Паладин IV

Глава 1

Шаг за шагом по стылой земле, по острым камням, по вечному льду. На многие километры вперед ни деревца, ни домика. Когда-нибудь очередной шаг станет последним. Наверно.

Одинокий путник не чувствовал усталости. Совсем. Никогда. Но когда-то все было иначе. И это все еще продолжало его удивлять. Так же, как отсутствие голода или жажды, собственного сердцебиения, необходимости дышать или согреваться. Прошло уже немало времени, но все это было в новинку до сих пор.

Странник шагал по безграничной каменистой тундре уже очень-очень долго и привыкал к тому, чем он стал. Над его головой всходило и угасало солнце, кружились луны и звезды, проплывали облака. А он все шел и шел, все гадал, произойдет ли с ним что-нибудь или нет? Должен же быть предел этому! Возможно, все-таки иссякнет запас тех непостижимых сил, что давали ему возможность двигаться, или он сотрет себе ноги, и от них останутся только нелепые ходули, на которых придется учиться балансировать. И ведь научится: времени в запасе он имел, похоже, неограниченное количество.

Неужели в этой пустоши ничего нет? Должно быть хоть что-то! Если не живые люди, то хотя бы руины или кости. Невозможно же пройти столь долгий путь, ни разу не встретив следов цивилизации! Впрочем, все относительно, Тундра огромна, может быть, время, проведенное в скучном странствии, и показалось путнику длительным, но лишь потому, что он плохо себе представлял, с каким масштабом приходилось сравнивать.

Он не считал дни и не знал, сколько уже идет в случайном направлении, он не знал, в какой части света находится. Ландшафт кое о чем говорил, но эта была слишком скудная информация, чтобы делать какие-то выводы. Он смутно помнил события, приведшие его к столь удручающему положению, и не имел ни малейшего понятия о том, как давно они происходили. Кто знает, может быть, за время смертного сна даже континенты изменили свое расположение и внешний облик, и любые, даже самые грандиозные, постройки человечества уже давно погребены под толщей земли.

Это путешествие, не имевшее, казалось, конца и надежды, началось, когда одиночка очнулся в незнакомом месте, где-то под открытым небом. Первое время он лишь лежал и созерцал небосвод, на котором ночь сменяла день с такой быстротой, что внимание едва успевало зацепиться хоть за какую-то мысль, кроме наблюдения за звездноым калейдоскопом.

Не было никаких желаний и стремлений, не хотелось обращаться к памяти, задаваться вопросами. Проблеск мотивации появился лишь тогда, когда снегопад стал застилать взор, лишая возможности видеть небо. Попытка убрать снег с лица привела к страшному открытию. Безвольный наблюдатель больше не являлся человеком, каким себя помнил. Он стал скелетом.

Вместо крепкой руки воина, которую он ожидал увидеть на фоне пасмурного неба, в поле зрения показались голые кости предплечья. Ремни стального наруча были затянуты с расчетом на внушительные мышцы, но теперь доспехи болтались. Там, где раньше подлатник плотно прилегал к заслуживающим гордости бицепсам, теперь зияла пустота и выбеленная временем плечевая кость.

Подлатник давно истлел, многие ремни доспеха тоже, так что наплечник слетел окончательно. Дырявая латная перчатка легко слетела с руки, стоило совершить одно неосторожное движение в попытке убрать все-таки снег с лица. Когда же ладонь скелета с глухим стуком уткнулась в череп, он не почувствовал прикосновения.

Не трудно было догадаться, что вместо живого человеческого лица у него теперь череп, но все же растерявшийся скелет продолжил в полном неверии ощупывать оголившиеся зубы, провал носа, глазницы. Он не чувствовал прикосновений и мог судить о том, что нащупал что-то только лишь по невозможности продвинуть руку дальше и по звуку, с которым костяшки ударялись о препятствие.

Подступила паника. Привычным движением скелет попытался сесть. Он не почувствовал напряжения мышц, но кости охотно отозвались на требование хозяина. Оказалось, что он был уже частично погребен в земле, ноги пришлось буквально откапывать. Костяные пальцы без проблем продирались сквозь промерзшую почву, словно через чернозем.

Отчаянно выкорчевывая ноги, подрагивая в ужасе и растерянности, скелет смог освободиться и предпринял первую попытку встать. Он все еще терялся в догадках, как ему удается двигаться. Пришлось заново учиться держать равновесие из-за того, что многое в развесовке его собственного тела поменялось, но спешить было некуда, так что он потратил некоторое время, чтобы потренироваться.

Занимаясь этим, скелет освобождался от бесполезных доспехов. Латы даже мешали, болтаясь и нарушая балансировку. Сапоги и вовсе были брошены в земле, когда скелет в спешке спасался от участи оказаться погребенным заживо. Если, конечно, это слово теперь применимо к нему.

Несмотря на то, что он устратил способность к осязанию, слух и зрение всё ещё оставались при нём. Он совсем не чувствовал никаких различий по сравнению с тем, как привык видеть мир вокруг и слышать звуки в те времена, когда помнил себя ещё живым, хотя ни ушей, ни глаз у него больше не имелось.

Его пробуждение произошло перед лицом надвигающейся бури. Место, которое чуть не стало ему могилой, являло собой давнишнее поле сражения. Валялось несколько сотен скелетов в латах, таких же древних, как и на пробудившейся. Но эти латы были какими попало, здесь имелись войска всех мастей, включая разношерстных наемников.

Скелет сделал вывод, что войско, которое полегло, вело бой под руководством некроманта. Все эти воины когда-то были зомби, поднятыми из кого ни попадя, а после того, как некромант проиграл битву, остались лежать и гнить.

«Откуда я это знаю? – тут же задался он вопросом. – Кто я?»

Вспоминать оказалось сложно и мучительно. Прежняя жизнь казалась чем-то одновременно и предельно близким, и недосягаемо далеким. Осмотрев собственные латы, скелет узнал в них классический гвардейский комплект с символом Сельи на нагруднике. В отличие от других разбросанных по полю боя лат, у него символ был только на нагруднике. У прочих же его либо не было нигде, либо они были почти на каждом элементе доспеха, последний вариант говорил о принадлежности к паладинскому ордену.

«Я – гвардеец, родом из Селиреста», – понял скелет. А это место он знавал по рассказам, справочникам и учебникам. Тундра. На самом севере континента. Это не Селирест. «Как я здесь оказался? Я кого-то сопровождал… Мне приказали сопровождать дипломата».

«Сотромиль Амбарастан», – вспомнил скелет свое имя. С этого момента дело пошло легче. Как же много имя значило для человека! Сотромиль вспомнил, что он родом из Сели-Ашта – столицы Селиреста. Он подался в гвардейцы и занимался в основном охраной объектов государственной важности и соответствующих людей. Селирест вроде бы воевал с некромантами Тундры, и дипломата отправили сюда с целью урегулировать конфликт. Произошла незапланированная стычка, Сотромиль погиб. Не здесь, где-то в другом месте, и явно гораздо раньше сражения, остатки которого он наблюдал при пробуждении.

Пока он все это вспоминал, следы побоища уже завалило снегом. До этого было видно землю и редкую растительность. «Стало быть, сейчас начало осени, – догадался Сотромиль. – Вот только какого года?» Он даже не мог вспомнить, в каком году умер, и даже в каком году родился!

С того момента и началось его путешествие. Желание найти ответы на свои вопросы подтолкнуло Сотромиля в направлении юга. Если он в Тундре, то любая попытка пойти на юг рано или поздно приведет к границе Селиреста. Мысль о том, что королевство могло уже и не существовать ранее казалась Сотромилю невозможной, крамольной и глупой, но сейчас именно такого развития событий он боялся больше всего.

Страхи и тревоги растворились в монотонности бесконечной череды дней и ночей. Оказалось, что Сотромиль отлично видел в кромешной темноте и мог себе позволить продолжать путь даже в безлунные ночи. Он постепенно опережал осень и добрался до мест, которые еще не были покрыты снегом.

Пришлось провести в пути и мучительных размышлениях еще много дней, прежде чем пейзаж разбавили очертания каких-то руин на горизонте. Сотромиль так обрадовался новшествам в окружающем пространстве! Он стоял и смотрел на маленький бугорок вдали: покосившуюся каменную стену полуразрушенной башни. Это все, что удалось разглядеть с такого расстояния.

Доковыляв до руин, Сотромиль стал с интересом их осматривать. «Вот бы тут нашлись люди!» Он был согласен на любой исход такой встречи. Убьют? Отлично! Рабство? Тоже сойдет! Что угодно, только не это бессмысленное блуждание в пустоте! Но вокруг ни души. Кое-где попадались останки прежних обитателей, они умерли уже очень давно.

Сотромиль осматривался, пытаясь понять, что произошло, и пришел к выводу, что людей погубил голод. Здесь не обнаружилось никаких останков животных, хотя имелись конюшни, даже висели принадлежности для ухода за лошадьми. А на кухне человеческие кости – следы каннибализма. А еще – пряжки от ремней, заклепки и пуговицы от кожаных вещей. Все, что могло быть съедено, было съедено.

Осмотр местной библиотеки на верхних этажах башни оказался пустой тратой времени. Там все развалилось, потолок проломился, а все, что находилось под открытым небом, оказалось выжжено. Большинство книг безнадежно испорчены, но по уцелевшим останкам людей и интерьеру стало ясно, что здесь жил некромант со своей свитой. Великий маг, способный поднимать нежить, человек, чьим могуществом кто-то восхищался, а кто-то брезговал, маг, которого уважали и боялись. Он умер от голода. Сотромиль даже нашел его труп. Старый скелет в истлевшей шелковой мантии лежал в кровати с книгой в руках. Его спальня была хорошо обставлена, в ней было и серебро, и золото, и драгоценные камни, но это не спасло его от бесславного конца.

Сотромиль взял книгу из его рук и осмотрел. Он умел читать и писать только на языке своего родного королевства. Возможно, этот язык уже давно стал древним наречием, которое изучали только умудренные историки. Книга написана на том самом языке, но время превратило его в непонятный для Сотромиля диалект. Буквы были те же, но слова и даже фразы так сильно изменились, что смысл большинства из них ускользал. Он понял лишь то, что это была книга о демонах.

Видимо, в ней некромант пытался найти спасение от голодной смерти. Некромантия – могущественная школа магии, но для работы нужен материал. А по всей округе один лишь камень, лед, возможно, металл. Демонология, в простонародье чернокнижие, учила работе с демонами, а те имели свойство искажать материальную реальность. Ранее считавшаяся исключительно вредоносной школой магии, на голодных просторах Тундры она обрела новую жизнь. Демонология позволяла выращивать мунтантов, изменять свойства веществ, открывать новые алхимические возможности. Все это помогло изгнанникам из Селиреста развить хозяйство и спастись от голода.

Сотромиль ничего не смыслил ни в некромантии, ни в демонологии: его познания ограничивались лишь расхожими байками и приемами против порождений темных магов, которые он должен был знать, как гвардеец. Он понятия не имел, каким образом с помощью демонологии наколдовать себе еды, хозяин башни тоже не успел разобраться в этом вопросе.

На какое-то время Сотромиль предался сочувствию, представляя, что здесь творилось, когда обитатели башни были еще живы. Смерть от голода – страшная смерть. Гвардеец помнил, как он умер. Они защищали дипломата от оборванцев-налетчиков. Сотромиль пал жертвой заклинания, видимо, смертельного, он не успел осознать момент своего ухода, так быстро это произошло.

Изучая отголоски истории в руинах, он пришел к выводу, что маг, обитавший в них, был относительно молод и недостаточно опытен. А также он являлся выходцем из королевства, а не уроженцем Тундры. Об этом говорил архитектурный стиль, в котором была выполнена башня и ее внутренне убранство, все это напоминало родину Сотромиля, никакой экзотики. Красноречивы были материалы, которе маг считал наиболее ценными. Драгоценные камни, серебро и золото – маг стремился окружить себя роскошью. Видимо, в прошлой жизни, еще в королевстве, ему всего этого не хватало. Но в Тундре это считалось чуть ли не мусором. Самыми дорогими материалами в Тундре являлись дерево и ткани. Контрабандисты частенько предпринимали попытки перевезти подобные грузы в Тундру. Но это было весьма рискованное занятие, не все темные маги склонны к дипломатии, многие из них воинственны и жадны, некоторые — откровенно безумны, а то и вовсе одержимы.

Сотромиль надеялся найти в покоях колдуна зеркало, хотя бы маленькое, походное. Он хотел знать, как он выглядит со стороны. Он понимал, что все плохо, но желание поторговаться с собственным пессимизмом подталкивало к попыткам подправить ситуацию. Может быть, если он приоденется получше, то никто и не заметит, что он скелет? А если сделать маску? Очень наивно, ведь при попытке посетить любой город Селиреста у него потребуют открыть лицо. И что теперь делать? Он, гвардеец из древней и благородной семьи Амбарастан, будет чествоваться, как обычная нежить? Его попытаются стереть в порошок при первой же встрече?

А вдруг кому-то это удастся? Сотрут в порошок, а что дальше? Сотромиль ужаснулся своему неведению. Он понятия не имел, что могло стать для него смертельным, а что – нет. Если полное уничтожение тела не приведет к гибели, то он останется бесплотным духом, не имеющим даже те незамысловатые возможностям, которыми он располагал сейчас.

В Селиресте имелись опытные маги и жрецы, в том числе и экзорцисты, они наверняка найдут способ помочь ему умереть. Переход души из материального мира в эфир не всегда проходило гладко, так что в соответствующих специалистах всегда был спрос. Хотя странно искать собственной смерти. Но что еще Сотромилю оставалось? Едва ли ему позволят существовать в таком виде на территории Селиреста, это против любых церковных догм и королевских законов.

Долгое время Сотромиль блуждал по башне, он не решался сорваться с места и отправиться в Селирест, он не знал, как далеко придется идти. Предыдущий поход выдался таким мучительным! А если до Селиреста идти еще дольше? А если Селирест и вовсе больше не существует? Или, может быть, в путешествии случится что-то, например, скелет упадет и рассыпится или застрянет во льдах?

Сотромиль поражался тому, как он был на самом деле уязвим. И любая ошибка обойдется ему ценой куда более страшной, чем смерть – участью навеки остаться бесплотным призраком. А возможностей вернуться к прежней жизни и вовсе не имелось. Думая над этим, гвардеец довел себя до тихой истерики. Хотелось кричать и плакать. Но у него не было ничего, чем он мог бы это сделать. Невозможно было даже сморщиться от горя. Испытывать фрустрацию и ужас без возможности ихвыражения оказалось удивительно мучительно.

Таких вещей не замечаешь, пока ты жив, твое лицо – нечто само собой разумеющееся, ты даже не задумываешься о том, что улыбаешься, хмуришься, моргаешь, щуришься, жмуришься. Не замечаешь этого так же, как дыхание и сердцебиение. Люди привыкают к таким вещам с рождения. А Сотромиль был вынужден привыкать к отсутствию всего этого.

Все что он мог седлать, чтобы хоть как-то уменьшить груз горя – скрючиться. Поза или жесты – единственный способ проявления эмоций, который теперь ему доступен. Сотромиль сидел в позе эмбриона, обхватив голову руками. В мыслях разрывалось осознание, ослепительной и оглушительной вспышкой: «Мне с этим жить!»

Ни поесть, ни попить, ни устать, ни расслабиться, ни опьянеть, ни насладиться женщиной, ни продолжить род! Оказаться изгнанником на родной земле, постоянно жить в страхе стать обездвиженным. И все это без возможности умереть!

Сотромиль долго сидел сжавшись, он покачивался в попытках успокоиться. Потом он лег на спину и долго смотрел в потолок. Он надеялся, что сможет уснуть, но ему этого не удавалось. Даже такая простая вещь, как отдых, была невозможна. Казалось бы, не устаешь, значит, и отдыхать не нужно. Но отдых приносил какое-никакое удовольствие. Скелет больше не мог ощутить то облегчение, которое испытываешь, заваливаясь в постель после тяжелого дня.

Солнце и луна вновь помчались безудержным хороводом. Дни и ночи пролетали незаметно. Времени больше не существовало для скелета. Он проводил в башне сутки за сутками, сначала приходил в себя после потрясения, потом стал более детально изучать обстановку.

От скуки он взялся за чтение уцелевших книг. Сотромиль вчитывался в едва понятный текст и учился новому диалекту. Большая часть книг посвящалась магии, а он в ней ничего не смыслил. Даже подумывал, а не научиться ли? Но понял, что это слишком непостижимая для него наука. Здесь не нашлось никакого самоучителя для новичков. Вся литература была очень высокого уровня, многие вещи оказались непонятны, начиная с названия, а обрывочные знания не складывались в единую суть. И как начинающие темные маги умудрялись сделать свой первый шаг на этом поприще? Наверно, нужен талант.

У Сотромиля не имелось никаких выдающихся талантов. Читать, писать, фехтовать – вот и все, что он мог. То, что требовалось от почетного гвардейца королевства. Ну, еще важно было знать этикет и историю, а также немного разбираться в искусстве. Жизнь ощущалась легкой и беззаботной до войны. Сотромиль был счастливчиком, которому удалось удачно устроиться в жизни. Не всем повезло так же.

Сотромилю предстояло путешествие, длительность которого он не мог предсказать, так что он долго настраивался и готовился к походу. Он очень боялся потеряться или застрять где-нибудь. Руины башни стали для него якорем и убежищем, островком стабильности в хаосе монотонности и однообразия.

Скелет осторожно отходил от руин сначала на несколько шагов, потом на несколько десятков, словно боясь, что башня в любой момент могжет исчезнуть. В ходе робких попыток разорвать болезненную привязанность к этому месту, он обнаружил, что она и правда может в некотором смысле.

Сотромиль долго не мог понять, что за странное ощущение посещает его, когда он проходит сквозь некую условную границу, расчерченную вокруг башни. Природа этого ощущения была магической, Сотромиль долго пытался обнаружить источник магии. Это был очень непривычный для него опыт, он раньше никогда не отслеживал магические нити, будучи нежитью ему это оказалось делать куда проще, чем в виде живого человека. Сотромиль понял, что все это время башня находилась под куполом из чар.

Полуразрушенный тайник, который пришлось еще и раскапывать из-под обломков, таил в себе кристалл, все еще упрямо поддерживавший наложенные на башню чары. Сотромиль долго не мог понять, какого рода магия была наложена на башню, он сначала подумал, что это какой-то защитный барьер, предохраняющий от шального снаряда, пущенного налетчиком.

Только во время очередной попытки подготовиться к долгому походу и оценки доступного снаряжения Сотромиль задался вопросом: почему башню до сих пор не разграбили? И тогда он осознал, что купол, накрывающий башню, имеет природу не щита, а иллюзии. Вот только Сотромиль не мог ее увидеть.

Сразу же стало понятно, почему он так легко нашел тайник, который наверняка был очень хорошо спрятан опытным колдуном, скелет даже не заметил покров иллюзии, призванный хранить подальше от посторонних глаз магическое сердце башни. Точно так же он не заметил и иллюзию, скрывающую башню от случайных путешественников.

Школа иллюзий чаще всего применялась против живых, она ориентировалась на их органы чувств и мозг, но у Сотромиля не было ни того, ни другого. Было интересно обнаруживать свои новые возможности, это внушало некоторую уверенность и развеивало болезненное чувство беспомощности и уязвимости.

Отвлекшись на осознание открытия лишь на несколько минут, Сотромиль продолжил собираться в дорогу. Первым, что он начал искать, стала одежда. Дело заключалось даже не в маскировке, возможно, в Тундре безопаснее было выглядеть одичавшей нежитью, а не человеком. Сотромиль просто не хотел ходить голым. Ему нечего было стыдиться, все срамные части тела у него отсутствовали, но это не лишало его чувства приличия, остаться без одежды виделось унизительным.

Среди имущества почившего некроманта нашлась неплохо сохранившаяся белая шелковая мантия, это была самая подходящая одежда для скелета, штаны на нем не держались, а рубашки и жилеты слишком очевидно подчеркивали его мертвую природу. Кроме того, мантия в пол скрывала его скелетные ноги, на которых плохо держалась обувь, а в широких рукавах можно было спрятать руки.

Модничая в одной лишь мантии, Сотромиль осознал, что, откровенно говоря, стесняется своего вида. Он плохо помнил, как выглядел при жизни, но был уверен, что, будучи аристократом, не имел проблем с внешностью и едва ли чего-то стеснялся.

Ненадолго поддавшись меланхолии, Сотромиль задумался о том, что ему не помешала бы маска. Он припомнил в покоях некроманта блюдо из чистого золота. Воспользовавшись кое-какими инструментами и собственными руками, которые гнули и мяли золото с удивительной легкостью, Скелет сделал себе грубую золотую маску с узкими прорезями лишь для обзора и намертво примотал ее к черепу.

Сотромиль подозревал, что в белой мантии и золотой маске он будет привлекать внимание, и в очередной раз досадовал о том, что в башне не оказалось ни единого зеркала. Хотелось бы получше себя рассмотреть! Скелет предполагал, что выглядит довольно зловеще.

Эта мысль подтолкнула к следующей – ему понадобится защищата. Нужно вооружиться. В местном арсенале много всего на любой вкус, вес и размер. У башни явно имелся впечатляющий гарнизон до того, как пришел голод. Оружие было очень разномастным, скорее всего, отобранным у убитых или ограбленных воинов и торговцев. Оно даже неплохо сохранилось в закрытом помещении глубоко под землей.

Сотромиль из интереса потренировался с разным оружием. Тренировка затянулась и перетекла в недели упражнений и проб, скелет не замечал бега времени. Он мог бы так тренироваться годами, не зная усталости. Было даже интересно. Ощущение собственной силы и веса значительно изменились. Сотромиль стал гораздо легче, но гораздо сильнее, странное сочетание. Сила скелета не ограничивалась возможностями мышц, и он запросто мог выдержать нагрузки любой величины, пока они не ломали кости.

Попытка поразмахивать тяжелым мечом или молотом походила на танец с пьяной дамой, оружие ощутимо перевешивало владельца. Сотромиль немало повеселился, балуясь с крупным оружием, со стороны все его неловкие взмахи и падения выглядели комично. Жаль, что он не мог смеяться.

Скелет провел несколько дней за тренировками, привыкая к новому телу. Свой выбор оружия он остановил все-таки на коротком мече. Ножны с ним было трудновато закрепить на нужном уровне, пришлось повозиться с ремешками, но Сотромиль не успокоился, пока меч не лег на той планке, которая ему удобна. Еще он прихватил с собой парочку кинжалов, они всегда полезны в разных ситуациях.

Хотелось взять и записную книжку – странники Селиреста обычно носили с собой такие на пару с карандашом. Но в башне не оказалось ни бумаги, ни карандашей. Только чернила и шелк. Все книги в башне были шелковыми, все свитки тоже, в том числе и пустые. Уголь слишком плохо писал по шелку, а чернила брать с собой показалось Сотромилю не практично. Они долго сохли, да еще и без определенной сноровки растекались по шелку при письме, Сотромиль не привык к этому материалу и чернил имелось не так много, чтобы тратить их на тренировки в каллиграфии. Хотя Сотромиль и рад бы был еще немного отсрочить свое отбытие.

Перед тем, как сделать первый шаг на пути к своей неопределенной цели, Сотромиль понаблюдал несколько дней за погодой. Зима уже подходила к концу. За чтением, тренировками, размышлениями и подготовкой к походу Сотромиль и не заметил, как пролетели холода. Сочтя постепенное потепление сигналом к тому, что пора покинуть свое убежище, скелет направился к выходу.

Было очень тяжело уходить. Руины стали Сотромилю домом на долгое время. Он привык к ним и даже привязался. Неопределенность пугала, скелет боялся, что поход принесет больше проблем, чем он мог бы осилить, а еще боялся, что надежды не оправдаются, это разочарование могло полностью сломить его.

Сделать первый шаг было тяжелее всего. Сотромиль делал его, двигаясь спиной вперед, все еще глядя на руины башни. Лишь пройдя так несколько сотен метров, он смог развернуться лицом к бескрайней Тундре. Он будто сделал шаг в пустоту…

В ходе своего путешествия Сотромиль наблюдал за постепенным таяньем льдов и снегов, за пробуждением скудной робкой растительности, представленной лишь лишайниками и редкими мхами. Животных не было совсем. Сотромиль поражеался безжизненностью места. Он был наслышан о том, что темные маги истребили всю живность до последней мыши, но раньше он этим байкам просто не верил.

Тундра очень мало населена людьми, едва ли их численности хватило, чтобы сожрать здесь все живое. Сотромиль не вполне понимал, что причиной массовых вымираний стали вовсе не охотники. Почти полное отсутствие растительности, которое было свойственно Тундре далеко не всегда, и вид опаленных почерневших камней не натолкнули Сотромиля ни на какие новые мысли.

Скелет почувствовал неладное, лишь когда впервые увидел на горизонте черно-зеленые тучи. Они шли с северо-запада, клубились и грохотали, далеко вдали можно было видеть яркие вспышки молний. Горизонт окрасился в грязно-зеленый цвет. Сотромиль невозмутимо шагал навстречу непогоде, привыкший к тому, что ему любая буря ни по чем.

Это оказалось критической ошибкой. Когда Сотромиль встретился со штормом, он с удивлением обнаружил, что причудливый зеленый дождь опаляет камень, разъедает его самого, выжигает почву, страшно чадит и поднимает в воздух клубы едких испарений.

Когда первые капли кислоты коснулись костей странника, убегать было уже поздно. Сотромиль потрясенно смотрел на то, как дождь заставляет его мертвое тело дымиться, как шипит кислота на поверхности костей, как плавится шелковая мантия.

Осознание того, что он вот-вот лишится своего тела, заставило Сотромиля впасть в панику. Ему пришлось приложить усилие, чтобы успокоиться и прекратить бессмысленное бегство от шторма. Бегал он быстро, так как был легким и сильным, но тучи все равно быстрее.

Единственное, что пришло ему в голову – закопаться в целях спасения. Кислота довольно быстро испарялась на открытом воздухе, и не проникала глубоко в землю. Сотромиль бросился отчаянно копать.

Его костяные руки легко и быстро прорывались сквозь толщу твердейшей почвы, без труда выворачивали камни, но дождь стремительно заполнял кислотой его импровизированное укрытие. Сотромиль продолжал судорожно копать, не представляя, как будет решать проблему с затоплением.

Мантия на скелете почти истлела, она спадала с него скрюченными потемневшими лоскутами. Тело тоже было серьезно повреждено. Руки почернели, а кончики пальцев и вовсе рассыпались в прах, еще сильнее подстегнув панику скелета.

На затылке истлели ремни, которые крепили маску к лицу, и та плюхнулась в лужу кислоты, образовавшуюся в выкопанной яме. Скелет ожидал, что она зашипит и расплавится, что кислота запузырится и испустит новое облако кислотного пара, но ничего не произошло.

Сотромиль осторожно выудил маску из кислоты, в очередной раз обжегшись, и увидел, что ремни на маске сгорели, но вот сама маска осталась совершенно невредима. Кислота скатывалась с золотой поверхности, словно обыкновенная вода.

Это было интересное наблюдение. Сотромиль решил использоватьмаску в качестве черпака. Ему удалось наперегонки с дождем очистить могилу от большей части кислоты, но еще предстояло как-то закопаться.

Пока Сотромиль этим занимался, в убежище вновь натекла кислота. В яме он понял, что плавятся его затылок и позвоночник, лопатки и таз, частично ноги. Тихое шипение доносилось до его слуха, а лопающиеся пузыри и, вырывающиеся из-под его тела, кислотные испарения и дым ясно давали понять, что невредимым он отсюда не выберется.

При этом скелет был совершенно ослеплен. Вокруг темно, череп отяжелел от набившейся в него земли. О том, что происходит на поверхности Сотромиль мог судить только по звуку дождя, шипению оплавленного камня, завываниям ветра и раскатам грома.

По крайней мере кислота, что оказалась в убежище, вскоре растворилась в почве и перестала пожирать кости. Он рискнул выбраться на поверхность только когда буря окончательно успокоилась.

Выкопавшись, Сотромиль осмотрелся. Пейзаж предстал апокалиптический. Все вокруг почернело, местами оставались чадящие зеленые лужи. Вокруг не было ни души, ни человека, ни зверя. Да и как можно было пережить подобное! Сотромиль некоторое время сидел по пояс в земле, осматривал местность и думал над тем, насколько это частое явление? А что, если эта напасть и опустошила всю Тундру? А если не только Тундру?

Сотромиль поддался новому приступу паники. Он заподозрил, что мир, каким он его знал, уже давно перестал существовать, и, возможно, именно из-за кислотных дождей, выжегших весь континент. Возможно, даже океан теперь имеет зеленый оттенок.

Но почему тогда скелет вообще сохранился на месте своего пробуждения? Почему бойцы, павшие в том месте, откуда Сотромиль пришел, не растворились в кислоте? Стало быть, не по всему континенту проходят разрушительные стихийные бедствия. Эта мысль чуть успокоила.

Выкопавшись окончательно и вытряхнув землю из черепа, Сотромиль принялся бродить вокруг и разглядывать последствия дождя. Он с удивлением обнаружил, что мхи и лишайники, которые покрывали некоторые участки Тундры, остались целы и невредимы. Скелет из любопытства зачерпнул немного кислоты своей маской, неловко оперируя обгоревшими культями, и облил ближайшую поросль. Отрава скатилась с зелени, столкнувшись с восковым покрытием.

Сотромиль с интересом перевел взгляд на золотую маску. Итак, некоторые материалы были устойчивы к кислоте. Это давало шанс на выживаниеи животным, и растениям, и, хотелось бы надеяться, людям. Хотя трудно было представить себе провощенного оленя или позолоченного. Мысли о золотых оленях подвели Сотромиля к идее когда-нибудь в будущем позолотить свои кости, по крайней мере то, что от них осталось.

Оглядев себя, Сотромиль с неудовольствием отметил, что у него очень сильно обгорели ноги, теперь приходилось пользоваться ими, как ходулями, о чем он уже когда-то фантазировал, боясь стереть их о камень в бесконечном походе. Пальцы рук и вовсе почти отсутствовали. Он теперь не мог держать меч. Сотромиль с досадой вышвырнул свое оружие. Теперь он мог себе позволить разве что рукопашный бой. Истонченные огарки вместо пальцев, наверное, могли бы сойти за неплохой кастет. Да только с кем ему драться?

Скелет оставил при себе только маску, он нес ее в зубах, это было удобнее, чем пользоваться хрупкими остатками пальцев. Этими обрубками он не мог даже закрепить маску на лице, обрывки ремней и шелка требовали большей ловкости и чуткости, чтобы соорудить из них крепеж.

Зато теперь Сотромиль знал, что делать, если на горизонте покажутся зеленые тучи. Он продолжил свой путь на юг. Мысль о том, чтобы произвести на возможных попутчиков хорошее впечатление, уже казалась Сотромилю фантастической. Он снова оказался без одежды и тащил в зубах золотую маску. О чем подумают те, кто первыми повстречают подозрительного скелета? Сотромиль всерьез подумывал о том, что и не хочет вовсе никого видеть.

У судьбы на этот счет было иное мнение. Хотел Сотромиль или нет, а люди ему все-таки повстречались. Небольшая группа незнакомцев пролетала мимо верхом на костяных змеях. Сотромиль насчитал пять человек. Они были одеты в лохмотья и у них при себе не имелось никакой поклажи. Либо они где-то рядом живут, либо они такие же неудачливые оборванцы, как и сам Сотромиль.

Скелет сомневался, стоит ли ему показываться им на глаза. Судя по транспорту, который они использовали, это местные некроманты. И Сотромиль относился к ним весьма негативно. Ему было радостно узнать, что люди не вымерли, но он все еще держал в голове предположение о падении Селиреста.

Не хотелось бы, чтобы первый контакт произошел с темными магами, Сотромиль надеялся все-таки дойти до Селиреста и найти жреца или волшебника, способного помочь с его бедой. Воспитанный в непримиримой ненависти к темным магам, Сотромиль не хотел принимать мысль о том, что эти незнакомцы могли бы протянуть ему руку помощи. Он бы не пожелал принять ее. Не будь он немощным и одиноким, то без промедления напал бы на врагов своего королевства.

Сотромиль решил, что не хочет взаимодействовать с некромантами и лег на землю, притворившись покойником. Но он опоздал с принятием этого решения. Его уже заметили. Сначала осторожный разведчик подлетел к нему поближе, затем покружил над обугленным скелетом в нерешительности, Сотромиль все это время оставался недвижим. Приземлившись и спешившись, темный маг принялся с удивлением рассматривать скелет. Сотромиль подумал, что тот, наверное, захочет забрать маску, приняв ее за какой-нибудь ценный артефакт, и был готов расстаться с ней, лишь бы колдун оставил его в покое. Но оказалось, что золотая маска не вызывала у него интереса.

Сотромиль ощутил, как некромант при помощи магии обследует его тело. Стало очевидно, что тот обнаружил в обугленном скелете признаки сознания. Разведчик какое-то время разглядывал скелет, кажется, выжидая не выйдет ли тот на связь первым, но Сотромиль упрямо лежал и не предпринимал попыток заговорить.

Разведчик улетел обратно к своим, и Сотромиль понадеялся, что к нему потеряют интерес, он украдкой наблюдал за происходящим, радуясь тому, что его уникальное зрение не давало посторонним понять, куда он смотрит. К его разочарованию, группа некромантов, обсудив что-то с разведчиком, полетела в его сторону.

Они приземлились и начали осматривать и магически обследовать странную находку. Сотромилю уже хотелось крикнуть им: «Ну вы что скелетов никогда не видели!?» Некроманты ничего не говорили друг другу, только подавали сигналы жестами, словно боясь разбудить спящего. Сотромиль даже счел это забавным. Но его веселье кончилось, когда один из некромантов достал что-то из-под ребер своей ездовой змеи и поднес к скелету. Сотромиль осознал, что это рабский ошейник. Он замкнулся на его шее прежде, чем Сотромиль успел сообразить, что происходит.

Сотромиль не смог бы сдержать потрясения и, наверно, вытаращил бы глаза от осознания, что какой-то случайной группе странников пришло в голову заковать бесхозный скелет в рабские кандалы, и этим скелетом оказался именно он. Казалось, что такой поворот судьбы попросту невозможен, это все какой-то сумасшедший сон! Но безэмоциональный череп не выражал ничего.

Обычно рабские кандалы запаивались намертво, но у группы странников не имелось возможности это сделать, так что они использовали походную версию ошейника со специфическим замком, который было легко надеть, но без магической помощи невозможно снять, металлические зубья не позволяли простому механизму работать в обратную сторону, чтобы открыться.

Кажется, до этого маги опасались, что странный найденыш мог оказаться могущественным личем и боялись его ответной реакции на попытку порабощения, но теперь раб не мог колдовать, и захватчики потеряли прежний страх.

Сотромиль очень плохо понимал, о чем маги говорили. Книги, которые он нашел в покинутой им башне, были в основном на магические и научные темы, они не содержали в себе образцов разговорной речи. А местное наречие сильно изменилось с тех пор, как Сотромиль его слышал в последний раз.

Из обрывков фраз, которые были Сотромилю хоть сколько-то понятны, он выяснил, что маги не могут определиться безмозглая ли он нежить или лич. С виду казалось, что перед ним недоучки, которые не способны разобраться в этом вопросе, но каждый из них проявлял неплохую сноровку, командуя вьючным змеем, а затем и разбивая временный лагерь. Маги не были настолько плохи в своем ремесле, чтобы запутаться в простейших вещах.

Некроманты наспех вырыли котлован, способный вместить весь их скромный отряд, а выкопанную землю телекинезом закрепили вместо крыши, дежурный поддерживал заклинание, чтобы маги не оказались погребены. Магический светлячок осветил полевое убежище, маги принялись что-то жевать, делать свои рутинные дела и попутно спорили о найденном скелете.

Кому-то из них наконец пришло в голову подсесть к Сотромилю и требовательно спросить:

– Ты меня слышишь?

Это был очень простой вопрос и у Сотромиля не возникло сложностей с пониманием. Ему уже порядком надоело играть покойника, так что он решил отозваться, в конце концов он все равно уже попался, какой был смысл притворяться дальше?

Сотромиль кивнул, и это вызвало у магов бурное оживление, они обменялись колкостями в адрес друг друга, фразами вроде «я же говорил», а потом подсели поближе к скелету, наблюдая за ним.

– Ты меня видишь? – последовал следующий вопрос.

Сотромиль кивнул.

– Ты можешь говорить?

Пришлось отрицательно помотать головой.

Маги запереглядывались и о чем-то задумались.

Кое-кто из них с недоумением осматривал самодельную золотую маску, кажется, не веря, что она не магическая.

– Ты некромант? – снова простейший вопрос, чтобы у Сотромиля была возможность ответить.

Он ответил, помотав головой. Это вызвало новую волну удивления.

– Чернокнижник?

Снова отрицательный жест.

– Раб?

Сотромиль многозначительно указал на свой ошейник.

– Ты был рабом до нас?

Отрицательный жест головой.

Сотромиль изобразил процесс письма, пытаясь расширить свои возможности к диалогу, но оказалось, что у некромантов не было при себе ни шелка, ни чернил и ничего подобного, в этот раз уже они отрицательно мотали головами и разводили руками.

– Мы поедем в Бальтош, ты знаешь где это? – спросил один из некромантов.

Сотромиль ответил отрицательно.

– Вернем тебе голос, и ты все расскажешь, – сообщил об их намерениях другой маг.

Сотромиль был так счастлив это слышать, что, позабыв на миг о своей выученной ненависти, захлопал в ладоши, что вызвало у некромантов смех.

Скелет не очень понимал, почему к нему проявляют такой интерес, и какие вопросы эти незнакомцы хотели ему задать. Ему страсть как захотелось пообщаться с ними поближе и расспросить обо всем, так что возможность вернуть себе голос стала для него настоящим праздником. Было очень странно и непривычно испытывать благодарность к тем, кого его приучили считать врагами.

Сами некроманты не понимали, что перед ними не выходец из Тундры, они относились к Сотромилю довольно нейтрально. В контакт не вступали, понимая, что сейчас это бессмысленно, они не представились ему, не спросили его имя, хотя он мог бы написать его на земле.

Ночью Сотромиль остался наедине с дежурным, остальные спали. Но и он проявлял к скелету безразличен и холоден. Общение не было интересно никому из внезапных попутчиков Сотромиля. Их интересовало скорее, что же с ним произошло. В разговорах некромантов проскальзывали такие слова, как «заложник», «пленник», «выкуп», «шантаж». Они нисколько не стеснялись обсуждать такие вещи при Сотромиле, ведь он порабощен и безволен. Видимо, захватчики надеялись, что у странного скелета за плечами какая-то интересная история, из которой они смогут извлечь выгоду.

Глава 2

Снявшись со стоянки, маги отправились на восток. Скелета погрузили в пространство между ребер одной из змей. Сотромиль не был в восторге, он не понимал, почему он не может просто ехать верхом рядом с кем-нибудь, разве не очевидно, что он не опасен? По крайней мере благодаря своему мертвому телу он не испытывал никаких неудобств, его терзала только скука.

Темные маги летели несколько дней без перерывов. Спали прямо на змеях, оставляя дежурного, но Сотромиль не видел этого. Монотонное путешествие закончилось, когда отряд подлетел к огромным каменным воротам, ведущим под землю. Уже на подступах к этому месту Сотромиль заметил, какой оживленной стала местность, то и дело мимо пролетали маги, а внизу на земле виднелись всадники, колонны рабов или торговые караваны.

Когда Сотромиля вытащили из-под змеиных ребер, он увидел совершенно непримечательный пустырь, посреди которого торчал вход. Он был на небольшой возвышенности, чтобы дожди и талая вода не затекали в подземелье, но широкая лестница, начинавшаяся сразу с порога, уходила невероятно глубоко.

Прибывших гостей встречал и осматривал внушительный отряд привратников. Это была очень разномастная компания боевых магов. Их отличали от прочих прохожих лишь темно-зеленые кожаные плащи с оттиском в виде головы оленя, пронизанной змеями, чьи хвосты сплетаясь заменяли оленю рога. Сотромилю был не знаком этот символ. Компания, в составе которой он пребывал, не вызвала у привратников никакого интереса, они даже не осмотрели и не допросили вновь прибывших, лишь проводили безразличным взглядом, не отрываясь от собственной беседы.

Просторный спуск в подземелье хорошо освещался магическими светильниками, и Сотромиль видел снующих магов, путешественников и толпы рабов. Попадались среди прохожих даже химеры и настоящие личи, големы и всадники на живых лошадях, причудливые твари, похожие на насекомых или рептилий, то ли это были демоны, то ли одержимые, то ли химеры.

Спуск в подземелье был грандиозным, Сотромиль не нашел бы другого слова, чтобы описать это зрелище. Невероятные масштабы, роскошная отделка из мрамора, гранита и драгоценных камней, безупречная чистота, начищенные до зеркального блеска полы и колонны.

«Это вот так живут темные маги в Тундре?» – поразился Сотромиль. Он всерьез задумался о том, что Селирест, видимо, и правда, пал, раз такое возможно. То, что доводилось слышать Сотромилю о Тундре и ее обитателях, сводилось к нищете, грязи, холоду и голоду. Большинство жителей Селиреста были убеждены, что темные маги Тундры жили в жалких землянках в надежде не замерзнуть насмерть, жрали друг друга, потому что больше было нечего, и отчаянно сражались друг с другом даже за обглоданные кости.

Будучи аристократом, далеким от подпольных дел, Сотромиль был одним из тех, кто питал уверенность, что так и обстоят дела в Тундре, ведь именно такую точку зрения предоставляла широкой общественности церковь. Когда началась война, они представлялись сборищем голодранцев, которые решили напасть на Селирест, чтобы хоть как-то улучшить свое бедственное положение.

Церкви Сельи было не трудно поддерживать веру в этот миф, так как нападения темных магов на Селирест всегда характеризовались отсутствием организованности, сложностями с дисциплиной и иерархией. Со стороны казалось, что это и правда толпа отчаявшихся некромантов и чернокнижников, которые просто боятся не пережить следующую зиму.

Как только у обитателей Тундры появлялись внушительные лидеры, они тут же погибали в войнах с Селирестом, так что королевство не боялось, что однажды все темные маги объединятся и начнут слаженную боевую кампанию. На самом же деле лидеры в Тундре имелись, весьма могущественные, и не мало, но они были миролюбивы, потому Селирест и не знал о них. Селирест знал только о воинственных лордах, которые рано или поздно погибали либо в междоусобицах, либо в попытке захватить кусочек королевства.

Опытные путешественники, контрабандисты, искатели правды и маги-ренегаты могли рассказать гораздо больше о том, как в действительности живут в Тундре. В морозной пустоши находилось место как воплощению церковных баек, так и диаметрально противоположным картинам жизни. Но попытки рассказать людям правду карались очень жестоко, так что сведущие люди молчали в тряпочку.

Очень долгий пологий спуск вскоре разбавился различными ответвлениями, которые уводили в бесконечный лабиринт подземелья темных магов. Спутники Сотромиля, кажется, точно знали, куда им нужно идти, они ни о чем не переговаривались, лишь уверенно шагали по избранному маршруту, не отвлекаясь ни на местные красоты, ни на причудливых местных обитателей, ни на лишние разговоры.

Уже после третьего поворота Сотромиль окончательно потерялся. Подземелья были очень запутанными. В отличие от входной магистрали, прямой и просторной, словно центральный столичный проспект, ответвления от нее оказались округлыми, витыми и на первый взгляд хаотичными. Сотромиль не мог понять, кому пришло в голову прокопать туннели таким образом. Искривленные коридоры без освещения все еще были очень богато отделаны, вот только для кого вся эта красота – не очень понятно.

Некроманты, сопровождавшие Сотромиля, зажгли магический светлячок, чтобы не заплутать в темноте, его свет порой вызывал из темноты обрывки целых картин, выполненных плавленым стеклом и глазурью, обширные фрески и блестящие ансамбли из драгоценных камней. Это подземелье напоминало комнату испытаний для излишне жадных людей. Но все, кого могли заинтересовать несметные богатства и небывалые красоты, являлись рабами, пленниками или случайными гостями, какой был смысл впечатлять их роскошеством, Сотромиль мог только гадать.

Они шли очень долго, сеть туннелей завела к закутку, чуть более оживленному, чем полупустые темные лабиринты. Небольшой тупик, хорошо освещенный и наполненный разнообразными гостями являл собой нечто вроде постоялого двора. Под высоким скалистыми сводом красовалось множество инкрустированных беседок, где гости непринужденно болтали, что-то пожевывали да пили. А в гранитной полукруглой стене, завершающей тупик, теплыми огоньками светились окна, двери и балконы. Это была местная гостиница.

Сотромиль осознал, что подземелье, в которое они пришли, вовсе не тот самый Бальтош, куда собрались отвести его некроманты. Это только вход в подземелье! Где-то в необъятных глубинах царства колдунов находится их город, а пока они даже не в его предместьях.

Все время Сотромиль таскался за своими пленителями. Те вошли в гостиницу, поболтали с портье, тот был предельно учтив, почти пресмыкался перед гостями, а на его шее красовался ошейник подобный тому, что недавно нацепили на Сотромиля, разве что был выполнен из более симпатичного сплава и украшался резьбой.

Расплатившись за услуги, гости сели за столом в трапезном зале. Он был огромным и поражал изысканностью. Сотромиль задумался, являлась ли эта гостиница дешевой или дорогой. Если у темных магов придорожные гостиницы выглядят вот так, то как же выглядят их города?

Некроманты ели что-то из грибов, водорослей и лишайников. Если в Селиресте мясо имело большую ценность, чем растительная пища, по крайней мере, насколько помнил Сотромиль, то в Тундре именно растительность считалась редкой и изысканной. Скелету же оставалось только смотреть на своих спутников и молча завидовать тому, что они способны наслаждаться пищей.

За столом велись разговоры о пути до Бальтоша. Сотромиль смог сделать вывод, что это не безопасное предприятие. Подземелья были таким же диким местом, как и морозные пустоши на поверхности. Ближе ко входу в лабиринт чуточку безопаснее, но чем дальше и глубже во тьму, тем выше становился шанс нарваться на бандитов, работорговцев или каннибалов.

Сотромиль не ошибся, сочтя гостиницу весьма богатой. Она являлась единственной на пути к выходу из подземелья, всех прочих конкурентов хозяин истребил, так что дела у заведения всегда шли в гору. И последний цивилизованный приют перед погружением во мрак и анархию, которые царили дальше. Некроманты заметно нервничали, обсуждая путь.

Когда наступило время сна, Сотромиля не позвали в снятый номер вместе с остальными. Он не нуждался во сне, а спать в одной комнате с неутомимым скелетом, которого ты только что заковал в рабский ошейник, было бы весьма опрометчиво. Так что Сотромиля передали штатному надзирателю, который присматривал за рабами гостей, пока те отдыхали.

Сотромиля отвели в отдел подземелья с очень тусклым освещением и куда более бедной обстановкой. Огромное количество крошечных комнатушек, в которых сидели рабы, полностью заполняло собой просторный зал. Это были почти клетки, разве что с возможностью с большим комфортом справить нужду, но никакой мебели и даже подстилки в комнатах не имелось. Скелета завели в одну из таких комнат, металлическая дверь с решетчатым окошком закрылась за его спиной. Скудный свет, пробивающийся из-за металлических прутьев, был единственным, что разбавляло скучный интерьер. Сотромиль ужаснулся мысли о том, сколько ему придется здесь просидеть.

После этой пытки дружелюбно настроенный Сотромиль обозлился на пленителей. Из-за того, что они были первыми людьми, которых он повстречал за очень долгое время, и из-за того, что они худо-бедно заботились о нем и пообещали вернуть голос, он ощутил привязанность и благодарность. Но сейчас у него не осталось никаких иллюзий по поводу того, кем он для них являлся.

Какой будет его судьба, когда выяснится, что за ним не стоит никакой таинственной истории, связанной с кем-то могущественным и достаточно богатым, чтобы заплатить выкуп? Селирест вряд ли станет выкупать скелета, будь он хоть трижды аристократ. Некромантам элементарно не поверят, что это действительно гвардеец Селиреста, а не случайно поднятый скелет, обученный правильно отвечать на вопросы.

Сотромиль все еще не знал, сколько времени прошло с момента его смерти. В Селиресте время исчислялось от момента воцарения Сельи на божественном престоле, но едва ли в Тундре делали так же, и Сотромиль не имел ни малейшего понятия, как время измеряли здесь, и как ему правильно спросить, какой сейчас вообще год.

Судя по ощущениям, времени прошло очень много, Сотромиль не тешил себя надеждами, что кто-то из его старых знакомых еще жив. Раз его тело успело истлеть и даже частично погрузиться в землю, а климат на континенте изменился настолько, что стали возможны кислотные дожди, надеяться, что в Селиресте безликого скелета пусть и с громкой фамилией кто-то узнает, было по меньшей мере наивно.

Все время, которое Сотромиль провел в скромной комнатушке в одиночестве и безделии, он думал над тем, что ему дальше делать, как выбираться из бедственного положения, как дальше жить. Он подумывал о том, что от его поработителей было бы неплохо сбежать, но хотел, чтобы те сначала вернули ему голос, это было для него очень важно. Но как только это случится, Сотромиль хотел бы, чтобы их пути разошлись.

Покинув гостиницу, некроманты углубились в подземелья. Около суток они почти без остановок шли, осторожно ощупывая магией путь впереди и выслеживая возможных налетчиков. Даже в глуши подземелье блистало красотой, пусть и не отличалось той же чистотой, что и парадный холл.

Насколько Сотромиль понял по спорам его спутников, были и другие пути, которые вели к их цели, но они выбрали самый темный и заброшенный, чтобы снизить риск нарваться на грабителей. Здесь местами встречались обвалы и пропасти, но магам было не трудно преодолеть эти препятствия. На следующие сутки группа вышла к огромной пещере, из полированных стен которой вырывалось множество родников, все они сливались воедино, образуя исток подземной реки. Здесь был целый подземный порт и маленький рыбацкий городок. К этой пещере выходило множество туннелей, и все стены были испещрены крошечными темными проемами, сквозь которые сновали люди, ездовые животные, нежить и чудовища.

Скромные каменные жилища местных поселенцев имели мало общего с роскошью, но все равно были хорошо отделаны и кое-как украшены. К привычным уже самоцветам добавились переливающиеся пластины и фрески из какого-то странного материала, имевшего переменчивый цвет при разном освещении. Некоторые участки переливались от антрацитового до розового, некоторые от обсидианово-черного до бордового и от серого до малахитового, а какие-то от темно-синего до ярко-сапфирового.

Учитывая, что ручные магические огоньки, следующие за магами, то и дело меняли освещение, а полированные стены отражали разноцветные блики, радужная фантасмагория, царящая в поселении, превращалась в головокружительный калейдоскоп. Сотромиль был заворожен этим зрелищем. Некроманты чуть посмеялись, видя, как у него отвисла челюсть.

Приблизившись, Сотромиль смог получше рассмотреть непривычный материал. Им украшались дома, он часто становился частью одежды местных жителей, из него же делалась некоторая посуда и утварь и даже лодки. Сотромиль долго не мог вспомнить, где же он уже видел подобное, и на ум приходило только сравнение с жучиными крылышками. «Это хитин!» – осенило скелета. Только где же местные взяли настолько огромных жуков?

Сотромиль, было, подумал, что это и есть Бальтош, но это оказался не он. Городок назывался Оникс — так же, как и начинавшаяся здесь подземная река. Город населяли рыбаки, ремесленники, курьеры и лодочники. Именно мастера последней категории интересовали некромантов. Часть пути они намеревались проплыть по реке, так безопаснее.

Погрузившись в хитиновое суденышко, группа поплыла вниз по течению. Сотромиль порадовался, что его не стали запирать в трюме, лодка была слишком мала для этого. Он смог всласть повертеть головой и рассмотреть сверкающий и сияющий речной канал. Самоцветной плиткой и хитиновыми фресками не было украшено даже дно реки. Свет магических огоньков временами прорывался сквозь темную водную гладь, распугивая мелкую пещерную живность вроде рачков, креветок мурен и ланцетников.

Плыли медленно и осторожно. Лодочник чутко орудовал шестом, направляя суденышко подальше от сталагмитов и других судов. Это было очень мирное место. Здесь словно царило негласное перемирие. Никто не смел устраивать разбой и беспредел. Некроманты расслабленно валялись на борту, переговаривались, временами перекусывали или дремали.

Это продлилось пару дней, а потом лодка причалила в порту Бальтоша. Вот теперь Сотромиль нисколько не сомневался, что очутился в столице темных магов. По сравнению с невероятными дворцовыми комплексами, которыми полнились колоссальных масштабов подземные залы, все виденное Сотромилем ранее меркло.

Невообразимые каменные очертания, фигуры и ансамбли сплетались в едином воплощении архитектурного величия темных магов. Гранит и мрамор, оникс и нефрит, стекло и самоцветы, эмаль и хитин – все это рисовало изысканную картину, возможно, чуть затронутую безвкусицей, но все равно поражающую воображение привыкшего к скромности уроженца Селиреста.

Несмотря на привлекательный фасад, некроманты не горели желанием заходить в город и предпочли остаться в портовой гостинице. Здесь все было ничуть не менее роскошным. Прямо посреди трапезного зала возвышался изящный фонтан, целиком выложенный блестящими сапфирами. Все прочее убранство так же было выполнено в сине-голубой гамме, вызывая у посетителей ассоциации с водной стихией, подчеркивая аутентичность прибрежного заведения.

Как и в первой гостинице Сотромилю не дали ни погулять, ни полюбоваться вдоволь, как только его хозяева изволили пойти спать, скелета снова запихнули в крошечную скучную комнатушку, где он просидел гораздо дольше, чем в прошлый раз.

Сотромиль уже начал бояться, что про него забыли, или что его хозяева ушли без него, или что их убили, или что их так же взяли в рабство – и такое было возможно. Он начал стучать по металлической двери, учитывая, что его руки были костяными, получалось очень громко. Надзиратель, вооруженный кнутом, был несколько озадачен. Обычно нежить вела себя предельно смирно. Но этот скелет явно проявлял признаки свободной воли и сознания. Но вот как наказать того, кто не чувствует боли?

Надзиратель что-то говорил скелету, но Сотромиль его не понимал. Кажется, местный диалект еще сильнее отличался от того, на котором говорили его поработители. Когда дверь закрылась перед носом пленника, тот снова заколотил в нее, не столько пытаясь добиться эффекта, сколько просто от отчаянья. Ему очень хотелось покинуть треклятое узилище.

Увы, Сотромиль добился только ухудшения своего и без того бедственного положения. Посоветовавшись с коллегами, надзиратель придумал, как угомонить необычного подопечного. Он обмотал того с головы до ног шелковым шнуром и закрепил концы между крючьями на стенах, таковые здесь имелись. Теперь Сотромиль не мог сдвинуться с места.

Перепуганному и отчаявшемуся ему хотелось кричать и плакать, но он не мог ничего из этого и только отчаянно дергался в своих путах и постепенно сходил с ума от ужаса. Он был не единственным, с кем здесь плохо обращались. Иногда до его слуха доносились крики и плач из соседних вольеров, иначе и не назвать, люди бились в истерике, кто-то уже приходил в таком состоянии. Некоторые хозяева из скупости заселяли по несколько рабов в один тесный вольер, где рабы собачились друг с другом, порой Сотромиль даже слышал, как кого-то насилуют, убивают или даже пожирают живьем. Не надзиратели. Рабы сами успешно справлялись с ролью собственных палачей.

Сотромиль потерял счет времени, рабы приходили и уходили, умирали и сходили с ума, а он все так и оставался связанным в центре своего вольера. Он не сразу поверил в свое счастье, когда его наконец-то вытащили из этого ада. Надзиратель завел скелета в комнату, которую снимали его пленители. Это были относительно скромные по местным меркам апартаменты, рассчитанные на двоих, но все пятеро некромантов чувствовали себя здесь вполне вольготно.

Раба усадили за стол, и Сотромиль сразу же обхватил голову руками и начал сокрушенно покачиваться из стороны в сторону. Он делал это непроизвольно, едва осознавая себя. Он был совершенно опустошен.

Хозяева смогли разыскать специалиста, который мог дать их находке способность говорить, им оказался некромант, чей возраст был совершенно неочевиден. Он с интересом осмотрел Сотромиля. Некроманты обсудили причудливую природу этой нежити, никто из присутствующих никогда ничего подобного не видел. Сотромиль был одновременно и мертв, и жив. Не лич, не мертвец, не жилец.

С Сотромиля сняли рабский ошейник. Некромант начал что-то колдовать. В его руках сворачивались в символы магические нити, колдун долго что-то плел и отлаживал, подгонял под носителя, и наконец закрепил эти чары где-то глубоко в магическом контуре скелета. Сотромиль ощутил прилив магической энергии, но больше ничего. Когда это ощущение схлынуло, он вопросительно посмотрел на магов.

– Попробуй сказать что-нибудь, – предложил некромант, наделивший его голосовыми чарами.

Сотромиль попытался, но издал лишь невнятный протяжный стон. Он удивился этому и тут же рефлекторно приложил ладонь ко рту. Голос был мягким и вполне приятным, но таким неродным, словно украденным у другого человека. Некромант подбодрил скелета и предложил попробовать снова. Несколько попыток спустя Сотромиль смог хоть как-то да говорить. Магический голос был несколько сложен для него в освоении. Сотромиль пытался говорить, как привык, используя голосовые связки и язык, заклинание отзывалось на его попытки так же, как его тело на попытки двигаться, не смотря на отсутствие мышц. Но было очень непривычно произносить слова, не чувствуя при этом собственного языка и напряжения голосовых связок, не вдыхая воздух и не выдыхая его.

Неуверенные попытки разговориться выглядели так, будто Сотромиль был глухим и нащупывал слова по памяти, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы отвечать на вопросы, которые хотели задать ему некроманты. Сотромиль прежде раздумывал над тем, не обмануть ли ему поработителей, представившись важной шишкой, чтобы они были заинтересованы в торгах с Селирестом, но после долгого заточения в сводящей с ума тюрьме, Сотромиль едва ли мог связно думать и не имел сил что-либо сочинять.

Мага, который подарил ему голос выпроводили, расплатившись с ним за услуги, а затем начали допрос. Сотромиль отвечал честно и вполне открыто. У него не было мотивации что-либо утаивать, и он был слишком вымотан, чтобы лгать. Некроманты никак не могли понять, что же произошло, как же такой уникум, как Сотромиль получился. Но у него не нашлось для них ответов.

Маги закономерно разочаровались. Находка оказалась интересная, но бестолковая. Они немало потратились, надеясь, что нашли клад, но оказалось, что все напрасно. Зашла речь о том, как бы повыгоднее распорядиться скелетом. Сотромиль робко попросил поторговаться с Селирестом.

– Если вы не предупредите о том, в каком виде я пребываю, то, может быть, меня согласятся выкупить…

Некроманты в некотором недоумении посмотрели на скелет. О том, что он родом из аристократической семьи королевства, они уже выяснили, но это не делало ситуацию проще.

– И как ты себе это представляешь? – поинтересовался некромант. – Мы подойдем к пограничному форту, покажем тебя стражам и потребуем обмена?

– Я не знаю. Как-то же происходит подпольная торговля между Селирестом и Тундрой, полагаю надо бы сначала связаться с моей семьей.

– Понятия не имею, как это сделать. И любая попытка скорее всего закончится смертью для каждого из нас. Забудь, – отрезал собеседник.

Сотромиль понурился.

– И что тогда?

– Попробуем продать тебя с наибольшей выгодой, – прямо заявил некромант. – Деньги, которые мы в тебя вложили ты все равно не отобьешь, но нужно вернуть хотя бы часть.

Только обретенная возможность разговаривать, которой Сотромиль так жаждал, перестала вызывать у него восторг, желание говорить отпало. По местным меркам он являлся просто мусором, который требовалось хоть кому-то втюхать. Да, он был примечательным образцом магической аномалии, но его своеволие виделось магам скорее минусом, чем плюсом, будь он просто безмозглым скелетом и то был бы ценнее.

Что ещё хуже, он совсем не умел колдовать. Это не просто понижало его статус в глазах окружающих, а обрушало его ниже уровня скота. Если бы он хотя бы был магом, пусть и посредственным, он мог бы претендовать на роль нового члена этой группы, отработал бы потраченное на него потом и кровью, как бы иронично это ни звучало в отношение скелета.

Бойцы ближнего боя в Тундре, конечно, тоже ценились, но хоть какую-то элементарнейшую магию они все равно использовали, у них должны были быть развиты магические характеристики, в первую очередь сопротивляемость вражеской магии. Но Сотромиль за всю свою жизнь не пересекался с магией ни в чем. Он никогда не тренировался в магических искусствах, не изучал ничего, что касалось магических ремесел. Максимум, что он умел – вовремя подставить щит, чтобы оградить подзащитного от заклинания. Он разбирался только в том, какая магия разрешена в Селиресте, а какая – нет.

Поняв, что со скелета взять больше нечего, на его шее опять застегнули ошейник. Сотромиль почувствовал, что снова отрезан от магии и попытка издать хоть звук не увенчалась успехом. Сотромиль думал, что они отправятся куда-то еще, например, в Бальтош, ведь там наверняка был довольно большой рынок рабов, но он жестоко ошибался.

Сотромиля поволокли обратно в ту проклятую каморку, где он так настрадался. Он сопротивлялся и вырывался, несмотря на то что было некуда бежать. Перспектива оказаться запертым в плену на неопределенный срок настолько ужасала его, что он брыкался и порывался к бегству совершенно не осознанно, даже не задумываясь над тем, насколько это бессмысленно.

Но надзиратели знали свое дело. Сотромиля снова связали и поместили в центр вольера, обездвиженного, безголосого, сломленного. Это был его самый страшный кошмар, и вот он воплотился в жизнь. Он в окружении людей, он в оживленном месте, можно сказать в мегаполисе, и он даже смог выяснить, что Селирест все еще удерживает свое господство на юге, купаясь в лучах любви своей богини-покровительницы, но все это никак не защитило его от участи страшнее, чем смерть.

Очередная вереница бессчетных дней подвела Сотромиля к черте безумия. К нему пришли только пару-тройку раз, чтобы восстановить его обугленные руки и ноги, слишком уж эти ожоги портили его товарный вид. Когда нашелся покупатель, заинтересованный в нем, как в рабе, Сотромиль оказался даже рад. Ему стало все равно какого рода работу ему поручат, лишь бы не болтаться без дела и без надежды.

Несколько коротких разговоров, обсуждений, уточнений, торгов и Сотромиля погрузили в лодку. Проплыли совсем недолго, высадились на другом берегу и дальше караван пошел пешком. Поклажу везли огромные приземистые ящерицы. Сотромиль никогда таких не видел, у него не было сомнений, что при выращивании этих необычных вьючных животных не обошлось без магии.

Рядом с ящерами шли хозяева, торговцы, маги и охранники, в конце каравана плелись худосочные рабы с ногами, стоптанными в кровь. Сотромиль не уставал и не сбавлял темп, так что он шел во главе рабской колонны, самые слабые и немощные переводились в конец. Все они были связаны друг с другом, от ошейника к ошейнику тянулась тонкая, но прочная стальная цепь. Те рабы, что шли в хвосте колонны время от времени падали замертво и все еще живым приходилось волочить их трупы.

Сотромиль часто оглядывался назад, у него было неспокойно на душе, она болела за всех этих несчастных людей. Но сделать он ничего не мог, только смотреть на этот ужас. Рабовладельцы испытывали к происходящему лишь безразличие, рабов в подземельях было, как грязи, так что несколько сдохших слабаков их не беспокоили. И без того травмированный морально Сотромиль получил новый шок, когда одного их погибших рабов бросили его товарищам в качестве ужина. И никто не стал отказываться.

Сотромиль не мог оторвать взгляда от адского зрелища, которое перед ним развернулось. Тушу покойника разрывали на части, словно это была свора бешенных собак, а не люди. Если бы Сотромиль мог упасть в обморок, так бы и произошло. Справившись с оцепенением, скелет скрючился и принялся уже привычно покачиваться из стороны в сторону в отчаянной попытке отрешиться от происходящего.

Это чудовищное шествие, унесшее жизни около дюжины рабов, продлилось нескольким больше недели. Их привели в громадный комплекс, беглый взгляд на который приводил к выводу, что это гигантская ткацкая мануфактура. Здесь производили шелк. Всюду были проходы на склады, куда без конца грузили огромные рулоны, ближе к грандиозной гостинице располагалось несколько ремесленных мастерских.

Свежее пополнение рабов разместили в вольере, где их наконец-то накормили чем-то, что не пятнало несчастных грязью каннибализма. Это были скисшие грибы и овощи, очистки от рыбы и странные части гигантских насекомых. Последнее вызвало у Сотромиля больше всего вопросов.

Эти вопросы развеялись, когда рабов стали знакомить с сутью предстоящей работы. Местные чернокнижники получали шелк от невообразимо гигантских паучих химер. Они не являлись привычными пауками. Каждая такая химера представляла собой монструозное нагромождение брюшек, торсов, лап, клыков и глаз, которое сплошь покрывало стены и даже потолок огромных пещер, которые именовались сырьевыми цехами.

Рабы должны были доить этих химер. Сотни брюшек, расположенные в хаотичном порядке были источником драгоценной паутины. Одни находились как раз на уровне человеческого роста, а чтобы достать до других, приходилось подниматься на огромные стремянки. Нить паутины наматывалась на веретено, а затем передавалась в другой цех, где из шелка делали ткани, кружева, веревки, свитки, шили одежду, обшивали мебель. Работы был непочатый край.

К Сотромилю у местного надсмотрщика не было особого отношения. Рабовладельцы не знали, как обращаться с таким необычным приобретением. Его так же, как и прочих большую часть времени заставляли трудиться, а потом загоняли в общий загон, где рабы могли несколько часов отдохнуть и поспать. Это были самые нелюбимые часы для Сотромиля.

Грязные тесные загоны были набиты людьми, как бочка селедкой. Когда рабам забрасывали еду, те немилосердно дрались за нее, порой добавляя к своему меню тех, кто в этой борьбе лишился жизни. Сотромиль не мог поверить, что люди могут опуститься до такого животного состояния.

Люди очень быстро дичали в скотских условиях. А чувствуя приближение смерти некоторые давали себе карт-бланш на любую бесчеловечность, лишь бы урвать от своей никчемной жизни последнее, что возможно. Сотромиль переживал тяготы рабства гораздо легче, чем его облаченные в плоть собратья по несчастью, но он готов был покляться, что никогда не позволил бы себе пасть до такого же скотства, как те, кто его окружал.

Проблемой являлось то, что большинство из присутствующих рабов не знали другой жизни, кое-кто даже с трудом разговаривал, словно никто этому никогда не учил. Тупая монотонная работа, гниль, трупы и объедки в качестве пищи, свист кнутов и жесточайшие показательные казни в случае неповиновения – все, что эти люди знали с рождения. Мало кто был здесь пришлым, как Сотромиль, почти все родились и выросли в рабских загонах заводчиков.

Сотромиль пытался вразумить несчастных и по возможности пресекал злодеяния, свидетелем которых становился, но он не имел никакой возможности перевоспитать кого-то. Мораль и нравственность была для них такой же непонятной штукой, как магия. Сотромиль мог удержать рабов от беспредела только силой, и он мог себе позволить многое на этом поприще. Почти неуязвимый, не чувствительный к боли, гораздо сильнее среднестатистического человека, он быстро ставил на место каннибалов и насильников, которые намеревались творить бесчинства в часы отдыха.

Именно те крохи времени, что отводились рабам на отдых и сон были самыми страшными. Кое-кто предпочитал умереть от переутомления, отказываясь отходить от рабочего места, лишь бы не оказаться в одном вольере с другими рабами. В грязных загонах не было никакой разницы между полами, одинаково оголодавшие и истощенные мужчины и женщины были почти неразличимы, куда более важным был возраст, тяжелее всех приходилось самым младшим и самым пожилым. Существенную угрозу представляли свежие рабы, зачастую более упитанные и молодые.

Эти сорви головы всегда становились проблемой. В них еще не угасли страсти, они были еще недостаточно вымотаны, чтобы отказаться от любых прочих мыслей, кроме еды и сна, оказавшись на новом месте они яростно дрались в нелепых попытках самоутвердиться.

Постоянные попытки Сотромиля пресечь скотские выходки привлекли к нему внимание надсмотрщика. Он поинтересовался тем, почему Сотромиль борется с жестокостью рабов, маг находил это бессмысленным. Он даже за людей не считал весь этот сброд, и их поведение находил естественным и не достойным того, чтобы тратить силы на его исправление. Сотромиль рассказал, что он родом из Селиреста и не может терпеть такой жестокости.

Маг проявил к этому факту сдержанный интерес и предложил Сотромилю стать надзирателем. Это было одновременно и ужасное, и привлекательное предложение. Стать мучителем и карателем, которых Сотромиль и сам тихо ненавидел, но в то же время получить возможность приструнить чудовищ в рядах братьев по несчастью. Сотромиль согласился.

Его антимагический рабский ошейник заменили на обычный не зачарованный, чтобы ему не приходилось спрашивать разрешения каждый раз, когда он хочет что-то сказать, ведь теперь говорить ему предстояло часто. Одним из немногочисленных плюсов его совместного проживания с рабами было то, что он наконец-то подтянул знание местного языка.

Долго и упорно Сотромиль бился над тем, чтобы воспитать в местных рабах хоть какое-то подобие дисциплины. Она держалась на страхе, но держалась. Насилие в вольерах жестоко наказывалось вплоть до кастрации, каннибализм наказывался голодовкой. Как ни странно, отсутствие жестоких показательных казней и строгое распределение полностью предсказуемых наказаний дало куда более надежный и долговременный эффект, чем бессмысленный садизм. Бывалые рабы быстро поясняли новеньким что им будет в случае какой-либо выходки, и наказание всегда было неотвратимо.

Сотромиль порой ошибался, порой преступнику удавалось переложить вину на другого, кто-то просто искусно лгал, но все же новый надзиратель справлялся лучше предыдущих, его приводили коллегам в пример, что скелета страшно смущало и нервировало. Рабы стали умирать реже, они вели себя прилежнее и срок их выработки значительно увеличился.

Сотромиль сокрушался над тем, что роль надзирателя оказалась такой подходящей для него, будто у него был талант, это ужасало его и вынуждало задаваться вопросом, остался ли он прежним человеком, каким себя помнил, или он уже кто-то другой? Есть ли ему еще место в свете Сельи или он уже перешагнул ту черту, за которой терялась человечность? Здесь не было никого, кто мог бы ответить ему на эти вопросы. Не с кем посоветоваться, некому исповедаться.

Надсмотрщик лишь посмеивался, нахваливал его и шутил, что с радостью выдал бы ему дополнительный паек в качестве награды, но Сотромиль так хорош, что не нуждается в этом. Сотромилю не нравилось чувство юмора своего начальника.

По мнению Сотромиля страшнее рабов на этой мануфактуре страдали только химеры. Чернокнижники относились бессердечно и потребительски не только к людям, но и к животным, которых использовали в своих целях. Никогда бы Сотромиль не подумал, что он способен испытывать столь глубокое сострадание по отношению к гигантскому уродливому пауку-мутанту, но в множестве поблескивающих черных глазок он ежедневно видел кромешное отчаянье. Если бы пауки умели плакать, эта химера рыдала бы без остановки.

Это был единый организм, в каждом производственном цеху распластался по всем поверхностям один огромный деформированный паук, обладавших хоть и примитивным животным сознанием, но все же сознанием, и он понимал безнадегу и бесперспективность своего существования. Никакие из его инстинктов не могли быть удовлетворены, он не охотился и не ел, его кормили принудительно загружая специальный корм напрямую в разверстое брюхо, он не строил гнезда и не мог рассчитывать на потомство, он не видел в своей жизни ничего кроме этого злосчастного цеха и рабов-паразитов, которые доили его, совсем не задумываясь о чувствах бедного зверя.

Сотромиль ненавидел это место, это был ад на земле, и Сотромиль мечтал сжечь здесь все дотла и захоронить это огромное подземелье вместе со всеми, кто его создал. За блеском и роскошью, изысканным искусством мастеров, богатством недр и чудесами магии таилась людоедская и живодерская ненасытная машина порабощения, взращенная мегаломаньяками и садистами.

Сотромиль стал частью этой машины и не мог никуда от нее деться. Он по мере сил старался улучшить условия для своих несчастных подопечных, хотя бы спасти их от самих себя. Несмотря на то, что сам он ненавидел и презирал собственную работу, рабы относились к нему очень доброжелательно, и Сотромиль частенько общался с ними.

Разговоры проходили обычно в сырьевых цехах, где рабы целыми днями тянули и наматывали бесконечные нити шелка. Сотромиль тоже этим занимался, хотя роль надзирателя и освобождала его от этого бремени. Но работа хоть немного разбавляла его монотонные дни. Иногда он доил пауков вместе с остальными рабами, иногда убирался в вольерах, иногда что-то ремонтировал, лишь бы не сидеть без дела и не страдать от скуки.

Надсмотрщик нарадоваться не мог неутомимому и покорному рабу, чье содержание обходилось ему несказанно дешево. Он тоже порой изъявлял желание поболтать со скелетом, но высокомерие и бесцеремонность рабовладельца отвращали Сотромиля, и он был немногословен.

Больше всего, конечно, надсмотрщика интересовало, где взять еще таких рабов, как Сотромиль. Но у скелета не было ответа, да даже если бы он и знал, то не сказал бы. Он бы не пожелал таким же, как он, оказаться в рабских кандалах. Хотя ему и самому было страсть как интересно, как же так вышло, что он смог осознать себя после многих лет посмертия, и почему остальные павшие на том же поле боя, что и он, не разделил его участь.

Из разговоров с надсмотрщиком и с рабами Сотромиль смог узнать, что война, свидетелем которой он стал, закончилась более семисот лет назад. Что с ним происходило все это время – сказать трудно, но судя по его собственным словам, он долго пребывал в составе армии какого-то некроманта.

В рабство к чернокнижникам изредка попадали уроженцы Селиреста, именно они являлись любимыми собеседниками Сотромиля. Он не спешил оповещать их о том, что он и сам когда-то был почетным гражданином королевства, но по его живому интересу к судьбе родины и по многочисленным вопросам о том, что он пропустил за эти семьсот лет, новоявленные рабы и сами быстро понимали, что перед ними соотечественник.

Увы, но помочь Сотромиль им ничем не мог, беседа лишь слегка скрашивала безрадостные дни, но это было все, что он мог предложить. Он оказался вынужден наблюдать за тем, как новые рабы, поступавшие из Селиреста переживали свой первый шок от происходящего, ужасались тому, какими дикими могут быть люди и какими неизмеримыми могут быть страдания, постепенно теряли надежду, ослабевали, болели и в конце концов умирали.

Граждане королевства были на этой мануфактуре редкостью. Порабощенных жителей Селиреста в целом насчитывалось значительно меньше, чем выращенных в загонах рабов, а до ткацкой мануфактуры они доходили и того реже, так как она находилась довольно далеко от границы королевства.

От этих случайных страдальцев Сотромиль узнал, что Селирест уже давно пережил свой расцвет и сейчас пребывал в состоянии близком к упадку. Многие жаловались, что Селья потеряла интерес к своим подопечным, а властители все чаще стали уподобляться тиранам Тундры, ставя превыше всего личные интересы, в ущерб интересов государства и его жителей. Много плохого Сотромиль выслушал об инквизиции и о магах. Инквизиция кошмарила всех подряд, видя в каждом врага, а маги лишь подпитывали паранойю ордена, все чаще находя себя в запрещенных искусствах, уходя в ренегаты, убеждаясь в том, что помешавшийся Селирест не заслуживает их таланта.

Орденом паладинов Сотромиль интересовался в меньшей степени. Хоть род Амбарастан и был клятвенным, Сотромиля честь стать паладином не коснулась, так как он был младшим в своей многодетной семье. Однако, от своих собеседников он получил страшные новости о том, что такого аристократического рода, как Амбарастан уже давно не существует. Он разорвал клятву с Сельей и не смог удержаться на плаву без тех привилегий, которые она давала.

Это стало для Сотромиля ударом. Ему не удалось выяснить, что случилось, почему главы семейства приняли такое решение, но это было не так уж и важно. У него больше не осталось семьи. А именно на помощь с ее стороны он рассчитывал больше всего. Он лелеял робкую надежду, что когда-нибудь вырвется из рабских оков и все-таки доберется до Селиреста, а там родня уж как-нибудь найдет способ ему помочь. Но теперь эта надежда померкла.

После этой шокирующей новости Сотромиль окончательно смирился со своей незавидной участью. Теперь его судьба только в его руках, помощи ждать неоткуда. Он либо найдет способ сбежать из рабства и будет вынужден отчаянно сражаться за свое существование и свободу так же, как и все прочие обитатели Тундры, либо проживет остаток вечности в кандалах, занимаясь присмотром за рабами и химерами.

Больше, чем о бегстве, Сотромиль мечтал только о смерти. Но никто не мог дать ему точного ответа, что могло его убить. Из личного любопытства надсмотрщик приглашал более сведущих некромантов, чтобы те осмотрели Сотромиля и дали свою экспертную оценку касательно этой причудливой нежити. Все, что удалось выяснить, это что Сотромиль действительно поднятая кем-то нежить, но где хозяин и почему скелет обрел самосознание, ответа ни у кого не находилось. А еще подтвердилось самое страшное опасение Сотромиля, даже если он полностью потеряет свое тело, это его не убьет, что-то удерживало его душу в материальном мире, не позволяя отлететь в эфир.

Глава 3

Сотромиль и предположить не мог, что застрянет на ткацкой мануфактуре так надолго. Проходили года, а он все никак не мог найти способ сбежать. Надсмотрщик знал о его слабостях, знал о его страхах. Сотромиль не смел потакать повстанческих мотивам, которые временами появлялись в рядах рабов, так как он до помутнения рассудка боялся, что в наказание его где-нибудь запрут и больше никогда не выпустят.

Побег был задачкой не из легких. Даже с учетом того, что Сотромилю позволяли больше, чем остальным рабам, и с учетом того, что ему не требовалось беспокоиться о пропитании, обогреве и сне, он все равно не мог найти безопасного способа сбежать. Всегда риск оказаться пойманным был слишком велик, и Сотромиль боялся рисковать, слишком многое стояло на кону.

Шанс нагрянул внезапно. Ткацкая мануфактура оказалась атакована. Никто не был к этому готов. Да, у мануфактуры имелись свои охранники и не мало, но эти силы были рассчитаны на подавление бунтов. Гигантская мануфактура со множеством цехов и разросшимся вокруг нее небольшим поселком, принадлежавшая могущественнейшему владельцу, кому могло прийти в голову вломиться с оружием наголо?

Смена дня и ночи не играла никакой роли в подземелье, так что время измерялось рабочими сменами и перерывами на отдых. Налет произошел, когда рабы занимались работой, и охрана была рассредоточена по всей мануфактуре, а не собрана в своих покоях. Нападавшие методично и планомерно выслеживали охранников по одиночке или малыми группами и убивали без промедления и жалости.

Сотромиль был в сырьевом цеху, когда у входа началась суматоха. Надзиратель сразу же поспешил выяснить, в чем дело. Охранник коротко сообщил, что на мануфактуру напали. Чтобы нападавшие не убили химеру и не захватили рабов, вход в цех решили на время замуровать.

Рабы сразу же встревожились и запричитали в страхе оказаться погребенным заживо.

– Спокойно! Никто вас не бросит! И уж тем более не бросят химеру! – жестко угомонил их охранник. – Посидите какое-то время взаперти, даже если мы не справимся, в течение суток придет подкрепление!

Сказав это, охранник захлопнул ворота, которые были единственным выходом из цеха. По ту сторону началась возня, из дверных зазоров заблистали магические вспышки, маги замуровывали проход. Сотромиль стоял перед закрытыми воротами и чувствовал, как непроизвольно подступает паника. Он знал, что охранник прав, и даже если все подземелье резко вымрет, Сотромиль сможет рано или поздно прокопать новый проход минуя ворота, бесконечный запас времени и выносливости позволял ему это. Но страх оказаться запертым уже стал для него навязчивым и сам факт заключения в закрытой комнате порождал в его душе иррациональный ужас.

Рабы заметили, как их надзиратель переминается с ноги на ногу и нервно мнет пальцы. Как ни странно, именно ему сейчас было страшнее всех, и его подопечные знали это.

– Не переживай, мы продержимся, – услышал скелет ободряющую фразу в свой адрес.

Это оказалось неожиданно и приятно. Все они здесь были несчастны, кто-то меньше, кто-то больше, но общее горе невольно объединяло. Сотромиль порадовался тому, что несмотря на его презираемую должность, люди проявляли к нему сочувствие.

По случаю форс-мажора рабы на некоторое время приостановили работу. Они собрались в центре зала, чтобы обсудить событие. Сотромиль не горел желанием принуждать их трудиться дальше. Возможно, они и получат нагоняй за то, что не выполнили план на смену, но скорее всего надсмотрщику и хозяину мануфактуры будет просто не до этого.

Сотромиля волновало в первую очередь то, как долго продлится осада. Рабы и так вечно голодали, для некоторых из них лишиться ежедневного пайка даже единственный раз было смертельно. Скелет осматривал паучью химеру, пытаясь выявить пригодные в пищу выросты.

Если у этой несчастной твари вырастали лапы или грудки, полные жестких белесых мышц, то эти участки вырезались и скармливались рабам во время очередной кормежки. В пастях химеры тоже можно было найти несколько съедобных жил, но паук рефлекторно скалился и кусался. Сотромилю не редко приходилось выполнять эту жестокую работу, он наживую вырывал у химеры куски плоти прямо из пасти, чтобы подкормить своих подопечных наиболее пострадавших от недоедания. Химера шипела и клацала клыками, безуспешно пытаясь впиться в мертвые кости надзирателя, Сотромиль лепетал бессмысленные извинения, но все равно мучил бедного паука.

Охранникам и магам было всё равно, что делали с химерой, если это не нарушало ее производительность. Заживало на монструозном пауке все довольно быстро. Разные части тела прорастали случайным образом в любом месте. Уничтожать запрещалось только брюшки, так как именно они производили драгоценную паутину. Все, что было на уровне человеческого роста уже давно поросло брюшками, так как именно в этой области химеру чаще всего обдирали. Ближе к потолку отрастали менее ценные части. Сотромиль задумчиво смотрел на самый верх, где беспорядочное нагромождение из паучих сочленений и органов образовало уродливый свод. Но не было достаточно высоких стремянок, чтобы дотянуться туда. Сотромиль предположил, что ему придется туда карабкаться, если станет совсем голодно.

Все ожидали окончание затяжного заточения, экономили силы, планировали как справляться с голодом, обсуждали кого съедят первым, если все станет совсем плохо. Эти разговоры никого не шокировали, такие вещи являлись для присутствующих обычным делом, частью ужасного быта выходцев из рабских загонов.

Кроме выживания людей интересовало кто же осмелился напасть на мануфактуру.

– Наверное маги что-то не поделили между собой, – предположил кое-кто из рабов, его мнение разделяло большинство.

– Надеюсь, это Мятежники, – высказал кто-то менее популярную версию.

За одно только упоминание Мятежников могли жестоко наказать. В сторону Сотромиля покосилось несколько опасливых взглядов, но надзирателя куда больше интересовало, как выдернуть пару клочков мяса с самых верхних частей химеры. Здесь сейчас не было никого, кто мог бы осудить рабов за мечты о побеге, так что Сотромиль не считал нужным их гонять.

О Мятежниках все знали, но обычно никто о них не говорил. Слишком уж этих партизан Тундры ненавидели темные маги и работорговцы. Но несмотря на все попытки стереть из памяти людей любые сведения о противниках рабства, это обнадеживающее знание находило пути к людским сердцам.

Но ткацкая мануфактура была слишком крупной, защищенной и рискованной целью для Мятежников. С чего бы им вдруг атаковать ее? Это не принесет повстанцам никакой пользы, только в очередной раз поставит под удар. Новая волна охотников за головами явится по их души, оборона других мест, которые могли стать целью Мятежников, укрепится и увеличится в разы.

Сотромиль был не настолько оптимистичен, чтобы верить в визит Мятежников. Он считал, что это обычные разборки между собственниками. Рейдерские захваты чужого имущества не являлись редкостью в подземельях чернокнижников. Но все же нужно было иметь немалую смелость и уверенность в себе, чтобы пытаться захватить мануфактуру, которой владел столь влиятельный колдун. Вряд ли налетчикам спустят это с рук.

Скелет так и не определился с тем, как бы ему лучше забраться на самый верх химеры. Пока он раздумывал над этим, суматоха за замурованной дверью стала такой громкой, что разговоры рабов стихли, они с тревогой поглядывали на ворота. В какой-то момент по ним что-то ударило с огромной силой. Гул от удара заставил людей схватиться за уши. Сотромиль лишь с потрясением открыл для себя невероятные пределы его слуховой стойкости, не будь он скелетом, то, наверное, оглох бы.

Ворота выдержали один такой удар, а второй разнес их в каменное крошево. Яркая вспышка света ослепила и без того уже оглушенных рабов, те заметались в панике. Сотромиль вышел вперед, планируя представиться наемникам их, видимо, нового хозяина. Но, когда каменная пыль осела, вторженец повел себя очень агрессивно, явно не планируя никаких переговоров.

Это оказался рыцарь, облаченный в белый доспех, выполненный из кости. Сотромиль никогда прежде не видел рыцарей костей и не был знаком с их экипировкой. Но даже если бы он имел представление о рыцарях костей, то удивился бы тому, что один из них вломился во владения чернокнижников.

Это был мужчина, хотя в Тундре Сотромиль ничему бы не удивился, даже если бы под костяным доспехом оказалась химера или одержимое чудовище. Изящные и идеально подогнанные пластины костяных лат не позволяли как следует разглядеть противника.

После того, как ворота цеха разгромили, Сотромиль увидел, как прозрачные осколки, разлетевшиеся во все стороны вместе с обломками камня, вдруг замерли в воздухе и потянулись к вломившемуся рыцарю. Такое же прозрачное древко, которое он сжимал в руках, то ли из стекла, то ли из хрусталя, венчалось сияющим, словно маленькая звезда, огоньком, и он притягивал осколки к себе. Собравшись воедино, подобно пазлу, осколки образовали молот, под прозрачной толщей которого продолжала сиять звезда.

Сотромиль понял, что именно этим молотом была разнесена баррикада, выстроенная охранниками у входа в цех, и он не на шутку перепугался, когда рыцарь замахнулся молотом уже на него, ужасаясь мысли о том, что это грозное оружие могло сделать с ним.

Скелет метнулся прочь, подобно рабам, которые сжались дрожащими комочками вдоль поросших паучьими волосками стен, некоторые из них закрывали голову руками, некоторые вскидывали руки в молящем жесте. Рыцарь и не думал гнаться за надзирателем. Ему было достаточно ударить по полу рядом с целью, чтобы скелета моментально снесло мощной взрывной волной. Сотромиль никогда не слышал грома оглушительнее того, который раздался в его голове в этот миг, и никогда не видел более ослепительного света. В этом волшебном молоте словно и в самом деле заточили настоящую звезду.

Другим рабам было тоже не сладко, хоть до них взрыв и не докатился. Он остановился, повинуясь причудливым стазисным чарам, замерев в воздухе и остановив полет хрустальных обломков молота, чтобы спустя секунду вновь устремиться к своему маяку и собраться в оружие, готовое разить врагов обескураживающей мощью.

Но вот Сотромиль не был зачарован подобно молоту, чтобы собраться по кусочкам заново, и он рассыпался на костяшки, словно в какой-то театральной комедии, какие порой ставили менестрели в городах, повествуя об очередной славной победе сил света над некромантами и их умертвиями.

Несколько секунд головокружения и череп Сотромиля грохнулся у стены, открывая взор на рыцаря в костяных доспехах. Тот счел, что одержал славную победу, и помчался прочь, продолжая громогласное шествие по охваченной хаосом мануфактуре. Словно сам бог грома посетил это место, грохот от зачарованного молота то и дело сотрясал все подземелье, здесь бы все уже давно растрескалось и развалилось, если бы не архитектурный гений местных чернокнижников.

Кое-кто из рабов не стал упускать возможности сбежать и сразу же помчался к выходу. Не важно куда, не важно какой ценой, лишь бы выбраться из ненавистного места. Не все были так торопливы. Кто-то слишком боялся, кто-то не доверял нежданным освободителям и опасался, что те порубят беглых рабов наравне с охранниками и надзирателями. Кто-то со стоическим спокойствием принимал тот факт, что идти ему некуда, а рабский загон – это единственный дом, на который приходилось рассчитывать.

– Помогите кто-нибудь, – проскулил до смерти перепуганный Сотромиль.

Оставшиеся в цехе рабы не услышали его. Они были оглушены и не слышали ни друг друга, ни надзирателя, которого сочли убитым. Сотромиль поддался панике и начал кричать. Он кричал все громче и громче, испытывая пределы тех возможностей, которые вложил в его магический голос некромант.

На этот истерический зов пришел незнакомец в обносках, он был явно не из персонала мануфактуры. Он долго осматривался, пытаясь понять, кто откуда кричит.

– Это я, я на земле! Череп! – направлял его Сотромиль.

Незнакомец с удивлением уставился на потрескавшийся черепок, валяющийся неподвижно, в нем прослеживался магический след и даже присутствовала настоящая человеческая душа, но наблюдателю, не сведущему в магии, тело Сотромиля казалось беспорядочным набором мертвых костей, недвижимых и умиротворенных. В разобранном состоянии, если можно было так выразиться, Сотромиль не мог двигаться, словно у него были переломаны или вывихнуты магические суставы.

– Прекрати кричать, – попросил незнакомец вполне спокойно, будто вокруг не происходило ничего особенного.

Сотромиль пересилил панику и умолк. Он наблюдал за человеком, а тот начал по очереди подходить к пострадавшим рабам и колдовать на них что-то. Судя по радостным лицам несчастным, их жестам в сторону своих ушей и возобновившемуся гомону, маг возвращал рабам утраченный слух.

Работы оказалось не мало, только в этом цехе около тридцати рабов, а рыцарь со звездным молотом не ограничился вторжением только в него, отголоски не прекращающихся погромов слышались до сих пор. Исцеляющий рабов маг каждый раз неодобрительно морщился и оборачивался на звуки грома, сетуя на то, что товарищ вел себя так безответственно.

Когда все рабы в цеху были подлечены, дружественный маг попросил всех оставаться на своих местах. Он подтвердил догадки о том, что мануфактуру атаковали Мятежники, чем вызвал бурное ликование. Рабы кричали, визжали, плакали, обнимались и даже плясали, для них это был настоящий праздник.

Сотромиль по понятным причинам не разделял всеобщего восторга.

– А я? Ты можешь восстановить меня? – поспешил спросить он, глядя, как целитель шагает в сторону выхода.

– Разве ты не надзиратель? – уточнил маг.

Сотромиль растерялся. Он боялся, что честный ответ мог стать для него приговором, но в то же время он не мог и соврать, ведь все присутствующие тут же поймают его на лжи. Затянувшуюся паузу прервал маг.

– Так или иначе, ты можешь подождать, разберемся с тобой позже, – сказал он.

Скелету пришлось принять это. Он беспомощно валялся на полу и мог только наблюдать за дальнейшим развитием событий. Пока было нечем заняться, он попросил рабов собрать его косточки, разбросанные по цеху. Те не стали отказывать ему и даже утешали.

Одежду Сотромилю так ни разу и не предоставили с тех самых пор, как он попал под кислотный дождь, все считали, что скелету она не нужна, так что ничто не помешало костям разлететься во все стороны. Некоторые обломки глубоко вонзились в тушу химеры и их пришлось выкорчевывать совместными усилиями. Попутно рабы дербанили тушу несчастного паука, вырывая те части тела, которые можно было есть, но которые раньше есть запрещали.

Рабы, как им и наказали, послушно остались дожидаться дальнейших указаний. К ним пришел маг, одетый чуть получше целителя, заходившего ранее, он представился лидером Мятежников, назвался Зодкеном. Он предоставил рабам выбор: остаться здесь, разграбить мануфактуру и пойти своей дорогой, либо же присоединиться к Мятежникам и последовать в их убежище. Выбор был иллюзорный. У рабов не имелось никаких шансов выжить в подземельях чернокнижников без поддержки Мятежников. Не нашлось никого, кто предпочел бы первый вариант.

Зодкен сказал рабам дождаться бригадира, который отведет их в безопасное место и собрался уйти, на очередную порцию воплей со стороны Сотромиля он отреагировал довольно холодно, лишь глянул на скелет с некоторым презрением и, не сказав ни слова, ушел прочь.

Вместе с бригадиром в цех пришел тот самый рыцарь костей и целитель. Рыцарь был изрядно побит, его белый доспех обуглился и местами потрескался, а сам он шагал, явно испытывая боль, но рядом находился целитель, который на ходу латал бойца. Страшный молот все еще был неразлучен с владельцем и Сотромиль от одного только вида этого оружия трепетал в ужасе.

Бригадир быстро и четко инструктировал рабов о предстоящей телепортации. У Мятежников имелся при себе свиток, который открывал телепорт в их логово на востоке. Телепортация была неприятной процедурой, так что рабов следовало предупредить о побочных эффектах таких как головокружение, тошнота, утрата ощущения пространства и времени, кратковременная потеря всех органов чувств и холод, который по ощущения мог показаться смертельным. По словам бригадира, все это являлось обманом восприятия и должно было продлиться секунды три не больше, главное – не впадать в панику.

При упоминании паники, Сотромиль не удержался и подал голос:

– Вы почините меня? – потребовал он ответа.

Рыцарь костей подошел к Сотромилю поближе и обменялся удивленными взглядами с целителем.

– Пожалуйста, не бросайте меня так! – запричитал Сотромиль. – Умоляю, возьмите меня с собой, я вас уверяю, нам есть, что обсудить! Я такой же раб, как и остальные, я не нежить, и не лич, я не темный маг! Прошу вас, помогите мне!

Благо, Сотромиль уже достаточно владел наречием Тундры, и ему не составляло труда изъясняться складно, понятно, а главное быстро, не подбирая нужное слово по полминуты.

Рабы стаскали косточки Сотромиля в одну кучу, и голова скелета теперь венчала эту пирамидку. Целитель подошел к ней, присел рядом на корточки и с любопытством осмотрел обломки скелета.

– Прошу, просто не бросайте меня в таком виде, это хуже, чем смерть! – не умолкал Сотромиль. – Я ничем не заслужил такой пытки! Если вы сочтете, что я не достоин жизни, ваше право убить меня, я буду благодарен, если вы найдете способ сделать это! Но только не бросайте меня неподвижным!

Рыцарь подозвал одного из только что освобожденных рабов и спросил:

– Что кажешь? Нам следует поверить ему?

Раб не раздумывая ответил:

– Да, это правда, он скорее один из нас, чем один из них.

– Нам понадобится некромант, чтобы его восстановить, – констатировал целитель, закончив свой осмотр.

– Берем его с собой? – раздраженно уточнил бригадир, явно недовольный задержкой.

– Да, берем. Надо будет, расшибу еще раз, – подтвердил рыцарь.

– Заверните его в какое-нибудь полотно, – поступило предложение.

Рабы знали, где здесь взять достаточно большой отрезок ткани, так что с этим не возникло затруднений. Бригадир сам потащил куль с костями до телепорта, не желая нагружать и без того голодных и ослабевших рабов.

– А вы не убьете химеру? – спросил Сотромиль, чем порядком удивил своих новых спутников.

– Нет времени! – не вдаваясь в подробности, ответил бригадир.

Последнее, что увидел Сотромиль, прежде чем его череп погрузили в мешок, было множество блестящих черных глазок, ослепших от яркой вспышки. Скелету в очередной раз показалось, что изувеченный и израненный паук вот-вот расплачется. Несмотря на то, что у Сотромиля больше не было сердца, ему казалось, что оно болит.

Поделать он ничего не мог, Мятежники уносили его вслед за огромной толпой освободившихся рабов, их словно засасывало в мерцающую воронку портала, открытого на одном из перекрестков, где сходились выходы из всех сырьевых цехов. Рабы охотно входили в портал. Ушло около часа, прежде чем бригадир завел в портал последнего раба, только после этого бойцы Мятежников оставили разгромленную мануфактуру и тоже телепортировались.

Сотромиль в мешке мог ориентироваться только на слух. Когда в коридоре воцарилась относительная тишина, бригадир высказал указание бойцам, чтобы те сразу начали наводить порядок, как только прибудут в убежище. За раз к порталу могло подступиться человек шесть – не больше, поэтому все так затянулось. Когда подошла очередь бригадира, Сотромиль погрузился во тьму без предупреждения, он испугался, но не почувствовал ничего из того, о чем предупреждали. Как и обещали, прошло не более трех секунд, и зрение вернулось к скелету.

Сквозь шелковое полотно он видел только расплывчатый свет, исходивший от магических огоньков, разбавляющий тьму подземелья. Вокруг стоял гомон сотен людей, очень многие жаловались на ужасную вонь. Сотромиль не чувствовал запахов и не знал, чем пахнет.

Долгое время бригадир толкался в толпе освобожденных, пытаясь пройти куда-то, периодически он кого-то подзывал или кричал распоряжения. После очередной порции не вполне понятных указаний, мешок с костями Сотромиля был кому-то передан, скелета понесли в неизвестном направлении. Множество голосов постепенно стихло оставшись позади, Сотромиль слышал лишь шаги человека, который его нес.

– Я прошу прощения, могу я узнать, куда это меня? – поинтересовался скелет.

Незнакомец с любопытством заглянул в сверток, который вручил ему бригадир. Череп Сотромиля был повернут в другую сторону и не увидел его лица.

– Мне сказали тобой заняться, – ответил человек.

– Ты некромант?

– Да. А ты кто?

– Понятия не имею, может быть, ты разберешься.

Некромант и сам был в растерянности, у бригадира не было времени что-то ему пояснять, ему просто вручили мешок с говорящими костями и сказали что-то с этим сделать.

Маг пояснил, что отнесет скелета в лабораторию и попытается разобраться в ситуации. Лаборатория на деле оказалась обугленной пещерой, в которой на каменных полках лежали книги, а на относительно ровном обломке камня, игравшем роль стола, были в беспорядке свалены магические принадлежности. Некромант спал здесь же, на некотором отдалении от рабочего места в груде тряпок, а походная сумка играла роль подушки.

Все это роскошество Сотромиль разглядывал, когда некромант вытащил из мешка череп скелета и аккуратно поставил его на стол. Они представились друг другу и Сотромиль в очередной раз рассказал свою драматичную историю. Некромант слушал с интересом истинного ученого. Он не имел желания выяснять, свой перед ним или чужой, состояние Сотромиля интересовало его, как явление. Но собирать скелет воедино он не торопился.

Сначала некромант отлучился, чтобы обсудить положение Сотромиля с лидером Мятежников. Зодкен, которому по началу так не понравился скелет, явился лично, чтобы побеседовать с Сотромилем. Вот он уже был больше заинтересован в том, чтобы выяснить насколько лояльным по отношению у Мятежникам может быть невольник-надзиратель.

Сотромиль с облегчением увидел заинтересованность на лице собеседника, когда сообщил, что он из Селиреста.

– Сомневаюсь, что теперь тебе найдется место на родине, – сказал маг, выяснив самые важные детали.

– Может быть, в королевстве найдется волшебник или жрец, который сможет подарить мне покой. Я был бы признателен, если бы вы отправили меня туда, – отозвался Сотромиль.

– Это плохая идея, – ответил Зодкен.

– Почему?

– Не обижайся, но Селирест – страна сумасшедших фанатиков. Никто даже разговаривать с тобой не станет, переломают тебе кости и сожгут в крематории, а то и вовсе бросят. Ты – нежить для них, они не дадут тебе и шанса объясниться.

Сотромиль на некоторое время замолчал, обдумывая, сходится ли это с его воспоминаниями о Селиресте. Да, религия занимала важное место в жизни королевства, но Сотромиль никогда не считал его жителей фанатиками. Отношение к нежити в Селиресте и правда было крайне негативное, но Сотромиль считал, что Зодкен перегибает палку.

– Вы могли бы объяснить ситуацию через переписку, вы ведь наверняка поддерживаете какую-то связь с Селирестом, раз переправляете туда освобожденных рабов, отправьте вместе с кем-то из них письмо.

– Все совсем не так, как ты себе представляешь, – возразил Зодкен. – Нам приходится возвращать людей в Селирест тайком. Мы доводим их до безопасного места, где можно подгадать момент и проскользнуть мимо пограничного патруля, они переходят границу, а что с ними происходит дальше, я не знаю. Но пообщавшись с этими людьми, я узнал, что они вынуждены держать в тайне тот факт, что им довелось побывать в Тундре, несмотря на то что они попали сюда против своей воли. Они боятся инквизиции. Эти сумасшедшие видят в каждом бывшем рабе диверсанта и шпиона. Ни о какой переписке и речи быть не может.

– Селья милосердная! – выпалил Сотромиль слова, которые не произносил уже много лет. – Это звучит ужасно! Я… Я не верю!

– Предполагаю, что Селирест значительно изменился с тех пор, как ты был там в последний раз. Мне трудно судить о столь отдаленном прошлом, но я застал Селирест уже таким: непримиримым, фанатичным, погрязшим в паранойе и ненависти к врагам, как реальным, так и воображаемым.

– Могу я пообщаться с кем-то из соотечественников? Среди освобожденных ведь наверняка есть такие?

Под надзором Сотромиля на момент облавы на мануфактуру, не было никого родом из Селиреста, но он предполагал, что во всем огромном множестве рабов, которые на ней трудились, хоть один да нашелся бы.

– Я предлагаю тебе следующее. Вижу, что работорговцам ты не товарищ, а значит, можешь стать товарищем нам. Останься здесь, я распоряжусь, чтобы тебя починили, поможешь позаботиться об освобожденных, познакомишься с ними, найдешь нужных тебе людей и обсудишь с ними все, что хочешь. Мятежники будут благодарны тебе за помощь, пожалуйста, сделай вклад в общее дело, хорошо?

– Да, конечно! Вы спасли меня! Я буду рад помочь вам всем, чем смогу! – искренне обрадовался Сотромиль.

Даже если возвращение в Селирест теперь было для него невозможно, он мог бы найти свой новый дом среди этих борцов. Такая судьба его вполне бы устроила.

На этом они с Зодкеном распрощались. Некромант, которого огорошили странным поручением, наконец-то получил достаточно конкретики, чтобы взяться за работу. Он сразу предупредил, что на восстановление тела Сотромиля уйдет пара-тройка дней. Убежище Мятежников приняло огромное количество новых людей, и все были вечно заняты. Скелет являлся далеко не на первом месте в списке приоритетов деловитого мага, но Сотромиль был терпелив, понимая, что многим несчастным требуется куда больше заботы и внимания, чем ему.

Некромант восстанавливал тело Сотромиля, начиная с позвоночника и рук он спаивал разорванные эфирные каналы, возвращая контроль над конечностями, последними на очереди стали ребра, Сотромиль не особо-то в них и нуждался и предпочел бы пренебречь этой деталью ради экономии времени, но некромант не мог выносить вида недоделанной работы и потребовал потерпеть еще немного.

В процессе восстановления Сотромиль о многом расспрашивал некроманта. Его радовала возможность пообщаться с кем-то, кто хоть что-то мог прояснить о его состоянии.

– Почему я не могу двигать оторванной рукой? – очередной вопрос, один из множества. – Как определить от какой части тела исходит сигнал остальным частям? Это всегда голова? Но там же нет мозга.

– Зависит от того, как тебя сделали, – отвечал увлеченный делом колдун. – У живого человека ключевая точка магического контура привязана к голове, там и воспоминания о движениях и все прочие воспоминания. Какой-нибудь ушлый некромант может сдвинуть эту точку, перекроив твой магической контур, поменяет тебе голову с задницей, и ты потеряешь контроль над головой и руками, если тебя располовинить, но при этом все еще сможешь ходить. Есть и такие рукодельники, которые припаивают к одному телу несколько ключевых узлов, такая нежить может, даже развалившись, продолжать сознательно воевать. Доводилось тебе видеть злобные ползучие руки или прыгающие ноги?

– Нет, у меня вообще не было опыта с нежитью.

– Ты не нежить, – задумчиво произнес некромант. – С магической точки зрения живой человек, но... искалеченный. Не знаю, кто сумел такое вытворить, это очень странно, я не представляю, как это возможно. А главное – зачем? Какой-то некромант непрерывно тратит магические силы, чтобы поддерживать твое тело в дееспособном состоянии, удерживать твою душу привязанной к нему, зачем все это?

– А можно найти этого некроманта? – поинтересовался Сотромиль. – Я знаю, что маги вроде бы могут выследить друг друга по магическому следу.

– Ну, допустим. Я вижу магическую нить, по которой к тебе поступают силы, она ведет к твоей собственной душе, так и должно быть у живого человека.

– Почему же когда на мне антимагический ошейник я не падаю без сил?

– Те чары, которые на тебе наложены неотличимы от твоей здоровой физиологии. Когда ты двигаешься, чары ошейника реагируют на это так же, как на обычное электричество в теле.

– Электричество в теле?

– Не важно, – отмахнулся некромант. – Если и стоит искать источник тех сил, которые поддерживают тебя в движении, то поиски следует вести в эфире, я думаю, ты понимаешь, насколько это неподъемная задача.

– Поверю на слово, – Сотромиль понятия не имел подъемная эта задача или нет.

Закончив с ребрами, некромант наконец-то отпустил Сотромиля погулять по убежищу.

Убежищем назвать логово Мятежников оказалось трудно. Это была хаотичная сеть туннелей, часть из которых затопила вода, а местами и кислота, в некоторых местах было нечем дышать, а некоторые участки подземелья оказались отрезаны обвалами, кое-где изношенные подпорки грозили обвалами грядущими.

Самым скверным в лабиринте туннелей и пещер являлась бурая гниль, поросшая на всех поверхностях. Она воняла и делала все вокруг сырым и склизким. В остальном она не была вредной или опасной, просто неприятной, при желании ее даже можно употребить в пищу, но желания не возникало ни у кого.

В подземелье было практически нечего есть. В бесплодных водоемах уже давно истребили любую живность и растительность. Хоть гниль на стенах и являлась съедобной, местные предпочитали пожирать друг друга. Каннибализм был в Тундре настолько обыденным явлением, что у обитателей подземелья не возникало моральных дилемм при выборе между вонючей гнилью и человечиной.

Многие рабы даже заявляли, что в вольерах на мануфактуре было лучше, кое-кто даже жалел, что сбежал. Никто не ожидал, что условия, в которых они окажутся будут настолько ужасными. Для Сотромиля происходящее являлось шоком не меньшим. Он ожидал, что освободители проявят ответственность и кроме свободы предоставят рабам и какие-то базовые удобства, плацдарм для вступления в самостоятельную жизнь.

Но это оказалось заблуждением. Мятежники едва могли позаботиться о себе, не то что о толпе освобожденных. Предоставленные сами себе рабы быстро сбились в стаи и ударились в совершенно дикарский образ жизни в беспросветных туннелях своего нового дома. Это место даже гордо именовалось городом. Имя у города, правда, звучало менее гордо – Гниль. Вполне соответствующе.

Едва воспрявший надеждой на обретение нового смысла своего существования, Сотромиль усомнился в том, что Мятежники те люди, с которыми он бы хотел связать свою судьбу. Он много раз видел, как самых ослабевших от голода рабов убивают, делят и пожирают, словно скот. И Мятежники никак не препятствовали этому и не осуждали.

– Они бы все равно умерли, – оправдывался Зодкен, когда Сотромиль пришел к нему с накопившимися претензиями. – Каждый из нас рано или поздно приходит к точке невозврата, когда человека становится проще съесть, чем выкормить. Я понимаю, для тебя, как для уроженца Селиреста, это звучит ужасно. Но это Тундра, и здесь такая жизнь, я бы рад ее изменить, я бьюсь над этим десятилетиями. Но лучшее, что я могу сейчас сделать для всех этих людей, это не мешать им самостоятельно бороться за выживание. Твое осуждение никому не поможет.

К чести лидера, он не прятался от людей за столь безрадостное освобождение которых был ответственен. Он неохотно, но спокойно разговаривал со всеми, кто желал его общения. Найти Зодкена было не сложно, он спал в местной опочивальне со всеми остальными на полу, на изношенном подгнившем спальнике. Он тоже ел, что придется, на что расщедрятся разведчики Мятежников, которые денно и нощно искали, где бы чего урвать, порой приходилось есть и тех, кого сами же Мятежники и спасли.

– Не лучше ли тогда было оставить рабов на их рабочих местах? – возмутился Сотромиль. – Я помню, ты предоставлял им выбор, но давай будем честными, никто не ожидал, что спасение подразумевает такой кошмар!

– Ты заблуждаешься, если думаешь, что нашей задачей при штурме мануфактуры являлось освобождение рабов, – ответил Зодкен. – Это был скорее сопутствующий эффект, он помогает нам поддерживать соответствующую репутацию, но если бы мы все время занимались только спасением рабов, то никакого прогресса нашей организации добиться бы не удалось. Работорговцы пополняют свои клетки быстрее, чем мы накапливаем силы. Наша задача заключается в преумножении мощи и влияния, тогда мы сможем тягаться с работорговцами. А пока… пока нам хотя бы выжить. На мануфактуре мы охотились за одним человеком. Он приближенный Змеи. Местной королевны, – лицо Зодкена скривилось от ненависти и отвращения. – Наше убежище очень уязвимо, армия Змеи умеет вести подземные войны, мы обезопасили свое логово, разместив в стратегически важных местах тюрьмы с ценными пленниками, попытка вторгнуться на нашу территорию неминуемо приведет к гибели кого-то из них. Но Змея не знает кто и где размещен, так что она не может продумать надежные и безопасный план нападения. Чем больше у нас таких узников, тем в большей мы безопасности.

Удрученно склонив голову, Сотромиль выдал свое неодобрение касательно отношения Мятежников к спасенным ими людям. «Не можешь – не берись», – так считал Сотромиль. Но что сделано, то сделано, уже поздно спасать тех, кто мог бы смиренно дожить свой короткий век на мануфактуре.

На самом деле далеко не все разделяли трагический настрой Сотромиля. Многих освобожденных расклад устраивал. Наиболее здоровые и сильные из них чувствовали себя вполне вольготно, они были рады свободе и не имея никакого иного жизненного опыта совершенно спокойно воспринимали чудовищные условия аморального существования.

Беглые рабы были не единственными, кто пополнял ряды противников рабства. Мятежники зачастую становились последним приютом для самых отверженных отморозков. Острая нехватка рабочих рук и бойцов вынуждала принимать в свои ряды любое отребье. Не мало было и искренних, принципиальных и благородных людей, но им едва ли удавалось скрасить тот бедлам, который приносили с собой изгнанники со всех концов Тундры. Беспросветные маргиналы, просто чокнутые и полоумные, идейные фанатики, все они находили свой дом среди Мятежников. Узы, близкие к семейным и приверженность свободе вплоть до полной анархии была для них привлекательной.

И Мятежники являлись не единственными жителями Гнили. Это большой город, его размеры трудно оценить из-за подземного расположения. И город постоянно рос, простирая рукотворные туннели в множестве случайных направлений. Люди выкапывали новые дома, еще не зараженные гнилью, искали надежного убежища от каннибалов и ценные минералы для личного пользования.

Сотромиль узнал, что в Гнили имелись рудники угля, меди, золота, каменной соли, а ближе к океану – глиняные карьеры. Гниль, хоть с первого взгляда Сотромиль и не заподозрил, являлся прибрежным городом. Никаких хозяев и надзирателей не было ни в рудниках, ни на береговой линии. Все добывали то, что хотели, рыбачили сколько и как хотели, худо-бедно занимались ремеслом, торговать в таких условиях было крайне затруднительно, но сделать что-то для себя возможность имелась.

Океан лишь казался неисчерпаемым источником пропитания. На деле живность давно смекнула, что на берегах, населенных вечно голодными заморышами, не безопасно, так что ни рыба не заплывала, ни птица не залетала, даже моллюски, рачки и креветки встречались редко, рыбак считал большой удачей выловить кое-какую мелочь на закуску.

Хоть сколько-то эффективно рыбачить могли лишь те, кто заплывал дальше от берега, а это конечно же были маги, верховые наездники, у которых имелся подходящий зверь или нежить, и немногочисленные моряки. Флот города представлял из себя настолько унылое зрелище, что порой хотелось сжечь его, чтобы не позориться. В холодное время года плавали и вовсе на льдинах, чтобы лишний раз не изнашивать хлипкие суденышки из хитина или металла.

Но даже за крохи несчастным добытчикам приходилось отчаянно бороться с другими жителями города, которые никогда были не прочь отобрать честно нажитое. У Мятежников в этом плане была довольно скверная репутация. Их выходки терпели, потому что их сплоченная сила защищала город от вторжения чернокнижников. Мятежники представляли собой наиболее слаженно организованную фракцию в разрозненном хаотичном городе.

Сотромиль не видел в этом повода для того, чтобы вести себя по-бандитски, и не мог мириться с бесчинствами. Люди, которые выросли свободными, были хоть сколько-то знакомы с приличиями и цивилизованностью, но вот рабы с рождения превращались в монстров, стоило кнуту надзирателя оказаться вдалеке.

Хоть Сотромиль и не являлся официальным членом Мятежников, он все равно чувствовал некоторое сродство с ними. У Мятежников не было обряда посвящения или отчетности, не было строгой иерархии, не было такого, что Сотромиля должен кто-то принять. Мятежники являлись просто группой единомышленников, которые постепенно, едва согласуя свои действия и изредка собираясь на общее дело повышенной важности, тащили жителей Тундры в светлое будущее со скоростью хромой черепахи.

Сотромиль непроизвольно гонял нарушителей спокойствия и одергивал помышляющих о преступлениях. Хоть к нему и относились с некоторым презрением и даже подозрением из-за его прошлого надзирателя, опыт, полученный им на мануфактуре, оказался весьма полезен и в Гнили. К прочим жителям города у Сотромиля были крайне низкие стандарты, но не к Мятежникам.

В Мятежниках Сотромиль видел носителей спасительного светлого зерна, которое, если дать ему прорасти, избавит Тундру от беззакония и хаоса. Но у Мятежников не было сил, чтобы защитить хрупкое зернышко от зла, которое жило, в том числе, и в них самих.

Сотромиль являлся не единственным, кто видел проблему. Он активно искал тех, кто был един с ним во взглядах. Ему хотелось, чтобы Мятежники стали не просто горсткой голодранцев, борющихся за выживание и лелеющих мечту когда-нибудь нескоро в очень-очень отдаленном будущем избавить Тундру от зла работорговли. Хотелось, чтобы Мятежники стали примером для подражания, образцом нравственности, эталоном, к которому следовало стремиться. Это давало бы им моральное право устанавливать порядок, пока же единственное право, которым они обладали – право сильного.

Благодаря этим стремлениям Сотромиль снова пересекся с рыцарем костей, встреча с которым в прошлый раз закончилась плачевно. Они оба пытались привить хоть какое-то подобие дисциплины другим Мятежникам. Рыцарь костей защищал прочих жителей Гнили от особо злостных беспредельщиков, отчитывал негодяев, если приходилось, то карал, вплоть до казни. Но он был один, а сторонников у него насчитывались лишь единицы, их, конечно же не хватало, чтобы держать соратников в узде. Поэтому, когда Сотромиль заинтересовался их делом, они очень обрадовались и приняли его в свой дружеский круг с распростертыми объятиями.

– Даральза, будем знакомы, – представился рыцарь костей.

Сотромиль впервые увидел его без шлема. Ухоженный темноволосый мужчина, явно вскормленный не на рабском пайке, его правильные черты лица и взгляд, выдающий достойный уровень интеллекта, намекали на благородное происхождение. Было удивительно видеть такого человека на стороне противников рабства.

Это знакомство происходило в одной из многочисленных гниющих пещер, где отряд из трех человек сделал стоянку. К ним присоединился Сотромиль, он нашел их по наводке некроманта, с которым теперь частенько общался. Еще один боец, который составлял Даральзе компанию, был совсем неразговорчив и в целом выглядел так, будто у него случилось что-то плохое, так что Сотромиль не донимал его расспросами. Третьим членом отряда являлась волшебница и сейчас она пыталась выжечь со стен бурую гниль. В этом было не много смысла, вонь, пропитавшая каждый камень в подземелье, никуда не денется, колдунья делала это скорее из ненависти к отвратной напасти, от которой в Гнили нигде не скрыться.

Сотромиль и Даральза уже слышали друг о друге. Их деятельность была схожей, поэтому последствия их действий или дальнейшие планы часто пересекались. Возможность побеседовать лично их порадовала. Сотромиль рассказал подробности своей биографии, о которых Даральза еще не знал, например об аристократическом происхождении и похороненных надеждах вернуться к семье, ныне более не существующей, рассказал о том, каким помнил Селирест и что совсем не согласен с тем, каким его видит Зодкен, так что ищет кого-нибудь, кто мог бы посвятить его в текущее положение дел в королевстве.

Даральза в ответ рассказал, что он родом из Белого Города, но долгое время служил в Зубах. Он был там стражником. Рыцари костей на службе некромантов занимались охраной порядка, они не являлись рабами. У Сотромиля и Даральзы оказалось гораздо больше общего, чем могло показаться, они были коллегами с разных краев континента.

Долгое время Даральзу не интересовали проблемы рабов, но так уж вышло, что он часто пересекался с магами, которые были причастны к Мятежникам, и его незаметно затянуло к ним. Он покинул город некромантов и посвятил свою дальнейшую жизнь попыткам освободить Тундру от оков. Получалось не очень хорошо, но Даральза был убежден, что он только в начале пути. Он выглядел моложе своего реального возраста, на самом деле ему было далеко за сорок и по меркам Тундры это совсем немного. А Даральза и вовсе не собирался ограничиваться одной человеческой жизнью, объем работы, который предстоял Мятежникам мог занять сотни лет, и рыцарь был к этому морально готов.

Даральза вырос среди некромантов, так что время для него измерялось жизнями, а не годами. Главное свою собственную жизнь нигде не потерять, поэтому самосохранение все-таки было для него задачей куда более важной, чем возня с нерадивыми рабами, которые гибли как мухи, так ничего и не поняв за свой короткий срок. Даральза не имел привычки церемониться с теми, кто своим поведением бросал тень на противников рабства, они ничего не значили для Даральзы, к подобной безжалостности он призывал и Сотромиля, но тому было тяжелее. Он не мог рассуждать теми же категориями, что и свободный уроженец Тундры, у них были совершенно разные представления о ценности жизни. Но оттого их разговор стал еще интереснее.

Их спутники воин и колдунья уже давно легли спать, а Сотромиль с Даральзой все не могли наболтаться. Они тихонько сидели у магического светлячка и делились своими историями. Даральза рассказывал каково живется на севере, удивляя суровостью местных нравов и жуткими традициями, описывал сказочные костяные города у океана, чудеса искусства, на которые способны некроманты, несмотря на страшные пристрастия. Сотромиль же рассказывал о цветущей природе юга, о том, на что похоже цивилизованное общество без рабства.

Рассказал Сотромиль и про Селью, культ которой был в Селиресте опорной колонной, на которой держалось абсолютно все. Но к его удивлению, Даральза относился к богине неодобрительно. Скверное отношение к Селье было в Тундре явлением повсеместным, но Сотромиль ожидал, что Даральза, будучи инакомыслящим, поймет его, но Даральза так же признал в Селье тирана, деспота и паразита. Он относился к культу Сельи без ненависти, скорее хладнокровно признавал ее секту явлением недобрым и опасным. Однако, он предупредил Сотромиля, что в разговоре с Зодкеном о Селье лучше даже не заикаться, этот маг ненавидел ее, и его всегда удивляло то, что жители королевства рвались домой, хотя Мятежники были готовы предоставить им свободу, приют и защиту.

– Действительно, что же не так? – с ироничной насмешкой протянул Сотромиль, осматривая отвратное окружение. – Чего же это им тут не нравится в этом вашем приюте?

Даральза посмеялся.

– Здесь не всегда было так плохо, – сказал он. – Мятежники знавали времена и получше, но череда проблем привела нас к почти полному разгрому, мы до сих пор оправляемся.

– Надеюсь, я еще увижу времена получше, – отозвался Сотромиль, демонстрируя готовность бороться вместе с остальными.

– Рад видеть такого уникального соратника в наших рядах, ты нам очень пригодишься, – сказал Даральза, – надо бы раздобыть тебе оружие.

Все это время Сотромиль был безоружен, но с местным отребьем оказалось не сложно справиться голыми костяшками. Однако, если он планировал оказывать Мятежникам помощь и за пределами Гнили, то следовало раздобыть амуницию получше.

– Я также был бы признателен за какую-нибудь одежду, – признался Сотромиль.

– Правда? – удивился Даральза.

– Я все еще человек.

– Извини, будет трудновато к этому привыкнуть.

– А что какие-нибудь личи существенно отличаются? Часто ты видишь их голыми на публике?

Даральза призадумался, он вообще никогда ранее не задумывался о том, какого быть живым мертвецом. Меняются ли приоритеты, вкусы, характер, представления о приличиях? Сотромиль видел живую заинтересованность в глазах нового приятеля, было еще столько всего, о чем Даральза хотел его спросить, но привал подходил к концу, и беседы о всякой всячине сменились обсуждением дальнейших планов.

Глава 4

Так как отряд пополнился новым бойцом, Мятежники собирались вернуться к сердцу логова, чтобы выпросить оружие и одежду. У них не было складов или арсенала, все, что им нужно, придется добывать самим, повезет, если кто-нибудь поделится, но не помешало бы получить подсказку, где искать нужные вещи.

Сеть гнилых туннелей, которую Сотромиль все еще знал недостаточно хорошо, привела их к нескольким просторным обугленным залам, которые играли роль спальни для большинства Мятежников, здесь можно было поспать в безопасности и относительном комфорте. Это же место являлось чем-то вроде зала совета, где решались самые важные вопросы.

Здесь сейчас присутствовал Зодкен. Сотромиль уже выяснил, что они с Даральзой очень близкие друзья и фактически противники рабства держались на их плечах. Им помогали некоторые ветераны движения, но их насчитывалось немного и все они годились Даральзе в дети, а Зодкену и во внуки. Но даже эти двое не застали зарю противников рабства, лишь последние лучики славного расцвета и трагический закат.

Это была угрюмая компания, достаточно решительная и сплоченная, но до самых корней пораженная тяжелой, вязкой, не отпускающей скорбью, которую Сотромилю не удавалось постичь. Мятежники словно из последних сил продолжали свое благородное дело, хотя уже сами потеряли надежду на заметный успех.

Даральза был самым оптимистичным из них и по мере сил удерживал Зодкена от полной безнадеги. Этот маг уже давно не верил в благополучный исход их дела и уделял мало внимания развитию фракции. Изредка на него нападала жажда деятельности, в такие моменты противники рабства решались на отчаянные вылазки, целью которых был подрыв безмятежного благоденствия местных господ, а также улучшение собственного положения. Даральза старался, чтобы Зодкен почаще загорался этой искрой инициативности, рыцарь отзывался о Зодкене, как о весьма мудром и талантливом лидере, но сетовал на то, что дух его сломлен.

Постепенно вникая в историю фракции, общаясь с Мятежниками юными и старожилами, Сотромиль по кусочкам восстанавливал мозаику, вырисовывая в уме цельную картину произошедших событий, текущей ситуации и дальнейших планов.

Его интерес к тому пути, который Мятежники прошли, не жалея ни крови, ни слез, постепенно взрастили уважение к Сотромилю. Лидеры движения убедились в том, что он не проходимец, который хотел получить выгоду от противников рабства, а потом скрыться восвояси, дабы избежать рисков, нет – Сотромиль был всерьез заинтересован в том, чтобы связать свою судьбу с доблестными освободителями.

Сотромиль разжился мечом и приличной одеждой. Он оказался удивительно избирателен в этом вопросе, желая избавиться от сходства с безмозглой нежитью, за которую его часто принимали, если он был одет в рванину. Пришлось немного повозиться, чтобы подогнать костюм под его специфическую фигуру, но в Гнили нашлись рукодельники, способные это сделать. Сотромиль облачился в пестрое просторное пончо, похожее оплечье с капюшоном и шаровары, заправленные в узкие остроносые сапоги из змеиной кожи. Шаровары завязывались узлом прямо на его позвоночнике, а уже к этому узлу крепились ножны.

Простая, но броская одежда, очень непривычная для этих мест, она была подобрана таким образом, чтобы ее было легко и быстро снять. Сотромиль был очень удобен, когда требовалось провести разведку в участках подземелья, отрезанных от общей сети туннелей большими массивами воды. В Гнили было немало опытных дайверов, которые могли очень долго находиться под водой и даже на внушительной глубине, но все же Сотромилю в этом не нашлось бы равных, ведь он не нуждался в воздухе совсем, кроме того, он не требовал от соратников платы за свои услуги.

Тундру продолжали омывать безжалостные кислотные дожди, и Гниль страдал от этого сильнее прочих городов, так как впитывал все, словно губка. Самые глубокие гроты города пропитались кислотой. Если Мятежникам очень нужно было попасть в какую-то из этих областей, что случалось не часто, но все же случалось, то приходилось обращаться к помощи магов холода, а их в рядах Мятежником было совсем мало. Одним из таких являлся Зодкен, остальные морозные маги в организации, как правило, не задерживались.

Маги холода часто были рабами на службе у более могущественных магов, их разводили, словно скот и тренировали с младенчества, а использовали для разных нужд. Временами к Мятежникам попадали беглые рабы с такими талантами, но будучи магами, они быстро покидали Гниль, так как имели возможность поискать себе лучшей доли, нежели прозябать в гнилом городе.

Поэтому обычно именно Зодкен выручал во всем, что касалось взаимодействия с кислотой, так как он мог ее заморозить. Заморозить эту зеленую дрянь все еще невыясненного происхождения было гораздо труднее, чем воду, но все же возможно, а Зодкен был очень опытен в обращении с ней, так как очень много времени провел в Адской Топи – колыбели кислотных дождей. Когда-то логово Мятежников располагалось именно там.

Замороженную кислоту, правда, еще требовалось как-то извлечь из грота, так что, когда за дело брался Зодкен, это была целая операция. Сотромиль мог бы решить вопрос гораздо быстрее, проплыв через кислоту, но для этого ближайшие товарищи приняли решение целиком покрыть его золотом.

О том, что золото устойчиво к действию кислоты, в Тундре знали уже давно. Те, кто не смыслил в колдовстве, частенько использовали позолоту для защиты от нее. Сотромилю было и персонально отрадно позолотить себя с ног до головы, он любил золото, все-таки он родился и вырос в Селиресте, где цветные металлы ценились куда выше, чем в Тундре.

За этим Сотромиль, Даральза и пара их спутников направились к золотым рудникам Гнили. Так как продать им было нечего, пришлось самим покопаться в шахте, но они не имели ничего против. В руднике всегда вертелись те, кто мог показать, как правильно все сделать, чтобы выплавить достаточно золота. Сотромиля планировали запустить прямо в бассейн с расплавленным золотом, чтобы он покрылся им со всех сторон. Его кости были куда устойчивее к жару, чем этот податливый металл, что было очень удобно.

Рудники Гнили являлись неупорядоченными, опасными и безлюдными. Несколько энтузиастов, которым нравилось работать с металлом были тут завсегдатаями, остальные горожане избегали этих мест, золото являлось несъедобным, а потому виделось им не особо ценным.

Сотромиль с товарищами провели довольно много времени, выкапывая золотую руду и выплавляя золото. За совместной работой или во время перерывов на отдых Мятежники болтали между собой. После очередной стычки с сорвиголовами Сотромиль заинтересовался молотом Даральзы.

– Откуда у тебя этот молот? Можно? – Сотромиль протянул руку, желая опробовать оружие.

Даральза сделал приглашающий жест рукой. Он был глух после боя, и волшебница работала над тем, чтобы восстановить слух рыцаря. Сотромиль с интересом рассматривал красивое оружие. Скелет без труда управлялся с ним, потому что хрустальный молот был полым внутри, и от того – легким.

– Это боевой трофей, – ответил Даральза, когда Сотромиль повторил вопрос уже слышащему другу. – Не знаю, кто его создал. Вовельвин упомянул, что это нечто очень древнее, маги прошлого могли создавать такие штуки.

Сотромиль уже далеко не в первый раз слышал это имя. Первый лидер Мятежников. Для Зодкена Вовельвин был как родной отец, как и для многих старожилов Мятежников. Его смерть стала ударом, который подкосил всех. Даральза неоднократно стенал о том, что Зодкен с момента смерти Вовельвина обезумел. Стал замкнутым и мнительным – лишь тень прежнего себя, мечтающий о мести, а не о развитии общего дела. Даральза переживал это довольно тяжело, так как Зодкен был ему ближайшим другом. Но теперь они редко общались.

Пропасть между Даральзой и Зодкеном расширилась еще больше с тех пор, как появился Сотромиль. Даральза теперь проводил гораздо больше времени с ним, и Зодкен порой упрекал друга за это, ворча, что ныне он всеми забыт и брошен, хотя это было далеко не так. Целая свита терпеливых сочувствующих денно и нощно была готова услужить Зодкену в чем угодно, лишь бы хоть как-то утешить его раненую душу, но маг словно не замечал всего этого.

– И как ты еще сам не умер от него? – сказал Сотромиль о молоте, стараясь не заострять внимания на болезненной теме.

– Он защищает своего хозяина, вся сила взрыва всегда направлена от носителя. Но каждый чертов раз я глохну, а если без шлема, то рискую и ослепнуть. Хорошо, что у нас талантливые целители, не знаю, что бы я без них делал.

Рудокопы и кузнецы, которые постоянно обитали в рудниках, были признательны группе Мятежников за защиту, которую они предоставляли, пока находились здесь. Скелет часто расспрашивал мастеров, не видел ли кто в округе уроженцев Селиреста, но все отвечали отрицательно. Сотромиль так до сих пор никого и не встретил, кто мог бы рассказать ему о текущем положении дел на родине. Это расстраивало Сотромиля.

Мятежники поделились, что чернокнижники и работорговцы очень активно угоняют жителей королевства в рабство, одурманивая зельями счастья, загоняя в долги или откровенно похищая. Вот только где же все эти рабы? Если никто из них до сих пор не попал к Мятежникам, значит до сих пор никому не удавалось сбежать. Это тревожило Сотромиля. Ему хотелось провести разведку и выяснить, куда подевалось столько рабов, которых угнали из королевства, но он не представлял откуда эту разведку начать.

Между чернокнижниками и Селирестом уже несколько лет шла холодная война. Она началась с тех пор, как Змее сделали заманчивое предложение в обмен на защиту от вторжения со стороны некромантов. Змея получила огромное количество редких и ценных ресурсов, но самое главное, она выяснила, как Селирест производит мед.

Сотромиль очень удивился, когда узнал, что такая безделица оказала столь большое влияние на военно-политический курс в среде чернокнижников. Но дело заключалось вовсе не в том, что жители Тундры любили сладости, а в огромном потенциале, который таился в маленьком жужжащем насекомом в черно-желтую полоску. Змея безумно хотела заняться разведением и химеризацией пчел. Но как бы она ни старалась, у нее не получалось разводить их в Тундре, и она начала медленную, но настойчивую экспансию на юг, пока без прямого вторжения, но все понимали, что открытая война – это лишь вопрос времени.

Теплый климат всегда манил уставших от холода северян, а теперь, когда в этом появилась еще и производственная потребность, борьба за территории стала неизбежной. Сотромиль не знал, как ему реагировать на это. Он искренне радел за победу королевства, но что он мог сделать отсюда? В Селиресте, судя по всему, ему будут не рады, а как помочь соотечественникам, угодившим в лапы к работорговцам, он не представлял. Друзья поддерживали его и старались приободрить, но понимали, что одними утешениями Сотромиль не удовлетворится.

Накопав достаточно золота, Сотромиля уложили в обсидиановую купель, заполненную жидким золотом. Хоть Сотромиль и не имел плоти, был не способен испытывать физическую боль и точно знал, что его кости не обратятся в прах от этой процедуры, ему все равно было страшно. Когда череп погрузился в жидкое золото, он с удивлением обнаружил, что может смотреть сквозь него, пусть и не так отчетливо, как сквозь чистую воду. Очертания и образы были видны ему сквозь толщу жидкого металла. Скелет наблюдал, как друзья склонились над купелью, готовые помочь ему, если что-то пойдет не так.

Но ничего непредвиденного не произошло. Сотромиль сел, потом встал на бортик, подождал, пока золото застынет на ногах и вышел из купели.

– Как я выгляжу? – спросил он товарищей.

– Честно говоря, не очень, – признался Даральза. – Тебя бы отполировать.

Зеркал здесь не было, так что Сотромиль рассматривал себя по мере возможностей и полагался на описания своих друзей. Просто расплавленное золото выглядело не так симпатично, как Сотромиль себе представлял. Некрасивые оплывшие формы, совсем слабый блеск, неравномерность покрытия. Предстояло еще много работы, если Сотромиль хотел добиться того вида, о котором фантазировал.

Это заняло некоторое время, но Мятежники могли себе позволить побездельничать, каких-то чрезвычайно важных задач перед ними сейчас не стояло. Говоря откровенно, противники рабства пребывали в затянувшейся растерянности и их действия чаще всего имели импульсивный характер, далекий от какой-то вдумчивой стратегии.

Отполировавшись и заблистав, Сотромиль отправился опробовать новые возможности своего тела. Как и ожидалось, он мог беспрепятственно нырять в кислоту. Плавать он, правда, не мог ни в кислоте, ни в воде, его кости моментально тонули, как бы он ни старался удержаться на плаву, но перед ним и не стояло такой задачи. Он спокойно опускался на дно кислотных гротов и шел пешком. Множество таких тайников, недоступных большинству жителей Гнили, оказались скучными и почти пустыми, но все же пару раз добыча порадовала.

В одном из гротов Сотромиль нашел разбросанные доспехи с гравировкой в виде звезды в обрамлении крыльев. Здесь же лежали кости, судя по всему, обладателя доспехов. Паладин смог попасть в грот, но по каким-то причинам не смог выбраться. Что здесь произошло, Сотромиль затруднялся определить; кости целиком заросли бурой гнилью; было непонятно, как именно умер паладин и почему в момент смерти он не был одет в латы; припасы, в том числе и записная книжка, где рыцарь мог оставить последние заметки, - все истлело. Кроме бурой гнили здесь виднелись незнакомые виды плесени и кое-какие грибы.

Рассказав друзьям о находке, Сотромиль услышал предположение, что паладина загнали в этот грот и не дали ему выбраться, чтобы похоронить вместе с ним проказу, которая уже некоторое время терроризировала окрестности. Сотромиль слышал о ней. Какая-то проклятая лепра, по слухам распространяемая могущественным демоном, поразила континент. В то время, как на юге людям удалось найти лекарство, на севере все справлялись, как могли. Кто побогаче покупал лекарство у контрабандистов, кто победнее, надеялся лишь на крепкое здоровье.

Сотромиль испытывал недовольство оттого, какое отношение сложилось в Гнили в отношении паладинов, по его мнению, это было совершенно незаслуженно. Но в данном случае, это вероятно было оправдано. Зачем посещать город, у которого нет доступа к лекарству, зная, что ты являешься разносчиком заразы? Зодкен сказал бы, что паладин сделал это нарочно, в надежде заразить ненавистных темных магов. Даральза же считал, что далеко не все жители королевства имели доступ к исцелению, как думали многие на севере.

– В Бальтоше никто не болеет, хотя туда постоянно прибывают рабы, многие из которых, я уверен, заразны. У них есть лекарство. Не даром Бальтош называют столицей алхимиков. А демон, под контролем которого находится город, их покровитель, – высказал свои мысли рыцарь. – Вот только аристократы Бальтоша не торопятся делиться секретом с остальными, за лечение придется дорого заплатить. Предполагаю, что в Селиресте сложилась похожая ситуация. Север или юг – люди везде одинаковые.

– Бальтош… – протянул Сотромиль задумчиво.

Он так много слышал об этом городе, но видел его лишь издали, и то пару раз. Место прекрасное и страшное одновременно. Царство экстаза, империя демона удовольствия, дарующего наслаждение в обмен на полное порабощение. Для тех, кто жил в подземелье и видел только жестокость охотников на людей, каннибалов и работорговцев, забытье в наркотическом угаре было единственным способом ощутить хоть что-то похожее на счастье. И коварный демон активно пользовался этим.

Демона звали Штрабатри. Люди описывали его как пунцового змея невероятной длинны, почитатели считали его щедрым и мудрым, ненавистники – жадным и подлым. Сотромиль был склонен согласиться с последними. Змей достиг такого уровня могущества, что потеснил даже свою прародительницу – королеву чернокнижников Змею. Противостояние кобры с гадюкой одновременно пугало и веселило общественность. Никто не беспокоился о том, кто победит, оба являлись ужасными и отвратительными лидерами, оставалось только наблюдать и делать ставки.

– Я бы хотел побывать в Бальтоше, – высказался Сотромиль.

Это было интересное предложение. На входе в Бальтош каждому вручалось так называемое приветствие Штрабатри. Набор разных наркотиков, которые посетитель города обязательно должен был принять перед входом. Отказ считался глубочайшим оскорблением щедрости лорда, и бестактный гость наказывался за это. Но они не подействуют на Сотромиля.

– Поговори с Зодкеном, я думаю, он сможет найти тебе достойное применение в городе, – предложил Даральза.

Энтузиазма предложение у Сотромиля не вызвало, он не ладил с Зодкеном. Лидер Мятежников все глубже погружался в безнадегу и ненависть к Селиресту, что ранило Сотромиля. Даральза знал это, но очень хотел, чтобы эти двое помирились, он все еще лелеял надежду на то, что Зодкен оправится после пережитых потрясений.

Осмотрев все ранее недоступные участки подземелья, группа направилась обратно в логово Мятежников. Все разжились добром, обшаривая заброшенные гроты, вытаскивая ценные вещи при помощи свитка телепортации, позаимствованном у одного из бригадиров.

Когда они получали этот свиток, Даральза настоятельно просил бригадира не распространяться о том, для чего они его берут. А когда настала пора возвращать его, рыцарь попросил уже своих спутников помалкивать о том, где они были, чем занимались и откуда все это добро. Никто не задавал вопросов, все понимали, к чему это все. Чтобы Зодкен не закатил истерику на почве ревности. Ему и так казалось, что каждый второй в его окружении предатель или нахлебник, и любая потеря в значимости казалась ему критической. Будучи почти единственным, кто мог совладать с кислотой, он очень дорожил своими уникальными талантами, поговаривали даже, что он собственнолично выживал морозных магов из рядов Мятежников, чтобы быть единственным и уникальным специалистом, в котором фракция остро нуждалась.

Попытки соблюсти конспирацию провалились. Зодкен был безумен, но не глуп, он догадался обо всем сам, стоило ему только взглянуть на преобразившегося скелета. То, что логово значительно пополнило список имущества, так же не являлось для него секретом. Маг холода встретил друзей взглядом полным укора.

Сотромиль ожидал, что спутники попытаются утешить недовольного товарища, но Даральза повел себя на удивление грубо.

– Хватит корчить гримасы, – бросил он вместо приветствия. – Это было совсем не сложно, ты бы мог сделать это сам уже давным-давно, но ты годами просиживаешь задницу здесь!

– У меня дела. Если ты пришел поглумиться, не трать мое время. Если тебе нужна помощь, впредь ищи ее в другом месте, – холодно отозвался колдун.

Даральза фыркнул, но не стал развивать спор. В спальне было много людей, и ни у кого не имелось желания лишний раз демонстрировать на всеобщее обозрение распри между лидерами фракции.

Выпив мшистого чая и чуть остыв, старые друзья снова заговорили, и в этот раз они были куда более сдержаны, одновременно осознав, как неприемлема их грызня на публике.

– Сот хочет в Бальтош, – сказал Даральза. – Планирует поискать там соотечественников. Будут какие-нибудь сопутствующие поручения?

– Лекарство, нам очень нужно лекарство, – угрюмо протянул маг.

Почти единственным средством против проказы для жителей Гнили являлась изоляция и, как ни странно, бурая гниль. Но это были лишь средства сдерживания, а не исцеления. Заболевших загоняли в гроты, из которых запрещали выходить, пока человек не выздоровеет или не умрет. Погибшие в Гнили не пускали заразных спор, их тела пожирала бурая гниль, не позволяя лепре распространяться вместе с трупными миазмами. Но город все равно нес ощутимые потери из-за болезни.

Мятежники пытались договориться с контрабандистами из Селиреста, но те досадливо покачивали головами и жаловались на то, что рецепт лекарства оказался в лапах религиозных фанатиков, которые в обязательном порядке требовали примкнуть к их культу, чтобы получить исцеление. Все, что удавалось украсть у алхимиков, поклонявшихся новому богу, отрывали с руками, не позволяя ни капле дойти до Тундры.

– Все-таки есть у Селиреста какие-то проблемы с фанатизмом, – едко заметил Зодкен в тот день, когда эта тема обсуждалась особенно горячо.

Сам Сотромиль с контрабандистами общался редко, но те скорее подтверждали злые слова Зодкена о королевстве, что крайне расстраивало его. Очень хотелось найти проблеск надежды на то, что все не так плохо, как говорит язвительный колдун. За надеждой он и порывался отправиться в Бальтош.

Это было опасным предприятием. Противники рабства взаимодействовали с информаторами, которые уже давно проживали в одурманенном городе, но те не были членами группы Мятежников, и требовали плату за услуги. Если Мятежники и пытались отправить в город собственных разведчиков, те быстро сходили с ума или пропадали. А Сотромиль был неподвластен тем бедам, которые обычно губили разведчиков, и даже Зодкен не посмел бы упустить такое преимущество.

Решение было принято. Скелет направился в Бальтош. Товарищи сопровождали его лишь до причала на Ониксе. Небольшой придаток к величественному городу был наполнен разномастной толпой, поверхность реки едва можно было разглядеть из-за количества лодок на ней. Кто-то отплывал из Бальтоша, кто-то прибывал. Распрощавшись со спутниками и пообещав им поберечь себя, Сотромиль зашагал к главным воротам.

Бальтош не имел каменной стены, ее роль выполнял полупрозрачный магический барьер, сквозь который было отлично видно красочную и блестящую роскошь города чернокнижников. Просторная брешь в магическом куполе располагалась меж двух колонн, простирающихся от пола, выложенного гранитной инкрустированной плиткой, до потолка, покрытого переливающимся хитином.

Сотромиль задавался вопросом, видит ли он этот город так же, как и все прочие люди? Его зрение имело ряд отличий от естественного. Зная чернокнижников, можно было предположить, что ни следа иллюзий или каких-либо еще способов обмана чувств здесь не присутствовало: город был действительно настолько сказочным, насколько мог видеть Сотромиль. Потому что чернокнижники ценили не саму красоту, а затраты и жертвы, которые были принесены ради нее.

Если некроманты стремились к сдержанному лаконичному изяществу при создании восхитительных костяных городов, находя прекрасное в мастерстве, а не в богатстве, то чернокнижники стремились делать все с максимально доступными излишествами. Количество погибших при возведении постройки рабов было объектом хвастовства, а не огрехами планирования, в число погибших зачислялись не только строители, но и все те, кто добывал и перевозил материалы.

Эти садистские наклонности пришли вместе со Змеей и ее алхимиками, жадными до власти, полными зависти и бахвальства. Красоты, созданные ценой десятков тысяч смертей, являлись попыткой померяться с некромантами в мастерстве, искусстве, власти, богатстве и авторитете. Некроманты, кажется, игнорировали эти смешные потуги, но чернокнижники, очень долго жившие в Тундре на правах второго сорта, так отчаянно жаждали признания со стороны старших коллег по магическому ремеслу, что никак не могли остановиться и все больше и больше утопали в зверствах ради демонстрации своего превосходства.

Все это Сотромилю лишь предстояло во всех самых глубоких деталях узнать у жителей города, которые оказались в эпицентре садистской вакханалии. А пока его встречали привратники и решали, пропустить его или нет. Боевые маги без какой-либо униформы в количестве около десятка человек. Сотромиль и не понял бы, что это стража, если бы не видел, как она останавливает прочих гостей города.

Основной задачей привратников было обеспечение безопасности, недопускание в город персон нон-грата, а также контроль за принудительным угощением подарками Штрабатри. Сотромиль видел, как гости послушно принимают снадобья, которые вручали привратники, доставая из тайника, встроенного прямо в арку ворот.

Когда очередь дошла до Сотромиля, его спросили кто он, откуда и зачем пришел. Скелет сказал, что он осознавшая себя нежить, ищет подобных себе, чтобы понять собственную природу.

– Опять мертвец, откуда они лезут? – протянул привратник.

– Вы уже встречали таких же, как я? – удивился Сотромиль, он был весьма заинтересован.

– Обычно их привозят рабовладельцы, ты первый, кто пришел своим ходом. Но раб ты или нет, это не освобождает тебя от щедрости Штрабатри. Хотя бы сделай вид, что проглотил это.

Сотромиль в растерянности посмотрел на снадобья пару секунд, потом неловко засыпал в рот. Пилюля выпала, порошок рассыпался, жидкость пролилась. Выглядело очень глупо, и стражники понимали это, на их лицах отчетливо проступало раздражение от необходимости следовать протоколу приветствия даже в столь нелепых ситуациях.

– Все, катись! – поторопил скелета один из привратников и толкнул в сторону города.

Сотромиль вытер лицо платком и прошел через ворота. Он с интересом присматривался к тем, кто прибыл чуть раньше него. Кто обладал достаточными магическими навыками, немедленно очищали тела от отравы, которой их напичкали. Но находились и те, кто был вынужден поддаться воздействию наркотико. Сотромиль видел, что у них приподнято настроение, но они без стеснения и без радости обсуждали предстоящую им ломку.

Сотромиль ожидал, что местные наркоманы могли бы курсировать через эти ворота бесконечным потоком, стремясь получить дармовые зелья, но как он выяснил позже, то, что раздавали на воротах, являлось сущей безделицей по сравнению с тем, чем пользовалось большинство жителей Бальтоша. Наркотическая культура, которая не просто царила, а насаждалась, была чудовищной. Для горожан бесплатные подарки Штрабатри являлись бесполезным мусором, такие слабые средства не спасут их от ломки и не принесут счастья.

Почти любое действие в городе сопровождалось приемом наркотиков, каждая трапеза, любой праздник, светский прием, ритуал - что угодно. Вся пища и вода намеренно отравлялись разного рода дрянью. Даже чтобы попить воды, приходилось выбирать, у какого торговца ее купить: у того, кто подсыпает нечто бодрящее, или у того, кто подсыпает нечто успокаивающее. Доступ к чистой воде считался огромной привилегией и на нее могли рассчитывать только весьма высокопоставленные алхимики.

Контроль за чистой водой был таким же строгим, как контроль за наркотиками в Селиресте. Даже те, кого считали местной аристократией, не могли получить ее, если она не была нужна им для алхимических изысканий. Некоторые умельцы могли очищать воду от примесей, но это каралось и считалось несанкционированной алхимией. Все алхимики служили Штрабатри, те, кто отказывался, отправлялся к демону на съедение.

Это был очень странный город. Сотромиль привык к тому, что все самое лучшее в городе, все сливки общества, весь культурный потенциал располагался ближе к центру. Бальтош был устроен по-другому, именно на периферии располагались все самые важные и знаковые строения, именно ближе к стенам города стремились селиться местные аристократы и самые могущественные маги, в центре же разросся сплошной массив запутанных каменных трущоб. Ни площадей, ни проспектов, ни значимых ориентиров, никаких грандиозных построек, сплошная сеть туннелей и нагромождение самодельных домиков из камня и мусора. За огромной красочной ширмой скрывалось гнилое сердце Бальтоша, уродливое, зловонное и небезопасное.

В центре города располагались лепрозории – огромные зарешеченные ямы, куда насильно загонялись больные. Некоторые не переживали сбрасывание в яму, неудачное приземление могло быстро поставить точку в жизни заболевшего. Но никого это не волновало. В центре города всех интересовало только одно: как спастись от ломки, которую называли гневом Штрабатри. Считалось, что, если ты не потрудился достаточно, чтобы получить его дары, значит ты заслужил наказание.

Наблюдая за лепрозорием, Сотромиль понял, что люди пойдут на все, лишь бы избежать гнева Штрабатри. Ломка была так мучительна, что некоторые разбивали головы о стены ямы. Оказавшись в изоляции и без шанса раздобыть наркотики, люди неминуемо страдали от ломки, и никто не стремился им помогать. А ведь некоторые из больных имели шансы справиться с болезнью. Не часто, но находились люди с достаточно крепким здоровьем, чтобы победить проказу. Но местные санитарные меры не оставляли им ни шанса.

Когда лепрозорий заполнялся трупами, погонщики загоняли туда своих ручных червей, те пожирали мертвечину и отправлялись дальше заниматься своей привычной работой – расширять сеть запутанных туннелей чернокнижников, разведывать возможные месторождения ценных минералов, чистить выгребные ямы, производить новых червей. Эти черви были специально выведенными химерами, которые являлись залогом процветания Бальтоша и царства чернокнижников в целом. Змея вывела этих тварей, и очень ими гордилась.

Мастерство Змеи и ее учеников в области химеризации и алхимии кардинально изменили подземелья, в городе ее чтили за эти изменения, искренне считая, что она сделала жизнь людей лучше. То, что она являлась тираном, считающим человеческую жизнь жалким пшиком, никого не волновало, в Тундре все правители были такими, эта мысль засела в подкорке у множества поколений, они не видели причин, почему могущественный маг должен вести себя иначе. Если бы кто-то из простолюдинов вдруг обрел могущество господина, то вел бы себя точно так же, как и тираны-чернокнижники.

Сотромилю было трудно это принять. Он продолжал поиски соотечественников, но все не находил. До него доходили слухи о том, что их привозили, но быстро разбирали, искать их следовало либо на производствах, либо в домах знатных горожан, где они обычно работали прислужниками.

Попытки обрести доступ к лекарству ни к чему не приводили. Сотромиль лишь выяснил, что Селирест пострадал гораздо сильнее, чем Тундра. Бальтош был заражен из-за завоза прокаженных рабов. Постепенно проказа поражала и Белый Город, принадлежавший некромантам, но тем было проще справиться, ведь у них имелись наготове запасные тела. Среди чернокнижников возможность переродиться являлась роскошью, некроманты ревностно оберегали свои знания о бессмертии. Получить эти знания удавалось только чернокнижникам, которым посчастливилось поработить некроманта, способного провести сложную процедуру, затем сломить его и заставить сделать ее. В процессе нужно было не допустить самоубийства некроманта. Конечно, задачка не из простых, но палачи Бальтоша умели сводить с ума даже древних темных магов, заставляя их подчиняться любым приказам.

Разлад между некромантами и чернокнижниками нарастал, Сотромиль застал самый разгар этой дипломатической катастрофы. Чернокнижники часто порабощали некромантов, у которых имелись родственники, друзья и деловые партнеры в их родных костяных городах, и это неминуемо приводило к конфликтам. С приходом в Бальтош проказы ситуация обострилась, так как потребность в перерождении возросла.

Сотромиль поражался тому, что темные маги даже не искали лекарство, они были больше заинтересованы в собственном спасении от смерти; что будет с остальными, их не волновало. И это наводило не неутешительный вывод: аристократы Бальтоша не обладали тайной исцеления, а значит, миссия, которую поручил Сотромилю лидер Мятежников, невыполнима.

Несмотря на это, Сотромиль задержался в Бальтоше. Иногда он покидал город, чтобы встретиться с приятелями в порту, там они обменивались новостями и планами. Но во время одной из таких встреч, Сотромиля встретили далеко не друзья. Позолоченный скелет в пестрых одеждах легко привлекал к себе внимание и врезался в память, Сотромиль не подозревал, но за ним следили уже довольно давно. Посетив условное место, Сотромиль не обнаружил ни Даральзы, ни его привычных спутников. Он занервничал, подошел к хозяину трактира, тот шепнул ему, что его товарищи что-то заподозрили и спешно ушли.

Когда скелет вышел, его подстерегла группа чернокнижников, они не дали ему пройти, сразу же сковали магией и без лишних слов запихали в клетку. Сотромиль нервно осматривался, пытаясь понять, попались ли и его друзья тоже, но он их так и не увидел: похоже, им удалось вовремя сбежать. Сотромиль не стал оказывать сопротивления, ему было не по силам справиться с несколькими боевыми магами, оставалось лишь уповать на удачу или помощь друзей.

Сотромиля долго таскали по Бальтошу, оставляли в рабских помещениях то тут, то там, в конце концов его привели к какому-то местному аристократу, который вытащил его из клетки.

– Тебя знают под именем Сотромиль, верно? – спросил незнакомец.

Роскошно одетый толстый человек, чье здоровье было явно подкошено постоянным наркотическим отравлением, вызывал впечатление прилежного служителя Штрабатри. Так и оказалось. Он был одним из самых приближенных его дворян: Сотромиль узнал это после того, как подтвердил свое имя и услышал, что находится непосредственно во дворце властителя города. Сотромиль счел примечательным, что аристократ охарактеризовал Штрабатри именно так, хотя формально Бальтош принадлежал Змее.

Сотромиль занервничал еще сильнее, когда узнал, что Штрабатри лично хочет его видеть. Но он был вынужден признать, чего бы демон от него ни хотел, придется покориться его воле. Поняв, что пленник намерен вести себя покладисто, аристократ сопроводил его в катакомбы дворца, словно гостя. Ни цепей, ни ошейников – все это было излишне, место так хорошо охранялось, что любая попытка бегства была обречена на провал.

Глубочайшие туннели, проложенные под Бальтошем, устремлялись к одному большому залу. Аристократ вел Сотромиля именно туда, в лежбище Штрабатри. Он шел уверенно, его сопровождала парочка телохранителей, все они знали подземелья, как свои пять пальцев. Очередной туннель закончился переливающейся решеткой, в металлических прутьях которой словно была заключена радуга. Волшебный светлячок заставлял ее сиять и это зрелище на миг заворожило Сотромиля, но вскоре решетка поднялась и пленитель сделал приглашающий жест, позволяя скелету пройти дальше.

Сотромиль не стал тянуть. Огромный округлый зал, от пола до потолка выложенный драгоценными камнями невероятных размеров и освещенный светом, исходившим от некоторых из них, был целиком заполнен грандиозной демонической тушей, на фоне которой Сотромиль выглядел мелкой букашкой. Штрабатри переливался всеми оттенками красного и фиолетового, словно все блестящее роскошество Бальтоша воплощенное в едином демоническом существе, самая цветастая галлюцинация объединенного разума его одурманенных жителей, на которую Сотромиль смотрел сквозь алую призму. Чешуя меняла окрас в зависимости от того, с какой стороны на нее падал свет, а учитывая, что демон постоянно двигался, его тело превращалось в пунцово-пурпурный калейдоскоп и празднество бесконечного блеска.

Скелет не знал, что человеку было почти невозможно остаться в сознании при виде демона-змея, обычно люди страдали от сильнейшего головокружения, тошноты или даже падали в обморок – настолько невыносим для смертных вид владыки Бальтоша. Сотромиль же хоть и был поражен увиденным, мог наслаждаться зрелищем без каких-либо неудобств. Несмотря на негативное отношение к Штрабатри, он не мог не признать, что это было самое восхитительное из всего, что он видел в жизни.

Голова змея вынырнула из извивающихся недр собственного тела и приблизилась к Сотромилю. Тот ощутил, как демон бесцеремонно копается в его воспоминаниях. Некоторые из них были болезненными, и Сотромиль непроизвольно попытался защититься, но демон был сильнее. Сотромиль снова увидел и свою смерть, и свое возрождение, и свое порабощение, и годы рабства, в какие-то несколько минут он вспомнил все, что с ним происходило за всю долгую жизнь. Он закричал и упал на пол. Едва ли ему хоть раз в жизни было настолько же плохо. Если бы он мог плакать, те рыдал бы навзрыд, но вместо этого он лишь покачивался из стороны в сторону, обхватив голову руками.

– Ты не тот скелет, который мне нужен, – недовольно прошипел демон.

Сотромиль все еще пытался справиться с потрясением и не видел, как цветастая гримаса змея преисполнилась задумчивости.

– Но ты все еще можешь быть мне полезен, – снова заговорил он.

Сотромиль слышал его негромкий бархатистый голос в своей голове, он мог бы охарактеризовать его, как убаюкивающий. Это помогло ему успокоиться и собраться с мыслями.

– Можно было просто спросить, я бы все рассказал, – простонал Сотромиль. – Я не настолько глуп, чтобы врать владыке Бальтоша.

– Ты недооцениваешь, насколько искусны могут быть люди во лжи и притворстве, – ответил демон.

Тот факт, что Штрабатри видел в нем человека, слегка польстил Сотромилю.

– Ты искал другой скелет? – уточнил он, его эта деталь весьма заинтересовала и врезалась в память даже сквозь шок.

– Это не тот скелет, которого ищешь ты, – ответил Штрабатри, – а просто шпион, который притворяется таким же, как ты, живым и разумным, но на самом деле он - мертвая марионетка в руках некромантов.

Очередное разочарование, Сотромиль понурился.

– И что же теперь, раз я не нужен тебе? – с тревогой спросил он.

– Ты связан с Мятежниками, и у меня есть кое-что для тебя, – удивил его демон. – Ты уже знаешь о том, что Змея стала обузой для меня. Я буду счастлив, если она не переживет войну с Селирестом. Я бы мог натравить на нее кого-то из своих слуг, но тогда они получат доступ к ее богатствам, тайникам, секретам, рабам и пленникам. Мятежники могут весьма облегчить ее устранение, так как не заинтересованы в присвоении ее имущества и регалий.

После этих слов Сотромиль снова ощутил вмешательство в свое сознание, но теперь Штрабатри не рылся в чужих воспоминаниях, а делился своими. Сотромиль увидел чужими глазами тайники, один в Бальтоше, один во дворце Змеи, один на дне Оникса, витиеватые туннели, явно выкопанные червями, вели к одному и тому же месту, где хранились запасные тела для Змеи. Колыбели с телами разных возрастов – от младенца до зрелой женщины. Все эти тела постепенно старели, так что Змее приходилось поддерживать запас. В зале перерождения было отведено местечко, где проводили свои дни порабощенные некроманты, большинство из них сидели без дела, только один ходил по залу и осматривал тела, выполнял магические манипуляции и ухаживал за безвольными тушками.

Подвешенные в невесомости тела было не сложно обслуживать, управился бы и один некромант, но рабы – не просто средство поддержания бессмертия Змеи. Они – отобранные у кого-то трофеи. Некроманты ходили по рукам аристократов Бальтоша и в конце концов оказались во владении Змеи. Все они давно выжили из ума, кто-то страдал от нервных тиков, кто-то был скован во избежание членовредительства, кто-то угрюмо смотрел в одну точку полным безнадеги и обреченности взглядом.

Наблюдатель, глазами которого Сотромиль видел происходящее, подал голос, и скелет с удивлением осознал, что это Змея, Штрабатри делился с ним воспоминаниями о событиях, которые происходили до его сепарации от прародительницы, когда чернокнижница и демон все еще делили одно тело на двоих.

– Эту уже можно выкинуть, – сказала Змея некромантам, указав на самое старое тело.

Чернокнижница сделала жест рукой и чары на кандалах некромантов прервали свое действие. Те начали неторопливо утилизировать тело, быстро разлагая его и сливая сквозь канализационные решетки жидкий гнилой фарш, а кости измельчая в порошок и отправляя следом. Змея же подошла к постаменту, на котором покоилась филактерия, сюда должна будет прибыть ее душа после смерти, а некроманты должны будут поместить душу в новое тело. Переливающийся камушек чуть меньше яблока, Змея магическим образом проверила его работоспособность – все в порядке. Из чужого воспоминания Сотромиль почерпнул информацию о том, что филактерия у Змеи имелась только одна. Демон специально обратил внимание гостя на этот нюанс.

После того как некроманты закончили избавляться от тела, Змея сообщила им, когда у нее будет время заняться созданием нового, а потом снова активировала антимагические кандалы и покинула зал. Она воспользовалась секретным туннелем, который начинался на дне Оникса, большая часть этого туннеля была затоплена, но для опытной колдуньи это не являлось проблемой, она умела настраивать магическое дыхание, а в своем змеином костюме она отлично плавала.

Сотромиль знал, почему она не использовала телепорт, чтобы посетить тайник с бессмертием. Это была не только ее проблема, а всего Бальтоша. По магическому следу, который оставался в эфире после телепортации, можно было найти много интересного, и в Бальтоше кое-кто активно промышлял этим, охотники за информацией и обычные воры наживались на чужих тайниках. Так как подобный метод перемещения использовался только богатыми господами, в местах, которые они посещали, было чем поживиться.

Штрабатри показывал Сотромилю подводный путь во всех подробностях, намекая, что именно этот туннель самый подходящий для проникновения. Сотромиль тщательно запоминал, он уже понял, чего хочет демон: чтобы зал перерождения Змеи был тайно испорчен так, чтобы до кульминации войны Змея ничего не заподозрила.

Когда видение развеялось, Сотромиль вновь увидел перед собой Штрабатри и снова обомлел от его неземных красок, демону пришлось подождать пока скелет осознает, где находится и вернет самообладание.

– Полагаю, Мятежники заинтересованы в смерти Змеи не меньше, чем я. В ваших же интересах потрудиться над ее кончиной. Но если вы не справитесь, меня это не расстроит. Я не рассчитывал, что в мои руки попадет один из вас, но не намерен упускать такую возможность. Может быть, что-то из этого и выйдет. Ступай.

Голова змея снова утонула в рубиново-аметистовых хитросплетениях длиннющего чешуйчатого тела, а Сотромиль направился к выходу. Там скелета встретил тот же самый аристократ и его телохранители, они не посмели ни о чем его спрашивать. Сотромиля спокойно отпустили на свободу посреди буйного роскошества лучшего района города.

Какое-то время Сотромиль осматривался, не веря в свою удачу. Только что его случайно поймали вместо кого-то другого, и ему, как снег на голову, свалился один из величайших секретов Бальтоша, который способен помочь Мятежникам раз и навсегда избавиться от ненавистной королевы чернокнижников.

Планы самих Мятежников были слегка поломаны из-за внезапного похищения Сотромиля, так что пришлось возвращаться в Гниль, чтобы воссоединиться со своими соратниками. Даральза был уверен, что Сотромиль в плену. Поэтому он вернулся в убежище, как только намек на опасность замаячил на горизонте. Глупо губить весь отряд в стычке со стражей Бальтоша ради одного разведчика.

Для Сотромиля вернуться в Гниль в одиночку оказалось задачей не из легких, ведь он был совсем один, не владел магией и не имел достаточного богатства, чтобы нанять охрану. Его единственным преимуществом было отсутствие потребности в пище, воде и отдыхе, поэтому он придерживался предельно осторожной и выжидательной стратегии при передвижении по подземельям чернокнижников и по Тундре.

Большую часть времени он шел в нужном направлении, в подземельях он пару раз заплутал, но смог все же найти выход на поверхность. Его вид отпугивал многих потенциальных грабителей или охотников за рабами, его принимали за могущественного лича. Каннибалы тоже были не заинтересованы в нем по очевидным причинам. Отряды же, которых Сотромилю действительно стоило опасаться, обычно были довольного большими и заметными, так что при виде их Сотромиль закапывался под землю и ждал пока опасность минует.

Придерживаясь своей незамысловатой техники безопасности, Сотромиль потратил много времени в дороге, но все же добрался до Гнили. Ему на радость к тому моменту, как он вышел на поверхность, началась зима и распугала большую часть тех, кто мог представлять угрозу. Скелет же неутомимо прорывался сквозь снег и бури, справляясь со скукой размышлениями о том, как наилучшим образом распорядиться полученной от Штрабатри информацией.

Глава 5

Сотромиль испытал невероятное облегчение, когда на горизонте наконец-то показался океан. Осталось совсем немного, по крайне мере, по сравнению с тем, что он уже прошел. Он не знал, но уже на этом расстоянии можно было ощутить вонь, исходящую от Гнили. Подземный вход в город местами обледенел, но внутри все еще было достаточно тепло, люди грелись при помощи магического огня, а остатки тепла, растворяющиеся в недрах уродливого города, помогали выжить тем, кто мог полагаться только на теплую одежду и личную выносливость.

Возвращение домой радости принесло мало. Гниль – плохое мест для жизни. Сотромиль испытывал лишь облегчение оттого, что его унылое путешествие закончилось. Кое-кто из местных узнавал его, и скелет с удивлением обнаруживал, что ему здесь рады. В Гнили он имел репутацию защитника и борца с беспределом. Он и не заметил, как обрел этот статус. Лишь после долгого отсутствия в городе он заострил внимание на этом нюансе, что было приятно.

До убежища Мятежников он добирался в компании местных горожан, заинтересованных тем, где он был, чем занимался и что намерен делать теперь. Хороших новостей Сотромиль не принес, так что он отвечал уклончиво и неопределенно, сводя все к тому, что проводил разведку в Бальтоше, но попался в плен и теперь, когда ему удалось сбежать, хотел показаться соратникам на глаза.

Даральзы в убежище не было, зато там обнаружился Зодкен в окружении льстивой свиты. Стоило скелету предстать перед лидером – настроение у обоих сразу же испортилось. Сотромиль прочел в раздосадованном взгляде мага, что тот бы обрадовался, если бы новый приятель Даральзы никогда не вернулся, и Сотромиль все еще был жив лишь потому, что Зодкен не знал, как его по-настоящему убить.

– Докладывай, – повелительно произнес Зодкен, опуская приветствие.

Сотромиль помедлил какое-то время, решая, подыгрывать авторитету или осадить зазнавшегося лидера. Мятежники никогда не задумывались, как организация со строгой иерархией, но Зодкен не умел жить в иной парадигме. Трудно было винить в этом бывшего раба. По этой единственной причине Сотромиль решил не зубоскалить.

Скелет все же поздоровался и пересказал Зодкену все, что удалось выяснить в Бальтоше. Колдун расстроился отсутствию лекарства от проказы, но встреча Сотромиля со Штрабатри заставила приободриться.

– Ценная информация, – согласился он, – но я не уверен, что в этом конфликте нам стоит выбирать сторону демона.

– Разве мы планировали выбирать чью-то сторону? – удивился Сотромиль.

Разговор происходил в присутствии ближайшего окружения Зодкена и многих других Мятежников, которые отдыхали в спальном зале, те с интересом слушали, а Сотромиль внимательно наблюдал за их реакциями.

– Змея слабеет, теряет авторитет и позиции, – решил Зодкен объяснить свои сомнения, – но она не откажется от борьбы за власть. Ее особенно интересует юг. Она скорее уступит восток Тундры Штрабатри, а сама осядет на захваченных у королевства землях, и мы получим двух сражающихся друг с другом тиранов. А если мы позволим Змее умереть, то получим одного сверхмогущественного деспота, который далек от человеческих стремлений и амбиций. У Штрабатри нет никакой конечной цели, он воплощение бесконечной жажды власти, он лишь укрепит позиции работорговцев. Он точно не та фигура, которую мы хотим видеть на доске по итогу войны.

– А мы… хотим кого-то видеть на этой доске по итогу войны? – еще сильнее удивился Сотромиль.

Он не находил никакой выгодной комбинации, которую они могли бы провернуть с имеющимися ресурсами. Кто бы из владык подземелий не умер в этой бесконечной междоусобной грызне, Тундра вздохнет с облегчением, но вот Мятежникам едва ли станет легче в их борьбе. Речь не шла о том, чтобы получить выгоду, а лишь о том, чтобы хоть чуть-чуть преуменьшить царящее в Тундре зло. Если только Зодкен не преследовал какие-то свои цели, отличные от целей Мятежников…

«Он больше не один из нас», – понял Сотромиль, ощутив в Зодкене зарождающиеся амбиции. Лидер противников рабства больше не был борцом за свободу, теперь он видел себя очередной фигурой на доске, которая возомнила, что обрела достаточно могущества, чтобы влезть в борьбу за власть наравне с владыками чернокнижников.

Сотромиль оставил эти мысли при себе. Он осмотрел присутствующих, и те внимали речам Зодкена, словно мудрейшим проповедям. За время отсутствия Сотромиля в убежище многое изменилось.

– Когда вернется Даральза? – спросил скелет.

Он ощутил, как в его сторону метнулось несколько холодных взглядов, словно это имя было не принято произносить. Сотромиль предположил, что старые друзья снова поссорились, и Зодкен науськивал Мятежников против их главного защитника.

– Не знаю, он вечно где-то шляется, – недовольно отозвался Зодкен. – У тебя к нему какое-то дело?

– Просто хотел повидаться с другом, – ответил Сотромиль, пытаясь напомнить Зодкену, что кроме выживания, борьбы за власть и подковерных интриг в мире все еще оставалось место для такого простого чуда, как дружба, о существовании которой Зодкен явно начал забывать.

В ответ маг лишь развел руками и пожелал Сотромилю терпения, так как никто не знал, когда Даральза соизволит вернуться в убежище. Ждать пришлось не долго – всего пару дней. Кажется, Зодкен намерено преувеличил проблему с вечным бродяжничеством Даральзы, надеясь, что Сотромиль уйдет, и они не встретятся.

Даральза вернулся с группой освобожденных рабов, но без соратников. Отряд, который его сопровождал, уничтожили в ходе битвы. Пока ближайшие друзья и знакомые погибших предавались скорби, в том числе и сам Даральза, Зодкен позволил себе выразить раздражение по поводу того, что Даральза разбазаривает боевой потенциал Мятежников. Судя по всему, Зодкен воспринимал бойцов противников рабства, как личную армию. Даральза не зазывал людей под свои личные знамена, к нему присоединялись единомышленники, которые хотели задать работорговцам трепку, и ему было решительно непонятно, почему вдруг Зодкен счел, что может распоряжаться жизнью воинов.

Сотромиля позвали, как он и просил, когда Даральза прибыл в убежище, и скелет застал лидеров Мятежников в общей спальне за очередной перепалкой.

– Ты жив! – радостно воскликнул Даральза, моментально прервав ссору, как только увидел Сотромиля.

Они радостно обнялись и Даральза еще долго похлопывал друга по костлявому плечу, пока они обменивались приветствиями и любезностями. Зодкен смотрел на их воссоединение, как на угрозу, и это было заметно, но пока все игнорировали накал страстей, не желая портить маленький праздник.

Даральза и Сотромиль предпочли покинуть спальню и обсудить все накопившееся в менее людном месте. Даральза выслушал все тот же доклад, который был предоставлен Зодкену, а Сотромиль услышал печальное подтверждение своих подозрений – лидер Мятежников действительно постепенно захватывал власть над освободительным движением и пытался сжить Даральзу и Сотромиля со света.

– Я, конечно, хотел, чтобы к Зодкену вернулась прежняя решительность, но я никак не ожидал, что все обернется таким отвратительным образом, – признался Даральза.

Они посокрушались над их незавидным положением еще немного, а потом принялись обсуждать секрет, выданный им Штрабатри. Даральза был согласен с Сотромилем в том, что им следовало воспользоваться возможностью уничтожить хоть кого-то из владык чернокнижников, и его насторожило рвение Зодкена защищать Змею. Зодкену, по словам Даральзы, всегда было свойственно подхалимство, и кажется, окончательно похоронив Вовельвина, он решил подыскать себе нового кумира и господина.

Хоть сведения, полученные от Штрабатри, были невероятно ценны, их оказалось недостаточно, чтобы провернуть диверсию против Змеи. Просто вломиться в зал перерождения и все разгромить – это плохой план. Змея узнает об этом и восстановит тайник прежде, чем ввяжется в какую-либо конфронтацию.

Нужно тайком испортить тайник и дождаться пока Змея умрет по неосторожности, в результате заговора или в бою. Сотромиль и Даральза советовались с некромантом, который все еще работал на Мятежников, несмотря на все трудности, но, к сожалению, он не был настолько хорошим специалистом, чтобы незаметно вмешаться в работу системы перерождения. Он внес предложение влезть в тайник и переговорить с порабощенными некромантами, но Даральза отсек эту идею, будучи уверенным, что сломленные рабы скорее доложат обо всем Змее, боясь, что это ее проверка.

Дискуссия по поводу того, как лучше поступить, затянулась на долгие дни, было бы очень досадно ошибиться и упустить шанс избавиться от королевы чернокнижников раз и на всегда, поэтому с решительными действиями никто не спешил. Очередной разговор на эту тему оказался прерван, когда в логово Мятежников прибыли неожиданные гости.

В лабораторию некроманта, где велись споры о тайнике Змеи, вошел кто-то из Мятежников и позвал всех в общую спальню, он сказал, что к ним на огонек заглянула делегация из Селиреста. Сотромиль аж подпрыгнул от таких новостей.

До спальни шагали молча, не представляя, как прокомментировать такие известия, Сотромиль с Даральзой лишь обменивались ошеломленными взглядами. Когда они дошли до спальни, то застали там группу из троих паладинов, инквизитора и мага королевства, их испепелял взглядом полным ненависти Зодкен, судя по неловкости, повисшей в воздухе, переговоры еще не начались, так как лидер Мятежников не мог и слова проронить из-за гневной судороги, сковавшей тело.

Сотромиль с Даральзой поспешили протолкнуться сквозь толпу зевак, чтобы встать по обе стороны от Зодкена и чуть остудить его бешенство. Зодкен явно был не рад им, но по крайней мере он вышел из ступора. Справившись с первым наплывом эмоций, Зодкен потребовал, чтобы гости представились.

Сотромиль прислушивался с превеликим интересом, он слышал знакомые благородные фамилии, названия орденов, монастырей и академий. Для местного контингента аристократы из Селиреста казались излишне напыщенными, их длинные имена воспринимались как выпендреж и признак тщеславия, Сотромиль присматривался к публике и осознавал, что он здесь единственный, кто не питает к гостям из Селиреста неприязни.

Тем временем один из паладинов, на которого была возложена роль дипломата, пояснил цель их прибытия:

– Мы прибыли из Селиреста, чтобы обсудить возможное сотрудничество против нашего общего врага – работорговческой гильдии, – заговорил капеллан. – Мы с радостью выслушаем вашу цену за помощь в этой борьбе, а также претензии, которые у вашей компании имеются к ордену паладинов.

«Подвернулся шанс помириться!» – обрадовался Сотромиль. Он повернулся к Зодкену, желая намекнуть ему на это, но тот сделал отсекающий жест рукой в его сторону, требовательно призывая к молчанию. Скелет поразился и удивленно глянул в сторону Даральзы, но увидел и на его лице презрительную мину и недовольно прищуренный взгляд, направленный в сторону паладинов.

– А какого рода помощь вы рассчитываете получить? – поинтересовался Зодкен.

– Селирест не силен в вопросах диверсий. Ваш опыт очень пригодился бы во время грядущей войны. Ваш вклад в победу над Змеей и ее воинством стал бы отличным подспорьем для дальнейшей дружбы, орден готов к всяческому содействию в вашем, несомненно, благородном деле, но сначала нам нужно справиться с нависшей угрозой, – последовал ответ.

Зодкен надолго задумался. Сотромиль то и дело порывался высказаться, но осуждающие взгляды, полные яда, устремленные к нему со всех сторон, подрывали его уверенность. Он боялся совершить ошибку. Кроме Мятежников у него никого не было, и он страшно боялся рассориться с ними. Прямо перед ним стояли его соотечественники, встречи с которыми он так давно искал, но, к его великому сожалению, между ними ощущался куда больший барьер, чем между ним и Мятежниками.

Каким бы лояльным королевству он ни был, он все еще оставался нежитью из Тундры, а Селирест все еще являлся королевством, полным фанатиков и параноиков. Сотромиль оказался вынужден признать, что предпочел бы сделать ставку на Мятежников, так что умолк и понурился, боясь ляпнуть лишнего и спровоцировать всеобщий гнев в свою сторону.

Зодкен закончил с размышлениями и подал голос:

– Мы согласны на дальнейшие переговоры и, как вы выразились, дружбу, только при одном условии. Вы выдадите нам одного из вас, того, кто убил нашего лидера.

Сотромиль неодобрительно глянул в сторону Зодкена, он счел это условие очень глупым и оскорбительным. Паладины, однако, нисколько не обиделись, но совершенно не поняли, чего маг от них хочет.

– К сожалению, не имею представления, о чем идет речь, – признался капеллан.

– Чуть более тридцати лет назад от руки паладина вашего ордена пал наш возлюбленный лидер Вовельвин, он был нам как отец, и его смерть повлекла за собой череду трагических событий, которые поставили под вопрос само существование оппозиции работорговцам, – пояснил Зодкен, его голос надломился, когда он произносил это.

Дипломат воскликнул:

– Тридцать лет назад! Так, даже если и был такой паладин, он уже наверняка умер давно!

– Мне все равно, хоть с того света его доставайте, отродья! – взорвался Зодкен.

Колдун подался вперед в неконтролируемом порыве гнева, но Сотромиль с Даральзой вовремя ухватили его за руки. Даральза обратил внимание Сотромиля на себя и мотнул головой, призывая отвести Зодкена прочь отсюда, пока тот не полез в драку. Сотромиль кивнул и последовал задумке друга. Зодкен не сопротивлялся, буря эмоций сменилась бессилием и вялостью, он словно провалился глубоко в воспоминания и едва осознавал, где находится, а оказавшись в компании лишь ближайших друзей и вовсе распсиховался, кроя всеми известными ему оскорблениями паладинов, Селью и ее королевство.

Сотромилю хотелось вернуться в спальню, чтобы перекинуться парой слов с делегатами из Селиреста, но Зодкен не дал ему этого сделать, буквально набросившись на скелет и обвиняя его в предательстве, заговоре и коварстве, хотя говорил все это, явно не веря в собственные слова, а просто со зла.

В комнату стали подтягиваться верные подхалимы Зодкена, им удалось утихомирить расчувствовавшегося лидера и отцепить его от Сотромиля. Но к тому времени, как он вернулся в спальный зал, где проходили переговоры, делегатов там уже не было. Он хотел догнать их, но теперь уже его остановил Даральза.

– Сот, не надо, – тихо попросил он.

– Что не надо? – не понял Сотромиль, он и сам не вполне понимал, что собрался делать, и уж тем более не имел ни малейшего понятия, о чем подумал Даральза.

– Я понимаю, что память о родине очень дорога тебе, но все это не имеет смысла. Ты для них в лучшем случае никто, в худшем случае – враг. А если ты все-таки свяжешься с ними, остальные Мятежники возненавидят тебя, и тут тебе даже дружба со мной не поможет, – пояснил рыцарь.

Сотромиль видел сострадание на лице товарища, Даральза понимал, как Сотромилю тяжело, но все же он трезво оценивал ситуацию, и к его мнению следовало прислушаться. Скелет тяжело осел на пол в коридоре убежища, он был подавлен и растерян, а поведение Зодкена с каждым днем пугало его все больше и больше. Но все же он остался в Гнили, понимая, что временами будет вспоминать этот день и проклинать себя за то, что не догнал паладинов из Селиреста и не напросился пойти с ними.

Следующие несколько дней всем убежищем успокаивали Зодкена. Он часто бился в истериках и порывался куда-то бежать и кому-то мстить, временами он терпел флэшбеки, невольно возвращаясь в тот злосчастный день, когда Вовельвину прямо у него на глазах отсекли голову, Зодкен был так близко, но ничем не смог помочь.

Даральза тоже помнил тот день и не любил о нем говорить, только вздыхал и отворачивался, если кто-то спрашивал. На долгое время убежище погрузилось в уныние и скорбь. Когда же дела вернулись в норму, на повестке дня вновь подняли вопрос о том, как поступить с тайником Змеи.

Некромант Мятежников предложил поискать кого-то из родственников, порабощенных Змеей магов, чтобы заручиться их помощью. С этой идеей все согласились, магу вручили приблизительные портреты пленников и отправили в Белый Город. Именно там чаще всего встречались эксперты в области перерождения, на которых охотились чернокнижники.

Сотромиль и Даральза опасались покидать убежище. Кому-то нужно было создавать хоть какой-то противовес Зодкену, иначе тот окончательно превратился бы в местного гегемона и тогда не сносить головы его бывшим друзьям и соратникам. Попытки помириться не приводили к успеху, товарищи не могли понять почему, Зодкен наотрез отказывался восстанавливать некогда доброжелательные отношения и прятался за все пополняющейся свитой из льстецов и лизоблюдов.

Пока дожидались возвращения агента из Белого Города, Сотромиль и Даральза занимались все тем же, гоняли беспредельщиков, прививали беглым рабам дисциплину и хорошие манеры, собачились с Зодкеном, тренировали новых бойцов.

Сотромиль был жаден до любых слухов из Селиреста, и правдивых, и выдуманных. Ему все еще было трудно отделить зерна от плевел, так как нынешний Селирест кардинально отличался от того, каким он его запомнил, и во многие вещи он не мог поверить. Но он точно знал, что холодная война между Тундрой и королевством постепенно переходила в горячую и войска чернокнижников готовились к полномасштабному вторжению.

Подготовка, правда, оставляла желать лучшего. Чернокнижники постоянно грызлись друг с другом. Кроме того, Мятежники невольно подмочили репутацию Змеи, как надежного лидера, пленив некоторых ее важных вассалов для защиты Гнили. Змея не решалась атаковать город, но и угомонить рассерженных аристократов, потерявших родных и близких таким постыдным образом, она никак не могла. В ее сторону летели обвинения и оскорбления, и если бы Штрабатри не помогал ей временами приструнить особо дерзких придворных, то ее бы уже давно стерли в порошок.

Эта война была для Змеи очень важна. Ей стало небезопасно оставаться на востоке Тундры, и она очень хотела переехать на юг, но вассалы не оказывали ей должной поддержки и не спешили делиться военными ресурсами. А началось все с каких-то жалких пчел!

Позиции Змеи чуть укрепились, когда она успешно разгромила Ятрич. Защитники города-форта не продержались и нескольких часов. Для Сотромиля эти известия стали ударом, он вновь начал порываться вернуться в Селирест, желая помочь королевству, но он не знал, чем именно он мог быть полезен. Даральза призывал его остаться и дождаться возвращения их некроманта из Белого Города.

Пока его ждали, Гниль пополнялся новыми рабами. После падения Ятрича стали чаще попадаться рабы из Селиреста. Первой из них оказалась, однако, вовсе не горожанка Ятрича, а беглянка из Гриюжа. Сотромилю сразу же рассказали о ней, когда очередная боевая экспедиция вернулась в Гниль. Но скелета предупредили, что освобожденная рабыня уже тяжело больна и заточена в гроте, выполнявшем роль изолятора, так что следовало соблюдать предельную осторожность, посещая ее.

Сотромиль поспешил навестить девушку. Даральза решил пойти вместе с ним, но они распрощались на входе в грот. В отличие от скелета, рыцарь был уязвим к проказе и не мог последовать в изолятор. Сотромиль же оказался вынужден снять всю одежду, чтобы не протащить споры в складках ткани. С собой он захватил лишь связку вяленой рыбы, упакованной в золотой тубус, в нем он обычно носил свиток телепортации, через который отправлял в убежище добро, найденное в кислотных гротах. Но сейчас этого свитка у него не было, зато емкости нашлось много разных применений, это было лишь одно из них.

Скелет прошел сквозь мутную воду грота и выкарабкался по пологому спуску. Здесь было просторно, но валялось много трупов, все поверхности покрывала бурая гниль, а нехватка воздуха восполнялась исключительно за счет магического аппарата, использовавшего воду из того же грота. Это было ужасное место, чтобы провести последние дни своей жизни. Сотромиль невольно сравнил его с ямами, в которые загоняли прокаженных в Бальтоше. Даже у тех, кто мог бы выздороветь самостоятельно, в такой дыре не имелось ни шанса.

Рабыня, про которую сообщили Сотромилю, сидела смирно поодаль от трупов и поближе к воздушному аппарату, она была совершенно голой и страшно истощенной, большая часть ее тела была покрыта сизым налетом лепры, а голова почти полностью облысела. Было очевидно, что у этой бедняги даже при наличии лекарства было мало шансов на выживание, а без него жить ей оставалось дня два-три.

Девушка обратила внимание на странного гостя, она встретила скелета безучастным взглядом, она совсем не испугалась, даже не встревожилась, ей уже нечего было терять и нечего бояться.

Сотромиль осторожно приблизился и сел на прогнивший пол напротив прокаженной. Он протянул ей прихваченную с собой еду, но девушка отказалась.

– Нет смысла тратить на меня провизию, – сказала она.

– Уже поздно, я не смогу отнести это обратно, – возразил Сотромиль.

Рабыня поняла, что он прав и все-таки приняла скромный паек. Перекус придал ей сил и живости.

– Ты пришел, чтобы покормить меня? – недоверчиво спросила она.

Сотромиль мотнул головой.

– Боюсь это все, что я могу дать тебе, было как-то неловко приходить с пустыми руками. Я слышал, ты из Селиреста, это правда?

– Да, я родом из Гриюжа, – призналась девушка.

Сказав это, она заметно помрачнела и понурилась.

– Извини, если я давлю на больное, но мне очень нужно знать, как обстоят дела в Селиресте. Я родом из Сели-Ашта, меня зовут Сотромиль Амбарастан. Как видишь, я столкнулся с чередой неприятностей и теперь не могу вернуться домой. Мне очень важно знать, что происходит на родине, до меня доходят ужасные слухи. Расскажи мне, пожалуйста, все, что знаешь.

– К сожалению, у меня нет хороших новостей для тебя, – ответила рабыня.

Она рассказала ему, что Гриюж пал, а вслед за ним и Ялкия. Уже эти новости повергли Сотромиля в шок, особенно на фоне недавнего падения Ятрича, но ему оказалось мало потрясений на сегодня, и он попросил подробностей.

Гриюж – негласная столица магов на востоке – был сначала захвачен нездоровыми идеями сепаратизма, которые развратили волшебников и заставили их все чаще посматривать на север, который казался им райскими кущами. Рабыня упомянула десятилетие страха, учиненное инквизицией, в те годы королевство потеряло огромное количество магов, те стали ренегатами или забросили магическое искусство. С тех пор прошло уже много времени, но количество магов продолжало неуклонно сокращаться. Когда в Гриюж явилась армия чернокнижников под знаменем Змеи, некому оказалось защитить город, потому что маги, оценив свою численность и шансы на победу, сдали город без боя.

Единственный оплот лояльности Селиресту, в лице последнего клятвенного рода востока, частично был убит, частично покинул город. Как только это случилось, маги сменили сторону и с тех пор обращались с прочими жителями города, как с мусором. Заламывали непомерные цены за магические услуги, не гнушались использовать людей, как подопытных кроликов для практики, с радостью бросились изучать ранее запрещенные искусства, разворовали великие библиотеки Гриюжа.

И без того полные ужаса жители, сразу после этого потрясения столкнулись со следующим, а именно с прибытием флота некромантов. Огромный боевой флот привез в город тысячи и тысячи людей – бойцов и обслугу, а коренных жителей города вышвырнули из их домов, словно поклажу. Никто не помогал бедным людям, оставленным на произвол судьбы. Маги совсем отвернулись от жителей королевства, даже когда их выбор вышел им боком, они уже не смели искать прощения и снисхождения, понимая, что инквизиция не спустит им с рук предательства.

Большинство жителей покинуло город. Порт был полностью оккупирован некромантами, уплыть в Холотль или Ялкию не представлялось возможным, оставался единственный вариант – идти пешком. Стояла поздняя осень, уже почти зима, без сопровождения магов у них не было шансов добраться куда-то за помощью. Людям даже не дали собрать вещи, подготовиться к дальней дороге. Все, что осталось в их родных домах, темные маги теперь считали своей собственностью и попытки вернуть имущество расценивали, как воровство.

Кто-то пошел в Холотль, кто-то наивно понадеялся дойти до Фату-Гриха, кто-то направился в Ялкию. Девушка, с которой беседовал Сотромиль осталась в городе, она была официанткой в одном из кабаков города, ей не дали уйти, захватчики нуждались в обслуживающем персонале. Сначала ей казалось, что это везение, но потом Гриюж поразила лепра, город превратился в смертельную ловушку и для врагов, и для союзников.

Когда даже древние некроманты севера не смогли совладать с проказой, по рядам захватчиков прокатилась волна паники, все начали разбегаться, растаскивая смертельную болезнь за пределы города. Некроманты предусмотрительно затопили свои корабли, чтобы паникующие рабы и рыцари не вернулись домой и не заразили их столицу. Сами некроманты невозмутимо продолжили попытки найти эффективный способ лечения, но они не справлялись и один за другим погибали. Но смерть их не беспокоила, ведь они знали, что возродятся. А вот брошенные рыцари были в бешенстве. Свой гнев они срывали на чернокнижниках и оставшихся жителях города. Боясь, что однажды попадет под горячую руку, девушка тоже пустилась в бега.

Она выбрала северное направление, надеясь доковылять до Ялкии. По пути она находила уже припорошенные снегом вереницы из погибших беглецов. Кого-то сморил голод, кого-то – холод, кого-то – болезни. Тысячи людей выстилали своими хладными телами дорогу до Ялкии. Пополняя припасы тем, что удавалось найти на трупах, девушка смогла добраться до города-форта. Уже на самых подступах к нему она обнаружила сизые пятна на теле, но измученная дорогой и тяготами, пережитыми в путешествии и до него, она так отчаянно желала убежища, что не нашла решимости унести болезнь с собой в могилу. Ее впустили в город и в разгар зимы Ялкию начала пожирать лепра.

Девушка плакала, рассказывая это Сотромилю. Она была уверена, что именно она виновница падения Ялкии, она притащила туда лепру, она заразила всех жителей города, ей не было никакого оправдания и не было прощения. Сотромиль понимал, что совершенный ею проступок действительно ужасен и его последствия катастрофичны, но теперь уже не было смысла об этом переживать. Скелет утешил рабыню тем, что сделанного не воротишь. Но она все еще могла рассказать ему прочие детали ситуации, чтобы он сориентировался и решил, как поступить дальше, хотя он пока и не представлял себе, что делать с полученными сведениями.

Переведя дух после истерики, девушка продолжила рассказ. Ее мучения в Ялкии не закончились. Пораженный проказой город стремительно вымирал, но будто этого было недостаточно, судьба послала им новую напасть. Когда ряды защитников города поредели, его захватили работорговцы. Большой караван, проходящий неподалеку, осознал сколь уязвим приграничный город и решил попытать удачу. К сожалению, в тот день удача была на стороне работорговцев, и Ялкия буквально за день пала под ударами наемников – позорнейшее поражение.

Всех выживших заковали в ошейники и распихали по клеткам. Девушка не знала ничего о судьбе прочих рабов, увидев, что она уже стоит одной ногой в могиле, ее вышвырнули в пустоши, не довезя до города чернокнижников. Мятежники, которые шли за этим караваном по пятам, надеясь подгадать удачный момент для атаки, подобрали ее и отвезли в Гниль, несмотря на ее болезнь. Сначала она обрадовалась, думая, что ей хотя бы дадут умереть в покое и комфорте, но она ошиблась. Мятежники, оценив ее состояние, заставили ее, и без того истощенную и обессилившую, проплыть с пару десятков метров через грот, она оказалась в вонючем гнилом могильнике, из которого ей уже не дали выбраться.

– Думаю, это справедливо. Это мое наказание за то, что я заразила Ялкию, – завершила рабыня свой рассказ.

Сотромиль бы поспорил. Мятежникам вообще не стоило тащить прокаженную в город. Он заподозрил, что ее привели сюда специально для него, едва узнав, что она из Селиреста. Но скелет не стал озвучивать свои мысли. Если девушка видела в мучениях справедливое наказание, пусть это станет ее последним утешением, больше у нее ничего не осталось.

– Селья милосердная, все это так ужасно… – протянул Сотромиль. – Куда вообще Селья смотрит? Почему она позволяет столь кошмарным вещам происходить в ее владениях?

– Многие считают, что Селья отвернулась от королевства, – ответила девушка. – Весь этот мрак не случился внезапно. Селирест прогнил изнутри, то ли Селья именно этого и хотела, то ли она не замечает проблемы, то ли не хочет замечать. Я не знаю… Я не вижу надежды для Селиреста. Думаю, темные маги захватят его рано или поздно.

– Поверить не могу…

Это было все, что рабыня знала о последних событиях. Выговорившись, она предложила Сотромилю пойти по своим делам, но он предпочел остаться. Будучи скелетом, он был неуязвим для болезни и не нуждался в пище, так что мог задержаться на сколь угодно долгий срок. Он предпочел составить бедной девушке компанию в ее последние дни. Она была ему крайне признательна.

– Если бы я все еще верила в милость Сельи, я бы сказала, что это она послала мне тебя, – сказала девушка и даже улыбнулась.

Сотромиль в очередной раз ощутил щемящую боль там, где у него, казалось, нечему болеть.

Он провел в гроте пару дней, общаясь с несчастной и пытаясь по мере сил облегчить ее страдания. Она рассказала ему чуть больше о десятилетии страха и катастрофической ситуации с нехваткой магов, упомянула и о вымирании клятвенных семей, о повальных разрывах родовых клятв, рассказала о культе Ондру, захватившем умы разочаровавшихся в Селье граждан, о разорении восточного Селиреста в целом. Она знала на удивление много, родной трактир всегда снабжал ее свежими новостями.

В свой последний день она рассказывала о доме, о том, как ее родители собственными руками его строили, организовывали кабак, как она с детства помогала им в семейном деле, и плакала, вспоминая, как внезапно и ужасно счастливая сказка оборвалась. Не желая дожидаться мучительной смерти от проказы, рабыня попросила Сотромиля убить ее. И он не видел повода отказать ей в последней милости.

Когда Сотромиль вынырнул, наконец из грота, на другой стороне его встречал Даральза с группой соратников. Они сразу же бросились к Сотромилю с расспросами.

– Ты чего так долго?! Мы уже думали, что-то случилось, но не нашли никого, кто решился бы сплавать и проверить!

Сотромиль лег на спину и долгое время лежал молча. Он не отвечал на вопросы, и вскоре их перестали задавать, поняв, что это бесполезно.

– Мне так плохо, – простонал Сотромиль.

Ему до боли хотелось плакать, он полез руками в собственные глазницы, словно пытаясь отыскать там слезы, но ничего кроме пустоты не обнаружилось. Скелет свернулся в клубок на гнилом полу подземелья, обхватив руками голову.

– Она рассказала тебе что-то плохое? – догадался Даральза.

– Все просто невообразимо плохо! – подтвердил Сотромиль.

Товарищи переглянулись, выражая взаимопонимание, но поделать они ничего не могли. Даральза вернул Сотромилю одежду и вещи, помог одеться, скелет казался обессиленным, несмотря на то что это физически было невозможно. Долгое время он даже не мог встать, сраженный шокирующими новостями и драматичным прощанием с соотечественницей.

Одно стало ясно однозначно: нет никакого смысла возвращаться в Селирест. Сотромиль окончательно убедился в том, что Тундра теперь навеки вечные станет ему домом. Он еще долго ходил погруженный в самые мрачные мысли, но благодаря поддержке товарищей смог справиться и вернул себе самообладание.

К следующей зиме вернулся некромант, посланный в Белый Город. Его возвращение, не принесло ничего нового, в городе некромантов никто не узнал людей, портреты которых Мятежник показывал тем, кто пострадал от налетов Змеи и ее прихвостней. В целом поездка оказалась пустой тратой времени и принесла лишь новую досаду и раскол в ряды Мятежников.

Зодкен относился к желанию Сотромиля и Даральзы покончить со Змеей со все большим негодованием. У него были тысячи оправданий, почему им не стоит этим заниматься. Подозрения о том, что Зодкен каким-то образом связан со Змеей стали все прочнее укрепляться в мыслях его прежних сторонников. Они окончательно подтвердились в один ужасный зимний день.

Гниль продолжал страдать от проказы, зато из-за сокращения населения проблема голода стала менее острой, а избыток свободного времени дал Мятежникам возможность установить порядок в городе. Даральза весьма гордился тем вкладом, который он сделал в это дело. Здесь даже появилось что-то на подобии стражи.

Он был в Гнили кем-то вроде капитана. Один из стражников доложил ему о странных приказах Зодкена об освобождении пленных чернокнижников, маг сказал, что договорился со Змеей о выгодном обмене. Сначала каждый из стражников думал, что речь идет об освобождении только кого-то одного из пленников, но пообщавшись между собой, они осознали, что Зодкен подходил с таким приказом к каждой темнице и освобождал не одного или не нескольких заложников, а всех.

Человек, который принес Даральзе эту весть, выглядел растерянным и напуганным. Ни для кого не являлось секретом, что пленники были залогом безопасности Гнили и проживающих в ней Мятежников. Теперь Змея могла стереть их в порошок без оглядки.

– Где Зодкен? – кое-как справившись с эмоциями, спросил Даральза.

Стражник пояснил как пройти к тому месту, где Зодкен планировал встретиться с посланником Змеи, они обговаривали условия обмена. Даральза и Сотромиль отложили все дела и бросились искать сбрендившего лидера. Он нашелся в нескольких километрах от входа в Гниль и, судя по тому, что стоял он без свиты, он уже поговорил с кем хотел.

– Зодкен, какого черта происходит? – без приветствия заговорил Даральза.

– Прости, я знал, что ты не одобришь, поэтому не стал советоваться с тобой, – невозмутимо ответил Зодкен, будто произошло что-то незначительное.

– Объяснись немедленно! – потребовал рыцарь.

– Змея смогла заполучить в свое распоряжение пленника из ордена паладинов. Это тот самый ублюдок, который убил Вовельвина. Он все еще жив… я словно сердцем чувствовал, что он еще жив, – лицо Зодкена исказила гримаса ненависти, но он усилием воли подавил нахлынувшие чувства и снова обрел спокойствие.

– А почему ты решил, что она не обманула тебя? – поинтересовался Сотромиль, настроенный чуть более сдержанно, нежели Даральза.

– Его показания идеально сходятся с событиями, которые произошли в Адской Топи. Никто другой не мог знать деталей, которые я через переписку у него выспросил, кроме того, он сам признает свое прегрешение и даже раскаивается. Он сам сдался Змее с расчетом на то, что она перепродаст его нам.

– Звучит подозрительно… – протянул Сотромиль.

Ему было трудно представить, что кто-то из ордена паладинов вот так просто раскается, сдастся Змее и попросится к Мятежникам в плен. Скелет даже головой тряхнул, не в силах уложить разрозненные детали головоломки в едином порядке.

– Ты договаривался со Змеей? Лично со Змеей? – возмутился Даральза.

– Да, – не стал отрицать Зодкен.

– Как давно ты ведешь с ней переписку?

– Давно.

Зодкен знал, что никто не одобрит его действий, а потому планировал хранить тайну до самого конца. Это могло значить только одно, условия договора были неприемлемы.

– О чем вы с ней договорились? – потребовал Даральза ответа.

– Она выдаст мне паладина, а я отдам ей всех пленников, которых мы наловили в целях защиты убежища.

– Всех? Ты обменял всех на одного!? – Даральза разозлился не на шутку. – Мы сражались за каждого из этих ублюдков, мы рисковали, мы теряли людей, мы тратим огромные средства на их содержание, тратим силы, время и жизни на добычу этих ресурсов, а ты взял и перечеркнул наши труды и жертвы ради мелочной мести?!

– Мелочной мести?! – теперь уже взбесился Зодкен. – Я напомню тебе, что Вовельвин был основателем Мятежников, нас бы не существовало без него, и весь этот ад, в котором мы безнадежно увязли, наступил из-за его смерти. Один чокнутый фанатик из Селиреста смог совершить то, чего не смогли добиться ни чернокнижники, ни некроманты, ни работорговцы, он одним взмахом меча загнал Мятежников в могилу вместе с последними надеждами на воцарение свободы в Тундре!

Голос Зодкена зазвенел, а в глазах заблестели слезы. Ему стало неприятно от такой демонстрации слабости перед друзьями, и он отвернулся. Даральза осознал, что Зодкен все это время не питал никаких иллюзий по поводу того, какой будет участь их умирающей организации, его друг потерял надежду и все это время жил только мечтой о мести. Зодкен не планировал никакого будущего, ни для себя, ни для Мятежников, он питал убежденность, что это будущее у них отняли.

Сотромилю было неприятно осознавать, что гнев Зодкена расползается отравленным пятном не только на одного конкретного паладина, но и на весь орден и даже на королевство. Только сейчас он смог в полной мере осознать, где спрятан корень неприязни Зодкена к Селиресту. Для Сотромиля это было личным оскорблением, он знал, что маг далек от реальности в своих искаженных горем представлениях о его родине.

Хоть Сотромиля и задели слова Зодкена, он все же преисполнился сочувствия к магу. Даральза был настроен менее сентиментально. Он уже давно наблюдал за тем, как его друг медленно выживает из ума на почве скорби. И вот они на последнем рубеже этого помешательства. И что теперь? Нужно было что-то решать, что-то делать, как-то дальше жить.

– Где сейчас освобожденные пленники? – деловито спросил Даральза.

– Полагаю, большинство из них уже в Бальтоше, – признался Зодкен. – Я знал, что у меня не будет времени вытаскивать их по одному, так что нам пришлось обговорить со Змеей целую операцию по единовременному их вызволению, мы позаботились о том, чтобы все было сделано быстро.

– А где пленник, которого она тебе обещала?

– Его привезут к западному пригороду Белого Города.

– Все еще не понимаю, почему ты ей поверил, – сказал Сотромиль.

– О, это я попросил привезти его туда, – признался маг.

– Какого черта, Зодкен?! – закричал Даральза. – Мы потеряли наш щит, в Гниль вот-вот вломится армия чернокнижников, а мы помчимся на север за объектом твоей мести!?

– Вам не обязательно идти со мной, я возьму небольшой конвой и все. Но Гниль лучше покинуть, тут ты прав. Предупреди всех, пожалуйста.

Сотромиль видел, как Даральза непроизвольно сжимает руку на рукояти своего молота. Друзья были готовы сцепиться насмерть. Для Даральзы падение Гнили стало тяжелым ударом, он так много сил вложил в этот город, у него в нем много друзей, Зодкен же готов убивать ради возможности увидеть свершение долгожданной мести, так что сомнений не оставалось: если драке быть, то выживет лишь один.

Скелет поспешил положить руку на плечо рыцаря.

– Это уже случилось, новые смерти не принесут ничего хорошего, – сказал он.

Даральза понимал это, но не было никаких сил развернуться и уйти, Сотромилю пришлось пихать его в сторону города силой, благо рыцарь не сопротивлялся, слишком поглощенный собственными переживаниями. Не прошли они и с десяток метров через парадный коридор, как их встретила толпа нервных стражников и несколько горожан, до которых дошли тревожные слухи. Все спрашивали одно и то же: «Что происходит? Что делать?»

– В Гнили больше не безопасно, – с трудом выговаривая каждое слово сообщил Даральза. – Зодкен… сдал город Змее.

Последние слова вызвали бурю негодования. Кто-то вопил: «Я так и знал!», кто-то не верил. Большинству было все равно, кто виноват, важным являлось лишь то, что скоро в город вломятся чернокнижники и работорговцы.

Верная свита Зодкена испытала на себе всеобщий гнев, их обвиняли в потворстве предателю, дошло до драки, и Даральза не стал разнимать взбешенных людей. Сотромиль тоже не горел желанием это делать. Люди, которых раздирали на части, уже давно потеряли в его глазах всякое уважение, хоть ему было неприятно видеть резню и слышать крики, он не стремился никого защищать.

Большая часть приближенных Зодкена сбежала из города, как только просочились первые слухи об освобождении пленников. Им не составило труда догадаться, что происходит, они слишком хорошо знали своего ненадежного лидера.

Более уравновешенные Мятежники не участвовали в линчевании, они предпочли заняться выяснением более насущных вопросов.

– Что будем делать? – интересовались они. – Попытаемся отстоять город? Или сбежим? Если сбежим, то куда? Обратно в Адскую Топь?

– А где Зодкен? Может, прикончим его? – последовало предложение, которое до этого дня казалось немыслимым.

Пока люди галдели и спорили, Даральза немного успокоился.

– Его смерть уже не принесет никакой пользы, – заметил он. – Я никого не держу насильно, и рекомендую всем, кто может найти себе новое прибежище, покинуть город. Я же отправлюсь вместе с Зодкеном в Белый Город, там он собрался… воплощать свою долгожданную месть в жизнь. Может, хоть после этого он вернет себе здравомыслие. Если есть желающие пойти с нами – пожалуйста, – рыцарь сделал приглашающий жест.

Желающих оказалось не так уж много. Бесплатная кормежка в зимний круиз не входила, так что тащиться на самый север ради чужой мести почти никто не захотел. К отряду присоединились лишь те, кто был готов идти за Даральзой и в огонь, и в воду.

Даральза, Сотромиль и около десятка старожилов Мятежников собрались вместе, чтобы пойти с Зодкеном за его местью, стоившей всей фракции дома. Даже если придется свить новое гнездо, то скорее всего в Адской Топи, так что все равно идти предстоит в этом направлении. А уж если Зодкен окончательно выведет их из себя, убить его они всегда успеют.

Глава 6

Путешествие на север далось всем очень тяжело. Они проплыли полпути на лодке, но суденышки, которые клепали в Гнили, были так плохи, что скорое кораблекрушение никого не удивило. Наличие мага холода в команде спасло от утопления в ледяных водах океана. Однако, путешествие по воде было хорошо легким доступом к пище, вернувшись на землю, они сразу вступили в бой с местными рыбаками и бандитами, из-за которых все побережье было безжизненным и голодным. В этой стычке они потеряли нескольких людей.

Еще двоих они потеряли, обнаружив у них проказу. Отряду тяжело далось решение об убийстве заразных попутчиков, и остаток дороги пришлось провести в страхе того, что кто-то из них уже мог подцепить лепру. Убитых даже нельзя было съесть, что оголодавшим Мятежникам принесло еще больше досады.

На подступах к Белому Городу Зодкена и его помешательство все уже так ненавидели, что готовы были устроить потасовку. Все члены отряда сильно нервничали и старались не общаться друг с другом, напряжение искрило в воздухе. Худо-бедное перемирие поддерживалось силами сильнейших бойцов отряда, которые держали в узде остальных и друг друга.

В пустошах Тундры было не так много мест для остановки. А с приходом проказы местные обитатели стали еще менее доверчивыми и более нелюдимыми. Близ города ситуация была чуть лучше, благо, у Зодкена при себе водились деньги, и впервые за долгие недели отряд смог досыта поесть и поспать в безопасности и комфорте, воспользовавшись гостеприимством постоялого двора некромантов.

Санитарного режима в окрестностях не было. Все понимали, что сколько не проверяй человека на проказу, подлая болячка могла оказаться запрятанной где-то глубоко в потрохах, где ее отыщет только опытный целитель, а дешевые кабаки и таверны едва ли могли себе позволить их услуги.

Конечно, если человек был покрыт характерными сизыми пятнами, то его никуда не пустят, но были и такие, кто прятал симптомы одеждами или магическими иллюзиями, и отряд существенно рисковал, посещая общественное место, но и отказаться от этого было невозможно. Приходилось решать, чего они хотят больше – спастись от голода или сохранить здоровье. Голод оказался сильнее.

Сотромилю, как и всегда, было значительно легче переносить все тяготы и тревоги путешествия. Он испугался только в момент кораблекрушения, когда чуть не ушел на дно. Зодкен смог заковать его в плавучий айсберг, избавив от жуткой участи заблудиться в морских глубинах. Все остальное время Сотромиль мало о чем переживал. Он был отличным бойцом и при этом не требовал теплой одежды, пищи и лечения. Кроме того, благодаря ему отряд мог спокойно спать во время привалов, его зрение нежити даже в кромешной тьме заблаговременно вычисляло потенциальную угрозу.

Кого отряду катастрофически не хватало, так это лекаря. Никто из целителей или некромантов с ними не пошел, а Зодкен был плох в лечении ран и болезней. Из-за этого Даральзе пришлось пользоваться своим молотом с осторожностью. Ведь если они все оглохнут, то восстановить слух будет некому.

С самого начала условились, что в город заходить не станут. Величественные белые башни, огороженные высоченной костяной стеной, манили Сотромиля несказанно, он никогда ничего подобного не видел. Но он понимал, как обманчиво очарование живописного города, как он опасен и суров в своем нутре.

Путь Мятежников лежал чуть западнее, где Зодкен договорился о передаче пленника, ориентиром была какая-то недостроенная костяная башня. Однако, делегаты Змеи задерживались. Уже закончилась зима, а еще у Зодкена закончились деньги, и постоялый двор пришлось покинуть. Отряд переместился к той башне, у которой планировалась встреча. Спутники нервничали и все чаще озвучивали мысль о том, что Змея обманула Зодкена, но тот отмахивался от их слов и заявлял, что королева чернокнижников заранее предупредила его о том, что ее посланники могут задержаться в дороге из-за непредсказуемости Тундры, это было вполне естественно.

Истощенные и вымотанные они встретили в башне разгар весны. На севере Тундры это время было все еще довольно холодным, разве что бурь и снега становилось меньше. Зодкен в предвкушении мести, казалось, не только не становился умиротвореннее, напротив – он все больше сходил с ума. Ни с кем добровольно не общался, постоянно блуждал в собственных мыслях, на его лице все чаще проступала злобная усмешка.

Мятежники выживали как могли, регулярно отправляясь к побережью океана, чтобы подкормиться, но в этих вылазках потеряли еще пару людей. К Зодкену неоднократно поступали вопросы, почему он выбрал это место пунктом обмена, после долгих попыток отмолчаться все же выяснилось, что маг намеревался посетить Адскую Топь, чтобы привести ненавистного паладина к тому самому месту, где был убит Вовельвин.

Эта новость никого не обрадовала. В их отряде были ветераны движения, и все они застали те времена, когда база Мятежников располагалась в Адской Топи. Это был отвратительный опыт: хроническая нехватка пищи и воды, постоянные атаки демонов, кислотные дожди, туманы и бури, водовороты и даже цунами тоже кислотные. Все эти ужасы совсем не стоили той защиты от головорезов и наемников, которую сулило столь проблемное место, а как выяснилось позже, даже эта мелкая выгода оказалась иллюзорной, Мятежников все равно выследил охотник за головами. Они были не готовы к тому, что таковым может оказаться паладин Сельи, ему выживать в Топи, конечно, было значительно проще.

Наконец, на горизонте показался отряд под флагом Змеи. Не было никаких сомнений, что это те, кого они ждали, никому из чернокнижников не пришло бы в голову без весомой причины щеголять здесь своим флагом, это было небезопасно. Как только Мятежники подали сигнал, что узнали их, чернокнижники поспешили спустить флаг. Делегация тащила меж двух ездовых химер клетку с человеком. Сразу после обмена приветствиями надзиратель вытащил его и швырнул на колени перед Зодкеном.

Пленник, раздетый отощавший мужчина с отросшими черными кудрями и густой щетиной, выглядел почти так же скверно, как и побитые жизнью Мятежники. Он совсем не выглядел напуганным, удивлял своим спокойствием, со сдержанным интересом осматривал тех, кто так долго за ним охотился, переводил взгляд с одного на другого, узнавая некоторых присутствующих.

– Лирэй Давильнис Нершер, – надзиратель махнул рукой в сторону пленника, представляя его новым приобретателям.

Зодкен кивнул, он уже слышал это имя не так давно. Его глаза были полны безумной ненависти, удивительно, как он еще не воспламенился от ее испепеляющего жара. Он подошел поближе, уставился на пленника взглядом, полным укора.

– Лирэй Давильнис Нершер, – произнес маг. – А ведь твое имя мне знакомо. Ты же приходил к нам в Гниль вместе с другими паладинами. Я напрямую требовал выдать нам убийцу Вовельвина. Но ты не признался.

– Не признался, – спокойно согласился паладин.

Зодкен со всей силы ударил его по лицу. Истощенный нетренированный маг заставил того лишь чуть пошатнуться, так немощен был его удар.

– Я так понимаю, никакой ошибки нет, это именно тот, кто вам нужен? – уточнил надзиратель в последний раз.

– Да это он! – прорычал Зодкен и жестом отпустил делегатов Змеи.

Те поспешили тронуться в обратный путь, было заметно, что присутствие на территории некромантов доставляло им дискомфорт и тревогу. Даральза посмотрел им вслед с такой тоской, словно хотел пойти за ними. Но увы, планы Мятежников были иными.

Зодкен же впал в неистовство и набросился на паладина, избивая его руками и ногами.

– И как вы, прихвостни Сельи, смеете называть себя святыми рыцарями?! Как богиня, которой служат бесчестные мрази вроде тебя, смеет называть себя богиней света, любви и добра?! – кричал он.

Эти побои выглядели смехотворно, и соратникам Зодкена было несколько стыдно за его поведение. Они понимали, что их лидеру необходимо выпустить гнев, но он мог хотя бы делать это с достоинством.

Лошадей не имелось, как и любых других вьючных зверей, до Адской Топи предстояло дойти пешком. Пленника вели словно пса, прицепив к его ошейнику цепь. Тот был послушен и удивительно спокоен. Все чаще в мысли Мятежников закрадывалось подозрение, что это какой-то обман, и им выдали не того человека, но никто не смел огласить догадки вслух, чтобы не разрушить сумасшедшие фантазии Зодкена. Не хватало еще убедить его в обмане и гоняться за другим паладином еще тридцать лет.

Удивляло Мятежников и то, как молодо выглядел пленник. Хоть неопрятный вид и старил его, по приблизительным подсчетам, перед ними должен был предстать седой старик, но Лирэю на вид насчитывалось не больше тридцати лет. Зодкен игнорировал и это несовпадение. Он объяснял это тем, что какое-то вмешательство Сельи, не позволяло паладину состариться. Спутникам такое оправдание казалось притянутым за уши, они о древних паладинах не знали, Сотромиль не застал тех времен, когда ордену паладинов пришлось прибегнуть к таким махинациям, чтобы не вымереть окончательно.

Продолжая кормиться от океана, Мятежники медленно продвигались на запад. Зодкен настаивал на хорошем пайке для Лирэя, несмотря на то, что он являлся смертником. Маг хотел вдоволь насладиться его страданиями, так что желал, чтобы паладин был полон сил, ему было не интересно смотреть, как и без того едва живой пленник тихо испускает последний вздох от самой незначительной раны.

Планы Зодкен строил кровожадные. Он хотел приковать паладина к обломкам руин, в которых встретил свою кончину Вовельвин, для того и взял с собой позолоченные цепи. По задумке свихнувшегося лидера Мятежников, Лирэй должен был умереть в муках в потоках кислотных дождей. Ветераны фракции повидали в своей жизни не мало ужасных вещей, и готовы были покляться, что подобную месть стоило бы ожидать скорее от сумасшедшего некроманта или чернокнижника, но никак не от лидера противников рабства.

Недовольство нарастало. Безумие Зодкена подрывало общий моральный дух, и обильная кормежка пленника на фоне недоедания всех остальных бесила несказанно, поддерживать порядок становилось все труднее. Самым неприятным было то, что Лирэй все это видел, всю их грызню, лишения и немощь. Это было унизительно. Пленником здесь являлся он, но ему удавалось сохранять достоинство, даже будучи закованным в рабский ошейник, а Мятежники выглядели кучкой сумасшедших голодранцев.

Особенно тяжело происходящее переживал Сотромиль. Все-таки его соотечественника и единоверца тащили на импровизированный эшафот для страшной расправы. На фоне того, что паладин добровольно сдался и безропотно следовал навстречу заслуженному наказанию, это ощущалось, как грязное убийство, продиктованное садизмом, а не желанием справедливой казни.

Даральза, и без того тяжело перенесший распад Мятежников, увидел, как Сотромиль отдаляется от них и понял, что если Зодкен реализует задуманное, они потеряют в Сотромиле союзника. Рыцарь всерьез раздумывал и взвешивал, кто же из этих двоих для Мятежников ценнее, Сотромиль или Зодкен?

Пройдя границу, разделявшую морозные пустоши Тундры и смердящую кислотой Адскую Топь, отряд столкнулся с трудностями, от которых Мятежники уже сбежали однажды, бросив свое старое убежище. Кислотные осадки, атаки демонов, отсутствие лекарей, нехватка пищи. Зодкен отчаянно настаивал на том, чтобы они во что бы то ни стало добрались до места смерти Вовельвина. Было очевидно – он не отступится от своей задумки и готов отдать за нее свою жизнь и жизнь каждого из соратников.

Будучи магом холода, он очень выручал способностью замораживать кислоту. Сотромиль помогал в разведке и борьбе с демонами, так как был неуязвим ко многим опасностям Топи. Остальные полагались только на свой опыт и личную выносливость.

Лирэю, раздетому и лишенному магии приходилось особенно тяжело. Он сжег ноги до мяса пока шагал за отрядом по пропитанной кислотой земле и отравленному льду. Почти любая атака демона могла убить его моментально. Частенько кто-то из соратников предлагал снять с него ошейник, чтобы он мог хотя бы подлечиться, но Зодкен был категорически против, он запрещал оказывать ему любую медицинскую помощь, заявляя, что это часть наказания. Но все понимали, если Лирэй умрет раньше, чем они доберутся до места, лидер Мятежников свихнется окончательно.

Стало ясно, зачем Зодкен так откормил паладина, будь тот все так же истощен, то не пережил бы этого путешествия. А вот остальные страдали от голода в разы сильнее. К тому времени, как они дошли до нужных руин, заготовленная рыба и водоросли закончились, а ведь надо было еще как-то выбираться.

Прибыв на место, паладина распяли на позолоченных цепях меж двух полуразрушенных стен. Согревающий талисман на ошейнике не давал ему замерзнуть. Хоть и пришла весна, на севере Тундры все равно было холодно, особенно ночью.

Зодкен наколдовал себе ледяной трон, расселся в нем и стал наблюдать за тем, как измученный паладин переминается с ноги на ногу. Он с трудом сдерживал болезненные стоны, на камнях под ним оставались кровавые следы. Отряду не нравилось торчать в Адской Топи. Зодкена спросили, как долго они намерены здесь оставаться, и маг указал на зеленые тучи, плывущие в их сторону с северо-запада – он хотел дождаться кислотного дождя.

Над Мятежниками маг развернул морозный барьер, который превращал кислотный дождь в безобидный изумрудный град, а вот паладина этой роскошью обделил, и тот с тревогой поглядывал на горизонт, осознавая свою участь.

Моральный дух мятежников был подорван окончательно. За спиной Зодкена они уже всерьез обсуждали необходимость прекратить все это мракобесие. Сотромиль молчал, и это было громче любых слов, Даральза все с большей тревогой смотрел на зеленую завесу дождя вдали, она медленно приближалась, а вместе с тем отдалялись его надежды восстановить организацию противников рабства. Если они все сейчас замараются, то едва ли смогут потом смотреть друг другу в глаза. Это станет концом Мятежников. Рыцаря удерживала от принятия правильного решения лишь нездоровая привязанность к старому другу и едва уловимая надежда на то, что после получения долгожданной отдушины к Зодкену вернется здравомыслие.

Тучи почти полностью излились, так и не дойдя до их убежища. Где-то неподалеку развернулась кислотная воронка, поглотившая несколько огромных айсбергов и комьев земли. Такая вполне могла разверзнуться и под их ногами, так что каждая лишняя минута пребывания в Адской Топи была чревата возрастающими рисками.

Остатки дождя лишь слегка ошпарили пленника. Тот кричал и извивался в цепях, страдая от ужасной боли, но это не убило его. Тогда Даральза попросил Зодкена сжалиться если не над паладином, то хотя бы над его собственными соратниками. Зодкен ответил, что никого насильно не держит, и все могут уйти, когда им заблагорассудится. Сам он остался на своем ледяном троне и продолжил наблюдать за страданиями Лирэя.

Даральза долгое время смотрел на Зодкена, пытаясь понять, есть ли в нем еще что спасать, есть ли на что надеяться. Маг жадно вглядывался в мученическое выражение лица пленника, в его ожоги, в пятна и струйки крови. В этот момент к Даральзе пришло осознание, которое уже давно так же пришло и к Сотромилю: «Он больше не один из нас».

Рыцарь подошел к товарищам, те продолжали ворчать и обмениваться недовольством по поводу своего прозябания в этой дыре.

– Слушай, а насколько этот паладин силен, если он справился с Вовельвином, Зодкеном и тобой, когда вы были все вместе? – спросил кое-кто из Мятежников, когда Даральза приблизился. – Посмотри, дождь разъел его руки у наручников, да и ошейник тоже вот-вот развалится. Если он вырвется, не перебьет ли нас всех?

– Это важно? – впервые за долгое время подал голос Сотромиль. – Вырвется и вырвется, значит судьба на его стороне.

В сторону скелета покосились неодобрительными взглядами. Даральза поспешил переключить внимание на себя:

– В тот злосчастный день он застал нас врасплох. Но все же ты прав, есть чего опасаться, паладин в Адской Топи будет для нас крайне опасным противником. Я думаю… Честно говоря, я думаю… – Даральза никак не мог решиться и произнести это. – Если мы хотим выбраться отсюда живыми, то помириться с паладином нам было бы выгоднее, чем потакать Зодкену.

Повисло тяжелое молчание. Всем приходила мысль в голову об убийстве Зодкена, просто мало кто решался признаться в этом вслух, боясь осуждения остальных. Достаточно было ляпнуть что-то подобное в неподходящей компании и уже на следующий день стать кормом для каннибалов.

– Даже если мы не помиримся. Это не то, чем должны заниматься противники рабства. Мы порочим себя. А могли бы потратить силы на правое дело, – сказал Сотромиль.

Даральза боязливо покосился в сторону Зодкена. Перед ними все еще был опытный маг, переживший немало боевых столкновений. Рыцарь не мог себе позволить использовать свой молот. Это грозное оружие могло бы одним единственным ударом убить Зодкена, но ценой слуха и зрения всех остальных, а грохот от удара может привлечь демонов всех мастей. Выигрышным вариантом был только удар исподтишка.

Зодкен не подозревал, что его соратники уже приняли решение предать его, он самозабвенно наслаждался долгожданной местью и не думал больше ни о чем. Он чувствовал, как в его душе проклевывается демон, вскормленный помешательством. Но маг был рад ему, ведь если он сможет вырастить из демона что-то путное, то получит отличного соратника. Пройдут года и, может быть, он сможет потягаться силами с владыками Бальтоша…

Эти мечты оказались прерваны внезапной вспышкой режущей боли в груди. Мятежники подкрались к Зодкену сзади. Широкая спинка трона не дала ему заметить этого вовремя, а пленник смотрел себе под ноги и ничем не намекнул на то, что за спиной пленителя происходит заговор. Паладина занимала только его собственная боль. Одновременно пять мечей вонзились Зодкену под ребра, заставляя судорожно вздохнуть и заметаться, из его рта пошла алая пена, а воздух вокруг стал беспорядочно мерцать от магии, но Зодкену не хватило концентрации, чтобы сколдовать что-то путное, он был слишком растерян и шокирован, ему было слишком больно, а заполнившая легкие кровь не давала дышать, он умер в считанные секунды, так и не увидев гибели самого ненавистного ему человека.

Даральза остался стоять позади, опершись на молот. Он не смог бы взглянуть в лицо старому другу в момент его гибели. Угомонив душевную боль, рыцарь подошел к паладину. Тот поднял голову и смотрел на происходящее с едва заметным любопытством.

Даральза снял костяной шлем и заговорил:

– Справедливо твое наказание, как думаешь?

– Значение слова справедливость теряется в ворохе ошибок прошлого, – ответил пленник после паузы.

– Нам тут больше нечего делать. У тебя минута, чтобы убедить меня не бросать тебя здесь на произвол судьбы, – перешел Даральза к менее философским вопросам.

Паладин приложил усилие, чтобы отвлечься от боли и заставить себя мыслить рационально.

– Как представитель ордена паладинов, я готов обсудить новые условия сотрудничества между Селирестом и Мятежниками, – сказал он.

Рыцарь был несказанно рад это слышать. Он убедился в том, что сделать ставку на Лирэя, а не на Зодкена, оказалось правильным решением, паладин был куда более договороспособен.

Лирэя освободили, несмотря на риск навлечь на себя его гнев, но тот был вполне миролюбив и первым делом вылечился.

– Меня зовут Даральза, – представился рыцарь своему новому спутнику. – Надеюсь, мы сработаемся.

Осталось определиться, куда двигаться дальше. Их прежний дом был потерян, возвращаться туда не только долго, но и крайне опасно. Никто бы не удивился, если бы увидел сейчас флаги Змеи, реющие над Гнилью. А где Змея, там работорговцы.

Лирэй об участи Гнили ничего не знал, пришлось посвятить его в детали разыгравшейся перед ним трагедии. Паладин и подумать не мог, что его поимка стоила Мятежникам самого их существования. Однако он выдвинул неожиданное предложение – отправиться в Зубы. По его заверениям, там жили его знакомые, у которых можно было попросить помощи.

– Знакомые? В городе некромантов? – удивился Даральза.

– Я не очень прилежный паладин, – ответил Лирэй.

Даральза усмехнулся. Он посмотрел на Сотромиля. По скелету трудно было судить, в каком тот настроении, но по тому, что он не отворачивался от группы и не влачился в стороне повесив голову, рыцарь сделал вывод, что Сотромиль был воодушевлен таким поворотом событий, это принесло облегчение и Даральзе.

После короткого обсуждения предложения Лирэя, Мятежники решили пойти в Зубы. Это было ближайшее место, где они могли бы найти пропитание, а если паладин не обманывает, то и безопасный приют на время.

Оголодавшим путникам хотелось сожрать бесхозное тело Зодкена, но Даральза попросил их не делать этого: рыцарь уже достаточно натерпелся и не был готов к новым потрясениям. Однако одежду у мага забрали, чтобы Лирэй не щеголял голышом и не жег ноги об кислоту Топи.

Сотромиль быстро нашел общий язык с Лирэем, в пути эти двое много общались, попутно пополняя копилку знаний и остальных членов отряда. Лирэю было что рассказать. Он подтвердил, что его долголетие не выдумки, он действительно был представителем древних паладинов. Это весьма удивило Сотромиля, ведь в его глазах, это предательство одной из основных догм церкви Сельи.

Уже привыкнув к тому, что родина не баловала его добрыми вестями, Сотромиль смирился с тем, что королевство давно не похоже на его воспоминания о нем. Лирэй в отличие от многих мог искренне посочувствовать скелету, так как понимал, каково видеть перемены длинною в века, будучи не в силах их предотвратить.

Паладин проявлял весьма оживленный интерес к нелегкой судьбе Сотромиля, скелет нашел возможность от души выговориться. Паладин поделился с ним некоторыми подробностями заката семейства Амбарастан и пообещал найти кого-нибудь в Зубах, кто мог бы помочь разобраться с его неживой природой.

Даральзу насторожило желание Сотромиля обрести смерть, если раньше скелет вскользь упоминал, что его пугает собственное бессмертие, то сейчас от его мечтаний о смерти веяло отчаяньем. К превеликой радости Даральзы, Лирэй не спешил поддерживать желание скелета упокоиться, призывая того распорядиться своим долголетием с пользой.

С рыцарем костей Лирэй общался тоже весьма охотно. Обсуждали родной город Даральзы, в котором Лирэй тридцать лет назад побывал впервые, обсуждали Зубы, паладин рассказал, что ему доводилось лично беседовать с лордом этого города. Он признался, что в гильдии наемников его никто не предупредил о том, что Вовельвин был родным сыном Лорда Костей, и когда он узнал об этом, то струхнул и поспешил сбежать обратно в королевство, но у судьбы были иные планы – аудиенция с властителем города все-таки состоялась.

Лирэй искренне раскаивался в убийстве первого лидера Мятежников, он видел, сколько страданий это принесло людям. Стоять перед лицом отца, потерявшего сына, уже было тяжело, даже несмотря на то, что Лорд Костей был хладнокровен и циничен. А с тех пор, как Лирэй узнал, что Вовельвин являлся родоначальником и главой противников рабства совесть грызла его без конца.

Паладин был вынужден признаться, что сделал это во имя любви. Сначала ради спасения его будущей жены он убил Вовельвина, а теперь пришел с раскаяньем, потому что от этого зависела судьба его сына. Но он бы не пришел добровольно по зову совести, увы. Сейчас он был нужен Селиресту на фронте, и не посмел бы поставить собственное искупление выше нужд королевства, чего он не мог сказать о своей семье. Не скрывал он и того, что переживает, как бы его не разжаловали за его выходку, ведь на обмен в Ятриче он явился наперекор приказу.

Все эти разговоры помогли скрасить мучительное путешествие. После выхода из Адской Топи кислотные дожди перестали без конца донимать путников, но голод сводил с ума. Люди еле тащились по заиндевевшей пустыне из камней и льда, временами кое-кто даже падал в обморок.

До Зубов они добрались истощенными до предела и едва стояли на ногах. Лирэй понимал, что если они не добьются помощи от семейства Котмеля или от кого-то еще, то рискуют не выжить. У входа в Восточный Клык пришлось подождать около получаса, прежде чем по просьбе Лирэя нашли нужных людей. Встречать гостей вышла матриарх семьи. Брезгливо осмотрев собравшихся людей, она обратилась к Лирэю:

– Что тебе надо?

– Мне бы вернуться в Селирест, вероятнее всего я отправлюсь в Башню Вторника. Но, как вы могли заметить, у меня возникли некоторые проблемы, и я нуждаюсь в помощи, – ответил паладин.

– Если ты один раз перезимовал у нас, это еще не повод таскаться к нам каждый раз, когда тебе нужна помощь, – возмутилась колдунья.

– Как насчет кредитного соглашения? Вы поможете мне, я чуть позже отплачу вам за эту помощь с лихвой, – предложил Лирэй, обещания это все, что он мог ей предложить.

– Позже это когда? Ты доживешь ли? – возразила матриарх.

– Если я доберусь до Башни Вторника, то договорюсь со старыми друзьями, чтобы они помогли отплатить вам за гостеприимство, моя дальнейшая судьба на это никак не повлияет.

– А Котмель-то добрался? – поинтересовалась она о судьбе сына.

– Да, он сейчас там, помогает молодым магам вставать на крыло, как и Вторник, – ответил паладин и улыбнулся.

Волшебница призадумалась и все-таки впустила неожиданных гостей. Им всем выдали гостевые метки и сопроводили на этаж, где обитала семья некромантов. У многих появилась масса вопросов в адрес Лирэя. Его знакомство с Красным Вторником стало новой темой для обсуждения, этого некроманта в Тундре знали многие, в том числе и Мятежники.

Только сейчас, слушая их болтовню, матриарх поняла, что компания людей, которую привел Лирэй, являлась противниками рабства, а их в Зубах не привечали. Матриарх скривилась и спросила паладина:

– Ты всерьез связался с Мятежниками?

– Мне бы сначала пережить войну, а там видно будет, – уклончиво ответил он.

Некроманты усадили гостей в просторном зале, устланном шелковыми подушками и одеялами, здесь им предстояло спать. Обильно кормить не стали, лишь угостили скромными закусками, чтобы не нагружать отвыкший от пищи организм.

Пока отряд восполнял силы, все общались между собой, обменивались новостями, и в разговоре всплыл факт того, что Зубы до сих пор ни разу не столкнулся с эпидемией проказы. Здесь до сих пор не знали, что флот Белого Города пал в Гриюже именно из-за подлости Ондру.

Сотромиль весьма удивился, когда Лирэй немедленно вступил в обсуждение о доставке лекарства в Зубы. Первым делом скелет отметил, что у Селиреста лекарство все-таки появилось, им даже были готовы торговать. Вторым за что зацепилось его внимание, был сам факт готовности паладина торговать с Тундрой. Несмотря на то, что Лирэй знал о строгом на то запрете, он видел в выживании города некромантов залог безопасности для западных земель королевства и считал приемлемым принимать столь масштабные решения единолично.

– Это сейчас нормально для Селиреста? – спросил Сотромиль потрясенно.

– Какими бы ни были официальные заявления властей, без поддержки со стороны некоторых некромантов Селирест просто не выжил бы, – уверенно заявил Лирэй.

Было решено добиться новой аудиенции с Лордом Костей, требовалось поднять вопрос об организации безопасного и стабильного торгового маршрута, по которому предстоит поставлять лекарство, а пока оно не требовалось, торговый тракт поспособствует торговле. По этому же маршруту Лирэй обещал переправить гостеприимному семейству обещанную плату за помощь.

Пока некроманты договаривались об аудиенции, Мятежники общались между собой, оживленно обсуждая невероятные вещи, творящиеся вокруг. Их маленький мирок, сузившийся до жалкого гнилого подземелья и редких вылазок на поверхность, вдруг расширился и наполнился смыслом.

Даральза с радостью подхватил эти настроения и быстро занял в глазах соратников лидерское положение, он даже напросился пойти вместе с Лирэем и Сотромилем на аудиенцию, чтобы при случае задать пару вопросов владыке города. В основном они касались ситуации на востоке и Змеи. В ходе этого разговора они с Лирэем договорились, что Мятежники все-таки помогут отнять у Змеи ее бессмертие, чтобы в войне с Селирестом она умерла раз и навсегда, если не в открытом бою, то в ходе поиска виноватых в поражении, вариант с проигрышем Селиреста старались игнорировать.

Сотромиль же хотел спросить у Лорда Костей, знает ли он что-то о его странной судьбе. Ему трудно было себе представить кого-то, кто мог бы помочь ему лучше, чем древний некромант, и страшно боялся, что даже у него не найдется ответов на вопросы.

К его великому облегчению, Лорду Костей было что сказать. Обсудив с Лирэем торговлю, а с Даральзой – распри со Змеей, он поведал скелету, что подобные ему мертвецы стали заложниками заклинания, которым в очень далекие времена пользовались некроманты, чтобы поднимать нежить, потому что по-другому не умели. Сейчас маги нашли куда более удобные способы, и Лорд Костей знал только одного некроманта, который до самых недавних пор все еще практиковал старый метод. Сам некромант давно пропал без вести, а его чары остались, при этом он был больше неспособен контролировать волю своих мертвых пленников, так и появились разумные скелеты.

Когда Лорд Костей назвал его имя, Лирэй воскликнул:

– Да ладно! Вы знакомы?!

– Вы знакомы!? – это уже спрашивал Даральза, поражаясь тому, что со всеми-то и всюду Лирэй был знаком.

– Я знаком с Вингрисом, он ищет Зархеба уже полтысячеления и никак не может найти! – ответил паладин.

– Даже спрашивать не буду кто такой Вингрис! – сказал Даральза, всплеснув руками.

– Этот мир очень тесен, – смеясь, сказал Лорд.

– Так что на счет меня? – напомнил Сотромиль.

– Боюсь, я знаком с Зархебом или тем же Вингрисом слишком поверхностно, чтобы рассказать больше. Лучше тебе поискать кого-то из них, – ответил некромант.

Единственный, кто знал, где этих двоих искать, это Лирэй, но у него для Сотромиля были не самые лучшие новости.

– А вот здесь нас ждут сложности, – сказал паладин. – Не так давно Вингрис отправился в путешествие через эфир, он не уточнил, когда вернется, может пройти хоть два года, хоть двадцать, а может и больше. Ну а Зархеб пропал в промежуток времени между тысяча двухсотым и тысяча трехсотым годом от воцарения Сельи.

Пока Лирэй утешал Сотромиля и обещал, что Вингрис обязательно вернется, Даральза зацепился с Лордом за тему рабства. Лорд относился к этому явлению с безразличием и в Мятежниках врагов не видел. Лорд четко разделял жителей своего города и работорговцев, это были вещи совместимые, но не одинаковые, если у кого-то из жителей его города возникал конфликт с Мятежниками, это были сугубо личные проблемы гражданина, не города, не стражи, и уж точно не Лорда.

Это принесло Даральзе некоторое успокоение, он понял, что целенаправленно некроманты с ними бороться не будут, а значит, на западе Тундры они смогут найти более безопасный приют, чем под боком у чернокнижников.

Аудиенция была долгой, и троица страшно устала. Вернувшись в апартаменты некромантов, они первым делом набросились на еду. Они все еще не восстановились полностью после голодания в походе. Поделившись результатами переговоров с хозяевами жилища, начали обсуждать путешествие в Башню Вторника. Это заняло очень много времени.

В Зубах Мятежники застряли аж до осени. Многие вещи нужно было спланировать, обсудить и подготовить, особенно если учесть, что двигаться на юг предстояло в холодное время года, на что мало кто из жителей Тундры был готов пойти. К счастью, сейчас у них были богатые спонсоры, и путешествие обещало пройти без осложнений.

Долгий путь ознаменовался только монотонностью и скукой, Лорд Костей снабдил делегацию внушительным конвоем, и никто не рискнул атаковать процессию. Летели верхом на костяных змеях днем и ночью. В Башне Вторника были весьма встревожены появлением этой армады. К счастью, недопонимания удалось избежать, Лирэй быстро урегулировал ситуацию.

Путников приветствовали со всей возможной гостеприимностью. Новые друзья Лирэя наблюдали трогательное воссоединение товарища с его сыном и познакомились с его младшей дочерью. Давильнисы, завершив свои дела в Башне, планировали отправиться в королевство, где дел было не меньше.

Сотромилю было грустно расставаться с новым другом. Лирэй пообещал, что, если переживет войну, то обязательно поможет скелету, чем сможет, чтобы облегчить его незавидную участь.

Пока постоянные обитатели Башни обсуждали новости и решали насущные вопросы, Мятежники могли себе позволить отдохнуть, расслабиться, насладиться комфортом, вкусной едой и приятным общением. Это была для них уже давно позабытая роскошь. Никто из них не хотел возвращаться в Гниль. Но осталось одно дело, ради которого придётся вернуться в Бальтош, тайник Змеи все еще ждал диверсантов.

В Башне Вторника проживало очень много разномастных магов и было кого спросить о том, как незаметно нарушить процесс перерождения. Сотромилем очень заинтересовалась дочка Лирэя по имени Брашитай, она постоянно искала общения с ним и весьма невоспитанно пялилась на золотого скелета в пестрых одеждах, она-то и подсказала обратиться к ее учительнице – Фелисии, лучшей иллюзионистке Селиреста.

Фелисия выслушала рассказ Сотромиля о разговоре со Штрабатри, заглянула в подаренное демоном воспоминание, внимательно осмотрела тайник и предложила заменить филактерию на поддельную. Волшебница использовала в качестве основы драгоценный камень схожий по размеру и зачаровала его таким образом, что его стало не отличить от настоящей ни внешне, ни магически. Эту подделку Сотромилю теперь предстояло пронести в зал перерождения, а настоящую филактерию забрать и уничтожить, когда в нее попадет душа чернокнижницы.

Конечно, о вторжении в тайник чужака быстро стало бы известно хозяйке, так что нужно было провернуть все так, чтобы никто ничего не заподозрил. Сотромилю предстояло притвориться Змеей. Фелисия изготовила для скелета свиток, который накладывал на Сотромиля покров иллюзии. Благо, скромные габариты скелета были очень удобными для таких целей, ничего лишнего нигде не торчало, и разница в росте была совсем несущественной.

Было забавно, когда дело дошло до репетиции. Фелисия знала о Змее достаточно, чтобы повторить ее образ, ей буквально пришлось показывать Сотромилю, как Змея ходит, двигает руками, как вертит головой и поправляет волосы. Хорошо проведя время, получив долгожданную помощь и воспряв хоть какой-то надеждой на лучшее будущее, Мятежники начали собираться в путь до Бальтоша.

К большому удивлению Сотромиля, с ним в дорогу напросилась Брашитай. Он отчаянно открещивался от нее и наотрез отказывался брать с собой в поход. Брашитай знала, что в Бальтоше очень красиво и хотела там побывать. Она была уверена в том, что справится с опасностями, которые сулило логово чернокнижников, но Сотромиль придерживался иного мнения. В конце концов дочку уволок за собой отец, недовольный неприемлемым поведением дочери, он потребовал отправиться с ним в Селирест, чтобы навестить мать, но Брашитай все равно пообещала Сотромилю, что они еще увидятся.

– Ну, и сумасшедшее же у них семейство! – сказал Даральза, провожая взглядом улетающих на юг Давильнисов.

– Удивительно, как их еще не сожгли на костре! – отозвался Сотромиль.

В годы его безмятежной жизни в Селиресте представить семью подобную Давильнисам было невозможно – их незамедлительно подвергли бы жесточайшему суду за сотрудничество с темными магами, потворство ренегатам, нарушение политической и военной тайны, контрабанду и много чего еще.

Сотромилю еще предстояло повидаться с кем-то из Давильнисов, чтобы выйти на связь с Вингрисом. Лирэй пообещал, что даже если погибнет, то завещает это небольшое дельце потомкам. Все они знали Вингриса, что пополняло список их преступлений.

Мятежникам предстояло возвращение на запад. Мастера Башни Вторника смогли настроить контакт с телепортом в Ифельцио, чтобы сократить им путь. Сотромиль сокрушался над тем, что они оставили свиток, телепортирующий сразу в Гниль, в своем покинутом убежище. Теперь же при нем был небольшой золотой тубус с другим свитком, который понадобится ему позже, его требовалось беречь, как зеницу око.

Помещение телепорта в Ифельцио оказалось затоплено кислотой, пришлось ждать, пока маги расчистят потоп. Мятежники сели на костяных змей и полетели сквозь мерцающую гладь телепорта. Сотромиль, как и всегда, не ощутил ничего неприятного, он ожидал, что остальным потребуется время, чтобы прийти в себя после процедуры телепортации, но к всеобщему удивлению, никаких мучительных ощущений не последовало. Все ненадолго погрузились в темноту и невесомость, а потом очутились в древних подземных руинах. Умели же раньше делать порталы!

Кислоты в тесных коридорах было по колено. Пришлось припасть к ездовым змеям ничком, чтобы не удариться об потолок. Поплутав немного, они добрались до огромного провала, через который можно было выбраться на поверхность. Даральза сразу узнал это место, он уже бывал здесь раньше.

– Так это те самые руины! Я и не подозревал про портал! – подивился он своему открытию.

Рыцарь даже не знал, что эти руины называются Ифельцио, в рядах Мятежников это были очередные безымянные развалины, в которых можно укрыться от жгучего дождя. Раньше, бывая здесь, Даральза всегда заставал руины сильно затопленными кислотой, и не мог спуститься туда, где располагался телепортационный зал.

Мятежники отлично знали дорогу отсюда до подземелий чернокнижников. Скорость их передвижения была ограничена возможностями Даральзы питать ездовых змей магическими силами. В отличие от остальных своих спутников, которые не умели пользоваться магией даже на самом базовом уровне, он понимал, как обращаться с привычной утварью некромантов, вроде ездовой нежити и знал, как напитать змей магической силой. Но когда рыцарь выдыхался, отряду приходилось делать привал.

Путешествие проходило на удивление спокойно. Всех агрессоров, которые ранее без дела слонялись по Тундре, привлекли добровольно или принудительно в армию Змеи. Уже в порту на Ониксе Мятежники, обсуждая свежие слухи с местными, узнали, что вернувшиеся из плена Гнили аристократы чернокнижников оказались совсем не благодарны Змее за ее «помощь». Многие даже подозревали, что она была бы рада, если бы все они сдохли в вонючих подземельях Гнили.

Мятежники знали, что это не правда. Со слов Зодкена Змея рассчитывала на помощь освобожденных вассалов, она думала, что в благодарность за спасение, те будут ей верны, пусть и не вечно, но хоть сколько-то. Ее отношения со Штрабатри еще сильнее ухудшились с момента последнего визита Сотромиля в город. Но демон был искусен в интригах и сумел настроить большую часть двора против королевы чернокнижников, осуждая ее обреченную на провал военную кампанию, насмехаясь над тем, что она позволила своим приближенным угодить в плен к нищим и бедствующим противникам рабства, совсем не оценив ее торги в целях освобождения этих пленников, считая сам факт переговоров с Мятежниками посмешищем для госпожи Бальтоша.

К большой радости Мятежников, Змея собиралась собственнолично участвовать в войне по захвату юга. Победа была для нее жизненно необходима, а потому она не смела делегировать эту ответственность никому и хотела наблюдать все своими собственными глазами. Если она не справится с поставленными задачами, то ей придется бежать из своих владений, она потеряет все, чего сумела достичь за долгие года господства. А значит она намерена биться насмерть, она была готова умереть за победу, но лишь зная, что переродится. Но и здесь коварный демон-змей оказался на шаг впереди.

Мятежникам не требовалось заходить в сам Бальтош, они спокойно выпивали и ели в портовом кабаке и ждали подходящего момента, чтобы отправиться к тайнику. Сотромиль очень хорошо помнил нужное место, словно это воспоминание показали ему только вчера. Он гадал останется ли это воспоминание таким же ярким после того, как они провернут свою авантюру, или померкнет. Оказалось, помнить что-то настолько отчетливо было довольно неприятно, воспоминание болталось на грани сознания круглые сутки, навязчиво подсовывая непрошенные образы и ощущения, когда ненужно.

В момент, когда на Ониксе стало более-менее тихо и безлюдно, Мятежники арендовали лодку и отплыли чуть подальше от порта. Сотромиль снял абсолютно все и оставил при себе лишь свиток иллюзии. Он спрыгнул с борта, стремительно погружаясь на дно, дальше предстояло идти пешком.

Близ города дно реки было выложено цветастой плиткой – для кого это было нужно, оставалось только гадать, едва ли местные рачки, креветки да ланцетники могли по достоинству оценить эти красоты. Тайник располагался на границе неуместного роскошества, дальше дно становилось илистым и было устлано разными останками. Кости, черепа, раковины, хитин, доспехи, обрывки одежды – коллекция ежедневно пополнялась. Настоящий шведский стол для падальщиков!

Многие в Бальтоше промышляли добычей всякой всячины со дна Оникса, но тряпки и ломанные доспехи охотников не интересовали, искали что-то более ценное. А отчаявшиеся наркоманы, которым посчастливилось сбежать из Бальтоша, порой искали в водах подземной реки пропитание, и если не удавалось наловить достаточно рачков и моллюсков, то на обеденный стол отправлялся относительно свежий утопленник.

Подводные пейзажи были одновременно завораживающими и зловещими. Сотромиль с интересом осматривался, пока плавно шагал до нужной расщелины в скалах. Нырнув в потайной ход, он очутился в проеденном червем туннеле, который закручивался и изгибался под самыми немыслимыми углами. Вместо того чтобы плыть, Сотромиль буквально карабкался по рельефным стенам туннеля.

Туннель петлял и постоянно менял направление, он сворачивался спиралью вверх, обрушивался глубоко вниз, резко поднимался обратно наверх, уклонялся то в одну сторону, то в другую, и целиком был затоплен водой. Если вторженец не обладал способностью дышать под водой, то у него не было шанса добраться до тайника живым, благо, Сотромиль был избавлен от этой проблемы, он мог находиться под водой сколь угодно долго, он отлично видел в темноте и ориентировался в пространстве.

Змея здесь явно давно не появлялась, видимо, намерено пренебрегала расчисткой пути. Все заросло водорослями, в туннеле многие представители местной фауны нашли приют, где можно было вывести мальков. Это осложняло продвижение.

Дойдя до места, откуда его уже могли случайно увидеть некроманты, Сотромиль достал свиток из тубуса. Письмена и символы на белом шелке были начерчены водостойкими чернилами, скелет мог не бояться за сохранность свитка, находясь на дне реки.

Сам Сотромиль не видел иллюзию, его специфическое зрение ему не позволяло, так что Фелисия оставила на свитке специальный индикатор, который сигнализировал о том, что заклинание благополучно сработало. На это ушло некоторое время. Сотромиль не знал, возможно, он выдернул волшебницу из постели. Далекая напарница не подвела, индикатор на свитке едва уловимо засветился – по нему Сотромиль понял, что теперь он в облике Змеи.

Потратив еще немного времени, чтобы потренироваться и повторить все, чему его научила Фелисия, Сотромиль вышел из воды. Перед ним предстала знакомая комната, разве что чуть более заросшая мхом и плесенью, своеобразная прихожая, отделяющая грот от зала перерождения. Подражая уверенной походке Змеи, ее гордой осанке и повелительным жестам, Сотромиль прошел через резную арку и оказался в зале с колыбелями и филактерией.

Некроманты тут же встали на колени перед ним и склонили головы. Как и рекомендовала Фелисия, Сотромиль не уделил им внимания, хоть это и далось ему тяжело. Хотелось немедленно раскрыть себя и предложить им сбежать, но он знал, что не получится. Сведенные с ума маги не поверят ему, решат, что это проверка госпожи и лучше умрут, чем пойдут на зов незнакомца, притворяющегося Змеей.

Не дав никаких пояснений, Сотромиль подошел к постаменту с филактерией, достал со дна золотого тубуса камешек, данный Фелисией, и поменял его с филактерией местами. Сделал вид, что проверяет что-то, легонько кивнул головой и, не сказав ни слова, снова нырнул под воду.

Только отойдя на приличное расстояние от тайника, Сотромиль позволил себе выйти из образа, остановиться и передохнуть. Он был весь на нервах, казалось, невозможно так просто все провернуть. Это оказалось так легко и так быстро, что Сотромиль отказывался верить. Он раз за разом прокручивал в памяти все произошедшее, пытаясь выявить возможную проблему, которую не заметил, но все прошло идеально.

Развеяв чары и вернув свиток в тубус, Сотромиль добрался до лодки, товарищи сбросили ему веревку, скелет поднялся на борт.

– Ну как? – сразу же последовал вопрос, Мятежники были взволнованы.

– Все прошло безупречно! Невероятно! – поделился Сотромиль своим потрясением.

Мятежники сдержанно порадовались и похлопали друг друга по плечам, даже пообнимались. Оставалось надеяться, что до самого последнего момента Змея не распознает подлог. Фелисия поработала над тем, чтобы чары в подделке имитировали реальные чары, которые накладывали на филактерии, но все же присутствовал риск, что опытный маг, вроде тех порабощенных некромантов, или дотошный смотритель, коим могла оказаться сама Змея, обнаружит иллюзию.

Даже если это случится, Мятежники уже никак не могли на это повлиять, они свою часть работы сделали. Сотромиль предложил отправить в Селирест гонца, чтобы в королевстве знали о том, что Мятежники помогли им. Товарищи слегка сомневались, все-таки их предрассудки относительно королевства религиозных фанатиков все еще были сильны. Ветераны отказывались взять на себя роль гонца. Даральзу они тоже не отпускали, Сотромиль же боялся попасть впросак из-за своей специфической наружности.

Отоспавшись после авантюры, Мятежники приняли решение отправиться в Гниль. Это было рискованно, никто не знал, что там сейчас творится. Даральза настоял на том, что им необходимо посетить прежнее убежище, ведь в нем могли остаться те, кто все еще уповал на их помощь. Рыцарь всерьез намеревался возродить их организацию, но он еще не решил, останутся ли они в Гнили или переберутся западнее.

Сотромиль поддержал идею, он надеялся найти в Гнили кого-то, кто возьмется за работу гонца. Четверо бойцов, которые прошли с ними столь долгий путь, не стали спорить, они видели в Даральзе и Сотромиле безусловных лидеров, их авторитет был очень весомым.

И прежде пустынная Тундра, теперь выглядела совсем безлюдной. Мятежники дивились отсутствию бандитов, караванов и странников. Только на побережье им встретились люди – впервые с тех пор, как они покинули территорию чернокнижников.

Сначала люди попрятались. Кто в пещерах, кто в океане. Но потом в прибывших незнакомцах кое-кто узнал противников рабства, и прибытие мятежников в Гниль немедленно стало праздником. Люди преисполнились надеждой увидев Даральзу и Сотромиля, а ветераны движения с радостью обнялись с друзьями, с которыми оказались разлучены после предательства Зодкена.

Никакой пирушки в честь их возвращения не устраивали, в Гнили было все так же голодно, как и раньше, но к большой радости Даральзы, в городе все еще держался порядок, который он когда-то наладил. Теперь каннибалы не могли никого сожрать прямо у центрального входа в город.

Многие покинули Гниль, когда Зодкен сдал Змее пленников, все ожидали полноценного захвата, но с тех пор, как лидеры Мятежников покинули город, чернокнижникам вонючая дыра стала не нужна. Кое-кто из освобожденных явился с армией, чтобы отвести душу и сорвать гнев за долгие годы заточения, но в Гнили было особо нечего ломать. Армия чернокнижников побесновалась несколько дней и отправилась обратно в Бальтош. Потери были, но Гниль никогда не являлась безопасным местом, и никто не придавал этому особого значения. Зато с момента нападения в город совсем перестали захаживать работорговцы, они сочли, что тут уже некого ловить.

Вздохнув с облегчением, Даральза и Сотромиль заявили о своем намерении продолжать свое правое дело, поделились с остальными тем, что нашли надежных союзников. О диверсии против Змеи они во всеуслышанье говорить побоялись. Эту радостную новость сообщили только одному человеку, тому, кого Сотромиль все-таки уговорил стать гонцом.

Молодой человек был очень воодушевлен возвращением лидеров противников рабства и очень хотел оказать им посильную помощь, превозмогая страх он отправился на юг. Сотромиль достаточно подробно объяснил ему, как добраться до Фату-Гриха и как правильно взаимодействовать с патрульными. Гонца добротно снарядили в дорогу и несколько дней перед этим откармливали, как могли, путь предстояло не близкий, опасный и трудный.

Многие были настроены пессимистично и предрекали гонцу бесславную смерть, а также сетовали на то, что много ресурсов потратили впустую, но Сотромиль оставался непреклонен в своем стремлении наладить дипломатические отношения с королевством. Если Даральза считал, что смерти Змеи достаточно, то Сотромиль хотел сделать участие в подвиге максимально выгодным. Мятежники не могли себе позволить упускать возможности.

Сотромиль боялся, что путешествие гонца затянется, и если тот не успеет вернуться в Гниль до новых холодов, то погибнет на обратном пути. Может быть, в Селиресте и узнают о том, какую услугу Мятежники оказали им в войне, но вот Сотромилю куда важнее было, чтобы гонец добрался в Гниль живым и подтвердил, что королевство вполне договороспособно и любого выходца из Тундры на костре сжигать там не собирались.

Судьба была на его стороне – гонец успел до заморозков. Орден паладинов передал через него благодарность и готовность к содействию, наконец-то вражда перешла в дружбу, и это стало для Мятежников невероятно важным событием, ведь они всегда были всеми гонимые и ненавистные, немощные и жалкие вредители.

Следующая вылазка Сотромиля в Бальтош принесла Мятежникам тревожные вести. Скелет узнал, что Селирест победил в войне и благополучно избавил мир от Змеи. В Бальтоше немедленно началась грызня и передел власти. К этому моменту Штрабатри уже обладал таким могуществом и влиянием, что противостоять ему было почти невозможно. А демон-змей все туже затягивал ошейники на своих вассалах, загоняя их в безнадежную зависимость от зелий и физически, и финансово.

Змея хоть как-то сдерживала стремление Штрабатри к абсолютной власти, но с ее смертью подземелье столкнулось с тираном невиданной ранее мощи. Сотромиль подумал о том, что Зодкен, вероятно, все-таки кое-что понимал, чего не понимали остальные Мятежники, но теперь уже поздно об этом размышлять. Оставаться на востоке Тундры стало опасно, по возвращении в Гниль, Сотромиль хотел предложить соратникам перебраться на запад.

Он весьма удивился, когда в убежище Мятежников встретил Лирэя. Сотромиль был несказанно рад его видеть, и из его головы в миг вылетели все мысли, важные и не важные. Сотромиль был так счастлив, что паладин не забыл его, как только их пути разошлись, не бросил на произвол Тундры, а его слова о дружбе и взаимопомощи оказались не пустым звуком.

Друзья долго обсуждали последние события, Мятежники в очередной раз порадовались тому, что их организация перестала быть пустым местом. Выслушав предложение Сотромиля о бегстве с востока, мнения разделились. Лирэй обещал, что найдет способ помочь в этом. Но Мятежники не могли рассчитывать на убежище в Башне Вторника, та и так была постоянно переполнена, несмотря на то что все время расширяла свою подземную часть. Это значило, что Мятежникам придется отстраивать новое убежище.

В то же время многие жители Гнили уже так возненавидели этот отвратительный город, что искали любой повод убраться из него, даже связанный со смертельными рисками. Против переезда, как ни странно, выступал Даральза. Он считал, что следовало оставаться на востоке, так как именно здесь наблюдалась наибольшая активность работорговцев, и именно здесь беглые рабы больше всего нуждались в помощи. Кроме того, он не хотел снова бросать своих людей, он видел в их глазах страх быть брошенными и не смел их подвести.

Сотромиль и Даральза осознали, что не найдут компромисса. Точку в решении пойти разными путями стало предложение Лирэя провести для Сотромиля церемонию последней клятвы. Лирэй был удивительно уверен в том, что Селья сочтет Сотромиля достойным носить звание паладина.

Если до этого Сотромиль колебался и был готов остаться в Гнили, то после предложения Лирэя уже не мог устоять. Шанс вновь стать почетным гражданином королевства был для него невероятно ценен.

К Лирэю, несмотря на то что он имел репутацию человека, отвечавшего за свои слова, возникло много вопросов. Скелет на службе ордена паладинов – это нечто невероятное и неприемлемое. Сотромиль сомневался, что церемония пройдет успешно, он страшно боялся разочароваться. Лирэй, однако, испытывал удивительную уверенность, что его клятва будет принята. Он уклонялся от прямого ответа на вопрос, почему так в этом уверен, он ссылался на связи, обещал найти нужных людей, которые согласятся провести для него церемонию. Сотромилю предстояло стать тайным рыцарем ордена, о котором будут знать далеко не все его члены и, вероятно, Сотромилю будет лучше не показываться на глаза инквизиции хотя бы первое время.

Да, Сотромиль оставался изгнанником, которому не рады в городах, но, по крайней мере, он мог обрести благословение богини, использовать ее магию и получать какую-то помощь от церкви Сельи тайком. Это имело ценность и для Мятежников.

– Попробовать однозначно стоит, – сказал Даральза, отпуская друга на запад, скрепя сердце.

Рыцарь знал, как это важно для Сотромиля, и он надеялся, что на западе им удастся создать запасное прибежище, если на востоке все пойдет плохо.

Друзья расставались долго и болезненно, они так много прошли вместе и теперь очень боялись потеряться. Никто не мог ничего обещать, судьба была коварна и жестока, уповать приходилось по большей части на удачу. Даральза смотрел вслед улетающему грифону, уносящему его лучшего друга и единственного стоящего союзника, и понимал, что мрак, который разверзся на и без того неспокойном востоке, ему теперь предстоит разгребать в одиночку.

Глава 7

Афелеш преобразился за годы, прошедшие с момента его падения, погрома и разорения. Монастырь все еще выглядел неприветливым и суровым. Но в нем было одно место, где серая гамма разбавлялась яркими красками – церемониальный зал с восстановленными витражами и скульптурами.

Солигост по-прежнему оставался настоятелем этого монастыря. Наставники могли и не быть паладинами, это вполне приемлемо, но вот настоятель, не являвшийся паладином – такое для Селиреста в новинку. Необычный настоятель и его ручной демон неминуемо привлекали внимание инквизиции. И сегодня один из представителей этого ордена привычно шагал через церемониальный зал, чтобы пройти в жилые помещения для персонала, где, в том числе, располагалась комната Солигоста.

Обычно в монастырях и храмах был стандартный набор витражей с незначительными различиями. Граждане Селиреста хорошо знали своих святых, но и в таких мелочах Афелеш отличался. Афелеш был первым местом, где возвели витраж в честь Крэйвела Кримарифа, и пока он был лишь вторым во всем королевстве. Пресветлый рыцарь Сельи изображался с огромными крыльями, которые занимали большую часть рисунка, многим коллегам он запомнился именно заклинанием эмиссара, мало кто мог переносить его так же стойко, как Крэйвел.

Считалось моветоном делать витражи в честь еще живых героев. Кто знает, может быть, они еще опорочат себя неосторожным поступком или открывшимся предательством. Но в Афелеше был возведен витраж, посвященный Лирэю Давильнису, хотя тот еще не умер. Солигост настоял на этом. Лирэй уже договорился с Солигостом о том, что ренегат станет исполнителем казни милосердия после того, как паладин распрощается со своей женой. У Солигоста, в отличие от руководства ордена и инквизиции, не возникало никаких сомнений в том, что Лирэй не отступится от этого решения, не возникало у него сомнений и в том, что Лирэй заслуживал чести быть причисленным к лику святых.

По поводу этого витража Солигосту пришлось долго спорить с главой ордена и с епископом, инквизиция тоже выражала недовольство, но не смела лишний раз нервировать подопечного. У инквизиции с Солигостом выстраивались очень напряженные отношения. Инквизиция присматривала за раскаявшимся ренегатом, а тот присматривал за инквизицией.

Было в церемониальном зале еще четыре окна, но два из них были без рисунка, а еще на двух изображались мало кому известные женщины. Одна из них была знакома инквизитору, который сегодня пришел навестить Солигоста. Он учился вместе с ней, когда она изъявила желание присоединиться к красному ордену. Инквизитор знал, что Солигост убил ее, хоть прямых доказательств у него и не имелось, только предположения старой знакомой по поводу того, что учитель может начать охоту за ее головой.

Еще одну женщину, изображенную на противоположном витраже, инквизитор никогда не знал, а Солигост говорил о ней весьма неохотно. Еще два окна оставались просто прозрачными, Солигост все еще спорил с церковью и орденом о том, кого изобразить на них. Древнему ренегату, кажется, нравилось спорить с руководством, он нарочно испытывал нервы святош на прочность так же, как испытывал своих оппонентов на прочность в поединке.

Афелеш теперь был оживленным местом, тут бурлила жизнь и кипела работа. Очередная партия учеников на днях собиралась дать свою последнюю клятву Селье и стать настоящими паладинами. Пройдя через парочку узких мрачных коридоров из церемониального зала в зал молельный, более строгий и угнетающий, инквизитор нашел путь и к жилым помещениям.

Очень аскетичные апартаменты со скромной утварью, Солигост не терпел излишеств, а остальным обитателям монастыря приходилось считаться с мнением настоятеля. Инквизиция должна была тщательно отслеживать поведение и состояние Солигоста, чтобы не прозевать момент, когда его принципы превратятся в болезненное помешательство.

Солигост знал, что к нему сегодня придет человек в красном, и дожидался его в своей комнате. С тех пор, как ренегат впервые появился в Афелеше, здоровье у него улучшилось, он стал меньше похож на призрак и больше – на благородного рыцаря Селиреста, каким и должен был быть. Для инквизитора перемены казались незаметными, ведь он стал его регулярным гостем. Как старые друзья, они сели за стол, налили себе вина и начали беседу.

– Как себя чувствуешь? – стандартный вопрос, который Солигост слышал минимум раз в неделю.

– Хорошо, – простой ответ, за прошедшую неделю ничего в его жизни не поменялось.

– Выглядишь даже счастливым, – заметил инквизитор.

– Не знаю, счастлив ли я, но, по крайней мере, я чувствую умиротворение. Я наделал немало зла, но сейчас и на противоположной чаше весов медленно, но верно прибавляется груз, и я этим доволен.

– Тебя беспокоит то, что ты творил раньше?

– Меня это всегда беспокоило, но я считал, что дело, за которое я борюсь, стоит того, чтобы запачкаться в крови и в грязи. Жаль, оно оказалось пустышкой.

В таком духе проходили их разговоры, иногда они отвлекались на более отстраненные темы. Сегодня Солигост пригласил инквизитора на предстоящую церемонию последней клятвы. Первые задания для молодых паладинов уже подготовили, кое-кого отправляли на запад, Солигост припоминал, что инквизитор хотел решить некоторые вопросы в том регионе, настоятель предложил ему обсудить это с одним из его учеников, кому достанется подходящее задание. Инквизитор согласился.

Под конец разговора он поинтересовался, как дела у Несвободы, не появились ли у демона нездоровые амбиции или навязчивые идеи, не возомнил ли он себя богом.

– Нет, – твердо отвечал Солигост. – Он не бог, и никогда им не станет. Он – демон. Опираясь на свой опыт, могу сказать, что разница между этими существами заключается в первую очередь в мотивации. У Несвободы нет мотивации создавать культ, искать поклонников, захватывать территории или целый мир. Пока ему не задашь цель, пока он не получит ее от другого, он будет пассивен. Он не нуждается в поклонении, он даже не нуждается в собственном существовании, ему все равно есть он или его нет.

Такие развернутые ответы инквизитор слышал нечасто. Это была причина, по которой ему нравилось работать с ренегатом. Хоть их беседы и проходили по одной и той же колее, по маленьким крупицам Солигост делился с инквизитором своим богатейшим опытом, и тот находил это интересным, особенно, когда Солигост рассказывал о демонах.

Афелеш принимал в свои стены послушников разных возрастов и полов. На данный момент он был единственным таким монастырем. Раньше и Гизокс принимал к себе юношей и девушек в равной мере, но после ряда неприятных инцидентов эту практику решили пресечь. Афелеш никогда не получал нарицаний за то, что нарушает дисциплину или этикет в вопросах взаимоотношений мужчин и женщин. Солигост был уверен, что залог благополучия монастыря, несмотря на его специфику, заключался в строгости по отношению к послушникам.

Гизокс всегда считался монастырем разгильдяев и тунеядцев, Солигсот считал, что вовсе не послушники виноваты в том, что с ними происходили неприятные истории, а руководство монастыря, предоставлявшее ученикам слишком много свободного времени. С тех пор, как Гизокс попал в сферу ответственности капеллана Фату-Гриха, коим являлся первый ученик Солигоста Коудриальд Кримариф, проблемным монастырем наконец-то занялись всерьез.

Дочка капеллана Фату-Гриха по имени Джессика должна была дать последнюю клятву в составе текущего выпуска Афелеша. Солигост как мог отбрыкивался от судьбы стать ее учителем, так как видел в этом будущую трагедию, но девушке удалось уговорить его. Перед этой церемонией Солигост нервничал, хоть и не мог с полной уверенностью объяснить, что конкретно его беспокоило, просто его не покидало дурное предчувствие.

На церемонии присутствовал отец Джессики и ее младшая сестра Алатель. Молодую паладиншу это совсем не воодушевляло, она была в ссоре с семьей. Их присутствие скорее угнетало ее, чем поддерживало.

Даже Солигост удивлялся тому, каким суровым человеком стал Коури с возрастом. Его младшая дочка была образцовой аристократкой, предельно сдержанной, опрятной и очаровательной, Алатель очень боялась оступиться и прогневить отца. Хоть росла она в Сели-Аште, его призрачное присутствие заставляло все время нервничать. Джессика словно набила все шишки и за себя, и за сестру, впала в немилость семьи и всю церемонию не смела смотреть им в глаза.

Просторный каменный зал с мраморным алтарем и серебряной купелью стал местом собрания для видных лиц столицы. Многих привлек приезд Коури, они хотели с ним повидаться и перекинуться словцом. Коури был весьма примечательной личностью в Селиресте и пользовался большим уважением.

Учитель и ученик были рады увидеть друг друга в добром здравии. Они провели за болтовней весь день накануне церемонии. Солигост всеми силами старался занять его время, чтобы у паладина не возникло желания повидаться с дочерью, настоятель знал, что ничего хорошего из этого не выйдет, и ему не хотелось лишний раз нервировать ученицу.

У купели собрались ученики в возрасте от двадцати до двадцати пяти лет. Для Афелеша это было привычным явлением. Солигост не жалел времени, чтобы подобрать индивидуальный подход к каждому, мало кто из настоятелей мог похвастаться такой самоотдачей, поэтому редко кто брался учить не подходящих по возрасту послушников.

Джессике был двадцать один год, абсолютно обычный возраст для выпускника монастыря. Но вот насколько она в действительности готова, судить было трудно даже Солигосту. Настоятеля тяготил груз ответственности за нее. Коури слишком много для него значил, и ему оказалось страшно его подвести.

Большая часть послушников Афелеша состояла из девушек. Солигост по-прежнему злился из-за этого, но поделать ничего не мог. Каждый раз, просматривая список просителей, которые хотели стать его учениками, он радовался, если в кипе бумаг находил хотя бы десяток заявлений, подписанных мужской рукой. Хоть настоятель и поднаторел в работе с послушницами, ему все еще тяжело давалась работа с противоположным полом.

От воцарения Сельи календарь насчитывал 1717 год, в этом году Афелеш благополучно выпустил двенадцать паладинов, восемь из которых были девушками. Весьма неплохо. Бывали года и похуже, когда до выпуска добиралось всего несколько человек, а то и вовсе весь выпуск объявлялся забракованным. Солигост не гонялся за репутацией и статусом и был беспощаден, когда речь заходила об отстранении кого-то от ордена.

Получить заключение о непригодности к паладинской службе от Солигоста значило потерять любую надежду стать паладином. Иногда проблемных учеников брали другие настоятели по обоюдной договоренности, но считалось, что если даже Солигост отказывался от ученика, то, значит, обучать его не имело смысла. Афелеш славился тем, что успешно справлялся с послушниками, которых вышвырнули из других монастырей. Но на самом деле таких насчитывалось немного, куда больший процент среди послушников Афелеша составляли люди, склонные к фанатизму, для которых Солигост стал едва ли не мессией.

Для Джессики Солигост мессией не был, к превеликому его облегчению. Он был для нее последним шансом. Девушка понимала, что если она не справится с родовой клятвой, то Алатель придется исполнять ее вместо сестры. Все знали, что хилая нервная девочка не справится.

Солигост свою часть выполнил, теперь Джессике нужно было не подвести семью и учителя. Когда купель озарила ее священным светом, паладинша вздохнула с облегчением. Селья приняла ее клятву, теперь можно хотя бы не беспокоиться об участи Алатель.

После церемонии Солигост коротко поздравил Джессику и от всего сердца пожелал ей удачи, а сам пошел скорее отвлекать ее отца. Джессике же предстояло получить первое задание у капеллана Сели-Ашта. Вымотанный столичным бардаком мужчина безо всяких эмоций вручал паладинам небольшие свитки и кратко пояснял детали, он явно не хотел здесь находиться.

Джессика получила у него свиток, развернула и прочитала. Обычная разведка. Наблюдение за контрабандистами в предместьях Акрефа, выявление потенциально опасных темных магов в их рядах. В свитке было четко прописано, что ей не следует ввязываться в конфликты, а лишь собрать информацию, ее настоятельно предостерегали от неуместного геройства и несогласованных действий. У всех это прописывалось в свитках – попытка уберечь молодое поколение от фатальных ошибок.

Обычно контрабандистами занималась стража и инквизиция. Орден паладинов подключался к борьбе с этими преступниками лишь в том случае, если на их стороне выступали особо опасные темные маги, одержимые и демоны.

Джессика никогда прежде не посещала Акреф, ей было интересно там побывать, и это оказалось достаточно далеко от ее родного гнезда, что также радовало ее. Пока она читала приказ капеллана, к ней подошел мужчина в красной мантии. Он хотел дать паладинше дополнительное задание, так как ей по пути.

Его интересовали Катакомбы Вингриса. Инквизитор жаловался, что коллеги из Акрефа что-то там скрывают, они постоянно уклонялись от расследований в этом месте, отказывались пускать туда археологов, ученых и историков. Отговорки звучали разные, то опасность обрушения, то кислотное затопление, то еще что-то, но все это были смешные оправдания, которые ясно давали понять, что столичным инквизиторам засунуть нос в эти катакомбы не дадут.

– Возможно, там вы найдете информацию и по вашему заданию. Не думаю, что это будет удивительно, – сказал инквизитор напоследок.

Джессика согласилась. Она ничего не знала о Катакомбах Вингриса. Цензура беспощадно вырезала упоминание этого места из жития всех паладинов, которым доводилось оказаться в нем. Она бы удивилась, если бы узнала, как много связывает ее семью с этим подземельем. Но ей никто ничего не рассказывал. Ни ей, ни ее сестре – они были слишком юны и ненадежны, чтобы стать обладательницами такой информации.

В конце собрания в честь церемонии Джессика на прощание обняла сестру. Болезненно худая и хрупкая Алатель с жиденькими светлыми волосами и крупная мускулистая Джессика с густой косой – они были совершенно разными и внешне, и по характеру. У них были неприятные моменты в отношениях, но успешная церемония последней клятвы окончательно сгладила разногласия, сестры помирились и разошлись каждая своей дорогой. Коури посмотрел старшей дочери вслед с легкой грустью, но так и не решился подойти.

Джессика направилась к выходу из монастыря. Все, что она должна была оставить в монастыре, уже было отдано квартирмейстеру, все, что она могла взять с собой уже при ней: латы, щит, булава, дорожные припасы. Давно девушка не чувствовала такой легкости, от этого ощущения даже кружилась голова. В Афелеше она оставила не только годы тяжелого обучения, но и многие тревоги и печали, которые отравляли ей жизнь.

Проходя через церемониальный зал, она задержалась у витражей. Она с тоской глянула на витраж Крэйвела, понимая, что неминуемо проведет жизнь в его тени. Потом она мельком глянула в сторону витража Лирэя и в сторону пустых окон, а затем подошла поближе к витражам, которые вызывали больше всего вопросов.

Джессика знала, кому посвящались эти витражи. Конечно, ученики временами спрашивали, кто эти женщины, но мало кому Солигост отвечал. Настоятель называл из «святыми предательницами». Скорее мученицы, чем героини, одна предала Селирест буквально и открыто, другая, руководствуясь благими намерениями, чуть не ввергла королевство в новую охоту на ведьм. Одну звали Лациста, другую – Ульвия.

Официально к лику святых они не причислялись, но в глазах Солигоста их жертвы были неоценимы. Этот скромный памятник был назиданием скорее наставникам, нежели послушникам. Благодаря ошибкам, допущенным настоятелем Афелеша в работе с Лацистой и Ульвией, его первыми ученицами, сейчас монастырь смог выработать жизнеспособную методику обучения и воспитания послушниц, которые чаще всего попадали к Солигосту уже проблемными. «Ценой их жизней мне не приходится убивать вас», – так сказал Солигост, когда у них с Джессикой зашел об этом разговор.

Солигост не очень любил о них говорить и в подробности не посвящал даже Джессику. Она знала лишь, что это его первые ученицы наряду с Коури, но эти ученицы стали угрозой для Селиреста. Солигост никогда не говорил однозначно о том, что убил их, но по его намекам было несложно догадаться.

С тех пор Солигосту больше не приходилось убивать своих учеников, но никто не сомневался, если появится повод, настоятель бросит все дела в монастыре и отправится исправлять свою ошибку самым радикальным образом.

Джессика знала, что ей ни в коем случае нельзя повторить их судьбы. Если что-то пойдет не так, никто не мог гарантировать, что Солигосту хватит духа убить дочь своего лучшего ученика, а если все-таки он сможет это сделать, как бы это не сломало легендарного наставника. Да и ее отец мог не справиться с потрясением, если она выкинет что-нибудь эдакое, и тогда Фату-Грих потеряет своего капеллана - одного из лучших в Селиресте, между прочим. У Джессики не было права на ошибку. Она могла спокойно где-нибудь умереть в безвестности, но ни в коем случае ей нельзя ввязываться в сомнительные авантюры, которые могли запятнать ее репутацию, ведь это ударит по многим важным для Селиреста, людям.

Джессика испытывала благодарность по отношению к Солигосту за то, что тот взялся за ее обучение несмотря на личные сомнения и страхи. Она мысленно пообещала наставнику не подвести его и отправилась прочь из монастыря. Она держала путь на запад, он обещал быть долгим, но совсем не страшил паладиншу. Она была рада отдохнуть. Монастырский уклад утомлял сам по себе, а Солигост сгонял с учеников семь потов. Но теперь все это позади.

Все еще чувствуя себя неуверенно верхом на грифоне, Джессика предпочла ехать на лошади. Стоял прекрасный весенний день, она чувствовала себя, словно в долгожданном отпуске, и позволила себе с головой окунуться в безмятежность. Далеко от дороги паладинша старалась не отдаляться. Кислотные дожди изувечили Селирест и охота стала затруднительна, многие съедобные растения тоже оказались уничтожены, как вид, поэтому вопрос провизии стоял куда острее, чем пару десятилетий назад. А это значило, что потеря возможности поторговаться с проходящим караваном за солонину или булку неминуемо грозила голодом.

На юге природа оказалась нетронута кислотными дождями, они туда не доходили, изливаясь раньше, это стало спасением для Селиреста, но многие фермы все равно оказались разорены и брошены. Их руины то и дело попадались по дороге и навевали тоску. Изъеденные кислотой и плесенью остовы все время напоминали, в какое неспокойное время приходится жить.

Вдоль дороги часто встречались целые павильоны, предназначенные для того, чтобы спасти путешественников от кислоты. Пару раз Джессике приходилось пережидать непогоду под такими навесами. Пропитанная специальным раствором ткань не позволяла кислоте протечь на головы людей, которые ютились внутри павильона, а каменное покрытие, чуть возвышающееся над окружающей грязью, спасало ноги, но вот ядовитые испарения после дождя стояли еще пару часов и доставлял массу дискомфорта.

В дороге Джессику часто просили о лечении, она никогда не отказывала, рассчитывая получить помощь, когда это понадобится уже ей. Культура путешествий в Селиресте всегда была на высоте, а с тех пор, как королевство начало утопать в кислоте, это стало залогом выживания, поэтому никто не смел попирать дорожный этикет.

На западе природа была куда разнообразнее, здесь кислотных дождей было мало, но дорога стала труднее в другом смысле: гористая местность становилась серьезным препятствием для тех, кто полагался на живых лошадей или на собственные ноги. Джессика прибилась к одному каравану, которому помогала преодолевать сложности, и вместе с ним добралась до Акрефа.

Причудливый город раскинулся на двух скалах, соединенных грандиозным мостом. Сначала Джессика блуждала по нему исключительно как туристка. Это было очень тихое спокойное место, где стражники могли себе позволить дремать на посту, а инквизиторы выпивали за одним столом с магами. Не так давно здесь появилась новая магическая академия, и теперь в городе было полно волшебников.

Высокое здание из белого мрамора казалось очень уязвимым к землетрясениям, но в Акрефе умели строить так, чтобы не свалиться с горы. Акреф и раньше вызывал повышенный интерес у инквизиции, а с тех пор, как появилась магическая академия, город наводнили красные балахоны. Джессика предположила, что молодым инквизиторам тоже дают простенькие первые задания. Слежка за кем-то из учеников академии вполне могла стать таковым.

Обсудив в храме первое задание и получив пару наводок, Джессика несколько дней патрулировала окрестности Акрефа, но ничего примечательного не обнаружила. Это было вполне ожидаемо, никто и не рассчитывал, что она вернется с разведки со сногсшибательными новостями.

Большая часть контрабандистов вела свои делишки у побережья океана, а для этого нужно было перелететь через высокие горы Западного Хребта, что даже при наличии волшебного грифона виделось новичку непростой задачей. Джессика не рискнула, она сдала задание по разведке, охарактеризовав ситуацию близ Акрефа, как стабильную и не вызывающую беспокойства, а затем занялась поручением инквизитора.

Место под названием Катакомбы Вингриса с первого раза найти на карте не удалось, так как на той, что хранилась в Храме Справедливости, они были переименованы в Катакомбы Нытья. Паладинше хватило сообразительности свериться с картой городской библиотеки, чтобы понять, что это была чья-то шутка, зашедшая слишком далеко. Она указала на это капеллану Акрефа, но тот не пожелал вносить исправления.

Разобравшись с тем, куда направиться, Джессика призвала грифона и полетела над буреломом вглубь хвойного леса, раскинувшегося меж вертикальных скал. Было страшно лететь на такой высоте. В Афелеше учителя уделяли внимание полетам на большой высоте, но здесь Джессика была совсем одна: ни наставника, ни целителя рядом, любая ошибка могла стоить ей жизни. Хотелось надеть шлем, но это ограничило бы ей обзор, да и толку от него было немного, сорвись она с такой высоты – превратится в отбивную в шлеме или без.

Если бы паладинша искала Катакомбы Вингриса в любое другое время года, это могло бы вызвать у нее затруднения, но весной просека, на которой располагался вход в подземелье, бросалась в глаза, словно факел во тьме. Россыпь ярко красных цветов пламенела вокруг невзрачного нагромождения замшелых каменных плит, образующих вход. Джессика поняла –это то, что нужно – и спустилась.

Сначала она с опаской осмотрела цветы. Нигде больше в лесу она таких не встречала. Невольно закралось подозрение, что они здесь не спроста. Но проверив окрестности на присутствие магии, ловушек или проклятий, паладинша обнаружила только магический щит глубоко под землей. Обратив внимание на спуск в подземелье, она только сейчас заметила, что в темноте что-то шевелится, причем у самого края щита, который пресекал ее попытки магической разведки.

Девушка насторожилась и долго напряженно всматривалась в темноту. Инквизитор утверждал, что катакомбы, вероятно, стали прибежищем для преступников, возможно, для магов-ренегатов – ничего страшного в этом не было. Но в голове молодой паладинши сразу же всплыли воспоминаниях об ужасных демонах, отвратительных химерах, зловещей нежити и в конце концов о личах, одному из которых и принадлежали катакомбы когда-то.

Джессику, ее взгляд и ее страх было прекрасно видно из тенет подземелья. К ней на свет вышел незнакомец в черной мантии. Боязнь чуть отпустила девушку. Не химера и не демон – когда мужчина вышел за пределы магического щита, скрывающего магию, паладинша смогла проверить его на одержимость, он оказался чист, при нем даже не обнаружилось никаких магических предметов. Стало быть, он не являлся заблудшим путешественником, он здесь жил.

Выглядел незнакомец образцовым темным магом, которыми пугали детей, чтобы те не отходили далеко от дома. Черное облачение, состоящее из мантии, перчаток и ботинок дополняли черные кудри, ниспадающие на плечи, мрачный образ разбавляло лишь совершенно непринужденное и расслабленное выражение лица. Смуглый, темноглазый и худой. В руках человек держал венок, сплетенный из красных цветов. Он был почти завершен, незнакомец продолжал его плести, не глядя, его взор был устремлен к Джессике. Похоже человека из подземелья совершенно не беспокоила паладинша, внезапно появившаяся на пороге его убежища. Он смотрел на нее с едва заметным интересом и вел себя очень сдержанно, чтобы ненароком не спровоцировать атаку.

На вид незнакомец был значительно старше Джессики, хотя ей было трудно судить, она плохо определяла возраст на глаз, к тому же темные маги часто пользовались разными способами омолодить себя. Пытаясь определить степень угрозы, паладинша опиралась скорее на уверенность мага перед ней, интуиция подсказывала, что с ним Джессика не хочет ссориться.

Она сделала несколько неуверенных шагов по направлению к незнакомцу. Тот остался спокоен.

– Назовись, – не слишком твердо потребовала Джессика.

Маг глянул на нее оценивающе, но, видимо, счел, что представляться не стоит и промолчал в ответ. Паладинша растерялась, а пока она подбирала слова, незнакомец закончил плести венок. Он осторожно и плавно, опасаясь спугнуть незваную гостью, поднял венок и аккуратно надел ей на голову после чего невозмутимо удалился прочь, растворяясь во тьме подземелья.

Джессика еще раз провела проверку на чары, проклятья, одержимость уже в отношении венка, но это был просто венок из красных цветов, не более. Убедившись, что он не представляет угрозы, паладинша сняла его с головы и в полном недоумении повертела в руках. Она понятия не имела, что произошло. Не так она себе представляла первую в своей жизни встречу с темным магом.

Решив не торопить события, Джессика вернулась в Акреф, надеясь получить разъяснения у старших коллег. Капеллан отмахнулся и сказал:

– А, да мы его знаем, это Давильнис, нет нужды беспокоиться.

Джессика удивилась, услышав знакомую фамилию. Кримарифы и Давильнисы считались друзьями на века, но Джессике не довелось видеть никаких внушительных примеров этой дружбы за исключением жития Крэйвела, в котором частенько упоминался Лирэй Давильнис. Джессика знала, что Лирэя, Крэйвела и Солигоста связывала Ронхельская Трагедия, но это было так давно, еще до рождения ее отца! Что связывало эти семейства сейчас, девушка понятия не имела.

– Мне кажется, он ренегат, – заметила Джессика и испытующе посмотрела на капеллана.

– Возможно, – уклончиво ответил капеллан, сочтя, что паладинша перед ним слишком молода и принципиальна, чтобы быть с нею честным.

– Может быть, нам стоит арестовать и допросить его? – продолжила она гнуть свое, пытаясь донести до капеллана важность ситуации.

– Не сомневайся, он на нашей стороне, – ответил капеллан. – Ты ведь Кримариф, сходи к Давильнисам в гости, да расспроси их обо всем сама, – предложил он.

Джессика смутилась. Было неловко заявляться к дружескому семейству с обвинениями. И все же она сочла это достаточно важным, чтобы пересилить себя и написать в поместье Давильнисов письмо с просьбой выделить ей время для визита. Ответ она получила в тот же день, ей предложили прийти завтра. Джессика удивилась такому радушию. Похоже, ее фамилия и правда отворяла любые двери в королевстве.

Поместье Давильнисов располагалось вплотную к магической академии. В Акрефе площади для строительства были крайне ограничены, а потому строить вширь могли себе позволить лишь очень богатые и влиятельные люди, которые любили свою важность демонстрировать окружающим. В поместье, где жили Давильнисы, до них хозяйничал кто-то подобный, сейчас же большая часть территории была отдана под нужды академии, а семья, эту академию учредившая, ютилась в небольшой скромной башне по соседству.

Две башни вполне гармонично смотрелись рядом. Белая сияющая вотчина магов и черно-фиолетовое семейное гнездо Давильнисов. У поместья явно когда-то был внушительных размеров двор и конюшни, но теперь пространство занимала новая стройка; непонятно, что возводили, но это Давильнисам уже не принадлежало.

Джессика осторожно протиснулась по узкой улочке, заваленной строительным мусором, доспехи паладинши скребли по хлипкому деревянному забору, который разделял территорию. Давильнисы оставили себе лишь скромный дворик, в котором могла развернуться разве что одна небольшая телега.

В стене у ворот располагался альков, в котором сидели за столиком двое гвардейцев и играли в картишки, они обратили внимание на Джессику и без лишних вопросов впустили ее. Джессику немного удивила бесцеремонность и легкость, какой было не увидеть в родном Фату-Грихе и уж тем более в Сели-Аште. Никто не заводил ее под руку, не представлял хозяевам дома, перечисляя все ее регалии, не усаживал в пышной гостиной, не потчевал дорогими угощениями, стремясь впечатлить. Гвардеец открыл ворота и сказал, что ее уже ждут.

Сначала Джессика сочла это прелестным. Было приятно отдохнуть от душного бахвальства и тщеславия, к которым она привыкла. Но войдя в жилище Давильнисов, не успела она поздороваться со слугой, встретившим ее у двери, как на все фае прогремел гневный женский крик:

– Она умрет, и это твоя вина!

Чей-то мужской голос неразборчиво ответил, а женщина продолжила скандалить. И тут Джессика вспомнила зачем нужны светские пляски с приглашениями, проводами, слугами и гостевыми комнатами, чтобы посторонние не увидели и не услышали лишнего.

Слуга смущенно улыбнулся и попытался что-то сказать, но звуки приближающейся ругани не позволили ему быть услышанным.

– Легендарная волшебница с уникальными талантами умрет, сгорит в огне, унеся с собой все свои достижения и опыт! Потому что ты не разрешил ей жить! – продолжала тираду женщина.

По винтовой лестнице в фае спустились три человека. Женщина в элегантном платье, молодая девушка, одетая попроще и кудрявый мужчина в домашней рубашке и штанах, в котором Джессика сразу обнаружила потрясающее сходство с магом, которого видела недавно.

Заметив, что у скандала появился неожиданный свидетель, девушка попыталась утихомирить разбушевавшуюся женщину. Она лепетала о том, что нужно все обдумать, а сейчас неподходящее время для выяснения отношений.

Элегантная женщина резко замолчала, когда увидела Джессику. Она около минуты смотрела не нее, не отводя взгляд. И паладинша смущенно представилась:

– Джессика Кримариф Афелеш.

Взгляд женщины погрустнел, она о чем-то тихо перешепнулась с мужчиной и понурившись поспешила покинуть поместье. Джессика удивленно посмотрела ей вслед. Ей подумалось, что это матриарх Давильнисов, но оказалось, что это не так. Кем была эта незнакомка оставалось только гадать.

Вслед за ней спешно стала собираться девушка, которая успокаивала ее.

– Извините, – неловко пролепетала она и шмыгнула за дверь.

Только в последний момент Джессика присмотрелась к ней и поняла, что та, кого она по началу приняла за служанку, была так же кем-то из Давильнисов. Слуга неловко представил гостью еще раз, весь приветственный протокол оказался совершенно сломан.

– Здравствуй. Лир, – просто представился патриарх семьи. – Как же быстро время летит, ты уже отучилась, поздравляю!

Он был очень легко одет, словно разгневанная гостья вытащила его прямиком из постели, выглядел он молодо, но на дне его глаз можно было разглядеть накопившуюся усталость. Джессика знала, что Лирэю Давильнису уже около двухсот лет, но выглядел он лишь немногим старше ее самой.

Какое-то время паладинша пребывала в легком ступоре, не веря в то, что герой, на витраж с чьим изображением она совсем недавно смотрела, по-домашнему встречал ее в своем доме.

Лирэй попросил слугу накрыть на стол, а пока они ждали его приглашения в гостиную, паладин развлекал гостью непринужденной беседой, расспрашивая о том, как поживает столица, Афелеш, Солигост, о ее первом задании и дальнейших планах. Джессика сразу догадалась, что Лирэй в курсе ее семейных трудностей, так как в разговоре он старательно избегал любого упоминания ее семьи, Фату-Гриха и Гизокса. Лирэй и Солигост все еще поддерживали довольно прочную связь, настоятель монастыря обсуждал с другом, в том числе, и тревожащую его ученицу.

Давильнисы встречали гостей чаем и конфетами. Хоть Фату-Грих и славился кондитерскими изысками и любовью к чаепитиям, Джессика вовсе не была пресыщена сладостями, ей почти всегда было не до этого, так что она с удовольствием приняла угощение.

– Капеллан направил меня к вам, – призналась Джессика.

– О, правда? А я-то думал это дружеский визит! – удивился Лирэй.

Джессике показалось, он расстроен тем, что друзья навещают его только по делу.

– Возможно, если у меня будет достаточно свободного времени, я буду заглядывать почаще, но я пока не знаю, как сложится моя судьба, ничего не могу обещать, – ответила паладинша.

– Не утруждай себя, – отмахнулся Лирэй. – Честное слово, я ужасно скучаю по Крэю, но это не значит, что теперь тебе нужно выслушивать мой старческий гундеж вместо него.

Джессика прыснула в ответ на самокритичность Лирэя. Они очень осторожно обсудили давнишнюю дружбу Лирэя с Крэйвелом, а потом вернулись к делу Джессики. Она рассказала о своем задании в Катакомбах Вингриса и о странной встрече с кем-то из семьи Давильнисов. Лирэя, однако, заинтересовала скорее личность инквизитора, который дал Джессике поручение, а не сама ситуация.

– Не забивай голову. С этим мы тут сами разберемся. Лучше спроси у капеллана какое-нибудь непыльное задание для тренировки, – ответил Лирэй.

– У меня складывается впечатление, что подозрения инквизитора небезосновательны, – осторожно сказала Джессика, видя, как Лирэй пытается свернуть разговор.

– И что ты планируешь делать?

Этот прямой вопрос поставил паладиншу в тупик. Лирэй не отрицал, что маг из подземелья имеет отношение к его семье, не отрицал он и того, что Катакомбы Вингриса предположительно являются логовом ренегата, а то и нескольких. Но при этом патриарх Давильнисов совершенно не собирался оправдываться или отрицать что-либо, он лишь хотел знать, к каким действиям со стороны Джессики ему следует готовиться. И это была крайне деликатная ситуация, ведь Джессика – Кримариф, а значит ее неосторожность может рассорить два древних клятвенных рода.

– Что, мы просто проигнорируем ренегата, который живет так близко к городу? – удивилась Джессика, окончательно убедившись, что Лирэй намерен покрывать родственника.

Это было испытанием ее принципов. Лирэй описывался гражданам Селиреста, как славный герой, пусть за его плечами и был грешок, но Селья лично даровала ему прощение. Неужели напрасно? Вопросы вызывала у Джессики и дружба между Кримарифами и Давильнисами: не верилось, что Крэйвел сдружился с предателем королевства. Если в роду Давильнисов были ренегаты, Кримарифы однозначно об этом знали, неужели и родная семья Джессики тоже потворствовала преступникам из дружеской солидарности?

– Я не знаю, какое ты примешь решение, но позволь дать тебе совет, – сказал Лирэй. – Не рвись искоренять все, на что бы не указала карающая длань церкви. Принципиальные паладины не живут долго, а орден не в том положении, чтобы разбрасываться кадрами. Пожалуйста, береги себя. И береги ценных союзников, даже если ради этого придется подмочить репутацию.

Эти слова удивительно сходились с тем, что частенько твердил своим послушникам Солигост. Вот только практическое применение этого совета Джессика представляла себе совсем не так.

Больше информации выудить из Лирэя не получилось. Он отмалчивался, отшучивался и уходил от темы. В напутствие он сказал паладинше, что разговоры бесполезны, ей придется испытать все превратности судьбы на своей шкуре и извлечь из них уроки. Лучшее, что она могла сделать сейчас – свести к минимуму риск непоправимых ошибок, чтобы этого добиться, Лирэй рекомендовал не хвататься лишний раз за оружие.

Конечно, у Джессики осталось очень много вопросов, она решила вернуться к Катакомбам и разведать обстановку самостоятельно. Рискованно, но теперь это дело не давало ей покоя. Ее интерес подогревался еще и тем, что собственная семья ничего ей не рассказывала о таких неожиданностях, и девушку это злило. Она подозревала, что ее младшую сестру посвящают в семейную дипломатию, так как той предстояло однажды стать матриархом рода. А Джессика, да кто она вообще такая? Просто дань церкви, средство, чтобы откупиться от налогов. Зачем ей знать такие тонкости, если ее шансы пережить свой первый год на службе были такими же призрачными, как шансы помириться с отцом?

«Сама все вызнаю и раскрою этих заговорщиков!» – мысленно ворчала она. Сдавать инквизиции собственную семью с потрохами она не собиралась, не настолько она была обижена, но нагрянуть в родное поместье и обвинительным тоном заявить: «А я все про вас, негодяев, знаю!» – было бы восхитительно.

Глава 8

Красные цветы уже начали опадать, но вход в Катакомбы все еще было отлично видно с высоты грифоньего полета. В этот раз Джессика не застала здесь ни души. Она страшно нервничала перед тем, как войти в подземелье. Сияющий огонек, освещавший ей путь, выцепил из мрака лишь очень долгий пологий спуск, ведущий под землю, крутой поворот уводил коридор еще глубже.

Джессика прошла с десяток пролетов и осознала, что ей совершенно не нравится ситуация. Она заподозрила, что это пространственная уловка и стала делать пометки на стенах, но ничего подозрительного не обнаружилось, это был просто очень долгий спуск.

В очередной раз засомневавшись в том, что поступает правильно, Джессика присела в пролете, чтобы перекусить, отдохнуть и успокоить нервы. «Еще не поздно вернуться», – уговаривала она себя, опасаясь, что любопытство обойдется ей слишком дорого.

Капеллан и Лирэй отзывались о загадочном волшебнике, проживающем здесь, как о миролюбивом и совсем неопасном человеке, но Джессика подозревала, что эти слова могли оказаться ложью, а еще вполне могло статься, что он тут не единственная угроза.

По ту сторону купола проводить магическую проверку оказалось почти бесполезно, все было настолько пропитано магией, свежими следами, старыми, древними чарами, присутствием магических предметов, Джессика не могла найти ничего конкретного. Магический шум не давал ей шанса обнаружить интересующего человека в огромном подземелье, но она надеялась заметить что-нибудь другое, может быть, лабораторию или запрещенные книги.

Она и сама не знала, зачем пытается отыскать доказательства того, что Давильнисы покрывают ренегата. Она не собиралась срочно нестись к руководству ордена, размахивая неопровержимыми доказательствами того, что клятвенные рода, на которые все так равнялись, далеко не так идеальны, какими их рисуют в книжках, на витражах и фресках. Скорее ей хотелось натыкать носом в эти доказательства свою собственную семью, чтобы они перестали требовать идеальности от нее.

Спуск показался Джессике абсурдно большим. Зачем было строить такой – ей оставалось непонятным, но она даже не представляла себе, насколько он покажется ей крошечным по сравнению с остальной частью подземного комплекса. Это было гигантское подземелье.

Паладинов в обязательном порядке учили ориентироваться в местах подобных этому. Руины, оставшиеся от цивилизации темных магов, катакомбы некромантов, лежбища демонов и убежища культов – заблудиться в них было смерти подобно. И все же Джессика заблудилась. Она окончательно потеряла надежду найти путь обратно, когда увидела, как на ее глазах коридоры поменяли свое расположение, вызывая при этом легкое землетрясение.

«Мне определенно не следовало сюда идти», – раздосадовано думала она, доедая свой последний паек. Что теперь делать, она не знала. Паники пока не было, только раздражение, но она понимала, что если не выберется в ближайшие дня два-три, то от ее самообладания ничего не останется и она начнет совершать еще больше ошибок. «Вот так и умирают молодые паладины», – угрюмо размышляла она, уже прикидывая виды смерти, которые подстерегают ее в заброшенном подземелье.

А оно действительно было заброшенным. Ничего из того, что Джессика искала, не обнаружилось. Никаких следов постоянных обитателей, лабораторий и библиотек. Единственный хоть сколько-то интересный и подозрительный объект Джессика нашла на самом-самом дне подземелья, отсюда не вели больше никакие проходы ни вниз, ни в стороны. В маленькой усыпальнице едва поблескивали из-под слоя пыли осколки хрустального саркофага. Джессика предположила, что когда-то это был зал возрождения для лича.

Возвращаться на поверхность, даже зная дорогу, было ужасно далеко, и Джессика махнула рукой на это предприятие, вместо этого она предпочла лечь спать. Она дремала прямо в латах, используя свернутый плащ в качестве подушки. А как проснется ей придется бросить все силы на поиски выхода.

Паладинша уже представляла себе, как будет вспоминать все, чему ее учили в Афелеше, как будет помечать стены и рисовать кривую карту в записной книжке. Но всего этого ей удалось избежать, так как колдун, которого она искала, наконец-то соизволил объявиться.

При пробуждении Джессика увидела его сидящим на скромной каменной скамье, что стояла у разбитого саркофага, тусклый сумеречный огонек подсвечивал его силуэт, видимо, маг не хотел разбудить девушку ярким светом, он смотрел на нее и вежливо ждал, когда она выспится.

Паладинша оцепенела на несколько секунд, когда поняла, что больше не одна в комнате. Оценив ситуацию, Джессика пришла к выводу, что пока никакой опасности нет, и она осторожно села.

– Доброе утро, – сказал маг.

Его голос был очень спокойным, он продолжал говорить так, будто боялся спугнуть робкого лесного зверя. Джессика робкой зверушкой не являлась и быстро привела эмоции в равновесие.

– Может, представишься наконец? – предложила она.

– Зафалей, – ответил маг.

– А фамилия? – не очень вежливо продолжила допрос Джессика.

Маг улыбнулся, видимо, что-то поняв, но на вопрос все-таки не ответил.

– Довольно беспечно спать в таких местах, – заметил он.

– Кто бы говорил, – возразила паладинша.

– Давай я провожу тебя к выходу, тебя не должно быть здесь.

Несмотря на любопытство, Джессика приняла предложение с воодушевлением. Она замаялась бродить по грязным туннелям отсчитывая минуты до того момента, когда она смирится с тем, что встретит свою глупую скоропостижную смерть прямо здесь.

– Я знаю, что ты Давильнис, – заговорила она по дороге. – Какой смысл скрывать это, если все вокруг в курсе?

– Если ты все знаешь, зачем спрашиваешь?

– Пытаюсь понять почему тебя все еще не казнили.

– Моя смерть принесет больше вреда, чем пользы, – просто ответил Зафалей.

Джессика поразмыслила над этим с такой точки зрения и пришла к выводу, что он прав. Если он действительно не строил никаких козней против Селиреста, то было проще оставить его в живых. Наносить удар по репутации важного клятвенного рода и ссорить его с другим не менее значимым семейством было глупо. Тогда репутация академии Акрефа пошатнется, ведь ее основали Давильнисы. Если кто-то из них будет казнен за предательство, то количество желающих изучать магию в Акрефе уменьшится в разы, а Джессика, как и все прочие, знала, что в Селиресте каждый маг был на счету.

Остаток пути шли молча. Зафалей идеально знал подземелье и без труда провел заплутавшую паладиншу через лабиринт. Оказавшись у моста, переброшенного через ров, в который собиралась дождевая вода и талый снег, Джессика увидела знакомый пологий туннель, ведущий наверх. Зафалей пригласительно махнул рукой в его сторону.

Джессика замешкалась, явно желая что-то сказать, однако первым подал голос волшебник.

– Ты ведь расквартирована в Акрефе? Навести Залвелей, думаю, они будут рады тебя видеть, – сказал он.

Джессика удивилась. Связь ренегата с Давильнисами очевидна, судя по всему, она была кровной, а вот какое отношение он имел к Залвелям и откуда он мог знать, что они обрадуются Джессике, девушке оставалось только гадать.

Паладинша знала, что ее нарекли в честь Джессвела Залвеля, прославившегося паладина-добровольца, благодаря чьему примеру Залвели и стали клятвенным родом, и с ними Кримарифы тоже были дружны, хоть Джессика и не понимала, в чем эта дружба выражалась.

– Ты знаешь меня? – произнесла Джессика скорее утверждение, чем вопрос.

– Я подсмотрел твое имя на эмблеме пока ты спала, – признался Зафалей.

Джессика возмущенно поджала губы.

– Ты что шарился в моих сумках? – с укором спросила она.

– Нет, я прощупал твою эмблему магией.

– Так не честно, ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе! Ну-ка выкладывай, кто ты такой, почему ты прячешься здесь и откуда ты меня знаешь?

– Я недостаточно тебе доверяю, – честно ответил маг. – Навести Залвелей, – бросил он на прощание и удалился, уводя за собой магический огонек.

Джессика не стала зажигать свой, она призвала парящего ската, чтобы подниматься верхом, а не на своих двоих, волшебный зверь давал достаточно света, смотреть все равно было не на что.

Как и рекомендовал Зафалей, Джессика решила нанести визит семейству Залвелей. Она отправила очередное письмо, но в этот раз ей пришло даже не приглашение, а к ней в храм наведалась лично матриарх семьи Абеста Залавель. Она встречала паладиншу, которую ни разу в жизни не видела, с такой радостью, будто собственную дочь. Абеста, возрастная женщина, чей образ был весьма богато украшен изысканными драгоценностями, проводила Джессику в поместье, где состоялось очередное маленькое застолье. Молодняк Залвелей был занят: кто в монастыре, кто в академии. Так что Джессика повидалась только с Абестой ее скромным мужем.

Абеста много говорила о Джессвеле, жаловалась, что скучает по нему, рассказывала каким он был замечательным человеком. Джессика знала, что он спас когда-то ее отца, пожертвовав собой, это было записано в житии Джессвела, как один из его подвигов, да и отец не редко упоминал его. Джессика выслушала эту историю вновь со сдержанным интересом.

Когда Абеста закончила восхвалять брата, Джессика перевела разговор на тему Давильнисов и их сомнительной репутации. Абеста отмахнулась от подозрений Джессики также, как и все прочие жители Акрефа. У них буквально под боком жил ренегат в логове лича, злоупотреблял влиятельностью клятвенного рода, а как выяснилось даже двух, но всех все устраивало.

– Вы не находите это опасным? – поинтересовалась Джессика

– Ха, опасность! – в очередной раз махнула Абеста рукой. – Когда граница близ Акрефа оказалась без защитников, потому что всех отправили в Парахраст – вот это была опасность! А знакомый ренегат по соседству – это ниточка, которая может спасти, если такая ситуация повторится. Я понимаю, что ты еще очень молода и многого не знаешь, но не торопи события, я тебя очень прошу. Зафалей славный малый, он не причинит вреда, если ты не дашь ему повода.

Проболтав до глубокого вечера, Джессика и Абеста разошлись. Матриарх слезно выражала свою радость от этого визита, для нее было важно увидеть собственными глазами, что Джессвел погиб не напрасно.

Теплые прощальные объятия - и Джессика покинула поместье Залвелей, пребывая в некотором недоумении. Она совершенно не привыкла к такому радушию и искренности. Для нее и Залвели, и Давильнисы были незнакомыми людьми, которые почему-то любили ее без каких-либо на то причин, даже родная семья не проявляла таких сантиментов по отношению к ней.

На следующий день Джессика снова выдвинулась в сторону Катакомб Вингриса, будто выполнив задание по проведыванию Залвелей, была готова сдать его магу из подземелья и выторговать у него взамен немного информации. Это было уже не делом инквизиции или ордена – это ее личное дело, она хотела разобраться, что происходит и в какие семейные тайны отец не пожелал ее посвятить.

Зафалей не отличался той же гостеприимностью, что Абеста или Лирэй. Джессику никто не встретил и не сопроводил к накрытому столу, паладинша в очередной раз затерялась в недрах некромантского логова, но теперь она отказывалась покидать его, не добившись ценного результата. Ее сумки были напичканы припасами, она намеревалась обследовать место внимательнее. Маги – тоже люди, они нуждались в пище и отдыхе, им приходилось справлять нужду. Так что в подземелье должны были находиться жилые апартаменты. Вероятно, Зафалей прятал в лабиринте заросших паутиной коридоров тайник, так что Джессика внимательно присматривалась к магическим контурам и подозрительным стенам и скульптурам.

Поиски привели ее в усыпальницу, где было довольно много постаментов в честь давно сгинувших людей, которых Джессика никогда не знала. Наиболее бросающимся в глаза был мемориальный комплекс из четырех статуй. Грубо высеченные фигуры изображали каких-то магов, рядом со статуями пустовали два подписанных постамента. Увидев на одном из них выгравированное имя Вингриса, паладинша заинтересовалась и присмотрелась к надписям повнимательнее.

Она сделала вывод, что Вингрис погиб и некому было сделать ему памятник в его собственном доме, возможно некромант встретил свою кончину одновременно с тем, кому принадлежал еще один пустой пьедестал, на нем было выточено имя Зархеб. Имя одного из тех, для кого все же изготовили статую, было абсолютно идентично тому, что носил маг-отшельник, которого пыталась найти Джессика, и это ввело ее в ступор.

Паладинша внимательно осмотрела статую, но сходства с тем Зафалеем, которого она знала, не обнаружила. Но кто мешал опытному некроманту изменить внешность? А что, если Зафалей всех дурит, и на самом деле он древний некромант, который только притворяется первенцем Лирэя Давильниса? Или это Давильнисы что-то недоговаривают?

Визит в усыпальницу добавил Джессике вопросов и подозрений, она продолжила обследовать подземелье, надеясь найти зацепки для разгадки головоломки. Катакомбы выглядели пустыми и заброшенными, Джессика все блуждала по ним, но не находила даже следов присутствия мага, однако она была уверена, что тот следит за ней.

– Зачем ты прячешься? – вопрошала она в пустоту, пытаясь вывести Зафалея на разговор, но ответа не было.

Тайников Джессика тоже не нашла, только древний мусор, обломки, брошенную нежить и пыль. Проведя в подземелье почти три дня, она сдалась и побрела к выходу. Может быть, маг испугался пристального внимания со стороны паладинов и инквизиции, да и сбежал с насиженного места?

Подземелье Джессика изучила достаточно хорошо и в этот раз никто не путал ее маршрут и не менял проходы местами, так что до выхода она дошла без проблем. Но у самого моста ее подстерег неожиданный сюрприз, пол вдруг обвалился, словно все это время держался лишь на святом слове. Это произошло внезапно, Джессика полетела вниз вместе с грудой обломков, ее светлячок едва поспел за хозяйкой. Она призвала ската, но не рассчитала время и пролетела сквозь него до того, как он успел окончательно материализоваться.

В следующую секунду девушка рухнула в грязную воду и ощутила, как она пропитывает ее одежду и вещи, а при соприкосновении с кожей слегка пощипывала. Джессика поняла, что если откроет глаза, то рискует ослепнуть, нужно было дождаться ската, уже мчащего к ней на выручку. Джессика погрузилась довольно глубоко, в ушах у нее зазвенело, а легкие начали гореть от удушья, но волшебный зверь не дал ей окончательно утонуть, в воде он двигался быстрее, чем в воздухе, он подхватил паладиншу, предотвращая погружение на самое дно. Та жадно втянула воздух едва показавшись над поверхностью воды, кожа ужасно чесалась и саднила, нужно было немедленно очиститься и подлечиться. Но сначала дышать, дышать и еще раз дышать.

Скат отыскал место, где из воды выступал пологий спуск, можно было перевести дух. Увы, но многие вещи, которые были у Джессики с собой, сильно пострадали от погружения в отравленную воду, особенно записная книжка, в которой девушка накидала карту подземелья. Позеленевшие листы скрючились и местами слиплись, а заклинание починки лишь слегка улучшило состояние бумаги, но не вернуло рисунок.

Джессика выругалась, она понятия не имела, где она и как отсюда выбираться, это была неразведанная часть подземелья. Она попыталась пролететь назад, надеясь вернуться через провал, но уперлась в глухую стену. Замшелая каменная кладка выглядела так, будто всегда была на этом месте.

– Ты решил поиздеваться надо мной? – прокричала паладинша, обращаясь к Зафалею.

Ответа не последовало, слышался только плеск воды.

Слегка отравленная кислотой жижа, воняющая гнилью и кислятиной, натекала с дождями и копилась годами, у Джессики начинались рвотные позывы от одних лишь воспоминаний о том, как она искупалась в ней, но если она не выкарабкается, то эту гадость придется еще и пить. Очистка могла обезопасить ее от отравления, но едва ли она могла избавить от отвратительной вони, которой пропиталась вода.

Приняв тот факт, что придется искать другой путь, чтобы выбраться, Джессика вернулась к кромке воды. Первым делом она привела себя в порядок, а потом полетела на скате дальше в неизвестность. Коридоры снова стали изменчивыми, и временами Джессика видела на стенах пометки, которые делала где-то выше. Она задержалась в одном из таких коридоров, надеясь, что со временем тот вернется наверх. Она сделала привал и даже поспала, с отвращением доела последний паек, провонявший сточной водой, но ее ожидание не принесло плодов, туннель не изменил расположения, девушка все еще находилась очень глубоко под землей и ренегат, встречи с которым она искала, не спешил на выручку, как в прошлый раз.

Джессика была уверена, что раз подземелье пребывает в движении, значит маг все еще должен здесь, нужно только найти его или докричаться.

Очень долго она летала по полузатопленным катакомбам и временами ругалась в адрес Зафалея, но тот ни разу не откликнулся. Лабиринт привел ее к большой, но невзрачной каменной двери, идти было больше некуда и паладинша открыла ее.

Каменный скрежет нарушил тишину подземелья и сквозь небольшую щель Джессика смогла разглядеть захламленную магическую лабораторию, в центре которой парил золотой череп в окружении золотых скелетных рук. Джессика не могла поверить своим глазам, ее сердце тут же затрепыхалось в панике, а дыхание сбилось, она рискнула провести магическую проверку, чтобы понять, не иллюзия ли это, не галлюцинация ли, и что это вообще перед ней. Самая первая и самая пугающая догадка оказалась верной, это был самый настоящий лич. Древний, возможно, создавший катакомбы, иначе что ему здесь делать? От него так фонило магией, что в этом шуме с трудом можно было различить множество магических ниточек, ведущих в разные стороны, связывавших лича с некоторыми предметами в лаборатории или с тайниками, уходя наверх они дотягивались до механизмов катакомб.

Джессика в панике отступила, а когда лич повернулся черепом к ней, ощутив ее магическое вмешательство, она и вовсе бросилась бежать. Она понятия не имела, знает ли Зафалей о том, что в подземелье живет чудовище. Возможно, маг нуждался в спасении, а может, он был с личем заодно, но спросить не имелось никакой возможности. Джессика пробежала несколько сотен метров и запыхавшись остановилась. Погони не было. Паладинша проклинала себя за то, что полезла сюда. Зацепившись за семейные тайны, она угодила в ситуацию, от которой так отчаянно предостерегало ее письмо, содержащее в себе ее первое задание. Ей определенно не следовало лезть в древнее подземелье со спорной репутацией и неразъясненным статусом. Ни орден паладинов, ни инквизиция до сих пор не отметили это место, как безопасное, полностью исследованное и зачищенное, это точно был неподходящий лягушатник для начинающих паладинов.

Все еще слегка подрагивая от страха и волнения, Джессика сидела, забившись в альков в одном из туннелей. Она пребывала в полнейшей растерянности. Еда кончилась, выхода нет, единственный дружественный маг ее не слышал, зато в одном с ней подземелье оказался древний лич, с которым ей было не справиться.

Успокоившись, она стала прикидывать, какие у нее есть варианты. Ждать очередного сдвига в подземелье, который мог произойти, а мог и не произойти, по крайней мере, во временном отрезке сопоставимом с ее короткой жизнью. А жизнь эта будет короткой, на мхах и плесени она долго не протянет. Голодная смерть или смерть от рук темного мага – скверный выбор. Единственной надеждой была вероятность того, что лич так же миролюбив, как и Зафалей, чье предательство игнорировалось целым городом.

Если бы не странная встреча с магом-ренегатом и все эти дружеские посиделки с Давильнисами и Залвелями, которые уговаривали Джессику не торопиться с выводами и не спешить рубить с плеча, то она бы, пожалуй, продумала план внезапной атаки, чтобы урвать призрачное преимущество в неравном поединке с личем. Но мысль о том, что стоит попробовать договориться с ним, совсем не показалась ей неприемлемой. Подраться они всегда успеют, а шанс выбраться живой было глупо упускать, даже если ради этого следовало вступить в переговоры с врагом. «Сначала – выживать, потом – побеждать», под таким лозунгом проходило суровое обучение в Афелеше и трудно было представить ситуацию, к которой эти слова подходили бы лучше.

Джессика собралась с духом и пошла обратно в магическую лабораторию. Лич продолжал висеть в воздухе и смотреть на дверь, похоже, он ждал возвращения паладинши. Джессика вошла в комнату очень осторожно и сразу продемонстрировала пустые руки, намекая личу, что настроена исключительно миролюбиво.

– Здравствуй, – услышала она спокойный мужской голос, исходивший от неподвижного черепа. – Давно ты здесь?

– Приветствую, – негромко ответила Джессика. – В катакомбах я три дня, сюда провалилась только сегодня. А ты? Давно здесь?

Кто знает, может, это и есть тот самый лич, в честь которого было названо подземелье, и он вовсе никогда отсюда и не уходил? Возможно, он и сам здесь застрял, в это верилось с трудом, но исключать такую вероятность тоже не стоило.

– Я здесь давно, но последние годы отсутствовал, я только что вернулся домой, здесь не так пусто, как я ожидал, это радует.

– Радует?

Лич вел себя совсем не так, как Джессика могла ожидать и разговор он вел так, будто к нему ежедневно захаживали паладины-недоучки.

– В прошлый раз я вернулся в совершенно пустой и заброшенный дом, это было грустно.

У Джессики задергался глаз от невозмутимости древнего лича, который по щелчку пальцев мог превратить ее в красную кляксу на полу. Она с трудом представляла, что говорить и что делать.

Она ожидала, что ей придется вступить в сложные и неравные переговоры, выторговывать себе свободу, возможно, умолять и унижаться, но древний темный маг совсем не выглядел горделивым и тщеславным.

– Это твои катакомбы? – спросила паладинша, стараясь начинать издалека.

– Полагаю, что так. Я их построил, я в них живу, да это мои катакомбы.

– Так значит, ты тот самый Вингрис? – поразилась она.

– О, постой, а мы разве не знакомы? – удивился лич в ответ, чем ввел Джессику в еще больший ступор.

Череп подлетел к ней вплотную, будто приглядываясь к гостье, хотя у него не было глаз.

– Твое лицо выглядит так знакомо, разве мы не виделись раньше?

– Нет. Однозначно нет, – уверено ответила паладинша.

– Что ж, тогда давай знакомиться. Вингрис, – одна из позолоченных костяных ладоней потянулась ней в приветственном жесте.

Джессика неуверенно пожала ее.

– Джессика Кримариф Афелеш, – произнесла она.

Лич замер и едва слышно засмеялся, а несколько волшебных ниточек, уходящих куда-то далеко за пределы комнаты, полопались, столько было в этом имени для древнего лича, он потерял концентрацию от наплыва эмоций.

– О, ты так похожа на него! – сказал лич.

– На кого? – удивилась Джессика.

– На Крэя, милая, все Кримарифы похожи друг на друга. С возрастом целые семьи начинают восприниматься, как единое целое, становится трудно различать поколения.

Паладинша долгое время не могла найти, что сказать. Она поняла, что Давильнисы те еще паиньки в сравнении с ее родней, которая имеет какое-то отношение к древнему личу. Катакомбам Вингриса насчитывалось около двух тысяч лет, а значит каким-то образом Кримарифы были связаны с магом, который был родом прямиком из темной эры до воцарения Сельи.

– Милая? – переспросила она. – Вы с Крэйвелом... друзья?

– Да, думаю, можно так сказать. Как у него дела?

Джессика долго молчала, пытаясь оценить ментальное состояние собеседника, у нее сложилось впечатление, что этот маг безумен. К нему только что свалился предполагаемый враг, а он хочет обсудить давно усопших знакомых.

– Он уже лет пятнадцать как мертв, – сообщила она личу неприятную новость.

– Ох... – послышалось со стороны лича, теперь уже настал его черед надолго замолчать.

По черепу было трудно судить, но у Джессики не возникло сомнений в том, что лич искренне расстроен.

– Как это случилось? – спросил он.

Джессика продолжала пребывать в потрясении. Неужели так крепко они дружили, что древний лич скорбел о нем? Знал ли Вингрис, что Крэйвел был наделен вечной молодостью, неужели он питал надежды, что Крэйвел разделит с ним тяжкую ношу бессмертия?

– Он попросил о милосердной казни, потому что... устал, – Джессика не смогла подобрать других слов и корила себя за это, они звучали так, будто она осуждала Крэйвела, хотя на самом деле ей было не трудно его понять, в бессмертии она не видела ничего радостного.

Вингрис плавно отлетел обратно к центру зала, он молчал.

– Как давно вы знакомы? Как так вообще вышло, что вы подружились, ему следовало бы организовать крестовый поход по твою душу, – заговорила Джессика.

Ей выпала уникальная возможность найти, наконец, ответы на свои вопросы.

– Это так давно было, я совсем плохо помню, – ответил лич. – Джессика Кримариф Афелеш... Хмм... Как ты оказалась здесь? Я удивлен, что ты не знаешь обо мне. Неужели никто не обмолвился тебе о моем существовании за все эти годы?

– Я хотела задать пару вопросов магу, живущему здесь, он многое знает о моей семье, многое из того, что от меня скрывают.

– Интересно, каковы же причины их молчания? Видимо, ты еще не готова узнать некоторые вещи. Пожалуй, ты и так уже узнала больше, чем тебе можно доверить...

– Не начинай, пожалуйста... – простонала Джессика

Эти слова сорвались с ее губ раньше, чем она успела осознать, как абсурдно они звучат с учетом ситуации. Однако, лич не возмутился и не разозлился, лишь тихо посмеялся.

– Я так понимаю, ты искала встречи с Зафалеем?

– Да, вы с ним тоже друзья?

– Он мой ученик.

– Селья милосердная... Это очень тяжелое преступление.

– Некоторые люди заслуживают исключений, – ответил Вингрис.

– Что же такого выдающегося он сделал, что заслужил не быть осужденным за то, что всех прочих приводит на костер?

– Это долгий разговор. Почему бы тебе не обсудить это непосредственно с Зафалеем? Мы уже успели поздороваться, и я выяснил, что он много лет почти безвылазно сидит в моем подземелье. Весь в отца! – Вингрис почему-то засмеялся, а у Джессики уже закончились силы удивляться. – Я хочу попросить тебя, милая рыцарша, вытащи его отсюда. Мне уже не впервой видеть, как старый друг киснет под землей в то время, как наверху цветет и трепещет жизнь, свершаются великие дела и происходят невероятные перемены. Вымани его на прогулку, ему это пойдет на пользу.

Джессика не могла поверить своим ушам.

– И как я должна это сделать? – в полном недоумении отозвалась она. – И как это будет выглядеть? Он же ренегат, и все это знают!

– Тебе часто придется иметь дело с ренегатами и прочими сомнительными союзниками, потренируйся в осторожности. Паладины занятые люди, уверен есть не мало дел, в которых тебе не помешает помощь, попроси его составить тебе компанию.

– Это твое требование? – уточнила Джессика.

– Что прости? – не понял лич.

– Я имею в виду, это то, что мне нужно сделать, чтобы ты выпустил меня отсюда?

Лич снова засмеялся.

– Нет, это просто просьба, не более. Ты готова подняться наверх?

Джессика задумалась. Ей столько всего хотелось спросить, но она и так чувствовала, что перегружена новой информацией, да и слова подобрать было не так-то просто, девушка не могла правильно выразить мысли так, чтобы лич ее понял.

– А как долго ты планируешь оставаться здесь? – поинтересовалась Джессика.

– Хм… полагаю, долго. Мои исследования зашли в тупик… видимо, придется заняться чем-то другим, в обозримом будущем у меня нет поводов куда-либо отправляться.

– Если я приду снова, например, чтобы что-то спросить, смогу ли я найти тебя и не вызовет ли это у тебя раздражения?

– О, нет! Я буду рад, если ты будешь навещать меня!

– Меня настораживает твое радушие, – призналась паладинша, – но я приму к сведению. В таком случае, я готова подняться.

Вингрис подлетел к полуприкрытым створкам и сделал приглашающий жест, Джессика услышала грохот и скрежет камней по ту сторону двери. Она глянула в последний раз на странного лича, не веря, что она может вот так просто взять и уйти, а потом шагнула за порог.

Впереди была длинная лестница наверх. Джессика насчитала по меньшей мере триста ступеней. Это было утомительно, но проход был слишком тесным, чтобы призвать волшебного зверя. Лестница привела в тупик, но стоило Джессике подойти вплотную к стене, как каменная кладка разошлась в стороны, давая паладинше пройти. «Я так и знала, что здесь есть тайники!» – подумала, Джессика, негодуя, что сама она ни одного не нашла.

Выйдя из каменной стены, Джессика сразу увидела Зафалея. Тот сидел в каменном кресле, положив руку на инкрустированный самоцветами череп и с кем-то телепатически переговаривался. Увидев Джессику, маг вскинул брови в удивлении и спешно распрощался с собеседником.

Паладинша молчала, все еще отчаянно борясь с шоком, она не знала, что сказать.

– Ох, кажется, ты познакомилась с Вингрисом, – заметил Зафалей, пренебрегая приветствием.

Он говорил так, будто извинялся за то, что не уберег ее от секретов, которые она была еще не готова открыть.

– Что тут у вас за чертовщина происходит? – проворчала девушка.

– Признаться честно, я бы и сам хотел знать, – ответил Зафалей. – Я был еще ребенком, когда Вингрис отправился в свое многолетнее эфирное путешествие, у меня накопилось столько вопросов к нему. И не у меня одного. Тебе ведь все равно нужно в Акреф, могу я попросить тебя сходить к моему отцу и сообщить, что Вингрис вернулся?

– Я правильно поняла, что и Лирэй, и Крэйвел, и Вингрис – друзья?

– Да, это так. Странно, что твой отец ничего тебе не рассказывал. И ты ведь училась в Афелеше, что разве Сол тоже все это время молчал?

– Селья милосердная, и он во всем этом тоже замешан!?

Заметив раздражение паладинши, Зафалей поспешил ее успокоить:

– Спокойно, спокойно, все встанет на свои места, запасись терпением.

– А может быть все-таки сдать вас всех инквизиции, а? – сказала Джессика.

– Боюсь, тебе этого не простят, – заметил Зафалей вполне серьезно, но беззлобно, он понимал, что на молодую паладиншу новости свалились, как снег на голову, и ей было трудно понять, как поступить правильно.

– Так ладно, все это не моего ума дела, – отмахнулась Джессика, позволяя себе, наконец-то, снять с себя ответственность за происходящую вокруг вакханалию. – Я лечу в Акреф, освежусь, поговорю с Лирэем, а потом я вернусь, у меня есть к тебе вопросы. Ты никуда не денешься за пару дней?

– Я буду здесь, не переживай, – заверил ее маг.

Джессика осмотрелась, пытаясь понять, как ей пройти отсюда к выходу. В этой части подземелья она ни разу не была. Зафалей дал ей указание направления и обещал, что настроит подземелье таким образом, чтобы она кратчайшим путем дошла до выхода.

Глава 8

Красные цветы уже начали опадать, но вход в Катакомбы все еще было отлично видно с высоты грифоньего полета. В этот раз Джессика не застала здесь ни души. Она страшно нервничала перед тем, как войти в подземелье. Сияющий огонек, освещавший ей путь, выцепил из мрака лишь очень долгий пологий спуск, ведущий под землю, крутой поворот уводил коридор еще глубже.

Джессика прошла с десяток пролетов и осознала, что ей совершенно не нравится ситуация. Она заподозрила, что это пространственная уловка и стала делать пометки на стенах, но ничего подозрительного не обнаружилось, это был просто очень долгий спуск.

В очередной раз засомневавшись в том, что поступает правильно, Джессика присела в пролете, чтобы перекусить, отдохнуть и успокоить нервы. «Еще не поздно вернуться», – уговаривала она себя, опасаясь, что любопытство обойдется ей слишком дорого.

Капеллан и Лирэй отзывались о загадочном волшебнике, проживающем здесь, как о миролюбивом и совсем неопасном человеке, но Джессика подозревала, что эти слова могли оказаться ложью, а еще вполне могло статься, что он тут не единственная угроза.

По ту сторону купола проводить магическую проверку оказалось почти бесполезно, все было настолько пропитано магией, свежими следами, старыми, древними чарами, присутствием магических предметов, Джессика не могла найти ничего конкретного. Магический шум не давал ей шанса обнаружить интересующего человека в огромном подземелье, но она надеялась заметить что-нибудь другое, может быть, лабораторию или запрещенные книги.

Она и сама не знала, зачем пытается отыскать доказательства того, что Давильнисы покрывают ренегата. Она не собиралась срочно нестись к руководству ордена, размахивая неопровержимыми доказательствами того, что клятвенные рода, на которые все так равнялись, далеко не так идеальны, какими их рисуют в книжках, на витражах и фресках. Скорее ей хотелось натыкать носом в эти доказательства свою собственную семью, чтобы они перестали требовать идеальности от нее.

Спуск показался Джессике абсурдно большим. Зачем было строить такой – ей оставалось непонятным, но она даже не представляла себе, насколько он покажется ей крошечным по сравнению с остальной частью подземного комплекса. Это было гигантское подземелье.

Паладинов в обязательном порядке учили ориентироваться в местах подобных этому. Руины, оставшиеся от цивилизации темных магов, катакомбы некромантов, лежбища демонов и убежища культов – заблудиться в них было смерти подобно. И все же Джессика заблудилась. Она окончательно потеряла надежду найти путь обратно, когда увидела, как на ее глазах коридоры поменяли свое расположение, вызывая при этом легкое землетрясение.

«Мне определенно не следовало сюда идти», – раздосадовано думала она, доедая свой последний паек. Что теперь делать, она не знала. Паники пока не было, только раздражение, но она понимала, что если не выберется в ближайшие дня два-три, то от ее самообладания ничего не останется и она начнет совершать еще больше ошибок. «Вот так и умирают молодые паладины», – угрюмо размышляла она, уже прикидывая виды смерти, которые подстерегают ее в заброшенном подземелье.

А оно действительно было заброшенным. Ничего из того, что Джессика искала, не обнаружилось. Никаких следов постоянных обитателей, лабораторий и библиотек. Единственный хоть сколько-то интересный и подозрительный объект Джессика нашла на самом-самом дне подземелья, отсюда не вели больше никакие проходы ни вниз, ни в стороны. В маленькой усыпальнице едва поблескивали из-под слоя пыли осколки хрустального саркофага. Джессика предположила, что когда-то это был зал возрождения для лича.

Возвращаться на поверхность, даже зная дорогу, было ужасно далеко, и Джессика махнула рукой на это предприятие, вместо этого она предпочла лечь спать. Она дремала прямо в латах, используя свернутый плащ в качестве подушки. А как проснется ей придется бросить все силы на поиски выхода.

Паладинша уже представляла себе, как будет вспоминать все, чему ее учили в Афелеше, как будет помечать стены и рисовать кривую карту в записной книжке. Но всего этого ей удалось избежать, так как колдун, которого она искала, наконец-то соизволил объявиться.

При пробуждении Джессика увидела его сидящим на скромной каменной скамье, что стояла у разбитого саркофага, тусклый сумеречный огонек подсвечивал его силуэт, видимо, маг не хотел разбудить девушку ярким светом, он смотрел на нее и вежливо ждал, когда она выспится.

Паладинша оцепенела на несколько секунд, когда поняла, что больше не одна в комнате. Оценив ситуацию, Джессика пришла к выводу, что пока никакой опасности нет, и она осторожно села.

– Доброе утро, – сказал маг.

Его голос был очень спокойным, он продолжал говорить так, будто боялся спугнуть робкого лесного зверя. Джессика робкой зверушкой не являлась и быстро привела эмоции в равновесие.

– Может, представишься наконец? – предложила она.

– Зафалей, – ответил маг.

– А фамилия? – не очень вежливо продолжила допрос Джессика.

Маг улыбнулся, видимо, что-то поняв, но на вопрос все-таки не ответил.

– Довольно беспечно спать в таких местах, – заметил он.

– Кто бы говорил, – возразила паладинша.

– Давай я провожу тебя к выходу, тебя не должно быть здесь.

Несмотря на любопытство, Джессика приняла предложение с воодушевлением. Она замаялась бродить по грязным туннелям отсчитывая минуты до того момента, когда она смирится с тем, что встретит свою глупую скоропостижную смерть прямо здесь.

– Я знаю, что ты Давильнис, – заговорила она по дороге. – Какой смысл скрывать это, если все вокруг в курсе?

– Если ты все знаешь, зачем спрашиваешь?

– Пытаюсь понять почему тебя все еще не казнили.

– Моя смерть принесет больше вреда, чем пользы, – просто ответил Зафалей.

Джессика поразмыслила над этим с такой точки зрения и пришла к выводу, что он прав. Если он действительно не строил никаких козней против Селиреста, то было проще оставить его в живых. Наносить удар по репутации важного клятвенного рода и ссорить его с другим не менее значимым семейством было глупо. Тогда репутация академии Акрефа пошатнется, ведь ее основали Давильнисы. Если кто-то из них будет казнен за предательство, то количество желающих изучать магию в Акрефе уменьшится в разы, а Джессика, как и все прочие, знала, что в Селиресте каждый маг был на счету.

Остаток пути шли молча. Зафалей идеально знал подземелье и без труда провел заплутавшую паладиншу через лабиринт. Оказавшись у моста, переброшенного через ров, в который собиралась дождевая вода и талый снег, Джессика увидела знакомый пологий туннель, ведущий наверх. Зафалей пригласительно махнул рукой в его сторону.

Джессика замешкалась, явно желая что-то сказать, однако первым подал голос волшебник.

– Ты ведь расквартирована в Акрефе? Навести Залвелей, думаю, они будут рады тебя видеть, – сказал он.

Джессика удивилась. Связь ренегата с Давильнисами очевидна, судя по всему, она была кровной, а вот какое отношение он имел к Залвелям и откуда он мог знать, что они обрадуются Джессике, девушке оставалось только гадать.

Паладинша знала, что ее нарекли в честь Джессвела Залвеля, прославившегося паладина-добровольца, благодаря чьему примеру Залвели и стали клятвенным родом, и с ними Кримарифы тоже были дружны, хоть Джессика и не понимала, в чем эта дружба выражалась.

– Ты знаешь меня? – произнесла Джессика скорее утверждение, чем вопрос.

– Я подсмотрел твое имя на эмблеме пока ты спала, – признался Зафалей.

Джессика возмущенно поджала губы.

– Ты что шарился в моих сумках? – с укором спросила она.

– Нет, я прощупал твою эмблему магией.

– Так не честно, ты знаешь обо мне больше, чем я о тебе! Ну-ка выкладывай, кто ты такой, почему ты прячешься здесь и откуда ты меня знаешь?

– Я недостаточно тебе доверяю, – честно ответил маг. – Навести Залвелей, – бросил он на прощание и удалился, уводя за собой магический огонек.

Джессика не стала зажигать свой, она призвала парящего ската, чтобы подниматься верхом, а не на своих двоих, волшебный зверь давал достаточно света, смотреть все равно было не на что.

Как и рекомендовал Зафалей, Джессика решила нанести визит семейству Залвелей. Она отправила очередное письмо, но в этот раз ей пришло даже не приглашение, а к ней в храм наведалась лично матриарх семьи Абеста Залавель. Она встречала паладиншу, которую ни разу в жизни не видела, с такой радостью, будто собственную дочь. Абеста, возрастная женщина, чей образ был весьма богато украшен изысканными драгоценностями, проводила Джессику в поместье, где состоялось очередное маленькое застолье. Молодняк Залвелей был занят: кто в монастыре, кто в академии. Так что Джессика повидалась только с Абестой ее скромным мужем.

Абеста много говорила о Джессвеле, жаловалась, что скучает по нему, рассказывала каким он был замечательным человеком. Джессика знала, что он спас когда-то ее отца, пожертвовав собой, это было записано в житии Джессвела, как один из его подвигов, да и отец не редко упоминал его. Джессика выслушала эту историю вновь со сдержанным интересом.

Когда Абеста закончила восхвалять брата, Джессика перевела разговор на тему Давильнисов и их сомнительной репутации. Абеста отмахнулась от подозрений Джессики также, как и все прочие жители Акрефа. У них буквально под боком жил ренегат в логове лича, злоупотреблял влиятельностью клятвенного рода, а как выяснилось даже двух, но всех все устраивало.

– Вы не находите это опасным? – поинтересовалась Джессика

– Ха, опасность! – в очередной раз махнула Абеста рукой. – Когда граница близ Акрефа оказалась без защитников, потому что всех отправили в Парахраст – вот это была опасность! А знакомый ренегат по соседству – это ниточка, которая может спасти, если такая ситуация повторится. Я понимаю, что ты еще очень молода и многого не знаешь, но не торопи события, я тебя очень прошу. Зафалей славный малый, он не причинит вреда, если ты не дашь ему повода.

Проболтав до глубокого вечера, Джессика и Абеста разошлись. Матриарх слезно выражала свою радость от этого визита, для нее было важно увидеть собственными глазами, что Джессвел погиб не напрасно.

Теплые прощальные объятия - и Джессика покинула поместье Залвелей, пребывая в некотором недоумении. Она совершенно не привыкла к такому радушию и искренности. Для нее и Залвели, и Давильнисы были незнакомыми людьми, которые почему-то любили ее без каких-либо на то причин, даже родная семья не проявляла таких сантиментов по отношению к ней.

На следующий день Джессика снова выдвинулась в сторону Катакомб Вингриса, будто выполнив задание по проведыванию Залвелей, была готова сдать его магу из подземелья и выторговать у него взамен немного информации. Это было уже не делом инквизиции или ордена – это ее личное дело, она хотела разобраться, что происходит и в какие семейные тайны отец не пожелал ее посвятить.

Зафалей не отличался той же гостеприимностью, что Абеста или Лирэй. Джессику никто не встретил и не сопроводил к накрытому столу, паладинша в очередной раз затерялась в недрах некромантского логова, но теперь она отказывалась покидать его, не добившись ценного результата. Ее сумки были напичканы припасами, она намеревалась обследовать место внимательнее. Маги – тоже люди, они нуждались в пище и отдыхе, им приходилось справлять нужду. Так что в подземелье должны были находиться жилые апартаменты. Вероятно, Зафалей прятал в лабиринте заросших паутиной коридоров тайник, так что Джессика внимательно присматривалась к магическим контурам и подозрительным стенам и скульптурам.

Поиски привели ее в усыпальницу, где было довольно много постаментов в честь давно сгинувших людей, которых Джессика никогда не знала. Наиболее бросающимся в глаза был мемориальный комплекс из четырех статуй. Грубо высеченные фигуры изображали каких-то магов, рядом со статуями пустовали два подписанных постамента. Увидев на одном из них выгравированное имя Вингриса, паладинша заинтересовалась и присмотрелась к надписям повнимательнее.

Она сделала вывод, что Вингрис погиб и некому было сделать ему памятник в его собственном доме, возможно некромант встретил свою кончину одновременно с тем, кому принадлежал еще один пустой пьедестал, на нем было выточено имя Зархеб. Имя одного из тех, для кого все же изготовили статую, было абсолютно идентично тому, что носил маг-отшельник, которого пыталась найти Джессика, и это ввело ее в ступор.

Паладинша внимательно осмотрела статую, но сходства с тем Зафалеем, которого она знала, не обнаружила. Но кто мешал опытному некроманту изменить внешность? А что, если Зафалей всех дурит, и на самом деле он древний некромант, который только притворяется первенцем Лирэя Давильниса? Или это Давильнисы что-то недоговаривают?

Визит в усыпальницу добавил Джессике вопросов и подозрений, она продолжила обследовать подземелье, надеясь найти зацепки для разгадки головоломки. Катакомбы выглядели пустыми и заброшенными, Джессика все блуждала по ним, но не находила даже следов присутствия мага, однако она была уверена, что тот следит за ней.

– Зачем ты прячешься? – вопрошала она в пустоту, пытаясь вывести Зафалея на разговор, но ответа не было.

Тайников Джессика тоже не нашла, только древний мусор, обломки, брошенную нежить и пыль. Проведя в подземелье почти три дня, она сдалась и побрела к выходу. Может быть, маг испугался пристального внимания со стороны паладинов и инквизиции, да и сбежал с насиженного места?

Подземелье Джессика изучила достаточно хорошо и в этот раз никто не путал ее маршрут и не менял проходы местами, так что до выхода она дошла без проблем. Но у самого моста ее подстерег неожиданный сюрприз, пол вдруг обвалился, словно все это время держался лишь на святом слове. Это произошло внезапно, Джессика полетела вниз вместе с грудой обломков, ее светлячок едва поспел за хозяйкой. Она призвала ската, но не рассчитала время и пролетела сквозь него до того, как он успел окончательно материализоваться.

В следующую секунду девушка рухнула в грязную воду и ощутила, как она пропитывает ее одежду и вещи, а при соприкосновении с кожей слегка пощипывала. Джессика поняла, что если откроет глаза, то рискует ослепнуть, нужно было дождаться ската, уже мчащего к ней на выручку. Джессика погрузилась довольно глубоко, в ушах у нее зазвенело, а легкие начали гореть от удушья, но волшебный зверь не дал ей окончательно утонуть, в воде он двигался быстрее, чем в воздухе, он подхватил паладиншу, предотвращая погружение на самое дно. Та жадно втянула воздух едва показавшись над поверхностью воды, кожа ужасно чесалась и саднила, нужно было немедленно очиститься и подлечиться. Но сначала дышать, дышать и еще раз дышать.

Скат отыскал место, где из воды выступал пологий спуск, можно было перевести дух. Увы, но многие вещи, которые были у Джессики с собой, сильно пострадали от погружения в отравленную воду, особенно записная книжка, в которой девушка накидала карту подземелья. Позеленевшие листы скрючились и местами слиплись, а заклинание починки лишь слегка улучшило состояние бумаги, но не вернуло рисунок.

Джессика выругалась, она понятия не имела, где она и как отсюда выбираться, это была неразведанная часть подземелья. Она попыталась пролететь назад, надеясь вернуться через провал, но уперлась в глухую стену. Замшелая каменная кладка выглядела так, будто всегда была на этом месте.

– Ты решил поиздеваться надо мной? – прокричала паладинша, обращаясь к Зафалею.

Ответа не последовало, слышался только плеск воды.

Слегка отравленная кислотой жижа, воняющая гнилью и кислятиной, натекала с дождями и копилась годами, у Джессики начинались рвотные позывы от одних лишь воспоминаний о том, как она искупалась в ней, но если она не выкарабкается, то эту гадость придется еще и пить. Очистка могла обезопасить ее от отравления, но едва ли она могла избавить от отвратительной вони, которой пропиталась вода.

Приняв тот факт, что придется искать другой путь, чтобы выбраться, Джессика вернулась к кромке воды. Первым делом она привела себя в порядок, а потом полетела на скате дальше в неизвестность. Коридоры снова стали изменчивыми, и временами Джессика видела на стенах пометки, которые делала где-то выше. Она задержалась в одном из таких коридоров, надеясь, что со временем тот вернется наверх. Она сделала привал и даже поспала, с отвращением доела последний паек, провонявший сточной водой, но ее ожидание не принесло плодов, туннель не изменил расположения, девушка все еще находилась очень глубоко под землей и ренегат, встречи с которым она искала, не спешил на выручку, как в прошлый раз.

Джессика была уверена, что раз подземелье пребывает в движении, значит маг все еще должен здесь, нужно только найти его или докричаться.

Очень долго она летала по полузатопленным катакомбам и временами ругалась в адрес Зафалея, но тот ни разу не откликнулся. Лабиринт привел ее к большой, но невзрачной каменной двери, идти было больше некуда и паладинша открыла ее.

Каменный скрежет нарушил тишину подземелья и сквозь небольшую щель Джессика смогла разглядеть захламленную магическую лабораторию, в центре которой парил золотой череп в окружении золотых скелетных рук. Джессика не могла поверить своим глазам, ее сердце тут же затрепыхалось в панике, а дыхание сбилось, она рискнула провести магическую проверку, чтобы понять, не иллюзия ли это, не галлюцинация ли, и что это вообще перед ней. Самая первая и самая пугающая догадка оказалась верной, это был самый настоящий лич. Древний, возможно, создавший катакомбы, иначе что ему здесь делать? От него так фонило магией, что в этом шуме с трудом можно было различить множество магических ниточек, ведущих в разные стороны, связывавших лича с некоторыми предметами в лаборатории или с тайниками, уходя наверх они дотягивались до механизмов катакомб.

Джессика в панике отступила, а когда лич повернулся черепом к ней, ощутив ее магическое вмешательство, она и вовсе бросилась бежать. Она понятия не имела, знает ли Зафалей о том, что в подземелье живет чудовище. Возможно, маг нуждался в спасении, а может, он был с личем заодно, но спросить не имелось никакой возможности. Джессика пробежала несколько сотен метров и запыхавшись остановилась. Погони не было. Паладинша проклинала себя за то, что полезла сюда. Зацепившись за семейные тайны, она угодила в ситуацию, от которой так отчаянно предостерегало ее письмо, содержащее в себе ее первое задание. Ей определенно не следовало лезть в древнее подземелье со спорной репутацией и неразъясненным статусом. Ни орден паладинов, ни инквизиция до сих пор не отметили это место, как безопасное, полностью исследованное и зачищенное, это точно был неподходящий лягушатник для начинающих паладинов.

Все еще слегка подрагивая от страха и волнения, Джессика сидела, забившись в альков в одном из туннелей. Она пребывала в полнейшей растерянности. Еда кончилась, выхода нет, единственный дружественный маг ее не слышал, зато в одном с ней подземелье оказался древний лич, с которым ей было не справиться.

Успокоившись, она стала прикидывать, какие у нее есть варианты. Ждать очередного сдвига в подземелье, который мог произойти, а мог и не произойти, по крайней мере, во временном отрезке сопоставимом с ее короткой жизнью. А жизнь эта будет короткой, на мхах и плесени она долго не протянет. Голодная смерть или смерть от рук темного мага – скверный выбор. Единственной надеждой была вероятность того, что лич так же миролюбив, как и Зафалей, чье предательство игнорировалось целым городом.

Если бы не странная встреча с магом-ренегатом и все эти дружеские посиделки с Давильнисами и Залвелями, которые уговаривали Джессику не торопиться с выводами и не спешить рубить с плеча, то она бы, пожалуй, продумала план внезапной атаки, чтобы урвать призрачное преимущество в неравном поединке с личем. Но мысль о том, что стоит попробовать договориться с ним, совсем не показалась ей неприемлемой. Подраться они всегда успеют, а шанс выбраться живой было глупо упускать, даже если ради этого следовало вступить в переговоры с врагом. «Сначала – выживать, потом – побеждать», под таким лозунгом проходило суровое обучение в Афелеше и трудно было представить ситуацию, к которой эти слова подходили бы лучше.

Джессика собралась с духом и пошла обратно в магическую лабораторию. Лич продолжал висеть в воздухе и смотреть на дверь, похоже, он ждал возвращения паладинши. Джессика вошла в комнату очень осторожно и сразу продемонстрировала пустые руки, намекая личу, что настроена исключительно миролюбиво.

– Здравствуй, – услышала она спокойный мужской голос, исходивший от неподвижного черепа. – Давно ты здесь?

– Приветствую, – негромко ответила Джессика. – В катакомбах я три дня, сюда провалилась только сегодня. А ты? Давно здесь?

Кто знает, может, это и есть тот самый лич, в честь которого было названо подземелье, и он вовсе никогда отсюда и не уходил? Возможно, он и сам здесь застрял, в это верилось с трудом, но исключать такую вероятность тоже не стоило.

– Я здесь давно, но последние годы отсутствовал, я только что вернулся домой, здесь не так пусто, как я ожидал, это радует.

– Радует?

Лич вел себя совсем не так, как Джессика могла ожидать и разговор он вел так, будто к нему ежедневно захаживали паладины-недоучки.

– В прошлый раз я вернулся в совершенно пустой и заброшенный дом, это было грустно.

У Джессики задергался глаз от невозмутимости древнего лича, который по щелчку пальцев мог превратить ее в красную кляксу на полу. Она с трудом представляла, что говорить и что делать.

Она ожидала, что ей придется вступить в сложные и неравные переговоры, выторговывать себе свободу, возможно, умолять и унижаться, но древний темный маг совсем не выглядел горделивым и тщеславным.

– Это твои катакомбы? – спросила паладинша, стараясь начинать издалека.

– Полагаю, что так. Я их построил, я в них живу, да это мои катакомбы.

– Так значит, ты тот самый Вингрис? – поразилась она.

– О, постой, а мы разве не знакомы? – удивился лич в ответ, чем ввел Джессику в еще больший ступор.

Череп подлетел к ней вплотную, будто приглядываясь к гостье, хотя у него не было глаз.

– Твое лицо выглядит так знакомо, разве мы не виделись раньше?

– Нет. Однозначно нет, – уверено ответила паладинша.

– Что ж, тогда давай знакомиться. Вингрис, – одна из позолоченных костяных ладоней потянулась ней в приветственном жесте.

Джессика неуверенно пожала ее.

– Джессика Кримариф Афелеш, – произнесла она.

Лич замер и едва слышно засмеялся, а несколько волшебных ниточек, уходящих куда-то далеко за пределы комнаты, полопались, столько было в этом имени для древнего лича, он потерял концентрацию от наплыва эмоций.

– О, ты так похожа на него! – сказал лич.

– На кого? – удивилась Джессика.

– На Крэя, милая, все Кримарифы похожи друг на друга. С возрастом целые семьи начинают восприниматься, как единое целое, становится трудно различать поколения.

Паладинша долгое время не могла найти, что сказать. Она поняла, что Давильнисы те еще паиньки в сравнении с ее родней, которая имеет какое-то отношение к древнему личу. Катакомбам Вингриса насчитывалось около двух тысяч лет, а значит каким-то образом Кримарифы были связаны с магом, который был родом прямиком из темной эры до воцарения Сельи.

– Милая? – переспросила она. – Вы с Крэйвелом... друзья?

– Да, думаю, можно так сказать. Как у него дела?

Джессика долго молчала, пытаясь оценить ментальное состояние собеседника, у нее сложилось впечатление, что этот маг безумен. К нему только что свалился предполагаемый враг, а он хочет обсудить давно усопших знакомых.

– Он уже лет пятнадцать как мертв, – сообщила она личу неприятную новость.

– Ох... – послышалось со стороны лича, теперь уже настал его черед надолго замолчать.

По черепу было трудно судить, но у Джессики не возникло сомнений в том, что лич искренне расстроен.

– Как это случилось? – спросил он.

Джессика продолжала пребывать в потрясении. Неужели так крепко они дружили, что древний лич скорбел о нем? Знал ли Вингрис, что Крэйвел был наделен вечной молодостью, неужели он питал надежды, что Крэйвел разделит с ним тяжкую ношу бессмертия?

– Он попросил о милосердной казни, потому что... устал, – Джессика не смогла подобрать других слов и корила себя за это, они звучали так, будто она осуждала Крэйвела, хотя на самом деле ей было не трудно его понять, в бессмертии она не видела ничего радостного.

Вингрис плавно отлетел обратно к центру зала, он молчал.

– Как давно вы знакомы? Как так вообще вышло, что вы подружились, ему следовало бы организовать крестовый поход по твою душу, – заговорила Джессика.

Ей выпала уникальная возможность найти, наконец, ответы на свои вопросы.

– Это так давно было, я совсем плохо помню, – ответил лич. – Джессика Кримариф Афелеш... Хмм... Как ты оказалась здесь? Я удивлен, что ты не знаешь обо мне. Неужели никто не обмолвился тебе о моем существовании за все эти годы?

– Я хотела задать пару вопросов магу, живущему здесь, он многое знает о моей семье, многое из того, что от меня скрывают.

– Интересно, каковы же причины их молчания? Видимо, ты еще не готова узнать некоторые вещи. Пожалуй, ты и так уже узнала больше, чем тебе можно доверить...

– Не начинай, пожалуйста... – простонала Джессика

Эти слова сорвались с ее губ раньше, чем она успела осознать, как абсурдно они звучат с учетом ситуации. Однако, лич не возмутился и не разозлился, лишь тихо посмеялся.

– Я так понимаю, ты искала встречи с Зафалеем?

– Да, вы с ним тоже друзья?

– Он мой ученик.

– Селья милосердная... Это очень тяжелое преступление.

– Некоторые люди заслуживают исключений, – ответил Вингрис.

– Что же такого выдающегося он сделал, что заслужил не быть осужденным за то, что всех прочих приводит на костер?

– Это долгий разговор. Почему бы тебе не обсудить это непосредственно с Зафалеем? Мы уже успели поздороваться, и я выяснил, что он много лет почти безвылазно сидит в моем подземелье. Весь в отца! – Вингрис почему-то засмеялся, а у Джессики уже закончились силы удивляться. – Я хочу попросить тебя, милая рыцарша, вытащи его отсюда. Мне уже не впервой видеть, как старый друг киснет под землей в то время, как наверху цветет и трепещет жизнь, свершаются великие дела и происходят невероятные перемены. Вымани его на прогулку, ему это пойдет на пользу.

Джессика не могла поверить своим ушам.

– И как я должна это сделать? – в полном недоумении отозвалась она. – И как это будет выглядеть? Он же ренегат, и все это знают!

– Тебе часто придется иметь дело с ренегатами и прочими сомнительными союзниками, потренируйся в осторожности. Паладины занятые люди, уверен есть не мало дел, в которых тебе не помешает помощь, попроси его составить тебе компанию.

– Это твое требование? – уточнила Джессика.

– Что прости? – не понял лич.

– Я имею в виду, это то, что мне нужно сделать, чтобы ты выпустил меня отсюда?

Лич снова засмеялся.

– Нет, это просто просьба, не более. Ты готова подняться наверх?

Джессика задумалась. Ей столько всего хотелось спросить, но она и так чувствовала, что перегружена новой информацией, да и слова подобрать было не так-то просто, девушка не могла правильно выразить мысли так, чтобы лич ее понял.

– А как долго ты планируешь оставаться здесь? – поинтересовалась Джессика.

– Хм… полагаю, долго. Мои исследования зашли в тупик… видимо, придется заняться чем-то другим, в обозримом будущем у меня нет поводов куда-либо отправляться.

– Если я приду снова, например, чтобы что-то спросить, смогу ли я найти тебя и не вызовет ли это у тебя раздражения?

– О, нет! Я буду рад, если ты будешь навещать меня!

– Меня настораживает твое радушие, – призналась паладинша, – но я приму к сведению. В таком случае, я готова подняться.

Вингрис подлетел к полуприкрытым створкам и сделал приглашающий жест, Джессика услышала грохот и скрежет камней по ту сторону двери. Она глянула в последний раз на странного лича, не веря, что она может вот так просто взять и уйти, а потом шагнула за порог.

Впереди была длинная лестница наверх. Джессика насчитала по меньшей мере триста ступеней. Это было утомительно, но проход был слишком тесным, чтобы призвать волшебного зверя. Лестница привела в тупик, но стоило Джессике подойти вплотную к стене, как каменная кладка разошлась в стороны, давая паладинше пройти. «Я так и знала, что здесь есть тайники!» – подумала, Джессика, негодуя, что сама она ни одного не нашла.

Выйдя из каменной стены, Джессика сразу увидела Зафалея. Тот сидел в каменном кресле, положив руку на инкрустированный самоцветами череп и с кем-то телепатически переговаривался. Увидев Джессику, маг вскинул брови в удивлении и спешно распрощался с собеседником.

Паладинша молчала, все еще отчаянно борясь с шоком, она не знала, что сказать.

– Ох, кажется, ты познакомилась с Вингрисом, – заметил Зафалей, пренебрегая приветствием.

Он говорил так, будто извинялся за то, что не уберег ее от секретов, которые она была еще не готова открыть.

– Что тут у вас за чертовщина происходит? – проворчала девушка.

– Признаться честно, я бы и сам хотел знать, – ответил Зафалей. – Я был еще ребенком, когда Вингрис отправился в свое многолетнее эфирное путешествие, у меня накопилось столько вопросов к нему. И не у меня одного. Тебе ведь все равно нужно в Акреф, могу я попросить тебя сходить к моему отцу и сообщить, что Вингрис вернулся?

– Я правильно поняла, что и Лирэй, и Крэйвел, и Вингрис – друзья?

– Да, это так. Странно, что твой отец ничего тебе не рассказывал. И ты ведь училась в Афелеше, что разве Сол тоже все это время молчал?

– Селья милосердная, и он во всем этом тоже замешан!?

Заметив раздражение паладинши, Зафалей поспешил ее успокоить:

– Спокойно, спокойно, все встанет на свои места, запасись терпением.

– А может быть все-таки сдать вас всех инквизиции, а? – сказала Джессика.

– Боюсь, тебе этого не простят, – заметил Зафалей вполне серьезно, но беззлобно, он понимал, что на молодую паладиншу новости свалились, как снег на голову, и ей было трудно понять, как поступить правильно.

– Так ладно, все это не моего ума дела, – отмахнулась Джессика, позволяя себе, наконец-то, снять с себя ответственность за происходящую вокруг вакханалию. – Я лечу в Акреф, освежусь, поговорю с Лирэем, а потом я вернусь, у меня есть к тебе вопросы. Ты никуда не денешься за пару дней?

– Я буду здесь, не переживай, – заверил ее маг.

Джессика осмотрелась, пытаясь понять, как ей пройти отсюда к выходу. В этой части подземелья она ни разу не была. Зафалей дал ей указание направления и обещал, что настроит подземелье таким образом, чтобы она кратчайшим путем дошла до выхода.

Глава 9

В Акрефе Джессика целый день провела в храме, переваривая полученную информацию, и пытаясь определить, что ей с ней делать. Долг велел ей немедленно доложить обо всем красным балахонам, но паладинша понимала, что Зафалей прав – ей такого не простят. Она раздумывала над тем, может ли она хотя бы капеллану доверить раскрывшиеся ей тайны, но все же не рискнула.

К вечеру ее думы подошли к концу, она направилась в поместье Давильнисов. Слуге она сказала, что ей необходимо сообщить кое-что лично патриарху семейства. Лирэй издал взволнованный вздох. Он очень радовался новостям. Однако, смятение паладинши не ускользнуло от его внимания.

– Ничего не бойся, все будет хорошо, – заверил он ее.

Ему не терпелось повидаться со старинным другом, и он подгонял паладиншу, чтобы та скорее собиралась снова в путь до катакомб. Уже по дороге Лирэй поделился с ней кое-какими подробностями их с Вингрисом взаимоотношений. В отличие от лича и его ученика, Лирэй вполне охотно делился информацией, из него не нужно было вытаскивать ее клещами, но даже в его несметных познаниях о ситуации были пробелы, и он хотел пообщаться с древним некромантом в том числе и с целью восполнить их.

В этот раз катакомбы открылись Джессике с совершенно новой стороны, обжитой и уютной, а не заброшенной и грязной. Похоже, Зафалей перестал прятать те части подземелья, которыми пользовался сам. Джессика смогла увидеть и спальни, и трапезную, и купальню, и тренировочные залы, и арену и много всего прочего. Зафалей и Лирэй обменялись лишь теплым приветствием, и маг не стал более задерживать отца, спешившего навстречу Вингрису. Джессику он остановил.

– Дай им побыть наедине, – попросил он.

Джессика не поняла, что было такого сокровенного в их странной дружбе, но не стала спорить, Зафалей приглашал ее посидеть за чашечкой чая, пока древние товарищи радуются воссоединению, и это было Джессике не менее интересно. Но она предпочла помолчать, предоставляя Зафалею начать разговор.

– Как дела на востоке? Чернокнижники не бушуют? – поинтересовался маг.

– Не знаю, наверно, нет, – ответила Джессика, она удивилась этому вопросу и заподозрила, что Зафалей имеет к восточным чернокнижникам какое-то отношение.

– Как поживает Коури? Слышал, он сделал блестящую карьеру, – продолжил Зафалей.

Джессика поняла, что в отличие от отца, тот не знал о ее дрязгах с родней. Отвечать она не захотела, признавать, что у ее жестокого отца все отлично ей не хотелось хотя бы вслух.

– Что-то не так? – спросил Зафалей.

– Мы с отцом не поладили, – уклончиво ответила Джессика.

– Он что-то натворил? – предположил маг.

Джессика была удивлена тем, что Зафалей был склонен искать виноватого именно в Коури, а не в ней, как это обычно бывало, если она заикалась об их ссоре.

– Думаю, мы оба натворили всякого, – все так же неоднозначно ответила она.

– Знакомо, – с понимание отозвался маг и даже улыбнулся.

– А ты знаком с ним? – спросила паладинша.

– Да, мы пересекались во время недавней войны с чернокнижниками и до этого еще пару раз, – ответил Зафалей.

– Ты участвовал в той войне? – удивилась Джессика. – А на чьей стороне? – поспешила уточнить она, подозрительно сощурившись.

– На стороне Селиреста, – с усмешкой ответил маг, разрушая ее очередные подозрения в его адрес.

– Как же тебя допустили? Или ты тогда еще не был ренегатом?

– Уже был, но еще мало кто об этом знал.

– А за что тебя определили в списки ренегатов?

– За некромантию, – признался Зафалей.

– Что-то страшное? – поинтересовалась паладинша, пытаясь понять, насколько Зафалей заслуживает костра.

– Ну… для кого-то и чтение запрещенной литературы уже достойно казни, а кто-то готов простить и чудовищные преступления, все относительно.

– Не увиливай! – возмутилась паладинша.

– Хочу и увиливаю, что ты мне сделаешь? – язвительно ответил ренегат.

Джессика недовольно поджала губы.

– Если бы не твой влиятельный отец, ты бы уже давно обратился в пепел, – с укором сказала она.

– Не правда, – возразил он, не вдаваясь в пояснения.

Джессика уже успела заподозрить, что Зафалей на самом деле только притворяется сыном Лирэя, а на самом деле был каким-то древним некромантом, возможно, даже сверстником Вингриса. Может, и вовсе весь род Давильнисов был лишь прикрытием для того, чтобы коварные некроманты могли себе вольготно существовать в королевстве, злоупотребляя привилегиями клятвенного рода.

– Ты знаешь, я нахожу твое имя странным, я видела его на мемориале в местной усыпальнице, как ты это объяснишь? – Джессика изображала из себя дотошного детектива, но у Зафалея это вызывало лишь улыбку.

– Одного давнишнего друга Вингриса звали Зафалей. Мой отец предоставил Вингрису возможность дать своим детям имена, и Вингрис выбрал для меня это имя.

– Правда? Или тот некромант, друг Вингриса, никогда и не умирал? – в очередной раз прищурившись спросила Джессика.

– Нет, он точно мертв.

– Откуда такие гарантии?

– Я знаю, как он умер. Вингрис рассказывал, при желании можно откопать в его памяти их последний разговор.

– И о чем же был этот разговор? – спросила Джессика уже скорее ради поддержания беседы, нежели из искреннего любопытства, она поняла, что ее подозрения все же оказались ложными и интереса у нее поубавилось.

– Полагаю, это было прощание, – ответил Зафалей. – Вингрис рассказывал, что в центре континента раньше был огромный костяной город, когда Селья захватывала территории, она ворвалась туда со своей армией и Зафалей был одним из последних защитников, которые обороняли спасительный портал. Через него бежали те, кто не мог сражаться. Вингрис давно предупреждал друга, что так все и будет, но жители бывшей столицы некромантов были убеждены, что поладят с богиней-захватчицей. Они ошиблись. Вингрис очень тяжело переживал эту потерю. Мой отец дал ему возможность наречь нас в знак примирения после ссоры, так что моих сестер и брата тоже зовут в честь последних защитников павшей столицы.

Рассказывая это, Зафалей внимательно наблюдал за Джессикой, пытаясь определить степень ее фанатизма в отношении церкви Сельи. Она уже неплохо себя показала, судя по тому, что в катакомбы все еще не нагрянул крестовый поход, но все же Зафалею было интересно проверить, вступится ли паладинша за свою богиню, отказываясь признавать в ней воинственную захватчицу.

Джессика погрузилась в глубокую задумчивость, но какой-то бурной реакции от нее не последовало, хоть и было видно, что она сомневается в правоте ренегата.

Они не успели продолжить разговор, вернулся Лирэй, сияющий от счастья, он налил себе чаю и сел рядом с сыном.

– Хьола скоро вернется, – сообщил он.

Зафалей нахмурился с трудом припоминая, кто это, а Джессика и вовсе ее не знала.

– Это ведь подружка Джессвела, я правильно помню? Та паладинша с копьем, – кое-как вспомнил Зафалей.

– Да она, – подтвердил Лирэй. – Эх, как же жаль, что Джесси не дожил, аж сердце кровью обливается.

Джессика навострила уши при упоминании имени Джессвела.

– Подруга Джессвела жива? – удивилась она.

Подруга Джессвела, известная сепаратистка, она не могла быть из числа древних паладинов. Сейчас ей должно было быть более семидесяти лет, трудно было представить себе столь престарелую паладиншу, либо она тоже клятвопреступница и запрещенными методами продлила себе жизнь.

– Вингрис многое не захотел мне рассказать, сослался на клятву молчания, – сказал Зафалей, игнорируя последний вопрос Джессики, – я могу присоединиться к вашей с Хьолой встрече? У меня накопилось так много вопросов, это исключительно научный интерес, если кого-то это беспокоит.

– Вряд ли, – ответил Лирэй. – Селья заинтересована в том, чтобы как можно меньше людей знало подробности этого инцидента.

«Селья заинтересована? Лично?» – не поняла Джессика. Она снова раздраженно поджала губы, все эти секреты ее достали, но все же девушка совладала с собой и со скрипом, но приняла тот факт, что порой неведение лучше знания. Ее постоянно сравнивали с Крэйвелом, как и ее отца, и одной из добродетелей этого героя было его умение не совать свой нос куда не просили. Джессика находила странным, что это считалось чем-то хорошим, но воспоминания о житии древнего паладина помогли ей угомонить любопытство.

– Хьоле нужно закончить кое-какие дела, это займет денек-другой, займем себя чем-нибудь? Джессика, хочешь помахаться? – предложил Лирэй.

Джессика встретила это предложение с энтузиазмом. Возможность схлестнуться с древним коллегой показалась ей весьма интригующей. Лирэй отвел паладиншу на арену, Зафалей же наблюдал за их поединком с трибуны.

Джессика сражалась булавой, это было ее любимое оружие. Ее противниками до сих пор выступали другие паладины и против рыцарей в латах булава была весьма эффективна. Обычно оппоненты Джессики попросту боялись пропустить удар, потому что это было очень больно, благодаря этому паладинша могла пользоваться совершаемыми противниками ошибками. Но Лирэй не предоставил ей такой роскоши. Сложнее Джессике было разве что с Солигостом. Опытные паладины не боялись боли и травм, это делало их в разы более грозными оппонентами по сравнению с молодыми послушниками.

При этом сама Джессика относилась к боли весьма стоически в отличие от многих сверстников, ее жизнь была удивительно щедра на боль, и девушка привыкла. Поболит и пройдет – ничего страшного.

Лирэй оказался коварным противником, он постоянно прятался за щитом и атаковал из-за него внезапно, используя не только в качестве защиты, но и в качестве ширмы, чтобы спрятать свои намерения. Чаще всего бил по ногам, чтобы подкосить паладиншу и открыть для себя возможность нанести добивающий удар. Но, к его удивлению и не малому уважению, даже получив тяжелые травмы, Джессика оставалась на ногах и держала удар, выкраивая драгоценные секундочки, чтобы подлечиться, прямо в разгар боя.

– Знакомая школа, – одобрительно сказал Лирэй, наворачивая круги вокруг несгибаемой паладинши.

Джессика переводила дыхание и лечила израненные ноги и чинила местами повредившийся доспех. По Лирэю она ни разу не попала, хотя и была близка. У нее тоже имелся при себе щит, но она обращалась с ним едва ли так же мастерски, как старший коллега.

Остаток спарринга Лирэй делился с ней опытом и уловками в обращении со щитом, обещал научить использовать его в качестве магического зеркала. Джессика была весьма рада встретить такого отзывчивого наставника, все-таки школа Солигоста Джессике не очень подходила. А вот боевые предпочтения Лирэя ей оказались ближе.

Хьола задержалась в эфире на несколько больший срок, чем ожидалось. Было решено перебраться на время в несколько более комфортные условия в Акрефе. Джессика и Лирэй продолжили свои тренировки уже в поместье. Отдельного тренировочного зала у Давильнисов не имелось, паладин предложил ей проводить спарринги прямо в жилых помещениях, так что они гоняли друг друга по комнатам и коридорам распугивая слуг и домочадцев, иногда крушили мебель или посуду, но мало кого это волновало.

Поместье Давильнисов пригрело под своей крышей выводок превосходных магов и их кудесницу-мать, не было во всем доме ничего, что они не смогли бы починить. Джессика познакомилась поближе и с Крио. Пожилая женщина большую часть времени проводила дома и занималась поддержанием магических систем академии, она была приятной скромной и отзывчивой, очень любила мужа и отлично выучила своих детей Фрихду и Кародеша, которые делились знаниями на кафедрах и в практикумах академии Арефа.

Зафалей взял от матери очень мало, как и пошутил когда-то Вингрис, маг был весь в отца, а учился он в основном у Вингриса и Фелисии, от матери научился лишь самым азам и основам магии холода. Ненароком Джессика узнала и о Фелисии, о том, что она жива и никогда не предавала ни Селирест, ни Крэйвела, а провинилась лишь тягой к вечной молодости. О том, что это она стала той, кто поделился с некромантами Башни Вторника секретом стазиса, до сих пор знали лишь Фелисия и Вторник, на данный момент волшебница преподавала в Башне Вторника, где по сей день училась младшая дочь Давильнисов.

Джессика уже видела их, Фелиссию и Брашитай, именно они и ругались на весь дом с патриархом семейства, когда Джессика впервые решилась нанести визит.

В один из дней Брашитай вернулась в отчий дом, горячо поприветствовала всех, до кого смогла дотянуться, включая слуг, и Джессику. Она уже успела слетать в Катакомбы Вингриса, рассчитывала встретить всех там, но ее отправили в Акреф, чтобы она позвала отсутствующих, так как Хьола наконец-то вернулась.

Уже втроем Джессика, Лирэй и Брашитай заявились в подземелье. Хьолу хорошо знал и помнил только Лирэй, для всех остальных она была загадочной пропавшей паладиншей, к которой накопилось много вопросов. Но вот ответы на эти вопросы получить было дано не всем. Клятва молчания никуда не делась.

В подземелье Джессике предстояло познакомиться с еще одной персоной, потрясшей ее до глубины души. Паладин, само существование которого казалось крамолой. Он являлся нежитью, но все же был благословлен богиней и пользовался магией наравне с Джессикой или Лирэем.

Он представился Сотромилем. Он прибыл в катакомбы из Башни Вторника вместе с Брашитай. Его кости покрывала позолота так же, как у Вингриса, носил он стеганый доспех, подогнанный мастерами специально под его особенности, он был вооружен клинком, на котором был выгравирован символ Сельи также, как на стальных пластинах его доспехов и на синем плаще.

Сотромиль демонстрировал вежливость и дружелюбие, выразил Джессике соболезнования в связи с недавней смертью Крэйвела, недавней, конечно, по его бессмертным меркам, в глазах Джессики это уже было давнишнее событие. Его кровная связь со сгинувшим родом Амбарастан чуть расположила Джессику к нему, но все же она не понимала, как так вышло, что ходячий покойник, результат магической аномалии, учиненной некромантами, стал паладином Сельи. Она бы могла понять, если бы он стал паладином при жизни и уже потом прошел бы через трансформацию, но, по его словам, все было не так, он сначала умер и воскрес, а уже потом дал богине последнюю клятву верности.

Сотромиля всюду сопровождала Брашитай, эти двое очень много времени проводили в Башне Вторника и весьма сблизились. Брашитай было за тридцать, но она выглядела на двадцать, что сразу же выдавало в ней мага-ренегата. Она была далека от привычного для Селиреста стандарта красоты, но совсем не замечала этого. Такая же смуглая и кучерявая, как отец, она при этом была далеко не такой изящной, как мать, а скорее коренастой, с крупноватыми чертами лица, большеротая и с грубым голосом. Она была лучшей ученицей Фелисии, а потому первоклассной иллюзионисткой, но она не использовала свои чары, чтобы наколдовать безупречную внешность или блистательные наряды.

Брашитай предпочитала использовать иллюзии во имя искусства и для шалости. Ее одежды были пестры, но просты, она часто пренебрегала причесыванием непослушных темных кудрей, любила ходить босой и насмехалась над правилами этикета. Лирэю она доставила не меньше проблем, чем когда-то Зафалей, и отец радовался тому, что дочка решила обжиться в Башне Вторника, теперь ее несносное поведение было не его головной болью.

Хьола же была строгой сдержанной паладиншей из Тассвана, немногословной и слегка грустной. Мало кто из тех, кем она дорожила, дожил до сегодняшних дней. В Джессике она видела горькое напоминание о былой дружбе с Джессвелом и Крэйвелом. Хьола была вынуждена принести эту дружбу в жертву ради более важных целей.

Собравшись в магической лаборатории, где проводил свои дни Вингрис, они обсудили возвращение Хьолы, и та передала пожелание Сельи обсудить произошедшие в эфире события исключительно в компании Хьолы, Лирэя и Вингриса. Всем остальным богиня не дозволила совать свои носы в это дело. С Сотромилем она согласилась поговорить позже отдельно на пару с Вингрисом.

Но среди непоседливого молодняка нашлись те, кто был категорически с богиней не согласен, конечно, это была Брашитай, а брат ее полностью поддерживал. Эти двое смогли наладить слежку за компанией избранных Сельей паладинов. Вместе они были настолько хороши в сокрытии шалостей, что ни древний некромант, ни древний паладин, ни даже богиня не смогли заметить, что утечка информации все же произошла.

Зафалей, Брашитай, Джессика и Сотромиль собрались в тесном закутке, который был для Вингриса слепой зоной. Здесь они в тесноте и духоте всматривались в мутную сферу магического ока, которая висела над беседующими старшими и передавала любопытствующим все, что происходило и произносилось на тайной встрече.

Лирэй, Хьола, Вингрис и Селья собрались в эфире у портала, который вел в Катакомбы Вингриса. Джессике было невероятно интересно собственными глазами взглянуть на богиню, которой она служила. Сияющий образ прекрасной крылатой женщины парил в переливающемся эфире неподалеку от таких же парящих паладинов и лича. До этого у Джессики порой даже появлялись подозрения, что ее и не существует вовсе, ведь никто, казалось бы, не ходил в эфир, чтобы проверить. Впрочем, Джессика была недалека от реальности в своих догадках.

Лирэй очень мало знал о том, что же произошло в тот день, когда исчезла Хьола, а потому его нужно было просветить на этот счет. И когда его ввели в курс дела для подслушивающих открылось, что Селья тридцать лет отсутствовала, а на божественном престоле вместо нее восседала Хьола.

Джессика приложила ладонь ко рту, словно силясь удержать вскрик, настолько ее потрясла эта новость. Для нее вмешательство смертной в божественные дела казалось настолько шокирующим! Не меньшим шоком стало и то, что Селья отлучалась от присмотра за своим миром на пару с Вингрисом, именно он уговорил богиню дать Хьоле шанс навести порядок, а самой Селье составить ему компанию в далеком путешествии сквозь эфир.

– Так вот почему Крэйвел перестал молиться с тех пор, – прошептала Брашитай, Фелисия как-то обмолвилась о том, что не знает, что произошло в день штурма божественного дворца, но Крэйвел вернулся оттуда, поубавив религиозный пыл.

Тот факт, что Крэйвел там был, для Джессики так же стало невероятным открытием, из разговоров старших становилось понятно, что Крэйвел буквально участвовал в штурме божественного дворца, казалось, не могло быть преступления чудовищней этого, но все же Крэйвел не был ни убит, ни проклят богиней. Сколько еще таких странных вещей не было описано в его житии, в чем еще он замешан столь же секретном? И ведь ее отец, Коури находился в Катакомбах, когда все это происходило, но он тогда был еще ребенком.

– Невероятно, я даже и не знал, что богиня может просто взять и уйти, – признался Сотромиль.

Он испытывал потрясение не меньшее, чем Джессика, его представления о божественности Сельи были еще более архаичными, чем у молодого поколения паладинов, многие вещи, которые казались ему незыблемыми ранее и без того уже рассыпались в пыль, новая информация стала для него очередным испытанием. Брашитай легонько погладила того по костяной руке, выражая сочувствие. Джессике это показалось странным, ведь скелет не мог почувствовать ее прикосновения, но все же он с благодарностью взял волшебницу за руку, дальнейший разговор старших они слушали, поддерживая друг друга таким образом.

– Ну, и как успехи вашего путешествия? Почему ты считаешь, что зашел в тупик, может быть, мы сможем чем-то помочь? – спросил Лирэй у Вингриса, услышав основную часть истории.

– Боюсь даже самые блистательные гении магии не смогут помочь, не представляю, кто сможет, – ответил Вингрис. – Я нашел тех, кто дал мне подсказку, куда мог сгинуть Зархеб, и я нашел, куда он пропал, но это не принесло мне утешения.

Лич развернул перед паладином иллюзию, изображавшую пеструю спираль меж двух мерцающих барьеров. Вингрис назвал один из барьеров апокалипсисом, а противоположный – апокастазисом, это было два предела безвременья. Спираль же меж двух пределов являлась эфиром и в нем наперегонки носились туда-сюда миры, один из которых лич назвал Селавью. Селавь располагалась точнехонько посередине спирали.

– Зархеб очень давно искал способ попасть за один из этих пределов. Но если с апокалипсисом все ясно, это чистейший хаос, в котором невозможно выжить ни одному живому существу и в котором невозможно сохранить разум ни в одном из его проявлений, то вот апокастазис представляет собой абсолютный порядок и стабильность. Считалось, что этого состояния невозможно достичь. Но Зархеб смог. Но вот как его теперь оттуда вытащить никто не знает. Он не мертв, но выбраться самостоятельно он не сможет, так как никакое движение за гранью апокастазиса невозможно. Как он там очутился, ума не приложу, он не оставил никаких записей по этому поводу. Маги, что несут свой дозор на форпосте у предела апокастазиса, сказали, что он долго медитировал, очень долго, годами. Сами пределы всегда остаются на одном месте, но вот спираль эфира может смещаться, смещаться могут и миры внутри нее, и во время очередного сдвига, форпост оказался поглощен апокастазисом, а когда спираль вернулась на место, Зархеба никто не нашел, хоть магические маяки и указывают на то, что он находится за границей апокастазиса. В сознании он или нет, счастлив он или несчастен, мы теперь никогда не узнаем. В кругах странников эфира это настоящая сенсация, но даже лучшие мастера не знают, что теперь с этим делать.

– Могу я спросить, зачем все это нужно было тебе? У тебя было к Зархебу какое-то дело? – спросил Лирэй, обращаясь к Селье, после затяжной паузы, во время которой он обдумывал услышанное.

– Нет, мы с Вингрисом путешествовали вместе исключительно в целях безопасности и взаимопомощи, эфир – опасное место. Я хотела проведать родной мир, – ответила богиня. – Но и меня в этом путешествии ожидало разочарование. Мой мир тоже был поглощен апокастазисом во время того сдвига.

– Звучит… опасно, – заметил Лирэй. – Нам это грозит?

– Вряд ли. По крайней мере, у нас есть все средства, чтобы этого не допустить, – ответила Селья. – Однако, боги моей родины пожелали, чтобы это свершилось с их миром, иначе они бы воспрепятствовали. Являясь двумя крайностями, воплощающими порядок и хаос, пределы безвременья недостижимы для всего, что не едино с ними в их природе. Это значит, что поглощенные во время сдвигов существа, объекты и миры пребывали либо на пике порядка, либо на пике хаоса. Я всегда считала, что лишь хаос может быть губительным для мира по вполне очевидным причинам, но оказалось, что апокастазис тоже может поставить в существовании мира точку. Идеальный порядок, всеобщее благо и всеобъемлющее счастье казалось мне неплохой целью для достижения, и мой родной мир был достойным образцом для подражания, но то, за что я его всегда ценила, стало причиной его падения в небытие.

– Я правильно понял, твоего родного мира не существует больше? – уточнил Лирэй.

– Похоже, что так, хотя я и не могу с уверенностью сказать. Если я правильно поняла исследователей, с которыми мы беседовали на форпосте, состояние, в которое впадают объекты, вступившие с апокастазисом в трансцендентность, застывают во времени. Потому пределы безвременья и называются так, за этой чертой времени не существует.

– Мои соболезнования, – сказал Лирэй богине.

– Спасибо, – поблагодарила она. – Мне определенно следует пересмотреть далекоидущие планы касательно Селави, – добавила она затем.

– Удерживаться посередине всегда лучше, чем впадать в крайности, даже если они кажутся приятными, – сказал Вингрис.

– А какой был план? Достичь трансцендентности с апокастазисом? – с удивлением спросил Лирэй.

– Конкретно такой цели я перед собой не ставила, до этого момента она казалась мне недостижимой. Но я хотела добиться безупречного порядка и счастья в этом мире, а оказалось, что это смертельно опасно.

– Что будешь делать теперь?

– Ну, дел накопилось немало, далеко не все из того, что по плечу мне, способна сделать моя мессия.

– Мессия? – с усмешкой переспросил Лирэй, он понял, что Селья говорила о Хьоле, паладин шутливо поклонился Хьоле.

– Да уж, спасибо, я заслужила, – устало сказала паладинша. – Это было тяжелое испытание для меня. Честное слово, я больше никогда не посмею ныть о том, что боги нас оставили. У богов и так дел невпроворот.

– А чем ты занималась все это время? – спросил Лирэй у Хьолы.

– Я изо всех сил пыталась навести порядок среди того сброда, который набился в церковные сановники и инквизиторы, но получилось у меня немного. Солигост сделал в этой плоскости гораздо больше меня. А я очень быстро погрязла во внешних проблемах, которые, увы, были совершенно безотлагательны. У Селави очень много врагов и потенциальных захватчиков. Лир, этот мир чертовски уязвим, аж страшно становится, когда я думаю об этом. В любой момент все может развалиться на куски, если мы не выстоим в очередной битве против более агрессивного божества или прожорливого демона.

– Ты тоже когда-то захватила этот мир у другого бога? – прямо спросил Лирэй у Сельи.

– Нет, я отбила этот мир у темных магов, которые имели абсолютный контроль, до встречи со мной им удавалось отбить любые нападки эфирных захватчиков. Боюсь, что полагаться только на мои божественные силы становится небезопасно. Чем больше душ производит этот мир, тем заметнее он становится для хищников. Я очень рада, что ты, Лир, начал делать шаги в направлении примирения с магами севера, их помощь нам в будущем понадобится.

Выражение лица Джессики в этот момент было непередаваемо. Услышать от богини, которая личным указом запрещала некромантию и чернокнижие, заявление о том, что миру для выживания понадобится помощь изгнанных темных магов... У паладинши весь ее хрупкий мирок, похожий на аквариум, в котором ее растили, резко растрескался и раскрошился, она оказалась посреди огромного дикого и беспорядочного океана, где возможно было абсолютно все.

– Спокойно, спокойно, – мягко произнес Зафалей, усаживая ее на место, когда та вскочила.

Зафалей тоже был потрясен услышанным, но к происходящему испытывал исключительно холодный научный интерес. Джессика же только что осознала, что все, чему ее учили, оказалось враньем. За исключением того факта, что Селья все-таки действительно существует.

Сотромилю это тоже было тяжело вынести, он переглядывался с Джессикой, двое едва знакомых паладина ощущали удивительную солидарность в этот момент, несмотря на кардинальную разницу, которая была между ними.

Брашитай, которая и организовала затею с подслушиваниеме старших, озорно улыбалась и едва не прыгала от азарта. Выведать такое стало для нее невероятной наградой за любопытство, волшебница была очень собой довольна.

– Будет трудновато теперь вести себя так, будто мы до сих пор ничего не знаем, – усмехнулся Зафалей.

– Да уж… – протянула Джессика, у которой глаза на лоб лезли, а рот не закрывался от изумления.

Тем временем Селья ответила-таки на вопрос Лирэя о дальнейших планах:

– Нужно продумать стратегию примирения Селиреста и Тундры, это будет очень долгий и плавный процесс, я хочу, чтобы вы ненавязчиво вкладывали в умы окружающих мысль о том, что если мы не наладим отношения с соседями, то не выживет никто.

– Ну, они-то выживут, – позволил себе заметить Вингрис.

– А вот об этом распространяться не обязательно, – поспешила осадить его Селья.

Паладины тихо посмеялись, но ничего в укор ни богине, ни личу, не сказали, к большому удивлению Джессики и Сотромиля, для которых такое панибратское общение между богиней, ее прислужниками и древним личем казалось немыслимым и непозволительным.

– Если мы поторопимся или совершим ошибку в ходе изменения курса нашей дипломатии, то в мой эфирный дворец заявится армия побольше той, которую собрали вы, и это может плохо кончиться. Я хочу, чтобы вы знали, как бы я не любила этот мир, плод трудов моих, я не стану стоять насмерть, если мои собственные слуги захотят уничтожить меня. Если против меня развернут крестовый поход, я покину божественный дворец, Хьола, я возлагаю на тебя ответственность восстановить церковь моего имени и подготовить мое возвращение, если это потребуется.

Хьола выполнила исполнительный поклон, давая понять, что приказ принят. Лирэй тихонько покивал своим мыслям, с одной стороны вещи, которые говорила Селья заставляли мурашки ползти по спине, но с другой – он испытывал приятное облегчение оттого, что Селья заглядывала настолько далеко наперед и просчитывала вероятность ошибки. Если все пойдет не по плану, ее самые верные паладины хотя бы будут знать, что делать.

Где-то в закутках Катакомб Вингриса, Джессика, обхватив голову, прошептала:

– Мне кажется, я сейчас сойду с ума.

– Спокойно, это пройдет, – успокаивал ее Зафалей. – Ты главное не проболтайся, хорошо?

– А что будет, если проболтаемся? – настороженно спросил Сотромиль.

– Нас заставят дать клятву молчания, и мы не сможем обсуждать все это даже между собой, – ответил Зафалей. – Я не согласен на такое, и если кто-то сболтнет лишнего, лично заставлю об том пожалеть, всем ясно?

Брашитай широко улыбнулась и приложила палец ко рту, давая понять, что абсолютно согласна с братом. Сотромиль расслабился, поняв, что ничего страшнее кары Зафалея не последует, однако ему показалось, что дать клятву молчания не помешало бы, ведь такие вещи действительно нужно было держать за семью печатями.

Больше всего сомнений вызывала Джессика. Давильнисы всерьез взялись обсуждать вопрос о том, не отрезать ли паладинше доступ к воспоминаниям об выведанных тайнах, опытным иллюзионистам было не трудно выставить заградительную ширму, не позволявшую вспомнить некоторые вещи. Фелисия временами использовала этот прием, чтобы вправить мозги Крэйвелу. Но Джессика воспротивилась и заверила, что справится сама.

– Если почувствуешь, что не справляешься, говори, мы подсобим, хорошо? – сказал Зафалей.

– Хорошо, – согласилась Джессика хоть и неохотно, ей совсем не хотелось допускать едва знакомых ренегатов в свою память.

Пока незваные слушатели переговаривались между собой, старшие поболтали еще немного о менее значимых вещах, а потом вернулись к вопросу Сотромиля.

– Боюсь его тело не подлежит восстановлению, – сказал Вингрис. – Я осмотрел его кости, в них не осталось ничего, что послужило бы материалом для воспроизведения. Можно наложить иллюзию, но инквизиция умеет распознавать их, не думаю, что смогу помочь решить эту проблему.

– Ну, так, может, и не надо? Мы же собрались менять курс на примирение с некромантами, – сказал Лирэй. – Парочка подвигов, безупречная репутация, красивое житие, блестящие витражики, можешь быть уверена – его примут с распростертыми объятиями, несмотря на то что он – нежить. На это уйдет лет пять-восемь, – заверил он.

– Извини, откуда мне было знать, – в очередной раз извинилась Хьола за то, что проглядела, кто ей дал клятву. Она немного злилась на Лирэя за то, что он подсунул ей такого специфического паладина, не предупредив об этом заранее, ей было не видно с божественного престола, что ее новый рыцарь как-то подозрительно похож на нежить.

– Ничего страшного, это далеко не худшее, что могло случиться. В целом, ты отлично справилась, я весьма довольна твоей работой.

Хьола приложила ладонь к груди, демонстрируя глубочайшую радость от этой похвалы.

– Полагаю, мы обсудили все самое важное, я зову Сотромиля? – спросил Лирэй.

– Да, зови, – отозвалась Селья.

Прежде чем отпустить Лирэя, она наколдовала купель с водой, чтобы паладин мог дать клятву молчания, как и участники штурма эфирного дворца тридцать лет назад.

Когда клятва была дана, Лирэй и Хьола прошли обратно сквозь портал, в эфире остались Селья и Вингрис, они молча ждали, когда к ним придет странный паладин, которому Лирэй обещал помочь с его нежеланным бессмертием.

Подгляды тут же бросились врассыпную, делая вид, что занимались своими делами, ожидая пока старшие вернутся. Сотромиль и Брашитай засели в трапезной за уже давно остывшим и позабытым чаем, а Зафалей повел Джессику в спальню, выделенную для нее. Услужливая нежить принесла паладинше успокаивающих настоек и вина, девушка легла в постель, лепеча что-то о том, что вся ее жизнь ложь и ее окружают обманщики. Зафалей на всякий случай запер дверь на магический замок, чтобы она не могла покинуть спальню без его ведома.

Джессике страсть как хотелось сейчас помолиться и высказать все это напрямую Селье, да только она никогда не была уверена в том, слышит ли вообще богиня молящихся, ей всегда говорили, что слышит, но ощущение складывалось такое, что даже если и так, то ей просто все равно. Хотя слова Хьолы о том, что Селья слишком занята, чтобы отвечать на каждый каприз своих подданных несколько проясняли ситуацию.

Паладинше было так же весьма интересно, что из всего этого знал ее отец, насколько глубоко он погружен во все эти сумасшедшие тайны, как много он утаил от нее? Хотя теперь и было понятно, почему ей мало что рассказывали. Ей искренне хотелось донести эту шокирующую правду до всех, удерживал только страх за собственную жизнь и предостережение Зафалея. Она понимала, став достоянием общественности, вся эта информация спровоцирует хаос, если ей поверят конечно. Но все же девушка считала, что так жестоко обманывать людей не имела никакого права даже богиня.

Джессика не покидала спальни всю ночь, она не спала и все обдумывала, пересматривала личные жизненные приоритеты, пыталась принять масштаб происходящих вокруг событий и свою смехотворную роль в них. Она ощутила себя буквально никем, пустым местом. Ее сравнивали с героями прошлого, и Джессика могла бы за свою жизнь потягаться с ними, ориентируясь на тщательно записанные подвиги героев, но тут оказалось, что в житии записана лишь крошечная часть того, что они сделали для королевства, большую часть подвигов нельзя было никому рассказывать, и уж с такими вещами точно было не тягаться.

А может оно и к лучшему? Сколько можно пытаться что-то кому-то доказать? Зачем она все еще об том думала? Надеялась реабилитироваться в глазах семьи? Надо ли оно ей? Это была очень тяжелая ночь для Джессики.

Сотромиль переносил потрясение несколько легче, он уже привык к неожиданным открытиям. Разговор с Вингрисом и Сельей разочаровал его куда сильнее, чем двуличие богини. Проблема его бессмертия оказалась нерешаема.

– Зархеб все еще поддерживает заклинания, которые когда-то накладывал здесь в материальном мире, он просто забыл про них. Его могущества достаточно, чтобы удерживать твою душу здесь сквозь время и пространство, и увы, пока он за пределом безвременья, мы не сможем ни достать его, ни поговорить с ним. Все останется, как есть.

– Я буду жить вечно… даже если лишусь последних остатков своего тела… – с ужасом прошептал Сотромиль.

– Мои соболезнования, – с пониманием отнесся к его беде Вингрис.

– Надеюсь, славная служба поможет тебе скрасить время, – сказала Селья. – Ты весьма необычный рыцарь ордена, с принятием тебя, как героя будут сложности, но мы можем постараться. Ориентируйся на задачи, которые ставят перед орденом его руководители и ветераны, добейся хорошей репутации и я позабочусь о том, чтобы со временем ты смог вернуться в Селирест на правах героя. Если все пройдет гладко, ты больше не будешь изгоем на своей родине.

– Было бы здорово, наверное… – протянул Сотромиль тоскливо.

Он уже так хорошо обжился в Башне Вторника, что терялся в догадках, а нужны ли ему вообще королевство, орден, титул героя?

Сотромиль выслушал еще немного слов поддержки и вернулся через портал в Катакомбы. Лирэй, Хьола и Брашитай сидели в трапезной и обсуждали дальнейшие планы, Джессика же отлеживалась в спальне. Ни к каким конкретным выводам за сегодняшний вечер не пришли и разошлись по койкам.

Глава 10

Утром все пребывали в глубокой задумчивости и как будто сторонились друг друга. Зафалей пару раз проведал Джессику, но застал ее спящей, паладинша проснулась только ближе к вечеру. Было так странно спать в подземелье темного мага в постели в домашней одежде. Она какое-то время осматривала аскетичную спальню, припоминала вчерашнее, мысли немного уложились в голове и новости уже не казались ей такими драматичными.

Когда Зафалей в очередной раз зашел к ней, Джессика уже была спокойна, но все еще задумчива.

– Как себя чувствуешь? – спросил маг чуть насмешливо.

– У моего ордена как-то подозрительно много секретов от меня, – проворчала она. – Честно говоря, хочется бросить все, да только я не знаю, что делать, если решусь. Если я не паладин, то я никто.

– Почему?

– А что еще у меня есть кроме паладинской эмблемы?

Зафалей не захотел продолжать этот разговор. Он похлопал девушку по плечу и позвал ужинать. Все эти экзистенциальные дилеммы за болтовней было не решить, он это знал, а желудок сам себя не наполнит.

В трапезной постепенно собирались люди. Сотромиль и Брашитай пришли последними, судя по ехидному выражению лица волшебницы, эти двое где-то пакостили, может быть, подглядывали за кем-то. Джессика поняла, что ей не очень комфортно оттого, что она знает, что в их кругах есть настолько умелый шпион, как Брашитай.

Лирэй и Хьола уже обсудили дальнейшие намерения и поделились ими с товарищами. Лирэй хотел отправиться вместе с Сотромилем в Тундру. Он всерьез решил заняться отлаживанием дипломатии между Селирестом и некромантами, а для этого планировал воспользоваться Мятежниками, но сначала самим Мятежникам нужно было помочь встать на ноги, эта фракция все еще пошатывалась и по любому поводу норовила развалиться.

Брашитай напросилась с Сотромилем, хоть отец и был против, находя Тундру слишком опасным местом для своей младшей дочери. Но к запретам отца волшебница осталась глуха, она была уже слишком взрослой, чтобы ее можно было посадить под домашний арест, Лирэю оставалось лишь надеяться, что они с Сотромилям уследят за ней и не дадут попасть в беду.

Хьола же изъявила желание отправиться в Фату-Грих, повидаться там с Коури, поболтать с ним обо всем, обсудить обстановку на востоке, поговорить о Джессвеле. Восток Селиреста требовал почти полной реконструкции, из всех восточных городов уцелели лишь Фату-Грих и Холотль, остальные обезлюдили, а то и вовсе превратились в руины, граница с Тундрой на востоке была почти полностью оголена, лишь едва восстановленный Ятрич держал оборону, но он был далек от своего прежнего величия, его только-только начали восстанавливать. Во всех этих вопросах Хьола собиралась помогать Коури и его супруге леди Гвиджии, они остались одними из немногих хоть сколько-то авторитетных персон на востоке и могли повлиять на ситуацию.

Джессика вызвалась ехать вместе с Хьолой. Она хотела повидаться с отцом, поговорить о тех секретах, что он не захотел ей раскрыть, в очередной раз спросить, не хочет ли он извиниться перед ней. А может быть, это ему удастся убедить ее принести свои извинения?

Припомнила Джессика и просьбу Вингриса вытащить Зафалея из подземелья, так что она стала активно зазывать мага с собой. Это его удивило, он вопросительно посмотрел на паладиншу.

– Я ренегат, мне будут не рады в городах Селиреста.

– Ты же сказал, что знаком с моим отцом, уверена, он найдет способ обеспечить тебе комфортное пребывание в Фату-Грихе, – ответила Джессика.

– До Фату-Гриха еще надо добраться, – кисло ответил Зафалей.

– Мы просто будем избегать городов и патрулей.

– Ты так говоришь, будто я уже согласился.

– А что мне сделать, чтобы ты согласился?

– А тебе нужно, чтобы я согласился?

Эта дискуссия стала немного нелепой. Лирэй глянул на озадаченное лицо Джессики и догадался, что здесь происходит.

– Иди давай, – сказал он сыну.

– Куда?

– Погуляй, – ответил Лирэй.

– Я смотрю, вы тут уже за меня что-то решили, – догадался Зафалей по переглядывания между Джессикой и Лирэем.

– Это для твоего же блага, – послышался гулкий голос со стороны одной из каменных горгулий, что украшали трапезную, это говорил Вингрис.

– Так это твоя идея! – понял наконец Зафалей.

– Если ты останешься, я выкину твои вещи.

Маг недовольно поджал губы.

– Могла сразу сказать, что у меня нет выбора, – обратился он к Джессике.

– Ну, я не ожидала, что Вингрис будет настолько настойчив. На самом деле тебе не обязательно идти именно со мной, если ты не хочешь, можешь пойти куда угодно.

– Нет, я пойду с тобой, раз уж меня все равно выгоняют. Почему бы и не прогуляться на восток, интересно, что там нынче происходит.

– Передавай привет Коури, – сказал в напутствие Лирэй.

Обсудив последние детали, гости подземелья начали собираться в дальнюю дорогу. У тех, кто отправлялся на север еще будет возможность восполнить припасы в Башне Вторника, а вот отряд, отправлявшийся на восток, набивал сумки до отказа. Хотелось по максимуму избегать лишних встреч. Хоть Зафалей и был мастером иллюзий, излишне дотошный инквизитор под прикрытием мог доставить массу проблем.

Набор припасов продолжился для них в Акрефе, кроме прочего, Хьола хотела еще навестить Залвелей, выразить им свои соболезнования по поводу гибели Джессвела, напомнить им, что она все еще его преданная подруга и никогда не предавала ни его, ни Селирест.

В городе на возвращение Хьолы отреагировали с большим удивлением. Хьола объяснила местным управленцам, что выполняла личное поручение Сельи, и не может о нем распространяться, заверила их, что сепаратистскими наклонностями больше не страдает, а с капелланом договорилась о том, чтобы ее возвращение представили, как чудесное спасение из плена силами Джессики. Для молодой паладинши это было неожиданно. Ей внезапно приписали подвиг, которого она никогда не совершала, но спорить было поздно, ее проинформировали об этом постфактум. Просто предупредили: «Будут спрашивать – это сделала ты».

В дороге у Хьолы появилась возможность воочию увидеть, о чем говорили ей товарищи, когда набивали сумки припасами, и отмахивались от возможности охотиться. Если в окрестностях Акрефа было еще довольно живо и растительность была густой, и зверья было полно, то ближе к центру Селиреста флора и фауна переменились кардинально по сравнению с тем, что помнила Хьола. Однотипные блестящие, словно навощенные, травы и кустарники покрывали поля и холмы сплошным монотонным ковром, среди почерневших остовов мертвых деревьев попадались выжившие разновидности, чьи листья были покрыты лоснящимся налетом, в их кронах прятались выжившие птицы и звери и отчаянно дрались друг с другом за свои убежища.

Родники чуть лучше сохраняли свою чистоту по сравнению с крупными реками, последние оказались отравлены в значительной степени, в них почти не водилось рыбы, только слепые сомы да какие-то рачки и вонючая тина, которой кислота была нипочем. Водоплавающие птицы покинули эти края, не видно было ни лягушек, ни улиток, ни комаров, ни пчел, ни стрекоз, ни муравьев.

У Хьолы глаза на лоб лезли всю дорогу, она была в таком ужасе, что даже Джессика удивилась. Видеть такое выражение лица у древней паладинши, которая буквально штурмовала дворец собственной богини и вернулась из эфира ее мессией, говорило о том, что ситуация гораздо страшнее, чем думала Джессика. Она-то привыкла к таким пейзажам, она выросла в такой обстановке. Все не прикрытое магическим щитом оказалось вынуждено пройти проверку кислотой, иначе – смерть.

Еще одним испытанием для всего живого стала плесень. Ондру отравил все вокруг своими проклятыми грибами. Пушистые белесые налеты покрывали обожженные коряги и оголенную почву, до которой еще не успели дотянуться корни блестящего разнотравья. Брошенные фермы оказались целиком сожраны плесенью и ярко зелеными грибами, для которых кислотные дожди были лишь в радость. Жить далеко от городов стало попросту невозможно по двум причинам, во-первых, люди отчаянно нуждались в магах, чтобы защищаться от кислоты и лечиться от ее ожогов, во-вторых, они все еще нуждались в лекарстве от сизой проказы, которую наслал жабий бог. Только в теплицах Храмов Изобилия было возможно выращивать нужные для исцеления травы, в дикой местности они были выжжены кислотой и у жителей глухих деревень не было шансов выстоять против лепры.

Хьола пришла в бешенство. Древняя паладинша совсем не ожидала застать свою родину в таком разоренном виде. Она твердо заявила, что накопившиеся проблемы больше нельзя откладывать, нужно срочно разобраться с двумя ключевыми задачами: казнить Ондру и очистить Адскую Топь. Вопрос лишь в том, чем заняться в первую очередь.

Джессика и Зафалей меньше вертели головами по сторонам и больше были увлечены разговорами. Джессика интересовалась, как так вышло, что Зафалей, сын одного из самых легендарных паладинов Селиреста, стал некромантом, почему он принял такое решение и каково ему теперь живется.

Зафалею поведал паладинше, что вырос под присмотром древнего лича, потому и перенял у него кое-что из знаний и навыков, а дальше уже учился сам из чистейшего любопытства. Он так и не смог из-за своего специфического детства влиться в городскую жизнь и остался для королевства изгоем. Эта причина, по которой он не любил посещать города, была куда более весомой, чем тот факт, что он ренегат.

Куда оживленнее он говорил о Коури, Джессике он рассказал, как они познакомились, как ее отец когда-то сбежал из дома, испугавшись монастыря, и как ему вся компания древних паладинов вправляла мозги. Интересные вещи он рассказал и про Солигоста, хотя и сам знал о нем не много, в основном то, что сболтнул отец. Зато с интересом он слушал рассказы Джессики о годах, проведенных в Афелеше.

Что-то в рассказах Джессики не сходилось, но Зафалей не мог понять что. Была какая-то временная яма между ее обучением в Гизоксе и обучением в Афелеше, Зафалей подозревал, что Джессика либо врет о своем возрасте не ясно с какой целью, либо же Солигост по какой-то причине сделал ей поблажку и отпустил из монастыря гораздо раньше, чем следовало. В общей сложности пять лет обучения, как полагалось паладинам, у Джессики не набиралось. Говорить на эту тему она категорически отказывалась. Хьола сразу поняла, что произошло, на ее памяти в Тассване случались похожие ситуации, но она решила ничего не говорить Зафалею, раз уж Джессика так отчаянно отмалчивалась.

Добирались до Фату-Гриха они неспешно, часто прерывались, пережидая кислотный дождь. Хьола не переставала поражаться страшному чуду, ставшему для Селиреста обыденностью. Лишь в начале осени они смогли лицезреть необъятные поля и пасеки в предместьях Фату-Гриха и в последующие пару дней добрались до города.

Фату-Грих после войны расцвел. Погорельцы из других городов, кому довелось пережить непростые времена, осели именно здесь. Городу вернулась его прежняя строгость, которая удивительно сочеталась с домашним уютом. Вездесущие цветочные горшки, плющи и грибницы убрали с крыш и подоконников, большую часть домов уже отремонтировали, избавляя город от вездесущей плесени, пожирающей древесину, город сиял белизной, чистотой и счастливыми улыбками горожан, которые нашли в его стенах свой приют.

Коварство чернокнижников оставило в сердцах уроженцев востока страшный шрам, и к северным соседям те питали жгучую ненависть. В городе от всего сердца чтили и поддерживали супружескую чету Кримарифов, что навела порядок. Коудриальд и Гвиджия, капеллан и леди Фату-Гриха – все было пропитано их авторитетом. Ведь война была лишь малой частью забот, связанных с темными магами, большую часть проблем пришлось решать уже после, и самоотверженность нынешних властителей стала для жителей настоящим спасением. Спасением от лепры, кислоты, от голода и нищеты, от работорговцев, сектантов и жадных алхимиков.

Джессика немедленно стушевалась и примолкла, когда подъехали к городским воротам. Летать над Фату-Грихом было нельзя, как и над столицей, опасались диверсий от чернокнижников, так что паладинши приехали на лошадях. Зафалей пока прятался поодаль от города, ему было рискованно заходить без личного разрешения от кого-то из правителей, сначала его спутницам следовало раздобыть для него такое, чтобы избежать досмотра инквизиции. Зафалей неплохо маскировался, но он никогда не смел недооценивать людей в красном, некоторые из них были очень скоры на расправу, а сейчас было неподходящее время для смерти.

Джессика пока не решилась возвращаться домой, но и в Храм Справедливости соваться тоже не хотела, ведь это была вотчина ее отца, вместо этого она сняла комнату в таверне подальше от центра города. Хьола не стала на нее давить и отправилась навестить старого знакомого одна.

Коури она помнила еще совсем ребенком, у нее имелась поверхностная информация его судьбе, но увидеть его собственными глазами все же было большой отрадой. Коури она встретила в Храме Справедливости, высокий мощный мужчина с густыми не по возрасту седыми волосами, собранными в хвост и водянисто-голубыми глазами, испытующий взгляд которых выворачивал душу на изнанку, в нем чувствовалась железная рука церкви, он был воплощением того, о чем мечтал орден паладинов.

Коури увидел Хьолу и сразу узнал ее. Он видел ее очень давно, но все же хорошо помнил, паладинша совсем не изменилась с тех пор, все такая же худосочная черноокая и черноволосая, ей уже не суждено увидеть себя в сединах. Когда Селья наделила ее долголетием, она была примерно в том же возрасте, что и сейчас Коури, но выглядела моложе, жизнь потрепала паладина, и это было заметно с первого взгляда.

Несмотря на всю свою суровость, Коури от души обнял Хьолу и с радушием поприветствовал от своего лица, от лица ордена и храма. Поздравил с восстановлением в ордене и «освобождением из плена», было очевидно, что Коури знает – это лишь легенда, но он умел играть по правилам и работал на то, чтобы легенду закрепить, а не развенчать.

О том, что Джессику «назначили» спасительницей Хьолы, Коури тоже знал, ему было не сложно догадаться, что это фикция, но он не имел ничего против, дочери нужно было восстановить репутацию, и это весьма неплохое начало, капеллан оказался рад уже тому, что девушка встала на путь исправления.

Хьола сообщила, что Джессика тоже в городе, просто не решается видеться с семьей, Коури понимающе кивнул, настаивать на посещении дочерью храма или родного поместья он не стал. Вместе с Хьолой он сходил к казначею, чтобы забрать накопившееся за время дороги жалование и потом передать паладинше, а пока ходили Хьола рассказала ему и про Зафалея, ожидающего разрешения на посещение города.

Писать разрешение Коури пошел в рабочий кабинет, и уже там они с Хьолой разговорились куда основательнее. Хьола рассказала ему, как все обстояло на самом деле, хоть все еще была вынуждена умалчивать о некоторых деталях из-за клятвы молчания. Пояснила, что на путешествии Зафалея настоял Вингрис, рассказала, как поживает Лирэй с домочадцами и, что он уехал решать дела с Мятежниками.

О Сотромиле Коури знал очень мало. Лирэй когда-то давно предупреждал его о том, что в списках ордена теперь тайно числится паладин-скелет, чтобы капеллан ненароком не стер его в порошок, если тот попадется. Хьола пролила чуть больше света на эту загадочную личность.

Передав Коури новости, Хьола принялась слушать его. Капеллан в меньшей степени беспокоился о кислотных дождях, Фату-Грих не испытывал острого дефицита магов, как центральный Селирест, а потому был хорошо защищен от непогоды. А вот Ондру беспокоил Коури куда сильнее.

– Он явно недоволен тем, как мы его прижали, уверен, готовит очередную пакость, – поделился своей тревогой Коури. – Солигост временами сообщает мне, что эта сволочь пытается просочиться в Сели-Ашт, пока удается пресекать его попытки, но не могу предсказать, что будет дальше.

– А насколько он сейчас силен? – спросила Хьола, оценивая масштабы очередных божественных разборок.

– Трудно судить, разведка затруднена, он засел на самом дне Колыбели Цветения, а там все залито кислотой. Со своими жрецами он общается через мицелий грибов, все эти паршивцы живут в Болоте Опять, но их трудно найти и отловить, местность стала очень труднопроходимой.

– У нас разрослась вторая Адская Топь прямо под боком, – недовольно протянула Хьола. – Адскую Топь тоже нужно будет зачистить, – сообщила она, ее тон давал понять, что этот план не подлежит обсуждению, надо и точка.

– Ну, вот и потренируемся, – отозвался Коури.

– Хорошая мысль, – согласилась Хьола. – Хочу Солигоста позвать на помощь, посмотрю, в какой он нынче форме.

– Не боишься, что умрет?

– Ну и что теперь пылинки с него сдувать?

– Возможно. Он очень хороший настоятель.

– Но куда лучший боец, по крайней мере, насколько я помню. Мне не очень нравится, что он сидит в монастыре.

– Я бы поспорил, – возразил капеллан, он был уверен, что Солигост в Афелеше на своем месте, Хьола же считала, что Коури предвзят, но они отложили этот разговор.

– Что скажешь по поводу Лача, Гриюжа и Ялкии? – спросила Хьола.

– Полный крах, – мотнув головой ответил капеллан. – Лач сгнил до основания, Таюль заброшен и разграблен. Ялкия вымерла из-за лепры. Про Гриюж тебе лучше поговорить с Солигостом, его прикормленные мародеры там сейчас хозяйничают, представителей церкви они не любят, так что сама туда лучше не суйся и разведчиков не посылай, предоставь это Солу.

– А Холотль как поживает? Держится?

– Выжил за счет морской ниточки, связывающей его с Альсой. Но там странные политические настроения, есть подозрения, что свили новое гнездо сепаратисты.

– Они сумасшедшие? Почему они хотят отколоться от Селиреста после всего пережитого?

– Лорды Гриюжа и Холотля были убиты чернокнижниками, но среди горожан ходит дурное поверье, которое осложняет контроль над городом. Клятвенный род, который представлял основную власть в этих городах был истреблен, но жители верят, что последний наследник выжил, и они ждут его возвращения, чтобы он стал лордом Холотля. Городской совет наотрез отказывается подчиняться неудобным для них приказам, обосновывая это тем, что их лорд так бы не поступил, и они не посмеют выполнять противный ему приказ без его ведома.

– Ну, это брехня, я со всей ответственностью заявляю, на востоке были вырезаны до последнего человека все носители клятвенной крови, – Хьола погрустнела говоря это, она помнила свою панику, когда эти ниточки клятв одна за другой начали лопаться прямо на ее глазах, и она ничего не могла сделать чтобы остановить это или хотя бы выяснить, что происходит, так как к тому времени контроль церкви Сельи над востоком уже был почти полностью утрачен, подробности стали известны мессии лишь спустя непоправимо большой промежуток времени.

Коури с интересом посмотрел на Хьолу, та ничего не могла знать о востоке, но эта деталь почему-то была для нее открыта. Паладинша не расщедрилась на разъяснения, капеллан же не стал настаивать, вместо этого он продолжил свою историю о бунте в Холотле.

– Когда Гриюж захватили, парящие скаты, что обычно паслись на побережьях, стали собираться в гигантские стаи и улетать на восток, они так и не вернулись. Говорят, там есть земля за океаном, так как на семейном гербе у воображаемого наследника был изображен скат, не шибко умные горожане подхватили мысль, что эти звери спасли последнего представителя рода, а городской совет с удовольствием идею развил. Холотль замучил меня своими попытками выклянчить средств на морскую экспедицию на восток, они уверены, что наследник там, а я думаю, что они просто хотят оттяпать себе новые земли за казенные деньги.

– Вот это новости! – поразилась Хьола. – И что ты думаешь? Есть там земля?

– Возможно, животные не настолько полоумны, чтобы пойти на смертельный риск и улететь в неизвестность, уверен, там есть подходящее для их прокорма побережье. Но если это и так, то земли эти скорее всего заняты некромантами, хотя я и не могу гарантировать, я лишь предполагаю, так как наслышан об их флоте.

– Я думаю, если бы на востоке были поселения некромантов, я бы об этом знала, – в очередной раз удивила Хьола собеседника. – Но знаешь, собрать экспедицию – хорошая идея. Давай все-таки займемся этим.

– Тогда сначала нужно расправиться с Ондру, скверно выйдет, если проказа застанет экипаж кораблей врасплох. Лекарство не хранится дольше нескольких месяцев и портится при заморозке, вылечиться не получится.

– Тогда решено, – Хьола покивала головой, соглашаясь с капелланом. – Я собираю поход против Ондру, а когда эта тварь сгинет, собери экспедицию на восток, а я попробую разобраться с Адской Топью.

– Побольше бы толковых союзников вроде тебя, – сказал Коури в завершение разговора.

– Взаимно, – отозвалась Хьола. – И Крэй, и Джесси гордились бы тобой.

После этого их разговор перешел в более сентиментальное русло. Они вспоминали старых друзей и знакомых, делились секретиками, которые до этого не решались никому рассказать, проболтали до утра, и лишь с первыми лучами рассвета Хьола вернулась к Джессике с ее жалованием и разрешением для Зафалея.

– Как у него дела? – поинтересовалась Джессика.

– Дел по горло, – ответила Хьола. – Знаешь, он довольно спокоен при упоминании твоего имени, может быть сейчас подходящий момент, чтобы помириться? – предложила она.

– Возможно. Я попробую. Встречусь с Зафалеем, вместе сходим в поместье, попробую поговорить с отцом.

– Хорошо. Вот, это тебе, а я спать.

Джессика забрала у Хьолы свиток и мешочек монет. Пока та переодевалась ко сну, Джессика наоборот одевалась. Она только проснулась. Почистилась заклинанием, заплела косу, перевязала грудь лентой, впрыгнула в белье и штаны, натянула рубаху и подлатник, провозилась с десяток минут с латами, прицепила плащ, повесила на пояс шлем и булаву, разве что щит оставила в комнате.

С виду она была образцовой паладиншей, каких изображали на церковных барельефах и фресках, ее образ был призван вдохновлять и восхищать, но Джессика шагала по городу угрюмо глядя себе под ноги и не решаясь пересечься с кем-то из горожан взглядом, ей казалось, что каждый попрошайка узнавал ее и насмехался над ней, мысленно тыкал в нее пальцами и гаденько хихикал.

Первым делом она выбралась в пригород, чтобы разыскать Зафалея. Встретившись в условленном месте, паладинша вручила ему пропуск, и они направились обратно к воротам. При досмотре привратник долго с подозрением смотрел на Зафалея, он так и не решился принять решение самостоятельно и позвал дежурного инквизитора. Тот тоже долго присматривался к магу, поглядывал в свиток, словно не веря, что тот подписан рукой капеллана.

– Дождитесь конвоира, – сказал он, только при этом условии он был согласен впустить Зафалея в город.

Зафалей выглядел все так же вызывающе мрачно, как и всегда, у людей, которые видели его в сопровождении человека в красной мантии не возникало никаких сомнений, что перед ними темный маг. Зафалей и Джессика шли до поместья Кримарифов мучаясь от жгучего ощущения чужих ненавидящих и презирающих взглядов. К Зафалею относились с искренней неприязнью, Джессика же скорее накручивала себя, но ничего не могла поделать, каждый взгляд, брошенный в сторону ренегата, казался адресованным ей лично.

Только переступив через ворота поместья, они смогли вздохнуть с облегчением. Во внутреннем дворе никого кроме гвардейцев не оказалось, а гвардейцы, кого только здесь не видали и относились к гостям спокойно. Конвоир обратил внимание на облегчение, появившиеся на лице подопечного, когда они покинули людные улицы, инквизитор позволил себе один единственный злорадный взгляд в сторону мага, желая дать тому понять, что считает такое к нему отношение весьма заслуженным.

Зафалей уже привык к холодному приему где бы то ни было, но все же по сравнению с тем, какая атмосфера царила в Фату-Грихе в преддверии войны и тем, что творилось сейчас, маг испытывал куда более существенный дискомфорт и искренне переживал за свою безопасность. В случае, если какой-то отбитый фанатик возомнит себя вершителем правосудия, он мог ненароком прихватить на тот свет еще и Джессику, сочтя ее связь с темным магом заслуживающей казни, и это беспокоило Зафалея куда больше собственной жизни, ведь у него был припасен тайник перерождения в Башне Вторника, а у Джессики – нет.

Слуги разместили гостей и конвоира в гостиной, разлили им чаю, предложили сладостей, через некоторое время к ним вошла леди Гвиджия.

– Приветствую, дорогие гости, с возвращением Джесс, – радушно поздоровалась она и присоединилась к чаепитию.

Коури должен был появиться дома только поздно вечером, а до тех пор Леди Фату-Гриха брала развлечение гостей на себя. Она предложила им комнаты для ночлега. Ни у Зафалея, ни у Джессики это предложение энтузиазма не вызвало, но очаровательной женщине удалось их уболтать, она была рада им обоим.

В ожидании Коури гости обживали выделенные им спальни. Джессика прорабатывала в своих мыслях предстоящую беседу с отцом, а Зафалей рассматривал семейную библиотеку Кримарифов. Большую часть книг, он уже давно прочитал, так что это быстро ему наскучило, и он предпочел выйти во внутренний двор, чтобы освежиться. Его интерес привлекли конюшни.

Молодой конюх ухаживал за десятком разномастных коней, и наблюдать за его работой было довольно умиротворяюще. Сами Кримарифы не пользовались живыми лошадьми, у них имелся доступ к волшебным, но они предоставляли скакунов своим гонцам, курьерам или делегатам.

Пока Зафалей любовался этой простой радостью жизни, его конвоир скучал. Он временами поглядывал в сторону Зафалея, и это был недобрый взгляд, однако, не лишенный сдержанного интереса.

– Тебе ведь любопытно, спрашивай, что ты хочешь знать, может быть, я отвечу, – предложил ему Зафалей, он не имел ничего против лично этого инквизитора, почему бы и не поболтать?

– Я таких как ты насквозь вижу, у меня только один вопрос, как тебе спится по ночам? – ответил он.

Возможно, завести разговор было все-таки не лучшей идеей. Маг горько усмехнулся. Зафалей был вынужден признать, что спится ему по ночам не очень хорошо, но это связано с причинами, которые с предположениями инквизитора никак не связаны, посвящать конвоира в детали он не имел никакого желания.

– Скучный ты дознаватель, и вопросы у тебя неинтересные, – язвительно ответил Зафалей.

– Когда-нибудь этот мир очистится от выродков вроде тебя. Надеюсь тех, кто вам потакает мы тоже развеем по ветру, – горячо выпалил инквизитор.

«У меня для тебя плохие новости», – подумал Зафалей, припомнив разговор Лирэя и Сельи о перемене дипломатического курса в отношении темных магов, но вслух он этого огласить, конечно же, не посмел, лишь улыбнулся.

Разговора не получилось, продолжили любоваться лошадками молча. Когда наступили сумерки, Зафалей пронаблюдал, как домой возвращается Коури. Ренегат махнул ему рукой, они перебросились парой слов, Зафалей поблагодарил за пропуск. Капеллан похлопал раздраженного инквизитора по плечу и заверил, что все под контролем.

Зафалей проводил паладина взглядом, он понимал, что скоро состоится душевный разговор между отцом и дочерью, и теперь настороженно ждал результатов беседы. Подслушивать или подглядывать он не мог пока был под надзором инквизитора.

Гвиджия первой встретила Коури, обменялась с мужем любезностями и попросила быть снисходительным к дочери. Джессике уже сообщили, что отец вернулся, она дожидалась его в рабочем кабинете. Коури дал себе передышку в несколько минут, прежде чем направиться к ней.

Несмотря на то, что молодая паладинша уже давно выросла в могучую взрослую женщину, Коури она все равно виделась юной глупенькой девочкой, за которой надо присматривать. Капеллан распростер перед ней руки, приглашая обняться, но Джессика мотнула головой и села за стол.

– Ну что, как твои дела? – начал Коури разговор. – Неплохое начало карьеры.

«Ничего не испорть в этот раз пожалуйста», – услышала Джессика, как ее внутренний голос заканчивает за отцом фразу. Она знала, что Коури известно о вранье про спасение Хьолы. Неплохое начало карьеры было совершенно Джессикой незаслуженно, и девушке казалось, что Коури не решается высказать ей вслух свои искренние нелестные мысли по этому поводу.

– Я очень много узнала за последние месяцы, – призналась паладинша.

– Я заметил, – кивнул Коури, было трудно не понять этого, учитывая, что Джессика явилась в компании Хьолы и Зафалея. – Что думаешь по этому поводу?

– Почему вы ничего мне не рассказывали, даже не намекнули? Было неприятно узнать столько всего от незнакомых людей. Зафалея я вообще чуть не сдала инквизиции по незнанию.

– Ни я, ни кто-либо еще не были уверены, что на тебя можно положиться. Думаю, ты уже поняла, насколько важно уметь держать язык за зубами. Ошибка могла привести к чудовищным последствиям. Мне тоже в молодости никто ничего не рассказывал, я тоже все выяснил сам.

– Было неприятно встречать людей и целые семьи, которые знают меня, как родную, а я не знала даже об их существовании. Вы могли хотя бы познакомить меня с друзьями семьи, это что было так сложно?

Коури вздохнул, и Джессика поняла, что ее вопросы, полные упрека начали раздражать его. Кажется, он пришел не для того, чтобы выслушивать нотации от дочки, видимо его цели были несколько иными, вероятно, он надеялся, что Джессика созрела, чтобы извиниться.

– Знаешь, кажется, я переоценил свои силы на сегодня, давай поговорим завтра, я слишком устал, – внезапно оборвал разговор Коури.

Джессика удивилась. Она помнила своего отца неутомимым и несгибаемым человеком, она не верила, что дело в усталости, скорее всего, ему не понравился курс разговора.

– Как скажешь, – ответила девушка и вышла из кабинета.

Слишком взволнованная, чтобы спать, она стояла на балконе и пыталась отдышаться после первой попытки помириться с отцом. Завтра эта пытка продолжиться, и первая проба не принесла Джессике надежд на то, что все пройдет гладко.

Заметив задумчивую паладиншу на балконе, Зафалей понял, что есть смысл вернуться в дом.

– Он устал, завтра поговорим, – пояснила Джессика, когда маг спросил о разговоре.

Зафалей высказал ей несколько ободряющих слов, и они неспешно направились к своим спальням. Обсуждение спокойного вечера в поместье Кримарифов прервалось, когда Зафалей заметил в коридоре мальчишку лет пяти на вид, который шел им навстречу в сопровождении няни. Характерные для Кримарифов белокурые волосы и голубые глаза, но если бы у Коури появился еще один ребенок, Лирэй обязательно рассказал бы об этом Зафалею, когда в очередной раз навестил бы его в Катакомбах. Возможно, это был кто-то из другой ветки семейства, его могли прислать сюда на обучение так же, как Алатель отправили в Сели-Ашт.

Ребенок хоть и был ухожен все равно выглядел неприкаянным. Няня вела его за руку, а он смотрел по сторонам и вглядывался в лица взрослых, словно кого-то выискивая. Он был совсем мал, но интуитивно чувствовал, что с ним что-то не так, и он не в безопасности, это было заметно в его робости и стремлении спрятаться за юбку няни.

Зафалей понаблюдал за ним меньше минуты и ощутил, как заболели зубы, оттого что он слишком сильно сжал челюсти. В душе непроизвольно вскипел гнев по отношению к Кримарифам. Это было так на них похоже, честь и долг превыше людских судеб. То, что сгубило Фрайхрайтов, то, что сгубило Иссвенишей, и еще множество других семей, чьи фамилии канули в забвение.

Зафалей искренне сочувствовал мальчику, он знал каково ему. Да, Зафалея любили в семье, но все равно он сполна познал, что такое одиночество. Больно было видеть столь маленького человека, столкнувшегося с этой бедой так рано, разве ж ему по силам справиться с этим гнетом?

– Кто это? – поинтересовался Зафалей, проводив мальчика взглядом.

Джессика тяжело вздохнула и отвернулась от Зафалея, не в силах смотреть ему в лицо во время ответа.

– Это мой ублюдок, – сказала она.

Зафалей опешил. Неясности в биографии его новой знакомой сразу же развеялись и все встало на свои места. Но потрясло его не само существование у Джессики нежеланного ребенка, а ее убийственно холодное к нему отношение.

Конвоир знал про скандал с послушницей из дома Кримарифов, которую вышвырнули из Гизокса из-за несвоевременной беременности, новости его не шокировали, он лишь со скучающим видом изображал, что ближайший гобелен чем-то привлек его внимание, пока эти двое обсуждали свои скабрезности.

– Знаешь, если бы я услышал, как моя мать говорит обо мне так, это разбило бы мне сердце, – с укором сказал Зафалей, справившись с шоком.

– Не говори о том, чего не знаешь, – сморщившись ответила Джессика. – Тебе повезло родиться в любящей семье.

– Ты знаешь, я всегда считал Кримарифов чокнутыми в вопросах воспитания детей. Тебе не кажется, что лучшее, что ты можешь сделать, это не уподобляться им?

– Заткнись! – потребовала Джессика.

Зафалей с досадой покивал, принимая тот факт, что Джессика до зубовного скрежета ненавидела своего отпрыска и не имела ни малейшего желания восстанавливать с ним отношения. Он ощутил противный укол разочарования в своей новой подруге, к которой только начал проникаться симпатией.

Но Зафалею совершенно не хотелось бросать мальчика в таком положении. Он планировал переговорить с главами семейства по этому поводу, по возможности вытащить ребенка из этого ада, если же не получится, он был готов рискнуть и выкрасть его, раз Кримарифам он все равно не нужен. «Наверно что-то похожее было в мыслях Солигоста, когда он увел Коури из Нершера», – подумал Зафалей, оценив иронию, вот только Коури вряд ли оценит этот кульбит судьбы по достоинству, все-таки речь шла о его внуке, сам-то Коури покуралесил на славу в юности, весь Селирест на уши поставил, сейчас же он был настроен далеко не так легкомысленно, Зафалею могло ощутимо прилететь, если он выкинет что-то, что прощалось только Солигосту. Маг понадеялся, что удастся все же договориться. Но уговаривать и торговаться он не планировал, кто-то должен был натыкать Кримарифов носом в их безобразие, и он собирался проявить жесткость в ходе обсуждения участи ребенка.

Джессика сегодня больше не хотела говорить. Она ушла в свою спальню, а Зафалей – в свою. Его конвоира подменил коллега с чуть более флегматичным характером. Ренегат оказался вынужден все делать под его строжайшим присмотром, это раздражало, но такова цена пребывания в городе, и Зафалей был согласен ее заплатить.

Глава 11

Спал Зафалей плохо, ему снились кошмары, в которых он не мог найти выход из Катакомб Вингриса, снилось, что не мог докричаться до родных, хотя знал, что они поблизости. Утром проснулся совершенно неотдохнувшим, а пристальный взгляд инквизитора лишь ухудшил его настроение.

Кое-как оторвавшись от подушки, маг навел утренний марафет, замотался в свои черные одеяния и пошел смотреть, что ему готовил грядущий день. Жизнь в поместье уже бурлила, он проспал до полудня, обычно местные обитатели просыпались гораздо раньше. Больше всего маг желал вновь увидеть запавшего в душу мальчишку.

Расспросы прислуги привели его к учебному классу, где ребенка учили базовым вещам таким, как грамота, география, история и математика. Можно было бы дождаться пока уроки закончатся или ученику дадут перерыв, но Зафалей хотел успеть поговорить с ним до пересменки инквизиторов, если на пост конвоира вновь заступит тот злобный фанатик, он мог попрепятствовать Зафалею. Тому же инквизитору, который сопровождал мага сейчас было, кажется, все равно.

– Добрый день, Зафалей Давильнис, я здесь проездом, заглянул проведать старых друзей, – поздоровался ренегат с гувернанткой. – Могу я ненадолго прервать вас?

Гувернантка настороженно посмотрела на инквизитора за спиной странного гостя.

– Добрый день, боюсь это возможно только с разрешения сэра Коудриальда Кримарифа, – ответила она.

Зафалей протянул ей бумагу с разрешением на посещение города, та пробежалась по свитку взглядом, но все же сомнений у нее не уменьшилось.

– Не думаю, что этот документ подходит, – сказала она.

– И все же Коури его подписал. Он мой друг и боевой товарищ, я просто хочу познакомиться с его внуком.

– Просто познакомиться? – уточнила гувернантка чуть нахмурившись.

– Не более, – подтвердил Зафалей.

Гувернантка попросила ребенка встать из-за стола и поприветствовать гостя. Тот встал напротив Зафалея и покосился в сторону учительницы, но так ничего и не сказал. Зафалей подошел и присел рядом с ним на корточки.

– Привет, как тебя зовут? – спросил он со всем возможным дружелюбием.

– Представься, ты ведешь себя невежливо, – настояла гувернантка, так и не услышав ответа ребенка.

Мальчику, похоже, стало страшно. Странный человек в черном, инквизитор в красном, нервозность учительницы, ребенок боялся совершить ошибку, его положение в семье и так было шатким, и он боялся его усугубить. Он пытался подобрать ответ, которого от него ждали, но ничего не приходило на ум, и он продолжал молчать.

– Не бойся меня. Девай дружить, – сказал Зафалей и протянул мальчику руку.

– Отставить! – послышался негромкий, но жесткий голос инквизитора.

Мальчик глянул на инквизитора, быстро смекнул, что человек в красном имеет куда больший авторитет, чем человек в черном, и шмыгнул за спину гувернантке, не смея контактировать с незнакомцем, которому инквизитор запрещал пожимать руку.

– Ну, что ж, может быть позже, – невозмутимо сказал Зафалей и выпрямился.

Он не злился на конвоира, тот просто делал свою работу и по крайней мере не испепелял ренегата ненавидящим взглядом.

– Не смею вас больше задерживать, – сказал Зафалей гувернантке и покинул кабинет.

«Его определенно надо вытаскивать отсюда», – заключил маг, оценив подавленное состояние пугливого мальчишки. Нуждающимся всегда нет числа, но все же ребятня Кримарифов была Давильнису небезразлична и игнорировать он происходящее не мог.

Он надеялся на благополучный исход примирения Джессики с отцом, это могло облегчить его попытки отбить у них несчастного ребенка, он планировал отправить его в академию Акрефа. Мага холода из него делать поздновато, но было много других интересных школ магии, в которых мальчик мог блеснуть.

Дожидаясь итогов разговора, Зафалей вновь пришел к конюшне, нашел там грубо соструганную лавочку и расслабленно на ней развалился. Его покой нарушал лишь злобный взгляд конвоира, который, как и предполагал маг, подменил менее фанатичного коллегу.

В этот день Коури с утра пораньше не отправился напрямик в храм, как он делал это обычно. У него накопилось немало домашних дел и помимо Джессики, ее приезд стал лишь поводом уделить, наконец, внимание накопившимся семейным вопросам.

Разговор, который они так и не осилили вчера, они откладывали до самого вечера и сегодня. В конце концов Джессика устала ждать, она засела в кабинете отца и попросила слугу, чтобы тот, если потребуется, силой приволок капеллана к ней. Паладинша сказала это с долей шутки, просто чтобы продемонстрировать своё раздражение оттого, что отец продолжает испытывать ее терпение и выкручивать ей нервы.

Джессика начала с того, что попросила отца рассказать ей все, что он утаивал, но, к своему удивлению, не выведала ничего нового. Почти все, что рассказал ей сегодня Коури, паладинша уже узнала от Зафалея и Хьолы, пока они летели в Фату-Грих. В действительности у Джессики сейчас имелось куда больше секретов от отца, чем наоборот, так как ей удалось подслушать разговор с Сельей. Джессика оказалось в некоторой степени разочарована. Она была уверена, если бы к ней относились с должным уважением, она смогла бы сохранить эти семейные тайны, но в глазах старших она являлась бедовым ребенком.

– Почему ты ничего мне не рассказывал? – продолжала допытывать отца Джессика, она уже поняла и сама, но хотела услышать это непосредственно от Коури и послушать какие у него найдутся аргументы в пользу столь низкого мнения о дочери.

– Ты показала себя крайне безответственной, – ответил Коури.

– Неправда! – возразила паладинша.

Она с детства знала, что ей предстоит стать частью ордена, и осознавала степень ответственности, она умела хранить секреты, и до злосчастного поступления в Гизокс к ней не возникало никаких нареканий, ей пророчили блестящую карьеру, а потом все ожидания и амбиции улетели на помойку в мгновение ока, все внезапно обратились против нее, и это стало для девушки настоящим кошмаром.

– Даже спорить не смей! – раздраженно процедил Коури.

– Не смей затыкать мне рот! – возмутилась Джессика, почувствовав, как застарелая обида надломила ее голос, лишая его той уверенности, на которую Джессика рассчитывала, но тем не менее она продолжила. – Я очень много интересного узнала и о нашей семье, и о наших паладинах, и о тебе в том числе! Твои красивые рассказы несколько отличаются от того, что я узнала в Акрефе. Почему паладинам Кримарифам все так легко сходит с рук, в том числе и тебе, но вот почему-то на меня спустили всех собак!?

Отец вздохнул, чувствуя, что разговор будет долгим, в этот раз ему не удастся его избежать. Он налил себе выпивки из графина и сел за стол, жестом пригласил вскочившую дочь сделать то же самое. Джессика села на противоположном конце стола и с укором посмотрела на Коури.

– Ладно, судя по тому, что я все еще не горю на костре, ты вынесла из своих ошибок урок, значит теперь тебе можно доверять больше, чем раньше. Ты хочешь знать еще какие-то подробности? Спрашивай, я отвечу.

– Я уже получила все нужные мне ответы, – проворчала паладинша. – Я просто хочу посмотреть тебе в глаза и спросить, как ты смеешь обвинять меня в чем-то, когда сам ненамного лучше? Я узнала, что ты вообще струсил и сбежал, испугавшись монастырских тягот, ты бросил разбираться с этой проблемой своих родителей и умственно отсталую сестру. У Кримарифов в том поколении был безрадостный выбор отправить в монастырь инвалидку, опозорив тем самым весь род или заставить и без того больного со всех сторон матриарха рожать снова, да еще в разгар десятилетия страха. А потом ты вернулся как ни в чем не бывало пообещал исполнить клятву, но что ты сделал потом? Ты снова сбежал! В этот раз не от страха, а потому что тебе, видите ли, стало скучно в монастыре! Сбежал под крыло к ренегату! Это сейчас он уважаемый настоятель монастыря, но тогда это было не так! Ты предал нашу семью дважды, намерено и по совершенно мелочным поводам, как ты смеешь предъявлять мне какие-то претензии? Я напомню, что я никогда не отворачивалась от семьи, я никогда не поддавалась ни страху, ни сомнениям, но потом меня предали. Да, именно так, этот сукин сын предал меня, но вместо того, чтобы заступиться за меня, вы всей семьей на меня ополчились!

Джессика не справилась с эмоциями и пустила слезу. Коури смотрел на нее, припоминал все те события, которые она описывала. Он понимал, что знать все эти подробности могли только Давильнисы и только один из них был с Джессикой достаточно близок, чтобы обсуждать столь личные вещи. Это был Зафалей, он рассказал ей это, так как это выглядело с его точки зрения.

Коури мог понять претензии в его адрес, но все же он считал невозможным сравнивать их оплошности. Коури искренне считал, что те обстоятельства, в которых он оказался вполне закономерно подтолкнули его к принятым решениям, а обстоятельства от него никак не зависели. Джессика же приняла решение, последствия которого, совершенно очевидно, привели бы к скандалу.

– Я не отрицаю того, что мои выходки были возмутительными, – сказал капеллан. – И да, я тоже думал, что моя семья предала меня, а потому у меня было право отплатить им тем же. Сейчас и понимаю, что это было неприемлемо с моей стороны. Я уже давно с лихвой искупил свои прегрешения. Но то, что вытворила ты останется с тобой навсегда, этот позор, я не знаю, как искупить. Я искренне от всего сердца хочу простить тебя, но я не могу. Я не понимаю, а потому не могу простить. Я не понимаю этой низости. Я не могу поверить и принять, что моя дочь опустилась до такого блядства! Неужели так трудно было держать ноги сведенными?..

Джессика не дала ему договорить, бросив в него первым попавшимся под руку предметом, это оказался стакан с алкоголем, спиртное разлилось по кабинету, местами забрызгав бумаги, а сам стакан разбился о стену, Коури успел увернуться. По мере того, как Коури говорил все это, лицо Джессики все больше искажалось бешенством. Она не ожидала, что дойдет до такого открытого осуждения. Гримаса глубочайшей ненависти и обиды обезобразила благородные черты девушки, и Коури даже усомнился на миг, что это действительно его дочь.

Джессика не могла поверить своим ушам. Слышать такие унизительные вещи от родного отца, от капеллана ордена, от уважаемого человека.

– Как ты смеешь говорить обо мне, как о какой-то шлюхе! – вскричала паладинша.

Коури встал из-за стола, весь его вид выражал угрозу. Джессика была готова вот-вот наброситься на него, но понимала сколь роковой ошибкой станет этот поступок.

– Как же я ненавижу тебя, – прошипела она. – Знаешь, к черту все это, никакого примирения не будет! Видит Селья, я никогда не смогу простить тебе этого. Сначала меня предал тот, кого я называла своей первой любовью, а потом меня предала моя родная семья. И ты, мой отец, был во главе этого предательства! В момент, когда я больше всего нуждалась в вашей защите и поддержке!

С этими словами она умчалась из поместья, как ошпаренная.

У ворот ее поймал Зафалей, по виду девушки он сразу понял, что беседа с отцом не прошла гладко. Джессика раскраснелась от гнева, а в глаз у нее поблескивали слезы.

Зафалей ободрительно похлопал ее по плечу.

– Выпьем? – предложил он после того, как Джессика отдышалась и перестала скрипеть зубами.

– Позже, – ответила она. – Я хочу скорее убраться из этого города.

Все здесь напоминало ей о ненавистной семье. На миг Джессика припомнила историю падения дома Фрайхрайт, которую рассказал ей Зафалей, когда они обсуждали Солигоста, сейчас Джессика отлично понимала своего наставника, у нее у самой рука тянулась к оружию, но ее булава покоилась в спальне, которую подготовила для нее мать.

– Забери мои вещи, пожалуйста, – попросила паладинша Зафалея.

Маг кивнул. В поместье он пересекся с Коури и Гвиджией, судя по взволнованным и расстроенным выражениям их лиц, они обсуждали дочь. Зафалей позволил себе упрекающий взгляд в сторону капеллана и молча прошел мимо. Супруги пронаблюдали за тем, как Зафалей выносит снаряжение Джесскики, ругаясь при этом с конвоиром, который отказывался помогать, но и запрещал магу использовать телекинез.

Когда Зафалей пошел во второй раз, чтобы донести то, что не унес с первого раза, Гвиджия подошла к нему и спросила:

– Насколько все плохо?

– Не знаю, Джесс пока не хочет говорить, но она собралась покинуть город, – ответил маг. – Я еще зайду завтра, есть разговор, вы не против?

– Да, конечно, – грустно ответила Гвиджия.

Джессика облачалась в латы прямо на улице, заняв место гвардейцев в алькове, где они обычно сидели на своем посту. Они знали, что у дочери капеллана не ладится с отцом, и знали почему, их не удивил ее стремительный побег из поместья. Они молча пронаблюдали за тем, как паладинша возится с амуницией, принимает у Зафалея подаваемые части снаряжения, раздраженно дергает ремешки и шнурки.

– Ты тоже презираешь меня? – спросила Джессика у Зафалея, ее голос звенел от расстройства, но звучал требовательно.

– Я все еще не знаю всех деталей ситуации.

– Ты уже видел… последствия ситуации.

– Оставь ребенка в покое, он ни в чем не виноват, ведешь себя, как отец, – упрекнул Зафалей, чем вызвал со стороны Джессики вспышку гнева.

В итоге гвардейцам и инквизитору пришлось оттаскивать взбешенную девушку от мага.

– Успокойся, – примирительно сказал Зафалей, глядя на то, как трое мужчин пытаются не дать ей набить ему морду. – Я не собираюсь тебе врать, понятно? Пойдем передохнем, выпьем, ты выговоришься, тебе станет легче, а я пойму ситуацию лучше. Может быть, я встану на твою сторону, есть только один способ выяснить.

Джессика села на скамью, сбрасывая с себя чужие руки. Она мысленно представила себе, как сидит в трактире и, пьяная вдрызг, мотает сопли на кулак, а потом вдруг вспомнила кое-что.

– Нам не стоит пить, – сказала она.

Зафалею потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что она имеет в виду. Ренегат кивнул, припомнив, обладателями каких тайн они теперь являются. И без того выведенная из равновесия Джессика под действием алкоголя может наболтать такого, что потом придется бежать не только из города, но и из королевства.

– Чаю? – предложил Зафалей. – Я в этом знаю толк, могу намешать успокаивающих трав.

– Надо тебе нянчиться со мной? – проворчала паладинша.

– Презираю я тебя или нет, но мне не все равно.

– Ладно, пошли, – согласилась Джессика сокрушенно.

Ей не хотелось этого признавать, но сейчас она очень нуждалась в том, чтобы кто-то подставил ей плечо и выслушал. Всю дорогу она была вынуждена бороться с желанием расплакаться. Прежде чем выйти за черту города, пришлось еще вернуться за щитом, о котором Джессика совсем позабыла. Зафалей пересекся с Хьолой, когда пришел в таверну, где паладинши остановились. Маг вкратце объяснил Хьоле ситуацию, отчего она раздраженно закатила глаза, пообещал обсудить все подробнее завтра.

Когда к Джессике вернулся щит, они вместе с Зафалеем пошли на поиски какого-нибудь места, где они смогут спокойно почаевничать и поплакаться о нелегкой судьбе. Конвоир, правда, все еще таскался всюду за ними, но он обещал, что даст поболтать наедине при условии, что маг не будет использовать ничего запрещенного.

На востоке Селиреста очень любили самый разнообразный чай. Так что Зафалею не составило труда собрать нужные ингредиенты в придорожных тавернах и постоялых дворах. Сами же они предпочли организовать посиделки в формате пикника, Джессике хотелось отойти подальше от навязчивых взглядов.

Чтобы развести костер не требовалась ни некромантия, ни чернокнижие, так что у инквизитора не возникло к Зафалею никаких претензий. Чайный сервиз маг наколдовал изо льда. Было очень странно видеть, как в прозрачном чреве ледяного заварника кипит вода, при этом Зафалей не давал причудливой посуде растаять окончательно.

Чай получился странным, в крошечные чашки помещалось его всего на два глотка, именно столько успевали они сделать прежде чем чай окончательно остывал в холодной посуде. Зафалей не соврал, чай действительно был расслабляющим. Джессика немного успокоилась, хотя слезы все равно временами выскальзывали из ее глаз.

– Это так странно… все его уважают и восхваляют, а я не чувствую ничего, кроме презрения и ненависти, – говорила она о Коури. – Не могу понять, это со мной что-то не так, с ним, или с его почитателями?

– Я думаю, что-то не так с вашими семейными отношениями. Кримарифы всегда испытывали с ними сложности, – ответил Зафалей. – Я хорошо помню Коури, как напуган и загнан он был, когда Крэй притащил его в Катакомбы. Каждый раз одно и то же, никак вы не научитесь. Видимо так и будете на одни и те же грабли наступать, пока точку в этом мучении на поставит какая-нибудь очередная резня.

– Даже Сол считает, что я ни в чем не виновата! А родной отец заклеймил меня шлюхой и поставил крест на моей паладинской карьере, чуть Алатель в монастырь не отправил, – сказала Джессика.

– Сол, кстати, и Крэя осуждал за то, что тот все-таки затащил Коури в Нершер, – с усмешкой припомнил Зафалей, сам он не был свидетелем споров между ними, ему рассказывал отец.

– Коури хоть было кому спасать, а рядом со мной никого не было…

Джессика окончательно разревелась, вспоминая те ужасные дни.

Возможно, Солигост был прав в том, что в неприятном инциденте, который случился с Джессикой, было виновато исключительно руководство монастыря. Гизокс славился своей разнузданностью. С тех пор, как в монастырь стали набирать и юношей, и девушек из-за падения ближайшего женского монастыря Таюля, в Гизоксе стали происходить случаи нежелательных беременностей, но до этого они происходили с послушницами-доброволицами. Случай с Джессикой стал первым, в котором оказалась замешана девушка из клятвенного рода.

Джессика рассказала Зафалею, как на первом же году обучения совершенно по-девичьи влюбилась в сослуживца и как они вместе шалили, пока эти шалости не переросли в нечто посерьезнее. Все знали, что они любовники, никто не высказал ни ей, ни ее возлюбленному никаких претензий, Джессика даже не подозревала, что делает что-то плохое по мнению общественности. В монастыре были и другие пары, их тоже никто ни в чем не упрекал. Обучение проходило легко и беззаботно.

Когда после очередной тренировки Джессика получила травму, целитель заметил ее беременность и доложил настоятелю. Обычно такие вещи оставлялись на усмотрение девушки, она могла прервать беременность и продолжить учиться либо покинуть монастырь и стать матерью. Конечно, обратно в монастырь после этого дорога была закрыта, так как время упускалось, монастыри не любили разницу в возрасте между учениками.

Загвоздка заключалась в том, что Джессика была из клятвенного рода и не могла распоряжаться участью ребенка единолично. В поместье Кримарифов пришло письмо счастья, оповещающее ее родителей о возможном пополнении в семье. Джессика уже даже была готова к тому, что придется рожать, она планировала оставить ребенка на совести отца, чтобы сама она могла скорейшим образом вернуться в монастырь и не нарушить клятвы. Неожиданный для нее поворот случился, когда ее избранника в монастыре не обнаружилось. Этот похотливый трус просто сбежал, как только узнал, что имел неосторожность зачать ребенка. Сам он был добровольцем и для него вся эта ситуация не имела никаких последствий, его и след простыл.

Когда к и без того запаниковавшей Джессике явился разъяренный отец, ее чуть не хватил инфаркт в ее-то семнадцать лет. Коури кричал, рвал и метал, обзывал шлюхой и позором семьи. Он настоял на ее исключении из монастыря не столько потому, что роды и вскармливание ребенка обойдутся ей в слишком большой временной срок, сколько потому, что видел в безалаберности дочери несмываемый позор. Как может быть паладином тот, кто не в состоянии контролировать похоть?

Коури смог бы простить, если бы Джессика приняла бы решение о том, что хочет родить ребенка, рассчитала бы для этого подходящее время, заключила бы законный брак, но вместо этого он получил бастарда неведомо от кого, который перечеркивал своим существованием все то, что было вложено в обучение Джессики еще до ее поступления в монастырь.

Джессика много дней выслушивала, что она опозорила себя, семью, подставила сестру, нарушила клятву, наплодила ублюдков. В один единственный миг жизнь для девушки перевернулась с ног на голову. Люди, которые раньше любили и защищали ее, вдруг стали враждебны, друзья и сослуживцы шептались, сплетничали и смеялись над ней. Не нашлось никого, кто встал бы на её сторону.

Когда Джессика вернулась в поместье, хоть какое-то снисхождение она получила только от матери, да и то лишь потому, то Гвиджии было все равно кто и какой ценой исполнит клятву.

Так как исполнение семейной клятвы оказалось сорвано, Кримарифам поставили условие, либо кто-то другой идет в паладины из имеющихся подростков вместо Джессики, либо они выплачивают штраф равный сумме всех полученных льгот, невыплаченных налогов и церковных десятин, за промежуток времени с брака Коури и по сей день. Это неподъемная сумма даже для древнейшего аристократического рода. Был еще третий вариант, к нему прибегали, когда по какой-то причине очередная семья не могла принести больше одного ребенка, в таких случаях семья обязывалась предоставить в следующем поколении двоих послушников вместо одного. Но так как считалось, что Джессика пошла на беременность умышленно, а потому это не считалось за обстоятельство непреодолимой силы, последний вариант оказался Кримарифам недоступен.

Когда бедняга Алатель узнала об этом, то стала стремительно терять здоровье. Она и без того была совсем не готова к судьбе воительницы, а подорванное стрессом здоровье делало для нее обучение в монастыре совершенно невыполнимой задачей, что значило, отправить в монастырь заведомо непригодного послушника. Хоть это и не было поводом налагать на семейство какие-либо санкции, репутацию это портило значительно, а Кримарифы дорожили репутацией.

Чтобы хоть как-то смягчить ситуацию бросились искать отца ребенка, чтобы тот родился хотя бы в законном браке. Но парня так и не нашли. Бастарду было невозможно присвоить фамилию Кримарифов, он был обречен стать безродным выкормышем клятвенного рода, который никому не нужен. Сама Джессика не могла справиться со своей ненавистью к этому ребенку, она возненавидела его еще в своем чреве. К ней пришлось приставить охрану, чтобы она не искалечила себя и не убила младенца.

Пока решали, что делать с ней и ее ребенком, девушку затаскали по разного рода собраниям и советам, на которых присутствовали то члены ее семьи, то сановники церкви, то представители ордена паладинов, то инквизиторы. Ее сажали в кресло в центре собрания, словно какой-то реквизит. Пока она пыталась не расплакаться ее растерянный взгляд блуждал по лицам присутствующих, ища поддержки. Инквизиторы и паладины испытывали безразличие, патриарх был явно недоволен пятном на репутации рода. Ее отец, обычно понимающий и доброжелательный, теперь не выражал ничего, кроме гнева и разочарования по отношению к дочери, и это разбивало ей сердце, это было больнее, чем позорное бегство ее любовника.

Алатель, напуганная возможным отправлением в монастырь, уговорила сестру, чтобы та напросилась в ученицы к Солигосту. Афелеш был единственным монастырем, который на текущий отрезок времени брался обучать послушников разных возрастов. Джессика, однако, уложилась в кратчайшие сроки. Едва разродившись и оправившись, она сразу же рванула в Афелеш, бросив родившегося мальчишку на поруки родителям. Те были недовольны и требовали, чтобы мать вернулась и выкормила сына, но Джессика пригрозилась убить его, если ее подпустят к нему близко. Кримарифам пришлось искать кормилицу, что в среде клятвенных семей считалось неодобрительным.

Когда Джессика и Солигост впервые встретились, неудавшаяся паладинша в слезах и соплях бросалась ему в ноги, умоляя взять на обучение. Ренегат был шокирован, увидев дочь своего любимого ученика в таком состоянии. Переписка с Коури привела его к мысли, что каким бы блестящим паладином ни был его первый ученик, отцом он стал отвратительным.

Солигосту пришлось выбирать, взять ли сломленную Джессику в ученицы, рискуя вырастить очередную предательницу или отказать и бросить разбираться со своими проблемами самостоятельно. Как позже признался Солигост Джессике, он пришел к выводу, что отказ ее попросту убьет, и он оказался не готов брать на себя ответственность за ее суицид. Она была не последним человеком для него, она представляла собой воплощение светлой памяти о Джессвеле и о Коури, столь бесславная ее кончина подкосила бы и Солигоста, и ее отца, и многих других людей, которые были их общими друзьями и знакомыми.

Послушав эту историю, Зафалей понял, почему Джессика так тепло вспоминала Солигоста, несмотря на его суровость. Она боялась навредить ему и сейчас, а потому надеялась урвать кусочек славы и не бросить тень на репутацию превосходного наставника.

– Он мне тоже ничего не рассказывал. Наверно, тоже не доверял, – грустно протянула девушка.

Она уже выплакала все, что накопилось и теперь спокойно сидела и наблюдала, как в ледяном чайничке бурлит вода и плавают листочки да цветочки.

– Да уж, все-таки Коури я знал не настолько хорошо, не ожидал от него, – сказал Зафалей. – Что мешало сыграть свадьбу с кем-то другим, кто был согласен на беременную невесту, гордость не позволяла?

Джессике не приходило такое решение в голову. Предложить кому-то жениться на девушке, беременной от какого-то безответственного труса казалось таким страшным бесчестием, но все же это было лучше, чем то, к чему все пришли в итоге.

– Жаль, что твоего мнения никто не спросил в нужный момент, – вздохнула Джессика.

– Ребенка жалко, он больше всех пострадал. Его окружают гордецы и идиоты, а расхлебывает он, – с досадой сказал Зафалей. – Я собираюсь завтра еще разок наведаться в поместье, хочу обсудить с твоей родней возможность пристроить мальчика в академию Афелеша.

– И за чей счет этот аттракцион неслыханной щедрости? – спросила Джессика, обучение в магических академиях было очень дорогим предприятием.

– Если я договорюсь с твоей семьей, то дам ему свою фамилию, а деньги найдем, не бедствуем.

– Ты собрался усыновить его? – удивилась Джессика, не веря своим ушам.

– Почему нет? Моя гордость в отличие от вашей от этого не надломится. Или в Селиресте избыток волшебников?

– Где же ты был пять лет назад, – горестно простонала Джессика, брак с Давильнисом, пусть и вынужденный, мог спасти ситуацию.

– В подземелье, – с не меньшей досадой отозвался Зафалей. – Наверно, Вингрис прав, надо почаще интересоваться внешним миром, на поверхности я наблюдаю острый дефицит здравого смысла, вероятно, мне следует вмешиваться почаще.

– Так ответь мне, наконец, ты презираешь меня за все это? – спросила Джессика.

– Не думаю, что это подходящее слово. Я бы сказал, что я осуждаю тебя за то, как ты обошлась с ребенком, но я понимаю тебя. Кого я не понимаю, так это Коури, – Зафалей покачал головой, сказав это.

Они проболтали до глубокой ночи. Их конвоир сменился с ожидаемой претензией – какого черта они делают? Инквизитор убедил их найти нормальное место, чтобы провести ночь. Ледяной сервиз был оставлен таять, а троица нашла ближайший постоялый двор и завалилась там спать. Мест было немного, и хозяева попросили новых гостей по возможности снять одну комнату, они согласились. Джессика и Зафалей прониклись друг к другу достаточным доверием, чтобы спать в одной койке. Инквизитор же сидел в кресле и стерег их от глупостей.

Глава 12

Проснулась Джессика одна. Ей это было в радость, можно не соблюдать осторожность при переодевании, зевать во весь рот, неуклюже потягиваться и издавать неприличные звуки. Своих спутников она застала в трапезной. Зафалей выглядел невыспавшимся, он сидел за чашкой бодрящего чая и пытался не ронять голову. Конвоир рядом с ним спокойно завтракал и ничего не говорил, но у паладинши сложилось впечатление, что ледяная стена, которая ощущалась между инквизитором и магом, стала чуть менее холодной.

– Ты давно встал? – спросила Джессика после обмена приветствиями и подсела к ним за стол.

– На рассвете, – недовольно пробурчал Зафалей.

– А что так? – спросила Джессика, прикинув, что поспал маг часа четыре.

– Кошмары, – ответил Зафалей.

– Что снилось? – полюбопытствовала Джессика, она напротив была в приподнятом настроении после того, как вчера излила душу.

– Костяная клетка, – все так же немногословно ответил Зафалей.

Джессика уже знала, что Зафалей после Ятрича попал в плен, и что отец быстро вытащил его оттуда, но судя по рассказам мага, впечатления все равно были незабываемые.

– Неужели ты не умеешь лечить бессонницу? – удивилась Джессика.

– Бессонницу умею, а кошмары – нет, – ответил Зафалей. – Это надо чтобы кто-то над кроватью сидел и приятные сны мне колдовал, полагаю, ты этого не можешь.

– Увы, – согласилась Джессика.

Хозяйка принесла проснувшейся гостье кашу, немного мяса и конфет. Джессика с большим удовольствием поела, она была голодна, как волк. Платила за всех она, у Зафалея денег при себе не имелось совсем, он привык к тому, что не нуждался в них, не с кем ему торговать. Постоялый двор был не слишком дорогим, но все же приятнее ночевать и есть там, где это и вовсе бесплатно, так что Джессика изъявила желание все-таки перебраться в Храм Справедливости Фату-Гриха.

– Я думал, ты не хочешь пересекаться с отцом, – заметил Зафалей.

– Да пошел он, – ругнулась Джессика. – Буду ему глаза мозолить нарочно, не нравится, пусть сам уходит.

– Вчерашнее чаепитие пошло на пользу?

– Я убедилась, что мой отец не прав, моя совесть чиста, если он не хочет этого признавать, это его проблемы.

Зафалей с чувством выполненного долга вяло улыбнулся в ответ. Поев и собравшись, они отправились обратно в Фату-Грих. На воротах конвоира подменил столь неприятный Зафалею инквизитор, коллеги обменялись краткими докладами, в которых не всплыло ничего лишнего.

Появление Джессики в храме всех удивило. Слухи о ее вчерашнем скандале с отцом быстро просочились в ряды ордена, и все были уверены, что паладинша покинет город и они вряд ли увидят ее вновь. Больше всего удивился капеллан. Коури испытующе посмотрел на дочь, пытаясь понять ее намерения.

Джессика как ни в чем не бывало отметилась в журнале о прибытии, запросила у квартирмейстера комнату и пошла смотреть, что новенького на стене объявлений. Они временами перебрасывались короткими фразами с Зафалеем, а всех остальных игнорировали.

Среди заданий обнаружилась разведка в области Колыбели Цветения, но она была помечена, как задание с очень высоким уровнем опасности и не рекомендовалось молодым паладинам. Тем ни менее Джессика пожелала взять его. В ее компании был маг холода, который способен помочь справиться с кислотой, и она была уверена, что комбинация их навыков сделает эту разведку простой и непринужденной.

Коури подошел поближе, когда Джессика стала отмечать в журнале, что взялась за это задание, он пронаблюдал за тем, что она пишет и нахмурился.

– Джесс… – окликнул он, но та отмахнулась. – Ты это мне на зло? Если дело только в этом, то пожалуйста прислушайся к гласу разума, тебе это не по плечу!

– Я пойду не одна, – ответила Джессика и демонстративно встала рядом с Зафалеем.

– Ты разве не собирался к нам на прием сегодня? – немного удивился Коури.

– Обсудим кое-что и поеду на задание. Чем раньше обсудим, тем раньше поеду, – намекнул маг.

– Что ты хочешь обсудить? – раздраженно спросил Коури.

– Твоего внука, – ответил Зафалей.

– Так, это не подходящее место, пошли! – скомандовал Коури и повел назойливых гостей в поместье.

Джессика тоже пошла, хоть ей и было неприятно. Зеваки пронаблюдали за тем, как капеллана утаскивает с рабочего места семейная рутина и тихонько зашептались.

Оказавшись дома, Коури смог, наконец, поговорить чуть более открыто. Зафалей огласил ему свое предложение избавить Кирмарифов от их проблемного ребенка и отправить того учиться в академию Акрефа. Коури отнесся к этой перспективе насторожено.

– Это опять семейный совет собирать, чтобы решить, – недовольно протянул он.

– Почему семейный совет должен решать судьбу твоего внука? – возмутился Зафалей. – Дай ему вырасти в нормальной обстановке. Посмотри на него – он несчастен. Твоя совесть спокойна, когда ты смотришь на него? Или ты предпочитаешь не смотреть?

– Джессика, ты завербовала его под свой флаг? – вымученно вздохнул Коури.

– Нет, это его инициатива, – ответила паладинша. – Не я одна считаю, что ты ужасный отец.

– Надо, как минимум, обсудить это с Гвиджией, – сказал Коури и пошел в ее покои.

Через несколько минут в гостиной собрались Джессика, ее родители, Зафалей, его конвоир, а также привели обсуждаемого ребенка. Последний заметно нервничал, чувствуя, что решается его судьба, он цеплялся за юбку няни и боялся смотреть в лица присутствующих.

– Я дам ему свою фамилию, попрошу родню взять его на обучение, и он забудет знамя Кримарифов, как страшный сон, – довольно грубо заявил Зафалей.

– Почему ты так уверен, что главы семейства согласятся его принять и учить в своей академии? – спросила Гвиджия, в целом предложение Зафалея ее, похоже, устраивало.

– Потому что моя семья – не Кримарифы, – ответил Зафалей с укором. – Я напомню, что мы говорим о Лире и Крио. Вы ведь их знаете, мне не нужно вам объяснять, что это за люди.

Коури размышлял, оценивая все за и против. Он глянул на Джессику, та смотрела на отца с вызовом. Ей было все равно, что станет с ее нежеланным сыном, она желала в очередной раз убедиться в безобразном нраве своего отца.

Рассудив, что оставлять бастарда при себе будет менее выгодно, чем избавиться от него столь аккуратным образом, Коури согласно кивнул Зафалею.

– Ладно. Ты та еще язва, и мне следовало бы оскорбиться твоим предложением и твоим тоном, но так уж и быть – спущу тебе это с рук, – сказал он, заставив Джессику скривиться. – Я подготовлю документы об усыновлении, думаю, к тому моменту, как вы вернетесь с разведки, все будет готово. Ради всего святого, берегите себя. Рядом с Колыбелью Цветения вечно ошиваются культисты, они гораздо опаснее, чем кислотные дожди и туманы.

На этом миниатюрный семейный совет завершился. Гвиджия и Коури были вынуждены спешно вернуться к брошенным делам. Зафалей же ненадолго задержал няню, чтобы сказать мальчику пару добрых слов.

– Ничего не бойся. Скоро ты улетишь из этого злого дома и будешь учиться магии, – пообещал он.

Ребенок глянул на него с опаской, после чего перевел взгляд на инквизитора, в этот раз от человека в красном не последовало никаких страшных слов, но мальчик все равно забился еще глубже в складки юбки своей няни.

После этого разговора Зафалей и Джессика начали готовиться к походу. С удивлением они встретили пару паладинов постарше, которые сказали, что капеллан приказал присоединиться к ним. Джессика возмутилась.

– То ему наплевать на меня, то он приставляет ко мне нянек! Какого черта?!

– Теперь не только я под конвоем, – шутливо отозвался Заффалей.

– Да ладно, не переживай, вместе веселей, – подбодрил девушку один из старших паладинов.

Коури не предоставил им опции отказаться от сопровождения, если Джессика хотела взять это задание, то ей придется смириться. Всю дорогу до Болота Опять она подстрекала Зафалея сбежать от сопровождающих, но маг отказывался. Инквизитор был куда менее доброжелательным и не простил бы ренегату побега и уж точно он был бы заодно со старшими паладинами, так что сбежать вместе с ним тоже не получилось бы.

Джессика не скрывала своей неприязни к нездоровой опеке отца, и обменивалась со своими няньками колкостями. Эти паладины были из числа близких друзей Коури и относились к молодой язвительной девушке снисходительно, они понимали, что она та еще заноза для капеллана и хотели ему помочь.

Настроение стало куда менее задорным, когда они добрались до болота. Зрелище им открылось ужасное. Джессика уже видела его таким, а вот Зафалей еще нет. Ситуация была скверной и в те дни, когда Зафалей участвовал в боях поблизости, а сейчас болото превратилось в жуткую мертвую зону.

Здесь не осталось почти ничего живого. Блестящие колючие травы торчали из заводей кислоты, местами виднелись кувшинки без цветов, вонючая тина плавала в зеленых омутах и валялась кучами на пересохших участках. На кочках росли подозрительные грибы ядовитых расцветок, а деревьев совсем не осталось.

– Шутки в сторону, это территория врага, – сказал Зафалей.

Джессика решительно кивнула в ответ. Отряд продолжил движение вглубь болота. Паладины летели на скатах, Зафалей делил волшебного зверя с Джессикой, его конвоир – с одним из старших паладинов. Старшие знали дорогу до Цветущей Колыбели. Этот путь был угрюмым и тихим.

От регулярных кислотных дождей поверхность костяных руин оголилась, стали видны белесые шпили и покатые крыши башен, но ни одна из них не вела к логову Ондру. Паладины указали на место, где располагался вход в Цветущую Колыбель, – глубокая заводь, полная вязкой кислоты, рядом с которой оказалось даже тяжело дышать, настолько густым был зеленый туман.

Нырнуть было невозможно, откачать всю эту жижу – тоже, она просачивалась сюда со всего болота, сколько бы ее не выкачали. Помощь Зафалея пришлась очень кстати. Он потратил пару часов на то, чтобы заморозить трясину до состояния твердейшего монолитного льда, а затем, используя телекинез, выточил из замерзшего озера айсберг за айсбергом, расчищая путь вглубь, образуя ледяной туннель ведущий к лежбищу божества.

Последний кусок льда вылетел из проделанного туннеля, как пробка из бутылки, разбрасывая по всей округе обломки льда и ошметки грязи. Внутри грота скопилось огромное количество газов, один вонючее другого. Вся округа наполнилась запахом гнили, тлена, кислятины, тухлятины и прочей мерзости.

Разведчики, кашляя и рыгая, повалились на землю. В промежутках между попытками не проблеваться они смеялись и шутили, чтобы хоть как-то скрасить отвратительные ощущения. После этого наступила следующая фаза разведки, требовалось войти в грот и осмотреть его изнутри. Судя по запаху, ничего хорошего там не было, зато был велик шанс отравиться или подцепить инфекцию.

– Могу запустить туда огненный шар, чтобы подрасчистить воздух, – сказал Зафалей.

– Думаю, не стоит, мы и так нашумели, – возразил один из старших.

– Там совершенно невозможно дышать, – заключил его коллега, пытавшийся хоть чуть-чуть приблизиться к входу в грот, но даже на таком небольшом расстоянии становилось невозможно там находиться. Ледяной туннель был заполнен ядовитыми испарениями, это была не только кислота, но и трупный яд, споры грибов и прочие прелести, на которые жабий бог был весьма щедр.

Очистка не давала ощутимого результата, фильтровать такие массивы воздуха пришлось бы много дней, оставался только один вариант – внешнее дыхание. Зафалей наложил нужные чары на двоих старших паладинов. Джессика тоже порывалась пойти, но ей, как самой младшей и неопытной, запретили. Зафалей был в этом вопросе на стороне старших и наотрез отказывался накладывать на паладиншу дыхательные чары.

Джессика попыталась пройти внутрь без помощи мага. Зафалей на пару со своим конвоиром наблюдали за ее безуспешными попытками. Ее выворачивало наизнанку от того смрада, который там царил, в полуобморочном состоянии она выползала обратно на относительно свежий воздух, лечила воспаленные глаза и легкие, а потом предпринимала следующую попытку.

С третьего раза она убедилась, что это выше ее сил. Она даже не предполагала, что вонь может быть настолько серьезным препятствием. Но кроме этого проблему создавали еще и густые кислотные испарения, которые обжигали глаза, принося сильную боль и лишая зрения.

– Боюсь, нам придется отсиживаться в карантине не меньше недели после этой разведки, – с досадой протянул инквизитор.

Джессика выругалась, услышав это. Инквизитор был прав, в гнилом подземелье наверняка наплодилось множество опасных болезней и тащить их в город нельзя.

Зафалей внимательно следил за состоянием углубившихся в подземелье паладинов, ориентируясь по их дыханию. Пока все было в норме, по крайней мере у них. Однако. спустя некоторое время маг чуть отвлекся от своей основной задачи и сказал:

– Враг на горизонте.

Инквизитор присел, стараясь меньше бросаться в глаза, Джессика последовала его примеру. Зафалей задолго до этого успел наколдовать себе ледяное кресло и теперь окружал себя и своих спутников щитом из кружащихся льдинок.

– Где враг? – спросила Джессика, не видя никого на горизонте.

– Они под покровом иллюзии, я их тоже не вижу, только чувствую их чары.

Тут уже грязно заругался инквизитор. Он наверняка проклинал тот день, когда его приставили в качестве конвоира к какому-то сомнительному магу и его излишне самоотверженной соратнице. Столкнуться с невидимыми культистами посреди ядовитого болота – последнее чего инквизитор ждал от своей карьеры.

Зафалей сказал, что одиночные враги постепенно прибывают с разных сторон, их было немного, но менее нервной ситуация от этого не становилась. Зафалей отправил паладинам телепатический сигнал возвращаться, а пока их дожидались, полагались исключительно на ледяной щит.

Видимо, культистов взволновало вторжение в Колыбель Цветения, и они бросились на защиту своей святыни. Ни для кого не являлось секретом, что они имели пристрастие к отравительству, метанию склянок, дротиков и насыланию болезней, словом, крайне неприятные противники.

– Мы не будем вступать в бой, – настоял инквизитор. – Как только вернутся разведчики, сразу же уберемся отсюда подальше.

– И какой тогда смысл у этой вылазки? – недовольно отозвалась Джессика.

– Не знаю, это было твое решение взять задание, я здесь только потому, что ренегат увязался за тобой! – нервно ответил конвоир.

– А какие цели ты для себя ставишь, принимая бой? – задал Зафалей куда более взвешенный вопрос.

Джессика задумалась, она считала, что культистов Ондру следовало убить.

– Думаешь, мы можем себе позволить оставить их в живых? – спросила она в ответ.

– Их смерть нам ничего не даст пока жив Ондру, – ответил маг. – Убьем этих, появятся новые.

– И что, мы просто сбежим? Разве нам не под силу с ними справится? На мой взгляд силы равны, – продолжала стоять на своем паладинша, видимо, ей не терпелось подраться.

– Эта победа не стоит того, чтобы барахтаться в грязи и отраве, – прошипел недовольный инквизитор.

– Согласен, – неожиданно одобрил его мысли Зафалей.

– Но ордену нужно держать лицо, как мы будем выглядеть, если сбежим? – это был последний аргумент паладинши.

– А перед кем тут держать лицо? Перед этими болотными оборванцами? – ответил конвоир. – Держать лицо нужно перед достойными людьми, чье одобрение имеет хоть какое-то значение, а это – отшельники, поклоняющиеся жабе!

Джессика вздохнула и повесила булаву на пояс, она поняла, что битвы не будет. Зафалей усмехнулся, увидев разочарование на ее лице. К тому моменту, как спор завершился, об льдинки щита уже начали позвякивать первые дротики и флакончики, которые враждебные алхимики бросали в их сторону, надеясь попасть в брешь защиты.

Джессика на всякий случай прикрыла Зафалея своим щитом, ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы он потерял сознание или впал в паралич, ведь от его чар зависела жизнь товарищей в подземелье.

Паладины внутри застряли, времени прошло прилично, а они все не выходили. Джессика вызвалась пойти, чтобы разыскать их, но Зафалей по-прежнему отказывал ей в магической помощи. Началась очередная перепалка, которая прервалась вскриком инквизитора. Тот подпрыгнул и бросился с ужасом и отвращением разглядывать свою ногу, в которую впилась омерзительная черная пиявка размером с крысу. Тварь прокусила сапог в том месте, где не было латного покрытия. Инквизитор смог оторвать ее, но вслед за ее склизкой тушей из раны высунулось длинное упругое жало, полное неведомого яда.

Инквизитор запаниковал, не зная, какого эффекта ждать. Джессика призвала ската и немедленно затащила конвоира на его широкую спину.

– Болит, немеет, чешется? – спешно спрашивала она.

Инквизитор не ответил, он судорожно глотал воздух, пытаясь справиться с потрясением и здраво оценить состояние. Зафалей подтянул ноги, устраиваясь в ледяном кресле, тем самым спасаясь от укусов странных представителей фауны.

Маг присмотрелся к окружению, пытаясь понять, откуда пиявка взялась. Трясину, что их окружала, Зафалей заморозил на очень большую глубину, значит откуда-то тварь приползла. И вот ему на глаза попалась вереница из нескольких десятков таких же пиявок, она выползала из-под травянистой кочки, в недрах которой бросался в глаза пучок белесого грибного мицелия. Стало быть, это подарочек от Ондру.

– Он задыхается! – оторвала его Джессика от осмотра.

Паладинша подогнала ската поближе к Зафалею и тот перебрался к своим спутникам. Инквизитор таращился бессмысленным взглядом в никуда и не шевелился.

– Паралич, – констатировал Зафалей. – Спокойно, без паники, я подышу за тебя, пока не оклемаешься, – заверил он.

Несколько магических манипуляций, которые со стороны могли показаться впечатляюще сложными, и грудная клетка конвоира вновь задвигалась в ритме дыхания.

Тем временем из ледяного туннеля наконец-то показались старшие паладины. Один из них едва стоял на ногах, его поддерживал товарищ. Оказавшись на достаточно широком участке туннеля, паладин поспешил вызвать ската и все вместе они рванули прочь с болота.

– Что там? – спросила Джессика, мотнув головой в сторону Колыбели Цветения.

– Ничего хорошего, – сморщился более-менее вменяемый паладин.

Зафалей с облегчением развеял чары, которые наложил на паладинов. Внешнее дыхание являлось выматывающим заклинанием, а Зафалею еще инквизитора нужно было не угробить. Вряд ли ренегату простили бы смерть конвоира, и не важно по его вине тот умер или нет.

Паладины, вернувшиеся из подземелья, тоже видели пиявок, но те не смогли найти подходящую брешь, чтобы укусить вторженцев в латах. Но вот других прелестей грибного бога в гроте обнаружилось несметное количество. Колыбель Цветения превратилась в гадкий лабиринт, местами затопленный, местами заполненный премерзейшими представителями флоры и фауны, мутировавшей под действием Ондру. Агрессивные грибы, заразные плесени, одурманивающие цветы, кусучие насекомые, ядовитые лягушки, змеи и черви, липкие лианы и жгучие плющи.

– Где искать самого бога, мы не смогли понять Подземелье сильно изменилось и совершенно не сходится со старыми картами, оно разрослось и запуталось в непролазный клубок из туннелей, провалов, пещер и гротов, – поделились разведчики, когда пришли в себя после своей вылазки.

Едва державшийся на ногах паладин в ходе разведки провалился сквозь, заросшую мхом и грибами, расщелину в заводь, битком набитую лягушачьей икрой, и она оказалась ядовитой. Несчастному до сих пор было плохо, его мутило, рвало и по пути к краю болота ему потребовалось несколько дополнительных остановок, чтобы срочно справить нужду.

Никто не решился разбивать лагерь посреди топи, несмотря на усталость долетели до места, где могли ступить на твердую землю, но дальше двигаться запретил очухавшийся инквизитор. Он сдержанно поблагодарил ренегата за то, что тот не дал ему задохнуться, но после этого со всем рвением вернулся к своим основным обязанностям: раздражать всех окружающих.

У конвоира была возможность отправить эфирного посланника в город, дух мог передать коллегам короткое сообщение без риска принести с собой болезнь или отраву. Инквизитор отправил в Фату-Грих просьбу прислать к отряду целителей и жрецов с целью организовать карантин.

В том, что никто из них не здоров сомнений не было. Старших паладинов без конца рвало, они слегли и не могли больше подняться даже спустя сутки. Тем, кто в подземелье не спускался, было чуточку легче, они могли взять на себя бремя ухода за больными. Однако, Джессика быстро нашла у себя признаки проказы, и инквизитор тоже, а Зафалей периодически терял зрение от неизвестной болезни.

Для Зафалея временная слепота не являлась существенной проблемой, он быстро возвращал своим глазам функциональность, но через несколько часов настырная болезнь ослепляла его снова, и на очередное лечение приходилось тратить силы и время.

Зато голод не доставлял дискомфорта, ни у кого не было аппетита. Даже отчаянно ворчащие желудки и слабость не могли пересилить стойкое отвращение к еде, которое стало следствием того опыта, который отряд пережил в ходе разведки. Кое-как они заставляли себя проглотить хоть кусочек чего-то более сытного, чем конфетка.

Для Джессики задание стало особым потрясением. Даже инквизитор не был настолько шокирован происходящим, как она, тот скорее был лишь раздражен. Джессика представляла себе непримечательный спуск в обычное подземелье, где они осмотрят и задокументируют каждый туннель, найдут лежбище Ондру, может быть, подерутся с его культистами, а потом вернутся домой с результатами. Девушка никак не ожидала, что главным ее врагом в вылазке станет вонь, зараза и собственное отвращение. Она не ожидала, что она в ходе всего лишь разведки будет без конца блевать, помогать проблевываться больным соратникам и каждые полчаса чистить их от дерьма, которое лилось рекой, несмотря на то что те почти ничего не ели.

Инквизитор помогал ей чем мог, но делал это крайне неохотно, он корил паладиншу за то, что она взяла это задание из вредности и была совершенно не готова к нему, обвинял в том, что она втянула их всех в эту авантюру. Зафалей же большую часть времени молчал, он очень устал, его целительские навыки постоянно требовались всем сразу, и он даже поспать не мог дольше пары часов за раз, обязательно кто-нибудь его будил, потому что срочно требовалось магическое вмешательство. Паладины могли лишь латать самые обыкновенные, не сложные травмы, могли очищать раны от некоторых видов отравы или грязи, но не более. Они не умели лечить болезни, так как для этого требовались куда более глубокие знания. Изредка можно было встретить паладина-целителя, иногда паладины изъявляли желание после монастыря изучить еще и ремесло жреца, но таких можно было пересчитать по пальцам, и они редко занимались полевыми заданиями.

Вместе с лекарями к отряду примчался и встревоженный Коури. Он не стал подлетать близко, пропуская вперед медиков, лишь окинул нервным взглядом измученных разведчиков, однако он успокоился и облегченно покивал головой при виде всех членов отряда живыми.

Общаться с отцом Джессика отказалась даже через эфирного посланника. Коури получил всю необходимую ему информацию от своих друзей-ветеранов, когда те смогли достаточно окрепнуть. Затем капеллан улетел обратно в город. Жрецы и маги около недели лечили тяжело заболевших и проверяли всех на наличие остатков заразы, а Джессике и инквизитору еще и назначили долгое лечение от лепры, которое они, благо, могли пройти уже в городе.

По возвращении в Фату-Грих счастливчиков, которым удалось каким-то чудом избежать заражения проказой сразу отпустили, а вот Джессика надолго засела в лепрозории, где умирала от скуки и несколько раз в день глотала горькое снадобье. Тот факт, что вместе с ней в лепрозорий угодил столь нелюбимый Зафалеем конвоир, весьма порадовал мага, его теперь всюду сопровождал тот инквизитор, что был поспокойнее.

За время разведки в город прибыл Лирэй, он радостно поприветствовал сына, который прилежно выполнял настояние Вингриса прогуляться.

– Коури уже сообщил тебе о пополнении в нашей семье? – спросил Зафалей с усмешкой.

Лирэй тихо посмеялся.

– Да, сообщил. Ну ты и учудил, конечно! – ответил он.

– Все в силе, мальчик отправится в Акреф? – уточнил Зафалей.

– Да. Я, правда, думаю, что инквизиция забракует его кандидатуру в ученики академии, но его можно пристроить в храм, пусть учится на жреца. Зафалей кивнул. Жрец или маг – не важно, лишь бы подальше от Кримарифов.

Даже если предположить, что Лирэй примчался на всех парах, услышав, что Зафалей кого-то без разрешения усыновляет, он бы никак не успел добраться до Фату-Гриха аж из Башни Вторника за столь короткий срок, стало быть, он уже давно ошивался где-то рядом. У Зафалея возник закономерный вопрос, как отец тут оказался и что делал все это время.

А Лирэй занимался тем, что помогал Мятежникам организовать храм Сельи в Гнили. Как ни крути, этот неприятный город нельзя было бросать на растерзание чернокнижникам и работорговцам. Пока темные маги выясняли отношения в Бальтоше, до сих пор не оправившись после смерти своей королевы, церковь Сельи приняла окончательное решение о том, что это место следует застолбить.

Лирэй вернулся из Тундры в компании Сотромиля. Едва храм был введен в эксплуатацию, как они тут же получили созыв в крестовый поход против Ондру. Этот созыв оставила Хьола. Она прочитала отчеты о проведенной разведке и приняла решение, что дальше откладывать зачистку Болота Опять нельзя. Хоть данные, полученные Джессикой и ее отрядом, оказались весьма скудны, орден был готов рискнуть и сунуться в неизвестность, не хотелось бы затягивать дело до очередной эпидемии.

Сотромиля на глаза общественности выставлять пока опасались, так что он скрывался поодаль от города в компании Брашитай, которая по-прежнему путешествовала вместе с ним, куда бы тот ни пошел. Хьола имела на этого необычного паладина грандиозные планы в предстоящей кампании, так как скелет был неподвержен ни кислоте, ни ядам, ни болезням, именно ему предстояло вести отряд. С теми, кто собрался пойти в поход также заранее обсуждалось, что именно он будет назначен героем этого похода, так как орден испытывал заинтересованность в том, чтобы он был принят гражданами королевства. Большинство паладинов понятия не имели, кто такой Сотромиль, и почему так важно нарисовать ему героический ореол. С каждым Хьола разговаривала отдельно и объясняла, что происходит, внимательно следила за реакцией потенциальных соратников, мысленно делала себе пометки, запоминала имена и фамилии.

Желающих поквитаться с Ондру нашлось много, он насолил стольким людям, что в крестовый поход напрашивались даже простые солдаты и гражданские. Но загвоздка заключалась в том, что в Колыбели Цветения слишком тесно для целой армии, непосредственно в подземелье спуститься предстояло лишь единицам, остальные же составляли группу поддержки на поверхности, и это были в основном маги и жрецы.

Все эти детали и нюансы обсуждались пока Джессика прозябала в лепрозории, когда она вышла оттуда и осознала, сколько интересного пропустила, у нее волосы дыбом встали. Хоть разведка в Колыбели Цветения ей не понравилась, она все равно поспешила записаться в крестовый поход. Пробежавшись по списку участников взглядом, она с удивлением заметила среди прочих имя Солигоста. Теперь Джессику было никак не уговорить отказаться от ее намерения присоединиться к кампании.

И Коури, и Хьола, и Даже Лирэй с Зафалеем уговаривали девушку переждать в городе и не лезть на рожон, но Джессика уперлась и заявила, что отправится к Колыбели Цветения вместе с остальными, пусть ее имени и не будет в списках. Даже авторитет капеллана не помог Коури вразумить дочь, она наотрез отказывалась слушаться.

Хоть Джессика и знала, что вся слава от похода достанется Сотромилю, она все равно видела возможность проявить себя, в том числе – продемонстрировать Солигосту, что он не зря потратил на нее свое время и нервы.

– Ты не оставляешь мне выбора, мне придется тебя арестовать, – сокрушенно сообщил Коури, когда они в очередной раз ругались с Джессикой по поводу крестового похода.

Эта ссора происходила прямо посреди Храма Справедливости на глазах у служителей, прихожан и других паладинов. Джессика пыталась по началу держать себя в руках, но Коури в очередной раз довел ее до истерики, обвиняя в эгоизме и безответственности.

– Не смей, – прошипела Джессика, беря в руки булаву.

В храме воцарилась напряженная тишина, почти все обернулись к скандалистам.

– Джесс… давай без глупостей, – протянул капеллан, не веря своим глазам.

– Я не совершала никаких преступлений, у тебя нет никаких оснований меня арестовывать! – прошипела она в ответ. – Я имею право защищаться от произвола старших чинов!

Поближе к Коури подошли паладины постарше, готовые помочь ему, если дело дойдет до драки. Джессика окинула их мрачным взглядом, досадуя о том, что на стороне Коури, как обычно, весь город, а она совсем одна. Зафалей в этот момент тоже находился в храме и в недоумении наблюдал за происходящим, ему не верилось, что паладинша готова зайти так далеко.

– С меня хватит твоих истерик, я изгоняю тебя из ордена, – с тяжелым вздохом заявил Коури.

Это был удар под дых. Рука, сжимавшая булаву, бессильно опустилась, и Джессика отшатнулась от отца на пару шагов. Ей до последнего не верилось, что Коури решится изгнать ее. После всего, что было сделано ради того, чтобы она все-таки стала паладином, он вот так просто вычеркивал ее из ордена. И лишь потому, что не хотел ее участия в опасном предприятии.

Взгляд Зафалея метался от Джессики к Коури и обратно, он опасался, что Джессика окончательно слетит с катушек после этого. «Если я не паладин, то я никто», – припомнил он ее слова. Впрочем, восстановить ее в звании сразу после похода Коури никто бы не запретил, но сам факт того, что ее судьбой так играючи распоряжался отец, конечно, не мог пройти для девушки бесследно.

– Давай не чуди, сдавай эмблему, оружие, доспехи… – устало протянул капеллан, глядя на паладиншу в ожидании.

Джессика поджала губы и зло прищурилась.

– Да, на – забирай! – рявкнула она, бросая в отца эмблему. – И оружие забирай! На кулаках буду с богом биться! И щит, забирай, и доспехи забирай…

Джессика стала бросать в Коури предметы амуниции, припасы, поясные сумки.

– Отнеси квартирмейстеру, – раздраженно сказал Коури.

– Тебе надо, ты и относи! Раскомандовался! Капеллан! – фыркнула девушка, пиная в его сторону снятые латные сапоги.

Коури побагровел от гнева, товарищи придержали его за плечи, стараясь уберечь от того, чтобы тот не зашиб дочку на месте.

– И подлатник казенный, и рубашка! У меня же своего ничего нет, это все казенное! – продолжала сетовать Джессика на свою несправедливую судьбу и не переставая снимать с себя вещи.

Когда окружающие зеваки поняли, что паладинша не собирается прекращать этот стриптиз, на лицах стали появляться веселые усмешки, а кое-кто даже имел достаточно наглости, чтобы присвистнуть.

У Коури меж тем уже едва ли пар из ушей не валил. Когда Джессика рванула на груди льняную ленту, чтобы метнуть и ее в лицо отцу, тот не выдержал и влепил ей затрещину.

– Чем ты недоволен? – издевательски вопрошала паладинша. – Даже это не мое, забирай! С голой жопой в кислоту нырять пойду! Потом на обложке жития меня голой и нарисуют, и на витражах тоже, а у тебя появится лишний повод обозвать меня шлюхой…

Она продолжала говорить отцу гадости, пока он и его друзья скручивали девушку и волокли в темницу. Зафалей наблюдал за этим, вытаращив глаза, конвоир, стоявший неподалеку, неловко улыбался, они переглянулись, но пока не нашлись что сказать. Прочие свидетели скабрезного зрелища уже вовсю шептались и хихикали.

– Вот это шоу! – было первым, что сказал конвоир Зафалея, когда они вышли из храма.

– Да уж… но добром это не кончится, – отозвался Зафалей.

Инквизитор, который сопровождал его последние дни, был вполне сговорчивым и не докучал магу злобными обвинениями и угрозами, Зафалей осмелился попросить у него помощи.

– Я хочу провернуть одну авантюру, буду признателен, если ты позволишь мне воспользоваться твоим авторитетом. Я хочу притвориться Джессикой и посидеть в темнице вместо нее, пока Коури не придет к ней с разговором. Попробую помирить этих двоих, раз уж они сами не могут.

Конвоир не смог сдержать смешок.

– Селья милосердная, это веселье стоит того, чтобы нарушить устав, – сказал он.

Они уже и до этого неплохо общались, так что его участие не стало для Зафалея удивительным. Маг поблагодарил его за понимание и до самой ночи они обсуждали детали их дерзкого плана.

Поздно ночью они спустились в темницу под Храмом Справедливости под покровом иллюзии, которая выдавала их обоих за никому незнакомых инквизиторов. Они притворились, что их послали, чтобы допросить Джессику, так как последний инцидент якобы вызвал у инквизиции подозрения в злоупотреблении капелланом своими полномочиями.

У постовых не возникло никаких сомнений в том, что это правда, звучало очень убедительно, а у настоящего инквизитора нашлись подходящие на такой случай бумаги.

Джессика угрюмо ютилась в углу своей камеры, ненавидя весь белый свет, ничего кроме антимагического ошейника, арестантской рубахи и штанов на ней не было, что облегчило Зафалею работу в наложении на девушку иллюзии. Ничего не объясняя, два притворщика обменялись образами без ведома Джессики, та даже не подозревала, что теперь выглядит, как инквизитор, который деловито объяснял ей, что его орден счел необходимым перевести ее в инквизиторскую тюрьму, дабы вывести из-под влияния капеллана.

Джессика безмолвно и безропотно повиновалась. Зафалей с тоской глянул на понурую паладиншу, которая совсем растеряла тот запал, который так взбудоражил общественность днем, сейчас она выглядела сломленной. Сочувствие сочувствием, но Зафалей присматривался к ней не только из сентиментальности, он внимательно отслеживал ее жесты, выражение лица и повадки, ему редко доводилось видеть ее столь подавленной, приходилось запоминать и учиться на ходу.

Постовые не заметили подлога, когда двое инквизиторов вышли из темницы и ушли в неизвестном направлении. В темнице же остался сидеть Зафалей под видом Джессики. Пока никто не видел, он практиковался в подражании ей, и к утру с той же драматичностью забился в угол камеры, дожидаясь капеллана.

Первым, однако, в камеру заглянул вовсе не он, первым навестить девушку почему-то пришел Лирэй. И только сам Зафалей знал, каких титанических усилий ему стоило в этот момент не рассмеяться. Лирэй присел рядом с лже-Джессикой и попытался положить ей руку на плечо, но Зафалей отпрянул, опасаясь, что может быть раскрыт. Лирэй знал толк в распознавании иллюзий, а эта наспех наколдованная иллюзия не была достаточно хороша, чтобы внушить наблюдателю не только ложное виденье, но и обманчивые тактильные ощущения.

Лирэй осторожно поднял ладони вверх, давая понять, что понял нежелание узницы соприкасаться с кем-либо.

– Я знаю, что сейчас тебе очень плохо, но, веришь ли, это пройдет, – ободряюще сказал Лирэй.

Лже-Джессика не ответила, лишь одарила паладина испепеляющим взглядом, выражая свое недоверие.

Лирэй очень-очень издалека начал подводить разговор к примирению. Зафалей все это время хранил молчание, едва сдерживаясь, чтобы не засмеяться. Его отец проявлял столько заботы и чуткости, будто говорил с родным ребенком, не подозревая, что это действительно было так. Он говорил о том, каким лоботрясом был в юности, каким был Коури, какими все они были балбесами, но ничто не помешало им стать легендами, какие бы ошибки они не совершали в юности, выросли они в верных паладинов, которые стали надежной опорой для Селиреста, и Лирэй выражал абсолютную уверенность, что Джессика тоже пройдет этот путь.

Завершил он свою речь рассказом о том, как Джессвел убедил его, переступив через собственную гордость, все-таки прийти к покаянию.

– Он тогда был без ума от Солигоста, и мы все переживали, что он переметнется на его сторону, Сол тогда все еще таскался со своим братом и доставлял проблемы королевству. Я подумал, что смогу своим раскаяньем подтолкнуть Джесси к тому, чтобы он поработал над переводом Солигоста на нашу сторону. О себе я не думал тогда, я просто решил, что это могло бы дать Джесси надежду, спасти своего кумира от казни. Я это сделал ради него. Не ради Сельи, не ради себя, понимаешь? От ваших с Коури распрей страдают окружающие люди, иногда гордость не стоит того, чтобы заставлять всех вокруг мучиться. Помирись с ним, пожалуйста. Сделай это ради друзей и близких, не ради себя, не ради отца, ты понимаешь?

Зафалей долго отмалчивался, размышляя, какой ответ будет больше похож на искренний ответ Джессики. Насколько он ее знал, она бы не повелась на сентиментальную речь Лирэя, человеком она была приземленным, моральные подвиги ее не интересовали, она грызлась со своим отцом за куда более ощутимые вещи, за уважение, за авторитет, она видела в капеллане прямую угрозу своей личной репутации, а следовательно, карьере и положению в обществе.

– И не подумаю, – ответила лже-Джессика в ответ на очередную просьбу раскаяться перед отцом. – Моя гордость – не пустое место, мне надоело, что все по ней топчутся! Если и должен кто-то извиниться, то это он, а не я!

Лирэй расстроенно вздохнул. Как же ему это было знакомо!

– Что ж, я пытался, – сказал он, вновь чуть не заставив Зафалея прыснуть.

– Ты презираешь меня? – спросил Зафалей, повторяя вопрос Джессики, который слышал так часто.

– Нет, – ответил Лирэй. – Я правда считаю, что Коури сам виноват в том, что этот конфликт зашел так далеко. Но, видит Селья, убедить тебя принести извинения проще, чем заставить сделать это его. Кто бы мог подумать, что из него вырастет такая несгибаемая скала. Признаться честно, мне кажется, он умудрился взять худшее и от своих холодных родителей, и от своего сурового наставника. Но капеллан из него вышел блестящий, этого не отнять.

Зафалей позволил себе усмешку.

– Иди по своим делам, это не твоя головная боль, – сказал он.

– Ошибаешься, это головная боль для всех нас. Ты часть ордена, что бы там ни говорил Коури.

Зафалей жалел, что последние слова не услышала сама Джессика, но взял их на заметку, если потребуется когда-нибудь сказать их ей лично. Но сейчас он продолжил изображать из себя бедовую паладиншу.

– Тебе здесь больше нечего делать, – сказал он, продолжая упрямиться.

Лирэй кивнул, выражая досаду, после чего поднялся и пошел на выход. Зафалей снова остался один. Для него было довольно мучительно сидеть без дела. Ни поколдовать, ни почитать, ни поболтать, ни почаевничать. Он смог определиться с тем, сколько сейчас времени лишь, когда ему принесли обед. Ему пришлось поразмыслить над тем, согласится ли Джессика есть в ее состоянии или предпочтет начать голодовку. Пришлось от еды отказаться, она ведь, как раскричалась Джессика, казенная.

Глава 13

Зафалей пожалел о том, что не поел в тот день, он напрасно морил себя голодом. Коури он так и не дождался ни в первый день своего заточения, ни в следующий. Он не ожидал такого поворота событий, даже зная суровость Коури, маг не смел предположить, что тот на полном серьезе бросит свою дочь в темницу и оставит ее без внимания. Он бы еще мог понять домашний арест, но тюрьма?

Проблема была еще и в том, что мага-ренегата скорее всего уже потеряла инквизиция и сейчас наверняка переворачивала в Фату-Грихе каждый камень, пытаясь его найти. Зафалей сидел в темнице уже третий день и никак не мог решить, стоит ли ему сознаться в своей шалости, рискуя оказаться изгнанным из королевства без права на возвращение или же продолжить играть свою роль, дожидаясь Коури, и отложить вопрос с инквизицией на потом.

Когда пошел пятый день заточения Зафалей окончательно убедился в том, что Коури всерьез собрался держать Джессику в темнице до окончания крестового похода. Этот момент маг не просчитал.

Капеллан был не на шутку взбешен последней выходкой дочери. Никакие уговоры не действовали на него. После того, как он узнал, что Лирэй навещал Джессику, он запретил впускать к ней кого бы то ни было, кроме слуг, приносящих еду и поддерживающих чистоту. Друзья Коури хватались за голову, понимая, что непримиримый капеллан готовит подарочек в виде очередного обиженного клятвопреступника. И Хьола, и Лирэй, и Сотромиль, с которым Коури успел повидаться за эти дни, уговаривали друга смягчиться и если не простить паладиншу, теперь уже бывшую, то хотя бы выпустить ее из темницы.

Хьола пыталась прибегнуть к своему недюжинному авторитету, чтобы вытащить Джессику, но Коури и на мессию нашел управу, пригрозив напомнить епископу, королю и главам орденов, о сомнительном прошлом Хьолы. Тут уже пошла трещина и в отношениях между Коури и Хьолой, которой совершенно не понравилось, что капеллан Фату-Гриха разбрасывается столь громкими угрозами.

Меж тем Брашитай потеряла своего брата и целыми днями в компании инквизиторов искала его, опасаясь, что излишне фанатичный линчеватель все-таки добрался до мага-ренегата. Подозрения полетели в сторону его злобного конвоира, а тот, что поспокойнее, наблюдал весь этот бедлам и размышлял над тем, как он умудрился во все это ввязаться.

Когда в Фату-Грих прибыл Солигост, в рядах паладинов и инквизиторов царил кромешный хаос, все кидались друг в друга обвинениями, перессорились, а крестовый поход откладывался на неопределенный срок.

Слово Солигоста имело немалый вес, и как только стало известно о его прибытии, все бросились наперегонки его встречать, стремясь рассказать свою версию происходящего первым. В итоге у ворот в тот день собрались Коури, Хьола, Лирэй, представитель инквизиции и Брашитай.

Солигост сразу ощутил напряжение, повисшее в воздухе, но в самую первую очередь ему нужно было отметиться у инквизиции о прибытии и сдать одержимый фламберг. После этого каждый стал просить его переговорить наедине, но собравшиеся не могли поделить очередь. Брашитай, чьи поиски брата казались всем почему-то несущественным делом, и вовсе попросили не тратить ничье время, и та надувшись ушла искать его самостоятельно.

Лирэй в итоге тоже был вынужден предоставить Коури и Хьоле решать между собой кого Солигост выслушает первым, потому что обидевшаяся дочь в довесок к исчезнувшему сыну ему была совершенно ни к чему, и паладин присоединился к поискам Зафалея, который, по его мнению, опять где-то куралесил в самый неподходящий момент.

Солигост закатывал глаза, слушая обрывки информации, которые всплывали в споре между Коури и Хьолой и тоскливо смотрел вслед удаляющимся Давильнисам.

– У нас крестовый поход или игра в дочки-матери? – возмутился он, не понимая, как все эти скандалы связаны с предстоящей кампанией.

– Сол, скажи мне, чьих приказов ты намерен слушаться во время похода? – спросила Хьола прямо.

– Я буду слушаться чьих-то приказов? – удивился Солигост.

И Хьола, и Коури возмущенно уставились на настоятеля.

– О, ну конечно, нам же как раз не хватало еще одного бунтаря в отряде! Хьола, на кой черт ты его вообще притащила?! – разворчался Коури.

Солигсот опешил, он до сих пор помнил Коури своим учеников, готового к любым испытаниям и любым его указаниям и требованиям, а тут вдруг повзрослевший мальчик требовал от Солигоста подчинения на основании того, что капеллан в иерархии ордена был выше настоятеля монастыря, обзывал бунтарем и обвинял Хьолу в том, что она «притащила» его на бой с заклятым врагом.

– Кажется, я только что определился с тем, кого из вас считаю более обнаглевшим, – с укором сказал Солигост, с прищуром глядя на Коури.

– Взаимно, – возмутился капеллан упреку младшего по званию.

– Только не это! – вздохнула Хьола, увидев, как учитель и ученик посмотрели друг на друга, едва не пуская во все стороны искры.

– Давайте найдем, где присесть, и обсудим все с холодной головой, договорились? – примирительно сказал Солигост.

Они собрались в поместье Кримарифов. Грустная Гвиджия налила им всем чаю и тоже села за общий стол.

– Что вас всех так рассорило? – спросил Солигост, сделав первый глоток чая.

– Джессика, – со вздохом пояснила Гвиджия, и Коури, и Хьола уже слышать это имя не могли.

Солигост напрягся. «Я знал», – было написано на его лице. Коури и Хьола принялись наперебой посвящать Солигоста в детали ситуации, Солигост молча слушал, выражая довольно вялый интерес. Он видел, что эти двое грызутся скорее за влияние, чем за судьбу его ученицы.

– А как ее заточение связано с тем, что крестовый поход до сих пор не собран? – спросил Солигост, послушав их десять минут.

– Я отказываюсь давать свое одобрение на выдвижение, пока Джессика находится в заточении, – возмутилась Хьола.

– Кто ты такая, чтобы разбрасываться тут своими одобрениями? – возмутился Коури.

Солигост усмехнулся неведению Коури, но разве ж можно было осуждать его за то, что он не смыслил в секретных делах происходивших, когда он был еще подростком?

– Коури, мне жаль, если тебя это заденет, но авторитет далеко не всегда связан со званием, – произнес Солигост. – Если Хьола захочет завтра поменять все руководство ордена, это требование будет исполнено на самом высоком уровне, если ты понимаешь, о чем я. И она до сих пор не разжаловала тебя исключительно потому, что ты действительно отличный капеллан. Но есть вещи, которых ты не знаешь, и придется с этим смириться. А я как не был частью вашей церковной братии, так и не стану, вот именно поэтому, – Солигост обвел рукой их беснующееся собрание. – Я здесь, чтобы покончить с Ондру. И это самая приоритетная задача, которая сейчас перед нами стоит. Хьола, я прошу тебя, начинай сборы, мы теряем время. По поводу Джессики я бы хотел поговорить с Коури с глазу на глаз, все-таки они оба мои ученики.

Хьола побоялась спугнуть хрупкое равновесие, которое Солигост принес за стол переговоров, и покинула комнату, не сказав ни слова. Гвиджия глянула на мужа, пытаясь понять может ли она остаться, но тот кивнул на дверь в знак того, что хотел бы остаться с наставником наедине. Жена была не очень этим довольна, но все же последовала за Хьолой.

Солигост выглядел моложе Коури и был младше по званию, капеллану оказалось трудно свыкнуться с мыслью, что перед ним человек, в руках которого во сто крат больше власти, чем у него. Коури не страдал манией величия, он так привык все тянуть на себе, что любое вмешательство со стороны виделось катастрофой. Никто не знал лучше него, как поступить, стоит доверить другому, и все полетит к чертям. Хьолу же он и вовсе помнил, как сомнительную сепаратистку, которая пропадала где-то тридцать лет и тут вылезла, как черт из табакерки, и стала диктовать свои условия, а Коури даже не был уверен в том, верна ли она Селиресту.

– Это работа капелланом наложила такой отпечаток? – начал диалог Солигост.

Коури не ответил.

– Ты осознаешь, как мелочны твои претензии на фоне масштабов происходящего? Дети не идеальны. Скажи спасибо, что дочь не зарезала тебя во сне, а могла бы. Помиритесь уже наконец. Избавь меня от необходимости в будущем гоняться за головой твоей спятившей дочери, прошу тебя! – Солигост говорил «прошу», но Коури слышал в его тоне жесткое требование.

– Она посидит взаперти, успокоится, и я выпущу ее, когда все закончится…

– А потом прикончит тебя, – перебил его Солигост.

– Сол, а что ты предлагаешь? Смотреть, как она бросается в суицидальную атаку, о которой ее никто не просил?

– Может быть. В этом мире есть много вещей, которые не поддаются нашему контролю. Смирись. Смирись с тем, что дети смертны. И их отцы – тоже.

В устах Солигоста эти слова звучали вполне однозначно. Коури раздумывал над тем, чего он боится больше – потерять дочь в крестовом походе или позже быть убитым ею. Сам он в крестовом походе не участвовал, слишком много было дел в Фату-Грихе, его смерть стала бы для города слишком большим ударом.

– Возможно, она уже успокоилась, – высказал надежды Коури. – Может быть, она долетит с нами до болота, да и угомонится на этом? А может, вообще обидится с концами и улетит куда-нибудь на запад, и мы с ней больше никогда не пересечемся.

– Или она окончательно спятит пока дожидается вашего возвращения в тюрьме, – добавил Солигост вариант, к которому они сейчас были ближе всего. – Чья жизнь ценнее: твоя или ее? Решайте, капеллан, выбор за вами.

С этими словами Солигост пошел на выход. Гвиджия, стоявшая неподалеку от двери, присмотрелась к его лицу, пытаясь понять, что паладины решили, но настоятель был непроницаем, а вот Коури – мрачен и раздражен, значит наставник сказал ему что-то, чего он не хотел слышать. Гвиджия предложила Коури вина, но тот отказался.

– Ладно, пойду вытаскивать несносную девчонку из темницы, – проворчал он.

Гвиджия хоть и не питала глубокой привязанности к своим дочерям все равно испытала облегчение. Все-таки она тоже осознавала, что ненависть, которая проросла в сердце одной из них, могла плохо закончиться для всей семьи.

Зафалей был уже близок к тому, чтобы сдаться. Он уже на стены лез от скуки и сходил с ума от тревоги. Он понятия не имел, что происходит по ту сторону решетки. Может, крестовый поход уже начался, и он сидит зря?

Когда в темницу пришел Коури, Зафалей обомлел, он уже и забыл, что собирался ему сказать, все его мысли были только том, как выбраться отсюда поскорее. Впрочем, выражение лица оказалось подходящим.

– Выпусти меня, сволочь! – вскричала лже-Джессика при виде отца.

– Да, я здесь для этого, – неожиданно для Зафалея сказал Коури.

– Сам решил или надоумил кто? – съязвил иллюзионист.

– Сол похлопотал за тебя, – признался Коури.

Зафалей встрепенулся при упоминании Солигоста, он сразу же принялся мысленно прикидывать, что такого настоятель Афелеша мог сказать, что сподвигло Коури сдать позиции.

– Что он сказал? – спросил Зафалей, сочтя, что Джессике это тоже могло бы быть интересно.

– Сказал, что ты прирежешь меня во сне, если я этого не сделаю, – ответил капеллан.

Лже-Джессика рассмеялась недобрым смехом, будто маньяк довольный тем, что его планы раскрыли. Коури помрачнел.

– А ты все еще хочешь отправиться в крестовый поход? – спросил он.

– Я еще подумаю, – уклончиво ответил Зафалей, он не знал истинных намерений Джессики. – Для начала я хочу выбраться отсюда!

Коури кивнул и выпроводил дочь из камеры. Постовые получили приказ об освобождении и сняли с лже-Джессики антимагический ошейник. Зафалей страшно волновался, боясь оказаться пойманным, но пока все было в порядке, никто даже не думал про Зафалея в этот момент, не предполагал подлога ни капеллан, ни постовые. Они не были настороже, и это спасло Зафалея. Хотя даже самой вялой проверки на чары хватило бы, чтобы понять, что ошейник не наделен магией.

Сделав вид, что не хочет больше ни единой лишней минуты проводить в компании отца, лже-Джессика поспешила сдать тюремную одежду и переодеться в городскую, после чего не попрощавшись покинула храм.

Зафалей нашел безлюдный закуток в переулках города и с облегчением снял с себя все чары. Ему потребовалось минут десять на то, чтобы прийти в себя, унять дрожь и осознать, что он свободен. Он понимал, что его уже все обыскались, так что до условленного со своим конвоиром места встречи шел, прикинувшись инквизитором.

Конвоир отвел настоящую Джессику вовсе не в инквизиторскую тюрьму, как сказал ей, чтобы избежать непредвиденных ситуаций, а в тайник контрабандистов, которые были у инквизиции на коротком поводке. Те дни, что Зафалей провел в темнице, Джессика отсиживалась в тесной каморке, где условия были ненамного лучше, чем в тюрьме, но здесь ее жизнью не распоряжался ненавистный отец.

Джессика прятала лицо за шарфом и капюшоном, покидала свою комнату лишь с целью прикупить еды или справить нужду, периодически ее навещал подписавшийся на авантюру инквизитор. Джессику он уже посвятил в их с Зафалеем план, но никто не ожидал, что все настолько затянется.

Когда Зафалей разыскал в потайном кабаке нужную комнату и снял с себя маскировку, Джессика от души обняла его, словно тот вернулся из вражеского плена.

– Почему так долго? – поразилась она, закончив с сентиментальной частью.

Зафалей отправил к знакомому инквизитору посыльного, а пока попросил дать им с Джессикой выпивки в долг. Конвоир предупреждал о том, что Зафалей должен рано или поздно появиться, так что хозяин не удивился и не отказал ему в просьбе.

Хоть с алкоголем им теперь следовало обращаться крайне осторожно, сейчас они весьма в нем нуждались.

– Ох, ну и приключение! Я чуть не вляпался по самые уши, – сказал Зафалей, когда первая порция спиртного чуть уняла его волнение.

Он предложил подождать их благодетеля, которому тоже было интересно, что пошло не так, а пока расспрашивал Джессику, как она поживала все это время. Девушка уже остыла и выглядела на удивление хладнокровной. Она с тревогой осматривала Зафалея, будто опасаясь найти на нем следы пыток. Оказалось непривычно видеть мага не в его черной мантии, а в обыденной одежде, которая была рассчитана на Джессику, на худосочном маге она болталась мешком. Свои черные одеяния Зафалей отдал инквизитору вечером перед вызволением Джессики из темницы.

– Я надеялся, прикинувшись тобой, помириться с Коури, может быть извиниться от твоего лица, думал, что он со дня на день заглянет в темницу, чтобы переговорить с тобой, но в итоге этот план ни к чему не привел, это было очень опасно и глупо, – проворчал он.

– О, поверь, это не было бессмысленно, – поспешила утешить его Джессика. – Если бы я осталась там, я бы с ума сошла. Это было так унизительно!

Они дождались инквизитора и уже в его присутствии Зафалей подробно объяснил, почему сорвался его, казалось бы, идеальный замысел. Основная загвоздка заключалась в том, что Коури и не планировал говорить с дочерью, пока та была под арестом. Джессику эта новость задела, но она отнеслась к ней стоически.

– Я не хочу больше его видеть, слышать и знать. Все, больше никаких разговоров, никаких попыток помириться, ничего! Хватит с меня! – заключила Джессика.

– Думаю, это хорошая идея, – согласился Зафалей. – А что будешь делать с крестовым походом? Он уже вот-вот начнется.

Джессика призадумалась.

– А ты пойдешь? – спросила она, ей виделось, что без помощи мага холода будет трудновато.

Тут уже вмешался инквизитор.

– Официально он не может участвовать в походе. Мне кое-как удалось добиться, чтобы его не объявили беглым ренегатом, рассказал слезливую басню о том, что он по доброте душевной преступил устав, чтобы помочь умоляющему его горожанину, а я это позволил. Получил по шапке, конечно, но дело обошлось лишь тем, что в Фату-Грихе ты теперь персона нон-грата. Как отсидитесь и отдохнете, рекомендую незамедлительно покинуть город, стражу на воротах я предупредил, что вас надо вышвырнуть отсюда восвояси. Ну, а там уже можете присоединиться к походу или просто катиться на все четыре стороны.

– С меня должок, – пообещал Зафалей. – Ну, раз так, то я присоединюсь к походу, иначе они там застрянут надолго, вычищая все и откачивая кислоту.

– Думаю, я тогда тоже пойду, – сказала Джессика.

– А, подожди, то есть, чтобы ты отказалась от этой идеи, мне нужно не идти? – уточнил Зафалей.

Джессика посмотрела на мага с укором.

– А я только начала тебя уважать, – проворчала она.

– Нет, серьезно, почему тебе так хочется в это ввязаться? – спросил Зафалей.

– Мне надоело быть ничтожеством, – горько сказала Джессика. – Я готова ввязаться в любое предприятие, если там будет возможность проявить себя, и меня бесит, что мне все вокруг запрещают! Я паладин или нет?!… Ах да, уже нет.

Зафалей поспешил подлить ей спиртного. Девушка залпом выпила и сморщилась, то ли справляясь с огнем разлившимся по горлу, то ли пытаясь подавить непрошенные слезы.

– Ладно, черт с тобой! Иди! Я к тебе в няньки не нанимался, – немного грустно сказал Зафалей.

– Ты-то чего так распереживался? Мы и полгода не знакомы, – спросила Джессика.

– Просто обидно будет, если ты умрешь в походе. Тебе рановато, ты так не считаешь? Я расстроюсь… наверно, вернусь в Катакомбы, Вингрис расстроится, отец расстроится. Ты напрасно думаешь, что твоя смерть никого не волнует.

– Я и не думаю, что моя смерть никого не волнует! – возмутилась Джессика. – Почему все решили, что я умру?!

– Ты же помнишь нашу предыдущую разведку, – сказал Зафалей.

– Все вернулись живыми, – возразила Джессика.

– В недра Колыбели весь отряд не поместится. Я не знаю, кого отправят сражаться непосредственно с Ондру, но пообещай мне, пожалуйста, что ты туда не полезешь, даже если тебе прикажут, – попросил Зафалей.

– Договорились, – неожиданно легко согласилась Джессика. – Я буду прикрывать тебя. Ты ведь останешься на поверхности, чтобы контролировать дыхание бойцов, верно?

– Да, – подтвердил Зафалей.

– Вот и договорились.

Такой итог беседы принес всем ее участникам облегчение. Теперь оставалось решить, где бы раздобыть Джессике новое снаряжение, ведь казенное у нее все забрали, забрали и деньги, даже на еду не оставили ни гроша. Джессика предпочла бы умереть с голоду, чем просить у родни. Зафалей пообещал решить этот вопрос за свой счет и тут, словно по его мысленному зову, в комнатушку внезапно нагрянул Лирэй с Брашитай.

Троица опешила и подскочила, решив, что их рассекретили. Но Лирэй быстро всех успокоил и усадил на прежние места.

– Ну, что затейники, кто из вас Зафалей? – шутливо спросил он, глядя на сорванцов, что поставили весь город на уши.

Зафалей в шутку указал на Джессику одновременно с тем, как она указала на него. Лирэй с прищуром посмотрел на Зафалея, в этот раз он не ошибся, кроме того, к старшему брату полезла со слезливыми объятиями сестра.

– Ты что творишь?! Я уже подумала, тебя убили! – запричитала она.

– И с какого момента ты начал этот спектакль? – поинтересовался Лирэй.

– Я сделал это не ради себя, понимаешь? – передразнил Зафалей отца.

Лирэй понял, что проникновенную речь высказал не тому человеку, и почувствовал досаду и неловкость, но все же они от души над этим посмеялись. Джессика поняла, что завидует этой семье: в ней отношения были такими теплыми! В семье Кримарифов никогда не ощущалось такого единства и взаимопонимания.

– А ты как нас нашел? – спросил Зафалей. – Кто-то проболтался?

– Брашитай смогла тебя вычислить, – ответил Лирэй. – Я не сразу понял, почему она ощущает твое присутствие в темнице храма, но чуть поворочав мозгами и припомнив, что ты за человек, я догадался, в чем дело. Ну а потом мы выследили тебя уже здесь.

– А ты хорошая ищейка, да? – спросил инквизитор у Брашитай.

– Я на красные балахоны работать не буду, – сразу же отрезала волшебница, показав конвоиру язык.

– Браш! – одернул ее Лирэй.

– А ты идешь в поход? – спросил Зафалей отца.

– Да, меня назначили не спрашивая, как и Сотромиля. Солигоста тоже в принудительном порядке подписали на это дело, хотя он вроде бы и не нуждался в персональном приглашении, ведь речь о расправе над Ондру. Хьола стала очень жесткой, не удивительно, что они с Коури столкнулись лбами – одного поля две ягодки.

– Ты не можешь отказаться? – удивился Зафалей, явно переживая за отца.

– Нет, не могу. Это боевой призыв, как на войну.

Зафалей нахмурился. Не было никаких сомнений в том, что древний паладин вместе со своими сверстниками будет на острие атаки, Зафалея это беспокоило.

– Не переживай. Это надо сделать, – сказал Лирэй, словно прочитав его мысли.

– Это может сделать кто-нибудь другой, – недовольно проворчала Брашитай, которая тоже не горела желанием осиротеть. – Подумай о маме! – сказала она, все знали, что Крио не переживет смерти мужа.

– Да, почему все решили, что он умрет?! – повторила свой вопрос Джессика в отношении Лирэя.

– Вероятность этого весьма высока, – сухо заметил инквизитор.

– Мне не очень-то нравится, что Хьола вот так легко отправляет в мясорубку самых ценных членов ордена, – заметил Зафалей. – Это… странно. Она точно на нашей стороне?

– Точно, можешь не сомневаться, – заверил его Лирэй. – Я думаю, в этом походе выяснится многое. Кто кому друг, кто кому враг, кто не растерял прежней сноровки, а кто обленился. Эй, Джесс, не хочешь потренироваться? – неожиданно предложил Лирэй. – Там Сотромиль прозябает один, его лишь Брашитай развлекает временами, составь ему компанию, пока мы ждет отправления, – попросил он.

Джессика согласилась. Это было разумное времяпровождение в преддверии похода. В момент разговора всплыл тот нюанс, что она буквально осталась без всего.

Это немного осложняло дело, пришлось сразу же договариваться с контрабандистами о том, чтобы они раздобыли Джессике подходящий доспех. Еще пару дней пришлось провести в логове в ожидании, когда контрабандисты подберут нужный комплект. Лирэй и Брашитай на этом этапе их оставили, прекратил слежку за ними и их конвоир. Два дня Джессика и Зафалей ютились в своем невзрачном убежище посильно развлекая друг друга разговором или выпивкой, присматривая при этом друг за другом, чтобы не напиться слишком сильно.

Джессику совсем не смущало ночевать с ним в одной комнате. По ее мнению, было глупо стесняться опытного некроманта. Уж чего он там не видел в женских телесах? Да и сама она после всего пережитого относилась к естеству без лишнего ажиотажа, ее уже успели обсудить со всех возможных сторон и ракурсов, дальше позориться просто некуда.

Сразу после освобождения Зафалей спал еще хуже, чем обычно. Его мучили кошмары, сколько бы успокаивающего чая он ни выпил. К перечню до боли знакомых сюжетов добавился тот, в котором Зафалей оказывается позабыт в темнице храма. Когда Джессика застала его за попытками успокоить нервы после очередного панического пробуждения, она поблагодарила его за то, что тот принял это испытание на себя, она бы с ним вряд ли справилась и, возможно, самые жуткие опасения Солигоста воплотились бы в жизнь.

Когда Джессике подобрали комплект доспехов и прочее снаряжение, они вдвоем с Зафалеем разыскали за городом убежище Сотромиля. С тех пор Зафалею стало чуть легче дышать, потому что сестра была согласна беречь его сон по ночам. Маг стал лучше высыпаться и лучше колдовать, как раз то, что нужно перед важной битвой.

Джессика же тренировалась с Сотромилем. Оказалось очень странно биться против разумного скелета, такого опыта у нее еще не имелось. Сотромиль притащил с собой из Тундры сияющий стеклянный молот, но он сказал, что в условиях тренировки его нельзя использовать, так как он обладает слишком большой разрушительной силой и гремит так, что могут услышать, наверное, даже в Ятриче. Со слов Сотромиля, некий друг из Тундры отдал ему это оружие, потому что замучился глохнуть каждый раз при разбивании молота. Зафалей наколдовал паладину ледяное оружие и щит.

Необычная четверка тренировалась в поединках и групповых сражениях обращаться и с оружием, и противостоять магии. Отряд Хьолы досконально изучал данные, собранные со всех проведенных разведок: яды и чары врагов, опасности тварей и растений, что обитали в Болоте Опять. Жрецы заготавливали тонны снадобий, которыми предварительно отпаивали участников похода, чтобы они не слегли в первые же минуты от неукротимой диареи.

Больше всего в походе полагались не столько на бойцов, сколько на жрецов, так как именно опасность окружения создавала основную массу проблем. Считалось, что в самом логове врага, перед лицом враждебного бога будет опаснее всего находиться. Зафалей сильно переживал за отца, который направлялся именно туда вместе с Сотромилем, Солигостом и Хьолой. С Солигостом еще был Несвобода, но все равно малочисленность главного карательного отряда пугала.

Зафалей и Брашитай много ворчали по этому поводу, считая, что Хьола разбазаривает ценные кадры, особенно это выглядело странно на фоне того, что Лирэй был ключевой дипломатической фигурой, связывающей Селирест с Тундрой. А Сотромиль, пожалуй, единственный, кто мог его заменить, тоже должен был сражаться в Колыбели Цветения. Однако, в городе никто из них так и не решился показаться, чтобы высказать свое недовольство зачинщице похода.

Когда сборы завершились и на центральном проспекте Фату-Гриха выстроилась колонна из магов, жрецов и паладинов, готовых покончить с ненавистным богом плесени и лепры, казалось, что наступил праздник. Величественные рыцари в сияющих доспехах на волшебных скакунах, самоотверженные жрецы в боевых облачениях, чуть более облегченных, чем у паладинов, но все еще внушительных, могущественные маги в военных робах и мундирах. Вместе с основным контингентом в Болото Опять выдвигался десяток инквизиторов, им нужно было следить за ходом боя, документировать, отслеживать возможных перебежчиков, а также по возможности пресекать припадки безумия, одержимости или элементарные нервные срывы, возвращать струсивших бойцов в бой.

В общей сложности собралось человек восемьдесят. Далеко не самый большой крестовый поход на памяти королевства, но и не самый маленький, чаще всего полусотни человек хватало для решения точечных боевых задач, увеличение численности утяжеляло снабжение, но не повышало эффективность. Но в этот поход набилось очень много добровольцев, которых Хьоле не удалось отвадить. В итоге она согласилась их принять при условия полного осознания рисков и полного самообеспечения.

В кислотной топи, в логове бога плесени держать при себе большие запасы было весьма недальновидно, так что брали только самое необходимое и только с расчетом на путь до Колыбели, обратно планировали добираться налегке. Карантинную зону организовать требовалось заранее, в ней и планировалось оставить большую часть провианта и медикаментов.

Карантинный отряд неспешно шел позади боевой колонны, в ней были жрецы, лекари, добровольцы, их тоже насчитывалось несколько десятков. А в городе оставалась комиссия по обеспечению, за которую отвечал капеллан. Коури и Хьола провели блестящую организаторскую работу. Оставалось надеяться, что планы не сорвутся из-за непредвиденных мелочей.

Эти двое еще долго стояли и обсуждали детали, наблюдая за тем, как горожане с восторгом и восхищением смотрят на своих героев. Менестрели пели восхваляющие песни, родители просили героев сказать пару воодушевляющих слов их детям, стояла чудесная погода по-осеннему свежая, но еще не слишком холодная, атмосферой праздника и героизма был наполнен воздух и каждое бьющееся сердце.

Глава 14

Последние слова прощания, наконец, прозвучали. Всадники тронулись в путь медленно и осторожно. Коури смотрел вслед удаляющимся друзьям и соратникам, он не мог найти себе места от беспокойства. Хотелось пойти вместе с ними. Капеллану казалось, что без него не справятся, трудно было смириться с тем, что задачи, возложенные на него, требовали оставаться в городе. Боязно ему было и за свою взбалмошную дочь. Он знал, что девушка намерена поехать вместе с остальными, но присоединится к отряду позже за городом, так как ее сопровождали двое магов-ренегатов и нежить. Коури оставалось только молиться, чтобы Джессика вернулась из похода живой, хоть надежды на это и казались Коури призрачными.

За пределами города строй стал чуть более свободным. Можно было не бояться затоптать, окружавших колонну, восторженных горожан, подбить чью-то телегу или напугать лошадей. Участники похода периодически курсировали вдоль колонны, чтобы перекинуться парой слов с товарищами или уточнить нюансы у предводителей похода. Ими считались Хьола и Лирэй, они, как самые старшие и надежные отвечали за младших коллег. Значительные потери ударят и по их репутации, и по их совести. Поэтому они не хотели этого допустить.

Когда из пышных зарослей кустарника выехало четверо союзников, которых горожанам показывать было нежелательно, никто не удивился. Участников похода предупредили о необычных соратниках. Сотромиль ехал на сияющем светом Сельи коне, а позади него сидела босая, лохматая волшебница в потасканном пестром платье, еще одна всадница была большинству присутствующих уже знакома – Джессика, она делила волшебного скакуна с магом, которого не так давно искали всем городом.

Больше всего вопросов вызывал Сотромиль, люди глазели на него, кто посмелее – задавал вопросы. Он держался достойно, охотно отвечал и демонстрировал полную готовность биться с врагами Селиреста насмерть, если так можно сказать о живом скелете.

Его спутница под строгим взглядом отца помалкивала и лишь шаловливо улыбалась интересующимся ее личностью. О том, что присутствующие маги-ренегаты и Лирэй – родственники, не составляло труда догадаться: о Давильнисах шептались давно, их репутация вызывала слишком много сомнений. Участие Зафалея и Брашитай в походе было оговорено с условием, что сразу после него они уберутся из королевства прочь.

Джессика, к своему удивлению, встретила среди добровольцев пару сослуживиц из Афелеша. Те удивились, увидев Джессику в типовых доспехах, какие можно было заказать у любого не шибко мастеровитого кузнеца, не имелось при Джессике ни плаща, ни эмблемы, а щит был тоже обычным, без церковной символики.

Паладинши обсудили ее изгнание из ордена и дрязги с отцом, осуждения Джессика в свой адрес не ощутила, за что была весьма благодарна старым знакомым. Ученицы Солигоста сразу же воспылали желанием поучаствовать в походе, когда узнали, что их настоятель лично принимал участие в битве.

Солигост выражал сдержанное недовольство тем, что молодые паладинши рвались за ним и в огонь, и в воду, хоть и не были готовы к предприятиям столь опасным. Он уже смирился с той спецификой, которую привносила в обучение в Афелеше его личность. Паладинши были предупреждены обо всех рисках.

Среди множества послушниц, склонных к фанатичному служению легендарному наставнику, Джессика оказалась одной из немногих, кто не страдал этим пороком, кроме нее были еще лишь единицы тех, кто отправился в Афелеш, не прижившись в других монастырях, но подавляющее большинство добровольцев стучались в монастырь именно из-за того, что считали Солигоста едва ли не мессией, единственно искренне преданным Селье паладином и самым мудрым рыцарем Селиреста. Солигосту оставалось лишь закатывать глаза от раздражения и из года в год выбивать из своих учеников одну и ту же дурь.

Ученицы из Афелеша обсуждали те далекие дни со смехом, хотя в моменте им было совсем не до веселья. Не редко случались ситуации, когда послушницам всерьез казалось, что Солигост их вот-вот убьет. Его испытания зачастую были не испытаниями выносливости или силы, хотя и этого он требовал от учеников с лихвой, но самым ценным в его уроках оказывались те моральные выборы, которые приходилось принимать, и пройдя через них они постепенно справлялись со своими помешательством и фанатизмом. Хотя для некоторых такие испытания, наоборот, становились точкой невозврата, когда изощренность наставника окончательно убеждала в его неземной мудрости и едва ли не божественной природе. Таких Солигост обычно забраковывал.

Зафалей, сидя за спиной Джессики, с интересом слушал разговоры девушек о былых годах, о том, как они ошибались, как получали выговоры и наказания, как психовали и плакали, как калечились, травились и тонули. Магу оставалось только покачивать головой от изумления и радоваться, что Давильнисы отказались восстанавливаться в статусе клятвенного рода.

Особенно горячо паладинши обсуждали испытание, в ходе которого Солигост стравливал послушников друг с другом. Это случалось нередко и по разным поводам, но когда они столкнулись с таким впервые, испытали шок.

Одной из присутствующих рыцарш довелось стать первой, кому Солигост сказал:

– Только одна из вас выйдет из этой комнаты, – две запертые в зале испытаний ученицы сначала не поверили. – Бейтесь насмерть. Это горькая пилюля, которую необходимо принять. За жизнь вам придется перебить немало людей, в том числе в этот список могут попасть ваши друзья, родственники, любимые и просто люди, достойные вашего сочувствия, но смерть зачастую лучшее решение. Научитесь этому сейчас, чтобы не промедлить в самый ответственный момент, – пояснил он.

Звучало в равной степени безумно и убедительно. Чтобы послушницы не медлили, Солигост пригрозил, что забракует обеих, если те откажутся сражаться друг с другом.

Сейчас паладинши дивились тому, что были достаточно сумасшедшими, чтобы повиноваться этому приказу. Они действительно сцепились насмерть, и каждая из них считала, что именно она достойна того, чтобы пройти испытание своего обожаемого наставника.

Именно победительница в том спарринге сейчас рассказывала эту историю и делилась впечатлениями. Пока они еще находились в монастыре, они не любили это обсуждать, раны были свежи, но сейчас, оправившись после всех потрясений, можно было от души выговориться, окружавшие паладины тоже навострили уши, любопытствуя, что там в Афелеше творится.

Когда эта паладинша не погнушалась убить сослуживицу ради возможности остаться в Афелеше, Солигост заявил ей, что она провалила испытание, быстро вылечил ее соперницу и напал уже на нее. Будучи в глубочайшем шоке от такого поворота событий, девушка даже не смогла никак сопротивляться и быстро отправилась в нокаут вслед за недавней противницей.

Дальше продолжила вторая паладинша. Она рассказала, что Солигост парами запускал учеников в зал и проделывал эту процедуру несколько раз, пока бессознательных тушек на арене не насчитывалось с десяток.

Вторая рассказчица чуть не убила своего друга в ходе этого испытания и потом очень долго мучалась от чувства вины за это, благо, удалось помириться позже. Она довольно рано очнулась после лечения, но притворялась, чтобы не привлекать к себе внимание разбушевавшегося наставника. Когда трупов поприбавилось, учеников на арену стали заводить по одному. Одной из послушниц Солигост сказал со всем возможным пафосом, что она порочна, как и остальные, а потому должна умереть здесь и сейчас, и та покорно собралась принять свою участь. Солигост поступил с ней так же, как и с остальными: подвел к предсмертному состоянию и оставил лежать.

Паладинша со смехом описывала лицо Солигоста, когда тот укладывал эту послушную ученицу рядом с остальными, наставник был весьма раздосадован безумием учениц и ворчал, что возиться с их помешательством весьма времязатратно. В тот момент она поняла, что все это притворство и успокоилась, но не перестала притворяться и лежала смирно, наблюдая за происходящим уже из любопытства.

Помнила она и то, как на арену запустили Джессику. Она вошла последней и увидела горы трупов прочих учеников. На нее Солигост напал, не сказав ни слова. Бежать было некуда, единственная каменная дверь была заперта наглухо, оставалось только принять бой. Джессика долго бегала и увиливала, пыталась вразумить сбрендившего наставника, напоминала об их дружбе с Коури, предлагала позвать жрецов, чтобы те вправили настоятелю мозги, но ничего не вышло, и она была повержена так же, как и остальные.

Когда все ученики оказались сваленными на арене, Солигост сел за столом рядом с арсеналом и стал терпеливо дожидаться пробуждения избитых послушников. Один за другим они приходили в себя и с глубокой горечью и досадой осознавали, что их всех надули, а они вели себя как полные идиоты. В наказание они несколько часов выслушивали нравоучения от Солигоста, а он умел превратить сей процесс в настоящую пытку.

– Так... Хоть кто-то прошел испытание? – осмелился спросить кто-то не шибко умный, когда наставник сказал все, что хотел.

– Нет, – уверенно ответил Солигост. – Честно говоря, вы мне все одинаково не нравитесь. Я бы предпочел перерезать вас всех и избавить мир от ошибок, которые вы неминуемо совершите. Но буду снисходителен, ошибки неизбежны в любом случае, даже лучшие из лучших от них не застрахованы, и я настоятельно требую, чтобы вы приняли этот факт во внимание и запомнили на всю жизнь. Каждая из вас провалила испытание по двум причинам. Вы либо ставите мою персону превыше всего и оступаетесь в попытке выслужиться, либо ставите превыше всего свои личные амбиции. И я даже не знаю, что хуже.

Джессика тогда не поняла, почему Солигост счел, что она провалила задание, ведь она, судя по всему, делала именно то, чего от нее ждали – билась до последнего. Сейчас ей стало очевидно, что настоятель просто не хотел выделять ее среди прочих учениц, чтобы избежать зависти и распрей. Для Джессики то испытание было лишь спаррингом, чуть более сложным, чем обычно, и шокирующим, но не более. Наставления, которыми Солигост делился в тот день адресовались не ей, но ей все равно было полезно их послушать, чтобы иметь в виду, с какими людьми, возможно, придется иметь дело.

К болтуньям подъехал Солигост в своем мрачном доспехе и с фламбергом, закинутым на плечо, при всем желании он бы не смог подкрасться незамеченным и подслушать, уж очень выделяющейся была его фигура на фоне прочих.

– Сплетничаете? – спросил он беззлобно, когда разговоры при его приближении стихли.

– Сплетничаем, – не стали отпираться ученицы.

– Еще раз напоминаю, что от нашего плодотворного сотрудничества зависит успех всего похода. Никаких глупостей и геройств. Все помнят, что звездой представления будет Сотромиль? И это не зависит оттого, кто какой вклад сделает в общую победу, просто так надо.

– Мы поняли, Хьола нам все объяснила, – отозвались паладинши.

Солигоста удивляло, что несмотря на это, они все равно горели желанием участвовать в побоище. Они даже не будут сражаться с ним бок о бок, ведь он отправится в подземелье, а они останутся на поверхности, чтобы прикрывать магов. Настоятель все никак не мог перестать искать подвох.

– Джесс, – обратился он к, пожалуй, самой проблемной из присутствующих. – Просто не лезь на рожон, прошу тебя.

– Не переживай. Я здесь исключительно, как телохранитель Зафалея, – заверила его девушка.

Солигост присмотрелся к ней, пытаясь понять, насколько она искренне говорит, он счел, что все в порядке, Джессика угомонила чувства и теперь шла в бой с холодной головой. Но все же Солигост сомневался, будь она действительно в умственном и моральном равновесии, то вообще отказалась бы от участия.

– На пару слов, – все-таки попросил наставник.

Зафалей без лишних споров слез с лошади и дал этим двоим переговорить, а сам направился к изголовью колонны, он хотел отозвать Хьолу, ему было что ей сказать.

– Ты из-за ссоры с Коури во все это ввязалась? Только честно, – спросил Солигост, когда отошел с ученицей подальше от развешанных ушей.

– Нет, – ответила она. – Коури больше не часть моей жизни. Все, я решила. Меня это тоже достало. Не хочу его ни слышать, ни видеть, ни знать.

– Зачем тогда? Ищешь славы? Это не подходящая кампания.

– Ты пытаешься отговорить меня? – раздраженно спросила Джессика.

– Нет, я пытаюсь понять, чего от тебя ждать. Если в бою каждый будет вести себя как вздумается, ничего путного у нас не выйдет.

– Я уже сказала, я просто буду защищать Зафалея.

– Это он тебя попросил?

– Нет. Вообще-то он тоже не должен быть здесь. Ты знаешь, я тут на днях познакомилась с Вингрисом, – услышав это Солигост усмехнулся, выражая понимание тем открытиям, которые Джессика для себя ненароком сделала. – Он попросил меня вытащить Зафалея из подземелья, выгулять его, так сказать, – пояснила рыцарша.

Солигост призадумался.

– Нельзя погулять где-то в другом месте?

– Но он нужен здесь. Большая удача, что такой искусный маг оказался именно в это время в этом месте.

– Но если он умрет, то воскреснет, а ты – нет.

– Зафалей воскреснет? – удивилась Джессика.

Она, конечно, знала, что некроманты умеют перерождаться после смерти, но она так же знала, что это очень тяжелое нарушение любых законов, которые были ей известны. Было вполне очевидно, что и Зафалей тоже подсуетился на случай своей смерти, навыки и связи позволяли, но все равно видеть в уже довольно близко знакомом человеке, в друге семьи и надежном союзнике того, кто промышлял подобным, оказалось довольно тревожно. Джессика привыкла думать о Зафалее, как о хорошем человеке, но так ли это на самом деле?

– Он – некромант, – напомнил Солигост, без лишних слов укоряя Джессику за наивность, которая все еще сохранилась в ее разуме.

– Ну да, было бы глупо ожидать, что он соблюдает догматы церкви исключительно из соображений совести, – протянула она с легкой досадой.

– Сейчас речь не об этом, а о том, что ты напрасно рискуешь жизнью.

– Ну и что ж, мне теперь всю жизнь прятаться от всех возможных угроз? Паладин я или нет, но я боец! Мне так или иначе придется найти применение своим навыкам, других у меня нет. Жалования у меня теперь не будет, хочешь не хочешь, а на хлеб зарабатывать придется…

– Да брось, Коури остынет и восстановит тебя в звании, – отмахнулся Солигост.

– А я может быть не хочу восстанавливаться? – возмутилась Джессика.

– Ах, вот оно как, – отозвался наставник с понимающей улыбкой.

– Если я умру, ничего существенно не изменится. Но если я все-таки справлюсь… Я не смогу стать кем-то большим, чем дочка Коури, если буду всю жизнь прятаться за чужими спинами. Я лучше умру никем, чем буду жить никем. Понимаешь?

– Ладно, меня устраивает твой ответ. По крайней мере, я могу быть спокоен, что никто не станет саботировать атаку.

– Что ты там себе навыдумывал!? – возмущенно спросила Джессика, но потом быстро остыла и махнула рукой. – Меня утомили эти разговоры, думаю, мы во всем разобрались. Я спокойна, ты спокоен. Давай уже покончим с Ондру, это сейчас важнее всего.

Солигост удовлетворенно кивнул, услышав это. Он похлопал Джессику по спине на прощание и вернулся к изголовью колонны. Отсутствовала Хьола, она оказалась втянута в сокровенный разговор с Зафалеем. Солигост присмотрелся и выражение лица паладинши ему совершенно не понравилось. «То один, то другой! Почему с каждым надо отдельно нянчиться?!» – недовольно подумал Солигост, ожидая, что подлянку подбросил маг.

Когда Зафалей отозвал Хьолу поговорить, мало кто обратил на это внимание, вполне возможно ренегат хотел обговорить гарантии своей безопасности после того, как его помощью воспользуются в бою. Но Зафалей не сомневался в своей защищенности, по крайней мере, от ретивых церковников, гарантом его безопасности во многом выступал Лирэй. И Зафалей боялся его потерять не только, потому что искренне им дорожил из родственных чувств, а потому что его смерть поставит под удар всю семью.

Претензий к дому Давильнисов становилось все больше, подозрения и обвинения звучали все громче, если Кародеш и Фрихда могли реабилитироваться в глазах общественности, для Зафалея и Брашитай смерть Лирэя могла стать приговором.

Зафалею совершенно не нравилось, что Лирэй должен был идти в недра Колыбели Цветения в компании лишь троих человек и одного демона. Это все-таки битва с божеством, а не разборки с отребьем из Тундры.

– Откажись от этой идеи, пожалуйста. Он нужен нам в Акрефе, – сказал Зафалей, пытаясь убедить Хьолу предоставить Лирэю более безопасную позицию.

– Это не тебе решать, где Лирэй нужнее, извини, – ее тон был снисходительным, она явно не видела в Зафалее и близко равного себе.

– Хьола, – серьезно обратился к ней Зафалей. – Спустись с небес на землю, – он сделал на этой фразе отчетливый акцент, что заставило Хьолу чуть занервничать, ей было непонятно, это совпадение или ей не показалось, и Зафалей не просто так выбрал именно эти слова. – Мои родственники – не твои пешки, – закончил Зафалей, дав ей пару секунд на осознание.

– И что ты хочешь, чтобы я заменила кандидатуру Лирэя на кого-то другого, просто потому что ты попросил? – возмутилась паладинша.

– Да, – ответил Зафалей, поражая мессию своей наглостью.

– Если он останется на поверхности, то наши шансы на победу значительно уменьшатся, а потери возрастут в разы. Ты понимаешь, что твое предложение ставит под сомнение успех всего похода?

– Хьола, мне все равно, – все так же без прикрас ответил Зафалей. – Возьми кого угодно другого, но моего отца оставь в покое, он вообще не планировал участвовать во всем этом. Я бы еще понял, если бы он был добровольцем, но ты призвала его против его воли.

Хьола онемела от такой дерзости.

– Я тебя сейчас инквизиции сдам, мальчик, – пригрозила она.

Зафалей склонился к ней близко-близко и прошептал:

– Что бы ты не решила, если Лирэй умрет, не я, так Браш об этом сразу узнаем, и перекроем тебе дыхание.

Хьола опешила. Она уставилась на Зафалея с глубочайшим неверием и возмущением. Потом выражение ее лица сменилось на досадливое. Ей уже порядком надоело, что несмотря на ее вклад в выживание Селиреста, все видели в ней чужую тетку, которая пришла и начала диктовать правила. Те, кто знал и хорошо помнил ее, тоже относились к ней насторожено. Лирэй поддерживал ее ровно до тех пор, пока ее интересы на вступали в конфликт с интересами его семьи, Солигост и Коури не признавали ее авторитет.

Хьола поняла, что ей придется заново набирать верных союзников, на прежних она больше не могла полагаться. Это в некоторой степени разбивало ей сердце. Ведь она так долго мечтала о возвращении, думала ее ждут и поддерживают, и готовы встать с ней плечом к плечу, а на земле, куда призывал ее спуститься Зафалей, у всех уже давно были свои интересы, которые лишь косвенно пересекались с ее целями.

– Нельзя было сказать мне о своем недовольстве заранее? – возмутилась паладинша.

– Не делай вид, будто не знала, что Давильнисы возмутятся. Я говорю тебе об этом только сейчас, потому что ты уже не успеешь ничего предпринять. Лишняя шумиха повредит всему, так что лучше сделай, как я сказал.

– Нет, Зафалей, я не знала. Я думала, мы соратники так же, как всегда, – ответила она, выражая свое искреннее разочарование.

– Тогда к чему был принудительный призыв? Ты могла просто попросить, – ответил Зафалей.

– Это обычная процедура, используемая в крестовых походах…

– Не сочиняй. Я тебя насквозь вижу, какой бы древней ты ни была. Ты хотела напомнить всем, кто здесь власть. Это никому не нравится, Хьола. Я тебе настоятельно рекомендую выучить этот урок сейчас и больше не действовать через силу.

– Ох, доиграешься ты у меня, некромант, – мрачно протянула паладинша. – Но сейчас я вынуждена тебе уступить, так уж и быть. Не хочу портить моральный дух войска внутренними разборками.

Зафалей с победным видом вернулся к Джессике, уже закончившей разговор с Солигостом.

– О чем говорили? – спросила рыцарша, когда маг вновь сел на коня.

– Обсуждали стратегию, – уклончиво ответил Зафалей. – А вы?

– Тоже, – в тон ему ответила Джессика, оба понимали, что недоговаривают, но обоих это устраивало.

Эстафета сокровенных переговоров продолжилась, Хьола подозвала к себе Лирэя.

– Лир, я вынуждена поменять планы, ты не будешь спускаться в Колыбель Цветения.

– Почему? – удивился Лирэй.

– Твой сын мне угрожает, – честно ответила Хьола.

– Что?! – возмутился Зафалей.

– Тихо, я не хочу шума, – попросила Хьола. – Зафалей пригрозил, что перекроет мне дыхание, если ты погибнешь.

– Дай-ка я с ним поговорю... – сердито сказал паладин, но Хьола схватила его за руку, не давая уйти.

– Не надо. Он может сказать тебе, что все понял и, что ты прав, но на деле ничто не помешает ему реализовать угрозу.

– Попроси кого-то другого поддержать твое дыхание, предложил Лирэй.

– Я и так не намерена больше полагаться на него, найду, кого попросить, но не думаю, что это спасет меня от его гнева, он может вмешаться в чужие чары, мастерства ему хватает.

– Прости за это, не ожидал, что он будет так враждебно к тебе настроен.

– Он не враждебен, он безразличен. Это для тебя я старая боевая подруга, а для него я никто. Хотя у меня есть подозрение, что он осознает, кто перед ним... Лир, скажи мне честно, ты говорил кому-то из родственников про наши эфирные дела?

– Нет, я же давал клятву молчания прямо у тебя на глазах. А что такое?

– Может быть, мне показалось, но кажется, он намекнул мне, что знает, что я – мессия.

– Ты знаешь, я не могу гарантировать, что он не подсмотрел тайком мои мысли... – сделал предположение Лирэй.

Хьола недовольно скривилась.

– Вот поэтому ментальные вмешательства строго запрещаются Сельей! – проворчала она.

Лирэй вдруг ощутил, что он не в безопасности. Если до этого его семье прощали изучение запрещенных искусств, то теперь уверенность паладина в том, что его родным костер не грозит, пошатнулась. Их могли казнить не столько из жажды справедливости или ненависти к темным магам, сколько во имя поддержания стабильности Селиреста и сохранения его тайн. Давильнисы слишком много знали.

Лирэй вернулся к изголовью колонны, где тихонько, не наводя шума, они обсудили тот факт, что Лирэй выбыл из ударного отряда. Брашитай тоже слышала это обсуждение, так как не отлипала от Сотромиля, она совсем не выглядела удивленной. Лирэй с тревогой поглядывал на детей, а те в ответ молча выражали ему поддержку и готовность стоять за него горой, хоть паладин и не просил. «Если переживем поход, то нужно будет обязательно поговорить с ними на чистоту», – решил Лирэй.

В итоге вместо Лирэя в Колыбель Цветения Хьола выбрала другого паладина, это был один из тех ветеранов, друзей Коури, что проводил разведку вместе с Джессикой и Зафалеем, его приятель тоже увязался за ним. В подземелье Колыбели было тесно и целую армию туда не загонишь, приходилось ограничиваться малым числом лучших бойцов.

В первый день пути все очень охотно друг с другом общались, на второй разговоры поутихли. Колонна продвигалась медленно, конечно, в одиночку путешествовать было гораздо быстрее, сейчас же приходилось чаще делать привалы, ждать то одних, то других и подстраиваться под скорость вспомогательного карантинного отряда, который вез общую провизию.

Когда на горизонте стало видно Болото Опять, разговоры стихли совсем, чувство тревоги можно было ощутить кожей. Карантинный отряд остался на границе с топью и принялся разворачивать лагерь. Здесь бойцы в последний раз сытно поели и выспались по мере возможностей.

Дальнейшее продвижение стало чуть быстрее. Пересели на парящих скатов, длительные привалы уже не организовывали, все перекусы делали на лету, дремали тоже. От края болота до Колыбели Цветения было дня полтора-два полета, за это время нервозность достигла пика, но люди держались.

Очевидно, Ондру знал о замышляющемся против него крестовом походе, он подготовился. Все пространство вокруг Колыбели Цветения оказалось залито кипящей кислотой, гигантское озеро было раз в пять больше, чем небольшой омут, который застала последняя разведка. Хьола рассчитывала отчерпать кислоту при помощи телекинеза магов, но теперь эта задача представлялась слишком трудоемкой и долгой, не говоря уже о том, что затопить пропасть заново культистам было гораздо проще и они могли сделать это в любой момент, пустив прахом все усилия волшебников.

Задолго до того, как отряд подошел к нужному месту, кислотный пар стал сводить с ума. В холодной Тундре кислота испарялась относительно медленно, но вскипев, зеленое озеро непрерывно выпускало в воздух непроглядные клубы едкой отравы.

Магическое дыхание настроили заранее. Источник чистого воздуха магам пришлось искать значительно дальше, чем предполагалось изначально, это изматывало. Кроме легких, кислота обжигала еще и глаза. Постоянное лечение тоже отнимало силы, но куда больше дискомфорта приносила боль. Глаза краснели и слезились, ухудшая видимость в, и без того плохо просматриваемой из-за пара, местности. А кислотный туман пропитывал ткань. Подлатники и мантии намокали и плавились, жрецы только и успевали чистить и чинить амуницию.

Зафалей смотрел на кипящее озеро кислоты с превеликим недовольством. Кислоту было заморозить труднее, чем воду, а уж кипящую – тем более! Но он не подал виду, чтобы не выдавать пределы своих сил Хьоле или кому бы то ни было еще, в чьей дружбе он сомневался.

Пока он проводил выморозку, остальные разведывали местность, разбивались на группы, кучкуясь вокруг магов, которые обеспечивали паладином дыхание, а основной ударный отряд готовился к бою. Их пугало неожиданное препятствие в виде кипящей кислоты, это было совершенно непредвиденно, и вполне возможно, что внутри Колыбели из-за жара было невозможно находиться. Из магов холода у них имелись только Зафалей и Брашитай. Знали бы заранее, что Ондру учудит такое, затребовали бы больше. Хотя не факт, что те бы в страхе не дезертировали, ведь новое поколение магов холода Селиреста было совсем молодым. Среди них были в основном не боевые волшебники, а холеные дети аристократов, которых отправили постигать новую престижную специальность.

Завихрения над головой, которые стали образовывать изумрудные тучи, собравшимся совершенно не нравились. Им казалось, что готовится настоящий шторм, со всех сторон доносился гул, похожий на завывание смерча, но ни о чем похожем на него разведчики не докладывали.

Когда хотя бы та часть озера, которая располагалась ближе всего к входу, была заморожена, Зафалей принялся спешно вырезать туннель для прохода внутрь. Учитывая то, как быстро таял созданный им лед, ему придется проводить выморозку снова, чтобы победители могли выйти из подземелья.

– Браш, займись моим дыханием, чтобы я не распылялся на несколько задач, – попросил Зафалей.

Осторожная волшебница пребывала в глубокой невидимости и даже другим магам было трудно ее найти. Так хорошо прятаться, как она, не умел даже Зафалей. Брашитай, как любительница пошастать по Тундре, была вынуждена научиться скрываться от любых угроз, так как боевая магия давалась ей в разы хуже.

Ударный отряд в нерешительности стоял на льду и смотрел в зияющую тьму туннеля. Хьола попросила Сотромиля пройтись вперед и осмотреться. Туннель был слишком узким, чтобы пролететь на скате, и скелет неуклюже скользя и падая углубился в грот. Зафалею пришлось еще и вырубить ступеньки, потому что дальше паладин уткнулся в крутой ледяной подъем, по которому никак не мог подняться. Товарищи помогли ему вскарабкаться по скользкой лестнице, и уже на подступах к подземелью стали ощущать жар, исходивший оттуда. Сотромиль прошелся дальше, скрылся из виду, среди бойцов повисла нервная тишина.

– Жарища неимоверная, – заключил скелет, вернувшись, – там дальше тоже все кипит.

– Вот хитрый ублюдок, – выругалась Хьола в адрес Ондру.

Она была вынуждена пойти договариваться с Зафалеем о том, чтобы он пошел с ними в Колыбель Цветения, иначе весь поход пришлось бы сворачивать. Учитывая недавний спор, переговоры обещали быть непростыми.

Пока ледяной туннель таял с тревожной скоростью, Хьола объясняла Зафалею ситуацию. Маг помрачнел. У него, конечно, был запасной план на случай гибели, но они имели дело с чертовым богом, и никто не мог предсказать, как обернется ситуация под землей, не окажется ли маг в плену. А если и умрет, то насколько мучительной будет смерть?

– А если я там умру или просто выдохнусь, то кто вытащит вас из подземелья? – спросил Зафалей.

– А Брашитай не справится? – спросила Хьола, осматривая непроглядные клубы зеленого тумана в тщетных попытках найти невидимку.

– Она тоже может погибнуть или растратить все свои силы.

Бой с Ондру обещал быть долгим, особенно если учесть, что разведчики так и не нашли его в логове, Хьола теперь ломала голову над тем, рисковать или нет. Пока она думала, Зафалей напомнил ей, что лед тает и в кипятке он тает очень быстро, либо они идут в подземелье сейчас, либо не идут вовсе.

Лирэй все это время тревожно хмурился, глядя на сына. Он тоже переживал, но понимал важность победы, это была не мелкая стычка с чернокнижниками, он и сам был готов умереть в этом бою, да Зафалей без спросу встрял, куда не следовало. По иронии судьбы победа оказалась невозможна именно без Зафалея, а не без его отца.

Недовольна оказалась и Джессика, но она не знала, как реагировать на ситуацию и растерялась. Она понимала, что в подземелье ей делать нечего, в компании столь опытных и могучих бойцов она будет обузой. Она усомнилась в том, что ей действительно следует быть здесь, и что ее желание поучаствовать в походе имеет смысл. Ведь человека, которого она вызвалась защищать, у нее забрали, и она словно осталась без цели.

– Надо рискнуть, – сокрушенно покивав головой сказала Хьола.

Если они уйдут сейчас, Ондру подготовится в следующий раз еще лучше и, скорее всего, по-другому, и состав отряда снова придется менять. Они не могли себе позволить таких проволочек.

– Присмотри за Лиром и Браш, – попросил Зафалей Джессику, прежде чем слевитировать к ледяному проходу в подземелье.

Джессика немного удивилась, что это ее просят за кем-то присмотреть, а не наоборот, ей эти слова польстили, но она быстро одернула себя, напоминая, что это не более чем прощальная попытка поддержать ее. Ей следовало глядеть в оба и в первую очередь заботиться о своем выживании.

Растаявшая кислота скапливалась в туннеле глубокими лужами, ударный отряд в лице двоих паладинов-разведчиков, Хьолы, Зафалея, Сотромиля и Солигоста с Несвободой шагал по этим лужам шипя и ругаясь, они подлечивали себя и друг друга, без конца чинились и чистились, Зафалей парил в сантиметре над лужами, но пары кислоты все еще жгли ему глаза и пропитывали его мантию.

Поднявшись по скользкой лестнице в грот, заросший с пола до потолка мерзкими растениями, отряд ненадолго остановился. Паладины-разведчики вкратце объяснили, куда они уже ходили, а куда нет и где предполагают наиболее вероятное месторасположение Ондру.

Духота, как и сказал Сотромиль, стояла невыносимая. Пещеры превратились в кислотную пароварку и промедлив с лечением хоть на несколько секунд можно было быстро отправиться к праотцам. Солигост не мог себе позволить лечиться, в таких условиях даже шелковые магические свитки быстро шли в негодность, и в этом плане ренегат полностью зависел от соратников.

Чтобы облегчить продвижение, Зафалей принялся остужать пространство вокруг. Кислота конденсировалась на всех поверхностях, зато воздух становился хоть чуточку чище и меньше разъедал глаза, но самое главное – можно было больше не бояться упасть с тепловым ударом.

Липкие лианы то и дело норовили прильнуть к паладинам и не пустить дальше, их приходилось срубать и отклеивать, отовсюду разные растения и грибы пытались обдать отравляющими брызгами, иголками, спорами, а в разросшихся прямо на пропитанной кислотой полу прятались огромные пиявки и ядовитые змеи.

Очень скоро паладинов начало мутить, тошнить и дурманить. Несмотря на все их старания и попытки бороться с нападками агрессивной природы, чему-то да удавалось оказать на вторженцев свое губительное влияние. Без Зафалея они не смогли бы продвинуться и на сотню метров вперед. Магическая емкость мага заполнялась пугающе быстро, он постепенно освобождал место, расходуя энергию на исцеление соратников, чтобы поддерживать баланс. Трясины и заводи тут действительно кипели, наполняя все вокруг паром. Сваренные заживо лягушки, жабы и слизни плавали раздувшимися тушами в этих бассейнах и заполняя все вокруг вонючими газами. А на некоторых тушах кишели отвратительнейшие черви, сам вид которых казался неестественным и омерзительным.

Периодически членов отряда рвало от невыносимых запахов или зрелищ, слабость нарастала стремительно, бойцы еле переставляли ноги. Еще несколько раз Зафалею приходилось замораживать большие объемы кипящей кислоты, чтобы они могли продвинуться дальше. Разросшиеся подземелья уходили глубоко вниз, под покровом растительности, грязи и слизи едва просматривались древние барельефы некромантов, выточенные на костяных сводах руин.

Несколько раз они зашли в тупик и пришлось возвращаться обратно, благо, подземелье хотя бы не меняло планировку по желанию хозяина, но вот ловушки появлялись все новые и новые даже там, где паладины уже наступали в них. Ямы, прессы, шипы, в одной из комнат они столкнулись с двумя костяными големами-осьминогами, но проигнорировали их, проскочив в узкий проход, куда стражи не могли протиснуться.

Ондру обнаружился посреди огромного прожженного кислотой котлована, но, если бы не явственное ощущение могущественного демона в комнате, паладины бы прошли мимо, сквозь непроглядные клубы зеленого пара ничего толком не удавалось разглядеть. Облик божества, как и всегда, был расплывчатым и изменчивым, трудно было понять, то ли перед наблюдателем гигантская жаба, то ли дряхлый поросший грибами пень, то ли груда слизняков.

Эта комната была эпицентром нагрева, Зафалей быстро понял, что длительное противостояние он не осилит. Он едва успевал охлаждать пространство до температуры хотя бы совместимой с жизнью, не говоря уже о каком-либо комфорте. Все обливались потом из-за жары и слезами из-за раздражения глаз.

Ондру бездействовал. Из-за магии Зафалея в пещере стало прохладнее, и пар слегка развеялся, отчего всех присутствующих замутило, так как стал виден тошнотворный образ божества. Его огромная туша была наполовину погружена в озеро кипящей кислоты, пешком к нему невозможно было подойти.

Все вскочили верхом на скатов и стали осторожно приближаться к Ондру, ожидая от него любой подлости. Несвобода жутким цепным осьминогом вскарабкался к потолку пещеры, намереваясь помогать соратникам сверху. Солигост остался рядом с Зафалеем, он собирался защищать мага. Зафалей же отвернулся, как только понял, что вид Ондру вызывает у него помутнение, ему ни в коем случае нельзя было потерять концентрацию, иначе все сварятся.

Хьола обратилась эмиссаром, озарив пространство вспышкой ярчайшего света. Свет Сельи облачил ее в сияющий доспех, а за спиной распахнулись крылья, чей размах был столь велик, что их кончики скребли по противоположным стенам пещеры. Но мессия знала – долго она в такой форме сражаться не сможет.

Она же нанесла первый удар. Ондру был плох в уворотах, громоздкий и неповоротливый, он полагался на отличную магическую защиту и сверхбыструю регенерацию. Свет Сельи был к нему весьма враждебен и копье мессии обжигало его так же сильно, как врагов Ондру обжигала кислота.

Вскоре рядом с Хьолой показались двое сопровождавших их паладинов, а вместе с ними и Сотромиль. Они тоже были в облике эмиссаров. Сотромилю это заклинание давалось тяжело, несмотря на то что он не обладал плотью. Душа его была не так хорошо натренирована, как у выходцев из монастырей, и быстро обжигалась. Но они стремились как можно скорее вымотать своего врага, чтобы ослабить, а потому выкладывались покуда хватало сил.

Прощупав врага чередой первых ударов и убедившись, что Ондру намерен продолжать все такую же пассивную оборону, паладины обменялись жестами и кивками, готовясь к удару звездного молота. Соратники спешно разлетелись от Сотромиля, стараясь держаться у него за спиной. Скелет мог беспрепятственно смотреть на божество, ему не становилось плохо от его вида, и в неясном образе его глаз Сотромиль увидел тревогу. Ондру не знал, что это за оружие у паладина в руках, и не знал, чего ему ждать.

Паладин замахнулся и нанес сокрушительный удар по врагу. По пещере прокатился оглушительный гром. Все болезненно морщились, ощущая, как теряется слух, а уши страшно болят. Жабья морда Ондру от удара молота вмялась в его студенистую тушу, после чего весь его облик рассыпался грудой отвратительных червей. Но едва божество попыталось собраться воедино, справившись с первым шоком от столь могучего удара, как Сотромиль восстановил свой молот, и его осколки прошили насквозь только начавшего восстанавливаться бога. Не то жаба, не то улитка распахнула зубастую пасть в немом крике боли, а затем снова погрузилась на дно озера, обратившись в почти плоского слизня.

Паладины верхом на скатах покружили над озером, пытаясь определиться с тем, как им нанести удар врагу, спрятавшемуся в толще кислоты. Несвобода протянул к божеству свои цепные щупальца, намереваясь вытащить его из укрытия, но Ондру просачивался сквозь звенья, верткими червями и скользкими слизнями. Сотромиль же, окончательно плюнув на сохранность своей амуниции, нырнул в озеро. Его молот был устойчив к воздействию кислоты, затруднение вызывало лишь то, что в густой кипящей жиже было трудно как следует замахнуться и разбить молот.

Несвобода подсобил скелету в этом. Они вдвоем замахнулись навстречу друг другу. В этот раз, правда, от взрыва досталось и Несвободе тоже, но оно того стоило. Ондру разметало по стенам пещеры. Вместе с тем, союзников обдало всплесками кислоты, Зафалею пришлось выставить магический щит против целого цунами, нависшего над ним и Солигостом.

На распластанных по всем поверхностям амфибий и слизняков начали охоту паладины. У порождений Ондру была выдающаяся устойчивость к магии. Крошечную и беззащитную, казалось бы, улитку, что еле-еле ползла к спасительному убежищу на дне котлована, приходилось жечь так же тщательно, как и столетнего демона. Твари корчились и извивались, но со временем сгорали. Однако, это были лишь крошечные кусочки тела божества, паладинов было значительно меньше, чем его отродий, и большинство снова затаилось под покровом кислоты, шныряя по его дну, стараясь не попасть под удар молота.

Зафалей услышал в своей голове голос Несвободы:

– Хьола спрашивает, можешь ли ты заморозить это озеро?

– Если я потрачу на это емкость, то у нас на битву останется часа полтора, а потом мы сваримся, – так же телепатически ответил Зафалей.

Хьола получила этот ответ и выместила свою досаду на ближайшую лягушку. Было бы очень удобно сейчас заморозить озеро и запереть всех порождений божества под коркой льда. Паладины продолжили убивать отродий по одному, пока Сотромиль с Несвободой наносили божеству удары молотом.

Ондру такой расклад не нравился в той же степени, как и паладинам сюрприз в виде кипящего кислотного бассейна, он нервничал, и это заставило пещерную фауну оживиться и поспешить прародителю на помощь. У Зафалея и Солигоста прибавилось проблем.

Солигост не отвлекался ни на что, кроме защиты мага, предоставив остальным разбираться с основным врагом. Если бы он знал, что придется столкнуться с такими сложностями, то счел бы поход неподготовленным, но когда что-то в этой жизни шло по плану? Всегда приходилось импровизировать.

Глава 15

На поверхности было спокойно совсем недолго. Джессика пронаблюдала за тем, как ударный отряд скрылся в подземелье, почти сразу после этого ледяной туннель обвалился под напором едкого кипятка. А тем временем тучи над полем боя сгущались и кислотный дождь не заставил долго ждать. Маги смогли настроить купол, защищающий армию от опасных осадков, чуть позже они развернули и громоотводы. Зеленоватые молнии били с устрашающей периодичностью, небеса грохотали и изливались ядом, а ветер так усилился, что переговариваться даже на расстоянии вытянутой руки стало проблематично: приходилось кричать друг другу в уши.

Когда непогода была в самом разгаре, появились культисты. Маги заметили их первыми, ведь те, как и во время разведки, были под покровом невидимости. В бойцов полетели иглы, дротики, ножи и склянки, и все они несли в себе случайный яд. Кому-то везло поймать все удары на латы, кому-то непосчастливилось получить метательную иглу в щель забрала. Жрецы были на страже, готовые вылечить любую травму или отравление и моментально вычистить заразу, которой одарил цель прислужник Ондру.

Сами культисты вступали в бой неохотно, только если их обнаружили и начали преследовать. Тогда они метались, спасаясь бегством, скрываясь в густом тумане, заводя преследователей в кислотные топи и кишащие пиявками овраги. Культисты не имели никакого иммунитета к кислоте, они защищались от нее теми же средствами, что и вторженцы, это во многом облегчало их отлов и убийство.

Долгое время паладины и маги гоняли по всему болоту поклонников Ондру, кое-кого удавалось поймать и прикончить, но все это было веселыми салками, лишь разминкой перед основным боем. Не самые важные члены культа таким образом проводили разведку, выясняя кто есть кто, кто за что отвечает, и по кому выгоднее ударить.

Как только разведка завершилась, алхимики скрылись подальше от эпицентра событий предпочитая атаковать исподтишка, когда предоставлялась удобная возможность, а основными бойцами, защищающими вход в Колыбель Цветения, стали, ко всеобщему удивлению, черви.

Гигантских червей-копателей Ондру позаимствовал у королевы чернокнижников. Было не вполне понятно каким образом они попали к нему под контроль, но чудовища покорно шли в бой, даже если это означало самоубийственную атаку. И в отличие от культистов, они были устойчивы и к кислоте, и к кипятку, а потому прогрызали себе путь сквозь тернистый дерн болота, вязкую грязь топей и бурлящую кислоту озера.

Эти твари выскакивали откуда ни попадя, внезапно атакуя тех, на кого указывал погонщик, прячущийся глубоко в болоте. Паладины пытались истребить тварей, пока маги занимались выслеживанием их хозяев. Погонщики же и лечили червей, что делало их убийство гораздо более трудным делом. Учитывая количество монстров, складывалось впечатление, что радость от той мимолетной победы, которую принесло Селиресту чудо изобретательности магов-громовержцев, оказалась преждевременной и электрическое заграждение, вкопанное глубоко в землю, червей все же не убило, как предполагали защитники Фату-Гриха, а сделало их легкой мишенью для переманивания на сторону Ондру.

Высокий полет был сильно затруднен из-за магического купола, за его пределами кислотная буря делала почти невозможным ведение боя, поднять купол повыше стоило значительного увеличения расхода магических сил, а их нужно было экономить, чтобы не лишиться дыхания и лечения.

Весь этот ворох проблем превратил битву в свалку, в которой все друг друга гоняли, убивали, прикрывали, лечили, спасали. В кислоту то и дело падали люди, некоторые бились в конвульсиях от яда, а кого-то жрали черви. Было очень трудно ориентироваться и вовремя реагировать на внезапные угрозы, особенно в условиях околонулевой видимости.

Лирэй и Джессика стояли спиной к спине и пытались выжить в этой вакханалии. Где в этот момент была Брашитай, они не знали, но тот факт, что они еще могли дышать, говорил о том, что волшебница в безопасности. Если возможности позволяли, их дуэт отбивал попавшего в затруднительную ситуацию союзника у врагов, но о какой-либо упорядоченной и сплоченной обороне не шло и речи.

Джессика разок впала в ступор, когда паладина рядом с ней, что-то ей спешно объяснявшего, столкнул в кислоту червь, при попытке подхватить товарища, паладинша чуть сама не окунулась в кислоту, врезавшись в заново призванного им ската. Волшебный зверь так и не успел достать хозяина из кипящего озера, он нырнул и больше не вынырнул, погаснув в пучине.

Лирэй с трудом разыскал Джессику. Она все еще парила над тем местом, где сгинул ее соратник. Лирэй хорошенько ее встряхнул и прокричал, что их помощь требуется в другом месте. Рыцарша оклемалась и полетела вместе с Лирэем на выручку какому-то магу, но они не успели. Кто-то из культистов вмешался в чары волшебника, меняя работу громоотвода, и колдуна ударило молнией, после чего его бездыханное тело сигануло в зеленую бездну. Несколько паладинов остались из-за этого лишенными дыхания.

Весь этот ужас затянулся, и Джессика почувствовала, как ее оставляют силы и решимость. Она понятия не имела, как идут дела у ударного отряда, может быть, они уже мертвы или уже победили, но не могут выбраться. Как долго им держать оборону? Живы ли еще те, на кого было возложено подавать сигнал к отступлению, если в том возникнет нужда? Джессика чувствовала, что сейчас самое время отдать эту команду, ситуация казалась паладинше безнадежной.

Отвлекшись на свою тревогу, Джессика проглядела, как на нее нацелился алхимик. Духовой дротик попал ей в сочленение доспеха, и девушка в панике отшвырнула его прочь. Ее сердце забилось в сумасшедшем ритме от страха перед неизвестностью, она понятия не имела, что ее ждет. Она уснет и сорвется в кислоту? Она захлебнется собственной кровью? Ее парализует, она сварится заживо, будучи еще в сознании? Ответом стала сильнейшая боль, которая стремительно расползалась от места укола по всему телу, Джессика закричала, как никогда в жизни, ее вой прорвался даже через гром молний и завывания ветра. Стоявший рядом Лирэй с ужасом подскочил к ней, чтобы не дать спрыгнуть в кислоту ради поиска менее жестокой смерти. Этот яд на самом деле был не смертельным, но он приносил такие мучения, что его жертвы обычно сами накладывали на себя руки.

К счастью, Брашитай была на страже и смогла свести действие яда к минимуму при помощи магического обезболивания. Джессика, ошеломленная резким перепадом от адской муки к невероятному облегчению, упала в обморок. Она быстро пришла в себя, но все еще оставалась вялой. Далеко не всем паладинам посчастливилось иметь в числе присматривавших за ними друзей искусного иллюзиониста, способного оградить от любой боли – крики жертв болевого яда то и дело разрывали общий гам.

А тем временем в Колыбели Цветения продолжался бой с Ондру. Коварная жаба настойчиво пыталась проглотить Сотромиля и его страшный молот. Удар за ударом скелет в дуэте с демоном терзали его неповоротливую тушу. Их соратники приноровилась к ритму взрывов и теперь атаковали более осознанно и расчетливо, чтобы причинить божеству максимальный урон и не попасть под дружественный удар. А Ондру распахивал свою громадную пасть, втягивая кислоту и образуя на поверхности озера водоворот, в надежде, что Сотромиля засосет в его чрево, но Несвобода не позволял этому случиться.

Время вольготного использования заклинания эмиссара подходило к концу, и один за другим паладины были вынуждены сделать перерыв, чтобы перевести дух и подлечиться.

Едва Хьола понадеялась на передышку, как из коридора, по которому они вошли, высунулась голова червя. Солигост попытался ударить монстра фламбергом, но в этот момент цепкий язык твари схватил Зафалея за ногу и потащил к себе, удар меча попал прямо по магу.

Солигост грязно выругался и поспешил оценить нанесенный ненароком ущерб. Зафалей моментально потерял сознание, получив длинную и глубокую рану в области спины. Солигост бил со всей силы и прорубился сквозь магический щит, который был рассчитан на защиту от брызг, а не от ударов мечом, прорубился он и сквозь поеденную кислотой мантию волшебника, ведь боевого облачения на Зафалее не имелось.

Вылечить Зафалея не было проблемой для паладинов, но температура вокруг быстро стала нарастать, грозя запечь их живьем. Пока Хьола пыталась вернуть Зафалея в сознание, а Солигост отбивался от червя, произошла еще одна неприятность. Они оба одновременно ощутили, что перестали дышать. Попытка рефлекторно сделать вздох привела к ожогу.

Солигост, до сих пор вынужденный держать оборону от червя, выдохся спустя считанные секунды, он и так запыхался, не подпуская хищную пасть к соратникам. Он сделал последний взмах мечом и припал на колено, а затем повалился навзничь.

Хьола судорожно пыталась сообразить, что случилось. Большая часть армии, что осталась на поверхности пала? Или умер маг, что поддерживал их дыхание, почему он не передал свои обязанности другому? Или это Брашитай, почувствовав что-то неладное с братом решила реализовать угрозу? Время на размышления подошло к концу, Хьола потеряла сознание вслед за Солигостом.

Двое паладинов, что бились с ними бок о бок, все еще могли дышать, они быстро поняли, что подкосило их соратников. Они были в ужасе. Казалось, что без помощи древних воинов победа невозможна. Они растерянно вертели головами, то глядя на павших, то на озеро кислоты, где продолжали бороться Ондру, Сотромиль и Несвобода, вздымая огромные волны кислоты.

Паладины поняли, что они не смогут здесь оставаться, становилось слишком жарко, нужно было срочно вернуть Зафалея в строй. Один из них подлатал те остатки ран, которые не успела вылечить Хьола, и принялся отчаянно тормошить и трясти мага. Все это время его товарищ защищал их от настырного червя.

Когда Зафалей очнулся, первым, что он ощутил – вонь, духота и саднящее чувство в глазах. Он поморщился и потер их рукой. Сквозь слезы и боль он разглядел знакомые паладинские доспехи. Сначала он подумал, что перед ним Джессика, но габариты не сходились, а спустя секунду Зафалей вспомнил, что у Джессики больше нет таких доспехов. Спустя еще секунду и его, и паладина облило очередной волной кислоты.

Паладин прикрыл мага собой, так что пострадали у Зафалея в основном ноги. Боль быстро привела его в чувство, он закричал и начал лечиться. Как только его защитник понял, что Зафалей снова с ними, то бросился помогать своему другу, кое-как справлявшемуся с червем. Зафалей обернулся на их крики и только сейчас увидел Солигоста и Хьолу лежащими на залитой кислотой земле.

Идея о том, чтобы помочь с червем, немедленно опустилась в списке приоритетов на пару пунктов ниже. Зафалей стал выяснять, что случилось с их главными воинами. Ему не составило труда понять, что они при смерти от удушья. Времени настраивать новый дыхательный канал не оставалось, нужно было заново искать источник подходящего воздуха. Но Зафалей мог украсть уже существующий канал.

Маг с сочувствием посмотрел на ветеранов, которым не посчастливилось оказаться в Колыбели Цветения лишь потому, что Зафалей не захотел видеть здесь своего отца. Он знал, что обрекает их на смерть, но жизни Хьолы и Солигоста были ценнее. Несмотря на личную неприязнь к раскомандовавшейся Хьоле, Зафалей считал ее участие в битве крайне важным, а персональные разборки можно было оставить на потом.

Паладины, не столь искушенные в магии, даже не поняли, что произошло. Когда очередной вздох принес с собой боль они на краткий миг поддались панике, но потом успокоились, приняв тот факт, что их судьба предрешена. Ни у одного из них не возникло подозрения, что их дыхание отнял у них маг-ренегат, которого они только что вылечили. Паладины потратили последние секунды жизни на то, чтобы не подпустить червя к Зафалею.

Зафалей же в свою очередь спешно пытался спасти жизни Хьоле и Солигосту. Свежий воздух вновь поступал в их легкие, но им обоим требовалось время, чтобы восстановиться после удушья. Теперь магу нужно было срочно охладить пространство. Весьма кстати на помощь подоспел Несвобода, интересующийся тем, что происходит. Демон заволновался из-за того, что Солигост перестал отвечать на его телепатические сообщения, а грифоны их соратников-паладинов погасли один за другим.

Несвобода быстро убил червя, сжав того в сильнейших объятиях цепей, чудовище изрыгнуло на прощание отвратительное и смердящее содержимое своих кишок от чего Зафалей чуть не упал в обморок.

– Где ж ты раньше был?! – не всерьез негодовал Зафалей, едва справляясь с рвотными позывами.

– Я был занят, – невозмутимо ответил Несвобода.

– Я позабочусь о них. Но вам, ребята, придется дальше справляться только вдвоем, – сказал маг.

– Понял, – последовал ответ.

Зафалей сел рядом с недвижимыми телами Солигоста и Хьолы, он продолжал охлаждать небольшое пространство вокруг, но не мог гарантировать, хватит ли его возможностей, чтобы продержаться весь бой. Судя по тому, что он читал и слышал о сражениях с демонами, такая битва могла затянуться на сутки и более, а уж с божеством придется повозиться еще дольше. Зафалей осознавал, что не сможет продолжать колдовать так долго.

Можно было надеяться, что Ондру тратит на поддержание всего этого хаоса достаточное количество сил и выдохнется раньше, но полагаться на эту надежду было рискованно. Ондру знал, что его пришли убивать, он будет держаться до конца, даже если придется выжать себя до капли, испить до дна душу последнего последователя и оборвать все прочие чары, которые он единовременно поддерживал, даже в разгар боя.

Спустя несколько минут из кислотного озера вынырнул Сотромиль верхом на грифоне. Он посмотрел на происходящее на берегу и беспокойно засуетился, не представляя, что предпринять.

– Селья милосердная, нам требуется подмога! Держитесь! – крикнул он, позабыв, что Зафалей оглох из-за молота и не слышит его, а затем умчался вглубь подземелья.

Зафалей в ужасе покосился в сторону озера, где Ондру с Несвободой боролись только вдвоем. Он начал нервно трясти и дергать Хьолу, надеясь, что мессия очнется и спасет ситуацию, но она оставалась безучастной. Некромант пытался ускорить ее восстановление, но она не приходила в сознание, что бы он не предпринимал. То же касалось и Солигоста, хоть он и был менее полезен в этом бою, чем Хьола, Зафалей пытался разбудить и его. «Сходил погулять! Спасибо, Вингрис!» – мысленно ворчал Зафалей, морально готовясь к тому, что придется убить себя самостоятельно, чтобы избежать расправы от разгневанного хозяина Цветущей Колыбели.

Сотромиль стремглав несся по узким заросшим туннелям, отбиваясь от лиан, цветов и пиявок. Все эти твари мало что могли сделать скелету, липкие лианы он рвал голыми руками, молот он оставил Несвободе, демон мог пользоваться оружием и без помощи Сотромиля. Доспехи уже давно развалились под действием кислоты и Сотромиль прорывался через подземные джунгли нагишом, периодически выкорчевывая агрессивные корни, решившие поселиться в его грудной клетке или убирая с линии обзора слизня, заползшего в череп.

Без проблем преодолев все кислотные бассейны, скелет добрался до выхода из грота, здесь ему уже требовалась помощь грифона, он не мог всплыть сам. Лед больше не мешал грифону расправить крылья, Сотромиль выпорхнул из ядовитого озера в самом эпицентре безумия. Увидев, что творится на поверхности, Сотромиль забыл, что хотел предъявить претензии в том, что не уследили за поддержанием жизни ударного отряда. Тут за своей бы уследить.

Сотромиль сумел отыскать в бардаке Брашитай. Он видел в тумане гораздо лучше, чем люди и ему было несколько проще отыскать невидимку, к тому же он путешествовал с Брашитай уже довольно давно и знал ее уловки. Волшебница понуро наблюдала за тем, как Лирэй и Джессика в компании еще чуть больше дюжины паладинов пытаются защитить последних оставшихся магов и жрецов. Купол над обороняющимися едва держался, защищая от дождя и ветра, громоотводы то и дело сбоили и молнии приходилось ловить буквально на лету, скучковавшись в одну маленькую группу, бойцы были очень уязвимы к ударам молний, но пока маги успешно держали оборону.

– Что случилось, почему все так плохо? – взволнованно спросил Сотромиль.

Брашитай уставилась на него с ужасом.

– Почему ты здесь?! – поразилась она.

– Нам нужна помощь, срочно! Хьола и Солигост без сознания, еще двое паладинов мертвы, Зафалей и Несвобода кое-как держатся!

Волшебница нахмурилась. Ей было очень страшно и неприятно лезть в подземелье, но она понимала, что без мага холода они никак не справятся. «Ладно, даже если будет очень больно, это пройдет, и я воскресну», – утешала она себя, даже ее внутренний голос и тот дрожал.

Брашитай подлетела к отцу, тот удивился заметив, как волшебница вышла из невидимости, она поспешила сообщить ему, что намерена помочь ударному отряду в Цветущей Колыбели, а значит, она больше не может гарантировать им поддержание дыхания.

– Нет-нет, подожди, я с тобой! – немедленно попросилась вслед за ней Джессика.

– Я тоже! – немедленно вызвался и Лирэй, он не посмел сказать Джессике ничего против ее желания пойти с ними, так как уже не чувствовал существенной разницы в опасности между тем, что творилось в логове Ондру и тем адом, который устроили для них культисты со своими червями.

Даже сбежать с поля боя не представлялось никакой возможности, рядом со спасительным островком жмущихся друг к другу магов и жрецов было гораздо безопаснее, хотя мысли о дезертирстве посещали многих.

Предупредив о своем отбытии на подмогу товарищам, Лирэй, Джессика, Брашитай и Сотромиль принялись прорываться обратно к входу в грот. У Брашитай заняло много времени заморозить достаточное пространство, чтобы вырубить туннель внутрь, все это время ее защищали паладины. Враг понимал, что происходит, черви набрасывались на волшебницу со все большим рвением, пытаясь не дать ей подпустить к Ондру.

Все-таки прорвавшись в грот, четверка дала себе немного времени на передышку. Брашитай поразилась тому, как внутри было жарко, как в печи! Она очень боялась, что не справится с тем, что оказалось едва по плечу даже ее старшему брату, а он был куда более искусным магом холода, чем она.

– А может, все-таки сбежим? – робко предложила она.

– И пустим прахом все усилия?! – возразил Лирэй. – Пошли, не трусь! Надо рискнуть, оно того стоит!

Лирэй держался на удивление воодушевленно, хотя на самом деле у него кошки на душе скребли. Сердце болело и за Джессику, и за Хьолу, и за Солигоста, и даже за Несвободу, болело оно и о друзьях Коури, которых Лирэй не знал лично, но мог себе представить расстройство старого капеллана, болело сердце и за их победу, которая держалась на волоске. Чуть меньше он переживал за Зафалея, Брашитай и Сотромиля, они меньше всех рисковали в бою.

Брашитай то и дело повизгивала при виде мерзостей Колыбели. Она старалась лишний раз не поднимать взгляд от сложенных вместе ладоней, оплетенных колдовскими завихрениями рунами и линиями. Она изо всех сил старалась колдовать как можно скорее, чтобы не тормозить продвижение отряда сквозь агрессивные джунгли, остальные же защищали ее и по возможности разведывали путь впереди. Сотромиль знал дорогу, но ловушки постоянно менялись и обновлялись, он шел впереди отряда, чтобы собирать их первым. Ведь для него большинство из них являлись безвредными.

К тому моменту, когда им удалось дотащиться до лежбища Ондру, Зафалей уже держался на последнем издыхании. У него почти не осталось магических сил, он отбивался от злобных пиявок и змей копьем Хьолы, а от кислоты прятался за трупом червя, Солигост и Хьола были заботливо закопаны в его потроха, чтобы их не залило кислотой во время очередного цунами. Все внимание мага было приковано к охлаждению местности, чтобы дать им еще хоть несколько минут. Зафалей не знал точно, на что именно надеялся, он просто не представлял, что еще предпринять. Неумолимый счетчик в его собственных мыслях отсчитывал секунды до того момента, когда магическая емкость окажется заполнена до предела и дальнейшее охлаждение станет невозможным.

Увидев Брашитай, парящую над зелеными лужами вслед за Сотромилем и брезгливо шугающуюся от стен подземелья, Зафалей вздохнул с облегчением. Брат и сестра ничего не сказали друг другу и без слов все поняли, Зафалей передал Брашитай пост и устало повалился на тушу червя по соседству с Солигостом и Хьолой, маг был больше ни на что не способен.

Остальные же наспех оценили ситуацию и принялись решать, что делать. Сотромиль лишь сказал, что нужно любой ценой добить Ондру, схватил копье Хьолы и сиганул в кислотное озеро. Лирэй посмотрел на это, потом перевел взгляд на Джессику, которая в образе эмиссара едва ли могла продержаться дольше минуты.

– Защищай магов, – сказал паладин, а сам облачился в свет Сельи, вскочил на грифона и полетел помогать Сотромилю.

В любой другой момент Брашитай запищала бы от восторга, ей не часто доводилось видеть, как папа превращается в ангела, но сейчас было не до того, да и совершенно неживописные декорации не добавляли настроения чем-либо любоваться.

Сотромиль бил врага копьем до тех пор, пока оно не растворилось в кислоте окончательно, а затем Несвобода вернул скелету молот. Несвобода и сам был истощен до предела. Звенящий даже в толще кислоты комок цепей значительно поуменьшился в размерах, а хватка его ослабла в разы. Демон помогал в основном тем, что не давал Ондру проглотить соратников, работая в качестве якоря, а когда Сотромиль был готов нанести очередной сокрушительный удар молотом, помогал ему разбить его.

Лирэй со свежими силами кромсал заклятого врага сияющим мечом. Если Ондру хоть немного высовывался из кислотного укрытия, Лирэй бил непосредственно по его тучному телу. В те же моменты, когда Ондру рассыпался по всей пещере множеством тварей, Лирэй истреблял их. Он тоже быстро оглох, как и все остальные. Вспышки света, которые сопровождали разрушение молота, слегка гасились густой кислотой, и паладины хотя бы не слепли. Но видимость все равно была скверной из-за кислотных испарений, из-за слезящихся глаз, из-за сияющего доспеха эмиссара. Лирэй сражался в кромешной тишине и почти вслепую.

Было очень трудно оценить, в каком состоянии находится их истерзанный враг. Туша бога не уменьшалась в размере, он не атаковал своих противников напрямую и определить стал ли он слабее тоже было невозможно. Ондру просто ждал, пока паладины выдохнутся, а культисты добьют оставшихся в живых. Ощущение времени тоже потерялось, усталость подсказывала, что они провели здесь уже целую вечность, но раз Лирэй все еще держался в образе эмиссара, значит, прошло не так уж много времени.

Пока Сотромиль с Лирэем и Несвободой пытались добить бога грибов, очнулся Солигост. Он ощутил, что снова в сознании внезапно, будто во сне вспомнил, что спит. Открыл глаза и сразу сморщился, недовольно щурясь и заливаясь слезами.

Солигост кое-как сел и осмотрелся. Голова раскалывалась, он чувствовал слабость и ломоту во всем теле, будто проснулся с бодуна, и он все еще был глух. Ренегат вспомнил, что случилось, и удивился тому, что еще жив, когда он лишился дыхания, казалось, настал неминуемый конец.

Зафалей, вымотанный до предела, валялся в грязи и слизи, рядом лежала Хьола, она все еще пыталась отдышаться, не приходя в сознание. Оборону держали, к удивлению рыцаря, Брашитай и Джессика. «Видать, дела пошли совсем плохо», – понял Солигост. Он пошарил по сумкам, пытаясь что-то придумать, но все было безнадежно испорчено кислотными парами и грибными спорами, даже свитки в позолоченных тубусах отсырели и поплавились, не говоря уже о еде и питье, а пить хотелось смертельно.

Джессика отвлеклась от боя с огромной змеей и обернулась к Солигосту. Она тоже уже успела оглохнуть, Несвобода не отвлекался на защитников в туннеле, так что телепатическую связь между ними поддерживала Брашитай.

– Я так рада, что ты жив! – воскликнула Джессика, мысленно обращаясь к наставнику.

– А толку-то, – проворчал он в ответ.

– Ты не думал, что, дав клятву Селье, ты мог бы превращаться в эмиссара? Это было бы очень полезно сейчас, – заметила рыцарша.

– Чтобы меня на следующий же день прокляли и выгнали, потому что я кому-то не угодил? – фыркнул Солигост.

Джессика усмехнулась, почувствовав в его словах поддержку, это чуть воодушевило ее, наставник вел себя на удивление уверено, несмотря на бедственность ситуации.

– А если серьезно? Мы можем провести экстренную церемонию клятвы? – вмешалась в разговор Брашитай.

– Клятвы недостаточно, нужны тренировки, я справлюсь с заклинанием эмиссара не лучше Джессики, как и Сотромиль, хоть он и скелет, – ответил Солигост. – А кто дерется с Ондру? Только Несвобода? – спросил он.

– Там еще Сотромиль и Лирэй, – сказала Брашитай.

– Давно вы тут? Там, наверху все совсем плохо?

– Недавно. Наверху плохо, – ответила волшебница.

– Да уж, этот поход отличный пример того, как могла пойти наперекосяк абсолютно каждая деталь плана.

Лениво поднявшись на ноги, Солигост вытащил из потрохов червя фламберг и вспомнил, что чуть не убил им Зафалея.

– Извини, я весьма неудачно промазал, – сказал он.

Зафалей бессильно отмахнулся, он так устал, что был готов уснуть прямо здесь в кишках чудовища в ужасной вони и кислотном тумане.

Следующим, на что обратил внимание Солигост, стали трупы двоих паладинов, что пошли сюда вместо Лирэя. Их тела были страшно обезображены ожогами и подоспевшими червями и падальщиками, никто уже не беспокоился о том, что будет с трупами, не было сил на почести павшим. Да и подойти к трупам было физически тяжело, смрад от них исходил такой, что даже магическое дыхание не спасало от неукротимых приступов рвоты.

В глубине туннеля послышался ритмичный перестук костяных лап. Джессика, в ожидании вглядывавшаяся в мрачные джунгли, не могла понять, что это. Солигост же догадался быстро и поднял меч наизготовку.

– Это голем, – пояснил он. – Нашел все-таки гад, как сюда добраться.

Костяной монстр показался в проходе и стало ясно, что кое-кто схитрил и сломал половину его тела, чтобы сделать менее громоздким, магическое ядро сияло в проломе костей, но голем тщательно прятал брешь, поворачиваясь к врагу той частью тела, на которой осталась броня. Солигост подал Джессике сигнал к парному бою, и они встали плечом к плечу, защищая Брашитай от незваного гостя.

Очередное кислотное цунами, пущенное молотом Сотромиля достало до Хьолы, Джессика отвлеклась ненадолго, чтобы подлечить ее и заметила, как та дергается в муках. Вскоре паладинша пришла в себя и удивленно осмотрелась. Она была жива! Это показалось ей невероятным! В последний миг, что она пребывала в сознании, Хьола была полна невыносимого страха за то, что ее путь окончится едва стоило вернуться в материальный мир, в неудачном крестовом походе против жалкого божка, какие обычно даже смотреть в сторону ее мира не смели!

Воспылав новой надеждой, Хьола стремительно вскочила на ноги, но тут же со стоном повалилась назад. Зафалей помог ей удачно приземлиться на подушку из потрохов и посоветовал возвращаться к жизни постепенно. Ее тоже пришлось некоторое время вводить в курс дела, в отличие от Солигоста, Хьола была не так пессимистична. Как только она смогла твердо стоять на ногах, паладинша вновь приняла образ эмиссара и бросилась на помощь товарищам, что продолжали терпеливо и методично кромсать Ондру.

Почти сразу после того, как Хьола вернулась к битве, из нее вышел Лирэй, его грифон высадил наездника в туннеле и вернулся к бою, а сам Лирэй со стоном усталости повалился на спину и попросил воды.

У Джессики все еще было достаточно сил, чтобы провести элементарную очистку, она попыталась напоить его, но едва очистившуюся жижу, в которую превратилась вода во фляге, тут же разбавляла кислота, что висела в воздухе вездесущим туманом.

– Попробуй очистить лед, – предложила Брашитай.

Она заморозила отравленную воду, Джессика применила ко льду очистку, под действием заклинания зеленоватые разводы вместе с гнилостными и плесневыми вкраплениями потянулись к краям ледяного осколка и стекли с него. Только таким образом и было возможно пить, эта незамысловатая комбинация помогла им продержаться еще немного, в жаре и в разгаре битвы они бы не протянули без воды и нескольких часов.

А несколько часов провести в подземелье пришлось. Никто и не ожидал, что битва будет быстрой, все были готовы задержаться, долго и упорно нести боевой дозор, подменяя друг друга при усталости. Но этот план оказалось невозможно реализовать из-за того, что Ондру нагрел все вокруг до кипения.

Брашитай предупредила, что ее хватит еще на пару часов и все. Надежда была лишь на то, что Ондру потратил не меньше сил на то, чтобы подготовить поле боя и теперь был гораздо более истощен, чем предполагали атакующие. Но бог не выказывал признаков слабости, скорее раздражения, словно ему надоела эта скучная битва.

Однако, к тому моменту, когда Брашитай уже была не пределе своих возможностей, она заметила, что Ондру стал халтурить и бурлящая вокруг кислота уже не нагревалась до тех температур, которые волшебнице приходилось остужать ранее.

Это не отменяло того факта, что она не могла больше задерживаться, но отзывая спутников к выходу, она поспешила заверить, что им совсем скоро предстоит вернуться, крестовый поход рано было объявлять неудачным.

Выбравшись из подземелья, отряд с удивлением обнаружил, что погода стала проясняться. Ни бури, ни дождя, ни грома с молниями, огромное зеленое озеро перестало кипеть, а черви, ранее неуязвимые к кислоте, плавали в ней облезшими чадящими тушами. Отряд, что остался на поверхности, понес огромные потери и насчитывал с десяток паладинов, столько же магов и нескольких жрецов, инквизитор и вовсе выжил только один и теперь он нервно озирался на остальных участников похода, так как боялся, что от него пожелают избавиться.

Но мыслей таких ни у кого не возникало, все радовались уже тому, что могли, наконец, посидеть спокойно, неся караул у входа в грот, подлечиться и починиться. Культисты прекратили атаки, большинство из них были убиты, а оставшиеся бежали и, скорее всего, тоже были убиты, но уже своим покровителем, который отчаянно нуждался в душах, чтобы восполнить силы.

– Он истощен, нам не хватает последнего рывка, чтобы добить его, – сказала Брашитай, как только жрецы восстановили членам ударного отряда слух.

– И каких масштабов должен быть этот последний рывок? – спросил Солигост, помня о том, что они все-таки сражаются не с рядовым демоном.

– Трудно сказать, но кажется в следующий наш визит в его логово должен быть чуточку легче, по крайней мере, он перестал растрачивать силы на нагрев и защиту червей от кислоты.

– Что будем делать? – поинтересовалась Джессика.

Паладинша едва стояла на ногах, и ей совершено не хотелось возвращаться в Колыбель Цветения, где-то в глубине души она надеялась, что поход все же свернут. В дополнение ко всему прочему к ней внезапно вернулось действие яда, когда Брашитай больше была не в силах поддерживать чары обезболивания на ней. Джессика чуть не сорвалась с парящего ската, заметавшись и надрывая горло от крика. Поняв, что из магов помочь ей с этим сейчас некому, Солигост приложил ее эфесом меча по голове. Силы удара хватило, чтобы вырубить ее, но тяжелых травм она не получила благодаря шлему.

Пропустила она не многое. Хьола, воодушевленная новостями от Брашитай, конечно же, приняла решение, диаметрально противоположное чаяньям Джессики.

– Передохнем, чуть восполним силы и вернемся добивать, к тому времени, глядишь, уже и попрохладнее станет.

Ждать, пока все вокруг остынет пришлось долго. Остатки армии разбили лагерь на окраине озера. Хоть здесь и было неприятно находиться, можно было ненадолго расслабиться, освежиться и даже подремать под бдительной стражей дозорных. Особенно в этом нуждались маги, которые окончательно истощили свои силы, пытаясь очистить для замученных жаждой воинов хоть немного воды и не дать им задохнуться в клубах кислотного тумана.

Зафалей и Брашитай, будучи магами холода восстанавливали свои способности гораздо медленнее. Восполнить растраченный запас сил было быстрее, чем дождаться, когда, накопленное в магической емкости тепло развеется в эфире, они оба предупредили, что не смогут колдовать еще дня два-три. Но их помощь больше и не требовалась. В отличие от людей, демон не мог отдохнуть, ему требовались души для восполнения сил, а Ондру уже израсходовал последнюю заначку в лице собственных культистов.

Глава 16

Утром после тяжкого тревожного сна выжившие бойцы поднялись на ноги, Зафалей и Брашитай остались на поверхности, наблюдая как отряд последнего рывка готовится к спуску. Вычерпать или заморозить озеро кислоты не представлялось возможным. Ондру осушил близлежащие топи, чтобы заполнить озеро, которое служило ему в качестве щита, и только сейчас, когда туман перестал быть таким густым, это стало заметно, и маги смогли найти подходящее место для подкопа там, где раньше была глубокая заводь. Прокапывали несколько часов, а по выкопанному телекинезом туннелю пришлось идти еще не менее часа, так далеко от нужного места пришлось делать проход, но оно того стоило.

Хоть и стало прохладнее, в гроте все еще было невозможно дышать, и помощь магов требовалась паладинам, чтобы мгновенно не умереть от удушья. Непосредственно в подземелье в этот раз магов не взяли, пошли только воины. Все тем же составом, разве что добавилось еще несколько человек, которые отдохнули достаточно, чтобы воспользоваться заклинанием эмиссара.

В этот раз Ондру был куда беспокойнее, кажется, он надеялся, что крестовый поход окончился, и измученные долгим сражением служители Сельи оставят его в покое. Но Ондру ошибся. Превозмогая голод, усталость и отвращение, паладины рвались поставить точку в существовании ненавистного им бога. Ондру стремился рассыпаться горстью червей или стаей прыгучих жаб, скользкой пиявкой уползти прочь, улететь юркой стрекозой в лабиринт подземелья.

Паладины пытались атаковать всех разбредшихся по залу тварей, которыми обратился неугомонный бог. Казалось таким нелепым, что с огромным мечом или молотом приходится атаковать крошечную лягушку, а то и вовсе насекомое, но без определенного усилия с виду обыкновенных существ было не убить, они восстанавливались, даже будучи разрубленными пополам, могли создавать магические щиты или становиться невидимыми.

В итоге эпический крестовый поход к концу дня превратился в натужные поиски мелкой живности в логове. Каждый червяк и пиявка оценивался на предмет одержимости. В конце концов пришлось прочесывать все подземелье. Чутье, которым обладали паладины, помогало им в поиске, но времени пришлось потратить немерено. Хьола распорядилась отправить посыльного на поверхность, чтобы их не потеряли. На болоте уже была тишь да гладь, и остатки армии, включая магов и жрецов, отправились помогать искать последние осколки божества.

За этим занятием они провели еще сутки. Драматичный настрой сменился раздраженно-шутливым. Паладины в латных доспехах, маги в бронированных мантиях, даже инквизитор в своем красном балахоне – все блуждали в согбенной позе по заросшим подземным туннелям и шутили о том, что совсем не так представляли себе славное завершение крестового похода.

Сетовали и на голод, и опостылившую вонь, и вездесущую кислоту, тоску по чистой воде и свежей постели. Хоть в походе они провели относительно немного времени, болото было настолько отвратительным местом, что даже лишняя минута, проведенная здесь, казалась часом.

Но своей цели они добились. Последний червяк был выкопан из-под земли и преподнесен Сотромилю для торжественной казни. Собравшиеся смеялись, глядя на эту нелепую церемонию. Червь сгорел в лучах обыкновенного магического светлячка, которого призвал Сотромиль. Колыбель Цветения очистилась от демонического влияния. Многие растения без поддержки божественного присутствия Ондру быстро стали увядать и тлеть, пиявки забились в конвульсиях, а липкие лианы безвольно обвисли не в силах больше пошевелиться.

Отряд возликовал и бросился обниматься и высказывать друг другу поздравления. Уже на пути обратно многие угрюмо оглядывались назад, памятуя о потерянных друзьях и сослуживцах, которые отдали за эту победу свою жизнь. Поминальная служба по ним пройдет позже, но сначала нужно было просидеть неделю в карантине, чтобы убедиться, что Ондру не наградил этот мир каким-нибудь пакостным прощальным подарком.

Карантинный лагерь дожидался своих подопечных несколько дней, за это время здесь все было блестяще организовано. Каждого поместили в отдельную палатку, где тщательно обследовали, откармливали и лечили. Четверо суток бойцы ничего не ели пока искали Ондру, добивали его, а потом еще летели прочь с болота, все были истощены и нуждались в заботе. Нехватки места не возникло, все-таки на такие большие потери никто не рассчитывал. Как ни странно, именно участники ударного отряда выжили почти в полном составе, в то время как караульный отряд, что стерег грот, чуть не оказался полностью уничтоженным.

Никаких подозрительных болезней не обнаружелось, и участникам похода даже разрешили покинуть карантин раньше обозначенного срока. Самым радостным было то, что проклятая проказа Ондру наконец-то лишилась сверхъестественной устойчивости к магии и впредь ее можно было вылечить обычным набором заклинаний, прочие болячки, которые насылал мерзкий бог на Селирест, так же стали лечиться гораздо проще, чем раньше.

В последние дни стоянки уже потихоньку паковали вещи, режим изоляции соблюдать больше не соблюдать, так что люди свободно общались между собой и бурно обсуждали результаты похода.

У Лирэя выдалась возможность поговорить со своими строптивыми детьми. Они были уже взрослыми, но у древнего паладина складывалось такое впечатление, что они совсем не выросли и не изменились, как были дерзкими сорванцами, так и остались.

Лирэй пошел искать их в лагере и обнаружил Брашитай романтично сидящей на руках у Сотромиля. Тот, лишившись своих доспехов, был завернут в простецкую монашескую робу, а Брашитай так и щеголяла в пестрой рванине. Со стороны они выглядели весьма специфически и привлекали много внимания.

Лирэй опешил на пару секунд. Это было совершенно неприемлемое поведение, на его взгляд. Хоть Лирэй и считал Сотромиля своим другом, он не мог избавиться от гнева, который сейчас испытывал в его адрес. Почему он позволял ей подобное?!

– Браш, ну-ка прекрати! – шикнул на девушку Лирэй, подойдя поближе.

Брашитай недовольно сощурилась и лишь покрепче обняла Сотромиля. Скелет несколько растерялся, не в силах выбрать, чей авторитет для него выше.

– Ты ведешь себя неприлично! – возмутился Лирэй.

Хоть Брашитай и считалась ренегатом и жительницей скорее Тундры, чем Селиреста, она пребывала на территории королевства и обнималась с паладином Сельи, мало того – сидя у него на руках, что было не принято у них на родине, так еще и совершенно игнорируя тот факт, что он нежить.

– Сот, поставь ее на землю, – раздраженно сказал Лирэй, обращаясь к другу в надежде, что у того достанет разума понять, как возмутительно они выглядят вместе.

Сотромиль глянул в сторону Брашитай, но прочел по ее глазам, что она упрямо желает оставаться на его руках.

– Извини, но она обидится, если я это сделаю, – растеряно ответил Сотромиль.

– Ты издеваешься надо мной? Прекрати подыгрывать ее шалостям, она прекрасно знает, что в Селиресте нельзя так себя вести! – потребовал Лирэй.

– Что такого плохого в объятиях? Чего ты пристал? – возмутилась уже Брашитай.

Она понимала, что не так, но хотела услышать аргументы отца. Лирэй досадливо оглянулся по сторонам, в их сторону поглядывали и посмеивались. Ни для кого не было секретом, что молодняк Давильнисов совсем отбился от рук и у патриарха семейства недостает характера, чтобы с ними совладать. Лирэй потребовал несносную парочку пройтись с ним в более уединенное место, этот разговор назревал уже давно, Лирэй и раньше видел, что Брашитай нахально флиртует с Сотромилем и не стесняется проявлять к нему знаки внимания даже прилюдно.

Подыскав еще не свернутую палатку и попросив жреца, собиравшего в ней вещи, освободить ее на несколько минут, Лирэй затащил туда все еще неразлучных Сотромиля и Брашитай.

– Хватит позориться! – едва не переходя на крик начал он разговор. – Это было простительно, когда ты была подростком, но тебе уже за тридцать, даже если ты не выглядишь на свой возраст, это не значит, что ты все еще можешь вести себя, как безответственный ребенок!

– Я не веду себя, как безответственный ребенок, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что делаю и готова нести ответственность, – недовольно ответила Брашитай.

– О, может быть, ты готова столкнуться с анафемой? – разозлился Лирэй. – Наша семья в шаге от этого! И ты не помогаешь исправить ситуацию!

– Если Хьола объявит анафему на нашу семью, ей же хуже, – фыркнула Брашитай.

– При чем здесь Хьола? – удивился Лирэй.

В памяти непроизвольно всплыло воспоминание о разговоре с мессией, который состоялся почти накануне болотной битвы, Хьола подозревала, что Зафалей знает больше, чем ему следовало бы, теперь же Лирэй заподозрил, что масштабы утечки информации глобальнее. Паладин помрачнел.

– Ни у кого, кроме нее, нет причин предавать род Давильнисов анафеме, даже если иногда мы ведем себя странно, – объяснила Брашитай.

– Хьола наша подруга, с чего бы ей желать нам зла? Она наоборот прикрывает нас, и какую же благодарность она получает взамен? – возразил Лирэй.

– Что такого я сделала? В чем я проявила неблагодарность? – потребовала дочь разъяснений.

– Твоя шутка зашла слишком далеко! Я надеялся, что если буду игнорировать твои неприемлемые поползновения, то ты прекратишь, но ты никак не угомонишься! Ты прекрасно понимаешь, что даже если Сотромиля признают героем Селиреста и даже если его возведут в лик святых, люди вокруг не перестанут воспринимать его иначе, как нежить. Ты находишь приемлемым флиртовать со скелетом, ты в своем уме? Если так хочется позлить общественность, выбери что-нибудь не связанное с некромантией!

– Это не шутка, и никогда ею не было, – ответила Брашитай.

Лирэй какое-то время пристально смотрел на дочь, пытаясь понять, она настолько увлечена притворством и баловством или говорит всерьез.

– Нет, – отмахнулся Лирэй, не поверив в то, что она может говорить это серьезно.

– Если тебе удобнее отрицать это, я нисколечко не возражаю, но твои требования останутся проигнорированными, – сказала Брашитай и демонстративно чмокнула Сотромиля в позолоченную скулу.

– Нет, – словно зачарованный повторил Лирэй, не в силах принять происходящее, это было слишком даже для него. – Сот, поставь ее на землю, – снова потребовал он.

Сотромилю на протяжении всего разговора было крайне некомфортно. Ему оказалось больно слышать правду о том, что в глазах соотечественников он навсегда останется нежитью, пусть и блестящей не только позолотой, но и славой. Болью в душе отдавался и риск потерять близкого друга, благодаря которому он смог стать паладином, предавать его отцовские чувства тоже было больно. Но он понимал, что и Лирэй, и Брашитай в данном вопросе не потерпят компромиссов, и если он все же покорится Лирэю, то потеряет Брашитай. Сотромилю казалось, что куда бы он ни ступил, совершит ошибку.

– Прости, друг, но она говорит правду. Это не шутка. Мы – любовники, – ответил Сотромиль.

Лирэю потребовалось присесть, иначе он бы не устоял. Услышать это от Сотромиля было равно предательству. Сотромиль мог отчетливо прочитать это в глазах товарища.

– Прости, – растеряно протянул скелет, не зная, что еще сказать.

– Ты в своем уме? – спросил Лирэй у Сотромиля. – А ты? – обратился он уже к Брашитай. – Вы что творите?! Вы сумасшедшие!?

– Не драматизируй, – отозвалась Брашитай.

– Что значит не драматизируй?! – едва сдерживая крик возмутился Лирэй. – Он скелет, он мертвец! Что значит вы любовники? Вы оба умом тронулись?! Ладно, я могу поверить в твое безумие, Браш, ты всегда была не от мира сего, но с тобой-то что случилось? – обратился он к Сотромилю. – Ты всегда казался мне вменяемым и рассудительным человеком!

– Определись уже, кем ты меня считаешь, мертвецом или человеком, – не скрывая обиды ответил Сотромиль.

Лирэй знал, что для него это больная тема, но когда дело касалось чести его дочери, чужие моральные травмы уходили далеко на задний план.

– Я считаю тебя своим другом, – нашелся Лирэй с ответом. – Будь так добр, не ломай эту дружбу, я думал мы оба ею дорожим!

На какое-то время повисла тишина. Брашитай все еще сидела у Сотромиля на руках и трепетно обнимала его, оказывая посильную поддержку. За то время, что они провели вместе, она научилась понимать его, несмотря на отсутствие мимики и неродной магический голос, она очень хорошо понимала его боль и его проблемы, и сейчас ясно давала понять, что не намерена расставаться с ним по требованию отца.

– Лир, я не хочу тебя обидеть, но эта женщина согласилась разделить со мной остаток вечности, а ты умрешь вместе с Крио. Как ты думаешь, кого из вас я боюсь потерять больше? – сказал Сотромиль.

Лирэй заскрипел зубами от гнева, он ожидал услышать от Сотромиля что угодно, но не это. Утешение, шутку, обещание, что все несерьезно и пройдет, но только не это.

– Ах ты, сволочь… – не сдержался Лирэй, но больше он слов не нашел.

Пока все трое пытались не усугубить накалившуюся ситуацию еще сильнее и помалкивали, в палатку заглянул Зафалей. У него было к Лирэю какое-то незатейливое бытовое дельце, связанное с отправкой обратно в Фату-Грих, но заметив, отца в ужасном настроении и обнимающихся Сотромиля и Брашитай перед ним, он быстро догадался, о чем шла речь, и поспешил убраться. Но Лирэй остановил его.

– А ну, вернись! – потребовал паладин.

Зафалей не посмел перечить, слишком уж не в себе был патриарх Давильнисов.

– Тебя еще здесь не хватало, но иди сюда! – проворчал Лирэй, после чего перевел взгляд с Зафалея на Брашитай и обратно. – Раз уж у нас сегодня день неприятных разговоров, давайте продолжим эту эстафету. Расскажите мне, черти, чья эта была замечательная идея, давить на главу крестового похода накануне битвы, чтобы заступиться за меня, когда ни одна живая душа вас об этом не просила?!

– Это была моя идея, Браш просто не стала мешать, – честно ответил Зафалей.

– А меня сначала спросить нельзя было? – возмутился отец.

– Чего от тебя можно было ожидать? Конечно, ты бы с радостью сложил голову в Колыбели Цветения!

– Возможно, так и должно было случиться? Кто дал тебе право вмешиваться в планы, которые обговаривались и прорабатывались несколько месяцев?!

– В итоге все эти планы полетели в бездну! Я не хочу, чтобы наша семья потеряла легендарного патриарха в бою с непредсказуемым демоном, к битве с которым подготовиться невозможно! Я напомню, что мое присутствие здесь и присутствие здесь Браш – это чистая случайность. Если бы меня там не было, вы бы все сдохли! И кто бы от этого выиграл?

– Ты, давай не умничай, понял? Разобрались бы и без тебя! Возможно, свернули бы поход. Еще раз ты выкинешь что-то подобное, я сам тебя анафеме предам, все ясно? – сказал Лирэй. – Словами не описать, как тяжело мне было смотреть Хьоле в глаза всю дорогу, да и до сих пор, после того как она сказала, что ты ей угрожал! Мы с ней все еще часть одного ордена, а вы двое – ренегаты, на которых уже много лет инквизиция зуб точит, и очередная ваша безумная идея может обернуться костром для всей семьи! Я устал от ваших выходок! Вы не представляете, как я устал постоянно следить за вами, как за младенцами, которые то и дело норовят обжечься, порезаться, свалиться, свариться, отравиться, вы уже не дети, чтобы я с вами нянчился!

– Ну так перестань с нами нянчиться, – язвительно предложила Брашитай.

– Если я перестану, вы угробите всю семью, в том числе Фрихду и Кародеша, которые почему-то, в отличие от вас, могут вести себя нормально и не ввязываться в сомнительные авантюры! Почему им это удается, а вам нет!? Я в бешенстве, честно, но видит Селья, я люблю вас. Но мне во имя защиты остальных членов семьи лучше предать вас обоих огню и навеки избавить род Давильнисов от того пятна на репутации, которым вы являетесь, и которое нам прощают, я напомню, исключительно и только потому, что нам посчастливилось иметь в числе друзей Хьолу! Вы не представляете сколько раз она заступалась за нас! И сколько инквизиторов и сановников потеряли свои посты, просто потому что были угрозой для нашей семьи! Но ее терпение тоже не бесконечное, понимаете вы это или нет?!

– Поосторожнее со словами, я все еще не могу колдовать, и не могу создать покров тишины, – предупредила Брашитай, опасаясь, что отца могли услышать посторонние.

– Кстати об этом, – спохватился Лирэй, отвлекшись на эмоции, он совсем позабыл обсудить главное. – Колитесь, что вы знаете и откуда.

– О чем ты? – уточнила Брашитай.

– Даже не притворяйся!

– Я просто имею в виду, что мне нужна конкретика, я много чего знаю.

– Про Хьолу. Как много вы знаете про Хьолу? Начнем с этого, – сказал Лирэй.

– Что она возгордилась от былых подвигов? – фыркнул Зафалей.

– Чем она тебе так не угодила? – удивился Лирэй. – В отличие от Браш, ты ведь ее помнишь, ты помнишь, что она друг семьи.

– Вингрис – друг семьи, а Хьола, при всем уважении, для нашей семьи угроза, – шепотом произнес Зафалей.

– Почему? – не понял паладин.

– Давильнисы стали для нее проблемой. Слишком много знаем, слишком во многом замешаны, помним ее сепаратистское прошлое слишком хорошо, имеем слишком сомнительные и влиятельные связи, к слову, которыми она хотела бы обладать единолично, без посредников, понимаешь, о чем я? Я пытался вытащить тебя из этого кислотного котла, потому что меня тревожило, что она могла использовать ситуацию, чтобы от тебя избавиться. А там уже и до меня с Браш дотянется, когда мы потеряем твое заступничество.

– У тебя паранойя, – ответил отец. – Главным заступником здесь является как раз-таки она…

– Пока ей это было выгодно! – возразил Зафалей.

– Мне кажется, ты слишком много времени проводишь с некромантами, – покачал головой Лирэй. – Хьола родилась и выросла в Акрефе, а не в Тундре, она знает, что друг за дружку надо стоять горой, а не сживать со свету бывших соратников.

– Ты упоминал, что я помню ее, и тут ты прав. Я помню ее, и помню хорошо, никогда она не была такой, какой ты ее описываешь. Вспомни, она буквально пытала людей в темнице Катакомб, она избавлялась от тех сепаратистов и контрабандистов, которые становились обременительны для нее и ее свиты, она мучила и убивала инквизиторов из личной прихоти! Она именно такая, какой ее помню я, твой взор затуманен былой дружбой не только с Хьолой, но и с Джесси, тот был таким же наивным и доверчивым болваном, как ты, он оправдывал все, что она вытворяла!

– Не будем переходить на личности, мы отклонились от темы, – сказал Лирэй, предпочтя проигнорировать отповедь сына. – Что вы знаете о ней, ее эфирных делах и прочем? Вингрис проболтался, он нашел способ обойти клятву? Или ты, Зафалей, подсмотрел его мысли? Или мои? – на последних словах Лирэй одарил мага взглядом полным недоверия.

– У тебя паранойя, – передразнил Зафалей отца.

– Прекрати, – пресек это ребячество Лирэй. – Мне направить запрос в инквизицию на арест и допрос с пристрастием, мы теперь так будем общаться внутри семьи?

– Ты сам сказал, что мы в шаге от анафемы, если ты действительно так поступишь, этот шаг будет сделан, – предупредила Брашитай.

Лирэй глянул на дочь, задержал гневный взгляд на Сотромиле.

– Как же вы меня достали! – вздохнул он.

– Прошу прощения, но эту палатку пора снимать с места, – робко напомнил жрец, что все это время ждал, когда их семейный совет закончится.

Давильнисы посмотрели на него с подозрением, пытаясь понять, подслушивал ли он, и насколько он склонен к доносительству. Молодой жрец, похожий на божий одуванчик, едва ли мог показаться кому-то коварным сплетником, так что, не сказав ему ни слова, все беседовавшие покинули палатку, предоставив тому заниматься дальше его работой.

Пока Давильнисы ругались, Джессика и Солигост сидели на краю лагеря и тихо оплакивали погибших сослуживиц Джессики. Не то чтобы эти паладинши были близкими подругами, но все же это было болезненно, словно погиб дальний родственник, которому искренне желал успехов в жизни, но все сложилось совсем иначе.

– Им не следовало участвовать в этом походе, – так считал Солигост. – Да и тебе тоже, повезло, что весь бой за тобой присматривал Лир.

– Писали мне в выпускном письме, не лезть куда не просили… – покачав головой протянула Джессика.

– Рад, что ты выжила. Твоя смерть в этом бою принесла бы много страданий не только мне, но и Коури. Ты еще не созрела с ним помириться?

– Ни за что, – тут же сморщилась Джессика. – Тот факт, что я осознала свои собственные ошибки никак не отменяет ошибок, совершенных им. К черту его, пойду своей дорогой, хочу забыть родной дом, как страшный сон!

– И что за дорогу ты выбрала, куда направишься?

– Наверное, снова в Акреф. Раз уж судьба уже свела меня с Давильнисами. Посмотрим, где я смогу пригодиться… На западе Селиреста дел невпроворот, хоть их и не вывесишь на доску объявлений в Храме Справедливости.

Солигост улыбнулся, радуясь тому, что паладинша стала несколько более осознанно и глобально смотреть на вещи.

– А ты вернешься в Афелеш? – спросила Джессика.

– Не уверен, – признался Солигост. – Несвобода так сильно истощен, его нужно заново откармливать. Похоже, придется отложить наставничество и заняться охотой. Мы с Хьолой обсуждаем мою командировку в Гриюж, буду там порядок наводить. Уверен, в этом городе найдется и подходящая дичь.

Джессика понимающе кивнула, но по спине у нее прошли мурашки, она знала, что под дичью настоятель подразумевает могущественных магов или одержимых, которых он пытками принуждал завещать душу Несвободе, прежде чем убить. Это было чудовищно, но помощь демона была неоценима и в годы ее обучения в монастыре, и во время битвы с Ондру, такой союзник бесценен.

Они проболтали еще пару часов, а потом их позвали выдвигаться. Поредевшая армия села на лошадей и направилась в Фату-Грих. Все были порядком уставшими после сборов и активной болтовни, так что шествие проходило в молчании и ожидании вернуться в лоно цивилизации. А когда вдали показались защитные башни пригорода и стены города, путники стали обмениваться планами о том, что они съедят первым, как только представится возможность посетить таверну. Заготовленный карантинным отрядом паек был по-своему хорош, но после славной победы хотелось себя побаловать, а кое-кому и обмыть, не мало оказалось и тех, кому нужно было залить горе.

Еще не дойдя до города отряд встретился с трубачами и менестрелями, которые бросали в победителей цветы и конфетти, люди, выстроившись по обочинам дороги аплодировали, а в самом городе ждал торжественный караул.

Джессика восхищенно глазела по сторонам, не веря, что она - часть этого праздника. Все поздравления и почести были в том числе и для нее. Это была такая радость! Она и не надеялась когда-то ощутить нечто подобное. Чувство триумфа. Не позора, не вины, не разочарования, а триумфа. Паладинша с трудом сдерживала широкую улыбку, она испытывала неловкость за свое счастье, ведь было много тех, кто умер, так и не пройдя свою аллею славы, и, возможно, она заслуживала оказаться на месте кого-то из этих бедолаг, но все же она сейчас здесь и наслаждается своей первой в жизни настоящей победой.

Выживших поприветствовали на центральной площади властители города, в том числе и Коури с Гвиджией. Поздравили героев, выразили благодарность от лица всех жителей Фату-Гриха и Селиреста в целом, объявили всех официально героями Колыбели Цветения.

Особе внимание, как и планировалось, уделил Сотромилю. Представили его общественности, поведали о его горькой участи, огласили его роль в расправе над королевой чернокнижников, чью филактерию с плененной внутри душой, Сотромиль когда-то принес из Бальтоша.

После всех торжественных речей уставших бойцов отпустили отдыхать. По всему городу до самого рассвета не закрывались таверны и кабаки, город праздновал. Коури отчаянно бился за то, чтобы паладины ордена вели себя прилично, но не все хотели подчиняться его приказам, особенно после столь близкого знакомства со смертью. Лично прошаривая кабаки на предмет того, не танцуют ли его подопечные голыми на столах, Коури неосознанно надеялся разыскать Джессику и убедиться, что с ней все хорошо, как раз от нее скорее всего и можно было ожидать подобного поведения. Он уже видел ее на победной церемонии, но хотел поговорить лично, не терпелось поздравить. Но девушки нигде не обнаружилось.

Джессика не праздновала со всеми в городе. Вместе с Зафалеем, Брашитай и Сотромилем она проводила время за чаепитием на постоялом дворе, где уже останавливалась ранее. Сотромилю, как главной звезде похода, следовало быть в городе, на виду, в центре внимания, чтобы закрепить статус героя Селиреста, но все же для него это было слишком. Он уже отвык от таких бурных празднеств, столь пристальное внимание к его персоне давалось ему тяжело, кроме того, он страшно боялся сделать что-то не то и разрушить свое счастье быть принятым королевством, это бы стало не только его личной трагедией, но и крахом стараний всех тех людей, что корпели над его репутацией.

В компании более близких людей ему оказалось гораздо комфортнее. Он был искренне благодарен Брашитай за то, что та отстояла перед отцом их право остаться вместе, был благодарен Зафалею за то, что поддерживал их, и Джессике за то, что та не осуждала и отнеслась с пониманием, когда узнала, отчего Давильнисы снова рассорились.

С интересом Джессика послушала и подозрения в адрес Хьолы. Паладинша ничего о мессии не знала, для нее стало открытием, что в прошлом та была столь радикально настроена, и что у нее имелись такие кровавые отношения с инквизицией. Каким образом красные балахоны терпели ее, памятуя о том, как они с ней намучились, оставалось загадкой.

В дружеском кругу они спокойно обсуждали подслушанный разговор с богиней и делились мнениями на этот счет. Если Зафалей и Брашитай весьма положительно относились к налаживанию отношений с некромантами, то вот Сотромиль был не в восторге от этой затеи, Джессика же пока не могла определиться.

– Меня беспокоят слова Вингриса о том, что некроманты и без нас справятся с любыми сложностями, – сказал Сотромиль. – Я не думаю, что властители севера не понимают этого, если Селирест начнет подлизываться, они сразу же распознают слабость, а Тундра слабости не прощает.

– Наша задача добиться таких отношений с темными магами, которые они будут ценить, – отвечал Зафалей.

– У нас славно идет торговля, ты же знаешь, – сказала Брашитай. – И Селиресту, и Зубам есть что предложить друг другу.

– Даже не знаю, мне все это кажется сомнительным, – покачав головой отозвался Сотромиль.

Интуиция нашептывала ему, что все эти изменения не к добру, но он не вполне понимал, что именно его беспокоит. Богатый опыт общения с северянами подсказывал, что все не может быть так сказочно, как говорит Брашитай, чей врожденный оптимизм Сотромиль находил чрезмерным.

– Остается надеяться, что богиня и ее мессия все-таки умнее нас и знают, что делают, – заключила Джессика, но на лицах присутствующих проступало сомнение.

Глава 17

Торжественное траурное убранство храма можно было отличить от праздничного лишь по обилию черного цвета. Умершие, которых оплакивали в этот день, восхвалялись, как герои, они посмертно были награждены всевозможными наградами, а в их биографии записали последний подвиг. Церемония длилась целый день, на доске объявлений было четко расписано, кого и в какое время будут отпевать, чтобы родственники и друзья могли прийти проститься с близкими, воодушевиться их великой жертвой и с благодарностью забрать домой родовую книгу с вписанными туда изменениями.

Было много и слез, и радости, и облегчения, и гордости. Наверняка Джессике поминальная служба понравилась бы не меньше, чем проезд через почетный караул и приветствие на центральной площади. Но Джессики не было в городе. Она так сильно не хотела пересекаться с отцом, что не явилась даже на столь важную церемонию, хоть и скорбела по погибшим сослуживицам и едва знакомым разведчикам, с которыми ей доводилось ходить на задание.

Паладинше было стыдно, за то, что она не пришла. Словно она оскорбляла умерших тем, что обделяла их почестями лишь из-за мелочных семейных дрязг. Друзья убедили ее, что ей действительно не стоит идти. Лучшее, что она могла сделать – не портить грустный праздник очередным скандалом с отцом.

Зафалей и Брашитай после своего последнего проблемного визита в Фату-Грих стали там персонами нон-грата. Несмотря на весомый вклад в победу, их имена не были нигде упомянуты, а если верить тем записям, которые были доступны широкой общественности, то Сотромиль спустился в Колыбель Цветения и победил Ондру в одиночку, проплыв через кислоту и устояв перед жаром его раскаленного логова.

Сотромиля эта ложь задела, но спорить он не стал. Его предупреждали, что нечто подобное произойдет, хотя паладин и не ожидал таких масштабов вранья. В отличие от товарищей, он посетил поминальную службу, пообщался со многими людьми, обсуждали в основном его дальнейшее существование в ордене паладинов. Отныне ему можно было посещать города и пользоваться услугами храмов, он был на всех уровнях признан героем. Это было здорово, но Сотромиля не отпускало чувство тревоги.

Поздно вечером, вернувшись с церемонии, Сотромиль присоединился к друзьям.

– Коури искал тебя весь день, – сказал он Джессике.

– Я больше не часть ордена. Где я нахожусь – не его собачье дело, – грубо ответила она.

Зафалей ободряюще похлопал ее по спине, остальные тактично промолчали, хоть и считали гнев паладинши преувеличенным.

– Ты совсем не собираешься возвращаться в орден? – уточнил Зафалей.

– Не уверена, – призналась Джессика. – Если я вернусь, у отца будет больше власти надо мной. Но с другой стороны, жалование получать хочется!

Они посмеялись. У Джессики было еще полно времени, чтобы подумать. Она могла восстановиться в другом храме, не обязательно в Фату-Грихе под укоризненным взглядом отца, но все же это налагало некоторое количество обязательств, в конце концов, ее могли принудительно призвать на фронт или в очередной крестовый поход. При этом она не была проклята Сельей и продолжала использовать ее магию, казалось, она идеально устроилась. Но все же у нее совершенно не было никаких навыков, чтобы самостоятельно позаботиться о себе.

Вся жизнь Джессики до этого вертелась вокруг монастыря или храма. Она не знала, где жить, где и что покупать, где брать деньги, чем вообще заниматься. Она бы сошла с ума, если бы рядом в трудный час не оказалось ее новых друзей, особенно Зафалея.

Временами маг пытался плавно подвести разговор к теме ее несчастного сына, но видя, как отчаянно Джессика уводит тему в другое русло, сразу прекращал попытки. Она все еще ненавидела его и сама мысль о том, чтобы лишний раз увидеться с ним вызывала у нее раздражение не меньшее, чем мысли о встрече с Коури.

Мальчика отправили в Акреф, когда крестовый поход только готовился, так что сейчас он должен был проехать уже примерно четверть пути. Их отряд из двоих волшебников и двоих паладинов перемещался куда быстрее, так что они должны были прибыть в Акреф раньше.

Акреф был избран в качестве пункта назначения по многим причинам. Давильнисам нужно было повидаться друг с другом и обменяться новостями, заявить о себе, что все живы, никто в Болоте Опять не умер, несмотря на то что о них ни слуху, ни духу. Еще нужно было навестить Вингриса. В Акрефе Джессика планировала окончательно определиться с тем, хочет ли возвращаться в орден, а потом отправиться в Башню Вторника, друзья-волшебники уже много раз приглашали ее туда, чтобы расширить кругозор и список знакомств.

Лирэй с ними не летел, как и Хьола, хотя они планировали отправиться на запад. Древние паладины погрязли в административных делах и бюрократии. Четверка друзей же была легка на подъем и в тот же вечер сразу после поминальной службы отправилась в путь.

Это было очень беззаботное путешествие. Никогда еще Джессика не чувствовала себя такой свободной, даже когда проделывала не менее длительный перелет из Акрефа в Фату-Грих. Она чувствовала себя гораздо увереннее в своих силах, чувствовала надежную поддержку со стороны друзей, больше не тяготилась зависимостью от семьи и церкви, ее глазам открылось множество альтернативных возможностей и жизненных троп, ее задачей было только определиться, какую выбрать, но даже это решение можно было отложить на неопределенный срок.

Лишь спустя неделю вслед за ними вылетели Лирэй и Хьола. До них довольно быстро дошли сведения о том, что Джессика и Сотромиль в компании их ненаглядных ренегатов отправились на запад. Кроме прочего, старые друзья еще и были вынуждены утешать расстроенного отца, у которого в память о дочери осталась только ее паладинская эмблема. Только сейчас к капеллану снизошло осознание, что, возможно, он все-таки был в чем-то неправ.

Путешествие Лирэя и Хьолы было далеко не таким безмятежным. Они то и дело спорили по тем или иным вопросам. Обсуждали дальнейшую судьбу и роль Сотромиля в их планах, оценивали, насколько опасной может быть взбалмошность Джессики, есть ли риск, что она станет клятвопреступницей в довесок к изгнанию. Но чаще всего, конечно, разговор касался Зафалея и Брашитай.

– Ничего они не знают и не понимают, просто умело блефуют! – заверял Лирэй.

– Или ты прикрываешь их? – возражала Хьола.

Хьола очень хотела допросить обоих магов, и допросить с вмешательством в память, хоть это и было вне закона. Она планировала выяснить, как много они знают и как много из того, что они знают, не знает она сама. У Хьолы не осталось никаких сомнений в том, что эти талантливые шпионы смогли раздобыть секретную информацию. Она совершенно не хотела, чтобы они распоряжались ею, как вздумается и, не приведи Селья, шантажировали ее оглаской. Их необходимо было принудить дать клятву молчания. В воспоминаниях паладинша хотела порыться в первую очередь, чтобы выяснить круг причастных к утечке информации, а заодно поискать интересные секреты, которые уже она сможет использовать, чтобы держать дерзких ренегатов в узде. Для Хьолы это было вполне привычной стратегией вести дела, но вот Лирэй был категорически недоволен и несогласен.

Лирэй понимал, что его дети ни за что не согласятся на допрос. Любой допрос, не говоря уже об исследовании их воспоминаний. Особенно ревностно к своей ментальной неприкосновенности относился Зафалей, он бы никогда не простил ни Хьоле, ни Лирэю, ни Селиресту в целом. Брашитай хоть и была более сговорчивой хранила слишком много чужих секретов и была готова умереть, защищая их, Лирэй не знал, какие такие тайны ей доверили, что она так ревностно оберегала свою память, но, видимо, чрезвычайно важные.

Хьола действительно вела себя гораздо агрессивнее чем в те дни, когда Лирэй жил с ней под одной крышей в Катакомбах Вингриса, слова Зафалея о том, что он ослеплен дружбой, не выходили у паладина из головы. Он понимал, что объективно Зафалей прав, Хьола всегда была такой, Лирэй спускал ей это с рук, как близкой подруге и соратнице. Но он не мог принять тот факт, что может оказаться с ней по разные стороны баррикад, и во мрачных подземельях ее личной темницы будут сидеть уже не безликие инквизиторы, которые провинись тем, что сделали когда-то Хьоле больно, а его родные дети.

Мессия видела нарастающий страх в глазах Лирэя, но даже и не думала сбавлять обороты, напротив, она давила на это, намекая Лирэю, что его семья нагрешила достаточно, чтобы теперь жить под ее каблуком, и если ей что-то не понравится, а ей уже многое в их поведении не нравилось, то она была вольна отправить их всех на костер. Она все еще этого не сделала, потому что дружить было выгоднее, и она хотела добиться от Давильнисов верности и надежности. «Разве я так много прошу?» – неоднократно вопрошала Хьола, объясняя паладину свою позицию.

В Акреф Лирэй прилетел вымотанным и в отвратительном настроении. Он не поприветствовал родню от всего сердца, не обнял жену, не поинтересовался делами детей, не уделил внимание гостям, а вместо этого заперся в своем кабинете, дабы на весь остаток дня остаться наедине с тем ужасом, что сейчас испытывал от сложившейся ситуации, в которую он ненароком загнал себя и всю семью. Кого еще ему было винить, кроме себя? Безвольную рабыню Крио? Вингриса, которому Давильнисы были обязаны всем? Детей, которых он сам избаловал и всю жизнь выгораживал, как мог? Паладин понимал, что Хьола все делает правильно, но он не мог принять того, что она предлагала. Допрос или казнь – выбор сводился к этому, последствия обоих решений были катастрофическими.

Подозрительные взгляды Давильнисов, полные осуждения и недоверия немедленно обратились к Хьоле. Они уже обсудили все новости в кругу семьи и осознали риски. Выводок Лирэя вырос и был в состоянии самостоятельно оценить степень угрозы, нависшей над ними. Зафалей и Брашитай, конечно, все равно помалкивали о некоторых деталях, прямо заявляя, что некоторые тайны не могут раскрыть даже близким родственникам во имя их же безопасности, впрочем, о какой безопасности теперь может идти речь?

Джессика в этом конфликте встала на сторону Давильнисов, что вполне ожидаемо. Но вот Хьола считала это предательством, пусть и не говорила об этом прямо. Кримарифы являлись ее самой надежной опорой в плане верности, но Джессика, видимо, решила прервать традицию.

Хьола даже пыталась обратить на свою сторону несчастного шестилетнего бастарда Джессики, напоминая ему, что он Кримариф, а не Давильнис, но перепуганный и сбитый с толку ребенок уже ничего не хотел слышать, он только прятался ото всех и все время молчал. Зафалей со скандалом выгнал Хьолу из академии, когда та в очередной раз пыталась промыть мальчику мозги. Мессия это, конечно, хорошенько запомнила и ее злопамятный взгляд не предвещал ничего хорошего.

Зафалей попросил Фрихду и Кародеша воспитать сына Джессики, если и не как родного, но в первую очередь, как уважаемого аристократа, в его жилах текла кровь Кримарифов, и он носил фамилию Давильнисов, мальчик не должен был сомневаться в том, что принадлежит к высшему свету, что бы там не говорили злые языки.

Сам Зафалей признавал, что у него не будет достаточно времени, чтобы присматривать за ребенком, он все время был либо в Катакомбах Вингриса, либо в Башне Вторника, это неподходящие места для воспитания детей, Зафалей не хотел, чтобы мальчик натерпелся так же, как и он в детстве. Бедняге и так уже хватило неприятностей в жизни.

Брат и сестра, что занимали вершину иерархии в местной магической академии, относились к Зафалею весьма положительно и на его просьбу отреагировали со всей ответственностью. Ребенку подыскали скромное по меркам дворян жилище, приставили армию нянь и гувернеров, чтобы присматривали за ним. Если того требовала ситуация, Кародеш либо Фрихда лично вмешивались в его обучение или быт. Это был не идеальный вариант, но лучше, чем тот кошмар, в котором бастард жил до этого.

Джессика была беспредельно благодарна Зафалею за то, что тот снял с нее это тяжкое бремя вины и ненависти. Ей стало значительно легче от осознания, что невинный ребенок все-таки нашел заботливую семью и какой-никакой дом, сама она не могла дать ему этого. Зафалей осуждал Джессику за то, что она так жестоко обошлась с собственным сыном, но смог простить ей это, он знал, что никогда не сможет в полной мере понять переживания матери. Крио была крайне скупа на эмоции и подробностями своих страстей не делилась ни с кем, даже с мужем, Зафалей мог только гадать, что там у матерей на уме.

Мама казалась детям Давильнисам чужой, они совсем мало ее знали. Ни Брашитай, ни Фрихда не были близки к мечтам о рождении детей, они воспринимали это как мужскую прихоть, а не свою собственную. Это подтверждалось и примером их отца, и неравнодушием Зафалея к участи чужого ребенка, и наивным желанием Кародеша найти идеальную жену, способную родить идеальных детей, которой было не сыскать на всем континенте.

Успокоив нервы с дороги, Лирэй вернулся в семью и был вынужден наблюдать за тем, как Давильнисы суетятся вокруг ребенка Джессики, Лирэй осознал, что его собственные дети все еще не продолжили род, и это стало для него новым поводом понервничать. Лирэй снова стал донимать Брашитай по поводу ее нездоровых отношений с Сотромилем, но волшебница уперлась и принципиально не шла ни на какие уступки, Сотромиль тоже был непреклонен.

– Ты мог ей отказать! Ты мог! Почему ты этого не сделал? – в очередной раз спросил Лирэй с другом на задворках храма.

– Но мы счастливы вместе, – отвечал Сотромиль. – Я знаю, как это странно, я тоже чувствую неловкость, но я же не причиняю ей вреда.

– Она могла найти себе мужчину, с которым смогла бы вступить в нормальный брак и родить здоровых детей, но вместо этого…

– Она не хочет детей. И замуж она не хочет, – перебил его Сотромиль.

– Может она еще передумает!

– Я не буду препятствовать, если она захочет разродиться, мы это с ней уже обсуждали.

– И как ты себе это представляешь? Вы не сможете пожениться, будь ты хоть десять раз героем!

– Я ничего не говорил о женитьбе!

– То есть речь идет о рождении новых бастардов?

– Она ренегат, на что ты надеялся? – удивился Сотромиль.

– А ты на что надеешься, я понять не могу? В чем смысл вашего романа, что мешает вам быть просто друзьями?

– Лир, я очень ценю нашу дружбу, она многое для меня значит, я совсем не хочу с тобой ссориться. Но Браш... Я никогда больше не обрету кого-то похожего на нее, ты понимаешь?

– Обрету, – фыркнул Лирэй. – Ей еще не поздно встретить славное будущее с живым мужчиной, который сможет зачать с ней детей. Обретая ее, ты ставишь крест на ее будущей семье!

– Не я причина того, что она не хочет семейного счастья, она просто такой человек.

– Давай будем честны, не найдется больше на свете такой дурочки, которая будет ухаживать за скелетом, и ты этим нагло пользуешься! Ты должен был отказать ей, когда она предлагала тебе свою любовь!

– Она некромант и сможет омолодиться в любой момент, если ей захочется наплодить детей, она сможет их хоть сотню наделать, – напомнил Сотромиль. – Нашей любви это никак не помешает. Я всю жизнь считал тебя романтиком, но похоже романтик из нас двоих как раз я. С каких пор ты стал столь прагматичен?

Лирэй постоял немного, раздраженно потирая переносицу, напоминание о том, что Брашитай некромант и ренегат ранило и без того беспокойного отца. К нему пришло осознание, что он в некотором смысле потерял Брашитай задолго до знакомства с Сотромилем.

– Ладно, знаешь, я зол на тебя, но, если подумать, это не ты украл у меня Браш, это Тундра украла ее уже очень давно. Увы, я проворонил, пока нянчился с Зафалеем.

– Почему ты воспринимаешь нашу любовь в столь мрачных тонах? – спросил Сотромиль, искренне не понимая, почему Лирэя это так водит с ума, они с Брашитай ожидали, что патриарх семьи будет недоволен, но не ожидали, что настолько.

– Некромант и нежить! И правда, что не так? – поражаясь недоумению друга ответил Лирэй. – Поверить не могу, что я говорю о своей дочери!

Было страшно смиряться с тем, что Брашитай никогда не станет образцовой гражданкой королевства. Это было так иронично, что именно она, выросшая в лучах любви Сельи, во внимании любящих родителей и заботливых жрецов, все детство не знавшая ни подземелья, ни Вингриса, именно она была самым отъявленным ренегатом в семье Давильнисов.

Казалось, что для Брашитай Тундра была запретной экзотикой и потому она тянулась к ней, не из жажды знаний и могущества, не из обиды на Селирест, не из ненависти к церковной доктрине, а из искреннего интереса. В то же время старшие дели, проведя раннее детство у лича в катакомбах тянулись к цивилизации, порядку, свету и общественному признанию.

– Я все равно не оставлю попыток вразумить ее и объяснить, насколько нездоров этот союз, и не смей осуждать меня за это, – подытожил Лирэй разговор. – Я все еще надеюсь на твою совесть, разорви болезненную связь! С каждой секундой, что ты медлишь, мое уважение к тебе тает!

Сотромиль проводил разгневанного паладина взглядом, тот возвращался домой. Сотромиль же вернулся в храм, где Лирэй оторвал его от тренировки. Храм Справедливости Акрефа был куда более приятным местом, нежели в Фату-Грихе. Здесь позволялось больше допущений, легко прощались оплошности, а капеллан и инквизиция на многое смотрели сквозь пальцы. Сотромиль вызывал здесь куда меньший ажиотаж, другие паладины общались с ним охотно, но без выражения шока на лице, для местных скелет в храме словно был обычным делом. О его романе с дочкой Лирэя тоже все знали, но если и сплетничали, то очень-очень тихо и безобидно. Сотромиль чувствовал себя дома и был счастлив.

Хьола, пребывая в Акрефе, обломала зубы, пытаясь прибрать к рукам свежую кровь Кримарифов, после чего принялась разрабатывать план экспедиции в Адскую Топь. Болото Опять предстояло еще очень долго очищать от отравы, но это было совершенно бесполезно, если прежде они не очистят источник этой дряни. Задача перед ней стояла не менее грандиозная, чем уничтожение враждебного божества, возможно, даже сложнее. Но занимаясь этим вопросом, Хьола отстала от остальных со своими претензиями и подозрениями, уйдя с головой в работу.

Она рассчитывала на помощь некромантов из Зубов, ведь Адская Топь была и их проблемой тоже. Но и здесь ее ожидало разочарование. Общаясь с властителями Зубов через долгую и нудную переписку, которая стала возможна благодаря налаженному торговому пути, все еще неофициальному, Хьола поняла, что отношения с некромантами перестали быть равноценными. Кроме прямых неутешительных ответов со стороны Лорда Костей, а также капитана его рыцарей и северных купцов, Хьола узнала немало интересного от друзей и знакомых, что все еще проживали в Башне Вторника, а именно от самого Вторника, Котмеля и Фелисии, подсобили информацией и Мятежники, которые теперь были в дружественных отношениях с Селирестом.

Жители королевства ценили то, что предлагали им некроманты гораздо выше ресурсов, которые огромными караванами отправляли в Тундру. Некроманты продавали свои магические услуги, созданные в их мастерских артефакты и свитки, и все это стоило сумасшедших средств. Королевскую валюту Тундра не принимала, а у жителей Селиреста не было ни звеньев, ни черепов, ни змей, потому они расплачивались напрямую товарами – деревом, медом, льном, хлопком, кое-какими овощами и фруктами. Но из списка предлагаемых Селирестом товаров пропало то, что являлось главным уравнителем в балансе этой торговли – лекарство от проказы.

Эпидемия пришла в Зубы, хоть и с опозданием. Лирэй позаботился о том, чтобы в город регулярно поступали травы, из которых алхимики могли бы приготовить лекарство, но в этом больше не было нужды, ведь после смерти Ондру проказа исцелялась незамысловатыми магическими заклинаниями. Победив в одном месте, Хьола проиграла в другом.

Помогать в борьбе с кислотным загрязнением Зубы отказались. Никто не согласился отправить кого-либо из своих людей паладинам Селиреста на подмогу. Согласны были только на дорогущий найм, что Хьолу не устраивало. Денег Хьоле было не жалко, она просто не хотела идти на уступки и без того обнаглевшим партнерам.

Некроманты особой проблемы в Адской Топи не видели. Они вполне успешно справлялись с кислотными дождями, а горожанам они и вовсе были выгодны, ведь вынуждали странников и отщепенцев чаще посещать город ради приюта, прокорма, лечения – это приносило Зубам немало прибыли. Сельским хозяйством некроманты не занимались, у них не было полей или ферм, которые страдали бы от кислотных дождей. Адская Топь вредила исключительно Селиресту, несмотря на торговые отношения, Зубы не были заинтересованы в помощи королевству.

Осознав это, Хьола надолго застряла в храме, обсуждая дальнейшее сотрудничество с севером. Через церковную связь она общалась с руководством ордена паладинов, с королем, с епископом, с архимагами и инквизиторами – все они пытались решить, что делать дальше с бессовестным и прагматичным соседом. Вроде бы и надо было дружить ради выживания в долгосрочной перспективе, но дружба выходила уж больно невыгодная.

Селья настаивала на том, что с древними некромантами необходимо подружиться, иначе хоть сколько-то внушительное военное вторжение из эфира погрузит мир в глубочайший хаос на долгие столетия, и если темные маги смогут адаптироваться в этом кошмаре, пусть и не без потерь, то Селирест, уже давно привыкший к размеренной стабильной жизни, перестанет существовать.

К задаче по очистке Адской Топи присоединилась еще и дипломатическая миссия, но вот ее суть была пока не ясна. Нужно было как-то убедить некромантов, что Селирест сможет стать им надежным соратником на случай внешнего вторжения, но вот у некромантов было свое мнение на этот счет. Они пережили последнее такое вторжение, это было вторжение Сельи, оно было разрушительным, но все же даже у богини не достало сил и власти покончить с темными магами, некроманты были уверены, что переживут и следующее вторжение, а Селья с ее фанатиками им для этого не нужны.

О том, что Хьола уже много дней мучается дилеммой, связанной с Адской Топью и несговорчивыми соседями, знали все аристократы города, мессия у всех интересовалась их позицией на этот счет, готовностью помогать, искала совета, материальной или боевой поддержки.

Хьола очень хотела видеть Лирэя в походе на север, но тот отказывался участвовать. Мало того, что отношения между ним и Хьолой ухудшились, он был уже далеко не так отзывчив, как раньше, на днях к нему снова приходила Фелисия, чтобы навестить свою пожилую подругу, которая по науськиванию Лирэя упрямо отказывалась продлевать себе жизнь. На тот момент Лирэй еще раздумывал ехать в Тундру или нет, но последние слова Фелисии склонили его в сторону отказа:

– Мы не можем предсказать, когда она умрет, она уже не молода! И ты собрался просто взять и уехать! Ты даже на смертном одре ее бросаешь!

Это был удар ниже пояса, Лирэй не посмел оставить жену одну в последние годы жизни, к тому же он мог и вовсе не пережить этого путешествия. Родня была рада тому, что Лирэй остался дома, Крио была счастлива, это решение мужа много значило для нее. Зато походом заинтересовались Зафалей с Брашитай к большому неудовольствию Хьолы.

– Почему ты не хочешь, чтобы мы отправлялись с вами? – поинтересовалась Брашитай у Хьолы, когда та обговаривала с Сотромилем его роль в предстоящей экспедиции.

– Ты еще спрашиваешь? – удивилась Хьола. – Вы вечно вставляете мне палки в колеса, угрожаете и подрываете мой авторитет, а в Тундре вы будете на своей территории, в то время как я буду лишь гостьей. Конечно, ваше участие беспокоит меня!

– Мы все стали бы счастливее, если бы ты перестала видеть в нас врагов, – сказала Брашитай.

– Взаимно, – парировала Хьола.

– Давайте постараемся использовать это совместное предприятие не только, чтобы подружиться с северянами, но и друг с другом, – предложил Сотромиль.

– Я и так пытаюсь изо всех сил, – ответила паладинша.

Брат и сестра Давильнисы заявили, что отправятся вместе с ними в любом случае, так как хотят посетить Зубы, следом за ними увязалась и Джессика. За то время, что поход готовился, она успела перечитать книги, написанные Лирэем и посвященные Тундре, и рассказы новых друзей еще сильнее подогрели ее интерес, Джессике очень хотелось посмотреть на все собственными глазами, убедиться в том, что на севере все действительно так ужасно, как об этом пишут в книгах.

Лирэй утверждал, что его книги почти не цензурировались, так как он сам подбирал слова таким образом, чтобы представить все в свете выгодном церкви, но он и не врал ни себе, ни читателям, он действительно не питал симпатии к тому образу жизни, который сложился в Тундре, и боялся, что власть темных магов вернется на весь континент.

А вот его дети были не так категоричны. Брашитай была уверена, что древние достаточно рассудительны, чтобы поладить ради общего выживания, а вот Зафалей, на днях навещавший Вингриса, вернулся довольно мрачным и был полон пессимистичных мыслей.

– Я думаю, я уже не вернусь в Селирест, – признался он.

– Что? Почему? – удивилась Джессика, услышав это.

Она уже успела привязаться к нему и ей совершенно не хотелось терять его из-за того, что он хочет жить в Тундре, а она – в королевстве. Этот разговор состоялся в конце зимы, после последней вылазки мага в Катакомбы Вингриса, когда решение об экспедиции в Адскую Топь уже было принято и полным ходом шли приготовления, чтобы с наступлением тепла выдвинуться в путь.

– Вингрис собирает вещички и готовится переезжать, – ответил Зафалей.

Две тысячи лет древний лич сидел на месте, временами выбираясь в эфир, а тут вдруг решил сорваться и покинуть свой вековой дом. И не жалко же ему было бросать свое подземелье!

– А куда он собрался переезжать? – спросила Джессика.

– Пока в Башню Вторника, но он еще не уверен, останется ли там.

– И что же его сподвигло? Он же еще больший домосед, чем ты!

Зафалей кисло улыбнулся. Вингрис порадовался за ученика, когда услышал его рассказ о поездке на восток, битве с Ондру и близком знакомстве с Джессикой, но было в словах мага и много того, что встревожило лича.

– Он опасается, что от него попытаются избавиться в ближайшие годы, – поделился Зафалей. – Он уверен, что Селирест неминуемо сделает очередной поворот в сторону ужесточения церковной доктрины, возможно, нам грозит новое десятилетие страха, которое еще не известно сколько продлится, может и дольше десяти лет. Это немалая угроза и для Давильнисов.

– Почему Вингрис сделал такие выводы?

Джессика уже догадывалась, что подтолкнуло лича, но все же хотела услышать ответ, вдруг было что-то, что она не учитывала, хотя следовало бы.

– На западе Селиреста разворачивается та же картина, что была на востоке лет двадцать-тридцать назад. Постепенно этот регион теряет лояльность королевству, новый торговый путь ускорил этот процесс. Когда власти спохватятся, все обвинения полетят в сторону Давильнисов и в сторону Вингриса. Хьола, даже если очень захочет уберечь нас, больше не сможет этого сделать. А она даже и не хочет. Мы лишь фигуры на доске для нее. И она готова пожертвовать всеми нами ради укрепления позиций Селиреста. Я не знаю, сколько у нас времени, может быть десять лет, может быть пять, а то и один год.

– А что Кародеш и Фрихда?

– Я пытаюсь убедить их сбежать из королевства, но они убеждены, что их беда не коснется, так как они прилежные горожане и к тому же ценные маги. Я что-то сомневаюсь. В годы произвола инквизиции ни то, ни другое не спасало от костра.

– Мне кажется, не будет ничего подобного. Я уверена, Солигост не допустит, он очень насторожено относится к инквизиции…

– Как удобно, что он слинял к Гриюж, – перебил ее Зафалей.

Джессика резко замолчала и почувствовала, как страшная головоломка в голове начинает складываться. «А вернется ли Солигост?» – задумалась она. Восток королевства вымер, там сейчас хозяйничают мародеры, с которыми Солигост всегда был на короткой ноге. А с прохудившимся Несвободой возвращаться в столицу ему было опасно, у него там много врагов. Да и где гарантия, что Хьола оторвала его от наставничества и бросила в бой не с той целью, чтобы вымотать его демона, а по возможности и избавиться от рыцаря, что так и не покорился воле церкви?

– Почему он ничего мне не сказал? – прошептала девушка.

Она помнила, как они с ним обсуждали его отъезд в Гриюж, но он ни словом не обмолвился о дальнейших планах, о том, как надолго намерен задержаться там и планирует ли вообще возвращаться в Афелеш.

– Возможно, он опасается, что его карты будут раскрыты, если тебя будут допрашивать, – сказал Зафалей.

– Допрашивать?

– Да, видишь ли, Хьола хочет допросить меня и Брашитай с использованием вмешательства в память, отец мне рассказал, боюсь, тебя тоже может зацепить.

– Селья милосердная! Тебя послушать, так Хьола зло во плоти!

– Зло – понятие относительное. Может быть, Селирест от ее действий и выиграет в долгосрочной перспективе, но вот нам с тобой будет ли место в этом светлом будущем? Для меня, я уверен, нет. Вингрис разделяет мою точку зрения.

– Что же мне делать… – растерялась Джессика, не решаясь с какими-то радикальными выводами. – Напомни, почему вы с Браш едите в Адскую Топь вместе с Хьолой?

– Мы едем в Зубы, а не в Адскую Топь, начнем с этого, – ответил маг.

– Вы что, не поможете в очищении Адской Топи? – удивилась Джессика, ей почему-то казалось само собой разумеющимся, что раз они помогли с Ондру, то помогут и с Адской Топью.

– А мы должны? – отозвался Зафалей.

– Это пойдет на пользу всему континенту, не кажется ли тебе, что оно того стоит, независимо оттого, кто от этого потеряет, а кто приобретет?

– Жители Зубов не считают, что должны помогать Селиресту в этом вопросе, почему я должен быть иного мнения?

– Некроманты нам не помогут? – удивилась Джессика в очередной раз.

О том, что северные соседи отказали в помощи, Хьола умолчала. Она надеялась, что к моменту прибытия в Зубы некроманты передумают, а если этого не случится, она представит все так, будто ненадежные союзники отказали в последний момент. Если о несогласии некромантов всем будет известно заранее, Хьола опасалась не набрать нужных людей и ресурсы для похода: все-таки вылазка была в самое сердце вражеских земель. Сомнения в успехе предприятия не пойдут экспедиции на пользу.

Зафалей о том, что Зубы отказали Селиресту в подмоге, узнал от Вторника, когда переговаривался со старым другом из Катакомб Вингриса. Вторника все больше беспокоило, что его академию, которая должна была стать тихой гаванью, где молодняк некромантов сможет спокойно встать на крыло, превратили в проходной двор. В Башне Вторника становилось все больше контингента из Зубов и все меньше тех, ради кого Вторник и создавал академию, а именно безродных и нищих странников Тундры, которым было больше некуда податься. Он был не рад выкормышам столичных аристократов, которые могли обучиться и в родном городе.

В адрес Давильнисов, по чьей вине все это произошло, был высказан ряд претензий, но самое главное, оттуда ушли Мятежники. Их вытравили выходцы с крайнего севера, где процветали любители прикупить парочку рабов для бытовых нужд или развлечения. Это стало очередным оскорблением для Вторника, но академия стала слишком большой и многогранной и больше не зависела от единоличных решений основателя. Вторник предупредил Зафалея о том, что с некоторых пор настроения в его башне царят далеко не свободолюбивые, а скорее реваншистские. Некроманты вспомнили, как мил и мягок юг континента, Башня Вторника манила их именно близостью к теплым краям. И молодь, что приезжала в академию из Зубов, а иногда даже из Белого Города, грезила вернуть себе отобранное Сельей столетия назад.

– Постой, я правильно понимаю, ты не веришь в жизнеспособность королевства? – уточнила Джессика у Зафалея, послушав пересказ его разговора с Вторником.

– Трудно сказать. Селиресту столько раз пророчили скоропостижную гибель, – ответил Зафалей. – Но лично для меня Тундра определенно безопаснее, чем Селирест.

– И ты не собираешься помогать нам с Адской Топью, так как тебе в Селиресте все равно не жить, а потому тебе наплевать, что полконтинента заливает кислотой? – вернулась Джессика к их изначальной теме.

– Ты так хочешь, чтобы я помог вам? Ты ведь даже не знаешь, что конкретно мы собрались делать, – напомнил маг.

– Ты был очень полезен в Болоте Опять, пожалуйста, помоги нам и в этот раз! Может быть, в летопись Давильнисов ты и не будешь вписан, как герой, но глядя на каждую пролетающую мимо бабочку и каждый цветочек, ты будешь помнить, что ты приложил руку к тому, что все это по-прежнему может существовать. Если мы провалимся с нашей задачей, никто больше не возьмется за это и все земли, и север, и юг превратятся со временем в отравленную пустыню!

Зафалей некоторое время испытующе смотрел на Джессику, он не мог определиться с собственным мнением, считает ли он ее беспокойство за участь всего континента глупостью или поводом для восхищения. На ее фоне он выглядел эгоистом, который пытается заранее определить, какая из сторон окажется в выигрыше, чтобы вовремя примкнуть к ней.

Зафалей так и не смог дать ответ в тот день. Но в дальнейшем он узнал, что Сотромиль уговорил Брашитай помочь им с Адской Топью. Для Сотромиля это был крайне важный и принципиальный вопрос, он радел за благополучие Селиреста еще сильнее Джессики, а у Брашитай не было ни шанса отказать ему. Это стало последним грузом на весах, и Зафалей согласился помочь.

Хьола была несказанно этому рада и позже выразила Джессике и Сотромилю свою благодарность за содействие. Джессика же попросила у нее поделиться подробностями о задуманном ею допросе.

– Зафалей так напуган, что всерьез планирует остаться в Тундре после этой экспедиции. Он уверен, что либо не переживет допрос, либо будет сожжен лишь с небольшой отсрочкой, – сказала Джессика. – Мы можем как-то обойтись без этого? К тому же вмешательство в память запрещено законами церкви!

– Брашитай тоже не в восторге от этой затеи, – менее эмоционально сообщил Сотромиль Хьоле.

– Ну, хорошо, вы меня уговорили, – сдалась Хьола. – Я оставлю Давильнисов в покое, по крайней мере до тех пор, пока они опять что-нибудь не натворят. Это будет наградой за то, что они помогают Селиресту с их проблемами. Я все еще недовольна их поведением, но эта сделка видится мне вполне выгодной. Можете передать им, что они могут безбоязненно вернуться в королевство после экспедиции, я позабочусь о том, чтобы их никто не трогал.

Джессика и Сотромиль обрадовались, но вот Зафалей и Брашитай их восторга не разделили. «Тоже мне услугу оказала!» – возмущенно подумал Зафалей, услышав переданные ему слова Хьолы. Он не верил ни единому слову. Она сказала своим паладинам то, что те хотели услышать. Но в этот раз Зафалей не стал ворчать и сделал вид, что рад. На его взгляд Джессика все еще была слишком наивна, она принимала слова мессии за чистую монету. Почему Хьоле поверил Сотромиль, ренегат мог только гадать, уж этот древний паладин не должен был питать никаких нелепых иллюзий.

Вингриса снисхождение Хьолы нисколько не убедило, как и его ученика. Еще до отправки экспедиции лича и след простыл, катакомбы опустели, их хозяин забрал с собой библиотеку, артефакты, накопившиеся запасы и тайком, через эфир, перебрался в академию Вторника. Связь с Башней была потеряна, так как все маяки и телепорты, которые имелись в Катакомбах, Вингрис погасил.

Лирэя такие перемены заставили сильно занервничать. Как бы Хьола не уговаривала древнего паладина, он наотрез отказывался покидать поместье, утверждая, что сейчас он должен быть с семьей. И дело было не только в Крио, но и в том, что он боялся нападок на Фрихду и Кародеша, если новое десятилетие страха все же начнется. Хьола, глядя на это, задумалась о том, что неплохо бы было все же вернуть в паладинскую клятву обет безбрачия.

Но изменения клятвы могли подождать, а сейчас важно было разобраться с кислотными дождями, промедление еще в несколько лет континент уже не переживет, Хьола и так опасалась, что точка невозврата пройдена, и природа не оправится после потрясений, просто люди этого еще не поняли, оставалось надеяться, что еще не слишком поздно.

Глава 18

В эту экспедицию набрали много жрецов, несколько магов, несколько паладинов и вездесущие инквизиторы. Первостепенной задачей перед ними была разведка, достоверное выяснение причин возникновения Топи и возможные способы ее очищения. И уже если повезет, и все пройдет удачно, то они сразу на месте решат проблему. Если верить тому, что говорили уроженцы Зубов, то где-то в топи давным-давно помер одержимый, который непроизвольно превращал воду вокруг себя в кислоту, человек умер, а демон – нет. Но этот демон не имел собственного сознания, он существовал, подобно элементалю, оказывал свое отравляющее влияние на окружающую среду, даже не задумываясь об этом. Со временем Топь стала весьма труднопроходимым местом, там стали часто умирать путешественники, накопилось заблудившейся нежити, химер и других демонов, а кислотный демон провалился куда-то так глубоко в болото, что выудить его, параллельно отбиваясь от полчищ непредсказуемых врагов, стало столь накладной задачей, что на нее решили махнуть рукой. У некромантов других дел было невпроворот, но они были совсем не против, чтобы кто-то другой разобрался с этой мелочью совершенно бесплатно.

Выследить этого демона и добраться до него было труднее всего. Сам демон не являлся агрессивным, так как не чувствовал никакой ценности за своей жизнью, это была характерная черта для демонов элементального типа. Но вот где искать демона, представлявшего из себя сгусток кислоты, в море кислоты, придется еще поломать голову. Хьола надеялась на помощь некромантов, но те отказали, а Адская Топь так фонила демоническим присутствием, что паладинское чутье едва ли могло им помочь.

Некоторые участники экспедиции выражали недовольство перспективой погостить сначала в Башне Вторника, а затем в Зубах, многие из них все еще считали некромантов заклятыми врагами, а присутствие в отряде сомнительных магов совсем не прибавляло им морального духа. Хьола находила к каждому индивидуальный подход, чтобы убедить прилежно нести службу и не мешать ее планам, она много врала, часто злоупотребляла авторитетом, но всегда и всем твердила, что все это для общего блага.

На первых этапах похода ей удавалось поддерживать приемлемый уровень лояльности, но настроения переменились, когда они стали приближаться к границе Селиреста. Здесь все было вырублено и выдрано с корнем. Бесконечные поля, заполненные рытвинами от выкорчеванных пней, повыдерганная растительность вся, до последней травинки, полное отсутствие животных. Люди были готовы пойти на любые траты ради того, что предлагали темные маги, и выгоднее всего было разжиться пригодным к торгу товаром ближе к границе, чтобы недалеко было тащить.

– Полюбуйся, что вытворяют наши помощники! – фыркнул кто-то из паладинов, обводя рукой этот апокалиптический пейзаж. – Гнусные паразиты! Не о чем с ними переговоры вести, их нужно искоренять и истреблять! Всех до последнего!

– Так это не некроманты сделали, а наши люди, жадные до запретных товаров, – не удержавшись, встрял Зафалей.

– Потому они и запретные, – прошипел в ответ паладин.

Он хотел подлететь ближе к Зафалею, что парил в воздухе на одном с Джессикой грифоне, но был остановлен инквизитором.

– Я понимаю твой гнев, но ты выбрал неподходяще время для распрей. Наша цель – избавить Селирест от кислотных дождей, все остальное сейчас второстепенно, – сказал человек в красном.

– И кислотные дожди в Селиресте тоже из-за них! А мы болтаем и торгуемся с ними, как ни в чем не бывало! Наши предки устыдились бы, глядя на нас! – подключился к спору другой инквизитор, к большому неудовольствию миролюбивого коллеги.

Хьола раздраженно вздохнула. Она глянула на магов-ренегатов, но Брашитай она и вовсе не обнаружила там, где она была минуту назад, а Зафалей тихо нашептывал Джессике, чтобы та отлетела куда-нибудь подальше, чтобы они не бросались в глаза, маг явно пожалел о том, что подал голос, привлекая к себе нежелательное внимание.

Что бы там ни обещала Давильнисам Хьола, они все равно были напуганы тем, какой оборот приобретали события в королевстве, и мессия совсем не препятствовала этому, даже если они будут убиты не ее руками и не по ее приказу, это не меняло дела.

Джессика внимательно наблюдала за Хьолой, пытаясь понять, готовит ли она ее друзьям подлую расправу или же намерена побороться за то, чтобы те вернулись в королевство и продолжали трудиться на его благо. Но по лицу Хьолы можно было прочесть лишь досаду оттого, что они претерпевали задержку в пути.

Участники похода переругались друг с другом, это обошлось им в полчаса времени. Хьола все это время молчала, игнорируя провокации. Когда галдеж стих, она произнесла:

– Успокоились? Мы можем лететь дальше?

Кто-то взглянул на Хьолу с неодобрением, осуждая за то, что местом их назначения было некромантское логово, и они летели туда не для того, чтобы его зачистить. Но были и те, кто оценил ее хладнокровие. Путь продолжился.

По дороге им попадались целые отряды лесорубов и вереницы контрабандистов, но Хьола запрещала тратить на них время. Люди при виде внушительного отряда бросались бежать или прятаться, думая, что это по их душу пришли, чтобы покарать за контрабанду, и были весьма удивлены, когда святое воинство пролетало мимо, хотя не возникало сомнений, что с высоты грифоньего полета на оголенной местности все было видно, как на ладони.

Чуть позже пейзаж стал еще более запустелым и тусклым, граница Селиреста была пройдена, и отряд оказался на просторах Тундры. Ни для кого из присутствующих это не являлось первой вылазкой в Тундру, Хьола подбирала отряд с учетом того, что придется провести в этом злачном месте много времени, новичков она не принимала. Исключением стала разве что Джессика, но за нее Хьола не переживала.

Джессика проявляла большой интерес к этой экспедиции, она глазела по сторонам, хотя смотреть было не на что, в ее глазах сиял энтузиазм первооткрывателя. Ей не терпелось посмотреть, что же это за легендарная Башня Вторника, про которую столько рассказывали.

– Я смотрю, смелости тебе не занимать. Ты совсем ничего не боишься? Это все-таки не курортная поездка, – заговорил с рыцаршей один из инквизиторов.

– Будем вести себя прилично, и все обойдется, – ответила Джессика.

– Слышал, ты сражалась с Ондру вместе с ним, – инквизитор кивнул в сторону Сотромиля. – Наверно обидно, что все лавры достались ему, уверен, ты заслуживаешь славы не меньше.

Джессика слегка растерялась. Ей было лестно, что ее участие в крестовом походе оценили, но пренебрежение к Сотромилю вызвало у нее неловкость. Зафалей же отвернулся от инквизитора, чтобы спрятать свою улыбку, он чуял, как от него за версту несло лестью, инквизитор и сам не вполне понимал, что это не курортная поездка, и был заинтересован в том, чтобы пофлиртовать с соратницей.

– Я думаю, все справедливо, – ответила Джессика, припоминая крестовый поход, и как мало пользы было от нее в той битве.

– Скромность красит, но надо уметь взять свое, – последовал ответ.

– Я умею, – уверено сказала Джессика.

Зафалею хотелось провалиться сквозь землю все то время, что навязчивый инквизитор болтал с Джессикой. Он бы встрял со своим «Мне оставить вас наедине?», но предпочел изображать из себя пустое место, чтобы не делать разговор еще более комичным.

Джессика выглядела заинтересованной, но держала приличную дистанцию, и присутствие прямо за ее спиной Зафалея девушку порядком смущало. Инквизитор будто нарочно пристал к ней именно сейчас, когда ренегат был рядом, видя в этом возможность продемонстрировать свой авторитет, не подозревая, как глубоко наплевать было на этот авторитет и Зафалею, и Джессике. Красуясь на фоне мага-ренегата, инквизитор позволял себе колкости на тему предательств и клятвопреступничества. Было не вполне понятно намекает ли он на то, что готов помочь Джессике, если она вдруг окажется вне закона, или же он прятал под налетом флирта угрозу.

– Это было смешно, – сказал Зафалей, когда инквизитор наконец-то отстал.

– Ты заразил меня своей паранойей, мне теперь повсюду мерещатся соглядатаи и каратели! – проворчала Джессика.

– Он инквизитор, это его работа, – заметил Зафалей. – Интересно, все инквизиторы флиртуют подобным образом?

– Ах, это был флирт… – в шутку протянула Джессика.

Они оба посмеялись.

Академия Вторника разрослась еще сильнее за прошедшие годы. Оранжереи на вершине башни больше не было, зато сама башня вытянулась ввысь и ее было видно очень издалека. Оранжереи окружили башню кольцом, а от внешнего мира всю эту красоту отделяла стена, вокруг которой уже появлялись первые пристройки чьих-то кабаков и магазинов.

– Ой, да у нас тут город разрастается прямо у границы! – заметил кое-кто из паладинов. – Уверена, что нам не следует пресекать это? – вопрос был адресован Хьоле, и к ней устремились заинтересованные взгляды.

– Уж точно не сейчас, – ответила Хьола, устав от однообразных вопросов.

Народу было не протолкнуться. Зафалей запомнил Башню Вторника гораздо более гостеприимным местом, но с некоторых пор настроения изменились. Дежурные маги контролировали перемещение людей через ворота академии. Для отряда из Селиреста не было сделано никаких исключений и послаблений, их заставили стоять в очереди вместе с прочими, кому требовалось попасть в академию даже если только на минутку.

Хьола спросила Зафалея может ли он как-то ускорить процесс, но даже старого друга Вторника у ворот развернули в конец очереди. Приезжим больше были не рады, дежурные вели себя грубо и неприветливо, они досконально досматривали всех на предмет чар, артефактов, наркотиков и инфекций. Если кто-то начинал скандалить, его быстро затыкали угрозами шарахнуть молнией и порой воплощали эти угрозы в жизнь.

– Ну, и куда мы вас всех денем? – вопрошал недовольный привратник, глядя на целую армию, которая приперлась из королевства.

– Вас же должны были предупредить о нашем прибытии, – сказала Хьола.

– И что, от этого места станет больше? – отозвался маг.

– Свободных комнат нет. Кто вас сюда пригласил, тот пусть и ломает голову над тем, где вас разместить, – сказал его напарник.

Красивое убранство Башни, которое весьма впечатлило гостей, открывших для себя это место впервые, едва ли могло скрасить дискомфорт, который они испытывали, протискиваясь по узким коридорам сквозь толпу. Если на паладинов и жрецов просто косо смотрели, то на инквизиторов ругались и оскорбляли в лицо.

Однако, прежнюю браваду с воинственных спутников Хьолы, как рукой сняло, как только они увидели, сколько здесь магов. Сотни, и это только в наземной части Башни. Да, большинство из них были недоучками, а многие и вовсе не специализировались на боевой магии, но матерых некромантов все же было огромное количество и все это у самой границы!

И это товарищи еще не видели, что тут творится в потайных залах. С виду это была обычная академия, но Зафалей и Брашитай знали сколь тяжкие преступления вершились в ее стенах, если бы об этом узнали инквизиторы, то скорее всего экспедиция закончилась бы, отряд немедленно предал бы саму мессию огню и направил бы сюда крестовый поход.

Давильнисы разыскали Вторника и привели его к многочисленным гостям из Селиреста, оторвав его при этом от каких-то дел. Некромант задумчиво окинул отряд взглядом, он был совершенно не рад их видеть, даже Зафалея и Брашитай.

– Разбивайте лагерь за пределами башни, – сказал он. – Я дам вам расписку на получение припасов на путевых станциях, но это все, чем я могу вам помочь.

– Даже не погостим? Я соскучился, думал, поболтаем, – ответил Зафалей разочарованно.

– Мне некогда, – коротко ответил Вторник.

Зафалей понимающе покивал.

– Как закончим с Адской Топью, может быть, я осяду здесь, помогу тебе.

– Было бы очень любезно с твоей стороны, – сказал Вторник, не особо рассчитывая, что так и будет на самом деле.

Пришлось проделывать весь путь через ворота обратно наружу. В этот раз гостей углядел Котмель, он был куда более дружелюбно настроен. Некромант сказал, что на данный момент он может себе позволить отвлечься от дел и хочет отправиться вместе с ними, было бы неплохо повидаться с родней в Зубах. Пока темные маги болтали, ожидая пропуска, к их беседе присоединилась Фелисия, которую оповестили о гостях. Никто из паладинов не смог бы узнать ее, даже если бы хорошо помнил, как выглядит бывшая спутница Крэйвела, ныне считающаяся предательницей. Волшебница полностью изменила внешность, стала еще более элегантной и статной, слегка изменила лицо под свои предпочтения, убрала веснушки, что Брашитай считала настоящей трагедией. Ее ученица и прочие собеседники избегали при паладинах называть ее по имени, если и была в том нужда, то использовали слово «учительница».

Фелисия посокрушалась над тем, что матриарх и патриарх Давильнисов все еще были верны своим планам умереть. Хьола издалека взглянула на ее лицо и поразилась тому, как схоже выглядела ее печаль и усталость с той, что она видела у Крэйвела. Волшебница стала понимать, что так тяготило векового паладина в его непрошенном долголетии. «Неужто закончит так же, как и он?» – с долей неверия подумала Хьола, она запомнила Фелисию, как женщину, в которой жизнь била ключом, мечтающую о вечности, удивительных открытиях и магическом превосходстве. Но несмотря на всю свою красоту, Фелисия вызывала впечатление затухающей свечи.

В отличие от Котмеля, Фелисия осталась в Башне, хотя ее помощь могла бы пригодиться в обустройстве лагеря. Но вместо нее отдувалась Брашитай. В Селиресте наделять продукты и питье магическими вкусами и ароматами было запрещено, но в Тундре иллюзионистка уговорила набожных спутников наколдовать чего-то поинтереснее мшистого чая и похлебки из пеммикана. Она обещала не переборщить, но даже этого было достаточно, чтобы некоторые инквизиторы, паладины и жрецы не притронулись к общему котлу, принципиально следуя догматам церкви.

В итоге лагерь разделился надвое, в одном кашеварили Давильнисы, в другом – паладины-фанатики. Хьола смотрела на все это издали, прогуливаясь по окраине лагеря, ей совершенно не нравилась обстановка, и она весьма красноречиво отражала происходящее в Селиресте в целом. Вместо того, чтобы объединяться против общих врагов, королевство продолжало грызть само себя, выискивая предателей, в которых отчаянно нуждалось.

Хьола и сама была бы рада раз и навсегда раздавить железным сапогом всех темных магов, она совершенно не одобряла того, чем они занимались, но она не могла сказать прямо в лицо своим соратникам, что Селирест без их помощи сгинет, как бы ей не хотелось этого признавать. Даже если и перебьют, и посжигают всех жителей Тундры, уничтожат все записи об их учении, все равно люди продолжат искать способы обрести могущество, побороть смерть, улучшить жизнь, а главное – защитить себя.

Селирест слишком сильно зависел от своей богини. Когда-то давно Хьола уже узрела в этом угрозу и даже подалась в сепаратисты. Она и сейчас понимала, что если бы человечество самостоятельно без помощи богов развивало свои силы и готовилось к обороне против вторженцев из эфира, то добилось бы большего, но какой ценой? Большинство людей не были согласны на эту цену, а Хьола, нравилось ей это или нет, зависела от большинства сильнее, чем от Сельи. Вся ее работа потеряет смысл, если не будет тех, ради кого она ее делала.

Самый эффективный путь был самым чудовищным, самый гуманный – бестолковым, а попытки соблюсти золотую середину приводили к вечным распрям. Хьоле было одиноко среди соратников оттого, что они не видели всей картины целиком и не понимали, что на самом деле Селирест висит на волоске от полного погрома, и Хьола не могла рассказать им об этом, ведь это лишь сделает волосок еще тоньше.

Пока она предавалась своим экзистенциальным думам, лагерь кипел обсуждениями Башни Вторника. Зафалей рассказывал Джессике какой застал Башню в более юные годы, жаловался на то, как все поменялось.

К ним снова прицепился инквизитор, завидев, что Джессика в компании некроманта и скелета пьет чай, наколдованный их подружкой-иллюзионисткой.

– Ты бы поостереглась это пить, – посоветовал инквизитор.

– Вкусно, – возразила Джессика, демонстративно делая шумный глоток.

– Сегодня вкусно, завтра вкусно, а послезавтра окажется, что это наркотик.

– Хватит видеть врагов там, где их нет, – сказала Джессика. – Ты в курсе, что он тоже участвовал в битве с Ондру вместе со мной? И сражался в Ятриче, и в Фату-Грихе бок о бок с моим отцом?

Инквизитор недовольно нахмурился и глянул на Зафалея повнимательнее. Об этих деталях его биографии он просвещен не был. Маг заметил во взгляде инквизитора ревность, непрошенный ухажер сразу же заподозрил, что Джессика и Зафалей любовники.

– Не ожидал от Кримарифов столь тесной связи с ренегатами, – упрекнул он. – Напомнить тебе, чем для Крэйвела закончилась связь с Фелисией?

Джессике было забавно это слышать, особенно учитывая, что она знала, какова была настоящая история легендарного героя Кримарифов и его верной спутницы-волшебницы.

Зафалей лично вручал Фелисии прощальную записку от ее возлюбленного, видел, как она плакала, вместе с Брашитай они утешали ее. Фелисия и по сей день скорбела о нем, будучи не в силах вернуть своему сердцу прежнюю живость. Это была одна из тех причин, почему она так отчаянно билась с Лиром за жизнь Крио, она дорожила своей подругой и боялась вновь ощутить боль утраты.

Но инквизитор ничего этого не знал. Он судил о происходящем поверхностно и в его глазах это выглядело так, будто молодая паладинша попалась на удочку к коварному темному магу, и тот теперь вертел ею, как хотел. Пробудившийся в инквизиторе синдром спасителя в дальнейшем доставил Джессике и Зафалею массу неудобств.

Инквизитор пристально следил за ними обоими, науськивал остальных участников экспедиции против Давильнисов, внося в и без того раздробленный отряд еще больше сумятицы. Это принесло немало головной боли и Хьоле. Ее неоднократно прямо просили предать магов-ренегатов суду немедленно. По задумке Хьолы главным действующим лицом ее плана по вытравливанию из Топи кислотного демона являлся Сотромиль, зачем требовалось тащить с собой предателей, ее соратникам было невдомек. Да, при битве с Ондру в магических талантах Давильнисов остро нуждались, но несмотря на прежние заслуги, фанатики были готовы бросить некромантов в костер, потому что инквизиторы нашептали, что Зафалей одурманил и очаровал дочку легендарного капеллана Фату-Гриха.

Ситуация стала столь опасной, что дальнейший путь Джессике, Зафалею, Брашитай и Котмелю пришлось преодолевать, держась от отряда подальше. Сотромилю пришлось остаться, чем он был крайне недоволен. Отщепенцы же сетовали на то, что были обделены комфортом путевых станций, им приходилось тешить себя обычным походным лагерем на голых камнях, и эту горькую пилюлю подслащала лишь магия иллюзий.

В итоге пытаясь отбить свою пассию у соперника, инквизитор лишь сильнее сблизил этих двоих. Что Зафалей, что Джессика оба всю жизнь страдали от сплетен окружающих и общее горе сплотило их. А Брашитай через Сотромиля следила за обстановкой в противоборствующей части отряда и день ото дня тревожилась все больше. Вдали от дома, от церкви и от административных ресурсов Хьола стала стремительно терять контроль над ситуацией. Назревал полноценный бунт.

В разгар весны с последней путевой станции уже были видны белесые шпили Клыков, а вокруг них роились левитирующие маги и всадники на разнообразных летучих тварях, туда-сюда курсировали сколопендры работорговцев, а местная публика, с которой приходилось делить путевую станцию, была сплошь темными магами, зачастую со свитами из рабов.

Все эти зрелища никак не способствовали стабильности ситуации, и в тот день, когда отряду предстояло сделать последний рывок до Зубов, Хьола не смогла удержать своих воинов в узде. И дело было уже даже не в Джессике и прицепившемуся к ней сплетнике, а в том, что мнительные спутники вдруг решили, что их не ведут ни в какую Адскую Топь, а собираются продать некромантам, а Хьола вообще предательница, какой всегда и была, раз до сих пор якшается со всяким отребьем.

Друзья, что держались в стороне, услышали грохот, доносящийся с путевой станции. Каменный постоялый двор с костяной отделкой во время потасовки шумел на всю округу. Из пролома в стене выпорхнула Хьола в образе эмиссара. В любое другое время товарищи подумали бы, что она сцепилась с кем-то из местных, но сейчас их совсем не удивило, что вслед за ней в воздух взмыли всадники на грифонах и предприняли попытку толпой навалиться на мессию.

Будь она хоть десять раз избранницей Сельи, но против своры разгневанных паладинов при поддержке не менее разгневанных жрецов и инквизиторов, шансов у нее было немного. Бунтари кружили вокруг, предпринимая ложные атаки и выматывая ее, чтобы та сбросила облачение из света, а вот маги резко куда-то расползлись, слившись с разномастными постояльцами станции, что безучастно наблюдали за тем, как паладины Сельи собачились друг с другом. Даже рыцари костей не спешили прерывать веселье, когда еще такое увидишь!

– И что нам делать? – в растерянности спросила Джессика.

Не атаковать же своих! А если она ненароком зашибет кого-то насмерть, это же она проклятье схлопочет, и еще не известно, избавится ли от него, процедура покаяния была предусмотрена только для членов ордена, но никак не для изгнанников вроде нее.

Глядя на то, как Сотромиль пытается сдерживать натиск взбунтовавшихся паладинов и не дать им убить мессию, Брашитай, конечно же, не смогла оставаться в стороне. Хоть воином она была и неважным, но могла внести смуту в ряды противника, насылая путающие иллюзии и ломая координацию.

– Возможно, нам не стоит вмешиваться, – предположил Котмель жестом намекая на побег.

Зафалей мешкал, всерьез оценивая ценность смерти Хьолы здесь и сейчас, проблема была в том, что вся эта братия вслед за Хьолой накинется и на них.

– В принципе с Адской Топью мы можем разобраться и без нее… – осмелился вслух произнести он, но тут же получил болезненный удар кулаком по плечу.

– Отставить! – удивительно жестко рявкнула Джессика.

Девушка сердито пошагала в сторону бойни. Зафалей, машинально потирая плечо, наблюдал за тем, как она пытается разнять сцепившихся паладинов, вразумить их и угомонить, но в итоге тоже потонула в драке, вынужденная защищать собственную жизнь. Синхронно вздохнув, двое некромантов взялись заступаться за подругу.

Тех бунтарей, до которых Хьоле удавалось дотянуться своим смертоносным копьем, она убивала без раздумий, и первая смерть стала точкой невозврата в этом конфликте. Особенно всех поразило то, что несмотря на убийство паладина, Хьола осталась при благословении, ее крылья все еще сияли, в руках лучилось волшебное копье, а лицо было сокрыто глухим наличником из чистого света.

Все опешили, никто не ожидал подобного. Часть бунтарей поубавили свой пыл, не в силах определиться – признак ли это предательства и умелая мимикрия под способности настоящих паладинов или же Хьола и правда избранная. Никто, кроме свидетелей того тайного разговора с Сельей, не был в курсе, что Хьола – мессия.

Для Джессики же это не стало шоком, но осведомленность не облегчила ей участь. В отличие от хладнокровной Хьолы, она не могла взять и убить коллегу, с которым совсем недавно дышала одной и той же дорожной пылью. И дело было не только в том, что Джессика опасалась проклятья, она никогда раньше не убивала людей. Солигост предупреждал ее о том, что по началу это очень трудно, но все же никакие лекции не могли смягчить этот опыт.

Не совладав с разбушевавшимися спутниками, Джессика оказалась в незавидном положении и спасал ее от скоропостижной смерти только присмотр Брашитай, которая тайком заставляла бунтарей мазать по ней, как бы те ни целились. Саму Брашитай было не видно, зато отлично было видно Зафалея и гнев паладинов обратился против него, так как те сочли, что это он прикрывает подругу.

В итоге централизованная стычка рассеялась на несколько враждующих групп. Джессику попытался вывести из боя ее дружок-инквизитор, и ему это даже почти удалось. Он пытался убедить Джессику отойти, но та рвалась защищать Хьолу, обвиняла инквизитора в том, что все это его вина и требовала исправить ситуацию.

В их разговор влез незваный линчеватель, который набросился на Джессику. Инквизитор вступился за нее, и сама рыцарша тоже была вынуждена защищаться, но из-за защитных чар Брашитай, которые мешали как паладину, так и инквизитору, было трудно скоординировать действия и предсказать следующий шаг врага. В результате переполоха Джессика от души приложила инквизитора по голове булавой, хотя собиралась сделать это с паладином. Но в отличие от паладина в латном шлеме, у инквизитора имелся только капюшон, прошитый стальной чешуей, этого оказалось недостаточно, чтобы спасти ему жизнь.

Джессика испуганно отскочила от упавшего замертво инквизитора и невольно схватилась за голову. Враг все еще наступал, и Джессика в растерянности и панике побежала куда глаза глядят, не в силах понять, что ей теперь делать. Она ощущала, что по ее магическим каналам больше не течет божественный свет, она не могла колдовать, она была проклята.

Ей на помощь подоспел Зафалей, уже успевший без излишней жалости убить пару нападающих, он же расправился и с преследователем Джессики, раздавив его меж ледяных глыб. Зрелище было не из приятных, и маг, поймав рыцаршу, попросил ее не оборачиваться на труп.

Джессика присела, обхватив голову. Она только что случайно убила инквизитора. Инквизитора, который за ней ухаживал. Да, он был неприятным типом, и вся эта заваруха вероятно произошла по его вине, но Джессике не виделся в этом повод убивать его. Не было никаких сомнений в том, что он мертв, после такого удара в голову не выживают. Она хотела вырубить паладина крепким ударом по голове, как она это делала на тренировках в Афелеше, но промазала.

– Спокойно, спокойно, он сам виноват, – утешал ее Зафалей, пытаясь вывести из ступора. – Нам еще Адскую Топь надо очистить, помнишь? Разберемся с мятежом и пойдем дальше…

С паладинами было трудно бороться из-за того, что их окружала целая орава жрецов, готовых подлечить и защитить, подхватить и вновь поставить на ноги. Только смертельные удары прорежали ряды бунтовщиков, и их щедро раздавала Хьола, прокалывавшая доспехи из стали словно игрушечные, ее копье выжигало нутро до углей за пару секунд, несмотря на повышенную сопротивляемость прислужников Сельи к ее свету. Жрецы не успевали спасти тех, кто не смог увернуться. Но даже с учетом того, что часть противников оттянули на себя некроманты, а маги все еще отсиживались, Хьоле приходилось нелегко.

Вражеские грифоны висели на ней, словно якоря, и не давали взлететь, а атаковать ее с воздуха было легче, чем с земли. Чтобы свести потери к минимуму, бунтари хотели вырубить ее не дожидаясь, пока запас ее магической выносливости иссякнет, а потому целились в голову, но тут выручала Брашитай.

Дела стали совсем плохи, когда свора из грифонов повалила Хьолу на землю, и та больше не могла защитить себя копьем, но к этому моменту Котмелю по телепатическому каналу удалось договориться с притихшими магами, чтобы те оказали помощь мессии.

Правда, это окончательно убедило оставшихся в живых инквизиторов в том, что Хьола предательница, ведь иначе зачем бы магам поддерживать ее? Пришлось добивать еще и людей в красном, хоть они напрямую в бунте и не участвовали.

Маги отбили Хьолу у паладинов и постояльцам путевой станции открылось зрелище бойни между паладинами Сельи и магами Селиреста. И те, и другие действовали вполне слажено и организовано, так что долгое время было неясно, на кого же лучше поставить, а ставки текли рекой, такого цирка в унылой Тундре давненько не видели!

А вот непосредственно участникам побоища было совсем не до смеха. Хьола была в бешенстве, почти весь ее отряд оказался уничтожен, а они еще даже не дошли до Адской Топи! Зафалей все еще утешал временно помешавшуюся Джессику, которая клялась магу, что убила инквизитора нечаянно, хотя он совершенно не просил ее оправдываться. Брашитай пыталась присматривать за всеми, чтобы никто не умер, особенно в ее помощи нуждался Котмель, на которого после отлучки Зафалея, набросилось сразу несколько паладинов. Сотромиль вяз в грифонах и едва мог пошевелиться. Волшебных зверей призывали и паладины, и жрецы, а потому их количество было куда более внушительным. Сотромиля грифоны убить не могли, не было у него ни глотки, которую можно было разорвать, ни глаз, которые можно было выклевать, так что хищные клювы и когти машинально терзали позолоченные кости, но эфирные духи даже не подозревали, что это не имеет смысла.

Маги сдвинули равновесие в сторону защитников мессии, но как только понесли первые потери, хрупкая договоренность, которой удалось добиться Котмелю, рухнула, и маги бросились врассыпную. Но того крошечного перевеса, который они внесли на поле боя, оказалось достаточно, чтобы определиться с победителем. Котмель и Брашитай скооперировавшись смогли, наконец, отбросить бунтарей подальше от Хьолы и Сотромиля, а Зафалей, убедившись, что Джессика будет в порядке, вернулся к соратникам.

Ощутив, что сила справедливости больше не на их стороне, уцелевшие бунтари стали искать пути к отступлению. Бой шел не больше получаса, а Хьола все еще сияла всем врагам на зло и даже чуть-чуть не потускнела, проклятье так и не поразило ее, хоть на ее счету убитыми было шестеро славных паладинов и не меньше жрецов.

Ни у кого не было особого желания преследовать убегающих, но Хьола приказала выследить, догнать и добить каждого, снисхождение получили лишь некоторые маги, которые продолжили борьбу, несмотря на сбежавших товарищей, таковых было всего трое. Когда дело было сделано, пережившие резню засели за общим столом в трапезном зале, теперь их отряд спокойно помещался за ним. Настроение у всех было прескверное.

– И часто у вас такое? – нарушил гнетущее молчание Котмель.

– Нет, – мрачно ответила Хьола. – Вообще-то это нонсенс!

– И что теперь, придется вернуться домой? – спросил один из выживших магов, с робкой надеждой в голосе.

– Мы не можем себе позволить терять время, необходимо покончить с Адской Топью как можно скорее, – ответила Хьола. – Я хочу потребовать от присутствующих клятву молчания, никто не должен знать об этом бунте, – внезапно добавила она.

– Почему? – спросил Зафалей, сразу заподозривший неладное.

– Разве не очевидно? Сплетни о том, что я предательница Селиреста никому не пойдут на пользу. Уверена найдется немало безумцев, которые сочтут пустые подозрения этих бунтарей истинными.

– И ты найдешь управу на всех этих безумцев, – заметил маг.

– Давай обойдемся без клятв, – попросила Брашитай.

– Что у вас за проблемы с этим, я что прошу что-то невероятное? – спросила Хьола.

– Мы опасаемся, что ты обманешь нас и под видом клятвы молчания о событиях сегодняшнего дня подсунешь нам в довесок что-нибудь еще.

– Что-нибудь еще – это что? – тут же насторожилась Хьола.

– Что-нибудь, что тебя не касается, – грубо ответил Зафалей.

– Пожалуйста, давайте не будем больше ссориться! – взмолился один из магов, растерявший из-за этого инцидента последнее самообладание.

– Хьола, ты обещала, – напомнила Джессика, на миг отвлекшись от своих переживаний по поводу убитого инквизитора.

– Я обещала, что не будет допроса, – напомнила Хьола.

– Что еще за обещание? – нахмурившись спросила Брашитай.

– Что ты и твой брат поможете в походе, а Хьола не будет вас допрашивать, – пояснила Джессика, ей казалось, что это было вполне очевидным, но Давильнисы лишь еще сильнее нахмурились, ощутив себя объектом тайного торга.

– Ради всего святого! Пока вы выясняете отношения, Селирест заливает кислотой и разрывает на части от внутренних распрей и внешних посягательств, успокойтесь уже! Давайте доведем дело до конца, чего бы нам это ни стоило! – вскричал уставший от всего этого Сотромиль.

Его крик заставил всех присутствующих притихнуть. Скелет неловко уткнулся в столешницу под ободрительное похлопывание по спине от Брашитай. Выслушав в свой адрес несколько хохотков, собравшиеся выждали полминуты, пока тихий гам трапезного зала вновь не заполнил неудобную тишину. Только после этого Хьола вновь подала голос:

– Предлагаю отложить все вопросы, касающиеся доверия и верности, до того момента, пока мы не вернемся в Селирест. А сейчас у нас две задачи – покончить с Адской Топью и вернуться домой живыми.

С этим все согласились. Пока уменьшившийся в размерах отряд пытался перевести дух, кое-кто даже имел аппетит, чтобы есть. Отряд потревожили вопросами о возмещении нанесенного ущерба, путевая станция порядком пострадала от их разборок.

– Я смотрю, вы уже в процессе получения компенсации, – фыркнула в ответ Хьола, кивая в сторону мародеров, раздирающих вещички падших.

– Мы ничего не сделаем? – спросила Джессика. – Это же все еще наши паладины…

Ее голос все еще не окреп после недавнего потрясения, а от гнусного зрелища, представшего перед ней через дыру в стене, ей и вовсе стало плохо. Вчерашние герои Селиреста, словно тряпичные куклы, безвольно дергались в руках предприимчивых оборванцев, для которых даже походные мелочи и чужие доспехи были немалой ценностью. Их бесцеремонно раздевали догола, а кое-кто тащил трупы в сторону кухни.

– Они выбрали сгнить в Тундре, они получили то, что хотели, – холодно ответила Джессике Хьола.

– Мне надо отойти… – прошептала рыцарша и встала из-за стола.

Держась за живот от приступа тошноты, Джессика поволоклась в сторону комнат, которые для них выделили. Вслед за ней направился Зафалей. Но Хьола их обоих остановила.

– Останьтесь! – потребовала она.

В любой другой ситуации Джессика огрызнулась бы, но сейчас у нее не было на это ни сил, ни воли. Зафалей нахмурился и переглянулся с сестрой, та одним лишь взглядом попросила его не язвить, ведь они только что договорились, что оставят распри на потом.

Джессика и Зафалей вновь сели за стол.

– Это плохое место, чтобы разделяться. Мы на территории врага, а нас теперь очень мало, следует соблюдать осторожность, – сказала Хьола.

Она делала вид, что переживает за сохранность оставшихся под ее командованием воинов, но все прекрасно понимали, что она опасается новых заговоров, от подавленной Джессики и недовольного Зафалея, уединившихся в комнате, этого вполне можно было ожидать.

За весь остаток суток Джессика не смогла ни поесть, ни поспать. На следующий день ей стало легче только потому что тошнить перестало, но ни аппетит, ни сон не вернулись. Друзья все время были рядом, и это немного облегчало ее мучения, но помочь они могли только утешительным словом. Джессика никак не могла выбросить из головы мерзкие картины мародерства, увиденные вчера, безразличие мессии к павшим паладинам. Рыцаршу пугал сам факт бунта, в котором чуть не казнили ее друзей, факт того, что она была замешана во всем этом. И, конечно же, ее оплошность, в результате которой погиб инквизитор, хотя тот вообще-то защищал ее, навсегда осталась болезненным шрамом в памяти.

Глава 19

Яркие впечатления от посещения западной столицы некромантов перебили шок Джессики. Несмотря на усталость, она не переставала потрясенно вертеть головой, разглядывая чудеса архитектуры и магии. В Зубах было очень красиво. Безупречно чистый белый город с костяными мостовыми, арками, стенами, резными окнами и барельефами, освещенный магическими огнями и украшенный шелковыми портьерами и гобеленами – от этого зрелища захватывало дух.

Картину омрачали чудовищные проявления садизма, сквозившие тут и там в лице измученных и изуродованных рабов, страшных химер, а также жуткой мебели, предметов одежды, бижутерии и декора, выполненных из человеческих останков.

К группе паладинов относились с едва заметной настороженностью, поглядывали в их сторону неодобрительно, но без лишней экспрессии. Рыцари костей на входе предупредили гостей, что тем следует вести себя тихо, иначе их убьют без оглядки на их важный дипломатический статус. Об их прибытии стражу предупредили заранее, и всем выдали гостевые метки.

Джессика долго разглядывала черное пятнышко на своей ладони. С этой меткой ей было запрещено делать некоторые вещи и посещать некоторые места, но многое, напротив, открывалось ей, как гостю. Такой метки не выдали только Котмелю, так как Зубы были его малой родиной.

Семья некроманта уже привычно встретила гостей из Селирета и разместила их в еще больше расширившихся апартаментах, которые занимали целиком весь этаж. Теперь для каждого гостя у них нашлась отдельная комната, и это было очень удобно.

После долгого неприятного похода завалиться на мягкую постель, заправленную свежим бельем, было бесценно. В чистых теплых комнатах на столах гостей ожидали угощения в виде медовых конфет, пастилы и сушеных морепродуктов. Не верилось, что люди, которые встречали их подобным образом, считались врагами. Джессика выбрала всего по не многу из вазочек на столе и рухнула на кровать. Усталость немедленно дала о себе знать, и девушка заснула, так и не доев то, что взяла.

Котмель уже давно заслужил уважение членов своей семьи, и теперь к нему относились, как к равному. Он был включен в любые семейные обсуждения и его голос имел не малый вес при принятии каких-либо решений. Бестолковый сын, на которого семья не возлагала никаких надежд по стечению обстоятельств стал ключиком к их процветанию.

Никто больше не требовал от него никаких доказательств собственного достоинства и платы за место у семейного очага. Ничего не спросили и у гостей, которых он привел, они проводили свое время беззаботно и с интересом. Никто не смел подвергать их жизни опасности, хотя о том, кто они и откуда, знали, казалось, во всем городе, даже в самых глубоких его трущобах.

Зафалей и Брашитай оказались в этом городе впервые, хоть и были весьма о нем наслышаны. Кроме того, они периодически встречали знакомых, с которыми раньше учились в Башне Вторника. Иногда, проходя по улицам, они пересекались и цеплялись языками, обмениваясь новостями и впечатлениями о последних событиях. У многих намерение очистить Адскую Топь вызывало уважение и благодарность, но вот помогать никто не соглашался, хотя Давильнисы у каждого спрашивали, не хочет ли кто помочь в этом деле.

А помощь была нужна, ведь от отряда осталось совсем немного, а им еще нужно было как-то прошарить все болото, на это требовалось немало ресурсов и времени, и на протяжении всего поиска требовалось обороняться от демонов и сумасшедшей нежити.

Хьола добилась аудиенции с Лордом Костей, чтобы обсудить с ним это дело лично. В переписке правитель города отвечал неохотно и пренебрежительно, мессия надеялась, что, поговорив лицом к лицу, они смогут добиться лучших результатов.

В последнее время просителей у лорда прибавилось, и ждать пришлось долго, никто не сделал Хьоле поблажек, она была для Лорда Костей ничуть не более важной персоной, чем безвестный маг-ремесленник недовольный какой-то мелочью. Адская Топь хоть и была для всех занозой, не виделась никому проблемой, требующей сиюминутного вмешательства.

За дни ожидания гости успели насмотреться страшных чудес города. Джессике и Зафалею было трудно определиться с окончательным мнением касательно того, нравится им этот город или нет. Хьола выражала нейтралитет, что на самом деле порядком пугало ее спутников. Сотромиль категорически не одобрял существование этого города и тех жутких устоев, которые здесь сложились. К его большому неудовольствию Брашитай оказалась от Зубов в восторге.

Волшебница всюду совала свой нос и общалась со всеми, кто был на это согласен. Ее повышенная коммуникабельность удивляла местный невозмутимый и молчаливый народ. Иногда Брашитай сталкивалась с презрением и снобизмом со стороны тех, к кому имела неосторожность подойти с вопросом или предложением, но немало было и тех, кого весьма интересовала общительная колдунья из загадочных южных краев.

Сотромиля все это сильно беспокоило. Он боялся, что Брашитай решит остаться, в то время как он, напротив, хотел поскорее убраться. Он не понимал, как она может игнорировать страдания порабощенных людей и спокойно прогуливаться по галереям рабов, чтобы поболтать с кем-то из местных торговцев. И это при том, что он был одним из Мятежников!

Эти двое много ссорились и теперь их часто можно было увидеть порознь. Сотромиль отсиживался в своей гостевой комнате, ограждая себя от ужасов города, а Брашитай гуляла и общалась. Особенно ее заинтересовала музыка. Она всегда любила петь и танцевать. Мало кто в Башне Вторника мог рассказать больше о музыке некромантов, как правило, люди, причастные к этому искусству, обучались у собственных семей, так как никакие академии не могли сравниться с могуществом древних династий, и к относительно молодому некроманту, недавно основавшему свою академию, у них не было резона обращаться за наставничеством.

Но Брашитай смогла найти нужных людей в городе. Она днями напролет болтала с ними о музыке, запойно слушала исполнения музыкантов, просиживая часы у них в гостях, кое-кто даже согласился взять ее с собой на концерт в местной филармонии. После того, как Брашитай вернулась к своим полная восторженных подробностей о концерте, Сотромиль окончательно перестал с ней разговаривать, он заперся у себя в комнате и не впускал ее. Мало того, что он не одобрял ее пристрастия к музыке за счет чужих страданий, он теперь еще и ревновал. Ревновал ее в целом к городу и в частности к тем незнакомцам, которые водили ее по концертам и любовались ее танцами под музыку собственного сочинения.

Именно из последнего скандала между Брашитай и Сотромилем Джессика узнала, каковы музыкальные традиции некромантов, а именно изготовление музыкальных инструментов из поверженных врагов. Жуткие химеры, обреченные на вечные страдания, были неотъемлемой частью любых музыкальных представлений. Происхождение каждой виолончели и каждого клавесина была важной частью истории, добавляя ей символизма или иронии. В филармонии не только давались концерты, там же проводились спектакли и оперные выступления, петь высший свет темных магов тоже умел и любил. Вот только песни были порой посвящены ужасным вещам. Коварство, месть, жестокость, садистские мечты – все это воплотилось в страшных песнях некромантов, и какими бы благозвучными они ни были, стоило вникнуть в смысл, и из концертного зала хотелось сбежать. Но только не Брашитай, она ставила искусство превыше морали, и для Сотромиля это было категорически неприемлемо.

В то время как они ссорились, Джессика и Зафалей с каждым днем становились все ближе друг к другу. Они были несколько менее любопытны и более сдержаны. Их Зубы интересовали в первую очередь с точки зрения дипломатии. Если они и говорили с кем-то то, как правило, на тему отношения местных жителей к Селиресту, спрашивали их о том, насколько велик риск войны и насколько перспективны отношения между Тундрой и королевством.

Некроманты были на удивление прямолинейны. Они, не таясь, говорили о том, что в Зубах неожиданный торговый союз считают крайне выгодным, но исключительно для Зубов, Селирест от этого лишь потеряет. Они прямо заявляли, что некроманты продолжат вытягивать с юга все, что возможно до тех пор, пока королевство это позволяет. И они не видели в этом ничего предосудительного.

К слову о возможной войне, горожане ее совсем не хотели и участвовать в таковой не собирались, но они не исключали вероятности того, что оголодавший сброд с просторов Тундры в очередной раз соберется в попытке организовать масштабный налет на южного соседа исключительно с целью поживиться. Обыватели Зубов не считали себя ответственными за это и оказывать боевую помощь бесплатно тоже не собирались.

Сведения, собранные Джессикой и Зафалеем, были весьма интересны Хьоле. Она, мрачно покачивая головой, выслушивая их. Дела складывались скверно.

– Может быть, отказаться от союзных отношений? – спросила как-то Джессика во время очередной такой беседы.

– Они не заинтересованы в том, чтобы Селирест благополучно пережил очередные темные времена, – задумчиво протянула Хьола.

– Грядут темные времена? – переспросил Зафалей.

– Они могут нагрянуть в любой момент, – ответила Хьола. – Мы с Лиром надеялись сдружиться с некромантами, помогать друг другу, чтобы выстоять, но проблема в том, что они выстоят и без нас. Селья – наша единственная опора и защитница перед лицом реваншизма темных магов. Обернитесь, вот такое будущее нас ждет, если наши с ней пути разойдутся. Вы понимаете это? Поэтому я и требую от вас верности церкви, хоть я и понимаю, что порой вам это может не нравиться.

Джессика согласно покивала. Хьола уже давно вернула ей благословение Сельи. Они обе не задали друг другу никаких вопросов о том, почему Хьола может это сделать, придерживаясь негласной договоренности, достигнутой на путевой станции. Но одно Джессика поняла точно, жить без благословения Сельи ей совсем не нравится, если был человек, способный вернуть его по щелчку пальцев, Джессике не особо хотелось с ним ссориться.

Зафалей придерживался на этот счет иного мнения, ему Хьола как не нравилась раньше, так не нравилась и до сих пор, но он предпочитал не углубляться в этот вопрос с Джессикой. Маг был доволен тем, как славно складывались его отношения с молодой паладиншей. Подброшенная Вингрисом, затея отправиться с Джессикой в путешествие, которое ранее он считал бессмысленным, теперь откликалась в его душе глубокой благодарностью. Он жалел, что в Башне Вторника так и не повидался с личем, высказал бы эту благодарность лично, но Вингрис не пожелал видеть посетителей, когда они посещали Башню, даже несмотря на то, что это были его близкие друзья. Зафалей не обиделся, он мог предположить, что для векового лича переезд – весьма хлопотное дело, и тот не хотел отвлекаться.

Джессика была согласна с Хьолой в том, что связь с Сельей – спасительная ниточка для людей, чтобы не скатиться снова в эпоху жестокости, ужаса, несправедливости и рабства. Но рыцарша была несогласна с ее методами, она бы предпочла видеть мессию, которая следовала догматам богини, а не нарушающую их везде и всюду, пользуясь своим уникальным статусом.

Зафалей и Джессика часто ворчали вместе, сидя в гостевой комнате и перемывая Хьоле косточки. Зафалею было что рассказать о ней, у Джессики же он выспрашивал все о Солигосте, пытаясь понять, сможет ли он рассчитывать на него в случае, если у мессии окончательно съедет крыша на почве власти. Но Джессика все же не настолько хорошо знала наставника, чтобы дать однозначный ответ. Зафалей же склонялся к выводу, что Солигост воспротивится тирании Хьолы, но и Давильнисам помогать вряд ли будет, впрочем, магу следовало сделать поправку на свой пессимизм.

Заканчивая с обсуждением положения дел, дальнейших планов и прогнозов на будущее, Зафалей и Джессика часто переходили к более личным темам. С момента бунта девушка так и не проронила ни слова о том инциденте. Зафалея это беспокоило, и он периодически пытался развязать ей язык. В один из дней ему это, наконец, удалось.

От внимания Джессики не ускользнуло то, как легко ее спутники убивали людей. Они словно вообще не задумывались о происходящем, для них это было ничуть не значимее обычной бытовой возни. Будто и не было долгих недель совместного похода, будто не было легких бесед ни о чем, общих целей и надежд. В единый миг они стали друг другу чужими людьми и без жалости и скорби отняли жизни у тех, кого называли товарищами и соратниками.

– Неужели ты совсем ничего не чувствуешь? – спросила Джессика у Зафалея.

Хоть она и отводила взгляд от изуродованных окровавленных трупов, которые оставлял после себя маг холода, для нее не было секретом, что это его рук дело. Она еще могла понять и принять бессердечность Хьолы, та была древним паладином и мессией, едва ли ее можно было теперь сравнивать с простыми смертными, казалось, ей многое человеческое с некоторых пор стало чуждо. Но Джессика с трудом могла понять, как человек, который проявлял такое глубокое участие к ней, испытывал такую крепкую привязанность к семье, способный проникнуться сочувствием к чужому ребенку, как такой человек мог убивать с легкостью?

– Нет, мне все равно. Не буду притворяться, что это не так, – ответил маг.

– Но как же?.. – не смогла понять Джессика.

– Я знал этих людей пару месяцев, они мне не родственники и не друзья, почему мне должно быть не наплевать на них?

– Если ты их не знаешь, это не значит, что они пустое место. Это защитники Селиреста, почтенные паладины, такие же, какой была я совсем недавно. Они боролись за лучшее будущее для королевства, но сделали глупость.

– Глупости дорого обходятся, – ответил Зафалей. – Я нисколько не принижаю их заслуг перед родиной, но это не мое дело, вот и все. Если меня пытается убить самый великий и легендарный герой королевства, как думаешь, будут меня интересовать его регалии, когда моя жизнь висит на волоске?

Джессика непроизвольно представила себе сцену битвы между Зафалеем и Крэйвелом. Она терялась в догадках, чью сторону она выбрала бы в таком конфликте. Спустя полминуты молчания пугающее осознание пришло к ней – она бы встала на сторону Зафалея. Просто потому что Крэйвела она лично никогда не знала, и ей действительно было все равно насколько он прославленный герой Селиреста. Она бы защищала мага-ренегата, потому что его жизнь лично для нее была значимее, чем жизнь героя, очень важного для Селиреста, но ничего не значившего персонально для нее.

– Я чувствую себя ужасным человеком, – призналась девушка.

– Не кори себя, мы все такие, а кто говорит, что не такой – тот врет, – сказал Зафалей.

– Я, наверно, и правда предательница. Мне была уготована судьба защитницы Селиреста, святой рыцарши Сельи, а я секретничаю с магам-ренегатами, спорю с мессией, ссорюсь с капелланом и творю черт-те что! Наверное, отец был прав, я эгоистка до мозга костей и никакие клятвы меня не исправят, – сокрушалась она.

Зафалей не смог сдержать улыбки, глядя на ее муки совести. Маг приобнял ее за плечи и сказал:

– Весь этот патетичный бред скоро выветрится из твоей головы, не придавай этому большого значения, – сказал он.

– Ты думаешь, это бред? – удивилась Джессика.

– Ты и сама скоро поймешь, что это так. Твоя жизнь только началась, то ли еще будет.

– Мне уже страшно, – вздохнула она, думая о своем будущем.

– Почему тебя так беспокоит эгоистка ты или нет, хороший ты человек или плохой? Ты человек – этого достаточно, разве нет?

– Мне всегда казалось, что если я буду хорошим человеком, то я буду счастливее, меня будут любить, ценить и уважать, – Джессика горько усмехнулась, она уже поняла, что это были довольно наивные суждения.

– Разве тебя не любят, не ценят и не уважают? – спросил Зафалей.

– Ну, те, для кого я хорошая, те меня и любят, а для кого – плохая, те ненавидят и презирают.

– Ты же понимаешь, что всем не угодишь? Просто определись с тем, кто важен для тебя, а все остальные пусть ненавидят себе дальше, тебе-то что?

– Я боюсь, что меня будут ненавидеть люди, которые важны для меня, – призналась Джессика.

На ум сразу же пришел Коури. Именно он открыл для нее, что ее любят пока она хорошая. Это было очень больно. Джессика боялась снова испытать эту боль. Хотя с болью от того проклятого яда, которым ее отравили в Болоте Опять не сравнится, конечно.

Зафалею было знакомо это чувство. Многие люди, которым он некогда придавал большое значение, относились к нему скверно, и это ранило. Пришлось отрастить шкуру потолще и обзавестись самодостаточностью, но и это спасало от душевных ран не всегда.

– Я тоже боюсь, – признался маг.

Джессика вскинула на него благодарный взгляд, было приятно найти столь понимающего человека. Нравилось ей и то, что Зафалей не страдал великовозрастным снобизмом, который всюду излучали старшие, которые окружали ее большую часть жизни. Она почти не ощущала разницы в возрасте, что была между ними.

Наконец-то пришла их очередь увидеться с лордом Зубов. На аудиенцию было дозволено явиться Хьоле, в то время как Зафалею и Джессике отказали, а Брашитай и Сотромиля Лорд, напротив, пригласил сам, хотя они и не надеялись, что их пустят, потому даже не включили свои имена в запись.

Рыцарь костей сопроводил гостей к самому верху башни и показал, что нужно пролететь прямо сквозь потолок, чтобы попасть в потайной тронный зал. Тронный зал представлял собой очень просторное округлое помещение, выточенное в монолитной кости, и в его центре красовался трон, узорная резьба вокруг которого изображала зверей и птиц, цветы и бабочек, деревья и травы.

На этом троне сидел старик в невзрачной белой мантии, глаза его были уставшими и тусклыми. Брашитай увидела трагедию в контрасте между горемычным владыкой костяного города и замершими в вечной неподвижности резными животными.

Пока Брашитай разглядывала трон, а Хьола целеустремленно шагала к лорду, глядя прямо ему в лицо, никуда не отворачиваясь и не отводя взгляд, Сотромиль вновь столкнулся с отвратным зрелищем музыкальных изысков темных магов. Вокруг трона сидели за чудовищными музыкальными инструментами роскошные барышни в дорогих одеждах. Они были статными и гордыми, а на гостей смотрели с любопытством и едва уловимым пренебрежением. Это были жены Лорда Костей, Сотромиль уже видел их однажды, но предпочел не разглядывать лишний раз. Эти женщины развлекали древнего некроманта, играли ему музыку и пели песни, они словно никогда не покидали свой пост, навеки прикованные к инструментам по прихоти скучающего старика, но, возможно, это была лишь видимость, призванная подчеркивать авторитет властителя, Сотромилю оставалось только гадать.

– Я знаю, о чем ты собралась просить меня, – безрадостно сказал Лорд Костей, когда трое просителей подошли достаточно близко к трону.

– Это вопрос цены? – спросила Хьола, нисколько не удивившись.

– У тебя нет ничего, что могло бы стать достойным предметом торга, – ответил Лорд.

– Мне нужно некоторое количество наемников, магов и бойцов, не понимаю, почему это вызывает такие сложности?

– Адская Топь – плохое место, а маги и бойцы нужны мне в местах хороших. Если воины королевства готовы сложить там головы ради улучшения погоды, я не буду мешать, но я не вижу причин разбрасываться своими людьми.

– Это не только ради решения нашей общей проблемы, но и ради улучшения наших отношений, вместе мы можем добиваться куда больших результатов, чем по отдельности и очищение Адской Топи станет отличным тому примером.

– Поэтому ты не хочешь обращаться в гильдию наемников? Или ты боишься, что жадные до звонкой монеты головорезы бросят тебя в кислотном болоте, как только почувствуют бесперспективность вашего предприятия?

– Нет, первый вариант верный, я хочу, чтобы это стало нашим общим достижением, а не одного только Селиреста, я хочу разделить с вами эту маленькую победу. Настанет время, и мы разделим победы куда большие.

– Своими победами я не делюсь ни с кем и никогда, – жестко ответил Лорд Костей.

– Очень жаль, – сказала Хьола, помолчав и поразмыслив. – Тогда скажи мне, почему ты думаешь, что мне нечего тебе предложить? В моих руках сосредоточена власть над любыми ресурсами Селиреста, в том числе и землями.

После того, как мессия это сказала, Сотромиль резко повернулся к ней. «Она всерьез собралась торговаться землями с лордом-некромантом?!» – ужаснулся он.

– Это предложение сработало бы на кого-то менее терпеливого, – отвечал Лорд. – Но я знаю, что не далек тот день, когда я смогу взять любые земли Селиреста, до которых смогу дотянуться, и мои бойцы и маги пригодятся мне именно в этот момент, а Адская Топь не нужна никому, я не стану пачкать об нее вернейших рыцарей, тебе придется довольствоваться наемниками из гильдии, паладинша.

Лорд Костей совсем не оценил попытку Хьолы продемонстрировать авторитет и свою особую значимость для Селиреста. Хоть в переписке она уже и упоминала, что является не обычной рядовой паладиншей, древний некромант ясно дал ей понять, что для него она ничем не отличается от того же Лирэя или Сотромиля.

– И что же вернется в твои руки, терпеливый лорд? – подала голос Брашитай.

Хьола ошпарила ее недовольным взглядом, но Брашитай не обратила внимания, она смотрела на Лорда Костей и спустя минуту молчания присутствующим стало очевидно, что эти двое общаются телепатически. Теперь уже заскрипел зубами и Сотромиль, чаша его терпения была готова вот-вот переполниться, ему не нравилось ни то, что делала Хьола, ни то, что делала Брашитай, ни все остальное, что творилось в Селиресте, и над чем у него не было никакого контроля.

Брашитай же безмолвно спрашивала у властителя города разрешения воспользоваться магией в его тронном зале, она не рискнула устраивать лорду сюрпризы. Лорд разрешил, и его трон окрасился в яркие краски, которые давным-давно позабылись в морозных пустошах Тундры, а затем вся живность, изображенная умелым скульптором, ожила и затрепетала, трава разрослась вокруг трона густым бархатистым ковром, расцвели цветы, запорхали бабочки, олени и лисицы бросились вскачь по пышным зарослям, а в тенетах древесных ветвей запели птицы. Взгляд Лорда смягчился на миг, когда он взглянул на эту красоту, но затем все обернулось страшным зрелищем кислотного дождя, в котором бились и метались ошпаренные звери, плавились на глазах насекомые, горели цветы и трава, а птицы падали на зрителей мертвым дождем вместе с зелеными каплями. Трупы погибших зверей вновь побелели, обратились в кость и вернулись на свои места у резного трона, сокрушенно понурив головы и приняв прежние позы с душераздирающим смирением, словно костяные изваяния могли осознать, что этот краткий миг счастья и свободы более никогда не повторится.

Конечно, это была иллюзия, трон оставался неподвижным все это время, даже едва заметные одинокие пылинки остались на своих местах, но что это была за иллюзия! Похоже, даже Лорд Костей был под впечатлением. Он долго молчал. Долго в понимании Лорда Костей. Это было мучительное испытание что для Хьолы, что для Брашитай. Хьола не смела и звука издать, боясь спугнуть то чудо, которое сейчас сотворила Брашитай, а та в свою очередь молчала, терпеливо ожидая реакции некроманта и внимательно наблюдала за едва уловимыми изменениями в его выражении лица.

Волшебница видела, что Лорд устал от Тундры, устал от костяного города, он хотел новшеств в жизни, новых земель, новых красок, новых зрелищ, он ждал падения Селиреста с нетерпением, чтобы вернуться на отнятые земли. Он не хотел отбивать их в ходе долгой кровопролитной войны, это виделось ему невыгодным, но Адская Топь превращала его ожидание в гонку со смертью, если он будет тянуть и оставит Адскую Топь без внимания, то на юге континента вполне могла образоваться еще одна пустошь, разве что чуть более теплая, чем Тундра.

Не впечатлен был только Сотромиль. Во-первых, он не видел иллюзии Брашитай и не мог оценить их красоту, во-вторых, он был крайне недоволен тем, что Брашитай намекала Лорду на то, что это действительно его земли, и тому следует проявить о них заботу. Сотромиль был склонен заняться проблемой Адской Топи без вмешательства некромантов, чтобы не давать им лишнего повода думать, что они заслуживают владеть югом.

– Подойди, – позвал Лорд Костей Брашитай.

Волшебница сделал шаг вперед. Сотромиль дернулся, чтобы остановить ее, но его сдержала Хьола. Скелет и волшебница обменялись взглядами, Сотромиль выразил ей свое недовольство, сверля взглядом своих пустых глазниц, но Брашитай ответила укором и все же приблизилась к трону.

Босая, плохо одетая и лохматая, совсем не похожая на прекрасных дам в зале, Брашитай тем не менее заинтересовала Лорда своей творческой жилкой. Они продолжили переговариваться по телепатической связи, пока остальные гости были вынуждены терпеливо ждать. Лорд Костей расспрашивал Брашитай о ней же, совершенно не скрывая брачного интереса, его интересовало состояние ее семьи, выгода брака, риски, обещал стать для нее спасением, когда Селирест канет в пучину хаоса. Он был даже согласен представить им военный конвой, в котором они нуждались, взамен на ее супружество.

Умела же Брашитай найти подход к древним, совсем как отец, словно это было что-то врожденное, она умела выявить, что для них важно и ценно. На вопросы она отвечала в меру честно, в меру уклончиво, но не давала ни единого повода усомниться в ее искренности, поэтичный язык у нее был подвешен так же хорошо, как у Лирэя.

Это был, пожалуй, самый трудный выбор в ее жизни, но все же Брашитай отказала Лорду, утверждая, что ее сердце уже было украдено другим, и уж лучше она продолжит путешествовать с ним, чем станет птицей в золотой клетке. Лорд Костей напомнил, что одним из ключевых пунктов его предложения был конвой, но волшебница была уверена, что они справятся и без него, просто с чуть большими потерями.

На этом их личный разговор закончился, Брашитай вернулась к своим спутникам, а тронный зал вновь погрузился в молчание. Хьола подумала о том, что Лорд Костей успевал бы принять в день гораздо больше просителей, если бы не делал такие долгие паузы во время приема. Лорд услышал ее мысли и спросил:

– Ты чем-то недовольна?

Хьола вскинула на него взгляд и быстро поняла, что проявила неосторожность в своих мыслях.

– Эта аудиенция стала для меня пустой потерей времени, – ответила она, удерживаясь на тончайшей границе между вежливостью и грубостью.

Не стала для Лорда Костей секретом и ревность Сотромиля. Не трудно было догадаться, о чем Лорд беседовал с Брашитай по его ласковому взгляду и по кокетливости девушки. Сотромиль искренне боялся потерять Брашитай, а потеряй он ее таким вот образом, он бы просто сломался. Он и так уже был готов удариться в беспросветную ненависть ко всем темным магам, ему еще не хватало, чтобы лорд-некромант увел у него возлюбленную!

– Ты разыскал Зархеба? – спросил Лорд, на миг оторвав Сотромиля от его мрачных мыслей и напомнив ему об их предыдущей аудиенции, которая произошла давным-давно, когда Сотромиль еще был полон надежд и решимости.

– Он застрял в безвременье, – угрюмо ответил Сотромиль.

Лорд понимающе покивал головой, ощутив, как сознание гостя наполняется безнадегой, густой, словно патока. Может быть, Лорд предпринял бы что-то еще, чтобы все-таки заманить в свои костяные чертоги приглянувшуюся ему кудесницу, но выработанная с годами дальновидность подсказывала ему, что он не хочет видеть в числе своих непримиримых врагов неубиваемого древнего паладина. Напротив, он предполагал, что с падением Селиреста Сотромиль имел все шансы сменить латы с изображением крылатой звезды на костяные доспехи, и это станет ценным приобретением для Лорда.

Исключительно ради дальнейшей дружбы с Сотромилем и Давильнисами Лорд Костей все же согласился на просьбу о конвое.

– Я дам вам своих воинов, – сказал он, не вдаваясь в пояснения. – Свободны.

Хьола круто повернулась и пошагала в сторону выхода, не смея больше мозолить глаза раздраженному правителю. Сотромиль чуть задержался, словно пребывая в каком-то оцепенении, Брашитай взяла его под руку и повела за собой.

Только оказавшись в гостевых покоях вдали от глаз и ушей рыцарей костей и прочих соглядатаев, они решились заговорить.

– Что ты ему сказала?! – одновременно спросили Хьола и Сотромиль, Хьола потрясенно, Сотромиль рассержено.

Брашитай засмеялась.

– Я сказала ему «нет», – с театральной драматичностью ответила она.

За ее спектаклем кроме Хьолы и Сотромиля наблюдали так же Котмель с некоторыми домочадцами и Зафалей с Джессикой.

– Кажется, аудиенция была насыщенной, – заметил Зафалей с усмешкой, он хорошо знал свою сестру, и сейчас она искрилась эмоциями.

Слова Брашитай оставили после себя больше вопросов, чем ответов, и недоуменные взгляды по-прежнему были прикованы к ней. Девушка, пользуясь этим вниманием, вальяжно прошлась по гостиной, развалилась в шелковом кресле и приложила руку к сердцу.

– Лорд Костей звал меня замуж, и я ему отказала, – заявила она, вынуждая зрителей гадать, говорит ли она правду или просто играется.

– Врешь, – сразу же сказал Зафалей, ни на миг не усомнившись в том, что сестра балуется.

Брашитай щелкнула пальцами и указала в сторону Зафалея, открывая ему собственное воспоминание о разговоре с Лордом. Маг не смог сдержать хохота, он даже сел, чтобы было на что опереться, пока он слушал их диалог, он никак не мог поверить в то, что это правда.

Волшебница нисколько не скрывала, что это предложение было для нее предметом гордости. Но невольно возникал вопрос, почему же она все-таки отказалась. Больше всего он, конечно, интересовал Сотромиля, но паладин молчал, стоя у стены и скрестив руки.

– Так Лорд поможет нам или нет? – задала Джессика куда более важный вопрос.

– Поможет, – ответила Хьола. – Я только понять не могу, как это связано с его предложением к Браш. Вы обсуждали что-то еще, выкладывай, как ты с ним договорилась? – потребовала она.

Брашитай пожала плечами.

– Не знаю. Думаю, моя иллюзия все-таки сработала. Если бы я была на его месте, я бы не хотела вернуться на выжженые земли.

– Никакого возвращения никогда не будет, – зло процедил Сотромиль.

– А вот об этом мы его в известность ставить не будем, – отозвалась Брашитай, словно не воспринимая тихое бешенства возлюбленного всерьез.

– Хорош злиться, лучшего развития событий и представить было нельзя! – одернула его Хьола. – Он даже платы не потребовал…

– Ты была готова продать ему часть земель Селиреста взамен на боевую помощь! – вскричал Сотромиль, едва не набрасываясь на мессию.

– Спокойно, спокойно! – запричитала Джессика, повторяя то, что столь часто слышала от Зафалея.

Девушка встала между Сотромилем и Хьолой.

– У нас новый бунт? – спросила Хьола, в ее голосе зазвенела сталь.

– Отставить бунт! – поспешила вставить Джессика, пытаясь пресечь попытку Сотромиля что-то сказать.

Джессика попыталась зажать скелету рот руками, но магический голос прошел сквозь ее ладони.

– Селья очень сильно ошиблась в тебе, ты приведешь ее царство к краху! И я позабочусь о том, чтобы осведомить богиню об этом! – прошипел Сотромиль.

– Еще одно слово, и можешь попрощаться со своим голосом, – пригрозил Зафалей сломать скелету речевые чары, почувствовав, что тот вот-вот сболтнет лишнего.

– Сот, полежи, отдохни, все будет хорошо, – попыталась утешить его Брашитай.

– Как будто у меня есть выбор, – проворчал Сотромиль, неотрывно глядя на мессию.

Хьола отвечала ему ледяным взглядом в ответ. В конце концов, Сотромиль удалился в свою комнату и заперся там, не желая никого видеть.

– Насколько все плохо? – спросил Зафалей глядя вслед паладину.

– Побушует и угомонится, – отмахнулась Брашитай. – Он прав, у него нет выбора.

Зафалей нахмурился. Он бы точно не захотел услышать такие слова от человека, которого бы любил, и мог себе представить, каково сейчас Сотромилю. Скелет явно дорожил Брашитай сильнее, чем она им, хоть и нельзя было сказать, что ее любовь притворна. И причастностью к ордену паладинов Сотромиль тоже дорожил сильнее, чем орден им. Это ставило его в проигрышное положение в принятии любых решений.

– Поговори с ним и помирись, нам только бессмертного одержимого скелета не хватало! – сказал Зафалей сестре.

– Позже, сейчас он ничего не услышит, – отозвалась та.

Хьола чуть расслабилась, когда Сотромиль ушел и навернула пару кругов по просторной гостиной, чтобы успокоить накалившиеся нервы. Самое главное, что они получили то, что хотели.

– И каким таким образом Давильнисам удается спасти ситуацию каждый чертов раз! – поразилась она.

– Семейный секрет, передается из поколения в поколение, – в шутку сказала Брашитай.

– Надеюсь, это умозаключение поубавит твое желание допрашивать нас и предавать анафеме, – сказал Зафалей.

Хьола задержала задумчивый взгляд на Зафалее. Она хорошенько запомнила его угрозу в адрес Сотромиля, как и слова самого Сотромиля, намекавшие на богоизбранность Хьолы. Круг подозреваемых в краже секретной информации ширился, и единственный способ пресечь это сводился к тому, чтобы прижать Давильнисов к ногтю, но все же Хьола опасалась потерять их лояльность, и пока медлила с решением, не зная, как же ей с ними поступить.

Потом Хьола перевела взгляд на Джессику. Та сидела в кресле отдыхая после нервного противостояния, страх, что междоусобица повторится отчетливо проступал в ее глазах. Хьола подумала, что близость с Зафалеем, которая день ото дня крепчала, давала повод подозревать Джессику в причастности к их общему сговору, трудно было поверить, что Сотромиля Давильнисы посветили в свои секреты, а Джессику – нет. «Пожалуй, мне следует начать допрос с нее, так будет безопаснее», – подумала Хьола. Но пока следовало решать проблемы по мере их поступления.

Прислуга накрыла на стол, и гости вместе с хозяевами дома расселись в трапезной, чтобы обсудить аудиенцию более детально и без лишних эмоций. Утолив любопытство все начали расходиться по спальням. К этому моменту прошло уже много часов, Брашитай смогла достучаться до Сотромиля, чей гнев чуть остыл, и он впустил ее к себе.

Первым делом Брашитай без лишних слов обняла его, чему тот не смог сопротивляться.

– Я пропустил что-нибудь интересное? – спросил он, избегая сложных дискуссий.

– Нет, мы не обсуждали ничего нового, – ответила волшебница.

– Как думаешь, у нас получится очистить Адскую Топь?

– Если честно, понятия не имею, – призналась девушка. – Победить демона будет не сложно, сложно будет его найти, и тут я ничего не могу предсказать.

– Я боюсь застрять где-нибудь под землей, – поделился Сотромиль.

– Мы тебя достанем, не переживай.

– А если меня там бросят нарочно?

– Не позволю.

– А если тебя убьют, пока я обшариваю болото?

– Ты боишься Хьолу?

– Раньше не боялся, но теперь начинаю побаиваться. Она не терпит возражений, словно все королевство – это ее имущество. И я наслышан о том, какой изощренной карательницей она может быть, Зафалей рассказывал.

– Да, Зафалей ее тоже боится, – согласилась Брашитай.

– А ты?

– Я думаю, она не так страшна, как пытается казаться, вы верите в ее блажь, и на этом все держится.

– Надеюсь, это так.

– Адская Топь, а потом все остальное, – напомнила Брашитай.

– Да, все остальное потом. Но сейчас я хочу сказать тебе спасибо за то, что в очередной раз осталась на моей стороне.

Брашитай в ответ чмокнула его в череп. Соблазн махнуть рукой на все свои обещания и согласиться на предложение Лорда было велико, девичье тщеславие распирало в момент, когда Брашитай его услышала, но радость тщеславия была мимолетна, а им с Сотромилем предстояло выстоять перед вечностью.

Глава 20

Лорд Костей отправил на помощь отряду очищения дюжину верных приближенных, часть из которых были рыцарями костей, а часть – некромантами. Это были псы войны постарше Хьолы и даже Лирэя, пусть в Адской Топи они бывали не часто, но непредвиденные сложности их не пугали.

В то время, как остатки отряда Хьолы ехали верхом на волшебных лошадях, призванных паладинами, бойцы Лорда Костей выбрали в качестве ездовых животных лошадей живых, на них же сгрузили поклажу, нужную им в походе. Это было весьма непрактично, магам приходилось тратить силы на то, чтобы защищать своих скакунов, время – на то, чтобы их кормить, а еще животным требовался отдых хотя бы иногда, и это они еще до кислотного болота не дошли.

Снабжение целиком и полностью было за счет Хьолы. Бюджет, заложенный в экспедицию, рассчитывался на ту армию, которую мессия собрала на старте, она не предвидела, что бунт отнимет у нее большую часть бойцов. Но вздохнуть с облегчением от сокращения расходов не вышло. Прокорм для коней некромантов и капризы самих некромантов оплачивались из ее кармана. Ей даже показалось, что темные маги специально взяли с собой живых коней, чтобы лишний раз потрепать Хьоле нервы и выдоить из нее даже такую мелочь, как корм для скакунов.

С точки зрения финансов это не было существенной проблемой, так как деньги для мессии ничего не значили, если она предъявит церкви счет, вынуждающий всех сановников продать последние штаны, они не посмеют ей перечить. Но это напоминало Хьоле о неравнозначности ее взаимоотношений с темными магами, и ей не нравилось, что некроманты напоминали ей об этом нарочно, с удовольствием, на зло.

– Почему некроманты так любят лошадей? – интересовалась Брашитай в походе, она была настроена куда более добродушно, и стражи с ней даже охотно общались.

– Тундра не всегда была холодной, когда-то здесь были бескрайние луга и их рассекали табуны диких лошадей, – ответил ей один из рыцарей костей. – Их одомашнили задолго до того, как зародилась школа некромантии. Самые древние аристократы всегда ценили лошадей, как показатель причастности к древнейшей культуре, а современные маги пытаются им подражать.

– Ты древний аристократ или пытаешься им подражать? – в шутку поддела его Брашитай.

– Я вообще не хотел ехать на лошадях, мои товарищи настояли, – нисколько не обидевшись ответил тот, кивнув в сторону своих спутников. – А если и остался кто из древнейших аристократов в живых, они уже не заинтересованы в конной езде, такая вот ирония.

– А почему в Тундре стало холодно? – спросил Сотромиль, он даже представить себе не мог, что в этих промозглых краях когда-то колосилось пышное разнотравье.

– Черт его знает, никто из нас не застал Тундру зеленой, – ответил рыцарь. – Только некоторые исторические артефакты говорят о том, что тут творилось до нас.

– У вас тоже есть свои искатели правды? – поинтересовалась Джессика.

– У вас это так называется? – переспросил рыцарь. – Вашим историкам довольно легко работать, Селиресту меньше двух тысяч лет, а вот лордам-некромантам если захочется докопаться до своих корней, придется ох, как поднапрячься! Но на старости лет они могут себе это позволить.

Рыцарь говорил это весьма легко и непринужденно, без какого-либо благоговения, складывалось впечатление, что тот же Лорд Костей был его давнишним приятелем, а высокий статус властителя города для него мало что значил.

Брашитай еще долго донимала новых компаньонов расспросами, она интересовалась историей, искусством, культурой. Хьола хоть и делала вид, что ее этот разговор не интересует, тоже навострила уши, любопытствуя о том, каким себе представляли полотно истории изгнанники Сельи.

На границе Топи было решено организовать аванпост, куда можно было бы возвращаться для пересменки, сюда из Зубов должны были регулярно подвозиться припасы. Хотелось успеть разобраться с демоном до следующих холодов, иначе передвижение Сотромиля по подземным сопкам и проплавленным туннелям станет затруднительным.

Остальным членам отряда предстояло следовать за скелетом на поверхности, не подпускать к нему демонов и вытаскивать ключевого бойца, если дальнейшее продвижение станет невозможным. Сотромиль сетовал на то, что опять придется щеголять нагишом. Зрителей у него правда особо не будет, большую часть времени он проведет один под землей, но от этого ему легче не становилось.

– Мы не могли попросить об этом Вингриса? Уверен, он бы справился с поставленной задачей куда быстрее меня, – ворчал он пока помогал отстраивать аванпост.

– Зуб даю, капризный дед ни за что бы не согласился из вредности, – ответил Зафалей.

«Может, потому он и не захотел с нами говорить в Башне Вторника? Знал, о чем мы его попросим?» – предположил маг. Времени гадать не было, работа кипела. Воины Лорда Костей не спешили помогать, строительство было, видимо, ниже их достоинства. Зато претензий к конюшне было хоть отбавляй. Грубо сложенный дом из камня с печью, столом и нарами, «аванпост» слишком громкое слово для такой халупы. Но маги Селиреста не были гениальными архитекторами, как некроманты Зубов, приходилось довольствоваться тем, что есть.

В первую вылазку вместе с Сотромилем отправились Хьола, Брашитай и еще пара магов из числа присланных Лордом, еще пяток рыцарей сопровождал их в качестве охраны. Начинать с самого края топи было неразумно, нужно было углубиться ближе к центру, по пути отряд оставлял отчетливый магический след, чтобы облегчить поиск тем, кто в будущем должен был подменить вымотавшихся ищеек.

Добравшись до крупной воронки посреди кислотного омута, решили начать. Пространственные аномалии всегда вызывали подозрение в том, что демон кислоты поблизости, и рядом с ними обшаривать местность нужно было в первую очередь.

Сотромиль привычно разделся и начал свое погружение. Вязкое месиво из грязи, ила, песка, кислоты, воды и дробленого льда сильно тормозило скелета, но все же ему удавалось продвигаться вглубь. Демонов вокруг было множество, но они не подходили, их отпугивал волшебный огонек Хьолы, правда этот огонек не помогал от тех демонов, что таились под землей, и вскоре Сотромилю пришлось подать по телепатическому каналу первый сигнал бедствия. Маги спешно вытащили его наружу при помощи телекинеза, благо, магическое сопротивление у Сотромиля было не слишком сильным, и опытные маги могли его преодолеть.

Прицепившийся к скелету демон сразу же сгорел в ярком свете Сельи, но из-за него пришлось начинать погружение заново. И подобная ситуация повторялась много-много раз. За день Сотромиль успевал исследовать не так уж много пространства. Он старался уйти как можно глубже вниз, чтобы полчища демонов, обитающих на поверхности, не затмевали своим присутствием ауру одного конкретного демона, которого Сотромиль искал. Он даже не знал, на что похожа эта аура, он не знал, как выглядит и ощущается искомый демон, не было даже гарантии, что он под землей, это было только предположение.

В очередной раз Сотромилю пришлось вынырнуть, когда демон, напав на него в пучине болота, повредил позолоту на костях, и одна из рук скелета выгорела изнутри. Пришлось вернуться на поверхность, чтобы заменить руку на новую, хорошо, что в Адской Топи запчастей для нежити было хоть отбавляй, а вот чего не было, так это золота. Тонкая оболочка, оставшаяся от его руки, обломилась пока он выбирался на поверхность и осталась плавать где-то в сопке. Такой нюанс они не предусмотрели.

– Я распоряжусь, чтобы на аванпост подвезли золото, но это займет время, – с досадой сказала Хьола.

– Можно пока пройтись до того места, где мы чуть не казнили Лирэя, там осталась позолоченная цепь, – сказал Сотромиль.

Он знал, что они относительно недалеко оттуда. Хоть в Адской Топи и было трудно ориентироваться, он чувствовал это интуитивно. Чутье не подвело, Сотромиль отвел спутников к руинам, которые представляли из себя уже едва различимые нагромождения камней и щебня, там все еще валялись цепи, в которые когда-то был закован Лирэй. Сотромилю стало грустно, когда они посетили это место. Он задумался, а тем ли он вообще занимается? С тем ли он людьми? Возможно, правильнее вернуться к Даральзе в Гниль и продолжить помогать борьбе с рабством?

Брашитай заметила, как удручен паладин и попросила устроить передышку хоть на полденечка, чтобы они могли все вместе посидеть у костра и выпить чаю, одинокие блуждания по кишащим демонами отравленным топям совсем не способствовали душевному равновесию Сотромиля.

Скелет посидел полдня, завернувшись в плащ, пока некроманты восстанавливали его руку. Голова была тяжелой от набившейся в нее грязи, но он не видел смысла чиститься, все равно скоро снова нырять. «А в житии наверняка напишут про какую-нибудь эпичную битву со страшным чудовищем», – подумал он, завидуя той версии себя, что жила в легендах Селиреста.

Следующую стычку с демоном Сотромиль застал уже на поверхности, когда он попросил вытащить его из очередной трясины, но на его зов никто не откликнулся. Приступ паники, который он тогда испытал, можно было сравнить разве что с ужасом, который мучил его во время его заточения на рабских передержках во владениях чернокнижников. К счастью, в этот раз это оказались лишь временные сложности. Устойчивый к свету Сельи демон помешал магам вовремя среагировать на требование Сотромиля. Демона отогнали, а перепуганного паладина потом пришлось долго успокаивать и уговаривать снова взяться за работу.

Было принято решение устроить первый пересменок, и отряд вернулся на аванпост. Никаких успехов за первую вылазку достичь не удалось, а вот времени потратили уйму. В этот раз Брашитай и Хьола оставались на аванпосте, а Джессика и Зафалей отправлялись с отрядом в Топь. У Хьолы как раз выдалась неделька, чтобы подкорректировать их запасы.

Джессика стала для Сотромиля основной поддержкой взамен Брашитай. Зафалей был слишком циничен и холоден, чтобы проникнуться мучениями бессмертного скелета, Джессика же хоть и не понимала его так же тонко, как Брашитай, но была щедра на добрые слова и всегда заступалась за него в мелких сварах и спорах.

Все уставали и накапливающееся раздражение от постоянного дискомфорта и ни на миг не проходящей угрозы неминуемо приводило к распрям, но в отряде все были достаточно опытными и отходчивыми, чтобы быстро гасить эти вспышки агрессии.

Кислота и грязь, грязь и кислота. И так каждый день. Сотромиль постепенно сходил с ума и только напоминание о том, насколько это важно для Селиреста, заставляло его продолжать. Нервные срывы порой случались, но денек посидеть у костра и послушать ободряющие слова Джессики или Брашитай было достаточно, чтобы восполнить моральные силы.

Кислотный демон все не находился. В Тундре началась осень и это испортило всем настроение, проводить зимовку в Зубах мало кто хотел, особенно этого не хотел Сотромиль. С их отрядом все еще были те трое горемычных магов, которых Хьола привела с собой из Селиреста. У них это путешествие уже и вовсе в печенках сидело. Устав от их истерик и возмущений, паладинша разрешила им отправиться домой. Маги Лорда Костей справлялись с поставленными задачами ничуть не хуже, а порой и лучше них, кроме того, у них, в отличие от магов Селиреста, была возможность возродиться в случае смерти.

Можно было разве что пожелать удачи бедолагам, которым предстояло возвращаться в Селирест осенью, если им повезет, то они успеют до зимы, но даже при наличии путевых станций это был не легкий рывок. Но все равно лучше, чем встретить зиму в Адской Топи.

Осень принесла с собой не только первые заморозки, но и настоящие шторма. Адская Топь наполнялась буйными ветрами, смерчами, а порой даже претерпевала потопы. Все эти бедствия проходили мимо Сотромиля, который был уже едва жив от бесконечной монотонной работы, он бы, пожалуй, даже был рад посмотреть на буйство стихии, но его удел был купаться в кислоте и вытряхивать ил из черепушки.

Во время очередного шторма воронка в том месте, где он нырял в Топь оказалась настолько глубокой, что маги не смогли удержать с ним телепатическую связь, Сотромиль словно провалился в бездну. Тут уже запаниковали все.

А Сотромиль угодил в сеть просторных пещер, явно рукотворного происхождения. Что-то здесь то ли сдвинулось, то ли проломилось, и огромное озеро кислоты слилось в открывшееся пространство. Сотромиль отлично видел в темноте и не нуждался в освещении, это позволило ему оглядеться, не потревожив никого из потенциальных обитателей.

Он увидел погребенные под бесчисленными слоями грязи и песка обломки башен, остовы каменных зданий, чьи костяные части были безжалостно изъедены кислотой, увидел подземную реку, которая проплавила себе путь через то, что некогда было мостовыми. Эти мостовые вели к развалинам порта.

Руины долго были погребены под землей, видимо, оказавшись захороненными до того, как болото наполнилось отравой, теперь же кислота вымыла себе дорогу сквозь памятники былого величия, а также проделала путь для невольного исследователя.

Под куполом из вечной мерзлоты мертвый город неплохо сохранился, здесь даже обнаружился древний костяной корабль, оставленный рабочими на стапеле. Естественные преграды на пути отравленных потоков сохранили многие памятники прошлого.

Это было потрясающей находкой, монотонная пытка Сотромиля на время прервалась. Позабыв на время о первоначальной цели, паладин поддался исследовательской искорке внутри себя и принялся осматривать руины. Ему было тревожно оттого, что он потерял связь со спутниками, но это был уже не первый раз, и он надеялся, что сможет положиться на них и сейчас.

Было опасно вот так одному без поддержки магов блуждать по древним руинам, так что Сотромиль сохранял предельную осторожность, постоянно проверял окружение на магию и присутствие демонов. Магии здесь уже совсем не осталось, если и были здесь когда-то магические кристаллы, питавшие древнюю инфраструктуру, они давно выдохлись. А вот демоны подстерегали в темных закоулках, Сотромиль обходил их по широкой дуге и не смел соваться туда, где демоническое присутствие ощущалось наиболее явственно, даже если было очень любопытно.

Осмотрев остатки порта и убедившись, что интерес они могут представлять разве что для археологов, Сотромиль пошел в противоположную сторону, по проспекту, который по догадкам паладина должен был вести к центру города. Тут уже мало на что можно было посмотреть. Русло кислотной реки, временами сменяло монотонную неразборчивую мешанину из болотистой почвы и льда на фактурные костяные поверхности, но никаких конкретных построек уже было не различить.

Чем дальше уходил Сотромиль против течения, тем уже становилось русло реки. Когда-то давно она явно была больше, но новый мусор стал забивать проток, скелет порадовался тому, что он достаточно миниатюрный, чтобы пролезть даже в самых узких местах.

Вскоре грязное русло реки сменилось ледяным ущельем, бесконечно тянущемся куда-то вверх и вдаль. Словно на город обрушился массивный потоп, а затем вся эта вода стремительно замерзла. Сквозь грязный лед Сотромиль смог разглядеть мутные очертания соседних русел рек, временами закованными в лед обнаруживались целые здания или остатки от них. Попадались истлевшие или мумифицированные трупы людей, химер и лошадей.

Сотромиль осознал, что смотрит на обычный водяной лед без изумрудного оттенка, пройдя еще несколько метров, он обнаружил плавный зеленый градиент, центр города был заточен в айсберге ядовитого яркого цвета. Сотромиль повнимательнее присмотрелся к контуру этого кислотного преображения, его дуга была очень широка и не распространялась дальше, как бы долго паладин не следил за ней. Если это и было следом оставленным демоном он был далеко отсюда, но по крайней мере это был ориентир, который намекал на направление поисков.

– Сот, где ты? – услышал паладин голос у себя в голове, маги наладили связь.

– Не знаю, я отошел от места падения, мне вернуться?

– Вернись, мы не сможем вытащить тебя в другом месте, здесь всюду непрошибаемая корка льда, – был ответ.

Сотромиль был очень рад услышать спокойный деловитый голос своего ассистента. На поверхности, судя по всему, дела шли спокойно. Тревога отступила. Сотромиль направился обратно к тому месту, где разверзся кислотный водоворот.

Сквозь глубокий провал Сотромиль мог разглядеть светлое пятнышко неба. Под действием заклинания он воспарил ему навстречу, подниматься пришлось несколько минут.

– Вот это яма! – делились впечатлениями спутники.

– Там руины целого города, – рассказал Сотромиль.

Древние некроманты знали, что это за город, но их историческая справка делу не помогла, а вот наблюдение Сотромиля – очень даже. Приблизительно оценив расположение и масштаб, наиболее мозговитые участники экспедиции смогли рассчитать в какой области мог находиться демон, раз в данной точке предел его влияния заканчивался.

Отряд немедленно выдвинулся в путь. Новое место поисков ничем не выделялось, никаких пространственных аномалий, никаких скоплений демонов, бескрайняя ледяная пустошь, заполненная бестолковой нежитью, потерявшей цель существования, экспедиции никогда не пришло бы в голову искать здесь, если бы не находка Сотромиля.

Чтобы добраться до мягкой плоти Топи, спрятанной под броней из мерзлоты, пришлось изрядно покопать. Их усердие было вознаграждено высоким и шумным кислотным гейзером, вырвавшимся из-под земли, как только ледяной плен дал слабину. Сотромиль вновь отправился в глубину на разведку.

Огромная пещера, целиком заполненная кислотой, напоминала гнойник, который они только что вскрыли. Здесь Сотромиль демона не обнаружил, но ощутил присутствие, которое невозможно было ни с чем спутать. Броская, едкая раздражающая аура вселенской коррозии едва заметными отголосками давала о себе знать откуда-то из-за монолитной ледяной стены. Других демонов не было, казалось, они сторонились этого места, видимо, им тоже было неприятно присутствие кислотного демона.

Сотромиль попросил вытащить его.

– Надо сдвинуться еще чуть-чуть, он где-то там, очень глубоко. Такой же мерзкий, как Ондру, – сказал скелет.

Это были очень радостные известия. Это означало, что им не придется торчать здесь зимой. Но на этом сложности не заканчивались, теперь предстояло определиться с тем, как демона убить. Первым делом Сотромиль вновь спускался именно с целью разузнать, к чему демон уязвим. У них было при себе несколько артефактов, хранящих в себе образцы разной магической энергии на случай, если свет Сельи окажется бессилен. Сотромиля снарядили и спустили в новую штольню, выкопанную неподалеку от предыдущей.

Слой за слоем сменяли друг друга ил, грязь, лед, камень, временами в туннель протекала кислота, вытекшая из вскрытых подземных ручьев и озер. Сотромиль вновь спустился на такую глубину, что поддерживать с ним связь стало невозможно, его магическому ассистенту тоже пришлось частично спуститься в эту яму.

По мере спуска ощущение присутствия демона усиливалось. Сотромиль понял, что у него не хватает магической устойчивости, чтобы бороться с его воздействием, если бы он был смертным человеком, то его собственное тело сейчас обратилось бы месивом из кислоты и паленой плоти, потому что демон превратил бы в кислоту воду внутри него.

– Вам нельзя приближаться к демону, – предупредил Сотромиль и вкратце объяснил почему.

Сам демон расплескался жидкой тушей на самом дне невероятно глубокого провала. Он бездействовал, просто существовал, присутствовал, бессмысленно и бесцельно. Сотромиль смог даже нырнуть внутрь кислотного озера, которое на самом деле было существом. Оно даже не осознавало, как сильно подпортило жизнь соседям по миру.

Убедившись, что демон не агрессивен, Сотромиль стал испытывать на нем магические образцы, которые дали ему некроманты. Демон не реагировал. Когда Сотромиль попробовал прижечь демона уже шестым по счету образцом, надежда его подкосилась, он испугался, что придется возвращаться в Зубы, чтобы собрать каких-то еще артефактов, и пробовать заново, а терпение у паладина и так уже истощилось до предела.

Но следующий артефакт, подав в материальный мир кроху заключенной в нем энергии, спровоцировал у демона бурную реакцию. Не ведавший прежде, что такое мучение, кислотный демон впервые в жизни ощутил боль. Зеленые волны всколыхнулись и беспорядочно заметались, а потом закрутились в зацикленный водоворот.

– Седьмой! – успел прокричать Сотромиль по телепатическому каналу, прежде чем демон утопил его так глубоко, что эта магическая ниточка оборвалась.

На поверхности началась суета. Маги сориентировались и принялись готовить массивный удар по демону. Паладинам оставалось только смотреть, им магия подобного рода была недоступна. Некроманты что-то чертили в воздухе, настраивали прицел, насыщали емкости нужным типом магии.

Присутствовавший при этом Зафалей на ходу учился и помогал. Хьола же недовольно поглядывала на него, а Джессика в свою очередь с тревогой поглядывала на Хьолу. Вот сейчас они разберутся с демоном, и на этом их условный мирный договор закончится. Приближение этого часа заставлял рыцаршу нервничать. Скепсис, который она ранее испытывала к заявлениям Зафалея о том, что Хьола хочет сжить Давильнисов со свету, уже давно улетучился.

– Разойдитесь подальше, если демон выскочит оттуда, мы все моментально умрем! – сообщил один из магов.

Магическое оружие уже почти было готово к залпу. Некроманты отвели лошадей, а сами воспарили ввысь, увеличивая дистанцию для большей безопасности, паладины же сели на грифонов и отлетели подальше.

Прозрачный луч, искажающий пространство, словно кривое стекло, ударил точно в штольню, ведущую к логову демона. Кислота внутри вскипела и начала бить через край, иногда приобретая смутно различимые формы щупалец, ласт или рук. Демон пытался выбраться из своей камеры смерти.

– А Сотромиль будет в порядке? – уточнила Джессика, глядя на луч, чудовищной разрушительной силы, от которого моментально вскипала кислота.

– Даже если он потеряет тело, некроманты смогут привязать его к новому, – ответила Хьола. – Ты никогда раньше не имела дела с призраками?

– Нет, – мотнула головой Джессика.

Паладины обычно изгоняли призраков в эфир, что там с ними дальше случалось, она не знала. Очень редко нужно было переместить призрака с места на место, и этим занималась инквизиция. Новое тело призраку дать они не могли, это было запрещено, но привязать призрака к чему-то, чтобы не болтался где ни попадя было им по плечу.

Выпаривать демона пришлось несколько часов подряд, маги выдохлись, но наконец, луч потух, а из ямы перестали высовываться кислотные лапы демона, бедняга даже не понял, что произошло, он встретил свой болезненный конец все в том же неведении, в каком пребывал всю жизнь. Такие демоны были редкостью и как правило были следствием полного безумия носителя, абсолютно утратившего личность. Но что произошло с тем несчастным, что стал прародителем кислотного демона теперь уже не узнать, да и мало кому это было интересно? Куда важнее то, что дело сделано.

Послышались победные возгласы и аплодисменты, на лицах засияли улыбки, а в глазах предвкушение заслуженного отдыха. Сотромиль же, как и опасалась Джессика оказался совершенно уничтожен. Все то время, что маги жгли демона магическим лучом, Сотромиль чувствовал, как нагревается, и в какой-то момент позолота на нем расплавилась, и кислоте открылись незащищенные кости.

«Меня не бросят, меня не бросят, – мысленно уговаривал Сотромиль сам себя, – Брашитай не позволит, ее друзья заступятся, меня будут искать, меня не бросят, меня не бросят…». Если бы он мог дрожать, он бы дрожал в этот момент от волнения и страха. Они уже много раз обговаривали вероятность того, что он потеряет свое тело в ходе разведки или в бою, но подспудный страх, что что-то пойдет не так, не отпускал его. Особенно было страшно, припоминая их прежние распри, которые могли вернуться с победой над демоном. Что если те, кого он считал товарищами, в тайне что-то замышляли за его спиной, может быть, они не хотели его возвращения?

Оголенные магические каналы, лишенные каких-либо якорей и средств для движения замерли на том самом месте, где золотистой лужицей растеклись останки Сотромиля, зрение скелета осталось при нем, голос тоже, и то и другое было привязано именно к магическим органам Сотромиля, а не к плотским. Но Сотромиль не мог даже осмотреться, его взгляд застыл, уставившись в одну единственную точку. Ему открывался краешек штольни, в которую пробивался свет и стекала кислота, а вскоре в поле зрения замелькали фигуры его соратников. «Не бросили», – с облегчением понял Сотромиль.

– Как ощущения? – полюбопытствовала Джессика, спустившись к нему.

– Отвратительно! – от всего сердца заявил Сотромиль.

– Потерпи, это ненадолго, – со смехом заверил один из магов.

Судя по тому, что люди из плоти и крови могли безбоязненно находиться здесь, демон был повержен окончательно, его присутствие более не ощущалось, а вода в окрестностях перестала превращаться в кислоту.

Но та кислота, что уже была создана демоном, никуда не делась, пройдет еще уйма времени, прежде чем континент и окружавший его океан очистится от отравы. Оставалось надеяться, что Селирест доживет до того дня, когда мир позабудет кислотные дожди.

– Это было совсем не сложно, просто долго, – ворчала Хьола, возмущаясь тому, что темные маги не занялись этой проблемой сами.

Ей никто не ответил.

Чтобы не тратить время, Сотромиля на первое время привязали к найденной неподалеку черепушке, все остальное собирались починить, добравшись до аванпоста, где можно было отдохнуть, отъесться и неспеша доделать все дела.

Сотромиль болтался на поясе у Джессики вместо шлема, его обзору немного мешали продетые сквозь глазницы шнурки, паладин не переставал нудеть всю дорогу о том, что с ним обращаются ненадлежащим образом. Герой он или не герой в конце-то концов!?

К его недовольству присоединилась и Брашитай, когда отряд вернулся на аванпост. Судя по всему, здесь недавно был бой, местность чадила и местами тлела, а кое-кто из защитников выглядел изрядно помятым. Брашитай, однако, была целехонька и полна сил, и эти силы она решила потратить на то, чтобы без конца упрекать спутников за то, что не ценят их спасителя и обращаются с ним, как с поклажей.

По началу ее можно было воспринимать всерьез, но войдя во вкус, Брашитай стала приводить совершенно абсурдные аргументы в пользу своей правоты и обвинять товарищей в каких-то невероятных вещах, Брашитай снова дурачилась, но на ее баловство ни у кого не было настроения.

Остаток вечера Сотромиль провел в объятиях возлюбленной, восстановить его планировали завтра, а Брашитай собиралась в этот раз активно принимать участие в процессе, чтобы научиться, ведь это могло ей очень пригодиться. На ее памяти Сотромиль еще никогда не оказывался в столь сломленном состоянии.

Еще пара дней ушла на восстановление и сборы в обратную дорогу. Даже лошади испытывали облегчение, поняв, что они возвращаются домой, бедных животных это путешествие тоже уже доконало. Весь остаток весны, лето и начало осени они провели в Адской Топи, такой рекорд могли побить разве что Мятежники, что раньше здесь жили, да и то только ветераны движения.

Вдохнуть свежий студеный воздух без примеси кислятины показалось благословением, ступать по твердой земле, не опасаясь провалиться сквозь тонкий лед по колено в едкую грязь было счастьем, досыта есть, не высчитывая каждую кроху пайка до следующего пересменка виделось невероятной роскошью.

Когда отряд подошел к костяным вратам Зубов, стража сразу же распознала в них тех самых безумцев, решившихся избавить мир от кислотной напасти.

– Как успехи? – поинтересовались рыцари.

– Победа! – не скрывая радости ответили ему.

Их поздравили и пожелали одерживать победы и впредь. Хоть гости с юга и предлагали своим помощникам вместе где-нибудь посидеть и выпить, те отказались. Бойцы Лорда Костей отправились всей своей закрытой компанией отмечать подвиг подальше от посторонних глаз. Бурные празднества были здесь не в чести.

Компанию победителям вновь составило семейство Котмеля. Они с интересом послушали очередную историю, помогли Сотромилю вернуть косточкам прежний блеск, снарядили гостей в обратный путь и отправили вместе с ними нового отпрыска, чтобы тот благополучно добрался до Башни Вторника.

В этот раз дорога была куда более суровой, так как ударили морозы и повалил снег. Временами снежные бури были такими лютыми, что приходилось наспех сооружать себе убежище, так как до следующей путевой станции было не долететь, грифонов с их ездоками сносило ветром, а видимость была нулевая.

На путевых станциях контингент стал более агрессивным, порой возникали стычки. Местное отребье не было ровней собравшимся воинам и магам, но неприятностей они доставляли. В этом путешествии Джессике вновь довелось запятнать руки кровью. Это было не так болезненно, как в прошлый раз, обстоятельства были другие, но ей все равно потребовалось время, чтобы прийти в себя после этого.

Между собой больше не дрались. Воцарившийся мир был так хрупок, все боялись его сломать неосторожным словом или жестом и общались максимально тактично. Было бы обидно омрачить победу новыми потерями.

Только на последней путевой станции, от которой было рукой подать до Башни Вторника, Хьола заговорила о бунте и напомнила о своем требовании молчать о нем.

– Никому не пойдет на пользу, если люди усомнятся в сплоченности ордена. Я хочу, чтобы павшие запомнились героями, отдавшими жизни за очищение Селиреста. Разве это плохо? – говорила она.

– Хорошо, только давай без клятв, пожалуйста, – гнул свое Зафалей.

Хьола какое-то время смотрела на него, размышляя. Она поняла, что ей не удастся уговорами заставить его дать клятву молчания или вмешаться в его память, но она уже была почти готова согласиться и на компромисс.

– Ладно, уговорил, – согласилась она, скрипя зубами от недовольства, что пришлось пойти на уступки. – Вам, ренегатам все равно никто не поверит, что бы вы там ни рассказывали.

– Ну вот видишь, а драмы-то было! – сказала Брашитай.

Она, конечно, понимала, что для мессии это было вопросом власти, а не сохранности информации, она пыталась покорить Давильнисов своей воле, и ей это не удалось. Ни Брашитай, ни ее брат не почувствовали себя в большей безопасности после этого разговора. Но все же дышать стало чуточку легче, а воздух больше не искрил от напряжения, когда все они собирались в одной комнате.

Сошлись на том, что никакого бунта не было, как не было и помощи от лорда-некроманта, доблестные герои Селиреста справились со всем сами, пусть и не без потерь. За время дороги Брашитай сочинила целую поэму, посвященную поединку Сотромиля с кислотным демоном. У паладина уши вяли от той концентрации художественного вымысла, что в ней присутствовал, зато Хьола оценила и обещала официально издать поэму, правда, под именем какого-нибудь именитого менестреля, прославленного в Селиресте.

Глава 21

Припоминая холодный прием в Башне Вторника в прошлый раз, на последней путевой станции они набрали припасов впрок. И правильно сделали. События в академии приобрели неожиданный поворот. Ни Вторника, ни Вингриса там не оказалось, а их друзей расквартировать в Башне отказались. Отказ поступил от нового хозяина.

С осторожностью оценив обстановку и побеседовав с коллегами, Котмель вернулся к товарищам с неутешительным докладом. Вторника наглым образом вытравили из его собственного дома. У магов, которых он выходил и выучил, ныне был иной взгляд на вещи, и несогласных с Вторником стало слишком много, он больше не мог диктовать местным обитателям свою волю. Его жизнь плавно и ненавязчиво превратилась в кошмар. Разрешить ситуацию он мог разве что, выгнав из своей башни всех несогласных, а это были почти все, либо же покинув башню самостоятельно, что он и сделал.

Некромант предусмотрительно оставил послание для возвращенцев из Адской Топи, чтобы не потерять связующую ниточку с Давильнисами. Вот только послание это предназначалось только для Давильнисов, что взбесило Хьолу, и разразилась новая ссора.

– Что такого было в этом послании? – заговорческим шепотом поинтересовалась Джессика уже после, когда они с Зафалеем отошли на приличное расстояние от их лагеря.

Спать пришлось под открытым небом, так как в Башню Вторника их не пустили. Котмель, как преподаватель, остался там, кое-как пропихнул туда родича, но вот друзей даже на одну ночь разместить не удалось.

Зафалей некоторое время испытующе смотрел на Джессику, пытаясь оценить, может ли доверить ей эту информацию. Девушка понимала, что сейчас проходит проверку доверия, и ей было несказанно лестно, когда Зафалей все же решился посвятить ее в свои секреты.

– Вингрис оказывается и не был в Башне, он даже не планировал прибывать в нее. Вместо этого он поселился в Ифельцио. Вторник сбежал к нему в страхе за свою жизнь.

Джессика нахмурилась с трудом припоминая упомянутое место.

– Не лучше ли было заручиться помощью Вингриса, чтобы вернуть контроль над Башней? – удивилась Джессика.

– Вингрис уверен, что грядут чистки, и начнут именно с Акрефа, охотиться будут в том числе и на него, когда не найдут в Катакомбах, то будут искать в Башне Вторника, а его оказывается и там нет, – пояснил Зафалей.

– Почему начнут с Акрефа? Обычно такие вещи начинаются в столице.

– Из-за нас, – вздохнул маг. – Из-за Давильнисов.

– Ты думаешь…

– Я уверен, – перебил маг.

Джессика взглянула в его глаза, обычно спокойный и невозмутимый, сейчас Зафалей был полон тревоги и страха.

– Что будешь делать? – спросила рыцарша.

– Сначала надо обсудить с семьей, попробую уговорить их покинуть королевство. Боюсь, что Кародеш и Фрихда не согласятся даже под страхом смерти, они слишком дорожат своим статусом. Ты как-то говорила, что если ты не паладин, то ты никто, вот они такого же мнения о своей академии, они не видят себя без нее. А ты решила, восстановишься в ордене или нет?

– Если я захочу быть с тобой, когда страшные вещи, что ты пророчишь, все-таки свершатся, помешает ли мне моя эмблема, как думаешь?

Зафалей не сдержался от счастливой улыбки, он был чертовски рад слышать, что Джессика хоть и не определилась с членством в ордене, уже определилась с выбором стороны, и он оказался в выигрыше.

– Никогда не поздно снова разругаться с отцом, – усмехнулся он в ответ.

Джессика покивала.

– Я восстановлюсь в ордене, возьму от него все, что возможно, полагаю, в будущем пригодится, но я не стану его марионеткой, если меня выгонят еще раз, быть по сему.

Она отдавала себе отчет в том, что после повторного изгнания обратно ее уже едва ли кто-то пустит, если только сама Селья того потребует, но девушка была готова на это пойти. Она больше не чувствовала той привязанности к ордену, как раньше, она убедилась в том, что без своей эмблемы она все еще остается собой, она не перестает существовать, ее все еще окружают надежные люди, готовые помочь в любой трудной ситуации, друзья не отвернулись от нее, убоявшись запятнать репутацию связью с изгнанницей.

Была еще одна деталь, которая тревожила Джессику, в безопасности ли тела Зафалея и Брашитай, если Вторник больше не был хозяином Башни? Зафалей полагался в этом вопросе на заступничество со стороны Котмеля и Фелисии. Силенок защитить друзей от прямых нападок у них бы не хватило, но оба были довольно опытными интриганами и могли подсуетиться заранее, чтобы обеспечить безопасное перерождение.

До Акрефа добирались впроголодь. Запасов, сделанных на путевой станции, хватило ненадолго, а рядом с Башней не принимали ни валюту королевства, ни обещания мессии, за которую раньше поручался Вторник. Пришлось вспомнить на вкус дичи. Был разгар зимы, из растительной пищи отряд мог себе позволить разве что хвою, коренья да молодые веточки. Джессика пугала спутников рассказами о пристрастии Солигоста жрать мозги и о том, как он и учеников заставлял этим заниматься, то ли всерьез, то ли смеху ради.

В Акреф вернулся куцый истощенный и уставший отряд из четверых людей и одного скелета. А те три мага, которых Хьола отпустила раньше времени, как выяснилось, не прибывали в Акреф, то ли сбежали, то ли не дошли. Горожане были в ужасе, особенно те, кто потерял в этой экспедиции родных и близких. Хьола поспешила приободрить общественность известием о том, что корень кислотных проблем Селиреста устранен и через некоторое время едкие дожди прекратятся. Перманентного результата победа не принесла, поэтому такого же бурного воодушевления, как победа над Ондру, она не вызвала. Люди больше скорбели по погибшим, чем радовались плодам их жертв, и это они еще не знали, что их обманывали.

Ощущения праздника не было совершенно. Маги-ренегаты поспешили забиться в безопасное семейное гнездышко, где тихо шептались о своей нелегкой доле. Сотромиль и Джессика предпочитали проводить дни в Храме Справедливости. Они строчили отчеты, отвечали на вопросы коллег, участвовали в поминальной службе. Джессика восстановилась в ордене, она старалась особо этого не афишировать, но радостное письмо от отца Хьола ей все-таки вручила. Хьола была заинтересована в том, чтобы эти двое помирились, но пока что ее попытки наладить их отношения не давали результатов.

Сотромиль был провозглашен героем Адской Топи, не то чтобы это не было заслужено, но все же паладин считал несправедливым то, в какой глубокой тени оказались все прочие участники похода. Джессику же теперь считали его верной спутницей, чтобы отвести лишние взгляды от Брашитай, и ей достался небольшой кусочек его славы.

Если бы она удосужилась прочитать отцовское письмо, то до нее дошли бы его поздравления с очередным карьерным успехом. Но похвала отца теперь мало что для нее значила, зато улыбка Зафалея во время их беседы у Башни Вторника, глубоко запала в душу. Вот кто мог оценить ее преданность по достоинству, несмотря на несовершенства.

Поздравлениями Коури не ограничился, ему и самому было что рассказать. В частности, он оповестил Хьолу, что все готово к дальнему плаванию на восток. И теперь в этом был повышенный интерес, так как через Коури поделился своими наблюдениями и Солигост, который из Гриюжа следил за тем, что творилось у чернокнижников, а творилось там черт-те что, но самым важным событием за прошедший год стало изгнание Штрабатри из Бальтоша, и сбежал демон-змей на восток за океан. А значит, там есть куда бежать.

– Ты ведь виделся со Штрабатри лично и долгое время был разведчиком Мятежников в Бальтоше, есть что сказать об этом демоне? – спросила Хьола Сотромиля.

– Планируешь новый крестовый поход? – без особого энтузиазма отозвался Сотромиль, он еще не отошел от их последней авантюры.

– Штрабатри сейчас наиболее уязвим, чернокнижники потрепали его, лучший момент для атаки едва ли когда-нибудь еще предвидится.

– Может, займешь этим Солигоста? – предложила Джессика, что была в этот момент рядом с Сотромилем.

– Сол хорош против людей, не против демонов. Без Несвободы в этой битве он будет лишь обузой, – недовольно ответила Хьола.

Она была порядком разочарована тем, как он показал себя в битве с Ондру, без благословения Сельи он был не более чем опытным солдатом. Несвобода же все еще не восстановил и половины былых сил. Солигост отсиживался во дворце Гриюжа, окружив себя армией из наемников, беженцев из Тундры, освобожденных рабов, магов, в том числе и темных, и прочего сброда. Хьоле это не нравилось. Как и Джессика, она заподозрила, что Солигост не планирует возвращаться в Афелеш. Но Хьола не спешила ссориться с ним, он все еще был ценным информатором.

– А ты поплывешь? – спросил Сотромиль Хьолу, возвращаясь к вопросу о Штрабатри.

Хьола покачала головой.

– Мне необходимо вернуться к административным делам, накопилось много проблем. Талвий молит меня о помощи, придется отправиться в Сели-Ашт. Я понимаю, что вы, ребята, устали, но я буду рада, если вы сплаваете на восток хотя бы с разведкой.

– Это просьба или приказ? – уточнила Джессика, все еще опасаясь, что, вновь обретя эмблему, она окажется у Хьолы на коротком поводке. Хьола пожала плечами.

– Что за времена настали? Обычно паладины наперегонки мчались, чтобы урвать задание, которое принесет им побольше славы, а что теперь? – вздохнула она разочарованно.

– Ответь, – настояла Джессика.

– Это предложение, – нашлась с ответом Хьола. – Не поплывете вы, найдутся другие желающие, но я бы хотела, чтобы слава за расправу над Штрабатри досталась вам.

Джессика долго присматривалась к паладинше, пытаясь понять, говорит она искренне или манипулирует. Доверие к мессии было серьезно подорвано, каждое ее слово Джессика невольно взвешивала и оценивала, ища подвох.

– Я пойду, – неожиданно согласился Сотромиль. – Дай мне немного времени отдохнуть, и я поплыву на восток.

– А что ж твой голос так не весел? – спросила Хьола.

– Я не хочу этим заниматься, но надо, – ответил Сотромиль. – Я был в Бальтоше, видел, что там творится. Если сейчас есть шанс прикончить Штрабатри с наименьшими потерями, нельзя упускать шанс.

Хьола одобрительно кивнула.

– Тогда отправляйся в Холотль, там оставь клич на новый крестовый поход, я распоряжусь, чтобы у тебя не было проблем со снабжением.

– Я думала, сначала будет разведка, – сказала Джессика.

– Я имела в виду, провести разведку, если выяснится, что победа невозможна, но если получится прикончить змея при первой же встрече, сделайте это, – пояснила Хьола.

– Сначала надо добраться до Холотля, а там видно будет, – сказал Сотромиль. – Там ведь и крестовый поход собирать толком не из кого.

Близ Холотля не было ни одного монастыря, готовившего паладинов, ближайший, Таюль, давно разгромлен, а Гизокс слишком далеко. Паладины до прибрежных городов доходили редко. Раньше это никого не беспокоило, потому что восточная граница Селиреста была такой же спокойной, как западная благодаря договоренностям с чернокнижниками, что прикрывали соседа от нападок всякого отребья, а разного рода мелочовку вполне могли взять на себя инквизиторы и боевые маги. Но теперь все изменилось. И без того малочисленный орден паладинов был тончайшим слоем размазан по всему королевству и на восточные пределы его не хватало. Туда действительно было некого отправить.

– Я так понимаю, Брашитай отправится с тобой? – уточнила Джессика, прикидывая получится ли втянуть в это дело Зафалея.

– Хм… – Сотромиль задумался. – Я надеюсь на это, но не могу утверждать, я не обсуждал с ней дальнейшие планы.

– Вы все еще не ладите? – спросила Джессика.

– Мы не сходимся во мнениях по очень многим вопросам, но я так привязан к ней и так боюсь потерять. Если она не отправится вместе со мной, может быть, я смогу вспомнить, что такое самодостаточность? Или окончательно сойду с ума…

– Эй, я буду рядом! – поспешила поддержать его Джессика.

Хьола послушала эту внезапную сентиментальную исповедь с большим интересом, она искренне надеялась, что парочка рассорится. Брашитай была большим препятствием для мессии, заинтересованной в безоговорочной верности Сотромиля. Хьола надеялась, что придет день, когда Баршитай окончательно разочарует паладина, и у Хьолы появится возможность сказать ему: «Я же говорила».

Хотелось бы, чтобы разочаровалась и Джессика в Зафалее, и у несносных ренегатов Давильнисов стало поменьше защитников, но здесь все складывалось, наоборот, против Хьолы. Джессика так же была готова отправиться в поход по душу Штрабатри независимо от того, последует ли Зафалей за ней или нет, но, опираясь на собственные наблюдения, Хьола могла сделать вывод, что Зафалей был готов тащиться за ней хоть на край света.

Джессика и Зафалей свою привязанность друг к другу не обсуждали, они оба предпочитали говорить на языке поступков. Но все же оба чувствовали, что больше не могут оттягивать разговор.

Зафалей долго отсиживался в поместье, сторонясь всех, ему многое нужно было обдумать, с Джессикой он тоже долгое время не общался. Кроме домочадцев его видел разве что бастард Джессики, которого Зафалей частенько навещал, пока имелась такая возможность. Мальчишка все еще чувствовал себя неуверенно и всего боялся, но к Зафалею он все же относился с чуть большим доверием, чем к остальным взрослым. Магу было больно думать о том, что эта тихая гавань, к которой ребенок только начал привыкать, скоро тоже станет небезопасной, но пока не мог определиться с окончательным решением, как ему поступить в сложившейся ситуации.

Чтобы выловить Зафалея и поговорить с ним, Джессика написала ему письмо, в котором излагала самое настоящее приглашение на свидание. Зафалей долго не мог перестать смеяться, сидя в своей спальне и перечитывая его. Сорок три года стукнуло, а его впервые в жизни пригласили на свидание. Ну как можно было отказаться от столь заманчивого предложения?

«Место нашей первой встречи», – так Джессика описала то, где планировала ждать его в назначенный день. Это было у входа в Катакомбы Вингриса. К этому дню уже настала весна, там было так же красиво, как и в тот раз. Все-таки в отличие от большинства Кримарифов у Джессики была какая-никакая романтическая жилка.

Первым делом, прибыв на место, Зафалей проверил все окружение на предмет шпионов, магических глаз и ушей, следов инквизиции и прочих потенциальных угроз, но все было чисто. Даже магический щит, что обычно прикрывал Катакомбы своим покровом тайны, больше не присутствовал.

Красные Вторники только-только зацвели и их бутоны еще не раскрылись целиком. Зафалей принялся плести из них венок практически машинально, он постоянно это делал, когда выбирался из подземелья, чтобы вспомнить, как выглядит небо. Маг испытал внезапный наплыв благодарности по отношению к Вингрису, который, видимо, знал, что делает, когда выдворял Зафалея прочь, настаивая на его прогулке в компании Джессики. Помимо благодарности Зафалей ощутил еще и тоску, ему не хватало старого друга, но пока их пути разошлись, придется смириться с этим, если судьба будет милостива, свидятся как-нибудь позже.

Джессика застала Зафалея стоящим перед входом в подземелье, эта густая тьма внутри словно гипнотизировала и зазывала внутрь, отзываясь на желание мага найти безопасное убежище.

– Скучаешь по старому дому? – заговорила паладинша.

Зафалей обернулся к ней и улыбнулся в ответ.

– Скучаю по Вингрису, – признался он.

Джессика положила ему руку на плечо в знак поддержки. Затем ее внимание привлек венок. Зафалей завершил его и надел девушке на голову, как и в день их первой встречи. Маг выглядел на удивление счастливым в этот момент, улыбка не сходила с его лица, а в глазах сиял свет – редкое зрелище.

– Ты знаешь, если подумать, то наша первая встреча была довольно романтичной. И странной. Почему ты надел мне тот венок на голову? – спросила Джессика.

– Признаюсь честно, ты мне с первого взгляда понравилась, но это самое большее на что я осмелился решиться, не зная, кто передо мной, – ответил Зафалей.

– А когда узнал, кто я?

– Пожалуй, будет честным сказать, что я растерялся. Меня удивило, что ты Кримариф, но ничего не знаешь ни обо мне, ни о Вингрисе, вообще ни о чем, я побоялся предпринимать какие-либо поползновения в твою сторону. Просто проводить с тобой время было приятно, и мне этого было вполне достаточно. Я не склонен превращать симпатию в драму, как мой отец.

– Хорошо, я тоже этого не люблю, – призналась Джессика.

– А что ты любишь? – подхватил мысль Зафалей.

– Честность. Любую проблему можно решить, если люди честны друг с другом.

– Если быть предельно честным, я имел в виду менее эфемерную сторону вопроса.

Они переглянулись. Джессика поняла своего собеседника. На ее лице появилась досадливая усмешка.

– Не то чтобы я настолько хорошо себя знала, – сказала она.

– Как же так? – удивился Зафалей, все, что он знал о ней, говорило об обратном.

– Ох, кажется, это будет труднее, чем я думала, – сокрушенно вздохнула девушка.

– Надеюсь, тебя утешит, если я скажу, что я разделяю твои трудности.

– У тебя тоже есть история о разбитом сердце за плечами?

– Да, – ответил Зафалей, не вдаваясь в подробности.

Джессика заметила, как переменилось настроение мага, он помрачнел, погрузившись слишком глубоко в свои мысли и воспоминания.

– Было очень больно? – предположила Джессика.

– Нет-нет, я просто… – Зафалей уже был в курсе, что Хьола планирует отправить Джессику и Сотромиля по душу Штрабатри, и упоминание его прежней влюбленности невольно напомнило ему об этих планах.

«Будет здорово поквитаться с этой сволочью», – подумал Зафалей. Он знал, что именно Штрабатри, демон, которого взрастила Змея, и с которым они построили процветающую восточную столицу темных магов, с которым королева чернокнижников прошла столь долгий и трудный путь, этот демон предал ее. Глупо было злиться на Сотромиля, который стал исполнителем в замысле демона-змея, но вот на кого Зафалей был искренне зол, так это на Штрабатри. Маг хотел поучаствовать в грядущем походе не столько ради помощи Джессике, сколько из личной жажды мести. Кто знает, как сложилась бы судьба Зафалея, если бы Змея не погибла в битве при Фату-Грихе…

– Эй, оставайся со мной, – попросила Джессика, выводя Зафалея из ступора.

– Извини, – помотав головой отозвался Зафалей. – На самом деле эта история скорее глупая, чем драматичная. Я просто не могу перестать думать о насущных делах.

– У нас свидание, – напомнила Дежссика, – давай расслабимся хоть на один денечек.

– Пойдем, – Зафалей позвал Джессику в Катакомбы.

Джессика последовала за ним. Зафалей собирался навести марафет в каком-нибудь уютном закутке подземелья для большего комфорта. А пока спускались они продолжили болтать. Джессика рассказала немного больше о своем неудачном романе в монастыре, чтобы развеять сложившиеся представления Зафалея о ее любовном опыте.

Вопреки ожиданиям мага, Джессика была в сердечных делах ничуть не более сведущей, чем он. В те года, что она училась в Гриюже, она была совсем юной, наивной и глупой девчонкой, которая только начала проявлять интерес к мальчишкам. Один из них, такой же оболтус с ветром в голове, разделил с ней это любопытство.

Тогда им казалось, что у них большая любовь. Сейчас же Джессике было стыдно за все громкие слова сказанные этому трусливому засранцу и все те грязные вещи, которые она позволяла с собой делать. Сейчас паладинша понимала, что ничего кроме юношеской похоти за этим не стояло, и ей было до боли обидно, что из-за такой мелочи она вляпалась в такие большие неприятности.

Ее рассказа хватило, чтобы скоротать время спуска. Когда же они оказались в уже знакомом фае и прошли через мост, Зафалей стал подыскивать подходящую комнату, где было бы удобно расположиться. Вингрис не забрал с собой мебель и утварь, только магические вещи, нежить, запасы и книги. Это облегчило Зафалею работу.

Выбрав спальню, наименее заросшую паутиной, маг быстро очистил помещение, выгнал насекомых, наложил несколько симпатичных иллюзий, чтобы потертые портьеры обрели свежий вид, а каменные стены стали менее мрачными. По всей комнате зажглись свечи, а в пустующих на столах вазах нарисовались букеты цветов.

Джессика похлопала в ладоши, оценив блестящую работу иллюзиониста. Оставалось надеяться, что маг не потеряет концентрацию, поддавшись эмоциям. Паладинша намекнула ему на свои опасения.

– Можешь не переживать об этом. Я привык, – ответил Зафалей.

Джессика хитро прищурилась. Действительно, глупо было думать, что столь умелый волшебник не баловал себя красивыми иллюзиями, пока развлекался сам с собой, и конечно ему пришлось научиться сохранять контроль над своими чарами даже в такие интимные моменты.

– Покажи, – попросила Джессика.

– Что? – не понял Зафалей.

– На каких таких иллюзиях ты тренировал выдержку? – лукаво ответила она.

Зафалей засмеялся такой формулировке. Он помедлил немного, не уверенный в том, стоит ли это делать. Но припомнив слова Джессики про честность, он все-таки выудил нужную заготовку, которой не пользовался уже довольно давно, вокруг мага заискрились пиктограммы и руны, а магическая энергия стала воплощаться в образы и формы.

Комната наполнилась иллюзиями обнаженных барышень. Объемные, пышногрудые, на вид чуть старше Джессики, цвет их волос варьировался от каштанового до медно-рыжего и даже красного, и их манеры были во многом схожи, самоуверенные, игривые и страстные, Джессика сразу заподозрила, что писали всех этих красоток с одной и той же женщины.

– Я вижу здесь интересную историю, – сказала она, разглядывая их.

Невольно она сравнивала себя с ними, но, конечно, за магической картинкой ни одной смертной было не угнаться. Зафалей опасался, что эти ненастоящие конкурентки расстроят Джессику или смутят, но, к его облегчению, этого не произошло. Напротив, паладинша выглядела заинтересованной.

Маг сел в приукрашенное магией кресло и с интересом наблюдал за тем, как бесстыже Джессика разглядывает иллюзии. Зафалею всегда казалось, что все Кримарифы холодные как лед, может быть, это не распространялось на женщин? Или Джессика пошла в мать, независимую и сладострастную?

Было на удивление приятно делиться с кем-то эротическими фантазиями и не получать в ответ непонимание и презрение. Джессика, кажется, была с ним на одной волне. Она с любопытством разглядывала, щупала, мерялась титьками, звонко шлепала девушек по ягодицам.

– Никогда еще не видела такой проработанной иллюзии, – призналась она, – ты мог бы обогатиться, если бы открыл публичный дом.

Зафалей чуть поморщился.

– Считаю это бездарным расточительством своих талантов, – ответил он.

Память об оскорбительном предложении королевы чернокнижников продать его в бордель все еще вызывала где-то в глубине души боль. Теперь он даже не сможет поквитаться с обидчицей, а вместо этого, как ни странно, собрался за нее мстить.

– Ну, расскажи, – услышал он вдруг голос Джессики, вытягивающий его из старых воспоминаний.

– Что рассказать? – не понял он.

– Кто это?

Зафалей задумался, стоит ли посвящать паладиншу в ту компрометирующую ситуацию. Маг пришел к выводу, что если они сблизились настолько, что он демонстрирует ей свои эротические иллюзии, то и о былой запретной влюбленности может рассказать, в конце концов уже столько лет прошло, кому не все равно?

– Как-то раз меня угораздило влюбиться в королеву чернокнижников, – заговорил Зафалей, – Да-да, ту самую, с которой мы воевали лет семнадцать назад. Я был одним из защитников Ятрича и попал к ней в рабство. Влюбился с первого взгляда, понадеялся, что смогу произвести на нее впечатление, стану ее приближенным, если повезет – фаворитом, был готов предать Селирест ради этого. Но она сочла, что будет выгоднее продать меня в дом удовольствий.

– Ой, я тебя наверно обидела, – спохватилась Джессика, поняв, почему ее предложение о борделе вызвали на лице собеседника такую гримасу.

– Не бери в голову, – отмахнулся Зафалей, – это было очень давно. Я бы наверно помер где-нибудь в застенках борделя, если бы мой отец не похлопотал и не вытащил меня. Я зажегся идеей во что бы то ни стало встретиться со Змеей вновь, – Зафалей чуть запнулся, произнося прозвище королевы, но потом продолжил. – Я хотел доказать ей, что заслуживаю большего. Но в бою при Фату-Грихе я, пытаясь предупредить ее о диверсии против ее бессмертия, ненароком выдал ее местоположение для паладинов, ее выпотрошили, словно селедку, – Зафалей вздохнул. – Доказал так доказал…

– У судьбы жестокое чувство юмора, – сказала Джессика, оценив иронию.

– Вроде бы она и была нам врагом, а я до сих пор чувствую вину.

– Понимаю. Вина она такая липучая, никак от нее не отделаться.

Пока они разговаривали. Иллюзии блуждали по комнате, вызывающе покачивая бедрами, переминая груди, поглаживая себя тут и там. Иногда некоторые из женщин подходили к Зафалею, но в такие моменты маг развеивал их и призывал в противоположном углу комнаты.

Джессика заинтересовалась, почему это он не подпускает их к себе, и Зафалей позволил очередной иллюзии закончить алгоритм своих действий. Некоторые из них хватали мага за волосы, некоторые за шею, а какие-то за лицо. Когда одна из женщин попыталась отвесить магу звонкую пощечину, Зафалей все же отозвал ее.

– Не сегодня! – заявил он.

Джессика засмеялась.

– Значит, любишь погрубее, – поняла Джессика.

Она не удивилась. Чего еще можно было ожидать от человека, влюбившегося в королеву чернокнижников?

– Не настаиваю, – заверил маг.

Никто из них изначально не питал наивных иллюзий, что на этом свидании они ограничатся цветами и поцелуйчиками, оба знали, чего хотят, и не испытывали неловкости друг перед другом. Да, этикет Селиреста подразумевал довольно долгие брачные игры и ухаживания, но ни у Джессики, ни у Зафалея не было желания размениваться на все эти мелочи.

– Я никогда раньше не был с настоящими женщинами, так что ты сразу говори, если что не так, – предупредил Зафалей, наблюдая за тем, как паладинша снимает с себя доспехи.

– Ничего сложного, – отмахнулась она. – Ты никогда не обращался за этим к куртизанкам? Почему? – спросила она затем.

– Сначала это был вопрос принципа. Я искал любви скорее ради самоутверждения, чем ради удовлетворения, обращение к проституткам виделось мне унизительным, для меня это означало признать свою несостоятельность на любовном поприще. А потом я достаточно хорошо освоился с иллюзиями, окопался в подземелье, и мне уже никто не был нужен.

Джессика закончила раздеваться и подошла к Зафалею. Он осматривал ее с интересом, но не более. Первая искра возбуждения зажглась в нем, когда девушка принялась раздевать уже его. Она никогда не видела Зафалея раздетым, и сейчас как будто разворачивала долгожданный подарок из обертки, магу польстил азарт в ее глазах.

Зафалей был худосочным и долговязым, в то время как Джессика крупной и мясистой. Она могла бы скрутить мага в бараний рог, и едва ли он был против. Они занимались любовью неторопливо, частенько прерываясь на болтовню и временами даже на чай или перекус. Они делились друг с другом опытом, пробовали то, что не успели или не решились сделать в юности.

В своем любовном логове они провели чуть больше суток. Они решили вернуться в город, когда припасенная снедь закончилась и голод дал о себе знать. Снова есть дичь, которая им опостылела за время возвращения из Башни Вторника в Акреф, совершенно не хотелось.

Вдоволь наигравшись друг с другом, они распрощались у ворот города. Зафалей направился в поместье Давильнисов, а Джессика – в Храм Справедливости. Сотромиль заметил уже пожухлый венок на ее голове, он улыбнулся бы, если бы мог, паладин искренне радовался за подругу, вернувшуюся со свидания абсолютно счастливой. Вопросами он ее донимать не стал, и так все было очевидно.

Зафалей же рассказал обо всем сам, когда вернулся домой. Лирэй знал о том, что у сына намечалось свидание с Джессикой. Зафалей никогда не рискнул бы, при своей зарождающейся паранойе, тащиться на свидание в Катакомбы Вингриса, не предупредив никого из родни, куда отправляется и как надолго.

Когда маг поделился с отцом благополучными итогами этого свидания, тот искренне порадовался за сына. «Плодись», – прочитал Зафалей в его глазах требование, которое, однако, Лирэй не посмел огласить вслух, боясь спугнуть это чудо. Хоть кто-то из его детей преуспел в личной жизни, это вселяло в древнего паладина надежду, но она была хрупка, как фарфор.

Глава 22

Альса жила своим портом. Когда-то он казался паладинам самым большим на континенте, но Лирэй поведал миру о том размахе, с которым строили некроманты, и теперь порт Альсы выглядел скромно. Здесь многое перестроили из-за проклятущего грибка Ондру. Прожорливая плесень испортила множество деревянных строений прежде, чем маги придумали способ эффективно выводить ее из древесины, быстрее было отстроить сгнившие детали заново.

Новехонький порт блестел от лака и сиял чистотой. Красивые корабли тоже лоснились уходом и заботой. В этом порту было на удивление приятно находиться. Никакой вони протухшей рыбы, гнилых досок, слизи и грязи, никаких пьяных моряков, ушлых контрабандистов, воров и мошенников. Словно приведя старый порт в порядок, люди навели порядок и в своей жизни. Все-таки был некий очищающий эффект от напастей Ондру, хоть никто и не соглашался этого признавать.

Альса был одним из немногих городов, до которых не доходили кислотные дожди, в его пригороде расцвело буйным цветом сельское хозяйство, а у берега выводили ценные водоросли и моллюсков. Все было рядом, под рукой, корабли Селиреста редко отплывали далеко от берега, не было нужды. Авантюристов среди моряков Альсы не водилось, все они были сплошь деловитыми людьми, не склонными к рискам.

То ли дело Холотль. В Альсе надолго не задержались, в этом приятном городе паладины были лишь проездом. Холотль же встретил гостей бардаком и хаосом. Капитан корабля высадил пассажиров, порекомендовал им в напутствие быть предельно осторожными и поспешил отбыть обратно в свою тихую гавань.

Ремонтировать порт в Холотле было некому и в нем все сгнило под корень. Все, что было деревянное заменили на каменное. Некогда симпатичная архитектура, похожая на архитектуру Альсы, теперь была больше похожа на суровую и монументальную, свойственную для Гриюжа.

Паладины здесь были редкостью, на Джессику с Сотромилем поглядывали с удивлением и интересом. Больше всего любопытства вызывал, конечно же, скелет. К вновь прибывшим присматривались разные ушлые типы и просто зеваки. Неприязнь исходила, как ни странно, и от местных вельмож, и от аристократов.

Едва гости расположились в таверне, курьер принес им письмо, в котором некий городской совет просил паладинов явиться ко двору с объяснениями.

– Я думал, к экспедиции все готово, почему они не предупреждены о нашем визите? – удивился Зафалей.

– Может, не ожидали, что в экспедицию отправятся паладины? Про Штрабатри ведь им ничего не сказали, – предположила Джессика.

Брашитай тоже была с ними. Хоть они с Сотромилем и не ладили в последнее время, скелет все равно был рад ее компании. Было бы невыносимо проделывать это путешествие день ото дня глядя, как Джессика с Зафалеем воркуют. Рассорившаяся парочка старалась брать пример с более умиротворенных спутников, и кажется, они даже добились некоторых успехов.

В отличие от всех прочих городов, что они посещали по дороге, в Холотле от ренегатов не потребовали никаких бумаг, никто не требовал ничьего поручительства за них, не спрашивал, верны ли они Селиресту. Холотль уже давно вызывал вопросы к своей лояльности королевству, но заниматься им пока не было ни времени, ни сил, ни ресурсов.

Лорда у города не имелось, как и единого представительства церкви и орденов паладинов или инквизиции. Храмы были брошены и разграблены, церкви были переоборудованы в жилые дома или производственные помещения. Городом управлял совет, и уже в их письме прослеживались заносчивые нотки, полные бравады и истеричного страха, что у них отнимут недавно обретенную власть.

– Кажется, у королевства опять проблемы с сепаратистами, – с иронией заметил Зафалей.

Его забавляло, что их мессия сначала ударилась в сепаратисты, потом воцерковилась на всю голову, а теперь под гнетом ее фанатизма вновь зацвел бурным цветом сепаратизм и неприязнь к церкви.

– Селирест слаб, как никогда, – вздохнул Сотромиль. – Боюсь в столице недооценивают то, каких огромных трудов будет стоить возвращение власти над восточными территориями.

За время, проведенное с Мятежниками и в компании Лирэя, который помогал противникам рабства спасать граждан королевства и возвращать их на родину, Сотромиль смог в полной мере осознать глубину катастрофы, но судя по ощущениям, в центральном Селиресте все еще думали, что все в порядке.

Дворец Холотля, где когда-то жил и процветал большой и плодовитый клятвенный род, ныне истребленный, теперь оказался занят советниками города. Они были ориентированы на дружественные отношения с любыми соседями, а потому относились к темным магам, ренегатам, клятвопреступникам и разного рода прохиндеям весьма снисходительно. Работорговцы сюда не доходили, спотыкаясь в Ялкии и Гриюже, а вот культисты и черные алхимики, пережившие гибель своего покровителя, нашли в этом городе последний приют.

Хьоле, хоть она и планировала установить дипломатические отношения с Тундрой, не нравились настроения, распространившиеся в Холотле. Ведь если город получал поддержку темных магов, то Селирест был им больше не нужен. А Хьола грезила о том, чтобы в церкви Сельи нуждались повсеместно.

Во дворце гостей встретили прохладно, будто вторженцев. Всех четверых завели в приемный зал, где в кругу массивных столов, за которыми сидели советники, их принялись допрашивать. Совет интересовался целями экспедиции. Заявлено было выявление угрозы со стороны темных магов на новых землях, но советники Холотля, чахнущие над своей мелочной властью, не могли перестать думать о том, что отряд отправляется на восток, чтобы окончательно убедиться в том, что нет никакого потерянного наследника, который должен быть лордом этого города. Совет боялся, что вместе с подтверждением настанет конец их гегемонии, в город направят нового лорда, верного Селиресту, и их маленький праздник свободы на этом закончится.

– Вы довольно наивны, – позволил себе заметить Зафалей, чем вызвал в рядах советников ропот.

– Вы правда думаете, что сможете остаться безраздельными правителями города? – поддержала его Джессика.

– Ваши заявления возмутительны и наводят на неутешительные выводы касательно ваших личностей, – грозно намекнул им один из советников.

– Право слово, нам нет никакого дела до ваших разборок с Селирестом, мы отправляемся на восток, чтобы разделаться с опасным демоном. По нашим данным, он нашел восточные земли и засел там, спасаясь от враждебных к нему чернокнижников, – поспешил пояснить Сотромиль, пытаясь уравновесить язвительных товарищей.

– Нам ничего не сообщали ни про каких демонов, – проворчали в ответ.

– Мятежники отпустили из плена большое количество чернокнижников, что были противниками властителя Бальтоша, этим властителем был демон по имени Штрабатри. От Солигоста поступила информация, что демону достоверно известно о существовании восточных земель, и он сбежал туда, чтобы вернувшиеся соперники не стерли его в порошок. Но мы намерены завершить за них это дело, иначе демон вернется, и это станет большой проблемой для всех, – объяснил Сотромиль максимально вежливо.

Далекий демон, который вполне мог оказаться выдумкой, виделся советникам незначительной и эфемерной проблемой, которая их не касалась. Они слушали Сотромиля оценивая скорее искренность его намерений, а не серьезность угрозы.

– Нас волнует, что вы намерены делать, если вы все же найдете потерянного наследника Холотля? – продолжил совет гнуть свое.

– Да нет никакого наследника! – раздраженно всплеснув руками, воскликнула Джессика. – И вам самим об этом прекрасно известно! Давайте не будем морочить друг другу головы и займемся делом!

Какое-то время в зале царило молчание. Сотромиль смотрел на Джессику, укоризненно покачивая головой, Зафалей и Брашитай улыбались, глядя на суетливых советников, шепчущихся между собой. Вельмож нервировало не только то, что говорили их гости, но и то, как они это делали, абсолютно безбоязненно, дерзко, самоуверенно. Всего четверо человек без оружия, они стояли в кругу вооруженной до зубов грозной гвардии, но совершенно не опасались за свою жизнь и свободу. То ли маги-ренегаты в их отряде были настолько могущественны, то ли за ними стояли столь неодолимые силы, что они чувствовали себя неуязвимыми.

О магах Давильнисах на востоке было известно не много, степень их мастерства была объектом множества пересудов, а вот сомнительность их верности Селиресту была очевидна. Сотромиль Амбарастан прославился лишь недавно, сразив Ондру, а затем демона Адской Топи, его личность была окутана тайной, а из-за его специфической наружности, невольно закрадывались и сомнения в его искренней преданности королевству. Джессика вроде и казалась самой простой и открытой персоной из всей четверки, но для Холотля она была и самой опасной. Паладинша из рода Кирмарифов, бедовая дочь капеллана Фату-Гриха. Хоть семья и понимала, что их дочь идет по опасному и тернистому пути святого рыцаря Сельи, и смерть подстерегала ее всюду, если у этого клятвенного рода появится хоть малейшее подозрение в том, что в Холотле ее убили из политических соображений, в восточный город придет война.

– Скажите, а это сугубо ваше личное мнение, или это версия, навязанная королем? Или епископом? Кто убежден в том, что наследник Холотля мертв? – поинтересовался наименее агрессивный из советников.

– Селье достоверно известно о жизни или смерти каждого представителя клятвенного рода, – ответила Джессика. – Но это совершенно не важно, – отрезала она затем. – Все, что нужно конкретно нам, это чтобы вы дали нам корабли, команду и припасы для отправки на восток, а когда мы вернемся, мы без вопросов отбудем из города, а вы тут крутитесь, как хотите.

– Нет, вы не поняли, нам важно знать, что нужно не только конкретно вам, мы хотим знать о намерениях в столице, мы опасаемся, что городу навяжут нелегитимного лорда, который будет заинтересован в вещах противоположных интересам города, – объяснил советник.

«Могут ли они использовать нас, как пленников, в качестве щита от нападок Селиреста также, как Мятежники делали это в Гнили с аристократами Бальтоша?» – забеспокоился Сотромиль.

– Если вам интересно наше мнение, то я бы сказал, что у вас только два выхода из ситуации, – заговорил Зафалей. – Вы либо сворачиваете свои сепаратистские затеи и безоговорочно подчиняетесь Селиресту, в том числе позволяете, как вы выразились, навязать вам нового лорда, а они навяжут его независимо оттого, существует ли наследник или нет, и даже если существует, они вероятно избавятся от него, чтобы не мешал. Либо, второй вариант – вы наращиваете военную мощь, чтобы выстоять в войне с Селирестом, которая, несомненно, разразится, если вы не покоритесь королевству.

– Но это же гражданская война, – не веря в сказанное произнес кто-то из совета.

– Сейчас у власти не те люди, для которых это видится препятствием к объединению королевства.

В первую очередь Зафалей имел в виду, конечно же, Хьолу, но и на прочих важных постах, включая королевский трон, мессия уже успела рассадить предельно верных ей людей, которые всем сердцем желали одного – вновь обрести единое и сильное королевство, способное дать отпор любой угрозе, как внутренней, так и внешней. Зафалею и самому это не нравилось, но он ничего не мог поделать. Сотромиль был обеими руками за идеи мессии, но полностью отдаться этим настроениям ему мешала Брашитай. Однако, друзья не ссорились, так как их объединяла куда более близкая и важная цель, нежели политические разборки.

– Вы нам корабли дадите или нет? – не скрывая нетерпения сказала Джессика, нарушая очередной момент гнетущей тишины.

На лицах советников можно было прочитать обреченность и досаду. Видимо, они надеялись, что их власть закрепится надолго, наверняка они уже фантазировали о том, что их маленький бунт станет отправной точки династии нового королевства или чего-то вроде этого. Но в действительности же, они все еще не горели на кострах лишь потому, что в Селиресте ни у кого не было времени на их ребячество. В конечном счете все решала не легитимность, не законность и не верность, а сила.

– А знаете, кто вам понравится еще меньше, чем новый лорд, назначенный Селирестом? – заговорил Сотромиль, – Штрабатри. Если мы упустим момент и не убьем его сейчас, он рано или поздно явится и задаст жару всем нам. Я видел, на что похож его город, поверьте, вы не хотите видеть этого у себя дома.

Советники прервались на совещание. Все это время гости стояли посреди зала в окружении гвардейцев и ждали. Это был последний истеричный жест властолюбия, который пришлось стерпеть от советников. Они сошлись на том, что намерения гостей искренни, и их волнует только расправа над Штрабатри, а не их политические игры. Отряд покинул дворец вместе с официальным требованием предоставить им все необходимые ресурсы и помощь в снаряжении экспедиции.

Отправить клич о крестовом походе не представлялось возможным из-за того, что храм был разгромлен. Но это не стало значительным поводом для расстройства, они и так не рассчитывали на существенную помощь. А совет города, к тому же, мог всполошиться из-за такого поворота событий и решить, что это по их души сюда несется армия паладинов, хотя от армии этой осталось от силы человек триста, включая административный состав ордена и всех желторотиков, едва выпорхнувших из монастырей.

– Будем драться с ним вчетвером? – задал давно назревший вопрос Зафалей, в его голосе проступало сомнение.

– Нет, конечно, нам нужна помощь, – отозвался Сотромиль.

Он был уверен, что Штрабатри был еще большей угрозой, чем Ондру. Ондру по природе своей не был агрессивен, и уповал в основном на опосредованные методы защиты, он надеялся, что враг до него не доберется. О Штрабатри такого сказать было нельзя. Сотромиль хорошо помнил эту гигантскую змею, покрытую чешуей, что выглядела непробиваемой, а его клыки источали дурманящие яды, от которых не было противоядий.

– Мы можем попросить Солигоста помочь, я уверена он не откажет, – сказала Джессика.

– Отказать не откажет, но есть ли ему чем помочь? – заметил Зафалей.

– Мы можем отправить через него весточку дальше на север. Соберем, да простит Селья, крестовый поход из темных магов, – предложила Брашитай.

– Это все так долго, мы и так потеряли много времени, Штрабатри мог уже отъесться до прежнего уровня могущества, – с сомнением отозвался Сотромиль.

– Есть идеи получше? – сказала Брашитай.

Сотромиль глянул на нее, пытаясь понять, пытается ли она его поддеть или это прямой вопрос. Но волшебница выглядела непринужденно, у нее не было намерения ссориться.

Было уже начало новой осени. Плыть придется в зиму, даже если они соберут армию прямо сейчас.

– Хьола сказала, провести хотя бы разведку, давайте сплаваем, посмотрим, что там творится, вдруг у Штрабатри уже новый культ и целая армия? Надо выяснить все, а потом уже составлять рабочий план, – сказала Джессика.

– План, – усмехнулся Зафалей. – Когда у нас хоть что-то шло по плану?

– Есть идеи получше? – сказала Брашитай в этот раз язвительно.

Брат и сестра некоторое время играли в злобные гляделки, но потом Зафалей отвлекся от баловства и сказал:

– Давайте поторопимся, а то неровен час сюда и вовсе нагрянет гражданская война, и мы вообще никуда не уплывем.

– Согласна, – кивнула Джессика.

– Вчетвером! – сокрушенно воскликнул Сотромиль. – Помилуй нас Селья!

– Нашел у кого милости просить, – фыркнул Зафалей.

Все понимали, что затея эта очень опасная. Последние сборы были полны какого-то отчаянного фатализма. У каждого из них были свои страхи. Но цель, которая перед ними стояла, была важнее личных переживаний.

– Передать твоему отцу какое-то прощание, если ты не переживешь поход? – поинтересовался Зафалей, когда они уже стояли на палубе корабля и ждали отплытия.

Джессика вздохнула. Даже если бы она хотела что-то передать, она не могла подобрать слов.

– Поступай, как считаешь нужным, я доверяю твоим решениям, – сказала она.

Тронутый маг обнял ее, но ничего больше не сказал. Они вернутся домой не скоро и неизвестно с какими результатами, как неизвестно было и то, каков будет облик Селиреста к их возвращению, может быть, и Коури уже не будет в живых, невозможно было ничего загадывать.

Зафалей в случае смерти переродится в Башне Вторника, как и его сестра. Но ренегаты были так же полны сомнений и тревог. Если они попадут в плен, то демон мог пытать их, требуя дать клятву верности, чтобы потом убить и испить их души, никакого перерождения в таком случае не предвиделось.

Кроме того, хоть маги и полагались на устои некромантов, смена власти в Башне Вторника могла осложнить их перерождение и возвращение в Селирест. Даже если им дадут спокойно возродиться, не было никакой гарантии, что их не убьют сразу после этого, например, из-за того, что Башня Вторника ввязалась в конфликт с тем же Вторником или с Селирестом. Учитывая, что оба они были Давильнисами, их могли держать в плену, требуя от их семьи выкуп. Что угодно могло пойти не так. Желательно было, конечно, не умирать и не попадать в плен.

Больше всего нервничал Сотромиль. Он был бессмертен и Штрабатри не было резона склонять его на свою сторону пытками, чтобы потом убить и сожрать. Но он мог держать в плену Брашитай, чтобы шантажировать Сотромиля и заставить его плясать под свою дудку. Не отпустил паладина и его извечный страх быть брошенным в какой-нибудь дыре или застрять где-то в то время, как все его соратники будут убиты. Он окажется в ловушке на далеком континенте, где у Селиретса совсем нет никакой власти, он окажется обречен на вечное заточение.

Эти страхи изводили его изо дня в день, подтачивая его решимость. Порой хотелось бросить все и спрыгнуть с корабля, чтобы по дну океана добраться обратно в безопасное лоно королевства.

– Ты правда можешь так сделать? – спросила Брашитай, когда он поделился с ней своим крамольным желанием.

– Теоретически да, – подтвердил Сотромиль. – Это будет долго, и я могу пару раз заблудиться в морской пучине, но рано или поздно я выйду к берегу.

– Фух! Гора с плеч! – неожиданно вздохнула Брашитай. – Я всю дорогу страшно боюсь попасть в кораблекрушение от страха, что если ты упадешь в воду, мы тебя никогда больше не найдем!

Сотромиль посмеялся.

– Селья найдет, если ее хорошенько попросить, – ответил он. – Но для этого мне нужно, чтобы хотя бы кто-то из вас остался в живых и смог рассказать о моей участи. Пожалуйста, пусть это будешь ты.

– Да брось, не спеши с нами прощаться, – отмахнулась волшебница. – Почему меня окружают одни пессимисты? Прекратите настраиваться на поражение!

– Знаешь, мы ведь можем даже не доплыть, – напомнил Сотромиль.

Словно отзываясь на его слова с мачты послышался возглас:

– Некроманты!

Их экспедиция состояла из трех крупных кораблей, пригодных и к перевозкам больших грузов и к защите от пиратов. На каждом корабле засуетилась и стали готовиться к обороне. Они заплыли уже довольно далеко на восток. Разгар осени был щедр на шторма и бури, и даже если им удастся удрать от грозного костяного дрэдноута, то открытый океан будет немилосерден к потрепанному флоту, не имевшему богатого опыта дальних плаваний.

Необъятная махина костяного судна была видна издалека. Еге ослепительная белизна и блики застекленных окошек словно кричали о готовности стереть в порошок любого, кто посмел бы огрызнуться на это чудо кораблестроения, некромантам незачем было прятаться. Этот корабль тоже плыл на восток и в сторону жалких деревянных суденышек Селиреста не поворачивался.

– Похоже, они не агрессивны, – заметил Зафалей.

Матросов это не особо воодушевило. Долгое время кораблям королевства и дрэдноуту некромантов пришлось плыть в нервирующей близости друг к другу. Команда не могла спать спокойно, постоянно опасаясь нападения. Капитан корабля, отчаянный морской волк в сединах, все глаза проглядел, не выпуская из рук подзорную трубу. Отклоняться от курса было не желательно, так как они шли строго по следу улетевших когда-то парящих скатов, и рисковали заблудиться, если свернут.

В море некромантам не было дела до неожиданных попутчиков, но они заинтересовались ими, когда на горизонте наконец-то замаячили острова. Радость от этого географического открытия была омрачена стремительно приближавшимся костяным судном, не предвещающим ничего хорошего.

Дрэдноут своей длиннющей тушей перегородил кораблям Селиреста путь к земле, пришлось взять крутой поворот и отплыть подальше. А тем временем с палубы корабля некромантов вспорхнул один из магов и плавно пролетел меж суденышек королевства. Стало очевидно, что маг ищет, с кем ему поговорить. Для диалога он почему-то выбрал не капитана, одетого в непривычную и непонятную некроманту униформу, а Зафалея, что выглядел в его глазах, как респектабельный маг, достойный вести с ним переговоры.

– Приветствую. Что вы делаете так далеко от родных краев? – поинтересовался некромант. – Мы долгое время думали, что вы заблудились.

– Здравствуй, нет мы не заблудились, мы здесь по делу, – невозмутимо ответил Зафалей, не выразив ни намека на страх или смятение, он знал, что в разговоре с некромантами Тундры это было смерти подобно.

– И какое же дело привело вас сюда? – чуть ужесточившись спросил некромант, он явно подозревал, что Селирест затеял экспансию на восток или крестовый поход с целью очистить эти земли от темных магов.

– Мы ищем демона Штрабатри и планируем уничтожить его, – честно ответил Зафалей.

На лице некроманта появилось изумление. Зафалей почувствовал, что маг пытается влезть в его мысли, дабы убедиться, что представитель Селиреста не врет. В этот момент Зафалей порадовался, что в качестве дипломата некромант выбрал именно его, он отмахнулся от неосторожной попытки прощупать его намерения, как от комариного укуса, и ответил грубому магу тем же, наглядно продемонстрировав тому тотальное превосходство в сфере ментальной магии.

Некромант отпрянул и встряхнул головой, приходя в себя после этого, он явно сожалел о своей попытке. Обычно в ходе переговоров подобное было непозволительно, и могло спровоцировать большой скандал. Некромант счел, что перед ним не столь важные персоны, чтобы соблюдать вежливость, и позволил себе лишнее.

– Прощаю, – коротко прокомментировал Зафалей ситуацию, давая понять, что не имеет желания усугублять конфликт.

– Мне казалось Селирест запрещает использование ментальной магии, – заметил некромант, лукаво улыбнувшись.

– Мы не в Селиресте, – ответил Зафалей ничуть не смягчив тона.

Джессика стояла чуть поодаль и все прекрасно слышала, она дивилась тому, какую несгибаемость мог проявить Зафалей, когда того требовала ситуация. Тундра не прощала слабости, и маг очень хорошо это усвоил, он умел играть по этим жестоким правилам.

Некромант же глянул в сторону Джессики. Та была в латах и при плаще с изображением символа Сельи, некроманта сбивало с толку присутствие на корабле мага-ренегата и паладина, он явно никогда не был в приграничных регионах Тундры и считал, что орден паладинов был непримирим в отношении нарушителей их догматов.

Затем взгляд дипломата скользнул по другим членам экипажа и задержался на Сотромиле и Брашитай. Он окончательно перестал понимать ситуацию.

– Какая у вас тут собралась странная компания, – позволил он себе заметить. – Видимо, этот демон действительно насолил очень многим. Совпадение ли или провидение судьбы, но мы преследуем на восточных островах те же цели, что и вы.

Тут уже настала очередь Зафалея выразить свое удивление, но радость от этих известий он проявил весьма сдержано.

– Приятно слышать, это значит, что никто из нас не заинтересован в преждевременном истощении своих сил, – деликатно намекнул он.

– Да это так, – согласился собеседник. – Мы позволим вам причалить. Все остальное мы сможем обсудить на берегу.

Некромант улетел обратно на свой корабль. Зафалей же еще какое-то время стоял, глядя ему вслед и не позволяя себе расслабиться, только когда дрэдноут развернулся, чтобы больше не мешать кораблям Селиреста, он выдохнул.

Капитану корабля хватило благоразумия все это время не вмешиваться в переговоры.

– Острый же у тебя язык, парень! – с усмешкой сказал он, похлопав Зафалея по плечу.

К ним подошел Сотромиль, чтобы убедиться, что все в порядке, и на берегу их не ждет резня. Он удивился, когда узнал, что некроманты – их потенциальные союзники. Это в очередной раз вызвало у него недовольство, он устал, что Селиресту все время приходится делить свои победы с некромантами.

– Можем пустить их вперед, пусть отдуваются за нас, я не прочь отдать им все лавры победы, если это позволит нам вернуться домой в полном составе, – выразила Джессика свое мнение.

– Сначала нужно поговорить с ними более обстоятельно, – отозвался Зафалей.

– Не бери окончательное решение целиком на себя, – попросил Сотромиль. – Я буду рад, если мы все останемся целы и невредимы, но неужели мы зря сюда так долго плыли? Это возмутительно!

– Не торопись с выводами, может они не справятся и все полягут, – заметила Брашитай.

Они еще какое-то время спорили, но к единому мнению так и не пришли, отвлекшись на новые земли. Это была россыпь мелких вулканических островов, на которых почти ничего не было. Острова выглядели необитаемыми, очевидно, они просто не представляли никакого интереса ни для кого. Отличное место, чтобы спрятаться. Но Штрабатри слишком сильно всех достал, и по его душу готовы были идти, плыть и лететь куда угодно, лишь бы это чудовище прекратило свое существование.

Сбежавшие с континента парящие скаты были одними из немногих жителей этих островов, они безмятежно паслись на отмели, выуживая из песка рачков и крабов, люди их совсем не пугали, и они даже давали себя погладить. Матросы, которых убедили в том, что их истинный лорд все еще жив и где-то скрывается, считали прикосновение к этим зверям настоящим благословением. Никто не горел желанием переубеждать их.

Едва разбив лагерь, поспешили организовать стол переговоров. В этот раз с экспедиторами из Селиреста говорили другие некроманты, непосредственно зачинщики похода. Они оказались теми, кто пострадал от похищений чернокнижников. В качестве последнего аргумента, скрепившего партнерские взаимоотношения, выступило воспоминание Сотромиля, вложенное когда-то Штрабатри, через это воспоминание некроманты смогли опознать некоторых плененных в тайнике Змеи магов, и были весьма за это благодарны.

Сотромилю не нравилось, когда в его памяти копались, это никому никогда не нравилось, но, если так было нужно для общего дела, он был согласен. А сошлись в итоге на том, что в бой пойдут все вместе. Некроманты знали о могуществе демона, и осознавали риски, они тоже не испытывали уверенности в своих силах, несмотря на то что с ними был внушительный отряд рыцарей костей, с десяток опытных некромантов и пара десятков ассистентов попроще. Боевых магов у них на корабле насчитывалось значительно больше, но еще предстояло как-то доплыть домой в Белый Город, и существенный запас бойцов был для корабля неприкосновенным.

Помощь со стороны Селиреста представлялась с виду неказистая – двое паладинов и двое магов, но некроманты не воротили нос, к тому же четверке удалось выдать себя за куда более солидных бойцов, чем они были на самом деле.

Глава 23

На следующий день началась обширная разведка. Штрабатри еще нужно было как-то разыскать на этих островах. Наверняка он взял с собой хоть сколько-то прислужников, ведь иначе ему нечем питаться и нечем восполнять силы. Разрозненные отряды искали признаки человеческого присутствия. Вулканический архипелаг насчитывал около двадцати мелких островов, некоторые из которых представляли собой пустынные песчаные дуги. Больше всего разведчиков привлекали полуразрушенные кратеры погасших вулканов, подобные места могли напомнить демону о его прежнем доме.

Поиски подводили к цели. Собравшееся против Штрабатри воинство было преисполнено решимости, над демоном в его логове повисло клеймо неотвратимого рока, и похоже он почувствовал это. Вскоре на одном из островов обнаружились переломанные тела людей. Эти несчастные получили от своего покровителя последний подарок – смертельные объятия демона-змея. Вот такая благодарность за верную службу и готовность идти за господином хоть на край света. Штрабатри пожрал их души, чтобы восполнить еще хоть немножко сил и повысить шансы пережить грядущую битву.

На третий день поисков логово Штрабатри наконец нашли. Просторная пещера в жерле древнего вулкана, спрятанная под густой растительностью. Естественная маскировка не спасла демона от обнаружения.

Короткий полузатопленный туннель привел бойцов к лежбищу змея. Весь пол пещеры был завален самоцветами самых разнообразных цветов и размеров, пробивавшийся из-за листвы солнечный свет поигрывал на поверхности самоцветов, наполняя пещеру отсветами и бликами. Маги взглянули на это роскошество и ужаснулись, осознав, что каждый из этих камней был готовой к использованию филактерией, и нить от каждой из них вела к Штрабатри. Сам демон боязливо забился в самый дальний край пещеры и злобно шипел на незваных гостей. Из его клыков брызнуло две струи неведомого яда, но, не долетев до вторженцев, они осыпались им под ноги ледяным градом, дополняя пестрый калейдоскоп красок, от которых кружилась голова.

Штрабатри переливался неестественными пурпурно-алыми расцветками и извивался невыразимыми узорами, гипнотизируя врагов, на него было невыносимо смотреть. Рыцари старались поглядывать на змея лишь боковым зрением, но им все равно стало дурно от его вида. Опытных иллюзионистов в отряде было всего двое, они не могли себе позволить распыляться на подавление дурманящего эффекта демона.

Рыцари костей стали расходиться, занимая позиции, удобные для атаки на демона, тот был громоздким и места хватало на всех, но следовало опасаться звездного молота Сотромиля. Соратники были предупреждены о его мощи, но это грозное оружие могло сильно помочь им в бою, и от него решили не отказываться. От паладина старались держаться подальше, чтобы не попасть под осколки.

Маги взлетели над полем битвы, осматривая происходящее с высока, кто-то из них левитировал, кто-то летел верхом на нежити или волшебных големах. Штрабатри пока лишь злобно шипел и кидался на тех, кто осмеливался подойти слишком близко, но схватить ему никого не удалось.

Маги переговаривались по телепатической связи и думали, как им поступить. Они не предвидели, что демон притащит с собой на остров россыпь филактерий. Демону, в отличие от плотского существа, не требовалось восстанавливать свое тело, как только его душа попадала в филактерию, он пользовался припасенной внутри камня энергией и целиком перерождался, бой имел все шансы длиться бесконечно.

Вмешиваться в чары каждой филактерии было слишком долго и сложно, на это могло уйти несколько недель. Некроманты никак не могли сойтись во мнении, как им выкрутиться из этой ситуации, ведь если они будут сражаться с демоном до последней капли своих сил, то он возьмет их измором.

Прийти к какому-то умозаключению они не успели. Из коридора показалась последняя фигура и вышла в центр пещеры. Солнечный свет неровными пятнами скользнул по ее малахитовому одеянию, плотно облегавшему округлые женственные формы.

– Как ты посмел? – сказала женщина, и ее голос звучал пугающе реалистично.

Все присутствующие знали, что это Змея, но все также знали, что она мертва абсолютно точно и бесповоротно. Это была иллюзия, созданная Зафалеем злорадства ради. Штрабатри хоть и сообразил, что это иллюзия впал в бешенство от такого издевательства, он немедленно бросился в атаку на магов, но не знал, кто конкретно был тем, кто позволил себе такую дерзость. Зафалей был хорош в сокрытии своих шалостей.

Бой начался внезапно. Не дожидаясь ничьих сигналов, рыцари набросились на змея, а маги принялись обороняться от его атак. Вообще-то планировалось все совсем наоборот, демон должен был защищаться от рыцарей, пока маги занимались их лечением и магической поддержкой. Зафалею, определенно, следовало предупредить соратников о своем замысле, но теперь уже было поздно.

Иллюзия Змеи продолжала читать демону гневную тираду, обвиняя того в предательстве и пророча ему заслуженную казнь от рук всех тех, кому он навредил в безоглядной погоне за властью. Штрабатри бушевал и метался по пещере, сбивая рыцарей массивной тушей, брызжа ядом и пытаясь укусить магов.

Но каким бы злым на неприятеля он ни был, он все еще осознавал в сколь уязвимом положении оказался, он не был заинтересован в том, чтобы убивать магов, они были для него живительной подпиткой, а если он просто прикончит их, то их души умчатся далеко за океан, в их тайники, где некроманты переродятся, а потом явятся к нему снова со свежими силами. Нет, у Штрабатри были совершенно иные планы.

Демон стремился отлавливать магов и вбрызгивал в их тела свою отраву. На краткий миг попавшиеся в его объятия колдуны впадали в экстаз, кричали, смеялись и барахтались на полу, но потом замирали и больше не поднимались. Они были живы, но не могли прийти в себя, блуждая в сладких наркотических снах.

У Штрабатри внутри не было ни костей, ни потрохов, лишь бесконечные слои переливающейся чешуи, когда Сотромиль ударял по демону молотом, эти чешуйки разлетались во все стороны, словно конфетти, смотрелось красиво, но оказаться зрителем этого представления могло быть смертельно опасно. Чешуя была жесткой и острой, она раздирала ткань и плоть. У Джессики сердце ушло в пятки, когда одна из чешуек чуть не пролетела сквозь щель забрала.

Этот красочный бой проходил для его участников в тишине, так как первый же удар молота оглушил всех присутствующих. Для магов это было привычным делом, взрывы являлись обыденным элементом их боев. Рыцари костей тоже были привычны к таким мелким неприятностям.

Джессике же оказалось очень трудно адаптироваться к тому, что она больше не могла полагаться на слух. Ей это тяжело далось и в Колыбели Цветения. Сводящий с ума калейдоскоп красок, которым не было названия, и блеск, которому не было описания, в сочетании с неестественной тишиной повлияли на паладиншу подобно яду. Джессика шаталась от сильнейшего головокружения и то припадала на колено, прикрываясь щитом, пару раз ее вырвало, но даже когда желудок опустел, тошнота не прошла, а лишь усилилась. Прячась за щитом, девушка судорожно пыталась исторгнуть из себя несуществующий яд, ее глотку сводили судороги, а конечности совсем лишились сил.

Если бы не щит, то Джессика уже давно была бы мертва, осколки самоцветов, чешуя и прочий мусор врезались в него с сумасшедшей силой, но паладинше удавалось противостоять ей. Однако, продолжать наступление не было никакой возможности, она успевала лишь на пару секунд подняться с колен и снова падала либо от слабости, либо спасаясь от очередного взрыва или удара могучего змеиного хвоста.

На острие атаки постоянно удерживался Сотромиль и пара волшебных грифонов. Маги чутко оберегали скелета от нападок демона-змея, неуязвимый к демоническому эффекту скелет оказался их главным козырем в этом бою. Сами они были глухи, но переговаривались по телепатическим каналам. Вид демона подкашивал и магов тоже, они по очереди отворачивались от поля боя и колдовали восстанавливающие и защитные чары по наводке соратников, которые в этот момент наблюдали за ходом сражения, когда же наблюдатели не могли дальше продолжать, их подменяли те, кто успел отдохнуть от тошнотворного великолепия демона.

Зафалей старался присматривать за Джессикой, но едва ли мог ей помочь. Он одновременно поддерживал иллюзию Змеи, которая так успешно бесила Штрабатри, отвлекая внимание демона от рыцарей, участвовал в пересменке наряду с другими магами, периодически возлагая на себя роль наблюдателя, а когда ему выдавалось время перевести дух и справиться с тошнотой и головокружением, он и сам нуждался в помощи.

В очередной раз повернувшись лицом к демону, Зафалей увидел, что Джессика удивительно уверенно и бодро бьет Штрабатри булавой, она получила несколько ран от недавнего взрыва поблизости, но быстро латала свои раны, не прекращая попыток нанести демону удар. Зафалей отвлекся на Джессику, пытаясь понять, что поменялось, может быть, она нашла эффективный способ борьбы с этим неприятным эффектом, который им всем приходилось терпеть или кто-то из магов что-то придумал? Зафалей решил спросить у соратников об этом, на что получил ответ одновременно и очевидный, и безумный:

– Она просто закрыла глаза, – сообщил кто-то из магов.

Зафалей удивленно взглянул на паладиншу еще раз. Теперь он заметил, что девушка порой промахивается или замирает, пытаясь определиться с дальнейшими действиями. Ее грифон был ее поводырем. Он несильно бил ее крыльями, предупреждая о надвигающейся угрозе, и паладинша вовремя подставляла щит в нужном направлении. Оглушенная и ослепленная она продолжала атаковать демона булавой, наполненной божественным светом Сельи. Очередная короткая вспышка света и под проломленной чешуей затлела эфирная плоть змея. Несколько осколков от очередной атаки Сотромиля долетели до Джессики, она не успела защититься, и они вонзились в ее ногу. Она вскрикнула и отступила, чтобы вытащить их и подлечиться. После этого она снова закрыла глаза и приблизилась к демону. Джессика осознавала, насколько сильно рискует, но другого способа продолжать этот бой у нее не было.

Кто-то из магов окликнул Зафалея, призывая не отвлекаться. Рыцари знали свое дело, а ему следовало заняться своим. Маги все еще не придумали, как им добиться того, чтобы Штрабатри не возродился сразу же после своей смерти. Во время очередной передышки полной попыток не выблевать собственные кишки, маги обсуждали доступные варианты, но у всех них была какая-то брешь да лазейка, которую мог использовать демон, чтобы спастись.

Иллюзия Змеи наконец-то развеялась, Зафалей больше не мог концентрировать свое внимание на нескольких заклинаниях сразу. Короткие передышки между созерцанием змея едва ли приносили облегчение, маг путался в собственных чарах и временами ошибался с их траекторией. Брашитай больше не могла поддерживать свою невидимость, все силы уходили на то, чтобы бороться с тошнотворным воздействием демона. Тем из магов, кто не владел магией иллюзий приходилось еще хуже.

Воинство некромантов порядком поубавилось, а безвольных тел на цветастом полу пещеры стало больше, их старались вовремя убирать куда-нибудь подальше, чтобы рыцари не спотыкались, но уследить за всем и сразу было сложно.

В очередной раз Джессика ощутила, как крыло ее грифона тревожно бьется о ее наплечник. Джессика вовремя подставила щит, его сталь стонала и скрипела в немилосердных тисках змеиных челюстей, но все же демону не удавалось сомкнуть их и впиться в девушку отравленными клыками.

Штрабатри лишь в гневе отшвырнул Джессику прочь, завидев, что Сотромиль готовится нанести новый удар, и если вовремя не спрятать голову, то удар этот придется именно по ней. Не смертельно для демона, но лишиться клыков Штрабатри совсем не хотелось, отращивать их заново – потерять драгоценное время, которое можно потратить на дурманящие укусы.

Джессика прокатилась по звенящим самоцветам и потеряла ориентацию в пространстве пришлось на время открыть глаза, чтобы разобраться с местоположением.

Мощный удар змеиного хвоста, которым Штрабатри одарил ее напоследок, сбил Джессику с ног, она отлетела почти к самому входу в пещеру. Этот удар выбил из нее дух. Сотромиль обернулся к ней и прокричал в порядке ли она. Джессика не услышала его, но ей было не сложно догадаться, что соратнику от нее надо. Джессика жестом дала понять, что с ней все в порядке, но сил подняться у нее пока не было. Хоть минутку отдышаться. Она страшно устала.

В сантиметре от нее грохнулся раненый маг. Тот неудачно приземлился и явно себе что-то сломал, но боли не почувствовал, на лице некроманта расплылась блаженная улыбка, а рваная рана на плече источала сероватую жижу яда Штрабатри.

Это неприятное зрелище взбодрило Джессику, и она поднялась на ноги. Переждав очередной взрыв волшебного молота, она ринулась в новую атаку, на ходу закрывая глаза и молясь, чтобы ее не зашибло хвостом или чьей-то тушей.

Некоторые осколки неслись с такой скоростью, что пролетали сквозь эфирное тело грифона, даже не замедляясь внутри. За этой угрозой было трудно уследить. Если особо шустрый осколок попадал по Джессике все что ей оставалось – терпеть боль, срочно лечиться и радоваться, что прилетело не в голову.

Некоторые рыцари последовали примеру паладинши и тоже дрались вслепую, не все из них обладали достаточными рефлексами и выдержкой, кое-кто ползал по полю боя, едва справляясь с тошнотой и головокружением, они быстро становились жертвами молниеносных укусов демона-змея и падали в припадке экстаза.

Сотромиля и волшебных грифонов кусать не имело смысла, и демона это страшно злило, ведь именно они были самой большой его головной болью. Пытаясь оплести Сотромиля кольцами своего тела, Штрабатри ни разу не преуспел, паладин слишком быстро вскакивал на грифона и улетал прочь, осколки молота тянулись вслед за ним, восстанавливая его оружие раз за разом, и скелет старался специально занять такую позицию, при которой осколки нанесли бы демону максимальный ущерб.

От демона, однако, не ускользнуло, что скелета беспокоила судьба его коллеги паладинши, он стал больше внимания уделять Джессике. Превосходные паладинские доспехи были серьезным препятствием для зубов демона, а уязвимые участки девушка вовремя прикрывала щитом. Пригодились советы Лирэя, опытный щитник словно предвидел, что паладинше предстоит битва подобная этой, и Джессика благодарила судьбу за встречу с ним.

Меж тем маги придумали, как им расправиться с демоном. Они создали собственную филактерию для Штрабатри, и зачаровали ее таким образом, чтобы она имела наивысший приоритет среди прочих, и демон волей-неволей попал именно в нее. А в качестве филактерии выступали брат и сестра Давильнисы. Натренированные маги холода вместе имели достаточную магическую емкость, чтобы вместить древнего демона, но для этого требовалось срастить их вместе в единую химеру, а потом, когда они будут убиты, демона разорвет на части, так как у Зафалея и Брашитай были свои филактерии для перерождения, и их души направятся к ним. А вот растерзанный надвое демон не будет узнан ни одной из своих филактерий, как и филактериями своих пленителей, и его душа будет выброшена в эфир. Там у Штрабатри не было никаких шансов против святого воинства Сельи.

Объяснять этот план не было времени. Маги понимали друг друга с полуслова, им даже не нужно было использовать телепатию, да и демон мог подсмотреть за их телепатическими переговорами, а вот ослепленные бойцы плохо понимали, что происходит.

Джессика держалась стойко и целеустремленно, поставленная задача была для нее важнее жизни любовника. Они с Зафалеем уже обсуждали возможную гибель в бою и примирились с этой вероятностью. Сотромиль реагировал на происходящее несколько более болезненно. Брашитай буквально срасталась с братом, и было не ясно ее это затея, некромантов или демона. Сотромиль не смыслил в магии и не мог определить кто и что колдует в этом магическом шторме.

Сотромиль вскочил на грифона и полетел к корчащейся в муках возлюбленной.

– Джесс, угомони Сота, он отвлекся на Браш! – услышала паладинша голос Зафалея в голове.

Пришлось открыть глаза. Как раз в этот момент хищная пасть Штрабатри распахнулась, чтобы укусить паладиншу, но та отскочила и полетела на грифоне вслед за Сотромлем. Тот о чем-то ругался с некромантами, которые пытались не подпустить его к химере.

– Вернись в бой! – потребовала Джессика, грубо поворачивая его к себе. – Ты нужен нам внизу!

Из-за глухоты ее голос звучал неуверенно и речь была ломанной и скандированной, но паладинша была на удивление сурова и требовательна. Растерянный Сотромиль поддался ее настойчивости и спустился, бросив последний взгляд на несчастную Брашитай, плененную заклинанием некромантов.

Штрабатри уже понял к чему все идет и отчаянно пытался нарушить задумку некромантов, он уделял больше внимания магам, и бойцы остались предоставлены сами себе, свободно кромсая его массивную тушу и постепенно истощая его силы, подводя все ближе к смерти.

Джессике приходилось сражаться наощупь. Порой ее удары пролетали мимо, и булава со звоном врезалась в россыпь самоцветов под ногами, это выводило ее из равновесия, а расположение демона приходилось выяснять заново.

Солигост уделял внимание слепым тренировкам, когда готовил своих учеников к реальным боям с демонами. Слепота была тем обстоятельством, которое чаще всего завершало жизнь неподготовленного паладина. Верной соратницей слепоты в деле истребления святых рыцарей была паника. Страшнее неравной схватки с демоном может быть только неравная схватка с демонов вслепую. Сейчас Джессика была очень благодарна наставнику за эти уроки.

Но все же сражаться, лишившись одновременно и зрения, и слуха, оказалось далеко за пределами ее подготовки. Нервы были на пределе, каждую секунду паладинша ожидала смерти, мгновенной или мучительной. Но нужно было продолжать. Слепа она, глуха или покалечена – бой еще не окончен.

Что происходит с Зафалеем Джессика не имела ни малейшего понятия. Судить о том, насколько удалось продвинуться в уничтожении Штрабатри, паладинша могла лишь по тому насколько становилось сложнее нащупать демона, его туша уменьшалась, становилось короче, тоньше и хрупче.

Пока Сотромиль и Джессика продолжали кромсать демона, маги претворяли в реальность свой план. Зафалей и Брашитай парили в воздухе спиной к спине и постепенно срастались в единое существо. Это было очень странное ощущение, его нельзя было назвать приятным. Некроманты позаботились о том, чтобы химера не страдала от боли, но все же ощущения были откровенно мерзкие. Кожа, сосуды, плоть сплетались с чем-то чужим, создавая ощущение уязвимости той части тела, которая открылась телу чужому. Сращивать тела целиком не было нужды, магам требовалось лишь создать подходящие условия для того, чтобы срастить эфирные каналы двух подопытных.

Когда дело дошло до объединения душ, ощущения стали еще более неприятными. И Зафалею, и Брашитай казалось, что каждый из них умирает, умирает самым ужасным из способов, не от ран, не от болезни, не от старости, кто-то просто стирал их личности из существования, захватывал контроль над их телом, отнимал у них свободу, вмешивался в их мысли. И брат, и сестра ощущали ужас и панику друг друга, инстинктивно пытаясь защититься от этого насилия, они пытались что-то колдовать, но путались в перекроенных магических каналах и стройные заклинания оборачивались хаотичными всплесками магической энергии.

Стало совершенно невозможно ощущать себя отдельным существом, страх собственного несуществования и забвения подталкивал к отчаянной борьбе за осколки своих личностей, к попытке вспомнить себя, отделить от незваного вторженца.

Когда последний удар звездным молотом сразил эфирное тело Штрабатри и заставил его душу вырваться из плена аметистовой чешуи, громадная душа демона, уловив маяк филактерии, помчалась к ней. Несмотря на все протесты и сопротивление демона, который понимал, что происходит, полностью автоматизированный магический процесс был запущен. Химера, созданная из брата и сестры, ощутила подавляющее присутствие третьего чужака. Совершенно чуждая природа демона сводила с ума и без того потрясенное чудовище. Ужас и растерянность от отсутствия собственной единой личности и осознание неестественности собственного существования дополнилось вторжением нового гостя, чьи мысли и воспоминания, ощущения и сам разум были так далеки от человеческих, что их было невозможно выносить.

Маги наблюдали за тем, как живая филактерия бьется в агонии, Зафалей и Брашитай без конца кричали и дергались. В отличие от Джессики, пребывавшей в счастливом неведении, Сотромиль все видел и слышал. Когда демон был повержен, скелет выронил свой молот и схватился за голову. Вид вопящей Брашитай, слившейся со своим братом, повергал его в ужас. Некроманты успокаивали паладина, объясняли ему, зачем весь этот кошмар, напоминали ему, что Брашитай возродится после смерти. Сотромиль даже понимал, что ему объясняли, разумом он все прекрасно понимал, но то, что он видел, было ему отвратительно и казалось чудовищным и крамольным.

Штрабатри отчаянно боролся за власть над телом химеры, которая теперь стала ему новым домом и узилищем. Это и так было непросто, ведь он попал в магическую емкость существа, а не в русло его магических каналов, а его еще и активно подавляли опытные некроманты, которые создавали и контролировали химер десятилетиями. У демона не было ни единого шанса.

Когда настал подходящий момент, химеру убили. Это было быстро и просто, химера не оказывала сопротивления. Выверенный удар в каждую из голов, и изуродованное тело повисло в воздухе безвольным сгустком плоти. А разорванная пополам душа Штрабатри вырвалась в эфир бурным штормом. Маги начали спускаться на землю, вместе с тем укладывая на полу опьяненных товарищей, трупы павших соратников, и труп химеры.

Растерянная Джессика только сейчас решилась открыть глаза, чтобы оценить обстановку, уже близился рассвет, но солнечного света было еще слишком мало, и пещеру освещали магические светлячки. Перво-наперво паладинша поняла две вещи, первое – бой окончен, второе – Зафалей и Брашитай мертвы. Джессика подошла к странному трупу, пытаясь сообразить, что произошло. Она все еще не могла понять победили они демона или же он сбежал. Сокрушающийся поблизости Сотромиль не наводил на оптимистичные выводы, но все остальные выглядели спокойно, веселились, обменивались впечатлениями, оценивающе осматривали добычу, отвоеванную у демона.

Филактерия сама по себе была мощным магическим артефактом, так как даже пустая содержала в себе достаточно энергии, чтобы возродить владельца, каждая филактерия была маленькой батарейкой. Учитывая, какой мощью обладал Штрабатри, и сколько здесь было филактерий, волосы вставали дыбом от осознания заключенной в этом месте мощи. Джессика хотела бы передать эти филактерии инквизиции на утилизацию, но некроманты, внесшие немалый вклад в победу, конечно, не позволили бы подобного. Добыча была их по праву, пришлось примириться с этим.

Сотромиль же больше был обеспокоен смертью Брашитай. Он стоял над ее неестественным трупом, и пытался справиться с шоком. В это время целители восстанавливали всем оглохшим слух, вскоре очередь дошла и до Джессики. Теперь она могла слышать все, что говорили вокруг и наконец-то с облегчением осознала, что Штрабатри повержен окончательно и бесповоротно.

Хоть Зафалей и Брашитай были обращены в химеру, этот труп не показался Джессике чем-то ужасным, она спокойно смотрела на мертвенно бледное лицо Зафалея и полностью отдавала себе отчет в том, что к ее возвращению на материк он уже возродится и скоро они с ним увидятся вновь. Она с интересом расспрашивала магов о том, для чего все это было нужно и подивилась их задумке.

Сотромиль был менее восторжен. Джессика положила ему руку на плечо

– Все будет хорошо, мы вернемся в Башню Вторника, они там будут уже как новенькие к нашему возвращению.

– Да, но... Святая Селья, она так кричала! Ее хоть спросил кто, согласна ли она в этом участвовать?! – причитал он.

– Главное, что дело сделано. И мы обошлись невероятно малыми потерями. Лучшего расклада и быть не могло. Даже если они страдали в процессе, оно того стоило, – заверила Джессика.

Она ворочала языком из последних сил, и руки, и ноги дрожали от усталости, все, чего она хотела – поспать, даже тревога за Зафалея не была сильнее этой усталости. Неутомимый и лишенный сна, Сотромиль не мог себе позволить такой радости, как усталость, и остался один на один со своими переживаниями, когда все его соратники уснули.

Больше на этом острове опасаться было нечего, и они разлеглись прямо в пещере, а Сотромиль был их единственным дозорным. Примерно в полдень спящих разбудили стоны тех, кто оклемался после отравления. У них было сильное похмелье и отвратительное настроение. Они жаловались, что все ощущения стали тусклыми, все краски покинули их мир, вся еда была отвратительна на вкус, а все запахи казались страшной вонью.

Некромантам пришлось погрузить отравленных товарищей в глубокий сон, чтобы те меньше страдали, ведь к неприятным ощущениям обещала добавиться невыносимая боль от ломки. Джессика смотрела на уложенных на спальниках в лагере рыцарей и радовалась, что ее эта горькая чаша миновала, ведь рядом с ней больше не было ни Зафалея, ни Брашитай, способных скрасить муки отравления.

Не преминула она и мысленно похвалить себя за то, что не допустила ни одного укуса. Это приятно ей льстило и придавало уверенности, она была искренне горда результатами этого боя. Хоть ей и предстояло вновь остаться в тени Сотромиля, куда важнее для нее было внутренне ощущение превосходства.

Сотромиль дивился ее приподнятому настроению. Джессике все время приходилось успокаивать и утешать товарища. Ни о какой самодостаточности Сотромиль уже не заикался, Брашитай была слишком важна для него. Ее любовный интерес к нему придавал Сотромилю ощущения живости, напоминал ему о его человечности, избавлял от страха одиночества.

– Кажется рано или поздно мне придется выбирать между ней и орденом, – сокрушенно простонал он.

Он продолжал возвращаться к этой теме уже далеко после отплытия. С некромантами распрощались на ноте взаимоуважения и благодарности. Все, что теперь было нужно, это довериться опытному капитану и доплыть обратно до Холотля.

– Выбирай Браш, не ошибешься, – уверенно заявила Джессика.

– Кажется, ты уже свой выбор сделала? – догадался Сотромиль.

– Знаешь, Солигост так и не вернулся в орден, и у него для этого есть причины. Теперь, когда я знаю об ордене, о Селье и о Селиресте больше, я понимаю его, – ответила Джессика. – Я не хочу быть пешкой на чужой доске и тебе того не желаю.

– Но эта доска – Селирест, разве ты не готова бороться за его процветание?

– Вопрос цены для меня важен. Чем мы лучше тиранов темных эпох, если будем добиваться процветания железной рукой диктатуры?

Сотромиль покачал головой в растерянности. Он все еще не мог определиться с тем, как ему быть на этом распутье.

Глава 24

Размышляя о дальнейших планах, Джессика все чаще вспоминала своего наставника. Она даже спрашивала капитана, не могут ли они высадить ее в Гриюже вместо Холотля, но капитан отказал. Однако с Солигостом они все равно встретились, он внаглую занял место лорда Холотля, без особого труда сломив жалкое сопротивление города при поддержке лишь небольшой армии мародеров.

Солигост встретил вернувшихся паладинов лично, он очень хотел повидаться с ученицей, дурным предчувствиям касательно которой, видимо, было не суждено сбыться.

Они с Джессикой даже обнялись на радостях, едва она сошла с корабля.

– Сол, ты здесь! – поразилась Джессика. – Как так?!

– Долгая история, – ответил он. – В Селиресте все, как всегда.

Они посмеялись. Новый лорд города отвел гостей в свой дворец, чтобы там дать им отдохнуть и набраться сил с дороги, капитану же экспедиции и экипажу он выписал щедрую премию за отвагу.

Сотромиль с неодобрением поглядывал на новые флаги, реющие над городом, они изображали парящего ската. Местные жители, видать, окончательно тронулись умом на почве ожидания воображаемого наследника. Однако, выбрать новый флаг было единственным свободным решением, которое Солигост предоставил горожанам, в остальном же он был настоящим узурпатором.

Джессика заметила, что Солигост не при своем фламберге, с которым так не любил расставаться.

– А где Несвобода? – спросила она, тактично дождавшись, когда они расположатся в гостиной дворца, где не было лишних глаз и ушей.

– Он в Гриюже, – ответил Солигост.

– Что-то ты не весел, что происходит? – встревожилась паладинша.

– Как давно ты не была дома? – уточнил Солигост, пытаясь понять, что Джессика застала, а что нет.

Открытый океан чем-то напоминал эфир, лишая ощущения времени, Джессика с трудом могла подсчитать, как долго длилось ее путешествие. В Селиресте уже было лето, ее не было на континенте почти год, и еще около полугода до этого она провела в дороге, пока добиралась до Холотля, обдумывая это паладинша хмурилась и загибала пальцы.

– Долго, – ответила в итоге она.

– Ты так выросла! – с улыбкой сказал Солигост. – Как же я рад видеть тебя живой!

– Звучит так, будто ты намекаешь на примирение с Коури, – подозрительно сощурившись сказала Джессика.

Солигост засмеялся.

– Нет, но вообще-то было бы неплохо, – отозвался он. – Иметь за спиной надежную семью приятно.

– Ключевое слово – надежную, – заметила Джессика скривившись.

– Ты сейчас куда направляешься? – поинтересовался Солигост.

– Я планировала полететь в Башню Вторника. Как видишь, наших магов нет с нами. Они погибли.

Солигост резко погрустнел. Это удивило Джессику, она знала, что ее наставник никогда не был особо близок с ребятней Лирэя.

– Надеюсь, ничего не помешало их перерождению, – сказал Солигост с сомнением.

– Что происходит?! – потребовал Сотромиль ответа, почуяв неладное.

– Крио умерла, – последовал ответ.

Джессика вздохнула от неожиданности. Все знали, что это означало – Лирэй скоро отправится на казнь, и Давильнисы потеряют своего главного заступника.

– Селья милосердная! – выпалил Сотромиль.

– Селья не милосердна, – возразил ему Солигост.

– Так, спокойно, что-то произошло в Башне Вторника? У тебя есть какие-то новости оттуда? – спросила Джессика.

– Нет, новостей у меня нет, но я уверен, что Давильнисы захотят присутствовать на казни своего патриарха. И я не думаю, что нам дадут покинуть Сели-Ашт.

– Нам? – не поняла Джессика.

– Я обещал Лирэю, что стану его палачом.

Паладинша обомлела. Это обещание так много значило для Солигоста, что он был готов тащиться в этот чертов серпентарий, чтобы его исполнить, несмотря на то что это грозило ему арестом. Джессика понимала, что Солигост стал для Хьолы неудобен уже довольно давно, и она наверняка хочет избавиться от него также, как от непокорных Давильнисов. Не было никаких сомнений в том, что на легкую смерть Солигост мог не надеяться, он был слишком ценен для мессии, каким бы невыносимым ни был его нрав, вероятно, его ждал плен и далеко не самый приятный.

– Сол, не надо, – запричитала Джессика. – Я уверена, Лир поймет.

Наставник горько улыбнулся. Джессика не могла в полной мере оценить важность этой казни и для Лирэя, и для Солигоста, они не могли противиться той неуловимой связи, что проросла сквозь души ронхельцев болезненными струнами. Иного завершения жизни, чем оказаться на эшафоте перед единственным возможным для него палачом, Солигост для Лирэя не видел. Казалось, они просто не смогут упокоиться с миром, если все сложится иначе.

– Я думаю, вам двоим в столице сейчас делать нечего, – сказала Солигост.

– Ты предлагаешь нам проигнорировать твой арест? – удивилась Джессика.

– Ну, он вполне законен, – заметил Солигост, обернувшись на гобелен с изображением нового символа города.

– Нет, это какой-то бред, Хьола обернулась против всех нас, нельзя позволять ей этого произвола! – возразила паладинша.

– Она делает то, что считает нужным, как и каждый из нас, – Солигост был не склонен демонизировать ее.

– А зачем это все? – спросил Сотромиль обведя рукой новое убранство дворца, пестрящее сепаратистскими настроениями.

– Восток нуждается в защите. Селирест не может ее предоставить. Придется пока справляться с ударами судьбы своими силами. Я позаботился о том, чтобы эти силы у городов побережья были. Властителем этих земель какое-то время будет Несвобода…

– Демон?! – поразилась Джессика.

Это было слишком даже для нее. Демон – лорд города и правитель новоявленного королевства на континенте.

– Гниль и Мятежники присоединились к этому конгломерату, пустующие города стали отличным гнездом для беглых рабов, которым нужно как-то строить свои жизни заново, – невозмутимо продолжил Солигост, он улыбался, находя иронию в том, что королем освобожденных был демон по имени Несвобода. – Если Селиресту достанет влияния и сил вернуть себе эти земли, будь по сему, но сейчас ничего, кроме притязаний, у него нет. Людям понадобится безопасный ковчег, чтобы пережить новое десятилетие страха, и я его создал. Но на этом моя работа окончена.

Джессика растерялась, она очень жалела, что рядом не было Зафалея, он всегда давал ей весьма дельные советы, но теперь ей приходилось полагаться только на свои собственные решения, и было страшно ошибиться.

– А на чьей стороне Коури? – поинтересовался Сотромиль.

– Коури будет там, где больше всего нужен, – неоднозначно отозвался Солигост.

– Так он вступится за тебя? – задала Джессика более конкретный вопрос.

– Это будет очень глупо с его стороны, – ответил Солигост, отчетливо давая понять, что сомневается в таком развитии событий. – И вам тоже не следует, – предостерег он.

– Это несправедливо! – возмутилась Джессика.

По ее мнению, вклад Солигоста в укрепление королевства был неоценим, как можно было бросить его в темницу, словно предателя?

– Справедливость тебе видится желаемым результатам, – отозвался Солигост таким знакомым для Джессики нравоучительным тоном. – Это большая ошибка. Справедливость сама по себе не может быть целью, потому что справедливость – это инструмент. Он предназначен исключительно для повышения выживаемости стаи, больше за ней ничего не стоит, даже не ищи. Нет никакой трагедии в том, что справедливость сейчас не на нашей стороне. Нам нужно добиться своих целей, а не справедливости.

Солигосту взгрустнулось, после того как он сказал это. Он вспомнил своего брата и его горемычный культ, которому было не суждено стать чем-то большим, нежели закуской для демона голода, потому что Фринрост не ведал справедливости, он так и остался обиженным ребенком, с которым Солигост нянчился слишком долго. Если бы он проявил больше решимости и взял бы бразды правления в свои руки, приструнил нерадивого брата, то что-то из этого и смогло бы получиться, но тогда Солигост был не в состоянии сделать это. Он не собирался допускать похожую ошибку снова и позаботился о том, чтобы Несвобода усвоил урок.

– И что ты предлагаешь? – спросил Сотромиль, совершенно не представляя, что им со всем этим делать.

– От Хьолы нужно будет избавиться, но только тогда, когда вреда от нее станет больше, чем пользы. И вы можете понадобиться для этого. Но она об этом знает, так что не попадитесь ей, иначе может статься, что спасать Селирест от его собственной мессии будет некому.

Джессика и Солигост потрясенно переглянулись. Этот роковой момент, когда им нужно было принять самые сложные решения в своей жизни, подошел неожиданно быстро.

– Почему не избавиться от нее сейчас? – спросила Джессика.

– Рано, – ответил Солигост. – Вас объявят клятвопреступниками, и вы сдохнете безо всякой пользы, а Хьола или ее приемник продолжит хоронить королевство в золе.

– И какой момент будет подходящим?

– А вот это вам подскажет интуиция, – ответил Солигост.

Сейчас было трудно отделить интуицию от эмоций, Джессике хотелось немедленно мчаться в Сели-Ашт и бить морду Хьоле, попутно обличая ее перед общественностью. Но все же ей хватило разума, чтобы понять, чем закончится для нее эта выходка. Солигост был прав – покушаться на мессию, когда весь Селирест на ее стороне, глупо, никто бы этого не оценил. Придется подождать, пока ее драконовскими методами наведения порядка все будут сыты по горло.

Они обсудили еще кое-какие новости и детали, после чего разошлись по комнатам, чтобы отдохнуть. Это было не так-то просто, голова гудела от мыслей, сердце разрывалось от переживаний, Джессика уснула только под утро, окончательно измотавшись.

Сотромиль, совершенно разбитый, таскался по дворцу и пытался примириться с новым обликом Селиреста. В незапертом рабочем кабинете нашлась свежая карта, на которой Селирест был разорван надвое границей нового королевства, которому еще не было названия. Сотромилю было очень больно оттого, что он видел. Терзала его так же и скорбь по Лирэю, который вот-вот должен был умереть, а у него даже не будет возможности попрощаться с ним достойно. Хьола вряд ли пожелает арестовывать Сотромиля, но вот Джессику она затащит в темницу наверняка и Сотромиль не сможет стоять в стороне.

Этой ночью был тот редкий момент, когда Сотромиль встал на колени, чтобы помолиться, надеясь, что Селья отзовется на его просьбу о совете. Паладин не понимал, как богиня допустила такую вседозволенность своей мессии, как она допустила, чтобы некогда преданные Селиресту люди стали расходным материалом на пути становления религиозной диктатуры? Это было выгодно Селье? Но разве это не противоречило ее собственным идеалам и догмам? Сотромиль чувствовал глубокое разочарование во всем. В своей вере, в своей родине, в своих принципах. На его молитвы никто не ответил и у него окончательно опустились руки.

Он принял решение плыть по течению и смириться с тем, что мир вокруг никогда не вернется к тому виду, который он помнил. Селья же стала для него лишь источником магических сил, не более, он не видел того светлого ориентира в учении ее церкви, все, что некогда было для него свято, теперь оказалось попрано. Селья безразлична к своим поклонникам, ее мессия обратилась тираном, города королевства попадали то под контроль темных магов, то клятвопреступников, то демонов и даже судьба самого Сотромиля была тесно переплетена с ренегатами, потому что без их помощи Селирест не справлялся со всеми своими проблемами.

Солигост же готовился к своему отправлению в Сели-Ашт без излишней драмы. Просто дело, которое нужно было сделать, одно из многих. Приехать в столицу, упокоить с почетом своего старинного сослуживца, отправиться в темницу – совершенно непримечательный список дел. В его жизни случались и куда более насыщенные эпизоды. Конечно, он был совсем не рад предстоящему заключению, но это далеко не первый плен в его жизни, и он все-таки не планировал оставаться под замком вечно, просто придется немножко потерпеть.

Лорд Холотля отдал последние распоряжения приближенным, попрощался с ученицей и ее расстроенным спутником, а затем направился на запад верхом на волшебной лошади, в то время как Джессика и Сотромиль полетели в Ифельцио, чтобы сначала поговорить с Вторником, убедиться, что в его башне безопасно, а затем воссоединиться с погибшими магами.

Солигост добирался до Сели-Ашта пару месяцев, погода была благоприятная, волшебный скакун не уставал и не требовал пищи, и всадник тоже отличался феноменальной выносливостью, он успел добраться до первых осенних заморозков.

Прежде чем отправиться в сам город, Солигост решил заглянуть в Афелеш. Ему было интересно, чем живет монастырь с тех пор, как он его покинул, кто был назначен его новым настоятелем, и удовлетворили ли его требование, касательно витражей.

Солигост с досадой обнаружил, что некогда нераскрашенные окна теперь были заняты витражами, посвященными Хьоле и Сотромилю. Солигост долго бодался с руководством ордена за то, чтобы отдать эту почесть Джессвелу и Коури. Хьола, вернувшись в столицу, поставила точку в этом затянувшемся споре, как и во многих других, что развязал Солигост пребывая на посту настоятеля Афелеша. Еще одним новшеством стало возвращение клятвы безбрачия для паладинов. Разве что настоятель монастыря Солигосту понравился, он пересекался с ним прежде и искренне считал подходящим на этот пост человеком.

Гвардейцы на воротах встретили Солигоста без особых эмоций, они были далеки от подковерных игр, в которые тот был втянут, и даже не подозревали, чем грозил ему этот визит. Они даже были не в курсе, что Солигост отдал восточные города королевства под контроль своего демона. Все, что они знали – палач паладинов прибыл, чтобы оказать честь еще одному древнему коллеге.

Солигост отдал волшебного скакуна инквизитору, что должен был сопровождать его, а больше при нем ничего особо и не было, только немного денег, нож да бурдюк с водой, даже доспехи надевать не стал, на нем была обычная походная одежда. К большому неудовольствию Хьолы, Солигост не принес и свой одержимый меч, хотя она надеялась на это. Как надеялась она и на то, что вместе с Солигостом приедет Джессика, которую мессия особенно сильно хотела видеть, она планировала ее допросить.

Удивило Хьолу и отсутствие Сотромиля. Известие о том, что экспедиция на восточные острова и расправа над Штрабатри прошли успешно, уже дошли до нее, но почему же ее излюбленный герой не хочет отпраздновать очередную победу в столице?

Портить столь знаменательное событие склоками и дрязгами не хотелось. На краткий миг все в столице примирились друг с другом и вели себя как ни в чем не бывало. Даже когда Хьола, Солигост и Лирэй сходились в одной комнате, они непринужденно общались и старались говорить только о хорошем. Лирэй и так был подавлен гибелью жены и двоих детей. Хоть Зафалей и Брашитай имели тайники перерождения, отцу все равно было неспокойно за них.

– Все хорошо, они благополучно переродились, – соврал Солигост, когда Лирэй прямо спросил, известно ли ему что-то об их судьбе, на самом деле Солигост понятия не имел, но хотел, чтобы старый сослуживец встретил смерть со спокойной душой.

Лирэй прекрасно понимал, что его дети вытворили, чтобы получить вторую жизнь, и ему все еще было неловко и совестно, что он позволил этому случиться. Но с другой стороны, будь иначе, сейчас он бы их оплакивал. Пытаясь успокоить свою совесть, он убеждал себя в том, что они заслужили свое долголетие, они очень полезные и важные члены общества, и их смерть принесет больше вреда, чем пренебрежение религиозными и моральными догмами королевства. Но все же что-то ощущалось, как предательство во всем этом. Королевство полнилось ценными гражданами, но им было отказано в продлении жизни, Лирэй мучился от мысли о том, что он не может отказать своим детям в том, что было запрещено остальным.

Они обсуждали это открыто, в присутствии инквизиторского конвоя, что всюду следовал за Солигостом. Эти люди были отобраны Хьолой лично, и она точно знала, что им можно доверить темные секреты Селиреста.

– Дождемся их? – Хьола имела в виду Зафалея и Брашитай.

– Они считают неприемлемым свое присутствие в столице, – ответил Солигост.

– Я бы дала им личное разрешение на посещение города. Они имеют право с достоинством проститься со своим патриархом, – отвечала мессия.

И Солигост, и Лирэй понимали, что она лукавит, она бы арестовала их сразу после казни. Лирэй услышав от Солигоста, что его бедовые отпрыски в Сели-Ашт соваться не планировали даже на столь важную церемонию, вздохнул с облегчением. В этот момент Солигост убедился, что Лирэй окончательно готов проститься с миром.

Да, многие вопросы все еще оставались неразрешенными, и Лирэй все еще мог многое сделать для Селиреста, но он был заложником своего слова, и усталость в его глазах намекала, что он не вынесет и десятка лет в бурлящем вокруг хаосе, даже столь полнокровный человек, как он, оказался сломлен временем.

Солигост не стал скрывать, что Сотромиль и Джессика отправились навстречу своим любимым. Он понимал, что Хьола в любом случае узнает об этом, когда будет допрашивать его, как узнает и то, что двое этих паладинов в конечном счете отвернулись от нее. Может быть, если она все же пойдет на попятную и откажется от ареста Солигоста, то они переменятся во мнении, но все понимали, что этого не случится.

Коури тоже был в Сели-Аште, он общался попеременно то с Лирэем, то с Хьолой, то с Солигостом. Он был одновременно и рад, и расстроен тем, что его дочь не приехала. Он очень переживал за Джессику и понимал, что она оказалась в весьма сложной ситуации. Сейчас она была в шаге от того, чтобы ее объявили предательницей королевства, несмотря на то что она приложила руку к весьма важным победам ордена, но в этот раз отец нисколько не осуждал ее. К тому же он достаточно хорошо знал Солигоста, чтобы по его намекам понять, что тот одобряет поступки ученицы, а одобрение Солигоста дорогого стоило.

В день казни у эшафота собралось так же много людей, как и в день казни Крэйвела. Солигост без какого-либо пристального интереса блуждал взглядом по лицам присутствующих, только сейчас он обратил внимание, что у Селиреста сменился король. Присутствовали здесь и Фрихда с Кародешем, Солигост думал об их дальнейшей судьбе с тяжелым сердцем. Хьола убедила Лирэя накануне казни, что не посмеет причинить им вред, но Солигост не верил в это.

Пока он осматривал собравшуюся публику, та глазела на него в ответ. Темный рыцарь Селиреста, прощенный клятвопреступник, палач паладинов, последний Фрайхрайт. Все, кто был хоть сколько-то посвящен в политическую ситуацию, знали, что ему не позволят покинуть Сели-Ашт, все так же знали, что самому Солигосту об этом известно. Но он все равно явился ради одной лишь этой казни. Даже инквизиторы, с которыми он все время не ладил, прониклись уважением. Солигост вызывал впечатление настоящего рыцаря, который держал свое слово, какие бы ловушки на пути не подбрасывала судьба.

Коури пришел на казнь, принеся с собой церемониальный клинок Кримарифов. Давильнисы откладывали изготовление фамильного церемониального клинка слишком долго, смерть постучалась в их дом раньше, чем они планировали, сделанный второпях пусть и отличным мастером, им не понравился, а переделывать было слишком поздно. Солигост взял узкий длинный меч в руки и взглянул на него с задумчивостью. Казалось, что вот совсем не давно он держал его в руках, а на смертном троне перед ним сидел Крэйвел. Как же быстро пролетело время!

Лирэй занял свое место на эшафоте. Он окинул взглядом присутствующих, особенно грозно глянул на детей, после чего уставился на Солигоста и весь остаток церемонии не сводил с него глаз. Жрецы зачитывали достижения и подвиги паладина, предложили ему сказать последнее слово, но Лирэй лишь отрицательно мотнул головой, у него не было настроения на пустословие.

Жрец умолк и отошел, предоставив палачу заняться своим делом. Солигост отвесил Лирэю глубокий поклон в знак уважения к его деяниям и достойному завершению пути. И это было лучшей последней наградой для Лирэя, который всю жизнь невольно сравнивал себя с Солигостом и всегда чувствовал себя ничтожеством в сравнении с ним.

Солигост распрямился и встал наизготовку, красочно взмахнул клинком и безошибочно вонзил его в сердце паладина. Лирэй зажмурился от боли, но быстро обмяк и свесил голову, спрятав лицо за рассыпавшимися кудрями.

Палач вытер клинок платком и вернул в футляр. Последовала минута молчания. В этот раз слез было меньше. Одна за другой Селирест покидали живые легенды и, казалось, люди как-то сумели примириться с этим, в их лицах читалась стоическая решимость встретить тяжелые времена и сохранить то наследие, которое защитили для них великочтимые герои.

Когда душа Лирэя отлетела к его богине, к прочим наречениям Солигоста присоединилось еще одно – последний Ронхелец.