалку и нашаривал в поясной сумке ошейник. Это был складной узкий ошейник из очень прочной стали, как раз на случай внезапных задержаний, инквизиторы всегда носили хотя бы один с собой. При виде него волшебница заметалась, но Эльзилай удержал ее на месте, крепко держа за руки и уговаривая вести себя благоразумно.

Гораздо больше того, что мог предложить ему торгаш, Эльзилай был заинтересован тем, как собралась выкручиваться волшебница. Даже если бы он захотел, не смог бы скрыть хищный блеск в глазах, он разве что слюнями не давился, представляя себе ее расплату за свободу.

Однако стоило ошейнику сомкнуться на изящной шейке, как образ писаной красавицы растворился, и оказалось, что в руки инквизитора попалась и не девушка вовсе. Это был парень, чуть-чуть младше инквизитора, простецки одетый, костлявый и куцый, с жидкими светлыми волосенками и большими перепуганными глазами.

– Ах, ты гаденыш! – прорычал Эльзилай, рассерженный тем, что его фантазии о взятке натурой рассыпались в прах.

Он искренне злился на иллюзиониста за обман, это ощущалось так, будто маг украл у него прекрасную девушку, в которую было так легко влюбиться.

Волшебник часто-часто дышал и прятал лицо в ладонях. Лавочник смотрел на него с недоумением, он и сам был убежден, что приютил у себя милую девчушку, а оказалось, что к нему в доверие втерся какой-то лжец.

– Имя! – потребовал Эльзилай.

Ответа долго не было, и он повторил свой вопрос уже грубее. Иллюзионисту трудно было держать себя в руках, он был в настоящей панике. Эльзилай все еще держал свиток с боевым заклинанием наготове, вдруг у колдуна было припасено что-то в рукаве. Но козырей у того не оказалось и антимагический ошейник лишил его единственной возможности для каких бы то ни было уловок. Вместо этого маг попытался сбежать, но его удержали. Инквизитор и торговец совместными усилиями заволокли его в подсобку, худосочный парень оказался на удивление сильным, хотя вызывал впечатление сухой хворостины, готовой сломаться от любого нажатия. В конце концов его удалось усадить на стул среди коробок, бумаг и ящиков. Эльзилай приступил к первичному допросу.

– Имя! – в очередной раз потребовал он у паникующего мага.

– Тривель, – ответил он дрожащим голосом.

– Фамилия?

Очередная заминка.

– Я все равно узнаю, ты впустую тратишь время всех нас, – упрекнул его инквизитор.

– Кримариф, – с трудом выдавил волшебник, будто ему было трудно произносить это.

– Кримариф? – удивился Эльзилай. – У Кримарифов разве есть иллюзионисты в семье?

Маг шмыгнул носом, но не ответил.

– Фиалка представилась мне под фамилией Давильнис, – сказал торговец.

Эльзилай недоуменно изогнул бровь, а волшебник еще глубже уткнулся лицом в ладони и тихо заскулил.

– Расскажи-ка мне как вы встретились? – попросил Эльзилай у торговца.

– Она пришла ко мне худющая, напуганная, ободранная и спросила не нужна ли мне помощница. Я спросил, что она умеет, оказалось, что она волшебница-иллюзионистка. Рассказала, что Давильнисы впали в немилость у церкви, их целенаправленно истребляют, жгут заживо на площади города, ей чудом удалось сбежать и добраться до Фофшехта. Вы поймите меня, сердце же не железное, конечно, я сжалился!

– Ну да, ну да! Побрякушками, зачарованными по дешевке, ты тоже из жалости торгуешь, – фыркнул Эльзилай.

– Что ты хочешь? Просто скажи мне, я заплачу, сколько скажешь! Если у меня отнимут этот магазин, если у меня отнимут лицензию на торговлю, у меня ничего не останется! Прошу, есть у тебя хоть сколько-то человечности! – запричитал торговец, его нервы заметно сдавали.

Эльзилай позволил себе потратить несколько секунд на то, чтобы от души насладиться моментом. Затем он еще с минуту оценивал свои аппетиты, не веря в то, что действительно готов решиться на это. «С ума сойти, это моя первая в жизни взятка! И на первом же задании!» – поразился он.

– Ну, мешок золота я не унесу, а расписки слишком подозрительные, так что с тебя много не возьму, к тому же ты действительно не заслуживаешь того, чтобы тебе сломали жизнь. А вот этот… – Эльзилай с презрением посмотрел на мага.

– Так сколько? – торопился выяснить торговец.

– Ну, золотых пятьсот, – навскидку сказал Эльзилай, надеясь, что не продешевил, впрочем, с большей суммой, чем эта, было бы уже затруднительно таскаться, пришлось бы открывать счет в банке, к молодому инквизитору появились бы вопросы.

Торговец принялся суетливо выковыривать отовсюду деньги. Наличностью он насобирал лишь часть суммы, остальное предложил взять товаром. Эльзилай взглянул на витрину и все-таки забрал колье, которое меняло свой аромат в течение дня, уж очень оно ему понравилось.

– К сожалению, не знаю, кому я теперь буду его дарить, – зло процедил он, глядя на иллюзиониста, что все еще сидел, вжавшись в стул и боясь показать лицо.

Эльзилай даже пнул мага и в сердцах выругался, не находя в себе сил смириться, что той милашки, которая так запала ему в душу не существует, а этот выродок надул его. «Господи, я флиртовал вот с этим сукиным сыном!» – негодовал парень.

– Надеюсь, ты знаешь, сколь серьезным преступлением является подлог личности, Фиалка! – сказал он насмешливо.

Иллюзионист еще сильнее сжался. Эльзилай же выдохнул и задумался над тем, как ему поступить теперь. Сдать страже до последующего разъяснения всех обстоятельств было скучновато, Эльизлай знал, что в таком случае его отстранят от дела, а ему было любопытно допросить колдуна самостоятельно и поквитаться с ним таким образом. Кроме того, у него имелся при себе свиток, какие лишь с этого выпуска инквизиторов стали выдавать новичкам, лет пять назад они были и вовсе запрещены в королевстве. Этот свиток позволял просматривать воспоминания. Афишировать наличие таких свитков у инквизиторов крайне не одобрялось руководством, но использовать их тайком орден позволял, несмотря на то что официально церковь все еще запрещала вмешательство в память.

– Так ты Кримариф или Давильнис? – спросил Эльзилай, прикидывая, что и с какого семейства он сможет поиметь. – Отвечай! – вскричал инквизитор, не услышав никакого ответа.

Маг продолжал молчать, слишком напуганный ситуацией, в которую попал. В итоге Эльзилай едва ли не волоком тащил его в комнату, снятую им в гостинице. Это было неправильно. Он должен был обратиться в Храм Справедливости, сдать его в темницу и написать отчет о задержании, на этом его полномочия заканчивались и роль в деле тоже. Инструменты, которыми он был снабжен, как инквизитор, предназначались для ситуаций, не терпящих отлагательств. Хоть данная ситуация могла бы и подождать, Эльзилай не захотел действовать по правилам. Взятка ему понравилась, да и само по себе чувство власти над кем-то тоже было приятным, он хотел выжать из своей находки как можно больше. А сдать мага дознавателям он всегда успеет.

Зеваки с удивлением и интересом смотрели на то, как инквизитор тащит в гостиницу тщедушного паренька в ошейнике, но все они лишь отворачивались и ускоряли шаг, не вмешиваясь в происходящее. Ничего не сказал и не предпринял и слуга, встретивший их на пороге гостиницы. Иллюзионист тоже не сопротивлялся. Без магии он мало что мог, да и с магией вариантов было не много, они шли по центру города, где всюду были гвардейцы, а Эльзилай был в городе не единственным инквизитором. Ни отбиться, ни спрятаться.

Эльзилай зашвырнул пленника в богатые апартаменты, запер дверь и с тревогой выглянул из окна. На самом деле он тоже нервничал. Это опытным и ценным членам ордена могли простить такой произвол, а вот его карьера могла закончиться, если кто-то решит разобраться в ситуации. Но на улице было тихо, в сторону гостиницы не шел никто подозрительный, а лавка с драгоценностями все еще была закрыта, видимо владелец до сих пор не мог отойти от потрясения.

Апартаменты Эльзилая располагались на пятом этаже, оттуда было хорошо видно город. Во всем Фофшехте выше был только дворец лорда. В выборе места проживания Эльзилай мог себе позволить разгуляться, так как оплачивалось это роскошество орденом.

Инквизитор потребовал, чтобы Тривель сел в кресло. Маг повиновался и увидел, как инквизитор достает из кармана мантии свиток. Он явно не использовал его раньше, долго разбирался, как сфокусировать заклинание на цели, тыкался не в те символы и натужно вспоминал, что ему показывал и объяснял инструктор. Маг начал догадываться, что это за свиток, он разбирался в подобного рода магии, хоть и поверхностно.

– Это же запрещено, – прошептал он, не веря в происходящее.

– Ну иди, пожалуйся кому-нибудь, – с усмешкой отозвался инквизитор.

– Не надо, – взмолился маг.

– А чего ты боишься? Натворил что-то страшное? – спросил Эльзилай.

Тривель не ответил, но в глазах зиял такой глубокий ужас, что стало очевидно – там было на что посмотреть и это раззадорило Эльзилая еще сильнее.

– Не надо, – эхом повторил маг.

– Говорил бы честно с самого начала, а теперь я тебе уже не верю. Терпи.

Тривеля было не сложно допрашивать. Кто уже имел дело с вмешательством в память знали, как себя вести, чтобы затруднить дознавателям работу. У тех же, кто понятия не имел, как все это работает, в памяти сразу же начинали проноситься воспоминания о вещах, которые их больше всего беспокоили перед лицом инквизиции – преступления, сговоры, секретики, тайные связи. Дознаватель хватался за эти маяки и сразу переходил к самым интересным воспоминаниям. Куда реже проводили длительный допрос, собирая данные практически о всей жизни арестованного, на это могло уйти от нескольких дней до нескольких месяцев. Это было необходимо, если человек умело прятал нужное воспоминание или сам его не помнил, а еще в случаях, когда дознавателю было не ясно, что конкретно он ищет.

Эльзилай относился к последнему. Но первое же, что встретило его в памяти Тривеля и моментально выбило его из колеи – одно невыносимо яркое воспоминание, согласно магическому анализу – давнишнее, но столь отчетливое, что оно казалось свежайшим.

Жар от открытого огня, душераздирающий крик горящих людей, вопли и улюлюканья зрителей, громкие требования гвардейцев вести себя прилично, которые звучали абсурдно на фоне жестокой казни. И страх, леденящий душу ужас, сковывающий все существо Тривеля в тот момент. Он оказался зажат в толпе зевак, наблюдавших за казнью. Грубая чернь да глупая голь – им было отрадно видеть аристократов на костре, им это казалось справедливым, всему этому отребью костер не грозил, они это точно знали. На этой казни не присутствовали ни представители аристократии, ни интеллигенции, все попрятались.

Тривель пришел в наивной надежде спасти ситуацию, завести трогательную речь о невиновности казнимых, уговорить пощадить их, дать им второй шанс, дерзнуть и организовать побег. Но ни на что из этого у него не хватило решимости. А когда он захотел уйти, чтобы не видеть того кошмара, который вот-вот должен был разразиться, то обнаружил, что со всех сторон плотно окружен зрителями, для которых происходящее было лишь развлечением.

Толпа раззадоренного зрелищем быдла напугала Тривеля не меньше, чем пламя, он не посмел сдвинуться с места, слишком мягок был его характер, он бы не смог выбраться, распихав всех локтями и разругавшись с каждым, кому наступил на ногу.

Он боялся поднять взгляд, но даже сквозь ладони, которыми он зажал уши, был слышен истошный вопль мужчин и женщин, привязанных к столбам. Ему некуда было спрятаться от вони паленой плоти. Тривель мог бы оградить себя от этих ощущений магией, но не рискнул колдовать, вся площадь была под строжайшим надзором инквизиции, не ровен час – и он присоединится к кричащим.

Эльзилай отчетливо читал сквозь воспоминания мага, что тот был близко знаком с ренегатами, полыхающими у шестов. Это были его учителя, люди, которые называли Тривеля частью своей семьи, хоть он и не признавал этого. Кародеш и Фрихда Давильнисы – выудил инквизитор имена из памяти пленника.

От просмотра воспоминаний его отвлек стук в дверь. Инквизитор прервал заклинание, и осознал, что все это время Тривель кричал. Выругавшись, Эльзилай пошел открывать дверь. Вполне закономерно его попросили объясниться, гостиница не была предназначена для проведения допросов с пристрастием.

– Это не допрос, – солгал Эльзилай. – Меня попросили помочь кое с чем неприятным, мы скоро закончим.

Этот уклончивый ответ насторожил служанку, присланную, чтобы выяснить почему в гостинице стало так громко. Но девушка растерянно поклонилась и убежала докладывать о полученном ответе, не решившись спорить с человеком, в чьих апартаментах кто-то выл от боли.

Тривель обмяк в кресле и тихо плакал. Эльзилай был вынужден признать, что ему не нравится то, как обернулся допрос. Он рассчитывал найти в воспоминаниях колдуна что-то скабрезное или компрометирующее, чужую моральную травму он едва ли мог продать, не мог он ею и шантажировать мага. А вот совесть внезапно больно цапнула его за душу.

Он все еще жалел, что это была не девушка, сколько же сразу возможностей перед ним открывалось: и защитить, и утешить, и приголубить. Но что делать с Тривелем, Эльзилай не знал. Он решил, что ему не хватает сведений для однозначного вывода и решил перейти к длительному допросу. В этот раз стараясь избегать столь ярких воспоминаний, чтобы парень снова не разорался.

Глава 2

Вся академия была наводнена инквизицией. Всюду стояла охрана из гвардейцев и паладинов. Занятия пришлось остановить. Молодых магов никуда не отпускали без конвоя. Преподавателей отправили в тюрьму, всех до единого.

Тривель переживал страшные дни. Он постоянно нервничал из-за того, что не мог точно отвечать на вопросы, он путался в показаниях, хоть и не имел злого умысла. Дознаватели поймали его в тот период жизни, когда он был наиболее запутавшимся в себе. Его смятение вызывало много подозрений, как и то, что он носил фамилию Давильнис, хотя лишь слепой не заметил бы, что он сильно отличался от этого семейства.

Именно Давильнисов винили в происходящем. Поговаривали, они натворили что-то, замышляли нечто недоброе против Селиреста. А потому однокашники на Тривеля тоже смотрели с осуждением и неприязнью. Едва выстроенные дружеские отношения развалились в один миг, все открещивались от него, как от лишайной дворняги.

Поддавшись нездоровому наваждению, Тривель стал утверждать, что он Кримариф, а Давильнисом никогда не являлся. Ему было стыдно за это, но костра он боялся сильнее, чем осуждения неродной семьи. Дознаватели такого поворота дел не оценили. Но так как происходили все события три года назад, когда запрет на вмешательство в память все еще оставался относительно крепок, никто не стал копаться в памяти юного мага, чтобы выяснить врет он или нет.

Мотивы его метаний от фамилии к фамилии были очевидны – парень боялся костра. Хоть окончательный приговор еще не был вынесен, все уже понимали, что в этот раз Давильнисам не отвертеться. Кародеш и Фрихда стали новыми патриархом и матриархом семьи, так как больше было некому. Предыдущие умерли, а брат и сестра новых глав семейства являлись отъявленными ренегатами. Записывать Тривеля в ренегаты или нет – инквизиция не могла определиться.

В итоге очередное распоряжение сверху решило его судьбу, присвоение Тривелю фамилии Давильнис было аннулировано, его отчислили из академии Акрефа, но на учет, как мага-иллюзиониста поставили. Зато подозрения с него спали, видимо, дознавателям пояснили его персональную ситуацию, и красные балахоны от парня отстали, хоть и держали всегда в поле зрения.

У Давильнисов конфисковали все имущество, в том числе и дом, в котором Тривель прожил семь лет. Потеря оказалась для него болезненной, ведь дом по-настоящему был его. Он мог делать там все, что хотел. Никакие патриархи-матриархи не указывали ему, а прислуга всегда подыгрывала, что бы он ни затеял. Он изрисовал в доме стены, расцарапал столы, рассовал повсюду тайники с конфетами, а в учебниках на полях красовались карикатуры на его гувернеров и учителей академии.

Недолго мальчик наслаждался счастьем, расплачиваться за него пришлось горько. Никому во всем городе сомнительный волшебник – то ли Давильнис, то ли Кримариф – был не нужен. Он остался без крыши над головой, без гроша за душой, без семьи, без друзей, зато со свитой инквизиции, что неустанно следила за каждым его шагом.

Когда стало известно о приговоре для Кародеша и Фрихды, жизнь дала трещину. Он до последнего ждал, что в город явится добрый волшебник в черной мантии, что любил показывать ему красочные чудеса и учил делать такие же. Тривель рос с ощущением того, что этот человек – его спаситель из поместья злобных Кримарифов, самый умный и сильный колдун на свете. Но в самый темный час жизни, спаситель не пришел.

Тривель пережил казнь близких людей в одиночестве и долго не мог прийти в себя. Он слонялся по городу без цели, пока инстинкты не подсказали, что лучше найти другое место для жизни. Как бы сильно он ни прикипел душой к Акрефу, оставаться в нем он больше не мог. Тривель страдал от голода и постоянного страха за жизнь, а все, что держало его прежде, было уничтожено.

И он сбежал. Иллюзионист смог обмануть инквизиторов. И Эльзилай при просмотре его воспоминаний о бегстве из Акрефа обратил внимание на то, какими примечательными были иллюзии Тривеля – такие мало кто умел делать. Они были многослойными и обманывали не только наблюдателя, но и магические чары, направленные на распознание иллюзий. Поэтому Эльзилай узнал, что Фиалка – лишь плод колдовства, лишь когда надел на иллюзиониста антимагичекий ошейник. Даже под действием чар опознавательного свитка инквизитор не замечал подлога.

Добрый волшебник в черном научил Тривеля этому. В академии за такие уроки сожгли бы весь преподавательский состав разом. Чтобы выяснить больше, пришлось копнуть глубже. Эльзилай с интересом углубился в более старые воспоминания, которые на фоне последних событий поблекли.

Эльзилай выяснил, что первенец супружеской четы Лирэя и Крио Давильнисов по имени Зафалей проявил сочувствие к несчастному ребенку Кримарифов и забрал его в Акреф из жестокого дома, украшенного серыми гобеленами. Тривель долго не мог понять, что вокруг него происходит и почему его жизнь так отличается от прочих.

Он чувствовал себя сиротой в отчем доме, пленником на родной земле. Маг никогда не видел ни мать, ни отца, он лишь мельком слышал упоминания о них. Зафалей заменил ему хотя бы одного из родителей. Он навещал мальчика редко, но каждый раз это ощущалось, как праздник. А когда Тривель подрос, Зафалей объяснил ему, что же с ним не так.

И тут у Эльзилая раскрылись глаза на происходящее. Перед ним был внебрачный сын Джессики Кримариф, ныне признанной клятвопреступницей и предательницей Селиреста. За всю свою жизнь Тривель так и не увиделся с матерью, осознавая, что перед ним его мать. На самом деле с Джессикой он пересекался время от времени, но та избегала нелюбимого сына и не разговаривала с ним. Зафалей объяснил это тем, что мама боится навредить ему гневом на настоящего отца мальчика, который бросил их.

Тривелю это утешение мало помогло. Ощущение избранности сменилось ощущением проклятия. Он надеялся, что все его страдания не зря и ему воздастся. Он надеялся, что раз его жизнь так тяжела, значит за этим стоит что-то интересное и это поможет ему поквитаться с обидчиками. Но все оказалось куда прозаичнее.

Эльзилай выяснил наиболее интересующие его обстоятельства жизни волшебника. На это ушло три дня. Тривель оставался под замком в номере гостиницы. Он был слишком подавлен допросом, чтобы предпринимать попытки к бегству, Эльзилай больше опасался самоубийства пленника, но и на это у мага сил, похоже, не было.

Инквизитор заподозрил так же и то, что для иллюзиониста все пережитое не прошло бесследно и проверил того на наличие нежеланных попутчиков. Гармоничные и складные очертания души были обезображены зачатками одержимости. Те, словно множество мелких опухолей, оттягивали магические силы, каждая в свою сторону, желая насытится и дать дорогу своему виденью, своей истине, своей идее. Наростов было множество, но все они были мелкими, а потому не давали друг другу вырасти. Если хоть один из них прорастет и подавит конкурентов, то процесс развития демона пойдет полным ходом.

На текущем этапе бить тревогу рано. Многие люди в стрессовых ситуациях проходили через подобное, их направляли к жрецам, чтобы те восстановили душевное равновесие. Кому-то хватало исповеди, доброго совета или просто отдыха, были и такие, кто не мог справиться со своими страстями без вмешательства магии. Но вот что делать с Тривелем – было не вполне понятно. Тащить его в церковь было очень плохой затеей.

Можно поговорить с Кримарифами и выторговать у них что-нибудь интересное взамен на возвращение блудного сына домой. Эльзилай знал, что Кримарифы на протяжении нескольких поколений испытывали проблемы с плодовитостью, а соблюдать родовую клятву как-то надо было. Так что семья могла сменить гнев на милость и встретить с распростертыми объятиями случайно получившегося родича. Эльзилай прикидывал возможные выгоды для себя. Давильнисы отметались, так как вся их семья сгинула, ренегаты – не в счет, Эльзилай не рискнул бы с ними договариваться.

Вот только вывезти беглого иллюзиониста сложно. Уговорить его не брыкаться и поехать в столицу добровольно – наивно, а значит ошейник придется оставить. Тогда у привратников возникнут закономерные вопросы: что за пленник, куда он направляется, и где документы на его транспортировку? У Эльзилая появятся неприятности, если его махинации раскроются. Ему требовалось раздобыть поддельное разрешение на перевозку Тривеля.

У инквизиторов в ордене тоже были предатели, но не такие громкие, как среди паладинов. За хорошую взятку не шибко принципиальный инквизитор вполне мог достать ценные документы и печати. Вот поэтому многие аристократы и желали видеть кого-то из родственников в красных балахонах. По этой же причине отпрысков аристократов в орден брали неохотно и только в случае недобора сирот. А в последние годы этот недобор был на удивление ощутимым, того же Эльзилая взяли в училище без проблем.

Знакомый коллега, который был согласен за умеренную плату предоставить Эльзилаю и документы на пленника, и разрешение на передачу наблюдательного поста, проживал в Сели-Аште. На то, чтобы курьер привез бумаги в Фофшехт, нужно не меньше месяца. Эльзилай переписывался с подельником шифром через свою семью, чтобы не быть раскрытым. Обоснования «не хочу делиться добычей» столичному коллеге оказалось вполне достаточно, чтобы взяться за дело. Взятка, полученная от хозяина ювелирного магазина, очень пригодилась, половина пошла на оплату услуг черного бюрократа. Было удивительно легко расставаться с этими деньгами, ведь они дались молодому инквизитору без труда.

Время ожидания Эльзилай потратил на утоление накопившейся зависти. Теперь, когда у него было значительно больше финансов, он мог себе позволить попробовать и деликатесы из тех, что он видел и на которые пускал слюнки пока наблюдал за купцом, и выпивку получше. Он даже думал все-таки пригласить парочку девиц из борделя к себе в номер, хоть это и было рискованно, но поглазев на местный товар, остался недоволен. Все эти проститутки казались ему уродливыми и снаружи, и изнутри, от них веяло грязью, развратом и душевной гнилью, от которой инквизитора тошнило.

За все время он так и не смог отделаться от приятных воспоминаний о Фиалке, несуществующей девушке, которую нарисовал ему иллюзионист. Та была так хороша, свежа, чиста, прекрасна! Инквизитор кусал губы от досады. Даже если и существовали подобные девушки в реальности, Эльзилай мог о них лишь мечтать, не того полета птицей он был, чтобы претендовать на такую роскошь.

Кроме собственных прихотей, инквизитор уделял внимание и тому, чтобы поставить Тривеля на ноги. Волшебник был в ужасном состоянии после допроса. Он целыми днями пребывал в глубокой апатии, первые несколько дней даже нужду справлять самостоятельно не мог, пришлось доплатить горничным за специфические услуги. Из-за этих болтушек по городу стали ползти сплетни о странном инквизиторе и его пленнике, но Эльзилай рассчитывал смыться из города раньше, чем это выльется в скандал.

С Тривелем же он болтал, стараясь вести непринужденную беседу, будто и не было никакого допроса вовсе. Он угощал его дорогим алкоголем и отлично кормил, уж точно получше, чем лавочник. В целом Эльзилай вел себя самоуверенно и беззаботно, складывалось впечатление, что он напрочь игнорировал серьезность своих проступков, он питал убежденность в том, что ему за это ничего не будет.

Тривель медленно приходил в себя. Впервые он заговорил лишь спустя пару недель. Он ответил на вопрос инквизитора.

– Почему девушка? – спрашивал Эльзилай, в очередной раз вздыхая по Фиалке.

– Когда я только сбежал, я был еще подростком, прикинулся девочкой, потому что девочек жальче, они симпатичнее, и они вырастают в женщин. Думаешь, ты один пялился на меня, роняя слюни?

Эльзилай с интересом посмотрел на мага, он не ожидал, что тот и впрямь ответит. Голос его был печален, его явно очень сильно расстраивало, что приходится притворяться девушкой, чтобы получить помощь у незнакомцев. Явись он к лавочнику в своем натуральном виде – оказался бы в темнице задолго до приезда в город Эльзилая.

– Рад, что тебе лучше, – заметил инквизитор.

– Разве ты не желаешь мне сгнить в тюрьме или сгореть на костре? – вяло отозвался Тривель.

– Поверь, мне все равно, как закончится твоя судьба. Я о своей больше пекусь. Честно, я разозлился на тебя из-за того, что ты обманул меня. Я ведь почти влюбился в эту красотку!

Очередной вздох полный досады сошел с его уст. Тривель сморщился.

– Ты лишь однажды поговорил с ней. Ты не влюбился, а учуял свежее мясо, – с отвращением сказал он.

– Возможно, – не стал спорить инквизитор, ему было не интересно обсуждать свои мотивы. – Слушай, а наколдуй мне ее, – попросил он и подошел, чтобы снять с мага ошейник.

– Зачем? – спросил Тривель.

– Ты знаешь, зачем, – ответил Эльзилай.

Тривель с еще большим отвращением посмотрел на инквизитора. Когда тот освободил иллюзиониста, первой мыслью было: «Бежать!»

Маг осмотрелся по сторонам, прикидывая, что он может сделать для спасения, но на ум ничего не приходило. Он жалел, что уделял больше внимания иллюзиям, а не боевой магии.

– Даже не думай, – будто прочел его мысли Эльзилай.

Сокрушенно повесив голову, маг начал колдовать, он примирился с мыслью, что уже попался и никуда не денется из цепких лап инквизитора. Перед пленителем нарисовался образ юной очаровашки в скромном платьице, которую тот жаждал увидеть все это время.

Было неудобно управлять иллюзией вручную, не привязывая ее к своему телу, каждое ее движение приходилось колдовать отдельно, это страшно выматывало и без того обессиленного волшебника. Походка и жесты Фиалки были ломанными и неестественными, больше похожими на кукольные. Эльзилай обратил на это внимание, но нос воротить не стал.

Тривель заставил иллюзорную девушку сесть на кровать, а сам отошел подальше, сел в кресло и отвернулся, чтобы не видеть того, что будет дальше.

– Она не разденется? – донеслось до него из-за спины.

«Да за что мне!?» – мысленно взвыл Тривель.

– Я не предусматривал для этой иллюзии раздевание.

– Правда? Неужели сам никогда не баловался таким образом? – с усмешкой спросил Эльзилай.

– Нет.

– Забавно наверно облачиться в девушку и развлекаться перед зеркалом, а?

– Ты извращенец.

– Серьезно. Раздень ее.

– Это же не кукла, а иллюзия. Раздеть ее, как ты выразился, долго и сложно!

– Мы не торопимся, – продолжал настаивать инквизитор.

Тривель раздраженно вернулся к иллюзии и начал ваять Фиалку без одежды. Получалось скверно, но горе-заказчик направлял его.

– Вот тут добавь… а вот здесь подтяни… да куда ты сосок лепишь? Ты сисек никогда не видел?

– Нет, не видел, – процедил Тривель, уже мысленно проклявший весь белый свет.

– Ты серьезно? Ты же иллюзионист, почти художник, разве вас там не учат элементарной анатомии? – удивился Эльзилай.

– Ты ничего не знаешь о школе иллюзий и о том, как учат иллюзионистов, – вздохнул Тривель в ответ

– А ты не знаешь, как выглядят сиськи! – насмешливо фыркнул инквизитор.

В итоге весь остаток вечера и почти всю ночь они вдвоем ваяли голую Фиалку. Самое возмутительное и нелепое занятие, каким Тривелю приходилось заниматься в жизни. Он краснел и ругался в процессе, но результатом Эльзилай остался доволен.

Выходить из комнаты инквизитор запретил, так что Тривель сел за стол и отвернулся к стене, заливая свою трагедию дорогим вином. Пока на нем не было ошейника, он позволил себе роскошь временной глухоты. Когда Эльзилай закончил, то нацепил ошейник на пленника снова.

Тривель довольно быстро опьянел, Эльзилай с интересом наблюдал за ним и пытался разболтать, но под действием алкоголя маг лишь еще сильнее зациклился на своих мрачных мыслях, а потом и вовсе уснул за столом, инквизитор не стал ему мешать.

Сам же он до самого утра думал о Фиалке. «Интересно какой бы она была, если бы была настоящей? Наверно, очень нежной и улыбчивой. Верной и заботливой». Повздыхав, инквизитор уснул. Он не боялся спать в присутствии Тривеля, иллюзионист оказался слишком труслив, чтобы покуситься на его жизнь, маг знал, что с кровью инквизитора на руках он точно долго не проживет.

Тривель и сам не знал, на что рассчитывал. Он не пытался договориться с Эльзилаем, не пытался торговаться, он плыл по течению, не имея сил сопротивляться. Это было очень удобно для инквизитора, его пленник демонстрировал послушание и невозмутимость большую часть времени, он раздражался и злился лишь в те моменты, когда его просили в очередной раз наколдовать Фиалку.

Эльзилай даже поделился с ним планами на его счет. Он хотел сдать его Кримарифам за вознаграждение. К его удивлению, Тривель совсем не обрадовался. Кажется, он даже разглядел на его лице тяжкую думу о том, не лучше ли будет сгореть на костре.

– Да ладно тебе, это же твоя семья! – напомнил инквизитор за обсуждением дальнейших планов.

– Они чокнутые, – протянул Тривель недовольно. – Даже знать не хочу, почему они согласились на твое предложение. Зачем я им нужен?

– Не знаю, – пожал плечами инквизитор. – Но это твой шанс начать новую жизнь, я бы на твоем месте им воспользовался.

Иллюзионист лишь тяжело вздохнул в ответ. Он уже не верил, что у него есть шанс на нормальную жизнь. Даже если он поживет с Кримарифами какое-то время, и они не загнобят его до смерти, то снова что-нибудь случится, например, они попадут под горячую руку так же, как Давильнисы. Тогда снова бега, неопределенность, страх.

Эльзилаю не было дела до его терзаний, он предвкушал награду за сделку. Родня из столицы написала ему, что Кримарифы весьма взволнованы тем фактом, что их проблемный бастард объявился и есть кому приволочь его домой. В их семье все еще велись споры о том, как поступить с этим неожиданным приобретением, но ясно было одно – они готовы договариваться с инквизитором.

Когда все бумаги были готовы, Эльзилай оставил Фофшехт и поехал домой в столицу. Он пребывал в замечательном настроении. Казалось, жизнь наконец-то начинает налаживаться и у него, и у семьи. Он подумал, что понял, как делаются дела в этом мире и планировал идти по жизни так же, не упуская возможностей.

Тракт, соединявший Фофшехт и Морицор, был весьма оживленным. Эльзилай ехал верхом на волшебном коне и периодически непринужденно болтал с теми, кто был достаточно смел, чтобы беседовать с инквизитором. Позади него покачивался в седле Тривель, он ни с кем не хотел говорить, но то и дело осматривался по сторонам в надежде на побег. Когда нужно было встать на ночевку, Эльзилай присоединялся к какому-нибудь каравану или делегации, чтобы те покараулили его пленника, пока он спит. Если таковой не находилось, приходилось клевать носом и терпеть.

Ничего не предвещало беды, они прошли уже треть пути, Эльзилай наблюдал за кружащимися в небесах грифонами, что несли на своих спинах паладинов по их святым делам, и чувствовал себя в полной безопасности. Однако поведение грифоньих всадников стало напрягать инквизитора, когда те стали приближаться к нему.

Довольно долго Эльзилай не придавал этому значения, но, когда паладины подлетели достаточно близко, он заметил, что они держат мечи наперевес. Два громоздких двуручника двигались по траектории вполне сопоставимой с обезглавливанием безмятежного инквизитора.

Тривель это тоже заметил.

– Давай в кусты, – попросил он боязливо.

– Не может быть, чтобы они напали на нас! Это же паладины! Они верхом на грифонах Сельи, значит не клятвопреступники, – запричитал инквизитор.

Но он поперхнулся собственными словами, когда осознал, что ему следовало бы послушать совет пленника. Двое паладинов средь бела дня на оживленном тракте напали на него, не сказав ни слова. Эльзилай едва успел спрыгнуть с коня, чтобы не лишиться головы. Тривеля они не тронули, тот быстро перехватил поводья и погнал коня в кусты.

Инквизитор испугался, что паладины атакуют его, но вместо этого они полетели следом за беглым магом. Эльзилай остался бы в стороне, но он испугался, что паладины допросят Тривеля и вскроется его махинация с пленным иллюзионистом. Парень бросился вслед за волшебником.

Путники встревоженно смотрели на все это, но никто не решался вмешиваться, у всех были свои заботы и хлопоты. Ни у кого не хватило бы смелости разнимать паладинов и инквизитора.

Тривель быстро сообразил, что гонятся за ним, а не за Эльзилаем и повернул коня в обратную сторону, едва не сбив инквизитора. Вскрикнув от неожиданности, Эльзилай повалился на землю, благо, волшебный конь не был вздорным и пугливым, в отличие от живого, и спокойно затормозил, никого не затоптав.

– Ты что, все-таки пожаловался кому-то? – встревоженно спросил инквизитор.

– Нет! Я не знаю, кто это! – перепугано отозвался Тривель.

Они засуетились, Эльзилай пытался залезть обратно в седло, маг нисколько не мешал ему, боясь остаться в одиночестве в столь неясной ситуации. А пока они это делали, рядом с ними спикировали паладины и в очередной раз чуть не отрубили голову то ли кому-то одному из них, то ли обоим сразу, но коня удалось вовремя поднять на дыбы, чтобы избежать удара, на землю повалилось лишь несколько обломанных веток.

– Какого черта?! Немедленно прекратите атаку и представьтесь! – потребовал Эльзилай.

Ответа не последовало. Паладины не давали им вернуться на дорогу, атакуя при попытке выбраться из зарослей. Густые кустарники близ Фофшехта были колючими и даже листья местной растительности, глянцевые от воска, резали, словно бритва. Но все же это было хоть какое-то укрытие.

– Сними с меня ошейник, я помогу! – попросил Тривель.

– Размечтался! Да и чем ты поможешь? Думаешь эти сумасшедшие бросят все, увидев соблазнительную красотку неподалеку? – возразил инквизитор.

Одному из паладинов надоело мазать, и он направил своего грифона в атаку на лошадь. Напарник последовал его примеру, вместе они повалили и коня, и всадников. Поддавшись панике, Тривель бросился бежать, но его быстро поймал один из нападавших и за шкирку приволок обратно. Эльзилай же возмущенно требовал объяснений, грозился судом и костром, дрожащей от волнения рукой держал перед собой свиток, хранящий в себе незамысловатую волшебную стрелу.

– Что вам от меня надо?! – визжал Тривель, барахтаясь в стальной хватке паладина.

– Тебя ищет мать, – послышался гулкий голос из-за забрала.

– Что?! – еще громче завизжал Тривель и взмолился, чтобы его отпустили.

– Джессика? – удивился Эльзилай. – Клятвопреступница? Вы в сговоре с ней?

В этот момент он почувствовал, как по спине побежали мурашки. «Меня точно убьют», – испугался он. Независимо от того, в каких отношениях состояли между собой Тривель, Джессика и эти двое незнакомцев, Эльзилай был нежелательным свидетелем для последних.

Он оборонялся, не жалея сил и средств, он жалел, что отказался освобождать Тривеля из ошейника, тот идти с паладинами не хотел, он мог бы оказать инквизитору помощь. Но в итоге связанными и погруженными на грифонов оказались они оба. Паладины не церемонились с ними, отделали, как щенков, подлечили и повезли на север.

Эльзилай припомнил, что протокол обращения с ренегатами, к коим по бумагам относился и Тривель, не следовало нарушать, в том числе и в целях соблюдения личной безопасности. Инквизитор понимал, что никто не придет к нему на помощь, а если и случится чудо, то всплывет его заварушка, и тогда лучший исход, которого он мог ждать – это позорное исключение из ордена.

– Договоримся? – предложил он похитителям в полете.

Страшно болтаться на грифоне связанным на высоте, благодаря этому пленники были покладистыми и сговорчивыми.

– Будешь договариваться с Джесс, – услышал он женский голос.

Паладины были похожими, как две капли воды: одинаковые латы и мечи, никакой разницы в росте; лишь голос выдавал, что они разного пола.

– Надеюсь, она вывернет тебя наизнанку, инквизитор, – сказал паладин, что вез Тривеля.

Эльзилай предпринял еще пару попыток поговорить с ними: обещал, льстил, торговался, угрожал, вертелся, как уж на сковородке, но они были непреклонны. Им явно доставляло удовольствие наблюдать за тем, как инквизитор разве что в штаны не мочится от страха, они с удовольствием рассказывали ему, как Джессика не любит инквизиторов и что она обычно с ними делает.

– А что насчет меня? – подал голос Тривель. – Меня она тоже ненавидит. Что она собралась делать со мной?

– Она тебя ненавидит? – удивилась паладинша.

– Да. Это она вас наняла? Для чего? – ответил маг.

– Она ищет тебя с тех пор, как ты пропал из Акрефа. Мать страшно переживала, что ты был убит или попал в плен к инквизиции. Не знаю, почему ты решил, что она тебя ненавидит, – ответила паладинша. – Она же твоя родная мать, она пытается защитить тебя.

– Спустя восемнадцать лет она вдруг решила поиграть в хорошего родителя? Что-то не верится, я думаю, она вас обманула, чтобы вы поверили в ее благие намерения. Прошу вас, верните меня на землю, этот инквизитор везет меня домой!

Паладины переглянулись.

– Домой это куда?

– В Сели-Ашт к Кримарифам.

У Тривеля договариваться получалось явно лучше, чем у Эльзилая, паладины прислушались к его словам, но все же продолжили путь на север.

– Разберемся, – сказала паладинша, оставив пленников задаваться вопросом, какая судьба их ждет.

Они уже испугались, что их везут прямо в Тундру, уж очень долго они летели без перерывов. Лежать связанным на грифоне было очень неудобно, а спать – страшно, еще и голод дал о себе знать. Приземлялись только чтобы справить нужду и тут же мчались дальше.

Ближе к Фофшехту они все-таки сделали остановку. Паладины были уставшими, но не спешили организовывать лагерь, они ждали чего-то. И вскоре из колючих зарослей показалась Джессика. Она была в паладинских доспехах, разве что не таких опрятных, сияющих и чистых, как у ее помощников. Даже в шлеме ее было не трудно узнать. Клятвопреступница с щитом и булавой была только одна.

Ей незачем было прятаться, и она сняла шлем. Уже не молодая женщина, совсем не такая, какой ее помнили в Селиресте. Паладины, что привезли мага и инквизитора, открывать лица не спешили, они не были клятвопреступниками и не горели желанием по чьему-то доносу это клеймо схлопотать. Все, что мог сказать о них Эльзилай, они ученики Солигоста, возможно, сослуживцы Джессики, решившие помочь старой знакомой, изображающей безутешную мать.

– Ошибки нет? Это он? – спросил паладин у Джессики.

Та внимательно присмотрелась к Тривелю.

– Да, это он, – заключила она.

– Он сказал, что ты ненавидишь его, – сказала паладинша, засомневавшись в искренности Джессики.

– У нас в семье всегда все сложно, – вздохнула та в ответ.

– Так зачем он тебе? – настояла на ответе паладинша.

– Я хочу, чтобы он был в безопасности, а Селирест нынче небезопасен для магов.

– Я изучила его дело, он ни в чем не обвиняется, Джесс, – заметила собеседница.

– Пока, – парировала та. – Ты не хочешь отдавать его мне?

– Может быть, – не стала отрицать паладинша.

– И что тогда, ты отпустишь его восвояси? И он опять потеряется где-нибудь и еще через три года я опять подниму на уши все королевство, чтобы его найти, – пересказала Джессика предполагаемое развитие событий, если не заполучит сына сейчас.

– Так может и не надо его искать? Парень он уже взрослый, – заметил паладин.

– Нет, мне нужно быть уверенной, что он в безопасности. Хотя бы ради Зафалея, он мне не простит, если я не услежу.

– Он жив?! – взвизгнул опешивший Тривель.

– К сожалению, да, – последовал неожиданный ответ. – Он в плену у инквизиции, – пояснила Джессика.

Она подошла к Эльзилаю, что в согбенной позе сидел у ног паладина, и окинула его презрительным взглядом, тот мог прочесть в ее глазах бушующую ненависть. Инквизитор побледнел и не смел проронить ни слова. Его жизнь была сейчас целиком и полностью в руках клятвопреступницы. «Наверно это именно то, что чувствовал Тривель, когда я поймал его», – подумал он. Ощущение, что справедливость обратилась против него, возмездие совершалось над ним. Зато совесть ликовала, несмотря на то что ее обладатель стоял одной ногой в могиле.

– А с тобой у меня будет отдельный разговор, – процедила Джессика, насладившись ужасом в глазах инквизитора.

– Так что ты решил? – спросил паладин у Тривеля.

Маг растерялся и даже не поверил сперва, что вопрос адресован ему. Обычно у него никто ничего не спрашивал, его судьбу решали другие люди, над которыми у парня не было власти.

– А может все-таки отпустите? – нерешительно предложил он.

– И куда ты пойдешь? – спросила Джессика.

– Куда-нибудь, – неопределенно ответил маг.

– Послушай, я знаю, что я далеко не лучшая на свете мать, и мне жаль, что твоя судьба сложилась вот так. Но еще не поздно все исправить. Я отвезу тебя в безопасное место, за тобой присмотрит Брашитай и Фелисия, мы вытащим Зафалея и все будет хорошо.

Каждое знакомое имя прибавляло магу уверенность. Может, он и не доверял Джессике, но он доверял Зафалею и его сестре, с Фелисией он не был знаком, но знал, что это их наставница. Слова Джессики звучали обнадеживающе, даже слишком, это настораживало пугливого волшебника, лишь поэтому он тянул с ответом.

– В поместье Кримарифов тебе все-таки будет безопаснее, – подал голос инквизитор.

Он надеялся, что если уговорит мага вернуться на прежний маршрут, то ему позволят уйти вместе с ним. Джессике не понравилось, что тот посмел раскрыть рот, когда не просили, и от души пнула его латным сапогом по лицу. Эльзилай закричал от боли и повалился на землю, держась руками за окровавленное лицо. Желания говорить у него больше не появлялось.

Тривель, правда, тоже оказался испуган этой вспышкой гнева, он отшатнулся от паладинши, что привела его, руки его все еще были связаны за спиной, и он, не удержав равновесия, грохнулся на землю.

– Извини, – сказала Джессика, поняв, что напугала сына. – Мне сообщили, что ты очень громко кричал, пока этот сукин сын держал тебя в плену. Расскажи мне, что он с тобой делал, я заставлю его испытать все то же самое.

– Не получится, – нервно ответил маг.

– Это почему же?

– Он использовал свиток чтения памяти, я из-за этого кричал.

– Свиток чтения памяти? – поразился паладин.

Он принялся обшаривать инквизитора. При нем было много всего интересного, и многое из его снаряжения похитители присвоили себе. «Вот тебе и благородные рыцари святого ордена!» – негодовал Эльзилай.

Свиток, упомянутый магом, вызвал у паладинов ажиотаж, они и не подозревали, что молодым инквизиторам теперь выдавали такие. Между ними завязалась горячая дискуссия на тему произвола мессии, а Эльзилай получил еще один пинок по лицу.

Из его разбитого рта вылилось уже столько крови, что у него закружилась голова, парочка зубов опасно накренились и невыносимо болели, сознание начало угасать. Паладины же продолжили шариться в его вещах. Деньги, в том числе полученные от лавочника, дорогущее колье – все перекочевало в походные сумки рыцарей. Но Эльзилаю было уже все равно. Выжить бы, не до денег.

Джессика обнаружила в его сумке инквизиторскую эмблему, ромбическую, а не восьмиугольную, как у паладинов, на ней было выгравировано – «Эльзилай Оллед, адепт инквизиции». Джессика хмыкнула.

– Когда-то наши семьи так славно дружили. А теперь вы охотитесь на наших детей, – сказал она и отвесила ему еще один пинок, в этот раз в живот.

– Что ж ты не предупредил, Фиалка, что за тобой паладины целым монастырем присматривают? – прохрипел инквизитор, едва соображая.

– Хватит меня так называть. Не знал я, что за мной присматривают, – ответил Тривель.

– Фиалка? – удивилась Джессика.

– Долгая история, – сконфуженно ответил маг.

– В Фофшехте он притворялся девушкой, – пояснил паладин.

– Так вот почему я не могла найти тебя!

Тривель покосился в сторону избитого Эльзилая, он радовался, что Джессика не могла найти его. Даже если она и была на его стороне, ему не очень хотелось иметь дело с человеком, который так буднично мог избивать инквизиторов по личной прихоти.

– Могу я все-таки отправиться в Сели-Ашт? – спросил он.

– Прямо в ее логово? – фыркнула Джессика.

– Чье? – не понял Тривель.

– Мессии! – издевательским тоном произнесла клятвопреступница этот титул. – Это по ее вине все происходит, – прорычала она затем. – И прячется тварь за пазухами у короля и епископа, Зафалей тоже где-то там, в темнице под дворцом!

– Я могу помочь! – заверил Эльзилай, хватаясь за спасительную соломинку.

– Красным балахонам нет доверия! – фыркнула Джессика и хотела пнуть инквизитора еще разок, но Тривель ее прервал.

– Прекрати! – вскричал он. – Я хочу послушать, что он скажет.

– Это инквизитор самого низкого ранга, чем он может нам помочь? Все что он может – клянчить взятки и запугивать обывателей! – бесновалась Джессика, но пинать пленника все же прекратила.

– Но меня же он как-то выволок из города, – заметил Тривель. – Если Зафалей в беде, я готов рискнуть, чтобы втащить его, даже если шанс один на миллион.

Джессика чуть остыла, зерно истины в словах сына было. Но вот риски ее не устраивали. Она была уверена, что, добравшись до Сели-Ашта, инквизитор просто всех с потрохами сдаст, получит премию и повышение, а ее сын пополнит личную коллекцию пленников Хьолы. Где гарантия, что выкормыш красного ордена не обманет, как только окажется за столичными стенами?

– Ладно, давай послушаем твое предложение, – сказала она, присев на корточки рядом с инквизитором и грозно глядя ему в глаза.

– У меня есть кое-какие связи, я могу воспользоваться ими, чтобы попасть в дворцовую темницу.

– А дальше?

– Не знаю, придумаю что-нибудь.

Джессика посмотрела на Тривеля, а у того взгляд искрился тревогой и надеждой, все его мысли были о Зафалее. Человек, который вернул свет и добро в его жизнь хоть ненадолго – парень дорожил им сильнее, чем кем бы то ни было. Отплатить ему за подаренные годы счастья стало для мага делом чести, он был готов положить на это всю свою жизнь. И Джессика видела эту решимость в его глазах. Она грустно улыбнулась, понимая, что для Тривеля это не просто сентименты, а возможность вновь ощутить себя человеком. Всю жизнь зависеть от кого-то, не иметь собственного голоса и возможности на что-то повлиять – его персональный ад. Безумная авантюра была шансом выкарабкаться из него.

«Ему это нужно», – сокрушенно подумала Джессика.

– Ладно, – согласилась она внезапно. – Отправитесь в Сели-Ашт. Вам нужно попасть туда, где держат Зафалея, и убить его.

– Убить? – удивился Тривель.

– Да, убить, чтобы он мог переродиться в своем тайнике. Хьола не позволяет ему этого сделать, – ответила Джессика.

– Хьола… – прохрипел инквизитор негромко.

Это имя у всех было на слуху. Раскаявшаяся сепаратистка, ныне избранница Сельи, самая почитаемая паладинша королевства.

– Она, – подтвердила Джессика. – Остерегайтесь ее и людей, что ей служат, им дозволено все, им открыты любые двери в королевстве, если они вознамерятся вас убить или пленить, бежать вам в столице будет некуда. Соблюдайте предельную осторожность.

У Эльзилая возникло много вопросов в голове в этот момент. Главный из них: «Во что я вляпался?!» Он очень сожалел о том, что дерзнул нарушить протокол, если бы он сдал Тривеля в Храм Справедливости, просиживал бы сейчас штаны в Фофшехте, наблюдая за беззаботным толстосумом, и флиртовал бы с местными девицами.

– Инквизитор, – обратилась к нему Джессика. – Я хочу, чтобы ты знал. Я буду следить за тайником возрождения Зафалея, если в течение года он не воскреснет, я найду тебя, я буду пытать тебя, а когда ты больше не сможешь выносить пыток, убью и попрошу моего хорошего друга воскресить тебя, снова буду пытать, а когда мне надоест этот цикл, мы сделаем из тебя живой кларнет. И я еще подумаю, сделаю ли я все то же самое твоей семьей.

Даже Тривель побледнел, услышав такую угрозу, а Эльзилаю и вовсе показалось, что у него волосы в миг поседели. Все знали, что Джессика действительно могла реализовать обещанное. Инквизитор торопливо закивал, давая понять, что все понял, согласен и готов действовать. Он уже запланировал повеситься, если поймет, что не справляется с поставленной перед ним задачей. Но что сказать семье?

Инквизитору вернули эмблему, документы и талисман призыва волшебного скакуна, но больше ничего. Эльзилай не рискнул просить. «Скажу, что меня ограбили», – решил он, хотя звучало это неубедительно. Кто поверит, что бандитам пришло в голову напасть на инквизитора? Но технически это было правдой, разве что ограбили его паладины.

Джессика дала Тривелю собственный талисман, чтобы парню не приходилось ютится со спутником на одной лошади. Сама же Джессика пересела на костяную лошадь, которую на землях Селиреста использовала неохотно, но теперь другого коня у нее не было.

Вместо прощания обменялись холодными настороженными взглядами. Джессика поехала на север, паладины полетели на запад, а маг и инквизитор поехали на юг. Эльзилая так и не вылечили, он то и дело сплевывал кровь и шипел от боли.

– Ты сможешь вылечить меня? – спросил он у Тривеля.

– Только остановить кровь и убрать синяк, зубы не починю, не умею, – ответил маг.

– А боль убрать сможешь?

– Да. Но я не смогу поддерживать заклинание пока сплю.

Эльзилай был согласен на такие условия. Он снял с мага ошейник и позволил колдовать все, что вздумается, лишь бы боль прошла. Самочувствие быстро улучшилось, боль отпустила, кровь остановилась.

– Ну, и мамаша у тебя, – сказал он, когда к нему вернулось самообладание. – Не удивительно, что ты ее боишься. Я бы тоже боялся.

– Я очень плохо знаю ее, – признался Тривель. – Это первый раз, когда я говорил с ней.

– Серьезно? – поразился Эльзилай.

Он просматривал его воспоминания не настолько дотошно, чтобы детально знать о его отношениях с семьей.

– Нам нужно сосредоточиться на Зафалее. Его я знаю. Он очень хороший человек. Неправильно, что он в тюрьме, – сказал маг.

– Интересно, за что он туда попал? Ты знаешь что-нибудь?

Волшебник помотал головой. Зафалей не посвящал его в такие детали, он просто становился все мрачнее год от года, а потом и вовсе перестал навещать своего приемного сына.

– Селья милосердная, если бы я знал заранее, что ты такой источник проблем, никогда бы не посмел и близко подойти! – заявил Эльзилай.

– Думаю, мы квиты. Я все еще не доверяю тебе, но, пожалуйста, давай поработаем вместе. Если ты поможешь мне спасти Зафалея, я найду способ отплатить тебе. Мир? – Тривель протянул инквизитору руку, хоть ему это и было неприятно.

Инквизитор пару секунд смотрел на нее, пытаясь понять, стоит ли что-то за этими слегка наивными словами, но в конце концов решил, что это и не важно. Он принял рукопожатие и сказал:

– Просто убить одного человека в темнице. На этом все. Если ты и твои чокнутые няньки сгинут из моей жизни навсегда, это будет лучшей наградой!

Глава 3

В пути до Сели-Ашта маг и инквизитор встретили осень. Дорога была спокойной и мирной, ничто больше не нарушало их планов. Денег, правда, Эльзилаю не оставили, так что пришлось выкручиваться. Тривель зарабатывал на хлеб им обоим мелким колдовством и несанкционированными иллюзиями. Эльзилай старался в такие моменты держаться поодаль, чтобы не пугать людей. В пути им еще и повезло встретить жрецов, которые подлатали травмы инквизитора бесплатно.

Кислотные дожди уже перестали терзать Селирест, чему путешественники были несказанно рады. Не приходилось больше отсиживаться под расставленными вдоль дорог тентами и шатрами, хоть в них и было удобно организовывать лагерь на ночь. Долгие стоянки не устраивали. Задержались обновить припасы и как следует отдохнуть только в Морицоре, а потом поехали дальше.

Эльзилай и Тривель смогли поладить в пути. Они избегали конфликтных тем, воспоминаний о неприятном знакомстве и больше внимания уделяли бессмысленной болтовне и идеям по достижению общей цели. Единственным поводом для раздражения у Тривеля стала нездоровая одержимость Эльзилая Фиалкой. Инквизитор и сам понимал, что это помешательство, но ничего не мог с собой поделать. Он буквально влюбился в несуществующую девушку, но он не знал, как избавиться от наваждения.

Зато Тривель все совершенствовал и совершенствовал иллюзию девушки. Фиалка уже вполне убедительно ходила, садилась, ложилась, даже запрыгивала на лошадь и на руки к Эльзалаю, а ее волосы и одежда правдоподобно развевались на ветру и при движении. Научил ее Тривель и раздеваться, под чутким руководством заказчика. Фиалка скромно стягивала с себя платье и белье, стеснительно прикрывала интимные места, краснела и лишь спустя время позволяла полюбоваться на себя во всей красе.

Тривелю было откровенно стыдно работать над этой иллюзией. Но в то же время он видел в этом неплохую тренировку. Ему еще долго предстояло прятаться и скрываться, возможно, всю жизнь. Магия иллюзий столько раз спасала его, а если он постигнет это искусство в совершенстве, то и вовсе станет неуловим, к чему Тривель и стремился.

В Сели-Аште все было под надзором и под охраной. Задолго до того, как спутники подъехали к пригороду столицы, мага вновь заковали в ошейник и тот прикинулся смиренным заключенным, ожидающим прибытия в новое место содержания. К счастью, Эльзилай не стал упоминать своему коллеге из Сели-Ашта, что пойманный им маг – иллюзионист. Этого не было указано и в документах на заключенного, в бумагах Тривель числился под выдуманным именем и исключительно, как обычный ренегат.

Будь иначе, к иллюзионисту из Акрефа было бы повышенное внимание. Теперь с теми знаниями, которые Эльзилай получил в заварушке, он знал об этом. Мессия вела подспудную войну против иллюзионистов, особенно если те имели хоть какое-то отношение к Давильнисам или к Акрефу. От этого пострадало множество невинных магов. Но паранойя заставляла Хьолу выслеживать и уничтожать всех волшебников, которых она подозревала в причастности к Давильнисам или сочувствующим им.

Анафема. Страшное слово. От одного его звучания аристократы Селиреста дрожали в ужасе. Они были слишком сильно зависимы от благосклонности церкви, оказаться вне ее лона – означало потерять все. Но именно это слово звучало в шепотках и сплетнях чаще всего. Обсуждали, какая фамилия следующей попадет под молот показательной казни, каким образом избежать ее, что делать, если род все же будет предан анафеме, куда бежать, какими путями выкарабкиваться, у кого просить помощи.

Первым делом Эльзилай начал собирать информацию о действующих лицах. Он засиживался в библиотеках ордена, говорил с людьми, изучал архивы с документами, чтобы понять, что такого натворили Давильнисы, что на них ополчилось все королевство. Но доступные ему источники не давали полной информации. Мало ли в Селиресте было ренегатов, никто не вызывал повышенного внимания, как это с виду благородное и важное семейство.

Большой интерес у инквизитора вызывала и личность Хьолы. Но о ней было известно и того меньше. Складывалось впечатление, что информацию о ней нарочно отовсюду изъяли. Сплетники шептали, что король, епископ и руководства орденов, как инквизиторского, так и паладинского, пляшут под ее дудку благодаря умелому шантажу. Оставалось только гадать, что такого было у Хьолы, чем она могла шантажировать столь важных персон.

Дома Эльзилай появлялся нечасто, семье он не торопился рассказывать подробности истории, в которую вляпался, боялся напугать. Ситуация складывалась страшная. У него был год, чтобы провернуть нечто почти невыполнимое, иначе его и всю семью ждал ад. Был, конечно, вариант донести обо всем и спрятаться, но Джессика напугала инквизитора до мозга костей, он был уверен – страшная клятвопреступница достанет его из-под земли.

Вот только чем больше он узнавал, тем более безнадежной казалась ему ситуация. Инквизитор, который снабжал его документами, услышав, что Эльзилаю нужно пробраться в дворцовую темницу и убить одного пленника, назвал это сумасшествием, а поставленную задачу – невыполнимой.

– Тюрьму сторожат днем и ночью самые преданные люди мессии, они сплошь фанатики, но даже их она регулярно проверяет ментальной магией на предмет крамольных помыслов. Никто не даст тебе разрешения на посещение тюрьмы, его можно получить только лично от Хьолы, а ее паранойя быстро подскажет ей, что ты здесь неспроста.

Эльзилай уже успел рассказать коллеге, в какую историю умудрился вляпаться, что ему грозит, если он не выполнит требование клятвопреступницы. Приятель рекомендовал схорониться в глуши вместе с семьей. Он признавал, что искать защиты и помощи у красного ордена было глупой затеей, молодого инквизитора скорее допросят и ликвидируют в назидание другим шибко хитрым.

– Ну ладно, с разрешением не выйдет, а если тайком в тюрьму пробраться, нанять кого-то, кто умеет делать такие вещи, опытного вора, например? – предложил Эльзилай.

Но друг-инквизитор лишь покачал головой в ответ.

– Ты совсем не понимаешь, что это за пленник, которого тебе надо вытащить?

– Честно, не понимаю, – признался Эльзилай.

– Это самый заклятый враг Хьолы. Он заложник, который нужен ей, чтоб держать в узде его сторонников. Я уж не знаю, что конкретно они не поделили, но Зафалей один из тех, кто может положить конец тирании мессии.

– И почему ее вообще так называют? С чего все взяли, что она избранница Сельи? Может быть, она просто морочит людям головы? – заметил Эльзилай.

– При дворе никто не сомневается в том, что она помазанница Сельи, но никто не хочет обсуждать почему, так что, увы, я не могу прояснить тебе ситуацию.

– Ее деспотичные методы всем известны. Почему ее терпят до сих пор? – не понимал Эльзилай.

– Она говорит епископу, кто угоден церкви, а кто – нет. Он ее слушается, а епископа слушается король.

– А если епископ сменится? – Эльзилай не унимался и продолжал искать лазейки.

– Это не вопрос личности, это вопрос титула. Любой, кто примерит на свое чело шапку епископа будет, хочет он этого или нет, подчиняться приказам Хьолы. Как еще объяснить такую власть, если не богоизбранностью? Наверно, за этим и правда стоит сама Селья.

– Не верю…

Эльзилай заметно скис и прилип к бутылке с вином. Они вдвоем болтали в рабочем кабинете инквизитора-бюрократа и пытались придумать выход из положения. Эльзилаю с каждым словом становилось все хуже и хуже. «Неужели нет никакой надежды? Зачем было поручать мне заведомо невыполнимое задание?» – думал инквизитор.

– Все-таки какая там охрана? – не сдавался он.

– Стража на каждом углу. Нужно разрешение, чтобы пройти через каждую отдельную дверь, все коридоры и камеры прослеживаются магическим оком, за которое отвечают личные маги мессии… О, ты же не знаешь! Дай-ка еще кое-что расскажу!

– Селья, пощади! – выдохнул Эльзилай, не готовый к новостям.

– В ордене инквизиции уже который год подряд тотальный недобор учеников. Об этом уже давно говорят, но я тут нечаянно выяснил, что стало причиной. Оказывается, сироток из приюта стали забирать в подпольную магическую академию, люди окрестили ее Кругом Мессии. Это, по сути, личные маги Хьолы. Ее доверенные фанатики воспитывают и дрессируют колдунов, чтобы они неукоснительно следовали ее приказам. И знаешь, кого выращивают в этой академии из сироток? Некромантов!

– Звучит как полный бред, – с сомнением отозвался Эльзилай. – Ты хочешь мне сказать, что богоизбранная мессия Сельи прямо у нее под носом выращивает верную армию некромантов?

– Ага, – ответил инквизитор, похоже он был очень горд тем, что знал столь редкую информацию. Продать ее было некому, оставалось лишь с гордостью рассказывать друзьям.

– Я не верю, – сказал Эльзилай. – Тюрьма, нам нужно придумать…

– Тебе нужно, – отрезал собеседник. – Я в этом не участвую, даже не надейся!

– Что? Но мне нужна помощь, как никогда! – взмолился Эльзилай. – Меня же замучают до смерти!

– Могу дать веревку и мыло, – только и сказал в ответ приятель. – Бесплатно, – добавил он подмигнув.

– Ты не понимаешь всей серьезности ситуации! Ты думаешь, я сочиняю?

– Я все понимаю, я просто не вижу выхода. Ты влип, парень, сочувствую. Что я еще могу сделать?

Эльзилай вернулся домой полный безнадеги и отчаянья. Родня заметила это, последовали закономерные вопросы о том, что происходит, о чем их ненаглядный сыночек-инквизитор умалчивает. Но у Эльзилая не хватало духу рассказать, что он имел неосторожность поймать сына злобной клятвопреступницы, которая грозила пытками всей его семье, если он не выполнит ее невозможное требование. Он думал, что сможет выбить кое-какую выгоду для его захиревшей семьи благодаря пойманному иллюзионисту Кримарифу, а вместо этого похоронил род Олледов окончательно.

Тривель же в поисках ответа на все тот же вопрос, как добраться до Зафалея, рискнул сунуться в поместье Кримарифов. У них имелись связи и куда более весомые, чем у Эльзилая, у них водились деньги и побольше, чем у разорившихся Олледов, а еще у них был безопасный приют для беглого мага. Кримарифы тоже рисковали, подселяя Тривеля к себе, но были согласны на этот риск.

Иллюзионист оказался удивлен тем, как ему были рады в отчем доме. Словно его возвращения давно ждали. Его денно и нощно обхаживали со всех сторон, пылинки с него сдували, кормили, поили, одевали, как принца. Это было непривычно и даже пугало мага. Просто у Кримарифов совсем не осталось молодежи. Бедняжка Абеста, сестра Джессики, смогла разродиться только одним ребенком, его пришлось отдать в монастырь, церковь потребовала этого, когда Джессику объявили клятвопреступницей. Все прочие носители фамилии так же испытывали трудности с зачатием потомства: кто-то в связи с возрастом или здоровьем, а некоторые - в связи со смертью или тюремным заключением. В столь мрачные времена даже самые именитые аристократы не были застрахованы от этого. Род Кримарифов оказался на грани того, чтобы окончательно оборваться.

Тривель не сразу понял, в чем дело. Прозрение пришло к нему позже. Его поселили в комнате без окон, аргументируя выбор безопасностью. Но однажды комнату заперли. А к Тривелю пришел патриарх семейства с телохранителями, парочкой юристов и кипой бумаг. Он оповестил юного мага о том, что семейству Кримарифов удалось оспорить в суде присвоение Тривелю фамилии Давильнисов, так как последние были объявлены предателями. Теперь Тривель официально по всем документам являлся Кримарифом. Подытожил с виду радостную новость патриарх тем, что всучил парню на подпись брачный контракт.

Тривель опешил и отказался подписывать. Его невестой по бумагам числилась какая-то женщина из семейства Залвель. Тривель знал, что это представители новой аристократии из Акрефа, вот только у них в роду не было молодых женщин, всем возможным невестам семьи было далеко за тридцать. А Тривель и так совсем не был готов к супружеству, даже со сверстницей.

– Вы с ума сошли? – спросил Тривель. – Я вам уже несколько дней объясняю, что нам нужно Зафалея из тюрьмы вытащить, какая женитьба, не до того сейчас!

– Как женитьба помешает твоим планам? – поинтересовался патриарх.

– Да не буду я жениться! Выпустите меня! И помогите спасти Зафалея! Я пришел к вам за помощью, а не за свадьбой! – протестовал Тривель.

– Мы не сможем помочь, – покачал головой патриарх. – Зафалей обречен. Но для рода Кримарифов ты – новая надежда, пожалуйста, подпиши…

Тривель в гневе скомкал документы и бросил в лицо патриарху.

– Вы всей семьей издевались надо мной пять лет! – вскричал он. – А теперь вы называете меня новой надеждой?! И при этом отказываетесь помогать! Да как вас земля носит?!

– Что ж, вижу, ты не в настроении, вернемся к этому вопросу завтра, – завершил патриарх разговор.

Его телохранители навалились на тщедушного колдуна и снова нацепили ему на шею злосчастный ошейник, который Тривель только недавно осмелился снять. После чего безумная делегация вышла из комнаты, заперев за собой дверь. Тривель не мог поверить в происходящее. Он сильно пожалел о том, что обратился за помощью к тем, кто осмеливался называть себя его семьей.

На следующий день все повторилось, разве что дотошных людей с кипами документов стало больше. У него снова спросили согласие на брак. Тривель отказался и заявил, что за ночь ничего не изменилось, не изменится и за две, и за десять.

– Обсудим это завтра, – в очередной раз сказал патриарх.

И на завтра все повторилось вновь. Тривелю казалось, что он попал в какой-то абсурдный ад, где его изо дня мучили одним и тем же вопросом, а вслед за отказом слышался уже опостылевший щелчок замка, он оставался в комнате один.

Тривель начал впадать в панику. Он оказался в плену. Снова. В этот раз у собственных родственников. «Неужели мне придется жениться, чтобы меня выпустили?!» – думал он. Но гарантии, что после этого он вырвется на свободу не было. В первую очередь Кримарифам нужны были дети и побольше. Воображение рисовало волшебнику страшные картины насилия в каком-нибудь потайном зале поместья, где его год от года будут использовать исключительно в качестве осеменителя, словно скотину.

Убедившись в том, что помощи от Кримарифов он не дождется, и из их поместья надо бежать, маг стал присматриваться к окружению и к навещавшим его людям. Он совсем не выходил из комнаты. Даже в трапезную и в туалет, еду и горшок ему приносили, а чистоту поддерживали, приглашая на помощь мага. С ним-то Тривелю и удалось договориться.

Сострадательный волшебник во время очередного визита принес иллюзионисту поддельный антимагический ошейник – без чар. Тривель надел подделку. Теперь он мог колдовать, но вот что именно следовало сделать, чтобы выбраться, пока не мог сообразить.

Он осторожно прощупывал поместье ментальной магией, чтобы понять, кто где находится, кто куда ходит, в какое время и с какой частотой. Он не вмешивался в мысли людей, лишь следил за обладателями сознания в здании. Маг надеялся, что сможет найти в расписании охранников окно и ускользнуть, наложив на себя невидимость, но, к его разочарованию, такого окна не оказалось, гвардейцы знали свое дело и исполняли обязанности со всей ответственностью.

Тривель стал ощупывать сознания людей за пределами поместья. Слабые маячки засекались его магическим чутьем, сигнализируя о присутствии людей. Они прохаживались за стеной поместья по своим делам, свободные и беззаботные, не подозревая, что буквально в соседнем здании человека держат в плену.

В один из дней Тривелю посчастливилось заприметить среди прочих таких маячков один очень знакомый – это был Эльзилай. Тривель чуть не закричал от радости. Он на всякий случай забаррикадировался, чтобы ему не помешали, и наладил телепатический канал с Эльзилаем.

Инквизитор удивился. Он как раз шел в поместье, чтобы узнать, куда пропал его приятель, но не дойдя нескольких шагов услышал взволнованный голос в своей голове.

– Эльз, вытащи меня отсюда! Эти сумасшедшие принуждают меня к браку!

– Тривель, это ты? – удивился Эльзилай и отошел за угол, чтобы его изумленное выражение лица, не привлекало излишнее внимание. – Как насчет того, чтобы просто сказать нет? – предложил он.

– Я каждый день отвечаю нет, но каждый день меня спрашивают вновь! Они держат меня взаперти, я пленник, Эльз, я снова пленник! – пожаловался маг.

Эльзилай не удержался от того, чтобы не посмеяться над ситуацией, хотя поводов для смеха было немного.

– Ладно, я поговорю с ними, – пообещал инквизитор.

– Не надо с ними говорить, лучше вытащи меня отсюда! – взмолился маг.

– Ты хочешь, чтобы я выкрал у Кримарифов их сына?! – возмутился Эльзилай, ему и без этого хватало неприятностей.

– Я не Кримариф! – в отчаянии заявил Тривель.

– Успокойся, нет ничего такого страшного в браке! – насмешливо сказал инквизитор.

– Ты что не поможешь мне?! – закралась в голову к магу страшная догадка.

Эльзилай ощущал, как звенит от страха голос в его голове. Он не вполне понимал, чем Тривель так сильно напуган, но не мог не отметить, что ему жаль бедолагу.

– Я поговорю с Кримарифами, объясню им, что мне нужна твоя помощь в деле…

– Нет! Они уже отказались помогать. Наотрез отказались!

– Правда? – разочаровано переспросил Эльзилай.

Он очень рассчитывал на то, что хотя бы Тривелю удалось найти способ справиться с непосильной миссией. Оказалось, что последняя надежда на то, что ему не придется жить в землянке где-то в глуши в страхе перед паладиншей-ренегатом, не оправдалась.

– Ты знаешь, мне тогда нет смысла дальше сотрудничать с тобой, – честно признался инквизитор.

– Не смей! – взвыл маг.

– Это невозможно. У нас нет никаких шансов спасти Зафалея. Прости, но я собираюсь сбежать и скрываться от твоей полоумной матери весь остаток дней, так что твои неприятности – больше не моя головная боль.

– Не смей бросать меня! – в панике кричал Тривель, он очень боялся потерять спасительную соломинку, которая ему так удачно подвернулась.

– Иначе что? – спросил инквизитор, ничто не мешало ему бросить Тривеля, не так уж его ситуация была и страшна, в отличие от той, с которой придется столкнуться Эльзилаю.

– Иначе Фиалку ты больше никогда не увидишь, – пригрозил Тривель.

Угроза была такой глупой, можно сказать, детской. Но Эльзилай был вынужден признать, что она зацепила его гораздо сильнее, чем он готов был признать. Постыдная увлеченность нарисованной девушкой уже перешла все границы приемлемого.

– Ну, предположим я вытащу тебя, – смутившись продолжил разговор Эльзилай. – Дальше-то что?

– Поговорим, когда я буду на свободе, ко мне могут прийти в любой момент, я очень рискую, переговариваясь с тобой!

Тривель оборвал связь, заслышав возню за дверью. Эльзилай какое-то время стоял и думал, как поступить. Он пришел к выводу, что может себе позволить помочь иллюзионисту. У него еще было время до крайнего срока, можно спасти Тривеля, поразвлечься еще немного с Фиалкой, пожить от души, а потом ринуться в бега. Может быть, Тривель, если согласится с тем, что их миссия безнадежна, даже сбежит вместе с ним, тогда с Фиалкой не придется расставаться.

Вместо того, чтобы болтать с Кримарифами, Эльзилай вновь наведался к своему другу инквизитору. Тот до сих пор морочил руководству мозги, отправляя доклады Эльзилая якобы из Фофшехта. Когда молодой инквизитор вновь пришел к нему с просьбой, у того закатились глаза.

– Ну, что еще? – спросил он вместо приветствия.

– Мне нужен ордер на срочный обыск с разрешением на арест, – ответил он.

– Это не так-то просто…

– Обычную бумажку, которой я смогу грозно потрясти перед носом, не нужно заверять, – перебил его Эльзилай.

– Это все еще касается Зафалея? – уточнил инквизитор на всякий случай.

– Нет. Тот бестолковый маг опять угодил в просак, – ответил Эльзилай.

Он пересказал приятелю нелепую историю, и они вместе посмеялись. Кроме документов, Эльзилай попросил нескольких протеже из тех, за которых отвечал его коллега – для убедительности.

Следующим вечером в поместье Кримарифов вломилась инквизиция, пугая семейство ордером и угрозами протолкнуть дельце выше. Кримарифы были вынуждены поддаться авторитету красных балахонов. Инквизиторы особо не шарились по вещам аристократов, еще не хватало, чтобы те накатали на исполнителей жалобу, вскрылся бы тот факт, что ордер на обыск липовый.

Эльзилай целенаправленно искал по всему поместью Тривеля. Парень опять забаррикадировался в узилище и не подпускал к себе бюрократов с их страшными бумажками, но услышав голос Эльзилая немедленно бросился разгребать собственную заставу.

Эльзилай сделал вид, что арестовывает Тривеля и благополучно вывел его из поместья под скорбные взгляды Кримрифов, которые мысленно прощались с последним шансом на новый расцвет рода. Потаскав мага по подворотням и улизнув от нежеланных свидетелей, инквизиторы тихо распрощались и, посмеиваясь, разошлись по своим делам.

Эльзилай же повел бедового волшебника в свой дом, уж там всяко безопаснее. Это было старое, давно не видавшее ремонта, поместье, раза в два меньше, чем у Кримарифов. Часть жилого комплекса сгнила из-за плесени, а у Олледов не имелось финансов на реставрацию. В этом унылом пристанище жили патриарх, матриарх и немного прислуги. Братья и сестры Эльзилая разъехались. Инквизитор уже думал о том, чтобы написать им письмо с предупреждением об угрозе, нависшей над ними по его оплошности, но все откладывал это дело.

Родителям Эльзилай представил Тривеля другом, с которым он познакомился в Фофшехте и спас от сумасшедшей семьи. Семейная чета Олледов не видела причин не поверить в рассказ, Кримарифы на всю столицу были известны своими странностями.

А когда старики легли спать, Эльзилай завел с Тривелем разговор по поводу безнадежности их положения. Он предлагал сбежать вместе, просил иллюзиониста урезонить его безумную мать, утверждал, что не станет влезать в это гиблое дело и лучше разойдется с магом, если тот не захочет бежать с ним. Но Тривель уперся.

– У нас еще есть время. Может быть, что-то изменится. Нужно дождаться подходящего момента, – сказал он.

Пугающие описания систем защиты и слежения, которые присутствовали в дворцовой тюрьме, Тривель пропустил мимо ушей. Он был готов на любые жертвы и расходы ради задуманного, даже если весь дворец целиком придется взорвать.

Маг был недоволен тем, что инквизитор никак не смог помочь. Он дал ему шанс, заступился за него перед Джессикой, а это оказалось бессмысленно. В итоге Тривель все равно оказался один на один с проблемой. Но разведка Эльзалая все же не прошла в пустую. Его интерес к пленнику в дворцовой тюрьме не остался незамеченным, вскоре в старое поместье пришел курьер с подозрительным письмом.

Курьер был проинструктирован, что письмо должно быть вручено Эльзилаю Олледу лично в руки и без свидетелей. Так он и сделал, оставив недоумевающего инквизитора трястись от тревоги. Долгое время он боялся вскрывать письмо, вдруг там магическая ловушка или яд? В итоге он попросил Тривеля открыть его.

Маг осмотрел конверт и заключил, что никаких ловушек нет, только бумага и чернила. Не было указано ни от кого конверт, ни откуда, ни сургуча, ни печати на нем не имелось. Волшебник открыл его и принялся читать, пока инквизитор выглядывал у него из-за плеча.

Содержание письма сводилось к тому, что поиски Эльзилая лазейки в дворцовую тюрьму были обнаружены. К счастью, соглядатаи, которым его возня попалась на глаза первым, служили тому, кто испытывал заинтересованность в знакомстве с противниками мессии. Он не представился, но заверил, что находится с ними в одной лодке и нуждается в помощи. Письмо завершалось словами: «Я понимаю, что это письмо может напугать тебя, но поверь, мне тоже страшно. Пожалуйста, отзовись на мою просьбу. Мне очень нужен друг».

А просил незнакомец о встрече для подробной беседы. Встреча была назначена на постоялом дворе в пригороде. Эльзилай сразу сказал, что не пойдет. Тривель же был готов рискнуть, все равно других возможностей не предвиделось. Он попросил Эльзилая воспользоваться его внешностью, чтобы наложить на себя иллюзию, ведь если на встречу придет не адресат, а какой-то незнакомый маг, их неожиданный помощник испугается.

– Прощай, Фиалка, – сказал Эльзилай в день встречи, что вызвало у Тривеля заметное раздражение.

– Прекрати меня так называть, – огрызнулся он.

– А я не с тобой разговариваю, – насмешливо отозвался инквизитор.

– Вот настолько все плохо? Ты бы сходил уже к жрецам, тебе нужна помощь, – сказал маг.

Эльзилай не стал с этим спорить. Он надеялся, что Тривель сгинет на этой подозрительной встрече, и постепенно болезненная одержимость исчезнет. Но до тех пор, пока иллюзионист рядом, Эльзилай не мог отказать себе в удовольствии в очередной раз развлечься с рисованной возлюбленной. Тривель же никогда не отказывал ему в этом, надеясь, что если он не сможет удержать инквизитора на коротком поводке, то Фиалка сможет.

Из поместья Олледов вышел инквизитор, с виду совсем не примечательный, один из многих. Тривель знал, какие в городе были дозорные и какими средствами для распознавания иллюзий они снабжались, он уже научился обманывать их, создавая разные слои иллюзий: для человеческих глаз, для магических, для аналитических свитков. Он корпел над магическим покровом почти без перерывов, чтобы успеть ко дню встречи, и результатом остался доволен. Но он все равно нервничал. Если его поймают за подлогом личности, как в прошлый раз его поймал Эльзилай, всему конец.

На постоялом дворе никого не было, даже прислуги. Тривель долго не решался подойти и лишь смотрел с противоположного края дороги на аккуратный домик с просторным огороженным палисадником. Проходившие мимо люди думали, что инквизитор заподозрил что-то неладное на слишком тихом постоялом дворе, и спешно проходили мимо.

Королевский гвардеец, непонятно откуда взявшийся так далеко от центра столицы, был единственным заговорившим с Тривелем.

– Ждете приглашения? – спросил он.

Тривель с тревогой посмотрел на него, пытаясь понять, как инквизитор должен реагировать на неожиданную встречу с рыцарем короля. Его отличали от обычных городских гвардейцев более солидные доспехи, плащ с гербом королевской династии Танторел и узорчатый шлем, за забралом которого было не разглядеть лица.

– Я получил приглашение позавчера, но, кажется, что-то перепутал, здесь слишком пусто, – нашелся с ответом иллюзионист, его голос звучал абсолютно идентично голосу Эльзилая, разве что близкие друзья инквизитора смогли бы заметить разницу в тоне, манере речи и привычных жестах притворщика.

– Все правильно, так и должно быть, – сказал гвардеец. – Пойдемте.

Он пригласил лже-инквизитора пройти внутрь. У Тривеля тряслись руки от волнения, он прятал дрожь в широких рукавах красной мантии, одолженной у Эльзилая, она же скрывала значительную разницу в габаритах между крепким здоровым Эльзилаем и костлявым Тривелем. Гвардеец провел гостя внутрь и направил в цокольный этаж, где располагались спальни, а сам встал у парадных дверей, чтобы отгонять тех, кто специального приглашения не получал.

Дверь только одной из спален была приглашающе открыта, Тривель осторожно прошел в нее. Там в компании еще троих королевских гвардейцев его встретил темнокожий юноша, на вид сверстник мага, неброско, но дорого, одетый и крайне опрятный. Если бы здесь был действительно Эльзилай, он бы узнал в молодом человеке наследного принца Селиреста, но Тривель жизнью королевской семьи не интересовался совсем, и понятия не имел, как она выглядит, сколько в ней детей, какого они возраста и кто из них унаследует престол.

Принц слегка удивился, заметив, что инквизитор не придал никакого значения тому, что таинственным незнакомцем, который отправил ему письмо, оказался представитель королевской династии.

– Добрый день, кажется, вы были готовы увидеть меня здесь? – спросил наследник.

– День добрый, признаться честно, мне было все равно, кого я здесь увижу, – признался Тривель, это являлось правдой, он был готов принять помощь от кого угодно.

Однако, слов собеседника хватило магу, чтобы понять разницу в их с ним осведомленности. В то время как о личности Эльзилая неожиданный добродетель знал практически все, Тривель понятия не имел с кем говорит, но догадался, что спрашивать будет глупо, это разрушило бы игру в инквизитора, который в столице родился и вырос и в местном дворянстве разбирался превосходно.

– Не будем тратить время на пустую болтовню, совсем скоро мне необходимо будет вернуться во дворец. Но я надеюсь, не за горами тот день, когда мне больше не придется туда возвращаться. Но из цепких когтей мессии не так-то просто ускользнуть. Если я правильно понял, вам нужно вырвать кого-то из ее хватки. Я хочу спросить, что вы планируете делать потом? Вы ведь куда-то сбежите, верно? У вас есть какое-то безопасное место, далеко от столицы, где вы будете защищены от людей мессии?

Тривель задумался. А ведь и правда, он совсем не предусмотрел, что будет делать после того, как благополучно отправит Зафалея в тайник перерождения. У него не имелось безопасного места, куда он мог бы забиться после всей этой заварушки. Но он видел, что его собеседника такой ответ не устроит.

– У меня есть опасные друзья, способные меня защитить, – уклончиво ответил он.

– И кто же это? – прямо спросил принц.

Тривель с прищуром посмотрел на него, не желая вот так сразу раскрывать карты.

– Это имеет какое-то отношение к дворцовой темнице? – спросил он в ответ.

– Каждому из нас нужна некоторая помощь. Я выручу вас, а вы – меня. Я пытаюсь понять, на что я могу рассчитывать.

Состоялся очень напряженный разговор. Они прощупывали друг друга, пытаясь не выдать слишком много информации и получить ее как можно больше. Хоть тратить время на пустую болтовню и было нежелательно, заняться этим пришлось, чтобы вывести на чистую воду предателя, которого каждый из собеседников видел друг в друге.

Беседа затянулась, в спальне не имелось окон, ориентироваться во времени оказалось сложновато. На то, что они потратили гораздо больше времени, чем могли себе позволить, намекали догорающие свечи, освещавшие комнату. Магов среди присутствующих якобы не было, так что зажечь магический огонек оказалось некому.

Один из гвардейцев вмешался в диалог.

– Разрешите обратиться, – неожиданно сказал он к своему сюзерену.

Тот был удивлен, но разрешил. Оба пошептались о чем-то чуть отдалившись от стола. Когда принц вновь сел, он пристально посмотрел на лже-инквизитора. Тривель сразу заподозрил, что его иллюзию каким-то образом раскрыли, но не торопился признаться в этом, ведь он мог и ошибиться в своих домыслах. Но не в этот раз.

– Кажется, один из нас не совсем честен, – заметил собеседник, но и сейчас Тривель продолжил свою игру, опасаясь, что его пытаются поймать на реакции. – Кто ты? И где инквизитор Эльзилай Оллед? – последовал прямой вопрос.

У Тривеля сердце ушло в пятки. «Как?! Что я сделал не так?!» – мысленно гадал он.

– Объяснитесь, – недоверчиво нахмурившись попросил Тривель.

– Ваша тень выдает вас.

Тривель сделал вид, что не понимает, о чем речь, он обернулся и осмотрел собственную тень. Краем глаза он заметил, что дверь, ведущую из комнаты, преградили двое гвардейцев и они держали руки на оружии. Что не так с тенью, Тривель понял не сразу, ему потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что за время разговора иллюзорная тень коротко стриженного прилизанного Эльзилая не сдвинулась с места, в то время как все остальные тени в помещении по мере прогорания свечей изменили траектории, в том числе и, окутанная покровом невидимости, настоящая тень Тривеля. Заклинание иллюзии обманывало восприятие наблюдателя, но не законы природы. Наблюдательный гвардеец обратил внимание на то, что тень гостя замерла во времени и деликатно доложил господину.

Выражение понимания и досады на лице лже-инквизитора дало присутствующим понять, что представление окончено. Все ждали его дальнейших действий и опасались потасовки.

– Прежде всего, позвольте заверить, я вам не враг, – поспешил оправдаться Тривель, – Эльзилай побоялся прийти сам.

– Чего же он боится? – спросил принц.

– Всего, полагаю, и всех, – пожал плечами лже-инквизитор.

– Пожалуйста, покажите свое настоящее лицо, вы ведете себя невежливо, – попросил собеседник.

Тривель помедлил немного. Ему тоже было страшно. Он боялся оказаться узнанным, плененным, оказаться последней надеждой Зафалея, которая не оправдается. Когда он справился с собой, зрителям предстал его истинный облик – совсем молодой худющий паренек с отросшими слегка взъерошенными светлыми волосами и водянистыми глазами, полными страха и тревоги. Человек по ту сторону стола заметно удивился.

– Вы выглядите очень юно для человека, который способен создать столь правдоподобную иллюзию, – сказал он. – Вы из Тундры? – сразу заподозрил он.

– Нет, я не имею ничего общего с темной магией и никогда ей не обучался, – ответил Тривель, понимая беспокойство собеседника.

– Сколько вам лет?

– Восемнадцать.

– В это трудно поверить.

– Меня с шести лет учили лучшие иллюзионисты Селиреста. В их числе был Зафалей Давильнис. И я здесь ради него, – решил раскрыть карты Тривель, сочтя, что больше не было смысла скрывать что-либо.

Беседа приобрела новый виток развития, на лице незнакомца проступила заинтересованность и взволнованность.

– Представьтесь, пожалуйста, – попросил он.

– Только после вас, извините, – ответил Тривель.

Собеседник удивленно вздернул брови, осознав, что все это время гость понятия не имел, кто перед ним.

– Мельсит Танторел, кронпринц Селиреста, – представился он, едва сдерживая улыбку при виде выражения лица иллюзиониста.

Тривель был потрясен. Он не спешил выдавать свое настоящее имя, не только потому что опасался, что его сдадут мессии, но и потому что не мог определиться с тем, как себя правильно назвать. Очень хотелось представиться Фиалкой, ведь ее имя было ему спасительным прибежищем целых три года, но после знакомства с Эльзилаем Тривель стал испытывать некоторое отвращение к этому имени.

Собеседник продолжал испытующе смотреть на мага, желая услышать его настоящее имя.

– Извините, у меня бывают с этим сложности, – честно признался Тривель, по нему было видно, что такое, казалось бы, простое действо дается ему с большим трудом.

– Выпьем? – предложил принц.

Он взял со стола бутылку вина и принялся ее откупоривать. Тривелю было приятно слышать сочувствие в его голосе. Он понимал, что пить предложенное вино рискованно, но все же не стал отказываться. Руки его дрожали от волнения, а глаза щипало от подступавших слез, его нервозность достигла пика. Тривель решил: будь, что будет! Он все равно потерял контроль над ситуацией, с ним теперь могли сделать все, что угодно, что бы он ни говорил и ни делал. А он всего-то не уследил за тенью. Будет ли у него теперь шанс провести работу над ошибками?

Принц тоже выпил вина. Оно было дорогим и крепким. Тривель морщился, Мельсит же искренне наслаждался роскошным алкоголем, его настроение, неожиданно для мага, приподнялось и стало совсем не таким, каким было в начале встречи.

Чуть захмелев и расслабившись, иллюзионист наконец-то смог возобновить разговор.

– Меня зовут Тривель. Что касается моей фамилии, вокруг нее до сих пор ведутся споры и дискуссии. Я бастард, рожденный женщиной из рода Кримариф. Но Кримарифы согласились отдать меня семье Давильнисов. Зафалей Давильнис официально усыновил меня вне брака. Но потом его объявили ренегатом… а потом и весь род. Долгая история, как я оказался в Сели-Аште, однако, Кримарифы попытались вернуть меня в свою семью и оспорили в суде смену моей фамилии.

– Жаль, что у меня нет времени послушать вашу долгую историю, – с досадой сказал принц. – Вынужден сказать, что нам необходимо ускорить ход наших переговоров. У меня тоже сложные отношения с семьей. Все мои родственники души не чают в Хьоле, а я с ними категорически не согласен. Мне не нравится, что род Танторел стал марионеткой в ее руках, так не должно быть. За каждым моим шагом следят ее люди, я могу есть только то, что она разрешит, пить, носить, любить, думать… – все только с ее одобрения. Мне пришлось закатить театральный скандал с побегом из дома, чтобы у нас с вами появился шанс на беседу. Но моим бравым рыцарям необходимо приволочь меня во дворец до темноты, иначе им грозит разжалование.

– Полагаю, нам лучше договориться о том, каким образом мы будем поддерживать связь друг с другом. Ситуация слишком сложная, чтобы обсуждать ее сейчас, – сказал Тривель.

– Согласен, – кивнул Мельсит.

Они договорились о том, как будут обмениваться информацией, предусмотрели сигналы, предупреждающие о том, что общение на время придется прервать, и сигналы на случай, если кто-то из них попадется. Учли множество прочих нюансов, которые были необходимы для поддержания жизнеспособности их сотрудничества.

После они поспешили распрощаться. Тривель осторожно прошмыгнул через задний ход, пройдя хозяйственные помещения и конюшни. А принца выволокли гвардейцы под аккомпанемент его возмущенных возгласов, театрально обвиняющих опекунов по неволе в постоянной слежке и излишнем контроле, грозил пожаловаться отцу, всех разжаловать и раскидать по тюрьмам. У людей, наблюдавших это, складывалось о наследном принце крайне негативное впечатление. Тривель же стоял поодаль и думал о том, что если Мельситу удастся все же короноваться, то королевству очень повезет с новым правителем, пусть внешне он и выглядел разгильдяем и пьяницей.

Эльзилай несколько удивился, когда Тривель вернулся в поместье в своем родном обличии. Иллюзионист признался, что попался на мелочи, но, к счастью, обошлось без трагичных последствий. Инквизитор был до глубины души удивлен тем, что на встречу явился кронпринц Селиреста.

– Селья милосердная, что там творится!? – поразился он, глядя из окна в сторону королевского дворца.

– Похоже, ничего хорошего, – вздохнул Тривель.

После услышанного он окончательно убедился в том, что Хьола, именуемая всеми мессией, безумна, и Зафалея из ее плена вытащить необходимо, во что бы то ни стало. Было отрадно встретить помощь со стороны самого наследника престола, это вселяло надежду на успех их миссии.

Переписку с Мельситом вели прерывисто и крайне осторожно. Хоть Эльзилай и подгонял мага, напоминая, что у него меньше года до того момента, когда Джессика начнет охоту за ним и его домочадцами. Но Тривель не слушал его. Единственная ошибка могла стоить им всем жизней.

Один и тот же доверенный курьер в определенный день и час приносил в условленное место письмо, Тривель под разными личинами это письмо забирал, а затем так же находил курьера и отдавал ему письмо с ответом. Таким образом удалось собрать некоторое количество информации, которая давала представление о предстоящем фронте работ.

Принц заверил, что любая попытка штурма дворца окажется провальной. Затесаться в ряды инквизиции было невозможно, так как самых доверенных инквизиторов Хьолы регулярно проверяли ментально, чтобы отследить любые недобрые замыслы. Однако, членов королевской семьи подобным способом не проверяли. Мельсит предложил Тривелю воспользоваться его обликом, чтобы проникнуть в темницу, где держали Зафалея, и покинуть дворец. В это же время у настоящего принца появится шанс сбежать из Сели-Ашта, а дальнейшие их действия они обсудят уже подальше от вотчины мессии.

Но перевоплощения было недостаточно. Пока Мельсит пытался раздобыть разрешение на единоличное посещение пленного иллюзиониста, Тривель изучал системы защиты темницы и подбирал способы противодействия им. Мельсит смог предоставить весьма подробную информацию обо всех инструментах проверки и слежения, которые имелись в темнице. И Тривелю предстояло их все обмануть. Это не было простой задачей даже для такого талантливого иллюзиониста, как он. Тривель почти все свободное время тренировался и совершенствовал навыки.

Его периодически отвлекал скучающий и отчаявшийся инквизитор. Эльзилай отрывал мага от тренировок то просьбой сделать вино повкуснее, еду поизысканнее, то зачаровать пару безделушек родственникам в подарок, то наколдовать Фиалку, чтобы развлечься ночью. Тривель терпел его исключительно за то, что Олледы давали ему кров и пищу, хоть о чем-то волшебник мог не беспокоиться. Ссориться с семьей не следовало так же и потому, что она могла порушить все планы, в самый неподходящий момент решив, что сдать Тривеля властям выгоднее и безопаснее, чем потакать ему.

Шли месяцы, наступила зима. Тривель уже безупречно копировал облик Мельсита Танторела, они пару раз виделись, чтобы Тривель мог зафиксировать в чарах каждую мелочь, на которую могли обратить внимание стражники. Мельсит передал магу подробную карту дворца, чтобы иллюзионист свободно ориентировался в нем и не заблудился в самый ответственный момент.

Вместе они обсудили и план дальнейшего бегства. Эльзилай должен был позаботиться о том, чтобы их в очередной раз приняли за перемещаемых с места на место заключенных, так они могли безбоязненно покинуть столицу. Но действовать требовалось быстро. Смерть Зафалея заметят очень скоро, у них было меньше суток, чтобы покинуть город, а потом весь город переверну вверх дном, просто ускользнуть уже не получится.

В нужный день и час Тривель явился во дворец под видом обыкновенного просителя, разыскал уединенное место, чтобы наложить на себя иллюзию и обратился точной копией Мельсита. Его иллюзия обманывала глаза наблюдателей, магический взор магов и свитки опознания инквизиторов. Это Тривель уже проходил. Разве что теперь он лучше следил за освещением.

Как и договорились ранее, к иллюзионисту немедленно явился конвой из гвардейцев. За их шлемами было не видно лиц, на самом деле у этих гвардейцев сегодня не стояло смены, но повода проверить не возникало.

Послонявшись по дворцу и привыкнув к обстановке, Тривель прошелся до личных покоев принца. Мельсит передал Тривелю разрешение на посещение, а иллюзионист обратил принца тем просителем, под личиной которого маг изначально пришел во дворец. Он бы не смог поддерживать обе иллюзии долго. В покоях принца он ожидал, когда тот подаст сигнал, что благополучно выбрался. Тогда Тривель снимет с Мельсита маскировку, и приступит к своей части.

Уже сейчас иллюзионист нервничал до дрожи. На удивление доброжелательные гвардейцы подбадривали его и напоминали, что пока все идет в соответствии с планом. Они выглядели невозмутимыми и даже веселыми, а Тривель кусал губы едва ни до крови и гадал, как им это удается.

Получив магический сигнал от принца, Тривель глубоко вздохнул и усилием воли угомонил свои эмоции. Пора переходить к самой сложной части. Ему понадобилось все хладнокровие, на которое он способен, не только чтобы поддерживать многослойную иллюзию в рабочем состоянии, но и чтобы его поведение не натолкнуло стражей и инквизиторов на мысль, что у лже-принца неладное на уме.

Маг направился в темницу – очень глубоко под дворцом. Даже изучив карту, Тривель едва не заблудился, благо, гвардейцы подсобили. Но на определенном этапе они были вынуждены остаться ожидать его у очередных дверей. Лже-принца встретили инквизиторы, проверили со всех сторон, Тривель тщательно обманывал их чары, накладывая на уже имеющиеся иллюзии новые иллюзии отсутствия иллюзий. На протяжении всего дальнейшего пути ему приходилось постоянно маскироваться перед взором волшебных очей, что были встроены в устрашающие гримасы горгулий и переливающиеся самоцветы глаз, смотрящие на него с фресок и барельефов.

Тривель не замечал роскошного убранства дворца, он обращал внимание лишь на повороты, этажи, лестницы, ориентиры, охрану, магические глаза и опознающие чары. Сложнее всего было, когда разные чары пересекались в одном месте. Одни отслеживали подлинность посетителя, другие – наличие обмана. И те и другие нужно обмануть и не попасться. Всегда присутствовал риск наткнуться на случайного прохожего, таковых здесь оказалось на удивление много. Туда-сюда по узким коридорам сновали инквизиторы, маги, стражи, они вежливо здоровались с лже-принцем, Тривель отвечал им сдержанным кивком.

На определенном уровне глубины Тривель ощутил аромат грозы, туда не дотягивалась вентиляция, и чтобы люди не задохнулись, маги освежали воздух, извлекая кислород из воды. Дело заключалось не только в том, что вентиляцию на такую глубину было накладно прокладывать, но и в том, что она давала дополнительную лазейку для недоброжелателей.

И вот, наконец-то, Тривель подошел к мрачной каменной двери, исписанной рунами, за ней располагалась нужная ему темница. Было всего несколько камер, в которых томились наиболее ценные пленники. Их нельзя было ни убить, ни отпустить, их жизнями Хьола шантажировала целые кланы, чтобы те вели себя, как паиньки. Тривель предполагал, что, пленив Зафалея, она сдерживала Джессику от агрессии в сторону Селиреста.

«Интересно, а что станет делать Джессика после того, как Зафалей окажется в безопасности?» – задумался Тривель впервые с того момента, как взялся за это дело. Но он быстро отмахнулся от этой мысли. Что бы там ни было, для него самым важным оставалось вызволить Зафалея из плена. Добрый человек не заслуживал гнить вечность!

Тривеля в очередной раз проверили со всех сторон на предмет обмана, внимательнейшим образом осмотрели разрешение, выданное якобы лично Хьолой. Тривель знал, что разрешение носило на себе поддельную подпись и печать, но Мельсит заверил, что проблем не возникнет. Когда охранник разрешил лже-принцу пройти в указанную в разрешении камеру, Тривель испытал несказанное облегчение. Еще чуть-чуть и все закончится!

Звон ключей, скрип отворяемой двери. Лже-принц глянул на тюремщика и сказал, стараясь подражать театральной манере принца, когда тот изображал из себя избалованного сноба:

– Не беспокоить нас ни при каких обстоятельствах!

Тюремщик лишь кивнул. Он понимал, зачем принц мог выпросить у мессии посещение пленного мага. Хотел небось поглазеть, какие срамные картинки мог показать ему столь прославленный иллюзионист. Был бы охранник посмелее, может быть, даже позволил себе ухмыльнуться или сморщиться в презрении, но таких смельчаков не допускали в секретные катакомбы, поэтому все ходили по струнке и строжайшим образом подчинялись иерархии, любая неосторожная дерзость могла привести к казни, на разжалование рассчитывать не приходилось, слишком уж много знали те, кто служил здесь.

Дверь закрылась за иллюзионистом, он осмелился взглянуть перед собой. В свете факела предстала совсем крошечная камера, отделанная булыжником, она содержала в себе роскошное мягкое кресло, его блистательный вид словно насмехался над убожеством пленника, который в нем сидел. Тривель даже не сразу узнал его.

Перед ним был в грязной, сырой сорочке седой старик, почти облысевший, заросший и сморщившийся. Зафалей провел в камере три года, а состарился на все тридцать Руки пленника приковали к подлокотникам таким образом, чтобы он мог лишь немного ими шевелить, но не складывал ладони вместе. Ногам предоставлялось больше свободы, но они были так немощны, что, казалось, маг не смог бы даже встать. На шее же красовался увесистый стальной ошейник, блокирующий способность колдовать, а от него расходились к стенам цепи, не позволяющие заключенному разбить голову об стены или кресло. Три года сидеть и не иметь возможности даже наклониться! Неухоженное тело наверняка чесалось во многих местах, но никуда толком было не дотянуться. Старик услышал, что камера отворилась, но зрение не позволяло ему разглядеть, кто к нему пришел. Годы, проведенные в слабом освещении или в его полном отсутствии, лишили способности различать лица.

Тривель почувствовал, как подступают слезы. Дыхание сбилось, а в горле встал болезненный ком. Как так можно?! И это дело рук мессии? Избранной паладинши, отмеченной богиней света, справедливости и любви?! Так она поступает с добрыми людьми?!

В камере за Тривелем все еще следили. Множество магических глаз отслеживали каждое его движение, хотя этих глаз не было видно. Если бы принц был действительно так глуп, как хотел показаться, он бы мог подумать, что за ним никто не следит. Но Тривель чувствовал магические нити, что вели от камеры далеко, к тем магам, которых иллюзионисту предстояло обмануть.

Это было очень сложно. Тривель взял себя в руки. Требовалось нарисовать поддельную картинку для наблюдающих глаз. Он изобразил принца, шокированного увиденным зрелищем, изобразил его брезгливо морщащимся и покидающим камеру. А затем он наложил на себя многослойную невидимость, выученную давным-давно у сестры Зафалея. Она скрывала не только мага, но и все его чары, убеждая зрителей, что перед ними никого и ничего нет.

Такое нагромождение из иллюзий оказалось трудно поддерживать, благо, нужно было это не долго. Но кое-что еще требовало внимания: Тривелю предстояло обмануть чары, отслеживающие сердцебиение Зафалея, а также чары, отслеживающие его магические силы, наложенные на случай, если магу удастся каким-то образом избавиться от ошейника.

Сами по себе чары, следящие за пульсом и за сохранностью ошейника, не являлись сложными, но все и сразу сводило молодого иллюзиониста с ума. Однако права на ошибку не было. Даже если он успеет убить Зафалея, то сам рисковал оказаться в плену, что станет равноценным обменом, а не благополучным бегством.

Нельзя убивать Зафалея в ошейнике, иначе он останется в темнице бесплотным призраком, отделенным от эфира, и переродиться не сможет. Мельсит вместе с разрешением выдал Тривелю ключ, отключающий чары ошейника на время, ведь иначе Зафалей не смог бы исполнить капризы лже-принца. Тривель наложил иллюзию, скрывающую чары и обезвредил ошейник. Зафалей беспокойно заметался, ощутив поток магии внутри себя; от этого ощущения он уже успел отвыкнуть.

– Спокойно, спокойно, – едва различимым шепотом произнес Тривель. – Я вытащу тебя, но не давай охране лишних поводов для подозрений.

Зафалей задышал чаще и тихо затрясся от волнения, он не мог поверить, что его мучениям приходит конец. Тривель замаскировал на всякий случай и его одышку, предполагая, что следить могли не только за сердцебиением, но и за дыханием. Создав иллюзию нормального ритма дыхания и стука сердца, Тривель убедил следящие чары, что все в порядке, в то время как сердце пленника в действительности перестало биться, когда лже-принц аккуратно задушил его.

Пронести в камеру оружие не позволили бы ни под каким разрешением. Задушить насмерть самого дорого для него человека Тривелю оказалось крайне тяжело. Он снова едва сдержался от истерики. Но нужно было держаться и делать вид, что в камере вообще никого кроме пленника по-прежнему нет, и тот подергивается в припадке безумия, неизбежно постигшего его в столь ужасном плену.

Убедившись, что под слоем иллюзии скрывается труп, не подлежащий исцелению, Тривель изобразил заглядывающего в камеру принца, вновь в омерзении отпрянувшего, а затем покинул камеру вслед за своей иллюзией, сливаясь с ней в единое целое.

– Фу, от одного только этого зрелища можно импотентом остаться! – фыркнул он пренебрежительно, едва справляясь с дрожью в голосе. Тюремщик ничего не сказал, лишь услужливо запер дверь за принцем.

Тривель пошагал в обратном направлении. Все внутри него оцепенело. Дойти. Выбраться. Сбежать. Все, что ему нужно. Переживания и эмоции необходимо отложить до более безопасного момента.

Королевские гвардейцы встретили его возвращение сдержанной радостью, которую Тривель скорее чувствовал, чем видел. Вместе они добрались до покоев принца, откуда гвардейцы по одному разошлись, а Тривель сменил иллюзию и вернулся к образу просителя.

У самого выхода из дворца магическая нить, что связывала его с чарами, скрывающими отсутствие у Зафалея дыхание и сердцебиения, натянулась до предела. Иллюзионист не был достаточно опытен, чтобы поддерживать сложную комбинацию чар вслепую и на таком расстоянии, он и так действовал на пределе возможностей. Вздохнув поглубже, он развеял чары и пошел прочь, стараясь вести себя настолько непринужденно, насколько мог.

С подельниками он встретился недалеко от ворот, те отсиживались в гостинице, тщательно скрывая свои личности, теплая одежда очень этому помогала. Они ждали иллюзиониста, чтобы он помог им прикинуться заключенными. Эльзилай уже подготовил все документы. Действовать нужно было быстро, Тривель и так потратил немало времени, чтобы добраться от центра города до ворот.

Привратникам предстала вереница скованных пленных магов-ренегатов, под личиной которых скрывался принц и его верные гвардейцы, Эльзилай не притворялся, а Тривель чуть подправил украденную у него наружность, чтобы тоже прикинуться инквизитором. В таком составе они прошли через ворота и поспешили на уже знакомый постоялый двор.

Тривель смог перевести дух и хоть чуть-чуть восстановиться, он вымотался настолько, что не мог зажечь даже волшебный огонек, а нервы сдавали так, что по его лицу бесконтрольно текли слезы, его всего потряхивало. Но нужно было сделать последний рывок, чтобы скрыться подальше от столицы и окончательно замести следы.

Мельсит подготовил для них талисманы со спрятанными внутри волшебными лошадьми. Залив в иллюзиониста вина и успокаивающего чая одновременно, спутники вновь заставили его работать.

Отошли от последнего патруля на сотню метров, Тривель пожаловался, что больше не может поддерживать чары. Они поторопились в сторону заброшенной фермы, оплавленной и занесенной снегом, там еще разок отсиделись, дожидаясь смены караула на ближайшем патрульном пункте и сразу после пересменки сели на волшебных лошадей уже без иллюзий. Новые патрульные не заподозрили неладного, потому что не видели, как только что в разрушенную ферму втиснулись шестеро заключенных в ошейниках и двое инквизиторов. Ну вышли оттуда безвестные всадники – мало ли, у кого-то, возможно, живот прихватило?

Отъехав еще немного, беглецы погнали лошадей галопом. Страшно было всем, хоть прямой угрозы ниоткуда и не наблюдалось. Но ощущение того, что вот-вот за ними ринется целый гарнизон, нервировало невыносимо. Они мчались несколько часов, и лишь выбившись из сил, позволили себе паузу.

Отъехали с дороги в глушь и разбили лагерь.

– Ну, как прошло? – осмелился наконец спросить Мельсит.

– Нормально, – выдохнул Тривель.

Он весь взмок и обессилел. Его накормили наспех сваренной похлебкой и уложили спать. Несмотря на стресс, маг уснул сразу же, как только представилась возможность, усталость была нестерпимая. Эльзилай же с интересом таращился на принца, хоть это и было неприлично, сейчас не до этикета. Наследник нарядился в обыкновенную походную одежду, словно выторгованную у лесника, его гвардейцы оделись схожим образом. Эльзилай на их фоне смотрелся холеным выскочкой.

– Вот уж не думал, что когда-нибудь буду отсиживаться в лесах вместе с кронпринцем Селиреста, – сказал инквизитор.

– А уж я-то как удивлен… – мрачно протянул тот в ответ, крайне недовольный тем, какой финт выкрутила его судьба.

– У тебя очень верные люди, – заметил Эльзилай, глядя на гвардейцев.

– Да, – признал принц. – Хоть в чем-то мне повезло.

– А куда мы теперь? – спросил инквизитор.

Мельсит с удивлением поднял взгляд от костра.

– Я думал, конечный пункт назначения – по вашей части, – сказал он.

Эльзилай глянул в сторону спящего Тривеля.

– А колдун что вам написал? – спросил Эдьзилай.

– Он упомянул лишь, что у него есть могущественные друзья, которые заступятся за нас.

– О, нет…

– Что такое?

– Кажется, он поведет нас к своей матери.

Глава 4

Тривель проснулся оттого, что конечности разболелись от холода. Согревающий талисман обогревал его изнутри, но пальцы ног и рук все равно оставались уязвимыми для зимнего мороза. Маг кое-как поднялся и принялся разминаться. Костер все еще горел, возле него сидел дежурный гвардеец, он же вручил магу завтрак и чай.

Какое-то время иллюзионист сидел с чашкой в руках и смотрел на огонь. В голове царил полный хаос, который мешался с остатками сна. Дежурный не решился оставить свой пост, видя состояние волшебника, он ждал, когда проснется кто-нибудь из сослуживцев. Они повозились немного и, услышав их, проснулся Эльзилай. Он тоже сетовал, что отморозил себе некоторые конечности. И он, и Тривель не привыкли к таким условиям, а принц - и подавно.

– Доброе утро, – кое-как расшевелившись, сказал Эльзилай Тривелю, но тот не ответил.

Инквизитор забрал у мага чашку и слегка его встряхнул.

– Давай приходи в себя! – потребовал он.

– Эльз, – обратился Тривель, немного оклемавшись. – А где твои родители? Разве они не должны были поехать с нами?

Эльзилай удивился, что после диверсии во дворце, побега из столицы и ночевки в снегу, мага интересовало именно это.

– Они наотрез отказались покидать поместье, – тем не менее ответил он. – Старые уже, для них переезд страшнее смерти. Могу их понять, они всю жизнь безвылазно сидели в отчем доме, а тут я врываюсь в их жизнь и говорю, что по наши души скоро придет злая клятвопреступница и всех нас замучает, так что необходимо немедленно бежать в леса и весь остаток дней жить в землянке на краю света!

Тривель горько улыбнулся.

– Хьола скорее всего до них дотянется, – сказал маг.

– Я предупредил их об этом, – вздохнул Эльзилай.

Он переживал за родню, но не тащить же стариков волоком из родного дома!

– Ты бы видел, что там внизу… – неожиданно сказал Тривель.

Эльзилай резко посерьезнел. Взгляд мага был полон ужаса, он подозвал инквизитора поближе, желая ему что-то показать. Восстановив немного сил за ночь, он смог настроить телепатический канал и показал воспоминания о том, как он проник в катакомбы под дворцом, как нашел Зафалея, в каком скверном состоянии тот был в плену у мессии.

Когда заклинание развеялось, Эльзилай взглянул на Тривеля, тот снова непроизвольно плакал.

– И как у тебя еще слезы не закончились? – удивился Эльзилай, он хотел пошутить, но его тон был слишком тяжелым и мрачным после увиденного. – Во сне ты тоже плакал, я слышал. Что тебе снилось? – спросил он, пытаясь увести разговор в другое русло.

– Мой дом в Акрефе, – ответил Тривель. – Снился Зафалей, Брашитай…

– Брашитай?

– Его сестра.

Эльзилай вздохнул и сел рядом с магом позавтракать. Какую бы тему он ни попытался поднять, Тривелю едва ли что-то поднимет настроение. Главное, что они справились с задачей, всего-то оставалось пережить полученные в процессе потрясения.

Они дождались, когда проснется Мельсит, больше ничего не говоря. Принц долго разминался и стучал зубами у костра. Горячая похлебка помогла ему разговориться, не прикусывая себе при этом язык. Первым, что он спросил – направление бегства.

– Эльзилай сказал мне вчера, что мы собираемся увидеться с твоей матерью. Она тот самый могущественный друг, на чью защиту ты уповаешь? – поинтересовался принц.

Тривель долго не отвечал, достаточно долго, чтобы все остальные занервничали. Маг не был уверен в том, могут ли они полагаться на Джессику, но она была всем, что у него осталось.

– Если она будет к нам милостива, то приютит, – произнес он, наконец, не очень обнадеживающе.

– В прошлый раз мне ее милость не понравилась, – заметил Эльзилай.

– Так вы уже виделись с ней? – уточнил принц, радуясь, что грозная клятвопреступница – хотя бы не выдумка.

– Да, – ответил Эльзилай. – Она упомянула, что у нее есть друзья некроманты, которые будут возрождать меня сколько угодно раз, а потом сделают из меня кларнет, когда им надоест. Так что, полагаю, ее компания может стать надежной защитой. Но видит Селья, я боюсь идти к ней! – признался инквизитор.

– Я не думаю, что где-то еще во всем королевстве мы можем чувствовать себя в большей безопасности от вездесущих прислужников мессии, – сказал Тривель.

– А что насчет меня? Как она отнесется ко мне? – поинтересовался Мельсит.

– Не знаю, – честно ответил Тривель.

– Но это безопасно? – с тревогой спросил принц.

– Ты помог нам вытащить Зафалея, – напомнил маг. – Я не думаю, что у нее рука поднимается причинить тебе вред. Я лишь не уверен, где и в каких условиях нам придется теперь существовать. Я не знаю, где ее новый дом и есть ли он у нее вообще.

– Так, а как мы тогда ее найдем? – последовал следующий вопрос.

– Если я правильно понял, она по-прежнему дружит со своими сослуживцами из Афелеша, нам нужно найти кого-нибудь из них, - отвечал Тривель.

– Неплохое начало, – подал голос Эльзилай. – В последний раз мы видели Афелешцев в Фофшехте. Поедем туда?

– Так, а почему не поискать таковых сразу в Сели-Аште? – удивился принц.

– Нам нужны именно ученики Солигоста, наставника моей матери. Я не думаю, что им комфортно находиться в столице, учитывая, что их учителя там арестовали.

Мельсит задумчиво нахмурился, словно поняв что-то, Хьола посвящала его далеко не во все свои секреты, так что многие вещи от наследника ускользали, но слова Тривеля помогли восполнить ему недостающие детали в общей картине ее махинаций.

– Если его тоже арестовала мессия, почему бы и его было не вытащить сразу? – поинтересовался Эльзилай.

– Я думаю, Хьола его перепрятала, – сказал Мельсит.

– Ты что-то об этом знаешь? – с интересом спросил Тривель, он счел, что ценная информация могла бы смягчить его гневливую мать.

– У нас лет пять назад уже был переполох с вторжением в дворцовую темницу, после того случая там и поставили сумасшедшую охрану. Я плохо понимал, что происходит, просто какого-то пленника пытались вызволить, это повлекло скандал, связанный с Афелешем. Я не вникал в детали, считал, что это меня не касается. Но я знаю, что после этого какого-то особенно важного пленника тайно транспортировали в Лач. Видимо, это был Солигост.

– Лач? – удивился Тривель.

Этот город уже много лет восстанавливали. Там уже можно было жить, но держать пленников, на взгляд мага, не слишком предусмотрительно. Все-таки Сели-Ашт виделся ему более надежным в плане безопасности. С другой стороны, полная реконструкция города давала простор для архитектурного гения тюремщиков. Вон какие мудреные катакомбы понастроили под королевским дворцом! Теперь такие наверняка были и под Лачем.

– А как ты узнал о этом? – поинтересовался Тривель.

– Кое-кто из конвоиров, участвовавших в той операции, потом стал частью королевской гвардии. А я люблю поболтать с гвардейцами, вот и удалось кое-что выяснить ненароком.

– Нужно будет обязательно рассказать Джессике! Уже лишь за эту информацию она будет нам должна по гроб жизни, – сказал маг.

– А у вас с ней довольно прохладные отношения, я заметил.

– Да это так, – согласился парень. – Но, если я правильно понял, теперь с ней будет Зафалей, где бы они ни скрывались. С ним будет легче договориться.

Обсудив замыслы и их детали, они покончили с завтраком, свернули стоянку и отправились в сторону Фофшехта. Там они собирались разыскать кого-нибудь из учеников Солигоста или хотя бы наводку на них, чтобы выйти на след Джессики. За неимением лучшего плана, полагались на этот.

Зимняя дорога не была легкой. Хоть пик морозов уже и прошел, подорванному здоровью Тривеля оказалось достаточно, чтобы простудиться разок, а потом еще и еще раз. Он почти все время болел. Все время его везли на носилках, при этом он мучился от жара, бреда и кашля. И никто из спутников не был достаточно подкован в целительстве, чтобы ему помочь. Его старались хорошо кормить, поили отваром из хвои, но без помощи жрецов рассчитывать приходилось в основном на волю к жизни юного мага, а она была ненадежным союзником.

Эльзилай страшно переживал, что иллюзионист умрет по дороге, ведь тогда на милость Джессики нечего рассчитывать. Именно инквизитор стал главной нянькой для мага, который каждый день был при смерти. Эльзилай его кормил, поил, обтирал, обстирывал, переодевал и по мере сил подлечивал.

Тривель отощал так, что остальные всерьез опасались обвинений в попытках заморить волшебника голодом. Почти все его волосы осыпались, а голос совсем пропал. А вместе с ним постепенно умирал от нервозности Эльзилай. Он уже всерьез думал о том, чтобы бросить все, ломануться в тайгу, скрыться там на веки вечные, жить с животными и забыть навсегда и Джессику, и ее бастарда, и весь кошмар, в который он вляпался из-за них.

К счастью, Тривель дотянул до Фофшехта. Принц не решался показываться в городе, как и Эльзилай, которого еще могли помнить, так что все городские дела делали для них гвардейцы. Рыцарям тоже было нелегко, они устали от долгой дороги, но их хотя бы не свалила с ног бесконечная простуда.

Гвардейцы смогли разыскать жреца, для которого врачебная тайна была важнее всего прочего. Тот приходил в их лагерь, который развернули поодаль от города, чтобы присматривать за болезненным волшебником. Первое время лечение мало помогало. Тривель продолжал худеть, хотя казалось, уже некуда, кое-кто из гвардейцев мог поднять его одной рукой. Маг все время бредил, видя в присутствующих Зафалея, Брашитай или кого-то из учителей академии.

Когда к нему вернулся голос, он стал рассказывать своим галлюцинациям довольно личные вещи, каялся в подростковых шалостях, признавался в сентиментальных чувствах, жаловался, что скучает. Эльзилай порядком прикипел к нему душой и выслушивал все внимательно и всерьез, хоть и не понимал зачем.

И его теперь мучил вопрос: а что же будет после? Что он будет делать, когда заварушка все-таки закончится? Когда-то же она должна закончиться? Безопасно ли оставаться в рядах инквизиции после всего этого? Возможно, разумнее остаться в компании Тривеля, хоть его родственники и вызывали оторопь? Оказалось грустно расставаться с человеком, с которым столько всего пережито, теперь страх за жизнь мага не сводился лишь к ужасу перед его мстительной матерью.

К всеобщему облегчению, Тривель пошел на поправку, когда весна вступила в свои права, погода стала теплее, солнце – ярче, а на деревьях начали проклевываться первые почки. Жрец заключил, что болезнь отступила, нужно только восстановить растраченное здоровье.

Пока гвардейцы выслеживали в городе и окрестностях учеников Солигоста, Эльзилай прогуливался с Тривелем вокруг лагеря, поддерживая отощавшего мага и помогая восстановить ссохшиеся мышцы и повредившийся разум. Хоть бред и отпустил, Тривель до сих пор временами путал присутствующих с кем-то другим, видел то, чего нет и путался во времени и пространстве. Жрец заверял, что это пройдет, но колдовство было бессильно ускорить процесс.

И вот заветный момент настал. С очередной вылазки парочка гвардейцев вернулась со старыми знакомыми Эльзилая и Тривеля. Они встретили ту самую парочку с увесистыми двуручниками, которые скрутили их в прошлый раз.

– Поверить не могу, вы справились?! – поразились паладины, когда им пересказали всю эту безумную историю.

– Да, – подтвердил Тривель слабым голосом. – И теперь нам нужно воссоединиться с Зафалеем и Джессикой, дабы обезопасить себя.

Паладины подивились ужасному состоянию мага, но тот заверил, что он в кругу друзей и его не нужно спасать, хотя афелешцы были вполне готовы в это ввязаться.

Ученики Солигоста предупредили, что в поисках Джессики им придется углубиться в Тундру. Логовом клятвопреступницы стали руины Ифельцио, которые превращены сестрой Зафалея в филармонию. Тривель был несказанно счастлив узнать, что Брашитай жива, он ничего не знал о ее судьбе с той ужасной огненной ночи, и боялся, что ее тоже сожгли.

Проболтались паладины и о Вингрисе, и удивились, выяснив, что Тривель ничего не знает об этом личе. А уж как был удивлен Мельсит и Эльзилай, когда узнали, какой необычный друг имелся у Давильнисов и Кримарифов.

– Там в Ифельцио еще Фелисия сейчас, – добавил паладин, решив, что уже нет смысла скрывать все остальное.

– Та самая Фелисия, спутница Крэйвела? Разве он не казнил ее за предательство? – удивился принц.

– Нет, это лишь легенда. Фелисия всегда была на его стороне, просто ее страсть к вечной жизни оказалась несовместима с местом в его житии, – пояснил паладин.

– И Сотромиль там же, – добавила паладинша еще немного к всеобщему шоку.

– Ну и собрание! Они там не замышляют ли атаку на Селирест? – насторожился Мельсит.

Сотромиль, будучи бессмертным и почти неуязвимым скелетом, считался самым опасным из клятвопреступников. Считалось, что Джессика пагубно повлияла на него. Поэтому беспокойство принца было вполне обосновано.

– Кто знает, надо поговорить с ними и выяснить, – отозвался паладин, ничуть не развеяв тревогу наследника.

Ехать далеко, к тому же ото всех нужно прятаться. Афелешцы выручали, так как могли свободно пользоваться услугами храмов и помощью прочих служителей Сельи, а их грифоны охотились для всего отряда. Живность в окрестностях постепенно восстанавливалась с тех пор, как демон Адской Топи был повержен, так что голодать не приходилось.

Удалось познакомиться с этими паладинами поближе. Сослуживцы Джессики стали куда более благосклонными, если сравнивать с предыдущей встречей. Они представились новым знакомым, мужчину звали Оштальс, женщину – Бравилья. Они учились вместе с Джессикой около двадцати лет назад.

Эльзилай и Мельсит узнали, что Зафалей и Хьола сражались бок о бок и с Ондру, и с демоном Адской Топи, а Зафалей еще и бился против чернокнижников во время войны со Змеей. Эта долгая дорога стала для принца и инквизитора глубоким экскурсом в подлинную историю Селиреста и его героев. Афелешцы были потрясающе хорошо осведомлены. Солигост никогда не скрывал от них правду, разве что пояснял, что делиться ею надо с осторожностью. Многое паладины узнали от Джессики, а та – от Вингриса, Вторника и Фелисии.

Тривель раньше мало интересовался событиями прошлого, а в этом походе он невольно восполнил пробелы в своих знаниях. Многие вещи стали ему понятны. Узнал он важные подробности и о своем появлении на свет, Зафалей говорил на эту тему неохотно и старался чуть приукрасить реальность, но теперь Тривелю стало ясно, почему родня так скверно к нему относится.

Приблизиться к Ифельцио удалось лишь в самый разгар лета. У приграничных областей Тундры в это время года было так же жарко, как и в центральном Селиресте. Зимнее снаряжение было утрамбовано, обвязано и загружено на коней, а путники ехали в легкой одежде и стремительно краснели от загара. Только паладины оставались в доспехах, они не решались их снимать, ожидая атаки в любой момент. Заклинание очистки выручало их от пота, но жару приходилось терпеть.

Интересовавшие их руины было видно издалека. Не потому что Брашитай отстроила собственную высоченную башню, а потому что там шло масштабное побоище. Обширное пространство вокруг провала, который служил входом в руины, было заполнено колосящимся полем золотистых скелетных рук, готовых схватить любого мага, неосторожно приблизившегося слишком близко к земле. Над этим хищным полем летали верхом на костяных змеях, демонах, химерах и эфирных големах колдуны, часть из которых была чернокнижниками, а часть – некромантами.

По окрестностям разносился грохот и гул, во все стороны летели магические снаряды, осколки и трупы. Помимо живых участников сражения, присутствовало внушительное количество нежити, которая была почти обездвижена многорукой химерой Вингриса. В основном бой велся магами и демонами, на их фоне сновало несколько воинов ближнего боя, преследуя то одну цель, то другую.

Один из них заприметил неожиданных гостей, осторожно держащихся на расстоянии, и устремился к ним. Боец летел верхом на костяной змее, довольно скоро стало понятно, что это Джессика, при ней был верный щит и неизменная булава.

Было так непривычно, почти противоестественно, видеть паладина, покрытого с ног до головы кровью. Обычно святые рыцари сразу же очищали себя от всего, чем могли запачкаться во время битвы. Кажется, Тривель не видел паладинов грязными ни разу за всю свою жизнь. Но вот Джессика показалась перед ним вся в кровищи и копоти, символ Сельи у нее на груди был смят чьим-то ударом, а шлем залит кровью, очертания звезды и крыльев поблескивали в лучах солнца багровыми отблесками.

Афелешцы синхронно отсалютовали ей клинками, как их учил Солигост. Джессика, не долетая до гостей нескольких метров, ответила похожим приветствием, убедилась, что это свои, и вернулась к битве.

– Мы не поможем? – спросил Мельсит.

Он был потрясен масштабами битвы, он никогда ничего подобного не видел. Все было завалено трупами, непонятными обломками и залито черт знает чем. Паладины присмотрелись к происходящему, остальным приходилось лишь удивляться, как им удается ориентироваться в вакханалии, Оштальс и Бравилья сразу определяли, где друзья, а где враги, о чем-то переговаривались и судя по воодушевлению в их голосе, друзья побеждали.

– Они почти закончили, нет нужды во вмешательстве, – сказала Бравилья.

Вскоре битва и правда закончилась. Какой-то маг упал со своего эфирного зверя, был подхвачен позолоченными руками, а затем к нему подлетела Джессика. Она о чем-то недолго говорила с магом, а потом нанесла фатальный удар в голову. Тривель вздрогнул, все никак не привыкнув к суровости матери.

После этого Джессика вновь направилась к ним, пока химера лича пожирала, хороня в своих золотистых недрах, трупы и обломки других химер и нежити. В этот раз Джессика сняла шлем, чтобы лучше видеть присутствующих. На ее лице отпечатался рисунок из сажи, повторяющий отверстия забрала. Сослуживцы любезно помогли ей очиститься. А Джессика тем временем задержала взгляд на Тривеле.

– Что с тобой стряслось? – не веря своим глазам спросила Джессика, истощенного мага было не узнать.

– Тяжелая простуда, – все еще хрипящим голосом ответил Тривель.

– Серьезно? – не поверила она.

– Это правда, – подал голос Эльзилай. – Мы в спешке бежали из столицы, когда закончили, не было времени ждать тепла. Все прошло успешно? Зафалей... возродился? – осторожно поинтересовался он, не веря в то, что всерьез спрашивает об этом не в контексте инквизиторского расследования.

– Да, он возродился, – подтвердила Джессика. – Он все еще чувствует себя неважно, но по крайней мере теперь он в безопасности и в кругу друзей. Вы сделали правое дело и здесь вам многие очень признательны.

«Извинишься за поломанные зубы в качестве благодарности?» – подумал Эльзилай, но не решился задать вопрос вслух. А пока он пытался справиться с желанием съязвить, Джессика обратила внимание на незнакомых гостей.

– Мельсит Танторел, кронпринц Селиреста, – представился беглец. – А это мои верные гвардейцы. Я помогал в осуществлении спасения Зафалея. Могу я тоже рассчитывать на вашу благодарность?

– Принц? Иронично, – усмехнулась клятвопреступница.

– Иронично? – не понял Мельсит.

– Когда-то твой дед сбежал из столицы вместе с Хьолой, а теперь его внук сбегает из столицы от нее.

– Кажется, нам будет что обсудить, – заметил Мельсит.

– Да, это будет интересный разговор, – отозвалась Джессика. – Извините за бардак, внутри гораздо приятнее, пройдемте.

Она позвала гостей внутрь. Копыта волшебных лошадей месили несусветную грязь, затопившую все окрестности, они звенели при соприкосновении с многочисленными руками химеры. Слезать с коней не решились вплоть до того момента, пока не оказались в более-менее чистых залах подземелья. в них оказалось пыльно, но хотя бы требуха не хлюпала под ногами.

Спешившись и отозвав эфирных скакунов, дальше пошли пешком. Запутанные лабиринты Ифельцио были частично отреставрированы и местами весьма впечатляли красотой отделки, очищенной от вековой грязи и восстановленной от мелких повреждений. Это был настоящий клад для увлеченного археолога, так как новые жильцы стремились восстановить первозданный вид подземелья со всеми его скульптурами, фресками и архитектурными красотами. Беглецы из Башни Вторника, однако, не планировали задерживаться, все это роскошество было наведено скорее от скуки, чем от желания свить безупречное гнездо. Фелисия и Вторник были намерены вернуться в свою башню, отвоевав господство над академией, которая принадлежало им по праву.

О грандиозных планах гости узнали за столом. Все перезнакомились, обсудили новости и планы, от души набили животы. С провизией в Ифельцио проблем не было, готовить умели на славу, кое-кто из гвардейцев рекомендовал открыть поблизости таверну, пророча золотые горы.

– Это нужно сказать Брашитай, – отозвалась Фелисия, умудренная опытом колдунья в теле подростка.

Волшебница недавно умерла. Это случилось в Башне Вторника. Эта опытная иллюзионистка быстро поняла, к чему идет дело, имея доступ к информации о грызне внутри Башни Вторника и политических распрях Селиреста. Она предусмотрительно вывезла тела Зафалея и Брашитай из Башни и вверила их хранение Вингрису, уже окопавшемуся в Ифельцио на тот момент, а сама она продолжила вести двойную игру в академии. Она так искусно притворялась верной опорой для нового хозяина башни, что ненароком рассорилась с Котмелем.

Как она и предвидела, почти сразу после того, как в Селирест пришли вести о победе над Штрабатри, в Башню Вторника явилась инквизиция с требованием передать им тела и филактерии Давильнисов. Неблагодарные некроманты согласились сделать это за щедрую плату. Но в следующий раз в башню наведался уже внушительный отряд паладинов, который возглавляла лично Хьола, чтобы спросить, какого черта ей подсунули подделки.

Башня Вторника разгромила армию мессии, но очень сильно пострадала. Обман Фелисии же был раскрыт, разгневанный хозяин башни убил ее, не предусмотрев, что свой тайник перерождения в Башне иллюзионистка давным-давно подделала и перенесла настоящий к Вингрису в Ифельцио.

Брат и сестра Давильнисы, а также Вторник и Вингрис, помогли колдунье возродиться и встать на ноги, но потом их пути разминулись. Вскоре в Ифельцио явилась Джессика с Сотромилем, они принесли новости о трагичной участи Давильнисов, двоих из которых сожгли, а одного взяли в плен. Это горе объединило старых друзей.

Брашитай на данный момент за столом не было, она заботилась о Зафалее в его тайнике. Пока все ели и пили в трапезной, она кормила любимого брата с ложки, тот все еще болтался в магической колыбели. Пройдет какое-то время, прежде чем он снова обретет способность ходить, заботиться о себе и уверено говорить.

Тривелю не терпелось с ним увидеться, в каком бы состоянии тот ни был. Болезненные воспоминания о том, как он собственными руками придушил немощного старика, который заменял ему любящего отца, все еще мучили мага в кошмарах.

К счастью, никто не препятствовал его желанию, Джессика вызвалась проводить сына к тайнику, но никого больше туда не допустила. Они прошли через несколько скрытых проходов и мудреный телепорт. Они совсем не разговаривали друг с другом. Мысли, и Тривеля, и Джессики крутились вокруг планов и тревог, им было не до болтовни.

Маленькая комната, похожая на купальню, была снабжена всем необходимым для ухода за переродившимися магами. Здесь находилось три колыбели, но только одна не пустовала. Выполненные из хрусталя и покрытые рунами, та из них, что использовалась, светилась магическим светом и поддерживала внутри невесомость. В ней и парил Зафалей.

Он выглядел молодо, чуть старше двадцати лет. Маг был одет лишь в легкую льняную мантию и постепенно заново учился управлять телом. Все мышцы были слабыми, даже немощными, если бы не специфическая припухлость, характерная обычно для младенцев, то Зафалей бы выглядел дистрофиком. Побочные эффекты перерождения не были ни для кого сюрпризом, но одно дело знать о них и совсем другое – испытать на своей шкуре.

Пробужденных магов приходилось кормить, обтирать, убирать за ними, не лишним был массаж. Когда Зафалей и Брашитай переродились после битвы со Штрабатри, они с интересом воспринимали новые ощущения. Об их благополучном восстановлении заботились Вторник и Вингрис. Брашитай смогла встать на ноги на неделю раньше брата, она была меньше, легче и моложе на момент смерти. Последнюю неделю, которую Зафалей провел в колыбели, он каждый день неуклюже болтал с сестрой и учился читать. Что было легче, чем научиться писать, так что он мог заниматься этим, не встав на ноги. И когда он возродился второй раз, сестра встретила его все тем же. Она читала ему книжки, пела песни, танцевала и играла на большой костяной арфе.

Это был страшный инструмент. Друзья из Зубов сделали его из инквизитора, который был ответственен за приказ о сожжении Фрихды и Кародеша Давильнисов. Каждый перебор струн заставлял химеру страдать от боли – единственное ощущение, которое она могла испытывать, ни кожи, ни ушей, ни глаз у нее не было, только оголенные нервы, страдающие всякий раз, когда жесткие струны задевали их в такт музыке.

И все же, даже Сотромиль не посмел возражать кровожадному желанию возлюбленной сделать из врага семьи игрушку, он собственнолично видел, как невыносимо больно было волшебнице, когда ей сообщили о случившемся, он слышал ее крик и утешал, когда она навзрыд плакала несколько дней подряд. Именно Сотромиль на пару с Джессикой устроил охоту на инквизиторов, что навели шумиху в Афелеше. Та самая охота и стала для них манифестацией, как клятвопреступников.

В зале с колыбелями было очень тепло, возрожденные крайне легко простывали, прямо как дети, и тяжело переносили болезни. Брашитай была чуть взмокшей, и ее кудряшки прилипли к лицу. Увидев Тривеля, она с трудом узнала его и испуганно приложила ладонь к лицу.

– Я в порядке, – прохрипел парень, опередив ее вопрос. – Просто тяжело болел.

Они обнялись. Тривель был очень рад видеть любимую учительницу живой. Зафалей был склонным к дисциплине, но с Брашитай он творил шалости, и им обоим было весело, словно они одного возраста.

После Брашитай Тривель потянулся к Зафалею. Колыбель немного мешала, но все же им удалось неловко обняться, после чего оба не сдержали слез.

– Тривель, – произнес Зафалей неуверенно и ломано, его язык все еще плохо слушался его. – Я знал, что это ты! Больше никто бы не смог! – в его голосе звучала гордость.

Брашитай оградила Зафалея от воспоминаний о плене, они были слишком невыносимы. Не было никакой надежды на реабилитацию, пока Зафалей помнил эти страшные три года заточения. Маг без конца бился в истерике не мог спать и всюду видел подосланных агентов Хьолы. Но из всего кошмара он попросил сестру сохранить ему одно воспоминание – об освобождении. Он так и не смог разглядеть лица человека, который пришел к нему на помощь, но, когда антимагический ошейник перестал работать, он сразу узнал заклинания, которые использовал загадочный избавитель. Был только один иллюзионист, способный пойти на такой большой риск ради его спасения. Тривель. Брашитай при всей своей любви к брату не стала бы так рисковать, оставшись единственной живой и свободной среди потомков своего отца, она считала своим долгом сберечь его наследие.

Брашитай аккуратно вытерла с лица брата слезы, Тривель же вымочил рукава мантии в своих. Джессика наблюдала за этим, ей было неловко. Зафалей и Тривель даже не были друг другу родными, но трогательная сцена воссоединения вызывала у рыцарши стыд. Она держалась в стороне, Зафалея она уже успела заобнимать до синяков, а сейчас она не хотела встревать в столь тонкие отеческие отношения, которые ей, видимо, не дано понять.

Они провели вместе еще какое-то время, после чего Тривель пожелал Зафалею как можно скорее поправиться и присоединиться к общему столу, за которым обсуждалось столько всего интересного. Он покинул тайник вместе с Брашитай, Джессика же пожелала остаться с Зафалеем, его старались не оставлять одного.

Эта встреча удивительным образом иссушила все силы Тривеля, он захотел отправиться прямиком в свою спальню. Услужливая нежить уже подготовила ему апартаменты. Хоть Ифельцио и был местами поломан и запылен, жилые помещения здесь вызывали восхищение. Это являлось в первую очередь заслугой Фелисии, она любила красоту и удобство.

Тривель повалился на шелковые одеяла, от которых пахло цветами, на потолке в свете магических огоньков поблескивали древние фрески, оттертые от грязи и паутины. Им было несколько тысяч лет, а они выглядели, как новенькие, изображали пики костяных башен, которые устремлялись в бескрайнее ночное небо, полное сияющих звезд.

«Неплохое место, чтобы здесь жить», – подумал иллюзионист. Он всерьез задумался о том, чтобы остаться насовсем. Но было так страшно привязываться, он боялся, что вновь испытает ту же боль, что и в день, когда потерял дом и семью в Акрефе. Он не верил, что сможет пережить это снова.

В уединении он решил осмотреть свою душу на предмет одержимости. Он многое пережил, поэтому опасался нежелательных попутчиков. Но, к его удивлению, в то время, как его тело, казалось, было готово рассыпаться в прах, душа его оздоровилась, она была собранной и целеустремленной, ничто не раздирало ее на части и не грызло изнутри.

Ифельцио часто встречал гостей, иногда весьма многочисленных, так что все всегда было готово к теплому приему. Эльзилай не переставал поражаться тому, с каким комфортом можно жить в Тундре. Он осматривал свои покои, досконально изучая каждую статую, занавеску и табуретку, изучая, присутствующие чары при помощи свитка опознания и пробуя все на запах и на вкус. Гостям в комнату принесли брагу и сладости. Вторник все еще увлекался изготовлением выпивки, так что запасы в имениях хранились внушительные, для гостей уж точно не жалели.

Многое из того, что окружало инквизитора было иллюзией. Цветы в вазе являлись чарами Фелисии, как и потрясающий густой аромат, который витал в комнате, монотонные полотна портьер и гобеленов разрисовала своей магией Брашитай, а равномерно расставленное магическое освещение поддерживалось Вингрисом.

Эльзилай сидел у себя, попивая брагу и уплетая конфеты, он от души насладился приятной обстановкой, но все же чего-то ему не хватало. Не хватало до щемящего чувства под ребрами. Он скучал по Фиалке. За все путешествие он не решился пристать к иллюзионисту с просьбой наколдовать ее. Во-первых, потому что Тривель чувствовал себя скверно, а во-вторых, потому что Эльзилай стеснялся остальных спутников.

Решив, что сейчас маг восстановился, Эльзилай поплелся к нему. Инквизитор чувствовал неуверенность, ведь теперь Тривель был в куда более устойчивом положении, чем он сам, и мог диктовать правила. Эльзилай с негодованием признавал, что маг согласится исполнить просьбу разве что из жалости. Какого еще отношения мог заслуживать идиот, влюбившийся в иллюзию?

Тривель валялся на кровати и любовался звездами на потолке своей комнаты. Он услышал стук в дверь и разрешил войти. К его удивлению, зашел Эльзилай, обычно инквизитор пренебрегал стуком, словно желал застать кого-нибудь за чем-нибудь интересным. Тривель сразу догадался, что могло сподвигнуть Эльзилая вспомнить о приличиях, маг закатил глаза от раздражения.

Эльзилай сразу осознал, что Тривель все понял и без слов, он не смог скрыть смущения, проступившего на лице.

– Пожалуйста, – на удивление робко попросил он.

Тривель прыснул и даже удивился, впервые за долгое время услышав собственный смех, больше похожий на карканье больной вороны.

– Ты безумен, – сказал он, просмеявшись, но уже совсем не в шутку.

– Наверно, – не стал отпираться Эльзилай.

– А что будешь делать, когда вернешься в Селирест и меня больше не будет рядом? – спросил маг.

– Не знаю, – признался инквизитор. – Честно признаться, я даже не знаю, стоит ли мне возвращаться.

– Боишься? – догадался Тривель.

– Боюсь, – согласился Эльзилай. – Да и возвращаться мне, если подумать, некуда.

– То есть ты рассчитываешь, что я до конца твоих дней буду потакать твоим нездоровым пристрастиям?

– Я надеюсь, это пройдет. Но сейчас… прошу тебя.

Тривель всегда был человеком с мягким сердцем, глядя на сконфуженного понурившегося Эльзилая, он не смог отказать ему. В воздухе нарисовалась безупречная фигура Фиалки, Эльзилай просиял, вновь увидев ее счастливую улыбку. Девушка с задорным смехом убежала, маня любовника из плоти и крови за собой, в покои инквизитора. Тот поблагодарил Тривеля на прощание и умчался следом.

Тривель же устало повалился на кровать. От него больше ничего не требовалось, только поддерживать заклинание, все команды, которые воспринимала Фиалка, Эльзилай уже знал, иллюзия повиновалась едва уловимым магическим воздействиям с его стороны и переключалась от одного алгоритма действий к другому.

Иллюзионист решил, что ему надо бы научиться у местных мастеров делать артефакты, заключающие в себе подобного рода чары, чтобы отдать один такой Эльзилаю, и тот больше не беспокоил бы мага своими любовными капризами.

Глава 5

Сама филармония располагалась на этаж ниже, чем жилые помещения. Просторное помещение когда-то было тренировочным залом для магов. Теперь же его укрепленные стены покрывали красочные витражи, изображающие цветущие леса и поля, восхитительные сады, водопады, скалы и побережья.

Магический огонек проходил в промежутке между витражом и последним слоем укрепления, повторяя движение солнца по небосводу. У зрителей складывалось впечатление, что они находятся в застекленном зале на поверхности, а не в подземелье. Свет, проходя сквозь витражи, окрашивал филармонию в разноцветные краски, но это не мешало любоваться расшитыми шелковыми гобеленами, занавешивающими зал по всей его окружности.

Мягко обитые кресла, предназначенные для слушателей, выстроились несколькими рядами вокруг внушительной сцены, где расставляли инструменты. Пока что это был лишь орган, клавесин и арфа. Недостаток инструментов обычно компенсировался иллюзиями или пением.

Сегодня сюда привели Зафалея. Ему пора было предпринимать первые попытки передвигаться самостоятельно. При поддержке Брашитай и Джессики он неуклюже доковылял до филармонии и там развалился в мягком кресле.

Ноги очень быстро уставали и начинали болеть от ходьбы, от уроков каллиграфии быстро уставали руки, язык и голосовые связки уставали от попыток говорить. Расписание мага теперь состояло из недолгих тренировок, прогулок, гигиенических процедур, приема пищи и сна. Но даже после столь незначительных нагрузок он чувствовал себя ужасно уставшим и голодным. При этом съесть много за раз он не мог и иногда просыпался от ощущения того, что вот-вот умрет от голода.

Тривель охотно ухаживал за ним наравне с остальными. Расспрашивал об ощущениях от перерождения. На вопрос Зафалея, намерен ли Тривель подготовить свое перерождение, парень еще не решался дать однозначный ответ.

Многие вещи останавливали его. Одним из самых врезавшихся в память моментов, из-за которых Тривеля задумался о том, а стоит ли продлять себе жизнь, стала плачущая Фелисия, он застал в ее покоях, надеясь получить наставление по созданию артефактов, но в итоге оказался втянут в душещипательный разговор о том, как на самом деле не легко нести на своих плечах бремя долголетия.

– Ты либо привыкаешь к этому, либо – нет, – сказала ему волшебница, когда тот поинтересовался, что бы она посоветовала, если он все-таки решится.

– Ты не выглядишь так, словно привыкла, – заметил Тривель.

– Да, это оказалось труднее, чем я думала. Все, кем я дорожила, один за другим умирают. Тебе лучше поискать совета у Вторника. Он уже долго живет, лучше знает. Он родился и вырос в Тундре, с самого начала своей жизни терял очень много, в том числе и людей, это просто стало обыденностью для него. Но я так не могу. Не знаю, сколько я еще протяну. Чьи поминки станут последней точкой в моей биографии?

Тривель ушел от нее так и не узнав, что хотел, а расспрашивать Вторника о бессмертии не решился, ему было тревожно поднимать эту тему. Когда об этом заговорил Зафалей, Тривель смущенно промолчал, не зная, что ответить.

Пока он болтал с Зафалеем, Джессика и Брашитай настраивали инструменты. Джессика не упускала возможности лишний раз брякнуть струнами. Вскоре к их небольшому собранию присоединился Эльзилай. Ему было интересно посмотреть выступление, хоть он и знал, что в процессе будут страдать его изуродованные коллеги-инквизиторы.

Джессика усмехнулась, увидев его. Она до последнего думала, что Эльзилай не решится прийти.

– Забавно, правда? Селья проклинает паладинов за то, что мы убиваем инквизиторов, но никак не реагирует, если мы их мучаем, – сказала она ему вместо приветствия.

Смерть ненавистных ей палачей Акрефа не была легкой, но только последний удар стал поводом проклясть паладиншу. Крики боли и мольбы о пощаде или о скорейшей смерти не были услышаны Сельей, что стало дополнительным поводом для Джессики поизгаляться над ее фанатиками. Сотромилю еще пришлось побороться за то, чтобы хоть кто-то из отловленных инквизиторов был доставлен живьем к мастеру музыкальных инструментов.

– Джесс... – раздраженно протянул Тривель.

– Эй, у нас сегодня добрая постановка, не нагнетай! – поддержала его Брашитай.

В отличие от постановок, которые давались в городах некромантов, Брашитай написала несколько композиций, посвященных восстановлению природы после избавления от кислотных дождей. Завораживающее представление, полное иллюзий естественных звуков природы, голосов птиц и зверей, картин цветения и буйства весенних красок. Брашитай старалась в первую очередь для брата, она стремилась насытить его приятными эмоциями.

Иллюзионистка продолжила настройку, а Джессика спустилась со сцены и приблизилась к инквизитору.

– Что будешь делать дальше? – просила она.

Эльзилай с Тривелем переглянулись. Эльзилай пытался разобраться в приоритетах. Сберечь росток дружбы меж ним и Тривелем или вернуться в лоно красного ордена? Тривель безмолвно подсказывал ему одним лишь взглядом, что каким бы ни было решение инквизитора, Джессике он не должен говорить ничего компрометирующего, иначе он мог никогда не вернуться из Ифельцио. Даже если остальные обитатели не одобрят жестокость клятвопреступницы, ей не грозило ничего существенного за убийство Эльзилая. Останавливала ее от этого только благодарность за участие в спасении Зафалея, но она обрадовалась бы хоть единственному намеку на то, что Эльзилай был им ненадежным союзником, ведь тогда она с удовольствием расправилась бы с инквизитором.

– Я все еще не уверен, как мне жить после всего, что я пережил и узнал, – признался Эльзилай. – Но я весьма заинтересован в обсуждаемых планах по спасению Солигоста.

Джессика удивилась и даже отступила от собеседника, над которым едва ли не нависала в немой угрозе.

– Тебе-то в этом какой интерес? – недоверчиво произнесла Джессика.

– Мне нужно определиться с некоторыми вопросами. Думаю, эта авантюра поможет мне.

Джессика долго испытующе смотрела на инквизитора, она не верила ему и была скорее склонна считать, что он намерен сорвать их планы. Эльзилай изо всех сил боролся с желанием еще раз глянуть в сторону Тривеля, ища у того поддержки, но опасался, что это заставит клятвопреступницу еще сильнее усомниться в его искренности.

– Джесс, ты же видишь, что он не фанатик, – подал голос Зафалей.

Он считал своим долгом заступиться за него. Кроме того, он видел, как возлюбленную сжирает ненависть. В примирении между Джессикой и Эльзилаем был шанс подлечить ее израненную душу. Ростки одержимости уже были заметны ему, он мог разглядеть их даже невооруженным глазом, так как достаточно хорошо знал свою возлюбленную и никогда еще не видел ее такой злой.

– Так уж и быть – сейчас я поверю тебе. Но только выкини какую-нибудь глупость… – Джессика схватила Эльзилая за волосы и повернула его лицо в сторону сцены с костяными инструментами.

Инквизитор встретился нервным взглядом с не менее обеспокоенной Брашитай, но прежде чем кто-либо успел что-то сказать, Джессика отпустила его, грубо толкнув на прощание, а потом направилась к выходу.

Повисшую напряженную тишину нарушил Зафалей:

– Не держи на нее зла, она многое пережила, как и все мы, – сказал он Эльзилаю.

Тот потер затылок, словно пытаясь отделаться от следов ее прикосновения и посмотрел на Тривеля. На лице мага он разглядел облегчение и ему стало легче.

– Ты правда хочешь помочь с Солигостом? – спросила Брашитай, как всегда, стараясь обращать больше внимания на положительные моменты.

– Да, – подтвердил Эльзилай.

Тривель удивился, услышав, как уверенно тот ответил, он был уверен, что инквизитор сказал это лишь, чтобы задобрить Джессику. Ранее Эльзилай никому не говорил о намерении поучаствовать в вызволении Солигоста из плена мессии.

– Думаю, это окажется еще сложнее, чем, спасение Зафалея, – позволил себе заметить Тривель. – Зафалея нужно было прийти и убить, а Солигоста предстоит вытаскивать живым.

– Если верить тому, что рассказал Мельсит, его держат где-то под Лачем. Я никогда не был в этом городе, но теперь у меня к нему повышенный интерес. И зная его специфику, могу заключить, что мы сможем найти там немало единомышленников. Возможно, кто-то из них нам поможет, – поделился своими мыслями инквизитор.

О Лаче толком никто ничего не знал. Эльзилаю пришлось пояснить, что этот город и до того, как сгнил до основания, всегда был занозой в заднице епископа и церкви со всей ее цензурой. Проблемой города было то, что вокруг него сохранилось огромное количество исторических памятников, которые наталкивали на весьма еретические мысли.

Именно в Лаче зародилась когорта людей, известных, как искатели правды. Они всегда презирали церковную цензуру и хоть Селью открыто не осуждали, были возмущены тем, что от них скрывали правду, они яро желали ее знать. Когда Лач превратился в притон черных алхимиков, наркоманов и культистов Ондру, никто не предпринял ничего, чтобы спасти город, ему дали благополучно сгнить, хотя средства на его восстановление имелись. И все потому, что пытались заморить болезнями и беззаконием искателей правды и сгноить их еретические книжонки.

Однако, по какой-то причине, когда вернулась Хьола, город все же взялись восстанавливать, гонения на искателей правды прекратились, а теперь, как выяснилось, Лач стал очень важным с точки зрения обеспечения безопасности, так как в нем находилась темница Солигоста.

– Припоминаю, что когда-то Хьола с одобрения Сельи хотела выстроить партнерские отношения с некромантами, – напомнила Брашитай.

– Что?! – поразился Эльзилай.

– О, ты же не знаешь, – протянула волшебница.

Когда Брашитай посвятила Эльзилая в подробности подслушанного разговора между Сельей, мессией и патриархом Давильнисов, у инквизитора окончательно перестал закрываться рот от изумления. Отец ныне гонимых Зафалея и Брашитай лично общался с Сельей! Как такое возможно?! И договаривались они, кто бы мог подумать, о дружбе с некромантами Тундры!

Эльзилай грохнулся в ближайшее кресло, чувствуя, что ноги подводят его, а голова идет кругом. Тривелю тоже было интересно послушать, его ранее не посвящали в столь глубокие семейные тайны.

– Наверно, поэтому Хьола выращивает собственных цепных некромантов, – протянул он задумчиво, заинтересованные взгляды обернулись к нему. – Мельсит уже упоминал, что Хьола забирает неприкаянных детей в некий круг мессии, где из них готовят некромантов, верных Селиресту. Должно быть, она похоронила надежды подружиться с древними некромантами Тундры, но решила вывести своих, ведь совсем без некромантии Селиресту приходится туго.

– И служить они будут исключительно ей. Будет промывать им мозги с младых ногтей, так же как это делали в нашем училище, – неодобрительно фыркнул Эльзилай, припоминая годы учебы.

Из сирот не трудно выдрессировать фанатично преданных инквизиторов, не трудно вырастить и фанатично преданных некромантов.

– Своим можно, что угодно, а для остальных – закон, классический Селирест, – сморщилась Брашитай, лицемерие было одной из самых весомых причин, почему она не хотела жить в королевстве.

– Если подумать, это крайне опасно, – сказал Эльзилай. – Некромантия – невероятно могущественная школа магии. Когда колдуны наберутся сил, то захватят власть в Селиресте. Мало ли как с годами исказится их восприятие верности и правильности, фанатичная преданность легко может обернуться предательством, мы уже столько раз это видели.

– И мессия, по-моему, самый красноречивый пример, – добавила Брашитай.

– Бедные дети, – грустно произнес Зафалей, осознавая, что выкормышей Хьолы ждет эшафот, хотя они ни в чем не виноваты.

– Почему Селья позволяет всему этому происходить? – удивился Тривель. – Ее мессия самым натуральным образом сошла с ума от власти, она расправляется с детьми паладина, вместе с которым когда-то Селья собственнолично строила планы, а теперь взращивает будущих врагов Селиреста прямо у себя под боком! Это какое-то безумие!

– Селья всегда придерживалась политики невмешательства в дела Селиреста, – ответила Брашитай. – Ты не поверишь, но когда-то именно это вынудило Хьолу лично ворваться в ее эфирный дворец и предъявить ей претензии в бездействии. А теперь… история словно повторяет сама себя, невероятно!

Разговор продолжался бы еще очень долго, но концертный зал стали заполнять люди – выступление должно было вот-вот начаться. Брашитай потребовала свернуть все унылые разговоры и вспорхнула на сцену. В постановке ей помогали Вторник и Фелисия, а за техническую часть отвечал в основном Вингрис. Он так и не показался гостям на глаза ни разу за время их пребывания в Ифельцио, но все знали, что он где-то рядом, глубоко-глубоко в катакомбах.

На представление явились Сотромиль и Даральза. Лидер мятежников все еще был жив и здоров, а его уже весьма внушительная армия освобождения тесно дружила с новоявленным королевством, которое основал Солигост и отдал под покровительство Несвободе. Многие из тех, кто ранее видел Сотромиля лишь мельком, сейчас поглядывали на него с интересом.

Его сначала так активно прославляли, а затем внезапно объявили клятвопреступником, сожгли его жития, снесли витражи и статуи, вычеркнули имя отовсюду, где успели записать, словно его посвящение в орден было какой-то нелепой ошибкой.

Но ошибкой Сотромиль совсем не выглядел. Он все еще был в своих стеганных доспехах, пестрящих изображением символа Сельи, ухоженных и целых, и при своем легендарном звездном молоте. Он сидел рядом с Джессикой гордо и статно, как образцовый паладин, словно и не изгоняли его никогда. А Джессика на его фоне смотрелась, как наемница, стянувшая паладинское снаряжение с найденного трупа.

Концерт начался с грустной песни об утерянных чудесах природы, которые не пережили затяжных кислотных дождей. Эльзилай тихо скрипел зубами, слушая ее, слишком уж часто в стихах упоминались чертовы фиалки. Последующие песни были гораздо более позитивными и сопровождались красочным зрелищем и жизнеутверждающими мелодиями.

Песни были написаны исключительно на наречии Селиреста, так что ни у кого из присутствующих не возникало сложностей с пониманием лирики. Как ни странно, именно язык Тундры, места, где ныне правили древние некроманты, которые когда-то властвовали на всем континенте, отдалился от языка прародителя. А язык Селиреста мало подвергся изменениям, сохранив первозданность древних эпох. Именно по этой причине Баршитай выбрала его, несмотря на свою тягу к Тундре.

Для большинства присутствовавших все эти красочные чудеса были уже привычным делом, им нравилось выступление, но реагировали они весьма сдержанно. Мельсит же со своими гвардейцами, а также Эльзилай оказались шокированы до глубины души. От такой красоты, как им казалось, можно и умереть. Они забывали дышать, а временами на глаза наворачивались слезы, что оказалось непривычно даже для принца, который вообще-то был сведущ в искусстве.

Тривель наблюдал за происходящим, как профессионал. Его интересовало скорее то, как все было сделано, какими средствами достигались эффекты, от каких источников энергии все питалось, где заканчивалась живая музыка и начиналась иллюзорная. Но даже столь дотошный взгляд на вещи не помешал ему насладиться зрелищем.

Представление продлилось около двух часов и завершилось успокаивающе песней о том, что пока над миром сияют луна и звезды, все поправимо. Многие из присутствующих с этим бы поспорили, но желания такого не возникало, публика взорвалась овациями.

Концерт удивительным образом поспособствовал всеобщему единению. На какое-то время даже Джессика перестала злобствовать. Последовавшая за выступлением трапеза окончательно всех сдружила.

На концерте не хватало только одного гостя – Котмеля. Должен был приехать и его младший брат. Но вместо этого на следующий день в Ифельцио прилетел посланник из Зубов, он привез тревожную весть о том, что семья не может связаться со своими отпрысками. Несмотря на небезопасность ситуации, эти двое решили остаться в Башне Вторника, чтобы хоть как-то уравновешивать самодурство нового хозяина академии, но закончилось их благое начинание плохо.

Все разборки с мессией, спасение Солигоста и прочие дела пришлось отложить, чтобы в экстренном порядке обсудить, что с этим делать. Фелисия и Вторник и ранее планировали отбить академию назад, но они считали, что это могло подождать, пришлось свое мнение изменить. Они дорожили дружбой с зажиточной семьей аристократов из Зубов, игнорировать их крик о помощи было никак нельзя.

– Башню уже пробовала штурмовать Хьола, но вышло неудачно, а у нее сил было явно побольше, чем у нас, – кисло заметил Мельсит.

Никто не возражал против его участия в общем собрании. Все-таки он будущий правитель королевства, пусть учится решать сложные вопросы.

– Если Хьола находится на вершине иерархии в административном аппарате королевства, это совсем не повод преувеличивать ее навыки полководца, – возразила Джессика. – Ты бы видел каким безобразием были боевые походы, которые она организовывала!

– Да, она интриганка, но не генерал, – подтвердила Брашитай.

Текущее положение Селиреста на военной карте континента наглядно иллюстрировало провал мессии в ратных делах. Хьола излишне пристрастилась к тем многотысячным армиям, которыми решались конфликты в эфире. Те крохи, которые были в ее распоряжении, теперь вводили ее в ступор, она не могла поверить, что столь малыми силами, можно чего-то добиться. Она разбазаривала бойцов так, словно имела возможность в любой момент запросить божественную помощь Сельи из самого ее эфирного дворца, она не могла привыкнуть к тому, что это больше не так.

Орден паладинов почти вымер. Несмотря на то, что престиж его был на очень высоком уровне благодаря ряду громких побед и расширению льгот для клятвенных семей, высокая смертность в его рядах не давала священному войску расти. А Хьола все продолжала распыляться на множество задач, не считаясь с потерями, с трудом осознавая, что бойцы на ее счету более не бесконечны.

Да, иметь привилегии клятвенного рода сейчас было выгодно, как никогда. Семьи наперегонки неслись в монастыри, чтобы отдать туда своих детей, да и качество обучения тоже поднялось. Но из-за самоубийственных заданий, на которые отправляли паладинов, помогало все это мало.

Мелочные и личные проблемы смертных казались Хьоле смешными капризами, она не считалась с ними, ее волновали вещи куда более масштабные, ей ничего не стоило стереть семью в порошок ради того, чтобы какой-то один конкретный человек занял нужный ей пост или не потерял его. Сама она сбрасывала отработавших свое наместников с важных кресел с той же легкостью, с которой на них рассаживала. Отработал – гуляй! Будь благодарен, что уволен, а не убит!

Ее железная рука решала проблемы быстро и эффективно, но страшной ценой. И ее методы не сработали против тех, кто столетиями выживал на зыбкой грани между смертью, рабством, голодом и безумием. Расточительность в Тундре считалась пороком, который могли себе позволить только самые могущественные ее жители, а Хьола, по меркам северян, могущественной совсем не была. Ее воспринимали как выскочку, которой посчастливилось урвать благосклонность богини, она совсем не ровня лордам-некромантам, которые действительно могли себе позволить не считаться с потерями и расходами.

Мельсит не обрадовался, услышав слова Джессики и Брашитай, хоть и личные наблюдения подтверждали все ими сказанное. Ощущение уязвимости перед темными магами и беспомощность родного королевства перед вызовами судьбы удручали. Неужели у Селиреста и впрямь не было никаких шансов отстоять свое право на существование? Неужели все неизбежно вернется к темным временам безраздельной власти сильных над слабыми? Впрочем, разве уже сейчас это было не так, только под другими знаменами?

Принц совсем замолчал, не в силах справиться с мрачными мыслями, которые одолели его, пока он слушал высказывания присутствующих. Они планировали штурм башни некромантов деловито и обыденно, в то время как в глазах молодого наследника, это было едва ли не эпохальное событие! При таком масштабе конфликтов, которые разворачивались на просторах Тундры, не было ничего удивительного, что какое-то молоденькое королевство под боком виделось темным магам сущей безделицей, не заслуживающей повышенного внимания.

Родная семья Котмеля уже оповестила в письме, что готова оказать посильную боевую помощь, если дойдет до драки. Гонца немедленно отправили в Зубы, чтобы сообщить – драке быть. Одной из самых важных фигур на доске являлся, как всегда, Вингрис. У него долго пытались выпытать ответ, будет он помогать или нет. Лич долго отмалчивался, потом упорно увиливал от вопросов и отшучивался, но все же согласился, хоть и неохотно.

Вингриса расстраивало, что к нему стали относиться всего лишь как к козырю в рукаве, и совсем позабыли о том, какой сорт чая у него любимый, какие он предпочитает книжки, перестали спрашивать, как поживает его урожай ягоды в оранжерее. Он надеялся, что с возвращением Зафалея что-то изменится, но изменилось немногое, и лич в последнее время вел образ жизни угрюмого затворника.

Заручившись поддержкой Вингриса и боевой подмогой из Зубов, участники собрания стали обсуждать предстоящую битву куда увереннее. Очень желательно было не потерять наиболее ценных магов и бойцов, так как сразу после битвы планировалось вплотную заняться спасением Солигоста.

Джессика рвалась в бой, несмотря на то что у нее не имелось запасного тела на случай смерти. Ее всеми силами отговаривали, но клятвопреступница уперлась рогами в свое и требовала, чтобы ей прекратили говорить, что делать. Особенно обеспокоен был Зафалей, он попросил рыцаршу обсудить этот вопрос позже с глазу на глаз, а тем временем планирование атаки продолжилось.

Никто не смел требовать от Мельсита и его личных гвардейцев участвовать в конфликте, его попросили вместе с Тривелем и Эльзилаем оставаться на стреме в Ифельцио, чтобы следить за ситуацией, по возможности не дать случайным рейдерам захватить новый дом, а также помочь возродиться магам, которые весьма вероятно могли погибнуть в бою.

Даральза с небольшой группой Мятежников, которая сопровождала его в Ифельцио, присутствовал на собрании исключительно в роли молчаливого наблюдателя, он хотел быть в курсе событий. Он при всем желании не мог себе позволить участие в грядущей бойне, Мятежники играли слишком важную роль в выживании Нового Королевства и не стали бы разбрасываться бойцами ради семейных дрязг некромантов. Даральза собирался узнать, что в итоге решат его друзья, но потом ему было необходимо вернуться к собственным проблемам на востоке.

Станет ли участвовать Зафалей, тоже только предстояло определиться. Он был превосходным боевым магом, но проблема заключалась в том, что на данный момент у него не имелось запасного тела для перерождения. Джессика начала уговаривать мага отказаться от участия, передразнивая его попытки отговорить ее. Собрание превратилось в перепалку между двумя раздраженными любовниками. С глазу на глаз, как хотел Зафалей, не получилось.

– Так! Замолчали оба! – вскричала Брашитай, устав от их спора. – Останетесь здесь, и Зафалей, и Джесс!

– Я тебя не спрашивала! – рявкнула Джессика в ответ.

– Подумай вот над чем, – проигнорировав ее грубость, продолжила Брашитай. – Из всей семьи Давильнисов осталось двое, я и мой брат. А это значит, что с нашей смертью, род Давильнисов сгинет, наследие нашего славного отца будет утеряно навсегда. Я тебе напомню, что твоя семья находится в не менее бедственном положении, Тривель нам уже рассказывал развеселую историю о том, какими отчаянными методами Кримарифы пытаются пополнить семью…

– Не смей! – прошипела Джессика, но Брашитай продолжила. В отличие от гостей, она была полноправной хозяйкой и совсем не боялась ее гнева.

– Оба рода полагаются на ваш с Зафалеем союз, – подвела Брашитай свою мысль к выводу. – Да, сейчас очень неспокойное и опасное время. Но может быть позже вы дадите и Давильнисам, и Кримарифам новую надежду на существование. Но для этого вам обоим нужно выжить.

– Ты совершенно серьезно предлагаешь мне променять судьбу паладина на участь свиноматки!? – возмутилась Джессика.

Услышать это оказалось удивительно болезненно для Тривеля. Он пребывал в оцепенении несколько секунд, пока Брашитай и Джессика играли в злобные гляделки, а потом не нашел ничего лучше, чем встать из-за стола и уйти в свою спальню, чтобы там спокойно пережить неожиданный удар под дых. Он все еще не мог смириться с тем, что для родной матери он так и остался нежеланным ублюдком. Ее принудили родить его, хотя она не хотела, в ее глазах он был лишь продуктом репродуктивного насилия.

Еще вчера ему начало казаться, что дела налаживаются, его мать вовсе не такое чудовище, какой он привык ее видеть. Он имел неосторожность понадеяться, что все-таки у них получится складная дружная семья из любящих матери, отца и сына. Но Джессика в очередной раз напомнила ему свое отношение к детям и материнству. Клеймо нежеланного ребенка снова обожгло его душу, а мысли о том, что это он виноват в том, что мама стала такой, заполонили голову. При живых родителях он чувствовал себя сиротой.

Зафалею захотелось одернуть Джессику, но он не решился, сейчас был совершенно не подходящий для этого момент. Рыцарша даже не обернулась на уходящего сына, продолжая сверлить Брашитай взглядом.

– Ты тоже можешь рожать, Браш, но что-то не торопишься! – раздраженно заметила она.

– Я смогу сохранить только отцовскую кровь, но не фамилию, – возразила она. – Но даже если мы согласимся лишь на это, ты же понимаешь, что складывать все яйца в одну корзину – плохая идея? Хоть кто-то должен выжить. Либо я, либо Зафалей, а в идеале – мы оба. Не знаю, что уж он в тебе нашел, но я не могу себе представить брата ни с кем кроме тебя, а потому ты не пойдешь бой. Остается дело за малым: решить, отправимся ли на штурм мы вместе или кто-то один из нас. Решение зависит от того, согласишься ты рожать или нет!

Последнее волшебница сказала нарочно максимально грубо. Джессика ударила кулаком по столу и вскочила на ноги в бешенстве. В ее глазах все выглядело так, будто Брашитай хочет свалить ответственность за продолжение рода на нее, чтобы самой не пришлось мучиться, а подкрепляла она свою лицемерную позицию тем, что Кримарифам потомство необходимо не меньше, чем Давильнисам.

Джессика очень хорошо помнила впечатления от беременности, родов и от возни с младенцем – ей все это совершенно не понравилось. Сочтя ее нежелательную беременность поводом для наказания, патриарх семьи настоятельно рекомендовал воздержаться от любых обезболивающих практик, чтобы девочка на всю жизнь выучила, как себя вести не надо. И родители Джессики согласились на это. Джессика была готова идти в бой, который мог закончится для нее мучительной смертью, но еще раз пройти через ту боль, позор и унижения, которые она пережила вынашивая, рожая и выкармливая бастарда, она не хотела.

– Нам правда не стоит обсуждать это на военном совете, – пробормотал молодой принц, для которого столь интимные вопросы, поднимаемые публично, оказались тем еще шоком.

Кое-кто из его гвардейцев позволил себе усмешку, все-таки будущий правитель был немного наивен и далек от приземленных проблем плоти и крови, которые ему придется так или иначе регулярно решать.

– Ты знаешь, Джесс, я сейчас очень жалею, что у нас с Крэем не могло быть детей, – призналась Фелисия, до этого почти все врем молчавшая.

– И ты туда же! – возмутилась Джессика. – Я надеялась, что ты меня поддержишь!

Джессика взглянула на Вторника, надеясь хоть у него снискать понимание. Но тот остался невозмутим, лицо его было непроницаемым, некромант совершенно отстранился от разговора.

На самом деле у Вторника с Брашитай был уговор, что если Зафалей погибнет, не успев оставить потомства, то они вдвоем займутся сохранением крови Давильнисов. Этот уговор был заключен с одобрения Сотромиля, но Вторнику все равно было неловко в этом участвовать, ведь, по сути, ему придется вступать в интимную связь с дочерью своего лучшего друга, и у него не было возможности спросить у того одобрения. Некромант не посмел ни единым намеком выдать их тайных замыслов, надеясь, что все-таки им удастся прогнуть свою линию, и Джессика родит хотя бы одного ребенка от Зафалея. Хотя, конечно, дележка столь малочисленного потомства между двумя нуждающимися семьями может стать поводом для новых трагедий.

Обсуждение зашло в тупик, решили пока разойтись и остудить нервы. На перерыв отвели совсем немного времени. Действовать нужно было быстро. Лишнего полгода в запасе не имелось, чтобы подготовить новое тело для перерождения Зафалея. Процесс подготовки требовал личного вмешательства некроманта на разных этапах, к тому же тот способ, которым пользовались собравшиеся маги, являлся слишком нестабильным и требовал постоянного контроля. Не получится просто оставить в тайнике заранее заготовленный материал и уйти, сбросив все остальные хлопоты на ассистентов.

Пока Джессика в гневе мерила шагами трапезную, в которой проходил совет, Зафалей медленно и все еще опираясь на стены пошел искать Тривеля. Вингрис услужливо подсказал магу, где тот находится, что вызвало у Зафалея чуть грустную улыбку. Маг видел, как древний лич отчаянно цепляется за их дружбу, мало кто из тех, с кем ныне лич был знаком, так походил на Лирэя, а именно по нему Вингрис скучал более всего.

Остановившись на полпути к спальне Тривеля, Зафалей обратился к личу, зная, что тот слышал обращение, где бы Зафалей ни находился.

– Я в любом случае вынужден остаться здесь. Я все еще слишком слаб. Я лишь надеялся уговорить Джесс тоже остаться. Кажется, она не понимает, какой тяжелой потерей будет для меня ее смерть.

– Рад это слышать, – честно признался лич, его голос вкрадчивым эхом звучал в мыслях мага. – Ты был весьма убедителен, я испугался, что и правда пойдешь вместе с остальными.

– Достаточно ли я был убедителен, чтобы Джесс согласилась остаться, ради моей безопасности?

– Зная ее, она скорее с превеликим рвением отправится в бой бок о бок с тобой, чтобы защищать тебя до последнего вздоха. Я бы тебе рекомендовал поговорить с ней и сказать, что ты искренне хочешь ребенка от нее. Она будет в ярости, но только первое время.

– Время… – повторил Зафалей. – Время не на нашей стороне.

Зафалей опасался, что Котмель вместе с братом угодил в такую же прискорбную ситуацию, что и он сам. Если бы их просто убили, то они возродились бы в Зубах. Очевидно, их держали в плену, в назидание прочим несогласным, в целях выудить выгоду у их родни.

Да, семья Котмеля являлась весьма могущественной, но одной лишь ее боевой мощи было бы недостаточно, чтобы штурмовать Башню, лишь вместе с друзьями из Ифельцио они могли надеяться на освобождение отпрысков, и это удачно совпало с желанием Вторника и Фелисии вернуться в свой прежний дом. Другого такого шанса может не выдаться никогда, нужно было быстро воспользоваться им, пока неожиданные союзники не ушли далеко вперед. Если они расшибутся об оборону Башни, то предъявят закономерные претензии, это кардинально подорвет взаимное доверие, а если победят, то победой делиться не согласятся, тогда Башня перейдет новым хозяевам.

Пока что штурмовой отряд состоял из следующих участников: Вингрис, Сотромиль, Брашитай, Вторник, Фелисия. Участие Джессикии и Зафалея оставалось под вопросом. Афелешцы Оштальс и Бавилья, отказались, ведь они смертны, кроме того, у них была своя война, война за свободу наставника. Мятежники, которых представлял на собрании Даральза, так же отказали, их силы все еще весьма ограничены, а им еще предстояло противостоять объединительным силам Селиреста и чернокнижникам Тундры.

Встряхнув головой, Зафалей продолжил двигаться в направлении Тривеля. Маг деликатно постучался в дверь спальни.

– Кто там? – спросил Тривель, искренне надеясь, что это не Эльзилай.

– Зафалей.

Тривель приободрился. Он разрешил войти и постарался придать себе чуть менее разбитый вид, но Зафалей видел его насквозь.

– Ты правда пойдешь? – с тревогой спросил парень.

– Нет, – мотнув головой, заверил Зафалей.

– Тогда зачем все это было?

– Я пытаюсь убедить Джесс остаться.

– Ты так любишь ее. Не понимаю, почему?

Зафалей усмехнулся.

– Долгая история, – ответил он. – Она может быть очень хорошей, но сейчас у нее есть поводы быть злой.

– Она всегда такая, – проворчал Тривель.

– Я зашел попросить тебя не принимать все слишком близко к сердцу. Все, что сейчас происходит, не твоя вина и не твоя ответственность. Постарайся выжить в этом хаосе и урвать свой кусочек счастья.

– С последним неудачно складывается.

– Ты несчастен?

– Скорее да, чем нет.

Послышался новый стук в дверь. Такой ни с чем не перепутать. Тяжелая рука, гораздо тяжелее, чем у Эльзилая или Зафалея. Тривель какое-то время молчал, не желая, чтобы их сокровенный разговор кто-либо нарушал, тем более Джессика. Зафалей сначала смотрел на Тривеля испытующе, затем просяще, но маг проигнорировал его безмолвную просьбу, а потом и вовсе отвернулся.

Вопреки ожиданиям, Джессика потеряла терпение и вломилась в спальню. Тривель в возмущении вскочил и недовольно посмотрел на нее. Джессика же увидела Зафалея и поняла, что эти двое утирали друг другу сопли и не хотели ее присутствия.

– Катакомбы Нытья открыли новый филиал? – попыталась пошутить она.

Зафалей улыбнулся, Тривель не понял.

«Если Зафалей умрет, у Тривеля никого не останется», – подумала Джессика, глядя на них двоих. Она понимала, что не сможет дать Тривелю той же любви и заботы, какую мог дать Зафалей, она не подходящий человек. «Ведешь себя, как отец», – вспомнила она слова Зафалея, которые с незапамятных времен застряли в ее памяти и периодически напоминали о себе. Она не хотела быть такой же, как Коури, но непроизвольно шла по его стопам, проявляя непреклонность и жесткость там, где это было лишним.

Сделав некоторые выводы и угомонив, наконец, эмоции, так больше ничего и не сказав, она вышла из комнаты. Тривель поспешил закрыть за ней дверь и подпер ее спиной. Он хотел продолжить разговор с Зафалеем, но не прошло и минуты, как в дверь снова постучали. Зафалей позволил себе хохотнуть, увидев, как Тривель раздраженно закатывает глаза.

– Тривель, ты в порядке? – послышался из-за двери голос Эльзилая.

– Никаких Фиалок сегодня! – ответил Тривель в меру шутливо, в меру серьезно.

– Я догадался, – отозвался инквизитор. – Кажется, ты очень расстроился, хочешь поговорить? Выпить? Поплакать? – в тон волшебнику сказал он.

Тривель отошел от двери, он не ожидал, что Эльзилай придет, чтобы его утешить.

– Кажется, у тебя появился друг, – улыбнувшись сказал Зафалей.

Тривель был несколько озадачен, ведь этот самый друг изначально воспринимал его, как добычу. Да и друзей-то у него никогда не было, в академии Акрефа так и не удалось ни с кем сблизиться, а в Фофшехте он от всех скрывался.

– Я тут немного занят, – решил он отвадить Эльзилая, будучи не готовым с ним общаться.

– Развлекаешься там с Фиалкой без меня, да? – с шуточным укором сказал Эльзилай.

Зафалей тихо затрясся от смеха, а Тривель раскраснелся от стыда и спрятал лицо за ладонью.

– Следи за языком, я тут не один! – раздраженно сказал маг.

– Оу! – спохватился инквизитор. – Извини, я зайду попозже!

– Не надо! – взмолился Тривель.

– Ладно, заглядывай сам, если возникнет желание, – послышался отдаленный голос уже уходящего Эльзилая.

Тривель сел в кресло напротив ухмыляющегося Зафалея на кровати.

– Фиалка? – чуть смеясь спросил Зафалей.

Он еще не знал про нее, но ему было не трудно догадаться.

– Не спрашивай! – тут же отмахнулся Тривель.

– Но почему? Мне интересно. Покажи, – попросил Зафалей.

– Ни за что! – возмутился Тривель, ему это казалось крайне постыдным.

– Да брось, думаешь, у меня нет своей Фиалки?

Тривель удивился и уставился на Зафалея. Тот наколдовал своих любимых рыжих красоток. Он так давно их не видел, что даже успел соскучиться. Зафалей не использовал это заклинание после плена, не было повода. Тривель удивленно смотрел на обнаженных женщин совсем не отличимых от настоящих.

– А… зачем они тебе? – удивленно спросил Тривель.

Зафалей был несколько озадачен тем, что Тривель задавался таким вопросом, он был уже не настолько юн.

– Любил развлекаться с ними, когда был молод. Потом в моей жизни появилась Джесс, и мы с ней вместе с ними развлекались.

– Прямо… вместе? – поразился Тривель.

– Да, а почему нет? Она страстная женщина, уж извини за подробности.

Тривель не смог удержать интереса и попытался прикоснуться к иллюзиям. Он мог ощутить бархатистость их кожи, чуть липкий пот, упругость округлостей.

– Вот это да! – поразился он, тактильных иллюзий он еще не умел делать.

Зафалей не смог не уделить внимания тому, что Тривель заинтересован в этом зрелище исключительно, как в мастерской работе коллеги по ремеслу, сами девицы были ему безразличны. «Кажется, мне посчастливилось урвать единственную представительницу Кримарифов, что не холодна, как лед», – сокрушенно подумал Зафалей, видя в ее сыне то же равнодушие к плотским страстям, что и у прочих их родичей.

– Собрание возобновилось, – сообщил Вингрис.

Он сказал это вслух, воспользовавшись статуей, что стояла в углу комнаты и делала вид, будто она здесь исключительно ради декора. Тривель чуть вздрогнул от неожиданности, а в его глазах Зафалей уловил проблеск разочарования.

– Я не пойду, – поспешил сообщить Зафалей.

Тривель с благодарностью взглянул на него и вернулся к изучению иллюзии. Зафалей напомнил ему, что хотел взглянуть на Фиалку. Тривель неохотно вызвал ее. Они надолго увлеклись совершенствованием творения Тривеля. Через какое-то время Вингрис снова подал голос.

– Джессика отказалась участвовать в штурме, – сообщил он.

Зафалей просиял и на радостях крепко обнял Тривеля и потрепал по голове. Тот чуть поворчал, но быстро смягчился, увидев, как счастлив Зафалей. Личное упрямство все же было для Джессики менее значимым, чем благополучие любимых людей.

Глава 6

В письме из Зубов было написано, в какой день и в каком месте собранная некромантами армия будет ожидать соратников из Ифельцио. Требовалось поторопиться, ведь добраться без проволочек тоже было вопросом сноровки и удачи.

Проводы были довольно сдержанными, все эмоции уже успели разразиться во время собрания, теперь оставалось лишь смиренно принимать его результаты.

Зафалей позже поинтересовался, каким образом удалось переубедить Джессику. Ему ответили, что на втором этапе обсуждения та почти ничего не говорила, только хмурилась, а потом бросила, что не идет с остальными. Никто не стал ее разубеждать и подначивать.

Джессика смотрела вслед улетающим товарищам с тоской, будто они отправлялись не на смертный бой, а на праздник, на который ее не пригласили из вредности. Первые пару дней поле этого она избегала любых разговоров и отсиживалась у себя в покоях.

Остальные же отлично поладили друг с другом. Мельсит пообещал, что если все-таки доживет до коронации, то обязательно восстановит фамилию Давильнисов в правах. Зафалей был весьма признателен. Маг с каждым днем восстанавливал растерянные навыки и быстро оправлялся после перерождения. Они много тренировались вместе с Тривелем. А Эльзилай с удовольствием пользовался результатами их тренировок, любуясь как возлюбленная хорошела с каждым днем.

Королевские гвардейцы довольно праздно проводили время, разве что посменно дежуря на обломках башни, откуда было видно окрестности. Они чувствовали себя, как в отпуске, и шутили, что принцу было бы неплохо почаще сбегать из дома. Бравилья и Оштальс временами тренировались вместе с ними, чтобы совсем не раскиснуть, но они не планировали задерживаться надолго, афелешцы собирались в Лач, чтобы провести там углубленную разведку. А Мятежники покинули Ифельцио сразу после военного совета.

В один из таких безмятежных дней их идиллия все-таки оказалась нарушена. Это был не рейд и не крестовый поход, а заблудившийся демон, одержавший верх над своим прародителем и теперь бесцельно слоняющийся по окрестностям. По какой-то причине катакомбы Ифельцио привлекли его внимание.

Дозорный, потея и подрагивая от страха описал тварь, как гигантское насекомоподобное нечто, бесформенное, многолапое, многоглазое и многоликое. Очевидно, это было что-то сбежавшее из царства чернокнижников. Сослуживцы немного удивились тому, каким напуганным выглядел их товарищ, тот поспешил заверить, что страх, нагоняемый демоном, имел сверхъестественную природу, и как с этой пакостью сражаться он понятия не имел, учитывая, что даже осознание ее присутствия поблизости наводило нестерпимый ужас.

Коллеги не понимали его в полной мере, пока сами не решились взглянуть на демона. Они тут же вернулись с просмотра, бледные, как мел.

– Да уж, хорошо, что мы не ушли, – сказала Джессика, – с демоном страха без нашей помощи они не справятся.

Очень было кстати и то, что афелешцы все еще оставались с ними. В отличие от клятвопреступницы они могли колдовать. Все трое, включая Джессику, являлись бойцами, натасканными на борьбу с демонами, и справлялись лучше, чем гвардейцы, которые непроизвольно впадали в ступор или в панику, стоило им только подойти на достаточное расстояние к монстру.

Демона решили убивать единичными молниеносными групповыми ударами. К сожалению, это чудовище было одним из тех, что казалось эфирным духам невидимым, и грифоны напрочь игнорировали его. Зато он на удивление хорошо кромсался обычным оружием, хоть и был совершенно невосприимчив к свету Сельи.

Однако, первая же атака по демону, с любопытством заползшему в сравнительно узкий для него парадный холл, обернулась непредвиденной отдачей. Волна невыносимого страха прокатилась во все стороны от демона, вызывая жуткие галлюцинации, видения и бред. И как на зло, сильнее всего от его воздействия пострадали иллюзионисты, хотя именно на них лежала ответственность выводить остальных из плена кошмаров.

Тривель и Зафалей находились на два этажа ниже демона, но это не спасло их. Они одновременно зашлись истошными воплями и повалились на пол. Эльзилай и Мельсит должны были находиться под их защитой, но в итоге сами оказались вынуждены позаботиться о выведенных из строя магах. Инквизитор еще хоть что-то понимал в происходящем, пробовал использовать и свитки, и кое-какие магические безделушки, которые выдавали красным балахонам, но помогало слабо. Мельсит же был в полном шоке и мог разве что удерживать галлюцинирующих колдунов от желания расшибиться об стену или умчаться в неизвестном направлении.

Бойцы остались почти без магической поддержки. Грифонов пришлось использовать, как санитаров, они оттаскивали пострадавших от воздействия демона с его пути. Тварь же, получив первые увечья, как ни в чем не бывало продолжила продвигаться вглубь подземелья.

– Может, дадим ему пройти? – трясясь и потея от сверхъестественного страха, предложила Бравилья.

– А куда он ползет? – поинтересовался один из гвардейцев, который был покрепче рассудком.

– Интуиция подсказывает мне, что он пытается найти самое темное, мрачное и страшное место в подземелье, – предположила Джессика.

– Ну, так может туда ему и дорога? – сказал Оштальс.

План показался всем отличным. Вот только демон полз не по зову инстинктов вить жуткое гнездо в недрах Ифельцио. Его заинтересовал портал на дне подземелья. Но когда воины пронаблюдали за тем, как демон приводит в работу магические механизмы портала, стало понятно, что игнорировать чудовище не получится, иначе оно вылезет прямо под боком у жителей Акрефа.

– Наверно одержимый, из которого нечто вылупилось, раньше знал о портале, теперь он пытается им воспользоваться, повинуясь отголоскам воспоминаний, – предположила Джессика.

Легче от пояснения не становилось. Драка неизбежна, и как ее вести, учитывая воздействие демона, голову ломали все, но времени продумывать тактику не было. Пришлось атаковать в лоб.

Маги, еще не успевшие отойти от предыдущей волны, снова повалились с криками. Эльзилай от греха подальше нацепил на Зафалея антимагический ошейник, чтобы тот в попытках защититься от галлюцинаций кого-нибудь не зашиб. Второго ошейника у инквизитора не имелось, но Тривель хотя бы не пытался никого заморозить или подстрелить, он все время пытался уйти в невидимость и настал момент, когда парня все-таки прозевали и он потерялся.

Вторая волна свалила с ног и Мельсита, тот забился под кровать в спальне, в которой все четверо отсиживались, оттуда он громко стучал зубами. Он прекрасно осознавал, как глупо себя ведет, но ничего не мог с этим поделать, вылезти из ненадежного укрытия было выше его сил.

Эльзилай, мешая ругательства и молитвы, все же умудрялся совладать с собой, но он не мог и на шаг отойти от своих подопечных. В комнате ему виделся обезображенный, чудовищный и злобный образ Фиалки, но он игнорировал ее, лишь дергаясь, вздрагивая и ругаясь, когда та подходила слишком близко или появлялась перед самым носом слишком внезапно. Ее нежный голос теперь был сумасшедшей какафонией, объединяющей в себе обвинительные крики Тривеля, плачь родителей Эльзилая, мольбы и причитания Фиалки и гневные вопли Джессики, обещающей выпотрошить инквизитора и обратить в арфу.

По очереди поддаваясь приступам паники, воины все-таки медленно, но верно уничтожали мерзкую тушу демона. Извивающиеся сколопендровы хвосты, паучьи лапы, жучиные брюшки, фасетчатые глаза, острые мандибулы и жала – это бесформенное хаотичное нагромождение было на удивление безразличным к происходящему, тварь интересовал только портал.

Сначала было внесено предложение сломать его, но Джессика предостерегла, что восстановить его не получится, а потому сколь бы великой угрозой ни являлся демон, сохранность портала была важнее. Сошлись на том, что демону придется позволить активировать портал, но как только тварь частично войдет него, эфирную связь нужно прервать. Развалится ли демон на двух новых демонов было неясно, но очевидно одно – это ослабит чудовище.

Демон неуклюже и без знания дела тыкался в доступные функции портала, пытался его настроить, он словно натужно вспоминал как пользоваться чудом магического искусства. А пока он этим занимался, бойцы отдыхали и приводили нервы в порядок. Кое-кто пострадал сильнее остальных, пришлось отнести сломленных гвардейцев в спальню под надзор Эльзилая.

Кто был ментально выносливее, дождались подходящего момента и рассекли демона пополам, вовремя отключив телепорт. Тварь забилась в конвульсиях, заизвивалась и вспучилась, но она не поняла, что произошло и не сообразила, что виновниками ее страданий были окружавшие ее воины.

После этого биться с демоном стало куда проще, он заметно ослаб, с его воздействием стало легче совладать. Паладинам не составило труда добить его, после чего все еще долго восстанавливали дыхание, тихо ругались и отсиживались, вытирая пот со лба. Это был совсем не сильный демон, но проблем он доставил массу.

Когда дрожь спала достаточно, чтобы можно было удержать чашку в руках, не расплескав содержимого, все собрались в трапезной и принялись топить пережитый ужас в алкоголе или чае – кому что больше нравилось. Зафалею было хуже всех, он так и не смог прийти в себя до конца дня, Джессика возилась с ним в отдельной комнате, отпаивая, успокаивая, и укладывая обратно в постель, если тому вдруг хотелось куда-то бежать.

Демон выцарапал на поверхность воспоминания Зафалея, от которых его заботливо оградила Брашитай. Память о плене не давала магу ни минуты покоя. Темнота, неподвижность, невыносимая скука и одиночество прерывались редкими допросами мессии, которая захаживала иногда, чтобы что-то выяснить, бесцеремонно покопавшись в памяти мага. Он был для нее лишь сосудом с воспоминаниями и средством шантажа, чтобы сдерживать его родных и друзей от глупостей. Не прошло и года, как Зафалей впал в полнейшую безнадегу, уверенный в том, что вытащить его никому не удастся, еще через полгода он ослеп от вечной темени. Все тело нестерпимо чесалось, слуги часто пренебрегали его гигиеной. Зато скудную пресную пищу заливали в глотку насильно и всегда по расписанию.

Это продлилось долгих три года. Но Зафалей узнал о том, что прошло именно столько времени, когда оказался в заботливых руках Брашитай, которая все ему рассказала. Три года муторной унылой пытки! Но на самом деле Зафалею казалось, что он прожил в цепях целую жизнь.

Сразу после возрождения он был не в себе. Страхи и кошмары изматывали его, отголоски пережитой боли терзали его так, словно Хьола все еще была властна над его страданиями, несмотря на огромные расстояния между ними. Этот жуткий палач навсегда стал частью его существа, впитался в его ум вместе с непроглядной тьмой темницы, смрадом собственного немытого тела, отупляющим безделием и горькой скорбью по ныне недосягаемым счастливым дням, память о которых блекла и блекла с каждым днем на фоне окружающего ужаса и безысходности.

Поняв, что если оставить все на самотек, то Зафалей очень быстро станет одержимым, Брашитай пошла на вмешательство в его память. Но воздействие демона нарушило ее оберегающие чары. Однако, в этот раз Зафалей смог оправиться самостоятельно. Это стало возможно благодаря свежим воспоминаниям о спасении, воссоединении с Джессикой, Брашитай и Тривелем, осознание, что он вновь свободен и защищен, что у него есть власть над собственной жизнью, что он снова может быть счастливым. Теперь уже память о плене стала постепенно блекнуть на фоне ярких счастливых дней, проведенных в Ифельцио. Зафалею потребовалось время, чтобы вернуться к здравому рассудку, но он справился.

Следующей проблемой на повестке дня стало исчезновение Тривеля. Его искали по всему подземелью, но обнаружить одного из лучших иллюзионистов Селиреста, который мог обмануть не только глаза, но и выслеживающие чары, было задачкой не из легких.

Поиски вымотали всех окончательно. Все разошлись по спальням, а Тривелю оставили еду, вино и записку на столе в трапезной, надеясь, что голод выманит его из убежища.

Когда в первые сутки к еде никто не притронулся, все занервничали. Поиски возобновились. Уже поднимался вопрос о том, а не сбежал ли напуганный маг из подземелья совсем и не попался ли на поверхности каким-нибудь ушлым ребятам вроде работорговцев? Но, к счастью, Тривель все-таки соизволил намекнуть о своем присутствии, поев через день после этого и забрав оставленные ему записки.

Убедившись, что иллюзионист в подземелье, просто слегка свихнулся, его решили оставить в покое и подкармливать покуда он не оклемается, это было в какой-то степени даже забавно и породило немало шуток среди жителей Ифельцио и его гостей. Гвардейцы в очередной раз порекомендовали организовать таверну, даже собственный ручной призрак появился в качестве маскота.

Зафалей вернулся к нормальному состоянию раньше Тривеля. Этому поспособствовала Джессика, она не отходила от него несколько дней, и терпеливо раз за разом объясняла, что он не в темнице, а дома, в безопасности и никто не пытается его схватить. Ошейник несколько подрывал доверие к ее словам, Зафалей долгое время был убежден, что перед ним не Джессика, а умелая притворщица, он пытался избавиться от ошейника и сбежать, уверенный в том, что его вот-вот отправят обратно в дворцовую темницу. Он кричал и плакал от страха, умолял убить его из милосердия, но не запирать на долгие годы в четырех стенах, временами пытался покончить с собой.

Джессике было больно видеть его в таком состоянии. Она немало слез пролила, когда Зафалей возродился и она узнала, в сколь ужасных условиях оказался ее возлюбленный, как жестоко Хьола поступила со своим прежним соратником. Джессика долго не могла успокоиться, не в силах смириться и принять, что это действительно произошло, а жажда отмщения грызла ее душу и по сей день.

Но сейчас Зафалей нуждался в ее заботе и терпении, гнев она отложила в дальний ящик. Не было предела ее облегчению, когда он, наконец, открыл глаза после долгого сна, узнал ее и заговорил с ней как ни в чем не бывало.

– Ох, кажется вам пришлось повозиться со мной, – виновато протянул он.

– Не бери в голову, я так рада, что тебе лучше! – выдохнула Джессика.

– Этот кошмар навсегда останется со мной, – горько вздохнул Зафалей.

– Брашитай может снова оградить тебя от этих воспоминаний, – напомнила рыцарша.

– Браш… – Зафалей вспомнил, что его сестра сейчас где-то в Тундре, либо в пути, либо уже на поле боя перед Башней Вторника.

– Не переживай, у нее готов тайник для перерождения, и с ней Сотромиль – он не даст ее в обиду, – заверила Джессика, хоть и понимала, что даже при такой подстраховке все что угодно могло пойти наперекосяк.

Зафалей, тем не менее, не стал спорить и лишь покивал головой.

– Вот уж не ожидал, что мне будет настолько плохо, – вздохнул он. – Как долго я был не в себе?

– Чуть больше недели. Но ты много спал. Вот и сегодняшний день ты проспал почти целиком. Даже ни разу не вскочил из-за кошмаров. Снилось что-то хорошее?

– Мне снилась Колыбель Цветения, – сказал Зафалей, едва ли этот сон можно было назвать хорошим. – У меня ведь был шанс убить ее, – Джессике не составило труда понять, что он говорит о Хьоле. – Она задохнулась в том бою, но я спас ее от смерти. Идиот! – в сердцах ругнулся маг. – Все могло закончиться там. Я почему-то был уверен, что мы не справимся без нее, и весь поход против Ондру будет провален, все наши усилия и жертвы окажутся напрасными. Даже если и так, это было бы лучше, чем то, что мы имеем теперь. Ее смерть стоила того, чтобы провалить поход. К тому же сейчас я осознаю, что мы справились бы и без Хьолы. Я чувствую такую досаду, и чувствую себя таким виноватым! – Джессика молча слушала, они и раньше обсуждали его заточение в дворцовой темнице, но лишь поверхностно, в эти терзания Зафалей ее ранее не посвящал. – Фрихда и Кародеш были бы живы, и ни я, ни Сол не знали бы плена. Я просто не убил вовремя одного человека. Хотя где-то в глубине души я знал, что это надо сделать, что она является угрозой для всех нас. Меня подвело малодушие. Я понадеялся, что как-то все само решится. Я питал уверенность, что я не в праве решать ее судьбу. Даже годы невыносимого плена не были так мучительны, как осознание того, что всего этого могло бы не быть, если бы я просто не спас ее тогда!

Зафалей разволновался, Джессика налила ему чаю. Маг немного успокоился, ему стало заметно легче после того, как он поделился тем, что гложело его несколько лет.

– Мы все равно доберемся до этой суки, – пообещала Джессика.

Зафалей не ответил. Теперь, когда в руках мессии было сосредоточено столько власти, он уже не был уверен в их победе. Но он не стал развивать эту мысль. Вместо этого маг спросил:

– А как Тривель?

Джессика рассказала ему о нелепой ситуации с Тривелем, они вместе посмеялись, но Зафалей все же проявил беспокойство. Однако, он согласился с тем, что не трогать парня будет лучшей идеей.

– Думаешь, нам с ним стоит помириться? И получится ли? – спросила Джессика.

Зафалей прочел в ее глазах вину.

– Думаю, сейчас уже поздно изображать из себя примерную мать, – озвучил он горькую правду. – Будет лучше, если вам удастся поладить, как товарищам и соратникам, думаю, он это поймет, не стоит настаивать на большем.

Джессика все равно не могла отойти от Зафалея ни на шаг, пока тот пребывал в бреду. Поэтому она была без доспехов в простой домашней одежде, а ее булава и щит пылились в оружейной. Обратив на это внимание, Зафалей приподнял одеяло, приглашая ее лечь рядом. Они обнялись, но оба были готовы лишь к невинным нежностям, Джессика слишком устала, а Зафалей был не в настроении для чего-то, кроме ласки.

Джессика была уже не так молода, как та, едва покинувшая монастырь паладинша, какой Зафалей ее запомнил. Когда началось очередное десятилетие страха, они мало виделись, оба были заняты разными вещами в разных уголках Селиреста. Джессика пыталась урегулировать накалившуюся обстановку между магами, инквизицией и паладинами, а Зафалей пытался защитить семью и отстоять академию Давильнисов. А потом случилось то, что случилось и они оказались разлучены на три года. Три долгих мучительных года, полных страха, ненависти и скорби состарили их обоих.

Но Зафалей после перерождения выглядел молодо, остаточная припухлость уже прошла, а жилам и мышцам вернулся прежний контроль и сила. Джессика уже видела его молодым после его первого перерождения, но тогда ее не беспокоил ее собственный возраст, она знала, что Зафалей не имел ничего против женщин старше себя, но сейчас это перестало быть мелочью, не заслуживающей внимания.

Джессика всерьез стала задумываться о том, что все-таки нужно родить еще хотя бы разок. Не ради Кримарифов или Давильнисов, а чтобы сохранить что-то от возлюбленного на случай, если он все-таки погибнет безвозвратно. И конечно, сам Зафалей тоже беспокоился, что в случае смерти Джессики у него не останется от нее никакого наследия, лишь светлые воспоминания. Джессика считала, что она не в праве после всего, что между ними было, оставлять его ни с чем. Но вот возраст уже поджимал, она не была уверена, получится ли у нее родить здорового ребенка сейчас, когда ей уже тридцать шесть лет. В Селиресте такой возраст считался уже крайне поздним для родов. В семействе Кримарифов женщинам вообще не разрешали рожать детей после тридцати, опасаясь, что дом пополнится нездоровым потомством. Кримарифы и так часто страдали от приплода в лице калек, уродцев и идиотов.

«Может быть, мне все-таки стоит омолодиться?» – подумала Джессика. Не переродиться, а прибегнуть к магии времени, которой порой пользовалась Фелисия. Это была тяжелая и болезненная процедура, еще и запрещенная в Селиресте, а Джессика все еще лелеяла надежду вернуться на родину, смыв с себя клеймо клятвопреступницы, применение запрещенных практик могло помешать ей в этом. Или попытаться разродиться несколько раз, пока не получится здоровый ребенок? Джессика никогда раньше не задумывалась о планировании семьи и детей, она не имела никакого представления о шансах и рисках, связанных с поздними родами, зато родственники основательно запугали ее.

С тревожными мыслями она задремала. Зафалей пару раз вставал пока она спала, чтобы поесть или справить нужду, но он всегда возвращался и видел нахмуренное лицо любимой, ей становилось неспокойно в его отсутствие. Как только он оказывался рядом, на лице Джессики вновь воцарялась безмятежность.

По прошествии дня уже сама Джессика покинула общую постель, ей требовалось перекусить, размяться и заняться кое-какими бытовыми делами. В бой за Башню Вторника ушли те из них, кто раньше занимался поддержанием порядка и уюта в катакомбах, оставшимся приходилось брать хлопоты на себя.

Новым утром Зафалей обнаружил рядом с собой не Джессику, а Тривеля. Парень лежал, свернувшись клубком у него под боком, целиком накрывшись одеялом, словно ему снова десять. Зафалей был рад уже и тому, что иллюзионист нашелся, а то все уже стали переживать, вдруг тот сошел с ума с концами?

Но выспавшись в безопасности и спокойствии, Тривель проснулся вполне уравновешенным и с виду здоровым. Разве что Зафалей заметил у него новый очаг одержимости в душе, но пока с ним ничего было не поделать, и он не стал поднимать эту тему. Если на пути волшебника больше не возникнет никаких шокирующих ситуаций, вполне возможно, что все само рассосется.

Убедившись, что иллюзионисты вернулись в строй, Бравилья и Оштальс собрались в Лач. Надвигались новые холода, они не хотели продираться через полкоролевства сквозь снег и метели. Они не могли себе позволить еще дольше ждать. Солигост пребывал в плену Хьолы в столь же бедственном положении, что и Зафалей, поэтому афелешцев его спасение очень волновало.

Паладины обсудили способы связаться с ними, если кто-то из присутствующих появится в Лаче в ближайшем будущем, рассказали о людях, через которых друзья могли на них выйти. После этого Оштальс и Бравилья доделали последние приготовления и улетели на юг. В Ифельцио остались только парочка магов, клятвопреступница, инквизитор, принц и его гвардейцы.

Если бы чернокнижникам приспичило атаковать Ифельцио сейчас, они с весьма высокой вероятностью одержали бы победу. Но они обломали зубы об чужое логово во время предыдущей попытки захвата. О том, что наиболее выдающиеся бойцы ушли на запад, чернокнижникам было неоткуда узнать, поэтому они не решились на реванш. Но спокойнее от этого не становилось. Возвращения основных сил обороны ждали с тревогой и нетерпением, вели себя в их ожидании так тихо, как только возможно.

А между некромантами разразилась настоящая война. Когда маги из Ифельцио воссоединились с теми силами, которые удалось поднять семейству из Зубов, стало понятно, что это уже не просто мелкая стычка. Некроманты, рыцари костей, химеры и море нежити –армия была сопоставима с той, которую выставили когда-то против Парахраста.

Скрыть такую армию, конечно, было невозможно. В Башне Вторника о грядущем побоище узнали за несколько дней до того, как вторжение подошло к стенам. Воинство Хьолы, которое когда-то уже штурмовало башню, порядком потрепало оборону, выстроенную еще Вторником, далеко не все могло быть восстановлено, а что удалось вновь поставить на вооружение, Вторник знал наизусть и знал все болевые точки своей академии.

Маги Башни заметно нервничали. В отличие от вторженцев, у большинства из них на кону стояло все. В башне были все их пожитки, все их товарищи, а главное – тайники возрождения. Были и те, у кого таких тайников еще даже не имелось, они были напуганы больше всех – молодые маги, которые недостаточно обучены, а их надежность и верность слишком сомнительна, чтобы предоставлять им такую роскошь, как собственную колыбель в тайнике.

Сбежать из башни накануне битвы было не так-то просто. Дозорные армии, вставшей лагерем в утках пути до нее, имели удовольствие наблюдать, как недостаточно осторожных дезертиров расстреливают заклинаниями свои же. Маги знали толк в мучительной смерти, трусы не отделались мгновенным ударом молнии.

Для Брашитай это было первое сражение таких масштабов. Благо, отвели место не в авангарде, а в тылу, где предстояло регулировать работу и защиту штурмовых орудий. Маги настраивали и отлаживали громоздкие заклинания, способные стирать в порошок целые этажи. Брашитай должна была сделать все, что в ее силах, чтобы враг либо прозевал удар, либо защитился от него неправильно, а также она следила за тем, чтобы маги не деактивировали чары в неподходящий момент. Брашитай помогала Фелисия, а вот Вторник на пару с Вингрисом занимали место на одной планке с главнокомандующим, им была поставлена цель добиться прорыва для основных сил внутрь подземной части Башни.

Те, кто был определен на передовую, боялись не меньше, чем желторотики из академии, которых никто не предупреждал о риске полномасштабной войны, к которой привели чьи-то семейные разборки. Особенно не сладко было рыцарям. Многие из них имели тайники возрождения в Зубах, но для них смерть означала повторение долгих лет тренировок, восстанавливающих наработанную за всю жизнь силу, выносливость и боевые рефлексы.

Маги не теряли так же много, как воины, ведь они тренировали свойства своих душ, а тела были не более чем проводниками в материальный мир. Но ужасные, болезненные, калечащие заклинания, которые поджидали их в ходе боя, все равно могли напугать до истерики. К счастью, в собранной армии паникеров не было, все знали, на что шли и благополучно боролись со своими страхами.

Ранним утром атакующие нанесли первый массированный удар из магических орудий по Башне. Нагромождение бесконечных верениц из рун, символов и пиктограмм, которые могли осознанно читать только специалисты, сформировали магические призмы, сквозь которые множество магов пропустили потоки энергии тех или иных разновидностей. Магические орудия дали залп ослепительной яркости, головокружительной дальности и с таким грохотом, что могли соперничать с молотом Сотромиля.

Сотромиль же находился в первом ряду и шел бок о бок с рыцарями костей. Все они были посажены верхом на парящих костяных змей, Сотромиль в том числе. Рыцари были несколько удивлены, видя рядом с собой разумного скелета клятвопреступника, но при этом одетого в доспехи паладина Сельи. Его молот тоже вызывал много вопросов. Соратников предупредили держаться от скелета подальше во время удара, самого Сотромиля настоятельно попросили десять раз подумать, прежде чем ударять молотом, но как в действительности все обернется, когда разразится резня, никто предсказать не мог.

Большинство магических лучей, нацеленных в сторону башни, оказались отведены, деактивированы или впитаны магическими щитами. Только один глубоко впился сияющим жалом в каменную кладку башни и выжег дотла третий этаж. Иллюзионисты смогли хорошенько замаскировать тип энергии, заложенный в этот луч, защитники башни совершили ошибку в обороне. К сожалению атакующих, на опустошенном этаже никого значимого не было. Но это лишь пробный залп, не более чем разведка боем.

Большая часть сил обороны порхала вокруг Башни на эфирных зверях или нежити. Они были подобны рою насекомых, изредка приземляющихся на вершине башни, чтобы перегруппироваться или с кем-то перекинуться парой слов. Не меньшее количество магов пребывало под землей, колдуя оттуда и поддерживая защитные щиты Башни так же, как атакующие в тылу работали над магическими орудиями.

Следующий залп был направлен именно в землю. А армия тем временем тронулась с места и нестройным летучим маршем направилась по направлению к врагу. Как только первые магические снаряды противника стали долетать до воинов, вся эта свора бросилась врассыпную, чтобы масштабные заклинания не убили разом много бойцов. Защитники были вынуждены отстреливать вторженцев по одному, по двое, по трое, лишь изредка удавалось зацепить больше.

Превосходно экипированные и безупречно натренированные рыцари костей довольно легко переносили большинство боевых заклинаний. Их старались стереть в порошок огненными взрывами, но те прикрывались массивными щитами, их пытались бить молнией, но их доспехи были снабжены магическим громоотводом, им пытались ломать кости каменным градом, но рыцари были достаточно стойкими и ловкими – разве что единицы пострадали от заклинаний.

Самым эффективным оружием оказалась кислота. В Башне Вторника были резервуары с кислотой, что накопилась за годы отравленных дождей так же, как когда-то это было в башне близ Парахраста. Вторник приноровился использовать кислоту в алхимических или хозяйственных нуждах. Он тихо выругался, глядя, как защитники башни разбазаривают запасы в бою, бросая в несущихся к воротам рыцарей кислотные шары. Теперь кислота была невосполнимым ресурсом к большой досаде Вторника, который находил ее полезной.

Не понравилась затея некромантов и рыцарям. Они кричали, а некоторые даже срывались вниз, страдая от ужасной жгучей боли, что пожирала их тела там, где отрава просочилась к коже. Если кислота попадала в глаза, то воины слепли.

Когда рыцарям удалось добраться до защитников Башни, там началась настоящая свалка. Калейдоскоп вспышек, взрывов, искр, всплесков и всполохов сводил с ума и друзей, и врагов. Ориентироваться в происходящем было невыносимо сложно. Рыцари без разбору убивали любого мага, до которого могли дотянуться. Союзные маги же в пекло не лезли, они продолжали попытки пробурить удачный проход в подземелье Башни, но пока защитники успешно справлялись с залпами магических лучей.

Эти чудовищной силы выстрелы производились без оглядки на то, что в процессе испепелялась часть нежити, пригнанной для контроля поверхности. Бескрайнее море скелетов и мертвых химер заполонили пространство вокруг Башни километра на полтора. Даже если в ходе выстрелов часть массовки обратится в пепел, это будет смешной потерей. А вот магам и рыцарям, которые сорвались со своих летучих зверей, аварийная посадка не сулила ничего хорошего.

Сотромиль пытался приблизиться к вершине башни, чтобы от души ударить по ней молотом и сбить стоявших на ней магов. Хоть самые важные шишки и отсиживались в подземелье, те, что стояли и наблюдали за происходящим, являлись ценными кадрами для обороны академии. Они собирали сведения о происходящем, обменивались полученной информацией, отдавали распоряжения и рекомендации, предупреждали о значимых угрозах.

Сотромиля в Башне Вторника еще помнили, он когда-то был частым гостем, и о его звездном молоте тоже было известно, а потому его всеми силами старались не подпустить близко. Сотромиль заручился поддержкой нескольких рыцарей, чтобы те расчистили ему дорогу, но получилось все равно не с первой попытки.

Но вот он подлетел на достаточное расстояние и удачно замахнулся. На лице магов, которые в этот момент стояли там и осознавали, что им грозит, нарисовался ужас. Сотромиль почувствовал, как сила удара отдалась в его костяные руки, он ощутил хруст хрусталя, предвещающий оглушительный грохот, а в следующую секунду всех стоящих на башне снесло мощной взрывной волной. Тех, кто имел неосторожность наблюдать за этим, ослепило ярчайшей вспышкой, тех, кто был слишком близко, оглушило. Всех на вершине либо убило моментально, либо сбросило в бескрайнее море нежити. Затем Сотромиль какое-то время летал вокруг да около, примеряясь, где лучше восстановить молот, чтобы поранить осколками как можно больше врагов.

Соратники видели взрыв молота и знали, что будет дальше. Они поспешили покинуть зону поражения. А вот некроманты были все сплошь изрезаны или насквозь продырявлены осколками, стремившимися воссоединиться в форму молота.

Некоторые рыцари костей отдали парящим змеям команду возвращаться в тыл, так как не могли продолжать бой, попав под дружественный удар, в результате ослепнув и оглохнув. Их никто не осуждал за это, целители подлатают их и вернут в строй, позже.

Вторник, порадовавшись за товарища, прорвавшегося к врагу, немедленно отдал приказ магической артиллерии. Не все орудия оказались готовы, но пришел самый подходящий момент для выстрела: защитники в растерянности и смятении. Они спешно перераспределяли роли и обязанности, пытались отладить магические щиты, чья работа была нарушена смертью ключевых магов. Заминки стало достаточно, чтобы следующий залп проделал в поверхности земли парочку глубоких дыр, ведущих прямиком в подземелье.

Нежить не устремилась в открывшиеся бреши неудержимым потоком. Сейчас был выход Вингриса – портал, появившийся словно из ниоткуда, выпустил его золотую химеру, та протопталась по прочей нежити, ее бесконечная туша устремилась в катакомбы, чтобы зачистить их от засевших там защитников.

Опытные некроманты могли перехватить контроль над чужой нежитью, но химера Вингриса была им неподвластна. Тысячелетний лич знал толк в защите своих творений от кражи. Но противостояние все равно не было легким, а главное – оно было долгим. Два войска вступили в изматывающую борьбу, в которой перестрелки сменялись краткими перерывами на лечение, а затем только что подбитые бойцы и маги возвращались в бой.

Пока химера Вингриса обшаривала катакомбы, рыцари продолжали истреблять вражеских магов, а артиллерия сконцентрировала огонь на башне, новые проходы в подземелье больше не требовались. Вторнику было жалко видеть, как разлетаются в клочья красиво отделанные дорогим деревом внутренние стены, как разбиваются витражи, разлетается в щепки резная мебель, горят расшитые портьеры и гобелены, обваливается полированная плитка полов. Это был его дом и его стирали в порошок. Но столь бескомпромиссный урок необходимо преподать в назидание остальным, какой бы ни была цена.

Долгое времяоставалось неясно, кому достанется победа в этом противостоянии. На один прорыв атакующих приходилась успешная контратака защитников, на один успешный залп – одно выведенное из строя орудие, один убитый маг башни стоил одного или двух вторженцев.

Весы склонились в сторону атакующих, когда стало некому больше следить за дезертирами и оборона Башни посыпалась, подобно лавине. Одного случайно брошенного взгляда на улепетывающего молодого мага, не согласного умирать в этой мясорубке, было достаточно, чтобы каждый задумался и над тем, а за что он здесь сражается.

Все, кто оборонял башню на поверхности либо были убиты, либо сбежали в сумерках. Но вот те, кто прятался в подземелье, оказался в ловушке. Отступать некуда, бежать не давала химера Вингриса. С этой химерой не выходило договориться, сторговаться, вымолить пощаду, Вингрис был глух ко всему, что пытались сказать ему через его чудовище, он убивал всех подчистую.

Только двое были нетронуты химерой. Котмель и его брат – их Вингрис нашел в потайной темнице, куда вломился с такой бесцеремонностью, словно это не охраняемое секретное местечко, а дешевая придорожная таверна. Но вытаскивать их он не спешил, понимая, что по ту сторону решетки сейчас небезопасно.

Младший брат Котмеля ни разу не видел Вингриса и его ручное чудовище. Грохот и крики, доносящиеся до темницы, пугали и тревожили пленников, а когда к ним вломилась бесформенная костистая туша, поблескивающая позолотой, братец едва не поседел от страха. Благо, Котмель сразу понял, что происходит и заверил, что друзья подоспели на выручку. А химера присмотрелась к пленникам и узнала их, из ее несметных недр выглянул череп лича.

– Посидите немного здесь, мы вытащим вас, как только закончим, – сказал он и достал откуда-то из золотистых потрохов бутылку браги от Вторника и парочку смятых десертов.

После этого химера покинула потайную тюрьму, чтобы продолжить рвать врагов на части, крушить их черепа, ломать кости и выпускать кишки. Вингрис был милосерден лишь к тем, кому посчастливилось завести с ним дружбу.

Чтобы бойня не затянулась до самого утра, в подземелье стали спускаться бойцы для скорейшей зачистки. Потерь было довольно много, почти вся армия нежити безвольно лежала, лишившись своих кукловодов, магические орудия были брошены и развеяны, остатки сопротивления подавлялись стремительно и жестоко. Те, кто по какой-то причине еще не сбежал, стал жертвой магов, желающих напоследок оторваться за все пережитые неприятности, округу наполнили крики пытаемых пленников. Кое-кого прямо на месте обращали в химер.

Вторник еще при обсуждении совместной атаки на Башню заявил свои права на распоряжение судьбой некроманта, который присвоил академию себе. Вингрис не убил его. Древний лич вовремя отследил ниточку чар, обычно такие вели к филактерии, а эта уходила далеко. Ушлый узурпатор имел второй тайник и понизил приоритет ближайшей филактерии, чтобы не оказаться в плену после смерти. Вингрис позаимствовал антимагический ошейник у Котмеля, чтобы схватить мага, присвоившего себе чужой дом.

Ужас и отчаянье появились на лице, когда химера приволокла пленника к ногам настоящего хозяина Башни. Вторника ничуть не воодушевился, он лишь негромко попросил Брашитай сделать из узурпатора орган. Тот орган, который имелся в Башне, был напрочь разгромлен магическим лучом. Но это могло подождать, пленника бросили в темницу, в ту же камеру, где совсем недавно содержались захваченные им друзья Вторника.

Сами же пленники порядком захмелели, скудный паек, предложенный Вингрисом едва ли мог скрасить эффект от целой бутылки крепкого вина, распитой на двоих. Они и вовсе не прикоснулись бы к гостинцу при других обстоятельствах. Осознание того, что твой ужин болтался в утробе громадной мертвечины с ног до головы покрытой кровью, копотью и прочей гадостью, едва ли улучшало аппетит. Но оба были страшно голодными, они провели в темнице несколько месяцев, а некроманты никогда не славились прилежным обращением с пленниками.

Сейчас же нужно было обеспечить отдых, комфорт и прокорм внушительному воинству из Зубов. Вторник был гостеприимным и порядочным некромантом, а потому не мог игнорировать гостей в своем доме даже в столь щекотливый момент. Ремонт был отложен, вместо него в наиболее просторных залах подземелья накрывались столы и стелились лежанки. Брашитай пела победную песню. Жуткая химера занималась тем, что разливала вино по кубкам, а сам Вингрис наслаждался праздником.

Вторник полагал, что некроманты из Зубов на следующий же день поспешат вернуться в родной город, оставив всю уборку и реставрацию ему, но, к его большому удивлению, они задержались, чтобы помочь с этим. Он еще мог объяснить их желание присвоить себе брошенную нежить, которая толстым ковром устилала окрестности, но он не мог поверить в то, что ему помогали и в делах совершенно невыгодных: восстанавливали стены, окна, убранство. Вторник был тронут. Он все никак не мог привыкнуть к тому, что он больше не безвестный оборванец из пустоши, а прославленный, уважаемый маг, с которым большинство жителей Тундры хотели бы иметь доброжелательные отношения.

Во время уборки Фелисия совершенно случайно заметила в груде металлолома оружие, слишком сильно отличавшееся от того, которым снаряжали нежить. Превосходная сталь, пережившая множество кислотных дождей, все такое же безупречно острое навершие на идеально сбалансированном древке. Это было копье Хьолы, которое когда-то было сожрано, но, видимо, не переварено Фринростом.

Этот осколок прошлого на удивление болезненно отозвался в душе волшебницы, словно копье впилось ей в сердце. Были же времена! Странствовали по всему Селиресту вместе с Крэйвелом, решали какие-то мелкие проблемы, гоняли ренегатов и одержимых по подворотням и буреломам, выручали старых друзей, заводили новых.

Фелисия чувствовала, что ее жизнь кардинально изменилась со смертью Крэйвела. Проблемы стали глобальнее, их уже было не решить, убив очередного демона, а некоторые и вовсе были нерешаемы. Волшебница все время вертелась в политических играх, пытаясь защитить то немногое, что осталось от плодов их совместного с Крэйвлом труда. Видел бы он, что творится с королевством, полез бы в петлю, не иначе! Особенно, если бы увидел, во что превратилась Хьола. Некогда отзывчивая, добрая и решительная девушка, верная подружка старины Джессвела, гордость Тассвана.

Фелисия чуть не плакала, держа копье в руках. За этим ее застал Сотромиль. Он не очень хорошо пережил бой, взрыв на вершине Башни был, пожалуй, единственным его существенным успехом в баталии, а где-то в середине его сбили с парящего змея, он утонул в нежити. Для него это было не особо страшно, хотя он и замучился потом искать в мусоре свой молот и левую ногу, дружественные некроманты без проблем подлатали его, но скелет все еще испытывал отвращение от воспоминаний об этом неприятном инциденте.

– Что-то знакомое? – спросил он у Фелисии, увидев, как та замерла с копьем в руках.

Волшебница повернула древко таким образом, чтобы скелет смог прочитать выгравированное на рукояти название монастыря. Ему было не трудно догадаться, чье это оружие. Среди копейщиц Тассвана у Фелисии была только одна знакомая.

– Как оно сюда попало? – удивился скелет.

Фелисия вкратце рассказала ему, как они вместе с Крэйвелом, Лирэем и Джессвелом столкнулись здесь с братьями Фринростами, и что Башня тогда была их уродливым храмом. Хьола тоже была с ними. После неудачной стычки она заботилась о переломанном Джессвеле. А когда следующая битва с братьями-ренегатами прошла гораздо удачнее, она все с такой же готовностью заботилась и о сломленном Солигосте, на пару с Джессвелом, который в нем души не чаял.

– Если бы Джессвел узнал, что Хьола теперь держит Солигоста в мучительном плену, он бы наверно сошел с ума, – вздохнула Фелисия.

– Давай заберем копье, – предложил Сотромиль. – Попробуем вручить его ей, вдруг что-то внутри у нее переключится.

Фелисия усмехнулась в ответ на это наивное предположение. Сотромиль и сам понимал, что говорит глупости, но хоть Хьола и превратилась в чудовище, сам он разделять ту же участь не хотел и считал, что их долг хотя бы дать ей шанс, даже зная, что она от него откажется. Это было вопросом их добродетели – не ее.

– Жаль, что я лично не был знаком с Джесси, вы все так тепло о нем отзываетесь, – сказал Сотромиль, бредя с тоскливой Фелисией обратно в Башню.

– Славный был парень, – кивнув отозвалась волшебница. – Ох, не заслуживает Джессика носить это имя, – неожиданно добавила она.

– Эй, не правда! – возразил Сотромиль.

Он знал ее гораздо лучше Фелисии, и что куда более важно, он застал ее в лучшие годы, когда она была беззаботной, самоотверженной и бойкой. Жизнь преподнесла ей немало горьких разочарований, что сказалось на ее нраве, но Сотромиль не мог промолчать, когда кто-то говорил, что она не заслуживала носить имя прославленного паладина.

– Не зарекайся. Джесси тоже до последнего защищал Хьолу. И что теперь? – осталась стоять на своем Фелисия.

– Дай-ка, – Сотромиль забрал у нее копье. – Я отдам это Джесс. Думаю, будет справедливо, если именно она попытается вручить это копье Хьоле.

Фелисия предпочла промолчать, видя, что для Сотромиля нападки на подругу ощущались болезненно. Но если бы он спросил ее прямо, она бы ответила, что сомневается в способности мессии оценить иронию.

Глава 7

Вести о том, что Башня Вторника отбита в пользу исконного владельца, пришла в Ифельцио вместе с первой снежной бурей. Вторнику удалось наладить телепатическую связь с Ифельцио, никакие курьеры и письма зимой не дошли бы. Зима в Тундре наступала рано, отправившиеся в Лач афелешцы, вероятно, еще даже не увидели первого снега. А вот Эльзилай и Тривель, изъявившие желание выдвинуться вслед за ними, резко поумерили свой пыл, увидев, как способна лютовать непогода в стылых пустошах.

Тривель едва пережил обычную зиму в Селиресте, как справляться с жестокостью стихии он представлял себе с трудом, даже согревающий талисман едва мог уберечь путника от потери парочки конечностей в таком буране, а в самом начале зимы они могли идти один за другим с затишьями меньше чем в день.

Никто никуда не собирался перемещаться, пока не настанет новая оттепель, в том числе и те, кто отправился на бой в Башню Вторника. Однако это означало, что и в Ифельцио будет спокойнее, никто не станет атаковать его в столь неприятное время года.

Зима пролетела на удивление быстро и незаметно. Мельсит все это время безвылазно сидел в местной библиотеке, где собралась не только внушительная коллекция художественной литературы, но и масса исторических книг, в том числе и тех, которые были в Селиресте подвержены жесточайшей цензуре, а некоторые и вовсе запрещены. Пополнял принц свои знания о событиях, которые он не застал, но которые напрямую влияли на его жизнь и на состояние королевства, что он готовился унаследовать, и через разговоры.

Королевских гвардейцев тоже многое шокировало, но они проявляли похвальную верность и надежность, а Мельсит, как сюзерен, в свою очередь, не подводил их. Он искренне интересовался и волновался о судьбе Селиреста. Трон не был для него чем-то, что просто досталось ему без каких-либо заслуг, чем-то обыденным, что всегда было в его жизни. Кроме того, в этом десятилетии неизбежно решится вопрос о том, останутся ли Танторелы при короне или же династия снова сменится. Предельно набожные Сельвирестели, которые были до Танторелов, безропотно служили мессии, ничего хорошего от них ждать не стоило, уступить им трон было бы большим провалом.

С не меньшим энтузиазмом пополнял свои знания и Эльзилай, разве что он позволял себе больше времени уделять праздности. А еще он тренировался и учился вместе с Тривелем и Зафалеем. Обучаться на мага ему уже было поздновато, максимум, что он мог осилить – простецкие заклинания, а что-то чуть сложнее почти сразу истощило бы его магические возможности. Тренировками магам нужно было заниматься с детства, не всем со столь же раннего возраста, что и магам холода, но все же в двадцать пять лет было уже слишком поздно рваться в магическую академию. Эльзилай учился скорее разбираться в магии, отслеживать ее, видеть различия, определять источники, распознавать уловки.

Свое двадцатилетие встретил в Ифельцио Тривель. Ему даже не верилось, что он дожил до этого дня. Он так устал оттого, что каждый день ему казалось, будто его жизнь висит на волоске! Было так приятно расслабиться и почувствовать себя в безопасности, в окружении тех, кому можно доверять. Он ожидал прихода весны с тревогой и грустью. Но свой рай нужно заслужить, а он чувствовал, что сделал еще недостаточно.

Схожим мнением обладал и Эльзилай. Он впервые ощутил, что не просто так носит свой красный балахон. Не ради того, чтобы клянчить взятки и грозить неугодным костром. В его жизни появилась ответственность. Ответственность за то, какими будут грядущие года, разверзнется ли в королевстве очередное десятилетие страха, встретят ли города новые ночи огня или же Селирест выкарабкается из ямы и встанет на путь оздоровления. Эльзилаю и самому предстояло жить в том мире, который у него была возможность изваять собственными руками. Сейчас власти у него было немного, но вот нужные связи, опыт и навыки нарабатывать нужно было уже начинать.

Джессика хоть и старалась вести себя спокойно, чтобы не вносить в сложившуюся идиллию ложку дегтя, но периодически зубоскалила в адрес инквизитора. Однако, даже она отмечала, что нынешний Эльзилай значительно отличался от того трусливого прохиндея, которым она его застала в их первую встречу. И видит Селья, не нашлось бы для Эльзилая похвалы лучше, чем эта. Хоть он и относился к клятвопреступнице настороженно, но не мог отрицать, что уважает ее, и ее мнение не было для него пустым местом.

Джессику чаще всего можно было найти либо на ристалище в компании гвардейцев, либо в спальне Зафалея. Зафалей понимал, что она мучительно настраивается на предстоящие тяготы материнства, старался не спугнуть ее решимость неосторожным словом или поступком. Он понимал, каких огромных душевных жертв требует от Джессики это решение. Понимал он и то, что это было в первую очередь для него. Не для очередного клятвенного семейства, жадного до свежей крови, не для его настойчивой сестры, не для самой Джессики. Она знала, что ее возлюбленный переживет ее, и понимала, как для него было важно иметь общих детей.

К весне в Ифельцио вернулся Вингрис. Он сообщил, что в Башне Вторника наведен порядок, а с Зубами успешно заключен договор о взаимной боевой поддержке, чтобы свести к минимуму риск повторения подобных ситуаций. Брашитай и Сотромиль планировали чуть позже вернуться в Ифельцио, а вот Вторник и Фелисия планировали остаться в Башне насовсем.

Все это означало, что Тривель и Эльзилай, как и хотели, могли наконец-то отправиться в Лач. Несколько месяцев в Ифельцио каждый боец был на счету, но теперь можно вздохнуть с облегчением. Ребят плотно упаковали в путь-дорогу, посадили на волшебных коней и от всего сердца пожелали им всего самого наилучшего.

Больше всех переживал за их судьбу Зафалей. Он с болью отпускал Тривеля. Его не покидал страх, что парень может оказаться в такой же ситуации, как и он сам несколько лет назад. Он долго провожал удаляющиеся фигуры взглядом, а Джессика все это время держала его под руку, словно маг мог в любой момент сорваться и побежать вдогонку.

Прежде чем добраться до Селиреста, им еще предстояло несколько дней проехать по Тундре. Пересекать эти земли без сопровождения опытных паладинов или магов было страшно. Первое время они оба даже переговаривались едва слышным шепотом и только по делу, а Тривель все время поддерживал на них иллюзию невидимости. Но даже так их ни на минуту не покидал страх, что в любой момент они могут стать жертвами налетчиков или демонов. Любая случайная стычка могла закончиться для них смертью или рабством, так как в бою ни Эльзилай, ни Тривель не были сильны.

Тривель наотрез отказывался спать. Они не разводили костер, с наступлением сумерек прятали в талисманы сияющих эфирных скакунов, но все равно иллюзионист боялся остаться без их маскирующего покрова, а если он уснет, то не сможет поддерживать чары. Создавать артефакты он так и не научился, это было слишком сложно, чтобы освоить за несколько месяцев. В каждый свой ночной дозор он думал о том, что ему следовало попросить Зафалея сделать для них какую-нибудь удобную безделушку, чтобы та поддерживала купол невидимости над лагерем. Но, как известно, чем лучше идея, тем больше опоздание. Кто же мог знать, что провести лишь несколько дней в Тундре даже в ее приграничной области окажется так страшно.

Новую порцию стресса они получили, когда приблизились к границе. Никогда еще граница королевства не патрулировалась так тщательно, как в годы гегемонии Хьолы, и после похищения Зафалея ее рвение к обеспечению непроницаемости границы лишь возросло.

Если бы не блестящие навыки Тривеля, им бы ни за что было не прошмыгнуть незамеченными. Патрульные пункты стояли через каждые два километра, ни один из них никогда не пустовал, а между ними еще и все время слонялись дозорные. Наблюдая за этим, друзья задавались вопросом, а не будет ли им путешествовать по Селиресту страшнее, чем по Тундре?

Под надежными чарами Тривеля они благополучно преодолели это препятствие, но еще долго не решались сделать привал, выбиваясь из сил, лишь бы отойти подальше от границы. И только тогда Тривелю выдалась возможность поспать. У него не было больше сил бодрствовать и дальше. Эльзилай хоть и не привык отказывать себе в сне, не смел допустить никаких погрешностей при дежурстве, слишком многое было на кону в случае, если он прозевает потенциального врага. Они предпочли провести на стоянке еще пару дней, чтобы выспаться и восстановить силы, они были не настолько матерыми путешественниками, чтобы позволить себе марш-броски без последствий.

Страхи постепенно стали отступать. Инквизиторы, паладины и охотники за головами не выпрыгивали из-за каждого куста. В лесной глуши распускались почки и цвели первые цветочки, пели птицы и жужжали насекомые. Эльзилай и Тривель соскучились по красотам родного королевства. Это благоденствие принесло им немного покоя, а чай и конфетки, заботливо завернутые друзьями в дорогу, закрепили его.

Дальнейший путь проходил в куда более расслабленной атмосфере. Паранойя отступила, друзья имели дерзость валять дурака в дороге, громко разговаривать, смеяться и даже напевать песенки и частушки, придуманные от скуки.

На протяжении всего пути Эльзилай беззлобно издевался над почти облысевшим Тривелем. После визита демона страха, тот окончательно растерял почти все волосы, было решено обстричь нелепые остатки, которые свисали одинокими прядями где попало. Зафалей смог подправить ситуацию, восстановив здоровый рост волос, хоть те и были тонкими, хрупкими и редкими, но требовалось время, чтобы они отросли, так что пока Тривель поблескивал на солнце лысиной и терпел шутки по этому поводу.

У Эльзилая был и еще один повод для подколов. Что бы там ни наколдовал Зафалей, но после этого у Тривеля начала проклевываться растительность на лице, и росла она куда быстрее, чем на голове. Это было непривычно для него. Он даже бриться не умел, инквизитору пришлось учить его.

Тривель поймал себя на том, что подначивания спутника совсем не раздражают его. Это было хоть какое-то наполнение довольно скучной дороги, маг был даже рад, что он не один. Частенько дуэт превращался в трио, когда с ними костра садилась очаровательная и развеселая Фиалка. Эльзилай понимал, что никогда не сможет сделать ее реальной, но все равно не мог справиться с желанием обмануться хоть ненадолго.

Девушка вполне правдоподобно передвигалась по лагерю, выполняла мимолетные действия, отвечала спутникам, нахваливала ужин и делала вид, что помогает его готовить. Эльзилай понимал, что все это игра Тривеля, который довел свое искусство иллюзий до невероятного уровня. Но это была такая сладкая отрада в их монотонном путешествии. Даже Тривель не ворчал, он охотно тренировался. И не только с Фиалкой. Он дотошно расспрашивал Эльзилая об ощущениях, впечатлениях и пожеланиях, полагая, что в будущем, ему могут пригодиться познания в области обмана.

Влюбленность так эффективно обезоруживала, что Тривель даже стал всерьез бояться этого чувства, оно виделось ему коварной ловушкой, у него были все шансы поймать в нее кого-нибудь важного, кто мог бы привести их к разгадке головоломки с освобождением Солигоста.

Эльзилай удивлялся тому, в каким мрачных красках Тривель видел радости любви. Они сблизились уже достаточно, чтобы обсуждать друг с другом и такие личные темы. Но на поприще сердечных дел их мнения кардинально расходились, им было трудно друг друга понять. Тривель видел в любви угрозу, Эльзилай – развлечение.

Было и много других вещей, которые спутники обсуждали в дороге. Однажды Эльзилай полюбопытствовал, что же случилось с Тривелем в тот день, когда в Ифельцио приполз демон, отчего мага так переклинило.

– Я не расскажу тебе ничего нового. Ты уже все видел, – ответил Тривель, Эльзилай догадался, что маг говорит о ночи огня в Акрефе, у мага всегда было одно и то же выражение лица и один и тот же взгляд, когда он вспоминал те ужасные события. – Удивительно, но мне так помогли письма, которые ты писал Фиалке и оставлял рядом с моим пайком, – неожиданно признался Тривель.

Эльзилай засмеялся. Чтобы заново приручить сбрендившего иллюзиониста, ему оставляли еду в трапезной, чтобы тот, пока все спят, мог поесть и увериться, что он все еще дома, в безопасности, а окружающие о нем заботятся. Эльзилай повадился прикладывать к ужину любовные письма, предназначавшиеся Фиалке. Это было глупо, ведь прочитает их в итоге все равно Тривель, но смешная игра помогла Тривелю вернуться в реальность.

В их путешествии снова появилось некоторое напряжение, когда на горизонте показалось Болото Опять. Все еще отравленное и безжизненное. Его уже начали потихоньку очищать, но только в окрестностях Лача и Фату-Гриха. Тривель же с Эльзилаем подошли к болоту со стороны гор и планировали идти дальше вдоль западного хребта, потому что идти другими путями, по их мнению, было слишком опасно.

Они сторонились дорог, волшебным коням бурелом был нипочем, но в болоте неудобств станет в разы больше. Каким бы блестящим иллюзионистом ни был Тривель, он все еще являлся крайне посредственным целителем, так что получать ожоги и травмы нежелательно. А ведь в болоте все еще осталось множество болезней – прощальный подарок от мертвого бога Ондру. Тем не менее товарищи были уверены, что раз уж они уже проделали столь долгий и сложный путь вместе, то и с преодолением болота тоже справятся.

Прежде чем с головой окунуться в отраву и ядовитый смрад Болота Опять, они решили сделать последнюю стоянку на более надежной земле. Им подвернулся заброшенный форт, стоявший у истока речки Сырой. Он почти целиком сгнил, но никому не было до него дела, его так и не отремонтировали, жить там никто не желал.

Путники осматривали форт сначала предельно настороженно, опасаясь, что если нет неожиданной стражи, то могут быть разбойники, которым было некуда больше податься. Но форт пустовал и, судя по всему, уже очень-очень давно.

Почти везде крыша обвалилась, да и в целом наземная часть форта не вызывала ощущения надежности, так что друзья спустились в подземные помещения. Здесь располагалось самое главное – кухня. Они растопили печь, сварили себе ужин и подготовили места для ночлега. Жуткие скрипы и скрежет, которые с наступлением темноты стали привлекать к себе слишком много внимания, встревожили только оправившихся от паранойи ребят, они предпочли осмотреться еще разок, прежде чем ложиться спать.

Во всем форте не обнаружилось ничего, кроме гнилых тряпок, пыльной утвари и старых скелетов. Один из таких нашелся в темнице, его руки отдельно были привязаны к решетке. Тривель снова не мог сомкнуть глаз всю ночь, думая о том, что кто-то был достаточно жесток, чтобы посадить человека в клетку и подвесить перед носом его же отрубленные руки. А ведь это форт на территории Селиреста, а вовсе не Тундры.

Эльзилай тоже не смог поспать. Ему все время мерещилось, что кто-то вошел в форт и ходит на поверхности, хотя это скрипели под порывами ветра старые балки, которые едва держались, поеденные кислотой и плесенью. На всякий случай друзья забаррикадировались в кухне, но все же в середине ночи поняли, что останавливаться здесь на ночевку было скверной затеей. Окончательно к решению свернуть лагерь и уйти их подтолкнул оглушительный грохот обвалившейся стены.

Обломки заблокировали выход с обратной стороны. Воспоминания о запертом в темнице скелете немедленно приобрели куда более осязаемые очертания, сиюминутно поддавшись панике они уже мысленно представляли, как тянут жребий, кто кого будет есть, и как их кости гниют здесь, всеми позабытые и брошенные, а следующая группа путешественников, посетившая форт будет глазеть на их останки и думать об этой злой иронии судьбы, может быть насочиняют, что форт проклят и не отпускает своих постояльцев, испугаются и сбегут подобру-поздорову.

Справившись с первым всплеском паники, Тривель и Эльзилай все-таки смогли вернуть прежнее самообладание и рассудительность, внимательно поискали средства к бегству из каменной хватки форта и в итоге нашли возможность выбраться через дымоход. Благо, у местной печки он был достаточно широким, чтобы каждый из них смог пролезть, они оба не выделялись габаритами, разве что с сумками пришлось повозиться, но все нюансы были решаемы при помощи веревки, в том числе и спуск с крыши.

Как только ноги коснулись каменистой почвы у подножия скал, они поспешили прочь от форта. Эта коварная махина продолжала выть и стенать им вслед, словно форт был разочарован ускользнувшей добычей. В непроглядной темени Тривель подсвечивал путь магическим светлячком. Они рисковали привлечь к себе нежелательное внимание, но в эту ночь они сочли риск оправданным. Так они и дошли до болота.

Кислый смрад, едкая грязь, острая, как бритва, глянцевая трава выше человеческого роста, глубокие топки, ненадежные кочки – и все это в ночной темноте и на фоне недавнего страха. Ребятам казалось, что они поседеют к утру.

Когда рассвело, они обнаружили друг друга по уши перемазанными грязью и копотью, местами они все-таки обожглись об кислоту, а кое-где порезались об траву. Дальше откладывать привал было нельзя. При свете дня они смогли найти спокойное пологое местечко поближе к скалам и разбили лагерь. Перво-наперво они обработали полученные раны и умылись насколько позволяли запасы воды, а затем легли спать, не назначив дежурного, они понадеялись, что никто не станет проходить здесь, в этой богами забытой глуши.

Их надежды, к счастью, оправдались, а вот санитарные меры оказались запоздалыми, Эльзилай проснулся с покрасневшей и распухшей рукой. Тривель вылечил порез утром, но даже предварительное промывание раны не спасло от заражения. Инквизитор грязно ругался все утро и переживал, что придется ампутировать руку в походных условиях, а если не повезет, то он и вовсе умрет от заражения крови.

Несмотря на все угрозы, связанные с трясинами и жгучей кислотой, они скорее рванули на юг, надеясь добраться до более-менее умелых целителей прежде, чем Эльзилай отправится к праотцам. Это было то еще испытание. Спешка привела к тому, что Эльзилай получил еще одну рану, которая тоже оказалась заражена, потому что воды, чтобы промывать ее не осталось. Та жижа, которая плескалась в округе была настолько грязной, что очистить ее до удобоваримого состояния не представлялось возможным, по крайней мере, при тех средствах и навыках, которыми они располагали.

А через какое-то время воспалились и ожоги на ногах Тривеля, что так часто пренебрегал проверкой топи впереди на глубину. Волшебную лошадь было не страшно хоть с головой окунуть в трясину, эфирный скакун без труда выплывал из нее, так как обладал природой отличной от плотских созданий, но вот ноги при неожиданном погружении часто оказывались по колено в кислоте, пусть и разбавленной, но все равно едкой.

Изматывала горемычных путников и жажда. Они могли утолить ее хоть немного лишь по утрам, когда на широких стеблях бритвенной травы появлялась роса. Эта роса быстро впитывала ядовитые испарения из воздуха, но она не была загрязнена больше ничем, у Тривеля хватало мастерства ее очистить. Но на это тратились драгоценные минутки, каждая из которых теперь была на вес золота.

Они никак не ожидали, что обыкновенное пересечение болота может стать настолько тяжелым испытанием. Так и не дойдя до дороги, ведущей в Лач, они осознали, что буквально стоят на грани гибели. Им было некуда податься. На западе возвышались непреступные скалы, а во все прочие стороны, куда ни посмотри, простиралось ядовитое болото, где не было ни воды, ни еды, ни людей. Даже задницу подтереть без помощи магии было невозможно. А они застряли с гангреной.

Рука Эльзилая гноилась, воняла и страшно болела, а самого его лихорадило и мутило. Инквизитор с ужасом осознавал, что когда Тривель потеряет сознание от своей собственной болячки, то некому станет поддерживать магическое обезболивание, и мучения сведут его с ума. Тривель не мог самостоятельно передвигаться и целиком зависел от своего коня и помощи Эльзилая. Ноги мага еще не поразила гангрена, но кожа на них местами полностью облезла, а кое-где покрылась зудящими струпьями, каждое движение ногой рвало их и наружу выступала кровь, а иногда и немного гноя.

Когда от нехватки воды стало совсем невмоготу, на их безмолвные мольбы словно отозвалась природа и одарила яростным ливнем. Сначала они обрадовались, но когда ливень продолжился и ночью, и утром, стало уже не до веселья. Они продрогли, вымокли до нитки и простыли, а и без того воспаленные раны загноились еще сильнее.

К тому моменту, когда дождь закончился, у них уже не осталось сил куда бы то ни было плестись. Они кое-как разбили стоянку, а Тривель был вынужден при помощи магии подать сигнал бедствия, им оставалось только надеяться, что кто-то их заметит и спасет, иначе у них не имелось никаких шансов выжить. Если они попытаются выбраться своими силами, то не протянут и пары дней, а до Лача ковылять оставалось около недели. Гангрена убьет их раньше.

Тривель снова лишился сна из-за того, что его магия требовалась круглые сутки. Друзья нуждались не только в обезболивании, но и в том, чтобы яркий маячок, запущенный над их лагерем и мерцающий в бедственном ритме, горел без перебоев. Они были в самом сердце болота, шанс того, что кто-то забредет, чтобы увидеть сигнал и так невелик, важно было его не профукать.

Они уже смирились с тем, что бесславно сдохнут от заражения в глубокой глуши в вони кислоты и собственного гноя, Тривель даже написал предсмертную записку, в которой слезно просил передать Зафалею его последние прощания и глубочайшие извинения за то, что помер таким идиотским образом. Они ведь просто-напросто не захотели сделать крюк вдоль основного тракта, которым все пользовались, решили срезать, сочтя, что им это по плечу, но ошибка обошлась им так дорого!

Когда Тривеля окончательно сломило бессилие и жар, Эльзилай зашелся истошными криками и даже подумывал о том, чтобы откромсать себе руку самостоятельно, но сил на это уже не было. Он прокричал несколько часов, а потом потерял сознание вслед за Тривелем, мысленно проклиная все на свете, включая тот день, когда он встретился с чертовым иллюзионистом.

Им все же было суждено вновь открыть глаза. Первым пришел в себя Тривель. Он обнаружил себя на чистом спальнике в своей вычищенной одежде, с вылеченными ранами, даже жажда его не беспокоила, только голод. Над головой был развернут импровизированный тент из паладинских плащей. Маг сразу осмотрелся в поисках приятеля, с которым они всю дорогу делили невзгоды пополам. Эльзилай спокойно посапывал на спальнике по соседству, он был так же ухожен и подлечен. Тривель вздохнул с облегчением.

Негромкий шорох шагов привлек внимание мага, и он обернулся. В поле его зрения появились паладин и жрица, они выглядели вполне уверенными, явно бывалыми путешественниками, в отличие от некоторых. Оба были значительно старше непутевых друзей и годились им в родители, а паладин сверлил проснувшегося Тривеля взглядом так, будто тот и правда был его сыном, опозорившимся и заслуживающим презрения.

Сначала жрица не подпустила паладина к спасенным, упрекая его за несдержанность. Она позадавала Тривелю стандартные вопросы о том, помнит ли он свое имя, осознает ли он где находится и что происходит, представилась сама и представила своего спутника. Они увидели сигнал бедствия, поданный Тривелем и поспешили на выручку, подоспели в последний момент. Тривель рассыпался в благодарностях.

Паладин решил, что нужно дождаться пока Эльзилай очухается. Только после этого он объяснил причину недовольства. Он достал из стопки всякой всячины предсмертную записку Тривеля, за ночь она превратилась в отсыревшую поеденную плесенью промокашку, но буквы, нацарапанные дрожащей рукой, все еще можно было разобрать. Паладин буквально натыкал Тривеля носом в эту портянку.

– Я так понимаю, ты его ученик, да? – спросил он. – Нас предупредили о том, что ты направляешься в Лач в компании дружественного инквизитора. Объясни мне, ты совсем кретин? Ты понимаешь, что одного только упоминания имени Зафалея, – тут паладин непроизвольно перешел на шепот, – достаточно, чтобы запихать тебя за решетку? Вам, идиотам, сказочно повезло, что это мы нашли вас, а не прихвостни мессии! Здесь очень часто ошиваются послушницы из Таюля, а этот монастырь превратился в настоящую секту ее почитательниц!

Тривель догадался, что паладин перед ним из Афелеша, просто он не афишировал этого в целях безопасности, инстинктивно придерживаясь конспирации даже в кругу своих, жрица назвала только его имя, но не упомянула фамилию, не говоря уже о месте обучения.

– О, вы наверно знакомы с Бравильей и Оштальсом! – воскликнул Эльзилай обрадованный внезапным спасением.

– Заткнись! – гневно прошипел паладин.

– Мальчики, вы в самом логове врага, – чуть более сдержанно пояснила жрица.

– Сдохни, но не попадись к ней на допрос! – прошипел паладин Тривелю. – Ты хоть понимаешь, сколько в твоей тупой башке знаний, которые необходимо сохранить в тайне от Хьолы?

«Все настолько страшно?» – удивился Тривель. Он помнил, как они с Эльзилаем осторожничали в Сели-Аште, откровенно говоря, не особо-то и осторожничали, даже имели дерзость переписываться с кронпринцем, пусть и через третьи лица, а свои планы спокойно обсуждали в поместье Олледов и безбоязненно посвящали в них некоторых близких людей. Здесь же за многие километры от Лача, в полной глуши даже ученик Солигоста, какие обычно отличались возмутительной дерзостью, вел себя так же, как перепуганные Тривель и Эльзилай на границе Селиреста.

Спасители любезно накормили мага и инквизитора похлебкой и провели краткий инструктаж на тему того, чьи имена в окрестностях Лача упоминать вообще нельзя. Все присутствующие имели вымышленные имена, фамилии и биографии, жрица и паладин наспех придумали легенду и для Тривеля с Эльзилаем и не отстали от них, пока те не смогли проговорить ее от начала до конца наизусть.

Тривелю было практически запрещено афишировать, что он маг, и уж не приведи Селья, кто-то заподозрит, что он иллюзионист. В Селиресте с момента бегства Зафалея школа иллюзий была под строгим запретом наравне с некромантией и чернокнижием. Многие иллюзионисты перешли в распоряжение инквизиции и теперь служили исключительно красным балахонам, но было не мало и тех, кто сбежал. Именно на такой случай и было воссоздано новое королевство. Не определившись с названием и едва не рассорившись на этой почве, новоявленные правители решили так и назваться – Новое Королевство. Ясно, понятно и никто не в обиде.

Пока паладин все это рассказывал, парни не могли не заметить восхищение, с которым он говорит о Новом Королевстве, куда сбегали все впавшие в немилость маги и просто несогласные. Паладин был преданным фанатиком Солигоста, это было свойственно его ученикам. В создании Нового Королевства и назначении его королем демона цепей последователи Солигоста видели потрясающую дальновидность и мудрость своего наставника. Они были готовы бороться до смерти за его освобождение. И уж точно они окажутся совсем не рады, если двое идиотов испортят им все планы.

Тривелю и Эльзилаю было запрещено куда-либо ходить без сопровождения, пока не научатся себя вести. Тривелю предстояло притворяться инквизитором, так что ему нужно было получить где-то поддельную эмблему и снаряжение. Контрабандисты были готовы помочь с этим, новые знакомые повели ребят в ближайшее логово.

Оно располагалось на болоте, добраться до него успели до наступления ночи. С виду непримечательная заводь лишь имитировала по цвету трясину. На самом деле она была подкрашенной водой, которую слегка отравила кислота из тумана.

Паладин и жрица вызвали себе по парящему скату. Жрица сразу нырнула, а вот паладин предпочел пропустить вперед гостей. Эльзилай замешкался, ему совершенно не хотелось нырять с головой.

– Не бойся, если захлебнешься, тебя будет кому откачать, – не особо обнадеживающе сказал паладин.

Выбора особого не было, инквизитор покрепче вцепился в волшебного зверя и крепко зажмурился. Вода слегка покалывала кожу, но не обжигала, однако, она затекала в нос и уши, от чего Эльзилай долго морщился и фыркал, когда вынырнул. Таким же образом через заводь проплыл Тривель, а паладин присоединился к ним в последнюю очередь.

Они почистились и углубились в подземное убежище. Ни Тривель, ни Эльзилай раньше не видели костяных городов некромантов, только читали о них, когда зимовали в Ифельцио. В этих руинах можно было полюбоваться на остатки былой роскоши. Изуродованные плесенью, трещинами и грязью костяные изваяния, барельефы и встроенные в них фрески скверно сохранились в болоте, но обобщенный образ некогда царившего величия и архитектурного совершенства без труда вырисовывался в воображении. Когда-то здесь процветал огромный прекрасный город, построенный некромантами древности.

Теперь же среди каменных сводов и арок ютились отщепенцы, контрабандисты и ренегаты. Не то, чтобы это было оживленное место, но здесь насчитывалось определенно больше людей, чем ожидали встретить Эльзилай и Тривель. Они думали, что это что-то вроде секретного штаба, где афелешцы обсуждали свои планы по освобождению Солигоста, но в действительности это было убежище, одно из многих, а афелешцы лишь стали очередными его гостями, они не являлись здесь главарями или хозяевами.

Никто ни о чем не спросил вновь прибывших. Даже красный балахон никого не смутил. А Эльзилай с интересом обратил внимание на торгующегося с контрабандистом коллегу, который совсем не вызывал впечатления притворщика.

На утоление любопытства времени не было. Парней отвели в тесную комнатушку, где они могли бы перевести дух, а их благодетели выясняли, как обстоят дела в Лаче и безопасно ли туда отправляться. Стало известно, что в Лаче сейчас находится Хьола собственной персоной, город практически стал ее резиденцией. Это напугало Тривеля.

– Может, нам не стоит туда идти? – предположил он, когда их в последний раз навестили перед сном.

– Испугался? Привыкай, никуда не денешься, скоро во всем Селиресте будет все точно так же, как в Лаче, – пессимистично отозвался паладин.

– Я не собираюсь оставаться, – признался маг. – Я хочу помочь вытащить Солигоста, а потом я покину королевство.

– Что тебе мешает сейчас уйти? Зачем ты вообще в это ввязался? – поинтересовался паладин.

– Многие мои знакомые, друзья, и… родственники места себе не находят из-за того, что он в плену.

В первую очередь он имел в виду, конечно, Джессику, он осторожно упомянул ее, как родственницу, хотя это словно бы ошпаривало ему язык, несмотря на то что они с ней помирились к моменту прощания.

– Ну, а ты? – паладин перевел заинтересованный взгляд на инквизитора.

– Я случайно оказался во все это втянут, и так уж вышло, что теперь я не смогу как ни в чем не бывало вернуться в орден и сделать вид, что ничего особенного не произошло. Придется идти до победного, что бы это ни значило, иначе житья мне не будет в королевстве.

– Так не оставайся в королевстве, – предложил Тривель несколько удивленно. – Вытащим Сола, поедешь вместе со мной в Тундру.

– Я не хочу, – ответил Эльзилай. – Я люблю Селирест, я хочу жить здесь.

Для Тривеля это было что-то непонятное. Любить следовало бы место, где безопасно, а не где тебя могут в любой момент сжечь или бросить в тюрьму. Какой смысл любить дом, в котором всюду подстерегает угроза?

– Если не приживетесь в Селиресте, можете попытать счастье в Новом Королевстве. Главное – видите себя прилично, – сказал паладин, в очередной раз просияв гордостью за плоды трудов своего учителя.

После этого он пожелал новым знакомым хорошенько выспаться и оставил их в покое. Спать было не очень комфортно. Лежанки представляли собой хаотичное нагромождение разных тряпок на костяных выступах, которые некогда служили лавками, а в воздухе стоял неизменный запах кислотного болота и плесени.

– Скорее бы добраться до города, как бы там ни было опасно, я просто хочу лечь в свежую постель, поесть из нормальной чистой посуды и желательно чего-то повкуснее чертового пеммикана! – ворчал Эльзилай.

– У нас остались конфеты, хочешь? – предложил Тривель.

Эльзилай сморщился и отвернулся к стене, от конфет его уже тоже воротило. Инквизитор истосковался по цивилизации, по хорошему обслуживанию, чистоте, комфорту, разнообразию в пище и в выпивке, соскучился по своей прежней жизни. А ведь он даже жалование не сможет получить. Инквизитор Эльзилай Оллед наверняка давно уже числился пропавшим без вести, а продемонстрировав казначею поддельную личность, Эльзилай рисковал нарваться на более дотошную проверку, которая могла очень плохо для него закончиться. Стало быть, придется лишь смотреть и облизываться на радости городской жизни, а позволить себе можно пока только нищий криминальный притон.

Глава 8

Лач, резной город, теперь куда больше похожий на столицу интеллигенции, чем на прогнившее прибежище наркоманов и прокаженных. Интеллигентов, правда, церковь и корона поддерживала, каких считала нужным, остальным не было места в лучах света Сельи. Но человеку, не сведущему во всех этих тонкостях, заново возведенный Лач мог показаться весьма очаровательным.

Почти полностью построенный из дерева, и в основном из ценнейших его пород, поблескивающий лаком и благоухающий свежими опилками, Лач вызывал у гостей города весьма приятное впечатление.

Окружающая природа в меньшей степени пострадала от кислотных дождей, они доходили сюда редко и в худшие годы кислотного бедствия, а сейчас этот край выглядел и вовсе так, словно никогда не знал такой напасти. Здесь было полно цветов и бабочек, пчел, муравьев и прочих насекомых, а жители охотно давали птицам гнездиться под карнизами и на чердаках домов.

Новый Лач построили чуть подальше от болота, чем старый, так, чтобы Таюль как раз соприкасался с южной окраиной города. Монастырь вновь был открыт для послушниц, а Хьола была официально назначена его настоятельницей. Паладинши Таюля светились от гордости, ведь их наставляла сама мессия!

Высокая деревянная стена, выстроенная в несколько рядов, лишь в одном месте прерывалась воротами. Эльзилай и Тривель старались вести себя непринужденно, на манер своих старших спутников – все того же паладина и жрицы. Они привычно представились ложными именами, продемонстрировали эмблемы, огласили цель прибытия, коей по легенде была попытка выследить и привести к ответу парочку магов-ренегатов. Инквизитор и лже-инквизитор тщательно все повторили и безропотно позволили обшарить и досконально изучить все свои вещи.

Тривель был полностью обмундирован, как подобает уважаемому инквизитору, контрабандисты смогли раздобыть для него и форму, и документы, и эмблему, и инструменты, включая даже антимагический ошейник. Тривель ощущал себя крайне странно, таская с собой эту вещицу, словно это была какая-то дурная примета.

Маг прикидывался учеником Эльзилая, чтобы ненароком не попасть под чьи-то лишние расспросы, Тривель понятия не имел, о чем обычно разговаривали инквизиторы между собой, многие элементы профессионального жаргона были ему не знакомы, а инквизиторы довольно легко вскрывали обман, цепляясь за всякие мелочи вроде неправдоподобной речи. Если требовалось с кем-то поговорить, то голосом их дуэта всегда выступал Эльзилай.

Спасители, с которыми друзья познакомились на болоте, довольно скоро оставили их, передав на попечительство Бравильи и Оштальса. Эти двое давненько уже были здесь, но прятались под именами других паладинов, даже излюбленные двуручники им пришлось сменить на копья, чтобы не вызывать излишних подозрений. Формально паладины из Афелеша не считались преступниками, но на деле их преследовали, арестовывали под надуманными предлогами, допрашивали с пристрастием и всячески стремились от них избавиться или как минимум заткнуть рот.

В то же время паладинши Таюля были на пике славы, они стали новым лицом ордена, как паладины Афелеша до того, как монастырь был захвачен Солигостом. Безупречно преданные и готовые ради Сельи и ее мессии пройти через что угодно, бесконечно фанатичные, безумно стойкие и болезненно гордые. Многие молодые паладины пытались подражать им, кто-то намеренно, кто-то непроизвольно. Оштальс и Бравилья таскались всюду с неудобными копьями, которые на самом деле паладинами использовались не часто и уж точно не в городе. Эта парочка афелешцев изображала из себя притворщиков, что пытались откусить кусочек всеобщего восхищения, адресованного паладиншам Таюля. Мужчины, которые вели себя подобным образом, вызывали больше всего скепсиса и насмешек, ведь Хьола была настоятельницей в женском монастыре, но Оштальса это нисколько не раздражало, чем более нелепо он выглядел, тем спокойнее ему было за маскировку.

Паладины использовали копья в боях на поверхности, где было просторно, а преследуемая цель представляла собой крупного демона или химеру, в чью тушу нужно было поглубже впиться. В городе толпа паладинов с копьями смотрелась как минимум странно, но ратные подвиги Хьолы в Колыбели Цветения стали оправданием для этого безобразия, раз она смогла справиться с копьем в этом узком заросшем подземелье, то и ее последователям следовало бы. Из удобств они позволили себе лишь простой прочный шарнир посредине древка, чтобы проще было развернуться в тесном проходе.

О том, что Хьола кроме копья использовала еще и короткий меч, они предпочли забыть. Копье было куда более символичным и образ мессии стал с ним неразрывен. Фанатизм оказался превыше здравого смысла, и это было лишь одним из его проявлений.

Афелешцы не особо-то и продвинулись в своем расследовании. Они знали, что Солигост в темнице, глубоко в катакомбах под городом и стерегут его так, будто от его нахождения зависела судьба всего сущего. Кое-кто, вероятно, в это даже верил. За то время, что Солигост провел в плену, его персону демонизировали до такой степени, что даже его репутация до раскаянья казалась детской сказкой. В чем только его не обвиняли, временами в сплетнях всплывали даже упоминания о том, что он на пару со своим демоном пытался штурмовать дворец Сельи в эфире, к счастью, безуспешно. Откуда эти слухи появились в разговорах обывателей – оставалось только гадать.

Эльзилай и Тривель не могли предпринять ничего, кроме как продолжить наблюдение и поиск новых источников информации. Они довольно тесно познакомились с местным подпольем, а также с когортой людей, именуемых искателями правды. К последним в Лаче было двоякое отношение. С одной стороны, город строился едва ли не ради них. Восстановлены библиотеки, возобновлены археологические раскопки, им даже позволялось высказывать мнение о том, что некроманты не были такими уж злодеями до прихода Сельи, они были разными. Когда-то за подобную риторику грозил костер или тюрьма, но сейчас это никак не порицалось. В то же самое время, упоминания того, что паладины далеко не так святы и надежны, как всегда было принято считать, карались очень жестко и быстро, особенно если кто-то из искателей заикался о сепаратистском прошлом Хьолы или о вкладе Солигоста в процветание королевства.

Эльзилай очень внимательно присматривался к сообществу искателей правды, он был убежден, что именно эти люди смогут стать ключиком к разгадке их головоломки по вызволению Солигоста. Среди них было привычным делом кичиться тем, сколь редкими источниками информации обладал тот и или иной знаток. Связи в инквизиторских кругах ценились особенно высоко, так что Эльзилаю не составляло особого труда завязать с ними знакомство, хотя его низкий статус в ордене часто вызывал у собеседников разочарование и быструю потерю интереса.

Взгляд инквизитора зацепился за одну светскую леди, которая явно пользовалась большим авторитетом в своих кругах. Элегантная, начитанная и красивая, к ней проявляли немало интереса не только из-за ее живого любопытства к тайнам королевства и богатого ассортимента раздобытых секретов, но и благодаря ее женскому обаянию. Этот интерес проклюнулся и в Эльзилае.

Долгое время Эльзилай не решался приближаться к ней, по привычке сначала он выяснял о своей цели всю доступную информацию. Семейство Вайрич было на подъеме благодаря оппортунистическим взглядам семьи, которая не придерживалась мнения «лучше быть правым, чем счастливым», коим страдали многие искатели правды. Зачастую они пополняли кошелек играя роль двойных агентов и шпионя за подпольем королевства.

Младшая дочь семейства, сверстница Эльзилая, Клесатта Вайрич, гордость своих родителей и настоящий цветок надежды фамилии, она виделась Эльзилаю безупречным выбором брачной партии, если бы это было у него в приоритете. Однако, хоть он и не планировал жениться в ближайшем будущем, он был заинтересован в том, чтобы отделаться уже от навязчивого влечения к Фиалке, поэтому Клесатта виделась инквизитору возможностью и решить проблему привязанности к иллюзорной любовнице, и восполнить нехватку информации о темнице Солигоста.

Окончательно утвердившись в намерении впечатлить прекрасную искательницу правды, Эльзилай позвал Тривеля совместно поглазеть на нее. С просторной резной веранды раскинувшейся между Храмом Справедливости и одной из нескольких библиотек Лача было отлично видно, как Клесатта курсирует между двумя зданиями, а вечером удаляется в сторону своего поместья.

Тривель быстро заприметил и узкую талию, и круглое личико, и большие глаза – она многими своими чертами была похожа на Фиалку. Разве что волосы ее были собраны в аккуратную прическу, а не разбросаны по плечам, зато широкая белоснежная улыбка и энергичность были один в один, как у Фиалки. Подметил Тривель и весьма притязательные вкусы в одежде девушки. Эльзилаю сразу же не понравился скепсис на лице друга, с которым он так воодушевленно поделился своей находкой.

– Я попробую сблизиться с ней, может быть, что-то из этого и выйдет, как думаешь? Влюбится в загадочного инквизитора, подсобит нам с информацией, а? – не без излишнего самолюбования предложил Эльзилай.

Тривель фыркнул.

– Нужен ты ей, выпендрежник! – высказал он свое мнение.

– Эй! – возмутился инквизитор. – Что не так? Мне уже доводилось проворачивать подобное!

– С деревенскими дурнушками? – предположил Тривель. – Она настоящая аристократка и представительница золотой интеллигенции Селиреста, а ты выглядишь, говоришь и ведешь себя, как напыщенный столичный пижон, чья самоуверенность не подкреплена ничем, кроме знамени обнищавшей фамилии!

Эльзилай нахмурился и отвернулся, эти слова задели его гораздо сильнее, чем он был согласен признать. Однако теперь это было для него делом принципа, он очень хотел добиться расположения Клесатты, не столько ради информации, сколько ради того, чтобы доказать себе, что он вовсе не такая посредственность, как о нем отзывался Тривель.

– Я все равно попробую, подсоби-ка мне! – потребовал Эльзилай.

Тривель закатил глаза.

– Что ты от меня хочешь? – вздохнул маг.

– Наведи марафет, как ты это умеешь, – попросил Эльзилай, отводя друга подальше от чужих глаз.

– Еще не хватало, чтобы кто-то заметил на тебе чары школы иллюзии! – возмутился Тривель.

– Да кто меня проверять-то будет? – возразил Эльзилай.

Они какое-то время поспорили друг с другом и Тривель все же затащил его обратно в гостиницу, где они вдвоем снимали номер.

Тривель, кроме научной и исторической литературы, перечитал массу книжек о любви, что были накоплены Лирэем в библиотеке Вингриса, а потом переехали вслед за личем в Ифельцио. Для Тривеля это было интересное чтиво, но, как и в вопросах нарисованных девиц, его интересовали другие вещи, а именно как все это работает. Он был убежден, что у его друга нет ни единого шанса произвести на Клесатту впечатление.

– Ты вообще не отдаешь себе отчет в том, как выглядишь со стороны? – спросил Тривель, когда они оказались наедине. – Ты все еще нахальный выскочка в красном балахоне, да кто вообще способен влюбиться в это недоразумение?

– Эй! – снова обиделся Эльзилай.

– Подойди к зеркалу! – скомандовал Тривель. – Присмотрись к себе.

Эльзилай не без удовольствия глянул на свое отражение. Он машинально пригладил волосы, что успели чуть отрасти и отбиться от рук, этот жест вызвал у Тривеля гримасу отвращения.

– Не делай так! – одернул он его. – Какой же ты индюк надутый, мне было бы смешно, если бы не было так стыдно за тебя! – признался он.

Эльзилай нахмурился и скрестил руки на груди. Он потребовал, чтобы Тривель объяснился. В итоге иллюзионист по косточкам разобрал все его жесты, взгляды, привычки и повадки так, словно много лет рассматривал под лупой. Эльзилай даже подумал, что было бы лучше послать на разведывательную миссию именно Тривеля, но не решился высказать это вслух, а то еще воспримет всерьез, тогда останется Эльзилаю опять обжиматься с Фиалкой. Эльзилай не пережил бы, если бы Тривель увел у него девушку, хоть парень и не воспринимал Клесатту всерьез. Это вопрос личной гордости, в их дуэте именно Тривеля Эльзилай привык считать невзрачным замарашкой и выслушивать от него длиннющий список претензий оказалось весьма неприятно.

То, как видел Эльзилая Тривель, кардинально расходилось с самомнением инквизитора. Ушлый хитрый тип, на котором красный балахон сидел не лучше, чем блестящая мантия на шарлатане, вечно ищущий цепкий взгляд, жадный до скабрезных подробностей чужих жизней, подвижные руки, никогда не пребывавшие в покое, вечно что-то ощупывающие, хватающие или нервно постукивающие по поверхностям, вертлявый и неусидчивый, спешащий по каким-то мелочным делам.

Эльзилай снова посмотрел в зеркало с некоторым укором, будто человек по ту сторону стекла был виноват перед ним в чем-то.

– Когда ты недоволен, ты выглядишь лучше, – заметил Тривель. – Ты заметил почему?

– Почему?

– Ты спокоен, а в твоем взгляде можно разглядеть даже проблеск каких-то мыслей, а не беспросветную глупость, которая зияет в них обычно.

– Селья милосердная! – вздохнул Эльзилай, устав от нелестных отзывов друга.

– Селья не милосердна, – ответил Тривель.

Маг попросил взглянуть на него и Эльзилай оторвал взгляд от зеркала. Тривель, покрытый щетиной и неравномерно отросшими волосами, одетый в непримечательную домашнюю одежду, небрежно накинул на плечи инквизиторскую мантию и встал со стула, скрестив руки на груди под стать Эльзилаю. Но почему-то Эльзилай не увидел в нем привычного, пугливого, заморенного голодом и болезнями колдунишку, каждый день ведущего отчаянную борьбу за свою жалкую жизнь. Тривель неожиданно показался Эльзилаю весьма уверенным в себе, мудрым и статным волшебником, которому и море было по колено, хотя Тривель ничего не колдовал, на нем не было ни единой иллюзии.

Эльзилай озадаченно поглядел на друга, пытаясь понять, что изменилось.

– Как ты это делаешь? – не веря своим глазам спросил Эльзилай.

– Ты видел Зафалея? Ты видел Вторника? Фелисию? Для начала предприми попытку подражать им, – порекомендовал Тривель.

Инквизитор припомнил перечисленных магов, он понял, что имеет в виду Тривель. От них исходило едва уловимое ощущение контроля, власти, могущества, не напускных, а вполне реальных. Тривель едва ли мог потягаться с мастерами хоть в чем-то, но он весьма умело подражал их невозмутимости. Эльзилаю следовало попробовать сделать то же самое.

Когда инквизитор еще раз глянул на Тривеля, тот снова сидел за столом сгорбившись и нервно бегал взглядом по страницам какой-то книги. Инквизитор мотнул головой, поражаясь этим переменам, Тривель с равным успехом мог изобразить самого убогого и жалостливого попрошайку, и непобедимого колдуна, видевшего, как умирают и возрождаются империи, а на деле он был просто магом-недоучкой – ни больше, ни меньше.

Несмотря на то, что инквизитор сделал ряд неприятных открытий, он принял все советы Тривеля к сведению, остаток дня он тренировался перед зеркалом и внимательно наблюдал за собой. Следующим утром оживленным улицам Лача предстал совсем другой Эльзилай. Беззаботный, отстраненный, полный напускной беспечности, расслабленный и в меру дерзкий, он шагал к веранде, которая так ему понравилась, как наблюдательный пункт, его красная мантия болталась на плечах, подобно плащу, а щетину он предпочел не сбривать, заметив, что с ней он выглядит солиднее и старше.

Ему даже понравилось изображать из себя бывалого инквизитора, который все, что его окружало, уже сто раз видел и видел насквозь. Он быстро вжился в эту роль, самоуверенности ему было не занимать, проблемой для него стали разве что дурные привычки, которых неожиданно оказалось много, вроде постоянного прилизывания волос, постукивания пальцами по всему подряд, притопывания ногой в нетерпении. Стоило массы усилий следить за собой и не поддаваться врожденной расторопности.

С Клесаттой Эльзилай заговорил, когда та была в библиотеке. Он долго ходил кругами возле нее, постепенно пропитываясь запахом масла, которым обрабатывали бумагу, спасая книги от плесени и подгадывал удачный момент, чтобы заговорить с девушкой. Такой момент подвернулся ему, когда та обменивалась с единомышленником редкими книгами. Эльзилай тихо усмехнулся, увидев, как она с молодым человеком обсуждает степень цензуры, которой подверглась интересующая их книга. Это было житие Крэйвела, а Эльизлай точно знал, что даже те версии книги, которые считались оригинальными, на самом деле были от первой до последней страницы переиначены летописцами. В Ифельцио ему довелось почитать один из самых первых образцов жития, в котором еще даже не было Фелисии, а также варианты, где Фелисия уже присутствовала, но еще не была объявлена предательницей. Эльзилай искренне разделял интерес искателей правды к тому, какие кардинальные различия существовали между книгами, инквизитор счел дискуссию идеальной, чтобы заявить о себе.

– Не может быть, чтобы это был оригинальный экземпляр, – как бы невзначай обронил он, не отрывая взгляда от книги, которую рассматривал сам.

Клесатта и ее собеседник умолкли, они скосили настороженные взгляды в сторону Эльзилая.

– В целом довольно скудная библиотека, впрочем, чего еще можно ожидать от города мессии, – изъявил Эльзилай вполне искреннее мнение.

Искатели правды чуть расслабились, уловив нотку неприязни в адрес Хьолы.

– Знаете библиотеку получше? – вежливо поинтересовался молодой человек, все еще осторожничая.

– Такие книги надо искать не в библиотеках, – сказал инквизитор, кивая в сторону двух вариантов жития, которые обсуждали искатели правды.

– А где же? – услышал он наконец-то голос Клесатты, к его удовольствию весьма заинтересованный.

– Кое-что можно урвать у контрабандистов, тех, кто знаком с лордом Холотля, – он имел в виду Солигоста, но не посмел произносить его имя вслух. – Ну, а некоторые книги хранятся исключительно в личных коллекциях. В том числе и оригинальное житие Крэйвела. Если мои подсчеты верны, уцелело всего четыре экземпляра этой книги. Конечно, ни в одной библиотеке Селиреста вы это чудо не найдете. А жаль, интересное чтиво…

Парень, который сидел за столом рядом с Клесаттой недовольно нахмурился, ему было боязно оттого, что странный инквизитор вдруг заговорил с ними, кроме того, в его недовольной гримасе можно было без труда разглядеть ревность.

– А вы знакомы с лордом Холотля? – с задорным прищуром спросила Клесатта.

– Пока нет, – не скупясь на интригу ответил Эльзилай.

Он захлопнул книгу, к которой все это время было приковано его внимание и отложил в сторону.

– О, не стоит так хмуриться! – воскликнул он, взглянув в лицо юноше. – Честное слово, я без каких-либо коварных намерений, мне просто очень скучно в этом городе! Прошу простить, если донимаю вас неуместной болтовней!

Он галантно откланялся и поспешил удалиться, делая вид, что намерен положить свою книгу на место. Инквизитор поблуждал по библиотеке еще какое-то время, аккуратно поглядывая за своей целью. Когда спутник Клесатты оставил ее, девушка сама подошла к Эльзилаю.

– Извините, если его поведение показалось вам невежливым, он просто ревнует, – заговорила она.

– Ваш жених? – уточнил Эльзилай непринужденно.

– О, нет-нет! – отмахнулась Клесатта. – Этот балбес не смышленее ребенка, я лучше умру, чем свяжу свою жизнь с кем-то вроде него!

Эльзилай позволил себе снисходительную улыбку.

– Приятно видеть, что Лач полнится не только балбесами, – сказал он, не оставляя никаких сомнений, что вкрадчивый комплимент адресован именно Клесатте.

– Мне показалось или вам не по душе этот город? – спросила девушка.

– Я в целом не очень люблю города. Предпочитаю командировки поинтереснее.

– Это в одной из ваших командировок вам довелось ознакомиться с оригиналом жития Крэйвела.

– Можно и так сказать, – уклончиво ответил Эльзилай.

Разговор ожил, они еще довольно долго болтали в окружении шкафов, заполненных книгами, а потом Клесатта попросила Эльзилая пройтись с ней до Храма Справедливости, у нее там были кое-какие дела, связанные с фамильными взносами и прочей бюрократией, но она была не готова оборвать интересную беседу. Инквизитор, конечно же, согласился, он знал, что ей сегодня понадобится в храм, их диалог продолжился, пока они неспешно шагали в его сторону, а потом и в резных да расписных стенах храма.

Храм Справедливости в Лаче отличался от тех, что обычно можно было увидеть в городах Селиреста, он был выполнен под стать всем прочим постройкам в городе, только его подземная часть являлась каменной, цветные витражи красовались в обрамлении резных рам из белого дерева, нежные бежевые стены поблескивали от лака, а вместо мраморных статуй были вырезанные из цельного дерева изваяния, изображающие грифонов, крылатых героев и утешительниц.

Эльзилай столкнулся с проблемой, которая ранее казалась ему незначительной. Он опасался, что его может узнать кто-то из коллег. Тривеля могла узнать в лицо разве что сама Хьола, но шанс столкнуться с ней в городе был ничтожно мал. А вот кто-то из бывших однокашников или просто знакомых инквизиторов, волею судьбы оказавшихся в Лаче, мог увидеть в Эльзилае пропавшего без вести товарища и быстро поймать его на притворстве. А дальнейший допрос без труда вскроет всю шайку и все замыслы. Эльзилай едва мог разобрать, что говорит Клесатта, так сильно его отвлекали эти тревожные мысли.

Девушка заметила, как инквизитор напрягся, руки его вспотели, а настороженный взгляд то и дело бегал по лицам проходящих мимо инквизиторов, жрецов и паладинов. Не трудно было догадаться, что политические взгляды Эльзилая несовместимы с доктриной церкви, к счастью, Клесатту это скорее раззадорило, чем оттолкнуло.

– Кажется, это не самое подходящее место для времяпровождения в вашей компании? – тактично заметила Клесатта.

– Далеко не со всеми из своих коллег я схожусь во мнении. Стараюсь избегать тех мест, где я могу с ними пересечься, лишние ссоры внутри ордена никому не пойдут на пользу, – деликатно ответил он.

– Что ж, мне все равно уже пора, но я буду иметь в виду, что следующей нашей встрече лучше не перетекать в прогулку за пределы библиотеки, – отозвалась девушка.

Клесатта скрылась за дверью какого-то кабинета, а Эльизлай изо всех сил придерживаясь избранного невозмутимого образа, поспешил убраться из храма. Беседа с Клесаттой на удивление его утомила. Он еще никогда так тщательно не подбирал слова, не вслушивался в полутона и недосказанности, никогда еще так скрупулезно не следил за безупречностью играемой роли. Это оказалось совсем не так просто, как он себе представлял. Казалось бы, гуляй да болтай, но не ту-то было!

В гостиницу Эльзилай вернулся вымотанным и сразу же, не раздеваясь, грохнулся в кровать.

– Что-то пошло не так? – тут же спросил Тривель со свойственным ему пессимизмом.

– Все прошло отлично, я просто очень устал, – вздохнул Эльзилай.

Тривель услужливо приготовил другу расслабляющего чая. Он знал, что играть роли вовсе не легкая работа, поэтому он ни о чем инквизитора не спрашивал. На вопрос о том, есть ли чего пожевать, Тривель растерянно почесал голову.

Бравилья и Оштальс делились с ними своим жалованием. Паладинов казначеи проверяли куда менее тщательно, нежели инквизиторов, и им было проще получить жалование за того человека, за которого они себя выдавали, и даже если они попадутся, им будет проще избежать тяжелых последствий. А вот Тривелю и Эльзилаю ни в коем случае нельзя было так рисковать, за жалованием они не обратились ни разу и не планировали.

Тривеля это нисколько не беспокоило, а вот Эльзилаю оказалось крайне неприятно пребывать в финансовой зависимости от кого бы то ни было.

– Пойду побираться, – простонал он недовольно.

Он имел в виду, что намерен пойти попросить у афелешцев денег.

– Я схожу, отдыхай, – возразил Тривель.

– Нет-нет, мне нужно перекинуться с ними парой слов, так что я сам, – настоял Эльзилай.

Маг пожал плечами и вернулся к своим книжкам, а Эльзилай пошел на поиски Бравильи и Оштальса. Они почти никогда не показывались в храме, предпочитая проводить время в притонах и сомнительных кабаках, там у них было все на мази, местное подполье стало им, как дом родной.

Эльзилай выспросил у местных мордоворотов, где нынче лучше искать знакомых афелешцев, и по полученным указаниям направился к захудалой харчевне на окраине города. Формально комнаты не сдавали, но для некоторых гостей могли сделать исключение, Оштальс и Бравилья входили в число исключений.

Хозяйка знала инквизитора и не удивилась тому, что он уверенно направился в сторону комнаты, где ютились опальные паладины, она лишь обменялась с ним приветственным кивком. Эльзилай постучал в дверь и услышал возню, ему открыла раздетая и взмокшая Бравилья.

– Селья милосердная! – возмутился ее бесстыдству Эльзилай.

– Сочту за комплимент, – отшутилась паладинша. – Что ты хотел?

Эльзилай глянул ей за спину и понял, что он оторвал этих двоих от любовных игрищ. Ему даже стало немного завидно. Но он уговаривал себя, что у него еще все впереди, мысленно раздевая Клесатту и предвкушая интригующий роман с искательницей правды.

– Я за очередной подачкой, – признался он, не скрывая своей неприязни к тому, что вынужден просить деньги. – А еще я хотел спросить, – добавил он, – то ожерелье из лавки Фофшехта, оно еще у вас?

– Мы вернули его владельцу, как и деньги, которые ты не успел разбазарить, – с усмешкой ответила Бравилья.

– Ой, как благородно! – фыркнул Эльзилай, пряча за язвительностью искренний стыд, ему все еще было совестно за тот случай.

Афелешцы позволили себе насладиться видом инквизитора, раскаивающимся за былые безобразия, на лице Эльзилая нарисовалась гримаса неприязни к самому себе. К созерцанию этого зрелища присоединился и Оштальс, он с ехидством пялился на краснеющего инквизитора, обнимая Бравилью со спины. Инквизитору показалось, что паладин нарочно дразнит его, зная, что у Эльзилая имеются некоторые сложности в личной жизни. А теперь к этим сложностям добавилась еще и нищета.

– Тогда могу я занять у вас денег на подарок нашей осведомительнице? – спросил он, пытаясь намекнуть, что это исключительно для общего дела.

– Занять? Ты хотел сказать попросить безвозмездно? – продолжала ехидничать Бравилья, они знали, что у Эльзилая денег не водилось и отдавать ему нечем.

– С деньгами и подарками любой дурак сможет, а ты попробуй без них, – в тон ей произнес Оштальс, явно гордый за то, что ему не приходится умасливать свою пассию лишними тратами.

Эльзилай сомневался в успехе предложенной паладином затеи. Это с простушкой помощницей лавочника он мог себе позволить не церемониться, но вот с Клесаттой, аристократкой, красоткой и интеллигенткой без денег и подарков было никак. Обычно любовные намеки в Селиресте было принято начинать с писем, но даже на такую безделицу, как чернила и бумага у Эльзилая денег не имелось, не говоря уже о хорошей бумаге, хороших чернилах, сургуче и отдушке. В Селиресте любовная переписка была целым ритуалом, затяжным и далеко не дешевым.

Тривель еще мог хоть как-то зарабатывать, поколдовывая тут и там для контрабандистов и прочих подпольных барыг, а вот у Эльзилая способов заработка не было совсем. Он получил несчастные гроши на пропитание, на которые расщедрились афелешцы, и угрюмо пошагал на рынок, чтобы прикупить чего-то дешевого, но съедобного.

«Ну что за жизнь, даже подарок девушке сделать не могу, даже самый захудалый!» – негодовал он. Вид нагой Бравильи раззадорил в нем аппетит иного толка, на этом фоне переживания о том, что он оказался на обочине любовной эстафеты, ощущались особенно остро. Когда он вернулся в гостиницу, то стразу же попросил Тривеля наколдовать ему Фиалку. Он снова упал в ее ласковые объятия, ища утешения и удовлетворения, но клялся себе, что скоро ему больше не понадобится помощь иллюзиониста.

«Скоро» все не наступало. Неделя шла за неделей. Инквизитор вел свою игру с Клесаттой и резвился с Фиалкой – из этого состоял каждый его день. Эльзилай окучивал Клесатту до самого конца лета. На переход их общения в романтическую плоскость он уже не надеялся, искательница правды была заинтересована в нем исключительно как в источнике информации, а без гроша за душой Эльзилай не решался намекать ей на любовный интерес. Это все время раздражало и угнетало его.

Меж тем в обсуждениях с Клесаттой Эльзилаю удалось добиться доверительной обстановки, и к его большой радости, девушка владела связями с архитекторами, которые имели отношение к возведению Лача.

– Меня интересует карта катакомб под городом настолько подробная, насколько это возможно, со всеми тайниками и скрытыми проходами. В мои руки уже попадало несколько карт, но я подозреваю, что они далеко не полные, – поведал собеседнице Эльзилай, когда счел, что это будет уместно.

– Вы ищете что-то конкретное? – на лице Клесатты появился заинтересованный прищур.

Эльзилай некоторое время оценивающе смотрел на нее, пытаясь понять, что бы ей такого сказать, не спровоцировать при этом нежелательные подозрения, но получить желаемую информацию.

– Орден инквизиции интересует кое-что, но мы опасаемся, что наши взгляды в данном вопросе могут разойтись с целями мессии. Поэтому мы действуем предельно деликатно. Я не уверен, что могу доверять эти сведения вам, при всем уважении, – сказал он аккуратно прощупывая почву.

– А чего вы опасаетесь? Что я сдам ваши интрижки внутри ордена мессии?

– Степень вашей к ней лояльности все еще загадка для меня, – признался инквизитор.

– Я лояльна только себе. Как и многие искатели правды. Какой смысл хранить верность кому-то еще кроме себя, если все вокруг лгут?

Еще один оценивающий взгляд.

– Известно ли вам что-то о некоем Круге Мессии? – подобрал подходящий вопрос Эльзилай.

Он с удовлетворением заметил в глазах девушки проблеск понимания.

– До меня доходили кое-какие слухи, – осторожно сказала Клесатта.

– До нас тоже, – немного мрачно покивав, ответил Эльзилай. – В рядах инквизиции относятся к этой идее весьма насторожено. Я бы хотел провести некоторую… разведку, скажем так, в отношении того, каковы реальные цели этого образования.

Он лгал, до Круга Мессии ему не было дела, но он понимал, что рассказать Клесатте о предстоящей попытке вытащить из заточения Солигоста, он не может, даже если бы доверял ей больше.

– Я думаю, что смогу раздобыть для вас такую карту, – сказала Клесатта. – Но, как я уже говорила, я далека от альтруизма, поэтому хочу что-то равноценное взамен.

– Понимаю. Я переговорю с кем нужно и выясню, возможно ли достать для вас что-то… равноценное, – Эльзилай в очередной раз галантно поклонился, как уже делал множество раз, и это стало превращаться в привычку.

На этом они распрощались. Клесатта неспешно направилась домой, а Эльзилай в притон, где он чаще всего встречался с афелешцами. В этот раз он пришел к ним не с целью попросить денег.

– Моя осведомительница сказала, что может достать подробную карту подземелья. Но не за «спасибо». Она очень заинтересована в самом раннем издании жития Крэйвела. Я знаю, в Ифельцио есть эта книга, возможно привезти ее сюда? – поинтересовался он.

– Это будет долго, – недовольно вздохнул Оштальс.

– А эта книга сейчас в Ифельцио или в Башне Вторника? Фелисия наверняка умыкнула ее с собой, – так же мрачно отозвалась Бравилья, если она права, то за книгой придется тащиться через весь континент.

– Вам нужна карта или нет? – возмутился Эльзилай.

Карта была нужна. Если Клесатта не обманывала, то у нее имелся доступ к той версии карты, на которую нанесен в том числе и тайник с узилищем Солигоста. Возможно, даже комментарии архитектора касательно системы охраны. Все, что удавалось раздобыть к этому моменту было не более чем никчемными набросками нечистоплотных торговцев информацией или воришек, сумевших разок-другой проникнуть в наименее защищенные участки катакомб. Полной карты катакомб Лача не имелось ни у кого, за исключением самой Хьолы. Клесатта же утверждала, что ни один архитектор никогда не позволит чему-то из своих чертежей оказаться утерянным для творца. Даже если сама мессия прикажет уничтожить все чертежи, в каким-то тайнике архитектор да сохранит свое творение на всякий случай.

Была ли она права или нет, удастся выяснить только когда в руках у Эльзилая окажется старинное житие Крэйвела. Оштальс и Бравилья неохотно стали собираться в дорогу, они бы не решились доверить такую рисковую транспортировку постороннему. Все знали, что это будет очень долго. Паладинов собрали, как в последний путь. Они отправились в Ифельцио, надеясь, что книга там. А Эльзилай и Тривель остались без своих попечителей.

Они так и не рискнули перебраться из гостиницы в Храм Справделивости, пришлось и вовсе покинуть город и расквартироваться в убежище на болоте. Тривелю в целом было все равно, он уже смирился с тем, что всю жизнь проживет, как перекати поле. Если ему на голову не обрушивался бесконечный водопад воды, ноги не утопали по колено в кислоте, а в спину не дышали ищейки инквизиции, его все устраивало.

Иллюзионист занимался тем, что учился подделывать документы, эмблемы, печати, подписи и прочие вещи, которые порой требовалось подделать местной публике. Это позволяло прокормиться, но не более.

Эльзилай же был категорически недоволен образом жизни, который они теперь вели. Он ожидал, что мытарства по непролазным дебрям будут временным явлением. Вот они сейчас разберутся со всеми проблемами, все наладится, и он вернется в тепло и уют родного поместья, а может, даже своего собственного дома. Но скитания по всем злачным местам продолжались и конца, и края этому было не видать. «Неужели я теперь навсегда останусь изгоем?» – переживал он.

Инквизитор все еще продолжал встречаться с Клесаттой. Он уже и сам не понимал, зачем продолжает это делать, он никогда не нашел бы в себе смелости признаться в том, что все еще надеется на ее снисходительность. И что обиднее всего, он начал подозревать, что она об этом догадалась. Клесатта все чаще заводила речь о том, какие еще интересные связи есть у инквизитора, что еще интересного он мог бы ей привезти и что он мог бы получить взамен.

Ее намеки становились больше игривыми, чем деловыми. Но Эльзилай понимал, что она пытается вить из него веревки также, как она делает это с искателями правды из своего окружения, она не была искренне в нем заинтересована. Искреннюю заинтересованность она бы проявила любовным письмом или приглашением в какое-то приятное место. Сам Эльзилай не мог себе позволить роскоши побаловать девицу. Он игнорировал ее манипуляции и сокрушался над тем, что утонченная светская барышня, какой он застал Клесатту изначально, постепенно превратилась в жадную хабалку наподобие тех, что отшивали его в Фофшехте.

Наступила осень. Тривелю посчастливилось получить весьма денежный заказ. Задачей иллюзиониста было создать свиток невидимости. Он всеми конечностями упирался, до последнего не соглашаясь, уж очень это было накладно, но в конце концов заказчик поднял цену до такой отметки, что Тривель не смог устоять.

Он категорически не хотел за это браться, потому что понимал, что теперь придется все время быть на стреме. В любое время дня и ночи он должен быть готов поддержать работу свитка. Заклинание невидимости его заказчику могло понадобиться в любой момент, и если Тривель облажается, а заказчик попадется, то на допросе он, конечно же, сдаст иллюзиониста.

К счастью, грязное дельце, которое нужно было совершить под покровом невидимости, не должно было занять много времени, помучиться магу предстояло от силы недельку, а затем заказчик обязался свиток уничтожить, иллюзионист мог бы после этого спать спокойно.

Услышав, сколько Тривелю заплатили за свиток, Эльзилай чуть умом не тронулся, не только от потрясения, но и от зависти. На эти деньги Тривель вполне мог себе позволить небольшой домик на окраине средненького города.

В тот вечер, когда Тривель рассказал другу об этом, они оба сидели над горой монет, каждая из которых номиналом была вдвое больше, чем месячное жалование Эльзилая. Инквизитор не мог поверить своим глазам. Они сидели в притоне посреди вонючего болота, где кроме безвкусной каши и самогона ничем больше не потчевали, а Тривель умудрился урвать такое богатство, просто потому что он иллюзионист, оказавшийся в нужном месте в нужное время.

– Надо было в магическую академию поступать, – с досадой протянул Эльзилай.

Тривель предпочел промолчать о том, что Олледам не хватило бы денег на обучение, только если бы они продали свое поместье со всем скарбом. Ему совсем не хотелось вгонять друга в еще большее уныние, он и так все время был мрачным и нервным из-за беспросветности его финансового положения. Вместо этого маг сказал:

– Теперь ты можешь купить Клесатте все, что захочешь.

– Ты поделишься со мной? – осторожно спросил Эльзилай, не веря в такую щедрость, но и боясь неосторожным словом спугнуть свою удачу.

– Почему бы и нет, я все равно понятия не имею, что делать с этой горой денег, – признался Тривель.

– Ну, мы, конечно, гульнем от души! Думаю, после всего, что мы пережили, нам не помешает хороший отдых. Но стоит поберечь богатство, боюсь, нам оно еще пригодится, времена нынче неспокойные.

– Согласен, – кивнул Тривель.

Эльзилай поразился тому, как его всего переломала близость с такой огромной суммой денег. Какие мысли полезли в голову! Он никогда не считал себя святым человеком, но крамольные планы о том, чтобы ограбить или убить Тривеля, шокировали даже его. Он мог бы всю семью поднять, если бы присвоил деньги себе. Мог бы приличную невесту найти, наверно, даже позволить себе свадьбу с Клесаттой. Но вместо этого он взял с собой горсть монет и отправился в бордель.

Он не сказал Тривелю, куда пошел. Маг предпочел остаться в притоне, благополучно замаскировал деньги и принялся нервно ждать, когда его чары понадобятся заказчику, у него не было права на ошибку. Эльзилай же отправился в Лач. На поверхности борделей или похожих заведений было не найти. В городе мессии водилась исключительно высоконравственная публика, по крайней мере, на первый взгляд, люди не потерпели бы публичного дома на виду у всех. Но Эльзилай уже был достаточно глубоко ознакомлен с тайной жизнью города, чтобы знать, где искать то, что он хочет.

Катакомбы под Лачем не принадлежали целиком и полностью Хьоле с ее фанатичными ученицами, идейными инквизиторами и тюремщиками. Многие вещи творились именно под землей, дабы не шокировать излишне чувствительных снобов. Эльзилай всю дорогу предвкушал, как, наконец, получит то, чего он так давно хотел. Он окружит себя настоящими живыми женщинами, красивыми, горячимы, упругими, бархатистыми, сладострастными, он тонул в этих фантазиях и едва не пританцовывал, торопливо шагая по мрачноватым подземным туннелям.

Но его ожидало горькое разочарование. Среди красочных гобеленов, расшитых пошлыми картинками, среди неприличных картин и фресок, откровенных скульптур и экзотических танцовщиц он не нашел того, чего искал. Ни одна из девушек, которых Эльзилай увидел, не нравилась ему. Ни у одной из них не было безупречной осиной талии, идеальной груди и ягодиц, ни у одной из них не было столь же ярких чарующих глаз, прекрасных волос, изящных рук, бархатистой нежной кожи без лишних волос. Он не мог перестать сравнивать их с Фиалкой.

Местные проститутки, конечно, тщательно следили за гигиеной, чтобы не отталкивать клиентов, но Эльзилай все равно не мог привыкнуть к запаху пота, к запаху из их рта, к запаху дешевых духов, от Фиалки никогда не пахло ничем кроме нежнейших цветов. А еще Эльзилая сковывала брезгливость. Сколько мужчин уже успели попользоваться этими женщинами? Наверняка сотни. Были в ассортименте у борделя, конечно и девственницы, куда ж без них, но они были очень дорогими, и совсем не лишены прочих недостатков, присущим женщинам из плоти и крови. А еще Фиалка была вечно юной.

Эльзилай полный досады и раздражения покинул бордель. Он пришел, чтобы убедиться, что Фиалка для него лишь развлечение, он волен и дальше вести свою интимную жизнь привычным образом, но вместо этого он убедился, что действительно впал в нездоровую зависимость, настоящие женщины теперь казались ему отвратительными.

Это осознание испортило настроение и лишило желания развлекаться. Он выпил, но не посмел позволить себе слишком много. Алкоголь для него теперь был самым опасным врагом. Одна лишняя рюмка – и вот его уже тащат в потемки инквизиторской тюрьмы на допрос, потому что имел неосторожность проболтаться о чем-то.

Эльзилай вернулся в притон на болоте к утру, устал и разочаровался в себе, в женщинах и в собственной жизни. Он завалился в койку, ничего не сказав Тривелю, не смыкавшему глаз всю ночь, маг пронаблюдал за расстроенным другом и порядком удивился.

– Что случилось, тебя ограбили? – предположил он.

– Нет. Отстань, – проворчал инквизитор и отвернулся к стенке.

– Тебя отшила Клесатта? – последовало следующее предположение.

Эльзилай рассмеялся.

– Нужна она мне! – фыркнул он. – Она такая же, как и остальные!

– Остальные? – не понял Тривель.

– Остальные женщины, – пояснил Эльзилай несмышленому товарищу. – Всем им что-то от меня надо. Они не умеют любить.

– Как будто ты умеешь, – скептически отозвался Тривель.

– Ты тоже не умеешь, – попытался поддеть друга Эльзилай, но получилось как-то беззубо.

Тривель предпочел не продолжать спор. Эльзилай был не в духе, а маг не имел желания и дальше портить ему настроение.

– Честно говоря, я поражаюсь твоей способности думать о таких вещах, когда вокруг происходит хаос, – попытался Тривель сменить тему.

– Где ты хаос увидел? Мы в болоте! Буквально! – возразил инквизитор.

Его душа хотела шика светской жизни, балов, банкетов и турниров, интересных сплетен и интригующих романов, а вместо этого он прозябал в сырой дыре и не мог позволить никаких излишеств за собственный счет. Не жизнь, а уныние! Эльзилай не отказался бы, если бы эту тоску разбавил хаос.

– И никто не знает, где мы окажемся завтра или послезавтра, – отозвался Тривель, он не находил убежище на болоте безопасным местом и каждую минуту ожидал вторжения инквизиции, бандитов или очередного монстра.

– Завтра и послезавтра мы будем все здесь же, Тривель… в болоте… опять.