Паладин III

Глава 1

Глава 1

В прошлом засушливый, а ныне цветущий и благоухающий восточный Селирест. Благоволение новых богов и торговые отношения с некогда враждебными соседями дали ему несколько лет небывалого процветания.

Свобода. Именно за нее благодарили местные жители своих союзников в борьбе против тирании Сельи. Торговые запреты наконец-то сняли. Те, кто считался контрабандистом и преступником, теперь гордо именовали себя уважаемыми купцами. Позабытые магические запреты дразнили людей новыми возможностями. Здесь больше не было понятий «темный маг» или «маг-ренегат» – такие формулировки считались оскорбительными.

Множество удивительных вещей было сотворено в это необычное время. Портные создавали поразительные наряды с инструментами и материалами, которые ранее оставались недоступными. Горожане не таясь щеголяли чудесами новой моды, дерзко блистая дешевыми самоцветами с севера, искренне гордясь пышными шелковыми кружевами, красуясь в переливающейся змеиной чешуе.

Пижоны и модницы не вылезали из повсеместных кондитерских лавок, ресторанов, предлагающих уникальную северную кухню, чайных, угощавших посетителей волшебными напитками. Ранее церковь строго-настрого запрещала накладывать на пищу и питье чары, меняющие вкус, запах или внешний вид блюд и ингредиентов, чтобы избежать отравлений, обманов, мошенничества, а также помешательства на слишком приятной еде. Оставив эти ограничения в прошлом, люди с небывалым энтузиазмом бросились изучать и пробовать все, что можно было сделать с таким элементарным повседневным действом, как утоление голода.

Красоваться жителям востока помогали искусные маги и алхимики, создающие чары и косметику, в том числе – зачарованную, способную сокрыть изъяны внешности, поменять цвет губ, глаз, ногтей, волос, кожи и всего, что чего угодно.

Помешательство на красоте быстро привело к расцвету нездоровой похоти. Так же часто, как и закусочные, в городах востока встречались бордели. Ранее неприметные заведения, работавшие в полулегальном режиме, теперь пестрели завлекающими вывесками, гобеленами и витринами с выставленными на продажу обворожительными девушками и юношами.

Последовавшая за этим эпидемия болезней оказалась быстро пресечена целителями, которые почерпнули немало знаний у магов, чьи искусства ранее запрещались. Многие маги-ренегаты вернулись в королевство из долгого изгнания, чтобы лечить и спасать, их восхваляли и благодарили за работу, а не грозились сжечь на костре.

Восточный Селирест, некогда небогатый край, ныне был переполнен деньгами сверх всякой меры. Люди активно зарабатывали и щедро тратили свои накопления в ресторанах, борделях, салонах, лечебницах. Они пробовали все новое и ранее запрещенное, смело обсуждали свой опыт. Они поклонялись множеству богов, большая часть из которых даже не существовала в реальности, не скупились на подаяния, как деньгами, так и своими душами.

Сектанты и культисты соревновались в своем стремлении угодить молодым горожанам, чтобы заполучить для своего бога побольше душ. Селья в этой гонке оказалась очень далека от чемпионского титула. В числе прочих традиций Селиреста было празднование совершеннолетия с последующей клятвой Селье и обещанием отдать ей свою душу после смерти. Это являлось настолько обыденным событием, что люди даже перестали задумываться над смыслом слов, которые они произносили у священной купели, это давным-давно остало просто естественным этапом взросления и не более. Мало кто задумывался над тем, что таким образом покровительница и защитница их родного мира питала свои силы.

На востоке клятвы верности заключались и разрывались с небывалой частотой. Сектанты предоставляли участникам культа выгодные предложения в обмен на клятву, как только неофит находил предложение получше, он разрывал клятву и давал новую. Никогда еще слово гражданина Селиреста так не обесценивалось. Как и его жизнь.

За эйфорией, которой была насквозь пропитана вакханалия гедонизма, умело прятали свои преступления работорговцы. Восточный Селирест все еще не заявил о своей независимости официально, хотя уже давно не соблюдал законов королевства, не платил никаких подаяний ни короне, ни церкви, и не рассчитывал на боевую поддержку в случае опасности. А опасность окружала жителей повсеместно, хоть это и не бросалась в глаза.

Размытую границу беспрепятственно пересекали транспортные сколопендры работорговцев. Эти костяные чудовища, под брюхом которых тихо постукивали друг о друга рабские клетки, курсировали между Селирестом и Тундрой с пугающей регулярностью. Голод Тундры по свежим рабам никак было не утолить.

Чернокнижники с востока Тундры обеспечили соседям рай в обмен на их добровольную слепоту и глухоту. Чтобы не угодить в рабство всего-то нужно было избегать долгов, злачных мест, конфликтов с работорговческой гильдией.

Чем чаще жители востока поминали свободу, тем реже они вспоминали, что такое дисциплина и контроль. Этой отравой они уже наелись за годы, проведенные под знаменем церкви Сельи, за десятилетие страха, которым наградила их за смирение инквизиция, устроив настоящую охоту на ведьм. Ни церкви Сельи, ни ордену ее паладинов не досталось столько же ненависти, сколько инквизиции.

С таким стартом пришлось начинать великий труд по восстановлению ее работы на востоке. Крэйвел взялся за это дело не только по зову долга перед орденом, предложив им свою помощь в обмен на снисходительность к его друзьям, но и по зову совести. Он прекрасно видел, к чему все идет. Он отказывался закрывать глаза и уши в обмен на беззаботную жизнь, полную блаженства. Паладин слишком хорошо знал, что расплачиваться за рай придется потомкам, и расплата будет страшной.

Крэйвел бился над тем, чтобы ордену инквизиции дали второй шанс, уже два года. Он успел наладить доброжелательные отношения с лордом Фату-Гриха Ренелем Олледом, снискать уважение местного капеллана, хоть тот и не разделял монотеистических взглядов коллеги, ладил Крэйвел и с архимагами, закрывая глаза на их магические изыскания. Сговорчивый нрав, тем ни менее, не особо помогал паладину в его деле. Как бы ему ни хотелось, но божеские задачи все равно приходилось решать бесовскими методами.

Интриги, козни, предательства, убийства, какой гадости он только не повидал за год совместной работы с инквизицией. Очевидно, что орден заслуживал ненависти, которую к нему испытывали люди. И все же Крэйвел терпел этот мрак. Он всей душой надеялся, что Селиресту удастся вернуть себе контроль над взбунтовавшимся регионом, иначе соседство с ужасами Тундры придется терпеть не только с севера, но и с востока.

Большую часть времени Крэйвел проводил, курсируя между Храмом Сельи, дворцом лорда и магической академией. Порой знакомые маршруты обретали разнообразие, когда паладина просили взяться за привычную для него работу, если в окрестностях разбушуется какой-нибудь одержимый, а такое происходило частенько.

Дорвавшиеся до вседозволенности маги не редко сходили с ума, не справившись с выросшим в их душе паразитом. Люди, с магией не связанные, достигали опасного предела одержимости крайне редко, потому что развитие демона подразумевало определенный магический потенциал носителя, обыватели таковым не обладали.

Еще одним поводом для паладина свернуть в неприветливый переулок порой становилась необходимость поговорить с кем-то слишком скрытным, чтобы официально наведываться к паладину в храм. Недавние контрабандисты и ренегаты отныне считались уважаемыми людьми, так что чаще всего тайные встречи у Крэйвела происходили вовсе не с пройдохами подпольного мира, а с инквизиторами из центрального Селиреста.

Паладину дали в качестве протеже двоих молодых инквизиторов. Принципиальных ребят, натерпевшихся от темных магов. Крэйвел подумал, что работать вместе – хорошая идея, но в последствии он пожалел, что согласился. Они оказались наивными максималистами, с которыми каши не сваришь, самые неподходящие претенденты на роль спасителей востока от медленного растления.

Можно было проявить снисходительность в силу относительно юного возраста, но Крэйвел не мог себе позволить ждать пока желторотики встанут на крыло, ведь время никого не жалело. Конечно, ему помогали и инквизиторы поопытнее, но старшее поколение ордена слишком сильно запачкалось в ходе охоты на ведьм, на востоке палачей в красных мантиях никогда бы не приняли с доверием и уважением.

По Фату-Гриху Крэйвел всегда передвигался в полной амуниции, с некоторых пор он не чувствовал себя в безопасности в этом городе. По Сели-Ашту, Ертарану, тому же Акрефу или любому другому крупному городу центрального и западного Селиреста Крэйвел мог без страха гулять в обыденной одежде. В Фату-Грихе, к тому же, Храм Сельи испытывал некоторые сложности по хозяйственной части, и Крэйвел предпочел бы ходить в доспехах, чем в выданном квартирмейстером старье, которое пришлось бы к лицу разве что его прадеду.

Паладины часто щеголяли в латах, даже если в них не было нужды, они знали, что, кроме прочего, являются божественным символом в глазах окружающих, так они старались подавать остальным пример и вдохновлять подрастающее поколение, присутствие паладина давало людям ощущение безопасности, придавало уверенности в том, что Селья оберегает их.

В Фату-Грихе паладин в полном облачении вызывал скорее тревогу. У наблюдателей сразу возникала мысль, что где-то что-то случилось, наверняка этот паладин идет кого-то убивать. Каким бы очаровательным рыцарем он ни был, какая бы легендарная репутация за ним ни стояла, жителям востока Крэйвел виделся в первую очередь мечом Сельи, пролившим не мало крови.

Жара первых дней лета беспощадно мучила паладина в латах, приходилось частенько использовать заклинание очистки, чтобы запах пота не портил безупречный образ. Крэйвел собирался навестить своих протеже в таверне на окраине города, где эти двое снимали комнату.

По пути Крэйвел внимательно осматривал улицы и прохожих, прислушивался к разговорам. Повсюду в воздухе витал неуловимый душок отчаянного поиска. У людей горели глаза от осознания, что бессмертие стало хотя бы на один шажочек ближе. У Крэйвела все время всплывали в памяти слова Фелисии: «Каждый хочет шанс». Горожане были преисполнены этим голодом, ищущие взгляды, разговоры только об одном – где найти умельца способного подарить вечную молодость или хотя бы просто продлить жизнь.

Непонятно с чего люди вдруг решили, что кто-то из магов, достаточно сведущих для продления жизни, захочет разбрасываться своими знаниями. Даже такие могущественные маги были не застрахованы от рабства. Поймал одного и поставил вечную жизнь на поток. Ни в коем случае нельзя было этого допустить.

Простолюдинам все равно не достанется ни крошки от этого порочного пирога, как бы они ни искали, как бы ни копили деньги на эту услугу, сколько бы поколений родственников ни заложили в рабство. Крэйвелу с трудном понимал сумасшедшую одержимость вечной жизнью.

Не следовало забывать, что жители Селиреста являлись потомками рабов. Начиная с темных времен до воцарения Сельи из поколения в поколение они быстро плодились и быстро умирали, и ни их тела, ни их разум совершенно не годились для бессмертного существования. Среди жителей Тундры гораздо чаще встречались те, кто превозмогал тяготы долголетия куда легче, чем кто-то вроде того же Крэйвела. Ведь они были потомственными темными магами, среди которых неспособные адаптироваться к жизни длинною в столетия не дотянули до сегодняшних дней, так как все их потомки канули в лету, погубленные целыми кланами тысячелетних конкурентов.

Но даже если таинство бессмертия станет доступно лишь горстке избранных, это все равно станет катастрофой. Селирест приложил массу усилий, чтобы привить людям здоровое отношение к смерти, донести до них важность смены поколений, стереть с бессмертия блеск элитарности, разжаловать из привилегии в проклятье. Но все было без толку. Как только на горизонте маячила едва различимая надежда на вечную жизнь, люди сходили с ума.

Возможно, Крэйвелу лишь казалось, и все было не так запущено, профессия неминуемо накладывала отпечаток. Он обращал на разговоры о бессмертии больше внимания, потому что привык к ним прислушиваться и вычислять по ним сомнительных граждан. Но здесь в Фату-Грихе обсуждать эту тему не являлось зазорным, ее обсуждали часто и охотно, а паладин не мог отделаться от ощущения, что его окружают опасные еретики.

А вот что ему точно не мерещилось, так это злодеяния алхимиков. Они купались в золоте, как и маги. Не в последнюю очередь из-за своих снадобий, которые дарили людям приятные ощущения, но вызывали привыкание. Коварные зельевары Тундры познакомили Селирест с таким явлением, как наркомания.

Это был эффективный способ заставить рабов работать на износ. Несчастных шантажировали их зависимостью. В Фату-Грихе открытого рабства не было. Пока. Но Крэйвел не редко становился свидетелем того, как ломались судьбы людей, влезших в долги ради алхимических зелий, которые дарили им счастье. Это была филигранно отработанная схема, согласно которой человека сначала обирали до нитки, подманивая слабыми наркотиками, а когда те переставали дарить человеку прежнее наслаждение, подсаживали на более сильные. В страхе перед ломкой человек соглашался продать все, что у него имелось, ради новой порции, и на этом наживались работорговцы. Кто-то предлагал продать друзей и родственников, кто-то предлагал отработать новую дозу собственным трудом и увозил несмышленых в Тундру.

Селирест столкнулся с этой западней впервые и только недавно начал осознавать всю трагичность ситуации. Пока общественность придерживалась мнения, что любители алхимических услад сами виноваты в своем горе, это значительно ограничивало возможности по пресечению беспредела алхимиков. Формально они продавали отраву наравне с лекарствами, косметикой и приправами, они не бегали за клиентами с требованиями приобрести их товары: покупатели сами охотно травились их варевом.

По мере отдаления от центра города Крэйвел все чаще встречал на улицах дрожащих, худых, бледных, растерянных людей, кутающихся в тряпки. Так выглядели искатели дешевого счастья ближе к концу своего жизненного пути. Паладин знал, что скоро несчастных возьмет в оборот работорговческая гильдия. Но как им помочь, он не знал.

Добравшись до заведения, где планировалась встреча с инквизиторами, Крэйвел наспех осмотрелся и, убедившись, что здесь относительно безопасно, вошел внутрь. На первом этаже таверны располагалась дешевая пивнушка, где работяги и небогатые путешественники коротали время. Крэйвел сильно выделялся на фоне местной публики. На него косо смотрели, шептались и посмеивались.

Крэйвел пробыл на виду недолго, он уверенно прошагал через весь зал и поднялся по лестнице на второй этаж. Кладка из песчаника сменилась дешевым деревом, которое уже давно начало подгнивать, старая таверна строилась в те времена, когда на востоке было гораздо суше и материалы не предполагали, что когда-нибудь в Фату-Грихе станет сыро.

Крэйвел постучался в нужную дверь, представился, его впустили. В нос ударил запах плесени, окна в комнатушке не имелось и воздух совсем застоялся и скис. Видит Селья, Крэйвел никогда бы не заночевал в настолько скверном месте, уж лучше на улице!

Молодые инквизиторы, парень и девушка, были одеты не по форме, иначе сразу же нарвались на мордобой. Втроем они расселись у маленького обшарпанного стола и принялись обсуждать насущные дела.

На повестке дня – попытка не дать культистам Ондру вернуться в центральный Селирест. Ондру, зарекомендовавший себя как бог плодородия, земледелия и алхимии, подаривший пустыне влагу, научивший алхимиков многим чудесам, включая лекарства как для людей, так и для растений, он являлся самым популярным идолом. Его секта невероятно разрослась. Только отказ от единоверия не давал местным объявить культ Ондру официальной религией.

Он представлял собой серьезного конкурента Селье. Когда-то изгнанный на восток совместными усилиями инквизиции и паладинов, божок набрался сил и поклонников, чтобы пустить в оставленных владениях новые корни. Сейчас жители центрального и западного Селиреста, если хотели воспользоваться услугами культистов Ондру или просто поучаствовать в религиозной службе, были вынуждены ехать на восток. Иногда привязанность к культу приводила к окончательному переезду, переезжали порой целыми семьями.

Если допустить возвращение Ондру на прежние позиции, то распространение его власти ускорится многократно. Капеллан местного храма, как ни странно, не видел в этом проблемы и не собирался помогать Крэйвелу в его начинаниях. Капеллан искренне считал Ондру замечательным богом и питал уверенность, что Ондру и Селья подружатся.

Крэйвел был несколько лучше осведомлен о том, каким паскудным божком являлся местный покровитель плодородия. Он имел опыт стычек с этим культом в крупных городах, таких как Сели-Ашт. Не давал культу закрепиться где-либо кроме столицы. А еще Крэйвел достаточно долго общался с Коури, своим беглым родичем, нашедшим приют в культе на целых два года.

Коури повидал достаточно, чтобы убедиться – Ондру вовсе не добр и не щедр. Одной рукой он давал, а другой забирал. Его представления о справедливости и милосердии являлись чудовищными и совершенно несовместимыми с парадигмой церкви Сельи. Ондру был далек от цивилизации и гуманизма, ему был ближе круговорот природы и власть сильного над слабым.

Это вполне закономерно, учитывая происхождение бога. В культе существовала легенда, что Ондру зародился в душе древнего мага-алхимика из Тундры. Если верить культистам, то Ондру был старше Сельи, просто долгое время пребывал в безвестности. Некий темный маг пережил приход Сельи, ее воцарение на божественном престоле, однако проникся ее идеями о важности смерти и смене поколений. Темный маг отказался от своего бессмертия, состарился и умер, что в культе Ондру почиталось за некий подвиг и великую мудрость. Ондру же остался в материальном мире. Здесь ему было безопаснее, чем в эфире, где, куда ни пойди, подстерегали полчища святых духов, агрессивно настроенных к любым демонам, приходящим как извне, так и изнутри.

На деле же Ондру не далеко отошел от своего прародителя по уровню осознанности. Его парадигма порождала все те же устои, которые наполняли континент до пришествия Сельи и которые остались в резервации на севере, демонстрируя истинное проявление законов природы – произвол сильных, порабощение слабых.

Почитание естественного хода вещей никак не мешало культистам Ондру искать вечной молодости с тем же рвением, что и всем прочим. Ондру никак не карал это лицемерие. В каком-то смысле он был так же пассивен, как и Селья, предоставляя поклонникам делать свой собственный выбор, что также прибавило ему почета. Если человек разбогател, пусть даже и нечестными способами, значит он заслуживал этого богатства, если смог достичь бессмертия, значит он заслуживал этого, если человек имел рабов, значит мог себе позволить. Такой была справедливость Ондру.

Крэйвел обсуждал с инквизиторами свежие сведения касательно планов культистов. Требовалось любыми способами не дать секте закрепиться в центральном Селиресте. Инквизиция выискивала неблагонадежных торговцев и дворян, которые благоволили культу Ондру, жестко с ними работали, вплоть до тюремного заключения или даже казни. Паладины же мешали физическому продвижению сектантов обратно в брошенные гнезда, выслеживая и истребляя их караваны.

Пока все было спокойно, культисты поняли, что вести себя так же нагло, как на востоке, им не позволят; они затаились, и у Крэйвела не появлялось поводов для боевых вылазок. Паладин предоставил инквизиции кое-какие данные о том, кто из аристократов все еще поддерживает культ монетой, не смотря на риски, принял к сведению кое-какие политические перестановки в Сели-Аште, на этом сегодняшний разговор закончился.

Крэйвел собрал очередную порцию заинтересованных взглядов, когда покидал таверну, на прощание он оставил хозяину чаевые. Хоть с деньгами у ордена было туго, Крэйвел не скупился, не желая прослыть скрягой и запятнать орден клеймом нищеты. Да, дела шли неладно, но посторонним не следовало об этом знать.

Паладин планировал сегодня заглянуть во дворец лорда. Лорд Фату-Гриха являлся очень занятым человеком. Ренегат из Афелеша, обстоятельства предательства которого все еще оставались для Крэйвела загадкой, осмелился взять контроль над городом в свои руки. О многих вещах они с Крэйвелом не сходились во мнении, но паладин упорно корпел над выстраиванием доверительных отношений, чтобы в будущем Селирест мог полагаться на лорда города, как на союзника.

Лорд Ренель высоко оценил тактичность Крэйвела, он испытывал искреннюю благодарность к паладину за понимание, которое тот проявил в те годы, когда еретиков все еще сжигали на кострах целыми семьями. Крэйвел заслужил расположение лорда и тот был рад встречать его не в тронном зале, а в личных покоях.

Достаточно свободного времени у Ренеля появилось лишь поздно вечером. Утро и день он проводил, принимая просителей и обсуждая сложности, с которыми сталкивались местные купцы, маги, алхимики и культисты.

Культ Сельи являлся лишь одним из множества, у него не имелось никаких привилегий на фоне прочих. Остальные секты потребовали, чтобы восточные храмы оборвали эфирную связь, которую обеспечивала им их богиня. Культисты видели в этом угрозу, ведь если церковь Сельи продолжит поддерживать контакт с отщепенцами на востоке, продолжит поддерживать их ресурсами и информацией, то это создаст не очень честную конкуренцию. Особенно раздражали эти требования со стороны поклонников Ондру, у которых понятие честности отсутствовало в принципе. Если бы они говорили честно, без лицемерия, то сказали бы, что просто ненавидят культ Сельи и не упустят повода загнобить его окончательно.

К счастью, лорд Ренель не имел склонности к фаворитизму и не позволял одним культам уничтожать другие, предоставляя шанс каждому. У него в этом был и политический интерес, ведь новые боги являлись единственной опорой для востока, который оказался один на один с чернокнижниками и работорговцами Тундры. Лорд надеялся в будущем, когда культы и их божки окрепнут, использовать их для обороны. И он не хотел, чтобы в их сварах победил сильнейший, ведь тогда и защитник у Фату-Гриха будет только один.

Сегодня же лорд пригласил Крэйвела на беседу, чтобы сообщить ему радостную новость. Ему удалось уговорить глав прочих культов в отсутствии необходимости запрета на связь с другими храмами. Храм Сельи никак не препятствовал прихожанам любого вероисповедания пользоваться этой связью, так что польза от нее была доступна каждому.

Для Крэйвела это оказалось весьма отрадной новостью, он облегченно вздохнул, представив, как легко теперь ему станет обмениваться информацией с центром. А еще это давало ему возможность поддерживать связь с друзьями, которые не последовали за ним на восток.

Крэйвел и Ренель обсуждали это в гостиной лорда. Здесь было, согласно повадкам афелешца, безупречно чисто, все расставлено с предельным изяществом вплоть до каждой складочки на занавеске или салфетке. Сам лорд был преисполнен элегантного величия. Единственное допущение, которое он себе позволил – это снять перчатки.

В первую их встречу Крэйвел застал лорда Фату-Гриха покалеченным, кто-то отрубил ему руки в ходе междоусобиц, в которых погряз восток в разгар десятилетия страха. Лорд настолько ответственно подходил к своим обязанностям, что не посмел выкроить себе несколько месяцев на лечение. В кипящем котле политических интриг несколько месяцев было слишком большим сроком, а вести дела не через тронный зал, а с больничной койки выходец из Афелеша считал чем-то совершенно неприемлемым.

У лорда Ренеля имелось много обожателей, афелешец умел расположить людей к себе, и эти люди уговорили его вылечиться. Несмотря на то, что новые руки ему выращивали превосходные некроманты, Ренель все равно оказался прикованным к постели на три месяца. Сложность восстановления конечности с нуля требовала предельной аккуратности, любой неосторожный жест мог пустить насмарку недели кропотливой работы.

Крэйвел являлся одним из немногих, кто навещал его в эти скучные дни. Паладин старался говорить с лордом об отвлеченных вещах, стремясь наладить здоровую дружбу. Кажется, ему это даже удалось, хотя по вечно сдержанному поведению афелешца было трудно понять, он искренне доброжелателен или просто вежлив, этот человек всегда прятался за лоском безупречного этикета.

Снятые перчатки стали для Крэйвела индикатором доверия. Относительно недавно вырастив руки заново, Ренель еще плохо ими владел. Мышцы и связки потеряли прежнюю выучку, все боевые тренировки пошли прахом, он получили руки ребенка. Припухлость, характерная для новорожденных детей уже прошла, на местах сгибов стал проявляться естественный рельеф, но все равно новехонькие конечности выглядели странно, словно кто-то отнял руки у гигантского младенца и пришил взрослому человеку.

Ренель знал, что это бросается в глаза так что на людях всегда носил перчатки. Но это приносило дискомфорт. Лорд был счастлив после утомительного светского дня дать молодой коже подышать. Он поймал заинтересованный взгляд Крэйвела на своих руках лишь однажды, больше паладин не позволил себе ничего лишнего.

Крэйвел являлся не единственным, к кому градус доверия лорда был настолько велик. За Ренелем всюду неотступно следовали двое слуг. Юноша и девушка, около двадцати лет, они были похожи лицом, как брат с сестрой, хоть и не близняшки.

Они служили лорду с горячим фанатизмом и согласились бы умереть ради него, к счастью, тот не злоупотреблял их преданностью. Напротив, он был им от всего сердца благодарен за неоценимую помощь, ведь именно они спасли и выходили его в самый трудный час, когда он остался изувечен и брошен на поле боя злорадствующим противником. Именно эти двое помогли ему со всеми нелицеприятными ограничениями, которые стали для проклятого Сельей ренегата серьезной головной болью. Ни очистка, ни починка ему оказались недоступны, а показываться в столь ужасном виде посторонним магам гордый афелешец не желал.

Двое верных прислужников помогали ему во всем: в бытовых вещах, в поддержании презентабельного образа и авторитета. Весь их вид, каждый жест и каждый взгляд, были впечатляющей демонстрацией власти, которой обладал лорд Фату-Гриха. Ему достаточно было чуть заметно прикрыть веки, едва уловимо повернуть голову, поджать губы или улыбнуться, и его подданные точно знали, что им делать, подать ли чайную пару или салфетку, принести ли бокалы или бумагу и писчее перо.

Эта невероятная синергия завораживала. Но Крэйвел уже привык к зрелищу, так что не обращал внимания. Паладин и лорд с комфортом расселись за столом, а слуги сидели по правую и левую руку от своего господина, внимательно присматриваясь к его тайным знакам, кажется им это даже доставляло удовольствие, словно причудливая игра, иначе зачем бы так напрягаться, когда вокруг все свои.

Обрадованный новостями о восстановлении связи, Крэйвел рассыпался в благодарностях. После этого речь зашла об опасных политических конкурентах, которыми полнился восток. Ренель не обсуждал подробности своей стычки с тем садистом, который покалечил его и даже не соизволил добить, но Крэйвел видел, что у лорда зубы сводит от ненависти, когда он вскользь упоминал то сражение.

Тот рыцарь служил своему господину, что оккупировал город Гриюж на восточном мысу континента. Все знали, что новый лорд крупнейшего портового города востока был на короткой ноге с работорговцами и чернокнижниками Тундры. Единственная верная Селье фамилия, которая поддерживала порядок в Гриюже, оказалась оттуда выбита и вынуждена бежать южнее в Холотль.

С тех пор крайний восток королевства был для церкви Сельи потерян окончательно. Для Крэйвела стало долгом вернуть эти земли под знамена Селиреста, у Ренеля же имелся свой личный интерес в том, чтобы взять реванш после бесславно проигранной битвы.

Но новый лорд Гриюжа вместе со своей свитой не являлся тем, кто целыми днями заседал в тронном зале и занимался бюрократией. Он со своей шайкой таскался по всему востоку и вел захватническую деятельность, занимался рэкетом, а также угоном рабов. Поймать бандитов – задачка не из легких, их трудно даже просто выследить. В городах они появлялись довольно редко.

Два города-форта на восточной границе с Тундрой – Ятрич и Ялкия формально все еще находились во власти Сельи, но из-за поредевшего гарнизона оказались вынуждены игнорировать большую часть угроз. Даже единственный конвой сколопендры работорговцев мог вырезать все население форта подчистую.

Холотль на побережье океана и Лач – город между речками Мальком и Рыбкой придерживались той же политики, что и Фату-Грих, они не полагались более на церковь Сельи и пытались держаться на плаву своими силами, надеясь избежать участи быть сломленными, подобно Гриюжу. Лордами этих городов так же стали ренегаты из Афелеша, сослуживцы Ренеля. Крэйвел никогда не пересекался с ними лично, так что узнать у них интересующие его вопросы о предательстве, паладину возможности так и не выдалось.

Обсудив кое-какие изменения в расстановке сил на востоке, сделав пару предположений о том, где в ближайшие дни могут объявиться лорд Гриюжа со своей свитой, Ренель и Крэйвел распрощались.

Утром Крэйвел поспешил воспользоваться возобновленной эфирной связью. Он оповестил друзей и родственников, что теперь они могут поделиться с ним весточкой, сообщил в столицу, что отныне связь с восточными храмами восстановлена.

Большая часть новостей, которые Крэйвел получил в последние дни, была радостной. Семейство Давильнисов благополучно поживало в Акрефе, они уже начали закладывать основы своей новой академии, где планировали преподавать магию холода. Лирэю, главе семейства, старинному сослуживцу и другу Крэйвела, даже удалось связаться с дружественным некромантом Вторником и передать Крэйвелу пламенный привет от Фелисии, что взялась за преподавание в башне некроманта.

Крэйвел смог обменяться письмами и с Джессвелом. Возрастной паладин активно работал над восстановлением совей попранной репутации и боролся за искоренение распрей между безродными паладинами-добровольцами и их коллегами из клятвенных родов. Не забыл он и о поиске жениха для сестры из Акрефа, пока что никто подходящий не подвернулся, так что Джессвел попросил товарища тоже присмотреться к молодым ребятам с востока.

Из плохого были опостылившие кислотные дожди. Они регулярно травили природу Селиреста, портили реки, приносили массу поломок в города и деревни, травмировали людей и животных. Маги и жрецы кое-как помогали в решении этой проблемы, но все же их усилий было недостаточно, чтобы относиться к опасным осадкам так же беззаботно, как на востоке. Маги повально бежали из центрального и западного Селиреста, оставляя соотечественников на растерзание стихии.

Еще одной тревожной новостью оказалась весточка из Нершера, монастыря, куда пару лет назад Крэйвел торжественно сопроводил Коури. Парень заверил, что уверен в том, что решился исполнить родовую клятву и стать паладином, но спустя год своего обучения сбежал.

Настоятель Нершера описал это бегство достаточно подробно, чтобы Крэйвел узнал почерк своего былого сослуживца, некогда предавшего Селью и так и не вернувшегося под ее крыло. Ложный приказ оставить смотровые позиции, точнейшим образом выгаданный момент, никаких пострадавших, никаких свидетелей. Никаких сомнений, что в этом замешан Солигост.

Крэйвел переживал по поводу этого происшествия, все-таки к Коури он порядком привязался, хоть их общение было и не очень долгим, но зато каким теплым. Кроме того, Коури все же являлся же его родной кровью, и его благополучие имело прямое влияние на благополучие семейства Кримариф в целом.

Какие бы важные события ни происходили на востоке, Крэйвел не мог игнорировать пропажу юного родича. Паладина терзали сомнения касательно того, добровольно ли Коури отправился вслед за Солигостом или тот уволок его куда-то силой. Солигост потерял благословение Сельи, но в ходе суда над клятвопреступником проклятье богини с него также сняли. Теперь он являлся и не паладином и не ренегатом, но все же последний термин прочно закрепился за его именем и в этом был смысл. До сих пор ни Крэйвел, ни кто-либо еще не мог с уверенностью сказать, оставался ли Солигсот сторонником Селиреста или его теневым врагом, прятавшим истинные намерения под пологом неоднозначности и серой морали.

Крэйвел жалел, что узнал о происшествии так поздно. Уже год прошел с того дня, как Коури пропал. Формально парень все еще числился послушником в монастыре, Кримарифы уговорили настоятеля не вычеркивать его. Был еще шанс снова отловить беглеца и вернуть на службу без вреда для репутации.

Крэйвел уже понимал, что поиски Коури стоит начать с поисков Солигоста, но публично связывать имя своего юного родича с ренегатом Крэйвел не хотел. Так что сделал вид, что не имеет ни малейшего понятия, куда мог подеваться подросток, он обещал настоятелю Нершера в течение месяца-двух заглянуть к нему на огонек и обсудить пропажу ученика.

Завершив кое-какие дела и предупредив о своем отъезде по личному делу всех, кого следовало, Крэйвел отправился в Ертаран. Нершер находился на соседнем берегу от этого города. Паладину было несказанно приятно вновь оказаться в порядочном городе, где по улицам не слонялись наркоманы и проститутки, а к прохожим на улицах не приставали сектанты.

Ертаран являлся почти таким же большим и развитым городом, как Сели-Ашт, их даже называл близнецами. Здесь все было пронизано благочестием и достоинством. Гораздо более сдержанные и скромные жители не походили ни на высокомерных нобелей столицы, ни на пестрых хвастунов востока. Крэйвел искренне наслаждался утонченностью местной публики и человечными жизненными приоритетами.

В Храме Справделивости возвращению Крэйвела все очень обрадовались. Паладину было неловко, когда коллеги выражали свое сочувствие относительно предательства его верной подруги Фелисии, но он стоически справлялся, отыгрывая несчастного героя, даже не краснея.

Наводя справки о новостях, которые не застал пока пребывал в дороге, Крэйвел потрясенно обнаружил в некрологе упоминание Орниха. Древний наставник, которого Селья лишила возможности умереть от старости, был мертв. Крэйвела это ошеломило. Орних стал ронхельцам как родной отец, кое-кого из них старик даже пережил.

Обстоятельства смерти шокировали Крэйвела не меньше. Орних, видать совсем замаявшись от своей бесконечной старости, но не имея желания мотаться по всему Селиресту в поисках достойного противника, чтобы, как полагается паладину, пасть в бою, попросил о милосердной казни.

В Селиресте не имелось постоянной должности палача. Если кого-то приговаривали к казни, его роль выполнял любой согласившийся доброволец, как правило, это был кто-то из ордена инквизиции, бывало и какой-нибудь паладин, случалось, что право отнять жизнь подсудимого отдавали пострадавшему, эта работа никак не оплачивалась. С милосердной казнью сложнее, найти добровольца для убийства безвинного человека превращалось в проблему. Кто бы согласился казнить всеми уважаемого древнего паладина? В некрологе числилось имя исполнителя – Солигост.

Распираемый от уймы вопросов, Крэйвел обратился к капеллану за разъяснениями. Паладин подошел к тому с книгой и молча указал пальцем на строчку с упоминанием Орниха и Солигоста. На лице Крэйвела отразилась непередаваемая гамма эмоций, капеллан, лишь взглянув на него, понял все без единого слова.

Так нежданно-негаданно нашелся древний ренегат. Капеллан рассказал Крэйвелу, что Солигост около года назад оккупировал монастырь Афелеш. Это стало шоком для всех, но из-за неоднозначного статуса Солигоста никто так и не смог решить, что с ним делать. Формально он все еще числился в ордене инквизиции, как узник. Согласно результатам суда, который вершился над клятвопреступником более двадцати лет назад, Солигост обязался отплатить Селиресту за все учиненные беды не кровью, а делом. Но он не спешил выяснять, какого рода помощь королевству требуется, он не подчинялся никаким инстанциям, не принимал приказы, открыто нарушал некоторые законы. Что не маловажно сама Селья выразила пожелание, чтобы Солигоста оставили в покое. Богиня демонстрировала уверенность, что ренегат на их стороне, и пусть его методы могут показаться шокирующими, она была убеждена, что результатами королевство останется довольно.

Крэйвел прекрасно понимал, что божественный престол сейчас занимает вовсе не богиня, а ее наместница – Хьола. Подруга детства Джессвела и приятельница Крэйвела. Она в свое время использовала Солигоста в качестве козыря, чтобы выяснить отношения с самой Сельей в ее божественном дворце. Но Крэйвел едва ли мог заключить, что это являлось поводом так безоговорочно доверять Солигосту. Рассказать об этих тонкостях Крэйвел не мог из-за клятвы молчания, которую все участники штурма божественного дворца дали богине.

Паладин понял, что не сможет усидеть на месте, выяснив, что древний ренегат вот так нагло и вальяжно расположился в брошенном монастыре прямо у самой столицы, да еще прихватив с собой кое-кого из родственников Крэйвела. В тот же день сорвавшись с места, Крэйвел рванул на юг, он успел лишь оставить Джессвелу письмо с извинениями, ведь они собирались с ним встретиться в Ертаране, когда тот вернется из очередного похода.

Глава 2

Глава 2

До Сели-Ашта Крэйвел добрался уже к осени. Он привычно для себя летел верхом на грифоне сутками напролет, отказывая себе в сне и по два дня, и по три.

В ходе путешествия он не раз попадал под кислотный дождь, пусть и не слишком едкий, но все равно неприятный. Другие путники, по его наблюдениям, уже приноровились к таким осадкам, их повозки были крыты специальными полотнами, промасленными особыми растворами, стойкими к кислоте, а тем, кто использовал вьючных животных или ездовых коней, приходилось разбивать лагерь и прятать живность под складными шатрами.

Крэйвел терпел и лечился. Уставший и намучившийся, он предпочел сделать перерыв, прежде чем ломиться в Афелеш к Солигосту за разъяснениями. Кто знает, может им придется сцепиться, но, даже если и нет, Крэйвел не хотел выглядеть так, будто стремглав несся ради этой встречи без отдыха и сна сквозь непогоду, Крэйвел не хотел таким образом придавать значимости ренегату и его выходке.

Уже на подлете к столице Крэйвел заприметил Афелеш. На противоположном от города берегу Морци высилась мрачная махина без признаков жизни. Большего паладин разглядеть не успел, воздушный патруль потребовал пересесть на коня. Безопасность столицы – дело высочайшего приоритета, летать над ней нельзя, пеших путешественников проще опознавать и досматривать.

Светопреставление, которое Крэйвел устроил тут, защищая Коури от инквизиции пару лет назад, до сих пор помнили. Стражники на воротах отпустили несколько шуточек по этому поводу, но в целом приняли его вполне доброжелательно. Паладин привычно расположился в Храме Справедливости. Домой заглядывать не стал - все, что хотел, он обсудил с родичами в переписке, никаких новостей для них у него не имелось, напрашиваться в гости не было повода.

В местном храме уже догадались, зачем Крэйвел прибыл в столицу, лишь удивились, что он не примчался еще раньше. Появление древнего ренегата – потрясение для всех жителей города, а он еще и объявился при неординарных обстоятельствах. Орних похлопотал над тем, чтобы его сомнительного палача пропустили в город. Торжественная казнь всеми уважаемого и любимого паладина запомнилась не только невосполнимой утратой и глубокой скорбью, но и намертво врезавшимся в память образом мрачного рыцаря с одержимым мечом и страшной репутацией за плечами. Тот факт, что именно этому человеку Орних отдал полномочия палача, стал шоком.

Солигоста стерпели из уважения к его достопочтенному учителю. Ренегат же, сделав свое дело, безропотно покинул Сели-Ашт, а объявился снова уже в Афелеше и наотрез отказывался его покидать. Чем клятвопреступник там занимался, никто не знал. В монастырь теперь было не попасть. Ручной демон Солигсота никого не впускал, зловеще бренча сотнями цепей, а если кто-то и просачивался внутрь, то незваного гостя вышвыривали прочь.

Поискав сведения о бывшем сослуживце в менее привилегированных кругах, Крэйвел смог узнать, что Солигост отлично ладит с местными контрабандистами и культистами. Да, таковые в столице остались, несмотря на десятилетие охоты на ведьм. Ренегат поддерживал с подпольем торговые отношения, обменивая уникальную информацию на базовые припасы или на диковинные магические вещички. О том, что у Солигоста с недавних пор появился ученик, Крэйвелу так же поведали контрабандисты, они и относились к Крэйвелу с большим доверием именно потому, что протеже Солигоста носит фамилию Кримариф.

Из этих разговоров Крэйвел выяснил, что Коури, как минимум, в безопасности, Солигост не держал парня силой. Но обсудить этот инцидент и с ренегатом, и с беглым послушником все же стоило. Крэйвел потратил день на отдых и еще день на сбор информации и только после решился нанести сослуживцу визит.

Крэйвел не видел Афелеш уже более сотни лет. Он избегал этого места, как в целом избегал и Сели-Ашта. Он запомнил монастырь совсем другим. Сейчас же он превратился в угрюмую страшную крепость, ощерившуюся решетками и пиками, лишенную красок, изуродованную кислотными дождями. Крепость была окружена хорошо просматриваемой площадью и жутковатыми блейзерами. С виду скорее тюрьма, а не монастырь. Солигост добавил фирменного колорита, увив некоторые участки цепями, которые порой шевелились, словно живые и оглашали округу жутким звоном.

Может быть, красочным летом крепость выглядела приветливее, но Крэйвел застал ее осенью, которая добавляла зрелищу драматичный штрих. Отойдя от первого впечатления, Крэйвел подумал, что эти двое нашли друг друга. Афелеш и Солигост. Осталось только выяснить, что Солигост собрался делать в монастыре и надолго ли намерен задержаться. Жители Сели-Ашта не радовались такому соседству.

На подлете к монастырю Крэйвел заметил у его ворот фигуру в доспехах. Паладин подумал, что это Коури, но подлетев поближе, понял, что перед ним девушка. Совсем юная, на вид сверстница Коури. Ее поза выражала глубокую задумчивость.

Незнакомка заметила приближающегося всадника на грифоне и с интересом пронаблюдала за его приземлением. Крэйвел сделал приветственный кивок и получил такой же в ответ.

– Сэр Крэйвел? Мои глаза не обманывают меня? – произнесла девушка.

– Так точно, – подтвердил паладин.

– Лациста Вайрич, – представилась она в ответ.

Ненадолго повисла пауза, кажется, девушка ожидала реакции от паладина, но ее не последовало, Крэйвел не знал Лацисту.

– Я узнала, что Коури теперь учится у Солигоста. Призна́юсь честно, я сгораю от зависти, – вновь заговорила Лациста, поясняя свое присутствие в столь избегаемом месте.

– Не вижу здесь повода для зависти, – заметил паладин. – Я здесь как раз чтобы убедиться в безопасности Коури, есть причины для сомнений, знаешь ли. Я правильно понимаю, вы с Коури знакомы?

– Да, мы знакомы с ним с детства. Это вы вернули его домой, я знаю. Жаль, что наши пути разминулись, я бы с радостью послушала его историю.

Крэйвел начал понимать, кто перед ним. Коури иногда упоминал некую подругу, но никогда не называл ее имени. Знакомство с отцом этой девушки, заядлым искателем правды, а точнее - с его библиотекой, стало для Коури отправной точкой его бегства из дома. Парень так испугался упоминания Ронхельской Трагедии в незацензуренной версии жития Крэйвела, что предпочел судьбу беспризорника участи монастырского послушника.

– Наше с Коури возвращение в Сели-Ашт было довольно громким, так что могу понять вашу осведомленность. Но откуда вам известно, что Коури в Афелеше и учится у Солигоста? – спросил Крэйвел.

Паладин сомневался, что у юной аристократки имелись какие-то значительные связи в кругах контрабандистов. С Крэйвелом говорили об этом открыто только благодаря Солигосту, заранее предупредвшему информаторов о том, что легендарный паладин будет искать беглого родича.

– Мой отец вместе с кое-какими единомышленниками пытается добиться признания Солигоста официальным настоятелем Афелеша, – ответила Лациста.

Девушка с улыбкой заметили на лице собеседника глубокое изумление.

– Я слышал другое. Якобы горожане Сели-Ашта пытаются найти способ вытурить Сола из монастыря, – сказал он.

– Да, есть и такие. Они боятся, но это необоснованный страх.

– Да неужели? – возразил Крэйвел. – Я напомню, что мы говорим о древнем одержимом клятвопреступнике.

– В моей семье иное мнение касательно его судьбы. И мы не одни такие.

– Интересно, – подытожил паладин.

Эти слова вызывали у Крэйвела легкую тревогу, но, с другой стороны, было отрадно видеть, как постепенно его сослуживец реабилитируется в глазах общественности. Пусть с Сельей ренегат так и не помирился, как порой об этом мечтал Крэйвел, очевидно, Селирест он все еще считал своей родиной и хотел вернуться домой.

– Вы поможете мне войти? – спросила девушка, выдернув паладина из задумчивости.

– А ты не можешь? – спросил Крэйвел.

Массивные ворота монастыря оказались наглухо закрытыми. Попытка позвонить в колокол, висящий рядом, ни к чему не привела.

– Я пробовала использовать кошку, чтобы перелезть через стену, но демон сбрасывает ее, – поделилась Лациста.

Крэйвел счел нужным еще разок переспросить, уверена ли девушка, что хочет сунуться в монастырь, оккупированный одержимым ренегатом, получив весьма горячее подтверждение, паладин подсадил Лацисту на своего грифона, и они перелетели через стену.

Монастырь пребывал в запустении. Внутренний двор зарос и захламился, конюшни пустовали, колодец покрылся лозой, все стекла были выбиты из окон, некоторые окна занавешены цепями, словно шторками. Место казалось необитаемым.

Входные двери всюду были заперты, так что решили лезть через окно. Крэйвел попытался осторожно отодвинул занавес из цепей, они сначала поддались, но потом резко сомкнулись, прищемив паладину палец. Он вскрикнул и замахал рукой, спешно используя лечение. Шторка отозвалась переливистым звоном, подражая человеческому смеху. Звучало жутковато, но Крэйвел усмехнулся в ответ, радуясь, что Несвобода обзавелся чувством юмора, это было редкое качество для демона.

– Я тоже рад тебя видеть, – произнес Крэйвел. – Так ты пропустишь нас?

Цепные занавески разошлись в пригласительном жесте. Крэйвел осторожно пролез внутрь и проследил, чтобы Лациста благополучно сделала то же самое. Внутри все выглядело так же заброшено и грязно. Видимо, чистота и Солигост были несовместимыми понятиями.

Поблуждав по пустому монастырю, Крэйвел обратил внимание, что некоторые помещения огорожены цепями, в некоторых местах, где высота потолка позволяла, демон из цепей формировал пол, образуя новые этажи. Похоже на то, как Вингрис в катакомбах перекраивал подвижную архитектуру подземелья, чтобы проучить незваных гостей или направить гостей желанных по нужному маршруту.

Несвобода водил гостей за нос, путая в помещениях, не давая пройти на нужный этаж, блокируя лестницы или выстраивая новые в те области монастыря, куда Крэйвелу и Лацисте вообще не требовалось. Они вдвоем то выходили на террасу, а потом возвращались в обход, потому что обратный путь был отрезан цепями, то оказывались запертыми в башне и выбирались оттуда на грифоне, то проваливались сквозь ненадежный цепной пол, вынужденные ступать по нему за неимением других маршрутов.

Крэйвел со временем начал понимать, что этот надоедливый аттракцион вовсе не для них, он для Коури. Крэйвел припоминал тренировки, на которых паладинов специально заводили в выстроенные магами лабиринты, чтобы научить ориентироваться и не теряться в подземельях подобных Катакомбам Вингриса. По зову долга паладины сталкивались с такими сложностями частенько, и Коури был где-то неподалеку, парень продирался через свои собственные испытания, а Крэйвел с Лацистой ненароком оказались в закулисье этого спектакля.

Вкратце объяснив это Лацисте, чтобы девушка не нервничала сверх меры, Крэйвел стал пытаться выйти на след блудного ученика, а до этого паладин пытался найти сначала Солигоста. К Коури демон выводил вторженцев куда охотнее. Вот только в процессе он разделил Крэйвела и Лацисту цепной стеной. Поговорив друг с другом через занавес из звеньев, они договорились, что пойдут каждый своей дорогой. Девушка во что бы то ни стало хотела найти Солигоста и набиться к нему в ученицы, а паладин отправился по следу Коури. Было немного тревожно отпускать девушку одну блуждать по демоническому лабиринту, но она уже освоилась и выражала полную уверенность в своих силах.

Несвобода привел паладина на самый нижний этаж, поблуждав по нему недолго, Крэйвел обнаружил у прохода в цоколь доспехи и меч. В цоколе плескалась вода, его затопило. Брошенные доспехи на вид вполне могли принадлежать Коури, так что Крэйвел решил, что парень нырнул в воду. Затопление было явно давнишним, вода уже застоялась и покрылась тиной, а каменные стенки поросли слизью и грибком.

Крэйвел не спешил нырять следом, он предполагал, что рано или поздно парень вынырнет обратно, тогда-то они и встретятся для разговора. За время ожидания Крэйвел успел перекусить и полюбоваться тем, как сквозь звенья цепей пробиваются закатные лучи. Он также более пристально изучил комплект амуниции на полу, это были не те стандартные доспехи, которые выдавали послушникам, а недорогой комплект, купленный у не самого искушенного мастера. Вполне разумно, ведь парень еще не раз переменится в габаритах. Меч, что лежал рядом, представлял собой куда более качественную работу - двуручник из превосходной стали. Крэйвел оценил по достоинству его балансировку, взмахнув клинком несколько раз.

Уже стемнело и Крэйвел зажег светлячок. Через какое-то время в потемках затопленного этажа заблестел похожий. Коури наконец-то появился на глаза. Он вынырнул, жадно глотая воздух, и сразу повалился на спину, не соизволив обратить на гостя внимания. Может, он уже знал о визите Крэйвела, а может, настолько устал, что ему не было до него дела. Так или иначе, паладину пришлось подождать, пака парень отдохнет и восстановит дыхание.

Крэйвел запомнил его доходягой, но буквально за пару лет Коури вымахал и превратился в крепкого молодого мужчину. Мокрая одежда обрисовывала внушительный мышечный рельеф. От осенней прохлады Коури сразу покрылся мурашками и поежился. Он поспешил завернуться в подлатник и отправился на поиски дров для растопки.

Вернувшись с обломками бочек и мятым молитвенником, Коури принялся разводить костер прямо в здании, попутно он поглядывал на Крэйвела. Паладин уже поздоровался, но был проигнорирован. Прервав процесс розжига, Коури подошел поближе и потрогал Крэйвела за плечо.

– Ты настоящий что ли? – удивился парень, а убедившись в реальности происходящего, просиял. – Крэй, это правда ты! – воскликнул он.

Он от души обнял Крэйвела и признался, что сначала принял того за иллюзию. Паладин с интересом отметил, что Солигост может себе позволить тренировать ученика с использованием таких методов. Он заметил также, что светлячок, следовавший за Коури был призван при помощи зачарованного кольца. Зачарованные вещи, в том числе свитки, довольно дорогие, особенно сейчас, когда Селирест испытывал дефицит магов. Значит, с финансами у ренегата все отлично.

Пока перекидывались первыми радостными впечатлениями от встречи, Коури разжег костер. Готовить было неудобно, так что они ограничились перекусом из пастилы. Первостепенной задачей для Коури сейчас было согреться и просохнуть, с его слов простуда не виделась Солигосту достаточным оправданием для послаблений.

Коури отжал отросшие волосы от воды и подсел поближе к костру. Он ответил на некоторые вопросы Крэйвела касательно побега. Ничего нового паладин не узнал, все именно так, как описывал настоятель Нершера.

– И как, нравится тебе здесь учиться? – спросил Крэйвел переходя от былых событий к текущему моменту.

– Да, – искренне ответил Коури и заулыбался. Он выглядел очень даже счастливым. – Время, проведнное здесь, не кажется потраченным впустую. В Нершере я не мог отделаться от ощущения, что меня учат, как все должно быть, а Сол учит, как оно на самом деле.

– И сколько времени ты намерен провести в Афелеше?

– Не знаю. Видимо, пока Сол не сочтет, что я готов его покинуть. Согласись, глупо ограничивать совершенно разных людей одними и теми же сроками на обучение.

Крэйвел покивал. Это замечание особенно актуально сейчас, когда недостаток послушников вынуждал монастыри набирать группы, состоящие из учеников разных возрастов. Будь это взрослые люди, разница была бы незаметна, но речь шла о подростках от тринадцати до семнадцати лет. Ставить их друг против друга на ристалище, давать одинаковые испытания на выносливость и стойкость, в равной степени наказывать голодом – все это совершенно неприемлемо. Конечно, сейчас условия обучения являлись предельно мягкими, чего Крэйвел тоже не одобрял, но все же разница в возрасте скверно сказывалась на учениках: старшие не получали должной тренировки, а младшие ломались от непосильных нагрузок.

В Нершере этой проблемы на момент поступления туда Коури еще не успело возникнуть, а вот новый набор в Гизокс уже превратился в полную несуразицу. Когда Крэйвел появлялся там в последний раз, то застал группу из двух девчонок тринадцати и семнадцати лет и пятерых мальчишек с существенным разбросом по возрасту. Все они были из совершенно разных социальных слоев и вместо слаженного обучения, монастырь получил бесконечную грызню учеников друг с другом.

Выйдя из своих мрачных мыслей по этому поводу, Крэйвел задал следующий вопрос:

– А что ты намерен делать дальше, когда Сол скажет, что ты готов? Ты намерен попытаться дать клятву Селье? Честно говоря, не представляю, как при таких данных твою клятву вообще примут. К тому же Сол не может обеспечить тебе промежуточные клятвы, ты покинешь Афелеш, не умея лечиться, чиниться, вызывать волшебного зверя, ты даже очистку не сможешь выполнить.

В монастырях магические возможности послушникам давались не сразу. Первые два года они учились без заклинаний, только тренировали магические характеристики. На третий год обучения послушники давали промежуточную клятву, которая позволяла им пользоваться самыми элементарными заклинаниями, включая лечение, чистку, починку и светлячок. За год до выпуска паладинов обучали более сложным заклинаниям, главным образом вызову волшебного зверя, почти весь последний год послушники учились управляться с ними.

Коури пожал плечами в ответ на вопрос Крэйвела.

– Не знаю, – признался он. – Я еще не определился, что буду делать дальше. Наверно я попробую дать клятву верности Селье. Чтобы потом никто не смел упрекать меня за попытку нарушить родовую клятву. Ну а если Селья ее не примет, что ж… – парень развел руками.

– Ну, тогда тебе нужно будет подогнать сроки своего обучения под выпуск своих однокашников из Нершера, иначе придется ждать ближайшей церемонии несколько лет.

Монастыри принимали новую партию учеников раз в пять лет, и они делали это не синхронно. Крэйвел припомнил монастыри, в которых сейчас шло обучение, и выходило, что если Коури не успеет на церемонию последней клятвы в Нершере, то ему придется еще два года ждать пока доучатся ребята в Зильверисе. Тассван и Таюль простаивали, а в Гизоксе только этой весной набрали новую группу послушников.

Коури нахмурился, размышляя об этим, он пообещал поговорить с учителем.

– Ты дашь последнюю клятву, полагаю, тебе в один день с последней клятвой придется давать и все промежуточные, а кто будет учить тебя пользоваться магией, которая станет тебе доступна после церемонии? – Коури снова погрузился в мучительные размышления. – Может, тебе лучше сделать наоборот? – предложил Крэйвел. – Ты сейчас вернешься в Нершер, как раз успеешь ко второй клятве, отучишься оставшиеся три года, а потом придешь к Солу доучиваться, если сочтешь нужным, как тебе такое предложение?

Коури не выглядел заинтересованным. Он предполагал, что умрет от скуки раньше, чем подойдет срок последней клятвы. Ему не нравился не только порядок обучения, который скатывался в унылую рутину с редкими перерывами на что-то действительно интересное. Ему не нравились и его бестолковые соратники, апатичные нытики, которые не были заинтересованы в результате, а просто желали скорейшего завершения пытки. Наставники также не вызывали у Коури восторга.

Хороший мастер далеко не всегда являлся хорошим учителем. Среди наставников Нершера, как и любого другого монастыря, были как паладины, так и просто эксперты боевых искусств, и маги тоже попадались, а еще и гувернеры постоянные или приглашенные, которые учили послушников некоторым светским наукам. Начинающих паладинов обучали самые разные люди, но Коури всегда оставался недоволен уровнем высокомерия, которое источали его учителя.

Несмотря на то что Солигост был очень суров в своих методах, он никогда не позволял себе унижать ученика, напротив, активно подбадривал, никогда не глумился над ошибками. Он презирал покорность и поощрял бунт. А все испытания, которые организовывал для Коури, проходил вместе с ним. Солигост не отсиживался в комфортабельном кабинете, пока не настанет время занятий: он так же слонялся по разгромленному монастырю, терпел холод и дискомфорт, иногда болел или ранился, голодал, если был голоден его ученик, даже если неудачи в добыче пищи затягивались на несколько дней. Ренегат на собственном примере старался продемонстрировать, как широки пределы человеческих возможностей даже без магии и демонов. Все это Коури с превеликой радостью поведал Крэйвелу, но тот прервал его хвалебную речь:

– Кстати, а где он? – спросил паладин.

– Не знаю, он может быть в монастыре, а может и нет, – ответил Коури. – Большую часть времени он проводит здесь, но иногда уходит по делам. Если мы сейчас с ним столкнемся, то будет драка, не пугайся, он часто нападает внезапно, любит, чтобы я был бдителен.

– Так он может и не быть здесь… – протянул Крэйвел, вспомнив, что где-то по жутким коридорам брошенного монастыря в поисках учителя блуждает Лациста.

Крэйвел признался Коури, что пришел в монастырь не один. Парень засветился восторгом, узнав, что его подруга явилась сюда, и им, возможно, даже доведется впредь учиться вместе. Крэйвел относился к этой перспективе не так радостно, он даже подумал, что если Солигост откажет Лацисте в наставничестве, то надо будет попытаться использовать это, чтобы вытащить Коури из Афелеша и вернуть в Нершер. Но что если Солигост согласится? Тогда никаких шансов не было, Коури отсюда будет уже не выцарапать.

Несмотря на поздний час, Коури зажегся энтузиазмом, чтобы разыскать подругу. Он уже достаточно просох и надевал доспехи, готовый к любым сюрпризам, коварного наставника или его ручного демона. Крэйвел не мог не заметить живого интереса, переполнявшего Коури, когда тот деловито рассказывал про уловки, которые они могли повстречать. Ученик инструктировал Крэйвела с таким видом, будто это он был самым старшим и опытным. Это вызвало у паладина улыбку, но он не посмел разрушить самоуверенность парня, внимательно слушал и принимал к сведению.

Поиски оказались долгими и сложными. Они искали в первую очередь Лацисту, но по возможности надеялись найти и Солигоста. Иногда вскрики девушки слышались вдали, но к тому времени, как Несвобода подпускал Крэйвела и Коури к нужному месту, Лацисты там уже не находилось.

Глубокой ночью поднялся сильный ветер, он продувал Афелеш со всех сторон, проносясь сквозь занавешенные цепями окна, страшно выл и мешал ориентироваться по звукам. Крэйвел уточнил, есть ли у Коури согревающий талисман, и у парня его не оказалось. За талисман еще предстояло побороться, просто так Солигост ничего не давал.

Лацисту они нашли мокрой и продрогшей, талисмана не было и у нее, девушка не ожидала, что окажется запертой в одержимом монастыре до глубокой ночи, как не ожидала она и незапланированного купания. Коури и Крэйвел застали ее в молельном зале боязливо озирающейся по сторонам с мечом наголо. При виде волшебного светлячка она чуть облегченно вздохнула, но не посмела ничего сказать, все еще опасаясь чего-то.

– Сол где-то здесь, – понял Коури, глядя, как подруга всматривается во тьму дверных проемов, их было несколько и каждый полон непроглядного мрака.

В отличие от Крэвела и Коури у Лацисты волшебного светлячка не было, все это время она блуждала по монастырю с самодельным факелом, а Солигост имел обыкновение вообще не пользоваться никаким освещением, так что закошмарил он девушку до дрожи.

Когда-то и Коури так же слонялся по монастырю с постоянной головной болью о замене догорающего факела, он всегда с тревогой ждал наступления темноты и редко спал по ночам, предпочитая отсыпаться днем, а в темное время суток сохранять бдительность.

Поиск безопасного ночлега, как и еды, стал для ученика ежедневной проблемой. Иногда он просто находил приятные сюрпризы, блуждая по монастырю, иногда Солигост давал ему что-то в награду за успехи в бою, иногда приходилось решать головоломки, придуманные Несвободой, чтобы попасть в место, где Коури знал, есть что-то ценное, так он разжился согревающим талисманом в прошлую зиму. Бывало, что Солигост торговался с учеником, предлагая обменять одну вещь на другую. Так по весне Коури обменял талисман на кольцо, дающее ему освещение. Солигост любил подразнить ученика вещицей, которая была Коури необходима сиюминутно, будь то свиток лечения, еда или факел, но цену он назначал неадекватную, например, требовал отдать доспехи или меч, так что их весенняя сделка была пока единственной успешной.

Крэйвел оценил такой подход к обучению. Солигост не требовал от юного ученика превосходства боевой техники, безупречно зазубренных молитв или параграфов учебника, не требовал прилежных манер, стоического терпения и выдержки. Перво-наперво он учил Коури выживать и грамотно расставлять приоритеты, побеждать парень еще успеет научиться, но только если не помрет в свой первый год за пределами монастыря, как это часто бывало с паладинами.

Крэйвел помнил, каким страшным открытием для него стал тот факт, что в боевой вылазке можно ненароком лишиться оружия, доспехов или жизненно важных припасов, не говоря уже о потерянных конечностях, в монастыре просто не учили таким деталям, ни в Ронхеле, ни в Нершере. Амуниция была у паладинов всегда в доступе, они воспринимали ее как должное. В Ронхеле научили терпеть голод, но не научили спасаться от мороза, если согревающий талисман сломан или утерян. В Нершере научили летать верхом, но не научили обращаться с водой и даже плавать. А ведь все это были банальнейшие ситуации, с которыми паладинам приходилось встречаться постоянно, и молодые часто умирали именно из-за таких нелепых мелочей.

Коури весьма охотно рассказывал Крэйвелу о нюансах обучения под покровительством Солигоста, Крэйвел всерьез задумался о том, стоит ли вообще уговаривать Коури вернуться в Нершер. Эти размышления были прерваны налетевшим порывом ветра. Звон цепей стоял оглушительный, они целиком занавешивали большие проемы окон, в которых когда-то красовались витражи.

– Повышенная готовность! – прокричал Коури, он догадался, что Солигост нападет именно сейчас, попытавшись замаскировать лязг лат под окружающий шум.

Парень оказался прав. Солигост вихрем ворвался в зал, но не из дверного проема, а из окна, подгадав момент, когда цепи чуть разойдутся в стороны. Лациста вскрикнула и неловко взмахнула мечом, пытаясь защититься. Ренегат, не напрягаясь, выбил у нее меч, а девушка схватилась за руку, потрясенная силой удара. Она оцепенела, глядя на учителя, которого так долго искала. Ужасающий рыцарь навис над ней зловещей тенью и был совершенно не настроен на разговор.

Коури, уже привыкший к таким фокусам, без раздумий бросился в бой. Крэйвел остался на своем месте и с интересом наблюдал, он предусмотрительно погасил свой волшебный огонек, памятуя о том, что Солигост не любил магию Сельи, света хватало и от огонька Коури. Крэйвел находил забавным, что в дуэте человека и демона именно человек проявлял неприязнь к свету Сельи, Несвободе он был безразличен.

Солигост уклонился от первого удара ученика, он вонзил свой фламберг в ближайшую скамью и подобрал меч Лацисты. Коури чуть опешил, когда Солигост сменил тактику, парню никогда не приходилось сражаться с ренегатом, вооруженным каким-то другим оружием кроме здоровенного меча. Солигост рассмеялся, в унисон его хохоту по залу разносился вой ветра и перезвон цепей, демон учился смеяться вместе со своим прародителем.

Лацисте было совсем не до смеха, она не понимала, что происходит. Девушка быстро осмотрелась, пытаясь определиться со следующими действиями. Спокойствие Крэйвела придало ей уверенности, девушка пару секунд понаблюдала за поединком Солигоста с ее другом детства, а потом положила факел на пол и попыталась выхватить фламберг, оставленный Солигостом.

Стоило Лацисте коснуться меча, как на нее невыносимой тяжестью навалилась убийственная усталость и апатия. Девушка со стоном повалилась на пол и не нашла в себе сил встать. Ее обуяла такая глубокая безнадега, все ее стремления, мечты и амбиции вдруг показались ей смехотворно наивными и недостижимыми, казалось, что нет ничего, ради чего ей следовало бы подняться на ноги, было бы разумнее лечь и умереть, потому что ни в чем не осталось смысла…

Крэйвел подошел к девушке, чтобы справиться о ее состоянии. Было весьма опрометчиво с ее стороны брать в руки меч, принадлежавший одержимому ренегату. Она, конечно, не могла знать, что демон переселился во фламберг, но соблюдай она базовые меры предосторожности, то поостереглась бы хвататься за чужое оружие в любом случае.

Паладин растормошил Лацисту и спросил, как она себя чувствует.

– Что это было? – простонала она, едва ворочая языком.

– Не знаю, я у тебя спрашиваю, – ответил Крэйвел.

Чуть собравшись с силами, девушка вкратце описала, что испытала. Паладин с интересом послушал ее рассказ. Демоны хоть и бывали крайне полезны своим носителям, всегда оказывали побочный эффект. В случае с Фринростом это был неутолимый голод. А свидетелем эффекта, который непроизвольно оказывал на носителя Несвобода, Крэйвел стал только что.

Пока он приводил Лацисту в чувство, Коури и Солигост продолжали бой. Коури отлично держался, хоть Солигост и не ставил перед собой задачи убить или покалечить ученика, а потому невольно поддавался, прогресс был весьма похвальный. Коури не забыл уроков, которые преподнес ему на арене Катакомб Вингриса и Крэйвел, и Джессвел, и Лирэй. Парень максимально быстро адаптировался в бою, умел беречь себя и стремился наносить не много маленьких ран, а одну критическую. Солигосту было не так-то просто противостоять двуручнику, когда у него в руках был непривычный полуторник, он пропускал некоторые удары, принимая их на наиболее прочные участки доспеха. Будь на нем латы качества похуже, то Коури уже пустил бы ему кровь.

Пока Крэйвел любовался удалью младшего родича, Лациста уже оклемалась и встала. Она с негодованием посмотрела на фламберг, девушке показалось, что Солигост оставил его здесь специально для нее. То ли она поняла учителя неправильно, то ли Солигост нарочно подманил ее таким образом, чтобы вывести из строя. Зато урок на всю жизнь – не трогать подозрительные мечи!

– Ты голодная? – спросил Крэйвел, он протянул ей пару пластинок пастилы.

Продолжение сражения они вдвоем наблюдали уже пожевывая угощение, словно были зрителями на арене. А между тем, небо уже начало окрашиваться в рассветные краски. Солигост вымотал Коури и завершил представление, бесцеремонно запинав парня под скамью. Тот что-то протестующе простонал, но больше не смог подняться.

Солигост снял шлем и объявил испытание законченным. Крэйвел отметил, что ренегат выглядел удивительно хорошо. Проведя время в Катакомбах Вингриса в окружении старых товарищей, Солигост уже заметно поправился, а сейчас и вовсе выглядел счастливым и процветающим. Коже вернулся здоровый оттенок, в ходе поединка рыцарь даже чуть раскраснелся, он был куда более ухоженным, бритым, причесанным, запах, исходивший от него, больше не сбивал с ног, а зубы сияли белизной.

Солигост искренне улыбался при виде Крэйвела, и это все еще казалось чем-то невероятным. Тридцать лет назад они бились насмерть, а теперь были рады друг друга видеть.

– Ну что ж, милости просим, дорогие гости, – поприветствовал Солигост Крэйвела и Лацисту. – Извините за беспорядок. Можем переместиться в местечко, более подходящее для дружеской беседы.

Ренегат предложил им наведаться в нелегальный кабак в подземном Сели-Аште. Подпольные связи давали ему такие привилегии. Никто возражать не стал. Крэйвел и сам недавно шатался по подобным местечкам, разведывая информацию о сослуживце, а Лациста была достаточно осведомлена о подноготной легендарных героев Селиреста, чтобы не удивляться таким вещам. Коури же не помешало бы передохнуть, поесть по-человечески и поспать в тепле. Испытания испытаниями, но жизнь периодически подбрасывала возможность насладиться комфортом, и этим тоже стоит уметь не пренебрегать.

Все четверо не таясь прошли через ворота столицы. Стража похмурилась, пощурилась, поворчала, но пропустила всех, Солигост соизволил оставить свою амуницию в Афелеше, чтобы не нервировать народ, так что досматривать у него было нечего, кроме рубахи, штанов да ботинок. Не взял он с собой и денег, однако в месте, в которое он привел своих гостей, их угостили бесплатно.

Крэйвел с удивлением обнаружил, что уже появлялся здесь когда-то очень давно, этот потайной тупик некогда был гнездом культистов Ондру, но оказался уничтожен орденом паладинов, Крэйвел лично участвовал в том рейде.

Сейчас же это превратилось в мрачноватое питейное заведение, где могли найти прокорм и ночлег пропащие души, которым не рады в приличных местах. На паладина отреагировали нервно, но довольно быстро успокоились, убедившись, что он пришел не выслеживать еретиков, а просто выпить и поболтать.

Хозяева поставили на стол незамысловатую снедь, но хорошую выпивку. Солигосту принесли опилочных орехов. Их так прозвали, потому что на вкус они были, как опилки. Это считалось пищей самых нищих бедняков. Солигост не был стеснен в средствах, но зная о его сложных отношениях с едой, этот выбор становился понятен. Даже на застольях в Катакомбах Вингриса, где стол порой ломился от деликатесов, ренегат довольствовался самой безвкусной дрянью, которую мог найти на кухне. Приятная пища все еще приносила ему сильный дискомфорт, а мясо он до сих пор ел с отвращением, просто понимая, что нуждается в нем.

Солигост не хотел портить себе настроение, так что щелкал орешки, чтобы не смущать товарищей, к выпивке он тоже притронулся лишь пару раз за вечер. А вот Коури налегал на еду с волчьим аппетитом и в спиртном себе тоже не отказывал. Большую часть предложенной еды съел именно он, Крэйвел и Лациста проявляли сдержанность, их больше увлекала беседа, чем трапеза.

Пока Коури и Лациста были здесь, обсуждались в основном темы, связанные с их обучением. Солигост согласился взять девушку в ученицы, он оказался рад пополнению, вдвоем им с Коури было скучновато, новая участница на тренировках поможет внести в испытания разнообразие, и чуть скрасит одиночество.

Лациста поведала Солигосту о прогрессе в решении вопроса о назначении его настоятелем Афелеша. Противников было множество, но на стороне ходатайства выступала корона, да и орден паладинов горячо поддерживал эту инициативу. Крэйвела это порядком удивило. Он мог понять, почему король был согласен: для него Солигост являлся приятелем Хьолы – его ненаглядной идеальной паладинши. Наверняка и сама Хьола со своего божественного престола нашептывала епископу кандидатуру Солигоста, но церковь металась. Инквизиция все еще оставалась сильной и могла надавить на духовенство.

В ордене паладинов ситуация сложилась неоднозначная. С самого начала десятилетия страха и до воцарения наместницы на божественном престоле орден возглавляли древние паладины, которые скучали по старым добрым временам, когда они являлись лучшими из лучших, потому что могли вынести больше тягот, чем кто-либо другой. Порой можно было заметить, что рыцари ордена негласно меряются тем, кто больше выстрадал, но эта черта была характерна для тех, кто только покинул стены монастыря и хотел выговориться. Видеть дедов, которые негодуют оттого, что молодые недостаточно страдают, казалось дикостью, но именно это и происходило.

Десятилетия совместного усердного труда, направленные на то, чтобы оптимизировать обучение в монастырях и не выпускать из них моральных калек, которые могли уничтожать целые армии – все пошло прахом. Орден вернулся к тому, что имел двести лет назад. Вернулись тяжелые испытания, перегрузки, произвол наставников, голодные посты, обет воздержания и прочий мрак, который лишь отнимал у послушников время и здоровье, не принося никакой пользы.

Многие в ордене видели эту проблему, но не могли противостоять авторитету древних паладинов, оккупировавших руководящие должности. Ужас был еще и в том, что никто из управленцев не собирался умирать от старости, а значит никакого просвета не наблюдалось. Инквизиция сначала проявляла недовольство тем, что старики пытались вернуть прежние условия обучения, красные балахоны боялись, что таким образом паладинский орден вырастит поколение паладинов, которое станет для общественности образцом для подражания. Желание плодить сказочных героев сплотит церковь, корону и аристократию, а инквизиция останется на обочине истории, как обычно играя роль цепных карателей, выполняющих грязную работу, видит Селья, орден инквизиции устал от этой репутации!

Опасения не оправдались, идея престарелых руководителей дала полностью противоположный эффект. Престиж ордена паладинов резко упал, люди разбегались от монастырей, как от огня, по Селиресту прошлась очередная волна разрывов родовых клятв. Последний паладинский турнир, победителем в котором стал безродный доброволец Джессвел, окончательно убедил знать в том, что им нет нужды отдавать своих детей на растерзание церковникам.

Орден инквизиторов только обрадовался и начал потирать руки, наблюдая, как паладины терпят крах, а к инквизиции ломанулись страждущие в надежде найти у нее защиту от распоясавшихся темных магов, но тут случилась странная заварушка с участием древних ронхельцев и парочки сепаратистов. Решение о смене руководства в ордене паладинов внезапно было одобрено на самом высшем уровне. Новый глава поспешил смягчить условия обучения в монастырях, начал активно работать в тесном партнерстве со жречеством и дворянством, предлагая новые выгодные условия контракта с Сельей. Аристократия пока сомневалась, разглядев в аттракционе неслыханной щедрости подвох, но паладинский орден не планировал торопить и оказывать давление. Его престиж вновь начал расти, и рос он как по мере подавления вседозволенности инквизиции, так и по мере беспредела, который учиняли темные маги.

Пары лет хватило, чтобы осознать, что решение, принятое новым главой ордена, тоже было далеким от правильного. Послушники безо всякого интереса к профессии, на которую их обрекла клятва предков, мотали годы заточения в монастыре, словно в тюрьме. Сдвигать рычаг послаблений или ужесточений в ту или иную сторону казалось уже бессмысленным, умудренные руководители явно что-то упускали, но не могли понять, что именно.

И вот на горизонте внезапно объявился древний клятвопреступник, который еще помнил в чем заключалась суть обучения паладинов в стародавние времена, он ощутил на собственной шкуре и лучшую, и худшую сторону бытия послушника в монастыре, а главное оказался вполне открыт к сотрудничеству и не имел ничего против должности настоятеля.

Основная задача паладина заключалась не в том, чтобы искоренять зло и все то, что злом называли в данный отрезок истории, а в том, чтобы в любой ситуации принимать правильные решения, моральный компас паладина должен быть безупречным. Руководство ордена, похоже, забыло об этом, превратив монастыри в мануфактуры, безуспешно пытающиеся наклепать суперсолдат.

Солигост был далеко не идеальным примером для подражания, за его плечами числилось множество аморальных поступков, решений, принятых из слабости, и откровенных ошибок. Но несмотря ни на что он пронес через всю свою жизнь наставления учителей из Ронхеля и Нершера и был готов поделиться накопленным опытом с новым поколением.

Возрождение Афелеша под руководством Солигоста являлось отчаянным экспериментом, целью которого являлось взять лучшее из старого и нового времен и вырастить, наконец, поколение паладинов, за которое не придется краснеть.

Эту тему во всех подробностях обсуждали в основном Коури и Лациста, они были невероятно подкованы во внутренних проблемах ордена, в силу личного интереса они разобрались в этом досконально. Крэйвел этому очень радовался, он прекрасно помнил, какими бестолковыми были он и его сослуживцы на момент выпуска, некое мифическое руководство ордена казалось им чем-то неземным и непостижимым, хотя от этого зависела судьба и их самих, и их семейств, и в какой-то степени всего Селиреста. Но никто из молодых паладинов пару сотен лет назад и не думал углубляться в такие тонкости, их дрессировали, как ищеек и карателей. Осознание своей социальной значимости пришло к Крэйвелу лишь через много лет.

Они проболтали до полудня и к этому моменту у молодых уже глаза слипались, Коури успел протрезветь и снова проголодаться.

– Ну что, ты позволишь мне прибрать к рукам твоего родича? – спросил Солигост у Крэйвела. – Зато тебе не придется потом бегать за ним сотню лет, – усмехнулся он, напомнив товарищу их давнишний разговор о Джессвеле.

Крэйвел тоже усмехнулся в ответ.

– Между прочим, можно попросить Джесси помочь с летной школой, он отлично летает верхом, – сказал Крэйвел. – Но это только если Коури все-таки даст последнюю клятву.

– А Селья ее примет? – с сомнением отозвался Коури.

Ему совсем не хотелось полагаться на мысль о том, что когда-нибудь ему будет доступна паладинская магия. Скверно выйдет, если он продолжит свое обучение, рассчитывая на это подспорье, а потом окажется, что богиня отвергает ученика ренегата.

– Примет, примет, – в унисон подтвердили Солигост и Крэйвел, понимающе кивая.

Они-то знали, что на божественном престоле сейчас сидела их подруга, и она не имела ни единого повода сомневаться в Коури, как в паладине. Парень немного удивился уверенности своих древних собеседников. Крэйвел же удивился, что Солигост не выражает никакого протеста.

– Твоя ненависть к Селье наконец-то перегорела? – спросил Крэйвел у сослуживца.

– Моя – нет, – возразил Солигост, – но я не хочу навязывать ее Коури. Знаешь, наша подруга тоже плевалась при упоминании ее имени, но это не мешает ей пользоваться священной магией, – осторожно напомнил он о Хьоле. – Ну, а разочароваться в богах никогда не поздно, еще успеет.

На этих словах он похлопал ученика по спине, того тряхнуло. Солигост обратил внимание на то, как парень и его подруга устали. Он предложил им пойти по домам. Лацисте это было не трудно сделать. Она предупредила родных о том куда и зачем отправляется, ей никто не препятствовал. Теперь она могла явиться в отчий дом с гордой новостью – Солигост принимает ее в ученицы, и следующие три года она проведет в Афелеше.

Они договорились о том, что Солигост уложится к последней клятве в Нершере, если Лациста не успеет нагнать своего друга, то проведет под крылом Солигоста еще пару лет и последнюю клятву даст уже в Зильверисе.

Коури было труднее решиться на посещение родного дома. Он попросил Крэйвела сопроводить его, прямо как в прошлый раз, но паладин отказался, ему еще было что обсудить с сослуживцем. Вздохнув, Коури все-таки пошел домой. Ему предстояло явиться с повинной, рассказать о ебегстве из Нершера, объясниться и сообщить о грядущих планах. Кримарифы, вероятно, будут не так терпеливы к выходкам клятвенного сына. Но Коури собирался стоять на своем.

Солигост дал Коури и Лацисте пару дней, чтобы отдохнуть и набраться сил в городе, а потом им троим предстояло встретиться в Афелеше. Молодых проводили до безопасного места, в подземном городе все-таки было неспокойно, а вернувшись в кабак, Крэйвел и Солигост продолжили разговор, так и не прервавшись на сон.

Им снова организовали стол и снова бесплатно. Крэйвел спросил об этом, Солигост пояснил, что крышует это заведение, взамен же получает кое-какую помощь с припасами. Мало кому хочется посягать на территорию, которая находится под охраной ренегата со столь страшной репутацией, так что это оказалось взаимовыгодное сотрудничество. Да и контингент тут околачивался интересный, всех своих помощников среди контрабандистов Соилгост нашел именно в этом кабаке.

– Знаком с культистами Ондру? – поинтересовался Крэйвел. – Они еще не заявляли о своих притязаниях на это местечко?

– Ондру? Ах, этот мерзенький божок, у которого снега зимой не допросишься, – припомнил Солигост. – Нам тут такие дармоеды не нужны.

Крэйвел порадовался, что Солигост солидарен с Крэйвелом в вопросах защиты территории. До поры до времени сектантов можно было терпеть, но культ Ондру давно пересек эту черту.

– Я так понял, ты довольно часто контактируешь с этими ребятами, – заметил Солигост, – по возможности передай, что, если я увижу их в Сели-Аште, вырежу всех до последнего.

– Что-то личное? – спросил Крэйвел, удивляясь столь явственной неприязни.

– Не сказал бы, я просто знаю, какое зазнавшееся и никчемное ничтожество этот Ондру.

– Тем не менее он довольно могущественен, – заметил Крэйвел.

– Да, и это проблема. Когда ничтожество обладает внушительным могуществом – это всегда становится проблемой.

– Ты же наверняка знаешь, что Коури два года был частью этого культа, или он тебе не рассказывал?

– Рассказывал. Кстати, этот божок так и не переезжал со своего болота? – спросил Солигост. – Я вот подумываю, не собрать ли мне отряд, не прищучить ли гниду, пока он нам еще по зубам.

– Я порой тоже об этом думал, но отряд собрать не получается, – признался Крэйвел.

Ондру уже очень давно мозолил глаза и паладинам, и инквизиции, но постоянно находились проблемы поважнее. А между тем, покровитель алхимиков и грибников набирал силы и уже мог оказывать огромное влияние на природу, погоду и ландшафт вокруг места своего обиталища. Но он делал это пассивно, подобно тому, как Несвобода непреднамеренно накладывал свой эффект апатии на носителя. Добиться от Ондру какой-то активной помощи было невозможно, в своем нежелании вмешиваться в дела людей Ондру мог переплюнуть Селью с большим преимуществом.

Следующим, о чем спросил Крэйвел, стала казнь Орниха. Солигост понимающе кивнул в ответ, давая понять, что ожидал этого вопроса. Как только по Сели-Ашту прошел слушок, что в окрестностях города слоняется Солигост, Орних разыскал его. По началу старик выглядел очень радостным, он был искренне счастлив видеть, что его бедовый ученик справился со всеми вызовами судьбы, вернулся домой и демонстрировал готовность этот дом защищать.

Но потом разговор ученика и учителя свернул в очень горестное русло. Орних пожаловался ренегату на тяжесть своего бытия, даже всплакнул, много ворчал о том, что орден паладинов уже совсем не тот и едва ли подлежит возрождению.

«Я вообще-то хотел попросить тебя кое о чем», – сказал тогда Орних. «Мне уже так все осточертело, сил нет, и старость уже совсем доконала! Я уже давно пытаюсь найти исполнителя для казни милосердия, понимаешь? Я так устал, сил моих больше нет, как же я устал!»

Солигост похлопал старика по спине. Он понимал, и еще как. В этот раз Орних пришел по адресу, Солигост разделял его боль и взялся за работу палача.

Сослуживцы почтили наставника грустным тостом и минутой молчания. После этого настала очередь Солигоста задавать вопросы. Он интересовался тем, как дела обстоят на востоке и согласился с тем, что ситуация катастрофическая. Он прекрасно знал повадки чернокнижников Тундры, как и Крэйвел он видел, что дело движется к полному порабощению. То, что люди сочли за свободу и раскрепощение, являлось лишь приятной прелюдией к жесткой посадке на самое дно существования.

Чернокнижница, которая устроила на востоке свою гегемонию, была Солигосту знакома. Никто не знал ее настоящего имени, но из-за ее пристрастия к пресмыкающимся все называли ее Змеей. Змея уже не раз проворачивала махинации подобные той, что развернулась на востоке Селиреста, разве что масштабы в этот раз впечатляли.

Это жестокая женщина искренне считала, что все земные и неземные блага уготованы только кругу избранных, а остальные – пыль под ногами, чья задача молча служить, смирившись со своей прискорбной участью. Змея являлась сверстницей Лорда Костей, может быть чуточку младше, но, когда возраст исчислялся столетиями, это не имело никакого значения.

Многие города Тундры канули в лету именно из-за влияния Змеи. Ее страсть к порабощению и захвату новых земель пугала даже некромантов по соседству. Чернокнижница уважала лишь немногих тысячелетних коллег, а Селирест вместе со всеми его лордами и королевской династией считала лишь кучкой взбунтовавшихся рабов.

Цели подавить бунт Змея перед собой не ставила, она питала уверенность в том, что рабы по природе своей не способны построить что-то устойчивое и жизнеспособное, Селирест сам по себе развалится, подверженный тлетворному влиянию рабской природы.

Зерно истины в ее размышлениях имелось. Крэйвел видел, как охотно люди даже из высоких слоев общества поддавались совершенно скотскому гедонизму, забывая о по-настоящему важных вещах. О простолюдинах и говорить нечего: богатство, наслаждение и слава для них имели настолько беспрецедентную ценность, что они были готовы положить на алтарь своих страстей что угодно. Все, кто имел силу воли противиться всеобщему помешательству, просто сбежали из восточных земель. Тех незначительных сил сопротивления, что имели смелость остаться на востоке, оказалось недостаточно, чтобы обуздать разбушевавшийся хаос.

Крэйвел рассказал Солигосту про лордов-афелешцев, которые все еще удерживали восток под контролем. Паладин еще не выяснил, что у афелешцев случилось накануне последней войны с Тундрой, но обещал товарищу, что если выяснит, то обязательно расскажет, Солигосту было очень интересно это знать.

Напоследок вспомнили о Джессвеле. Крэйвел пообещал, что договорится с ним о помощи в обучении Коури. Когда парень явится в Нершер, чтобы дать клятву верности Селье, Джессвел встретит его там и завершит его обучение в полевых условиях. Солигост сокрушался над тем, что Джессвел наверняка будет сгорать от ревности, ведь мечта, которой тот грезил все детство и юность, в итоге сбылась у другого человека, и этого человека Джессвелу предстояло учить.

– Не случилось бы беды, – засомневался Солигост.

Крэйвел поспешил заверить его, что Джессвел не падет так низко, может, он и будет ревновать, но не даст своим чувствам прорости во что-то злое. В конце концов, он уже не ребенок, чтобы сетовать на несправедливость мира.

Солигост попросил Крэйвела передать Джессвелу весточку от него: пару ободряющих слов и ненавязчивую похвалу – товарищи знали, что Джессвелу зачастую так сильно этого не хватало.

Глава 3

Глава 3

На следующий день Солигост и Крэйвел вновь посетили Сели-Ашт. Они переночевали в комнатушке, которую им выделил на ночь хозяин заведения. У Крэйвела еще не иссякли темы для разговоров, и он пока не планировал расходиться с сослуживцем, так что в храм он ночевать не пошел, знал, что Солигоста туда не впустят. В родное поместье он тоже не хотел приходить, предпочитая дать Коури решить все семейные дела самостоятельно, не опираясь на авторитет древнего паладина.

К тому времени, как двое вернулись в монастырь, Коури и Лациста еще болтались где-то в городе. Солигост ушел облачаться в латы, а Крэйвел остался в молельном зале. Фламберг все еще торчал воткнутым в скамью и притягивал к себе внимание Крэйвела. Несвобода отделился от меча, образовав рядом темную тень, он смотрел на Крэйвела, отвечая ему тем же любопытством.

Солигост застал их за этой игрой в гляделки.

– Когда ты берешь его в руки, ты чувствуешь то же самое, что и Лациста? – спросил Крэйвел.

– Полагаю, что да, – ответил ренегат. – Наверно девочке тяжелее пришлось, но это лишь с непривычки.

– К этому можно привыкнуть?

– Для меня это не ощущается, как что-то чуждое, это просто часть меня. Взять этот меч в руки, это как вернуться домой.

Солигост вытащил меч и пару раз им грациозно взмахнул. Невыносимая усталость и апатия вовсе не сбили ренегата с ног.

Крэйвел понимал, о чем он говорил. Он испытывал что-то похожее, вернувшись в отчий дом. Это были ощущения болезненные, но полные светлой ностальгии. Было немного странно узнать, что Солигост чувствует нечто подобное по отношению к демону, которым был одержим в годы своих скитаний по Тундре, Крэйвелу казалось, что это был худший отрезок его жизни, и Солигост не желает его вспоминать.

Ренегат пояснил, что Несвобода стал для него приятным проблеском в окружающем мраке. Фринрост сходил с ума от своего демона стремительно, братья отчаянно нуждались в силе, чтобы противостоять агрессивной среде, и Фринрост требовал от своего демона очень много, призывая платить сполна за все мучения и неудобства, которые тот приносил. Солигост так никогда и не узнал, как же звали демона Фринроста, чудовище упрямо называлось именем брата. Эти двое не смогли полноценно разделиться, и демон унес жизнь Фринроста с собой в небытие.

У Солигоста одержимость протекала иначе: медленно, размеренно, спокойно. Он долго не мог осознать, что в своем теле он больше не один. Но когда понял, что уже давно ведет внутренний диалог не сам с собой, а с кем-то посторонним, он нисколько не испугался, а напротив обрадовался. Несвобода оказался благодарным слушателем и сочувственным другом. Он впитал в себя худшее, чем обладал Солигост на тот момент. Безнадегу, отчаянье, фрустрацию и болезненную привязанность. Когда пришла пора расстаться на скале у Крепости Мучеников, Несвобода забрал всю эту тьму с собой, освободив друга от своего присутствия, он отказался быть паразитом.

В то время, как демон Фринроста требовал от своего носителя кормить его, Несвобода лишь с благодарностью принимал то, что предлагал ему Солигост. Ренегат понимал пользу своего демона и был заинтересован в том, чтобы он тоже вносил вклад в общее дело, поэтому подкармливал его душами. Он заставлял шантажом или пыткой завещать свои души демону, чаще всего его жертвами становились довольно возрастные маги, которых одержимому удалось застать врасплох. Как только колдун соглашался, Солигост убивал его, и душа поглощалась демоном. Поэтому ренегата и ненавидели в Тундре, от его рук пострадало много уважаемых магов, ведь в отличие от Фринроста, Солигост своего демона всякой дрянью кормить не собирался.

Солигост поинтересовался тем, как Крэйвелу удалось избежать одержимости, ренегат никогда бы не поверил, что, имея столь вопиющие внутренние конфликты, Крэйвел ни разу не столкнулся с этой проблемой.

Крэйвел не постеснялся рассказать сослуживцу, как они с Фелисией справлялись с его проклевывающимся демоном, который едва не обрел самосознание. Он оказался совсем не по ту сторону ржавой решетки, где Крэйвел все время его искал. Именно его загнанная в клетку человечность, воплощаясь в галлюцинациях и кошмарах не давала демону окончательно одержать верх и отчаянно боролась за свое существование. Если бы и было имя у демона Крэйвела, им стало бы слово «Надо». Узник бесконечного долга – вот кем чуть не стал Крэйвел, неосторожно приняв навязанный идеал за себя настоящего. Фелисия успела вмешаться в последний момент.

Ирония в том, что молодой демон успешно мимикрировал под Крэйвела все эти годы. Надо. Это звучало, как вся его жизнь. Это и была его жизнь. Это был он. Славный паладин из Нершера. А Крэйвел так и не нашел в себе сил покинуть Ронхель. Надо не позволял настоящему Крэйвелу вырваться из личного ада. К счастью, из-за слишком плотного слияния демон не разобрался, кто есть кто, и не нарек себя именем, которое уже уловил и осознал человек за решеткой, но этим секретом он с демоном не поделился.

– Все это время на страже Селиреста стоял демон, который был полностью убежден, что он – легендарный герой, – кратко подытожил паладин свой рассказ.

Это объясняло, почему при тяжелых моральных травмах Крэйвел не превратился в уродливое чудовище. Его демон имел облик святого рыцаря, он по своей природе был слишком похож на одного из духов Сельи, вызывая у наблюдателя ощущение, не одержимости, а святости. Образ являлся настолько правдоподобным, что подлог не разгадала ни инквизиция, ни коллеги по ордену, ни сам Крэйвел.

Маги и исследователи эфира смогли бы с полной уверенностью сказать, что демоны и святые духи по природе одинаковы, различны лишь их свойства, одни людям импонируют, другие – нет. Сравнивать их все равно что сравнивать пчелу и осу: похожи, но одна полезна, другая – опасна.

Первое время призраки Ронхеля преследовали Крэйвела даже в волшебных снах. Фелисия пыталась заглушить их, но пришла к выводу, что, помогая Крэйвелу прятаться, она оказывает ему медвежью услугу. И тогда она изменила свою стратегию, начав потакать его кошмарам. Паладину это по началу категорически не нравилось, но Фелисии удалось убедить его перестать убегать, а заняться старой раной.

В тот кошмарный сон ему пришлось спуститься невзирая на раздражающего попутчика в лице висельника Арчи. Фелисия все время была рядом, чтобы паладин не сошел с ума окончательно. Измученного подростка, застрявшего в темнице, Крэйвел и Фелисия вытащили на свет, Крэйвелу довелось утешить рыдающего ребенка внутри себя, сетующего на то, что у него отобрали детство и юность, да еще и сделали это самым чудовищным образом.

Следующим на очереди к освобождению стал Арчи, он уже был мертв, пришлось вытаскивать его из петли и кремировать. Иллюзорный внутренний двор Ронхеля стал местом этих запоздалых поминок. Еще не окрепший демон призывал Крэйвела бросить в топку вслед за Арчи и спасенного ребенка. Демон требовал избавиться от него, ребенок умолял о пощаде, паладин же сказал тогда:

– Я Крэйвел Кримариф Нершер, здесь больше никого нет.

И из кошмара впервые за долгое время он вышел победителем. Мир не увидел нового демона.

Это испытание окончательно вымотало Крэйвела, он долго беспробудно спал без сновидений, на грани смерти. Восстановив немного сил, он проснулся в дивном саду, который стал для него пристанищем на долгие годы. Время летело иначе, для Крэйвела этот срок показался куда более коротким. И в кои-то веки он не тратил время с пользой, а просто бездельничал, отдыхал, любовался пейзажами, временами болтал со своей верной подругой. Никакие призраки больше не беспокоили его.

Солигост этим рассказом весьма впечатлился, даже на его долгом веку ничего подобного он припомнить не мог. Ренегат искренне поздравил Крэйвела с этой победой.

За обсуждением вещей менее значимых, они скоротали еще один день и одну ночь, а утром в Афелеш явились Коури и Лациста. Ученики благополучно уладили свои семейные дела и всем сердцем рвались навстречу избранной судьбе, они были полны гордости за себя и свои решения. Крэйвел, как ни странно, разделял их чувства, хотя изначально относился к затее скептически.

Тепло со всеми распрощавшись, Крэйвел улетел обратно в Ертаран. Там он долго разговаривал с настоятелем Нершера, убедил его, что все к лучшему, и Коури вычеркнули из числа послушников. Крэйвел также смог уговорить настоятеля Нершера встать на сторону Солигоста в вопросе присвоения тому звания настоятеля Афелеша.

Разговор с Джессвелом вышел куда более коротким. Возрастной паладин, как и обещал, больше ни разу не притронулся к спиртному с тех пор, как его восстановили в ордене, да и за любовными связями впредь следил куда строже, хоть и баловал себя иногда, несмотря на почтенный возраст.

Джессвел видел, что Крэйвел устал от разговоров, он не стал задерживать товарища дольше необходимого. Выяснил все, что его интересовало касательно Солигоста, справился о новостях на востоке, пообещал взять Коури под крыло после того, как молодой паладин даст последнюю клятву. На этом распрощались.

Крэйвел направил грифона в сторону Фату-Гриха. Ему совершенно не хотелось возвращаться туда. Он знал, что его опять ждёт много болтовни и мало толку. Паладин решил дать себе небольшую отсрочку перед этим и задержался на Болоте Опять, где когда-то встретил Коури. Это было в костяных руинах древних некромантов, плесневеющих под болотом. Крэйвел хотел глянуть, где же там окопался Ондру. В прошлый свой визит он застал только трупы культистов, которых коварно перебил залетный колдун из Тундры.

К тому моменту, когда ноги Крэйвела ступили на землю болот, наступила зима, поверхность воды замерзла, а все вокруг занесло снегом. Теперь будет еще сложнее добраться до руин. Однако приблизившись к тому месту, где Крэйвел собирался сделать лаз, он обнаружил примечательную сеть трещин во льду. Кто-то уже пробирался внутрь руин несколько дней назад.

Сперва он подумал, что культисты решили взять свое, в конце концов, в руинах остался их божок. Размышляя над тем, все ли еще Ондру на прежнем месте и не будет ли разведка напрасной, Крэйвел жевал последний паек. На Болоте Опять и так стало совсем туго с добычей, а зимой и подавно, так что Крэйвел решил поесть, а охотой заняться позже за пределами топи.

Наделив меч светом Сельи, Крэйвел мог бы вырезать достаточно большую лунку, чтобы туда нырнул всадник на парящем скате, но это отняло бы много времени и сил. К тому же подобным же образом выбраться наружу едва ли получится, по крайней мере из болота, где видимость нулевая, слишком уж грязно. Крэйвел использовал облик эмиссара, чтобы навалиться на лед внушительной магической мощью и разбить его, вода поддалась магическому воздействию.

Паладин сияющим ангелом пикировал, проваливаясь глубоко в грязь и тину. Кто бы мог подумать на заре создания ордена, что это заклинание будет использоваться в таких целях. Как только заклинание выполнило свою задачу, Крэйвел развеял его, слишком оно было изматывающим и травматичным. Призванный скат послушно подхватил хозяина и по уже знакомому маршруту доставил его в грот.

Крэйвел, как обычно, долго восстанавливал дыхание после длительного погружения и чистился. Пока лежал и жадно глотал воздух, он думал о том, насколько же сильно он не хочет опять ввязываться в светские дрязги, что готов на любое времяпровождение, лишь бы не возвращаться в Фату-Грих, даже нырять зимой в болото.

Отдышавшись и очистившись, паладин осмотрелся. В глаза бросились ободранные в некоторых местах грибы. Недавно здесь проходил тот, кто разбирался в грибах, произрастающих вокруг лежбища Ондру. Да и самих грибов стало больше, чем Крэйвел обнаружил в прошлый раз.

Паладин подумал, что ячейка культа восстановлена. Но он долго не мог найти ни души. Он обнаглел настолько, что начал громко звать кого-нибудь, уверяя, что пришел с мирными намерениями.

В тех местах, где Крэйвел когда-то нашел трупы культистов, особенно обильно росли грибы. Их было огромное разнообразие, разноцветные, большие и маленькие, симпатичные и уродливые. Они покрывали пестрым ковром пол и стены, а с потолка свисали склизкие лозы. Ни трупов, ни скелетов в комнате не осталось. Разбросанные пожитки были сильно испорчены жадными грибницами, уцелели только металлические части, а все деревянное, тканевое, кожаное оказалось уничтожено.

Утолив любопытство, Крэйвел углубился в руины. Местами встречались непроходимые обвалы, в том числе и те, которые учинил Крэйвел во время битвы с некромантом и его големами, местами сильное затопление отбивало желание лезть в некоторые коридоры. Кое-где подтопление было относительно чистой водой, а кое-где – кислотой. Ондру явно не имел ничего против кислоты, его причудливая растительность селилась и на отравленных участках, лишь отличалась экзотическим внешним видом.

Крэйвел присматривался к грибам и напал на след из недавно срезанных грибов, он предполагал, что их планировали употребить в пищу, а значит дорожка из обрубков приведет его к местным.

Обитатель оказался всего один – рыцарша в отличных доспехах и с незнакомой эмблемой на фибуле плаща. Паладин встретил ее в зале, в котором сохранилось немного костяной мебели, в том числе стол и кровать. Девушка пребывала здесь не первый день и выглядела вполне уверенной, сытой и здоровой, она явно не застряла.

Когда Крэйвел вошел в зал, рыцарша читала какие-то записи, склонившись над замшелым столом. Затем она обернулась к гостю. Долгое время Крэйвел не мог ее узнать, хотя она узнала паладина сразу же и вежливо кивнула ему в знак приветствия, но приближаться не спешила.

Крэйвелу пришлось долго вглядываться в нее, чтобы раскопать в своей памяти непримечательное лицо служанки лорда Ренеля. С собранными в хвост волосами и в доспехах она ощущалась совершенно другим человеком, к тому же ее лицо, обычно выражавшее беспредельную покорность и обожание, сейчас выглядело гордым, даже дерзким и она смотрела на Крэйвела с вызовом.

Паладин осторожно приблизился, он хотел прочитать, что написано на эмблеме рыцарши, к своему стыду, он совсем забыл ее имя. «Ульвия – почетная рыцарша лорда Ренеля Олледа», – было выгравировано на эмблеме в форме треугольного щита. Девушка видела, что паладин присматривается к эмблеме и дала гостю достаточно времени для этого.

Крэйвел вновь взглянул в лицо рыцарши и едва сдержал улыбку, увидев, как она сияет гордостью, даже гордыней. Для нее официальное посвящение в рыцари являлось невероятным достижением. Крэйвел же обратил внимание на тот факт, что фамилию ей, тем не менее, не присвоили, это странно и даже оскорбительно. Впрочем, возможно, это оскорбительно по меркам центрального Селиреста. На востоке сейчас все было приемлемо.

– Леди Ульвия, приветствую! Мои поздравления, – сказал Крэйвел, искренне надеясь, что все сказал правильно и по современным меркам это обращение актуально.

Судя по реакции собеседницы, новоявленную рыцаршу все полностью устроило. Тот факт, что Крэйвел так почтительно обращается к ней, несказанно ей льстил, хотя паладин и ранее всегда был вежлив. Видимо, он недооценивал ее честолюбие, и его это слегка настораживало, как и нахождение рыцарши Ренеля в таком необычном месте.

– Вы здесь по собственной инициативе или по заданию вашего сюзерена? – поинтересовался Крэйвел.

– А вы? – грубовато ответила Ульвия. – Не поймите меня неправильно, я не уверена, что я могу вам рассказывать, а что нет.

– Я здесь по собственной инициативе, хочу проверить местоположение Ондру, если он еще здесь, возможно, поговорить с ним, – честно ответил Крэйвел.

Он увидел недоверие в глазах рыцарши.

– Приглашал ли он вас на аудиенцию? – спросила она.

Крэйвел опешил от такого вопроса. Он еще разок взглянул на ее эмблему, словно пытаясь разглядеть мелкий шрифт, которым было подписано, что она еще и гвардеец Ондру. Но ничего подобного не обнаружилось.

– Я явился без приглашения, – был вынужден признаться Крэйвел.

– Полагаю, вам лучше получить одобрение главы культа на посещение священного места, – последовал ответ.

Крэйвел не мог более скрывать удивления, и Ульвия явно наслаждалась эмоциями собеседника. Паладин понял, что девушка по какой-то причине не хочет его пропускать, и это лишь увеличивало его тревогу и любопытство.

– Насколько я помню, вы никогда не являлись частью культа Ондру, – заметил Крэйвел. – Что заставляет вас так рьяно защищать его убежище? – поинтересовался он.

– Он – бог, разве это недостаточный повод, чтобы уважительно относиться к его дому? Вы явились без приглашения, не выяснив, хочет ли Ондру вас видеть и говорить с вами, и ожидаете теплого приема?

– А у вас, стало быть, приглашение есть, – заключил Крэйвел.

Его взгляд скользнул в сторону стола, где лежали записи, только сейчас Крэйвел обратил внимание, что выполнены они на шелке, а не на бумаге. Либо Ульвия активно переписывалась не только с культистами Ондру, но и с темными магами Тундры, либо шелк использовался в целях лучшего хранения в условиях постоянного разложения, Крэйвел надеялся, что последнее.

– Боюсь, я намерен настаивать на… аудиенции, – сказал Крэйвел.

Он не собирался чтить Ондру, как равного Селье, не говоря уже о том, что паладин и к ней во дворец успел вломиться без приглашения.

Крэйвел хотел продолжить свои поиски и намеревался пройти в коридор за спиной девушки, но к его удивлению, та потянулась к мечу. Паладин отступил, не торопясь влезать в открытую конфронтацию. Судя по интенсивности грибных наростов в соседнем коридоре, Крэйвел шел в правильном направлении, а агрессия со стороны внезапной защитницы Ондру лишь подтвердила догадку.

– Вы действительно намерены так рисковать, защищая честь чужого бога? – удивился Крэйвел.

– А вам так ли сильно нужно увидеться с Ондру? – ответила Ульвия.

Дабы уверить незваного гостя в серьезности своих намерений, рыцарша достала меч из ножен и загородила собой проход. Крэйвел глянул на меч – превосходный полуторник с роскошными украшениями. Паладин мысленно пристыдил лорда Фату-Гриха за расточительность, в том, что именно сюзерен вооружил рыцаршу таким клинком, сомнений не возникало. Восточный Селирест купался в деньгах, но Крэйвел не видел достаточного повода, чтобы тратиться на такие излишества.

Крэйвел снял с пояса шлем и демонстративно его надел, своим примером призывая соперницу сделать то же самое. Он видел, что шлем у нее имеется, он бесхозно болтался сбоку на поясе, но все же девушка оставила голову незащищенной.

Паладин не мог понять, откуда в ней столько самоуверенности. Обычно он не одобрял жестокие методы воспитания, которыми промышлял Солигост, но сейчас он подумал, что здесь очень нужен один из его уроков. Крэйвел достал меч и начал осторожно приноравливаться к противнице. Та не предпринимала попыток атаковать, видя свою задачу исключительно в обороне. Крэйвел же не спешил наращивать темп сражения, с интересом изучая повадки рыцарши.

Ульвия блестяще сражалась, в меру красочно, в меру эффективно. Крэйвел безошибочно узнал афелешскую выучку. Паладин предположил, что девушке посчастливилось стать протеже лорда Ренеля во времена, когда у того еще были руки. Но эта выучка годилась скорее для турниров, не для реальной битвы. Афелешцы редко покидали крупные города Селиреста, на границе или в подземелье их было не встретить. Судя по всему, настоятель Афелеша превратно понимал утверждение о том, что суть паладина заключалась вовсе не в боевом превосходстве.

– Вы меня удивляете, – сделал паладин комплимент навыкам соперницы. – Могу я спросить, ваш брат так же хорош в фехтовании?

– Спросите у него, – ответила Ульвия снова немного грубо.

– Я хочу, чтобы вы знали, я очень ценю вашу дружбу и дружбу лорда Ренеля, я не посмею убить вас в этом поединке, – счел нужным предупредить Крэйвел.

– Как вам будет угодно, – самоуверенно заявила рыцарша, давая понять, что согласна драться и насмерть.

Крэйвел поразился небывалому безрассудству, которое ударило в голову спокойной девушке. Ему уже не терпелось обсудить это происшествие с Ренелем. Вот и желание посетить Фату-Грих нашлось, нет худа без добра.

Выяснив детали, Крэйвел планомерно подвел поединок к финалу. Он завершился безжалостным ударом в лицо. Меч рассек губы девушки и десны до самых костей, сломал пару зубов. Рыцарша вскричала от боли и повалилась на колени, руками зажимая рот. Из-под пальцев ручьями полилась кровь, а на глаза навернулись слезы. Она продолжала стонать какое-то время, а потом потеряла сознание и упала, щедро питая растущие на полу грибы своей кровью.

Крэйвел поспешил вылечить Ульвию, а ее меч он предусмотрительно спрятал, чтобы та со злости не подстерегла его где-нибудь за углом. Он мог быть хоть трижды легендой, но от удара исподтишка никто не застрахован, по этой же причине он не спешил и снимать шлем.

Теперь он мог бессовестно порыться в письмах, которые так привлекали его внимание. Шелковые свитки хранились в гнилой атмосфере подземелья лучше, чем бумага, но вот чернила кое-где были цвелыми и очертания букв расплылись. Это касалось в основном старых писем. Одно из таких наибольшим образом заинтересовало Крэйвела, это было то самое разрешение от главы культа Ондру. В нем лежбище бога именовалось Колыбелью Цветения, оно стало местом паломничества, однако желающих посетить его нашлось не много. Еще бы! При таком-то сложном расположении!

Самым важным, что почерпнул из письма Крэйвел, являлись мотивы рыцарши: она хотела добиться того, чтобы Ондру принял ее клятву верности, сделав своим первым паладином. Глава ордена явно горячо одобрял эту идею и был готов всячески девушку поддерживать. Крэйвел же преисполнился негодования. Еще не хватало, чтобы у Ондру появились собственные паладины! Впрочем, что Ондру мог им дать? Крэйвел с трудом представлял себе, чем бы отличался паладин Ондру от обычного рыцаря. Варил бы грибную похлебку в неограниченном количестве?

Стало немного яснее, что заставляло Ульвию так рьяно защищать жилище божества, таким образом она хотела перед ним выслужиться. Но рыцарша провела здесь уже не мало дней, а Ондру как-то до сих пор не снизошел, чтобы принять ее клятву. Кто знает, может быть, чтобы впечатлить его, нужно вырастить самый большой в округе кабачок на грядке? Культисты Ондру ведь часто хвастались тем, что их культ не агрессивен, а напротив преисполнен созидательных начинаний.

Из прочих писем Крэйвел узнал, что Ульвия активно переписывалась с алхимиками культа и они даже смогли наладить почту. Рыцарша отправляла алхимикам образцы грибов и кое-какую информацию о них, почерпнутую из наблюдений, а те взамен снабжали ее припасами. В ранней переписке оговаривались детали организации этой почты, она осуществлялась жрецами через мицелий грибов. Ульвия погрузилась в грот до того, как болото сковали льды, у нее не было никаких средств, чтобы пробить наледь, а это значило, что раньше весны она не выйдет, и алхимики оставались единственной связью с внешним миром. Крэйвел в очередной раз покачал головой, мысленно упрекая рисковую рыцаршу за опрометчивость.

Еще одно письмо, которое Крэйвел обнаружил, было написано неровным почерком Ренеля. Лорду все еще требовалось много практики, чтобы вернуть рукам прежнюю чуткость и ловкость. Из-за этого лорд обычно диктовал текст писцу. Но это письмо оказалось написано им лично. Оно было любовным. Крэйвел даже не мог определиться, находит ли он это удивительным или предельно ожидаемым. Уж не означало ли это, что фамилию Ульвии не присвоили в связи с тем, что Ренель собирался передать ей свою? Крэйвел затруднялся предположить, как отреагирует род Олледов на информацию о том, что на востоке появилась ячейка их семейства, основанная ренегатом из Афелеша.

У Крэйвела накопилась масса вопросов к лорду Фату-Гриха, но сейчас ему следовало разыскать Ондру и поговорить с ним, пока имелась такая возможность. Ульвия к этому моменту все еще не очнулась. Крэйвел немного забеспокоился, он уже довольно много времени провел, читая письма, но проверив состояние девушки, он убедился, что все в порядке. Видимо, это была ее первая серьезная травма и ее тело оказалось не в состоянии так быстро отреагировать на произошедшее.

Отправившись по следу из грибных зарослей, Крэйвел дошел до неприметного тупика, где шляпки некоторых настенных грибов так разрослись, что паладин мог бы вскарабкаться на них и разлечься во весь рост. Отовсюду свисали склизкие лианы, которыми обросли потолки, а под ногами хрустела их засохшая слизь. Воздух имел специфический споровый запах, а перед глазами стояла легкая дымка из едва заметной бурой пыльцы.

Было трудновато найти того, кому большинство культистов востока поклонялись, как богу. Ондру имел крайне неустойчивый и расплывчатый внешний облик. Сознание человека распознавало его то как жабу, то как слизня, то как корягу или замшелый камень. Размеры видения тоже менялись: иногда оно было с огромный камень, а иногда – не больше крохотной лягушки. При этом у Крэйвела не создавалось ощущение того, что божество меняет форму, каждый раз ему казалось, что Ондру всегда имел такой внешний вид и размер, лишь напрягая память он припомнинал, что пару секунд назад все было иначе.

Крэйвел ощутил головокружение и приступ тошноты. Ему показалось, что он отравился цветущим воздухом. В отличие от Фелисии, которая подсмотрела облик бога в воспоминаниях Коури, Крэйвел не знал об этом специфическом эффекте, ведь волшебница, как и обещала мальчишке, сохранила все, что увидела, в секрете.

Паладин приложил усилие, чтобы несмотря на помутнение выглядеть уверено, он представил себе, что на важном светском приеме и никак нельзя падать в обморок и уж тем более блевать. Какое-то время Ондру и паладин враждебного божества присматривались друг к другу. Крэйвел помнил и о том, что эфирные существа такого уровня могущества без труда могут читать мысли, так что он старался концентрировать внимание только на удержании статного вида.

– Здравствуй! Прости, что я позволил себе такую дерзость, – заговорил Крэйвел. – Тебя оскорбляет мой незапланированный визит?

– Раз ты здесь, значит ты заслуживаешь быть здесь, – ощутил Крэйвел голос в голове.

В отличие от Сельи, Ондру использовал собственный голос при телепатическом контакте – низкий рокочущий шепот, вкрадчивый, ненавязчивый, предельно спокойный, Крэйвел счел его приятным.

– И все же, ты оскорблен посягательством на твой дом? – настаивал паладин на ответе.

– Оскорбления придумали люди. Если вам интересна эта игра, я не осуждаю вас, но мне эти церемонии чужды.

– Интересно. А мне вот сказали, что посещать это место без разрешения главы твоего культа нельзя. Тебе не кажется, что твои почитатели истолковывают твои идеалы превратно, обрастая этой церемониальностью?

– Все происходит в соответствии с естественным порядком природы. Люди играют в цивилизацию. Но вы все - не более чем животные, которые гордятся тем, что придумали этикет. А на деле горстка наиболее социально успешных особей ограничивает доступ к ресурсам посредством церемоний и обрядов, в том числе пресекают возможность использовать божественные блага. Жрецы твоей богини делают то же самое. Придумывают клятвы, ритуалы, чтобы каждый крестьянин не оказался обладателем божественных сил, это лишило бы вашу элиту авторитета.

Крэйвел послушал этот на удивление развернутый ответ с интересом, отметив, что Ондру – полная противоположность всему, что можно считать идеализмом. Плохо ли это или хорошо, каждый определял сам. Если бы спросили Крэйвела, он бы сказал, что это плохо. В его представлении ни один человек, даже самый последний люмпен, не должен был опускаться до уровня животного, этикет и протокол имели для Крэйвела куда большее значение, чем то, которое приписывал ему Ондру, его нарушение несло в себе важность не меньшую.

– Мне кажется, ты осуждаешь Селью за это? – сказал паладин, и это прозвучало чуть более агрессивно, чем он планировал.

– Осуждение мне чуждо. В рамках своей природы она поступает совершенно правильно, осуждать ее за это так же глупо, как осуждать птицу за то, что она пользуется крыльями.

– А много ли ты знаешь о природе Сельи? – это был вполне искренний вопрос, хотя Крэйвел и не рассчитывал на честный ответ.

– Она молодой эфирный дух со стремлением к апокастазису.

– Что, прости? – Крэйвел знал только, что такое стазис – термин из школы магии времени, который порой произносила Фелисия.

– Ты очень мало знаешь. Может быть, если бы твой социальный статус имел большее значение, тебе было бы дозволено узнать о вашей покровительнице больше, но в глазах своих хозяев ты просто дрессированный хищник.

Крэйвел начал понимать, каким образом Ондру удалось снискать такое количество последователей. Паладин отчетливо видел, как аккуратно Ондру обрабатывает его, пытаясь склонить на свою сторону или хотя бы отвратить от Сельи, делал он это нарочно или непреднамеренно было не вполне понятно. Ондру вызывал такое сильное впечатление искренности и мудрости, отстраненности и бескорыстности, что ему очень хотелось верить, а главное – не хотелось верить больше ничьим другим словам, ведь все прочие на его фоне казались лжецами и корыстными интриганами.

К счастью, паладинов и инквизиторов готовили к таким разговорам, беседовать с культистами и сущностями, которым те поклонялись, доводилось представителям обоих орденов довольно часто. Кроме того, Крэйвел хорошо помнил, как отзывались об Ондру Солигост и Коури, а им он доверял больше, чем идолу очередных сектантов.

– Что за апокастазис? – спросил Крэйвел, не позволяя разговору сойти с интересующего его направления.

– Апокастазис и апокалипсис – два состояния, между которыми в спирали эфира мечутся материальные миры. Эфирные духи согласно своей природе в тех или иных пропорциях тяготеют к какой-либо из этих крайностей. Селья имеет ярко выраженное стремление к апокастазису.

– А у тебя к чему стремление? – поинтересовался Крэйвел, все еще не вполне понимая, о чем речь.

– Согласно классификации, которая мне известна, маги относят меня к стагнирующим духам, у меня нет стремления ни к одной из крайностей.

– Что за классификация? Откуда у тебя вообще такая информация?

– Эти знания принадлежали магу, в душе которого я вырос задолго до воцарения Сельи. Конечно, среди ее прислужников не было никого, кто мог бы обладать такими знаниями, потому что все, кому они были доступны, изо всех сил сопротивлялись распространению ее самоубийственной религии.

«Ничего себе сходил с еретическим божком поболтать!» – подумал Крэйвел. Он не спешил верить всему, что говорил Ондру, понимая, что у того есть личный интерес, как бы он ни пытался притворяться нейтральным, но вся эта информация показалась Крэйвелу невероятно ценной, хотя он и не представлял, что будет с ней делать.

– Так что за два состояния? – вновь взял он курс разговора в свои руки.

– Апокалипсис – крайность, которую люди склонны ассоциировать с хаосом, страданиями, огнем, безумием, страхом. Апокастазис – крайность, которую люди обычно ассоциируют с покоем, порядком, счастьем, наслаждением.

– Звучит, как что-то хорошее, – заметил паладин.

– Обе эти крайности – смерть. Апокастазис – это счастливая, но все же смерть, и это именно то, к чему Селья стремится привести мир, осознанно или нет.

– А она может не осознавать?

– Она юна.

Крэйвел даже отвлекся от тошноты, настолько он был сосредоточен на разговоре. Очень бы хотелось обсудить услышанное с Вингрисом, но, увы, сейчас не выйдет, древний лич, опытный странник эфира, явно знающий о предмете разговора не меньше Ондру, пребывал в дальнем странствии, дата его возвращения никому неведома. Связаться с его учеником, а именно с некромантом Вторником, затруднительно. Для этого пришлось бы в очередной раз пересечь полконтинента, и это только ради одного разговора. Обсуждать такие вещи через переписку никак нельзя, утечка информации неминуема и очень опасна. Крэйвел даже счел подозрительным, что Ондру так легко ею разбрасывается.

– А леди Ульвия знает об этом? – спросил Крэйвел.

– Мне это не известно. Но могу предположить, что это не является областью ее интересов, – ответил Ондру.

– А что является?

– Об этом ты можешь спросить ее лично.

Следовало отдать болтливому божку должное, конфиденциальность он все же ценил.

– А если она станет расспрашивать обо мне, ты ответишь ей так же? – решил уточнить паладин.

– Смотря как она будет спрашивать.

– И со всеми ли ты так разговорчив?

– Я просто отвечаю на твои вопросы по мере возможностей.

Крэйвел позволил себе усмешку, давая собеседнику понять, что видит, как тот лукавит. Крэйвел не планировал задавать ему вопросов о Селье, Ондру сам поднял эту тему.

– Тебе ведь наверняка известно, что леди Ульвия хочет стать твоим первым паладином, почему ты отказываешь ей?

– Я не нуждаюсь в дрессированных хищниках.

Крэйвел снова усмехнулся и понимающе кивнул. Он находил мудрость Ондру довольно поверхностной, бог не нуждался ни в чем, кроме душ. Все ордена и культы были ему не интересны, он не собирался выстраивать инфраструктуру вокруг своей божественности. Он охотилсяза душами подобно психопату, очаровывающему специфическим обаянием, убеждал завещать ему душу, но взамен ничего не давал. Все, что поклонники получали от своего бога, производилось им в пассивном режиме без единого усилия, как если бы Несвобода организовал свой культ, делясь со жрецами лишь безнадегой и апатией.

Может быть, Крэйвел что-то упускал, рассматривал Ондру лишь с одной точки зрения в силу закостенелости собственной личности. Попытки жрецов Ондру оправдать бездействие своего бога звучали не слишком убедительно и сводились, как правило, к тому, что жалкий смертный не способен познать мудрость древнего бога. Крэйвел часто слышал тезис о том, что Ондру старше Сельи, правда. насколько старше никогда не уточнялось, как не уточнялось и то, что большую часть времени бог проводил сидя в какой-нибудь очередной яме и наблюдал за тем, как люди поклонялись ему в обмен на грибы, в то время как Селья странствовала по эфиру и завоевала целый мир.

Диалог застопорился. Тишина прервалась громкой поступью рыцарши, та очнулась и спешила выяснить, все ли у ее обожаемого божка в порядке. Когда она зашла, то сразу же поспешила извиниться перед Ондру за то, что допустила вторжение. Бог никак не прокомментировал ее слова.

– Ты напрасно тратишь здесь свое время, – сказал ей Крэйвел. – Ондру не нуждается в дрессированных хищниках, – пояснил он, глядя при этом на бога, а не на девушку.

Ульвия не поняла паладина, но Крэйвелу было это не важно. Он направился к выходу. Рыцарша провела еще какое-то время наедине с Ондру, возможно, они общались, но потом Ульвия спешно догнала паладина.

– Где мой меч? – требовательно спросила она, явно обеспокоенная пропажей такой драгоценности.

Крэйвел спрятал его на декоративном выступе у самого потолка. Взглянув на то, как девушка досадливо рассматривает недосягаемую высоту, он решил не издеваться над ней и призвал грифона, чтобы тот достал клинок.

– Он мог бы оказаться там и по другой причине, не связанной с неудачным поединком. В следующий раз, спускаясь в подземелье, позаботьтесь о таких проблемах заранее, как и о предстоящей необходимости выбираться, – сказал Крэйвел.

Он старался говорить мягко, чтобы его речь звучала с заботой, а не с упреком или насмешкой, но Ульвия все равно сердито поджала губы, недовольная результатами своей неожиданной встречи с Крэйвелом. Ему же было не очень понятно, с чего она вдруг решила, что древний паладин отлично подходит, чтобы перед ним бравировать и кичиться новым статусом. Возможно, она забыла, что мир за пределами Фату-Гриха, где правил ее лорд и любовник, вовсе не так дружелюбен и податлив, как она привыкла. Хотя, казалось бы, она не избалованная девочка, всю жизнь была простой служанкой и знала многие печали и лишения. Может, именно это и сыграло свою роль? Для Ульвии посвящение в рыцари стало скачком из грязи в князи, и девушка не смогла встретить перемены с достоинством.

Крэйвел хотел надеяться, что у молодой рыцарши еще все впереди и она со временем обретет мудрость, которой не достает ей сейчас. Обсуждать их встречу с кем-то, кроме Ренеля он не планировал, и даже с ним паладин собирался обсуждать лишь свои опасения касательно увлеченности девушки культом Ондру, посвящать лорда в детали их неловкой встречи паладин не собирался, как и ставить лорда в известность о своем пристрастии рыться в чужих письмах.

Вернувшись в грот, Крэйвел вызвал ската и приказал ему подплыть к поверхности льда. Когда паладин уперся головой в наледь, то сразу же воспользовался все тем же заклинанием эмиссара, лед растрескался и расступился. Летать Крэйвел не мог: вес взрослого человека из плоти и крови, тем более в латах, был не по силу этим волшебным крыльям, так что паладин не спешил отзывать ската. Зверь высадил ездока на надежном берегу. Крэйвел посидел немного в снегу, восстанавливая силы после использования магии и очищая снаряжение после очередного погружения. Забрав из ближайших кустов предусмотрительно припрятанные поясные сумки, паладин поспешил отправиться в Фату-Грих.

Ему хотелось добраться до города прежде, чем его замучает голод, охотиться он больше не планировал. В болоте дичи не было, а между болотом и Фату-Грихом и так уже все оказалось выедено. С тех пор, как Храм Изобилия перестал выдавать бедствующим гражданам паек, и превратился в продовольственную мануфактуру, продающую товары за деньги и немалые, голодных в городе стало значительно больше.

Голод подсказывал людям, что еду нужно либо добыть самостоятельно, либо украсть. Воровство осуждалось в Селиресте во все времена, а вот презрение к охоте было куда более неоднозначным вопросом, пропитанным лицемерием. Охота официально никогда не запрещалась в королевстве, до возведения Храмов Изобилия она являлась абсолютной нормой. Но с появлением искусственно выращенного мяса охота стала считаться дикостью и варварством, недостойным цивилизованного человека. И это странно на фоне того, что те же паладины, часто пребывая в странствиях, активно охотились, но не получали в свой адрес никакого осуждения. Но вот голодающие горожане в глазах общественности почему-то становились убийцами и пожирателями трупов, стоило им взяться за охотничий лук.

Зимой Фату-Грих выглядел еще более удручающим, чем обычно. В теплое время года его постепенное растление скрывалось за красочным фасадом из буйной растительности, журчанием фонтанов, гомоном пестро разодетой толпы. Сейчас же снежный покров напоминал саван, в который преждевременно завернули агонизирующего родственника подлые домочадцы. Все, кто мог запереться у себя в жилище в это неприветливое время года, сидели у камина и стерегли запасы. Домушники перестали быть редкостью, а зимой количество ограблений резко возрастало. Те, кому повезло меньше, были вынуждены спасаться от холода и ветра в комнатушках таверн, постоялых дворов и общаг, смиряясь с чудовищными ценами на аренду. А те, кому совсем не повезло, ютились в гигантском приюте для малоимущих.

Крэйвел невольно проезжал мимо бывшей кожевенной мануфактуры каждый раз, когда держал путь в Храм Сельи или из него. Просторное здание, где раньше располагалось множество станков для выращивания и выделки кожи, теперь было набито дрожащими людьми разных возрастов, кутающимися в рванину. В толпе выделялись согбенные фигуры наркоманов, бледных, тощих и обессиленных, в их взглядах виднелись отблески приятных воспоминаний о былом счастье, которое ныне оказалось для них недостижимо.

В импровизированном приюте отсутствовало отопление, когда-то обогревом мануфактуры занимались маги, но теперь их услуги стали слишком дороги, даже если все присутствующие собрали бы последнее, что у них есть, этого не хватило бы, чтобы нанять волшебника и на один единственный день. А иметь при себе согревающий талисман в такой обстановке было смертельно опасно, все эти несчастные люди были готовы убить ради такой, казалось бы, обыденной безделицы.

Крэйвел прибыл в город рано утром, у кого имелась работа, те только начинали выползать, хмурясь и кутаясь в шарфы. На свое рабочее место вышел и работорговец. Упитанный мужчина в пышных одеждах и в окружении внушительной охраны, его подручные маги быстро возвели рядом с приютом красочный шатер, где тот вольготно расположился и начал прием желающих получить хоть какую-то работу. В этот шатер выстроилась длинная очередь. Люди ежились и притопывали ногами, но терпели, лишь бы получить шанс. Их заверяли, что предстоит поработать до конца зимы на богатого мага, чье имя или место жительства никогда и никем не уточнялось, а весной работягу обещали вернуть в Фату-Грих с заработанной кругленькой суммой. Работорговец деловито предупреждал, что работа тяжелая, но не на холоде, а питание за счет нанимателя.

Крэйвел знал, что происходит, но ничего не мог поделать. Люди смотрели на рыцаря с головы до ног покрытого символами Сельи, как на коварного сектанта, который хотел отобрать у них последний шанс на заработок, который хотел, чтобы они зависели от его церкви, ползали перед представителями его религии на брюхе, выпрашивая поблажки, обменивая на них собственных детей.

С каждым годом зима на востоке Селиреста все больше походила на зиму в Тундре. Все выживали как могли, никто никому не доверял, а работорговцы выходили на жатву.

Крэйвел добрался до храма в весьма подавленном настроении. Его частенько видели таким, так что никто не удивился. Удивляться, впрочем, было особо некому. Здесь остались только капеллан, квартирмейстер, последний жрец и еще один странствующий паладин, который явно не имел желания задерживаться.

Уставший Крэйвел не смог добиться положенного жалования, деньги попросту отсутствовали. Хоть связь с храмами центрального и западного Селиреста и наладилась, материальную помощь церкви, посылаемую на восток, жестко контролировали, а если говорить менее дипломатичным языком – разворовывали. Никто из местных аристократов не желал портить репутацию, жертвуя церкви деньги и уж тем более – выплачивая положенную десятину. Последнее семейство, которое этим занималось, изгнали из родного города наглые захватчики. Каждый храм кое-как сводил концы с концами за счет услуг жрецов. Те помогали с отправкой и получением писем, а еще лечили. Пусть колдуны и алхимики пытались конкурировать с жрецами Сельи в последнем, маги все еще оставались слишком дороги, а алхимики едва ли располагали теми же впечатляющими возможностями, что и жрецы.

Конечно, Фату-Грих не был набит сплошь нищими и попрошайками, все еще оставалось не мало богатых людей, кое-кто разбогател буквально за зиму, сумев нажиться на горестях менее успешных соотечественников. Гордиться достатком впредь было опасно, люди больше не связывали богатство с усердным трудом, жертвами и верностью, они испытывали лишь зависть, налюбовавшись на то, как стремительно обогатились дельцы, нашедшие золотую жилу в чужих несчастьях. Фату-Грих оказался объят всеобщей ненавистью.

Глава 4

Глава 4

Следующим утром Крэйвел потратил последние деньги на еду. Выпендриваться чаевыми больше не имело смысла. Все в городе уже знали, что Храм Сельи обнищал вместе со всеми его служителями, и люди испытывали по этому поводу лишь злорадство. Крэйвелу было до боли обидно и досадно оттого, что истинного врага никто в упор не замечал. Заинтересованным лицам удалось убедить толпу в том, что это именно Селья с ее прикормленными аристократами отняли у обывателей все. Бедность в эти нелегкие дни считалась долгом, который вынуждены выплачивать работяги за десятилетия шикарной жизни дворян.

Народу обещали светлое будущее, ведь теперь можно будет зарабатывать только для себя. В чем-то это и было так, ни королевских налогов, ни церковной десятины больше не существовало. Вот только благ, которые создавались на собранные деньги тоже не стало, они предлагались за баснословные суммы. Людей ограбили, а они думали, что их освободили.

По скорбной физиономии Крэйвела было не трудно понять, о чем он думает. Видимо, он думал слишком громко, и гости, которые заглянули в таверну на завтрак так же, как и он, начали кидать в его сторону оскорбления. Сначала подспудно, не адресуя их конкретному паладину, угрюмо уткнувшемуся в кружку, но потом к Крэйвелу стали подходить крепкие мужички с требованием покинуть заведение.

Спорить он не стал, молча вышел, не допив, под улюлюканья и насмешки толпы, гордо провозглашающей славную победу над приспешником божества-тирана. За то, чтобы посетить привычное место встречи с инквизиторами, уже пришлось побороться, но негодующие посетители следовали за Крэйвелом хвостом, и тот не решился подняться на второй этаж, чтобы не навлечь беду на коллег из братского ордена. Хозяин, куда более терпеливый и понимающий человек, согласился сообщить о случившемся загадочным постояльцам, к которым регулярно захаживал паладин. Придется молодым инквизиторам найти другой способ поддерживать контакт; возможно, найти другое гнездо.

Оставалось дождаться вечера, чтобы встретиться с лордом Ренелем. Воспользовавшись окном в расписании, Крэйвел отправил письмо Лирэю в Акреф, в нем он поделился новостями, как плохими, так и хорошими. Жрец, который телепатически диктовал письмо коллеге в Акрефе, великодушно обслуживал паладина бесплатно – хотя бы эта привилегия у Крэйвела оставалась!

Лорд Фату-Гриха весьма обрадовался визиту Крэйвела, они не виделись уже давно. Ренель заметил, что приятель не в духе и постарался приободрить его дружелюбной улыбкой, хорошей выпивкой, щедрым угощением и отстраненной беседой. Когда-то подобным образом Крэйвел утешал прикованного к кровати лорда. Братец Ульвии, как и ожидалось, остался при повелителе, он все с таким же подобострастием обслуживал господина и его гостя. Крэйвел предпочел не заострять внимания на подозрениях, закравшихся в голову, некоторые строки из прочитанного любовного письма сейчас казались ему куда более многозначительными, чем при первом прочтении. Но припоминая, что думает он слишком громко, Крэйвел предпочел сосредоточиться на пустой болтовне.

Разговор ненароком коснулся темы снабжения Храма Сельи. Крэйвел выразил явное недовольство тем фактом, что прочим культам позволяют черпать ресурсы, где вздумается, а церковь Сельи лишали даже официальных источников дохода.

– Лорды востока еще не осмелились заявить о независимости своих земель, но таможню, я смотрю, уже наладили, – сказал паладин с упреком.

– Боюсь, лорды востока уже не так могущественны, как это было год назад, – признался Ренель.

– Может быть, я смогу помочь? Паладин Сельи к вашим услугам, взамен я прошу такую малость – не обворовать мой храм.

Ренель проигнорировал колкость.

– Я не готов рисковать твоей жизнью в междоусобных распрях, – ответил он.

– Ты повздорил с кем-то из своих сослуживцев? – предположил Крэйвел. – Напоминаю, что свершение казни над ренегатами входит в перечень моих должностных обязанностей.

Только увидев встревоженный и чуть озлобленный взгляд прислужника, Крэйвел осознал, как двусмысленно это прозвучало, но идти на попятную, извиняться и оправдываться Крэйвел не стал.

– Кое-кто справляется с этим получше тебя, даже не являясь паладином, – ответил Ренель, в отличие от слуги, совсем не рассердившись. – Я уже рассказывал тебе о коварном жнеце, который имеет пристрастие отрубать жертвам руки и ноги. Похоже, ему понравилось калечить выходцев из Афелеша. Новый лорд Гриюжа счел нужным до последнего преследовать своего предшественника и его семью, а его кровожадный цепной пес уговорил хозяина по дороге заглянуть во дворец лорда Холотля. Вчера я узнал, что на один клятвенный род в Селиресте стало меньше, а одного из моих сослуживцев обнаружили совсем без конечностей.

Крэйвел долго молчал, пребывая в глубоком потрясении. Восточный Селирест упрямо отказывался позволять регулярной армии королевства появляться на этих территориях, видя в ней угрозу прямого подавления. Что еще хуже, товарищи с севера могли разглядеть в естественной попытке защитить жителей от садистов Тундры наглое покушение на представителя аристократии чернокнижников, что наделяло лорда Гриюжа вседозволенностью и неприкосновенностью.

Вмешательство инквизиции или ордена паладинов в нестабильную политическую ситуацию не приветствовалось совсем. Однако Ренель сказал, что не хочет использовать Крэйвела в качестве своей пешки вовсе не из страха замараться, а из полной уверенности в том, что древний паладин не вернется к нему с победой.

– Я попробую, – заявил Крэйвел, в ответ на жест возражения он добавил, – сначала разведаю обстановку, если обстоятельства будут благоприятными, попробую избавить тебя и твоих сослуживцев от этого рока, если же все будет против меня, обещаю – я не пойду на верную смерть.

Крэйвел находил неловким, что ему всерьез приходится убеждать собеседника в том, что он не планирует нарочно убиться об особо опасного противника, такая уж у паладина была репутация. Но Ренеля не убедили его слова.

– Я подумываю отравить всю эту братию, – признался Ренель.

Лорд без конца удивлял Крэйвела. Пусть это и претило чести паладина, он не стал отметать такой вариант решения проблемы.

– И как это провернуть? – спросил паладин, давая понять, что он готов поучаствовать в замысле.

– Я надеюсь на помощь.

Крэйвел уже начал понимать.

– Чью?

– Мне нужно эффективное оружие, которое позволит экономить человеческие ресурсы. Но нужно поэкспериментировать в его создании. Культисты и алхимики обещали помочь с этим, им события в Гриюже тоже совершенно не импонируют, так что у них достаточно мотивации помогать мне.

Крэйвел понял, что Ренель не хочет раскрывать козырь, коим он видел возможного паладина Ондру. Но хватило одного многозначительного взгляда по левую сторону от лорда, где сейчас было пусто, чтобы тот сразу догадался, что Крэйвел об этом мнимом козыре знает.

– Это лучшее, что ты придумал? – спросил паладин, чуть развеяв напряженную паузу. – Будет эффективнее подсунуть кому надо отравленную воду, выпивку или пищу.

Ренель все еще чуть щурился, пытаясь понять, как много смог выяснить Крэйвел и каким образом. Лорду и в голову не могло прийти, что паладин вломился в подземелье под болотом зимой. Вместо этого он заподозрил в болтливости кого-то из культистов. Развеивать сомнения у Крэйвела ни при каких обстоятельствах не нашлось бы желания, он был только рад ухудшить отношения между лордом Фату-Гриха и сектой Ондру.

– Это не только вопрос устранения врага, но и обретения друга, – лорд Ренель явно не был настроен на ссору с Ондру.

Крэйвелу стоило титанического труда контролировать выражение лица – настолько он был разгневан тем, что лорд Фату-Гриха больше благоволил сектантам, половина из которых промышляли наркоторговлей, вместо того чтобы наладить отношения с церковью Сельи, хотя называл одного из ее паладинов другом.

Крэйвел отпил из кружки, уже невольно оценивая шансы самому быть отравленным коварным афелешцем. Ренель заметил, как паладину свело скулы то ли от религиозной ревности, то ли от личной обиды.

– А я только хотел поговорить о том, как бы нам вышвырнуть эту заразу из города, – с досадой признался паладин, когда эмоции улеглись.

– Зачем же сразу вышвыривать? Каждый может приносить пользу общему делу. Только представь, если мы заручимся поддержкой сразу нескольких божеств.

– Это каких?

«Ну давай, назови его имя», – мысленно требовал Крэйвел, желая, чтобы лорд вслух признал, что предпочел Селье бога плесени. Напряжение вновь повисло в воздухе, казалось, вот-вот полетят искры. Бедный прислужник стоял, вытянувшись по струнке, и не знал, куда деться – такой нервозности он не ощущал даже в день, когда Крэйвел и Ренель впервые встретились в тронном зале.

– Я хочу, чтобы Ондру помог мне выстоять в противостоянии, – наконец произнес Ренель, теперь не только клятвопреступник, но и еретик.

– Какая от него польза? Отрава и во вражеском колодце, и в собственном? – нашел Крэйвел силы спорить.

– Мне жаль, что ты недооцениваешь его в вклад. Не все боги воинственны так же, как твой светозарный идол. Ондру облагородил наши земли, дал простор для творчества алхимикам…

– Чтобы они варили наркотики?

– Почему ты всегда видишь только плохое? Алхимики делают очень много хорошего.

– Хорошее у нас было и до появления Ондру, а вот плохое пришло в том числе вместе с ним.

– Селья приносит гораздо больше зла, чем беспечный болотный лентяй, – Ренель сказал это без злобы, даже с любовью.

– Я так понимаю, это что-то личное?

– А для тебя нет?

Крэйвел понял, что ненароком очень ненавязчиво коснулся темы афелешского инцидента. Но раз уж это уже случилось, паладин не стал извиняться, а продолжил испытующе смотреть лорду в глаза, надеясь выбить у него ответы на вопросы.

– Расскажи мне, чем тебя так обидела Селья, – попросил Крэйвел. – Обещаю, я не потащу тебя ни на плаху, ни на покаяние. Я просто хочу знать, что такого случилось, раз ты готов кланяться любому богу, лишь бы не ей.

Ренель немного помолчал, раздумывая над тем, хочет ли он говорить на эту тему. Едва заметный недовольный взгляд в сторону прислужника дал Крэйвелу понять, что тот, видимо, тоже услышит эту историю впервые, и лорд был не рад этому.

– Моя судьба мало чем отличается от участи каждого второго паладина Сельи, – все-таки заговорил Ренель. – Принудительный разрыв с семьей во имя клятвы, данной столетия назад, произвол наставников и много, много, много унижения.

Посвящая собеседника в подробности, Ренель рассказал о том, какие специфические методы воспитания были в Афелеше. В отличие от Ронхеля, где подход имел уклон в индивидуализм, настоятель Афелеша напротив был стариком, повернутым на сплоченности, а еще он был извращенцем. Помимо такого явления, как круговая порука, послушникам приходилось усваивать на уровне подкорки принципы замалчивания, не вынесения сора из избы, создания видимости благополучия. На последнем настоятель был особенно помешан. Он требовал от учеников безупречной наружности даже в самых сложных ситуациях, при этом пренебрегал их боевой подготовкой, в результате чего все афелешцы стали заложниками турниров, но за пределами городов почти всегда бесславно погибали.

Настоятель Афелеша продолжал следить за своими выпускниками и после монастыря, принуждая прилежно следовать его заветам, все они жили в его тени и больше всего боялись опозорить учителя. Он страшно гордился тем, каких иконописных рыцарей ваяет в своем монастыре, у афелешцев не было права не быть безупречными. Сходили с ума от такой муштры многие, но сослуживцы – и старшие, и младшие – быстро прятали ренегатов и заставляли их шантажом или силой явиться на покаяние. И хорошо, если первыми до спятившего добирались сослуживцы, настоятель был куда жестче в методах, он не стеснялся портить жизнь не только паладину, но и всей его семье, ломая судьбы многим непричастным.

Запуганные и всем обязанные афелешцы были поименно выловлены настоятелем их монастыря, когда пришло время собраться в боевой поход к западному фронту Селиреста. Каким-то образом к старику в обход официальных источников поступила информация о готовящемся вторжении на западе. Ренель предполагал, что настоятель так хотел получить всю славу себе, что намерено ввел в заблуждение разведку королевства.

Когда афелешцы осознали, что наставник имел достаточно дурости и самоуверенности, чтобы собрать всех, кого он обидел, в одном месте и в одно время, застарелый страх наконец-то дал слабину. За него заступились старшие афелешцы, которые еще застали годы его здравомыслия, но молодеж натерпелась сполна, и вся накопленая злость вырвалась наружу. Вместо того, чтобы дать бой врагу с севера, хваленые афелешцы устроили настоящую резню между собой. Старшие, хоть и имели преимущество опыта, значительно уступали младшим в численности. Афелеша наплыв бесфамильных добровольцев не коснулся. Настоятель был слишком избирателен и принимал в ученики только породистых юношей, но зато афелешцы, в отличие от паладинов из других монастырей, не умирали в глуши, а берегли себя в крупных городах.

Потери оказались чудовищные: подавляющее большинство участников бойни не выжило. Настоятель тоже пал, и в общей суматохе никто даже не заметил, как это произошло. Вылечить раненых не представлялось возможным, потому что все были прокляты Сельей. Тех, кто не мог сам о себе позаботиться, безжалостно добили, как и тех, чья способность держать язык за зубами оказалась под сомнением.

– Когда резня закончилась, – уже глубокой ночью продолжал свой рассказ Ренель, – мы осознали, что свершилось страшное, Акреф остался совсем беззащитен. Мы не успевали донести утаенные настоятелем сведения о западном фронте ни в Акреф, ни в Парахраст, ни даже в Фофшехт. Из-за проклятья мы лишились грифонов. Все было так ужасно… – Лорд поморщился от воспоминаний и попросил прислужника подлить ему вина. – Поняв, что прощения нам не будет, мы трусливо расползлись, – продолжил он, – похоронили в том лесу доспехи, эмблемы и всех покойников, мы даже не предали их огню, побоялись привлечь внимание большим костром.

Пока Ренель откровенничал, напряжение между ним и Крэйвелом развеялось, стало гораздо проще настроиться на сочувственный лад. Крэйвел решил попытаться провернуть тот же прием, который когда-то удачно сработал с Лирэем.

– В конечном счете боги не виноваты в том, что люди – сволочи. Ты прав в том, что поддержка сразу нескольких богов – это очень выгодно, но что тогда тебе мешает покаяться перед Сельей и вернуть утраченные силы? Это может спасти тебе жизнь, когда жнец явится и в твой дом. Не ради себя, не ради справедливости, а ради своих подданных сделай это. Сейчас самое подходящее время, поверь, Селья тебя простит.

Ренеля заинтересовала скорее глубокая убежденность Крэйвела в том, что Селья готова простить любой преступление, нежели его предложение покаяться.

– Ты ведь что-то знаешь… – сказал он. – Не расскажешь? Я только что поделился с тобой секретом, который никто из нас не планировал раскрывать.

– Прости не могу. Я дал клятву молчания, – ответил Крэйвел, и в данном случае этот факт не тяготил его, а радовал.

Ренель присмотрелся к собеседнику, пытаясь понять, насколько тот искренен. Придя к выводу, что паладин предельно честен, Ренель поинтересовался другим.

– О том, что западный фронт не подвергся нападению я узнал уже многим позже. Я подумал тогда, что настоятель обманул нас или информатор обманул его, но что там на самом деле произошло? – спросил он. – Ты ведь уже был там в те дни. Или это тоже под грифом секретности?

– Нет, это я могу рассказать, – охотно ответил Крэйвел. – Меня там не было, я уже находился в плену у Фелисии, но там был Лирэй Давильнис. Лир имеет связи с местными магами, – уклончиво сообщил паладин, – вместе они смогли удержать фронт.

Ему было отрадно упомянуть Лирэя, самый яркий пример раскаянья в истории Селиреста. Клятвопреступник, позабывший свет Сельи на сотню лет, вновь вернулся под ее знамя – по истине знаковое событие, его приводили в качестве примера великодушия богини.

Ренеля, однако, упоминание Лирэя не впечатлило, он относился к попыткам Крэйвела завербовать его со сдержанным презрением, все-таки на Селью он затаил обиду куда более глубокую, чем был готов признать. Пусть злодеяния и делались руками людей, но это были люди, облаченные в ее символику, их семьи выплачивали десятину ее церкви, по их наводке инквизиция сжигала инакомыслящих.

– Знаешь что, – Крэйвел вдруг решительно поднялся из-за стола. – Я выслежу этого жнеца. От Ондру ты помощи не дождешься, это я тебе гарантирую. А пока будем ждать, по твою душу уже явится и лорд, и его цепной пес, и вся его свита. Если я не перебью их всех, то хотя бы принесу голову жнеца.

– Весьма самоуверенно, – заметил Ренель, совершенно недовольный таким результатом разговора.

– Печально, что ты настолько разуверился в паладинах Сельи. К сожалению, не ты один. Пора бы восстановить нашу замаранную репутацию защитников.

С этими словами Крэйвел покинул дворец. Ренель остался наедине со слугой, он чувствовал себя совершенно вымотанным, хотя обычно это Крэйвел покидал его гостиную в подобном состоянии. Лорд не мог отделаться от ощущения преследующих его потерь: как бы он ни старался, он только проигрывал. Раз за разом теряя людей, земли, власть, деньги. И даже собственные шансы остаться в живых таяли на глазах.

Прежде чем ложиться спать, Ренель написал письмо леди Ульвии, уж очень его тревожила осведомленность Крэйвела касательно нее. Верный слуга поспешил с отправкой письма, а Ренель не смог уснуть пока тот не вернулся, лорда не покидало ощущение, что в его окружении стало совсем небезопасно, и отпускать юношу в ночной час, пусть даже и с охраной, было попросту страшно. А что, если Ульвия не вернется? В серпентарии, где любая змея смертельно ядовита, потеря каждого верного человека становилась критическим ударом.

Крэйвел после ночной беседы напротив – зарядился решимостью. У него не было сомнений в том, где следует искать жнеца и его братию. А точнее поджидать. Паладин отправился в Лач, город южнее Болота Опять. Если уж у жнеца был зуб на афелешцев, то следующей точкой интереса для него станет пристанище лорда Лача.

Сейчас было очень важно не опоздать. Крэйвел бросил все свои дела, так и не повидался со своими протеже из инквизиторского ордена. Почти ни с кем не попрощавшись, он стремглав бросился на юг. В зиму, в мороз и в голод. Это было тяжелое путешествие даже для такого опытного паладина. Самый разгар зимы он встретил в дороге.

За все время работы на востоке в Лач Крэйвел не заглядывал ни разу. Он бывал в этом городе в далеком прошлом, как правило, по делу, и долго паладин не задерживался. Лач запомнился ему, как скучный, маленький, сырой городишко, в котором неприятно находиться.

Несмотря на сырость, все постройки здесь делали из дерева. Дуга из гор, называемая Каменной Колыбелью, приютила в своих объятиях густой лиственный лес. Ученые книгочеи и археологи называли это место родиной человечества. Лач всегда являлся знаковым городом для интеллигенции Селиреста. Именно отсюда с самым громким треском выперли инквизицию, как только появилась возможность. Искатели правды не могли простить ордену красных балахонов множества уничтоженных книг и целых библиотек, сожженных друзей и родственников, разгромленных археологических полигонов. В этом городе помнили страшную правду о том, что во времена тирании темных магов, вовсе не все маги действительно являлись тиранами.

С распространением культа Ондру город совсем захирел. Теперь потайные библиотеки искателей правды пожирали не языки пламени, а плесень и насекомые. Пожирали они и деревянные дома. Сваи, глубоко забитые в сырую зыбкую землю, а также все, что выстраивалось на них, включая множество мостов, лестниц, оплетающих город, создавая ощущение лабиринта, все это было построено из устойчивых к гниению сортов дерева. Но в те времена, когда закладывался фундамент города, набор грибков и паразитов представлялся иным. Ондру своим влиянием вызывал разнообразные мутации в окружающей флоре, особенно податливы воздействию оказались грибы, водоросли и мхи, а культисты Ондру радостно все это разнообразие мутантов растащили по всему востоку. Под натиском инвазивных грибков и вскормленных на них насекомых, Лач медленно разлагался.

В городе меж двух рек и без того было трудно ориентироваться. Нагромождение деревянных построек и надстроек, балконов и террас, бесконечная сеть переплетающихся лестниц, мостов и перешейков могли свести гостей с ума. К этой беде прибавились перегороженные участки путей. Прогнившее дерево местами стало слишком опасным для передвижения по нему, в ожидании реконструкции рисковые участки оцепили лентой, пестрящей объявлениями об опасности.

«Промежуточная дуга закрыта на реконструкцию, верхний мост – тоже, чтобы попасть в западный район, пройдите через подсобные помещения археологического музея, спуститесь в Порт Рыбки и плывите на гондоле», – такое объявление прочитал Крэйвел, пытаясь найти себе хотя бы приют на ночь. Паладин понял, что без гида он с поставленной задачей не справится, а на гида у него не осталось денег.

Храма Сельи в Лаче не было. Его функции обычно совмещал в себе женский монастырь Таюль. Он располагался на южной окраине города, где посуше. Но Крэйвел знал, что уже как пару лет монастырь не только брошен, но и бессовестно разграблен. Уставший и голодный паладин, к тому же ощущающий первые признаки простуды, остался в запутанном гниющем городе безо всякой поддержки.

Крэйвел хотел добиться помощи у лорда Лача, он надеялся, что дружба с Ренелем поможет ему в этом деле, но от местных он узнал, что лорд города уже несколько дней отсутствует. О том, что лорду угрожает опасность все знали, так что никто не упрекал его за попытки спрятаться. Бесчинства захватчика Гриюжа и его ручных садистов пугали всех, но все же люди были готовы это терпеть в обмен на то, что они называли свободой. Ведь страшный жнец находился где-то далеко, он кромсал кого-то другого, а появись в этом городе инквизиция, то ее произвол коснется каждого.

Не найдя в городе ни помощи, ни даже элементарной возможности подзаработать, Крэйвелу пришлось углубиться в леса, чтобы прокормиться. Это заняло массу времени. Он охотился на мелкую дичь, варил похлебку, а часть заготавливал на потом. Рыбачить ему не давали местные рыбаки, которым пришлый голодранец совершенно не нравился, а каждый участок для рыбалки был строго поделен и яростно отстаивался.

В таких условиях пришлось пережидать простуду. Лезть в сражение с опаснейшим врагом натощак и в соплях было бы ужасным решением. Так что Крэйвелу пришлось поступиться своей извечной спешкой и дать себе время отъесться и выздороветь.

По тому, что говорили жители Лача, Крэйвел уже догадался, что возвращения лорда в город никто не ждал. Если паладин планировал спасти его, то эта миссия была уже провалена, теперь ему следовало сосредоточиться на том, чтобы не дать жнецу добраться до Ренеля. Требовалось выследить лорда Гриюжа и его прихвостней, в Лач, судя по всему, они не заходили.

Восстановив силы и поправив здоровье, Крэйвел принялся патрулировать окрестности Лача и опрашивать жителей пригорода на предмет следов его врага. Контрабандистов в большинстве своем приходилось подманивать монеткой, без оплаты они отказывались общаться, а это был самый осведомленный пласт подпольного мира Селиреста. Однако, Крэйвелу в очередной раз подсобили связи. Одна из контрабандисток узнала его, она активно работала с Солигостом и паладину удалось убедить ее сотрудничать. Крэйвел написал письмо Солигосту, в котором заодно поделился с сослуживцем последними новостями, но главным образом он попросил заплатить осведомительнице за оказанную услугу, обещал когда-нибудь вернуть должок, если будет жив.

Контрабандистка обещала доставить письмо. Так как это было тайно, Крэйвел смог передать ренегату информацию, почерпнутую из разговора с Ондру, которую не решился бы продиктовать жрецу Сельи. Сам же паладин взамен получил от контрабандистки данные о маршруте выслеживаемой цели.

Крэйвел удивился, узнав, что лорд Гриюжа вместе со свитой направился обратно в захваченный город, а вовсе не в Фату-Грих, как паладин ожидал. Последним местом их появления оказался археологический полигон на западе от Лача. Поблагодарив свою благодетельницу, Крэйвел помчался вдогонку.

Паладин еще не решил, что станет делать, он не был готов к сражению. Он не чувствовал в себе достаточно сил для победы, и это очень досадно, учитывая, как он храбрился перед Ренелем. Преследовать жнеца зимой оказалось отвратительной идеей. Возможно, погонявшись за лордом Лача сквозь бури и сугробы, даже жнец со своими спутниками решили подождать до весны, прежде чем браться за следующую жертву.

Когда Крэйвел добрался до нужного полигона, он чувствовал себя совершенно паршиво, он плохо питался последние месяцы и часто болел, общая атмосфера безнадеги подкашивала его, а найти компаньона или напарницу вроде Фелисии ему так и не удалось.

Раньше за полигонами хорошо ухаживали. Местные археологи нанимали магов, которые поддерживали барьер над полигонами в случае непогоды. И это при том, что в Лаче не имелось ни одной академии магов, волшебников нанимали из других городов. Но сейчас полигон представлял собой занесенный снегом кратер в окружении высоких тонких башен, на которых должны были разворачивать барьер.

Крэйвел облетел полигон на грифоне, пытаясь оценить опасность своего пребывания. Убедившись, что врагов нет, он спустился. На фоне пасмурного неба сияющего грифона было очень хорошо видно. При виде него кто-то вдруг громко закричал. Крэйвел долго не мог понять откуда исходит звук. Это был невнятный вопль, сорванный рев, порой переходящий в визг, но он явно принадлежал человеку, предположительно – мужчине.

Кое-как найдя путь, ориентируясь на душераздирающий звук, Крэйвел подлетел к верхушке одной из башен. Под узенькой остроугольной крышей Крэйвел обнаружил кричавшего. Он был подвешен на крючьях под самым потолком, из-за этого долгое время несчастного было не видно. Может быть, Крэйвел заметил бы болтающиеся ноги и подумал бы, что кто-то повесился, вот только ноги отсутствовали. Как и руки. И, судя по всему, язык.

Крэйвелу пришлось потратить пару секунд, чтобы справиться с шоком. Потом он принялся спешно снимать жертву садистов с крюков. Все это время мужчина истошно кричал, бешено вращал глазами, плакал и мотал головой, явно пытаясь что-то сказать Крэйвелу, но лишенный языка он не мог ясно выражать мысли.

Паладин поспешил завернуть калеку в плащ. Садисты имели достаточно жестокости, чтобы лишить его всех конечностей и даже языка, но оставили у него на шее болтаться согревающий талисман. Крэйвел много повидал жестоких уроженцев Тундры, но такое зверство видел впервые.

Напоить бедолагу оказалось не простой задачей, он отказывался пить, вертел головой и продолжал что-то мычать, хотя по иссушенным и растрескавшимся губам можно было судить, что он страдает от жажды уже давно. Крэйвел догадался, что человек не хочет жить с тем, что он пережил.

– Ты хочешь умереть? – прямо спросил Крэйвел.

Мужчина отчаянно закивал головой, глядя на Крэйвела с надеждой. Паладин понимающе кивнул. Скорее всего, он бы тоже не смог пережить такое. Судя по крепким мышцам торса, мужчина до трагедии был воином, и теперь он потерял годы усердных тренировок, и даже если вернуть ему язык, говорить придется учиться заново.

– Я дам тебе милосердную казнь, – пообещал Крэйвел, – но сначала, пожалуйста, ответь на мои вопросы. Это будут простые вопросы, кивай или мотай головой, чтобы ответить. Ты лорд Лача? – задал он первый вопрос.

Человек помотал головой в ответ.

– Ты знаешь, где лорд Лача?

Человек потянулся головой куда-то Крэйвелу за спину. Паладин обернулся, ему на глаза сразу попалась башня, стоящая на противоположной стороне полигона. Паладин догадался, что лорд Лача был так же подвешен там, его немой собеседник подтвердил это.

– В остальных башнях тоже люди? – в ужасе спросил Крэйвел.

Калека закивал головой, на его глазах выступили слезы.

Лорда Лача и его телохранителей выследила и одолела шайка захватчика Гриюжа. Поверженных врагов они изувечили, но вылечили, чтобы те не умерли раньше времени. Жестокие налетчики заготовили им иную смерть, подвесили каждого под крышей башни, снабдили согревающим талисманом и бросили медленно умирать от жажды.

Крэйвел уточнил интересующие его вопросы, а потом выполнил обещание, пронзив несчастному сердце, тот встретил смерть с облегчением и благодарностью. А Крэйвел еще долго сидел перед маленьким трупом, завернутым в его плащ, и долго приходил в себя. Он уже выяснил, что остальные жертвы садистов мертвы. Ему посчастливилось застать последнего из тех, кого подвесили на крюках, еще живым.

Подтвердились и намерения шайки садистов вернуться в Гриюж, они прямо обсуждали это в присутствие пленников, информация не являлась секретной. Полигон они покинули пару дней назад. Но Крэйвел не горел желанием их преследовать. У него не было сил ни физических, ни моральных, чтобы вступать в бой. К тому же, если эти чудовища расправились с афелешцем и дюжиной его телохранителей, то в одиночку Крэйвелу нечего ловить. Эта злобная компания неразлучна, и надеяться подстеречь только жнеца было провальным планом. Да и бессмысленным. От всей этой банды целиком необходимо избавиться.

Крэйвел собрал изуродованные тела со всех башен и предал огню. Пахло отвратно, Крэйвел держался от погребального кострища на расстоянии. Несмотря на тяжкий груз на душе, Крэйвел спал, как убитый, он ужасно устал. Проснулся он все таким же разбитым. Ночевка в доспехах на полу крошечной площадки на верхушке защитной башни и в компании кошмаров не принесла никакого облегчения, а скудный паек из строганины не придал сил.

Кое-как Крэйвел доволочился обратно в Лач. Он проклинал себя за идиотскую идею, которую задумал во время разговора с Ренелем. Сейчас бы сидел в храме Фату-Гриха и ворчал бы на пару с квартирмейстером о былых временах, уж с голоду ему бы помереть не дали, хоть какая-то крыша над головой нашлась бы. Он не ожидал, что в Лаче у него возникнет столько трудностей с элементарными бытовыми вещами.

В Лаче, где культ Сельи умер окончательно, поддержку паладин смог найти только у контрабандистов, да и то благодаря знакомству с Солигостом. Остальные жители города не желали сотрудничать с паладином Сельи, тем более с древним и легендарным. Прикормленные Солигостом контрабандисты выходили Крэйвела и поставили на ноги за зиму. За это время он успел обменяться парой писем с ренегатом, и узнал, что того и впрямь официально назначили настоятелем Афелеша. Через Солигоста Крэйвелу удалось получить финансовую помощь от семьи. Это было, откровенно говоря, унизительно. Паладин Сельи вынужден клянчить деньги у родственников, да еще и пользоваться для этого подпольными передачками!

Еще одним человеком, которому Крэйвел написал, стал Его Величество Талвий Танторел, король Селиреста. Дойдет письмо до адресата или нет, Крэйвел не знал. Он передавал его через контрабандистов сначала Солигосту, а тот должен был передать Кримарифам, они уже должны были добиться, чтобы письмо попало королю лично в руки. В длинной цепочке что угодно могло пойти не так. Письмо содержало в себе отчаянное требование военного вмешательства. Паладин заверял в острой необходимости отбить Гриюж и Холотль у наглых захватчиков.

Да, Селирест в таком случае вел себя, как гегемон, пользующийся властью сильного над слабым, но попытка избежать этого клейма привела к тяжелейшему усугублению ситуации. Переговоры с жителями востока и местными лордами привели только к потере времени. А теперь и говорить было не с кем, восток постепенно захватывала анархия.

Пережив мрачную зиму, Крэйвел отправился в Фату-Грих. На душе кошки скребли: никаких хороших новостей для лорда Ренеля, не о чем отчитаться перед орденом инквизиции, нечего предложить тем, кого он должен защищать.

Город оправлялся после тяжелой зимы. Кажется, люди начали понимать – что-то пошло не так. Резкое сокращение численности горожан стало заметно. Когда все домоседы вновь высунулись из жилищ, Фату-Грих все равно казался вымирающим. Многие действительно умерли, кто-то не совладал с голодом и холодом, кто-то попался под руку грабителям, кто-то угодил в рабство, а кто-то ушел в глубокое подполье, оказавшись вне закона, не мало было и тех, кто просто сбежал на запад.

В Храме Сельи, который еще каким-то чудом не разгромили и не разграбили, остался только капеллан и жрец. Они были рады возвращению Крэйвела, но обеспокоены его мрачным настроем. Паладин никогда бы не поверил, что скажет нечто подобное, но он посоветовал этим двоим отправиться в центральный Селирест и не хоронить себя здесь.

Он хотел навестить лорда Ренеля, чтобы предложить ему то же самое. Даже если тот откажется от покаяния, Крэйвел был готов позаботиться о его безопасности на территории Селиреста в память о дружбе, да и его верных прислужников жалко: они совсем не были плохими людьми.

Лорда Фату-Гриха на месте не оказалось, и никто не знал, где он. Прямо, как в Лаче. Обеспокоенный Крэйвел помчался на Болото Опять, надеясь застать Ульвию. Рыцарша и правда была еще там, хоть лед уже отпустил болото из своей хватки. Она сообщила Крэйвелу по секрету, что Ренель отсиживается в заброшенном форте у истока реки Сырой. Там он заперся со слугой, целым взводом гвардейцев и алхимиков.

Упоминание алхимиков насторожило Крэйвела. Лорд все еще хотел извлечь из присутствия Ондру хоть какую-то пользу и требовал от алхимиков и культистов придумать оружие, которому не будет равных, которое сможет переменить ситуацию в его пользу. Поэтому Ульвия и торчала в Колыбели Цветения, снабжая алхимиков Ренеля уникальными образцами местной флоры и фауны.

Затея с паладинами Ондру не увенчалась успехом. Попытки найти помощь у других так называемых богов на поверку выявила, что прочие культы были лишь жалкими сектами, выстроенными вокруг какого-нибудь одержимого демоном психа, возомнившего себя достойной заменой Селье, а то и вовсе мошенника. Ренель видел в Ондру последнюю надежду.

Навещать Ренеля в его убежище Крэйвел не счел необходимым, да и сил смотреть ему в глаза у паладина не было никаких. Он лишь попросил Ульвию черкнуть лорду весточку о провальной охоте на жнеца. Рыцарша отнеслась с пониманием и не посмела сказать по этому поводу что-либо обидное. Хоть нрав у нее и был заносчивый, но все они были в той или иной степени ранены врагом в самое сердце и разделяли боль друг друга.

Глава 5

Глава 5

Превозмогая все невзгоды, центральный и западный Селирест процветал. Падение востока продемонстрировало, сколь уязвимым может стать королевство, если не добьется сплоченности. Постепенно люди начали оставлять прежние распри позади, беспокоясь больше о будущем. Они были готовы поступиться и гордостью, и роскошью, и чем угодно еще, лишь бы не пустить на порог катастрофу, пожравшую восточный Селирест.

Споров о том, почему же так получилось велось много. Извечная тема для разговоров между высоколобыми политиками, дипломатами и историками. Большинство обывателей перестало уделять внимание разворачивающейся трагедии. Их дома все еще в порядке, на их столе все еще достаточно еды, жрецы Сельи всегда к их услугам, чтобы подлечить, а маги, осмелевшие после прекращения террора инквизиции, рады подзаработать, оказывая свои услуги.

Эпицентром всеобщего благоденствия являлась прекрасная столица Селиреста. Люди здесь гордились тем, что остались верны королевству несмотря на все увещевания и соблазны, которыми подманивали их чернокнижники, захватившие восток, горожане кичились тем, что не впустили зло на порог. Может быть, ради этого и пришлось от многого отказаться, но оно того стоило.

Сели-Ашт сиял в лучах летнего солнца. На его фоне совершенно чуждо смотрелся жуткий монастырь Афелеш. С виду заброшенный, обоженный кислотой, побитый временем и заросший. Его инфернальный образ маячил перед глазами проезжавших вдоль Морци путников, дозорных на стенах и прогуливающихся по речному берегу дворян. Афелеш раздражал, не сказать хуже. Как раздражал и его новый настоятель, чье место по мнению многих граждан, было на эшафоте.

Прошло два года с тех пор, как Солигоста одобрили на пост настоятеля монастыря. Обучение под его покровительством клятвенного сына из рода Кримарифов давало надежду на то, что в этом рисковом решении был смысл. Бережливое семейство не посмело бы безрассудно разбрасываться жизнями собственных детей.

О еще одной ученице Солигоста знало куда меньше людей. Некая Лациста Вайрич была значительно менее прославленной персоной, чем ее друг детства, а ее фамилия мелькала лишь в узких кругах искателей правды да в картотеке инквизиции.

Коури в этом году завершил обучение и готовился к отъезду в Нершер. Обычно последняя клятва давалась весной так же, как и первая. Но в этом году Нершер чуть сдвинул расписание, чтобы дать послушникам чуть больше времени на тренировки, так что клятву перенесли на лето. Монастырь собирался выждать год, прежде чем принимать новых послушников. На это пошли, чтобы укомплектовать хоть сколько-то приемлемую по численности группу, пусть и из разных возрастов. Если бы настоятель принял решение делать все, как обычно, то пришлось бы работать с группой человек из пяти.

Программу обучения тоже требовалось кардинально пересмотреть и подогнать под возможности учеников разных возрастов. Аристократы еще не скоро восстановят прежнюю плодовитость после пережитого десятилетия страха и не смогут с прежней регулярностью заполнять монастыри претендентами одного возраста, хаос на востоке тоже внес лепту в эту ситуацию. Кроме прочего, настоятели монастырей хотели пообщаться с новым коллегой. Как бы к Солигосту ни относились, он мог дать несколько дельных советов и поделиться обширным опытом, а следовать его рекомендациям или нет – каждый настоятель решал сам.

Лациста покидать Афелеш пока не планировала. Коури из-за этого страшно расстроился. Вполне закономерно молодой парень влюбился в нее, пока они учились вместе. Он был юн, полон страсти, в стенах Афелеша они с подругой многое пережили, и она являлась единственной девушкой в зоне его досягаемости. Он часто красовался перед ней, стремился всячески защищать и оберегать от любых невзгод. Иногда ее это злило. Раздражение по этому поводу испытывал и Солигост. Он прекрасно понимал, что ни о какой любви речи не идет, просто мальчик растет ничего не поделаешь – природа.

Влюбленность Коури вносила в обучение сложности, он порой неправильно расставлял приоритеты, считая безопасность Лацисты превыше выполнения поставленной задачи. Он старался не допускать ее голодания, жертвуя своими нуждами, и все это тормозило прогресс. Иногда Солигосту удавалось использовать этот нюанс, чтобы подготовить для Коури уникальное испытание.

Лациста не отвечала Коури взаимностью. Для нее была очевидна животная природа его привязанности, она не относилась к его чувствам серьезно. А еще она в некотором смысле любила Солигоста. Очень странной любовью. Ее чувства были уже совершенно оторваны от всего, что можно назвать естественным и здоровым. Больше походило на помешательство.

Коури не понимал чувства подруги. Да, он тоже уважал Солигоста и восхищался его достижениями, но в такой фанатизм не впадал. Подруга же, и ранее живо интересовавшаяся жизнью загадочного мрачного рыцаря, с тех пор как попала в число его учеников, обезумела окончательно. Она безоговорочно выполняла все, что он говорил. Служение ему являлось для нее наивысшим приоритетом, и это было совершенно нездоровое стремление. Если она не справлялась с заданием, то впадала в истерику и самобичевание, словно страшно подвела лично Солигоста. Хотя ему было глубоко безразлично, справилась она или нет. Это он был здесь для нее, а не наоборот. Он не нуждался в ее служении. Он видел, что девушка безумна, но рискнул дать ей шанс, и лишь спустя годы понял, что наступил на те же грабли, что и Орних когда-то, взяв под крыло Фринроста. Хотелось посоветоваться со стариком, вот только тот был уже мертв.

Отношения между всеми тремя стали довольно напряженными. Коури благополучно выучился, сумев все-таки достаточно внимания уделить тренировкам, и чуть меньше – несчастной любви. Настал день, когда Солигост сказал Коури, что пора покинуть Афелеш. Грядет церемония последней клятвы в Нершере, и там парня ожидает Джессвел.

Коури скучал по нему. В Катакомбах Вингриса тот позволял Коури больше, чем прочие взрослые, поощряя его шалости. Джессвел понимал его переживания, несмотря на большую разницу в возрасте у них совпадали взгляды на жизнь и ценности. А еще старый паладин должен был научить Коури летать на грифоне и скате. Вспомнить каково сидеть в седле тоже будет не лишним, в последний раз Коури это делал, когда культисты Ондру переезжали из Сели-Ашта в Болото Опять.

Надежды на то, что Лациста составит ему компанию в этом путешествии, оказались разбиты. Девушка планировала остаться в Афелеше, не считая свою подготовку достаточной. Это было правдой. В отличие от Коури, она не являлась клятвенным ребенком, ее не готовили с самого младшего возраста к роли паладина, она была холеной аристократкой, от родителей ни разу не сбегала, за пределами отчего дома за выживание не боролась, да и к Солигосту в ученицы набилась на год позже друга. Конечно, по сравнению с Коури ее навыки и опыт существенно хромали.

Солигосту перспектива оказаться запертым в монастыре с полусумасшедшей обожательницей казалась отвратной. Лациста едва ли переживала по этому поводу. Ей не нужно было, чтобы Солигост любил ее в ответ, она просто хотела быть рядом, созерцать его, слушать, восхищаться им. Ренегат видел в ее нездоровой преданности предпосылки к одержимости. Он всерьез подумывал о том, чтобы убить ее, пока не случилось беды.

Ополоумевшие фанатики слишком часто провоцировали трагедии, нельзя было игнорировать их безумие. Лациста могла наломать дров в попытке угодить наставнику, кто знает, какой вред она могла бы нанести, пытаясь выслужиться, а главное это и самому Солигосту могло нанести серьезный ущерб, в первую очередь его репутации, ренегат много работал над ней, будет обидно, если все усилия пойдут прахом из-за одной чокнутой.

Провожая Коури в Нершер, Солигост был полон тепла и участия. Он видел, что Коури переживает по поводу многих вещей. Из-за неудачной любви и разлуки с Лацистой, из-за предстоящей клятвы богине, которая могла и не принять в ряды ордена такого странного паладина, из-за летных уроков, с которыми Коури опасался не справиться, так как побаивался высоты.

Переживал Коури и из-за ожиданий, которые были на него возложены. У него не было права облажаться. Он – единственный паладин рода Кримарифов за последние тридцать лет, так уж получилось, что семья значительно поуменьшилась в эти непростые годы и новых детей заводила неохотно. На фоне Крэйвела все прочие паладины, которых подарил Селиресту род, выглядели блекло и не впечатляюще. Коури, конечно, не нужно было пытаться переплюнуть древнего родича в достижениях. Но и подтверждать, что достижения паладинов Кримарифов являлись лишь результатом удачи, тоже не хотелось, требовалось держать марку.

Солигост относился к фамильному бремени ученика с пренебрежением, он неоднократно призывал Коури перестать задумываться об этом. Легко ему говорить, у самого-то семья уже отсутствовала. Коури никогда бы не посмел сказать что-то подобное вслух, но он питал убеждённость, что будь фамилия Фрайхрайтов все еще жива, Солигост придерживался бы иного мнения.

Оба, однако, понимали, что репутация Солигоста, как настоятеля, а она была весьма шаткой, почти целиком зависела от успехов Коури. Если он подведет учителя, то эксперимент по назначению ренегата настоятелем монастыря признают провалившимся. Солигоста такая перспектива не пугала, он был уверен, что Селирест больше потеряет, чем обретет, если его сместят, и открыто предупреждал общественность, что в таком случае начнет обучать добровольцев неофициально. Королевство нуждалось в толковых людях, даже если таковые взращивались сомнительными методами.

Коури не разделял безмятежности учителя. Он нервничал и все никак не решался покинуть Афелеш, который несмотря на все неудобства стал для него родным. Солигост парня подбадривал. Он не мог отправиться вместе с ним, ренегату предстояло посетить другое место, да и смысла в сопровождении ученика он не видел. Настал час прощания, ничего не поделаешь.

Коури и так задержался до самого крайнего срока, больше ни одного дня промедления он себе позволить не мог. Отправиться в Нершер парень планировал с какими-нибудь попутчиками вроде торговцев, других паладинов или еще каких путешественников. Дорожный тракт, идущий вдоль Морци и соединявший Сели-Ашт и Ертаран, был очень оживленным, особенно в теплое время года, без транспорта Коури не останется. На костяном коне Солигоста не смел средь бела дня разъезжать даже сам ренегат, а давать свой волшебный свисток ученику он тем более не собирался. Снабжать ученика лошадью наставник не счел нужным, когда Коури даст последнюю клятву, у него появится волшебный зверь. Свои ученические доспехи Коури тоже оставил в Афелеше, Джессвел обещал позаботиться о латах для молодого паладина, даже если что-то пойдет не так, и орден не одобрит его кандидатуру.

– А вдруг все-таки не примет она мою клятву, – уже раз в десятый вопрошал Коури.

Он вместе с Солигостом и Лацистой шел к дороге, чтобы найти попутку. Они все были без доспехов, чтобы не привлекать лишнего внимания. Только Коури был при мече и с сумками по поясе, у остальных помимо легкой летней одежды и фляжек с собой не имелось больше ничего. Коури в этом году заменил свой старый двуручник, пусть и хороший, но все же временный, на здоровенный фламберг похожий на тот, каким размахивал Солигост.

– Поверь мне – примет, я знаю, – улыбаясь, а внутри и вовсе смеясь, ответил Солигост.

Коури в очередной раз поразился уверенности учителя, тот явно знал что-то, чего не знал сам Коури. Но Соилгост не мог рассказать, хотя ему искренне хотелось.

– А если меня не возьмут в орден даже после того, как богиня примет мою клятву? Такое ведь тоже может быть. Зачислят и сразу вычеркнут…

– Джессвела уже разок выгоняли из ордена, и что? Что-то страшное случилось из-за этого? – продолжал терпеливо отвечать Солигост.

– Да что угодно может пойти не так! – не мог перестать нервничать Коури.

– Ну и пускай. Планирование – вообще вещь неблагодарная.

Прежде чем Коури сказал что-то еще, его заткнула Лациста, уставшая от потока нытья. Коури не стал протестовать, он понимал, что раздражает не только ее.

– Так, ладно, – выдохнув произнес он уже у дороги, – никто не должен знать, как я нервничаю. Мне море по колено и горы по плечу! Ох, но как же я буду по вам скучать!

На прощание Коури обнял обоих, Лациста даже позволила ему это, все-таки они виделись, возможно, в последний раз. За помощь с транспортом заплатил Солигост, он с умеренной щедростью одарил купца, который держал свой путь в Ертаран, а тот не стал задавать никаких вопросов, хоть и узнал в Солигосте знаменитого ренегата.

Смотреть вслед покидающему другу было не в привычках ни Солигоста, ни Лацисты. Они посадили Коури в повозку, в последний раз помахал на прощание и пошли в Афелеш. Обратный путь был далеко не таким шумным – оба молчали. Лациста сначала обрадованная тем, что теперь Солигост будет всецело ее и только ее, обожаемого учителя не придется делить с другим учеником, почувствовала тревогу.

От Солигоста исходила неуловимая угроза. Лациста чувствовала это в молчании ренегата, в его безразличии к ученице. Он не спрашивал, как она себя чувствует из-за отъезда друга, он не высказывал никаких планов касательно предстоящего продолжения обучения, не предлагал сделать перерыв перед продолжением тренировок, хотя сейчас был подходящий момент, ведь ему предстоят отъезд…

Отъезд. Когда Лациста вспомнила об этом, что-то в ее голове щелкнуло. Поведение наставника, для которого она вдруг перестала существовать, стало совершенно закономерным. Мысль, которая посетила голову девушки, прекрасно накладывалась и на тот факт, что монастырь покинул Куори, влюбленный в нее. Вероятно, если бы не его привязанность, то судьба Лацисты решилась бы гораздо раньше.

«Он убьет меня», – поняла девушка. Она была тем человеком, для которого подобный вывод совсем не являлся шокирующим. К убийствам она относилась еще хладнокровнее, чем сам Солигост. Было в ней что-то нездоровое, что делало вычисление чужих кровожадных мотивов вполне доступным, словно она и сама была одной из тех, кто, не моргнув и глазом, отнимал чужие жизни, просто ей еще не довелось.

Теперь и учитель, и его ученица играли в молчанку, боясь неосторожным словом выдать свои мысли. Солигост не хотел, чтобы Лациста догадалась о его намерениях, а Лациста не хотела, чтобы Солигост догадался, что его уже раскусили. Они вместе вернулись в Афелеш. Лациста сразу же поспешила скрыться с глаз под видом естественной необходимости, а Солигост поднялся в самую высокую башню монастыря.

С башни открывался прекрасный вид на окрестности, это очень располагало к размышлениям. У Солигоста не имелось отдельной комнаты, где он спал, переодевался, хранил вещи. Ренегат делал все это, где и как придется, засыпая в самых недоступных местах, пряча вещи в тайниках, заботясь о своем теле лишь в те моменты, когда его ученики были заняты испытанием подальше от него или когда они все вместе посещали город. Словно он боялся покушения на свою жизнь. В каком-то смысле это было просто его привычным образом жизни. Он не стал отказываться от него, чтобы ученики могли на его примере учиться осторожности и предусмотрительности.

В кабинете, который располагался в башне, царил такой же беспорядок, как по всему Афелешу, хотя когда-то это был безупречно убранный и вылизанный кабинет предыдущего настоятеля. Солигост уже узнал из письма Крэйвела, что с ним стало. Воспоминания об этом вновь натолкнули на мысли о том, что ему делать с Лацистой.

Солигост промедлил всего один день, дав себе все-таки последний шанс отказаться от задуманного. Он взвешивал все за и против, оценивая последствия ее убийства и риски, которые несло в себе ее выживание. Солигост не любил убивать. Но все же опыт подсказывал ему, что убийство фанатичной ученицы принесет больше пользы, в то время как пощада выйдет боком.

Промедление на один день оказалось критическим. Сообразительная девушка умудрилась сбежать из Афелеша, прихватив с собой одержимый фламберг Солигоста.

Непривычная тишина разбудила ренегата. Когда он продрал глаза, то обнаружил, что Афелеш больше не оплетают звонкие цепи его демона. Он поспешил в церемониальный зал, где обычно клинок был во что-нибудь воткнут. Фламберга не оказалось на месте, где Солигост его оставил.

Обшарив весь Афелеш, перевернув вверх дном каждую комнату, Солигост убедился, что Лациста сбежала вместе с мечом. Он едва мог в это поверить. Ренегат был совершенно убежден в том, что ей не по силам справиться с угнетающим эффектом фламберга, поэтому он и оставлял его где попало так беспечно. Загадкой являлось и то, почему демон никак не посигналил Солигосту о краже. Несвобода позволил девчонке себя уволочь и даже не попрощался с прародителем.

У Солигоста зародилось неприятное подозрение, что старый друг предал его. Мотив был ренегату не ясен. Понятно было лишь одно: чтобы получить ответы на свои вопросы, Несвободу необходимо вернуть. Поступила ли Лациста подобным образом из шалости, пытаясь привлечь внимание холодного возлюбленного, или же хотела ему что-то доказать, а может и правда догадалась о коварных намерениях учителя – для Солигоста оставалось загадкой.

Осознание того, что в монастыре ученицы нет, привело Солигоста в Сели-Ашт. Он выяснял, где девушка, старался делать это скрытно, через третьи лица, чтобы никто не подумал, что именно он ее разыскивает. Привлекать внимание к происшествию совершенно не хотелось. Семья Лацисты помогала Солигосту с должностью, он не хотел портить с ними отношения, но осведомители сообщали, что беглянка посещала родителей, прежде чем покинуть город.

Что она рассказала своей семье и насколько они ей поверили осталось тайной, Солигост не посмел ковыряться в деталях, чтобы не привлечь лишнего внимания. Если он заявится в поместье Вайрич с вопросами, то сразу же подставится. Слова о том, что учитель покушается на ее жизнь, которые вероятно прозвучали в этих стенах, сразу же станут истиной в глазах свидетелей. Пока что еще можно было сыграть на том, что девушка все выдумала и на самом деле она сумасшедшая лгунья. А если она не посвящала родных в причины своего бегства, то и нечего подталкивать их к лишним подозрениям.

Солигост был крайне раздражен тем, что поддался сомнениям и упустил Лацисту, утеря любимого меча и демона-друга разозлили его не меньше. Он не буйствовал, но внутри у него все клокотало от бешенства. Его друзья из подполья видели это и пообещали разыскать насолившую ему ученицу.

А пока Солигосту пришлось поставить поиски на паузу. У него имелся уговор явиться на встречу кое с кем из руководства ордена и некоторыми настоятелями, чтобы обсудить первые правки в программе обучения послушников. Ренегату пришлось приложить усилие, чтобы утихомирить эмоции и сосредоточиться на предстоящей встрече.

О том, что между Солигостом и Лацистой развернулась такая драма, Коури даже не догадывался. У него на уме была только предстоящая церемония, встреча с Джессвелом и дальнейшее совместное путешествие. Несмотря на все тревоги, парень был полон энтузиазма.

Этот энтузиазм быстро перебила скука. Он не летел до Нершера верхом на грифоне, двигались они не напрямик, а по дороге, пролегавшей вдоль Морци, купец со своими охранниками и слугами каждую ночь делал остановки для сна, иногда в планы вмешивался кислотный дождь. Лошади торговца были настоящими, живыми, приходилось прятать их под шатром, если опасные осадки обрушивались на местность.

Для диких животных кислотные дожди становились куда более серьезной проблемой, все изощрялись, как могли, чтобы спасти здоровье и потомство. Кто-то прятался под раскидистыми ветвями деревьев, более устойчивых к отраве благодаря надежной коре и восковому налету на листьях, кто-то рыл норы, у водоемов животные часто пережидали дождь в воде, водоплавающие птицы спасались благодаря водоотталкивающему покрытию на перьях.

Именно последних чаще всего в пути видел Коури. Местность по берегам Морци была лишена густых лесов, всюду простирались раскидистые луга, заросшие разнотравьем, изредка небольшие рощи. Мелкая живность, которая попадалась на глаза скучающему путнику, не редко имела на себе шрамы от ожогов, а сразу после ядовитого дождя на поверхность реки местами всплывали мертвые рыбы. Их можно было есть, иногда путешественники этим пользовались. Но на душе от таких зрелищ все равно становилось тяжко, особенно тем, кто еще помнил, каким благодатным был континент до кислотных дождей. Природа держалась изо всех сил, но внимательному наблюдателю уже виднелись перемены во флоре и фауне местных земель.

Искренне хотелось пойти на Тундру войной, чтобы вышвырнуть оттуда безответственных властителей, наплевавших на все человеческое. По пути, обсуждая выпавшие на участь королевства невзгоды, Коури наслушался предположений о том, что на севере злобные колдуны только и хохочут, наблюдая, как гибнет Селирест, постепенно растворяясь в потоках кислоты. Обыватели искренне считали, что темные маги устраивают дожди нарочно, в надежде когда-нибудь превратить весь континент в огромную безжизненную пустошь, где им будет комфортно править оголодавшими и продрогшими рабами.

Коури знал, что это не так, Солигост рассказывал о том, как темные маги сами столкнулись с проблемой кислотных дождей и натерпелись от этого. Древний ренегат еще застал то время, когда в Тундре из погодных катастроф были только страшные заморозки и бури. Когда к этим прелестям добавились кислотные дожди, никто не был рад. Уроженцы Тундры не могли решить проблему по тем же причинам, что и жители Селиреста. Постоянная внутренняя грызня, войны, попытки от войн оправиться, внезапные голодоморы или стихийные катастрофы, смерти ключевых фигур, заинтересованных в очистке Адской Топи, провальные экспедиции в это гиблое место.

Переубеждать попутчиков в их упорной вере в злорадство темных магов Коури не собирался, он вовсе не имел желания защищать и выгораживать жителей Тундры, которые в первую очередь допустили появление на своей территории такого чуда света, как Адская Топь. Ну, а работорговля, каннибализм и садизм, по его мнению, и вовсе не имели никаких оправданий.

Порой Коури мечтал о том, что Селирест даст генеральное сражение Тундре, но как показывала практика, королевство не могло справиться даже с мятежным востоком. Уже два года Его Величество собирал силы для того, чтобы отбить у чернокнижников погрязший в анархии регион, скоро должна была начаться война. Коури планировал на нее успеть.

На церемонию последней клятвы он опоздал. Парень надеялся, что прибудет в Нершер за несколько дней до нее, чтобы успеть поговорить со всеми о своем участии, но застал церемонию в самом разгаре. Узнав у стражников монастыря, что процесс уже запущен, он поспешил к месту ее проведения. Благо о его визите персонал Нершера был извещен и вопросов ни у кого не возникло.

Коури вошел в церемониальный зал, как к себе домой. Оставил оружие у стены и поднялся к постаменту с купелью, поравнявшись с подросшими сослуживцами. Внимание собравшихся сразу же оказалось приковано к нему. Выпускники были заинтересованы особенно. Они не видели Коури три года с того самого момента, как он сбежал. Настоятель предупредил их, что тот явится на церемонию.

Коури был крупным, особенно если сравнивать с прочими Кримарифами, которые обычно габаритами не выделялись и имели склонность к худобе. Солигост очень много вкладывал в выносливость и силу. Его ученик был вооружен огромным фламбергом, так же, как и учитель. Он носил его наголо, и фигурное лезвие привлекало к себе внимание не меньшее, чем его владелец, люди буквально оглядывались к двери, чтобы взглянуть на него. Многие шептались и опасались новой резни. Слишком уж отчетливо в Коури прослеживался отпечаток, оставленный последним Фрайхрайтом.

Коури был единственным без доспехов, он порядком выделялся на фоне выряженных в новехонькие латы рыцарей при плащах и оружии, все они выглядели блистательно, а Коури походил на бродяжку с дороги. Несмотря на непрезентабельный внешний вид, Коури выглядел очень уверенно, гораздо увереннее учеников Нершера. Случаи, когда Селья отвергала клятву молодого паладина, были очень редки. Но перед последней клятвой этот потайной страх прокрадывался в сердце каждого послушника и заставлял нервничать. Они вспоминали все свои грехи серьезные и поменьше, пытались оценить свою готовность стать паладином, строили догадки совпадает ли их оценка с оценкой богини. Все упреки наставников, все сомнения семьи, все личные переживания в день последней клятвы лезли наружу, изводя душу молодых паладинов.

У Коури были свои причины для переживаний в этот непростой момент. С виду было и не сказать, какая душераздирающая паника у парня внутри. Со стороны он казался предельно невозмутимым и самоуверенным молодым человеком, которому было глубоко наплевать на то, какое мнение о нем сложится у окружающих.

Всем, конечно, было страшно любопытно, примет ли Селья его клятву. Для Коури это было несомненно, по крайней мере, такую видимость он создавал. Кое-кто из присутствующих хотел бы искренне позлорадствовать над самоуверенным юношей, который возомнил, что может творить все что угодно и все равно остаться в любимчиках у строгой богини. Мало для кого из свидетелей и участников церемонии было секретом бегство Коури из дома в попытке уклониться от выплаты фамильного долга, а также то, что он сбежал из монастыря, чтобы податься в ученики к клятвопреступнику, которому многие желали смерти.

Среди свидетелей было много разных сановников и вельмож, были и инквизиторы, а еще, как минимум, по одному представителю от каждого рода, который предоставил Нершеру послушника в этом поколении. Но Кримарифы отсутствовали. В последнее время дел у семейства было невпроворот, они принесли извинения перед монастырем и попросили оповестить их о результатах церемонии письмом. Коури не знал об этом, но отсутствие родичей его не беспокоило, он догадывался, что им сейчас не до этого.

Коури предстояло давать клятву последним, так как не было свидетеля от Кримарифов, которого терзало бы томительное ожидание. Зато среди свидетелей был Джессвел. Уже немолодой паладин не мог оторвать взгляд от ученика Солигоста. Джессвел чувствовал, как собственный внутренний ребенок бьется в истерике от ревности, крича о том, что это он должен стоять у купели и ловить на себе потрясенные взгляды. Но Джессвел лишь улыбнулся, удивленный тем, что его тень способна на такое нелепое ребячество.

Настоятель монастыря произнес перед учениками и свидетелями речь, после чего стал поименно вызывать послушников к купели и предлагать дать последнюю клятву Селье. Парни один за другим подходили к чаше с кристально чистой водой, опускали туда руки прямо в латных перчатках и произносили слова клятвы, которые нервно заучивали наизусть прошлым вечером. Один за другим, паладины получали благословение богини и со сдержанным ликованием возвращались на место. Они испытывали гордость и облегчение, им не терпелось обсудить важное жизненное событие с сослуживцами, по возможности с родными, но пока им оставалось только стоять смирно и наблюдать за тем, как товарищи проделывают то же самое.

Коури запоминал некоторые речовки, обращал внимание на жесты, изучал, думал, как ему себя правильно повести. Происходящее довольно сильно отличалось от того, что было на первой клятве – единственной, которую он застал в Нершере. И вот очередь дошла до него.

– Коудриальд Кримариф Афелеш, – проговорил он, подойдя к купели. – Готов дать последнюю клятву паладина, смиренно прошу принять ее.

Солигост не дал ему ни книги, ни свитка с текстом клятвы, и сам Коури прибыл в монастырь только этим утром, так что не успел бы выучить ее, даже если бы наставники подсунули ему ее в последний момент. Настоятель неловко уточнил, давал ли Коури промежуточные клятвы.

– Нет. Смиренно прошу принять и их тоже, – выкрутился Коури.

Молодые паладины едва сдерживали улыбки, кое-кому не удавалось. Настоятель возмущенно поджал губы, недовольный безобразием, которое позволял себе молодой человек из такого, казалось бы, образцового аристократического рода. Свидетели тоже были преисполнены возмущения. Может, и не все из них были настроены по отношению к ученику ренегата враждебно, но такое наглое вмешательство в давно устоявшийся порядок вещей вызывало неодобрение у каждого. Кроме Джессвела. Старик весело улыбался сквозь густую бороду, искренне наслаждаясь перекошенными лицами окружавших его нобелей.

Настоятелю монастыря пришлось диктовать парню слова клятвы, которые Коури повторял за ним. Это вызвало осуждение и ропот среди свидетелей. Разве могла быть искренней клятва, которую паладин просто повторял, как болван? Сначала Коури протараторил клятву, наделяющую его возможностью использовать паладинские заклинания, опустил руки в купель, его ненадолго обуял свет Сельи. Затем он, совсем не заострив внимания на спецэффектах, оттараторил следующую клятву, которая давала ему власть над более серьезной магией – заклинание эмиссара, волшебного зверя, проклятья, снова опустил руки в купель, снова получил порцию светозарного одобрения от богини и продолжил тараторить вслед за настоятелем.

Когда последнее слово слетело с уст Коури, все ожидали, что вода в купели вот-вот почернеет, что свидетельствовало об отторжении. Но этого не случилось. Едва уловимые отсветы и блики пробежались по глади воды, а потом осветили Коури, теперь уже паладина, давая понять, что он был благословлен богиней, а его клятва принята.

Повисла тишина. Сам воздух в монастыре был пропитан возмущением. Кое-кто из свидетелей не выдержал, встал со скамьи и остервенело пошагал на выход. Благородные рода жертвовали монастырям детей, заведомо зная, какая нелегкая участь их ждет, их сыновья и дочери потом и кровью платили за право носить эмблему паладина, тренируя тело и дух с самого детства. Каждый из родов стремился предоставить Селье безупречного воина, готового насмерть стоять за идеалы, проповедуемые ее церковью. А тут дважды беглец, пусть и из рода Кримарифов, но обучавшийся у ренегата в оскверненном монастыре, незнамо как, без всякого контроля церкви и инквизиции, забежал на полчасика в монастырь, пробубнил под диктовку слова клятвы и получил благословение Сельи!

Если так можно было, то какой смысл во всех мучениях, которые претерпевали благородные рода и их дети, пытаясь пополнить ряды ордена паладинов? Может быть, его не было вовсе? Почему бы не брать бродяжек с улицы, выдавать им эмблемы паладинов и диктовать слова клятвы у купели. Какая разница, если Селья в любом случае ее примет?

Джессвел задорно улыбался, наблюдая за тем, как корежило аристократов от этого зрелища. Он видел нечто подобное на турнире, в котором имел неосторожность выйти победителем. Их привилегии подверглись сомнению, а вклад в общее дело был поднят на смех.

Молодым паладинам тоже было неприятно, ведь их только что поставили на одну планку с каким-то сомнительным типом, которого следовало бы отправить на допрос к инквизиторам, а не в монастырь на церемонию последней клятвы. Но молодые хотя бы веселились.

Джессвел был одним из немногих, кто знал, что на божественном престоле сейчас сидит не Селья собственной персоной, а его подруга из Тассвана. Последняя клятва паладинов принималась божеством лично, так что Джессвел не сомневался, что Хьола знала, что тут сейчас творится. Ему оставалось только догадываться, рассчитывала ли она на такой эффект или же совершила ошибку и сожалела о неосмотрительности.

После церемонии все разбрелись по залу, обсуждая произошедшие маленькими группками, то и дело поглядывая в сторону Коури. Капеллан из Ертарана подзывал к себе новоиспеченных паладинов и давал им первые задания. Это были, как правило совершенно бессмысленные и простецкие задачи, вроде разведки, сбора информации, курьерской работы и прочих вещей, с которыми справился бы и обычный солдат, но надо же было с чего-то начинать.

Покончив со всеми, капеллан подошел к Коури и сказал:

– Прости, у меня нет для тебя задания.

– Не беспокойтесь, я найду себе занятие, – ответил Коури.

– Что будешь делать? – захотел разузнать капеллан.

– Я отправлюсь на восток. Моему коллеге там требуется помощь.

Парень не упомянул, какому именно коллеге, но капеллан и так догадался, что речь о Крэйвеле, вариантов было не много, с востока сбежали, кажется, все паладины, кроме него. Вот так сразу с места в карьер, только стал паладином, а уже на пару с древней легендой бросается в водоворот хаоса.

Капеллан понимал, что это очень рискованно для юнца, но все же это был необычный юнец, Кримариф и ученик Фрайхрайта, может, что-то из этого да и выйдет. К тому же капеллан Ертарана уже узнал того, что Коури в его первых путешествиях будет сопровождать и обучать старина Джессвел. Кто бы что ни говорил о репутации развратника, а человек это был очень опытный и надежный. Капеллан не мог определиться считает ли он, что Коури повезло, как никому другому, или же наоборот он оказался в центре событий, которые ему совершенно не по плечу.

Одно можно было сказать точно – Коури неординарный паладин. Дело даже не в его происхождении и уникальном учителе, а в том, насколько цельно он видел ситуацию в королевстве и как расставлял приоритеты. Какие-то там залетные колдунишки из Тундры или маги-ренегаты из академий Селиреста его совершенно не интересовали, он знал, что это мелочи, не заслуживающие внимания. Коури не будет таскаться по храмам, выпрашивая у капеллана задание, он знал, что делать, знал, где у Селиреста болит, какого конкретно обидчика ему нужно поколотить, чтобы болеть перестало, и у него хватало решимости, чтобы ввязаться в неравный бой с ползучей угрозой порабощения чернокнижниками востока.

Невозможно было сравнивать его с теми птенчиками, которые сейчас с воодушевлением обсуждали друг с другом свои первые задания и примерялись, кто с кем может поехать вместе, а кому не по пути. Все эти молодые парни понятия не имели, что им делать, и они будут просто приходить в Храм Справедливости за очередным заданием, в надежде справиться с ним и не умереть. А ради чего они борются, что является конечной целью их риска, они не имели ни малейшего понятия. Если сейчас и существовал в Селиресте монастырь, готовивший паладинов такими, какими они изначально задумывались, то им стал Афелеш.

Такие мысли оказалось нетрудно прочитать на задумчивом лице капеллана. Джессвелу разглядеть это было особенно просто. Он подошел к двоим разговаривающим и сказал:

– Разрешите, вмешаюсь?

Капеллан Ертарана, конечно, знал Джессвела, он относился к нему настороженно, припоминая и блуд, и подозрительную связь с сепаратистами, и непокорность при изгнании из ордена. Его удивляло, что именно его приставили к и без того сомнительному юнцу в качестве няньки. Складывалось впечатление, будто приличного мальчика Коури занесло в дурную компанию.

– Сэр Джессвел, – с учтивым кивком поприветствовал товарища Коури. – Сол рассказал мне, что ваша сестра наконец-то вышла замуж, позвольте поздравить с этим!

– О, спасибо, трудно же было найти ей подходящего жениха! – ответил Джессвел. – Позволь в ответ поздравить тебя с тем, что ты пережил наставничество Сола, могу поспорить, он очень суров!

– Не то слово, – искренне ответил Коури.

Увидев гамму эмоций, вызванных воспоминаниями о тяжелом обучении у ронхельца, Джессвел ободряюще похлопал парня по спине.

– Пользуясь случаем, сообщу, что мы вместе с Коури отправимся на восток, черкните за нас в журнале, – обратился Джессвел к капеллану.

Капеллан чуть нахмурился. Ему вдруг показалась подозрительной вся эта ситуация. Джессвел, пойманный за руку на сотрудничестве с сепаратистами, собирался сопровождать Коури в эпицентр назревающей гражданской войны в то время, как там непонятно чем занимается Крэйвел.

– Я вижу, что ты парень не промах, но все же, возможно, будет лучше задержаться в более спокойных местах? – предложил капеллан молодому паладину. – Уверен, боевые навыки у тебя блестящие, но так ли тверда твоя вера и крепка ли твоя верность королевству? Отправляться в логово сепаратистов в сопровождении сепаратиста – не лучшая идея для молодого неокрепшего ума.

Коури с интересом глянул на Джессвела. Тот слегка сощурился, испытывая негодование, не ожидал он такого заявления от капеллана, с которым, как ему казалось, благополучно сработался за последние годы.

– Сэр Джессвел, что вы скажете на это обвинение? – спросил Коури насмешливо, он не мог оценить всей глубины обиды, которую испытывал старший товарищ.

– На востоке куда более сложная ситуация, чем просто дрязги с сепаратистами, – ответил Джессвел вполне серьезно. – Оказавшись на перекрестке, я обнаружил, что ни один из путей не приведет к благополучному исходу, так что я предпочел встать спиной к спине со старыми друзьями, какой бы путь они ни выбрали.

– Дружба для вас важнее долга? – не скрывая осуждения в голосе сказал капеллан.

– Речь идет не только о моих друзьях, но и о друзьях Селиреста. Могущественных друзьях, которых было бы очень досадно потерять. Орден все еще существует благодаря им, пусть вам это и неочевидно, – продолжал уязвленный Джессвел без доли веселья.

– Мне было бы проще вас понять, если бы вы поделились подробным отчетом с орденом, но вы умалчиваете всю информацию, которой располагаете, покрывая своих друзей-предателей.

– Ознакомьтесь на досуге с отчетами Крэйвела, они вполне исчерпывающие.

Капеллан перевел взгляд на Коури, который притих, наблюдая за разразившимся спором, он не ожидал, что ситуация так накалится.

– В очень непростое время ты принимаешь на свои плечи бремя паладина, – сказал ему капеллан. – Надеюсь, благородная фамилия Кримарифов оправдает себя. Остерегайся прислушиваться к этому прохиндею, он наломал не мало дров и поспособствовал расколу Селиреста. Многие по сей день задаются вопросом, кто имел наглость восстановить его членство в ордене.

– Селья собственной персоной имела наглость, – с насмешливым укором заявил Джесссвел, разбавляя токсичный разговор долей веселья.

Капеллан слегка опешил от этой информации. Не хотелось в это верить, но, если подумать, ни у кого больше не имелось достаточно полномочий, чтобы восстановить паладина в звании в обход совета ордена, в который входили все капелланы, включая капеллана Ертарана.

– Иногда даже боги бывают не правы, хотите вступить в культ, противостоящий ее тирании? – в тон ехидничающему Джессвелу предложил Коури капеллану.

– Я хотел искренне поздравить тебя… – закипая от гнева процедил капеллан, глядя на молодого паладина, но его прервал Джессвел.

– Довольно! Зубоскалить очень весело, но не пристало человеку вашего звания отвечать на подобные провокации, – сказал он. – У Коури есть своя голова на плечах. Кто бы его ни сопровождал и кто бы ему что ни рассказывал, он будет принимать решения исходя из собственных представлений о долге и справедливости. Будем же судить по делам, а не по дружбе и родству.

Капеллан сомневался в том, что Джессвел способен следовать собственному совету, но он не хотел продолжать конфронтацию. Одарив парочку кивком, полным холодной учтивости, он ушел прочь.

У Коури не возникло к Джессвелу никаких вопросов. Солигост был отлично осведомлен о событиях, происходящих на востоке Селиреста, в том числе и о вкладе Хьолы и Джессвела во все эти процессы. Он не преминул поделиться этой информацией и с Коури.

Намерения Джессвела были вполне благородны, Коури знал это. Но существовала значительная разница между намерениями и результатом. Солигост предпочел бы пользоваться помощью самых отвратных в своих намерениях людей, если бы это помогло ему добиться благих результатов, чем полагаться на тех, чьи намерения безупречны в своей добродетели, но чьи действия бесполезны или вредны. Поэтому Солигост презирал инквизицию и сектантов, но проявлял снисходительность к контрабандистам и сепаратистам. С оппортунистами можно было сотрудничать и договариваться, с фанатиками – нет.

С капелланом Ертарана Джессвелу и Коури, хоть и сквозь скрежет зубов, но пришлось работать. Нужно было получить броню для Коури, научить парня пользоваться кое-какими возможностями храма, работать с журналами и картами, получать жалование – в центральном Селиресте с ним проблем не было.

Остаток лета парень с новым наставником провел в Ертаране. Он не только учился нюансам своей службы и магии, но и кутил со старшим товарищем. Пусть алкоголь для Джессвела с некоторых пор находился под строгим запретом, паладин совсем не потерял тяги к веселью. Этих двоих можно было частенько встретить в местных кабаках, Джессвел не запрещал Коури пить, и порой даже неприлично много пить, но он внимательно присматривал за парнем, оберегая от неприятностей.

Однако Коури быстро охладел к алкоголю. Зов дороги был в нем стократ сильнее голоса зеленого змия. Спиртное стало для него лишь временным увеселением, пока он дожидался, когда уже он отправится на подмогу Крэйвелу. Парень был уверен, их трио окажется непобедимым! Правда, с тех пор как Храм Сельи Фату-Гриха покинули последние жрецы, связь с Крэйвелом была прерывистой и ненадежной. Коури отгонял прочь мысли о том, что они с Джессвелом могли застать древнего товарища мертвым, это еще сильнее подзуживало парня к спешке.

Но он никуда не мог отправиться, пока доделывали его латы. Каждому паладину их изготавливали индивидуально. Коури помнил, как долго делали доспехи Солигосту, и это совсем не обнадеживало. Да, то были доспехи совсем иного качества, нежели стандартные доспехи паладина, созданные не для красоты, а для долгой дороги, но ждать все равно пришлось не одну неделю.

Еще одним местом, куда частенько заглядывал Джессвел, помимо пивнушек, оказался бордель. В Ертаране была очень пуританская публика, и такие увеселения порицались, так что находилось это заведение в подземной части города, и там присутствовал довольно строгий фейсконтроль. Джессвел давно стал там завсегдатаем, так что его пропускали без проблем.

Коури обнаружил, что он крайне стеснительный и зажатый человек, пройти внутрь борделя хотя бы на несколько шагов он так и не решился, а от инициативных девушек прятался за широкими спинами местных мордоворотов, чем вызывал у тех хохот и пошлые шуточки.

Когда они с Джессвелом обсуждали этот неловкий визит, Коури оправдался тем, что его сердце еще не успокоилось после безответной любви к Лацисте. Джессвел принялся расспрашивать о занятиях с Солигостом, проявляя повышенный интерес к испытаниям, которые ренегат на пару с демоном готовил для учеников, старик старался увести тему разговора от смущающих парня вещей.

Об испытаниях Коури говорил с горящими глазами. Но потом все же вернулся к теме отношений, сказав, что без труда смог бы справиться с обетом воздержания, который был вычеркнут из последней клятвы относительно недавно. Джессвел подбодрил его, убедив, что в его холодности нет ничего особенного, это была очень характерная черта для всей его семьи, Крэйвел и вовсе являлся вековым девственником, и это не беспокоило ни его, ни кого бы то ни было еще, включая Фелисию.

В очередной раз подивившись тому, какие причудливые отношения были между волшебницей и легендарным паладином, Коури получил развернутую лекцию о том, какой разной бывает любовь. Обсуждать сердечные дела для Коури оказалось непривычно. Он не имел подобного опыта.

В бордель Коури больше не возвращался, зато его культурная программа пополнилась распеванием похабных песенок, которым научил его Джессвел. Коури, как и любого клятвенного ребенка, в детстве учили петь. Занятия по пению в монастырях то вводились, то отменялись, их Коури не застал и не знал, на что похож монастырский хор. Но вот уроки пения дома: унылые, со скучными песнями, приторными стихами, пропитанными пафосом и драмой – он ненавидел. Коури никогда не задумывался о том, чтобы погорланить что-то из народного творчества, это не приходило ему в голову до встречи с Джессвелом, теперь же ему это страшно понравилось.

За одной из оживленных бесед Коури сказал, что Джессвел ему, как отец, более желанный отец, чем тот, которого ниспослала ему судьба. Коури было неловко за эти слова, и он надеялся, что до его кровного отца они никогда не дойдут. Джессвел же зарделся, растроганный и преисполненный гордости и пообещал, что никому не расскажет тайну. Они вместе посмеялись над этим.

Коури не переставал удивляться тому, какими разными были его наставники, с каждым он получал совершенно новый опыт, ни на что не похожий, кто-то был просто строг, кто-то суров, а кто-то снисходителен. О Джессвеле же Коури отзывался, как о душевном человеке, и это, пожалуй, было тем, чего Коури больше всего не хватало.

Весело проводя вместе время, они дождались, когда Коури доделают доспехи, а как только этот день настал, отправились на восток. Так как Коури худо-бедно научился летать верхом, пусть и превозмогая страх высоты, который оказался сильнее, чем он ожидал, маршрут был построен прямо через горы. Джессвел и Коури собирались перелететь через восточный хребет и долететь напрямик до Фату-Гриха, а там встретиться с Крэйвелом.

С товарищем, застрявшим на востоке с непосильной задачей, связаться до сих пор так и не удалось. О том, что он жив говорило много фактов, кое-какие ушлые ребята из подполья сообщали, что видели Крэйвела относительно недавно, и последствия некоторых его решений все же оказывали влияние на нестабильную ситуацию, семейство Кримарифов также регулярно подтверждало, что их герой все еще где-то там, в этом хаосе пытается починить то, что было разломано в труху. А вот отправить весточку самому Крэйвелу едва ли представлялось возможным. Люди только бежали с востока, отправляться туда в роли гонца никто не хотел.

Неспокойно на востоке оказалось настолько, что страшно туда соваться было даже Джессвелу. На границе беспредел работорговцев и чернокнижников достиг таких масштабов, что эти земли уже даже не считали землями Селиреста. В фортах Ятриче и Ялкие уже висели совсем не королевские флаги – синие с изображением символа Сельи. Теперь там были флаги чернокнижницы, правящей своими необъятными подземельями. На ее знаменах, выполненных из выделанной змеиной кожи темно-зеленого цвета, красовались посеребренные оттиски с изображением оторванной головы оленя, чьи ветвистые рога были сформированы из змеиных хвостов, а головы змей торчали у него изо рта и глазниц.

Коури испытывал по отношению к предстоящей войне скорее предвкушение, хоть и оценивал свои шансы выжить не слишком высоко, но задать заклятому врагу хорошую трепку было для него желанным делом. Джессвел его восторга не разделял, воспоминания о Парахрасте навеки выжгли в его душе клеймо ужаса и отвращения. Он радовался, что в этот раз хотя бы придется воевать не с некромантами.

– Терпеть не могу некромантов! Даже если проиграют, всю округу загадят мертвечиной! – так старик отзывался о ненавистных врагах.

Демоны после смерти, какими бы огромными они ни выглядели, растворялись в небытии, а вот зомби и химеры тухли и отравляли окрестности. Но большое количество рабов, которое угнала работорговческая гильдия, наводило на мысль, что трупов все-таки будет навалом.

Шли разговоры о том, чтобы несмотря на все зло, которое коварные торгаши причинили Селиресту, все же попытаться откупиться от них, чтобы хотя бы гильдия работорговцев не участвовала в войне. Чернокнижники и работорговцы пребывали в сложных отношениях, но зависели друг от друга не в полной мере, они не являлись повелителями или прислужниками друг другу. Это были две совершенно разные силы, которые делили одну территорию.

Перелетев горы, Коури и Джессвел решили сделать привал. Это оказалось совсем не далеко от форта Сырого, где отсиживался лорд Ренель. Если бы путники знали, что это он там поддерживает свет в оконце, то заглянули бы в гости, но они не знали. Не рискнув выяснять, кому нынче принадлежит старый форт, они предпочли скрыться в густых зарослях колючего горного терновника. У них еще оставались запасы провизии, так что охотой можно пренебречь.

Разговоры у костра вечером были тревожные. Джессвел понимал, что они уже на вражеской территории, и потихоньку морально готовил своего протеже к возможным столкновениям.

– Тебе уже приходилось убивать людей? – кроме прочего спросил Джессвел.

Коури помотал головой в ответ. Даже под суровым надзором Солигоста не довелось, хотя от ренегата можно было ожидать, что тот притащит в монастырь какого-нибудь незадачливого колдуна для притравки учеников.

Джессвел поделился с Коури горьким опытом первого убийства. Это не отпустило старика до сих пор. Если бы он просто дал тому магу по прозвищу Кислотник уйти, тот стремглав бросился бы докладывать о случившемся хозяину кислотной башни, и война, вероятно, началась бы гораздо раньше, и Джессвел уже не вернулся бы с нее, гордо называясь героем Парахраста. И все же он не мог перестать думать о том, что он мог бы спасти тому бедолаге жизнь, мог бы где-то спрятать, мог бы под конвоем отправить в Катакомбы Вингриса, где лич на пару с Лирэем научили бы оболтуса уму разуму, он мог бы что-то придумать, наверное…

– У моей совести его лицо, – сокрушенно признался Джессвел.

Он все это говорил к тому, чтобы Коури поработал над поиском золотой середины между необходимостью казни и возможностью ее избежания. Предупредил о том, что с кровью невинного на руках очень тяжело жить, а последствия некоторых смертей чудовищны и непоправимы.

Солигост придерживался иного мнения по этому поводу. Пусть практики у них в Афелеше и не было, но разговаривая с учениками на ту же тему, Солигост утверждал, что в этом деле лучше ошибиться и прожить жизнь с призраком за плечами, чем по неосторожности пощадить будущего заклятого врага. Да, он и сам порой совершал ошибки, от которых предостерегал учеников, порой такие ошибки приносили больше пользы, чем горя, как это было с Крэйвелом, которого Солигост спасал от своего брата неоднократно. Но дурные последствия решений, продиктованных не разумом, а сердцем, встречались ему на пути гораздо чаще, так что он отговаривал Коури и Лацисту от неуместной жалости.

До Фату-Гриха продвигались с большой осторожностью. Передвигались только по воздуху, тако безопаснее. Коури уже привык, но вниз все равно старался без лишней необходимости не смотреть. В городе же они немного расслабились. Фату-Грих все еще находился под контролем лорда Ренеля, а тот состоял в дружбе с Крэйвелом, и это придавало двоим паладинам уверенности.

На паладинов тут смотрели со смесью неприязни, удивления и надежды. Знамена Сельи всюду были сорваны, ее символы закрашены, королевский флаг был просто синим, без какой-либо геральдики. Коури и Джессвел сняли комнату на ночь в таверне поближе к центру города. Местные злачные места они знали плохо и не стали рисковать и экономить. У них имелось достаточно денег на первое время, им обоим удалось выбить у жадного квартирмейстера в Ертаране жалование на три месяца вперед, ведь они отправлялись туда, где храмов Сельи больше не было.

В таверне сразу бросилось в глаза, что расценки на услуги указывались как в монетах королевства, так и в валютах Тундры. И Джессвел, и Коури были с ними знакомы, так как читали в свое время многостраничный труд, написанный Лирэем после его затянувшейся разведывательной вылазки в Тундру.

Это был очень дурной знак. Особенно тот факт, что трактирщик принимал даже звенья работорговцев. Он осознавал, насколько это аморально, но приходилось терпеть наглых торгашей человеческими жизнями, чтобы самому не оказаться в их кандалах. Формально работорговля в Фату-Грихе все еще находилась под запретом, но по факту гильдия работорговцев просто подкупала, устраняла или запугивала тех, кто мешал им вести дела. Это коснулось даже лорда Ренеля. Да, устрашающий враг в лице жнеца напугал его не меньше, но и после возвращения этого чудовища в Гриюж жить лорду легче не стало, вернуться в Фату-Грих он так и не смог.

Не нашлось в городе и Крэйвела: он занимался какими-то своими делами в Болоте Опять, и дата его возвращения никому была неизвестна. Друзья решили просто дождаться паладина, а пока ознакомиться с местностью. Никто из них никогда не бывал в Фату-Грихе. Они застали этот город осенью, унылое оказалось зрелище.

Джессвел выяснял, где можно подзаработать. Жалование рано или поздно закончится. Коури же чаще всего оставался в таверне и прислушивался к разговорам. В основном люди ныли и сетовали на судьбу, обвиняя в бедах то ползучих захватчиков из Тундры, то культ Сельи. Люди выглядели окончательно запутавшимися.

Как-то, пока Джессвела не было в таверне, к Коури подсел немного жеманный мужчина в ярких одеждах и щедро украшенный кольцами, серьгами, ожерельями и браслетами. Он выглядел дружелюбно, расспрашивал Коури о причине его присутствия в этих гиблых землях. Разговор складывался хорошо, но в какой-то момент незнакомец имел неосторожность обронить, что зарабатывает на жизнь работорговлей.

Коури переменился в лице. Средь бела дня на территории Селиреста работорговец имел наглость выпивать с паладином, ничего не боясь и не стесняясь. Парень не мог поверить своим глазам. Он поинтересовался, каким образом человека столь гнусной профессии до сих пор пускают в приличный город, да и как его вообще земля носит, на что услышал развеселый смех собеседника.

К мужчине подошли двое мечников во внушительных доспехах, явно телохранители. Работорговец насмехался:

– Ну, и что ты мне сделаешь, поборник справедливости?

Зеваки с интересом наблюдали. Коури счел, что ему не стоит ввязываться в драку, даже если его будут очень старательно подначивать. Охрана у торгаша была устрашающая.

– Скоро вас всех вышвырнут отсюда взашей, Его Величество уже почти завершил приготовления к войне, и я буду стоять в первых рядах, снося вашим прихвостням головы, – процедил он с ненавистью, но к своему фламбергу все же не прикоснулся.

– Кому ты собрался сносить головы? Мне? – усмехнулся работорговец. – Я дурак что ли в авангард лезть? Ты будешь отрубать головы… вот ему, – торгаш тыкнул пальцем в какого-то посетителя таверны, тот поспешил немедленно слинять из заведения, – ты будешь отрубать голову ей, – то же самое повторилось с другой местной выпивохой.

Торговец продолжал указывать во всех посетителей таверны, пока зал не опустел наполовину. Только сейчас Коури осознал, что все оставшиеся – охрана работорговца. Бойцы ближнего боя и маги. Коури практически не имел опыта боев с магами, и понимал, что не справится. Дело было и в численном превосходстве, двое наемников и около пяти колдунов.

Окинув работорговца презрительным взглядом, Коури встал из-за стола и попытался выйти из таверны. Весь персонал уже давно попрятался, обычные посетители разбежались. Но Коури уйти не дали. Один из магов телекинезом захлопнул дверь прямо перед его носом. Злобная свора, окружившая паладина, начала весело ухмыляться и посмеивается.

– У тебя увесистый меч. За тебя хорошо заплатят в змеиных каменоломнях, – сказал работорговец, глядя парню в спину.

– Орден выкупит меня! Даже не надейся, что я не разыщу тебя после этого, – все еще бравировал Коури.

– Орден обнищал. Дворяне больше не подкармливают этот атавизм, оставшийся от жалкого культа вашего божка, так что кулек звеньев – вот твоя цена, паладин.

Коури чувствовал, как поджилки трясутся от страха, только гордость не позволяла ему потерять самообладание. «Джесси, где тебя черти носят?» – в отчаянии думал он.

Джессвел считал, что Коури в безопасности в центре города. Работорговля все еще была официально запрещена даже здесь. Для Джессвела такая наглость со стороны работорговца тоже стала бы неожиданностью. Прямо посреди города в таверне наравне с прочими законопослушными посетителями, он еще и имел дерзость заковывать людей в ошейники прямо за трапезой.

Джессвела все не появлялся. Полагая, что Коури не угрожает ничего страшнее пьяной драки, старик пошел по своим делам. А Коури остался вынужден отстаивать свою свободу в одиночестве. Это был неравный бой, и у молодого паладина не имелось ни шанса.

Когда Джессвел вернулся за напарником и услышал от хозяина таверны, что парня заковали в рабский ошейник, у того волосы встали дыбом. Как вообще местный лорд мог позволить, чтобы работорговцы шатались по его гостиницам и порабощали жителей Селиреста?! Но времени на разборки не осталось, до лорда далеко, а Коури увезут в Тундру быстро. Джессвел бросился в погоню немедленно.

Работорговец, отловивший Коури, не был каким-то маститым и невероятно богатым представителем гильдии, он не обладал узнаваемой сколопендрой для транспортировки рабов. Вместо этого он использовал обычный караван с костяными змеями, которые плыли по воздуху в направлении Тундры. Рабов помещали в пространство меж ребер этих змей, словно груз. Страшно неудобно для пленников, но работорговцев все устраивало.

Джессвел смог выследить караван, тот двигался не особо быстро, но оценив охрану, Джессвел понял, что не справится. Он сразу заприметил Коури, того запихали змее под хребет прямо в доспехах, парень беспомощно болтался в объятиях костей, явно пребывая без сознания.

Приближаться к каравану Джессвел не рискнул. Отойдя на безопасное расстояние, он буквально кричал и рвал на себе волосы, не в силах справиться со сводящим с ума чувством вины перед Солигостом и Крэйвелом и разрывающей душу болью, словно он только что потерял своего собственного сына. Хотелось стремглав нестись по следу, в неистовстве уничтожая на своем пути каждого, причастного к злодеянию. Но страх оплошать и ужасающее осознание того, что стоит на кону, удержало Джессвела от необдуманного поступка. Даже такой опытный паладин, как он, не справится со столь внушительно охраной, которая оберегала работорговца от ненавистников подобных Джессвелу. Те, кто непосредственно участвовал по поимке Коури, были далеко не единственными охранниками каравана, просто не все в тот день находились в таверне. Вся свита работорговца насчитывала двадцать человек, большинство из которых являлись матерыми магами.

Кое-как справившись с первым потрясением, Джессвел пришел к выводу, что это даже не плохо, что его не оказалось рядом в тот момент. Если бы они вместе были там, вероятно, Джессвела бы убили, и хватиться Коури стало бы уже некому. Крэйвел все еще был даже не в курсе, что его друзья прибыли в город. След Коури затерялся бы в Тундре навеки.

Эти невыносимые мысли все же привели Джессвела к наиболее взвешенному решению. Он собирался отследить, куда повезли Коури, а потом уже действовать по ситуации. Может, собрать отряд, чтобы вызволить его. Или дождаться удобного момента для побега рабов. Любой из вариантов займет много времени. Больше всего он боялся опоздать и найти Коури уже мертвым. Он был уверен, что не переживет этого. Старый паладин уже чувствовал, как сердце болит, не в силах справиться с такой бурей переживаний, оно просто не сможет биться дальше, если у Джессвела на руках окажется хладный труп юноши, с которым они совсем недавно обсуждали любовь, общих кумиров и заучивали смешные песни.

Сейчас для Джессвела не существовало ничего важнее исправления своей трагической оплошности. Он с горечью осознавал, что самый могущественный союзник, который мог скорейшим образом помочь ему в этом деле, был Крэйвел. Но Джессвел просто не представлял, как посмотрит ему в глаза, как расскажет о случившемся, старику казалось, он просто умрет на месте, так и не сумев произнести ни слова, а Крэйвел останется в недоумении и неведении.

Джессвел с угрюмой решимостью тайком следовал за караваном, его наиприоритетнейшей целью являлось не потерять Коури из виду. Он голодал и недосыпал в этом походе, а работорговцы пошли куда-то в Тундру, благополучно пройдя через границу, которую уже никто не охранял. Нельзя потерять этот след ни в коем случае, иначе на бескрайных морозных просторах парня будет уже не сыскать.

След каравана увел Джессвела далеко от границы Селиреста, а Крэйвел так и не узнал, что он разминулся с друзьями всего на пару дней.

Глава 6

Глава 6

Вот уже несколько лет Селирест и Тундра готовились к полномасштабной войне. Более организованное и упорядоченное королевство следовало вполне конкретной стратегии, полагаясь на досконально подсчитанные силы армии его короля, немногочисленных боевых магов и столь же скромных в своем количестве паладинов. Тундра имела гораздо более хаотичную и непредсказуемую боевую мощь. Войска приходилось собирать с миру по нитке, и это совсем не гарантировало, что бойцы действительно соизволят участвовать в бою, а не просидят всю войну в трактире.

Сейчас сосредоточением сил темных магов стал Гриюж. Именно сюда направляла лояльные войска негласная королева чернокнижников востока – Змея. Над городом реяли штандарты с пронизанной змеями оленьей головой. Гриюж располагался не слишком высоко, он был приземистым городом, растущим вширь, а не ввысь, он годами расползался вдоль побережья океана, именно от него зависело благополучие местных жителей.

Это благополучие подкосилось, когда в городе сменился лорд и с потрохами сдал город сюзерену с севера. Лорд Фату-Гриха пытался предотвратить это, но стал первой жертвой показательной казни, которую с искренним наслаждением провел над ним заклятый враг, вооруженный косой – непривычном оружием для уроженцев королевства. Было большой ошибкой выходить против столь уникального мастера один на один, расплатой стали отрубленные руки. Самого лорда пощадили и отправили восвояси, чтобы все прочие взглянули и ужаснулись, но жнец обещал вернуться за недобитой жертвой после того, как трусливые зеваки насмотрятся на венценосного калеку.

Жнецу казалось, что они тут застряли. Ему было так задорно и весело странствовать по Селиресту, любоваться неведомым краем и демонстрировать местным никчемным бойцам свое превосходство. Вот уже пять лет прошло с тех пор, как новый лорд приказал вернуться в Гриюж, чуть не дойдя до Лача. Жнецу было тоскливо и скучно, хотелось странствовать по новым землям. Но приходилось таращиться на монотонные пейзажи хмурого побережья и такой же серый, каменный и неприветливый город, который не особо скрашивал горькие воспоминания о ненавистной стылой родине.

Гриюж был построен магами из монументальных каменных плит, палитра цветов варьировалась от темно-серого и красновато-коричневого до бледно-желтого. Архитектура отвечала строжайшим требованиям магической безопасности, ведь самых могущественных волшебников Селиреста тренировали именно здесь. Огромные купола учебных залов постепенно обрастали пристройками поменьше, обустроенными разного рода торговцами, лавочниками и ремесленниками. Чуть более утонченные здания магических академий также были окружены домиками, построенными в стиле, больше напоминающем уютный Фату-Грих, но невзрачные материалы и минимум украшений придавал им ореол чрезмерной скромности и аскетизма.

В пригороде было чуть приятнее находиться. Множество лачуг из известняка и песчаника были обвешаны сетями, снастями и рыбацкими трофеями, шумные таверны и просторные постоялые дворы позаимствовали у Фату-Гриха моду выращивать на крыше сады, а все незанятое пространство обставлять горшками и клумбами.

Но сейчас стояла осень, зелень пожухла, а пестрые краски скрылись под первыми снегами. Моряки лишь изредка ходили в море, опасаясь непогоды. Здесь вода не замерзала зимой, но сезон имел погодные особенности, не располагающие к рыбалке, а больше местным в океан соваться особо и незачем.

Жнец оказался не единственным, кого утомил этот город, вся свита лорда-узурпатора ворчала и ныла, но лидер не собирался потворствовать их капризам. Он был чернокнижником и местные магические академии с их огромными библиотеками весьма впечатлили его, колдуну нашлось чем заняться.

Прислужникам же только и оставалось, что развлекать себя, как получится. Весь город в их распоряжении. Сбежать из Гриюжа успели немногие, захват был совершенно внезапным и дерзким. Никто и подумать не мог, что Селирест может за ночь потерять один из самых важных своих городов. С хирургической точностью неприятель истребил почти всю ключевую знать, а чудом выживших догнал и добил позже. Город не стал бунтовать и собирать ополчение, все оказались слишком запуганы новыми хозяевами, проявляющими нечеловеческую жестокость и коварство.

В том, что город стал таким скучным, отчасти были виноваты и сами захватчики. Горожане, трясясь от страха, сидели по домам, прекратив любую самодеятельность вроде праздников, церемоний и выступлений. Раньше во всех этих мероприятиях принимали активное участие маги, коих в городе было много. Но когда враг проник в город, большинство из них предали королевство и не встали на защиту Гриюжа.

Чернокнижники предложили им не только пощаду и привилегии, которыми, по их мнению, маги должны обладать по праву, но и сняли любые ограничения с изучения магии. Самоучки, недоучки, амбициозные состоявшиеся маги и страшащиеся смерти престарелые волшебники, а также изгнанные ренегаты – все получили неограниченный доступ к любым секретам, которые таились в местных академиях, а коллеги из Тундры были рады за демократичную плату поделиться и своими познаниями.

Обычно в Тундре за каждую кроху знаний маги бились не на жизнь, а на смерть, не намереваясь делиться с конкурентом и желая заполучить все могущество. Но в захваченном Гриюже сложилась уникальная ситуация: колдунам удалось прийти к всеобщей солидарности. Их объединила ненависть к церкви и инквизиции, столь долго державших магов на коротком поводке, и характерный для магов снобизм, который расцвел буйным цветом, когда все, кто не обладал талантами к волшебству, остались без защиты против произвола.

Высокопарные речи и пафосные клятвы, полные обещаний служить благому делу, сохранять достоинство и поддерживать доброе имя и репутацию магического ремесла, рассыпались в прах, как только в город вернулся закон джунглей. Челядь, не способная метать молнии, летать и читать мысли, сразу же оказалась выброшена на обочину истории. Жестокая правда улыбнулась горожанам своим кровожадным оскалом. До тех пор, пока дикую необузданную силу не контролировала посторонняя более суровая сила, ее обладатели жаждали властвовать и порабощать. В конечном счете, исключив из уравнения прочую мишуру вроде богатства, личного престижа и родословной, только сила имела значение.

Хоть Жнец и не являлся магом, он все равно успешно держался на плаву и в Тундре, и в Селиресте. Выглядел он молодо, но на самом деле был втрое старше своего видимого возраста – хозяин подсобил с омоложением. Блестящие боевые навыки и умение выбирать покровителей привели его к успеху. Стать правой рукой лорда города, захваченного в сказочном соседнем королевстве, было далеко за пределами мечтаний большинства жителей Тундры, они не могли такого даже вообразить. Обычно лучшее, на что мог надеяться раб, рожденный в Тундре – случайно оказаться у границ Селиреста и каким-то образом приспособиться к жизни отшельника на границе, дрожа от мысли, что рядом могла шастать инквизиция, пограничный патруль или паладин.

Жнец чувствовал, что это лучшие дни его жизни, он достиг пика. И чем же он был занят? Напивался в портовом кабаке, развлекался с местными девицами и иногда с кем-то дрался. Предел мечтаний, ничего не скажешь… Дальнейшая экспансия чернокнижников застопорилась, Змее все время казалось, что они еще не готовы, и она требовала придержать пыл и не лезть на рожон. Жнец не понимал, почему самая могущественная колдунья востока боится жалкого отребья, которым ощетинился отчаявшийся Селирест. Жнец видел его бойцов в реальных условиях, в его глазах они были посмешищем, а маги королевства трусливо переметнулись на сторону врага, стоило лишь слегка подманить их.

На самом деле Змея не сомневалась в победе. Но оказалась вынуждена поделиться этим куском пирога с некромантами. Те были не заинтересованы в том, чтобы чернокнижники востока оттяпали все без остатка, и грозились пойти на их подземелья войной, оказав таким образом Селиресту непреднамеренную поддержку. Из-за того, что с северными соседями пришлось поделиться, Гриюж ожидал, когда прибудет костяной флот.

Некроманты кичились долголетием и все делали крайне неспешно. Они демонстрировали таким образом превосходство, заставляя остальных ждать. И ждать приходилось, превосходство некромантов не было рисованным.

Костяной флот севера являлся в некотором роде легендой. Некроманты очень хорошо разбирались в мореходстве, ведь именно океан в свое время не дал им сгинуть в заснеженных пустошах, за счет щедрой водной стихии им удалось выжить после изгнания с более благодатных земель. Белый Город на северо-восточном мысу континента был столицей их флота. Там располагались масштабные верфи, где костяные корабли выращивались, по сравнению с портом Белого Города порт Гриюжа казался смешной крохой.

Набережная Гриюжа, верфи и сам порт были построены по тому же принципу, что и основная часть города, из огромных монолитных блоков и плит. Простецкое магическое отопление обычно не давало наледи покрыть причалы и мостовые, но из-за разграбления города, кристаллы, питающие чары, оказались утрачены. Оставалось надеяться, что некроманты доплывут все-таки прежде, чем зима вступит в свои права, иначе высадка и разгрузка на гололеде станет ужасно утомительной и раздражающей.

Некроманты успели до морозов. Это была армада из тридцати огромных кораблей. Белые грациозные силуэты воплощали величие своих хозяев. Они плавно гребли тонкими длинными веслами, а когда в порту не хватило места, они выкарабкались с их помощью на берег вальяжно и невозмутимо, словно с достоинством вернулись домой, а не воровато вторглись в чужую страну.

Каждый корабль привез на палубах около тысячи людей, в их число входили маги, рыцари костей, рабы, а также экипаж. Больше всего, конечно, насчитывалось рабов. Хоть они были и неприхотливы, все равно их требовалось где-то размещать. Часть из них являлась боевыми единицами, которые собирались участвовать в войне, но некоторое количество было персональной обслугой магов и рыцарей.

Каждый некромант требовал отдельные апартаменты, чтобы места хватило и на него, и на его прислужников, и на его телохранителей. Надо ли говорить, что Гриюж не располагал вместительностью на такое количество гостей. Исконные жители города и студенты, волею судьбы оказавшиеся в академии Гриюжа именно в это непростое время, оказались вышвырнуты из города. Целыми семьями люди выбрасывались из своих жилищ, словно ненужные вещи. Некроманты не позволяли им ни забрать пожитки, ни подготовиться к изнурительному и рисковому походу в соседний город в качестве беженцев. Работяги, дети и старики оказались на улице.

Вторженцы с брезгливостью осматривали невзрачные походные условия, которые для кого-то были уютным семейным гнездом долгие годы, они меняли все внутри по собственному усмотрению, избавлялись от личных вещей людишек, если те чем-то раздражали.

Волшебники, которые не рискнули отстаивать город и по началу думали, что они теперь станут тут властелинами всего и вся, теперь оказались лишь чуточку выше по статусу, чем беспомощные обыватели. Но вот в отличие от выселенцев они не могли пойти в другой город и там найти приют, ведь они считались предателями, и о их предательстве было известно, в Селиресте последним приютом им мог стать лишь эшафот.

Все до последней рыбацкой лачуги оказалось занято приплывшими с севера незваными гостями. Чернокнижнику, который гордо именовал себя лордом Гриюжа, тоже пришлось потесниться и, скрипя зубами от унижения, уступить дворянские покои более могущественным некромантам. Им он виделся лишь незначительной пешкой, которую легко размазать по стенке, а перед его покровителями лишь вежливо за это извиниться.

Теперь лорду и его свите приходилось ночевать либо под открытым небом, либо в портовой таверне, да еще и в одной комнате на всех. Бывало и хуже, но мысли о том, какого черта они тут торчат так долго, и не пойти ли им куда-нибудь на юг, где поинтереснее и повеселее, стали посещать не только Жнеца, но и его господина.

Некоторые некроманты, увидев неприемлемые для своей гордости условия проживания так и поступили, не дожидаясь никаких приказов, они прихватили с собой часть армии и пошли на юг, рассматривать экзотический край. Таким образом, потерялась в безвестности треть внушительного воинства. Лорд наблюдал за самоуправством некромантов и тихо ворчал. Темные маги, вырвавшись из жестких иерархических тисков, наслаждались свободой с огромной жадностью, и ничьи приказы не могли оторвать их от этого удовольствия.

А чернокнижники все ждали и ждали, когда же поступит сигнал к наступлению. Оказалось, что дождаться некромантов было недостаточно, ведь свои армии скелетов те пустили маршировать по дну океана вслед за кораблями. При виде гримасы, которая нарисовалась на лице лорда, когда он узнал об этом, Жнец не удержался от смеха. Лорд сорвался на него и несколько раз ударил током, но прислужнику было не привыкать к такому обращению, он даже не обиделся.

Переезд в прибрежную таверну на некоторое время поднял Жнецу настроение. Он чаще проводил время с соратниками, они все вместе выпивали, развлекались и болтали. Болтали они и с гостями с севера, а тем было что рассказать.

Моряки с костяных кораблей поделились, что видели, как гигантские стаи парящих скатов улетали куда-то далеко на восток. Эти уникальные животные водились только на восточном побережье континента, пасясь на пляжах и питаясь мелкой живностью, прячущейся в песках. Жнец ни разу так и не увидел ни одного. Разве что на изображениях.

Парящий скат красовался на гербе последнего верного Селье рода, того самого, чье существование Жнец собственными руками оборвал. Геральдический зверь, словно почувствовав что-то, начал массовый исход из этих гиблых земель. Он больше не был священным животным и символом верности, теперь он стал лишь вымирающим видом, которому грозило истребление от рук оголтелых завоевателей.

Кое-кто из капитанов некромантского флота намеревался после военной заварушки, а именно так к конфронтации с Селирестом относились некроманты севера, отправиться по следу этих скатов. Парящие скаты хоть и вышли из океана морскими животными больше не являлись, а значит, где-то очень далеко на востоке, куда еще никто ни разу не заплывал, находилась земля.

Было много и других историй, которые захватывали внимание пирующих на чужих горестях темных магов, но этому чудовищному празднеству скоро пришел конец. Случилось то, чего никто не ожидал. Разразилась эпидемия. Все началось с безобидных симптомов, едва ли беспокоивших матерых побитых жизнью воинов и уж тем более рабов. Некроманты первыми стали замечать странные боли в разных частях тела, причину которых не могли сходу выявить. Для лучших в мире целителей, способных возвращать с того света, не справиться с какой-то местной болячкой оказалось ударом по самому болезненному месту – гордости.

Вскоре к пострадавшей гордости присоединились и более серьезные проблемы, на телах стали проступать сизые пятна и даже наросты, иногда они появлялись во рту, в ушах или даже в глазах, что часто приводило к слепоте. Избавиться от этих симптомов никак не получалось, ни магией, ни лекарствами.

Некроманты были уверены, что это какая-то незнакомая хворь, и им нужно просто чуть более внимательно ее изучить и придумать метод лечения, они даже избавились от своей привычной неспешности в страхе проиграть в гонке со смертью. Когда же случилась первая смерть, в Гриюже началась форменная паника.

Немногие коренные жители города, все же оставшиеся здесь, в основном это трактирщики со своими семьями, которым не дали уйти и оставить матросню без выпивки, ничегошеньки не могли поведать незваным гостям о заразе. С их слов они и сами видели подобное впервые, и их семьи болели наравне с остальными пленниками зачумленного города, так что имелись основания верить их словам.

Возникали мысли, что это беженцы оставили такой прощальный подарок. Среди них были маги, а некроманты севера установили, что зараза имеет в своей природе вплетенное в саму ее суть проклятье. Его источник установить не удалось, так что некроманты предположили, что изгнанные из Гриюжа маги сотворили коллективное проклятье, чтобы отомстить бесцеремонным захватчикам. Проверить теорию оказалось трудно, ведь те расползлись вместе с прочими выселенцами.

Поиск источника болезни быстро сочли бесполезной тратой времени и сосредоточились на поиске лекарства. Магией болячка ни в какую не хотела лечиться. Некроманты не могли заживить участок, пожранный инфекцией, зараза по природе своей была формой проказы, а действие проклятья делало ее невероятно устойчивой к магии. Попытка совместными усилиями вылечить хотя бы одного пациента окончилась провалом, даже десяток опытных некромантов не смог преодолеть магическое сопротивление лепры.

Пропажа из города кристаллов Сельи, которые могли послужить источником такой неизмеримой силы, сразу стала объектом разбирательств, вора начали искать, но так и не нашли. Лорд Гриюжа, поняв, что скоро в его адрес посыплются неудобные вопросы, а разъяренная и напуганная толпа магов и рыцарей едва ли удовлетворится его растерянным «не знаю», поспешил сбежать из города.

Он вместе с прислужниками отправился на юг, как давно и хотел, сетуя лишь на то, что не сделал этого раньше. Приказы сюзерена больше не имели для него значения, ведь на кон была поставлена жизнь. По пути им попалась стоянка некроманта, который из любопытства покинул Гриюж ранее. Это было давно погасшее кострище и отвратительные червивые трупы. Даже падальщики не стали есть это прокаженное мясо. Люди умерли прямо на своих спальных местах, кое-кто лежал скрючившись, явно испытывая сильную боль перед смертью.

Видя в этом жутком зрелище предостережение о собственной судьбе, отряд разнервничался. В нем тоже все болели. Симптомы были разными, у кого-то болел живот, у кого-то – ухо, кого-то просто тошнило, а у кого-то выпадали волосы, каждый заболевший местами покрылся сизым налетом. Никто не знал, что с этим делать.

Они долго ругались, выясняя, как лучше поступить. Хотели либо вернуться в Гриюж и положиться на опытных некромантов, либо дойти до другого города и попросить помощи у королевских магов, а если хватит наглости, даже у жрецов.

Уставший от разборок чернокнижник повнимательнее осмотрел трупы. В Гриюже покойника сразу распотрошили, увидели такие же сизые, как и кожа, потроха, а потом поспешили сжечь. На лесной стоянке покойники пролежали несколько дней, магу довелось увидеть последствия смерти от проклятой лепры. Трупы начали постепенно покрываться мелкими грибочками. Крошечные бирюзовые шляпки прорастали то тут, то там, словно на коре дерева. Чернокнижника осенило.

– Я понял, что это, – сказал лорд прокаженного города.

Он напомнил спутникам о секте, которая имела существенное влияние в этом регионе королевства. Местные называли грибного бога именем Ондру, и судя по всему, статус бога он носил не для красного словца, а действительно располагал достаточным могуществом, чтобы наложить проклятье на целый вид грибка, чтобы сделать его неизлечимым.

Жнец разбирался в демонах не так хорошо, как его покровитель, но сложить в уме дважды два оказалось не трудно. Если болезнь неизлечимая, то демон, вознесшийся до могущества божества, потеряет всех своих поклонников и останется без подкормки из душ. Был, конечно, вариант, что бог грибов и не питал заинтересованности в выживании человечества, но такой расклад не оставлял Жнецу и его соратникам ни шанса. А хоть какую-то надежду иметь хотелось, так что было решено найти культистов Ондру, чтобы узнать, есть ли у них лекарство от проказы их бога.

Никто из отряда не знал точно, где искать сектантов. Памятуя о том, что Лач граждане Селиреста считали самым гнилым городом в королевстве, лорд Гриюжа выбрал именно его в качестве начальной точки поиска.

Добираться туда было долго. Шли верхом на костяных змеях и летели без перерывов на сон, подменяя друг друга. Большая часть свиты все равно не пережила этот рывок. Все маги, кроме лорда, погибли, так что пришлось все-таки сделать привал. До Лача оставалось лететь сутки-полтора, но чернокнижник не стал перетруждать себя, он все еще надеялся выжить, а для этого ему требовались силы.

Его верный жнец так же оставался в живых, он был поеден лепрой в разных местах, иногда чесался и шипел от боли, но вполне уверено стоял на ногах и по мере сил заботился об их приятеле, которому повезло меньше. Проказа облюбовала его колени и те перестали сгибаться, а еще сильно болели, их последний выживший маг не умел обезболивать, так что даже такой мелочью он не помог. Сам колдун уже облысел, а на его макушке шелушились сизые наросты, проказа постепенно спускалась по лбу к глазам, и это до дрожи пугало чернокнижника.

Привал организовали на археологическом полигоне, где когда-то с особой жестокостью расправились с лордом Лача. Чернокнижник даже подумал, уж не убили ли они ненароком любимчика Ондру, и тот решил отомстить захватчикам? Жнец вспоминал учиненные пытки с улыбкой, он искренне наслаждался, наблюдая за тем, как беспомощные тушки корчатся в ужасе и муках, для него это не являлось вопросом самоутверждения, ему было просто по-детски весело.

Но вот сейчас уже не до веселья. Отряд жарил на костре дичь и потихоньку готовился ко сну, выслушивая стенания хромого спутника. Болезненная бдительность уроженцев Тундры не позволила им прозевать появление чьей-то фигуры у кромки леса, несмотря на шум, создаваемый больным товарищем и спустившиеся на округу сумерки.

Чернокнижник запалил яркий огонек, чтобы лучше видеть и посигналить, что незваный гость замечен. У дерева стояла девушка в дешевых латах с длинным мечом на поясе и с еще одним мечом – покрупнее – за плечами. Ее шлем был снят, и чернокнижник разглядел упитанное личико со здоровым румянцем на щеках. Несмотря на округлые щечки сама девушка была худенькой и даже не верилось, что она сможет использовать свои не маленькие клинки, однако цепкий взгляд чернокнижника заприметил, что они являлись не единственным оружием незнакомки, на ее поясе и на ремне, перекинутом поперек груди, на котором крепился большой меч, поблескивали стеклянные флакончики с сомнительной жидкостью. Маг догадался, что перед ним, видимо, алхимик, а здесь, на востоке, почти все алхимики поклонялись Ондру.

Не веря удаче, маг поспешил оказать девушке любезный прием. Он сделал пригласительный жест к лагерю и представился.

– Хедри – лорд Гриюжа, прошу прощения за свой вид, как вы можете заметить, я претерпеваю черную полосу жизни.

– Лациста Вайрич, – представилась девушка в ответ.

Она уверенно прошагала к костру и села на поваленное бревно, заменявшее скамью. Ее взгляд с умеренным любопытством прошелся по каждому из троих путников, не возникало никаких сомнений – она знала, что с ними стряслось. С Лацистой поделились скромным ужином, а за едой завязался разговор. Когда девушка узнала, что Гриюж прокажен, она удивилась, не ожидала, что зараза дотянулась так далеко.

Беглецы из прибрежного города выяснили, что лепра появилась и в Фату-Грихе с Лачем в тот же промежуток времени, что и в Гриюже. А спасающиеся от напасти беженцы уже успели притащить заразу в центральный Селирест, где она чувствовала себя прекрасно, активно плодилась и размножалась, пополняя список заболевших.

Сама же Лациста была здорова и царящая вокруг эпидемия ее, казалось, совсем не беспокоила, девушка даже выглядела довольной. Чернокнижник догадался, что причиной ее радости являлась удачная ставка, она вовремя примкнула к секте, которая явно была бенефициаром развернувшейся трагедии.

Заговорив об исцелении, чернокнижник смог выудить информацию о девушке алхимике, что обитала неподалеку в лесу и производила лекарство в оптовых масштабах. С ней-то Лациста и сдружилась еще задолго до эпидемии, и жила припеваючи отшельнической жизнью.

Лепра Ондру не могла быть вылечена магией из-за того, что бог наложил на эту заразу свое проклятье. Но исцелиться при помощи алхимического снадобья оказалось возможно. Но знания о том, как это лекарство приготовить, имелось только у культистов Ондру. Взамен на исцеление они требовали присоединения к культу и просто так покинуть его уже не позволяли.

Чернокнижник выслушал это с восхищением, по достоинству оценив дальновидность и коварство грибного бога. Он одним махом избавился от захватчиков на своей земле, укрепил свой культ и подорвал культы всех конкурирующих религий, и ему для этого не нужно было являться на грешную землю светозарным ангелом, выжигающим все вокруг, Ондру провернул все, не вылезая из пещеры.

Лациста согласилась поделиться с новыми знакомыми лекарством на тех же условиях, что и для всех. Никто из троицы не имел ничего против того, чтобы завещать свою душу демону. Для жителей востока Тундры это виделось обыденным делом. Тогда девушка отвела их в дом к своей подруге-алхимику.

Это была покосившаяся и покрытая разнообразными грибами лачуга из замшелых бревен. Она одиноко ютилась меж вековых деревьев, в ее окнах горел теплый свет волшебного огонька, а у крыльца стояли обмотанные веревкой коробки с подписанными на них адресами – партия лекарства для отправки в Лач.

Милый домик оказался тесен, но все же гостеприимные хозяйки обеспечили больным должный комфорт. Алхимическая лаборатория оказалась совсем скромной: рабочий стол с большим количеством ящичков, пара шкафов с разными ингредиентами для зельеварения и посудой. Остальное пространство занимала печь, обеденный стол и широкая кровать, большая часть вещей и домашней утвари пылилась на чердаке, а запасы еды хранились в подполье.

Оценив, как хорошо устроились отшельницы, Жнец позволил себе на несколько дней погрузиться в сказку. Он до полудня пролеживал в койке, обхаживаемый двумя симпатичными девицами, его прекрасно кормили задарма, убирали за ним и обстирывали, и на протяжении всего этого времени болезнь постепенно сходила на нет.

Лекарство представляло собой жидкое темно-зеленое снадобье с травянистым запахом. Рецепт лекарства девушки хранили в секрете, так что алхимик работала за тряпичной ширмой, а ее подруга отгоняла от нее любопытствующих. Зелье требовалось употреблять несколько раз в день на протяжении недели или двух, в зависимости от запущенности инфекции.

Жнец выздоровел очень быстро. Он и так имел крепкое здоровье, иначе бы не выжил в Тундре, а уж в окружении царской заботы и вовсе почувствовал себя бессмертным. Его покровителю процесс лечения нравился куда меньше, он все время жаловался на запах плесени повсюду, обилие грибов в диете, которые ему опостылили еще в Тундре, сильнейшую горечь лекарства, и множество прочих мелочей, но все же он прилежно следовал предписанию целительницы и тоже скоро поправился.

За время лечения Жнец успел поближе познакомиться с Лацистой и ее подругой. Он даже пробовал флиртовать со странной мечницей, но та была очень холодна. Предположение о том, что две молодые красотки в лесу могли оказаться любовницами, не оправдалось, Лациста призналась, что ее сердце принадлежит мужчине, который хочет ее убить.

В подробности Лациста вдаваться не стала, она знала, что троица спасенных скоро вернется к своим делам на востоке, и они вряд ли еще пересекутся. Заинтригованный Жнец все же настоял на поддержании контакта, хотя бы письменного. Это было не только в его личных интересах, но и в интересах его хозяина, ведь дружественные отношения с алхимиками культа Ондру теперь, как показала практика, были жизненно необходимы, если они планировали закрепиться на захваченных землях.

В Фату-Грихе страшным чудесам нового бога дивился Крэйвел. Он был в настоящем бешенстве оттого, к чему привели поиски нового оружия, о котором грезил лорд Ренель. Паладин пытался разыскать Ульвию, чтобы задать ей пару вопросов, но на месте ее не оказалось, рыцарша снялась со своей стоянки под болотом несколько дней назад и скорее всего отправилась в форт Сырой, чтобы воссоединиться с братом и господином.

Крэйвел решил наведаться в Колыбель Цветения, раз уж он уже нырнул в болото. Паладин ни разу больше не общался с богом грибов, эта процедура была не очень приятной из-за вызываемой богом тошноты, Крэйвел также понимал, что рискует заразиться. Основной целью его личного разговора непосредственно с Ондру являлся рецепт лекарства.

– Давно не виделись, – не особо уважительно поздоровался Крэйвел.

Расплывчатый образ божества был все таким же фантасмагоричным, как и раньше, никуда не делось и его безразличие ко всему происходящему вокруг.

– У меня нет того, что ты ищешь, – ответил Ондру, прочитав поверхностные мысли гостя.

– Да что ты? А у твоих поклонников почему-то есть, – заметил Крэйвел, уверенный в том, что это Ондру нашептал им по секрету.

– Предполагаю, что к этому дню они уже должны были изобрести лекарство, это вполне закономерно, ведь они хотят выжить.

– То есть ты не контролировал процесс изобретения лекарства, они сами додумались? – с недоверием и укором сказал Крэйвел. – Ты натравил на всю округу заразу, которая косит и друзей, и врагов без разбору, и при этом ты не соизволил поделиться со своими прислужниками рецептом исцеления? – продолжал возмущаться паладин.

Ондру раздражал его уже сверх всякой меры. Крэйвел очень жалел, что с божком не было покончено, пока тот был слаб. Пытаться избавиться от Ондру сейчас смерти подобно. Даже если Селирест соберет накопленную армию и направит ее не на чернокнижников, а в логово Ондру, королевству придет конец уже от рук проигнорированных темных магов.

Бог грибов устроился максимально удобно. К нему и так трудно добраться, армию-то и не заведешь в эти подземелья, а если и подвести целое воинство к его лежбищу, то он сразу же спрячется за спинами своих поклонников, которых большую часть времени игнорировал, искусные алхимики наверняка смогут стать надежной защитой для своего покровителя.

При этом захватить земли прочим претендентам Ондру тоже не давал. Возможно, Крэйвел не был бы так зол на бога, если бы знал, какое несметное полчище врагов тот выкосил, даже не дав освоиться на новом месте, а сколько скелетов оказалось навеки похоронено на дне морском – не счесть!

– Я требую, чтобы твой культ выдал Селиресту рецепт лекарства, – заявил Крэйвел.

– Почему ты требуешь этого от меня? Разве тебе не известно, что я не контролирую секту, которая использует в своих службах мое имя?

– Не притворяйся, – сказал паладин, он стремительно терял терпение.

– Поговори с главой культа, это будет разумно, не находишь?

– Я пробовал, но в ответ получил лишь предложение присоединиться к секте, как и любой другой, желающий получить лекарство.

– И что же мешает тебе?

Крэйвел устало потер переносицу. Он видел, что Ондру только прикидывается несмышленышем, полным первозданной детской наивности, при этом наделенным мудростью матери-природы. На деле же это был такой же амбициозный бог, как и любой другой, желающий распространять свой культ. Наверно это и было то, чем боги отличались от обычных демонов, а могущество, которого они добивались в процессе достижения этой цели, являлось не более чем следствием, побочным эффектом их мегаломании.

– Ты понимаешь, сколько людей отныне будут желать тебе смерти? – произнес Крэйвел, пытаясь подвести Ондру к мысли, что такие выходки непростительны, и дать людям лекарство ему следовало хотя бы из элементарного желания своего дальнейшего выживания. – Если ты не хочешь дать людям лекарство, то хотя бы просто сними со своей проказы проклятье, чтобы жрецы могли вылечить болезнь.

– Ты имеешь в виду жрецов твоей богини? Они ведь тоже пожинают плоды монополии на исцеление, которой злоупотребляет Селья, почему же ты не осуждаешь их?

Некоторые маги, как и жрецы, умели лечить людей, но их возможности, как правило, были куда более ограниченными, нежели у жрецов. Магу требовалось учиться до глубокой старости, чтобы успешно исцелять большинство болезней. Жрецы же могли, обладая довольно поверхностными знаниями и скромной практикой в области целительства, устранять очень тяжелые травмы и сложнейшие болезни, полагаясь только на мудрость и могущество свыше. Из-за этого в Селиресте почти не имелось магов-целителей, и все они были под подозрением в практике некромантии, ведь зачем обучаться на медика, если того же результата было проще добиться, став жрецом?

– Да что ж ты к ней прицепился? – негодовал Крэйвел. – Это не она поубивала тысячи людей по всему королевству, чтобы ее поклонники могли нажиться на этом!

– Она убьет гораздо больше, когда приведет этот мир к закономерному концу…

– Лекарство! – громко потребовал Крэйвел, не в силах больше выносить бессмысленного потока сознания.

– Тебя совсем не волнует судьба мира? – с легким укором произнес Ондру, это был первый раз, когда Крэйвел обнаружил в его голосе хоть что-то похожее на человеческие эмоции. – Скажи мне, почему ты все еще жив? Я вижу, твои мысли полны ожидания смерти, но ты все время откладываешь ее.

– Моя жизнь слишком ценна, чтобы разбрасываться ею.

– Этот мир – тоже.

Крэйвел окончательно убедился, что это бесполезно. Ондру, по всей видимости, планировал покорить Селирест, не поделившись с соседями с севера, а по возможности со временем подчинить себе и их тоже. Для него Крэйвел был лишь отчаявшимся служителем обреченного бога, который не мог диктовать свои условия ни Ондру, ни его сектантам.

Покидая Колыбель Цветения, Крэйвел думал о том, разузнал ли бог грибов, что Селья покинула божественный престол, ведь Ондру вполне мог это сделать, шарясь в его воспоминаниях, пока они говорили в прошлый раз. Эти сведения могли подтолкнуть Ондру к более активным действиям по захвату Селиреста.

Еще одним человеком, который мог надавить на культ Ондру, являлся лорд Фату-Гриха. Ренель уже давно побратался с этими сектантами, а во время эпидемии открыто примкнул к культу ради спасения собственной жизни. Крэйвел осудил его тогда, но никаких действий не предпринял, он не ожидал, что все зайдет настолько далеко.

Крэйвел поспешил наведаться в форт Сырой. Он добрался до ветхого замка меньше чем за неделю, по своему обыкновению пренебрегая сном. Гостеприимный хозяин встретил его очень тепло, невзирая на то что паладин выглядел максимально недружелюбно.

Ренель видел в проказе Ондру великий дар, благодаря которому им удастся выйти победителями в войне. Вот только всем гражданам королевства, похоже, придется выбирать: отречься от прежней религии или умереть в муках – такой была цена победы, и Ренель, кажется, не беспокоился об этом. Как не беспокоился он и о том, что будет делать, когда собственное лекарство изобретут северные соседи, ведь у них имелся внушительный выводок первоклассных алхимиков.

– Видит Селья, я изо всех сил пытался помирить всех, – говорил Крэйвел, – я терпел все эти секты, торговлю с Тундрой, даже работорговлю, терпел самоуправство, как твое, так и твоих сослуживцев, искренне сочувствуя вашей трагедии. Я даже не требовал, чтобы восток возвращался под знамена Сельи. Если бы остались при своем мнении, я бы простил вам это. Был бы счастливый альянс двух разных стран, с разными взглядами на религию – ничего страшного. Но ты пригрел змею на груди, и эта змея покусала чужих подданных! Ты отдаешь себе отчет в том, какому коварному и циничному культу ты дал расцвести в своих землях?

Ренель выслушивал эту обвинительную тираду за ужином. Они с Крэйвелом сидели за небольшим столом, в Сыром не имелось столько же пространства, сколько во дворце Фату-Гриха, так что местное убранство было куда скромнее. Весь форт украшали гобелены с вышитыми густыми зарослями, в которых безмятежно ползали улитки, прятались лягушки и стрекотали цикады. Не было такой поверхности, на которой не стоял бы хотя бы один горшок с растениями и грибами, некоторые из последних имели очень экзотические цвета или даже светились. Большая часть мебели была сделана из камня, включая стол, за которым они сидели, и даже стулья, только шелковые подушки чуть сглаживали дискомфорт. Дерево в форте активно гнило, запах плесени перебивал Крэйвелу аппетит. Ренель же давно привык и невозмутимо ел деликатес из каких-то креветок, привезенных явно с севера.

– Мы тоже пытались починить этот сломанный рай, – говорил он в ответ на тираду паладина. – В конце концов мы пришли к выводу, что рай не сломан. Он сгнил. Нам придется найти новый.

Они уже довольно далеко отошли от темы лекарства, которое пытался выторговать Крэйвел, Ренель петлял и уклонялся от разговора прямо как сам Ондру или глава его культа.

– Ты понимаешь, что все люди к западу от нагорья умрут? – вернулся Крэйвел к этому вопросу.

– Они не умрут. Умрет Селья.

Крэйвел вздохнул. Он замолчал и заставил себя немного поесть. Позднему гостю были предложены креветки в красном соусе, пикантный салат из местных овощей и птичье мясо в меду. Он предпочел последнее. Креветок везли издалека, а овощи долго хранились с осени, значит и то, и другое уже было поражено грибком, как и каждая щепка в проклятом форте. Птица, судя по всему, была подстрелена недавно, а мед не зацветал от тлетворного воздействия Ондру, так что выбор Крэйвела был продиктован элементарной брезгливостью.

Паладин диву давался, почему до сих пор не заболел, возможно просто имел крепкое здоровье. Регулярные заплывы сквозь болотную тину, посещения лежбища грибного бога, нерегулярное питание и недосып должны были подорвать его способность сопротивляться болезни, но Крйэвел все еще не ощутил ни единого симптома, и не нашел на теле ни единого сизого пятна.

Он подозревал, что Ондру каким-то образом оберегает его от своей лепры, чувствуя, что чужой прислужник еще не созрел, чтобы сменить сторону. Плохо прикрытые попытки Ондру и его прихвостней завербовать легендарного паладина никогда не ускользали от внимания Крэйвела.

Очень устав с дороги, Крэйвел согласился переночевать в форте. Ему выделили гостевую, в которой стояла каменная кровать, застеленная шелковым бельем. Крэйвел подумал, что было бы лучше поспать в снегу, но теперь уже невежливо отказываться. Даже сон в доспехах не награждал его такой ломотой по всему телу, как чертова ночевка в доме поклонника Ондру.

Утром Крэйвел счел нужным спросить хозяина форта еще раз:

– Ты не передумал?

– А ты? – так ответил Ренель.

Крэйвел грустно посмотрел на него. Ему было очень досадно. Паладин столько времени и сил потратил, пытаясь не только выстроить дипломатические отношения с лордом Фату-Гриха, но и взрастить крепкую дружбу. Все пошло прахом.

– Что ж, это война, – сказал Крэйвел на прощание.

Ренель не стал препятствовать ему в возвращении в город, хотя следовало, ведь отныне паладин относиося к сугубо вражеской религии. Возможно, они еще встретятся на поле брани, но вероятнее Крэйвел не доживет, поддавшись все-таки воздействию лепры. Ренель питал убежденность, что сделал все, что мог для спасения друга, коим он искренне считал Крэйвела, но тот не смог принять его помощь в силу собственных принципов.

Фату-Грих оказался целиком захвачен культом Ондру. Всего-то нужно было припугнуть людей мучительной смертью. Никаких армий, никаких боев, баснословных богатств на подкуп. Только одна маленькая тайна.

Зато из города взашей изгнали наркоторговцев, культ быстро сориентировался и осознал сколь большую опасность несли в себе зелья счастья. Работорговцы перестали посещать окрестности в страхе заболеть, а поклонники Ондру и сами были бы рады пополнить ряды, так что рабов они бы предпочли не продавать, а покупать для дальнейшего обращения в свою веру.

В то же самое время в центральном Селиресте пришлось строить огромные лепрозории, куда насильно сгоняли всех, кто подозревался в болезни. Города закрылись на карантин, встала торговля, все были в панике. Болезненнейшим образом проказа ударила по армии, которая именно в этот момент была собрана почти вся в одном месте, и заражение тайфуном пронеслось по рядам солдат.

Заразиться мог кто угодно. Источником болезни являлся грибок, обитающий в дереве, его споры разносились по ветру, заражая любые деревянные вещи, включая каркасы домов, живые деревья и даже бумагу. Эта злостная плесень расселилась повсюду задолго до эпидемии, просто ее не замечали, считая безобидной, но потом бог грибов словно щелкнул пальцами, и она превратилась в чудовищную инфекцию, наделенную проклятьем. При этом для растений и животных болезнь не являлась смертельной, умирали от нее только люди. Лепра не видела разницы между богатыми и бедными, между благородными и безродными, добряками и злодеями. Такой была справедливость Ондру.

Когда разочарованный паладин вернулся в город, судьба подбросила ему еще один сомнительный сюрприз. Посыльный из Ятрича принес Крэйвелу письмо, в котором говорилось, что в город-форт прибыл его родственник, а именно Коури, парень прилетел из Тундры и пребывал в ужасном состоянии, согласно посланию, он отчаянно нуждался в возможности встретиться с Крэйвелом, дабы сохранить свой рассудок.

Делать было нечего, пришлось полететь в Ятрич. Всю дорогу Крэйвел ломал голову над тем, как Коури оказался в такой ситуации. Время для древнего паладина бежало незаметно, и ему казалось, что Коури едва только покинул монастырь. Каким образом он оказался в Тундре, неужто сразу после первой клятвы полез в разборки с темными магами на чужой земле?

Ятрич был очень похож на Парахраст. Город-форт на реке, битком набитый разгильдяями. Над фортом реял флаг Змеи, но Крэйвела спокойно впустили. Все местные уже давно вылечили проказу. Все они удивились, завидев, что Крэйвел все еще хранил верность Селье, а значит, даже под страхом смерти от лепры он предпочитал свет своей богини вместо лекарства культистов. Клятва другому богу автоматически подвергала паладина проклятью Сельи, так что самого факта, что Крэйвел прилетел в город на грифоне было достаточно, чтобы всем все стало ясно.

Коури тоже оставался верным Селье. Чтобы снизить риск заражения, его разместили в каменной темнице. Любую потенциально заразную утварь заносить к нему запрещалось, кормили его исключительно свежей дичью и медом.

Крэйвела проводили к родичу. Он подивился условиям, в которых содержался Коури, он даже подумал, что гвардейцы Ятрича что-то от него утаивают, и Коури тут на самом деле пленник. Камера, которую парню выделили предназначалась для особо опасных заключенных вроде одержимых или чрезмерно сильных людей, которые могли погнуть или вырвать тюремную дверь. Два ряда решетки разделяли Кримарифов, а любые вещи передавались через узкий выдвижной ящик. Каменной кровати в форте не нашлось, так что шелковая лежанка была расстелена на полу, в отдельном закутке стояло металлическое ведро.

Коури было не привыкать после того, что он пережил, и такие апартаменты казались ему роскошью. Он был искренне благодарен за такое внимание к его здоровью, хотя все эти зловещие разговоры об эпидемии тревожили его до дрожи. Ему и так плохо, а тут еще и долгожданное возвращение домой не сулило ничего хорошего.

За то время, что посыльный добирался до Фату-Гриха, а потом Крэйвел – до Ятрича, Коури уже порядком отъелся, но все равно был лишь тенью себя прежнего. Ему принесли двуручник, чтобы он мог возобновить тренировки, и парень с досадой отмечал, что страшно ослаб и ему еще долго придется наверстывать утраченные силы.

Но все эти мелочи едва ли беспокоили Коури больше, чем помутнение рассудка. Коури не мог перестать обливаться слезами, а временами даже кричал, преследуемый воспоминаниями о самых ужасных днях своей жизни. Он не помнил, когда ему снилось хоть что-то кроме кошмаров, а тревога за семью и наставников, которых могла погубить проказа порой целыми днями не давала уснуть. Он только что потерял Джессвела и больше всего на свете боялся, что на родной земле его ждет еще больше потерь.

Крэйвел видел, что парень совершенно не в себе. Завидев Крэйвела, Коури прильнул к решетке и расплакался. Опаловый браслет на его руке многое поведал Крэйвелу и без слов. Вопрос «Что же случилось?» отпал сам собой. Паладин все понял сам.

Коури тем не менее было необходимо выговориться и убедиться в том, что Крэйвел все еще на его стороне, ему нужна была уверенность в том, что он все сделал правильно и заслуживает вернуться в Селирест. Следующие несколько дней Крэйвел регулярно навещал его и выслушивал скорбный рассказ о том, как неудачно прошло для Коури крещение Тундрой.

Глава 7

Глава 7

В тот злосчастный день на Коури набросился укомплектованный отряд из опытных бойцов и волшебников. Коури лишь единожды успел взмахнуть фламбрегом, чуть попортив вражеским воинам доспехи. Потом что-то произошло, и Коури потерял сознание.

Очнулся он уже в плену с сильнейшей головной болью. Коури не сразу понял, где находится. Перед глазами маячил чей-то массивный позвоночник, он покачивался вверх-вниз при движении, меж костей посвистывал холодный ветер. Повернув голову, Коури увидел сквозь решетку ребер, что он в десятке метров над землей. Заснеженной, безжизненной и совершенно пустой землей Тундры.

Коури сразу же задышал чаще, сердце дало стрекача от ужасного осознания. Догадку подтверждало ощущение тяжести на шее, грубо обработанный металл неприятно царапнул по коже, когда паладин повернулся – он был в рабском ошейнике.

Хотелось кричать, но это казалось настолько неприемлемым и опасным в данной ситуации, что несмотря на разрывающие душу эмоции, Коури остался безмолвен, страх заставлял все крики остаться внутри.

Вместо истерики Коури впал в ступор, он болтался всю дорогу во чреве мертвой змеи и таращился в позвонки. Он страдал от жажды и голода, но это казалось ему такими смехотворными мелочами, вскоре появилось желание отлить, но оно было не слишком навязчивым, жидкости телу не хватало, а гордость вынудила бы скорее умереть, чем обмочиться на глазах у заклятых врагов.

Когда работорговцы организовали привал, то поглядывали на Коури и усмехались при виде его широко распахнутых глаз, полных искреннего детского страха. У паладина уже давно отняли меч, а теперь заставили снять и доспехи. Сначала Коури даже не смог осознать требование, но надзиратели быстро вразумили его, от души поколотив. Расставаться с новехонькими латами было досадно и Коури поразился тому, что оказался способен в такой сумасшедшей ситуации задумываться над этим и испытывать такие смешные чувства.

Из имущества у него имелись только доспех и одежда, все остальное он оставил в комнате в таверне, работорговцы же оставили его совсем голым. Он зяб на морозе и дрожал, как лист на ветру. Осень в Тундре была так же холодна, как зима в Селиресте. Пленители долго обсуждали дать рабу согревающий талисман или нет. А пока они спорили, Коури, к своему стыду, все-таки пустил струйку, этому поспособствовал и пробирающий до костей холод и несколько глотков воды, которыми его все-таки соизволили угостить после приземления. Коури закрыл лицо руками, чувствуя, что расплачется, но на его конфуз и на его тихую истерику никто не обращатил внимания. Для работорговцев он являлся не более, чем полезной зверушкой, их не беспокоил тот факт, что зверушки иногда гадят под себя.

Ему все-таки выдали согревающий талисман, подвесив его к ошейнику, словно собачий жетон. Первыми отогрелись кости, а затем и все прочие части тела. Кожей он все равно чувствовал неприятные ощущения, но к этому стало не трудно привыкнуть, он был довольно закаленным парнем.

Еды новому рабу не дали, работорговцы знали, что тот еще недостаточно проголодался, чтобы жрать то, что они планировали ему предложить. Пока работорговцы и их охрана отдыхали, по лагерю разносились ароматы наваристого бульона и специй. Но аппетита у Коури все равно не прибавилось. Ужас перебивал все остальные чувства, позволяя им лишь изредка и ненадолго дать о себе знать.

Так Коури разок подумал о том, как обидно было потерять фламберг, подаренный ему Солигостом. Подумал он и о том, каково сейчас бедолаге Джессвелу, который уже наверняка обнаружил пропажу компаньона. Но большую часть времени Коури просто пребывал в глубоком отрицании ситуации. Этого не могло происходить по-настоящему. Этого не могло произойти с ним. Его славная история не могла закончится в рабских кандалах, даже не успев начаться.

С Коури, как с писанной торбой носились легендарные воины Селиреста, но он оказался похищен работорговцами прямо из-под носа Джессвела и Крэйвела, несмотря на превосходную выучку, которой его наделил Солигост. Должно быть, это какое-то хитроумное затяжное испытание, тщательно режиссированное его изощренным наставником. Иначе и быть не может! Судьбы героев не заканчиваются вот так!

Он уже много прошел, он нисколько не сомневался в своем опыте и осторожности, он не совершал никаких ошибок, почему это случилось с ним? Коури судорожно искал ответ на этот вопрос, словно если он найдет его и подойдет к работорговцам, чтобы сказать, что он все понял и выучил урок, то его отпустят. Но ответа он не находил. Он просто оказался в неподходящее время в неудачном месте. Произошедшая трагедия никак не зависела от него.

Караван оставил на страже несколько магов-дозорных. Рабов же приковали цепями за ошейники к одной из парящих змей. Коури подумал, что можно было попытаться угнать ее, но, когда лагерь стал готовиться ко сну, на спину вьючной нежити запрыгнул один из патрульных. Весь свет потушили, чтобы караван не бросался в глаза. Стало темно, холодно, страшно и тоскливо.

Коури особо не приглядывался к товарищам по несчастью, помимо него здесь было с дюжину рабов. Ночью Коури слышал, как некоторые из них плакали. Парню тоже хотелось расплакаться, но слез не шли, он все еще пребывал в глубочайшем потрясении и походил на куклу с выражением ужаса и изумления навечно застывшим на лице.

Так и не сумев уснуть, Коури встретил рассвет. Казалось, что вот-вот произойдет что-то, и этот кошмар прекратится. Не могло быть такого, чтобы не случилось чуда. Коури корил себя за отголоски нелепой детской убежденности, что ради него-то чудо точно должно случиться. Сама судьба благоволила ему с самого рождения, пусть он и не всегда по достоинству мог это оценить, так разве стала бы судьба отворачиваться от него сейчас, когда уже пройден такой путь?

Сочтя эти размышления вредными, Коури постарался отделаться от чепухи в своей голове. Когда караван снялся со стоянки, а рабов нагишом загнали в клетки из ребер, парень еще глубже погрузился в свои мысли. Лежать спиной на костях оказалось очень некомфортно, рабы ерзали и тщетно пытались найти более удобное положение. Коури же напротив старался не двигаться лишний раз, его страх высоты никуда не делся. Парня не покидало ощущение, что любой неверное движение, и он провалиться сквозь ребра и полетит вниз на обледеневшую скалистую землю.

Ко второму привалу он наконец-то нашел в себе решимость принять тот факт, что загремел в рабство. Он сосредоточился на том, как эту проблему теперь решать. Вариантов просматривалось не много. Шанс на спасение он мог получить только в случае удачно сложившихся обстоятельств, которых следовало дождаться и не умереть в процессе, либо же нужно было дождаться помощи со стороны, что мало отличалось от первого варианта и тоже требовало от Коури лишь ожидания и наблюдательности.

Коури даже дерзнул оценить свое нынешнее положение, как терпимое. Он все еще жив, за него было кому беспокоиться, его было кому искать, все конечности при нем, он ничем не болен, даже не простужен, ему дали согревающий талисман. И что это? Принесли еду?

Надсмотрщик подошел к змее, к которой приковывали рабов на время привалов, и высыпал перед ними на снег потроха, судя по всему, рыбьи. Хозяева изволили ужинать ухой, а рабам достались кишки. Никто не решился прикоснуться к отвратной пище. Только Коури заставил себя съесть, сколько получится, пока его паек не замерз в лед. Он услышал пару одобрительных слов по поводу того, что новый раб быстро освоился, а остальным даже посоветовали брать с него пример.

У Коури не было никаких сомнений в том, что другие рабы узнали в нем паладина, они видели его в латах. Его поведение вызывало у них какое-то негодование, словно они уже успели возложить на Коури свои надежды на побег, а тот пресмыкался перед работорговцами, играя по их правилам. Те же люди, которые поглядывали на него с неприязнью в городе, сейчас надеялись на его руку помощи, но столкнулись с удручающей реальностью – он ничего не мог поделать.

Паладин принял тот факт, что какое-то время ему придется батрачить на врага, а если он хочет дожить до заветного дня, когда подвернется случай удрать, то с надзирателями ссориться не стоит, а также не стоит отказываться от пищи, какой бы она ни была, силы еще понадобятся.

И все же никакая решимость и терпение не могли подготовить его к тем кошмарам, которые пришлось пережить. Одно дело слушать страшные истории о бесчеловечности обитателей Тундры, и совсем другое оказаться свидетелем и участником их жестокого быта.

К тому моменту, когда рабов привезли в конечный пункт назначения, все они уже изнылись. Пленники оголодали, кое-кто разболелся, у многих, в том числе и у Коури, появились пролежни в тех местах, где спина соприкасалась с ребрами змей. Каким бы ни был исход долгого пути, все оказались рады, что эта монотонная пытка закончилась.

Во время стоянок удавалось перекинуться друг с другом парой слов, и Коури пришел к выводу, что некоторые рабы уверены, что их привезут на рынок рабов и будут требовать выкуп от родственников плененных. Коури же не тешил себя такими надеждами. Он припоминал, что еще в первую встречу с работорговцем тот упоминал какие-то Змеиные Каменоломни. Окинув взглядом место, куда их привезли, Коури сразу понял, что это и есть те самые каменоломни. И дальше их никуда не повезут.

Караванщик, увешанный драгоценностями с головы до ног, поторговался немного с главным надсмотрщиком, а потом вместе со всей своей свитой и вьючными змеями улетел обратно в направлении Селиреста. Вновь прибывших рабов сразу же отхлестали кнутами для острастки. Потом завели в пещеру, где запихали в душный загон. Это была поистине огромная пещера, где помещалось несколько сотен людей, хоть и приходилось терпеть тесноту.

Позже от других рабов Коури узнал, что это лишь поверхностная часть пещеры, где находился загон для относительно свежих рабов. Дальше и глубже располагались целые шахты, добывающие обсидиан для Змеи – негласной королевы чернокнижников востока. По мере углубления в шахту располагались другие загоны с рабами, не менее забитые, там содержались рабы, которые провели здесь уже какое-то время. Постепенно свежий раб все спускался и спускался, пока не оказывался у самого кислотного дна, где уже постепенно погибал от постоянного отравления, нехватки воздуха, переработок и того факта, что до нижних этажей доходило меньше всего корма.

Человек, который все это рассказывал, явно хотел попугать новичков, те плакали, стенали, молились кому ни попадя, умоляли охрану найти их родственников и договориться о выкупе. Коури был несколько спокойнее, но все же довольно подавлен. Он, к удивлению надсмотрщиков, казался довольно смирным и, к удивлению других рабов, довольно суровым. Когда приходила пора кормежки в загон просто забрасывали объедки и люди дрались за них, как сумасшедшие. У тех, кто стоял ближе к решетке мелось больше шансов поесть, так что Коури всегда безжалостно пробивался к местечку посытнее, силы позволяли, и он не собирался их разбазаривать, моря себя голодом.

Чаще всего рабов кормили потрохами, порой – человеческими. Бывало и человеческим мясом. Куори содрогался от ужаса, но заставлял себя есть. Ну, а рыбьи потроха или уж тем более очистки от растительной пищи здесь считались деликатесом.

В Змеиных Каменоломнях изготавливали отделочные материалы для подземелий чернокнижников, иногда делали каменную мебель по чьему-то заказу. Параллельно с этим в местной шахте добывали обсидиан и пемзу. За добычей минералов рабы проводили большую часть дня, а когда совсем выдыхались, их заводили в ремесленные мастерские, где они занимались более легким трудом.

Для чернокнижников востока даже самые драгоценные камни являлись лишь строительным материалом, они украшали изумрудами и рубинами фрески на стенах и даже полы, Коури целыми днями ваял однотипные плитки, украшенные камнями, каждый из которых мог обеспечить ему безбедную жизнь до самой старости. Это навело его на печальную мысль о том, что работорговец, который его сюда привез, и который явно имел слабость к драгоценностям, был родом из Селиреста, а не из Тундры, торгаш предал свою родину ради золота и блестящих камешков.

Магов Тундры интересовали в первую очередь магические свойства металлов и камней, но их красоту они тоже могли оценить, но не доходили в этом до помешательства. Здесь статус напрямую зависел от могущества, а не от богатства, так что чернокнижники зачастую пренебрегали внешним видом, предпочитая простые одежды и редко носили украшения.

Паладину было искренне страшно за Селирест, ведь он знал, что с этими матерыми колдунами королевству предстоит сражаться в войне. А чернокнижники даже не переживали по этому поводу, строгали себе плитку и украшали жилища, уверенные в том, что им ничего не угрожает.

Основное помещение шахты представляло собой длиннющий винтовой спуск, без ступеней, пологий и скалистый, выточенный в породе без перил. В центре спуска зияла огромная попасть, она явно была естественного происхождения, Коури догадался, что они находятся в жерле давно усопшего вулкана. На дне пропасти плескалась не раскаленная лава, а зловонная кислота. Отлаженная вентиляция спасала от удушья, но запах все равно стоял противный.

Кислота использовалась в том числе для причудливых матовых или пористых гравировок на камнях, но и для устрашения рабов, конечно же. Неугодных без лишних разговоров сбрасывали туда, хоть это и не поощрялось руководством, расцениваясь, как расточительство, ведь зачем уничтожать тушу, если ее можно разделать и съесть, а скелет продать некромантам?

Впрочем, руководство – далеко, в шахте присутствовали только надсмотрщики да надзиратели. Надзиратели тоже являлись рабами, но магами, на их шеях висели ошейники, но их чары были отключены, в случае нужды надсмотрщик мог вновь привести чары в действие, чтобы маги-рабы потеряли силы. Но они даже не пытались сопротивляться тирану, вместо этого пытаясь к нему подмазаться и набиться в ученики или ассистенты, а весь свой гнев и разочарование они срывали на трудовых рабах.

Первый год в рабстве Коури провел на верхних этажах шахты и неплохо держался, хоть и претерпевал порой нервные срывы или мимолетную простуду на фоне озноба и недоедания. Согревающие талисманы забрали, шахта отапливалась, но не слишком эффективно. Регулярно из загона вывозили новые трупы не совладавших с голодом или болезнью, а то и просто сведших счеты с жизнью или убитых в драке за еду.

Когда Коури спустился на два загона ниже, он уже мог разглядеть кислотный бассейн, не отходя от решетки. Здесь было больше шахтерской работы и меньше ремесленной, так как ниже было больше минералов, еще только ожидающих, когда у рабов дойдут до них руки. Множество штолен расходились от основной спирали в разные стороны, их зияющие провали порой пугали Коури, словно шахта была живой и таращилась на пленников с интересом заправского садиста.

Именно на нижних этажах разум Коури пострадал больше всего. Проблем с воздухом он не ощутил, а вот нехватка еды оказалась катастрофической. Кормежка стала нерегулярной, порой голод длился неделю, при постоянном тяжелом труде это было невыносимо. Люди держались от желания наброситься друг на друга лишь из страха, что на агрессора сразу же накинуться в отместку.

Но все же случаи пожирания друг друга заживо Коури довелось застать. Иногда рабы даже не убивали друг друга, а просто откусывали пальцы или уши тем, кто был слабее. Коури никогда ничем подобным не занимался, но и заступиться он не мог, в переполненном загоне вовремя протолкнуться к месту происшествия было невозможно.

Из-за того, что женщины и мужчины содержались совместно не редки были и случаи насилия, порой смертельного. Иногда под звуки женских слез и криков было не уснуть. Ополоумевшие от скотского существования рабы были глухи к уговорам, Коури оставалось только удивляться, что в сложившихся обстоятельствах кто-то вообще мог думать о похоти.

У одной рабыни, что имела несчастье понести ребенка, случился выкидыш из-за истощения, и кое-кто из ополоумевших от голода рабов сожрал еще теплого недоноска. Несостоявшаяся мать сошла с ума после этого, и стражники убили ее, так как она потеряла способность работать, только без конца визжала. Ее даже не пустили на мясо, как частенько поступали с отработанным рабочим ресурсом, а сбросили в кислоту на дне шахты, когда она окончательно достала надзирателей своим воем.

Это был лишь один из множества жутких случаев, которые довелось пережить Коури. Для магов Тундры рабы имели ценность и статус еще более низкий, чем животные, они являлись заготовкой для нежити, полуфабрикатом.

Джессвел наблюдал за каменоломней издали, не решаясь приближаться, а то неровен час и сам окажется в кандалах. Он все ждал, когда удастся как-нибудь удачно выцепить Коури и сбежать вместе с ним. Он боялся отдаляться от каменоломни слишком далеко и слишком надолго, чтобы не упустить подходящий для бегства момент или момент, когда Коури по какой-то причине решат перепродать. Рабы находились в подземелье, и Джессвел не видел парня, но он видел, как на поверхность вывозили покойников, и всякий раз, не увидев там Коури, он вздыхал с облегчением, старик не знал, что многие трупы просто сбрасывались в кислоту и никогда не покидали шахту. Но даже если бы всех мертвецов поднимали на поверхность, Джессвел не мог себе позволить круглые сутки неотрывно следить за каменоломней.

Голод вынуждал паладина порой отлучатся в поисках пропитания. Чаще всего он добирался до речки Сырой, бодался там с местными недружелюбными рыбаками и подстерегающими их бандитами, быстро пополнял запасы провизии и спешно возвращался на свой пост. Во время каждой вылазки он до слез переживал из-за того, что именно в момент его отсутствия Коури, возможно, был убит или перепродан, и все его дальнейшее бдение напрасно. Но он не мог бросить дело, которое стало для него настоящим помешательством. Он не смел вернуться в Селирест без Коури.

Тягостный дозор затянулся больше, чем на год. У берегов Сырой безумного старого паладина уже узнавали и, завидев его издали, разбегались. На диете из рыбы, водорослей и моллюсков, которая порой прерывалась голодовками, Джессвел отощал, и его здоровье подкосилось, когда он поднимал забрало, чтобы поесть, под ним можно было разглядеть заросшее сединами изможденное лицо и почти безумный взгляд, местные прозвали его речным призраком.

Даже за столь долгое время наблюдения Джессвелу ни разу так и не выдалась возможность вызволить Коури, но он начал замечать некоторые закономерности в процессах, происходящих вокруг каменоломни, а еще узнал о так называемых Мятежниках. Это были местные противники рабства, пополнявшие ряды беглецами и неравнодушными магами.

Представителей этой группировки Джессвел периодически встречал то у реки, то на подступах к сети подземелий чернокнижников. Бывало он становился свидетелем стычек между Мятежниками и работорговцами. Джессвел надеялся, что сможет заручиться помощью этих ребят, но Мятежники упорно не желали вступать с ним в контакт и вели себя агрессивно. Насколько Джессвел понял из их выкриков и ругательств, они почему-то были очень враждебно настроены к паладинам Сельи и любого представителя ордена стремились убить.

И все же Мятежники ненароком подсобили ненавистному рыцарю. Змеиные Каменоломни давно уже мозолили глаза их группировке, и они временами предпринимали попытки захватить это место. Трудно было судить об их мотивах, ведь удержать эту точку им бы ни за что не удалось. Мятежники являлись слишком малочисленной и слабой стаей, чтобы тягаться с армадой чернокнижников и работорговцев. И все же на каменоломни порой совершались налеты.

Один из таких налетов пришелся как раз на то время, когда Джессвел был поблизости. Он обрадовался и бросился судорожно присматриваться к происходящему. Зрение уже подводило его, и он до слез щурился в попытках оценить расстановку сил.

В отличие от рабов, которые сменялись постоянно, каждого надзирателя Джессвел уже знал наизусть вместе со всеми повадками, он люто ненавидел каждого из этих выродков. Видеть, как их убивают стало отрадой для него, и паладин даже улыбался. Но куда важнее было подсчитать, скольких Мятежники убили, а сколько осталось. Джессвел не мог вмешаться в бой, пока надзиратели или налетчики обладали существенным преимуществом над ним лично. И те, и другие были враждебны Джессвелу, так что он ждал, пока противники вымотают друг друга, чтобы потом вмешаться.

К своему стыду, Джессвел признавал, что судьба прочих рабов его не интересует. Его целью являлся Коури, если он еще здесь, конечно. Джессвел был готов поступиться благополучием всех остальных людей, застрявших в каменоломнях, лишь бы избавиться от бремени затянувшегося дозора. Джессвел проторчал в окрестностях каменоломни в общей сложности почти два года. Это изматывающее полное безнадеги ожидание стало ударом для его разума, он ни за какую цену не согласился бы рисковать результатами своих трудов.

Хоть по началу Мятежники и начали довольно резвую атаку, похоронившую многих надзирателей, потом они начали сдавать позиции. Подтянувшиеся из глубины шахты надсмотрщики быстро переломили ход баталии. Мятежники ретировались. Джессвел потратил несколько секунд, чтобы прикинуть риски, подсчитать в уме выживших надзирателей и припомнить их возможности, оценить свои шансы. Они были не велики, и это прискорбно, но паладин уже и так был до предела вымотан, а такой редкий случай едва ли подвернется ему снова. «Сейчас или никогда», – решился он.

Едва оправившиеся от дерзкого налета, чернокнижники сразу же столкнулись с новой угрозой. На них стремительно мчался грифоний всадник и даже на расстоянии и не видя его лица можно было понять, что им движет чистейшая неукротимая ненависть. Местные охранники давно знали, что рядом с каменоломней ошивается какой-то паладин, но они не придавали этому значения, мало ли кто сновал в округе, их должностные обязанности не включали отслеживание каждого проныры в километровом радиусе. Они уже и позабыли про этого странного типа и оказались не готовы столкнуться с ним в столь неподходящий момент.

Почти все бойцы ближнего боя уже были убиты Мятежниками, так что магам пришлось обходиться без них. От всех магических снарядов Джессвел увернулся, он являлся превосходным грифоньим наездником, и это не составило для него труда. Как только он сблизился с врагом, то отпустил своего грифона рвать вражеские глотки, а сам поспешил использовать заклинание эмиссара.

Ранее Джессвел использовал это заклинание только в годы учебы в Зильверисе, он слишком плохо его переносил и не видел в нем существенной пользы. Сейчас его польза заключалась в первую очередь в том, чтобы напугать противника. Это в какой-то мере сработало, некоторые из присутствующих магов никогда не видели ничего подобного. Насыщенная магическая энергия, лучащаяся ярким золотистым светом, обуяла Джессвела, заставляя воздух вокруг плавиться, за его спиной распахнулись огромные сияющие крылья, его клинок горел белым пламенем, а полная ненависти гримаса, высветившаяся на шлеме и объединявшая в своем устрашающем лике неистовство скорбящего отца и пресветлый образ праведного гнева богини, побуждала врагов к паническому бегству.

Наиболее трусливые защитники каменоломни немедленно бросились наутек, они не считали, что охрана чужой собственности стоила их жизней, а неведомое чудовище, которое они перед собой видели, внушало уверенность в неизбежности расправы. Более опытные и самоуверенные маги остались и дали Джессвелу бой.

Паладин налетел на них, словно шторм. Пылающий меч наносил страшные раны, заставляя врагов истошно кричать от жгучей боли. Джессвел преследовал прытких магов, стремительно пресекая их попытки маневрировать и прятаться за спинами друг друга. Его крылья защищали от магических атак, а своими могучими взмахами сбивали колдунов с ног. Волшебный зверь прикрывал хозяина от нападок более грубых таких, как ледяные шипы и брошенные камни.

Одним из наиболее опытных магов защитников шахты был громовержец. Он все тянул к Джессвелу ослепительные электрические дуги, стараясь не позволять паладину срываться с крючка. Латы паладина постепенно нагревались, но куда больше нагрузки легло на меч, в котором тоже были запрятаны громоотводные чары.

Скоро клинок раскалился и, когда во время промаха врезался в камень, попросту раскрошился. Джессвела это даже не затормозило. Паладин с диким ревом набросился на очередного колдуна с голыми руками и размозжил ему голову. И вновь ряды защитников поредели, Джессвел не стремился догонять убегающих, это не являлось его целью, и оттого перспектива бросить все и сбежать казалась надзирателям еще более соблазнительной.

Расчистив путь к шахте, Джессвел проигнорировал оставшихся в живых магов и помчался разыскивать Коури. Латы были горячими и местами обжигали, а заклинание эмиссара обжигало изнутри, но паладин не решался его прервать, понимая, что за каждым поворотом подземелья ожидает смертельно опасный враг. Бесконечное лечение еще сильнее опустошало его магический ресурс, но Джессвел не мог дать слабину. Он уже все для себя решил. Если Коури все еще здесь, то он найдет его, освободит от ошейника и тот сможет помочь в бегстве из этого гиблого места, достичь этого было необходимо во что бы то ни стало, остальное будет уже проще, ведь у Джессвела появится соратник.

От свирепого воплощения Сельи все бросались прочь, и рабы, и надзиратели. Джессвел схватил недостаточно быстрого рыцаря в латах и потребовал от него информации о некоем Коури, но тот не знал рабов по именам, и в ужасе что-то пролепетал. Джессвел сбросил его в пропасть с кислотой, словно тот был худенькой легкой дамой, а не закованным в броню мужиком.

Увидев, что неведомый паладин расправляется с надсмотрщиками, рабы чуть осмелели и начали в надежде посматривать в сторону выхода, а некоторые даже набросились на своих былых обидчиков, чтобы увеличить общие шансы на побег. Начался бунт и хаос. В этом беспорядке Джессвел выловил еще парочку растерявшихся магов, один из них был одержим и уязвим к свету Сельи, так что быстро сгорел в руках сияющего эмиссара, второй же оказался более сноровистым в обращении с демонами и натравил на Джессвела какую-то бестелесную тварь, но Джессвел игнорировал ее атаки, бесконечно исцеляя свои раны и целенаправленно преследуя врага.

В этот момент Джессвел понял, что не переживет битву. Его приоритеты поменялись – найти Коури и подготовить ему плацдарм для побега. Разыскивая парня, Джессвел расспрашивал всех попадавшихся на пути людей о его судьбе.

– Коури, светлые волосы, крепкие руки! – требовательно орал он на тех, кто угодил к нему на допрос. – Его привезли сюда пару лет назад, где он?!

Чаще всего люди впадали в панику, не понимая, о ком речь, кое-кто был уроженцем Тундры и не понимал наречия Селиреста. Но наконец-то Джессвелу попалась женщина, которая, услышав упоминание промежутка времени, сообщила, что давнишние рабы, к которым относился и Коури, чаще всего работали на самом дне шахты.

Джессвел поблагодарил ее и устремился вниз. Он вызвал ската и спешно спустился к самой кислоте, осмотрелся по сторонам, пошнырял по штольням и ремесленным. Люди заинтересованно смотрели вверх, пытаясь понять, что происходит. Среди прочих Джессвел наконец-то заметил того, кого так долго искал.

Коури смотрел не вверх на заветный выход из шахты, он сразу заприметил эмиссара и потрясенно таращился на прорвавшегося к нему товарища. Он не сразу узнал Джессвела под покровом мерцающего света. А когда паладин приблизился, и к обоим снизошло осознание, что они наконец-то нашли друг друга, то крепко обнялись.

Понимая, что у них не очень много времени, Джессвел не стал задерживаться на сантименты. Он без предупреждения вцепился в ошейник на шее Коури и с громогласным ревом сломал его по сварочному шву голыми руками. Джессвел сам по себе был сильным мужчиной, а образ эмиссара позволял ему преувеличить свою мощь, этого хватило, чтобы сломать незамысловатый сплав.

Остальные рабы ознаменовали это зрелище ликующими возгласами. Люди бросились наверх, уверенные в том, что спасение уже близко. На пути им то и дело встречались надсмотрщики, воины и колдуны, они тщетно пытались навести порядок, но сталкивались с яростным сопротивлением. Кое-кто из охранников оказался более сообразительным и вместо того, чтобы пытаться загнать рабов обратно на рабочие места, обрушил участок винтового подъема, по которой рабы мчались к выходу. Часть людей с душераздирающими криками грохнулось в кислоту вместе с обломками породы.

Для Коури и Джессвела это было незначительное препятствие, они вскочили на грифонов и вдвоем налетели на коварного мага. Тот оказался серьезным противником и сражался на своих условиях, вынуждая оппонентов забиться в одну из нисходящих штолен. Внутри было скользко, и паладины оказались вынуждены сражаться верхом, дабы не скатываться по гладкому обсидиану на дно туннеля. Джессвел не справился с этой задачей, его магический ресурс был на пределе, и он развеял все свои заклинания, оставив лишь небольшую заначку, чтобы хватило вылечить ожоги.

Коури прикрыл соратника, но быстро оказался с ним разлучен, маг занял удобную позицию у входа в штольню. Джессвел же ощутил такой знакомый и давно уже опостылевший кислый запах едких испарений. Конечно, чернокнижники, как только началась атака на каменоломню, сразу же перекрыли все вентиляционные каналы, они всегда так поступали, чтобы замедлить и затруднить продвижение врага и бегство рабов.

Осознание того, что битву нельзя затягивать, никак не помогло в том, чтобы уложиться в смертельный срок. Коури, оказавшись без поддержки товарища, метался по подземелью в попытке не профукать шанс на спасение, будучи подстреленным шальным снарядом. Парень сосредоточился на тех колдунах, которые еще находили в себе смелость для обороны каменоломни, а самого опасного врага Коури предоставил более опытному напарнику.

Бой затянулся. Джессвел понял, что не успеет выйти. Воздух был жгучим и каждый новых вдох отдавался болью в груди и провоцировал кашель. Изо рта шла пена малинового цвета. Джессвел упрямо бился с чернокнижником, который хитро запер его в скользкой штольне.

Колдуна в итоге ненароком сбила толпа проносящихся мимо беглых рабов, маг покатился по гладкой горке прямо к своему противнику. Неловко распластавшись и перекосив лицо от неприязни к собственному позору, колдун еще пытался отстреливаться от паладина, но в конце концов был забит насмерть.

Паладин взглянул в сторону выхода в надежде увидеть Коури, старик страшно боялся, что парня убили или вновь заковали в кандалы, но сил выяснять его участь не осталось. Все тело горело от удушья. Паладин осел на пол у стены, не в силах больше стоять. «Я сделал все, что мог, – сокрушенно подумал он, – Коури, мальчик мой, пожалуйста, выкарабкайся отсюда!»

Джессвел понял, что это конец, когда к нему подошел внезапно очутившийся здесь Кислотник и присел рядом на корточки. Он был в окровавленной на груди мантии, он задорно рассмеялся, словно видя иронию в том, что Джессвел все-таки умер от кислоты. Джессвел осознавал, что это его предсмертное видение и не более, он снял шлем, желая заглянуть в лицо своей совести, не отгораживаясь от нее никакими масками. Так он принял смерть, он лишь надеялся, что Коури достанет сил справиться со всем остальным самостоятельно.

Коури сумел добить оставшихся на страже надсмотрщиков, большая их часть просто сбежала, недостаточно прытких растерзала толпа разъяренных и оголодавших рабов. Молодой паладин видел, как надзирателей буквально пожирали живьем и жмурился при виде этого ужаса. Сам он парил над узкими лестницами и помостами верхом на скате и выслеживал новых врагов, но больше никого не осталось. Тогда он направился к той проклятой штольне, где Джессвел бился с самым проблемным магом, тишина наводила на мысль, что их поединок завершился.

Коури застал Джессвела мертвым и с первого взгляда понял, что спасать его уже поздно. Вся борода старого паладина была залита кровавой пеной, а распахнутые глаза помутнели от постоянного контакта с кислотными испарениями. Теперь, когда свет Сельи не ослеплял взор, можно было увидеть, сколь ужасным было состояние Джессвела. Ему еще не было пятидесяти, но он выглядел страшно постаревшим с того момента, когда Коури видел его в последний раз. Отощавшее лицо имело нездоровый цвет, а местами проглядывали магические ожоги, волосы и борода совсем поседели, а на макушке поблескивала лысина.

Коури заострил внимание на всех этих деталях лишь на пару секунд, он догадался, что все то время, что он торчал в каменоломнях, Джессвел отчаянно искал способ вытащить его и это явно было непросто. Парень поспешил обыскать поясные сумки паладина, нашарил эмблему и согревающий талисман, это было самым важным. Он также забрал его плащ и опаловый браслет. Все остальное требовало слишком много времени, Коури не хотел закончить также, как Джессвел, выхаркивая собственные легкие.

Вентиляционная система не включилась даже после смерти всех защитников каменоломни, однако продолжало работать какое-никакое отопление. Освобожденным рабам приходилось выбирать: замерзнуть насмерть под лучами блеклого солнца или задохнуться в парах кислоты, но зато в тепле.

Афелеш, захваченный Солигостом, ничем не отапливался даже зимой, так что Коури являлся весьма закаленным человеком, но даже ему было не по силам выдержать мороз Тундры ни зимой, ни даже осенью. Он прятал согревающий талисман от жадных взглядов рабов в обносках штанов, которые ему выдали надзиратели, с брезгливостью относившиеся к гениталиям своего скота. Это была единственная одежда, которая имелась у Коури. Парень притворялся, что мерзнет, кутаясь в синий плащ и притопывая ногами у входа в шахту. Здесь толпилось много народа, было еще тепло, но дышалось уже легче.

Замученные люди довольно быстро озверели, кое-кто жадно обдирал трупы надсмотрщиков, кто-то обшаривал рабочие и бытовые помещения на поверхности каменоломни. Люди заворачивались в покрывала, в простыни, в наволочки, в чужую одежду, в рыцарские подлатники, они дрались за каждую тряпку насмерть. Коури пришлось побороться за возможность оставить плащ Джессвела при себе, он старательно делал вид, что нуждается в нем, чтобы не замерзнуть, но причина его привязанности к нему была скорее сентиментальной.

Все, что можно съесть, моментально было съедено, включая тех, кто пал в битве за обрывок занавески. Коури понимал, что задерживаться в каменоломне опасно и бессмысленно. И дело заключалось даже не в голоде, холоде, отравленном воздухе и агрессивных голодранцах. Сюда скоро придет подмога, и бежать особо некуда, только в морозную пустоту.

Коури понятия не имел, где находится. Карты у Джессвела при себе не оказалось. Если верить словам свежих рабов, то от границы Селиреста до этого места их везли около месяца. А это с учетом того, что работорговцы прекрасно знали местность и двигались напрямик, а не петляли, заплутав или пытаясь избежать нежелательной встречи с какими-нибудь странниками. Как преодолеть такое большое расстояние в холодное время года без запаса еды в одиночку Коури с трудом себе представлял. Все, что он знал, что двигаться следовало на юг, в какой бы точке Тундры он сейчас ни находился, это был кратчайший путь к границе Селиреста.

Коури совершенно не представлял, что делать с людьми, ополоумевшими от свалившейся свободы. Они смотрели на него с надеждой, ведь он был единственным здесь, кто смог избавиться от ошейника и пользовался хоть какой-то магией. Кто-то из рабов предпринимал попытки расплавить ошейник в кислоте, но долго находиться рядом с бассейном было невозможно из-за испарений, а в жилищах хозяев подходящих орудий не нашлось, ведь чернокнижники почти целиком полагались на магию, а не на инструменты.

А еще Коури был паладином Сельи, как и тот, кто ворвался в шахты, чтобы, как людям казалось, спасти их всех. Рабы видели в Коури героя, на которого они очень полагались, они ожидали, что он за них заступится, выведет отсюда, поможет вернуться домой. Даже те, кто изначально относился к Коури враждебно, старательно делали вид, что такого никогда не было, и они всем сердцем верны Селье и почитают ее и орден ее паладинов.

Коури же не мог им помочь. Он не мог никого спасти. Все его мысли были заняты лишь тем, как самому выжить. Раздумывая над планом побега Коури все глубже погружался в мрачнейшие свои мысли. К счастью, был человек, который невзирая на все запреты, готовил его даже к таким с виду безвыходным ситуациям.

Как-то выхаживая Лацисту, оголодавшую после нескольких провальных попыток подкормиться, Солигост и Коури рьяно спорили по поводу состояния девушки. Коури требовал отвезти Лацусту в город, но Солигост отказывал.

– Ты либо бросишь ее здесь и пойдешь один, либо сразишься со мной и в случае победы я выпущу вас обоих. Сейчас я не предоставляю тебе иного выбора, – говорил наставник.

– До Сели-Ашта день пути! В чем проблема!?

– В том, чтобы ты принял решение.

– Я решаю вылечить ее! – негодовал тогда по уши влюбленный Коури.

– А теперь представь, что Сели-Ашта нет поблизости. Ты на краю мира почти без припасов и в антимагическом ошейнике. Ты можешь быть хоть лучшим паладином в истории, но скромная железка на шее не дает тебе обратиться к твоей богине за магическими силами. А может быть дело даже не в ошейнике, а в проклятье, которое ты успел заработать за время своих похождений. Смысл паладина не в молитвах и колдовстве, а в способности принимать правильные решения.

– Защищать и спасать соратников – это и есть правильное решение, – уверено заявил ученик.

В ответ на это Солигост сказал:

– Ты руководствуешься моральными нормами, которые тебе вбивали в голову с рождения, чтобы подтолкнуть к поведению, которого ожидают от тебя семья и церковь. Но моральные нормы – это не какая-то мишура, которой обматывают сказочных героев с ног до головы, чтобы они выглядели симпатично. Это инструменты, которыми надо уметь пользоваться. Но для этого тебе нужно оставаться в живых. Если мораль ставится превыше выживания, недостижимо становится и то, и другое.

В тот раз Солигост морил их голодом три дня при том, что они и до этого обходились крайне скудным пайком очень долгое время. Он не давал им сойти с места, атакуя каждый раз, когда Коури пытался покинуть комнату, прихватив с собой подругу. Девушка не предпринимала попыток помочь своему соратнику одолеть наставника, она слишком ослабела и была уверена, что Коури следует отправиться в Сели-Ашт, чтобы поправить здоровье, оставив возлюбленную здесь, в противном случае, они оба провалят испытание.

Сколько бы Коури ни бился с наставником за возможность выйти из комнаты, все было без толку, силы были не равны. Когда ученик впал в отчаянье, Солигост намекнул ему, что вообще-то он голодает вместе с ними. И его силы тоже истощаются, но у него под боком нет подруги, которую можно съесть.

– Просто чтоб вы знали: нет такого закона церкви, который запрещает каннибализм, – сказал Солигост, будто предыдущих его намеков было недостаточно, чтобы шокировать парня. – Голод такой же твой враг, как и темные маги, и демоны, ты будешь сталкиваться с ним часто, и должен уметь противостоять, – продолжал он подстрекать ученика к чему-то отвратительному.

На четвертый день голодного ада Коури решился напиться крови соратницы, чтобы восполнить силы, и дать Солигосту генеральное сражение. Не менее оголодавший, чем ученики, наставник был повержен, ну или, по крайней мере, для виду притворился побежденным. И лишь тогда Коури смог с подругой на хребте добраться до Сели-Ашта. Их откармливали дружественные контрабандисты, пораженные тем, как суров Солигост в роли наставника, и даже предлагали не возвращаться в Афелеш.

Это был не первый раз, когда они вдвоем натерпелись от его безумных испытаний. Коури всерьез подумывал о том, чтобы и впрямь остаться в городе. Но подруга, хоть ей и досталось сильнее всего, смогла убедить Коури, что Солигост все делает правильно, и им нужно продолжать. Коури был рад увидеть одобрение в глазах своего жестокого учителя, когда вернулся к нему в монастырь. С тех пор его больше не посещала мысль о бегстве.

Воспоминаниям Коури придавался недолго. Он понял, что делать. Это было ужасное решение, но любое другое приведет лишь к смерти. Он позвал с собой одного из рабов, пригласив его усесться вместе с ним на грифона, а затем он поспешил взмыть ввысь, пока оголтелая толпа не повисла на волшебном звере, словно якорь, умоляя забрать с собой. Коури не мог спасти всех. На самом деле он и своего новенького попутчика спасать не планировал.

Паладин полетел прочь, давая оставшимся заведомо ложное обещание привести помощь. Путь пролегал через ледяную пустыню, где каждый источник пищи охранялся сворой опаснейших магов, с которыми Коури в его нынешнем положении при всем желании бы не справился. Трупы брать с собой было бессмысленно, они заледенеют, а Коури не владел заклинаниями, способными их отогреть, огонь здесь развести не из чего. Его спутник был счастлив оказаться в компании паладина и вырваться из рабства, но он еще не подозревал, что ему в этом походе отведена роль сухпайка.

Коури старался держаться уверенно, хотя его то и дело пыталась одолеть истерика. Но он хотел внушить попутчику, что он знает, что делать и куда лететь, ведь иначе, не ровен час, и они поменяются ролями, оголодавший раб ударит его ночью камнем по голове и сожрет, потеряв рассудок от голода, подобно своим товарищам.

Было особенно тяжело, зная, сколь светлые надежды незнакомец на него возлагал, сколь самоотверженным и доблестным человеком он его считал. Коури пришлось заткнуть свою совесть и загнать ее в темный угол. Ему пришлось признать, что он ставит свою жизнь превыше прочих и согласен с тем, что у него больше шансов выжить в попытке прорваться сквозь непрощающую пустошь Тундры, нежели у остальных, а потому он оставит привилегию спасения себе.

Первые несколько дней они много болтали, несмотря на общую усталость и истощение. Молодой мужчина оказался чуть старше Коури, он пребывал в неописуемом восторге от счастливого жребия, который ему выпал. Коури не выбирал его по какому-то конкретному признаку, просто шепнул предложение о совместном путешествии первому попавшемуся на глаза рабу и подсадил того на грифона раньше, чем толпа внизу успела сообразить, что произошло.

В темное время суток спали, в ночи любой свет был для них под строжайшим запретом, продиктованным мерами безопасности. Согревающий талисман кочевал из рук в руки, спасая от замерзания каждого из путников по очереди, ночью приходилось ради этого обмена лишний раз просыпаться.

Коури понял, что не может больше откладывать роковой час, когда голодный блеск в глазах его попутчика стал все больше отдавать безумием. Вспомнился и их с Джессвелом разговор о первом убийстве. «Знал бы ты, в каких обстоятельствах мне приходится марать свои руки в первой крови, старина!» – мысленно сокрушался Коури.

Паладин сделал это грязное дело быстро, приложив спутника камнем точно так, как он боялся, тот сделает с ним. Изначально в его планах было каким-то образом связать его, возможно обрывками плаща, и есть постепенно, но паладин понял, что не сможет этого сделать. Это уже было выше его сил. Отрезать от бедолаги по кусочку, а потом подлечивать тоже не было рабочим вариантом, истощенное тело не было способно к регенерации, даже с магической подпиткой, чтобы провернуть подобное, требовалось иметь на руках органический материал и навыки некромантии, а у Коури был только свет Сельи.

У Коури темнело в глазах и от голода, и от осознания тяжести греха, который он брал на душу. Инстинкты помогли ему справиться с муками совести, так что голод утолить удалось. Тело безропотно приняло эту пищу, пребывая в рабстве, он часто оказывался вынужден есть сырую, порой человеческую, порой даже подгнившую плоть, порой и после долгих голодовок. Организм не заметил никакой разницы между рабством и свободой.

Просто в загоне ему не давали никакой другой пищи и у него имелось оправдание. Но принимать решение о каннибализме самостоятельно оказалось гораздо тяжелее, чем смиряться с участью принудительного кормления. Ничто не мешало ему отказаться от пищи и заморить себя голодом, но у него было оправдание, чтобы этого не делать, пусть и зыбкое, но было, сейчас же вся ответственность обрушилась на его плечи.

Поев, Коури настрогал мяса впрок тонкими лоскутами, чтобы получилось отогреть во рту, он планировал завернуть строганину в плащ и увезти с собой. А пока он завернулся в плащ сам с головой.

Теперь не перед кем было храбриться, и Коури дал волю эмоциям. Он рыдал навзрыд, одновременно убиваясь по замаранной, как никогда, совести, по безнадежному положению, в котором оказался, по собственной судьбе, которая сложилась совсем не так, как он себе представлял, он оплакивал товарища и наставника, который отдал жизнь за его освобождение. Его плащ и ароматный браслет были единственными вещами, которые утешали Коури в ужасном странствии, он словно чувствовал через плащ ободряющие объятия Джессвела, а браслет напоминал ему о Крэйвеле.

К тому времени, как к нему вернулось хоть какое-то самообладание, уже наступила ночь. Он сидел в ночи наедине с кошмарами, сон не шел. Парень осознавал сколь крошечный отрезок пути он преодолел, на сколь малый срок ему хватит запасенного мяса, он понимал, какое мучительное путешествие его ждет, насколько оно опасное, и как малы его шансы на успех. Все эти мысли угнетали. Но поскольку делать ему было все равно больше нечего, он продолжил двигаться в направлении Селиреста, скорее от безысходности, чем от сильного желания жить.

Попутчиками ему стали одиночество, страшные воспоминания о времени, проведенном в рабстве, призрак съеденного раба, являвшийся по ночам, а позже вернулся и голод. Убитый спутник нашептывал паладину на ухо, что тот зря его убил, все равно он сдохнет от голода, не добравшись до цели, это злодеяние было напрасным.

Коури едва осознавал себя от голода и помутившегося рассудка, когда впереди замаячили башни Ятрича. Этот город-форт оказалось не трудно найти, ведь он также, как и Парахраст, стоял на реке. Коури всю дорогу опасался приближаться к воде, ее берега были слишком неспокойными и опасными, но он всегда держал ее в поле зрения, как ориентир. Флаги на вершинах башен Ятрича были не королевскими. Если бы у Коури было чуть больше сил, то он бы опалился о собственную ненависть, ведь именно на поганую чернокнижницу востока, которой принадлежали новые зловещие знамена, он горбатился в Змеиных Каменоломнях. Но Коури был слишком обессилен и пребывал в глубокой апатии.

Завидев светящегося грифона Сельи, стража форта напряглась, давненько в этих местах не видели паладинов, а этот еще и летел со стороны Тундры. И без того нервные люди отнеслись к незнакомцу с подозрением. Однако, спустившись на землю, Коури быстро пояснил, что он беглый раб, и все встало на свои места.

Коури поспешил приложить палец к губам, умоляя стражей не распространяться лишний раз о том, что он паладин, парень уже понял, что на востоке это была никакая не честь, а позорное клеймо. Защитники Ятрича отнеслись к этому нюансу с большим пониманием, нежели обыватели из Фату-Гриха, ведь они и сами были здесь, в приграничном форте, в весьма неоднозначном положении. Верностью Селиресту пришлось поступиться во имя элементарного выживания, и Коури здесь не осуждали.

Единственный человек, которого молодой паладин попросил поставить в известность о своем прибытии стал Крэйвел. Этого героя все уже знали, тот бывал временами в форте, чтобы помочь разобраться кое с какими проблемами, как правило, с одержимыми сумасшедшими. Так что отправить ему весточку не составило труда, а до прибытия родича Коури пытался сохранить разум хоть в каком-то подобии целостности.

Глава 8

Глава 8

Было очень досадно, что из-за санитарного режима невозможно обняться. Крэйвел и Коури сидели разделенные двумя рядами решетки на расстоянии около двух метров друг от друга. А Крэйвел считал, что его несчастному товарищу сейчас, как никогда, нужны были дружеские объятия. Но вместо этого тот рвал на себе волосы, бился в истериках и ревел, а Крэйвел ничего не мог поделать, лишь раз за разом повторял слова утешения.

Когда очередной нервный срыв заканчивался, Коури успокаивался, садился у решетки и либо долго молчал, либо продолжал дополнять свой рассказ жуткими подробностями. Некоторые ужасные поступки Коури так и не посмел выдать благородному родичу. Крэйвелу он сказал, что раб, которого он взял с собой в качестве сухпайка, умер сам от голода.

Коури понятия не имел, догадался ли Крэйвел о вранье. Но вот для кого эта ложь точно была очевидна, так это для призрака, который преследовал Коури в тесной тюремной камере. Он отличался от того, что когда-то преследовал Крэйвела, был более навязчивым и разговорчивым, его обвинения изматывали и без того поврежденный рассудок молодого паладина.

Пока Коури изливал Крэйвелу душу, тот раздумывал над тем, как вытаскивать парня из прокаженного форта. Сам Крэйвел все еще был здоров, он предполагал, что болезни нужно приличное количество времени, чтобы пустить поганый мицелий в чьем-то теле. Пока лепра мала и слаба, ее можно побороть силами врожденного здоровья, но если проступали видимые признаки болезни, это означало, что бой уже проигран.

Нужно было пронести Коури через форт так, чтобы он не контактировал с заразными вещами, людьми и поверхностями. Это минимизирует контакт с грибком, и шанс того, что парень справиться с заражением, будет достаточно высок. Потом Крэйвел планировал переправить несчастного коллегу в Парахраст, а оттуда – если карантин позволит – в более безопасное место, например, домой. Вот столичные нобели подивятся очередному спятившему Кримарифу!

Крэйвел не успел осуществить план переправки Коури. В форт явился еще кое-кто заинтересованный во встрече с ним. Солигост. Его присутствие очень удивило обоих. Не меньше удивились и защитники форта. Мрачного всадника долго не хотели впускать, но потрудились спросить у Крэйвела, что это за тип и откуда тот знал про Куори.

Встретив ренегата у ворот, Крэйвел обратил внимание в первую очередь на две вещи: Солигост не постеснялся заявиться на костяном коне, и при нем не было его любимого фламберга. Солигост подшутил над осуждающим взглядом сослуживца в сторону лошади. Сам он был искренне рад, что в восточном регионе королевства теперь может разъезжать на нем.

Про меч же Крэйвел не спросил, а Солигост не торопился рассказывать. Он знал, что об этом обязательно спросит Коури, и ренегату было трудно предположить, как парень отреагирует на выходку Лацисты.

– Как он? – спросил Солигост о своем ученике.

– Не очень, – честно ответил Крэйвел. – Насмотрелся всякого, натерпелся, а тут еще все это, – он развел руками, жестом обращая внимание на эпидемию и раскол королевства.

– Ты еще не заболел? – удивился Солигост, он ожидал, что Крэйвел не сможет долго прятаться от проказы, ведь он постоянно контактировал с заразой и даже с самим Ондру пару раз виделся.

– Почему-то все еще нет, – ответил Крэйвел. – А ты?

– То же самое. А Коури?

Крэйвел поманил его за собой, собираясь наглядно продемонстрировать, как парня берегут от проказы.

При виде наставника Коури снова расплакался. Крэйвел был готов поклясться, что никогда не видел на лице Солигоста такого живого сострадания, даже, когда он потерял брата, ренегат был более холоден.

– Мне он уже все рассказал, так что… – Крэйвел направился к выходу, намереваясь оставить ученика и учителя вдвоем. – Я пока подумаю, как протащить его в местечко побезопаснее и никого не заразить, – сказал он на прощание.

С Солигостом Коури был гораздо откровеннее. Возможность поговорить с ним стала для парня несказанным облегчением, никто другой не мог дать ему такого же глубокого понимания. Солигост молча слушал и тихонько кивал головой – этого было достаточно, чтобы Коури ощутил поддержку, в которой остро нуждался.

– Я вспоминал тот раз, когда ты впервые заморил Лацисту голодом, ты как в воду глядел, когда приводил пример с возможностью оказаться на краю мира без припасов и с рабским ошейником.

Солигост в очередной раз угрюмо кивнул. Ему и самому было тошно от того, что мир настолько ужасен, что ему приходится готовить учеников к таким вещам. Ему было искренне больно оттого, что Коури все его кошмарные советы в итоге пригодились, да еще так рано.

Тот пример Солигост совсем не выдумал. Воспоминания об этом аде затмили даже ужасы Ронхеля. Много дней они с Фринростом боролись за жизнь, ковыляя до ближайшего убежища после неудачной стычки, в которой их почти повязали в рабство. Фринрост до предела вымотанный битвой и собственным демоном был слишком истощен, чтобы помочь брату. Солигост оказался вынужден отрезать от него куски, чтобы прокормиться и дойти хоть куда-то, таща его на хребте. У них имелся один согревающий талисман на двоих, который они передавали друг другу по мере замерзания. К тому моменту, как они дошли до безопасного места, ноги Фринроста были обглоданы местами до костей. Он восстановился, когда его демон вновь набреался сил, а вот Солигост потратил годы, чтобы морально прийти в себя.

Солигост провел с Коури пару дней, и к этому времени эмоции бедолаги немного улеглись, в истериках он биться перестал. Охранники форта продолжали наблюдать за странными гостями, но лишь из любопытства. В Ятриче царила апатия и болезненное смирение перед лицом судьбы. Несколько непреодолимых вызовов подряд значительно подорвали дух защитников, они не горели желанием с отличием нести службу. Противоречие в присутствии представителей ордена Сельи в форте, захваченном Змеей, их совершенно не волновало.

Солигост испытывал заинтересованность в первую очередь в том, чтобы позаботиться о Коури. Он отговорил Крэйвела от идеи куда-то его везти. Ренегат считал, что убегать бессмысленно. Если лекарство не будет найдено, то нигде, вплоть до западного мыса Коури не будет в безопасности, рано или поздно лепра дотянется до него. Так что разумнее заняться поиском исцеления, а не игрой в прятки.

Первое время Коури все равно не выбирался из камеры, не готовый к новым невзгодам в лице болезни. Он был немного расстроен тем, что даже вырвавшись из рабских оков, оказался вынужден жить, как пленник, разве что кормили получше. К слову, Солигост внес некоторые коррективы в его диету, попросив кухарку не выбрасывать кости пташек, которых приносили охотники для гостей форта. Ренегат научил поваров готовить из костей и мозгов студень и наказал периодически этой мерзостью кормить Коури. Повара были шокированы, но просьбу выполнили.

Это блюдо многим могло показаться изощренным инструментом пыток, но Коури с аппетитом налегал на странное угощение. Он и сам когда-то морщился от одного только вида этого деликатеса. Но сейчас он казался ему весьма желанным, напоминающим веселые деньки в Афелеше, специфическую заботу его настоятеля и уверенность в том, что все вокруг просто тренировочные декорации.

Солигост ел холодец на пару с учеником. Когда Крэйвел, уже уставший от дичи в меду впервые застал их застолье, тоже изъявил желание попробовать, хоть и находил это блюдо отвратным и по виду, и по содержанию. Кое-как проглотив первую ложку, он зажмурился и закрыл рот рукой. Солигост рассмеялся.

– Ну что, я переплюнул тебя в соревновании по карательной кулинарии? – весело спросил он, припоминая сослуживцу тюремный обед, который тот заставил его сожрать, в инквизиторской темнице, где ренегат содержался перед судом.

– Ты – чемпион, – подтвердил Крэйвел, посмеиваясь сквозь позывы к рвоте.

Сегодня Коури впервые за очень долгое время счастливо улыбнулся. Было радостно втроем посидеть, поболтать, что-нибудь пожевать.

Крэйвел предпочел перекусить конфетами. Некоторые из них содержали ягодку или орешек, сквозь медовую преграду проказа не могла добраться до начинки, и Крэйвел щедро подкармливал Коури ими, чтобы в его рационе было хоть что-то растительное.

– Так как ты оказался здесь? – спросил Крэйвел у Солигоста, когда все разговоры о рабстве остались позади.

Коури уже спрашивал Солигоста о том, где же его одержимый фламберг, на что ренегат отвечал, что расскажет об этом позже. И вот час настал.

– Я ищу Несвободу, – ответил Солигост. – Лациста украла его. Я потерял ее след в Лаче. А потом до меня дошли слухи о том, что с Коури стряслось что-то неладное, и я рванул сюда.

– Я думал, она не может взять его в руки, – удивился Крэйвел.

– Я тоже, – признался Солигост.

– Зачем она это сделала? – недоуменно спросил Коури, для него это было невероятной глупостью.

– Ты удивлен? Ты же не хуже меня знаешь, какая она сумасшедшая, – отозвался Солигост.

– Она была без ума от тебя, с чего ей обворовывать тебя и сбегать?

– Какие подробности! – усмехнулся Крэйвел.

– Ну да, у нас сложилась немного неловкая ситуация, – признался Коури.

– Ой, ничего особенного, обычный любовный треугольник, – отмахнулся ренегат. – Ты-то как, страдаешь по ней еще?

– Не до того уже… – мрачно ответил Коури.

Солигост сочувственно улыбнулся. На самом деле наставник обрадовался, услышав это, похоже, парень был не настроен стоять горой за паршивку. Когда-то Коури находил столько драмы в том, что любовь, как ему казалось, всей его жизни отдала есердце не ему, а учителю. Сейчас это виделось парню смешной мелочью. Но все же он волновался, найти Лацисту все равно было необходимо.

– Что-то я не понимаю, как ты так быстро добрался сюда? – вдруг спросил Крэйвел. – От Лача до Ятрича месяца полтора-два полета, ты бы никак не успел, даже если бы первым получил весточку о его беде.

– В руинах под Болотом Опять совсем недалеко от Лача есть рабочий портал до Ифельцио, оттуда я уже быстренько доскакал сюда.

– А эти порталы работают в обе стороны? – насторожено спросил Крэйвел.

– Нет, – Солигост помотал головой. – Портал под Лачем работает только в одну сторону. Через него давным-давно молодняк некромантов сбегал от воинства Сельи. А чтобы их не догнали, последние защитники города разрушили обратную портальную связь всего мегаполиса.

– Эту историю я еще не слышал, – потрясенно сказал Коури. – Откуда ты это знаешь?

– От Вингриса. Когда Фрин еще не возомнил себя богом, мы надеялись, что этим богом станет старина Вингрис, но не срослось. Зато за время, что мы провели вместе, я узнал много нового и интересного. В том числе и о том, каким был мир до воцарения Сельи, и каких жертв стоило ее светлое будущее.

– Говоришь прямо как эта поганая жаба, – сморщившись сказал Крэйвел.

Солигост засмеялся.

– Это он про Ондру, – пояснил он для Коури.

Коури горько улыбнулся. Было так захватывающе слушать истории похождений древних паладинов, даже крошечные осколки. Эти самые люди, которые недавно утешали его, ревущего навзрыд, покоряли мощнейших демонов, лично видели темных магов древности, дружили и ссорились с ними, пользовались их доисторическими секретами, видели собственными глазами возвышение новых богов, общались с ними, боролись с их нарастающей властью! Парень вдруг почувствовал себя ничтожеством!

– Поверить не могу, что все это происходит на самом деле, – сказал он.

Солигост уловил его тоскливое настроение.

– У тебя еще все впереди, – подбодрил он. – Ты главное береги себя.

– Да уж побережешь тут… – угрюмо заметил Коури, он даже из тюремной камеры не мог выйти без риска для жизни.

– Я тебе вот что скажу, Крэйвел у нас товарищ упертый, но вот нам с тобой, возможно, придется покориться той самой поганой жабе.

– Пожалуйста, скажи, что ты это ляпнул, только чтобы меня позлить, – процедил Крэйвел.

– Нет, – на удивление серьезно ответил Солигост. – Необходимо найти лекарство от проказы. И срочно. Я предлагаю разделиться и попытать счастье в разных местах с разными людьми. Алхимики не смогут держать секрет в тайне от всего мира целую вечность. Если ради того, чтобы выяснить рецепт придется вступить в их секту, то будь по сему. Телепатически они намерения неофитов не проверяют, так что это вполне возможно провернуть. Ну, а мертвыми мы все равно уже никому не поможем.

– Это долго, – возразил Крэйвел. – Сколько времени пройдет прежде, чем культисты доверятся тебе настолько, что посвятят в свои секреты? К этому сроку весь Селирест уже вымрет или обратится в грибную веру.

– Ты этим заниматься не будешь, – заверил Солигост. – Тебе все равно никто не поверит. Придумай что-нибудь свое. Ну а мы с Коури поиграем в шпионов, такой тренировки у нас еще не было.

Ренегата обрадовал блеск энтузиазма в глазах ученика, когда тот услышал это, к парню постепенно возвращалась жизнь. Боль от пережитого пройдет еще не скоро, как и ночные кошмары, но по крайней мере, к нему вернулись силы и уверенность, чтобы двигаться дальше.

В попытках придумать что-то свое, Крэйвел задумался над тем, что бы сделал Джессвел. Эта мысль подтолкнула его к неожиданному предложению:

– Давайте устроим поминальную службу по Джессвелу, раз уж мы все здесь. Кто знает, может уже и не доведется собраться.

Все трое замолчали на какое-то время. Поминальная служба являлась церковной церемонией, проводить ее в форте под знаменем Змеи было немного странно. Но кто мог им запретить? И Крэйвел верно подметил, что лучшего момента может никогда не представиться.

Коури непроизвольно потер браслет на руке. Он больше всех нуждаетя в том, чтобы справить скорбь по наставнику. И для этого ему придется выйти из темницы. Он наверняка заболеет. И с момента поминок начнется его гонка со смертью.

Обдумав предложение, все пришли к согласию. Местный Храм Сельи был разгромлен и переоборудован под нужды культистов Ондру. Когда паладины изъявили желание провести поминальную службу по павшему товарищу, им предложили выбрать какое-нибудь другое место. В отличие от клятвенных церемоний, поминальная не требовала строгого соблюдения протокола.

Не обязательны были и свидетели, но, как ни странно, желающих посетить поминальную службу по герою Парахраста в городе оказалось немало. Для города-форта у самой границы Тундры такие герои, как Джессвел, имели особенное значение, по крайней мере для старшего поколения. Ребята помладше, вероятно, просто проявляли любопытство, но кто мог их за это осудить?

Местом церемонии выбрали трапезную, где ели солдаты. Это просторное помещение почти не использовалось в промежутках между приемами пищи, так что можно было выкроить часик-другой, чтобы провести службу там. И всем желающим поучаствовать будет удобно, далеко ходить не надо.

Получилось далеко не так красиво, как обычно это бывало в храмах: жрецы не наводили траурный марафет, трапезная для солдатни едва ли могла соревноваться с церемониальным залом, украшенным драгоценной отделкой, витражами, гобеленами и иконами, а вместо купели с водой – обычная декоративная чаша из стекла.

Зато все это подходило Джессвелу. И особенно приятно было то, что присутствующие прекрасно это знали. Репутация старого выпивохи и развратника, хитрого и упрямого, среди местной публики виделась положительной, а вовсе не порочной.

Вместо пуританского зачитывания молитвы за упокой, смирного высиживания на лавках и скромного промакивания платком слез, люди выпивали, поднимали тосты и пели песни. Церемония очень быстро пошла не по плану и Крэйвел, который выполнял на ней роль жреца, так как молитвы и ритуалы знал наизусть, впал в растерянность. Но это продлилось недолго.

Когда за столами поднялся галдеж, в котором траурный бубнеж Крэйвела стало не различить, паладин взял кружку со спиртным и посигналил, что собирается сказать тост. Все замолчали, обратив на него внимание.

Крэйвел толкнул душещипательную речь о том, как он встретился с Джессвелом, когда тот был еще совсем мальчишкой, об их первом совместном походе, затем упомянул о том, как Джессвел якобы спас его из плена Фелисии, а Крэйвел в благодарность помог ему вернуться на службу в орден. Подытожил он свою речь словами:

– Больше всего этот паладин запомнился мне не своими ратными подвигами, хотя и таких было немало, а своей самоотверженностью и непоколебимой готовностью защищать тех, кто ему дорог, каким бы опасным ни был враг.

Закончив, Крэйвел выпил до дна, возликовавшая толпа, последовала его примеру. Коури пил, давясь от слез, Солигост похлопывал его по плечу. Понаблюдав за тем, как собравшиеся выпивают и закусывают, захмелев обсуждают сказанное с набитым ртом, Крэйвел заулыбался, припоминая, как пытался приучить Джессвела к манерам. У него и у самого в глазах защипало в этот момент.

Дав людям немного времени, чтобы поболтать и проглотить кусок, Крэйвел пригласил, выступить с речью Солигоста. Ренегат встал у купели, прихватив с собой кружку, и начал свой рассказ так же, как и Крэйвел: с их с Джессвелом встречи у Башни Вторника. Похвастался тем, что он был первым, с кем сразился герой Парахраста – это заставило толпу чуть посмеяться. Потом Солигост рассказал, как Джессвел преследовал его вместе с Крэйвелом и остальными, как уговаривал отказаться от богохульных замыслов, которые все равно в конечном счете были бессмысленны.

– …Итак, благодаря нему я сейчас здесь, с вами, под чьим бы флагом вы не несли свою службу, я готов побороться за наше с вами общее будущее, потому что когда-то Джессвел вызволил меня из плена моих собственных безумных идей.

Люди снова радостно взревели и подняли пенные кружки. Все выпили вместе с Солигостом. Коури снова расплакался, уткнувшись в ладони. Он предполагал, что дальше его черед, но горло все никак не отпускала судорога, а его раскрасневшееся лицо и осипший голос совсем не располагали к проникновенным речам.

Крэйвел и Солигост все равно вытащили его из-за стола и вручили кружку в руки. Они стояли по обе стороны от него, готовые поддержать, если вдруг станет плохо, а он, и правда, выглядел так, будто готов упасть в обморок.

Кое-как собравшись, он все же заговорил.

– Я в неоплатном долгу перед этим человеком! – выпалил он. – Два года он искал меня в Тундре, не знаю, как ему это удалось, но он в одиночку вытащил меня из Змеиной Каменоломни. О, если бы вы только знали, что это за гиблое место! Но он нашел способ пробиться через многочисленную охрану и дать мне шанс на побег… К сожалению, ценой своей собственной жизни, – Коури прервался, чтобы голосу вернулась твердость, а закончить он решил все-таки на положительной ноте. – Он был таким душевным наставником, он был мне, как отец, мне будет так его не хватать! – не сумев больше ничего сказать, Коури отпил из кружки и, обливаясь слезами, сел на место.

Толпа кричала Коури что-то ободряющее, на что тот сквозь слезы улыбался. Он еще долго не мог успокоиться и обильно заливал горе алкоголем.

Когда все трое высказались, к купели стали выходить подвыпившие вояки. Они не знали Джессвела лично, но делились историями о том, как услышали о нем: из баллад, скабрезных песенок и чужих баек. Люди рассказывали, как Джессвел даже не находясь рядом повлиял на их жизнь. Вероятно, половина из того, что они говорили, являлось красивой брехней, но народ был не в настроении докапываться до правды.

Достигнув определенного градуса, народ начал хором петь, да так, что стены тряслись. Коури был уже достаточно пьян, чтобы присоединиться, ему немного полегчало, и он уже не захлебывался плачем, так что неплохо получалось несмотря на количество выпитого.

Офицеры оказались недовольны тем, что их подчиненные превратили поминки в попойку, они так не договаривались, но теперь уже поздно что-либо предпринимать. Разгоряченные алкоголем и эмоционально взвинченные солдаты были не восприимчивы ни к каким упрекам, увещеваниям и угрозам. Некоторые офицеры и вовсе предпочли присоединиться к общему угару.

Поминки, которым планировалось уделить не больше пары часов, затянулись до глубокой ночи. Весь форт напевал любимые песни Джессвела и скандировал его новое прозвище – «Джессвел спаситель легенд». Коури, конечно, легендой еще не был, но у него были амбициозные планы.

До кровати молодого паладина товарищи тащили под руки. Крэйвел и Солигост тоже были подвыпившими и даже счастливыми, хоть повод и был скорбным.

– Ни о чем не жалею, – честно признался Крэйвел, заваливаясь спать по соседству с сослуживцем.

– О, да, Джесси определенно заслужил поминок поинтереснее церковных! – усмехался тот в ответ.

Они еще немного поболтали и уснули.

Не особо заморачиваясь со спальным местом ночью, утром они обнаружили, что завалились спать в храм, который принадлежал культистам Ондру. Местные жрецы и алхимики смотрели на выпивох с укором, те по пути побили некоторую лабораторную посуду и устроили бардак на рабочих столах, а Коури занял чью-то спальню без спросу.

Будь это все еще храм Сельи, паладинам за неподобающее поведение задали бы знатную трепку и вписали бы этот инцидент позорным пятном в список деяний. Но алхимики только поворчали и потребовали возместить ущерб. Его было не очень много, так что не стесненный в средствах Солигост откупился от этой неприятности, не моргнув и глазом.

Коури пребывал в спокойной задумчивости весь день после службы. Он понимал, что еще очень долго будет скорбеть по Джессвелу. За тот недолгий промежуток времени, что им довелось пообщаться, они сильно прикипели друг к другу душой. Парень хотел сосредоточиться на том хорошем, что у них было вместе, а к боли в сердце отнестись со стоическим терпением. В конце концов, Джессвел умер, как и полагается паладину, в бою с темными магами Тундры, защищая молодую поросль ордена. Ему было почти пятьдесят лет, не умер бы в той заварушке, умер бы в следующей, ничего не поделаешь – такова жизнь.

Коури не только раздумывал над чувствами, но и строил план дальнейших действий. Паладин понятия не имел, как раздобыть рецепт лекарства от проказы, но именно это являлось первейшей необходимостью для всех. Не было никакого смысла в военной подготовке, если всю армию выкосит лепра. Кроме того, Коури переживал за свою семью, за Крэйвела, упрямо не желавшего присягать Ондру на верность, переживал он и за семью Дежссвела, что осталась в Акрефе, а ведь там же остался и выводок Лирэя. Все эти люди рисковали умереть, если они здесь, на востоке, не поторопятся.

– Я собираюсь отправиться в Фату-Грих, там затесаться в секту Ондру и каким-то образом, еще не знаю каким, раздобыть рецепт лекарства, – поделился Коури с товарищами, когда они собрались, чтобы решить, кто куда пойдет.

Крэйвелу идея пришлась не по душе, но он не стал отговаривать родича. Это было сугубо его решение, и оно могло сработать. Сам же Крэйвел сообщил, что обнаружил у себя первые симптомы проказы в виде привкуса плесени при дыхании и кашля. Это были очень тревожные симптомы, поселившись в легких, лепра убивала довольно быстро.

Паладин собирался лететь в Башню Вторника. Он не надеялся выведать рецепт у алхимиков Ондру, но предполагал, что достаточно сноровистый маг найдет лазейку, чтобы вылечить причудливую болезнь. А самые лучшие исследователи, особенно в области целительства и при этом дружественные Селиресту, заседали именно в академии Вторника. Кроме того, Фелисия сможет погрузить Крэйвела в стазис, где он будет пребывать, пока очередной их эксперимент с лекарством не окажется удачным.

Он рассказал о своих намерениях.

– Лети в Ифельцио, оттуда можно телепортироваться в Катакомбы Вингриса, – посоветовал Солигост.

Крэйвел недовольно посмотрел на сослуживца.

– Какие еще короткие пути ты знаешь? Ну-ка выкладывай, тихушник! – потребовал паладин.

– Только два! – поспешил успокоить его Солигост. – Последний настраивал для меня Вингрис. Давай я провожу тебя, нужно, чтобы кто-то показал, как им пользоваться.

– Ты телепортируешься со мной или останешься? – поинтересовался Крэйвел.

– Я провожу тебя и пойду в Лач.

Крэйвелу хотелось предостеречь Солигоста от марш-броска в зимнее время, но он счел это лишним, Солигост был еще более опытным путешественником, чем он, как-нибудь разберется. Не ждать же весны, проказа не позволит.

Разобравшись с планами, все начали собираться. Коури немного нервничал из-за того, что останется один. В прошлый раз это закончилось очень плохо. Он собирался примкнуть к секте Ондру не только в поисках лекарства, но и в поисках надежной стаи, которая хотя бы на время обеспечит худо-бедную безопасность.

Солигост сказал ученику на прощание:

– Даже если с лекарством не выйдет. Вся эта вакханалия – не повод умирать. Так что ты в первую очередь позаботься о себе. Если придется, останься в культе. В конечном итоге не так уж и важно, на чьей ты стороне, важно – чем ты на ней занимаешься.

Коури кивнул. Сейчас он гораздо лучше понимал все то, что учитель говорил ему ранее, еще в Афелеше. Проблемы, с которыми приходилось разбираться паладину, оказались куда более серьезными, чем он предполагал, даже при том, что Коури всегда мыслил широко.

Влиться в ряды культистов Коури не составило никакого труда. До Фату-Гриха он добрался быстро, ничто не помешало ему в пути, а в городе он прямо заявил о том, что ищет местного лидера культа. Вопросов ни у кого не возникло, ведь культ Ондру давно перестал прятаться, он расположился в брошенном храме, принадлежавшем когда-то Селье, и в рабочем режиме принимал желающих стать неофитами.

В Фату-Грихе заседали главы культа, этот город стал его негласной столицей благодаря прочной связи с лордом. Так что Коури предстал сразу перед лидером культа и его ближайшими приближенными.

Конечно, они не узнали его по началу. Могучий молодой парень с длинными, но жиденькими светлыми волосами в простецкой походной одежде. Его походную сумку и дешевый двуручный меч придержал страж у ворот.

Коури уже знал, что собирался сказать будущим господам.

– Я уже когда-то был частью вашего культа. Добрые люди из ячейки в Сели-Аште подобрали меня с улицы, спасли от прозябания в нищете. В Болоте Опять нашу общину уничтожил некромант, вы наверняка помните ту печальную историю. Потом этого некроманта уничтожил Крэйвел Кримариф. И он же притащил меня обратно в монастырь, спасаясь от которого я и оказался на улицах Сели-Ашта. Мне все-таки пришлось выучиться на паладина, но после последней клятвы я хотел воссоединиться с культом. К сожалению, мне довелось попасть в рабство, стоило только дойти до Фату-Гриха. Меня отправили в Змеиные Каменоломни. Этой осенью там разразилось восстание, и мне удалось сбежать. И вот наконец-то спустя столько лет я смог вернуться.

Глава культа и его свита были в восторге от этой трогательной истории. Они весьма прониклись и приняли Коури с распростертыми объятиями, впредь ставя его верность всем в пример. Если бы в секте была традиция возводить отличившихся в лик святых, то Коури попал бы в этот список незамедлительно.

О том, что на службу культу вернулся парень из семьи Кримарифов, которого Крэйвел насильно заставил исполнить родовую клятву, вскоре было донесено лорду Ренелю. От такой иронии лорд и его вассалы хохотали в голос весь вечер.

Пока Коури заново приживался в культе Ондру, Солигост и Крэйвел добирались до Ифельцио. Время играло против них, так что они расходовали его настолько эффективно, насколько могли. Ели на ходу и только то, что заготовили заранее, спали исключительно по очереди, чтобы не прерывать продвижение. Мертвый скакун Солигоста не мог двигаться так же быстро, как волшебный грифон Крэйвела, но это было лучше, чем ничего.

К тому времени, как добрались до знакомых руин, Крэйвел еще уверено держался на ногах, иногда лишь кашляя и морщась от неприятного привкуса на корне языка. Огромный пролом, оставленный Фринростом, никуда не делся, спустившись в него по обломкам, можно было срезать путь до телепорта и не петлять по запутанному лабиринту.

Ифельцио был выстроен из камня, совсем без костей, так что, вероятно, когда-то в нем жил чернокнижник. Сейчас место облюбовала группа местных голодранцев. Крэйвел предложил убить их, чтобы они не стали свидетелями использования портала в Селирест. Солигост был настроен не так агрессивно. Несвобода не составлял ему компанию в этом путешествии, и ренегат не чувствовал себя так же уверено, как обычно.

Молодые маги Тундры хоть и являлись не очень опытны и могущественны, все еще представляли значительную угрозу. Особенно для Солигоста, которому, в отличие от его спутника, еще предстояло вернуться в королевство в одиночку.

Встревоженные маги смотрели на незваных гостей насторожено. Крэйвел и Солигост выглядели внушительно. Паладин в латах и с призванным грифоном и страшный рыцарь в черных доспехах. Численное преимущество было на стороне колдунов, но это не преувеличивало их веру в победу. И даже если им удастся совладать с неожиданным врагом, без потерь не обойдется, а оказаться в числе мертвых героев-защитников не хотелось никому.

Когда Крэйвел бесцеремонно заявил, что свидетелей быть не должно, маги в страхе округлили глаза и приготовились к бою. Но Солигост быстро успокоил их, примирительно подняв ладони.

– Тише-тише, прошу простить моего нервного друга, – сказал он.

Перепуганные собеседники не увидели его усмешки под шлемом, Солигост не мог не оценить иронии, которую находил в том факте, что именно он, а не блистательный избранник святой богини, похожий на церковное изваяние, пытается свести количество трупов к минимуму.

Крэйвел не оценил доброжелательность сослуживца. Перед ними стояли враги Селиреста, еще юные и неокрепшие, но когда-нибудь это изменится, возможно, в следующую войну кто-то из этих магов будет принимать активное участие в попытках сломить королевство.

Паладин проигнорировал слова Солигоста и потянулся к мечу. Солигост успел перехватить его руку и загнать лезвие обратно в ножны.

– Угомонись! Что на тебя нашло? – тихо прошипел он ему.

– Они разбегаются… – недовольно сказал Крэйвел, наблюдая за магами, принявшими решение ретироваться.

– Я надеялся нанять их, как телохранителей, а ты их распугал! Будешь продолжать себя так вести, я не буду тебе помогать! – ответил Солигост.

– Ладно, пусть бегут, но тогда пообещай мне, что уничтожишь телепорт после того, как я им воспользуюсь, хорошо? – предложил Крэйвел.

– Я понятия не имею, как уничтожить телепорт, – развел руками ренегат.

Крэйвел скомандовал грифону найти и убить любого, кого тому удастся найти. Солигост грязно выругался, услышав крики ужаса, доносящиеся откуда-то из темноты коридоров. Он с осуждением посмотрел на Крэйвела. На какое-то время ренегату показалось, что он не узнавал его. Обычно легендарный герой не позволял себе проявлять такую откровенную кровожадность. Видимо, невзгоды, пережитые им за то время, что он провел на востоке, пытаясь спасти Селирест от раскола, сказались на взглядах. Когда-то Крэйвел был больше склонен к милосердию и терпимости, сейчас же любой уроженец Тундры виделся ему потенциальной угрозой.

Крэйвел дотошно пересчитал трупы, которые наделал его волшебный зверь и, убедившись, что никто из магов не ушел от них живым, предложил Солигосту продолжить путь.

Ренегат разочаровано вздохнул, но до телепорта друга довел. Идти пришлось долго. Телепорт располагался на самом дне громадного подземелья. Это была не просто крепость, а целый город. Время оказалось к нему беспощадно и о том, что когда-то здесь жило много людей, можно было догадаться лишь по редчайшим намекам на прежний быт давнишних обитателей.

Последний этаж подземелья обнаружился подтопленным кислотой. Временами приходилось лететь верхом на скате, улегшись на его спину ничком и периодически скрести латами потолок. Дышать было больно. Крэйвел кашлял и стенал, то и дело причитая, что вот-вот потеряет сознание. Солигост настоятельно просил его этого не делать, ведь тогда они утонут в кислоте.

Если бы не способность лечиться, Крэйвел точно не пережил бы этот спуск. Солигост же, не ожидавший такой западни, ломал голову над тем, как ему самому выбраться. В очередной раз он ругнулся на товарища за то, что тот перебил магов, лишив ренегата возможных помощников. Только сейчас Крэйвел понял, что действительно принял сомнительное решение, оставляя Солигоста в этом подземелье совсем одного. С другой стороны, где гарантия, что те колдуны не убили бы ренегата, проигнорировав все его увещевания?

Телепортационный зал оказался, к счастью, довольно просторным, в нем было где развернуться, но от нехватки воздуха все равно периодически темнело в глазах. Сам телепорт представлял собой две колонны, между которыми открывалась волшебная дверь, если задать ей нужные координаты. Пульты управления располагались в лоджиях, чему Крэйвел несказанно обрадовался, он уже боялся, что придется нырять в кислоту, чтобы настроить телепорт.

Лоджий насчитывалось несколько, благо, Солигост уже знал, к какой подлететь и что делать. Он порыскал среди местной разрухи, нашел в невзрачном отсеке рабочего стола встроенный проектор магической карты, кое-как смог заставить его работать. Прибор показал несколько светящихся точек, одна из которых светилась особенно ярко, остальные – едва различимы. Крэйвел наблюдал за всем этим, совершенно не понимая, что ренегат делает. Иногда Солигост натужно что-то вспоминал и осматривался, надеясь освежить память.

Наконец, ему удалось активировать портал. Тонкая пленка магической силы переливалась между двух колонн эфирными разводами, подобно мыльному пузырю. В этот портал немедленно устремился бурный поток кислоты. Товарищи, не предусмотревшие такого нюанса, какое-то время стояли в растерянности, наблюдая за зеленым водоворотом. Солигост сообразил быстрее и дал Крэйвелу понять, что все в порядке.

– Ты появишься в тренировочном зале для магов, он достаточно просторный, чтобы его не затопило слишком сильно, к тому же там отлично отлаженная дренажная система. Но на всякий случай пролети через портал в самой высокой его точке.

Паладин кивнул в ответ. Солигост попросил на прощание подлечить его обожженные легкие, а потом они поспешили разойтись. Крэйвел пролетел через телепорт верхом на скате, а Солигост сразу после этого деактивировал магический проектор, и волшебная дверь исчезла.

Ренегат планировал попросить Крэйвелае довезти его обратно до безопасного участка подземелья на скате, но теперь в этом не было необходимости – кислоты на нижнем этаже осталось по колено, а с этим вполне могла справиться костяная лошадь. Ее ноги дымились в процессе и наполняли и без того вонючий коридор нотками жженых костей, но все же Солигост успел выйти прежде, чем ноги скакуна окончательно истлели.

По дороге Солигост не преминул обшарить трупы. Как бы он ни горевал о смерти молодых магов, вероятно, ни в чем не повинных, но от мародерства его это не останавливало. Разжившись приятной мелочью, которой можно было подкормить знакомых контрабандистов, ренегат начал долгий путь до Лача.

Глава 9

Глава 9

Пока Коури обрабатывал Фату-Грих, Солигост собирался заняться гнилым городом. Там у ренегата имелось много связей с подпольем, а еще именно там он потерял след Лацисты. Ему уже было известно, что девушка вступила в культ Ондру, но на этом доступная информация заканчивалась.

В Лаче прокаженных было все еще много, их численность постоянно пополнялась беженцами из центрального Селиреста. Культ Ондру бодро разрастался. Какое-то время Солигост искал Лацисту, ошиваясь в тех местах, где было полно культистов. Но это оказалось ошибкой. Солигост встретил девушку, когда решил полюбопытствовать, какие условия в местном лепрозории. Он и сам уже давно заболел. Лепра постепенно грызла его позвоночник, но все же ренегат не торопился присягать Ондру на верность, позволяя себе еще чуть-чуть побаловать свое упрямство.

Лепрозорий был отвратительным и цвелым, как и все в городе, особенно по весне. Солигост совершенно не хотел там оказаться. К тому же он полнился людьми, которых размещали на гниющих спальниках и кормили дешевой дрянью. Лациста периодически привозила в Лач лекарство, раздавала по флакончику всем, кто дал клятву ее богу, проводила в городе пару дней, а потом уезжала за новой поставкой. Крытая повозка и пара волшебных лошадей были ей транспортом. Солигост удивился тому, что Лациста безбоязненно странствует одна с ценным грузом.

Возможно, принадлежность к секте сделала ее такой смелой. Культ Ондру отлично справлялся с защитой своих людей. Но в то же время он был очень жесток к тем, кто предал его. Разорвать клятву данную Ондру ничего не стоило, сам бог никак не препятствовал этому и не накладывал проклятье на неверного, но вот культисты внимательно следили за каждым неофитом и не позволяли без страха покидать секту. К Солигосту даже пару раз обращались с предложение подзаработать за счет охоты на отрекшихся неофитов, которые имели дерзость получить лечение, а потом сбежать обратно в столицу королевства.

Но Солигост отказывался. Он здесь не ради заработка. Когда Лациста увидела его среди толпы прокаженных, она обомлела. Его появление стало для нее столь же неожиданным событием, как и ожидаемым. Она одновременно боялась, и что он найдет ее, и что не будет искать.

– Здравствуй, вижу у тебя хорошо идут дела с тех пор, как ты выпорхнула из Афелеша, – с улыбкой сказал Солигост.

Он выглядел приветливо и, кажется, искренне радовался за свою ученицу.

– Ты болен! – заметила Лациста, завидев на его лице пару сизых пятен.

В ее голосе звучало беспокойство. Она поспешила вручить наставнику флакон с зеленым снадобьем и брошюрку с инструкцией по применению, а потом попросила дождаться ее в ближайшем трактире, чтобы они могли поговорить.

Освободилась она вечером, Солигост послушно ее ждал, а за это время перекусил и выпил со знакомыми контрабандистами. Лациста все еще таскалась с его фламбергом. Тот висел у нее за спиной, замотанный в белый шелк и перевязанный веревкой, очевидно, она не испольховала его.

Лациста долго упрямилась и пыталась сражаться тяжелым двуручным оружием, как ее ненаглядный учитель. Но ей не хватало силы и веса, она была по природе своей миниатюрной, тоненькой и хрупкой. Вынужденная отказаться от излюбленного оружия, она использовала длинный меч, узкий и грациозный, без украшений, но явно очень дорогой. А вот доспехи на ней были все те же, в которых она явилась в Афелеш впервые.

– Ты пришел в поисках лекарства или за мечом? – спросила Лациста.

– Я искал Несвободу, – ответил Солигост, акцентируя внимание на том, что это не просто меч.

– Я уже думала, ты не будешь нас искать, – призналась девушка. – Столько времени прошло.

– Около двух лет, это не очень много, – заметил Солигост.

– Ну для тебя и Несвободы не много, а вот для меня.

Солигост прочел в ее обеспокоенном голосе жажду вечной молодости. Он уже так насмотрелся на этот потаенный голод в людях, что узнавал его безошибочно.

– Удивлен, что ты все-таки смогла с ним совладать, – заметил Солигост, изобразив восхищение.

– Это было непросто, – отозвалась Лациста, она даже не пыталась скрыть, что его слова ей польстили.

– Почему ты это сделала?

– Ты хотел убить меня, – обвинительным тоном произнесла ученица.

– Только сделал вид, – сказал Солигост в ответ. – Я хотел, чтобы ты перестала таскаться за мной и отправилась на поиски своей дороги, я никак не ожидал, что ты при этом похитишь моего друга.

– Ты мог просто сказать мне, что я должна уйти, – Лациста все еще не верила, что интуиция подвела ее.

– Я много раз намекал тебе, – ответил ренегат, – буквально прогонять тебя я не решался, опасаясь, что от обиды ты могла наломать дров. Перепробовал все возможные способы подбросить тебе идею, что это ты сама решила уйти, дошел в этом до крайности. Я добился своего, и я доволен, честно. Но, пожалуйста, верни Несвободу.

Девушка замялась. Ей трудно было судить, врет он или нет. Наблюдая за тем, как Солигост учил Коури, и как учил Лацисту, напрашивался вывод, что Лациста стала его нелюбимой ученицей. Она часто терпела от наставника неодобрение, пусть и сдержанное. Он постоянно намекал ей на то, что она не добьется успехов под его руководством, настоятельно рекомендовал ей заняться чем-то другим. Но девушка все терпела и тот факт, что ее возлюбленный кумир сомневается в ней, лишь сильнее подталкивал ее во что бы то ни стало добиться его уважения.

– Я бы сказала, что было много причин, из-за которых я украла меч. Я просто хотела это сделать, хотела покорить его себе. С тех пор, как я впервые провалилась в этом, мысль об обладании одержимым мечом не давала мне покоя. Я хотела впечатлить тебя таким образом. А еще я хотела, чтобы ты погнался за мной. Было очень страшно, я была уверена, что ты убьешь меня, когда найдешь, ведь ты и так собирался, по крайней мере, я так думала.

– Если ты думала, что я убью тебя, когда найду, то зачем ты надеялась на встречу?

– Я думала, что это будет единственным способом видеться с тобой хоть иногда. Я думала, что ты будешь периодически выходить на мой след, мы будем выяснять отношения, я буду раз за разом проворно от тебя сбегать. Я была уверена, что мне удастся не допустить своей смерти, что я буду постоянно дразнить тебя мечом и все время убегать.

– Какая глупость! – от души посмеялся Солигсот.

– Да, – признала Лациста. – Сейчас я понимаю это.

– Славно! Значит ты, наконец, набралась мудрости, опыта и осознала свои ошибки. Этого я и хотел добиться! Я так рад за тебя!

Лациста благополучно проглотила это. Солигост планировал втереться к ней в доверие и выяснить, откуда она все-таки привозит в город лекарство. Он уже узнал от других горожан, что источник снадобья держится в секрете, чтобы люди не ломанулись к нему всей толпой. Солигост не постеснялся прямо спросить Лацисту об этом. Девушка согласилась кое-что ему рассказать, но беседа протекала уже не в трапезной, а в комнате, где не было лишних ушей.

Лациста рассказала о некой подруге-отшельнице, с которой она познакомилась еще до эпидемии. Именно эта подруга уговорила Лацисту вступить в секту. Когда же разразилась эпидемия, Лациста стала одной из немногих, кому алхимик доверяла достаточно, чтобы сделать посредником между своей лабораторией и городом.

Где искать эту загадочную целительницу, Лациста не смела рассказать даже возлюбленному учителю. Она утверждала, что лекарства готовят и в других лабораториях, но именно ее подруга стала первооткрывательницей рецепта.

– А я уж думал, что ты сама готовишь, – сказал Солигост, указав на стеклянные пузырьки на ее поясах. – Это какие-то яды?

– Яды, лекарства, дымовые завесы, на востоке неспокойно, сам понимаешь.

Солигост одобрительно покивал головой, оценив способности девушки к адаптации. После этого они вернулись к теме фламберга, и Лациста наконец-то отдала ренегату украденное.

Друзья были искренне рады воссоединению, девушка увидела, как на нездоровом лице Солигоста расцвела счастливая улыбка, это заставило заулыбаться и ее. Солигост и Несвобода потратили некоторое время, чтобы поприветствовать друг друга. Общаясь телепатически, они вели переговоры очень быстро. Уделив внимание эмоциям, они обсудили более важные вещи, обменялись новостями, Солигост посвятил демона в свои планы касательно Лацисты. А для девушки прошло не более минуты.

Они продолжали регулярно видеться и все последующие дни. Солигост оказался вынужден дать клятву Ондру, чтобы получать дальнейшее лечение. Для него это было совсем не сложно, не счесть сколько клятв он уже дал, нарушил и разорвал.

Культистам Ондру не хватало той помпезности, которой обладала церковь Сельи. Никакого праздника в честь присяги не было. Солигоста привели в гнилой барак, где собралась толпа таких же неофитов разной степени искренности, а местный лидер культа по очереди предлагал их кандидатуру на одобрение божеству. Это происходило быстро, жрец брал неофита за руки, секунду-две телепатически обсуждал с божеством, тараторил «принят» и звал следующего.

Свое посвящение ренегат отмечал в компании контрабандистов, те тоже поголовно подались в секту – ничего не поделаешь, жить все хотят. Хандра постепенно отпускала и Солигоста, он поправился всего за неделю, так как имел крепкое здоровье, и лепра не успела пустить в нем свои корни слишком глубоко.

После этого встречи с Лацистой стали сопровождаться тренировочными спаррингами. Они отдалялись от города на некоторое расстояние, чтобы Несвобода не пугал местных. Ученице было несказанно радостно вновь сойтись с наставником в поединке, она искренне веселилась. Особенно счастливой сделало ее и то, что Солигост стал относиться к ней с куда большим уважением, она гораздо чаще слышала от него одобрение, а не упреки.

Солигост был искусным лжецом. Лациста уверовала в то, что изначальный план ее учителя действительно заключался в том, чтобы наделить ее самодостаточностью, и этот план был осуществлен успешно. Но этого оказалось мало, чтобы добиться от Лацисты достаточного доверия для раскрытия интересующего Солигоста секрета. Тогда он решил разыграть другую карту.

Комплименты, которые он делал Лацисте, становились все более субъективными. Если раньше ренегат избегал этого, стараясь оценивать учеников объективно, не приплетая личное отношение, то сейчас он намерено делал все наоборот. Лациста все чаще слышала от Солигоста, что она приятно удивила его, что он никогда никого подобного ей не видел, что их встреча многое привнесла в его жизнь.

Он врал, врал бесстыже. Говорил ученице точно то, что она мечтала услышать. Ее безумная влюбленность никогда не являлась для Солигоста секретом. Раньше он позволял себе пресекать ее поползновения с искренней неприязнью, но сейчас умело изображал благодарного одиночку, которому кто-то соизволил открыть таинство любви.

Для него стало неожиданностью, насколько это оказалось легко провернуть. Он думал, что Лациста не настолько глупа и наивна, он был убежден, что ему придется очень кропотливо работать над завоеванием ее доверия. Но все оказалось совсем не так. Лациста с аппетитом глотала любую чушь, верила любой лжи, если она была сказана возлюбленным. У всякой умудренной интрижками барышни глаза бы закатились в нечеловеческом отвращении от такой бесцеремонной наглости. То, как круто Солигост сменил гнев на милость, вызвало бы у любого адекватного человека подозрения. Но Лациста добровольно игнорировала все странности, позволяя себе погрузиться в сказку, о которой она много лет с упоением мечтала.

Солигост уверял, что разочаровался в Селиресте и решил оставить попытки прижиться там. Ренегат поделился с Лацистой планами закрепиться в Лаче и строить свое будущее тут бок о бок с контрабандистами и культистами. Зная Солигоста достаточно хорошо, в это было не трудно поверить. Лацисте было приятно почувствовать себя частью его планов. По ее мнению, она отлично вписывалась в его новую жизнь.

Девушка все чаще позволяла себе прикасаться к объекту своего обожания, а Солигост демонстрировал настороженный интерес, словно девичье внимание являлось для него чем-то новым. На самом деле любовь в его жизни и раньше случалась, но этот опыт всегда был трагичным, хоть Солигост о нем и не жалел. Лацисту же он убедил в том, что именно ей принадлежит флаг первенства в деле покорения его сердца.

Игра длилась всю весну. В Лаче это было совсем не живописное и романтичное время года, местные ее ненавидели. Все сырое, все гниет, кругом воняет и течет, люди с нетерпением ждали чуть более сухого лета. Но оно не принесло городу облегчения. Напротив – бед навалилось огромное количество. Город рассыпался и тонул в гнили на глазах. Убитого лорда так никто и не заменил, Лач держался с момента его смерти исключительно на общественных началах, но настал момент, когда этих сил стало недостаточно.

Количество реставрируемых участков города стало так велико, что на них махнули рукой. Люди теряли дома и прочую собственность, потому что она сгнила до основания или оказалась под обломками. Весенний паводок сразу и Малька, и Рыбки практически уничтожил основание города. Все были в панике оттого, что сваи, на которых держался город, прогнили до по-настоящему рисковой отметки. Заменять их было лишь временным решением, которое могло дать облегчение не более чем на год.

Культисты Ондру не считали это проблемой, они заявляли, что все закономерно идет по плану их бога. Лач плохой и должен сгнить. Сколько людей разорится в процессе, а сколько из них умрет, совершенно не важно. Культисты собирались строить на месте старого Лача новый более устойчивый к гниению и более грамотно спланированный.

При этом сами культисты старались не задерживаться в Лаче, околачиваясь в его предместьях и забивая своими привилегированными тушами все доступные комнаты в придорожных тавернах и на постоялых дворах. Это был тот момент, когда Лациста решила, что им с Солигостом пора покинуть город, слишком уж опасно было оставаться. Но девушка не планировала отдавать все сбережения ради возможности ночевать в посредственной гостинице, ведь у нее имелась своя крыша над головой, и она была рада поделиться ею с Солигостом.

Но она предупредила, что ее подруга и сожительница очень насторожено относится к чужакам, так что попросила Солигоста оставить снаряжение у кого-нибудь из знакомых, одержимый меч и жуткие доспехи хозяйка дома точно видеть не захочет. Ренегат согласился, не моргнув и глазом. Он прекрасно понимал, о какой подруге идет речь, и не мог нарадоваться своей удаче и доверчивости ученицы.

Они отправились в лесную хижину алхимика в повозке, на которой Лациста возила лекарства. Путь был не близкий и они болтали. Девушка упомянула последних гостей, которых они встречали в хижине. Как же удивился Солигост, когда он узнал в описании Лацисты того самого Жнеца, что служил лорду-узурпатору Гриюжа.

– Коса? Ух ты! Редкий выбор оружия, – заметил Солигост, когда Лациста рассказала ему о предпочтениях в оружии их недавнего гостя.

Ренегат знал, что мастеров такого рода можно встретить только в одном месте – на гладиаторских аренах в Тундре. Коса являлась внушительной и зрелищной, зрители всегда были в восторге от жнецов. Но жили такие бойцы, как правило, недолго, потому что за пределами арены коса уступала в эффективности чему угодно другому, к тому же являлась обременительной и громоздкой.

– Когда он поправился мы с ним даже пару раз выходили на спарринг, интересно было! – восторженно рассказывала Лациста.

– А куда он отправился после лечения? Мне тоже будет чертовски интересно с ним схлестнуться, – поинтересовался Солигост.

– Вроде бы его господин собирался вернуться в Гриюж, знаешь, Жнец ведь служит самому лорду этого города, – ответила Лациста с гордостью.

Солигосту стоило титанических усилий, чтобы не смеяться или не кривиться от презрения, когда он слышал ее бахвальство. Лациста хвасталась тем, что лорд-узурпатор и его цепной беспредельщик – ее друзья, словно эти связи имели какую-то невообразимую ценность. Возможно, это и было бы так, будь у Лацисты более цельное представление о мире и ситуации на востоке, но для юной аристократки титулы имели слишком большое значение. Лорд города в ее глазах являлся невероятно ценной фигурой, дружба с которой возвышала ее в глазах окружающих и давала какие-то привилегии. Равно как и дружба с убийцей, который имел дерзость с особой жестокостью расправиться с предыдущим лордом Гриюжа, а затем и с лордами соседних городов.

Она всегда была такой. Люди для Лацисты являлись просто фигурами на доске, картишками в руке, предметами в коллекции. Она не могла оценить их подлинную ценность. Человек в ее глазах – набор статусов, титулов и регалий. Солигост не избежал участи быть взвешенным и измеренным со всех сторон. Он идеально вписывался во вкусы своей обожательницы, и потому был записан в любовники с той же прагматичностью, с которой Коури оказался из этого списка безжалостно вычеркнут. Что при этом думал и чувствовал сам Солигост, Лацисту никогда не интересовало.

Лациста рассказывала Солигосту о Жнеце с энтузиазмом, Солигост догадался, что девушка пытается вызвать у него ревность. Он испытывал лишь раздражение и стыд. В некоторых аспектах девушка поражала свой опытностью и осведомленностью, но в любовных делах вела себя как ребенок, заставляя учителя краснеть за нее. Но ренегат терпел ее ребячество.

В мысли по поводу Жнеца ренегат ее посвящать не стал. Лациста не знала, что тот уже был поверхностно знаком со Жнецом и его повадками благодаря письмам Крэйвела. Наставник старательно делал вид, что слышит об уникальном бойце впервые, но заставить себя изобразить ревность так и не смог.

К таким садистам, как Жнец, Солигост испытывал только искреннюю ненависть. Ему самому, к счастью, не довелось терять ноги или руки, но ублюдки подобные Жнецу покушались на его конечности неоднократно. В безжалостных условиях Тундры такая потеря стала бы критической, и садисты прекрасно знали, как бойцы ближнего боя дорожат частями своих тел, ведь даже самый первоклассный целитель и даже полное воскрешение не могло вернеуть долгих лет тренировок.

Упомянула Лациста и моряцкую байку об уходящем на восток караване из парящих скатов, которую Жнец пересказал ей. А также экспедицию за океан в поисках новых берегов, планируемую некромантами. Солигоста это насторожило. Еще не хватало, чтобы темные маги закрепились на других островах или континентах. Учитывая развитое морское дело, некроманты в будущем смогут доставить не мало проблем своим боевым флотом, внезапно явившимся с востока.

Селиресту вечно не было дела ни до кораблей, ни до дальних плаваний. Океан они использовали исключительно в целях добычи ресурсов. О том, что за бескрайними водами есть еще земля, никто даже не задумывался. Людям и на имеющихся территориях хватало проблем, в которых они все время вязли, раз за разом отклоняя предложения амбициозных капитанов о дальней разведке.

Лациста и Солигост ехали до нужного места три дня. Повозка, запряженная лошадьми, двигалась медленно, и Лациста не отказывала себе в отдыхе. Она была не единственным курьером, который курсировал между Лачем и алхимиком, ведь прокаженные нуждались в своей порции лекарства каждый день, отдавать большую дозу в одни руки культисты запрещали.

Новый дом встретил Солигоста уютом и очарованием, у хозяйки явно был хороший вкус. Ренегату было жаль приносить горе в это сказочное место. Но культисты сами выбрали свою судьбу.

Лациста что-то звонко тараторила, рассказывая про свою подругу. Солигост слушал вполуха. Когда они вошли в хижину, Солигост осмотрелся с предельной внимательностью. Это жилище алхимика, и ренегат ожидал ловушек, это дом важного сектанта, и он ожидал охраны, в конце концов, это дом одинокой молодой девушки, и он ожидал хотя бы потайного хода для бегства. Но его цепкий взор не нашел ничего из перечисленного. Видимо, алхимик считала, что спрятать свое обиталище в глубокой глуши достаточно, чтобы защитить себя.

Девушки о чем-то щебетали, приветствуя нового соседа. Алхимик, скромная немного неухоженная девушка, сверстница Лацисты, сидела за рабочим столом и мило улыбалась гостю. Она наслушалась от подруги, какой он замечательный и неповторимый, Лациста не заостряла внимания на том, что это вековой клятвопреступник, причем настолько опасный, что даже в Тундре с ним не справились, хоть и обещали за его голову баснословную награду. Хозяйка дома была слишком оторвана от внешнего мира, чтобы знать такие вещи.

Солигост подошел к девушке за рабочим столом и беспечно произнес:

– Приготовь мне лекарство.

– Там есть готовое, – сказала алхимик, указывая на ящики, она сочла его слова шуткой: ее часто смеха ради просили приготовить зелье вечной молодости или лекарство от всех болезней.

– Приготовь, – настоял Солигост, его тон стал холодным и жестким.

Атмосфера сразу же стала напряженной. Девушка алхимик моментально поняла, что к чему. Она помрачнела и осуждающе посмотрела на подругу. Лациста тоже насторожилась, но она все еще отрицала очевидное.

– Солигост, перестань.

Лациста осеклась, не зная, что сказать. В ее глазах была мольба и отчаянье. Где-то в глубине души она уже поняла, что происходит, но ей так сильно не хотелось в это верить. Маленький рай, который подарил ей Солигост весной оказался настолько ценен для нее, что она была готова умолять. Умолять Солигоста, любых богов, саму судьбу, лишь бы он не рассыпался в прах.

– Ох, кажется, ты поняла меня превратно. Приношу свои извинения, я не хотел никого напугать, – с этими словами Солигост приблизился к ученице.

Он выглядел искренним, и девушка нервно улыбнулась, надеясь, что беда миновала. Когда Солигост распростер руки, словно собираясь обнять ее, она попыталась ответить ему тем же. Но вместо объятий, Солигост взялся за меч Лацисты и, прежде чем она успела отреагировать, сильнейшим пинком в живот отбросил ее к противоположной стенке, ее меч при этом остался у него в руке, выскользнув из ножен. Это заняло лишь секунду. Ученица уже и забыла, каким быстрым и сильным может быть наставник, когда не поддается. Удар пришелся в нижнюю часть живота, и теперь у нее внутри что-то ощущалось сильно не так, кажется, что-то из органов просто-напросто лопнуло от силы удара, девушка хрипела, отчаянно пытаясь вздохнуть. Ей было так больно, что она не могла даже думать о том, что произошло, все сознание заполнилось болью и желанием просто дышать. Она не успела выйти из этого состояния к тому моменту, когда Солигост от души замахнулся ее мечом и всадил его точно в сердце.

В отличие от его одержимого фламберга, фигурного, избитого и в определенной степени хрупкого, прочный узкий меч Лацисты отлично подходил, чтобы пробиваться сквозь латы, которые у самой Лацисты к тому же были довольно скверными. Не слишком внушительный слой дрянной стали проломился под мощью удара ренегата словно фольга.

Алхимик завизжала в панике и забилась в угол. Это был очень высокий раздражающий звук, от которого Солигост сморщился.

– Тишина! – рявкнул он.

Уже совсем не тот голос, какой девушка услышала в первые минуты знакомства. Мягкий и глубокий, убаюкивающий, он сменился на скрипучий рев, одновременно похожий на рычание дикого хищника и скрежет метала о метал.

– Сядь, – спокойно и хладнокровно произнес Солигост указывая пальцем на рабочее место.

Девушка безропотно села, все еще пребывая в шоке.

– Приготовь. Мне. Лекарство, – проскандировал Солигост.

Алхимик замотала головой, отказываясь. Но Солигост знал, что у нее не хватит силы воли противостоять ему. Молодая и хрупкая, полная амбиций, верящая в то, что у нее вся жизнь еще впереди, она напоминала ему Фелисию в тот день, когда они впервые встретились с ней в бою. Такая же напуганная, нерешительная и беспомощная.

– Ты знаешь, чтобы ты приготовила мне лекарство, мне не нужна вся твоя тушка целиком, – намекнул Солигост и демонстративно взглянул на клинок в своих руках.

– Я не стану помогать тебе, ублюдок! – ответила девушка, собрав воедино всю свою отвагу.

– Будет трудно повторить эти слова, без языка или зубов…

В ответ послышался всхлип. Солигост приблизился к несчастной и потянулся к ее лицу, намереваясь выдернуть ей зуб. У него хватило бы сил сделать это голыми руками. Но алхимик сдалась и принялась что-то готовить. Ее трясло, но через какое-то время взгляд наполнился решимостью и сосредоточенностью.

Солигост встал за ее спиной и внимательно наблюдал за ее действиями. Не только за тем, какие ингредиенты и откуда она берет, как их обрабатывает и сколько времени на это тратит, но и за тем насколько часто использует склянки, банки и ящики. Он быстро понял, что что-то идет не так, когда девушка добавила в смесь нечто жидкое из запылившейся банки, которую явно давно не брали в руки. В разгар эпидемии, все, из чего готовили лекарства едва ли могло быть настолько пыльным.

Алхимик быстро смешала несколько ингредиентов и приготовла смесь похожую на ту, что Солигост хлебал последние дни.

– Первый глоток – твой, – сказал он, издевательски усмехаясь.

«Ты действительно решила, что я не догадаюсь о том, что алхимик попытается меня отравить?» – подумал он, но решил, что вслух сказал достаточно.

Девушка напряглась и нерешительно потянулась к склянке. Солигост пару минут наблюдал за тем, как девушка разрывается между желанием отравить Солигоста и желанием выжить. В какой-то момент Солигосту показалось, что она пойдет на это, ведь поблизости могло находиться и противоядие. Вот только успеет ли она его выпить? Солигост предполагал, что она добавила в смесь быстродействующий яд, чтобы не рисковать быть насаженной на меч, как подруга. Неужели она отравится, лишь бы отравить и убийцу?

– Давай без глупостей, – счел нужным вмешаться Солигост. – Подумай о том, сколько пользы ты сможешь принести миру, если не умрешь сейчас. А этот плохой день станет лишь одним из множества неприятных воспоминаний, которых будет еще очень много, поверь мне. Не стоит растрачивать жизнь на одно из них. Давай-ка попробуем снова. Приготовь мне лекарство.

Алхимик снова расплакалась, уткнувшись в ладони. Солигост не торопил ее. Даже если кто-то наведается сюда, Солигост был уверен в том, что сможет сохранить контроль над ситуацией. У них имелось несколько дней до того, как сектанты поймут, что происходит неладное, и отправят серьезный боевой отряд.

Справившись с эмоциями, алхимик снова взялась за готовку. Солигост внимательно наблюдал, но опять заметил ту же ситуацию: слишком много лишних ингридиентов, которые использовались крайне редко. Минимум обработки, алхимик смешала в кучу кое-какие компоненты и получила смесь, похожая на лекарство.

Солигост уже понял, что его обманули, но вел себя невозмутимо. Он пододвинул к девушке флакон с поддельным лекарством, чтобы та выпила. Она сделала несколько глотков по его настоянию. После этого процедуру повторил и сам Солигост. Снадобье, которое она ему подсунула, действительно очень похоже на лекарство, что он пил последние недели, но все же различия можно было заметить.

Солигост вонзил клинок в пол у двери, чтобы заблокировать выход, а затем демонстративно подошел к одному из ящиков с партией лекарства и начал сравнивать. Он с улыбкой наблюдал, как алхимик напряглась, как вспотели ее руки, и она принялась вытирать их об одежду.

– Хм… не похоже, – констатировал он.

Вновь подойдя поближе, он обхватил ее голову рукой и полез пальцами ей в рот. Он чуть не оглох от ее испуганного визга. Сопротивляясь, девушка разбросала кое-какие принадлежности, разбила парочку склянок, до крови укусила его, но Солигост был стократ сильнее и боль его не останавливала. Он не прекратил действия даже, когда она принялась кромсать его осколком бутылки. Ничего не помогло и пару минут спустя в руках Солигоста оказался маленький окровавленный зубик. Алхимик орала от ревела, держась за рот. Из-за непривычно сильной боли она упла в обморок. Солигост позаботился о ней: остановил кровь, пользуясь лишь тряпками и порошками, предназначение которых было ему известно, уложил на бок, чтобы она не захлебнулась кровью. Алхимик очнулась на полу у стола с ужасной болью в челюсти, а Солигост никуда не делся.

– Приготовь мне лекарство, – потребовал он, едва она открыла глаза.

Снова истерика и слезы. Солигост терпеливо переждал. Новая попытка существенно отличалась от предыдущих. В этот раз алхимик использовала минимум ингредиентов, вместо этого больше времени уделяла их обработке. Солигост предельно внимательно следил и запоминал каждую мелочь. Отсчитывал временные промежутки по секундам, обращал внимание на весовые измерения, которые делала девушка и на посуду, которую она использовала.

Когда он предложил ей сделать первый глоток, она попыталась отказаться, сославшись на рану во рту, но Солигост не собирался отклоняться от порядка их экспериментов.

– У каждого поступка есть последствия. Ты приняла решение обмануть меня, теперь терпи, – сказал он ей.

Ей пришлось проглотить лекарство, она поморщилась от боли и захотела прополоскать рот водой, но Солигост не дал ей этого сделать, ударив по рукам, когда та потянулась к бутылке. Девушка села смирно и схватилась за рот, испытывая боль от того, что лекарство попало в рану. А Солигост пошел сравнивать образцы, как и в прошлый раз. Наконец-то обошлось без обмана.

– А теперь сядь в углу и не мешай мне, – сказал он ей.

Когда алхимик подчинилась, Солигост нашел подходящий шелковый свиток и чернила и поспешил записать рецепт. У него была блестящая память, ведь от нее часто зависела его жизнь, но все же она была не настолько хороша, чтобы запомнить сложную комбинацию надолго, а ему этот рецепт еще нужно донести до Селиреста. Записи он сложил в металлический тубус, найденный здесь же, предварительно вытряхнув из него что-то, возможно, ценное.

– Ну вот и все. Видишь, как ты легко отделалась. Всего лишь один зуб. Отдать его тебе, или я могу сохранить его на память? – спросил Солигост, закончив со своими делами.

– Гори в аду! – зашипела на него алхимик.

Солигост хмыкнул.

– Я уже был там. Там холодно.

С этими словами он оставил зуб на столе и покинул жилище несчастной.

Ад. Все знали, что не существует такого места, но хотелось в него верить. Больно было от мысли, что негодяи не понесут заслуженного наказания. Уже никто и не помнил, откуда взялось это слово, оно пришло из далеких и страшных времен правления темных магов. Солигост знал, чем являлся ад до того, как превратился в форму пустословия: местом для наказания чертей – непослушных рабов. Страшное пылающее узилище, где пытали за неповиновение. Удивительно, как со временем воспоминания освободившихся невольников исказились, обратив ад в символ загробной справедливости.

Прежде чем уйти, Солигост обшарил Лацисту, прикарманив себе кое-что из того, что давно ему приглянулось. Он взял с собой ее меч и поехал обратно в Лач, предусмотрительно загрузив повозку партией лекарства. Так он надеялся избежать подозрений и возможных атак. Алхимик наблюдала за вторженцем с угрюмой отстраненностью. Она впервые столкнулась с чем-то подобным и долго оправлялась от шока.

Недавняя подруга, с которой они так хорошо ладили, привела в ее надежное убежище монстра. Монстр убил подругу, покалечил ее саму, а главное – украл ценнейший секрет. Культисты могли за такой просчет страшно покарать ее. Когда повозка Солигоста скрылась вдалеке, девушка поспешила собраться, чтобы сбежать в Гриюж, она надеялась на помощь лорда, с которым она так же наладила дружбу, как и с его кровожадной свитой.

Солигост благополучно доехал до города. Лекарство он раздал всем желающим, даже не потрудившись организовать очередь, люди чуть не поубивали друг друга, вызвав на лице ренегата кривую усмешку. Он уже знал, что у него мало времени, поэтому поспешил завершить дела в Лаче и направился в Фату-Грих.

Он забрал себе талисманы призыва волшебных коней, которые возили повозку Лацисты. Это были очень ценные талисманы. Такую добычу Солигост продавать не планировал даже с учетом того, как сильно подорожали в последнее время зачарованные вещи в Селиресте.

Волшебный скакун, созданный магом, по сути, являлся эфирным големом. Нежить поднимать было сравнительно легко, ведь использовалась заготовка в виде трупа, голема из материальных веществ создавать было трудно, волшебников, которые умели это делать – мало. Големов же их эфира умели делать лишь единицы, сам процесс обучения отнимал у амбициозного мага долгие годы, и каждый отдельный эфирный голем изготавливался долго и кропотливо в ручном режиме, без каких-либо заготовок. Чем сложнее и уникальнее был проект, тем больше времени и сил он требовал. Конь считался довольно типовым образцом, но все равно безмерно ценным.

Для Солигоста не менее важно было и то, что на волшебном скакуне он сможет без косых взглядов передвигаться по Селиресту. Но пока он все-таки решил использовать своего многострадального костяного коня. Бедная нежить была очень побита временем. Зато это придавало ей жути. Забрав у надежного человека свое снаряжение, ренегат вновь перевоплотился в ходячий ночной кошмар и в таком виде поехал на север, за все время путешествия никто не посмел напасть на одинокого странника.

Фату-Грих расцвел и заблагоухал летом. Он выглядел так, будто растения, животные и насекомые являлись его горожанами, а вовсе не люди. О том, что на важного алхимика культа совершил дерзкое нападение древний ренегат по имени Солигост, уже знали. Поэтому он не рискнул входить в город. Даже придорожная таверна не гарантировала безопасности, хоть он и был сейчас на пике своих сил, вернув себе и меч, и демона, и здоровье.

Весть о том, что старый друг дожидается его в обозначенном месте, донес до Коури посыльный. Парень сразу догадался, что это Солигост, и поспешил явиться.

– О, ты вернул его! – воскликнул Коури сразу после приветствия, указывая на фламберг. – Значит ты нашел Лацисту? – уточнил он.

– Я убил ее, – честно ответил Солигост, при этом внимательно наблюдая за реакцией собеседника.

Коури погрустнел, но отнесся к известию без излишней драматичности.

– Почему? – не удержался он от вопроса, он бы никогда не поверил, что Солигост убил ученицу из-за украденного меча.

– Мне следовало сделать это гораздо раньше. Она глупая и сумасшедшая, – ответил Солигост.

Коури не стал спорить: он и сам являлся свидетелем ее безумия. Встреча с Солигостом стала лишь катализатором, который окончательно вывел девушку из равновесия. Если вспомнить, то даже в далеком детстве, еще до побега из дома, Коури замечал в девушке склонность к нездоровому фанатизму и помешательству, ей все время требовался кумир для обожания. Рано или поздно нашелся бы ушлый тип, который надавил бы на эту слабость, и кто знает, в каких целях он использовал бы ученицу легендарного ренегата.

Учитель и ученик разбили недалеко от города небольшой лагерь. Они болтали, вызнавали друг у друга новости, попивали походный чай и жевали пастилу.

Коури тоже разжился новым оружием. Он продемонстрировал Солигосту превосходный фламберг, чье лезвие переливалось странным перламутровым оттенком, простую, но качественную рукоять венчал изумруд. Культисты Ондру подарили Коури его, они любили изумруды. Парень заявил, что в будущем заменит камень на опал. Хотя привязываться к оружию было не очень разумно, Коури все еще негодовал по поводу того меча, который когда-то отобрали у него работорговцы – подобное могло повториться вновь.

Мастер, который делал для Коури этот меч, являлся отличным кузнецом и алхимиком. Коури не спрашивал, но подозревал, что он родом из Тундры. Сочетание кузнеческого и алхимического дела чаще всего можно было встретить именно там. Но все же, хоть Коури и ненавидел сектантов, он не брезговал использовать свое новое оружие.

Фламберг был слишком хорош, чтобы от него отказываться. Превосходно выполненный, с идеальной балансировкой. Алхимик придал ему уникальной прочности, а лезвие наделил сверхъестественной остротой. За обладание таким мечом, наверное, можно было оказаться на инквизиторском костре, кто знает, какие демоны, какие незаконные чары и какие запрещенные снадобья использовались для его изготовления.

Коури неплохо провел время в культе Ондру. Он пользовался их расположением и старался платить той же монетой. Этот чудо-меч он получил в качестве подарка за верность. Какая ирония.

Близкими друзьями ни с кем из сектантов Коури так и не стал. Он отзывался о них следующим образом:

– Мне трудно назвать их плохими или заслуживающими инквизиторского огня. Они были так милы ко мне. Помогали справиться с душевными ранами, много хвалили, одаривали подарками. И в то же самое время они согласны бросить мою семью на верную смерть, если те откажутся признать господство культа Ондру. И они говорили мне это в лицо, уговаривая переманить фамилию Кримариф на сторону Ондру. Мне будет тяжело предавать этих людей суду и казнить их, но я просто не вижу другого выхода. Так жаль. Мы могли бы организовать потрясающий альянс против всего зла Тундры, но они выбрали другой путь.

– Ты плохо знаешь, как работают чернокнижники из всей этой змеиной братии, – ответил ему Солигост. – Поверь, сектанты Ондру едва ли осознают, какой фатальный «выбор» они сделали. На самом деле все выбрали за них. Главу культа наверняка привели к власти прихвостни Змеи, отравительству и наркоторговле их научили алхимики, вскормленные ручным демоном этой суки. Да и сам культ, именно культ Ондру, они выбрали не случайно: кто как не древние чернокнижники знали демона, который лучше всего подойдет на роль козыря в развале Селиреста. Культ могли возглавлять мудрые и миролюбивые люди, но Змея никогда не позволила бы им выжить в той мясорубке, которую она учинила на востоке, стравливая всех друг с другом.

– Ты знаком с ней? – спросил Коури, заинтересованный персоной королевы чернокнижников, уж очень часто о ней упоминали либо с благоговейным трепетом, либо со жгучей ненавистью.

Коури знал, что колдунья являлась владелицей Змеиной Каменоломни – это было поводом для его личной ненависти. Но он не подозревал, что Солигост так хорошо осведомлен о ее повадках.

– Я неоднократно попадал в руки работорговцев, пока слонялся по Тундре, и почти всегда я оказывался именно в подземельях чернокнижников. Там почти все принадлежит Змее, она процветает за счет рабского труда. Ей в этом помогает ее демон. Именно он стал источником всех тех зелий счастья, на которые подсаживают людей алхимики. Если бы ты только видел, на что похожи города чернокнижников! Там все зависимы от отравы демона, его там почитают за бога, а отказ от его так называемых даров карается смертью, изгнанием или порабощением.

– А они с Ондру не особо-то различаются, – заметил Коури. – только один торгует наркотиками, а другой шантажирует лекарством.

– Верно подмечено, – согласился ренегат. – С Ондру придется рано или поздно разобраться. Но для начала надо решить проблему с эпидемией и войной, сейчас эта гнилая жаба нам не по плечу. Я так понимаю, твои попытки выудить нужную информацию оказались не слишком успешными. Вот, возьми.

Солигост протянул ученику металлический тубус и пояснил, что внутри содержится спасительный рецепт от проказы. Коури потрясенно взял его и взглянул на Солигоста, хотелось спросить, где тот раздобыл это сокровище, но зная учителя, Коури счел, что тот не ответит.

– Я обязательно расскажу, что это ты его раздобыл, люди должны знать… – выпалил Коури.

– Нет, – возразил Солигост. – Будет лучше, если репутация исцелителя Селиреста достанется тебе.

– Исцелитель Селиреста, – Коури не смог удержаться от усмешки.

– Одно доброе дело не исправит множества злодеяний, которые мне довелось совершить за свою жизнь. Да и черт с ним! Меня устраивают страшные сплетни, которые стелются за мной следом. А вот твоя добрая репутация нам всем еще не раз пригодится, так что давай поработаем над ней.

Коури понимающе кивнул. Не очень справедливо, но Солигост прав – в его глазах репутация являлась лишь удобным инструментом, нужно грамотно им распоряжаться.

– В таком случае мне нужно поскорее отправиться в Селирест, – сказал Коури.

– Я предлагаю добраться до Ифельцио и отправить тебя в Катакомбы Вингриса также, как и Крэйвела. Долетишь до Акрефа и передашь рецепт в местный храм, – предложил Солигост.

Коури поразмыслил полминуты и согласился: так будет быстрее и надежнее всего. Солигост собирался сопроводить его только до Ифельцио, а сам хотел остаться и заняться выслеживанием Жнеца с его поганым повелителем.

Прежде чем разойтись, Коури все-таки задал Солигосту вопрос, который не давал ему покоя.

– Почему ты не принял ее любовь? – он говорил это о Лацисте. – Мне кажется, если бы ты был к ней более снисходительным, позволил получить то, чего она так хотела, то все сложилось бы совсем иначе.

Солигост отмахнулся.

– Она никогда не проявляла искренней заинтересованности во мне, лишь слепое обожание от личной потребности кого-то обожать, – ответил он. – И мы с ней неоднократно поднимали эту тему, но она оставалась глуха к просьбам отстать от меня и заняться собственной жизнью. А теперь представь себе, если со всем этим фанатичным рвением она переключилась бы с меня на кого-то вроде того же Ондру или кого-то из его ключевых культистов. А ведь по ней судили бы и обо мне тоже, о том, что я вложил в своих учеников, еще и тебе досталось бы. Ее нельзя было оставлять в живых. Я не рискну наступать на те же грабли, на которые наступил Орних. А ты все-таки тоскуешь по ней?

– Не знаю. Мне просто как-то не по себе. Мы с ней столько всего прошли вместе, и все закончилось вот так…

– Это пройдет. Не зацикливайся, – подбодрил наставник и похлопал парня по спине.

На следующий день они встретились уже полностью собранными в дорогу. Коури молча забрал свои вещи из комнаты, которую ему выделили в Фату-Грихе за счет культа, тихо покинул город, никого ни о чем не предупредив. Путь до Ифельцио протекал спокойно. Коури прибыл в Акреф уже осенью. А Солигост деактивировал телепорт за своим спутником и направился в новое долгое путешествие уже до Гриюжа.

Глава 10

Глава 10

В катакомбах под Башней Вторника, за годы разросшихся до весьма внушительных размеров, один из залов сегодня был переполнен людьми: маги, в основном некроманты, молодые и взрослые, некоторые совсем старые. Потайной зал, выполненный в форме кафедры, служил в качестве практикума. Именно в нем некроманты учились делать вещи, которые не пристало видеть посторонним людям, вещи, за которые некроманты и были признаны преступниками в Селиресте. Где-то в Тундре им не приходилось прятаться. Башня Вторника формально тоже находилась на территории Тундры. Но путники из Селиреста так часто появлялись здесь, что темным магам пришлось приспособиться и спрятать неприглядную сторону своего ремесла подальше от случайных зрителей. Близкое соседство с королевством комфортно во многих смыслах, но оно приносило и некоторые неудобства.

Основатель специфической академии находился в центре внимания. Невысокий бледный черноволосый мужчина в немного вычурной красной мантии демонстрировал собравшимся правильную подготовку к перерождению. Процесс считался настолько вопиющим преступлением против всех моральных и юридических законов Селиреста, что узнай кто о происходящем в башне – через несколько дней нагрянул бы крестовый поход.

В центре зала стояла раздетая девушка на позднем сроке беременности. Вторник объяснял, как извлечь плод. Для некромантов – несложная процедура по сравнению со всем тем, что предстояло далее. Девушка не переживала по поводу происходящего, она являлась одной из учениц Вторника и пошла на участие в демонстрации добровольно. Ей ничего не угрожало, ведь вокруг стояли искусные целители. Большая часть из них, как и сама подопытная, являлись хладнокровными выходцами Тундры, для них плотские вопросы были лишь бренной необходимостью, не имевшей ничего общего с моралью, совестью или нравственностью.

Вторник посредством магии раскрыл живот беременной, словно витрину. Девушка посмотрела вниз с неменьшим интересом, чем ученики, окружавшие ее. Вторник делал все предельно аккуратно и грамотно, он не допустил кровотечения или боли, его подопытная оставалась в сознании на протяжении всего процесса.

Выпустив воду из амниотического пузыря, некромант отодвинул его лоскут, словно шторку. В утробе свернулся клубком уродливый ребенок. Родись такой при обычных обстоятельствах, было бы милосерднее его убить. Врожденные деформации не являлись случайностью или неудачей. Первый этап подготовки уже был некромантами выполнен, и заключался он в том, чтобы из репродуктивного материала некроманта, который планировал перерождение, искусственным образом вырастить нечто на подобие собственного клона противоположного пола. Этот клон являлся бездушным и бестолковым, он не был способен сам себя обслуживать и даже осознавать себя, так как без души внутри мозг не мог полноценно функционировать. Но требовалось провозиться с этим овощем несколько лет в ускоренном режиме ведя к половому созреванию, чтобы полученным семенем произвести самооплодотворение. В случае же, если некромантом был мужчина, то носителем плода, соответственно, становился клон. В результате такого соития здоровое дитя получить невозможно.

Но сам ребенок и не был нужен темным магам. Нужно было лишь тело, родное настолько, насколько это возможно, чтобы не произошло отторжения. Просто так подселить чужую душу в любое случайное тело было осуществимо, но управлять этим телом не получится: оно сыграет лишь роль филактерии. Еще одна сложность заключалась в том, чтобы вырастить совершенно девственный мозг, пригодный для того, чтобы запечатлеть в нем память некроманта.

Вторник аккуратно, то и дело подлечивая, где нужно, извлек ребенка из девушки, а ее саму усадил за стол, чтобы она могла продолжить наблюдение, невзирая на разверстый живот. Ребенка он поместил в просторную магическую колыбель, где младенцу предстояло расти под строжайшим надзором некромантов. Они приведут уродца в подобающий вид за время его роста, устранив неприятные побочные эффекты столь близкородственного зачатия. Главное сохранять его мозг пустым и стерильным, он не должен был развиваться.

Дитя было лишь сосудом, в который заселят душу некроманта из филактерии. Если мозг в новом теле будет иметь воспоминания или зачатки самосознания, то между двумя людьми произойдет путаница, которая не позволит ни одному из них нормально существовать, оболваненными овощами станут оба, и новый сосуд, и сам некромант.

При этом использовать ребенка, рожденного от другого человека, тоже нельзя, зародыш души, вложенный в него родителями, будет развиваться сам по себе, несмотря на все старания темного мага пресечь процесс. Бездушный же клон не способен на это, развитию поддавалось только его тело. Дети, полученные от такого нездорового зачатия, душой не обладали, и она не могла повлиять на развитие мозга. Благодаря этому мозг сосуда становился идеальным материалом, на который представлялось возможным перенести воспоминания и личность некроманта.

Вторник показал ученикам, как правильно уложить сосуд внутри его своеобразной люльки и объяснил, как заботиться о нем впредь, как ускорять его рост или замедлять, если потребуется. За его демонстрацией наблюдали многие некроманты, чей срок уже подходил, им следовало поторопиться с организацией перерождения, для многих из них это был волнительный момент – предстояло переродиться в первый раз.

Вторник уже проворачивал это дважды. В последний раз после того, как он погиб в одном из боев ради надежды на общую победу. Тогда ему помогал Лирэй. Вторник вкратце объяснял новому другу, что делать если маг умрет. Так как все прочие соратники были мертвы, кроме паладина Сельи, некроманту оказалось больше не на кого положиться. К его удивлению, Лирэй со всем справился, не спасовав ни перед превосходящим врагом, с которым пришлось доводить бой до победного в одиночку, ни перед моральным шоком, который пришлось испытать паладину после, когда он узнал, каким образом Вторник перерождается.

Лирэй открыл тайник Вторника и обнаружил в специальной капсуле новое тело. Применив филактерию к капсуле определенным образом, паладин стал свидетелем пробуждения друга в новом теле. Это было нелегко. Новое тело являлось совершенно нетренированным, некроманту пришлось заново учиться ходить, есть, справлять нужду, разговаривать, читать и писать. Обучение проходило значительно быстрее за счет того, что душевная память по-прежнему оставалась при нем, но как минимум год некромант оказался в полной зависимости от напарника, пока окончательно не окреп.

Для воина такой способ продлить себе жизнь был не самым подходящим, так как он перечеркивал все тренировки, которые тот проходил, чтобы довести свои силу, выносливость и рефлексы до боеспособного состояния. У некромантов имелись свои сложности, ведь приходилось искать доверенных людей, которые не бросят и не предадут в момент слабости. Мало кто из уроженцев Тундры пользовался этим методом, но Вторнику он был вполне по вкусу. Даже в самой безнадежной ситуации он всегда умудрялся найти кого-то вроде Лирэя, чтобы было кому позаботиться о его перерождении.

Трудный и длительный процесс подготовки не позволял Вторнику пользоваться перерождением часто. Заготовленное тело могло попросту состариться раньше, чем маг, который планировал его использовать, хоть некроманты умели ухаживать за своими телами, как никто другой, и старели предельно медленно. Приходилось периодически создавать новые тела взамен старых, туши накапливались в тайниках и их содержание становилось накладным. Было бы весьма удобно иметь одно тело, которое не подвергалось бы воздействию времени.

И для этого в зале сегодня присутствовала Фелисия. Вторник пригласил ее, чтобы она продемонстрировала уже на другом заготовленном теле – постарше, его правильное погружение в стазис, чтобы не приходилось постоянно поддерживать в тайнике запас новых тел на случай смерти.

Она совершала вопиющее предательство, передавая темным магам знания, почерпнутые у жрецов Сельи, использованные для ее паладинов, а теперь помогающие некромантам продливать жизнь с меньшими затратами сил и времени. Это значительно усиливало врагов Селиреста, предоставляя им новые возможности. Фелисия же планировала воспользоваться перерождением в будущем под надзором Вторника, это было своеобразной платой за ее лекцию.

Волшебница не могла перестать думать о Крэйвеле, пока укладывала чей-то подросший сосуд в специальный саркофаг, пока наносила на саркофаг нужные символы, пока объясняла темным магам все в мельчайших подробностях. Женщина понимала, что паладин никогда не простит ей этого, если узнает. Не простит предательства Селиреста, аморального перерождения, нарушенного обещания не практиковать запретные искусства.

Когда Фелисия закончила с уроком, она поднялась в наземную часть башни. С самого утра маги разбирали вопросы перерождения, все порядком устали и проголодались. Но Фелисия не успела дойти до обеденного стола, ее окликнул молодой маг, который был еще не готов погрузиться в столь сложные магические изыскания, и оставался на поверхности, оберегая покой занятых некромантов постарше.

За молодым магом следовал сияющий грифон, он нес в своем клюве записку. «Хоть бы это был Лирэй!» – пронеслось в голове Фелисии. Лирэй был гораздо снисходительнее к тому, что вытворяли темные маги, пока они делали это на своей территории и не похищали жителей королевства. Но развернув записку, Фелисия сразу узнала красивый каллиграфический почерк Крэйвела.

У нее сердце ушло в пятки, волшебница села на ближайший стул. Ей казалось, что такого совпадения быть не может, нет никаких сомнений, Крэйвел все узнал, он шел сюда, чтобы убить ее, а возможно привел с собой целую армию, чтобы зачистить это злачное место! Множество догадок пронеслось в голове Фелисии одна страшнее другой, пока она бегала глазами по строчкам, безуспешно пытаясь понять, что же там написано, нахлынувший страх ослепил ее.

Коллеги спрашивали все ли в порядке, на что волшебница отвечала, что просто устала. Всем было очевидно, что дело вовсе не в усталости, а в записке от какого-то паладина. Поднявшийся наверх Вторник, увидел ажиотаж вокруг разволновавшийся Фелисии и тоже поспешил осведомиться о ситуации.

– Прочитай, пожалуйста, ни одного слова понять не могу, – сокрушенно сказала волшебница, передавая записку Вторнику.

– Это Крэйвел, он пишет, что заразился проказой Ондру и ожидает помощи в нескольких сотнях метров к югу отсюда, – передал Вторник суть записки.

Фелисия сначала испытала невероятное облегчения оттого, что ее догадки не подтвердились. Крэйвел прибыл вовсе не для того, чтобы покарать предательницу, он по-прежнему оставался в неведении о ее темных делишках. Но потом она осознала, что ситуация ненамного лучше. О проказе Ондру она лишь мельком знала из слухов. Она никак не ожидала, что ее возлюбленный заразится ею. Казалось, нечто подобное не могло случиться с легендарным паладином, любимчиком судьбы, который избегал смерти даже тогда, когда сам искал ее. Но сейчас Крэйвел имел все шансы умереть окончательно и бесповоротно.

Испугавшись уже во второй раз, Фелисия поспешила взять с собой кое-какие вещи и помчалась навстречу Крэйвелу. Паладин и правда выглядел нездоровым, это было видно издалека. Он сидел посреди Тундры совсем один, болезненно обхватывая живот и тяжело дыша из последних сил.

Крэйвел ожидал от Фелисии большей осмотрительности, но она явилась к нему лично и без мер предосторожности. Крэйвел сначала не хотел подпускать ее близко, но волшебница настояла. Она осмотрела его и уже на этом этапе Крэйвел был уверен, что теперь она тоже больна.

– Мы умрем вместе, если придется, – уверено заявила она.

– Ну зачем… – вздохнул Крэйвел.

– Эй, не ты ли отчитал меня за то, что я имела дерзость продлить себе жизнь вопреки законам церкви?

– Я уже не так уверен в своих убеждениях, – признался Крэйвел.

Фелисия удивлась, услышав это. Она подумала, что на востоке произошло нечто чрезвычайное, что подкосило верность Крэйвела его принципам. В действительности все было несколько проще. Как бы Крэйвел ни отрицал, но близкое общение с жадными до бессмертия жителями востока оказало на него влияние. Убежденность в том, что привилегии долголетия некоторые люди все-таки заслуживали, была неоднократно высказана ему многими, причем из разных слоев населения и с разных сторон конфликта. Древний паладин и сам являлся наглядным подтверждением их правоты. Людей с сомнительными моральными качествами нужно было держать подальше от запретного плода. Основная сложность заключалась именно в этом, из нее проистекали и все противоречия.

Стремление к бессмертию весьма поощрялось культистами Ондру. Хоть их бог и считал себя приверженцем круговорота природы и смены поколений, его последователи не видели ничего дурного в том, чтобы вывести наиболее ценных людей из этого цикла. Ондру позаимствовал убежденность в необходимости смерти от своего прародителя, темного мага, который ради спокойной и размеренной жизни в Селиресте похоронил амбиции и магические достижения в свежевыполотых грядках своего огорода, а потом умер счастливым в окружении любящих потомков.

Поклонники Ондру не имели схожего опыта. Они видели в стремлении к бессмертию совершенно естественное желание всего сущего продолжать жить, не более чем крайнюю степень проявления инстинкта самосохранения. А разве есть в мире что-то естественнее этого?

Собеседники по другую сторону баррикад говорили Крэйвелу, что люди – не животные и в состоянии оценить всю важность ответственного отношения к бессмертию и даже осознанно принять своевременную смерть, если придется. Далеко не все станут безоглядно злоупотреблять вечной жизнью, отбирая будущее у новых поколений, параллельно множа их в сумасшедших масштабах.

Крэйвелу было трудно спорить и с теми, и с другими. Культисты Ондру обвиняли его в лицемерии, а свои считали, что он эталонный образец осознанного отношения к бессмертию, а значит, это достижимо и для остальных.

Волшебница лукавила, заявляя, что готова рискнуть жизнью ради спасения любимого от проказы. Под видом самоотверженной любви она скрывала уже подготовленный план перерождения. Лепра никак не могла бы передаться ее новенькому телу. Сейчас Фелисии на вид было уже за тридцать, и ей это не нравилось, распрощаться с этим телом для нее ничего не стоило.

Мог ли Крэйвел утверждать, что вечная молодость для волшебницы причинит кому-то вред? Едва ли. Фелисия так много сделала для Селиреста, ее вклад в благополучие королевства неоценим. И все это было бы невозможно, если бы не ее решимость сохранить себе жизнь, подвергая себя крайне болезненной процедуре и все время при этом рискуя оказаться убитой собственным возлюбленным.

Обсуждать все это у Крэйвела не осталось сил. Он хрипел и свистел, сражаясь с проказой за каждый глоток воздуха. Он мчался к Башне Вторника от самых Катакомб почти без отдыха и сна, ведь это была настоящая гонка со смертью. Не имелось никакого смысла экономить силы – в конце пути его не ждало генеральное сражение, требовалось только успеть. А состояние, в котором он прибудет на место, было уже не важно.

Сейчас паладин выглядел скверно. Никогда еще Фелисия не видела его таким истощенным и больным. Сердце сжималось от жалости и сочувствия, но это никак не мешало действовать четко и быстро.

Она развернула на камнях свиток, провела магические манипуляции и телепортировала к ним стазисный саркофаг, один из тех, что предназначались для запасных сосудов некромантов. По письменам, нанесенным на него, Крэйвел сразу догадался, что это. Он помнил, что просил Фелисию разбить тот хрустальный гроб, в который она уложила его в первый раз. Не трудно было догадаться, что новый она создала уже для себя. Но паладин безропотно улегся в него и приготовился уснуть.

Фелисия погрузила Крэйвела в глубокий сон и запечатала саркофаг. Но сама она теперь тоже была разносчицей проказы, так что в башню она уже не вернулась. Вместо этого она достала волшебный камень призыва, одолженный у Вторника, и по ее магическому сигналу из него вылетел крупный костяной змей. Саркофаг разместился у него под ребрами, а Фелисия отправила короткий телепатический сигнал в Башню, села верхом и полетела напрямик к Катакомбам Вингриса. Вся лаборатория древнего лича в ее распоряжении, волшебница была уверена, что справится с поставленной перед ней задачей, хоть более опытные и умудренные маги из Тундры и оплошали в этом.

Ее самоуверенность не оправдала себя. Волшебница изо всех сил старалась выискать в записях Вингриса либо в других фолиантах, припрятанных в его библиотеке, зацепку для разгадки дилеммы. Она не ожидала, что у нее в запасе куда меньше времени, чем она думала. Лепра сожрала ее легкие гораздо раньше, чем это случилось с Крэйвелом.

Когда Коури прибыл в Катакомбы Вингриса, ему и в голову не пришло искать кого-то в подземелье, он был уверен, что Крэйвел в Башне Вторника, а не здесь. Парень стремглав помчался в Акреф, чтобы передать людям рецепт лекарства. Солигост отдал ему одного из волшебных скакунов, позаимствованных у покойной Лацисты, так как Коури, будучи проклятым за клятву Ондру, больше не мог призывать волшебного зверя. Добираться до Акрефа на коне оказалось затруднительно, но все же лучше, чем пешком.

До Акрефа эпидемия еще не докатилась. Горожане страшно боялись впустить новую болезнь, поэтому город закрыли для любых посетителей. Учитывая, что Акреф не располагал такими продовольственными запасами, как другие города Селиреста, для него длительный карантин стал серьезным испытанием. Гористая местность не позволяла построить достаточно большие склады, не говоря уже о земледелии. Основным источником еды оставались торговля и Храм Изобилия, сейчас горожанам был доступен только последний вариант.

Коури отправил в город своего коня, к которому прикрепил записку с копией рецепта и пояснениями. Оригинал паладин на всякий случай оставил при себе, вдруг в городе ценную записку потеряют или украдут. Кроме того, тубус, в который был помещен свиток, полнился грибными спорами, чернила уже обрели характерный сине-зеленый оттенок. Коури надеялся, что, используя свежую записку, он снизит риск попадания в город проказы, хотя и это не давало гарантии, ведь его блокнот также хранился в не самых стерильных условиях и был бумажнм. Но это лучше, чем тащить в город прокаженный свиток. Кто-то вроде Джессвела вряд ли догадался бы до таких мер предосторожности, но Коури имел достаточно качественное образование, чтобы задуматься.

Коури уже полюбопытствовал и убедился, что ничего экстраординарного в составе снадобья нет, все ингредиенты были жителям королевства доступны, оставалось только наладить масштабное производство в кратчайшие сроки.

К посланию отнеслись насторожено, но новые сведения поспешили передать в Сели-Ашт. В столице много отчаявшихся людей, готовых пойти на самое экспериментальное лечение, к тому же именно там жила семья паладина, который представился Коудриальдом Кримарифом, это придавало надежды на то, что здесь не кроется диверсия.

Чуть меньше месяца Коури пришлось таскаться по лесам и горам близ Акрефа. Он был прикован к своей стоянке, где ожидал посыльного. Коури оставил в записке указание, где его найти. Долгое время его не решались впускать в город.

Когда это произошло, Коури вздохнул с облегчением, он уже замаялся от скуки. К нему лично явился капеллан и викарий Акрефа, их сопровождал конвой из нескольких паладинов, и Коури с удивлением обнаружил в числе прочих Лирэя. Будь это более дружеская встреча, Коури позволил бы себе обняться с последним, но присутствовали незнакомые люди, так что все было чинно и сдержанно.

Лирэй позволил себе лишь приветственный кивок в сторону Коури, давая тому понять, что узнает его, хотя Коури с момента их последней встречи значительно изменился, возмужал и окреп. Остальные поздоровались, представились, а после того, как представился сам Коури, капеллан запросил его паладинскую эмблему.

Таковой при Коури не оказалось, она осталась в сумках, которые он оставлил в таверне в тот злосчастный день, когда его угнали в рабство, их судьба была Коури неизвестна. Зато при нем имелась эмблема Джессвела.

Выражение лица капеллана, когда Коури протянул ему эмблему, было непередаваемым. Он все еще помнил, как изгнал Джессвела из ордена, как они с Крэйвелом приводили его в чувство после запоя, и как он неохотно принял его обратно в орден. Коури вкратце пояснил, что произошло.

– Мы уже проводили по нему неофициальную поминальную службу. Если будете проводить официальную церемонию, нареките его Спасителем Легенд, так его теперь зовут на востоке, – так закончил свой рассказ Коури.

Воспоминания о поминках заставили его глаза увлажниться. Эта рана все еще болела. Коури немного поморщился, словно ему было физически больно, но справился с нахлынувшими эмоциями.

Капеллан же задумчиво покивал, вертя в руках эмблему. Он не знал, что настоящим добытчиком рецепта являлся Солигост. В его глазах Коури был единственным, кто мог справиться с этой задачей, ведь тот имел уникальные связи в культе Ондру. И если бы Джессвел не спас Коури, то Седлирест не получил бы свое лекарство.

Признав, что никакого подлога нет и перед ними действительно тот самый Коури, вымуштрованный наставником-ренегатом и проклятый Сельей за присягу Ондру, раздобывший рецепт лекарства, его сопроводили в город. Первым делом ему дали покаяться и отдохнуть, а весь следующий день он писал длиннющий отчет, в котором описывал и свои собственные злоключения, и судьбу Джессвела, а также поделился кое-какими сведениями о вкладе Крэйвела и Солигоста в ситуацию на востоке и данными о ней, а также своим личным мнением. Писал паладин очень вдумчиво и взвешивал каждое слово, оценивая целесообразность его упоминания, очень уж щекотливые темы приходилось затрагивать, а о некоторых вещах откровенно врать, и врать умело, чтобы, не приведи Селья, не оказаться пойманным за язык.

Только после этого он смог выбраться из храма, чтобы навестить всех, кого хотел. Первым местом, куда он направился стал дом Абесты, ныне носящей фамилию Залвель. Она уже знала о том, что ее брат погиб смертью храбрых. В ближайшие дни в храме должны были проводить поминальную службу. Коури еще не был уверен, хочет ли посещать ее, но предполагал, что следовало, хотя бы чтобы поддержать.

Коури весь день провел в компании Абесты и ее мужа. Они ждали ребенка, так что посиделки были исключительно чайными. Было много слез и ностальгических воспоминаний. Коури отдал семье опаловый браслет их героя. Абеста сказал, что это их первая семейная реликвия, сказала в шутку, но смешно не было, только произнеся это вслух, она поняла, что это просто факт. Они теперь носители фамилии Залвель, Джессвел их герой, а этот браслет, сделанный когда-то их отцом для другого героя, действительно, их реликвия.

За этим разговором Абеста вдруг осознала, что их семья представляет собой то, что в Селиресте называли новой аристократией. Это было таким шокирующим открытием для дочки ремесленника. До этого момента она не придавала особого значения влиянию членов их семьи на события в королевстве, не придавала она значения и степени богатства, которого удалось достичь благодаря делу ее родителей и кое-какой помощи со стороны Хьолы и ее подручных, и даже появление собственной фамилии не внушили ей никаких династических чувств. Понимание нового статуса свалилось на Абесту, как снег на голову.

– Коури, я бы хотела спросить тебя… Так удачно, что я обсуждаю это именно с тобой! Может быть, нам стоит дать родовую клятву? – спросила Абеста.

Она глянула на мужа, но тот лишь безразлично пожал плечами. Как и обещал Джессвел, он нашел сестре негордого и деловитого супруга, который поддерживал семейные дела в порядке, но при этом не лез наперекор жене с личными амбициями. Очень спокойный и рассудительный мужчина видел в клятве и плюсы, и минусы, так что предоставил это решение будущей матери, ведь именно ей будет больнее всего отдавать детей в монастырь.

– Я считаю, что сейчас самое удачное время для этого, – ответил Коури. – Орден паладинов штормит, но он уже встал на путь восстановления, остальное лишь вопрос времени. Не думаю, что впереди нас ждут новые трагедии, связанные с монастырями и их настоятелями, ну, а даже если и будет какое-то недовольство их работой, люди уже не станут молчать и закрывать на это глаза. Кроме того, никто не сможет запретить ребенку сбежать.

На последних словах Коури подмигнул, и они посмеялись. Когда смех стих, Абеста погладила себя по животу.

– Но это значит, что мы не можем себе позволить единственного ребенка, – сказала она.

Как и любая молодая женщина, она переживала перед первыми родами и предстоящим материнством. Охота на ведьм миновала, и лучшие жрецы и целители Селиреста были к ее услугам, как и целая армия прислуги и нянечек, но все же оставались вещи, которые заставляли Абесту нервничать. Наблюдая за тем, с какими трудностями пришлось столкнуться их друзьям Давильнисам, она совсем не чувствовала себя уверенной в том, что справится с воспитанием подрастающего поколения.

Высказав тревоги, она попросила Коури передать привет дружественному семейству, она знала, что завтра паладин пойдет навещать их. У Коури сложилось впечатление, что Абеста не считает семью Давильнисов счастливой, и это показалось ему странным, на сколько он помнил, все было как раз наоборот.

В поместье некогда Иссвенишей, а теперь Давильнисов, Коури уже ждали и встречали с распростертыми объятиями. Матриарх Иссвениш все еще была жива, за иссохшей старухой тщательно ухаживали и, как и обещали, делали все, чтобы сделать ее старость, если не счастливой, то хотя бы максимально комфортной.

С ней Коури не общался, та проводила все свое время в личных покоях и на застолье в честь визита какого-то незнакомого молодого человека явиться не пожелала, хотя ее приглашали. Лирэй заставлял заботиться о ней не только слуг, но и своих детей, пытаясь таким образом привить им человечность и эмпатию, чего детям подземелья явно не хватало.

Хладнокровные, как мать, избалованные сначала щедрым и заботливым Вингрисом, а потом, уже в городе, безбедной жизнью древнего аристократического рода, они относились к повинности, навязанной отцом, с раздражением. Лирэй не требовал от них многого, только проводить с бабушкой время за болтовней, чаепитиями и чтением книг, не давать ей заскучать. Он напоминал им, что когда-нибудь в такую же старуху превратится и их собственная мать, и им следует быть рядом в это непростое время. Не забыл он посвятить детей и в собственные планы уйти на покой вслед за возлюбленной, чтобы они не думали, будто все, что они имеют, вечно будет сыпаться им на головы безвозмездно. Приучать их к самостоятельности оказалось непростой задачей, и Лирэй не был уверен справится ли с этим.

Детишки уже осознали свое привилегированное положение. Все старались подмазаться к молодым Давильнисам. В ответ их осыпали подарками, деньгами и лестью. Они были аристократами, потомками именитого паладина, носителями редчайшего магического искусства, будущими преподавателями в академии, которая пока еще только строилась. Ощущение избранности и пресловутый юношеский максимализм пропитал их до мозга костей.

Исключением оказался Зафалей. Первенец жаловался, что он будто проклят. Коури вообще не застал его. Лирэй сообщил, что в прошлом месяце его сын сбежал из-под домашнего ареста, оставив семье записку о том, что намерен отправиться в Башню Вторника, чтобы там учиться, как давно и мечтал.

Лирэй был не рад такому повороту событий и настоятельно попросил Коури не распространяться на эту тему среди посторонних. Сам факт того, что молодой маг сбежал, уже бросал тень на семью. Инквизиция, и без того не спускавшая с Давильнисов глаз, напряглась еще сильнее, чем обычно, Лирэй был уверен, что люди в красных балахонах ищут его сына по окрестностям. Если Зафалей попадется, и инквизиторы узнают, куда тот направлялся, или получат хоть какой-то намек на то, что он начинающий некромант, то никакое заступничество Крэйвела уже не спасет странную семейку от суда.

Осознавал ли Зафалей, какая угроза нависла над его родными из-за этой выходки, трудно сказать. Он вызывал впечатление очень умного парня, но в то же время ему катастрофически не доставало жизненного опыта и той самой человечности, за которую Лирэй так бился в своих детях. Разговаривая с Коури, Лирэй никак не мог выбросить из памяти истерику своего сына, когда он сыпал обещаниями превратить Коури в нежить, чтобы новый друг уже никогда не смог сбежать от него. Самому Коури Лирэй не рискнул рассказать об этом даже по прошествию нескольких лет.

Когда Зафалей начал подрастать и превращаться из дурного подростка в молодого мужчину, ладить с ним стало совершенно невозможно. Он постоянно конфликтовал с отцом, злясь на него за нездоровое детство, из-за которого он теперь не мог ни с кем подружиться. Он изнывал от одиночества в городе полном людей, и этот абсурд сводил его с ума. Его сторонились, считали подозрительным и не заслуживающим доверия. Его сестер и брата уговаривали держаться подальше от этой паршивой овцы в благородном семействе.

Естественный интерес к девушкам стал для Зафалея новым поводом для череды разочарований. Родители строго-настрого запрещали дочерям общаться с сомнительным типом, за которым денно и нощно следила инквизиция. Поводом для последней самой громкой ссоры между отцом и сыном стали свидетельства о том, что Зафалей срывает свое любопытство на сестре Фрихде, трогая за те места, трогать которые неприлично. У нее все интересующие Зафалея части тела как раз к этому моменту отросли, и она весьма гордилась своей естественной красотой.

Скандал был такой, что стекла в поместье звенели от криков, а порой и разбивались в ходе истерики и драки. Досталось и Фрихде, ведь наивная сестренка покрывала брата и искренне жалела, понимая его проблемы с девушками, хоть ей и самой столь интимное внимание порядком льстило.

Обоих Лирэй посадил под домашний арест. Ничего непоправимого не произошло, но для Лирэя, как для человека старой закалки, даже такие невинные выходки были непростительны. Даже когда он держал Фелисию в плену, Лирэй всегда старался вести себя как джентльмен и, пусть он и имел романтический интерес к ней, никогда бы себе не позволил подобного скотства. Поймать родного сына на столь позорных действиях было для него невыносимым стыдом.

Во время той ссоры они с Зафалеем подрались. Молодой маг и раньше имел дерзость использовать против родного отца боевые заклинания, но в тот раз превзошел все мыслимые пределы. Лирэй продемонстрировал собеседнику шрамы от обморожений на руках, которые получил, пока пытался запереть сына в его комнате. Узорные белесые рубцы покрывали целиком предплечья паладина, немного пострадали и кисти рук, шрамы были и на других частях тела, но их Лирэй уже показывать не стал – пришлось бы снимать рубашку.

Паладин мог вылечить свои раны, и они бы исчезли бесследно. Но Лирэй не стал. Он упрямо выздоравливал самостоятельно. Теперь уже эти шрамы придется сводить при помощи умелого целителя, либо срезать кожу целиком и лечить новые травмы. Лирэй хотел, чтобы эти отметины стали напоминанием сыну о том, какой вред он наносит окружающим, в том числе и родным. Но Зафалей не просидел под замком и пару дней, так что не увидел этого, он сбежал при первой же возможности, а оставленная им записка намекала на то, что ни на какое понимание Лирэй может не рассчитывать.

Теперь Лирэй не хотел сводить свои шрамы, пока не помирится с сыном. Хоть он и злился на Зафалея, он все еще любил его и переживал за его судьбу. Чувство вины, которое Зафалей лишь усугублял бесконечными упреками и обвинениями, угнетало Лирэя, ему очень хотелось исправить ситуацию, наладить с сыном дружественные отношения, убедиться, что Зафалей сможет прижиться в мире и не погрязнет в ненависти.

Может быть, отправиться в Башню Вторника было правильным решением, и следовало отпустить ребенка туда раньше, еще до переезда. Тогда можно было бы сделать вид перед инквизицией, что никакого Зафалея в их семье никогда не существовало, и в адрес Давильнисов было бы меньше подозрений.

Коури слушал все это и диву давался, с какими неожиданными трудностями приходилось сталкиваться родителям. Он и сам был несносным ребенком, но никогда не заходил так же далеко, как Зафалей. Остальные дети тоже вызывали много вопросов, они были высокомерны и тщеславны, что не сулило ничего хорошего.

Крио, к всеобщему удивлению, сохраняла полное спокойствие. Она не понимала, почему Лирэй устраивает драму из-за ссоры с сыном и его бегства. У них ведь имелось еще трое детей, и в отличие от Зафалея, они были более-менее послушными. Крио нисколько не переживала о том, что Зафалей мог стать некромантом или умреть. Лирэй уже давно понял, что его возлюбленная – психопатка, и привязанности к детям не испытывает, но вот для Коури это стало открытием.

– Давай поищем Зафалея в окрестностях, может быть, у меня получится вразумить его? – предложил Коури.

– Спасибо, это очень поможет, – согласился Лирэй. – Но давай сначала слетаем в Катакомбы Вингриса, я смогу оттуда связаться с Башней Вторника. Возможно, Зафалей уже там, а даже если и нет, то я бы хотел попросить Крэйвела помочь с его поисками. Если я тебя правильно понял, он сейчас скорее всего там.

На следующий день они отправились в катакомбы. Там царила полная разруха и появился запах кислоты. Кислотные дожди уже давно подтравливали грязную воду, застоявшуюся в ливневке, а недавно туда залился целый бассейн этой отравы. Лирэю тем не менее удалось разыскать телепатический маяк для связи.

Вторник ожидал, что его друг скоро попытается выйти на связь, так что быстро принял сигнал. Некромант подтвердил, что Зафалей уже в башне и бесконечно изливает нытье по поводу своей невыносимой семьи, Вторник обещал присмотреть за ним и по возможности вправить мозги.

Взамен он попросил осведомить его о Крэйвеле и Фелисии. Коури и Лирэй весьма удивились, ведь они были уверены, что эти двое тоже в башне. Сначала они подумали, что их товарищей в Катакомбах нет, но потом Лирэю пришло в голову проверить усыпальницу, где когда-то находился хрустальный гроб.

Они нашли там старые осколки и новый саркофаг, а еще уже подгнивший труп волшебницы. Коури схватился за голову от такого зрелища. Лирэй отреагировал чуть спокойнее, его рука потянулась к носу, пытаясь отгородить паладина от трупного смрада, охватившего комнату.

Фелисия оставила на видном месте увесистый шелковый свиток, предположив, что это предсмертная записка, паладины взяли ее и пошли читать в менее неприятное место. Волшебница оставила эту записку для любого, кто мог найти ее труп раньше, чем она сама. Коури с облегчением выдохнул, когда они выяснили, что волшебница воскреснет и вскоре предпримет попытку вновь побороть болезнь, а до тех пор она требовала не открывать саркофаг.

Но на всякий случай инструкцию по вызволению Крэйвела из стазиса она все же оставила. Для этого не нужно было обладать выдающимися магическими способностями, лишь активировать встроенную в саркофаг автоматику, ведь маг, желающий переродиться, обычно полагался в этом деле на своих слуг, а те зачастую совсем не умели колдовать.

Друзья передали всю информацию Вторнику. Некромант немного занервничал, ведь тело Фелисии еще не было полностью готово, его придется доводить до пригодного к использованию виду вручную и в срочном порядке. Но Вторник подтвердил, что филактерия, подготовленная для волшебницы, заполнена – Феллисия благополучно проделала свой первый шаг на пути к перерождению.

Лирэй и Коури не спешили тащить Крэйвела в город, поставки лекарства в Акреф еще не были налажены, а появление прокаженного могло вызвать эпидемию. Вместо этого, используя связи Абесты, они через подполье раздобыли достаточно лекарства, чтобы вылечить Крэйвела, и уже после этого разбудили.

Коури планировал отправиться вместе с ним в Башню Вторника. Лирэю он тоже предлагал, чтобы тот повидался с сыном, но Лирэй отказался, опасаясь, что они опять сцепятся. Зато он вручил Коури письмо для Зафалея. В нем высказал слова прощения за последнюю выходку и готовность принять выбор сына.

Крэйвела выхаживали долго и напряженно. Паладин метался между миром живых и миром мертвых, все время задыхаясь и мучаясь в бреду. О нем заботились Коури, Крио и Фрихда. Девочку выпустили из-под замка, чтобы она училась у матери целительству. Лирэй предпочел вернуться в город, отсутствие обоих глав семейства могло спровоцировать и без того нервную инквизицию на обыск или допрос. Но Лирэя сразу же загнали в карантинную камеру, где он провел около недели.

Коури хорошо знал, как правильно использовать лекарство, так что контролировал основное лечение Крэйвела, а его паладинская магия весьма облегчала уход. Крио же занималась в первую очередь тем, что не давала Крэйвелу задохнуться, смиряла его боль и заживляла участки, изувеченные проказой. Инфекция отказывалась уходить просто так, она уродовала и оставляла зрубцы. Свету Сельи они оказались неподвластны, нужен был более деликатный подход, требующий знаний.

Когда к Крэйвелу вернулась осознанность, то он понял, что выживет, но отреагировал на это весьма сдержанно. Зато новость о том, что Селиресту удалось заполучить рецепт лекарства, принесла ему несказанное облегчение.

– Кто из вас преуспел? – спросил Крэйвел у Коури.

– Солигост, – признался тот. – Но это секрет. Мы решили, что будет выгоднее присвоить это достижение мне, так что я теперь Исцелитель Селиреста, – похвастался он новым прозвищем, к которому все еще не мог привыкнуть.

Крэйвел улыбнулся и похлопал парня по плечу, выражая понимание. Тяжелая болезнь вымотала паладина, он еще долго выглядел неважно: он был вялым, тощим, облезшим. Он быстро уставал и даже самое простое колдовство давалось ему тяжело. Однако он заверял, что это пройдет, ему было не в первой испытывать тотальное истощение. Куда больше его волновала судьба Фелисии.

Друзья уже передали Крэйвелу сообщение от Вторника о том, что Фелисия переродится. Коури внимательно наблюдал за тем, как Крэйвел на это отреагирует. Тот долго пребывал в задумчивости, по итогу он ничего не сказал, Коури расценил это как смирение.

Выбравшись из подземелья, они провели еще некоторое время в Акрефе. Город решительно боролся с нагрянувшей проказой. Теперь у него было лекарство и люди больше не тряслись в панике. Город превозмогал беду с удивительной слаженностью. Объединившись против общего врага в лице болезни, горожане отложили все прочие конфликты, позабыв и о классовой грызне, и о гонке за богатством и авторитетом.

Любо дорого было смотреть, как жрецы, маги и инквизиторы работали в едином порыве, выхаживая прокаженных. Даже многострадальное семейство Давильнисов смогло ненадолго отдохнуть от всеобщего недоверия и сплетен. А местная знать не жалела никаких средств на поддержание поставок лекарств, провизии и прочих необходимых вещей. Паладинов в городе было всего несколько, большая часть представителей этого ордена пребывала в более горячих точках, где требовался их разящий клинок, а не целительские способности, но и этот маленький вклад в оздоровление города был важен.

Совместными усилиями вспышку проказы удалось погасить, едва она только началась. К середине зимы все жители Акрефа выздоровели. После этого Коури и Крэйвел посетили очередные поминки в честь Джессвела, теперь уже официальные и более сдержанные. Затем они стали свидетелями клятвы, которую принесла Селье семья Залвель. Коури разжился новой эмблемой и латами. Как и хотел он заменил изумруд на эфесе фламберга на фамильный опал. Закончив все дела, Крэйвел и Коури тепло распрощались с Залвелями и Давильнисами, пообещали выйти на связь, как доберутся до Башни Вторника, а потом улетели.

Крэйвел досадовал, что опять приходится прорываться сквозь зиму, поделился с Коури своим пренеприятнейшим опытом розыска Жнеца в окрестностях Лача, где он оказался в лютые морозы почти безо всякой поддержки. Коури слушал этот гундеж с терпеливой улыбкой. Сетовал древний паладин и на лорда Ренеля, который предпочел распространителя проказы свету Сельи. Для Крэйвела это было как нож в спину. Он предупредил, что с лордом придется расправиться, как бы это ни было прискорбно.

На вопрос о предательстве Фелисии Крэйвел махнул рукой. Он сдался, пытаясь вразумить волшебницу.

– До тех пор, пока она торчит в Тундре, меня все устраивает, – все так же ворчливо высказался он.

От Коури не ускользнуло то, как переменился его родич с момента их первой встречи. Крэйвел был всем недоволен, полон фатализма и безнадеги, у него не осталось сил бороться за процветание мира. Паладин по инерции следовал избранному пути, давно растеряв внутренний огонь. Зато он выражал глубокую уверенность в том, что Коури станет ему достойной заменой и был весьма благодарен парню за это.

Коури никогда раньше не был в Башне Вторника. Это место показалось ему сказочным. Высокая грациозная башня из лоснящегося черного камня, увешанная красными гобеленами, впечатляющими своей массивностью и красотой вышивки. В отличие от большинства построек Тундры у этой башни имелось много окон. Внутри башня была полна солнечного света. Так сделали, чтобы множество растений, произрастающих в горшках, не умерли от темноты.

Вторник очень любил возиться в земле; на самом высоком этаже башни, где обычно маги предпочитали располагать личные покои или обсерватории, Вторник построил оранжерею. В его башне процветали не только некроманты, но и алхимики, однако их школа значительно отличалась от восточной, они были больше заинтересованы в селекции растений, выведении съедобных или промышленных культур, их алхимические познания служили тому, чтобы воздействовать непосредственно на растения, они не использовали растительные компоненты в алхимической практике.

Пристрастие Вторника к красному цвету тоже бросалось в глаза. Чтобы не путать прославившегося некроманта с прочими рабами со схожим именем, его прозвали Красным Вторником. Цветы с одноименным названием украшали в его башне почти все, и она пропиталась их благоуханием до основания. В башне было очень приятно находиться: убрано, чисто, ароматно и красиво.

Гостей поприветствовали тепло и радушно, но с размещением оказалось трудно, академия переполнилась учениками, а новый жилой этаж подземелья только строился. Коури и Крэйвела подселили к некроманту Котмелю, тот проявлял очень живой интерес к друзьям Лирэя.

С тех пор, как паладин довел его до этого рая посреди морозной пустоши, Котмель значительно улучшил свои навыки и теперь преподавал некромантам помладше. Он был преисполнен глубочайшей благодарности за свою судьбу, и когда в башню примчался нервный и злой молодой маг, представившийся, как сын Лирэя, Котмель был очень обеспокоен.

Коури рассказывал Котмелю о драме, разыгравшейся в доме Давильнисов, Крэйвел все это слышал впервые, и ему стало немного обидно, что Лирэй не доверил ему этих секретов, паладин осознал, что Лирэй всерьез подозревает друга в намерении прикончить его детей, если придется. Крэйвел, сомневался, что у него поднимется рука, даже если такая нужда в самом деле возникнет. Возможно, он стал слишком сентиментальным на старости лет. Впрочем, молодые маги из Ифельцио поспорили бы с таким утверждением. Скорее Крэйвел стал более избирательным в своей добродетели, не оставляя ни крохи ее тем, кто был паладину безразличен, но одаривая ею сверх меры близких, даже не вполне достойных.

Сам Зафалей совсем озлобился и ощетинился против всего мира. Он не учился, как планировал, а просто оккупировал одну из комнат, которую изначально делил с двумя соседями, заперся в ней и последние дни проводил в затворничестве. Котмель подкармливал его несмотря на то, что Вторник не рекомендовал этого делать, надеясь, что голод заставит парня выйти наружу. Дружба с отцом Зафалея совсем не придавала Котмелю авторитета в глазах беглого первенца, он питал уверенность, что это Лирэй подослал к нему заботливого некроманта, чтобы тот уговорил его вернуться домой.

Когда Коури попытался просунуть письмо от Лирэя в щель под дверью, Зафалей сжег его, даже не взяв в руки, это стало понятно по оранжевым всполохам, пробившимся из-под двери вместе с дымом. Коури в очередной раз убедился в том, что любые записи необходимо дублировать, жаль, что в этом случае предусмотрительность подвела его – он никак не ожидал, что Зафалей окажется настолько груб.

Паладины решили не торопить события и дать Зафалею время остыть. А пока они обменивались с местными обитателями новостями, строили планы по поводу дальнейших действий на востоке и набирались сил для осуществления этих планов.

Большую часть времени они проводили в компании Фелисии. Волшебница успела переродиться к их прибытию. Вот только ее тело было совсем юным. Она была даже младше, чем в день первой с Крэйвелом встречи: буквально подросток!

Крэйвел не мог поверить своим глазам. Было очень странно видеть девчонку, которая ведет себя совсем как взрослая женщина: по-взрослому рассуждает, высказывает серьезные вещи тоненьким голоском, деловито отдает распоряжения ассистентам. Крэйвел порадовался, что отношения между ними, которые можно было назвать романтическими, имели исключительно платонический характер.

У новенького тела еще не прошел эффект младенческой кожи. Волшебница страдала от потницы и постоянно чесалась. Кроме того, хоть она и довольно быстро восстановила способность говорить, учиться ходить и писать ей пришлось заново.

– Страдай, преступница, – в шутку сказал Крэйвел, наблюдая за тем, как она изнывает от чесотки во время каллиграфической практики.

Фелисия была рада слышать, что паладин подшучивал над ней, а не осуждал.

– Я вижу, ты все-таки простил меня, – заметила она.

– Я – простил, – подтвердил он. – Но имей в виду, если ты попадешься и тебя будут судить, я не встану на твою защиту.

Фелисия понимающе покивала. Если Крэйвел вдруг начнет за нее заступаться, то всем станет очевидно, что его история про плен и спасение Джессвелом на самом деле вранье, и легендарному паладину вряд ли спустят это с рук.

О том, что Фелисия передала некромантам знания по созданию стазисных саркофагов, Крэйвелу никто не рассказал. Паладин все еще был убежден, что это знание принадлежало исключительно ей. Он стал свидетелем того, как волшебница изготовила один такой размером поменьше для Солигоста. Этот саркофаг ренегат попросил у нее на тот случай, если Жнец, за которым он все еще продолжал охотиться, отрубит ему что-нибудь. Это могло спасти воину конечность. Крэйвел и Коури собирались отправиться на восток, и заодно Фелисия попросила их передать саркофаг заказчику.

Очередные слова прощания, и опять как в последний раз. Очередная долгая дорога. Паладины летели вдоль границы с Тунрой, по пути они сделали остановку в Парахрасте, а к концу лета прибыли в Фату-Грих.

Конфликт на востоке стагнировал из-за налетевший на окрестности проказы. Тяжело пришлось не только Селиресту, но и Тундре. Планы Змеи по атаке на королевство в ближайший год или два были сорваны. Но все знали, что передышка не продлится долго, и Селирест спешно стремился обрести хоть какое-то преимущество в грядущей мясорубке.

Чтобы очередная эпидемия не спутала все планы, Крэйвел считал необходимым покончить с культом Ондру. Может быть, крестовый поход против самого бога грибов был Селиресту сейчас не по силам, но вот прищучить его поклонников стало совсем не лишним.

В городе паладинам сообщили, что лорд Ренель уже давно не выходил на связь, и городской совет подозревал, что либо с ним что-то случилось, либо он струсил и сбежал, ощутив, что Селирест готов взять реванш, а значит он быстро впадет в немилость. Отправляться в форт Сырой никто не решался, все перекладывали ответственность друг на друга и уже занимались дележкой власти, хотя достоверных сведений о смерти или бегстве Ренеля еще не имелось в их распоряжении.

Пока Коури пытался примирить грызущихся советников, Крэйвел вызвался слетать в форт и навестить афелешца, по возможности он собирался дать ему последний шанс сменить сторону, хоть по мнению Крэйвела Ренель этого и не заслуживал. Но Фату-Грих нуждался в достойном лорде, и паладин не видел никого, кто мог бы соперничать с Ренелем в его лидерских и управленческих качествах.

Гниющий форт встретил Крэйвела трупной вонью. Он сразу понял, что его чаянья не оправдаются, зато пополнится его бездонная копилка разочарований. Форт был брошен. Единственным его обитателем являлся покойный Ренель, разлагающийся в своей опочивальне. От чего тот умер, Крэйвел не мог понять. Ран было не видно, следов болезней тоже. Возможно, отравление?

Обследовав форт, паладин не нашел других трупов, что еще сильнее утвердило его в догадке. Лорда подло убили, а его вассалы разбежались в страхе быть обвиненными в злодеянии. Крэйвел же подозревал, что отравили лорда культисты Ондру. Глава культа целился на место лорда города, а Ренель ему мешал.

По привычке заглянув в темницу, чтобы убедиться, что там никого не забыли, Крэйвел обнаружил там истощенную и замученную жаждой Ульвию. Девушка была едва жива, она не поверила своим глазам, когда увидела Крэйвела, ей казалось, что это ее предсмертное видение.

Крэйвел привел ее в порядок, напоил водой, поделился сухпайком, вернул ей брошенное снаряжение. Ульвия долго плакала, благодарила за спасение и прерывисто рассказывала, что произошло. Крэйвел оказался прав – лорда отравили. Ужасный яд заставил Ренеля орать от боли на весь форт, продлилось это пару часов, а потом афелешец умер. Ему не смогли помочь ни целители, ни алхимики, так как никаких повреждений, которые можно было бы вылечить на его теле не обнаружилось, все органы работали нормально. Никто не знал, что это за отрава и как с ней бороться.

Ульвию бросили в темницу, как подозреваемую. Ее брат в страхе за свою собственную жизнь и свободу выставил виноватой именно ее. Что с ним стало, Ульвии было не известно, но она подозревала, что он либо бросился в бега, либо оказался убит другими вассалами Ренеля. В ходе выяснения обстоятельств происшествия и последовавших затем разборок, про пленницу забыли, она осталась умирать в одиночном заключении в то время, как все прочие обитатели форта расползлись подальше от неприятностей.

Предательство брата, смерть возлюбленного сюзерена, крах их общих надежд и долгая пытка в темнице значительно подкосили ее душевное здоровье. Крэйвел не стал лишний раз ее ни в чем обвинять, судя по всему, рыцарша и так уже все осознала, он пообещал помочь ей, но взамен потребовал порвать любые отношения с культом Ондру. Ульвия, конечно же, согласилась, она не сомневалась, что сектанты предали ее и ее господина. Крэйвел воздержался от желания сказать: «Я же говорил, что так и будет».

В Фату-Грихе Крэйвел застал Солигоста. Ренегат прибыл за саркофагом, который отправила ему Фелисия. Все четверо: Коури, Крэйвел, Солигост и Ульвия сняли просторные апартаменты в пригородном постоялом дворе. Там они разговаривали за накрытым столом.

Смерть Ренеля никого не обрадовала. Это вносило смуту во все дела. Главным вопросом на повестке дня стал выбор кандидатуры нового лорда. Паладинам требовалось решить, кого посадить на трон в городском дворце. Претендентов насчитывалось не много, а достойных и выгодных и вовсе пересчитать по пальцам одной руки. Кому-то не хватало лидерских качеств, кому-то моральных, кому-то элементарной смелости. Бояться было чего, никто не хотел закончить, как Ренель, ведь кого бы паладины ни поддержали, противостоять новому лорду будет глава культа Ондру со всеми его ручными алхимиками, колдунами и фанатиками.

Устав ломать головы над этой дилеммой, все решили отвлечься на что-нибудь другое. Солигост рассказал о своей неудачной разведке в Гриюже. Он все искал лорда-узурпатора и его Жнеца. Эти поиски не увенчались успехом. Зато ренегат поведал о прискорбной участи прибрежного города.

По пути в Гриюж Солигост обнаружил бесконечную вереницу из давнишних трупов в окружении брошенных пожитков. Изгнанные в зиму и разгар эпидемии из своих домов, жители Гриюжа не смогли никуда дойти и все умерли. Маги города не стали им помогать, предпочитая потакать злому року и заботиться о том, чтобы у их предательства не оказалось свидетелей. Не трудно было догадаться, что маги-ренегаты примкнули к армии Тундры. Злопамятные горожане оставили послание тем, кто, возможно, когда-нибудь найдет их брошенные тела, где изложили эту удручающую правду. Наверное, если бы маги одумались и вместо того, чтобы бросать людей на произвол судьбы, помогли бы им добраться до ближайшего города, история приобрела бы совсем иной оборот. Но случилось то, что случилось.

Солигост предложил ушлым авантюристам заняться церемониальным сожжением множества тел, взамен он разрешил им присвоить все то, что бедолаги тащили с собой – не пропадать же добру. Сам ренегат обшарил вымерший город, но не нашел там свою цель, след оказался потерян, но сомнений не было, рано или поздно гаденыши объявятся. Солигост выжидал.

Зато он выяснил, что стало с многотысячной армией некромантов. Не справившись с проказой, она вся полегла, завалив Гриюж трупами. Мародеры и контрабандисты до сих пор разгребали свалку и разграбляли брошенный город. Некроманты же, осознав, что незнакомая инфекция не поддается их лечению, потопили свои костяные корабли, чтобы паникеры не смогли вернуться в Белый Город в поисках помощи, и там всех заразить. Сами некроманты, конечно, тоже умерли, но им-то в отличие от рабов, моряков и воинов было все равно, они-то воскреснут. И где-то на дне морском все еще валялась армия скелетов, дожидаясь сигнала от своих господ.

Холотль пережил все эти невзгоды чуточку легче. Потери в нем все равно были колоссальными, но хоть кто-то уцелел. Город вновь поднял над своими башнями флаги Селиреста, знаменуя, что сыт по горло игрищами культистов, сепаратистов, чернокнижников и прочего отребья, которое погрузило город в хаос. Южный город Альса отправлял в Холотль помощь на кораблях, Солигост не считал нужным беспокоиться за его судьбу.

Так как поиски Жнеца были поставлены на паузу, Солигост собирался остаться в Фату-Грихе, чтобы помочь товарищам отбить город и навести порядок. Они вернулись к обсуждению своего выбора касательно нового лорда. Кое-какие соображения по этому поводу имелись у Коури. Пока Крэйвел летал в Сырой, а Солигост добирался из Гриюжа, парень успел познакомиться с членами городского совета поближе.

Наилучшим кандидатом на трон он считал женщину, которая недавно овдовела и унаследовала от мужа продовольственную мануфактуру, в которую переделали Храм Изобилия, ее звали Гвиджия Айроц. Коури довольно часто общался с ней, и она проявляла к нему благосклонность, пожалуй, даже излишнюю. Коури пожаловался на то, что во время их встреч она временами без спросу трогала его отросшие волосы и, перебивая его речи о важных вещах, заявляла, что ей всегда нравились мужчины с длинными волосами. Старшие товарищи рассмеялись, наблюдая за тем, как Коури краснеет, рассказывая об этом.

Хоть Гвиджия и вела себя непристойно, Коури отмечал, что она осознает свое рискованное положение в городе, но не намерена отпускать попавшее ей в руки счастье. Прыгнув из грязи в князи через удачное замужество, она готова была бороться за право остаться при своем наследстве. А главное – в ее планы входило его приумножить. Она рассказала Коури, что собирается восстановить кожевенную мануфактуру Фату-Гриха, а также заинтересована в поиске способа производить собственный шелк.

Свою продовольственную мануфактуру, как и планируемые будущие проекты, Гвиджия никогда не посмела бы оставить без достойной охраны, так что в распоряжении женщины имелась какая-никакая армия. Ее численности было вполне достаточно, чтобы сдерживать агрессию фанатиков Ондру, которые порой предпринимали попытки рейдерских захватов ее имущества.

Друзья согласились с тем, что эту амбициозную барышню нужно взять в оборот. Коури порекомендовали не стесняться в выражениях, если та будет вести себя неподобающе и, если придется, даже прибегнуть к самообороне, но все же не обижать потенциальную хозяйку города. Парню придется поиграть в тонкую дипломатию, удержавшись в статусе фаворита, но не скатившись до проституции.

– Ох не ожидал я, что придется заниматься такими вещами на паладинской службе, – то бледнея, то краснея, стенал Куори.

Глава 11

Глава 11

Культисты Ондру быстро сообразили, что компания из паладинов, которая уже давно стала им костью в горле, сделала выбор. Жизнь Гвиджии после этого стала гораздо сложнее и опаснее. Но ее новые союзники оберегали ее и поддерживали, как могли.

Фату-Грих разрывала гражданская война. Значительная часть населения встала на сторону секты. Но хоть численность сторонников объединения королевства была меньше, в город уже отправили первые взводы солдат из центрального Селиреста, а также боевых магов, жрецов и нового капеллана. Задача Коури, Крэйвела и Солигоста заключалась в том, чтобы подготовить Фату-Грих к размещению боевых частей королевства и восстановлению работы Храма Сельи.

Ульвия помогала им, но сил у девушки было немного, она оказалась слишком подавлена после пережитого и у нее не имелось идей о том, как справиться с поставленными задачами. Обычно ее направляли в места столкновений между противоборствующими сторонами, она помогала навести порядок, а потом возвращалась в свои апартаменты.

Гвиджия с некоторых пор жила почти в полной изоляции от внешнего мира. Она общалась с подчиненными через письма, которыми обменивалась через выдвижной ящик в двери. Его содержимое сначала осматривал маг-привратник и, убедившись в безопасности, передавал госпоже. Кроме этого мага в свои покои она пускала только Коури. Паладин проходил короткую ментальную проверку магом-привратником на предмет его намерений и после этого направлялся в гостиную.

Все окна в поместье Айроц были закрыты ставнями и задрапированы плотными шелковыми занавесками. Никаких угощений никогда не предлагалось, хоть по этикету и положено. Гвиджия ела только то, что сама готовила из припасенной провизии, хранимой в погребах ее поместья. Все это были меры предосторожности, необходимые для выживания, ведь ассасины и алхимики, нанятые культом Ондру, стали для будущей леди Фату-Гриха весьма существенной угрозой.

Как и рекомендовали товарищи, непотребное поведение вдовы Коури пресек. Женщина ощутила холодок и была недовольна. Но она знала, что паладины нуждаются в ней и не гнушалась склонять своего любимчика к большей открытости посредством ненавязчивого шантажа.

Долгое время Коури удавалось увиливать от ее «выгодных предложений», так как он тоже не был дураком и понимал, что Гвиджия нуждалась в их поддержке так же, как и они нуждались в сотрудничестве с ней. Но в какой-то момент настала пора принятия решительных мер. Перед паладинами остро встал вопрос: продолжать рассчитывать на новую леди Фату-Гриха или все-таки дождаться ставленника из столицы. А Гвиджии предстояло определиться с тем, готова ли она бороться до последнего или отказаться от рисков и сбежать из города.

– Ну неужели тебе больше нечего предложить, кроме своего меча? – с напускным разочарованием вопрошала вдова. – Нам предстоит череда опасных испытаний, возможно, я больше никогда не увижу тебя. Не отказывай мне в утешении. Я ведь могу расстроиться и убежать.

Коури понимал, к чему она клонит. Внутри его мутило от паники, но внешне он был невозмутим и задумчив. Он взвешивал доступные варианты, но самый выгодный заставлял его поджилки трястись от страха. Кто бы мог подумать, что никакие монстры и садисты не испугают его сильнее, чем женщина.

Гвиджия была на пять лет старше Коури, но выглядела моложе, так как следила за своей внешностью, она даже не скрывала, что является золотоискательницей и ее первый брак был заключен исключительно из практических соображений. Но теперь, когда она получила желаемое, то могла себе позволить развлекаться, как вздумается, даже с молоденьким породистым паладином.

Коури было неловко осознавать, как его видит эта женщина, но в остальном он не находил в ее поступках ничего плохого. Своего мужа она не собственными руками убила, тот не справился с разыгравшейся вокруг вакханалией. Зато его жена оказалась куда более хитрой и смекалистой барышней и удержалась на плаву.

Обдумав предложение, Коури собрал воедино всю свою смелость и произнес:

– Я согласен только на официальный брак.

Гвиджия посмотрела на парня с деловитым прищуром. Молоденький, как она думала, балбес оказался не так-то прост. Не трудно было догадаться, что новоявленная семья возьмет себе фамилию Кримарифов, это выгодно по всем фронтам. Родовая клятва вынудит их предоставить ордену паладинов ребенка, но взамен им будет дарован целый букет из головокружительных подарков в виде освобождения от церковной десятины, налоговых льгот, ряда преференций и поднесенной на блюдечке репутации, над которой корпело множество поколений древней семьи.

Когда над городом вновь возвысятся королевские флаги, Гвиджии в любом случае придется покориться букве закона и выплачивать налоги и десятину, до сих пор она этого не делала только из-за царящей в Фату-Грихе анархии, лорд Ренель освободил местных дельцов от налогов, компенсируя им таким образом риски.

Не стоило упускать из виду и тот факт, что само наличие в городе лорда с легендарной фамилией укрепит их позиции и поднимет моральный дух сторонникам, возможно даже переманит кое-кого из сомневающихся на сторону Селиреста.

Именно Гвиджия больше всех выиграет от этой сделки. Ведь Коури, будучи паладином, не мог занимать никаких государственных постов. Недавняя простушка, выбившаяся в люди благодаря первому мужу, станет безраздельной правительницей города. И при этом новый муж – юн и очарователен в отличие от неприятного борова, которым был первый.

Коури наблюдал за реакцией собеседницы, видел, как все эти мысли, расчеты и предположения роятся в ее голове. И, что это? Неужели он разглядел в ее глазах уважение?

– Я так понимаю, ты хочешь обвенчаться по законам Селиреста? – уточнила Гвиджия.

Коури кивнул. Это означало, что для бракосочетания им требовалось восстановить Храм Сельи. Там можно было провести соответствующую церемонию при свидетелях, получить одобрение от короны и церкви, пусть и дистанционно, а в случае рождения детей, формально представить их светскому обществу, как легитимных наследников рода. Вот только незадача – храм до сих пор оставался под властью культистов Ондру. Его предстоит отвоевать.

– Я постараюсь поберечь себя, – пообещал Коури, прочитав сомнения и тревогу на лице внезапной невесты.

Женщина усмехнулась. Ну и времена!

– Ладно, я согласна, – ответила она, наконец.

Она попыталась уговорить его отдаться ей до свадьбы, ведь риск умереть все еще был велик, но Коури открещивался, как мог, веселя при этом свою воздыхательницу – она находила его робость весьма милой.

Покинув покои Гвиджии, Коури поспешил сообщить товарищам о внезапном повороте в его жизни. Правда, первые баталии встретили паладина гораздо раньше, чем он предполагал. К поместью Айроц подошла вооруженная толпа, требующая выдать им так называемую предательницу веры.

Эти фанатики одевались в зеленое, в их руках было дешевое оружие, у некоторых имелись ядовитые дротики; среди них нашлись и алхимики с магами, но в меньшинстве. Ворота поместья охраняла личная гвардия, нанятая Гвиджией. Подступы к воротам с обеих сторон ограждала череда декоративных колонн, образуя коридор. Проход через этот коридор преграждал Солигост. Он пришел вместе с Коури и дожидался ученика, чтобы потом вместе отправиться в апартаменты, по одному ходить было опасно.

Ренегат стоял опершись на фламберг. Он выглядел расслабленным, но его невозмутимость пугала собравшуюся толпу сильнее всяких угроз. Он был в полном обмундировании, а за его спиной чуть слышно позвякивали цепные крылья, пока еще не очень большие.

В его адрес звучали обвинения в клятвопреступничестве и осуждение касательно одержимости. Людям не верилось, что кто-то вроде него стоял на страже идеалов Селиреста, словно это оскорбляло их. Поклонники Ондру были убеждены в том, что Солигост являлся идеальным кандидатом на звание главного борца с гегемонией церкви Сельи, но вместо этого ренегат боролся за ее возвращение в эти земли.

Коури поравнялся с учителем и осмотрел толпу. Похоже, просто так уйти им не дадут. Парень предложил переждать в поместье Гвиджии – наверняка в ее хоромах найдется местечко для двоих неприхотливых рыцарей. Но Солигост отказался прятаться.

– Они на клочки порвут вон тех ребят, – кивнул он в сторону гвардейцев.

Коури посмотрел на стражей у ворот. На них были шлемы, но, даже не видя их лица, становилось очевидно, что каждый из них сейчас мечтал уволиться.

– Будем драться? – спросил Коури.

Он сомневался. Все-таки большинство собравшихся являлись жителями города, не хотелось бы в конечном итоге получить под свое управление город-призрак, подобный Гриюжу.

– Рано или поздно все равно придется, – ответил Солигост, было видно, что ему лишнее кровопролитие тоже не по нраву, но ситуация уже дошла до точки невозврата.

Коури счел нужным подойти к гвардейцам и уговорить переждать резню по другую сторону ворот.

– Вы – защитники в первую очередь леди Гвиджии, пожалуйста, оберегайте ее, а в этой сваре вам незачем участвовать, – вежливо сказал им Коури, не смея упрекать в трусости.

Это предложение рыцари встретили с превеликой благодарностью и охотно скрылись за воротами. Разъяренная толпа отреагировала на это действо с негодованием и сразу же сорвалась с цепи. Коури едва успел натянуть шлем, когда до него долетели первые дротики и магические снаряды.

Солигоста и Коури уже потеряли друзья, в этот раз они проторчали на аудиенции у Гвиджии дольше, чем обычно. Так что вскоре к поместью подлетел грифоний всадник. Это Крэйвел и Ульвия хотели убедиться, что товарищам ничего не угрожает.

Они застали ученика и учителя в самый разгар баталии. Крэйвел не спешил спускаться, наблюдая за ходом сражения с высоты. Он не волновался за Коури, у того был прекрасный меч, а мастера из Акрефа также подсобили ему с отличным паладинским доспехом, который надежно защищал парня от большинства ударов. А уж Солигост и подавно был не по зубам городскому отребью.

Никто из собравшихся не обладал достаточной меткостью, чтобы попасть дротиком в уязвимое место латников, все время пребывавших в движении. Склянки же, которыми алхимики пытались закидать врага, перехватывал Несвобода, и очень быстро те растерялись, не представляя, как сражаться против столь могущественного демона.

Коури решил в экспериментальных целях опробовать заклинание эмиссара, которое он однажды видел в исполнении Крэйвела и еще раз в исполнении Джессвела, это были весьма запоминающиеся воспоминания.

Крэйвел не мог налюбоваться на это чудо. Мрачный рыцарь с цепными крыльями и святой паладин с сияющими крыльями стояли спина к спине и сражались с потрясающей слаженностью, иногда доходя до сверхъестественной синхронности в своих действиях. Крэйвел видел горькую иронию в этой картине. Джессвел бы сгорел от зависти, видя, как мечта его детства сбывается с кем-то другим, а не с ним.

А меж тем мостовая все больше утопала в крови, плохо защищенный сброд мало что мог противопоставить двум могучим закованным в сталь мечникам. У них под ногами уже валялась целая россыпь отрубленных конечностей и это еще сильнее пугало собравшееся ополчение, до которого наконец начало доходить, что они ошиблись, рассудив, будто двое против толпы ничего не смогут сделать.

Тех, кто оказался к Солигосту и Коури вплотную, подталкивали еще ближе позади стоящие соратники, и деваться было от карающих фламбергов некуда. В толпе разразилась паника и люди начали топтать друг друга, разбегаясь. Подкрепление с воздуха сыграло не меньшую роль в подрыве боевого духа ополченцев. Не прошло и десяти минут, как площадь перед поместьем опустела. Сияние эмиссара погасло, а Несвобода вновь юркнул в меч.

Гвардейцы, спрятавшиеся за воротами, любезно впустили постучавшегося к ним Коури обратно, тот поспешил снять шлем и доволочиться до конюшни, чтобы от души проблеваться в первую же подвернувшуюся под руку бадью.

Паладин был весь в кровищи, ее солоноватый запах никак не отпускал парня, ему казалось, что он чувствует ее вкус. От воплей и звуков ударов до сих пор звенело в ушах, а перекошенные от боли и ужаса лица убитых и покалеченных все еще стояли перед глазами. Стычки с фанатиками случались и раньше, но до такой резни дело дошло впервые.

Солигост приободрил ученика, потрепав того за плечо, а гвардейцы любезно принесли ему попить. Только чуть успокоившись, Коури ощутил жгучую боль в глубине тела, он обжегся об собственное заклинание, но заметил только сейчас.

Подлечившись и почистившись, Коури согласился вернуться на постоялый двор. Его все еще мутило, и он молчал всю дорогу. Первые расспросы начались только когда парня перестало трясти и тошнить.

– Я женюсь, – коротко ответил Коури на вопрос о результатах аудиенции.

Ему не верилось, что он произносил это сейчас, когда буквально пару часов назад крошил людей в фарш. Он убивал чьих-то мужей, сыновей и отцов, но зато сам планировал свадьбу. Безумие!

Солигост тихо засмеялся и выразил свои поздравления аплодисментами. Ренегат не переживал из-за учиненного беспредела, оболваненные люди сделали свой выбор, им множество раз предоставлялся шанс принять другую сторону, они могли винить в своих бедах лишь себя.

Крэйвела реки крови и горы трупов тоже не расстроили. Пока Солигост перебирал отловленные Несвободой склянки, силясь разобраться в снадобьях, паладин спокойно ужинал, нисколько не растеряв аппетит. Ульвия была даже рада видеть, как поклонники Ондру пачками отправляются на тот свет, она жалела лишь, что двое мечников не дотянулись своими фламбергами до алхимиков.

– Как она тебя уговорила? – спросил Солигост.

Он знал, насколько Коури робок в любовных делах. Чем таким надо было его подманить, чтобы он согласился жениться?

– Это скорее я ее уговорил, – удивил его парень. – Ее предложением была одна совместная ночь без обязательств, и меня это не устроило, – пояснил он.

Конечно же, сразу всплыл вопрос о захваченном неприятелем храме. Именно там находились необходимые средства связи и учета, чтобы законным образом зафиксировать брак, не будет же супружеская чета тащиться в столицу ради церемонии, когда в Фату-Грихе каждый час на счету!

Штурмовать храм было опасно, ведь именно он являлся средоточием всех лучших алхимиков и жрецов культа. Если паладины справятся с задачей, то секта окажется обезглавленной, и это станет очень приятным бонусом. Но риски велики. И на подготовку времени не было, о предстоящей свадьбе культисты еще не знали, а когда узнают, защита храма укрепится стократно.

Солигост предложил немного отдохнуть, а рано утром атаковать. Час до рассвета являлся его излюбленным временем для наступления, люди в это время были растерянными и сонными.

Но в планы вмешался кислотный дождь. Рыцарям он доставлял лишь небольшой дискомфорт, но проблема заключалась в том, что обитатели храма были разбужены. Дежурные маги разворачивали над городом защитные купола, и магические колебания встревожили спящих. К тому времени, как паладины подлетели к храму, там уже все проснулись и быстро отреагировали на грифоньих всадников. Ни у кого не возникало сомнений по поводу их намерений, они стремительно приближались к сердцу культа, а Несвобода уже расправлял свои гигантские звенящие щупальца.

Коури, который после резни так и не смог уснуть, сетовал, что раннее утро оказалось плохим выбором для атаки, желаемого преимущества паладины так и не получили, а сам он чувствовал себя вялым и был недостаточно внимателен. Хоть Коури и не планировал оставаться в стороне и прятаться за спинами старших товарищей, своей первостепенной целью в этом сражении он видел выживание. Трудно было представить, что Солигост или Крэйвел умрут, после всего, что древние легенды пережили, они казались бессмертными. Но все же рассчитывать на то, что всю работу сделают они, не стоило, как и полагаться на их иллюзорную неуязвимость.

Самым слабым звеном в отряде являлась Ульвия. Вносилось даже предложение не брать ее с собой на штурм, так в случае провала рыцарша сможет известить союзников о трагедии. Но она хотела мести и сидеть в гостинице отказывалась. Чтобы увеличить ее шансы на выживание, Солигост рекомендовал ей держаться поближе к нему, чтобы он и его демон могли быстро прийти на выручку.

Следовать этому плану оказалось непросто. Первое, что сделали алхимики – задымили весь храм и его окрестности до почти что нулевой видимости. Густые серые клубы дыма, вырвавшиеся из разбитых сосудов с чадящей смесью, сильно ограничивали возможности налетчиков к кооперации. Несвобода отлично ориентировался в окружении, и, если срочно требовалось что-то кому-то сообщить, он выполнял роль телепатического посредника, но все же это создавало задержку в несколько секунд, которые могли оказаться решающими.

Солигост, как наиболее близкий союзник Несвободы, имел преимущество, сражаясь вслепую. Демон направлял его меч и защищал от некоторых атак, в первые минуты сражения ренегат благополучно выкосил добрую половину обитателей храма. Он истреблял всех без разбору: алхимиков, магов, жрецов, прислугу.

Управу на чудовищного рыцаря нашел какой-то смекалистый маг, что поддерживал защитный купол над храмом, он изогнул этот щит таким образом, чтобы кислотные осадки скопились в нем, а потом, подгадав момент, маг забросил шар из собранной кислоты через большое витражное окно прямо в ренегата.

Солигост взвыл, оказавшись с ног до головы облитым кислотой, он заметался и грохнулся, споткнувшись о чей-то труп. Боль была адской, он чудом не ослеп благодаря искусно сделанному шлему, но в этом же шлеме быстро скопились кислотные испарения и дым, исходившие от плавящегося подлатника. Пришлось снять шлем, чтобы продышаться.

Несвобода, осознав, что без экстренной помощи Солигост умрет, немедленно притащил ближайшего паладина к раненому. Им оказался Коури. Он очень удивился, когда Несвобода бесцеремонно схватил его за лодыжку и проволок прямо по царящему погрому, битому стеклу и трупам. К этому моменту рядом с Солигостом уже ошивалась Ульвия, она тоже была ранена, так что Коури оказался в нужное время в нужном месте, и его гнев на демона быстро развеялся.

Крэйвел сообразил, что случилось. Сквозь клубы дыма стали пробиваться нотки кислотной вони, а крики Солигоста ясно давали понять, что такое количество кислоты не могло выплеснуться из очередной брошенной в него склянки. Паладин прорвался из храма на улицу и вскочил на грифона, чтобы добраться до защитной башни, на которой дежурил маг. Тот уже собирал новую порцию кислотного дождя.

Завидев приближающегося всадника, маг попытался метнуть кислотный шар в него, но в воздухе было легко увернуться от такой атаки. В ход пошли незамысловатые магические стрелы, но древний паладин отмахивался от них, как от мошкары, его сопротивляемость магическим атакам, становившаяся с годами все крепче, позволяла ему полностью игнорировать столь смехотворный урон.

Маг в ужасе бросился спускаться по лестнице в надежде спастись, он перестал поддерживать щит и на храм, а также площадь вокруг него, начала беспрепятственно литься кислота. Волшебник напрасно бросил свой пост, это его не спасло. Держал бы дальше свой щит, не вмешиваясь в разыгравшуюся бойню, остался бы жив, но попытка проявить инициативу закончилась для него клинком паладина, всаженным в сердце.

Меж тем оставшимся в храме соратникам приходилось несладко. Если бы не демон, их бы уже давно перебили. Коури занимался лечением Солигоста, обширные ожоги исцелялись медленно, все это время ренегат был вынужден бездействовать. Ульвия же справлялась с защитой товарищей довольно посредственно. Вскоре ей под колено врезался метательный кинжал, судя по всему, отравленный и через минуту рыцарша упала парализованной.

Несвобода помогал отлавливать некоторые снаряды, запущенные в его друзей, но он не мог защитить от жидкостей, огня или электричества. Его цепи не являлись металлическими в материальном смысле, они только выглядели соответствующим образом, роль громоотвода возложить на них невозможно.

Несвобода хватал любую подвернувшуюся металлическую утварь, включая меч Ульвии, чтобы молнии, пускаемые одним из вражеских магов, не доходили до соратников демона и не переходили на лужи на полу. Колдун силился перенаправить молнию, но тщетно. Ему кроме демона с мечом мешала еще и металлическая люстра, болтавшаяся в центре зала. Вскоре она с грохотом обрушилась где-то рядом, горящая и раскаленная докрасна. Ее магические огоньки погасли, зато огненное зарево, окутавшее помещение, давало достаточно света.

Меч тоже со временем раскалился, еще через минуту интенсивная электрическая дуга разрушила оружие и клинок осыпался на пол пылающим крошевом. Несвобода не растерялся и схватил меч Коури, чтобы продолжить оборону. Демон не рискнул использовать в роли громоотвода свой фламберг, хотя потрясающий меч Коури тоже было жалко так расходовать. Вместе с тем Несвобода пытался атаковать мага, но тот умело отклонял или сбивал назойливые цепи, не позволяя схватить себя.

Коури был хорошо защищен от молний, чего нельзя сказать об Ульвии и, как ни странно, Солигосте. Доспехи Ульвии при всей своей красоте и прочности не являлись зачарованными. Какими бы искусными ни были латы Солигоста, мастер то ли запамятовал, то ли не учел, что они предназначались не для витрины и не для турнирных сражений, а настоящих боев, в том числе с магами-громовержцами. Его доспехи, в отличие от классических паладинских, были лишены магического громоотвода.

Всполохи огня, холодные вспышки электричества, пробивающиеся через витражи рассветные лучи – все это рассеивалось и бликовало в клубах непроглядной дымовой завесы. Стало совершенно невозможно ориентироваться.

Комфортно себя чувствовали только волшебные грифоны. Грифон Коури смог наконец добраться до электрического мага и прикончить его, как раз вовремя, прекрасный меч Коури не успел повторить судьбу клинка Ульвии.

К грифону Коури вскоре присоединился и грифон Крэйвела, тот благополучно вернулся в храм, закончив отлов всех колдунов, которых на эту драку никто не приглашал. С его возвращением товарищам стало немного полегче, еще минуту спустя в строй вернулся и Солигост.

В храме начался пожар и безобидный серый дымок, призванный лишь ограничивать обзор, стал постепенно разбавляться черным вонючим дымом, провоцирующим кашель и удушье. Что только не горело! Храм, переоборудованный в алхимическую лабораторию, полыхал всеми цветами радуги, повсюду что-то взрывалось и искрилось, а разнообразие запахов вызывало головокружение.

По полу продолжала растекаться кислота, которую зашвырнул маг, и которая лилась вместе с дождем, просочившимся через прожженные стропила. Коури пришлось поддерживать не способную стоять на ногах Ульвию. В это время его соратники разгоняли оставшихся отчаянных защитников храма. Большинство же из них уже разбежались, так как всерьез опасались умереть не от мечей паладинов, а под обломками существенно поврежденного храма.

– Нам надо уходить! – прокричал Коури сквозь рев пожара, звон лопающихся стекол и шипение разъедаемого дерева.

– Где Крэйвел? – отозвался откуда-то из дыма Солигост, в ответ Несвобода доложил, что паладин потащился на нижние этажи храма, дабы убедиться, что там никто не застрял и не заперт в клетке. – Почему этот болван вечно геройствует не к месту? – разозлился ренегат.

Он приказал демону вытащить Крэйвела оттуда, даже если тот будет сопротивляться. Пока Несвобода возился с этой задачей, остальные начали осторожно на ощупь выбираться. Снаружи их уже ждали взбешенные фанатики и началась новая резня.

В разгар битвы Несвобода выволок из объятого пламенем храма Крэйвела и еще парочку каких-то перепуганных алхимиков. Те с минуту кашляли и приходили в себя после блужданий по задымленному цоколю. Но на поверхности их встретил все еще не прекратившийся кислотный дождь.

Куда ни пойди, всюду было небезопасно. Люди метались и носились туда-сюда, не в силах решить, нужно ли им спасаться или тушить пожар. Остальные части города все еще защищались магическими куполами. А полыхающий храм, испускающий клубы разноцветного дыма, теперь еще и стремительно выпаривал попавшую в него кислоту, наполняя все вокруг едкими испарениями.

Поняв, что храм уже не спасти, культисты махнули на его защиту рукой. Последние фанатики разбежались, осознав, что их стало слишком мало, а дежурные маги на башнях оказались вынуждены заняться тушением пожара, ну, или хотя бы пресеканием его дальнейшего распространения.

– У твоей свадьбы будут отвратительные декорации, – мрачно пошутил Солигост, наблюдая за разваливающимся храмом.

– Все пошло не по плану, – виновато отозвался Коури, словно нашкодивший ребенок, чья шалость вышла из-под контроля.

Ульвия начала приходить в себя и пожаловалась, что ей больно. Ее поспешили подлечить и расшевелить. Она на пару с Солигостом осталась у храма, а Крэйвел и Коури полетели в их комнату, чтобы принести флаг. Они планировали победно водрузить его на вершине купола вместо зеленого полотна, которое вывесили культисты. Но сейчас это казалось не лучшей затеей.

Весь город был в порядке, цел, чист и ухожен. Над аккуратненькими домиками, окруженными буйной растительностью и благоухающими цветами, реяли зеленые флаги. И только флагу Селиреста, на котором красовался символ Сельи, предстояло торчать из вонючих опаленных руин, залитых кислотой и сомнительными алхимическими растворами.

Даже когда закончился кислотный дождь, а пожар потушили, храм выглядел столь удручающе, что флаг решили отложить до лучших времен. А пока паладины осматривали свою новую вотчину, оценивая ущерб и пытаясь опознать трупы. Из-за того, что убитые обратились в угли, было совершенно невозможно понять, кого из сектантской верхушки удалось ликвидировать. Был ли здесь глава культа, смог ли он сбежать или оказался в числе валяющихся бедолаг, кто теперь разберет? Культ не торопился с официальными заявлениями и оглашением потерь.

Покрытые копотью скелеты разрешили доставить в местный крематорий исключительно в санитарных целях. Остальная уборка легла на плечи паладинов, захвативших храм. Гвиджия немного подсобила союзникам, направив к ним слуг и несколько гвардейцев, но без помощи магов проще было построить новый храм, чем восстановить этот.

Кое-как вычистив себе несколько жилых комнат и приведя в порядок ключевые объекты быта, паладины переехали с постоялого двора в новый дом. Если бы они оставили храм без присмотра, то его моментально вновь захватили бы культисты. Приходилось жить в этом аварийном свинарнике.

Все четверо вздохнули с облегчением, когда к концу осени в город наконец-то дошел отправленный королем гарнизон, а в храме возобновилась работа жрецов, появился новый капеллан и квартирмейстер, паладины перестали клянчить деньги у семьи или у Солигоста, а вместо этого получили все задолженное за долгие месяцы жалование. Присланные маги помогли вернуть храму презентабельный вид.

Когда флаг Селиреста поднялся над храмом, в остальных частях города резко исчезли зеленые флаги культистов. Люди начали стремительно отворачиваться от секты, осознав, что поклонение Ондру больше не является выигрышной позицией. Глава культа то ли умер, то ли сбежал, его судьбу выяснить так и не удалось. Некоторые его приближенные, которых удалось отловить, были преданы суду и казнены на площади перед храмом.

Гвиджия наконец-то смогла выйти из добровольного заточения. Она с удовольствием прогуливалась по городу, знакомилась с новыми представителями власти, занялась реставрацией кожевенного цеха. До тех пор, пока она не восстановит цех, ей позволили оставить продовольственную мануфактуру в своем распоряжении. Но потом предстояло вернуть этому заведению статус Храма Изобилия, который будет выдавать горожанам равномерно распределяемые порции продуктов, некоторые из которых они не могли получить из другого источника.

Вскоре синие флаги со звездой и крыльями развевались надо всем Фату-Грихом, город вернулся под власть Селиреста. Это была невероятно долгожданная победа. Крэйвел отпраздновал плоды своих многолетних трудов недельным пролеживанием в постели без дела – он нуждался в отпуске.

Паладин прервал свое праздное времяпровождение, чтобы явиться на свадьбу. Коури и Гвиджия выкроили время, чтобы обвенчаться. Коури страшно переживал из-за этого события и предстоящей первой брачной ночи. Весь круг друзей активно успокаивал его, то и дело отбирал очередной бокал с выпивкой, чтобы он не напился вдрызг и не опозорился перед женой.

Свадьба была скромной. В церемониальном зале храма собрались священники, кое-какие свидетели из местных вельмож, троица друзей Коури и деловые знакомые Гвиджии, которых она сочла нужным пригласить. Никакой помпезности и шика, все средства невесты вложили в восстановление кожевенного цеха, а Кримарифы активно финансировали подготовку к войне и лишних денег у них тоже не водилось.

Матриарх и патриарх Кримарифов на церемонию не явились, они бы не успели добраться в срок, так что передали молодоженам свое благословение через жрецов. Удивились они свадьбе сына несказанно. Учитывая, что долгое время от него не было ничего слышно, родственники уже смирились с его вероятной смертью. И тут такие радостные новости: Фату-Грих отбит, храм восстановил работу, и Крэйвел, и Коури живы, а последний еще и женится!

Когда настала официальная часть мероприятия, Коури все время смущенно улыбался и с трудом выдавливал из себя нужные слова. Жениха и невесту подвели к священной купели, погрузив ладони в воду, они взялись за руки и произнесли обещания хранить друг другу верность, делить вместе горе и радость и любить совместных детей. Мерцание на поверхности воды и легкое свечение, на миг окутавшее молодоженов, подтвердило, что Селья одобрила их союз.

Гости могли продолжать празднование сколько им вздумается, а Коури и Гвиджию проводили до выделенной им спальни, подготовленной для такого романтичного случая соответствующим образом.

Коури боялся, что умрет от инфаркта в первую брачную ночь. Здоровенный детина предстал перед женщиной, которая была почти вдвое меньше него и на голову ниже, словно растерявшийся ребенок. Первым делом Гвиджия стянула с волос супруга ленту, которой он собирал свои космы в хвост, она растрепала их, а потом взяла его раскрасневшееся лицо в свои ладони. Коури почувствовал, как жар перетекает в ее руки. Она с задорной насмешкой ему улыбалась и поглаживала по щекам, а потом поцеловала.

К счастью, Гвиджия оказалась властной, но очень ласковой женщиной, которая знала, чего хотела, она смогла найти подход к стеснительному супругу. Ему оказалось приятно открыть для себя такую ранее неведомую вещь, как нежность. Уединившись после свадебного застолья, они чуть уставшие, но взволнованные не торопясь познавали друг друга. Панический ужас в душе Коури сменился интересом и трепетом.

На следующий день Коури успокоил переживающих друзей и сообщил, что все прошло хорошо, и он нисколько не пожалел о своем решении. Несмотря на весьма прагматичную подоплеку, этот брак обещал стать очень счастливым. За обсуждением предстоящей Коури семейной жизни друзья в очередной раз подняли пенные кружки, рассыпавшись в поздравлениях.

В ходе беседы обсуждались и другие дела. На очереди к возвращению под синие знамена стоял город-форт Ятрич. Люди там были согласны безропотно покориться Селиресту, так как никогда и не отрекались от него, проблемой являлось то, что темные маги это знали. Высока была вероятность, что полномасштабная война начнется именно с попытки взять власть над Ятричем.

Именно в этот момент Солигосту приспичило вернуться в Сели-Ашт. Он заявлял, что там появились дела, требующие его вмешательства. Это было связано с подпольными разборками, которые там начались после эпидемии и смерти некоторых ключевых фигур. Являясь негласным надсмотрщиком за подземным Сели-Аштом, Солигост рисковал потерять наработанное там влияние, если проигнорирует проблему.

Отправиться вслед за ним вызвалась Ульвия. Солигост отнесся к этому насторожено. Он только недавно избавился от фанатичной поклонницы с больной головой и опасался, что на смену ей придет новая. Рыцарша на протяжении всего их знакомства постепенно проникалась симпатией к легендарному ренегату, а гибель предыдущего объекта обожания подтолкнули ее скорее каким-то образом восполнить утрату. Солигост поражался, как легко к нему цепляются женщины подобного склада, и он ничего не мог с этим поделать.

Со скрипом, но все-таки он согласился взять ее с собой. Он предложил Ульвии поучиться у него какое-то время, потому что школа, которую дал рыцарше Ренель, Солигост считал никчемной. В будущем он рассчитывал на ее помощь в Афелеше. А пока воспринимал новую ученицу, как шанс провести работу над ошибками.

Глава 12

Глава 12

Лач сгнил до основания. Город бросили на растерзание мародерам, которые были достаточно отчаянными, чтобы рисковать своими жизнями, обшаривая разваливающиеся прокаженные руины. Больше всего слез по этому городу лили археологи, историки и искатели правды. Был немного раздосадован орден паладинов, потерявший монастырь Таюль, его функции ныне выполнял Гизокс, объединивший под своей крышей послушников и послушниц.

Перспектива восстановления Лача все еще обсуждалась, даже если удастся прийти к соглашению в этом вопросе, реализация последует очень нескоро. Королевство стремительно истощало ресурсы, укрепляя фронт и восстанавливая Холотль – город, который еще можно спасти.

Хоть события в приграничных зонах Селиреста разворачивались стремительно, и война была буквально на пороге, Солигост все еще рыскал на юго-востоке, выслеживая своих персональных врагов. Застряв сначала в Сели-Аште на пару лет, а потом столько же времени потеряв в предместьях Лача, он рисковал пропустить все самое интересное на севере.

По следу он шел один, Ульвия уже давно не составляла ему компанию. Парочку беглецов из Сели-Ашта, которых Солигост упустил в столице, он уже выследил и прикончил. Но в его списке дел все еще значился слишком живой Жнец, его хозяин, и еще одна особа пополнила перечень смертников. Это была девушка алхимик, изобретательница лекарства от лепры, которую Солигост имел неосторожность пощадить, чертовка попыталась отравить ренегата.

Каким-то образом алхимик подсунула Солигосту бутылку с отравленным вином. Ее принесла ренегату контрабандистка, которую тот знал очень давно и с которой они отлично ладили. При выяснении обстоятельств покушения женщина яростно открещивалась от любых обвинений, и Солигост был склонен верить, что у нее не имелось никаких дурных намерений. Однако, каким образом паршивке удалось подсунуть контрабандистке отраву, никто понять так и не смог.

Солигост со своей доброй знакомой выпивали в Афелеше, причем гостья пила то же вино, но не отравилась. Только допив до дна, Солигост услышал, как на дне бутылки что-то позвякивает. Он вытряхнул это что-то, подумав, что это обломок пробки, но в руках ренегата оказался человеческий зуб.

Конечно, ренегат узнал его. Сразу стали понятны и мотивы, и личность отравителя. Но в тот момент все это было неважно. Через минуту после ужасающего осознания монастырь огласился душераздирающими воплями боли.

На эти оглушительные вопли примчалась Ульвия, тогда еще проживающая в Афелеше вместе с новым наставником. Она в ужасе наблюдала, как Солигост извивается в болезненной агонии и орет, срываясь то на рев, то на визг. Рыцарша уже видела это однажды, воспоминание на несколько мгновений ввело ее в ступор, но затем она пришла в себя, решительно не желая допустить трагедию вновь. Ульвия какое-то время наблюдала за Солигостгм, пытаясь оценить его состояние, и пришла к выводу, что у того есть все шансы продержаться, пока не подоспеет помощь.

Лорд Ренель когда-то умер на руках у своих превосходных целителей, не справившись с болевым шоком. Маги и алхимики заявляли, что никаких повреждений в его теле нет и все органы работают нормально, за исключением сердца, которое остановилось, словно по приказу своего страждущего хозяина.

Но Солигост обладал куда более впечатляющим болевым порогом и держался. Его сердце трепыхалось в сумасшедшем беспорядочном ритме, но продолжало бороться за жизнь. Солигост кусал свои руки вгрызаясь в мясо, чтобы как-то отвлечься от нестерпимой боли, огнем разлившейся по всему телу, но даже не думал умирать.

Рыцарша попыталась вырубить наставника, чтобы тот не мучался, но Несвобда остановил ее. Демон относился к ударам в голову так же насторожено, как его прародитель. Даже внушительная выносливость древнего ренегата не гарантировала, что эта варварская процедура не закончится смертью или инвалидностью. Тогда Ульвия попросила Несвободу присмотреть за Солигостом и удержать того от самоубийства, если потребуется, а сама как можно скорее помчалась в Сели-Ашт за целителем. Солигоста требовалось хотя бы усыпить, пока медики не найдут способ снять эффект отравы.

Этот ад продлился несколько часов, потом целителям удалось подобрать подходящую комбинацию лекарств и чар, чтобы ввести Солигоста в глубокий сон, сквозь который не пробивалась боль. Пробудить его решились только через два дня – именно такой срок действия был у страшного яда.

Солигост долго приходил в себя после потрясения, и он пребывал в бешенстве оттого, что его снисходительность в очередной раз вышла ему боком. Ульвия тоже удивилась, теперь она знала, кто отравил ее ненаглядного сюзерена, враг оказался ближе, чем ей казалось.

В прежнем месте обитания алхимика уже не оказалось, Солигост потратил немало времени, выискивая хоть какие-то следы ее присутствия в окрестностях и выясняя, где отравительница может быть. Пока поиски оказывались не очень плодотворными, зато он внезапно вышел на след лорда Гриюжа и его свиты, точнее того, что от нее осталось. При лорде находился только его Жнец, да и титул был весьма номинальным, ведь править лорду теперь нечем.

Эти двое не так давно направились в сторону Фату-Гриха, и это немало встревожило Солигоста, он сразу же подумал про новую леди города и ее мужа. Очень велика вероятность, что в отчаянной попытке выслужиться перед разгневанными хозяевами с севера, лорд и его последний вассал попытаются обезглавить Фату-Грих, хоть это и являлось крайне рисковой затеей.

Фату-Грих стал основным аванпостом, где собирались силы королевства, там расквартировалась целая свора инквизиторов, магов и жрецов, в пригороде размещались основные ударные силы Селиреста, а также в город со всего континента слетались паладины, призванные общим созывом на грядущую войну. Но и предыдущие лорды Гриюжа и Холотля никогда не были беззащитными, и все же как-то парочке ушлых убийц удалось прорваться прямо к ним во дворец и устроить там локальный геноцид.

Солигост без сна и отдыха преследовал заклятых врагов, убежденный в том, что у него нет права на ошибку. У него даже не было возможности предупредить Фату-Грих о приближающейся опасности, так как действующих пунктов связи в Лаче не осталось, а контрабандисты в любом случае не могли добраться до Фату-Гриха раньше ренегата.

Тот мчался верхом на волшебном скакуне, позаимствованном когда-то у Лацисты, эфирный голем был так же неутомим, как и его наездник, а только начинающаяся осень не чинила на пути никаких препятствий. Несвобода осматривал окрестности своим нечеловеческим взором, вскоре он сообщил Солигосту, что видит на обочине дороги, почти у самого болота, воина с косой.

На лице ренегата расцвела кровожадная улыбка, но он быстро спрятал ее под шлемом. Предстоял бой, и разведка, проведенная Солигостом за все эти годы выслеживаний, так и не дала ему надежных сведений о степени опасности цели.

Церемониться с противником ренегат не планировал, слишком уж дорого это могло обойтись. На случай потери конечности у ренегата имелся при себе стазисный саркофаг, Солигост так и таскал его за спиной, словно причудливый детский гробик, вот только если первым, что отрубят воину, окажется голова, этот гробик ему уже не пригодится.

Несмотря на усталость и голод, Солигост не посмел тратить время на привал, он сразу же направил скакуна полным ходом на врага, а Несвобода приготовился сражаться в полную силу. Бесшумно подобраться, конечно, не удалось, и противник узнал о надвигающейся беде задолго до того, как на фоне вечерних сумерек стало возможно разглядеть жуткого одержимого рыцаря.

Темно-фиолетовый эфирный скакун, в отличие от духов Сельи, не испускал свет, а зловещий силуэт, окруженный расплывчатыми тенями, в которых не сразу просматривались цепи, был неясен, и потому лорд и его телохранитель не сразу поняли, кто на них напал. Осознав же спустя несколько секунд сколь грозен их противник, они защищались со всем возможным отчаяньем.

Эти двое тоже были одержимы, и они использовали своих демонов по максимуму, ведь от этого зависело выживание. Да, возможно, они сойдут с ума после этого или окончательно потеряют контроль над собственными телами, но это лучше, чем поберечь себя и умереть вместе с попутчиком.

Может быть, если бы Солигост был паладином и имел доступ к магии Сельи, этот бой можно было бы облегчить ее светом, некоторые демоны имели уязвимость к нему. Но Солигост паладином не являлся, и ему пришлось сражаться с одержимыми на равных.

Первой линией обороны для них стали выросшие словно из-под земли хитиновые щиты. Гладкая черная поверхность, похожая на гигантские жучиные крылья, отгородила лорда и Жнеца от первого удара ренегата. Фламберг с глухим звоном ударился о твердый, как камень, хитин и отскочил, чуть не вылетев из руки хозяина.

Несвобода попытался выудить врагов из-под щита, похожего на причудливый кокон, но все его цепи упирались в надежные хитиновые панцири. Тогда он обмотал это необычное убежище множеством цепей слой за слоем, пока из-под мириад звеньев не перестал виднеться хитиновый покров, а потом посильнее сжал.

Чернокнижник застонал, ощущая, как демон внутри, пытаясь спастись от немилосердного натиска, стремительно опустошает запасы его магических сил. Постоянно обороняясь, они ничего не добьются. Несвобода обладал колоссальным запасом сил и мог взять измором. Чернокнижник поспешил придумать хоть какую-то тактику, которая могла бы если не убить давно преследующего их ренегата, то хоты бы отвести его от них на время.

Гарцующий вокруг цепного кокона Соилгост стал замечать, как из-под земли рядом с ним начинают показываться мерзкие сегментированные лапы, похожие на лапки насекомых, вот только размеры были несопоставимы. Крошечные крючки, позволявшие жукам не сваливаться с вертикальных поверхностей, теперь превратились в грозное оружие, эти хитиновые когти жадно тянулись к Солигосту, стремясь порвать на куски или хотя бы отобрать одержимый фламберг.

Солигост лавировал меж уродливых лап и отсекал мечом те, что слишком приблизились к нему. Он старался не отходить далеко от кокона, чтобы Несвобода мог продолжать штурм убежища. Зоны досягаемости обоих демонов - и цепного, и хитинового - были схожими, из-за этого не имелось возможности отойти на удобное расстояние, с которого до чернокнижника бы дотягивался Несвобода, но до Солигоста не дотянулись бы хитиновый демон.

Это противостояние затянулось до глубокой ночи. Оба противника благодаря демонам видели в темноте, и отсутствие света нисколько не мешало им. Солигосту, правда, мешала усталость, но он держался.

Несвобода поделился подозрением, что у чернокнижника припасен дополнительный источник магической энергии. Солигост не удивился этой новости. Из Гриюжа пропали священные кристаллы, а их в крупном городе было довольно много, не трудно догадаться, что хотя бы один из них прикарманил лорд города.

Солигост скомандовал своему демону сделать подкоп. Цепи ослабили свою хватку и закружились вокруг хитинового кокона оглушительно звенящим смерчем, закапываясь в сырой дерн и выкорчевывая его вместе с основанием. Из него торчали многочисленные чудовищные лапы. Зрелище было отвратным, словно Несвобода выкопал из земли монструозного черного жука с бесчисленными длинными лапищами, способными дотянуться до своей добычи, где бы та ни спряталась.

Несвобода хорошенько потряс кокон: сжимая его стальной хваткой, он наделся вырубить противников, превратив убежище в центрифугу. Но план не сработал, оппонентам было неприятно – не более.

Солигост продолжал биться с жучиными лапами, и это стало ему порядком надоедать. Ренегат не мог точно сказать, как долго продержится в таком интенсивном темпе, и как скоро начнет совершать первые ошибки. Несвобода был на подхвате, но отвлекать его от основной задачи не хотелось.

Ренегат направил свою лошадь к болоту, надеясь утопить в нем одержимых, Несвобода, держа вражеского демона в своих смертельных объятьях, последовал за хозяином. Жук быстро понял, что собирались провернуть его противники, и вцепился множеством лап в землю. Два демона вновь занялись перетягиванием каната первенства, растрачивая силы в сумасшедших масштабах.

Солигсот помогал Несвободе продвигаться к топи, отрубая лапы одну за другой, лишая хитинового демона бесценных ниточек спасения. Похоже, чернокнижник понял, что шансов у него все меньше и беспощадно вышвырнул из кокона Жнеца.

Не теряя времени мастер косы хорошенько размахнулся и бросился к ренегату. На Жнеце были зрелищные доспехи, характерные для гладиаторов, чья красота, в ущерб эффективности, компенсировалась блестящими навыками бойца. Возможно, в честном бою Солигост проиграл бы ему, но этот бой не был честным.

Одержимость наделяла Жнеца сверхчеловеческой силой и скоростью, но очень быстро он оказался пойман цепями Несвободы. Периодически он вырывался, но очередная попытка наброситься на Солигоста снова и снова приводила его в плен. А ренегат тем временем, не отвлекаясь, рубил бесчисленные жучиные лапы, надеясь, что не выдохнется прежде, чем они достигнут болота.

Продвижение шло очень медленно. Прорвавшись к топи, Несвобода смог наконец утопить чернокнижника вместе с его коконом в болоте. Рано или поздно маг уберет щит, чтобы вдохнуть. Хитиновые лапы пытались расчистить ему путь для побега, чтобы он мог вырваться и создать новый кокон, полный свежего воздуха, и не попасться при этом в цепи.

Солигост сосредоточился на том, чтобы расправиться со Жнецом. Они помахались немного друг с другом, пытаясь отрубить что-нибудь, в итоге преуспел в этом Солигост. Несвобода помог соратнику вовремя поймать Жнеца за руку, чтобы ее стало удобно отрубить. Ренегату доставило истинное удовольствие видеть, как ублюдок, покалечивший столь многих, теперь сам страдал от той же напасти.

Солигост поспешил исцелить нанесенную врагу рану, припасенным свитком лечения, а отрубленную руку издевательски перебросил ренегату его демон. Пока растерянный и страдающий от боли Жнец приходил в себя, Солигост положил конечность в стазисный саркофаг. Противник наблюдал за этим с недоумением, но он уже понял, что Солигост не собирался убивать его, по крайней мере, быстро. Это значило, что у него еще имелась возможность договориться о своей пощаде, так что дальнейшую борьбу Жнец продолжал уже неохотно, к тому же сражаться косой, имея лишь одну руку было делом бесперспективным.

Вскоре Жнец лишился и второй руки. Солигост повторил эту же процедуру, оставив врага стоять посреди поля боя, как беспомощного болванчика. Жнец угрюмо смотрел, как Солигост неумолимо топит одержимого чернокнижника.

Эта борьба продолжалась до самого утра. Всем уже надоела монотонная возня. В конце концов, чернокнижник выдохся. Он израсходовал заначки в виде припасенных магических кристаллов, а Несвобода все не оставлял попыток утопить его. Цепей стало значительно меньше, но количество жучиных лап, которые им мешали, тоже поубавилось. Последний хитиновый кокон, созданный демоном, оказался очень хрупким, и цепи раскрошили его в труху, а выпавшего из убежища лорда Гриюжа подхватили и распяли перед Солигостом.

Ренегат сонно смотрел на свою жертву; он так долго выискивал засранца, столько сил потратил на этот бой, нужно было это чем-то компенсировать.

– Не стану тратить время на зачитывание обвинительного приговора и прочей чепухи, – заговорил Солигост, его хриплый голос выдавал усталость и раздражение. – Давай сразу к делу. Либо ты завещаешь душу моему демону, либо я сейчас отрежу тебе веки и повезу на суд в Фату-Грих.

Мрачное выражение лица чернокнижника говорило само за себя. Он уже проиграл бой, проиграл войну. Лучшее, на что он мог рассчитывать – легкая смерть. Шанса сбежать из-под присмотра ренегата не предвиделось, а на пощаду в городе, захваченном Селирестом, глупо надеяться.

Он сокрушенно кивнул головой, обессиленный демон внутри него шипел и бился в истерике, но никак не мог повлиять на выбор. Хитиновый демон не смог его защитить, и потерял контроль над телом хозяина, хотя, если бы ради спасения потребовалось предать мага пыткам, демон без оглядки согласился бы на это.

Чернокнижник дал Несвободе клятву, которая привязывала душу к демону, чтобы после смерти та не улетела в эфир, а была поглощена. Затем Солигост прикончил его. Несвобода восполнил некоторое количество сил, сожрав душу мага и поверженного демона.

А вот касательно Жнеца у Солигоста имелись несколько иные планы. Он взял его в плен и дотащил до форта Сырого. По дороге он мало кормил его и почти не заботился о пленнике, но все же кроха надежды на спасение в гладиаторе еще теплилась.

Уже ударили первые заморозки, когда они добрались до форта. Жнец был продрогшим до костей и больным, Солигост чуть подлечил его и засунул в тюремную камеру. Форт прогнил до основания, и находиться в нем стало довольно опасно, но все же каменная кладка делала его более устойчивым к разрушению, чем полностью деревянный Лач.

Жнец не разговаривал с пленителем, только молча слушался, это был не первый его плен, и он умел себя прилежно вести. Терпеливо дождавшись, когда Солигост соизволит начать диалог, Жнец услышал:

– Досадно, что разбираться с тобой приходится мне. Я надеялся, что сладкая месть достанется другому человеку, – сказал ренегат. – Надеялся, что тебя прикончит моя ученица, я специально натаскивал ее для решающего поединка с тобой, но, увы, она не дожила.

Солигост искренне сожалел о ее смерти. Жнецу было плевать, он даже не понимал, о ком речь. Ренегат иронии ради посадил пленника в ту же самую камеру, где когда-то Ульвию нашел Крэйвел, жаль, что Жнец не мог по достоинству оценить.

– Ты покалечил лорда Фату-Гриха Ренеля, это был ее сюзерен и любовник, – пояснил Солигост.

Жнец все еще оставался безучастен, хоть и понял, о какой ученице шла речь. Солигост же рассказывал все это не только, чтобы душу отвести, но и чтобы, просиживая за решеткой последние дни, Жнец отчаянно разбирал в уме каждое сказанное слово, надеясь найти зацепку для спасения, возможность надавить и уговорить пленителя пощадить его. Но Солигост специально давал ему ложную надежду, он уже знал, как выродок умрет.

– Этого лорда потом отравили, – продолжал ренегат говорить. – Твоя знакомая. Она же не так давно пыталась отравить и меня. Где она?

Солигост видел по его лицу, что тот понял, о какой знакомой идет речь. Но Жнец молчал, пытаясь найти способ выторговать свободу взамен на информацию. Солигост уже все придумал за него, так что предложил:

– Ты скажешь мне, где ее искать. Я пойду по твоей наводке, и если я найду ее, то вернусь и отдам тебе кое-что. По рукам? – с этими словами он продемонстрировал пленнику саркофаг с его конечностями.

Жнец догадался, что это за странный хрустальный гроб. Руки нисколько не испортились и, кажется, даже кровь внутри них все еще была вполне себе живой. Глаза у калеки сразу же загорелись. Это вызвало у Солигосту улыбку.

– Она организовала новую лабораторию в руинах под Лачем, – сразу же раскололся Жнец.

– Там, где телепорт?

– Да, – они быстро поняли друг друга.

– Я оставлю тебя здесь с водой и пайком на некоторое время. Но если я не вернусь, ты сдохнешь, – предупредил Солигост. – Хочешь рассказать мне что-нибудь полезное, прежде чем я отправлюсь по ее душу? Какой тактики она придерживается в сражениях? Я ни разу с ней не дрался.

– Я точно знаю, что у нее есть свиток, телепортирующий приличное количество кислоты с нижних уровней руин, но он не сработает, потому что его делал мой господин.

Солигост усмехнулся. Свитки работали по тому же принципу, что и заклинания паладинов, они не требовали от пользователя магических навыков и углубленных знаний. Использующий свиток лишь подавал сигнал тому, кто должен был реализовать заклинание, по требованию. Чтобы магу не приходилось в любое время дня и ночи вскакивать для сотворения заклинания, порой весьма сложного, изготовлением свитков обычно занимались магические мануфактуры; в таких заведениях маги дежурили посменно, поддерживая работоспособность своих изделий.

Свитки можно сделать, как одноразовыми, так и многоразовыми, но последние магическим мануфактурам не выгодны. Если накопить слишком большую массу многоразовых свитков, то она многократно увеличит нагрузку на мануфактуру, при этом ее доход окажется снижен. В Селиресте торговали только одноразовыми свитками, делая исключение лишь для особо важных персон.

Многоразовые свитки куда чаще можно было встретить в Тундре, где их клепали куда охотнее, ведь на мануфактурах горбатились маги-рабы. В Селиресте этим занимались чаще всего жрецы, но их свитки были доступны только очень ограниченному кругу лиц, а свет Сельи, который лежал в основе их магии, подходил для использования далеко не всем. Одноразовые свитки, произведенные Селирестом поддерживались в рабочем состоянии зачастую студентами, чтобы те набивали руку на однотипном колдовстве и разгружали более опытных мастеров.

Маг создавал свиток и устанавливал с ним связь через эфир; с ее помощью во время дежурства он мог заставить заклинание сработать там, где было нужно владельцу свитка. Эфирную нить можно оборвать, но требовалось знать, как, да и в бою обычно нет времени. Совсем другое дело – выяснить, откуда свиток противника получает магию, и прикончить заклинателя заранее.

Поэтому Солигост не любил полагаться на многоразовые свитки. Свиток лечения, которым он пользовался последние годы, являлся его боевым трофеем, полученным на границе Тундры. Он понятия не имел, кто его изготовил и когда он перестанет работать. Возможно, магическая мануфактура, ответственная за него, будет уничтожена, а может, из-за смены кадров там не окажется мага, способного сотворить запрашиваемое заклинание.

Использование свитков требовало больших человеческих ресурсов, что делало их очень дорогим удовольствием. Но Солигост имел при себе помимо многоразового свитка лечения неизвестного происхождения, более надежный свиток лечения, пусть и одноразовый, но изготовленный магами Селиреста. Вражеский алхимик была недостаточно предусмотрительна, чтобы регулярно проверять свиток на работоспособность; это было серьезной оплошностью, если его изготовителем являлся какой-то безвестный колдун.

Со слов пленника репертуар девушки ничем не отличался от репертуара прочих коллег по цеху. Дым, паралич, горючая смесь, всем этим добром алхимики закидывали врагов, но Солигост был с ног до головы в латах, к тому же его прикрывал Несвобода, так что для подобных атак он почти неуязвим. А охрану алхимик, пораженная паранойей, к себе в лабораторию не впускала.

Путь Солигосту предстояло проделать не маленький, так что оставить Жнеца без присмотра все-таки оказалось невозможно. Пришлось поискать в пригороде Фату-Гриха знакомых подпольщиков, которые были достаточно надежными, чтобы взяться за надзор над ценным пленником. Только после этого ренегат смог отправиться на долгожданную охоту.

Как же давно он мечтал об этой мести. В отличие от случая со Жнецом, которого он надеялся отдать на растерзание Ульвии, чертовку, которая доставила ему столь незабываемые впечатления, он хотел покарать сам. Вход в подземелье он смог найти без проблем, он уже давно знал о нем. Наверняка тех, кто был осведомлен об этом тайнике, насчитывалось больше, но мало кто из них дожил до сегодняшнего дня. Так что его цель проживала там настолько беззаботно, насколько ей позволяла паранойя.

Девушка знала, что Солигост смог пережить отравлениее, как она думала, ее предельно смертоносным ядом. Именно после этого алхимик переехала жить под болото, страшась визита древнего ренегата.

Солигост понаблюдал за убежищем издали при помощи демона в течение пары дней. Он поймал момент, когда алхимик покинула свое обиталище, и прошмыгнул внутрь незамеченным. В отличие от товарищей паладинов, он не умел чиститься магией, и для него погружение в болото являлось куда более неприятной процедурой. К счастью, в этом месте плыть было не так далеко, как, например, в Цветущей Колыбели, и в самом подземелье имелись источники чистой воды, где можно быстро смыть с себя грязь.

Ренегат чувствовал себя вполне вольготно, он бесцеремонно шарился среди вещей своей жертвы. Он на ходу приценивался и прикидывал, что из ее имущества раздарит знакомым контрабандистам – ребята очень любили его за такие подарки. При этом он клал все на свои места предельно аккуратно, чтобы не спугнуть алхимика раньше времени, а за входом неустанно следил Несвобода.

Когда алхимик спустилась в свой новый дом – сырой, гнилой и вонючий, совсем не похожий на сказочный домик, к которому она привыкла, и по которому страшно скучала – первым делом она повторила все стандартные процедуры с отмыванием себя и снаряжения, ей подсвечивал следующий за ней магический огонек. Скромный ключ со студеной водой, пробивавшийся из более твердых пород подземелья образовал чистую заводь в одной из комнат древнего костяного комплекса. Эта вода не застаивалась надолго, убегая через узкие проймы дренажной системы вниз, где уже все было отравлено кислотой.

Отжав волосы и переодевшись в домашнее, алхимик пошла в комнату, которую сделала своей спальней. Здесь она бросила свои сумки и долго сидела без дела, горестно рассуждая над своим бедственным положением. Потом она направилась в рабочий кабинет. Ее цепкий взгляд сразу заприметил записку на столе. Уже в этот момент она занервничала, но успокоила себя мыслью, что это мог быть кто-то из ее близких товарищей, дерзнувших по нужде вломиться к ней в дом с предельно важной информацией. Девушка осторожно приблизилась к записке, словно та могла ее укусить. На обрывке шелка было написано три слова: «приготовь мне лекарство».

Алхимик побледнела до синевы, ее сердце забилось с сумасшедшей скоростью, а дыхание моментально сбилось. Она стремглав бросилась обратно в спальню, чтобы схватить самое необходимое и покинуть убежище, более не безопасное для нее.

Путь к бегству преградил монстр из ее кошмаров, она запомнила его без доспехов, а теперь он показался ей еще более жутким. Рыцарь стоял в узком коридоре, который был единственным ведущим на поверхность. Солигост все это время прятался во тьме руин, он знал это место гораздо лучше, чем его жертва.

Ренегат смотрел на девушку выжидающе, он полагал, что та немедленно попытается облить его кислотой и планировал от души позлорадствовать. Но алхимик не спешила. Она понимала, что если сделает это, то плыть обратно на поверхность ей придется через кислоту, и она окажется погребенной, пока отрава не разбавится болотной жижей, а это могло занять несколько недель, может и больше. Перспектива сидеть на диете из грибов и мхов алхимика не прельщала.

Понадеявшись, что смена локации даст ей преимущество, девушка бросилась в обратную сторону, намереваясь углубиться в руины, но быстро уперлась в стену из цепей. Об этом она только слышала, но ни разу не видела своими глазами. Длинные цепи тянулись от фламберга Солигоста вверх, пролегали под потолком вне досягаемости светлячка алхимика, а когда потребовалось, внезапно спустились, словно решетка.

Алхимик оказалась в ловушке. Чудовище, от которого она так долго убегала, настигло ее и деваться было некуда, девушка понимала, что у нее нет ни шанса на победу.

– У тебя было столько вариантов, чему посвятить жизнь, – заговорил Солигост. – Ты могла лечить людей, изобретать новые материалы, выращивать редкие растения, выводить новые виды, но ты выбрала отравительство. Это то, ради чего я тебя пощадил? Такова цена за мое милосердие?

– Милосердие?! – возмущенно вскричала алхимик. – Самое милосердное, что ты можешь сделать для этого мира, это сдохнуть!

– Вы бросили полконтинента умирать, пока ваш лицемерный божок жрал продажные души отчаявшихся прокаженных, – напомнил Солигост.

– Как это сделала и Селья полторы тысячи лет назад! – рявкнула девушка.

– А при чем здесь она? Я не служу ей.

– Ты врешь!

Солигосту очень хотелось рассказать ей, что он уже имел опыт штурма эфирного дворца Сельи, чтобы намекнуть богине на ее неприемлемое поведение, но клятва молчания не позволяла. Следующие слова, которые хотел произнести Солигост, оказались прерваны выкриком:

– Живой я тебе не дамся!

Будучи наслышанной о том, каким жестоким мог быть древний ренегат, алхимик предпочла покончить с собой, быстро выпив что-то из пузырька, выуженного из сумки. Солигост думал, что девушка пытается атаковать его, и роется в своих вещах в поисках подходящего оружия, попытка самоубийства стала для него неожиданностью.

Алхимик улыбалась ренегату с таким победоносным видом, словно забирала его с собой в могилу. Солигост даже счел нужным осмотреться, пытаясь понять, нет ли тут какой-нибудь запирающей ловушки или чего-то подобного. Она могла хотя бы попытаться выплеснуть на него кислоту, чтобы отрезать путь к всплытию, но прежде чем отравиться, она ничего не предприняла, просто повалилась на костяной пол без чувств и больше не встала. Месть оказалась не такой сладкой, как предполагал ренегат, его это раздосадовало, но не более, главной его целью являлось устранить отравительницу.

После этого Солигост долго потрошил ее вещи и герметично все упаковывал. Те, кто плохо плавал, да еще в таких специфических условиях, обычно карабкались по резной поверхности погребенной башни вниз или вверх, кому куда надо, Солигосту было комфортнее в этом плане. Его вытянул на поверхность Несвобода, вместе со всем грузом.

Закончив очищать снаряжение и все награбленное, Солигост позволил себе привал и ужин. Он страшно устал. Мысль об обратной дороге в Сырой вызвала у него раздраженный вздох. Ренегат понял, что скучает по Афелешу. А ведь его там уже ждали. Когда он появился в Сели-Аште, то обнаружил там немалую группу добровольцев, которые жаждали его наставлений. Солигост с теплом вспоминал веселые годы, проведенные за тренировками с Коури, хотелось вернуться к этому. Ну а пока дорога, дорога, снова дорога.

По возвращении в форт, Солигост справился у своего помощника, оставленного за надзирателя, о последних новостях из Фату-Гриха. Была уже зима, а чернокнижники все не атаковали, Ятрич так и оставался серой зоной на карте. Ситуация не сдвинулась с мертвой точки, чернокнижники увязли в междоусобицах и без конца грызлись с Мятежниками. Зато Солигост узнал, что Коури планирует провести банкет в честь рождения у него второй дочери, ренегат попросил помощника оповестить семейную чету Кримарифов о своем намерении явиться на торжество, щедро отсыпал ему в качестве оплаты за труды намародеренного, а сам занялся пленником.

Жнец пребывал в глубокой апатии. Долгое заточение, холод, плохое питание и мысли о туманном будущем вымотали его. «Ну, ничего, сейчас взбодришься», – злорадно подумал Солигост. Его руки ренегат уже вытащил из саркофага и подвесил на веревке, словно собирался вывесить на витрину мясницкого магазина. Свежайшее мясо все еще можно было прирастить на место, но Солигост не планировал этого делать.

– Ты не соврал, твоя подружка оказалась именно там, где ты указал, – сказал ренегат. – Как и обещал, возвращаю тебе твои руки, – с этими словами он подвесил обрубки на решетке. – Делай с ними теперь, что хочешь. Рекомендую съесть, да поскорее, пока не протухли, это, знаешь ли, твой последний ужин.

Солигост хищно улыбался, наблюдая, как в глазах Жнеца затухает надежда, а на ее место приходит кромешный ужас. Пленник все это время страдал в заточении, поддерживаемый одним лишь проблеском шанса на освобождение или хотя бы на легкую казнь. Но это оказалось зря, он страдал так долго напрасно, в конечном итоге все равно получил мучительную смерть.

Жнец остался в одиночестве в своей камере, Солигост забрал из темницы последний факел, но пленник все еще видел перед глазами образ своих отрубленных рук, подвешенных к решетке. Скоро они начнут вонять, сделав его заточение еще более невыносимым. Лучшее, что он мог сделать – заморить себя жаждой, но это было затруднительно, так как в камере стояла довольно большая бочка с водой, и Жнец по опыту знал, что, когда жажда станет невыносимой, он не удержится и напьется стоячей воды. Возможно, он ею отравится и ему станет хуже. Еще он мог разбить голову о каменную кладку стены – тоже затруднительно, но ничего другого не оставалось, ведь без рук он беспомощен.

Несвобода сообщил хозяину, собирающемуся в дорогу до Фату-Гриха, что пленник в темнице кричит и молит убить его, обещает завещать демону свою душу. Но Солигост уже все решил. Он попросил Несвободу телепатически передать пленнику:

– Ты не заслужил.

Глава 13

Глава 13

Календарь в поместье Айроц, а ныне Кримарифов, представлял собой грифельную доску, где слуги расчерчивали дни на текущий месяц. Довольно распространенная практика в домах аристократов. В самом верху стояла отметка: «1701-й год со дня воцарения Сельи». Сегодняшний день был обведен красным мелком. Праздник в честь пополнения в семье.

Солигост успел прибыть вовремя: банкет намечался вечером, у ренегата имелась пара часов, чтобы отдохнуть с дороги и разгрузиться. У него накопилось столько барахла, что на хребте волшебного скакуна возвышалась пирамида из вьюков, а сам ренегат был вынужден идти пешком. Благо, эфирный голем, привязанный к талисману не испарялся, когда Солигосту требовалось поспать.

Ренегат решил расквартироваться в Храме Справедливости, он подозревал, что, сняв комнату в гостинице, рискует оказаться ограбленным. В Сели-Аште он провел довольно масштабную работу по оздоровлению подполья города, начинающих карманников и прочих шалунов пугали его именем, а столица была признательна за санитарные чистки в маргинальных слоях населения. Но то было далеко отсюда, в Фату-Грихе его уже успели подзабыть, могли и обворовать по неосторожности.

Времени было еще достаточно, так что гость неспешно провел свой маленький караван во внутренний двор храма. Он с интересом осмотрел отреставрированный храм. Все такой же строгий, а из изысков только витражи. Садов в Фату-Грихе в целом поубавилось, как и любой зелени, буквально и метафорически.

Несколько лет назад они с товарищами разгромили святое место в пух и прах, пытаясь вернуть под флаг Селиреста, тогда им показалось, что они плохо справились с поставленной задачей, ведь наградой им стали обугленные развалины. Но в долгосрочной перспективе это оказалось церкви на руку. Рано или поздно храм все равно пришлось бы реставрировать из-за вездесущей плесени, пожирающей дерево. Остов нового храма постепенно заменили на свеженький, выполненный из древесины, обработанной специальными растворами, придающими дереву стойкости к гниению. Пока вражеские алхимики ломали головы над новыми ядами и наркотиками, добропорядочные их коллеги корпели над более насущными вещами.

Реставрации пришлось поэтапно подвергнуть весь Фату-Грих, с храма реконструкция только началась. Так что святое место было самым свежим и симпатичным в городе, что оброс строительными лесами и замотался в тревожные ленты, сигнализирующие о возможных обрушениях.

Солигост с наслаждением вдыхал свежий воздух, он так устал от плесневой, болотной и кислотной вони. Цветов в храме не было, пахло дорожной пылью и отделочными материалами после ремонта. Все равно лучше, чем отравленная трясина.

Во внутреннем дворе взгляд цеплялся только за скромное ристалище, где обычно тренировались паладины пока были не заняты. В Фату-Грихе сейчас собирались все силы ордена, так что такого крошечного пятачка земли для святого воинства не хватило бы, и те тренировались за городом. На ристалище Солигост застал лишь двоих тренирующихся: дряхлого деда и пятилетнюю девочку.

Когда девочка увидела, как грозный рыцарь в вороных латах направился в их сторону, она взвизгнула и бросилась наутек.

– Джессика! – окликнул ее возмущенный наставник. – Ну-ка, не трусь!

Солигост тихо посмеялся. «Джессика, значит», – он сразу догадался, чей это ребенок. Он почти пять лет не виделся с Коури и его семьей, знал лишь, что у того родилась дочка, а совсем недавно узнал, что родилась уже вторая.

– Да ладно, пусть потренируется в отступлении, – вместо приветствия сказал Солигост.

– Приветствую, а вы уже здесь! – мужчина узнал Солигоста, ведь он и сам родом из Сели-Ашта, в столице про легендарного ренегата трудно было не знать, к тому же старик тренировал Коури еще совсем мальчишкой, как сейчас Джессику.

Семейный наставник Кримарифов уже одной ногой стоял в могиле, но все равно находил в себе силы тренировать юное поколение. Старик еще несколько раз пересекался с Коури, прежде чем тот с концами ушел в Афелеш, а потом до него доходили обрывочные сведения о том, как сложилась судьба его протеже, он понимал, что человек, явившийся в монастырь, сыграл в ней ключевую роль.

– Вы на праздник или по делам? – спросил наставник, он предполагал, что ренегат мог и не знать о банкете, ведь не так-то просто вручить ему приглашение.

– И то, и другое, – ответил Солигост.

Они поболтали обо всем подряд, выяснилось, что малышка Джессика на банкет не придет, так как по королевскому этикету была еще слишком юна для посещения подобных мероприятий, семейному наставнику предстояло занять ее чем-нибудь до возвращения домой, а пока они останутся в храме. Солигост усмехнулся, заметив, как девочка украдкой наблюдает за их беседой, упав ничком под какой-то телегой – да уж, не самая образцовая леди.

– Не переусердствуйте, а то придется потом гоняться за ней сто лет, чтобы вернуть в храм, – предостерег ренегат.

Наставник заверил, что малышка пока еще ни на что не жаловалась и относится к перспективе стать паладиншей с энтузиазмом. Делать какие-либо выводы в столь юном возрасте рановато, в четыре года кому угодно будет весело махать мечом.

Распрощавшись с собеседником, Солигост пошел отмечаться о прибытии, а наставник пошел выцарапывать ученицу из укрытия. Храм стоял почти пустой, все были в пригороде, тренировались и отрабатывали тактические маневры. Едва ли это как-то пригодится в грядущей войне, опять образуется свалка, как в Парахрасте, как и везде до этого, но толпу скучающих бойцов требовалось чем-то занять.

Чтобы журнал посещений сразу же не закончился, к странице, на которой упоминался военный созыв, был прикреплен длинный свернутый вкладыш с перечислением всех имен, Солигост внес и свое. Чернила плохо держались на этой бумаге, новый журнал оказался чем-то как будто промаслен, чтобы не сгнил. Спасибо алхимикам за спасение от грибка! Неплохо бы, чтобы теперь они изобрели новые чернила.

Кое-как записавшись, Солигост направился к квартирмейстеру, тот не посмел отказать ренегату, хотя иногда у Солигоста возникали конфликты с разного рода церковными вахтерами, эта проблема решилась, когда Соилгоста официально признали настоятелем Афелеша.

Квартирмейстер обязан провести опись имущества вновь поступившего, у паладинов с собой обычно имелось мало вещей, но в этот раз у квартирмейстера глаза полезли на лоб от содержимого вьюков: его было много, оно было разным, и кое-что из привезенного вообще нельзя было записывать, иначе инквизиция потребует уничтожить артефакт темных магов. Солигост добился того, чтобы ему пошли на уступки, и квартирмейстер сделал для него отдельный список, а все то, что не должно попасться на глаза красным балахонам, припрятали в укромное место.

Наведя марафет и переодевшись в праздничное, Солигост отправился в поместье, он взял с собой только фламберг, но и тот сдал гвардейцам у ворот. Поместье частично реставрировалось, один из корпусов был оцеплен и покрыт лесами, кое-где сняли кровлю. Классическая архитектура Фату-Гриха плохо поддавалась ремонту, деревянный остов полностью вмуровывался в агломерат, приходилось сносить все ради замены одной детали. Зато раскрас от белого до желтого, характерный для строительного раствора, используемого местными, отлично вписывался в фамильную гамму Кримарифов.

Солигоста встретили слуги, они проводили его какими-то окольными путями до банкетного зала. Там уже собрались все приглашенные, большинство из них успели приехать за день или два до праздника, кое-кто и гораздо раньше, Соилгост стал последним из ожидаемых гостей.

Коури встретил учителя горячо и радостно, он уже выглядел старше Солигоста, могучий мужчина в расцвете сил, чем-то похожий на Джессвела, только не такой бородатый и с чуть более утонченными чертами лица, но такой же открытый и добросердечный. Никакие правила этикета не помешали ему от души обнять долгожданного товарища, ведь они так давно не виделись.

Не успев отойти от двери, они сразу заболтались, позабыв обо всем на свете. Пока говорили только о хорошем, не смея омрачать праздник. Коури проводил Солигоста в детскую, куда по очереди водил гостей, чтобы взглянуть на новую малышку. За ней присматривала нянечка, она докладывала, что с девочкой все хорошо.

Коури, конечно, хотел бы назвать сына в честь Джессвела, но не срослось, так что девочку-первенца назвали Джессикой, а вот новое пополнение дали наречь главенствующей семье рода, их выбор остановился на имени Алатель, так звали самого первого матриарха Кримарифов.

Больше в детской не на что смотреть, и друзья вернулись в банкетный зал. Коури пригласил Солигоста к столу, усадив его поближе к тем блюдам, которые тот предпочитал. Ренегату было трудно угодить, но Коури достаточно хорошо его знал, чтобы не мучить изысканными деликатесами, которые вызывали у Солигоста только тоску и тревогу. Новый гость сел за той частью стола, к которой никому более и подойти бы в голову не пришло.

Получив известие о том, что на пир явится его учитель, Коури поспешил распорядиться, чтобы повара научились готовить заливное из дичи на костях и мозгах, такие вещи было не принято подавать к столу, и это еще мягко сказано, но никто не посмел спорить. Помимо холодца в декоративных чашечках были выложены опилочные орехи, какая-то скучная рукола и мел.

Разделив с Солигостом трапезу и обсудив самые насущные события, Коури оказался вынужден уделить внимание и другим гостям. У ренегата появилось немного времени, чтобы присмотреться к присутствующим.

Первым делом он заприметил Лирэя. Древний Давильнис был обязан отозваться на военный призыв, ему для этого пришлось лететь сюда с другого конца континента. Родичам он наказал остаться дома, все-таки на востоке опасно, и кратковременный просвет в темные для Селиреста времена не должен усыпить ничью бдительность.

Здесь гостили родители Коури, а вот матриарх и патриарх Кримарифов отсутствовали - были слишком заняты. Родители тоже не планировали задерживаться надолго, как только Алатель получится отлучить от груди, они собирались увезти ее и Джессику в Сели-Ашт, возможно, придется сделать это и раньше, если дела в Ятриче пойдут плохо.

Этих двоих занимал беседой в основном Крэйвел. Паладин так много времени провел на востоке, что успел соскучиться по родным краям и с интересом слушал, что нового в столице, и как идут дела у его семьи. Последние недели он часто проводил время в компании летописца, которому рассказывал ключевые события из своих приключений на востоке, эти записи Кримарифы так же собирались увезти вместе с детьми. Поэтому Крэйвел был не особо болтлив на празднике. Родичи прочитают все его россказни в более спокойной обстановке. Кроме того, так он медленнее уставал.

С Солигостом Крэйвел поговорил совсем мало, зато он стал первым, кому ренегат поведал о победе над узурпатором Гриюжа и Жнецом.

– Наконец-то! – с облегчением отозвался паладин, едва не закатывая глаза от счастья, эти новости стали музыкой для его ушей.

Солигост не стал вдаваться в подробности, видя, что сослуживец уже порядком вымотан и больше внимания уделяет закускам, нежели общению.

Из детской вернулась Гвиджия, показывавшая дочку кому-то из своих знакомых, пока Солигост говорил с Крэйвелом. Гвиджия выглядела очень довольной. Ее хитрый прищур походил на кошачий, казалось, она вот-вот замурлычет. Эта женщина получила от жизни все, что хотела. Она искренне наслаждалась праздником, светским обществом, поздравлениями и ублаженной гордостью.

Молодожены быстро притерлись друг к другу и прикипели душой. Они оба были далеки от пресловутой романтики и их объединяли скорее общие цели, нежели горячие чувства. Душевная и плотская близость стали для них скорее приятным бонусом, не более.

Гвиджия щедро одаривала мужа лаской и убаюкивала его, если их спальню посещал ночной кошмар, напоминающий паладину о рабстве или жестоком кровопролитии, оставшемся на его совести, а Коури относился к любви и супружеству со всей ответственностью и дал жене то, чего ей всю жизнь не хватало также, как Коури нежности: уважение и искренность.

Коури очень много рассказывал о своем наставнике, и его жена весьма заинтересовалась визитом легендарной личности, до сего момента она с ренегатом не общалась, откровенно побаиваясь его. Настало время исправить оплошность.

В ходе разговора Солигост узнал, что кожевенный цех наконец-то заработал, а торговля с Тундрой вновь под запретом. То, что жители королевства уже успели накупить, решили не изымать, за исключением опасных вещей. Но без полюбившейся им змеиной кожи леди Фату-Гриха обещала никого не оставить, магам хватило лишь несколько месяцев повозиться, чтобы добавить к списку производимой продукции еще одно наименование.

Леди также привлекла магов к разработке мануфактуры по производству шелка. Он оказался настолько полезным и ценным материалом, что Селирест уже не мог от него отказаться. Друзья подсобили Гвиджии с доставкой из Башни Вторника подходящих образцов для работы, это были куколки мотылька-шелкопряда и семена растения, которым он питался. Пока что скромный выводок насекомых ютился в оранжерее Гвиджии, пройдет еще много времени, прежде чем масштабы производства достигнут плановых показателей.

Чернокнижники использовали паучий шелк, а не гусеничный, маги производили его в сумасшедших масштабах, потому что потребность Тундры в этом материале была неутолимой. На нем писали, в него одевались, из него делали мебель и походные принадлежности, им украшали дома.

Никакие другие отрасли в Тундре не могли соревноваться с производством шелка по количеству привлеченных к нему рабов, по этой причине изначально торговля с чернокнижниками была запрещена. Когда у Селиреста появится свой источник шелка, он станет настоящим прорывом, и запрет торговать с коварным соседом больше не будет таким болезненным. Солигост впечатлился амбициозными планами Гвиджии и пообещал любое содействие, если потребуются его специфические связи.

Праздник выдался на славу. Оказалось очень приятно повидаться друг с другом, вернуть веру в то, что, превозмогая все невзгоды, жизнь в Селиресте продолжалась. Завершился банкет уже поздно ночью. Кримарифы остались в своем новом поместье, остальные разошлись по домам.

Уже по дороге в Храм Справедливости Солигост разговорился с Лирэем, тот словно избегал его на протяжении всего торжества, впрочем, они и раньше не являлись особо близкими друзьями, хоть и могли поработать вместе над общим делом.

Лирэй не стал утаивать от сослуживца побег своего первенца в Башню Вторника, он понимал, что слухи все равно рано или поздно просочатся в массы. К его удивлению, Солигост не знал об этом. Коури, как и обещал, держал язык за зубами, не сболтнув лишнего даже наставнику, которому доверял больше, чем себе. Крэйвел же никогда не был любителем посплетничать, так что присутствие Зафалея в Башне Вторника тоже никому не разболтал.

Солигост понял, что Лирэй переживает, как бы его сына не казнили, и счел нужным пообещать, что не станет охотиться за головой мага-ренегата, даже если парень наломает дров. Свихнувшийся от скорби по сыну древний паладин виделся Соилгосту куда больше проблемой, чем пополнение в рядах некромантов.

Ночью храм был переполнен, так что товарищи аккуратно шагали по полу комнаты, заваленному спящими в спальниках паладинами. Наощупь отыскав свои места, они с наслаждением засопели и сами. Утро началось с переклички, чтобы убедиться, что никто не сбежал и не попал ненароком в плен или в рабство. Паладинов в Фату-Грихе собралось не больше сотни, на подлете к городу осталось около десяти, на этом подмога, которую орден мог предоставить королевству, заканчивалась.

Большинство из возрастных паладинов относились к предстоящей войне без излишнего оптимизма, но они не смели демонстрировать фаталистического настроя. У молодых же глаза горели: им было лестно оказаться в одном строю с живыми легендами, которых собралось не мало. В отличие от короткого столкновения в Парахрасте, к грядущей войне было куда больше времени подготовиться, так что всех напуганных успели вразумить и вылечить от паники.

Помимо капеллана Фату-Гриха в город были присланы и капелланы Ертарана и Морицора, капеллан Акрефа все еще не долетел, но его тоже ожидали. Все они почти ежедневно организовывали в пригороде тренировочные бои. Солигост в этом не участвовал, но он дал ордену свой одержимый меч, чтобы Несвобода мог хоть как-то потренировать паладинов в борьбе против реальных демонов. Сейчас Несвобода был значительно ослаблен после боя с лордом Гриюжа, но для тренировочного боя его сил еще хватало.

Сам Солигост вновь отправился в поместье Кримарифов, он пообещал Гвиджии пару магических кристаллов, которые отнял у поверженного узурпатора, они родом из Гриюжа, так что их можно было заново освятить и пристроить в будущую шелковую мануфактуру, уйдет немало времени, прежде чем кристаллы вновь напитаются магией, но дефицита во времени они и не испытывали.

Кроме этого, ренегат планировал еще раз поговорить с Коури, уже на более серьезные темы, которые не хотелось поднимать на празднике. Начали они с обсуждения дочерей паладина. Солигост заметил, что учителям Джессики следует избегать тени Джессвела, которая может отравить малышке жизнь, если окружающие начнут требовать от нее такой же блистательной карьеры, как и от почившего героя, в честь которого она была наречена.

Коури и сам долгое время страдал от постоянных сравнений с Крэйвелом, только оказавшись под руководством Солигоста, он смог избавиться от постоянно преследующего ощущения собственной вторичности, ренегат научил его ни на кого не равняться и всегда искать свой собственный путь.

К сожалению, Коури не доведется передать этот опыт дочери, у него будет совсем мало возможностей для участия в ее воспитании. Он пошутил, что Джессика вольна сбежать к Солигосту, когда сочтет нужным. Но ренегат отреагировал на шутку довольно холодно и прямо заявил, что не возьмется за ее обучение.

Помешанными женщинами он сыт по горло. Ренегат с прискорбием сообщил, что вторая его ученица тоже пала от его руки. После того, как Солигоста попытались отравить, и без того надломленное здравомыслие рыцарши окончательно дало сбой. Ульвия загорелась маниакальной идеей запретить алхимию целиком, хотела немедленно отправить всех представителей этого ремесла на костер, требовала признать их такими же врагами Селиреста, как и темных магов. С этими целями она подала резюме в орден инквизиции, где ее приняли с распростертыми объятиями.

Свихнувшаяся охотница за алхимиками быстро нашла себе единомышленников в среде красных балахонов. Солигост, сообразив, что дело идет к новой охоте на ведьм, поспешил выманить Ульвию в потайной зал подземной части Сели-Ашта под предлогом охоты на особо злостных отравителей, там ренегат и прирезал ее вместе с небольшим отрядом инквизиторов, сопровождавших их негласную лидершу.

Инквизиции Солигост лишь прозрачно намекнул, что случилось с очередной кучкой взращенных ими радикалов, но прямых улик против него у инквизиции не имелось. Все все поняли правильно и разбирательство замяли. Но вот у самого Солигоста на душе остался премерзейший осадок. Он явно испытывал некоторые сложности с наставничеством в отношении девушек.

Солигост рассказал Коури о добровольцах, ожидающих его возвращения на пост настоятеля Афелеша. К превеликому сожалению ренегата, большинство из них были женского пола. Видимо, придется смириться с таким положением дел. Соилгост не посмел бы разогнать девичник. Как бы предвзято он к ним не относился, но Селирест нуждался в пополнении ордена. Либо Солигост научится работать с ученицами, либо королевство навсегда потеряет ценные кадры. Однако, видеть Джессику в качестве подопытной зверушки Солигост совершенно не хотел.

– Подожди, а в какой момент ты собрался вернуться в Афелеш? – несколько настороженно спросил Коури.

Война могла и затянуться. Добровольцы, ожидавшие Солигоста, уже десять раз вырастут и сменят приоритеты, пока Селирест покончит с северо-восточной угрозой.

– Извини, ты все понял правильно, я не приму участия в войне, а вернусь в монастырь, – подтвердил Солигост печальную догадку друга.

– Что? Почему? – не поверил своим ушам Коури.

– Я понимаю, что я очень ценный союзник для вас, но я все же имею все шансы умереть на войне. Вместе со всеми членами паладинского ордена. Я не являюсь частью ордена официально, меня не сковывает клятва перед Сельей, так что никто не смеет приказать мне остаться на фронте. Если вы все умрете, кто-то должен будет подготовить новую смену.

Коури нахмурился, обдумывая сказанное. Несмотря на личное негодование, он сделал вывод, что это хорошее решение. Многие настоятели и капелланы были оставлены на своих постах по той же самой причине. Солигост, кроме прочего, являлся слишком ценной фигурой и в других аспектах, так что его смерть стала бы для королевства невосполнимой утратой.

Череда неприятных новостей закончилась, и Солигост подсластил эту горечь приятными известиями об успешной охоте на лорда Гриюжа, Жнеца и алхимика, отравившую Ренеля. Коури пошутил, что у них появился повод для нового праздника. Эта троица доставляла столько проблем востоку Селиреста, что уже сил не было терпеть, но изловить их до сих пор никому не удавалось.

Разговор прервал слуга, он осторожно постучался в комнату, где Коури с Солигостом вели свою беседу, и сообщил, что у поместья Кримарифов новый гость, и он хочет видеть Крэйвела. Гость назвался Зафалеем Давильнисом, что вызвало на лицах товарищей невыразимое удивление. Они поспешили удовлетворить свое любопытство и спустились в просторном фойе.

Сомнений не возникало, это действительно он. И Коури, и Солигост в последний раз видели Зафалея в десятилетнем возрасте, но спутать его с кем-либо было невозможно, очень уж у Давильнисов примечательная внешность. Молодой маг, преисполненный гордости и уверенности в себе, в отличие от своих наставников Вторника и Котмеля предпочитал менее яркие краски. Походная льняная мантия глубокого черного цвета вкупе с густыми вороными кудрями, которые парень, в отличие от отца, предпочитал держать распущенными, придавали ему зловещий вид. Его внешность настолько точно вписывалась в карикатурные представления обывателей об образе темных магов, что друзья сразу же поняли все тревоги горемычного отца юного ренегата. Хотелось немедленно парня спрятать, чтобы тот не дай бог не попался на глаза инквизиторам.

Но раз Зафалей уже в городе, значит инквизиция проверяла его на воротах и не заметила ничего подозрительного. На самом деле инквизиторы были крайне близко знакомы с таким явлением, когда молодые мужчины изображали из себя мрачных и загадочных магов ради внимания дам, так что столь вопиющий маскарад скорее подталкивал их к мысли, что парень выпендривается и лишь пытается казаться темным магом, а на самом деле он мелкий колдун-ремесленник. Зафалей умудрился спрятать свой секрет у всех на виду.

– Ух ты, как ты вырос, – осторожно начал разговор Коури. – Рад видеть тебя в добром здравии!

– Приветствую, – сдержанно поздоровался маг.

Солигост учтиво кивнул ему.

– Крэйвел сейчас тренируется за городом вместе с остальными паладинами, можешь подождать его здесь, а пока посидим, поболтаем, – предложил Коури.

Зафалей окинул несостоявшегося друга печальным взглядом. Подумать только, Коури женился и наплодил детей, несмотря на бремя паладинского долга! На самом деле Зафалей прибыл в город пару дней назад, он знал о празднике в доме Кримарифов, но не решился заявиться без приглашения, да и не очень-то хотел. Брак, любовь, дети, верные друзья, дружные родичи – все это словно было из другой вселенной, которая оказалась Зафалею недоступна. Он завидовал Коури и мысленно все еще проклинал его за то, что когда-то в детстве тот бросил его.

– Нет, просто передайте Крэйвелу кое-что, – отказался Зафалей от предложения.

Маг сообщил, что в условленном месте к западу от города, Крэйвела ждала Фелисия. Волшебница решила сопроводить Зафалея в его путешествии в Фату-Грих, а заодно в очередной раз последний раз попрощаться с любимым, это у странной парочки стало семейной шуткой.

– Хорошо, – согласился Коури. – А ты уже виделся с отцом?

– Нет.

– Он тоже на тренировке, вернется в Храм Справделивости вечером, повидайся с ним, он будет вне себя от счастья.

– Нет. Я сейчас отправляюсь в Ятрич.

Коури и Солигост обомлели. Ятрич все еще был под флагом Змеи, но в то же время, люди в нем оставались верны Селиресту и обещали, как только начнутся первые бои, поддержать именно королевство. Но такая двоякая ситуация давала большей простор для дискуссий, и не имелось никакой возможности выяснить является ли Зафалей честным защитником родины или намерен примкнуть к воинству Тундры и в Ятрич направлялся с целью диверсии. Не говоря уже о том, что при любом раскладе он рисковал в любой момент быть убитым или проданным в рабство.

При этом Зафалей отказывался перекинуться хоть парой слов с Лирэем, хотя знал, что тот и так узнает о визите сына от своих друзей. Очевидно, Зафалей просто хотел позлить отца своим безразличием и неоднозначной политической позицией.

Не сказав больше ни слова, Зафалей покинул поместье. Коури не удержался от нервного смеха, Солигост ограничился кривой улыбкой. Они оба понимали, что надо сообщить об этом Лирэю, но не представляли себе, как помягче подобрать слова.

Как только Зафалей скрылся в городской толпе, они вдвоем отправились к плацдарму, где отрабатывали навыки паладины. Вокруг этого места собралось множество зевак. Несвобода в полную силу сражался с полчищем святых рыцарей, зрелище было невероятное, особенно для тех, кто никогда раньше не видел ни демонов, ни настоящих паладинов. Порой в бою на минуту-полторы вспыхивали крылья эмиссаров, зрители восторженно вскрикивали в такие моменты.

Но паладины, в отличие от Несвободы, давали сопернику значительные послабления. Один против сотни Несвобода ни за что бы не выстоял. Задача побоища заключалась не в том, чтобы победить друг друга, а в отработке возможных тактик, непредвиденных ситуаций, тренировки магических навыков и развитии внимательности. Последнее в бою с цепным демоном особенно важно. Несвобода часто нападал с тыла, заставал оппонентов врасплох, выхватывал из сражения их ближайших соратников, на которых те полагались. Это было важно, потому что в масштабной конфронтации с чернокнижниками беда могла нагрянуть с любой стороны, и паладинам требовалось быть готовыми к любому повороту событий.

Дозваться Крэйвела или Лирэя не представлялось возможным, друзьям пришлось ждать окончания тренировки, а до тех пор они с не меньшим интересом, чем прочая публика, наблюдали за товарищами. Уставшие, запыхавшиеся и оголодавшие, вечером паладины стали расползаться по тавернам и постоялым дворам, кое-кто сразу пошел в храм, но таких было меньшинство.

Солигосту вернули меч, выразив глубочайшую благодарность и за тренировку, и за сам факт того, что ему удалось вырастить столь дружественного демона. Капелланы хотели бы, чтобы Несвобода и впредь помогал паладинам в тренировках, но Солигост разочаровал их новостью о завтрашнем отъезде обратно в Афелеш. Теперь демон будет тренировать уже следующие поколения паладинов, а не имеющиеся, впрочем, это тоже неплохо, серьезных претензий в адрес Солигоста не поступило.

После этого разговора настала пора сообщить Лирэю тягостное известие о его сыне. Пришлось найти место, где паладин мог бы присесть, ему не на шутку поплохело, когда он услышал о планах Зафалея посетить Ятрич.

Лирэй, как и любой другой паладин, не мог без разрешения покинуть Фату-Грих. А разрешение на поиски сына он никогда бы не посмел попросить, это сразу же бросило бы тень на репутацию Зафалея, которая и без того являлась сомнительной. Никакая убедительная ложь на ум не приходила. Тогда Лирэй попросил Солигоста отправиться вслед за парнем, но тот развел руками:

– И что я ему скажу? Мы почти не знакомы, скорее всего он просто испугается меня и спрячется там, где мы его никогда не найдем.

– Придумай что-нибудь, ты куда красноречивее меня! – взмолился Лирэй.

Солигост потер переносицу, сдержанно демонстрируя раздражение. Его уже тошнило от восточного Селиреста, он хотел вернуться в Афелеш, да и шансов вправить магу-ренегату мозги Солигост не видел.

– Я думаю, тебе просто придется принять тот факт, что Зафалей будет делать то, что ему вздумается, – довольно жестко сказал он.

– А если он…

Лирэй не посмел договорить. Но друзья сразу поняли, что он хотел сказать. Лирэй страшно боялся, что Зафалей на зло отцу выбрал сторону неприятеля, а это означало для него неминуемую казнь либо в бою, либо на эшафоте. По крайней мере так казалось встревоженному отцу, все сейчас виделось ему в самых мрачных красках.

– Давай не будем торопить события, – предложил Крэйвел. – Может, он вообще соврал, и на самом деле отправится вместе с Фелисией обратно в Башню Вторника, – про визит волшебницы ему уже рассказали.

– Поговори с ней, она наверняка сможет прояснить ситуацию! – сказал Лирэй и начал подталкивать Крэйвела в западном направлении.

– Пощади, дай хоть перекусить! – запротестовал уставший паладин.

Они вчетвером нашли местечко, чтобы спокойно поесть, заодно решили устроить проводы Солигосту. Коури поделился переживаниями по поводу уже своих детей, насмотревшись на сложности, с которыми столкнулся Лирэй, ему стало боязно за будущее своей семьи. Лирэй не мог ни есть, ни пить, все ему в глотку засовывали и заливали насильно, пытаясь привести в чувство.

Лирэя провожали до храма Коури и Солигост. Последний забрал вещи из храма и, невзирая на темное время суток, отправился на юго-запад, как и планировал. Крэйвел же сразу из таверны полетел искать Фелисию. Его светящегося грифона волшебница заметила издалека.

Они поболтали, обсудили новости, помиловались, в очередной раз распрощались. По поводу Зафалея волшебница мало что смогла рассказать. Тот был нелюдимым и желчным, мало кто хотел иметь с ним дело. Вторник и Котмель самоотверженно бились за душевное оздоровление парня, успехи оказались незначительными, но, по крайней мере, Зафалей перестал запираться в комнате.

Фелисия предположила, что Зафалей не посмеет предать Селирест. Все-таки ближайший друг его наставников являлся паладином, и как бы Зафалей ни хорохорился, но расположение Вторника и Котмеля он потерять не хотел. Однако, смертельная обида на отца не позволяла ему помириться с ним, так что вытрепать ему нервы маг планировал изрядно.

По мнению волшебницы Зафалей больше всего на свете мечтал о признании и непроизвольно соревновался в этом со своими сестрами и младшим братом. У них социализация пошла в гору, хоть и не без трудностей, их любили, им льстили, к ним пытались примазаться. Добиться ратных подвигов на войне Зафалей мог пожелать, чтобы самоутвердиться, и поставить на место зазнавшихся родичей, которые предпочитали проводить время за книгами и кичились предреченной судьбой ведущих преподавателей уникальной магической академии.

Проболтав с Фелисией до самого рассвета, Крэйвел поспешил вернуться в Фату-Грих, чтобы успеть на перекличку. На расспросы паладин отвечал, что провожал Солигоста, ни у кого не возникло поводов для сомнений. Передав Лирэю собранную информацию, Крэйвел заметил, что тот немного успокоился.

Лирэй тоже не спал всю ночь, мучимый тревогами и страхами, так что на новую тренировку и он, и Крэйвел явились сонными и уставшими, однако справились с поставленными капелланами задачами блестяще, не смея посрамить легендарную репутацию.

Глава 14

Глава 14

За разбором стратегии против армии чернокнижников Коури вспомнил о Мятежниках. На них едва ли можно было рассчитывать, как на боевую поддержку, но они являлись отличными диверсантами. Он знал, что по какой-то причине Мятежники очень плохо относились к паладинам, и настаивал, что в целях примирения именно представителей паладинского ордена следовало отправить на переговоры с ними. Если и не удастся заручиться помощью со стороны, то хотя бы выяснится, чем рыцари Сельи не угодили противникам рабства.

Коури рекомендовал искать Мятежников вдоль реки Сырой и в городе, построенном на ее дельте. Лирэй сразу увидел в этом возможность по пути поискать и Зафалея, так что долго настаивал на своем участии в экспедиции.

Древних паладинов не очень-то хотели отпускать – мало ли что там могло случиться в Тундре. Друзья, быстро сообразившие, в чем дело, уговорили организаторов, ответственных за дипломатическую миссию, отправить Лирэя, ведь он считался лучшим исследователем вражеских земель, его познания не трудно было представить, как незаменимые. Эту идею все же одобрили, но ведущим переговорщиком назначили одного из капелланов, Лирэй на пару с Коури стали лишь частью конвоя, в его число входил так же один инквизитор и один маг.

Коури вызвался добровольцем, потому что вопрос борьбы с рабством являлся для него больной мозолью, по понятным причинам. Он испытывал заинтересованность в налаживании дружеских отношений с Мятежниками. После собрания Лирэй провожал Коури до поместья, а по дороге молодой паладин расспрашивал его о ситуации с рабством по всей Тундре.

Лирэй не представлял себе, каким образом можно пресечь рабство в Тундре. Оно было настолько массовым и привычным явлением, за работорговлей стояли невероятно могущественные люди. Придется организовать второе пришествие Сельи для полной зачистки Тундры от этого зла.

Лирэю приходила в голову мысль, что если Селирест, как единый слаженный механизм, покажет куда большую состоятельность по сравнению с разрозненными городами Тундры, то темные маги сами откажутся от рабства, в попытке повторить успех Селиреста, но пока Лирэй не видел каких-то выдающихся заслуг королевства, которые могли бы убедить магов. Напротив – властители Тундры с интересом наблюдали за тем, как Селирест стагнирует, как маги сбегают из него, как религия постепенно поворачивается к почитателям Сельи темной стороной.

Древние маги Тундры были убеждены, что воцарение Сельи – явление временное и скоротечное, ее культ закономерно придет к упадку, и маги заберут себе причитающееся. Поэтому же древние маги избегали войн с королевством, при этом они и не оказывали боевой поддержки молодым захватчикам, они с наслаждением смаковали то, как молодая по меркам эфира богиня сама же себя уничтожает.

В Тундре к рабству относились как к чему-то естественному, природному, стихийному. Никто не считал нужным бороться с ним, даже сами рабы. Это часто ставило Лирэя в тупик в разговорах с Крио. Волшебница испытывала искреннюю благодарность к своему заводчику. И паладину было трудно спорить с тем, что именно стараниями этого человека Крио оказалась в итоге в благополучном месте, практически у бога за пазухой, ведь именно заводчик подкорректировал внешность девушки таким образом, что Лирэй без памяти влюбился в нее.

Рабы, выращенные на специальных фермах, словно животные, считали хозяев своими благодетелями, они питали убежденность, что те лучше знают, что вылепить из каждого конкретного раба, и без этого они не смогут найти себя в жизни и бессмысленно растратят ее, померев от голода в пустошах.

Коури был знаком с книгой Лирэя, посвященной образу жизни северных соседей, так что фермы рабов не стали для него новостью, но он забыл про это явление, когда фантазировал о том, как бы разгромить в пух и прах работорговческую гильдию. Даже если это чудо свершится, куда пойти всем тем, кто попал в число освобожденных? Они были напрочь лишены самостоятельности. Едва ли Селирест готов нянчиться с ними, как с одичавшими детьми.

Лирэй провожал Коури до дома после собрания, попутно они обсуждали все эти вещи. И вот они подошли к поместью Кримарифов, пора было прощаться. Пока Коури смотрел вслед возвращающемуся в храм Лирэю, ему на глаза попался попрошайка, который сидел у одной из колонн, окружавших поместье. Это был мужчина чуть постарше Коури, он неловко держал в руках миску для милостыни. Наметанный глаз сразу определил, что относительно недавно этот человек являлся калекой, его руки уже не обладали младенческой припухлостью, но они все еще оставались нежными и слабыми, словно этот с виду матерый мужчина никогда не знал тяжелого труда.

Коури понял, почему этот человек пришел побираться именно сюда. По обвинительному взгляду исподлобья паладин догадался, что он один из тех, кого Коури на пару с Солигостом искалечил на этом самом месте несколько лет назад. Вероятно, из-за травмы он потерял работу. Храм Милосердия помогал гражданам Селиреста восстановить утраченные части тела бесплатно, а Храм Изобилия заботился о том, чтобы у каждого имелся хоть какой-никакой паек каждый день. Но деньги все равно были нужны, все прочие нужды никуда не испарялись, и далеко не со всеми проблемами помогала разобраться церковь. Если этот попрошайка был тонким ремесленником, художником или музыкантом до травмы, то с руками он потерял и наработанные навыки, теперь ему приходилось выбирать между трудом разнорабочего и попрошайничеством, возможно, он совмещал одно с другим. Коури не просто покалечил его, он отнял у него профессию.

Тем не менее, паладин ничего ему не дал. Таких калек в Фату-Грихе много, если он подаст одному, завтра соберется целая толпа. Сам Коури, пройдя через ворота и входную дверь, оказался в богатых апартаментах, и он совершенно не чувствовал, что заслуживает такой жизни. Намного ли он лучше рабовладельцев Тундры?

Кримарифы располагали множеством ферм в центральном Селиресте, там выращивались несушки ради яиц и птичьего пуха. Когда-то это подспорье не дало столице вымереть с голоду. Семья не покладая рук работала над расширением хозяйства, и это преподносилось, как трудовой подвиг. Но в то же время, свое нынешнее богатство Кримарифы взрастили на чужом голоде. Теперь на фермах трудились вовсе не древние аристократы, а наемные рабочие, чей заработок был очень далек от жалования паладина.

Погруженный в мрачные размышления, Коури сел на скамью в фойе. Скоро к нему спустилась Гвиджия, слуги сообщили, что ее муж не в духе.

– Что-то плохое сказали на собрании? – предположила она.

Гвиджия присела рядом с Коури и обняла его.

– Нет, – ответил паладин. – Просто старые раны.

– Кажется, грядет тяжелая ночь, – предположила Гвиджия.

Она легонько поцеловала его в макушку и повела в трапезную, супруги собирались немного выпить и обсудить собрание. Коури сообщил, что отбудет из города в ближайшие дни, если дипломатическая миссия пройдет успешно, то Селирест обретет нового союзника.

Гвиджия неохотно расставалась с мужем, между ними может и не было неземной любви, но она его очень ценила и боялась потерять. Если бы спросили ее мнения об экспедиции, то она бы сказала, что оно того не стоит. Союзник являлся сомнительным, а углубление в Тундру на пороге войны – слишком рискованным. Она даже предприняла попытку отговорить Коури, пусть бы взяли в поход кого-то другого, но для него это было личным делом, как он уже сказал, «старые раны». Супруге оставалось разве что проявить понимание.

В день отправки валил снег. Зима в этом году оказалась очень щедра на осадки. Жители Фату-Гриха радовались, ведь это значило, что весной будет меньше дождей, в том числе и кислотных. В Ятриче радовались куда меньше, ожидался обильный паводок, для города на реке это существенная проблема.

Экспедиция прибыла в Ятрич через две недели с момента выдвижения. Народу в форте заметно поубавилось. Хоть общий моральный дух и держался на высоте, немало было тех, кто предпочел сбежать из города, готовящегося к войне, ну а кто-то сгинул в ходе патрулирования близлежащих территорий.

Предстояло разместить в городе большое количество людей, так что все вокруг гудело от неустанной работы над расширением подземелья, где располагались казармы, лазарет и склад. Ятрич был очень похож на Парахраст, но несколько более продвинутый в плане обороны.

Делегацию из Фату-Гриха встретили тепло, накормили, обогрели, подготовили к походу в Тундру. Отряд задержался на пару дней. Лирэй смог найти беглого сына. Зафалей примкнул к магическим силам обороны форта, в них помимо него входило еще около двадцати магов. Весьма неплохо, учитывая дефицит волшебников в королевстве, но для войны – смехотворно маленькое количество. Даже когда подтянутся маги из Фату-Гриха, в общей сложности на стороне королевства будет не больше полусотни колдунов.

Такая расстановка сил немало пугала Лирэя, он все два дня пытался убедить сына вернуться домой, но тот, конечно же, наотрез отказывался. И на Лирэя, и на Коури Зафалей был глубоко обижен и их мнение, даже если оно было верным, являлось для него неприемлемым априори.

Отправившись вниз по течению Сырой, экспедиция всю дорогу наблюдала за совершенно разбитым паладином. Капеллан был не доволен, он понял, что Лирэй собрался вместе с ними в дорогу только ради встречи с сыном, и теперь горемычный отец чувствовал себя отвратительно, а требовалось собраться, ведь миссию на них возложили довольно важную.

По берегам реки и зимой, и летом слонялось много рыбаков, бандитов и работорговцев. У каждого была своя стратегия выживания на этом хлебном месте. Сырая для многих являлась единственным источником пищи в зимнюю пору, так что никакие угрозы не могли отвадить голодных от рыбалки. Каждые несколько метров можно было увидеть какого-нибудь мага у лунки, который телекинезом или еще какой магией пытался выловить себе обед.

Не редко отряд становился свидетелем стычек между рыбаками и бандитами, или между работорговцами и бандитами, или между рыбаками и работорговцами. Здесь все жрали друг друга, словно хищники, порой даже буквально, а не метафорически. Капеллан запретил вмешиваться в какие-либо бои. Цель делегации превыше всего, а вечную войну на берегах реки им все равно не остановить.

Контактировали с местными только в целях выведать, где найти Мятежников. Все, как один, говорили, что зимой их можно найти только в городе на дельте, его называли Гниль. Контрабандисты, которым доводилось там бывать, говорили, что город страшно воняет и весь покрыт слизью.

Эти слова оказались правдой. Название отлично подходило городу. Хоть он и состоял целиком из камня, но был весь покрыт черно-бурым налетом: то ли водоросли, то ли грибок, то ли лишайник - никто точно не знал, что это. Эта гадость сочилась слизью и отвратно пахла. В теплое время года вонь сводила с ума.

На поверхности имелся только вход в город – несколько огромных каменных арок, они вели в разные районы города, все они являлись подземными. Район, наиболее близко соседствующий с руслом речки, был наполовину затоплен, его заливало сверху протекающей водой, что многократно увеличивало отвратные наросты на каменной кладке, а из арки, ведущей в этот район города, изливался пенящийся гнилостный водопад. В остальных местах было ненамного суше, туда заливалась во время прибоя соленая морская вода.

Участники экспедиции диву давались, как можно жить в таких ужасных условиях. Из-за сырости в городе было еще холоднее, чем на поверхности, вентиляция там была отлажена отвратительно, а местами она заросла бурой гнилью. В самых глубоких частях города воздуха настолько не хватало, что маги приспособились извлекать кислород из воды. Магические конструкции, осуществляющие этот процесс, периодически взрывались, и гостям города довелось увидеть парочку массивных обвалов, которые разгребали совместными усилиями местные горожане.

На странную компанию смотрели с интересом, кое-кто с откровенной агрессией, но все же незнакомцев впустили в город. Стражи не было, Гниль оказался полностью погружен в анархию, никакого порядка, никакой централизованной власти, в пещерах каждый выживал, как мог. Никаких таверн или гостиниц – окружающий хаос совсем не располагал к предпринимательству. Стихийное разрастание города происходило только за счет попыток вновь прибывших найти надежный приют и еду.

Коури заявил, что это место даже хуже, чем Змеиные Каменоломни, хотя ему не верилось, что такое возможно. Он окончательно укрепился в своем мнении, когда в поисках безопасного угла отряд наткнулся на ответвление пещеры, в котором засела свора каннибалов, они пировали на теле какого-то незадачливого горожанина, даже не потрудившись приготовить его плоть и потроха.

Именно это место считалось негласной столицей Мятежников. Сей факт совсем не придавал фракции престижа, паладины даже подумали о том, не повернуть ли им обратно, махнув рукой на сумасшедших, которые сочли Гниль достойным прибежищем для освободителей Тундры.

Совладав с потрясением, они все-таки решили найти того, кто мог поговорить с ними по поводу возможного сотрудничества. Проводник согласился довести гостей до прибежища главы Мятежников за весьма скромную плату, принимал он только провизию.

Это был молодой человек в странной одежде. Черная змеиная кожа покрывала его тело почти целиком, плотно прилегая к телу, этот цельный комбинезон плавно перетекал в обувь, а в области шеи заканчивался герметичным ошейником. Выглядело очень вызывающе и непривычно. Со слов проводника, в таких костюмах очень удобно нырять. Сам он не владел магией, так что спасался тем, что мог найти себе пристанище в глубоких гротах, которые были недоступны большинству других горожан, и прокормиться, ныряя к самому дну пещерных озер океанической отмели.

Местные на удивление хорошо говорили на королевском наречии, это объяснялось тем, что крайний восток Тундры постоянно пополнялся беглыми рабами из Селиреста, магами-ренегатами, а еще здесь часто появлялись контрабандисты и моряки. На протяжении всего путешествия у экспедиции ни разу не возникло сложностей, связанных с языковым барьером.

Вместе с гидом они так углубились в непролазные дебри подземелья, что было страшно не найти дороги назад. Город расползался во все стороны, местами рушась, местами затапливаясь. Целые районы порой пребывали целиком под водой или безнадежно зарастали гнилью от пола до потолка. Разок им на пути попался провал; казалось, что он вел в бездну. Местные проложили через него специфический мост, который и мостом-то не назвать – три шелковые веревки, перекинутые через пропасть. Гид без труда проскользнул по ним на другую сторону, его спутники же предпочли воспользоваться грифонами.

Все уже заподозрили, что проводник водит их за нос и на самом деле намерен завести их в ловушку или в такую глухомань, откуда без его помощи им будет не выбраться; и жалким сухпайком с горстью конфет не откупиться – настолько долго они шли. Но в конце концов они доплелись до невзрачного подземного зала, который отделялся от остального города лишь грязной занавеской.

На этом гид откланялся, а дипломаты какое-то время смотрели на резиденцию Мятежников, не решаясь прикоснуться к необычной двери – мешала брезгливость. Пройдя это скромное испытание, они очутились в поросшем вонючим налетом зале, откуда вело несколько ответвлений. В нем их встретило несколько бойцов и магов, они что-то обсуждали между собой, но внезапный визит прервал их болтовню.

Обитатели логова сразу же ощетинились, завидев символы Сельи, выгравированные на доспехах. Капеллан поспешил примирительно поднять ладонь, а затем снял шлем, демонстрируя миролюбивый настрой.

– Мы пришли поговорить, – сказал он.

Некоторое время мятежники переглядывались и подавали друг другу какие-то жесты. В итоге один из них махнул гостям рукой, призывая следовать за собой. Весь отряд прошел через еще одну череду коридоров и оказался в чуть более приятной комнате.

В ней стены были не в слизи, а в саже, видимо, бурую гниль выжгли со всех поверхностей огнем. К запаху гнили добавлялся еще один, более неожиданный для подземелья: пахло словно после грозы, неподалеку трудолюбивые маги корпели за специальным аппаратом, чтобы не дать товарищам задохнуться в душном лабиринте. Спать в более свежей атмосфере куда комфортнее, судя по разбросанным на полу спальникам, это была опочивальня.

В комнате толпилось много народу, среди прочих выделялся маг в относительно чистой белой мантии, он смотрел на гостей с возмущением и яростью, словно их вторжение являлось чем-то в его представлении непростительным. Его окружала горстка людей поскромнее, они обступали мага со всех сторон, словно стараясь защитить делегатов от недовольного лидера, а не лидера от незваных гостей.

Начало встречи явно не задалось. Дипломат не решался ничего сказать, дожидаясь хоть какой-то перемены настроения. К счастью, вскоре в зал явились еще две примечательные особы, они спешно протиснулись сквозь толпу и встали по правую и по левую руку от лидера Мятежников. Рыцарь костей с причудливым молотом из хрусталя, внутри которого что-то светилось, и позолоченный скелет, одетый в пестрые просторные одежды.

Их появление привело лидера в чувство, и он потребовал, чтобы неожиданные гости представились. Капеллан назвал каждого члена отряда по имени, а затем огласил цель прибытия.

– Мы прибыли из Селиреста, чтобы обсудить возможное сотрудничество против нашего общего врага – работорговческой гильдии, – заговорил капеллан. – Мы с радостью выслушаем вашу цену за помощь в этой борьбе, а также претензии, которые, судя по всему, у вашей компании имеются к ордену паладинов.

Троица переглянулась, для них стало неожиданностью, что паладины решили поговорить. Было видно, что это заставляет оборванцев гордиться собой, им оказалось лестно, что до их недовольства кто-то снизошел. Судя по условиям, в которых проживали Мятежники, обычно их такой роскошью не баловали. Однако, стоило лидеру в белой мантии заметить, что золотой скелет хочет что-то сказать, как он сразу же пресек его попытку жестом.

– А какого рода помощь вы рассчитываете получить? – поспешил уточнить их маг, явно опасаясь неподъемных ожиданий со стороны возможного союзника.

Дипломат ответил:

– Селирест не силен в вопросах диверсий, и ваш опыт очень пригодился бы во время грядущей войны. Ваш вклад в победу над Змеей и ее воинством стал бы отличным подспорьем для дальнейшей дружбы, орден готов к всяческому содействию в вашем, несомненно, благородном деле, но сначала нам нужно справиться с нависшей угрозой.

Маг долго думал над ответом.

– Мы согласны на дальнейшие переговоры и, как вы выразились – дружбу, только при одном условии. Вы выдадите нам одного из вас, того, кто убил нашего лидера.

На лице капеллана проступило непонимание.

– К сожалению, не имею представления, о чем идет речь, – признался он.

– Чуть более тридцати лет назад от руки паладина вашего ордена пал наш возлюбленный лидер Вовельвин, он был нам как отец, и его смерть повлекла за собой череду трагических событий, которые поставили под вопрос само существование оппозиции работорговцам.

Лирэй, и без того пребывающий в предельном напряжении из-за ситуации с сыном, моментально взмок и побледнел. Он порадовался, что на нем сейчас был шлем, и молился Селье, чтобы на переговорах не оказалось умелого телепата, способного прочитать его мысли. Тот факт, что Мятежники не знали имени убийцы, уже являлось несказанной удачей для него.

Капеллан тоже пребывал в неведении, как и Коури. Лирэй не упоминал в своей книге, что Крио он выкупил на деньги, полученные за чью-то голову, он находил это постыдным поступком. Вместо этого он написал, что освободил ее из рабства во время одной из стычек на просторах Тундры. Так что ни у кого из спутников Лирэя не имелось ни малейшей догадки.

Капеллан воскликнул:

– Тридцать лет назад! Так, даже если и был такой паладин, он уже наверняка умер давно!

– Мне все равно, хоть с того света его доставайте, отродья! – гневно выпалил маг, стремительно теряя контроль над своими эмоциями.

Он ясно дал понять, что дальнейшие переговоры невозможны. Кажется, колдун даже хотел напасть, но двое товарищей поспешили взять его за руки и вежливо сопроводить вглубь убежища, чтобы успокоить. Остальные смотрели на дипломатов с неприязнью и укором. Пришлось уйти ни с чем.

Удаляясь от логова Мятежников, Лирэй то и дело думал, не сознаться ли? Ему и так было тошно от своего давнего поступка, а теперь, когда вся глубина последствий открылась, бремя вины стало невыносимым.

Достаточно было поинтересоваться, кем является его цель, почему гильдия работорговцев хочет избавиться от этого человека, и Лирэй сразу же отказался бы от идеи убивать Вовельвина. В конце концов, тот, будучи лидером противников рабства, мог помочь ему вызволить Крио. И орден паладинов с Мятежниками подружился бы еще тридцать лет назад. Но Лирэй не потрудился углубиться в подробности, он был слишком занят борьбой за свое личное счастье.

В памяти всплыли детали разговора с Лордом Костей. Лирэй понял, что тот сначала подумал, будто рабовладельцам удалось завербовать на свою сторону древнего паладина, и заинтересовался этим фактом. Вопросы, которые он задавал и едва уловимые интонации – Лирэй отчетливо помнил все. По итогу разговора Лорд очевидно пришел к выводу, что Лирэй влюбленный дурак, который не ведает, что творит. Потому и отпустил. Если бы он повел себя более осознанно, возможно, Лорд Костей попытался бы привлечь его на свою сторону или убить, но неосведомленность спасла Лирэя в тот день. Вот только он был совсем не рад этому сейчас. Сейчас он мечтал о том, чтобы повернуть время вспять и не совершать ту ужасную ошибку.

Все участники экспедиции активно обсуждали случившееся, только Лирэй молчал. Ему было не трудно спрятаться за беспокойством о сыне, но врать в лицо товарищам – не менее тяжело, чем тащить на плечах бремя вины. Все это сводило с ума. Лирэй хотел на обратной дороге еще раз поговорить с Зафалеем, и только надежда переубедить сына не давала Лирэю броситься обратно к Мятежникам и раскаяться.

Ему было искренне совестно перед этими людьми. Он понял, что рыцарь и маг, с которыми они общались, являлись теми самыми соратниками Вовельвина, которые пытались защитить своего лидера в Адской Топи. Смерть Вовельвина вызвала ужас у мага холода и рыцаря костей. Лирэй помнил их лица, скорбный крик мага, полный боли и гнева. Но паладин не думал тогда о них, он думал только о своей будущей жене.

На протяжении всей дороги назад в Селирест Лирэй был не в себе, он совсем расклеился от навалившихся переживаний, был рассеян и невнимателен. Капеллан неоднократно отчитывал его за это, словно мальчишку, но Лирэй лишь беспомощно разводил руками и извинялся.

Поговорить с Зафалеем ему удалось, но результат оказался таким же, как и в прошлый раз. «Если бы ты только знал, что я натворил ради возможности произвести тебя на свет», – негодовал Лирэй, наблюдая за тем, как его сын бездумно рискует жизнью.

Когда уже в Фату-Грихе на очередном собрании оглашались невпечатляющие результаты переговоров, Лирэй заметил, как взгляд Крэйвела скользнул в его сторону. Крэйвел знал истинную историю знакомства Лирэя и Крио, он обо всем догадался. Но промолчал.

Лирэй радовался возможности обсудить наболевшее. Его незапланированная исповедь состоялась в поместье Кримарифов, в спальне, выделенной для Крэйвела. Он изливал сослуживцу душу, а Крэйвел убеждал его не выдавать секрет больше никому.

– Твоя смерть не вернет Мятежникам того, кого они называют отцом. Зато отнимет его у четверых детей, которые к этой драме не имеют никакого отношения, – говорил он. – Кроме того, у ордена каждый паладин на счету, особенно древний. Обменять твою жизнь на сомнительную поддержку вымирающей организации – плохая сделка.

– Ты, как всегда, предельно рационален. Я ожидал услышать что-то о дружбе и братстве, – признался Лирэй.

– Ох, ну, и это тоже.

Лирэй предполагал, что Крэйвел вступится за него. Однако, его прагматичности Лирэю действительно не хватало. Склонный к излишней чувствительности Лирэй был слишком слеп в минуту своей слабости, чтобы оценить реальное положение дел. Крэйвел был прав, размен выходил совершенно не выгодный. Что бы там ни нашептывала Лирэю совесть, Крэйвел напомнил товарищу:

– Совесть умеет лгать.

Крэйвел сделал кое-какие выводы о текущем лидере Мятежников, сочтя того эмоциональным ничуть не меньше Лирэя. Вместо того, чтобы с максимально доступной эффективностью продолжать дело, завещанное их лидером, тот мечтал о мести. Паладин предположил, что упадок Мятежников связан вовсе не со смертью Вовельвина, а с бездарностью его последователей, а такие союзники Селиресту не нужны. Эти мысли Крэйвел предал огласке в ордене, так что от идеи заняться поисками загадочного паладина-убийцы отказались на корню.

Весной все приготовления к войне завершились. Селирест собрал свои силы в двух основных местах – Парахрасте и Фату-Грихе. Ялкия была потеряна для Селиреста, разведчики докладывали, что город вымер и простаивает. Чернокнижники же не горели желанием бороться за город, соседствующий с Гнилью. Этот регион континента являлся для них словно нечистым, им брезговали. Некроманты же, похоже, до сих пор пребывали под впечатлением от сюрприза, преподнесенного Ондру, и больше не рвались сражаться бок о бок с чернокнижниками.

В Ятрич Селирест отправил только треть доступных ему войск. Учитывая, что бойцы, оставшиеся в городе-форте, оставались верны Селиресту, никто не видел никаких сложностей в его захвате. Настрой у всех был предельно оптимистичный, настороженность вызывали только прогнозы дальнейшего развития событий. Чернокнижники не потерпят посягательств на территорию, которую теперь считали своей, чем-то они да ответят на восстановление границы королевства. Насколько жестким станет этот ответ никто не брался предполагать.

Ятрич благополучно расквартировал в своих катакомбах армию, прибывшую из Фату-Гриха. Ненавистный флаг со змеями был сожжен, а на его место водрузили долгожданный флаг Селиреста. В честь этого события устроили скромный праздник, полноценную попойку никто не рискнул бы затеять, удара чернокнижников ожидали в любой момент. Но этот момент все никак не наступал.

Ятрич уже успел справиться со всеми последствиями паводка, встретить лето, укрепить оборону, сделать запасы на случай осады, а враг все медлил. Люди уже начали шептаться, будто чернокнижники отказались от затеи воевать с Селирестом, хорошо бы. Только некоторые маги негодовали, включая Зафалея. Тот недовольно поджимал губы, глядя со стены на безоблачный горизонт, не сулящий никаких опасностей. Лирэй периодически приходил к нему, чтобы поговорить, но парень отмахивался и все никак не мог дождаться свершения своих боевых подвигов.

Атака началась откуда не ждали: из-под земли. Поздно ночью людей разбудил гул, исходящий от полов и стен, словно город сотрясало легкое землетрясение. Но в этой местности их не бывало. Выбегающие на улицу люди могли с удивлением обнаружить, что Сырая обмелела наполовину. А еще через несколько минут бурный поток воды прорвался в катакомбы под Ятричем, затапливая казармы вместе с сонными солдатами.

В городе быстро разразилась паника. Ни о каком организованном ответе не могло быть и речи. Сначала люди подумали, что это природное явление. Понимание того, что таков коварный план врага, пришло, когда из бурлящей грязной воды, рвущейся в подземелье, стали высовываться огромные зубастые пасти гигантских червей.

Это были землекопы чернокнижников, которых те обычно использовали, чтобы раскапывать свои необъятные подземелья, но в этот раз темные маги решили использовать их на войне.

Очень скоро черви появились и в других частях города. Те, что вылезли из прокопанного туннеля в казармах, не встретили никакого сопротивления, перепуганные бойцы выкарабкивались из подземелья почти голыми, бросив и латы, и оружие, и долг. В Храме Сельи вторженцев встретили куда жестче.

Паладины и жрецы отреагировали быстро и их не душила паника от перспективы утопления, ведь подземелья храма были совсем не такими глубокими и запутанными, как казематы под фортом. На червей набросилась свора из волшебных грифонов. Черви сами по себе не являлись демонами, они были ручными чудовищами, частично химерами, выращенными в искаженной реальности, которую создавал вокруг себя демон. Так что никакой особой устойчивости к атакам грифонов они не имели.

Волшебные звери дали паладинам фору, чтобы те успели облачиться в латы и собраться с мыслями. Обстоятельства складывались настолько не в пользу Селиреста, что хотелось бросить все и умчаться в Фату-Грих. Но у всех были причины остаться. Многие пытались найти друзей и знакомых, которые попали в эпицентр потопа.

За время, проведенное в Ятриче, люди успели выстроить новые дружеские связи, кое-кто даже любовные. В первые же минуты погрома всем стало очевидно, что Ятрич будет сдан, так что все силы бросили на спасение тех, кого еще можно спасти.

Относительно бодро держали оборону только маги. Они сражались не против червей, а против колдунов, которые этих червей контролировали. Волшебники Селиреста выслеживали их по магическим следам и нитям, а потом совместными усилиями убивали. Многие из погонщиков червей были одержимы и представляли собой внушительную угрозу. Один из демонов, разбуженных агрессивной атакой королевских магов, обратился в огромную гидру. Она вздыбила землю над собой и ее головы выросли, словно плотоядные лозы, посреди города из-под каменной брусчатки.

Погонщики прятались в туннелях, которые прокопали их питомцы, поэтому без помощи магии выслеживать их оказалось непросто. Червей было относительно не трудно убить. Несмотря на большие размеры, их тушки оказались плохо защищены, и несколько метких ударов в уязвимые места убивали червя мгновенно. Но эти твари заполоняли своими трупами коридоры целиком, оставляя непроходимую баррикаду и отрезая людей от выхода на поверхность, обрекая на смерть от удушья или утопления.

Именно таким образом орден паладинов потерял некоторое количество своих рыцарей. Многие молодые паладины оказались недостаточно предусмотрительными, чтобы задуматься о том, что они будут делать потом, когда убьют ненавистного червя. В суматохе и гомоне никто не мог услышать их крики о помощи.

Только растормошив муравейник и вдоволь повеселившись, чернокнижники приступили к полноценному наступлению. Из туннелей, уходящих далеко на север, стали появляться вражеские маги. Все это были боевые чернокнижники, слажено работающие в паре со своими демонами. Разношерстное воинство индивидуалистов не позволяло воспользоваться привычными тактиками противостояния. Каждый демон являлся уникальным, к каждому приходилось искать новый подход.

Демоны были очень сложными противниками. Создания мира нематериального они представляли собой воплощения эфемерных идей, сама мысль о противостоянии не врагу из плоти и крови, а некой идее, могла вогнать в ступор. Кроме того, демонам помогали их опытные хозяева, умело использующие преимущества своего попутчика, способные к выгодной синергии с соратниками.

Понеся огромные потери, даже самые упертые защитники Ятрича махнули на оборону рукой, предпочитая спасаться. Крэйвел прикрывал отступление на пару с Коури. Двое Кримарифов присматривали друг за другом и старались не дать демонам продвинуться южнее. Лирэй же остался на стене, прикрывая нерадивого сына.

Зафалей держался на одной планке с опытными боевыми магами. Рядом с рекой у него, как у мага холода, имелось огромное преимущество. Он вмораживал демонов в лед, если и не убивая их, то хотя бы ограничивая их действия. Вражеских колдунов он путал иллюзиями, заставляя порой выбрать неправильное направление заклинания или перепутать противника с союзником.

Молодому магу не доставало внимательности и умения защищаться. Он слишком привык жить в ощущении полной безопасности и пренебрегал обороной. Лирэй старался компенсировать этот недостаток, к счастью, хотя бы в бою Зафалей не гундосил и с благодарностью принимал помощь.

Но помощи отца оказалось недостаточно. Ятрич почти обезлюдел, защитники стремительно бежали из него, бросая все свои дела и пожитки. По мере опустошения города магам на стене становилось все труднее, чернокнижники обращали на них все больше внимания.

Друзья поняли, что Лирэя и Зафалея надо вытаскивать, судя по всему, Зафалей был настроен стоять там до последнего, заигравшись в героя, а отец не мог бросить его.

Крэйвел и Коури подлетели к товарищам и попытались усадить на своих грифонов. Но потом что-то произошло, никто не успел сообразить, что именно. Рядом, кажется, что-то взорвалось или обрушилось. Грифоньих всадников снесло одной из голов гигантской гидры, а стена, на которой остался Зафалей, обрушилась и последние защитники Ятрича вместе с ней.

Чернокнижники с упоением разграбляли город и порой дрались между собой за добычу. Ятрич полыхал сверху и затапливался водой снизу. Захватчикам было наплевать на состояние города, он им нужен только как источник рабов и прочей добычи. То, что Змея попросила их походя установить на каком-нибудь обломке башни ее флаг, являлось лишь побочной задачей для атакующих.

Утолив жажду грабежа, налетчики ушли. Посреди руин реял зловещий флаг Змеи, но населения в городе теперь уже чернокнижников, не было совсем, не оставили здесь и охраны. В поисках выживших жрецы и целители беспрепятственно входили в город.

Крэйвел и Коури очнулись под завалами рядом друг с другом. Они получили множество тяжелых травм, в том числе и переломы, и рисковали задохнуться в плену обломков. Волшебного зверя было не вызвать, так как не имелось возможности найти видимую область достаточно просторную для призыва, оставалось только подлечиться и надеяться на спасение.

– Хорошо, что Солигост не здесь, – прохрипел Коури.

Крэйвел не ответил, он был слишком пессимистичен, чтобы искать плюсы в этой скверной ситуации.

Где-то по ту сторону завала прозвучал трубный глас, подающий сигнал о минуте тишины. Паладины удивились, что союзники пришли на выручку так быстро, им еще было не известно, что Ятрич опустел так же стремительно, как подвергся налету. Это дало им робкую надежду на то, что Селирест все-таки каким-то чудом победил в этом побоище, но надежда не оправдалась.

Посигналив спасателям громким свистом, паладины смогли обратить на себя внимание и спастись из западни. Перед их взором предстал совершенно разрушенный город. Тут было нечего восстанавливать. Дымные руины, щедро присыпанные каменным крошевом, затапливала река, вышедшая из берегов из-за преграды в виде обрушенного форта.

Ни у кого, кто остался в подземельях не имелось ни шанса на выживание. Спасали только тех, кто был на поверхности, и делали это в спешке, опасаясь новой атаки. Орден с облегчением обнаружил, что его древние паладины выжили. Крэйвел видел, как из-под обломков выковыривают Лирэя, тот был без сознания. Жрецы долго корпели над тем, чтобы не дать ему умереть, промедление еще хоть на полчаса означало бы для него смерть.

Дозорные сообщили, что чуть севернее от Ятрича снова раздается подозрительный подземный гул, и спасательную операцию торопливо свернули. Караван оборванцев с кучей носилок ломанулся на юг. В таком убогом виде пришлось добираться до Фату-Гриха. Кто мог лететь и делать это быстро, отправился в город, чтобы запросить встречный караван поддержки.

Беженцы из Ятрича остались без еды и прочих припасов. Местные луга были не особо щедры на дичь, а на полевых мышах жирка не наживешь. Раненые постоянно требовали ухода, все силы и время выживших жрецов отдавались им.

Через пару дней очнулся Лирэй. Он долго не мог понять, что произошло. А силы, чтобы как-то отреагировать, появились у него и того позже. Переломов у него, как ни странно, не было, только сотрясение, очень тяжелые ушибы и повреждения внутренних органов. Он относительно быстро встал на ноги и присоединился к целителям в их неустанном труде.

Товарищи, прикованные к носилкам, могли помогать, лишь отдавая несложные приказы грифонам и сотворяя простые заклинания, помогавшие подлечиться или очиститься. У Коури были переломаны ноги, у Крэйвела позвоночник, они оба встанут еще не скоро.

Лирэй, конечно, больше всего волновался о Зафалее. В числе беженцев его не оказалось, и какое-то время паладин отрицал тот факт, что его первенец, вероятнее всего, мертв. Но потом пришло тягостное смирение.

Жрица, которая регулярно осматривала Лирэя чтобы убедиться, что его поврежденные органы восстановили свою работу, заметила на его теле странные шрамы. Она удивилась, ведь шрамы в Селиресте являлись редкостью, особенно у паладинов, имеющих самую доступную возможность к исцелению. Жрица имела неосторожность спросить, откуда у паладина эти отметины, что заставило скорбящего отца разрыдаться. Убежденный в том, что его сын мертв, он больше не имел возможности примириться с ним, и эти шрамы навсегда останутся напоминанием о его провале, как родителя.

Лирэй еще часто плакал по дороге в Фату-Грих; горе быстро вымотало и истощило его. Друзья выражали ему свое сочувствие, но больше они ничего не могли; оставалось только с сожалением наблюдать, как Лирэй загоняет себя все глубже в депрессию. Для Коури это было особенно ужасно, он не мог перестать думать о собственных дочерях, и боялся, что ему придется пережить то же самое. Он твердо решил, что как только вернется в Фату-Грих, сразу же распорядится об отправке девочек в столицу, независимо от того готова младшая или нет.

Траурная процессия беженцев своим мрачным шествием по улицам Фату-Гриха обрушила моральных дух горожан до уровня морского дна. Оптимистичный настрой задал довольно высокие ожидания и оттого было еще больнее видеть столь позорный проигрыш. Полнейший тотальный разгром с катастрофическими потерями. И ни у кого не возникало сомнений, что следующий на очереди именно Фату-Грих.

Пока раненные лечили переломанные косточки, в храме, ставшем штаб-квартирой сил обороны, судорожно пытались придумать, как защищаться от подземных угроз со стороны чернокнижников. Селирест был совершенно не готов к такому подвоху, и это дорого обошлось.

Из города начали сбегать люди, опять пришлось вводить меры по удержанию бойцов на местах. Коури попрощался с дочерями и родителями, это оказалось очень тяжко. Родителям было больно видеть сына в таком состоянии, а Джессике было страшно уезжать и оставлять маму с папой в городе, который больше не считался безопасным. Алатель пока еще ничего не понимала – оно и к лучшему, пожалуй.

Гвиджия много времени проводила с Коури и Крэйвелом. Они лежали в поместье в одной комнате, за ними денно и нощно ухаживали жрецы. Леди Фату-Гриха смогла уговорить Лирэя периодически навещать друзей. Тот пребывал в крайне подавленном состоянии, но все же приходил. Иногда он просто молчал, не находя в себе сил поддерживать разговор; товарищи нисколько его не осуждали.

Скорбная весть о смерти Зафалея уже отправилась в Акреф, Лирэй знал, что его семья отнесется к трагедии довольно холодно, и от этого ему становилось еще больнее, словно он был одинок в своем горе. Друзья проявляли больше понимания к его скорби, нежели жена и дети.

Фату-Грих укреплял оборону, готовясь к новому вторжению. Но у чернокнижников, кажется, были на его счет иные планы. Темные маги стали торговаться. Им словно доставляло извращенное удовольствие видеть, как жители города сами продаются неприятелю с потрохами. В прошлый раз чернокнижники получили за это по носу, но они не оставили своих попыток.

Поздней осенью по городу стали ходить слухи, что людям приходят подозрительные письма из храма Гриюжа, в которых предлагалось обменять друзей и родственников, попавших в плен в Ятриче, вот только цена была неподъемная. За одного пленника просили несколько рабов. Где человек должен взять рабов – не уточнялось.

Кто-то сразу впадал в истерику и отчаянье от осознания того, что близкий человек жив, но выкупить его не имелось никакой возможности. Кто-то воровато прятал письмо и планировал сделку, присматриваясь к соседям и беспризорникам, которых можно заложить работорговцам. Для совершения обмена предлагалось явиться к руинам Ятрича, поэтому северный пригород Фату-Гриха теперь регулярно патрулировали, отлавливая ушлых родственников, готовых продать кого угодно за воссоединение семейства.

Вскоре до Крэйвела и Коури дошло известие, что в сторону Ятрича отправился их многострадальный друг. Он дерзко отбился от патруля, который пытался его остановить. Жрецы подтвердили, что «письмо счастья» не так давно пришло древнему паладину, но за Зафалея требовали не меньше полусотни рабов, либо двадцать рабов-магов. Рабов, правда, патруль при Лирэе не обнаружил, видимо, тот собирался побороться за сына иными путями.

Глава 15

Глава 15

Новая волна налетчиков надеялась застать спасательную операцию, которую проводили в Ятриче, вытаскивая выживших из-под обломков, но чуть-чуть не успели. Зато чернокнижники обнаружили еще выживших. В их руки попадали те, кто оказался слишком глубоко под обломками и не дождался спасения. Кое-кто из выживших продолжал сопротивление, даже имея тяжелейшие травмы. Но темные маги упрямо не давали им умереть, терпели все, вылечивали и заковывали в ошейники.

Одним из агрессивных выживших оказался и Зафалей. Он был погребен очень глубоко под руинами форта и спасся только благодаря ледяному куполу, который успел вокруг себя создать. До него доносились звуки раскопок и борьбы наверху, но сразу после пробуждения его это не особо волновало. Сильные ушибы требовали внимания, щит спас от участи быть расплющенным на месте, но магу все равно досталось. Куда важнее было преуспеть в гонке с удушьем – в его ледяном плену стремительно кончался воздух.

Обломки щита Зафалей использовал, как инструменты, чтобы выкопать себя. Это требовалось делать быстро, но аккуратно; один неверный жест – и его завалило бы окончательно. Его попытки выкарабкаться заметили наверху. Маг сначала думал, что это союзники, он не сомневался в том, что Селирест победит в сражении, пусть и с большими потерями. Братия из полусотни боевых магов казалась ему непобедимой силой, а к ней к тому же прилагался отряд паладинов и более тысячи солдат. Зафалею со стены было не видно всего масштаба того краха, который потерпели защитники города, ведь основная трагедия разыгралась под землей.

Когда Зафалея вытащил из-под обломков опытный маг-телекинетик, он сначала не выражал никакого беспокойства, парню потребовалось несколько секунд, чтобы сообразить, что он в окружении врагов. Он сразу же атаковал первого попавшегося чернокнижника, попутно пытаясь осмотреться и оценить ситуацию. Волшебник не верил своим глазам, Ятрич боказался разгромлен в щебень, среди руин не было видно никого из союзников, не считая горстки отчаянных сопротивленцев, откопанных, как и сам Зафалей, но их агрессия быстро подавлялась.

На миг молодому магу показалось, что он справится. Сейчас он и остальные выжившие объединят усилия, поднапрягутся и поставят точку в этом сражении, а потом вернутся в Фату-Грих с победой. Ведь силы врага наверняка истощены так же, как и силы Селиреста, бой был трудным и, вероятно, долгим. Зафалей не знал, сколько времени провел под завалом, он и не догадывался, что сейчас вечер того же самого дня, когда завершилась бесславная битва.

Зафалей был уверен в своих силах, ведь он никогда прежде не сталкивался с угрозами такого уровня. По его личным меркам он являлся превосходным магом и питал убежденность, что сломить его весьма непросто. Проигрыш виделся ему каким-то невероятным стечением обстоятельств. Сейчас был решающий момент его жизни, и он не мог закончится смертью или кандалами, эта трагичная история не про него, может, про кого-то другого. Эта история всегда была про кого-то другого, но только не про Зафалея.

Некоторое время все шло хорошо, и парень успешно отбивался от вальяжных атак одержимых магов. Те не заостряли на нем внимания, некоторые имели наглость продолжать раскопки параллельно с атаками на непокорного раба, который еще не осознал своего положения. Для захватчиков это был просто вопрос времени, когда каждый из попавшихся защитников сдастся окончательно.

Итак, Зафалея взяли измором. Он продержался впечатляюще долго, но это не имело никакого смысла. Чернокнижники неторопливо разбивали лагерь на руинах города и постепенно покоряли всех, кому не посчастливилось сбежать или умереть в бою. Врагов было слишком много, каждый из них мог в любой момент отойти отдохнуть, уставшего чернокнижника сразу же подменял соратник, а Зафалей оказался один против целой армии. По его поверхностной оценке, чернокнижников собралось не меньше, чем было защитников-магов у Ятрича на начало боя. Вот только нигде не виднелись защитники. До парня очень медленно стало доходить осознание поражения, а тот факт, что его угораздило выжить и он теперь попадет в плен к неприятелю, вызывал у него холодок и мурашки.

Когда Зафалей окончательно истощил силы, к нему, обескураженному, запыхавшемуся и еле стоящему на ногах, подошел маг, безо всяких изысков ударил в живот и заковал в рабский ошейник, пока парень корчился на земле, не в силах снять боль.

Пленников собирали под открытым небом, недалеко от большого кострища, вокруг которого сновали, раззадоренные победой и обильной добычей, чернокнижники. Темные маги весело переговаривались, делили награбленное, готовили походную снедь на огне.

За пленниками следил демон-гидра. Огромное чудовище, в каждой пасти которого нашлось бы достаточно места для одного взрослого человека, а таких пастей у нее было девять. Чернокнижник, который являлся прародителем бестии, деловито осматривал рабов и отбирал у них вещи, которые его заинтересовывали. Он оставил Зафалея совсем голым.

Зафалей был такой не единственный, остальных вскоре тоже обобрали до нитки. Парень смущенно прикрывал промежность и недовольно хмурился. «Могли бы хоть белье оставить, крохоборы!» – мысленно негодовал он. Хоть ему и было страшно, он все еще не видел прямой угрозы жизни, плен виделся ему мелкой неприятностью, которая скоро пройдет.

Прочие пленники воспринимали происходящее с куда большей драмой. Кто-то плакал и даже кричал. Слишком громких рабов жестоко били. Поесть им так и не дали, чернокнижник с гидрой не отпускал даже в туалет, Зафалей по своей наивности пытался отпроситься по нужде, но также оказался побит надзирателем. Ночью стало прохладно. Несмотря на лето, так близко к Тундре тепло ночью не могло быть даже в самое жаркое время года. Пленники дрожали и по очереди мочились под себя.

К утру Зафалей был совершенно опустошенным. Он сжался в клубок, чтобы хоть как-то согреться, поспать в таких условиях так и не удалось. Его доконал стыд и гнев, а еще голод и жажда. Чернокнижники же резвились и пировали, иногда кто-то из них подходил к рабам, чтобы поглумиться над ними. Зафалей был безразличен к провокациям, но кое-кто из других пленных нарвался на неприятности.

Убивать рабов никто не смел. Судя по тому, что говорили захватчики, всех пойманных защитников Ятрича отправят напрямик к Змее, они отныне являлись ее собственностью. В отличие от прочих рабов, Зафалей хорошо понимал говор чернокнижников, успел выучить диалект Тундры в Башне Вторника.

Когда солнце окончательно взошло, в лагерь прибыла сама Змея, чтобы собственными глазами посмотреть на результаты, которых удалось достичь ее армии. Это была рыжая женщина средних лет, не склонная излишне молодиться. На ней было облегающее одеяние из малахитовой змеиной кожи, покрывающее все тело, за исключением головы. Крайне непривычный и вызывающий наряд, с точки зрения граждан Селиреста, но на востоке Тундры это не редкий образ.

Зафалей невольно взбодрился при виде нее, он таращился, как зачарованный. Она показалась ему обескураживающе красивой и соблазнительной. Хоть он и вырос под опекой красивейшей женщины в лице Крио, в его глазах утонченная и холодная красота матери блекла на фоне бесстыжих объемных форм королевы чернокнижников, а повелительные жесты и властные манеры придавали образу еще больше обаяния.

Молодой маг был удивлен тем, что никто кроме него не впал в такой же ступор, увидев чернокнижницу, прочие пленники смотрели на нее с ненавистью и презрением, а прислужники с подобострастием и страхом.

Змея деловито выслушивала отчеты вассалов о том, как прошло сражение, какие-то известия ее радовали, какие-то – гневили, но в целом она осталась довольна результатами битвы, прислужники вздохнули с облегчением.

После доклада Змея какое-то время бродила по развалинам, задерживаясь около флага, воткнутого в груду щебня, долго смотрела с вершины руин в сторону далекого Фату-Гриха, мысленно примеряя корону повелительницы теплого юга.

Потом она улетела обратно в Тундру, так же, как и прилетела – верхом на громадной парящей змее. Она была не мертвой, а вполне себе живой. Насколько Зафалей мог судить, змея являлась химерой, такой же, как и черви-копатели, ее чешуя была такого же малахитового оттенка, что и одежда королевы чернокнижников. Сейчас этот цвет казался Зафалею самым красивым на свете.

Любоваться осталось недолго, еще до темноты Змея скрылась за горизонтом, а Зафалей остался наедине со своей неприглядной судьбой, к тому же нагим, чумазым и голодным. Рабов продержали в лагере пару дней, нерегулярно подкармливая объедками и изредка делясь водой. Многие заболели, но лечение рабам оказывалось весьма посредственное. Не меньшей пыткой для любознательного мага стала скука, к ней, в отличие от стыда и плотского дискомфорта, привыкнуть не удалось.

Все это время чернокнижники ждали транспортную сколопендру работорговцев. Пленников распихали по костяным клеткам и повезли в Тундру. Это было долгое и изнурительное путешествие. Рабы болтались в клетках, сваянных из человеческих останков и грязных шелковых веревок, костяное дно клетки было рельефным, дырявым и загаженным предыдущими узниками, а скучный пейзаж представлял собой отдельный вид пытки.

Зафалей потерял счет времени, пока монотонно покачивался в такт шагам гигантской сколопендры, он мог оценить глубину продвижения в Тундру лишь по все усиливающимся холодам. В скотских условиях он разок переболел простудой, и это был один из самых ужасных опытов в его жизни, парню казалось, он не переживет пути. В подземелье чернокнижников он попал предельно истощенным и подавленным.

Просторы Тундры стали значительно более оживленными, когда сколопендра приблизилась к подземелью. В нем находилось множество магов и рабов. Кого-то куда-то везли, кто-то то и дело дрался между собой, маги сновали туда-сюда, левитируя или сидя верхом на нежити или химерах. Зафалей наблюдал за этим с вялым интересом.

Постояв на входе в подземелье, караван захватчиков благополучно прошел контроль привратников и вошел в подземелье. Зафалею было плохо видно с его ракурса, но по ощущениям подземный коридор, в который вползланемаленькая сколопендра являлся огромным. Эхо шагов химеры отдавалось тихим постукиванием кости о камень. Глянув вниз, Зафалей увидел чистые отполированные полы из черного мрамора, а временами виднелись основания гигантских колонн, поддерживающих свод коридора, они были щедро украшены рубинами и гранатами. Зафалей жалел, что большую часть обзора ему перекрывают костяные пластины сколопендры, нависающие над клетками, подобно шатру, очень хотелось осмотреться в обители чернокнижников.

Но рабам не положено любоваться. Сколопендра заползла в разгрузочный зал, где рабов вытащили из клеток и завязали им глаза. Ошейники соединили между собой цепями, выстроив в линию, затем их пешком погнали по коридорам, выкрикивая приказы повернуть или предупреждая о лестницах.

Уставшим и голодным рабам такая пробежка далась очень тяжело. Зафалей запыхался и валился с ног, но надзиратель бил его кнутом каждый раз, когда маг падал без сил. Подгоняли его и другие рабы, которым он своей тушей преграждал дорогу, ведь их за промедление тоже хлестали.

Передохнуть удалось лишь когда они дошли до пункта назначения. С рабов поснимали цепи и повязки и загнали в новые клетки. Помещения, подобные тюремным камерам, в скромном гранитном зале. Клеток было несколько и в каждой теснилось около тридцати рабов. Здесь явно собрался народ не только с Ятрича. Рабы были разных возрастов, полов и происхождения. Все они по-разному реагировали на порабощение, кто-то давно являлся рабом, кто-то им родился, но немало оказалось и тех, для кого такой поворот судьбы стал потрясением. Некоторые были угрюмы, некоторые плакали, некоторые разбрасывались пустыми угрозами, нашлись и такие, которые подговаривали других на побег.

Зафалей узнал в клетке только несколько соратников-магов и пару паладинов. Еще в пути его стали терзать мысли, касающиеся отца. Зафалей ничего не знал о его судьбе. В последний раз он его видел, когда демон-гидра своей массивной головой отбросил паладина в стену, а потом что-то произошло и форт разрушился, словно карточный домик.

Парень опечалился этим фактом, но незначительно. Лирэй все равно собирался умирать, это случилось раньше, чем планировалось, но смерть в любом случае была неизбежна. Зафалей никогда не разделял позиции родителей в отношении смерти. У Лирэя и Крио имелись все возможности, чтобы продлить свою жизнь, но они отказывались. Зафалей считал это большой глупостью.

Сам он не горел желанием прерывать свою, как ему казалось, успешную и перспективную жизнь. Он заслуживал большего, чем гнить в кандалах за решеткой. Но пока придумать план побега не удавалось. Предложения, вносимые подстрекателями, из числа прочих рабов, были смехотворны в своей неэффективности. Зафалей планировал игру вдолгую, он не был настолько глуп, чтобы думать, будто из такой ямы удастся выкарабкаться быстро.

Рабов немного подлатали с дороги, чуть откормили, дали выздороветь и уже после этого по клеткам стал ходить надсмотрщик, который опрашивал рабов на предмет их личных данных и навыков. Интересовал его возраст, умения, а также примечательные друзья или родственники.

Кто-то врал, кто-то преувеличивал свои способности, кто-то утаивал, кто-то бравировал и превышал собственную значимость, кто-то бился в истерике – опытный надсмотрщик видел лжецов насквозь.

– Зафалей Давильнис, двадцать семь лет, – отвечал молодой маг, когда дошла очередь. – Некромант, маг холода, иллюзионист.

Надсмотрщик на секунду присмотрелся к нему, усомнившись в честности. Зафалей перечислил три самые сложные школы магии, и при этом по меркам Тундры он был еще совсем юн. Заинтересованный взгляд надсмотрщика польстил парню. Тот что-то записал и пошел расспрашивать пленников дальше.

Спустя несколько дней выяснилось, что Змея лично заинтересовалась Зафалеем. Надсмотрщик сообщил ему об этом, когда выводил из клетки, чтобы отвести непосредственно к ней. Зафалей был искренне взволнован. Если бы она предложила ему служить ей, он бы согласился безо всякой задней мысли. Верность не являлась его сильной стороной, а к Селиресту у него накопились претензии, так почему бы не попробовать себя на другой стороне?

Даже по такому знаменательному случаю парню не соизволили выдать никакой одежды, только в туалет сводили, чтобы не попортить интерьер в покоях чернокнижницы. Они находились глубоко в подземелье, Зафалея провели через лабиринт из богато украшенных коридоров и залов. Тот с интересом вертел головой, рассматривая убранство, которое в Селиресте мог себе позволить разве что король. Драгоценности и роскошная отделка являлись в подземелье чернокнижников обыденностью. Зафалей не вполне осознавал, какой страшной ценой была обретена эта красота.

В гостиной, где с Зафалеем собиралась поговорить Змея, все зеленело и переливалось малахитом, нефритом и изумрудами, эта гамма чуть разбавлялась бронзовой мебелью и медной утварью, вместо дверей в покоях Змеи были громоздкие красновато-оранжевые портьеры. Когда надсмотрщик объявил, что интересующий госпожу раб прибыл, Змея отодвинула одну из этих портьер, пройдя в гостиную из другой комнаты.

Женщина была одета все так же, как и во время боя. Зафалей, несмотря на волнение, не мог оторвать взгляд от малахитовых переливов на ее пышной груди и бедрах. Приложив титаническое усилие, чтобы заставить себя взглянуть ей в лицо, Зафалей смутился, увидев на нем выражение легкого возмущения. Лоснящиеся ухоженные волосы медного оттенка явно были окрашены под стать ее вкусам, у Змеи не было веснушек, а ее глаза были раскосыми и черными, люди такого склада никогда не имели рыжих волос.

Зафалею было досадно, что он предстал перед ней в столь убогом виде: голый, тощий, небритый и совершенно жалкий. Змея приказала надсмотрщику выйти. Затем последовала череда вопросов. Чернокнижница спрашивала Зафалея о его магических умениях. Спрашивала очень подробно, досконально выявляя, что он может, а чего не может. Выясняла, у кого он учился, где и как долго.

Зафалей был вынужден признать, что на большинство вопросов пришлось ответить отрицательно. По мере выяснения глубины его мастерства, Змея все больше разочаровывалась.

– Послужной список у тебя – куча мала, – с досадой выдала она свой вердикт. – Ты не специалист, а недоучка широкого профиля.

Зафалей невольно понурился, это был удар ниже пояса, своими навыками он очень гордился, но по меркам Тундры это оказался пшик.

Однако Змея не спешила отправлять раба обратно в клетку. Она походила вокруг Зафалея, присматриваясь к нему со всех сторон. Ее заинтересовали его густые кудри, крупными кольцами ложащиеся на плечи. Парня тряхнуло от неожиданности, когда ее рука зарылась в них и пару раз перебрала то в одну сторону, то в другую. Зафалей зарделся, а когда он в следующий раз взглянул на нее, то почувствовал, как у него непроизвольно начинается эрекция.

Змея наблюдала за этим с улыбкой, она запретила пленнику прикрывать свой срам руками, и Зафалею оставалось лишь сгорать от стыда. Он ничего не мог поделать с тем, что его пленительница оказалась самой восхитительной женщиной, какую он мог себе представить.

– Думаю, за тебя дадут очень хорошую цену в борделе, – сказала она. – У тебя и естественные данные хорошие и навыки весьма подходящие.

Зафалея моментально бросило из краски в смертную бледность. Он совершенно не хотел знать, на что похож бордель в Тундре с позиции раба. Змея усмехнулась, увидев мольбу в его глазах, но она осталась без ответа. Надсмотрщик по сигналу госпожи увел Зафалея обратно в камеру.

Молодой маг чувствовал себя прескверно. Он только что получил унизительную оценку своего мастерства. Сначала он потерпел поражение в бою, потом ему высказали, что он недоучка, и завершили этот разгром заявлением о том, что он годится в шлюхи, а не в маги.

Зафалей был о себе куда более высокого мнения, и только теперь он начал осознавать, сколь шатким являлось его положение. Нет, любовником королевы чернокнижников он не станет, и даже не станет ассистентом, из рабства, судя по всему, если и сбежит, то очень нескоро, а если его и впрямь продадут в бордель, то велик был шанс просто-напросто умереть там.

В душе зародилась тихая паника. Другие рабы подливали масла в огонь, делясь друг с другом слухами, которые им доводилось узнавать о Тундре. Кто-то пугал рудниками, кто-то голодными демонами, которым рабов скармливали пачками, кто-то хозяевами-садистами.

Постепенно в загонах становилось все просторнее, рабов распродавали, а новых пока не привозили. Зафалей успел привыкнуть к отвратительной диете и дискомфорту, но все еще страдал из-за раненной гордости и маялся от невыносимой скуки.

Много дней прошло с момента его разговора со Змеей, чернокнижница им больше не интересовалась, зато в какой-то момент подошел надсмотрщик и уточнил:

– Твоя фамилия Давильнис, верно?

– Да, – вяло ответил Зафалей.

– Твоего отца зовут Лирэй, так?

– Да, – выдавил парень еще менее охотно.

– Он жив? – последовал следующий вопрос.

– Я не знаю.

– А кто-то еще твоей фамилии жив?

– Мать, брат, сестры, – не таясь отвечал пленник.

– Они сейчас где?

– Далеко на западе, – уже чуть менее откровенно.

Надсмотрщик о чем-то призадумался и, ничего не пояснив, ушел.

Последствия этого разговора стали Зафалею ясны лишь спустя очередную цепочку бесконечную унылых дней, проведенных в клетке. Его вытащили и провели обратным путем так же, как и в прошлый раз, завязав глаза, снова посадили в клетку, только уже не в сколопендру, а в обычную металлическую клетку, как зверя. Его вместе с еще несколькими рабами повезли на юг. Зафалей застонал, изнывая от нового отвратного путешествия. Он буквально чувствовал, как его мозг разлагается, как он тупеет от скуки, а мышцы сводило от безделия, бесконечно хотелось потягиваться, но было невозможно тесно.

Парень уже и забыл о том разговоре с надсмотрщиком. На поверхности уже стояла зима. В честь этого рабам даже выдали согревающие талисманы, но ледяной ветер все равно обжигал кожу, словно огнем, и Зафалей получил несколько обморожений от прикосновений к металлической клетке. Снова простуда, снова ему казалось, что он ее не переживет, и уже даже не хотелось. Маг так замаялся от постоянных перевозок и хранения его в чулане, словно вещи, что смерть уже не казалась ему такой уж ужасной.

Привезли его обратно в Ятрич. Город-форт пребывал все в том же упадническом состоянии, что и в последний раз, когда Зафалей его видел. Из груды обломков торчал одинокий зловещий флаг, а на том самом месте, где когда-то пировали победители, сейчас развернулся переговорный пункт. Работорговческая гильдия пополняла свое имущество, выторговывая себе побольше рабов в обмен на ценных пленников.

Зафалей догадывался, что его пожелал выкупить кто-то из членов семьи, но он никак не ожидал увидеть здесь своего отца, которого мысленно уже похоронил. Лирэй сидел у полуразвалившейся стены, вымотанный, заросший, истощенный, похоже, он провел в этом лагере довольно много времени, торгуясь за сына.

Когда Лирэй увидел Зафалея, то сразу же встрепенулся. Он подошел к каравану, который привез его. Зафалей, к своему удивлению, увидел, как следом к каравану подошла Змея. У Лирэя сердце разрывалось на части от вида любимого сына в столь ужасном виде. Исхудавший, обмороженный и грязный, совсем не тот статный волшебник, каким он был в их последнюю встречу.

Зафалей же почувствовал, как где-то в недрах его души ворочается совесть. Может, они с отцом и не ладили, но все же по одному только взгляду Лирэя можно было понять, что тот страдает сверх всякой меры и совсем не заслуживал этого ада. Зафалей виновато потупил взгляд.

Пока парень мысленно раскаивался за свое неблагодарное поведение, Лирэй и Змея обсуждали выкуп. Змея выглядела раздраженной, насколько Зафалей мог судить по их разговорам, Лирэй не согласился на ту цену, которую назначили за его сына работорговцы, он добился того, чтобы этой сделкой занимались наивысшие инстанции, вроде у него было какое-то особенное предложение, настолько особенное, что только Змея собственнолично могла по достоинству оценить его.

К ужасу только раскаявшегося Зафалея, Лирэй предлагал обмен один к одному, вот только в качестве расплаты он предлагал себя самого. Зафалей даже попытался протестовать и закричал отцу, что это безумие, но был быстро выхлестан кнутом и это зрелище лишь еще сильнее убедило отца в необходимости вытащить Зафалея любой ценой.

Вот только Змея все еще не понимала, почему ей следует согласиться.

– С чего бы мне менять одного раба на другого? – фыркнула она. – Что в тебе такого особенного, цепная псина? Я уже знаю, что ваш жалкий орден больше не платит за своих паладинов, кому я тебя перепродам, каменщикам?

У Лирэя был аргумент на этот счет.

– Я знаю, кто купит меня за любые деньги, – сказал он. – Мятежники.

– Мятежники? Они тоже нищие, – возразила Змея.

– Поверь, их помешавшийся лидер будет согласен продать хоть собственных соратников, лишь бы дотянуться до меня, – возможно, Лирэй несколько приукрасил, но ему требовалось добиться своего во что бы то ни стало. – Я убил когда-то их лидера Вовельвина, – пояснил он.

Змея понимающе заулыбалась. Она знала, каким ударом стала для Мятежников смерть этого человека. На самом деле она знала даже больше, чем сам Лирэй, а потому увидела в этом обмене действительно интересные перспективы.

– Я поняла тебя, – хитро прищурившись, сказала она. – Снимай доспехи, сдавай оружие.

С этими словами женщина распорядилась, чтобы слуги запаковали его барахло во вьюки, а Зафалея выпустили из клетки.

– Давай без глупостей, ладно? – сказал надсмотрщик, прежде чем освободить мага от ошейника.

Зафалей ощутил, как по его эфирным каналам вновь потекла магия. Страшно хотелось немедленно ввязаться в драку. Зафалей представлял себе, как они вместе с отцом отбиваются от чернокнижников и работорговцев, героически прорываются сквозь заставу и сбегают в Фату-Грих под надежную защиту Селиреста. Но как показала практика, такие фантазии имели очень маленький шанс воплотиться в реальности, к тому же антимагический ошейник уже сомкнулся на шее паладина.

Лирэя запихали в ту же клетку, из которой только что выпустили его сына. Зафалей, не в силах найти слов, только смотрел на него во все глаза, не представляя, что со всем этим делать.

– И что теперь?! – воскликнул он, уверенный, что есть выход.

– Пожалуйста, образумься, и больше не лезь на рожон, – попросил отец на прощание.

После этого надзиратель несколько раз хлестнул нового раба кнутом, чтобы он заткнулся. Зафалей злобно посмотрел на обидчика, но тот лишь злорадно оскалился.

– Только попробуй, щенок, – пригрозил он магу.

Зафалей тихо скрипел зубами от гнева. Он осмотрелся, пытаясь найти способ все-таки спасти отца и вместе сбежать, но весь Ятрич был наводнен могущественными темными магами и телохранителями работорговцев. Этой небольшой армии ничего не стоило забрать в рабство и всех тех, кто пришел к ним торговаться, будь то богатейшие аристократы, простые обыватели, отдавшие за выкуп последнее, или легендарные бойцы, как Лирэй. Чернокнижники не нарушали негласные правила только потому, что не хотели распугать будущих партнеров. Никто не захочет вести с ними дела, если будут уверены, что на самой сделке их тоже закуют в кандалы.

Так ничего и не придумав, Зафалей оказался вынужден смотреть, как караван увозит его отца, с которым ему и не довелось помириться. Только сейчас парень понял, какое же это упущение, он корил себя за то, какой язвой он был, за то, как холодно относился ко всем попыткам отца наладить контакт. Зафалей не мог понять, почему был так агрессивно настроен. Его родители любили его, они дали ему отличное образование, научили многим потрясающим вещам, о которых большинство детей Селиреста не смели и мечтать, детвора Давильнисов никогда ни в чем не нуждалась, и за мамой с папой они были, как за каменной стеной, даже в самые страшные годы.

Зафалей почувствовал себя совершенно ужасным человеком. Лирэй не заслуживал той участи, на которую он его обрек. А теперь ведь предстояло еще как-то вернуться в королевство, домой, посмотреть родным в глаза. Зафалей не владел информацией о том, что его родные знали, а что нет, он не имел возможности наврать им о произошедшем, хотя соблазн был непреодолимым. Но Зафалей понимал, что и так напортачил уже столько, что еще и грязную ложь в довесок ему точно не простят. Окончательно оказаться изгоем даже среди самых любящих и терпеливых людей ему совсем не хотелось. Только сейчас он смог оценить по достоинству беззаветную любовь, которой его одаривали с рождения, и к которой он оказался так неблагодарно глух.

Вопросы совести являлись лишь половиной проблемы. Возвращение в Селирест было задачей вполне себе практической. У Зафалея при себе остался только согревающий талисман, который не отобрали, чтобы он не сдох за первые несколько часов пребывания на свободе. Парень решил прибиться к семье, которая недавно тоже совершила обмен и теперь собиралась ехать домой. Они отнеслись к нему с пониманием и разделили скромную телегу, на которой приехали сами и привезли рабов на продажу.

Все это семейство горько плакало. Счастье от их воссоединения было омрачено тяжестью вины от содеянного ради него преступления. Эти люди выкупали единственную дочь, жрицу Сельи, из плена, а взамен предоставили работорговцами десяток незнакомцев. И с этим пятном на совести им теперь придется как-то жить.

Зафалей весьма проникся их трагедией на фоне собственных переживаний, он и не подозревал, что совесть может так сильно болеть, словно разбитое сердце. Он и сам не удержался от слез, когда эмоции достигли своего пика.

Пережив нервный срыв в дороге, восстановив магические силы и чуть отъевшись, Зафалей проделывал вторую половину пути один. Попутчики расщедрились на покрывало, но не более. Сами они решили свернуть в сторону Парахраста, так как возвращение в Фату-Грих являлось для них опасным предприятием, им не простят их злодеяния. Зафалей был более уверен в своей безопасности, если его кто-то и казнит, то собственная разбушевавшаяся совесть.

Одиночная часть путешествия далась молодому магу крайне тяжело. Он большую часть пути левитировал, чтобы не стоптать босые ноги. От обморожений он спасался только собственными целительскими способностями, параллельно приходилось постоянно бороться с болью, поддерживать столько заклинаний сразу оказалось весьма накладно, и Зафалей продвигался очень медленно.

Он не обладал магическими познаниями, которые помогли бы ему позаботиться о себе в чистом поле посреди зимы. Он не умел разводить огонь, он не смыслил в добыче пищи. Речка, вдоль которой он шел, была заледеневшей, а подледная рыбалка не входила в перечень его навыков, он просто-напросто не знал, как ему выследить рыбу, вся водная живность сразу же бросалась наутек, стоило ему только начать бурить лунку.

Голод быстро пресек его способность лечиться. Он мог бы прибегнуть к некромантии, но для этого требовалось раздобыть чей-то труп, а Зафалей не мог разжиться даже такой безделицей. По-хорошему, в его положении следовало бы встать на зимовку у реки и дожить до весны, худо-бедно перебиваясь хоть каким-то уловом, но Зафалею не пришла в голову такая мысль. Он отчаянно хотел добраться до города и не видел никакого другого шанса на собственное выживание, кроме этого.

Ему повезло оказаться замеченным патрулем, который пытался пресечь попытки горожан протащить к чернокнижникам очередную партию рабов, чтобы обменять ее на пленного родича. Обессиленного, больного и обмороженного его привезли в Фату-Грих.

В городе все уже знали о выходке Лирэя, но пока еще не догадывались о том, чем же паладин все-таки расплатился с чернокнижниками. Он мог отловить достаточное количество рабов за пределами Селиреста. Но что бы Лирэй не предпринял, это совершенно не одобрялось орденом, начиная с того, что он ослушался запрета покидать город, подрался с патрулем и имел дерзость торговаться с врагом.

Зафалей едва осознавал происходящее пока патрульные тащили его в Храм Милосердия. Парня пытались допрашивать, но он был слишком вымотан и метался в лихорадке и бреду. О спасении молодого Давильниса очень скоро узнали в поместье Кримарифов. Коури и Крэйвел уже крепко стояли на ногах, и они поспешили забрать сына своего товарища к себе домой. Они не хотели, чтобы какая-либо деталь допроса ускользнула от их ушей, да и нагружать храм лишний раз было дурным тоном, ведь они могли позволить себе лечение собственными силами.

Оба ужаснулись тому, в каком плачевном состоянии пребывал маг, но эту проблему им удалось решить в течение пары дней. Когда Зафалей набрался сил, чтобы осознанно говорить, он первым делом поведал о печальной судьбе отца. Крэйвел и Коури были шокированы выходкой друга. Они долго молча бродили туда-сюда, обдумывая это событие и дивясь тому, насколько сильную привязанность Лирэй испытывал по отношению к семье.

Крэйвел понимал, что его мысли по этому поводу многие сочли бы крамолой, но он питал убежденность, что было бы гораздо лучше, если бы Зафалей не выжил во время битвы в Ятриче.

Его мнение разделял капеллан Фату-Гриха. Когда Зафалей поправился, вместо дознавателя к нему в первую очередь наведался именно он. Капеллан был в бешенстве оттого, что на этого неуча променяли древнего паладина. Он явился в поместье, чтобы своими глазами взглянуть на сорванца Давильниса. Он долго орал на Зафалея, срывая на нем гнев.

И без того нервный капеллан, оставшийся в городе единственным в этой должности, потеряв двоих коллег, немилосердно чихвостил вздорного мага, из-за которого орден потерял превосходного бойца, разведчика и патриарха клятвенного рода. Зафалей, давясь слезами, выслушивал в свой адрес целую тираду о том, как он никчемен на фоне его легендарного отца. И без того подбитая гордость парня рассыпалась в прах на глазах.

Завидев в этом риск для очередного срыва уже со стороны Зафалея, Коури поспешил вмешаться и одернул капеллана, на что тот разорался уже на него:

– Молчать! Если еще и ты учудишь мне что-то подобное! Я моментально вышвырну тебя из ордена, не смотря на твою фамилию! Докатились! Пора возвращать в орден обет безбрачия, а еще лучше воздержания, чтобы вы у меня все были на коротком поводке! С каких пор паладины стали ставить своих родственников превыше королевства?!

Присутствующие выслушали еще очень много обидных вещей. Героически приняв на себя остаток гнева капеллана, Коури облегченно выдохнул, проводив старшего по званию коллегу взглядом. Капеллан ушел, громко хлопнув дверью, а в комнату вошла обескураженная Гвиджия. Она таращила глаза от изумления и прикладывала ладонь ко рту, дивясь неприемлемому поведению капеллана.

Паладины отнеслись к выволочке стоически и поспешили приободрить шмыгающего носом Зафалея. Капеллан уже давно был не в себе и ходили разговоры о том, чтобы его заменить. Старику требовалось выпустить пар, так уж вышло, что они попали под раздачу.

Коури не терял надежды, он был уверен, что Лирэй справится с невзгодами, которые на него обрушились, ведь он древний и его можно искать по каменоломням и рудникам сколько вздумается, Лирэй продержится долго.

При этом слова капеллана, хоть и сказанные в порыве гнева, очень глубоко въелись в мысли Коури. «А действительно, что я буду делать, если попаду в схожую ситуацию?» – думал он. Пришлось признать, что он куда меньше привязан к своим детям, нежели Лирэй. Уже сам факт того, что Коури нашел в себе силы отправить девочек подальше, осознавая, что он, вероятно, больше никогда их не увидит, говорил сам за себя.

Для Коури дети являлись в первую очередь необходимостью, вложением в общее семейное дело, средством укрепления позиций рода. Гвиджия разделяла его мнение на этот счет, рожала она без особого восторга, внимания дочерям уделяла немного, чтобы те не слишком привязывались. Молодые родители с самого начала понимали, что на востоке детям оставаться небезопасно. Подумывали о том, чтобы отдать Джессику в Гизокс, а Алатель переправить в Сели-Ашт, чтобы не складывать все яйца в одну корзину, но при любом раскладе, девочек будут воспитывать другие люди.

Но позволить пленить юную поросль Кримарифов нельзя было по причинам, далеким от сентиментальности. Даже если бы Коури воспротивился идее выкупить дочку на условиях, продиктованных чернокнижниками, этим занялся бы кто-то другой из их семейства. Кримарифы так или иначе похлопотали бы над тем, чтобы вернуть детей. А значит кто-то отправился бы в рабство вместо них.

«Так ли сильно я отличаюсь от работорговцев Тундры?» – вновь подумал Коури. Эта мысль уже давно не давала ему покоя. Больше всего он боялся превратиться в то самое зло, борьбе с которым посвятил жизнь. И все же он оказался вынужден признать, что жизнь юных Кримарифов он оценивал куда выше, нежели вместе взятые жизни нескольких десятков незнакомцев, и он осознавал, что родные едины с ним в этом осознании.

За то время, что Зафалей провел в поместье Кримарифов, он выслушал немало слов о том, что ему следовало больше ценить любящего отца. Увы, сейчас уже было поздно. Мага отправили обратно в Башню Вторника, подальше от фронта, как и завещал Лирэй, Зафалей не особо и сопротивлялся.

Добрался он туда только под конец весны. К его удивлению, встречал его не только Вторник и Котмель, но еще и Брашитай – его младшая сестра. Непоседливая и своенравная, она была похожа на Зафалея и внешне и внутренне – озорная кудрявая смуглянка. В отличие от старших, она провела все свое сознательное детство и вступила в юность, уже находясь в Акрефе, так что обрела здоровую общительность и естественный для этих мест культурный фон.

Зафалей мало общался с ней, она виделась ему надоедливой малявкой, которую родители любили больше остальных. Почему парень так решил, сейчас он и сам бы не смог ответить. Пережитое кардинально поменяло его взгляд на жизнь и семью. Брашитай очень удивилась, когда Зафалей обнял ее и уткнулся лицом ей в плечо, словно собирался заплакать. Но все слезы он уже выплакал, так что через несколько секунд отстранился и лишь тяжело вздохнул.

Не менее удивленные наставники проводили брата и сестру в свои апартаменты, чтобы там обсудить все за чашечкой чая. Новости были безрадостными. Кое-что в Башне Вторника уже знали, но сведения были обрывочными из-за того, что никто больше не таскался в Катакомбы Вингриса, чтобы поболтать с другом-некромантом.

До возвращения Зафалея здесь были уверены, что первенец Лирэя мертв, а его отец безутешен, но все равно вынужден нести свою службу в Фату-Грихе пока война не завершится. Новые известия были не менее прискорбными. Вторник опечалился особенно, и Зафалей в очередной раз почувствовал болезненный укол совести.

Наставники, однако, не спешили его ни в чем обвинять. Котмель даже выразил понимание, сказав, что в этом весь Лирэй, никакой паладинский долг не мог быть для него важнее, чем долг отцовский. Кажется, некромант, выращенный в Зубах, даже по-доброму завидовал Зафалею и искренне уважал решение его отца.

Что касалось Брашитай, та сбежала из дома, подражая старшему брату. Никто не бросился вслед за ней, чтобы уговорить вернуться. Остальные домочадцы отнеслись к бегству дочери с определенной долей безразличия, они были слишком увлечены организацией новой магической академии.

Девушке едва исполнилось восемнадцать и ее глаза горели жаждой приключений и запретных знаний. Брашитай была совсем не такой угрюмой букой, как ее брат. Учителям оказалось проще с ней работать, а среди прочих учеников академии она быстро находила друзей и крутила первые романы.

Она весьма опечалилась новостями о своем отце, в отличие от старших детей, она была привязана к нему куда сильней. Но ее врожденный оптимизм не позволял ей усомниться в том, что папа обязательно вырвется из плена и вернется домой. А ей необходимо прилежно учиться, чтобы Лирэю было за что ее похвалить по возвращении.

Зафалей тоже проявил очень оживленный интерес к продолжению своего обучения. В последующие дни он накидал список того, о чем спрашивала его Змея, многие из этих вещей он не понимал, начиная с названия, но собирался разобраться и научиться тому, что, по мнению прекрасной колдуньи, магу его уровня следовало бы знать.

Он налег на учебу с утроенным рвением, уж очень хотелось впечатлить разочаровавшуюся в нем пленительницу, хоть он и не понимал в полной мере, зачем это делает. Он надеялся увидеться с ней вновь, но не знал, при каких обстоятельствах это произойдет, знал лишь, что ему следует быть готовым ко встрече. Может быть, они встретятся врагами, а, может быть, все же найдут общий язык, Зафалей даже лелеял робкую надежду выторговать свободу отца обратно, если тот доживет.

Кроме этого, он начал работать над созданием своего сосуда для перерождения, чтобы снизить риски при следующей встречи со Змеей. Если к тому моменту, когда запасное тело будет готово, война все еще не закончится, то у него появится шанс отыграться, продемонстрировав чернокнижнице ее досадную потерю и восстановить утраченную гордость.

Это было довольно глупо, дразнить властительницу востока, словно бывшую любовницу: «Смотри, кого ты потеряла!» Но Зафалей ничего не мог с собой поделать. Только одна вещь мучила его с той же силой, что и трагедия, произошедшая с отцом – воспоминания об обольстительной королеве чернокнижников. Желание впечатлить ее было сильнее гласа разума, и маг до седьмого пота учился и тренировался, удивляя наставников внезапным порывом.

Глава 16

Глава 16

Лирэй чувствовал себя на удивление спокойно, сидя в железной клетке и ежась от холода. У него на душе царило умиротворение от чувства выполненного долга. Он не сомневался в том, что Зафалей справится с дорожными трудностями, все-таки он достаточно умелый маг, не пропадет, а значит будет жить. Это главное.

Жаль, конечно, что им не дали времени попрощаться. Лирэй ощупывал шрамы, полученные от сына, и думал о том, что уже не вылечит их. Мятежники с ним церемониться не станут. Но это, как ни странно, совсем не тревожило паладина, напротив, он чувствовал облегчение от возможности искупить содеянное десятки лет назад. Искать возможности для побега он и не помышлял.

Долгая дорога пролетела для него относительно быстро. Он все время был погружен в свои мысли, не задумываясь о собственных нуждах. Его не беспокоил ни голод, ни холод, ни дискомфорт, зато он улыбался, представляя себе, как удивятся в Фату-Грихе и в Башне Вторника, возвращению Зафалея, если, конечно, нерадивый первенец внемлет настоянию отца. Лирэй успел соскучиться и по остальным детям, и по красавице жене, теплые воспоминания о семье не давали ему впасть в уныние. В конце концов, он и так прожил гораздо дольше, чем должен был, паладин не видел смысла цепляться за жизнь.

Лирэй даже умудрился поладить с собственным надзирателем, тот дивился покладистости древнего паладина, за которым ему рекомендовали следить в оба глаза. От скуки они иногда переговаривались. Надзиратель любопытствовал, как это Лирэя угораздило вляпаться в такую ситуацию, и почему он принял такое сомнительное решение. Лирэй в ответ интересовался, как ему работается, не грызет ли совесть. Уроженцу Тундры было непонятно, зачем отдавать жизнь за детей и почему человек должен испытывать муки совести за свою профессию.

Лирэй пробыл на передержке в подземелье до конца зимы. Видимо, у Змеи возникли сложности с тем, чтобы договориться с Мятежниками. Это не удивительно, ведь они были заклятыми врагами, противники рабства относились к предложению сделки насторожено.

По какой-то причине Мятежники не пожелали, чтобы паладина привозили в Гниль. Когда Лирэя вытащили из-за решетки, ему сообщили, что его переправят в Белый Город. Там Лирэй еще ни разу не был, только слышал о нем; хоть поглазеет перед смертью.

Одна из ветвей подземелья чернокнижников выходила прямиком к океану. По огромной подземной реке плыли лодки и мелкие суденышки, сделанные из хитина, а потом выплывали в морозный северный океан, где только недавно подтаяли льды. По подземелью Лирэя водили с повязкой на глазах, а в лодке он сидел в трюме безвылазно, так что мог судить о происходящем только вслепую, по звукам, запахам и тряске.

Паладин отнюдь не пребывал в апатии. Словно пытаясь надышаться перед смертью, его мозг проявлял небывалое любопытство ко всему вокруг. Жаль, что об этом путешествии уже не доведется написать книгу.

Прибыв в Белый Город, Лирэй смог налюбоваться всласть, здесь на него повязку не надевали. Отряд из надзирателей, моряков, нескольких рабов и охраны разместился в гостинице на окраине города. Пока дошли до нее от порта, паладину было на что посмотреть.

Сам порт впечатлял небывалыми масштабами. Лирэй никогда не видел такого размаха строительства и такого количества кораблей. Самый большой королевский порт в Альсе был ничтожным по сравнению с этой махиной. В Зубах имелось всего две костяных набережных, уходящих глубоко в океан, они назывались Бивнями, к ним были пристроены верфи и причалы. В Белом Городе таких Бивней насчитывались десятки, и они вдавались в ледяные воды на полкилометра.

Если в Зубах еще можно было встретить кое-какие каменные постройки, особенно в порту, то в Белом Городе из костей было абсолютно все. При чем, на сколько Лирэй понял, внутри этих костей даже существовала сосудистая система, благодаря которой город отапливался круглые сутки. Циркулировала, правда, по костяным артериям не кровь, а какая-то белая жидкость, похожая на молоко. Алхимический раствор, который закачивали в сосуды, отлично отдавал тепло и порт не обрастал льдом, а в каждом помещении города, несмотря на мороз Тундры, сохранялось тепло. Догадаться о предназначении этих сосудов было не сложно и без пояснений, ведь стоило наступить или прикоснуться к месту пролегания сосуда, как ощущался прилив тепла. А в порту в некоторых местах Лирэй видел поломки, где город буквально кровоточил, заливая океан молочно-белой кровью, работящие маги спешили залатать дыру, споря друг с другом на профессиональном жаргоне.

Из-за этой причудливой крови город казался еще более ослепительно белым, чем Зубы, откуда и бралось его название. Лирэй с удовольствием разузнал бы, каким образом по городу прокачивается такое огромное количество жидкости, кто придумал и реализовал эту систему, кто является лордом города, в конце концов, сколько времени ушло на постройку всего этого великолепия. Но спросить ему было некого. Его спутники сами не отсюда родом и о Белом Городе знали ненамного больше, чем он, да и разговаривать они не горели желанием.

Покинув порт, гости города прошли и по трущобам, и через самый центр. Это было очень красивое место. Даже самые неприглядные районы выглядели потрясающе, понять, что это не лучшее место для жизни, можно было только по оборванцам, снующим в подворотнях и в целом не радостному настрою горожан. Ближе к центру ситуация менялась, чем выше башни, чем сложнее на них резьба, чем монументальнее гравюры на стенах, тем горделивее и величественнее выглядели люди. Такая же тусклая, как и в Зубах, гамма цветов в одежде компенсировалась сияющими взорами и блистательной красотой жителей.

Рабов в этом городе было гораздо больше, чем в Зубах. Лирэй видел целые группы, что-то старательно выпиливающие на костяных поверхностях зданий, под присмотром надсмотрщиков и прорабов. Огромные вереницы или отряды из десятков, вплоть до сотни, полуголых людей в ошейниках курсировали по широким проспектам города под звонкие удары хлыста.

В гостинице оказалось много мебели, сделанной из людей. Уродливые страждущие химеры все еще имели глаза и безголосые рты, они безумно таращились вокруг, пытаясь занять свой сломленный ум хотя бы созерцанием, более этим бедолагам было ничего не доступно. Лирэй страшно боялся, что из него сделают табурет или тумбочку, но предполагал, что это совсем не в духе Мятежников. Он даже порадовался, что перешел дорогу именно им, а Лорд Костей отнесся к его проступку равнодушно, будь иначе – паладин, наверно, и по сей день стоял бы где-то в апартаментах древнего некроманта, изображая из себя клавесин или виолончель.

В комнате, которую выкупили чернокнижники, было очень светлое и безупречно чистое убранство, много кружева на занавесках, постельном белье, скатертях и гобеленах. Воздушная резьба на предметах мебели отлично дополняла утонченную красоту. Все, от люстры до последней вилки, казалось, исполнено величайшими виртуозами-ремесленниками, учитывая древнейшую историю города, вероятно, так оно и было.

Для рабов в комнате предоставлялась отдельная зона, отгороженная плотной портьерой. Здесь мебели не имелось, Лирэй лег на теплый костяной пол, чтобы немного вздремнуть, после многодневной качки в трюме хитинового суденышка чернокнижников такие условия показались роскошью.

Вымотанный дорогой и рабскими лишениями, Лирэй проспал очень долго, вплоть до того момента, когда его потащили на обмен. Чернокнижники прошли с ним через огромные ворота города, о чем-то поболтали с рыцарями костей, охранявшими их, а потом отправились на запад. Лирэй с удивлением увидел в предместьях города самые настоящие конюшни. Горожане побогаче даже имели удовольствие разъезжать верхом по просторным ипподромам. Паладин усмехнулся, обнаружив за костяными ограждениями лошадей той же породы, что и его четвероногий друг, ныне уже почивший.

Преодолев пригород и углубившись в более дикие земли, отряд достиг непримечательной костяной башенки, которая выглядела, как поделка неумелого подражателя Лорда Костей, только бросившего выращивание нового города в самом начале, осознав, насколько это долгий и трудоемкий процесс.

В башне делегатов Змеи встретила уже знакомая Лирэю троица – маг, рыцарь костей и позолоченный скелет. За их спинами стояли телохранители, готовые в любой момент броситься в атаку, если окажется, что встреча – на самом деле хитроумная уловка королевы чернокнижников.

Надзиратель вытолкнул Лирэя вперед и назвал его имя. Маг из Мятежников подошел к паладину поближе и хорошенько присмотрелся.

– Лирэй Давильнис Нершер, – произнес маг. – А ведь твое имя мне знакомо. Ты же приходил к нам в Гниль вместе с другими паладинами. Я напрямую требовал выдать нам убийц Вовельвина. Но ты не признался.

– Не признался, – не стал спорить Лирэй.

Маг в ярости ударил его по лицу, но для Лирэя это был смешной удар, он лишь чуть пошатнулся.

– Я так понимаю, никакой ошибки нет, это именно тот, кто вам нужен? – уточнил надзиратель, жалея убедиться, что обмен точно состоится, и Мятежники не портят чужое имущество за зря.

– Да, это он! – прорычал колдун и махнул рукой, давая делегатам понять, что их присутствие более не требуется.

Обо всех деталях обмена Мятежники уже договорились со Змеей в переписке, и договорились не малой ценой. Лидер противников рабства был в бешенстве и за содеянное Лирэем более тридцати лет назад, и за то, что он так дорого им обошелся, и за то, что тот не сдался им ранее, когда у Мятежников имелась возможность заполучить его бесплатно. Маг продолжал бить его голыми руками и пинать ногами, крича:

– И как вы, прихвостни Сельи, смеете называть себя святыми рыцарями?! Как богиня, которой служат бесчестные мрази вроде тебя, смеет называть себя богиней света, любви и добра?!

Лирэй выслушал о себе и о своей богине еще множество нелестных отзывов. Несмотря на физическую неразвитость, маг все же повалил паладина на землю, избивая его долго и методично. Лирэй терпел. Он был ужасно голоден и вымотан, даже если бы у него появилось желание сопротивляться, он бы скорее упал в обморок.

Двое товарищей смотрели на мордобой с безразличием, они явно не были так же травмированы стародавней потерей, как их нынешний лидер. Они даже успели заскучать, пока маг отыгрывался на паладине за свою скорбь. Но он вовсе не собирался так легко обрывать жизнь самого ненавистного ему человека.

Поколотив Лирэя немного, маг приковал к его ошейнику цепь, и паладина снова долго тащили. Его не лечили, но зато колдун, полный ненависти, настаивал на хорошем питании для пленника, разбитое лицо и свежие гематомы довольно быстро сошли, стоило изможденному телу вновь наесться досыта. Лидер Мятежников не хотел, чтобы голод отнял у него вожделенную месть, и хотел, чтобы Лирэй был в ясном сознании в процессе.

Маленький караван состоял из озлобленного мага, рыцаря костей, скелета и еще четверых бойцов. Шли пешком, Лирэя вели на цепи. В Тундре уже было достаточно тепло, и их не замедляли непролазные сугробы и бури, но все равно двигались крайне медленно.

Шли вдоль побережья, так что отряд подкармливался рыбой и тем, что отбирал у бестолковых грабителей, решивших напасть на с виду уязвимый караван. Лирэю процессия напомнила вылазку в Адскую Топь, когда он на пару с наемником по кличке Огрызок выискивал Вовельвина, и они так же шли по побережью океана, рыбача по дороге при помощи волшебного грифона паладина.

И тут Лирэя осенило. Он глянул в ту сторону, куда они двигались, и присмотревшись, далеко-далеко на горизонте увидел зеленоватые тучи и клубы кислотного пара. Именно в Адскую Топь его и вели.

Сначала паладин подумал, что у Мятежников в Адской Топи есть база. Но припоминая свое собственное путешествие по этому гиблому месту, да и россказни других путешественников о том, как изменчива и непостоянна Топь из-за множества населявших ее демонов, Лирэй сомневался, что организация там базы в принципе возможна.

Он был прав в своих сомнениях. Мятежники повезли его сюда вовсе не для того, чтобы припрятать в закромах своего убежища, а в целях мести. С боем продираясь через нападки демонов, прячась от кислоты и стремительно проедая запасы провизии, отряд добрался до тех самых руин, где Вовельвин пал от рук парочки жадных до денег головорезов.

Лирэя распяли на позолоченных цепях меж двух полуобрушевшихся стен, оставив при нем только антимагический ошейник с привязанным к нему согревающим талисманом. Уже сейчас Лирэй переминался с ноги на ногу, испытывая жгучую боль в области стоп, а жаждущий мести лидер мятежников с ликованием пророчил ему мучительную смерть в потоках кислотных дождей.

Похоже колдун был недоволен спокойствием объекта своей мести. Наверно в фантазиях он видел паладина умоляющим о пощаде, судорожно ищущим спасение, торгующимся со стражниками, может быть, плачущим и падающим ниц. Лирэй не предоставил ему такого удовольствия.

Но пленитель был терпелив. Маг создал для себя ледяной трон и вольготно расположился на нем, наблюдая за мучениями паладина. Остальные Мятежники держались в стороне, недовольно перешептываясь за спиной лидера. Очевидно, им не нравилось торчать в Адской Топи. Они явно ожидали, что колдун убьет паладина на условленном месте, а потом они отправятся прочь, никто не ожидал, что они задержатся, чтобы дождаться дождя.

Ноги у Лирэя болели с каждым часом все сильнее, он то и дело поджимал то одну, то другую. Он морщился, шипел и с ужасом ждал, когда до места его казни дойдет громоздкая кислотная туча, что медленно ползла на горизонте. «Это будет больно», – мысленно настраивался Лирэй.

К тому времени, как туча дошла, Лирэй уже стонал от боли, не в силах стоять на пропитанных кислотой камнях, кожу на его ногах проело до мяса. Эта зеленая отрава, непонятно откуда взявшаяся на континенте, не давала телу образовать струп, который защищал бы от дальнейшего разъедания, и кровоточащая плоть оставляла под Лирэем алые следы. Зато кровь со временем смыла кислоту с камней и стало немножечко полегче.

Чуть отвлекшись от боли, Лирэй снова глянул на горизонт. Где-то вдали грызлись какие-то демоны, а чуть ближе внезапно обвалился в пропасть огромный участок земли. Лирэй глянул на Мятежников, но те отнеслись к событию с относительным безразличием. В Адской Топи такие дела творились постоянно, а Мятежники, похоже, бывали здесь не редко.

Туча, плывущая к лагерю, начала изливаться гораздо раньше, чем дошла до Лирэя. Но это было даже хуже. Остаточные капли кислотного дождя лишь слегка сбрызнули прикованного узника, не убив его и даже тяжело не покалечив, а лишь поверхностно ошпарив. Лирэй кричал все время, пока дождь не закончился, а потом еще долго стонал.

Кислота скопилась под наручниками, не переставая разъедать его руки, позолоченное покрытие делало металл устойчивым к ее воздействию. Когда дождь иссяк, один из воинов подошел к Лирэю и осмотрел обожженные запястья, он понял, что если так и дальше пойдет, то пленник выскользнет из наручников, а не покрытый позолотой ошейник и вовсе рисковал сломаться.

Недовольные Мятежники всерьез подняли разговор о том, не прикончить ли им паладина прямо сейчас. Некоторые из них не хотели торчать в Адской Топи, некоторые боялись, что следующий кислотный дождь освободит древнего рыцаря Сельи, и тогда он задаст им всем жару, не последним пунктом их недовольства являлась аморальность происходящего.

Когда попытка уговорить лидера убить паладина и отправиться восвояси не увенчалась успехом, Мятежники пошептались еще немного у него за спиной и направили свое оружие уже не против паладина, а против лидера. Скелет и четверо воинов одновременно вонзили свои клинки магу под ребра, пронзая его сердце и легкие, заставляя захлебываться красной пеной.

Лирэй услышал его хрипы и поднял голову. Рыцарь костей стоял поодаль, понурившись и опершись на свой сияющий молот, словно без его поддержки он был готов упасть. Очевидно, решение об убийстве лидера далось им тяжело.

Мятежники вытащили свои мечи из бездыханного тела мага, вытерли их и продолжили молча стоять вокруг его ледяного трона, пытаясь прийти к осознанию и принятию случившегося. Лирэю было трудно понять всю глубину происходящей трагедии, он видел взбунтовавшихся людей, недовольных решениями лидера, но привязанность, которую они испытывали к покойному не могла ускользнуть от взора наблюдателя.

Рыцарь костей справился с эмоциями и подошел к Лирэю, снял шлем, осмотрел его ожоги и заглянул в глаза. Рыцарь был довольно высокого роста, что нехарактерно для большинства выходцев из Тундры, а его густые темные волосы, собранные в хвост, и здоровая щетина выглядели вполне ухоженными, несмотря на походные условия. Этот человек явно родился не в рабском загоне.

– Справедливо твое наказание, как думаешь? – спросил он.

Лирэй не понимал, к чему это все.

– Значение слова справедливость теряется в ворохе ошибок прошлого, – нашелся с ответом паладин.

– Нам тут больше нечего делать. У тебя минута, чтобы убедить меня не бросать тебя на произвол судьбы, – сказал рыцарь, не задерживаясь на теме справедливости.

Лирэй бы посмеялся тому, какие кульбиты выдавал его жизненный путь, если бы ему не было так больно в этот момент. Почти все тело жгло невыносимо, но Лирэй собрался с мыслями, не желая упускать этот шанс, и заговорил.

– Как представитель ордена паладинов, я готов обсудить новые условия сотрудничества между Селирестом и Мятежниками, – деловито произнес он.

Рыцарь костей удивился, но в следующую секунду одобрительно кивнул, Лирэй увидел в его глазах проблеск уважения. Было решено освободить Лирэя и от кандалов, и от ошейника. Мятежники выполнили поручение с опаской, но паладин не проявил никакой агрессии по отношению к своим пленителям, вместо этого он с облегчением вылечился.

– Меня зовут Даральза, – представился рыцарь костей. – Надеюсь, мы сработаемся.

Первым делом требовалось выбраться из Адской Топи. Лирэй стал свидетелем обсуждения, из которого выяснил, что Мятежники потеряли свой дом в Гнили и теперь не знали, куда приткнуться.

– А что случилось с вашим убежищем в Гнили? – встрял в разговор Лирэй.

В этот момент на лице Даральзы проявилось такое раздражение, будто Лирэй наступил ему на больную мозоль.

– Этот чокнутый сдал город чернокнижникам, – сказал рыцарь, имея в виду их покойного лидера. – Сдал ради тебя.

Лирэй присвистнул. Он явно недооценил глубину помешательства колдуна, просто удивительно, что тот еще не превратился в чудовище, погрязнув в одержимости.

– А вы что, просто согласились? – удивился Лирэй.

Он с трудом себе представлял, как это выглядело. Припоминая Гниль, погруженную в полную анархию, паладин терялся в догадках, как можно было сдать врагу город, который по сути и не имел хозяина.

– В Гнили мы прятали кое-каких ценных пленников, специально держали в секрете их точное расположение, чтобы Змея не смела атаковать город в страхе задеть своих. Но мы лишились этого щита.

– А что, это все, что осталось от Мятежников? – предположил Лирэй, обводя малочисленный отряд взглядом.

– Не совсем, но люди разбежались, и как теперь всех собирать воедино, я даже и не знаю, – признался Даральза.

– Давайте обсудим это в каком-нибудь более безопасном месте, – предложил один из воинов.

Словно поддакивая ему, гигантский провал, недавно образовавшийся недалеко от лагеря, вновь заполнился комками земли и глыбами льда, которые выплыли из кислотной заводи, образуя фонтаны и снопы брызг. Адская Топь была плохим местом для переговоров.

Припомнив гостеприимную семью некроманта Котмеля, Лирэй, недолго думая, предложил:

– Можем отправиться в Зубы.

– И что мы будем там делать? – возразил рыцарь костей.

– У меня там есть знакомые, можем попробовать договориться с ними о помощи.

– Знакомые? В городе некромантов? – вновь удивился Даральза.

– Я не очень прилежный паладин, – признался Лирэй, в ответ на что получил усмешку.

Сочтя этот вариант наименее рискованным, Мятежники решили остановиться именно на нем. Отряд принялся собираться, предстояло преодолеть путь в несколько дней в западном направлении. За неимением никакой другой одежды, Лирэю отдали мантию и обувь убитого мага – неприятно, но лучше, чем ничего. Кое-кто из воинов произнес:

– Мы оставим его гнить? – он указал на труп.

Можно было бы подумать, что он недоволен пренебрежением к траурным почестям, но Лирэй слишком хорошо знал Тундру, он понимал, что оголодавшие Мятежники не хотели бросать свежее мясо. Отряд замешкался, оценивая готовность пойти на эту сделку с совестью в угоду голоду, но в этот раз совесть победила. Прежний лидер был слишком дорог многим из них, они оказались не готовы пировать на его костях.

– Давайте потерпим, – сказал Даральза.

Он не требовал, не осуждал, лишь просил проявить снисхождение к его сентиментальности, этот маг долгие десятилетия являлся для него ближайшим другом и соратником, и не только для него. Мятежники рассудили, что продержатся с недельку без еды, а выбравшись из Топи, глядишь, и придумают как решить проблему с провизией.

Наиближайшим союзником и другом Даральзы оказался скелет, которого Лирэй находил странным из-за позолоты и одежды. Тот представился как Сотромиль. Как выяснилось, скелет не являлся чьей-то нежитью и был даже не личем, а каким-то новым сортом магических аномалий. Скелеты, которые имели собственную волю, но при этом сохраняли все признаки чьей-то нежити, все чаще встречались на просторах Тундры, и никто не мог понять, откуда они берутся.

Эти двое представляли для Лирэя большой интерес, остальные же представляли собой довольно аморфную и безвольную массу, которая оказалась сломлена упадком их группировки, они смотрели в будущее без оптимизма и пророчили скорую смерть или рабство.

У новых приятелей Лирэй узнал очень много интересного. Змея и ее демон уже давно ведут холодную войну между собой. Эта вражда зашла настолько далеко, что демон нашептал информатору Мятежников, где Змея прячет свои запасные тушки для перерождения. Уже довольно продолжительное время Мятежники ломали голову над тем, как им пробраться в эти тайники и нарушить отработанный механизм, чтобы королева чернокнижников не смогла воскреснуть.

Узнал Лирэй и то, что Сотромиль принадлежал к ныне уже не существующему роду Амбарастан. Он не был паладином, а лишь гвардейцем одного королевского дипломата, который пытался аккуратно решить вопрос с опасными соседями на севере. Как это было заметно по не слишком оживленному виду Сотромиля, что-то пошло не по плану, и он умер задолго до рождения Лирэя, а пробудился лишь около пятнадцати лет назад.

Гвардеец очнулся от мертвенного сна спустя столетия с момента своей гибели, обнаружил себя скелетом, испугался, но потом взял себя в руки и начал попытки жить дальше. Он оказался несказанно рад пообщаться с кем-то из королевства, все те годы, что он был отрезан от родины, он страшно страдал от невозможности вернуться. Главным препятствием к этому являлась его наружность. Попытка же привыкнуть к жизни в Тундре привела его лишь к рабству, а затем к Мятежникам.

Выслушивая удивительную историю, которая произошла с Сотромилем, Лирэй пришел к выводу, что его собственная судьба далеко не самая причудливая, он всю дорогу поражался его рассказам и загорелся желанием написать новую книгу – материала у него накопилась уйма.

Вот только надо сначала пережить войну. Лирэй надеялся, что еще успеет проявить себя и не прослывет дезертиром. Он был так уверен, что не переживет плен Мятежников, что совсем не подумал, как оправдываться перед главой ордена, если это все-таки произойдет.

Мятежники оказались действительно опытными путешественниками по Адской Топи, а благодаря паладину Сельи, который эффективно отгонял от отряда большинство демонов своей магией, опасный путь стал лишь чуточку неприятным. Магов, кроме Лирэя в отряде не имелось, так что кислотные дожди приходилось терпеть, стиснув зубы. Если находилось убежище, то это было несказанное счастье, но если до ближайшего укрытия не удавалось добраться быстрее дождя, то уповать приходилось только на целительские способности паладина.

Не меньше, чем с Сотромилем, Лирэй общался в пути и с Даральзой. Зная повадки жителей Тундры, Лирэй мог предположить, что рыцарь костей пребывает в изгнании, и группа Мятежников стала для него приютом, не более. Но оказалось, что его приверженность противникам рабства имеет исключительно идеологические корни. Несмотря на то, что Даральза родился и вырос в Белом Городе, он испытывал неприязнь к работорговле и мечтал покончить с этим злом. По его мнению, могущественные маги, способные творить небывалые чудеса, не должны опускаться до такой низости, как самоутверждение за счет рабов и их эксплуатация.

Лирэй находил новую компанию весьма приятной. Было странно обрести единомышленника в человеке, чьей родиной являлся безжалостный край темных магов. Дружба с давно умершим аристократом из родного королевства показалась Лирэю примечательной ничуть не меньше, хоть он уже и имел опыт с Вингрисом.

Вингрис видел события, разворачивающиеся на протяжении двух тысяч лет в этом мире, исключительно с точки зрения благородного некроманта, сброшенного с пьедестала. Сотромиль мог пролить немного света на то, как ощущали себя жители Селиреста, только выкарабкавшиеся из темной эры королевства и столкнувшиеся с риском новой войны.

В тот раз врагом королевства были некроманты, пожелавшие вернуть себе утраченное величие. Селирест тогда переживал расцвет боевой мощи, не то, что сейчас. Многие аристократы, изгнанные Сельей в Тундру за тысячу лет до вспышки реваншизма, пали в ходе той самой войны. Оставшиеся в живых еще пытались брыкаться, терроризируя Селирест более мелкими войнами на протяжении нескольких веков, но в конце концов они истощили свои силы и уцелевшие в череде конфликтов сдались и признали Тундру новым домом.

Саму войну Сотромиль не застал, но он помнил, что защитники Селиреста были преисполнены решимости во что бы то ни стало дать некромантам отпор. Чернокнижники тогда еще не являлись такой уж серьезной проблемой, им привыкли затыкать рот разного рода подачками, лишь бы они не лезли, пока настоящие боевые лорды делят между собой территории.

Дезертирство и нахлебничество являлись в те времена очень редкими, армия короля была велика, как никогда, да и орден паладинов исчислялся тысячами рыцарей, и это при том, что в орден тогда допускали только клятвенных детей. А уж сколько на стороне Селиреста было магов!

Лирэй слушал все это с неприкрытой печалью. Он осознал, что Селирест изживает себя, как и пророчили королевству повелители Тундры. Как так вышло, паладин понять не мог. Словно Селирест банально вымирал. Куда девались люди? Умирали в войнах, пропадали в рабстве, сбегали в Тундру? Очевидно, все сразу.

У Сотромиля, в отличие от Лирэя, уже не имелось никакой возможности возродить свой род. Скелет уже знал, что фамилия Амбарастан канула в лету и поинтересовался у Лирэя, как же так вышло. Паладин не стал скрывать от нового приятеля, каким бесславным и непримечательным стал закат этой семьи. Амбарастаны, потеряв клятвенного сына в Ронхеле, отказались от клятвы Селье и без соответствующих преференций не смогли поддерживать хозяйство, семья обнищала и распалась.

Скелет поделился с Лирэем намерениями выяснить природу своего существования за гранью смерти. Смерть была именно тем, что древний Амбарастан искал. Ему совершенно не нравилось пребывать в виде нежити, а теперь, когда он узнал, что его потомки сгинули, не справившись с новыми вызовами, которые подбросила им судьба, мотивации влачить дальнейшее существование совсем не стало.

Лирэй попытался приободрить его, но не стал отговаривать от задуманного, просто предложил не торопиться. Он также рассказал ему и про древних паладинов, к числу которых и сам относился. Сотромиль отозвался об этом безрадостно, сочтя, что дела у королевства совсем плохи, раз Селья пошла на такие эксперименты, противоречащие ее собственным догмам.

Если кто-то и мог помочь Сотромилю в поисках упокоения, то поискать следовало среди некромантов; в Зубах таковых как раз было предостаточно. Первыми в списке потенциальных помощников стали родичи Котмеля.

Лирэя на воротах города не узнали; он не появлялся здесь более тридцати лет, к тому же на нем, кроме белого балахона, ничего не было. Зато узнали Даральзу. Рыцари костей о чем-то поболтали друг с другом, и отряд Мятежников без проблем впустили в город. Их было немного, по крайней мере в сравнении с численностью городской стражи, так что они не виделись внушительной угрозой, но предупреждение о необходимости вести себя прилежно и тихо все равно каждый из них получил.

Целью визита в город было названо желание навестить знакомых Лирэя. Подойдя к Восточному Клыку, паладин попросил стража разыскать для него кого-то из глав семейства этой некромантской четы. В прошлый раз встреча была очень холодной и нервной, но Лирэй этого не помнил, так как болтался, словно поклажа, обожженный и едва живой.

Когда матриарх семьи вышла к воротам, услышав, что к ней явился тот самый паладин, она удивилась, увидев вместе с ним еще пятерых незнакомцев. Сам Лирэй выглядел неважно, даже похуже своих спутников. Полуголый, заросший, как бродяга, с проплешинами на голове от кислотного дождя, еще и в шрамах. Лирэй разглядел на лице женщины откровенную брезгливость.

– Что тебе надо? – вместо приветствия фыркнула колдунья.

– Мне бы вернуться в Селирест, вероятнее всего я отправлюсь в Башню Вторника. Но, как вы могли заметить, у меня возникли некоторые проблемы, и я нуждаюсь в помощи.

– Если ты однажды перезимовал у нас, это еще не значит, что ты можешь таскаться к нам каждый раз, когда у тебя неприятности, – не впечатлилась женщина его дружеским порывом.

Лирэй не собирался унижаться перед ней, как ее сын, а заветной карты или чего-то подобного у него при себе не было. Но он не видел повода сдаваться.

– Как насчет кредитного соглашения? Вы поможете мне, я чуть позже отплачу вам с лихвой.

– Позже – это когда? Ты доживешь ли?

– Если я доберусь до Башни Вторника, то договорюсь со старыми друзьями, чтобы они помогли отплатить вам за гостеприимство, моя дальнейшая судьба на это никак не повлияет.

– А Котмель-то добрался? – вспомнила матриарх о сыне.

– Да, он сейчас там, помогает молодым магам вставать на крыло, как и Вторник, – Лирэй искренне улыбнулся, говоря это, он все еще несказанно радовался за друга, которому удалось обрести свое счастье.

После этих слов на лице женщины появилась заинтересованность. Она окинула взглядом явившуюся к ней толпу. Оставлять половину гостей за порогом было бы некрасиво, так что ей следовало решить, намерена ли она их впустить, надеясь, что затраты на содержание окупятся, или все же отказать в убежище и прослыть скрягой. Можно было поискать и компромиссные решения, гостиницу, например. Но все же матриарх остановилась на первом варианте.

Мятежники удивились, когда с виду недружелюбная волшебница все-таки впустила всех в свой дом. Они стали с интересом поглядывать на странного паладина, который сначала явился в их обитель под видом конвоира, потом попался их обезумевшему лидеру, как убийца его предшественника. Теперь его история обрастала подозрительными подробностями, в виде старой дружбы с некромантами в Зубах и в Башне Вторника.

– Ты знаком с Красным Вторником? – уточнил Даральза, он знал кое-что об этом некроманте.

– Да, мы с ним очень близкие друзья, – признался Лирэй.

– Невероятно! – воскликнул рыцарь. – Сколько же еще секретов таится в твоей биографии?

– Да уж, накопилось за столько лет… Селья милосердная, мне ж уже далеко за сто восемьдесят! Самому не верится!

– А мы тебя чуть не казнили!

– Убивать кого ни попадя – всегда плохая мысль, уже столько раз в этом убеждался. Поверь, я очень сожалею о том, что когда-то убил вашего друга и обезглавил ваше движение, – ответил паладин. – Надеюсь, мне удастся хоть как-то скрасить последствия этого удара.

– Будем весьма признательны, – согласился Даральза.

– Ты всерьез связался с Мятежниками? – неодобрительно уточнила матриарх семьи некромантов, ей не составило труда сложить дважды два и сообразить, о чем идет речь.

– Мне бы сначала пережить войну, а там видно будет, – уклончиво ответил Лирэй.

После этого завязался долгий разговор, в ходе которого Лирэй заполнял пробелы в познаниях своих знакомых о текущей ситуации в мире. Заинтересованы были и некроманты, и Мятежники.

Домочадцы и гости расселись на ворохе шелковых подушек в просторном зале, они попивали мшистый чай, баловали себя кое-какими закусками и общались, пока сонливость не взяла свое. Кажется, они просидели круглые сутки, обмениваясь новостями.

Некроманты интересовались судьбой своего сына, развитием академии Вторника. Они обомлели, узнав, какую безрадостную судьбу встретила армия некромантов, отплывшая из Белого Города в Гриюж. Не меньшее потрясение вызвали у них рассказы о том, какого могущества достигли их соседи с востока. Лирэй сделал вывод, что некроманты нынче порядком побаивались чернокнижников. Это порадовало паладина, он понял, что некроманты не заинтересованы в том, чтобы Змея победила в этой войне, а значит больше не станут присылать ей помощь даже в целях личной наживы.

До Зубов эпидемия проказы Ондру не докатилась, и это стало для города спасением, ведь растений, которые были незаменимыми ингредиентами в составе лекарства от лепры, в окрестностях не произрастало. Но все же болезнь никуда не исчезла, и имелся риск, что рано или поздно она попадет в город.

Предусмотрительные некроманты сразу же начали хлопотать над организацией новой аудиенции с Лордом Костей. Такую опасность нельзя было игнорировать. Может Лирэю и нечего предложить им сейчас, но эта тонкая ниточка дружбы могла спасти Зубы от вымирания в результате эпидемии, и некроманты испытывали заинтересованность в том, чтобы этой ниточкой воспользоваться, умирать от проказы им совсем не хотелось.

Непроизвольно наметился новый торговый путь между Башней Вторника, а по сути Селирестом, и городом некромантов. Это было запрещено, и Лирэй настаивал на том, чтобы его участие в этом деле тщательно утаивалось от его соотечественников.

Сотромиль удивился такому повороту событий. Как же много он пропустил!

– Это сейчас нормально для Селиреста? – спросил он потрясенно.

– Какими бы ни были официальные заявления властей, без поддержки со стороны некоторых некромантов Селирест просто не выжил бы, – уверенно заявил Лирэй.

В первую очередь он имел в виду, конечно же, Вингриса, но пока предпочел не рассказывать о своем примечательном друге, все равно тот ококлачивался где-то далеко в эфире, так удобно было притворяться, будто его никогда и не существовало.

Утомившись от разговоров, все начали готовиться ко сну. Был день, но в Зубах не существовало строгого распорядка дня, тем более для местных аристократов, так что время суток не имело никакого значения.

Гости располагались ко сну прямо в зале с подушками, в нем было мягко тепло и достаточно комфортно, уж точно получше, чем в Гнили. Хозяева апартаментов разошлись по спальням. Семья Котмеля значительно расширила свое имение за последние тридцать лет, их жилище расползлось уже на полэтажа.

Гостей не особо щедро кормили, пока они дожидались выдвижения неизвестно куда, но никто не роптал, все понимали, что получили гораздо больше гостеприимства, чем смели рассчитывать. Люди немного оживились, почувствовав, что что-то происходит вокруг, они стряхнули апатию и заинтересованно обсуждали мировые события, о которых узнали за последние дни. Впервые за долгие годы у них появилось ощущение, что они могут на что-то повлиять.

Немало этому способствовал и Даральза, активно работающий над поднятием морального духа среди Мятежников. Он стал их новым лидером, планировал все-таки оказать помощь Селиресту и найти способ отнять у Змеи бессмертие, чтобы следующая ее смерть стала для нее последней. Лирэй был несказанно рад это слышать. Оставалось только придумать, как это все провернуть и как бы поскорее прикончить королеву чернокнижников.

Все эти разговоры проходили параллельно с тем, как некроманты выбивали аудиенцию у Лорда Костей, а потом некоторое время ее ждали. Помимо Лирэя на аудиенцию должны были пойти и его новые друзья, Даральза и Сотромиль.

Даральзу интересовало, как лидеры некромантов отреагируют на смерть властительницы востока, и не будут ли чинить препятствий, может быть, даже окажут помощь. Сотромиля интересовала его потерянная смерть. Лирэя же налаживание безопасного торгового маршрута, по которому в Зубы можно будет доставить лекарство и, возможно, прочие товары, интересные некромантам. Взамен паладин просил самую малость – помочь добраться домой, не мешать Селиресту и Мятежникам расправляться с чернокнижниками, и не умирать от проказы, которая рано или поздно до Зубов все-таки доберется.

Лорд Костей удивился, увидев перед своим троном такую примечательную компанию. Но по выражению лица старика Лирэй счел, что это было приятное удивление. Разговор оказался долгим. Просители, как обычно, все время стояли на ногах, что немного раздражало, как и характерная неторопливость Лорда. Но все терпели, не желая своими мелочными капризами омрачить хорошее настроение, в котором им удалось застать владыку города.

Перспектива торговли с Селирестом через Башню Вторника очень понравилась древнему некроманту, как и трепетная забота Лирэя о здоровье северян. Они даже посмеялись над иронией происходящего. Ох и умел Лирэй радовать древних некромантов!

Сотромиль диву давался, слушая их переговоры. Все так сильно поменялось, пока он был мертв. То, что казалось ему незыблемым – разрушалось, что казалось неприемлемым – стало в порядке вещей, давнишние враги теперь были ценными союзниками, а незначительные угрозы переросли в колоссальные. Времена и впрямь были неординарными.

Сотромиль принимал болезненные перемены со смирением. За время своих мытарств, в основном в подземельях чернокнижников, он набрался опыта и мудрости, понял многие вещи, и осознал скоротечность времени и непостоянство окружающего мира. Несмотря на это, ему тяжело давались перемены, и жить в новом мире было для него довольно мучительно, он пришел на аудиенцию в первую очередь для того, чтобы спросить у мастера-некроманта, как же ему все-таки умереть.

Лорд Костей знал о причудливых скелетах, которые все чаще появлялись в городах и на первых порах принимались за потерявшуюся нежить. Сотромиль был такой не один. Но вот смерти искал только он. Уничтожив его тело, нужного результата не добиться, душа оставалась в материальном мире в виде призрака. Это ужасная участь, потому что человек в таком виде становился больше похож на демона, но очень слабого и немощного, ведь в отличие от демона он не мог поглощать чужие души, словно пищу. Если кто-то и попадал в такое положение, то обычно быстро становился одержимым и терял контроль над собой, превращаясь в безвольный придаток порожденного им чудовища.

Что-то удерживало душу убиенного, независимо оттого присутствует его тело в этом мире или нет. Скелет словно стал големом, которым Сотромиль управлял посредством собственной души.

– Это очень старый способ поднимать нежить, – объяснил Лорд Костей, явно заинтересованный этим феноменом, как ученый. – Маги далеко не всегда умели делать големов из трупов, ныне известных как нежить. Раньше это делали по-другому. Душа человека ментально порабощалась и удерживалась в материальном мире насильно, маг принуждал порабощенного выполнять приказы даже когда тело было уже в состоянии глубокого разложения или превращалось в скелет. Это требовало от мага огромного количества сил, ведь каждый порабощенный контролировался им лично. Потом маги исхитрились и стали использовать демонов, как подпитку для своих сил. Но потом зародилась магическая школа големики, и для некромантов все стало намного проще, порабощать души больше не требовалось, их можно было спокойно отпустить в эфир, воспользовавшись бесхозным телом. Где-то в этот промежуток времени некромантия и демонология окончательно разошлись, и каждая школа пошла своим путем. Это было так давно, что даже я не застал этого времени, а лишь имел возможность читать об этом книги. Я знаю только одного некроманта, который донес этот древний метод поднятия из мертвых до недавних дней. Его имя Зархеб.

– Да ладно! – поразился Лирэй, узнав это имя. – Вы знакомы?

– Вы знакомы!? – спросил Даральза уже Лирэя, не переставая удивляться связям своего недавнего приятеля.

– Я знаком с Вингрисом, он ищет Зархеба уже полтысячеления, и никак не может найти!

– Даже спрашивать не буду, кто такой Вингрис! – всплеснув руками, воскликнул рыцарь костей.

Лорд засмеялся.

– Этот мир очень тесен, – признал некромант.

– Так что на счет меня? – напомнил Сотромиль.

– Боюсь, я знаком с Зархебом или тем же Вингрисом слишком поверхностно, чтобы рассказать тебе больше. Лучше тебе поискать кого-то из них.

Сотромиль посмотрел на Лирэя в ожидании, на что тот немного скис.

– А вот здесь нас ждут сложности, – сообщил паладин. – Не так давно Вингрис отправился в путешествие через эфир, он не уточнил, когда вернется, может пройти хоть два года, хоть двадцать, а может и больше. Ну, а Зархеб пропал в промежуток времени между тысяча двухсотым и тысяча трехсотым годом от воцарения Сельи.

Скелет растерянно развел руками, он снова сбился со следа своей смерти. Лирэй поспешил приободрить его. Заверив, что Вингрис вернется, его нужно просто дождаться, уж он-то точно чем-то сможет помочь Сотромилю. Лирэй отзывался о старом друге, как об очень добром и отзывчивом маге, так что ему удалось зажечь в душе приятеля новую надежду, нужно только проявить чуточку терпения.

Пока они тихо переговаривались, Даральза обсуждал с Лордом Костей перспективы Мятежников. Как ни странно, Лорду оказалось совершенно все равно будет ли на его землях процветать рабство или окажется под запретом. В этом вопросе он являлся заложником собственного города. Он не раз обсуждал с сыном-бунтарем этот запрет, всякий раз напоминал ему, что это не его личное решение, а прихоть горожан, даже властитель города не мог просто щелкнуть пальцами и изменить законы, ведь тогда жители съедут из города туда, где их не будут сковывать запреты.

Вовельвин лишь с возрастом осознал всю глубину этой проблемы и начал работать над созданием движения противников рабства, он вкладывался в соответствующую пропаганду и развитие культуры свободолюбия. Но потом случился Лирэй.

Паладин в очередной раз устыдился и принес свои извинения за содеянное. Но главным в этом разговоре было то, что Даральза убедился в нейтральности Лорда Костей. Тот поделился, что лорд Белого Города придерживается той же позиции. Таким могущественным магам и в самом деле не требовались рабы. В них нуждались те, кто был ограничен в своих возможностях, а таких в Тундре большинство, даже у самых древних старцев все еще не нашлось ответа на вопрос, как добиться всеобщей свободы, хотя такой запрос появлялся неоднократно, в том числе задолго до воцарения Сельи, но эта светлая идея всегда оборачивалась полным крахом. Люди, которые имели амбиции, но не имели могущества, всегда так или иначе приходили к использованию рабов. Эта несправедливая система воспроизводила саму себя даже сквозь тысячелетия.

Но рыцарь костей, все еще вдохновленный примером Вовельвина, не собирался сдаваться. А Лорд Костей не планировал пресекать его попытки сдюжить на этом поприще.

Аудиенция завершилась на весьма положительной ноте. Уставших просителей отпустили. Лирэю еще предстояло пообщаться с советниками Лорда, чтобы заняться организацией торговли. Как только практические детали будут оговорены, группа мятежников отправится в Башню Вторника. Им дадут с собой образец договора, который предлагал молодой академии лорд Зубов. Помимо него Лирэю всучили письмецо и родители Котмеля. Но самым главным для Лирэя являлась возможность вновь увидеться с родными.

Пока готовился этот поход, уже успела наступить новая осень, но на зимовку решили не задерживаться. Тундра жестока в холодное время года, но караван был отлично укомплектован и защищен, так что путешественникам ничего не угрожало. Они беззаботно летели на юг верхом на целой армаде костяных змей, никто не имел достаточно дерзости, чтобы напасть на эту маленькую армию.

Глава 17

Глава 17

В Башне Вторника на приближение столь внушительного отряда отреагировали нервно. Лирэй увидел, как засуетились постовые на балконах под оранжереей, и как засверкали отблески заклинаний – академия готовилась к обороне. Паладин сказал своим спутникам, чтобы они подождали, и полетел к башне один. Он был на волшебном грифоне, что вызывало большее доверие.

К тому времени, как Лирэй долетел, на балкон поднялся и Вторник, чтобы лично оценить угрозу. Он не мог поверить своим глазам, когда в приближающейся фигуре узнал старого друга. Но радость, озарившая его лицо, быстро сменилась тревогой. Лирэй был жив, это отрадно, но что он тут делает с огромным боевым отрядом?

– Лир! Ну и чудеса! Все думали, что ты мертв! – поприветствовал некромант.

Лирэй шутливо откланялся.

– О моей живучести сложат легенды! – ответил он.

Увидев напряженный взгляд в сторону армии магов и рыцарей костей, Лирэй поспешил объяснить, что это не захватчики. Всем этим людям предстояло после переговоров охранять от разграбления путевые станции, на еще не существующем тракте между Башней Вторника и Зубами, а часть сразу отправится в Зубы, чтобы доложиться Лорду Костей.

Вторник с трудом мог определиться рад он этим новостям или нет. Его никто не удосужился спросить, хочет ли он поддерживать контакт с городом некромантов. С одной стороны, это было довольно выгодно и избавляло академию от потенциального могущественного врага, но с другой – Вторник боялся, что наплыв учеников и любопытных из Зубов испортит уникальную атмосферу, царившую в его академии. Не менее значимым нюансом являлась и их привычка иметь рабов в своем распоряжении, Вторник был уже не на том уровне, чтобы терпеть в своем доме то, что ему не нравится.

– Там со мной лидер Мятежников, можешь обсудить эту проблему с ним, – сказал Лирэй, когда Вторник высказал свои опасения.

– Невероятно! Ты умудрился поладить с рабовладельцами-некромантами и с противниками рабства одновременно? Я поражаюсь твоей сверхъестественной способности со всем дружить! – выразил свое изумление Вторник.

Присутствие в отряде лидера Мятежников окончательно склонило чашу весов в пользу гостеприимства. И без того переполненная Башня пополнилась еще на сотню человек, их распихивали куда придется.

В процессе расселения неминуемо встретились разлученные отец и сын. Зафалей обомлел при виде Лирэя еще сильнее, чем Вторник. Паладин был несказанно рад увидеть, наконец, на его лице волнение и искреннюю радость, а не злобную кислую мину, полную упрека. Лирэй распростер руки, приглашая Зафалея обняться. Обычно тот шугался отцовских нежностей, как огня, едва ли не шипел. Но в этот раз он охотно подался навстречу. В отличие от Лирэя, обнявшего его от всей души, похлопывая при этом по спине, Зафалей был куда более робок, словно уже давно разучился обниматься.

Мятежники уже знали о Зафалее. От их глаз не ускользнули странные шрамы на теле паладина. Спросив о них, товарищи узнали, что Лирэй попал в свое бедственное положение именно из-за сына, с которым долгое время пребывал в ссоре. Сотромилю было удивительно видеть отца и сына, которые смотрелись как сверстники, остальные присутствовавшие уже давно привыкли к подобным вещам. Новые друзья разделили с Лирэем радость, когда Зафалей встретил отца объятиями, извинениями и благодарностью.

В не меньшем восторге была и Брашитай. Присутствие младшей дочери в Башне Вторника вызвало у Лирэя раздражение, но в столь трогательный момент он не посмел его высказать. Девушка чуть не визжала от счастья, увидев отца живым, ну как можно сердиться на этот солнечный зайчик?

Во всей башне были несказанно рады чудесному возвращению Лирэя, ведь все уже уверились в его смерти. Даральза в очередной раз порадовался своей решительности, которой оказалось достаточно, чтобы убить свихнувшегося друга, но спасти того, кто на первый взгляд казался Мятежникам заклятым врагом.

Конечно, всем хотелось узнать, как же так вышло, что Лирэй исчез в плену в Ятриче, а через год появился в Башне Вторника, да еще в такой солидной компании. Разговор оказался очень долгим, он проходил за длиннющим столом в трапезной, где говорил в основном Лирэй, остальные хранили тишину, чтобы неосторожным звуком не заглушить паладина.

Когда история стала всем известна, Лирэй остался в более узком кругу собеседников, с ними уже оговаривались нюансы нового сотрудничества. Даральза и Вторник очень быстро нашли общий язык и чуть откололись от общего обсуждения, планируя распространение идей освобождения дальше на север. Лирэй же занимался более практическими и сиюминутными задачами.

Паладин не забыл и о том, что обещал семейству Котмеля выгоду от их помощи, так что он договаривался с некромантом о подарках, которые планировал отправить в Зубы вместе с дипломатами и частью конвоя. Котмель обменялся с Лирэем дружескими речами и поздравлением, прочитал письмо от семьи, написал ответное и дал рекомендации о том, чем побаловать его домочадцев.

На севере всегда были жадны до меда, дерева, любой растительности, а также высоко ценили лен и хлопок. Лирэй набросал список и планировал выпросить все это у Абесты в Акрефе. Давильнисы все еще не могли себе позволить серьезных расходов, все их средства уходили на академию.

Лирэй надеялся, что церковь не откажет ему в жаловании, которое он не получал целый год, эти деньги ему бы сейчас пригодились, но очень велика была вероятность, что все это богатство у него конфискуют в качестве штрафа за побег из Фату-Гриха. По-хорошему его вообще должны выгнать из ордена за столь грубое нарушение.

Прежде чем вернуться в Акреф и заняться выяснением своей судьбы в ордене, Лирэй оказался вынужден задержаться в Башне Вторника. Организационных вопросов оказалось больше, чем он ожидал. Требовалось наладить телепатическую связь с путевыми станциями и с самими Зубами, построить путевые станции, для этого нужны были материалы и собственно строители, нужно было договориться и о поставках, и о работах, и обо всем на свете.

Паладин перекладывал обязанности на всех, на кого мог, ведь ему нельзя торчать здесь и налаживать торговлю с некромантами, когда он позарез нужен на фронте на востоке. Спешно завершив все дела, он рванул в Акреф. Вместе с ним туда полетели и Зафалей с Брашитай.

Не смели задерживаться и Даральза с Сотромилем, они немедленно отправились на восток, чтобы добраться до тайников Змеи и лишить ее шанса на перерождение. Им в этом подсобила Фелисия, она подсказала, как можно незаметно попасть в тайник, сделала поддельную филактерию и свиток иллюзии, который позволял Сотромилю притворяться Змеей. Удобно было иметь на своей стороне лучшую иллюзионистку королевства.

Именно ради Фелисии в Башню Вторника прибыла Брашитай. Иллюзии были ее любимой школой магии. Некромантией она интересовалась только в вопросах ее целительских возможностей и то из чувства необходимости, магия холода казалась Брашитай скучной. А вот иллюзии! Тут есть где разгуляться!

В отличие от отца с братом, ютившихся на одном грифоне, не смея тащить в Акреф костяную змею или подобную ездовую нежить, Брашитай летела на прекрасном пегасе. Брашитай со своей наставницей переделали волшебного скакуна Фелисии в это чудо. Полный изящества и грации, тонкотелый и на вид невесомый и хрупкий, едва ли сравнимый с настоящим конем, белый жеребец с огромными пернатыми белоснежными крыльями. Многим идея приделать к коню птичьи крылья казалась нелепой и смехотворной, но увидев результат, которого смогла добиться Брашитай под руководством Фелисии, скептики замолкли. Брашитай умела видеть красоту и хотела создавать ее.

Лирэй относился к увлечению дочери насторожено, ведь многие направления и применения магии иллюзий были в королевстве запрещены также, как и некромантия с чернокнижием. В отличие от Зафалея, хлебнувшего невзгод по своей глупости, Брашитай все еще была наивна, как дитя, чрезмерно уверена в себе и непокорна. Лирэй уже предвидел проблемы, которые сулила ее безалаберность.

Счастливое воссоединение Давильнисов стало для Акрефа настоящим праздником. Особенно для Залвелей, которые в драматичной истории соседей видели немало поводов тревожиться и за свой выводок. Пока что он состоял только из восьмилетней девочки, но планировалось пополнение. Так как Залвели теперь были клятвенным родом, ограничиться одним ребенком они не могли.

Лирэй опасался интереса инквизиции, но оказалось, что в Акрефе ее окончательно оставили без клыков и когтей, так что инквизиторы наконец-то занимались тем, чем действительно должны были заниматься, а не культивировали паранойю и мегаломанию. Многого Лирэй все равно не мог рассказать, и их легенда сводилась к тому, что Давильнисы то и дело имели неосторожность попадать в лапы работорговцев, но благополучно сбегали из любых оков, это даже почти не было ложью.

Домочадцы с тех пор, как Лирэй покинул поместье по зову долга, значительно остепенились. До старших детей начало доходить, сколь важными являлись семейное единство, дружба и любовь. Когда смерть постучалась в их дом, они окончательно укрепились в этом мнении. Хотя бы за Фрихду и Кародеша Лирэй мог быть спокоен. Несмотря на все опасения, из них выросли ответственные и коммуникабельные молодые маги, готовые сделать свой вклад в общество.

Немало их личностному оздоровлению поспособствовала и Крио. Отбытие любимого мужа показало ей сколь незначительным был ее вклад в воспитание детей, она являлась им скорее тренером и нянькой, а как пример для подражания она оказалась очень плоха. Крио не могла перековать себя, но она позаботилась о том, чтобы дети обрели хорошую компанию сверстников.

Известия о смерти мужа подкосили волшебницу, и Крио долго горевала. Он был для нее всем, она любила его сильнее, чем всех своих детей вместе взятых. Может, это и нездоровая любовь, но другой у нее не было. Когда Лирэй вернулся домой вместе с детьми, Крио расплакалась. Это было впервые с тех пор, как Лирэй почти умер у нее на руках давным-давно в Тундре. Дети так и вовсе никогда не видели мать в слезах, для них это стало потрясением, оно придало еще большей значимости моменту.

От Крио не ускользнуло и то, что на теле Лирэя больше не имелось шрамов. Зафалей собственноручно свел их. Это стало окончательной точкой в их с отцом примирении и принесло им обоим несказанное облегчение.

Крио было уже пятьдесят четыре года. Выглядела она моложе лет на десять, это характерно для магов холода, но все же возраст брал свое, и здоровье ее уже не было прежним. Зафалей осторожно заговорил с матерью о том, что двери академии Вторника открыты для нее. Поделился он и тем, что сделал для себя сосуд перерождения. Такой же можно сделать и для Крио.

Волшебница отказалась. Принципы, вложенные в ее голову Лирэем, оказались для нее незыблемыми даже по прошествии стольких лет. К ней так и не пришло осознание ценности собственной жизни, она могла оценить ее только через призму привязанности к ней своего мужа. Это было травматичным наследием, которое оставили ей работорговцы. Лирэй мог прямо сейчас сказать ей, что срок подошел, и она безропотно убила бы себя. Ее дети не познали и половины тех сложностей, с которыми пришлось столкнуться Лирэю, отдавая свое сердце такой женщине. Он никогда не злоупотреблял этим, и всегда был терпелив и чуток, а теперь пожинал плоды своих трудов и дурные, и добрые.

Праздник единения оказался омрачен строжайшим выговором, который Лирэй выслушал в храме. Его не исключили из ордена только потому, что на фронте каждый паладин на счету. Однако, накопленного жалования, как и ожидалось, его лишили. Абеста согласилась оказать все необходимые услуги своему другу бесплатно, семья Залвель, в отличие от Давильнисов, совсем не бедствовала в финансовом плане.

Все деловые вопросы Лирэй переложил на Абесту и ее супруга. Лирэю дали всего три дня на то, чтобы побыть с семьей, повидать друзей и наладить дела, а в Фату-Грих отправили под конвоем, опасаясь, что дерзкий паладин опять что-нибудь учудит.

Вместе с отцом на фронт рвался Зафалей. Лирэй сначала вспылил, подумав, что сына недавняя ситуация ничему не научила, но тот успокоил, объяснив, что позаботился обо всем на случай своей смерти. Лирэй осознавал, насколько это неправильно и несправедливо, понимал, что его ненаглядный первенец ренегат и его следовало передать инквизиции, но, конечно, паладин ничего не предпринял, даже не прочитал сыну нравоучительную лекцию. Лирэй, к своему стыду, был рад тому, что его сын избрал путь бессмертия.

Зафалей видел, как в Лирэе борется любовь к родным отпрыскам, страх их потерять и понимание важности соблюдения догматов, запрещающих продление жизни. Это было так лицемерно, показывать на собственном примере, что всем суждено умереть в свой срок, даже уникальнейшим волшебницам и легендарным паладинам, но в то же время закрывать глаза на непростительные допущения своих детей.

Зафалей попробовал поговорить с отцом о перерождении для матери, но Лирэй проявил такую же невероятную упертость, что и Крио. Эти двое уже все решили. Зафалей не знал до этого разговора, но последним аргументом в принятии решения для его отца стало вовсе не чувство долга и законопослушность, а нежелание пережить своих любимых, будь то друзья, возлюбленная или дети. Выдать каждому члену семьи по запасному телу было довольно сомнительным вариантом, все равно что-то могло пойти не так. Лирэй был слишком чувствительным человеком, чтобы пережить гибель родных с хладнокровием, подобным тому, что демонстрировал Лорд Костей, а Крио была слишком привязана к своему мужу, чтобы продолжать жить после его смерти.

Лирэй попросил не переживать о нем слишком сильно, если он встретит свою смерть в этой войне. Сейчас он был как никогда готов к ней. Крио же он завещал дождаться естественного конца, а остаток дней посвятить обучению нового поколения магов. В Фату-Грих отец и сын прибыли преисполненные боевого духа и решимости.

Того капеллана, который впал в ярость от бегства Лирэя, к этому моменту заменили, а новый уже был оповещен об истории, случившейся с древним паладином, он отреагировал на пополнение в строю спокойно. В честь возвращения Лирэя закатили пирушку. Для друзей стало большой радостью и его благополучное возвращение, и примирение с несносным сыном.

Фату-Грих мог себе позволить попировать. Недавно чернокнижники уже предпринимали новую атаку, но получили по носу и теперь затаились. Совместными усилиями удалось придумать способ обороняться от подземных червей. К северу от города в землю вонзили множество металлических штырей, которые выстраивались в линию, подобно подземной решетке, протяженностью во многие-многие километры. Кузнецы по всему городу неустанно ковали незамысловатые средства защиты, некоторое количество привозили и из центрального Селиреста. Маги отслеживали приближение подземных угроз через штыри, намагничивая их, а в нужный момент были готовы пустить по ним сильнейший разряд тока.

Благодаря этой задумке планы темных магов разрушились, как карточный домик. Черви пытались прокопаться под город, но почти все поумирали. Пока погонщики червей сообразили, что произошло, их потери уже превысили любые допустимые пределы, а без подземной поддержки и эффекта внезапности армия чернокнижников оказалась совсем не такой страшной, какой показалось в Ятриче.

Эта победа значительно подняла моральных дух защитников, они поверили в свои силы и следующего боя ждали с нетерпением. Разведка докладывала, что Змея планирует генеральное сражение, и будет участвовать в нем лично, чтобы увеличить шансы на успех. Это говорило о том, что королева чернокнижников совсем не испытывала уверенности в победе. Но Фату-Грих ей требовалось, если не захватить, то уничтожить. Без этого ей не удастся закрепиться в южных владениях, да и у себя на севере она значительно потеряет в авторитете.

Очень кстати к этим новостям патрульные севернее Фату-Гриха поймали курьера из Тундры, который заявлял, что ищет встречи с Лирэем. Паладин какое-то время ловил на себе подозрительные взгляды. Сообщение, которое должен был передать курьер, потребовали огласить на собрании, в кругу высших чинов, курировавших войну. Оно произвело фурор: «Мятежники преуспели, Змея отныне смертна».

Все дивились тому, как Лирэй умудрился из своей семейной трагедии извлечь максимум выгоды, а Змея и не подозревала, что сама выкопала себе могилу. Курьера Мятежников осыпали благодарностями и снарядили в обратную дорогу, передавая в ответ союзникам искреннюю радость об обретении новых друзей.

Не радовался этим известиям только один человек – Зафалей. Маг всерьез раздумывал над тем, как ему спасти Змею. Ему даже приходило в голову сбежать на север, разыскать ее и предупредить. Но ему бы не хватило времени, генеральное сражение чернокнижники начнут до первых заморозков, а в Тундре они наступали рано. Зафалей ведь даже не представлял, где и как Змею искать, они могли и вовсе разминуться. Единственным местом, где они точно встретятся, могло стать поле боя.

Зафалей все еще оставался заложником своего не до конца осознанного влечения. Он с потрясением оглядывался на это наваждение, заставлявшее его искать спасение для заклятого врага Селиреста, но ничего не мог поделать. Мысль о том, что прекрасная королева чернокнижников будет безвозвратно убита, повергала его в ужас.

Кроме искреннего беспокойства за судьбу Змеи, Зафалей видел в этой возможности и определенную корысть. Он мог добиться ее расположения, спася от смерти. Зафалею виделось, как благодарная властительница востока примет его в свою свиту с распростертыми объятиями. А уж потом он найдет способ заработать ее уважение, к тому же за прошедший год он основательно поработал над своими умениями, уже не тот «недоучка широкого профиля», которого она запомнила.

Что касалось вражды с Селирестом, Зафалей был уверен, что сможет помирить противоборствующие стороны. Селирест и с некромантами когда-то вел непримиримую войну, а что теперь? Его собственный отец работает над построением торгового маршрута с одним из крупнейших городов некромантов!

Своими помыслами Зафалей ни с кем не смел делиться. Он планировал сблизиться со Змеей во время боя, сообщить ей неприятную новость, возможно, помочь пробиться обратно на север, спасаясь от преследования. И пусть его назовут предателем, он найдет способ отбелить репутацию, но позже. А пока мысли о предстоящей встрече с королевой чернокнижников мешали Зафалею спать и временами вызывали сладкие вздохи по юношеским фантазиям.

В ожидании генерального сражения все бесконечно тренировались и отрабатывали тактику. Предсказывать его ход никто не решался, так что готовились ко всему. Крэйвел тренировался ежедневно в числе прочих паладинов, но с каждым днем ему это давалось все тяжелее. Он словно уперся в потолок и, что еще хуже, начал ослабевать. Магия давалась ему с трудом, а свет Сельи мерцал под его контролем. В какой-то момент капеллан принял решение снять его с тренировок, чтобы Крэйвел больше отдыхал, не разбазаривал последние силы, и чтобы не подрывал своей немощью боевой дух других паладинов.

Крэйвелу очень хотелось помолиться. Обычно он искал в этих молитвах вдохновения, напоминая себе, кому и чему он служит. Но с тех пор, как на божественный престол посадили Хьолу, желание молиться у него отбило напрочь. В этот раз он тоже не стал посвящать молодую коллегу в свои сокровенные переживания. Паладин боялся, что силы оставят его посреди боя. Он, как мог, настраивался, предпочитая проводить последние дни в уединении в келье, не показывая никому своего разбитого состояния.

Единственное, что хоть как-то приподнимало его моральный дух и придавало сил –мысль о том, что это его последний бой. Нужно было воспылать святым пламенем, а не погаснуть жалкой искоркой, чтобы и враги, и соратники надолго запомнили. Кто бы мог подумать, что за неимением возможности помолиться своей богине, уповать паладину останется только на вдохновение смертью.

Невольно вспомнились навязчивые заверения Ондру, что Селья приведет этот мир к смерти, это то, к чему она непроизвольно стремится. Но Крэйвел отгонял эти мысли. Не до грибной жабы ему сейчас, этой проблемой пусть занимается кто-нибудь другой, а с него хватит. Он сделал более, чем достаточно для Селиреста и заслужил покой.

Коури, хоть и не был древним паладином, уже стал глубоко уважаем среди коллег и далеко за пределами ордена. Он являлся негласным лордом Фату-Гриха, хоть официально и не мог занимать такой должности. Паладин много делал для процветания города. Чувство вины перед теми, кто оказался им покалечен, все же вынудило его оказать им должную помощь, хоть те и были когда-то предателями Селиреста.

Фату-Грих оказался битком набит людьми, обеспечивать в городе порядок стало сложновато, но Коури занимался этим в ручном режиме. Ему немало помогал в этом приземленный нрав и близость к самым разным слоям общества. Он умело держал в узде солдатню, не позволяя устраивать беспорядки, но и не допускал пренебрежительного отношения к солдатам и аккуратно осаживал зазнавшихся паладинов или инквизиторов, а последних держал на расстоянии от магов.

Капеллан был несказанно благодарен Коури за неоценимую помощь и пророчил ему в итоге занять пост капеллана Фату-Гриха. Но сначала требовалось пережить решающий бой. Чтобы повысить шансы на победу, капеллан отдал распоряжение жрецам во время боя призвать грифонов, чтобы те помогали в битве. Обычно жрецы занимались только лечением раненых уже после сражения, реже - прямо во время. Истощив свои силы на поддержание заклинания призыва, жрецы будут иметь куда меньше возможностей для исцеления раненых, но эту жертву счел оправданной как капеллан, так и приставленный к военному совету генерал, и архимаг, и инквизиция. Бой нельзя проиграть, какой бы ни была цена.

Армия чернокнижников успела до холодов. Ее приближение стало очевидно задолго до того, как она появилась на горизонте, сигнальная система, выстроенная магами против червей, сработала и сейчас. Электрический контур быстро оказался разорван, но Фату-Грих получил сигнал о приближении врага за пару дней до столкновения. Эти два дня прошли очень нервно.

Разведчики сообщали, что армия рабов исчисляется тысячами, подсчитали несколько десятков алхимиков, магов было чуть меньше ста, было замечено несколько демонов, но количество одержимых выявить не представлялось никакой возможности. За неимением червей чернокнижники пустили в ход других химер, в этот раз в их основу было заложено не червивое начало, а паучье.

Защитники Фату-Гриха с замиранием сердца наблюдали за приближением армады. Над огромным полотном человеческой армии возвышались махины паучьих химер. Они не были демонами, а лишь гигантскими пауками, выращенными чернокнижниками в демоническом влиянии. Затем умелые некроманты спаяли нескольких таких пауков в уродливое месиво из лап, брюшек, мандибул и глаз. Они явно не задумывались как боевые, крайне неповоротливые, кое-как ползущие со скоростью хромой черепахи. Живые станки по производству паутины - не иначе как отчаянье заставило чернокнижников погнать их на войну.

Кроме пауков было отчетливо видно демона-гидру, огромную рептилию с девятью головами. Демоны поменьше также чаще всего представляли из себя что-то похожее на рептилий или насекомых.

Свора магов и алхимиков кружила над этой армией на летающих змеях - это были огромные живые змеи разных цветов; они парили по тому же принципу, что и прибрежные скаты, но были куда опаснее. Ядовиты они или нет – оставалось только гадать.

Не дожидаясь, пока армия доберется до стен, жрецы и паладины отправили грифонов терзать врага. Эфирные духи были очень неприятным и назойливым противником. Даже на таком расстоянии можно было ощутить, как лица чернокнижников сморщиваются в раздражении. Поймать грифонов в ловушки или как-то из обездвижить не получалось, их просто призывали заново, к счастью, демона подобного Несвободе, способного сковать эфирного духа, на стороне чернокнижников не оказалось.

Пока врага трепали на подступах, маги уже вступили в борьбу в воздухе, наземные войска Селиреста выстраивались разрозненными отрядами близ города. Было крайне нежелательно подпускать пауков к стенам, их чертова паутина могла стать прямой дорогой для полчищ боевых рабов прямо в Фату-Грих. Строиться старались так, чтобы одна гигантская тварь не затоптала половину армии, много пространства предоставили для маневра.

В отличие от оборванцев, марширующих с севера, бойцы Селиреста были отлично защищены и вооружены, рабов они совсем не боялись. Что же касалось демонов и химер, их должны были взять на себя паладины. Последние вернули себе грифонов, чтобы спуститься со стены, пока они летали над полем боя, переговариваясь и распределяя силы.

Маги пытливо искали Змею, но пока не находили, возможно, она явится чуть позже, либо же она хорошо замаскировалась, хотя обычно не любила этого делать. Алхимики приступили к забрасыванию поля боя дымовыми бомбами. Магам пришлось переключить часть своих сил на магический щит, чтобы армия не оказалась совсем ослепленной. Чернокнижникам было наплевать хорошо ли видят их рабы, зато паучьи химеры приобретали в нулевой видимости огромное преимущество, как и демоны. Это было связано с более широким ассортиментом органов чувств у пауков и чувством страха, которые они внушали, а в дымной завесе этот страх приумножался многократно.

Главной трудностью, которую создавали химеры, стала паутина. Еще не дойдя до противника, они исторгли, будто из шланга, из своих раздувшихся брюшек потоки омерзительной паутины, липкой и больше похожей на слизь, а не на шелк. Наземная армия увязла в этом месиве и начала поддаваться панике. Ужасная наружность химер укреплению силы духа тоже не располагала.

Когда пауки подобрались еще ближе, то начали живьем пожирать солдат, наполняя поле боя их душераздирающими криками. Те, кому посчастливилось не попасть в сети пауков, пытались побороться за товарищей, но пауки вяло реагировали на провокации, больше заинтересованные в утолении голода, чем в выживании или борьбе.

Только когда притравка химер к врагу прошла успешно, к городу пустили полчища рабов. Алхимики бросались уже не флаконами с чадящей смесью, а ядами. Тем магам, которые не среагировали достаточно быстро, запросто могло прилететь и парализующим ядом, и болевым, и удушающим, и чем угодно еще, против врагов, не закованных в латы, алхимики использовали помимо хрупких метательных флаконов еще и дротики, иглы и ножи. Это сильно отвлекало от самого главного – противостояния чернокнижникам.

Паладины разделились таким образом, чтобы отряд из нескольких рыцарей взял на себя одну химеру, наиболее опытных паладинов распределяли равномерно по отрядам. Древние товарищи оказались разделены, в один отряд с Коури никто из них тоже не попал.

Крэйвел не стал откладывать и сразу принял образ эмиссара, он помнил, что это его последний бой и не экономил силы, готовый сгореть дотла прямо в бою. Мощь, которую он мог принять в этом образе, была колоссальной. Паладин вспарывал туши химер с такой легкостью, словно их покрывал не толстый стой хитина, а хрупкий фарфор. Двое соратников лишь подстраховывали его и подлечивали по необходимости, чтобы древний товарищ не отвлекался ни на что, кроме истребления химер.

Пауки были на удивление пассивными и предпринимали неуклюжие попытки отогнать назойливых светящихся мух или поймать их в сети лишь тогда, когда становилось по-настоящему больно. Это совершенно не понравилось руководителям наступления, и за Крэйвелом начали охотиться маги. Паладину потребовалась поддержка не только коллег, но и волшебников. С переменным успехом удавалось держаться.

Лирэй выбрал своей целью демона-гидру, он помнил эту тварь, именно она закопала его вместе с друзьями и сыном под грудой обломков. Массивная туша стремилась прорваться к стене города, чтобы проломить ее или хотя бы повредить. Поддержку Лирэю оказывал куда больший отряд паладинов и несколько магов, включая Зафалея, ему на время битвы выдали талисман с волшебным грифоном внутри, чтобы он мог летать наравне с отцом.

Воды в окрестностях было немного. Фату-Грих стоял чуть поодаль от реки, а не прямо на ней, от поля битвы до воды оказалось далеко. Зафалей мог использовать застуженную в лед кровь павших воинов, но гигантскому демону это приносило лишь небольшие неудобства. Зафалей быстро бросил эти смешные попытки и предпочел сосредоточиться на иллюзиях. Ему раньше никогда не приходилось накладывать иллюзию на демона, это оказалось совсем не похоже на попытку обмануть человеческое сознание, поэтому получалось неважно, но лучше, чем ничего.

Коури, как и древний родич, бился с химерами. Он летал верхом на грифоне и отрубал тварям лапы мощными ударами фламберга, иногда приходилось ударить два-три раза, чтобы отсечь одну лапу, такие они были толстенные. Все время он боялся упасть, страх высоты никак не покидал его даже в такие ответственные моменты. Обездвиженные химеры не могли даже поднять брюхо, чтобы облить неприятеля паутиной, их бросали и игнорировали, планируя добить, когда все закончится.

Сражаться стало сложнее, когда дыма стало слишком много, он поднялся ввысь, и уже даже летающие паладины и маги испытывали затруднения в ориентации на местности. Приходилось взлетать, осматриваться и снова спускаться в дым.

Гидра в такой обстановке стала настоящей проблемой, ее головы хаотично метались во все стороны, демон надеялся ненароком кого-нибудь подбить, и порой ему это удавалось. Лирэй чуть не грохнулся с грифона, будучи сбитым даже не демоном, а тушей мага, которого демон сшиб.

Головы гидры интересовали паладинов в последнюю очередь – постоянная угроза, которую они избегали. Силы рыцари бросили на попытки обездвижить демона. Это оказалось не так-то просто, ведь в отличие от химер, демон мог спокойно лишиться конечности и вырастить новую, они не являлись созданиями из плоти.

Воспользовавшись задымлением и общей суматохой, Зафалей поднял покойников, по которым бесцеремонно топталась гидра, мертвецы вцепились в демона, повиснув, как якорь. Некоторых, кого было возможно, Зафалей заставил вонзить в землю клинки, чтобы еще сильнее замедлить тварь. Это отняло у мага много сил и времени, но до стены гидра не дошла, а соратники так и не поняли, чьих это рук дело.

Поддержание мертвецкого якоря крайне мешало Зафалею делать что-либо еще, поэтому он почти выбыл из боя, прикинувшись вымотанным. Паладины начали гоняться за алхимиками и магами, а Зафалей рискнул приблизился к своре врага. Он часто становился целью алхимиков, но без труда отбивался от них, обращая любую жижу, которую они в него бросали и выплескивали, в лед. Эти разноцветные льдинки со временем образовали вокруг него щит, который спасал от более опасных нападок со стороны магов.

Использовать магию холода для него было очень легко. Растратив почти все магические силы, он опустошил емкость, которую теперь безоглядно набивал лишним теплом. Постепенно он превращался в ледяной смерч, плавно летающий почти в самом тылу врага. Он вел себя довольно пассивно, агрессию в свою сторону игнорировал, на нападки не отвечал. Он искал предводительницу армии.

Пока Зафалей нагло вел поиски, паладины уже расправились со всеми химерами и добивали демонов помельче, все еще игнорируя гидру. Маги заметили, что именно мешает ее продвижению. Это вызвало легкий ропот в их рядах, они поняли, что к ним затесался ренегат, пусть и дружественный. Это было не очень хорошо, ведь инквизиция внимательно наблюдала за происходящим, после боя последует череда пренерпиятнейших допросов. Но это потом, а пока маги уловили идею находчивого некроманта и принялись разными средствами выстраивать оковы для гидры. Демон понял, что далеко не так могущественен и неуязвим, как думал, и начал паниковать.

Когда чудовище визгливо зашипело на всю округу, Зафалей смог наконец найти Змею. Чернокнижница умело пряталась в толпе телохранителей, избегая лишних взглядов. Она забеспокоилась, увидев, как ее живой таран впал в истерику и отправила на подмогу гидре нескольких защитников.

Зафалей ни за что не смог бы пробиться через ее личную охрану, но зато ее телохранители игнорировали его, пока он не покушался на жизнь хозяйки, а он и не собирался. Волшебник маячил рядом, все еще успешно отбиваясь от атак других магов, но те быстро теряли к нему интерес, не найдя в его вторжении угрозы.

Когда Змея заметила его, она сначала приняла его за своего, никак не ожидая, что так близко к ней окажется противник. Она отдала ему какой-то приказ, а когда Зафалей его проигнорировал, повернулась к нему и опешила. Потрясение на ее лице приятно польстило ему, однако, королева чернокнижников отдала новый приказ: изловить дерзкого негодника. Она была совсем не в том добродушном расположении духа, как в день их встречи, она была зла и раздражена, так как ее военная кампания проходила неудачно, а вслед за ней могла посыпаться и вся ее маленькая империя.

Зафалей какое-то время успешно увиливал от ее телохранителей, но это привлекло внимание его соратников, вскоре в стан врага стремительно ворвался освободившийся отряд паладинов с парочкой матерых магов. Они даже поблагодарили Зафалея за то, что тот нашел королеву, а тот неловко кивнул, боясь, что по его обескураженному лицу что-то заподозрят.

Змея вела себя очень смело и дерзко, ведь она была уверена в своем бессмертии. Она комбинировала магию и алхимию, отравляя врагов, заставляя их задыхаться или слепнуть, страдать от боли или терять всякую чувствительность. Ее методы были куда изящнее топорного метания хрупких склянок во врага. Флаконы и свитки, размещенные на ее седле, то и дело активировались, вскрывались и телепортировались, наделяя заклинания колдуньи желаемыми эффектами. Зеленоватые всполохи дыма приобретали очертания змей и впивались во врагов, отравляя по-настоящему. Ездовая змея являлась не менее опасной, ее клыки сами по себе могли нанести глубочайшую рану, а они еще и были ядовиты.

Но все же Змея вела себя слишком рискованно. Она подставлялась под атаки магов, превозмогая их только за счет внушительной магической устойчивости, получала раны, моментально лечилась, беспечно растрачивала магические силы, оказывала поддержку соратникам, всем своим видом она демонстрировала собственную неуязвимость и несгибаемость.

Сколько бы Зафалей ни пытался подобраться к ней поближе, ему это не удавалось, телохранители отрабатывали свои деньги и оттесняли его от нее. Он уже не знал, куда деваться, как ему сообщить ей неприятную новость, думал прокричать – пусть это и выдаст в нем предателя. Но он не успел набраться решимости для этого отчаянного шага.

Когда телохранители не смогли больше сдерживать натиск врага, Змея осталась одна против разъяренных паладинов и опытных магов. Ее стойкость была похвальна и достойна восхищения, а Зафалей не мог оторвать взгляд от ее уверенных движений, обольстительных форм и магического мастерства. Но все закончилось, когда один из паладинов, принявших облик эмиссара, прорвался сквозь магический барьер и вспорол ее тело, словно рыбу на разделочной доске.

Зафалей потерял концентрацию, его ледяной щит осыпался, а где-то вдалеке освободившаяся гидра бросилась наутек, безжалостно топча своих же соратников. На глазах у мага самая прекрасная женщина была выпотрошена рыцарем света, будто дичь, пойманная на обед. Малахитовое одеяние лопнуло и постыдно оголило и все ее прелести и окровавленные кишки. Маг почувствовал, что ему стало слишком плохо, чтобы удержаться на грифоне, он попытался приземлиться, но не успел и упал в обморок. К счастью, поблизости оказался расторопный союзник и подхватил его, но на этом для Зафалея бой кончился.

Маг пришел в себя под победный глас медных труб. Он лежал на аккуратно расстеленном плаще, его оставили без внимания, так как он не нуждался в сиюминутной помощи. Дым уже рассеялся, осмотревшись, Зафалей увидел, как паладины и маги продолжают бороться с гидрой, ей не дали уйти далеко. Демон продолжал отчаянно бороться за существование, но его судьба была предрешена, смерть стала лишь вопросом времени, а нападающие проявляли внушительное терпение, в их числе были и Коури с Крэйвелом.

Крэйвел не дотянул до победного, его крылья погасли, грифон испарился, а сам он рухнул вниз, оставляя за собой дымный след. Маги поймали его в паре метров от земли и сразу же бросились лечить, хоть он об этом и не просил.

Коури же продолжил борьбу, раз за разом отрубая гидре ноги. Его страх упасть играл ему на руку, заставляя соблюдать предельную осторожность и внимательно следить за всеми головами гидры. Коури не был в облике эмиссара, ему все еще слишком тяжело давалось это заклинание, зато размахивать двуручником он совсем не устал. Бой был для него не слишком интенсивным, перелетая от одной горячей точки к другой, он успевал достаточно отдохнуть.

Зафалей посмотрел в сторону города. Предместья Фату-Гриха были завалены трупами. Армия чернокнижников, и так уже осознавшая неминуемое поражение, а теперь еще и лишившаяся своей королевы, бросилась врассыпную, но многие рабы послушно встали на колени, моля о пощаде. Инквизиция загоняла бедолаг в темницы для дальнейшего допроса и, возможно, реабилитации. За последние десятилетия Селирест понес огромные человеческие потери, и такое пополнение станет не лишним.

Страшно было оборачиваться в другую сторону, но Зафалей не мог пересилить себя. Где-то в глубине души теплилась надежда, что он еще сможет что-то сделать для своей пассии, но разыскав изуродованный труп в горе прочих, Зафалей убедился, что уже слишком поздно. Змея мертва и мертва окончательно, ее душу, если она не была завещана кому-то из богов или демонов, унесло потоком эфира, а вместе с ней и дурацкие мечты Зафалея на запретный роман.

В этот момент его разыскал Лирэй, выдохшийся и побитый, но обрадованный победой и невредимостью сына. Он спешился и похлопал Зафалея по спине, поздравляя с «подвигом». От этой горькой иронии Зафалею хотелось плакать. Он очень спокойно относился к превратностям человеческого тела и вывороченные потроха не вызывали у него рвотных позывов, но было больно оттого, какой бесславной и позорной стала смерть королевы. Она являлась Селиресту врагом, но разве она не заслужила большего уважения?

– Наверно война – все-таки не мое, – скорбно проговорил Зафалей и направился в сторону города.

Лирэй посмотрел вслед улетающему сыну, не сообразив, что на самом деле произошло, паладин подумал, что жестокие зрелища, разыгравшиеся на поле боя, так повлияли на мага.

Зрелища и впрямь были отвратные. Побоище при Фату-Грихе оказалось куда более кровавым, чем в Ятриче. Уборки опять был непочатый край. День уже подходил к концу, а до сих пор не всех химер добили – не нашлось времени. Безлапые пауки так и провалялись на поле боя до следующего утра, злобно клацая клыками и изнывая от неутолимого голода. Вояки под неодобрительные взгляды инквизиции, норовила отрубить от них кусочек хитина на память о сражении.

Далее последовала долгая уборка, выхаживание раненых, празднование победы в Фату-Грихе и окончание войны. Зафалей все это время был не весел. Он так и не посмел никому рассказать о своем почти предательстве. А выговориться хотелось. Он и раньше влюблялся, но с каждой новой трещиной на сердце становилось все больнее и больнее. Ни одна из робких попыток мага обрести любовное счастье не привела к успеху. Но то все были отказы, а случившееся со Змеей надолго выбило Зафалея из колеи. Он не просто не спас ее, как мечтал, он ненароком выдал ее своим соратникам, обнаружив первым.

День за днем Зафалей проводил за размышлениями о том, как бы все сложилось, если бы он проявил больше мудрости и осторожности. Змея осознала бы, что проигрывает, и ретировалась бы, он мог встретиться с ней вне боя, он питал уверенность, что они нашли бы общий язык. Может, они и не стояли на равных, но Зафалей и не стремился к этому, он бы с радостью служил ей, как своей королеве. Но вместо романтичной фантазии он получил выпотрошенную возлюбленную и груз вины, с которым теперь не знал, что делать. Перед покойницей не так-то просто извиниться.

Его чувства не имели существенной глубины. Так и не получив желаемого опыта, Зафалей в любовных вопросах остался на уровне подростка. Хоть чувство вины и терзало его, куда больше его душила досада от несбывшихся грез и вынужденного возвращения к одиночеству. И у него даже не имелось друга, с которым он мог это обсудить.

Зафалей был не единственным угрюмцем на фоне общего ликования. Крэйвел и вовсе слег в Храм Милосердия и несколько дней не вставал и даже не разговаривал. Когда же к нему вернулось хоть немного сил, он первым делом сообщил Коури, что собирается в Сели-Ашт, там он планировал попросить о милосердной казни. Дел все еще было невпроворот, восстановление Ятрича, Гриюжа, Лача, не решенный вопрос с Ондру.

– Это никогда не закончится, – прошептал обессиленный паладин.

Он все время пытался поймать момент, который мог бы стать закономерным окончанием его жизни, но он никак не наступал. Пока он пытался завершить одно дело, цеплялся за множество других, и даже случайная смерть отказывала ему в своем снисхождении.

Крэйвел хотел во что бы то ни стало дождаться Сельи, чтобы убедиться, что возвращение власти в руки богини пройдет успешно, но понял, что не дотянет. Селья могла отсутствовать еще хоть год, хоть десять, а Крэйвелу уже хотелось выть и блевать от всего окружающего. Бесконечные распри, бои, ренегаты, одержимые, демоны… Вот-вот начнется новая череда смертей, начавшаяся с Орниха и Джессвела, и она продолжится Коури, Гвиджией, Лирэем, Крио, Абестой, их детьми и множеством других людей, к которым Крэйвел неизбежно привязывался, и которых бесконечно терял.

– Я больше не могу.

– Ничего-ничего, все понимают, – не стал спорить с ним Коури. – Я обо всем позабочусь, хорошо? Просто отдыхай. Никто во всем Селиресте не заслужил отдых так, как ты.

Крэйвел вяло улыбнулся, он бы поспорил с этим утверждением, но не было сил. Паладин просто закрыл глаза и снова уснул, хотя проснулся лишь несколько часов назад.

Эпилог

Эпилог

Сели-Ашт гудел. Победа принесла всем облегчение. Тревоги развеялись, люди вновь взялись с энтузиазмом обсуждать планы на будущее. Разоренные земли давали большой простор для возможностей тем, кто был готов взяться за их восстановление. Королевство, оцепеневшее от отчаянья, осознав, как ослабело за последние века, вновь ощутило силу, надежду, уверенность.

В столице нынче собрались все самые обсуждаемые герои Селиреста. И бравые солдаты, и маги, и конечно же – паладины. Последние урвали больше всех славы. Разве ж могло быть иначе? Такая у них работа.

Паладинов осталось так мало, что у местного Храма Справедливости не было никаких проблем с тем, чтобы разместить их всех в своих стенах. Что это была за публика! Все самые легендарные, непобедимые и неубиваемые паладины собрались в одном храме. Давненько такого не случалось!

Повод, правда, был не самый радостный. Через несколько дней все разговоры о победе стихнут, сменившись куда более скорбными. Селиресту предстояло проститься с самым своим блистательным паладином. Он уже заявил о своем намерении и не поддавался ни на какие уговоры и увещевания.

Родные, знающие его лучше всего и понимающие тяжесть его бремени, отгоняли от Крэйвела всех, кто желал сделать ему уникальное предложение. Все они казались нелепыми для тех, кто прошел вместе с Крэйвелом хоть крошечный отрезок его длинного пути. Пенсия, стазис, непыльные должности, новые звания, сделки и даже браки. Кримарифы гневно выбрасывали из своего поместья всех просителей, которые вместо того, чтобы разделить с семейством их боль, пытались нажиться на репутации героя, пока это еще возможно.

Какой-то несмышленый инквизитор заглянул к Кримарифам на огонек, как только Крэйвел прибыл домой. Паладина разместили в его бывшей детской, где он почти целыми днями лежал и прокручивал в голове воспоминания. Ему требовалось довольно много времени, чтобы вся жизнь пролетела перед глазами, глядишь, к моменту казни как раз успеет. Инквизитор хотел напомнить Крэйвелу о сделке, которую он обещал оказать красным балахонам. Он так и не справился с тем, чтобы вернуть прежний авторитет ордену инквизиции на востоке. Крэйвел прикинулся безумным, называл инквизитора Фелисией и вопрошал, почему она предала его. Когда неприятный тип ушел, уставший паладин нашел в себе силы, чтобы посмеяться над этим вместе с семьей.

Коури чаще всего составлял ему компанию. Гвиджия осталась в Фату-Грихе, зато здесь были девочки Джессика и Алатель, но дети мало интересовались происходящим, Алатель еще даже не произнесла своего первого слова. Джессика была постарше, но все равно не могла понять всей глубины разворачивающейся драмы. Никто не винил ее, старшие Кримарифы лишь снисходительно улыбались и уклонялись от вопросов.

Чуть реже заглядывал в поместье Лирэй. Он наблюдал за обессилившим сослуживцем и задавался вопросом, почему его самого еще не сломила та же напасть, почему она не сломила Солигоста или кого-то еще из древних, но ответа не находилось, ни у Лирэя, ни у Крэйвела.

Крэйвел попросил Лирэя передать весточку Фелисии. Волшебница даже была не в курсе о того, что Крэйвел собрался взойти на эшафот, она уже не успеет долететь до Сели-Ашта. Но это не так уж и важно, он с ней и так слишком часто прощался. В короткой записке, которую Крэйвел передал Лирэю, была только одна строчка.

У Лирэя сердце защемило, когда он взглянул на нее. Он видел в этом и нечто личное, ведь ему предстоит последовать по тому же пути, что и Крэйвелу, только в его случае первым умрет не паладин, а волшебница. Он уже много раз задавался вопросом о том, поступает ли правильно, словно надеясь, что однажды найдет повод свернуть с избранного пути, но его мысли всегда приводили к неумолимому: «Да, это будет правильно».

Глядя на обессиленного и сломленного Крэйвела, Лирэй не испытывал трудностей в том, чтобы представить себя на его месте, если он переживет своих детей и, возможно, даже внуков. Лирэй понимал, что ему будет не по силам с этим справиться.

Солигост заглянул только один раз буквально накануне казни.

– Я уже боялся, что ты не навестишь меня, – признался Крэйвел.

Он немного отлежался и набрался сил, чтобы прогуляться по поместью. Блуждая по отчему дому, он словно проваливался все глубже и глубже в прошлое, утопая в воспоминаниях и совсем не видя будущего перед собой, да он и не пытался его разглядеть.

Вместе с Солигостом они спустились в мемориальный зал, где уже выточили мраморное изваяние в честь легендарнейшего героя Кримарифов. Здесь же лежал реконструированный фамильный церемониальный клинок. Уже совсем не такой древний, как предшественник, ненароком утерянный Коури, но такой же изящный и роскошный. Крэйвел сделал пару колющих движений и оценил упругость, этому клинку предстояло пронзить его сердце, досадно будет, если что-то пойдет не так.

– Окажешь честь? – спросил Крэйвел, передавая клинок Солигосту.

Ренегат кивнул. Он прекрасно понимал, что чувствует его старый друг. Когда-то и сам Солигост пребывал в подобном состоянии. Ему пришлось переродиться, чтобы вновь встать на ноги. Это получилось сделать в первую очередь, потому что Солигост хотел. Хотел наверстать упущенное и дать себе еще один шанс на счастье. Но он мог понять человека, который этого желания не испытывал. Когда Солигост покидал поместье, неся с собой церемониальный клинок, ни у кого не возникло к нему вопросов.

В день казни весь город был в траурных цветах, его проспекты и площади оглашал заунывный трубный глас, а в храмах проводили службу за упокой древнего паладина. Большинство желающих причаститься к всеобщей скорби посещали храмы, служба проводилась с утра до вечера, так что каждый мог найти удобное для себя время. А вот непосредственные свидетели казни собрались на площади перед королевским дворцом.

Небольшой каменный помост, который использовался для разных целей, стал местом, где развернули эшафот – павильон из добротного дерева, украшенный траурными гобеленами. В центре стоял резной деревянный трон, предназначенный специально для милосердных казней. В его спинке имелась объемная брешь, сквозь которую мог пройти клинок.

На площади собралась огромная толпа народа. Большинство из них Крэйвел не знал, это были дворяне, церковники, инквизиторы, паладины. Из более близких людей присутствовало семейство Кримарифов почти в полном составе, не явились лишь те, кто был далеко от столицы в этот день, а также дети, их не стали приводить по той же причине, по которой их не брали на светские мероприятия: им было еще рано, и они могли выкинуть какую-нибудь глупость.

Среди безликой толпы, которую Крэйвел не узнавал, стоял Его Величество Талвий Танторел, уже совсем постаревший, Лирэй вместе с Зафалеем, а рядом с ними и Коури, чуть поодаль от своей семьи, словно в этот момент он испытывал большее сродство с Давильнисами, чем с Кримарифами. Вот и все, не так уж много друзей осталось у древнего паладина.

Перед смертным троном стоял Солигост. Он привлекал внимания лишь чуть меньше, чем виновник торжества. Такой же легендарный, разделивший с Крэйвелом множество страданий и лишений, успевший побывать ему и врагом, и другом, а теперь ставший палачом. Солигост был одет в черный светский наряд, скромный, не сковывающий движения, он подходил ренегату не меньше, чем его мрачный доспех.

Сам Крэйвел был одет, как и полагалось, в белую просторную рубаху, такие же штаны и простецкую обувь из ткани – традиционная одежда для казнимых по их собственному желанию.

Собравшиеся молча наблюдали за тем, как паладин в сопровождении группы жрецов поднялся на эшафот и сел на свое место. Он выглядел так царственно в этот момент, словно это трон его собственного королевства. Крэйвел пришел не просить о смерти, а требовать от нее то, что она задолжала ему. Солигост, словно олицетворяя ее собственной персоной, поклонился Крэйвелу, передавая ее безмолвные извинения за опоздание в сотню лет.

Собравшаяся толпа, постепенно улавливая всеобщий порыв, тоже склонилась в поклоне, даже король. Крэйвел ответил учтивым кивком. После этого приветствия один из жрецов произнес длинную речь, посвященную неординарной судьбе и личности провожаемого героя, он закончил ее перечислением самых значимых его подвигов, некоторые из них Крэйвел и помнил-то уже с трудом.

Договорив, жрец предложил и Крэйвелу сказать последнее слово, но тот устало мотнул головой. Тогда жрец отступил в сторону, давая дорогу палачу. Рука Солигоста не дрогнула, когда он выполнял элегантный прощальный жест церемониальным клинком, а потом сделал один меткий выпад и нанес Крэйвелу смертельную рану в сердце.

Белые одежды на паладине начали окрашиваться в красный, а сам он издал последний вздох и обмяк на троне. Солигост вытащил клинок и вновь встал ровно. Он не двигался с места и хранил молчание, прощаясь со старым другом, его примеру следовали и прочие свидетели. Пока жрецы снимали тело Крэйвела с трона и готовили к кремации, на площади царила тишина, прерываемая лишь тихими всхлипами расчувствовавшихся людей. Даже Солигосту хотелось плакать, но слезы не шли, словно он уже выплакал их все.

Зато Лирэй плакал за двоих. Без истерик и стенаний, лишь без конца вытирая слезы с лица. Его тихонько похлопывал по спине Зафалей. Сыну было трудно понять, каково сейчас отцу, как много значил для него Крэйвел, как терзал его вопрос смерти. Лирэй никогда не отказывал себе в чувственности, но Зафалей еще никогда не видел с его стороны так много слез.

Когда жрецы завернули Крэйвела в саван и понесли на носилках до крематория, свидетели пошли следом. Эта процессия была очень медленной и осторожной, чтобы люди не потоптали друг друга. Покинув дворцовую площадь, ряды свидетелей пополнились множеством новых скорбящих. Жрецов охраняла королевская гвардия, чтобы в порыве благоговения люди, желавшие прикоснуться к герою, не повалили носилки.

Огромное шествие добралось до крематория и через какое-то время из трубы повалил дым. Никто не смел расходиться, пока этот дым окончательно не развеялся, а когда это произошло из крематория вновь вышли жрецы, поклонились собравшимся, знаменуя, что их долг исполнен, и отправились нести свою службу в иных местах.

Толпа начала разбредаться. В кабаках и тавернах всю ночь проходил угрюмый кутеж. Паладины проводили поминки в храме, с особой горечью вспоминая товарища, проигравшего свою битву со временем. Уснули только под утро и то не все.

На следующий день скорбящие друзья собрались все вместе уже не в храме, а в поместье Кримарифов, чтобы обсудить дальнейшие дела. Крэйвел был мертв, но жизнь продолжалась, никуда от нее не деться. Поместье было завешено черными гобеленами и лентами, усыпано траурными цветами, все были печальны и задумчивы.

Коури объяснил малышке Джессике, что произошло. Ей было еще трудновато понять концепцию милосердной казни, но раз уж взрослые так решили, что тут поделаешь, зато сегодня ее освободили от тренировок.

Сам Коури планировал вернуться в Фату-Грих и исполнять там долг капеллана покуда смерть не заберет и его тоже. Многие в Селиресте роптали по поводу того, что Кримарифы, по сути, загребли себе целый город, ведь и леди Фату-Гриха, и его капеллан носили эту фамилию. Но едва ли кто-то посмел бы выказаться против, тем более сейчас, когда это было максимально бестактно. Да и откуда взять столь же выдающиеся кадры, как супружеская чета Коури и Гвиджии, они там оказались на своем месте, кто бы что ни говорил.

Солигост не был оригинален в дальнейших планах, его ждали ученики в Афелеше. У настоятеля много работы. С тех пор, как его назначили на эту должность официально, спрос с него возрос. Требовалось обеспечить более комфортные и безопасные условия для послушников, многие части монастыря требовали капитального ремонта, да и без помощников с таким наплывом учеников не справиться, их тоже надо искать. Но Соигосту было интересно попробовать себя в этой роли, отвлечься от ратных дел посвятить себя чему-то более созидательному.

Орден паладинов вернул утраченную репутацию. Новые аристократы охотно давали родовые клятвы, скоро они вырастят поколения, готовые влиться в орден, да и среди неклятвенных родов и простолюдинов добровольцев стало больше. Орден паладинов справился со своей задачей, удержал Селирест от полного краха, не дал идеалам Сельи кануть в лету, вернуться тирании темных магов. Но цена была ужасной.

Удивил своими намерениями Зафалей. Он изъявил желание вернуться в Катакомбы Вингриса и обжиться там. Хоть с отцом он и поладил, помирился с семьей, он все равно чувствовал себя изгоем и в отчем доме, и в Акрефе. Даже Башня Вторника не стала для него спасением. Там было интересно учиться, но Зафалея преследовало сводящее с ума ощущение одиночества в толпе. Он так и не смог ни с кем подружиться, слишком колючий и эгоцентричный. А главное – академия под завязку набита людьми, которые слишком похожи на него в этом.

Предприняв пару вялых попыток отговорить сына, Лирэй сдался. Зафалею уже почти тридцать лет, поздно уже перевоспитывать его, оставалось лишь жить с тем, что удалось вложить в него за годы детства. Лирэй все еще чувствовал вину за то, что Зафалею пришлось так тяжко. Паладин обещал навещать сына по возможности.

Но сам Лирэй решил направиться вовсе не в Акреф. Раз уж Зафалей все равно летел на запад, Лирэй решил поручить все, что собирался там сделать, ему, а сам, не тратя времени, планировал встретиться с Мятежниками на востоке Тундры. Он хотел помочь им в их благородном деле, а еще его не отпускала судьба Сотромиля. Он был убежден в том, что верный Селиресту рыцарь, переживающий черную полосу жизни, заслуживал больше бесславной ссылки в морозной пустоши. Сотромиль лелеял надежду когда-нибудь вернуться в Селирест или хотя бы умереть на родной земле, Лирэй считал своим долгом помочь ему в этом.

Они расстались у ворот столицы. Зафалей сел на казенного волшебного грифона, которого с него так и не спросили после битвы. Он какое-то время кружил над окрестностями, осторожно сторонясь воздушного патруля над самим городом. Его отец сияющей точкой устремился на северо-восток и исчез на фоне пасмурного неба, предвещавшего кислотный дождь.

Коури поехал верхом на коне вместе со своим наставником, их пути разминутся у врат Афелеша. Зафалей смотрел им вслед дольше, чем вослед отцу, эти двое ехали неторопливо и о чем-то переговаривались.

Маг вновь почувствовал укол одиночества. Лирэй вручил ему записку от Крэйвела, ее нужно было передать Фелисии. Заодно Зафалей собирался забрать из Башни кое-какие вещи, по пути на юг заглянуть в Акреф, объясниться с родственниками, а потом уже заняться реставрацией подземелья лича. Только Вингриса Зафалей мог с полной уверенностью назвать своим другом, он собирался его дождаться.

Ну, а пока ему было страсть как интересно, что же Крэйвел написал своей любимой. Брашитай не редко щебетала о том, какие у него с Фелисией высокие отношения, в ее голосе звучали восхищение и восторг. Зафалей, неравнодушный к теме любви, не смог удержаться от соблазна развернуть скромный листок бумаги и прочесть.

«Спасибо за все, прощай». Одна строчка, и больше ничего. Зафалей уставился на полупустой лист. «Это и есть она, та самая неземная любовь?» – подумал он. Это так сильно расходилось с его представлениями и чаяньями. На этой печальной ноте Зафалей направил своего грифона на северо-запад.

Записка, которую он не должен был читать, стала последним гвоздем в крышку гроба его мечтаний и амбиций. Он смирился с тем, что остаток дней ему предстоит провести в одиночестве. В лучшем случае – в компании древнего лича. И даже смысла не было искать чего-то иного, все равно все закончится короткой строчкой либо в последней любовной записке, либо в эпитафии. Полный разочарования в мире, Зафалей подумал, что понимает Крэйвела, не много было смысла в том, чтобы жить вечно.