Палач без Магии
Глава 27 Люди за ширмой
Знаете, что самое странное в рассвете после ночи, когда тебя пытались убить?
Он красивый.
Серьезно.
Ты сидишь в заброшенной церкви на ступенях алтаря, весь в чужой крови, с ножом на коленях, и мир вдруг решает показать тебе лучшую акварель в своей жизни.
Розовое, золотое, чуть зеленоватое у горизонта.
Но вселенная всегда не вовремя.
Привыкаешь.
Рация на моих коленях треснула.
— Марк. — Голос Грима, хриплый, как наждак по ржавчине. — Ты живой?
— Не знаю. Спроси позже.
— Шутник. Значит, живой.
Я невольно улыбнулся.
Рядом, на скамье, спал Кроу, накрытый моим плащом. Дышал ровно, с легким присвистом, как человек, которого впервые за много лет никто не дергает.
— Как она?
В рации стало тихо.
— Грим?
— Врач говорит… — Он кашлянул. — Слушай внимательно. Не радуйся раньше времени, ясно?
— Ясно.
— Зрачки реагируют на свет.
Я не сразу понял.
— Что?
— Реагируют. Сужаются, когда он светит фонариком. Вчера не реагировали. Сегодня сужаются. Врач говорит, это еще ничего не значит. Но это не ничего.
Мир на секунду стал очень маленьким.
Я встал, не заметив, что встал.
Рация чуть не выскользнула из пальцев. В голове что-то зашумело, как будто кто-то открыл все краны в доме одновременно.
— Марк, — сказал Грим. — Ты в порядке?
— Да-да, все хорошо. Просто..
Я вдохнул.
Выдохнул.
Отвернулся к стене, потому что Кроу уже не спал.
Лежал с закрытыми глазами, но по тому, как у него чуть заметно дернулась щека, я понял, что слышит.
— И еще, — добавил Грим уже мягче. — Вчера ночью она сжала мне палец.
— Что?
— Я держал ее за руку. Просто так. Она сжала. Слабо. Как котенок. Я звал врача, а он сказал, что просто рефлекс.
— Это рефлекс?
— Не знаю, парень. Я не врач. — Пауза. — Но котята так сжимают, когда ищут мать.
Я прислонился лбом к холодной каменной стене.
Закрыл глаза.
Никто не видел. Ни Кроу, ни пыльные ангелы на потолке, ни Бог, которого здесь давно не было дома.
— Спасибо, Грим.
— Не за что. Береги себя. И… — Он замялся. — Не делай глупостей без меня.
— Я постараюсь.
— Это не ответ.
— Это честный ответ.
Он хмыкнул и отключился.
Я постоял еще немного. Потом вытер лицо рукавом и обернулся.
Кроу сидел на скамье, закуривая.
— Хорошие новости? — спросил он, не поднимая глаз.
— Нормальные.
— Нормальные новости, — повторил он. — Редкая вещь. Береги.
Он выпустил дым в разбитое окно. Больше ничего не сказал.
Кинотеатр «Орфей» стоял на Столярной, между закрытой аптекой и магазином мертвых цветов.
Вывеска давно потеряла половину букв. Осталось «ОР ЕЙ», и это звучало одновременно как имя и как диагноз. Афиши, выцветшие до цвета старой кости, показывали фильмы, которые, наверное, были хороши лет тридцать назад. На фасаде висел замок размером с мою голову.
— Нет, — сказал я.
— Что нет?
— Это не убежище. Это декорация к фильму про маньяка.
— Именно. — Кроу достал ключ, повернул его и без усилия снял замок. Он оказался картонным. — Люди обходят такие места стороной. Поверь, никто в здравом уме не станет искать вас там, где пахнет плесенью и прошлым.
Внутри пахло именно так.
Мы вошли в фойе.
Красный ковер выцвел до цвета вчерашнего борща. Позолоченные лампы свисали с потолка, как зубы. На стенах висели портреты актеров с лицами, которых никто больше не помнил. В углу стоял автомат с газировкой, на котором до сих пор значилась цена: двадцать центов.
— Двадцать центов, — сказал я. — Помнишь, когда это было?
— Нет. Я тогда еще не родился. — Кроу открыл боковую дверь. — Но я чувствую, что ты хочешь сказать про инфляцию.
— Я хотел сказать про дух эпохи.
— Дух эпохи сидит наверху.
Он пошел по узкой лестнице. Я двинулся следом, считая ступеньки. Двадцать три. Потом площадка. Потом дверь из железа, обитая ржавым листом, которую Кроу открыл тоже ключом, но уже настоящим.
Мы оказались в проекционной будке.
Тесная комнатка метров восемь. Низкий потолок. Окошко-бойница, глядящее на пустой зал, где ряды бархатных кресел уходили вниз, как ступени в склеп. Всю стену напротив занимал огромный черный кинопроектор с массивными катушками, весь в латунных болтах и шестеренках, похожий на машину из романа про Викторианскую эпоху.
— Он работает? — спросил я.
— Я им пользуюсь последние шесть лет. — Кроу погладил железный бок. — Старый друг. Не любит интернет, не любит облака, не любит, когда его включают без разрешения.
— А почему здесь?
— Потому что нет проводов. Нет камер. Нет следов. Все, что в нем лежит, не существует ни в одной базе мира. — Он повернулся ко мне. В полутьме его серые глаза блеснули, как два стеклышка. — Хочешь увидеть, как выглядит заговор?
— Я думал, он выглядит как человек в сером костюме.
— Это обложка. Содержание ты сейчас увидишь.
Он щелкнул тумблером.
Лампа вспыхнула. Луч света ударил в противоположную стену зала, и белое пыльное полотно экрана вдруг ожило. Заплясали пылинки. Зашелестела лента.
И на экране возникла схема.
Не просто схема. Паутина.
Тысячи линий, сотни квадратиков, десятки овалов. Красные, синие, зеленые стрелки расходились во все стороны, как нервы, как ветви, как корни дерева, которое проросло под всем городом. В центре сияло золотое пятно с надписью: «СВЕТ ГОРОДА».
— Красиво, — сказал я. — Как мясо в разрезе.
— Хорошее сравнение. — Кроу взял с полки указку. — Смотри. Лекция короткая. Билеты бесплатные.
Он стукнул указкой по верхушке схемы.
— Первый уровень. «Витрина».
На экране вспыхнуло зеленым.
— Это то, что видят все. Больницы. Школы. Приюты. Стипендии для одаренных детей. Золотые таблички на стенах. Фонд тратит на это около сорока процентов бюджета. Все честно. Все проверяемо. Любой журналист может прийти и увидеть: да, здесь действительно лечат детей.
— Это правда?
— Конечно. Лучшая ложь всегда на девяносто процентов правда. — Он ткнул указкой ниже. — Второй уровень. «Подвал».
Красное.
— Вот здесь начинается интересное. Сто сорок две подставные фирмы. Порт, склады, транспортные компании, три банка, два издательства, один футбольный клуб. Через них деньги идут туда-сюда, как вода по трубам. Грязные входят, чистые выходят. Благотворительность и есть стиральная машина.
— Звучит как поэма.
— Это бухгалтерия. Она менее поэтична, чем кажется. — Кроу провел указкой по красной линии. — Видишь эту стрелку? Шестьсот тысяч в месяц идут судье из окружного. Вот эта триста пятьдесят уходит комиссару. А вот эта, самая толстая, миллион двести, течет прямиком на счет, который никто не может найти.
— Чей счет?
— Это вопрос на засыпку. — Он помолчал. — Третий уровень. «Крыша».
Синий цвет. Небольшой, аккуратный квадрат над всей конструкцией.
— Попечительский совет. Двенадцать человек. Сенатор Ланг был одним из них. Был. — Кроу усмехнулся одним краем рта. — Судья. Комиссар. Мэр. Двое банкиров. Три профессора. Редактор крупнейшей газеты. Все уважаемые люди. Все ходят на балы. Все лично пожимают друг другу руки. И все, как ты понимаешь, ничего не знают.
— Ничего.
— Абсолютно. Это называется разумная неосведомленность. Самая дорогая профессия в нашем городе.
Он положил указку на стол.
— Теперь понимаешь, почему твой отец проиграл?
Я смотрел на схему. Светящиеся линии мерцали, будто живые. Где-то в самой гуще паутины, мелким шрифтом, были выписаны названия фирм, которые я знал из бухгалтерских книг.
— Он шел по одной линии, — сказал я медленно. — Один уровень. Один свидетель. Одна улика.
— А это сеть. Выбьешь одну нить, остальные перетянут. — Кроу кивнул. — Поэтому твой отец копил. Поэтому и надо было пять опор, а не одну.
— Но у него все равно не вышло.
— Потому что в самом центре не было человека.
Я повернулся к нему.
— Что значит не было?
— Смотри внимательно.
Он указал на золотое пятно в центре. На надпись «СВЕТ ГОРОДА». Вокруг нее не было ни одной линии, которая вела бы к имени. Ни одной подписи. Ни одного приказа. Ни одной записи с голосом.
— Валтор нигде не подписывает, — сказал Кроу тихо. — Никогда. Все распоряжения идут через одного человека. Он передает устно. Один раз. Лично. Если что-то идет не так, виноват никто. Если все идет хорошо, виноват все.
— Айзек.
— Айзек. Распорядитель вечера, как он любит себя называть. На самом деле человек-бухгалтерия: он единственный, кто знает, откуда пришел каждый приказ. Он ходячий архив. И, что характерно, не пишет ничего. Память у него абсолютная.
— Значит, чтобы доказать вину Валтора…
— Нужен либо Айзек, либо голос самого Валтора, произносящий приказ вслух, перед свидетелем, которому поверят. Одно из двух. Без этого дело рассыплется в суде, как печенье.
— Понял.
— Хорошо. — Он щелкнул тумблером. — Тогда переходим к главному.
Схема исчезла. На ее месте появилась фотография.
Здание.
Высокое, тонкое, как игла. Стеклянная башня, уходящая в небо на тридцать этажей, с золотым шпилем на вершине. Внизу, у основания, площадь с фонтаном, вдоль которой стояли лимузины. Фото явно сделали издалека, с длиннофокусной оптики.
— «Башня Света», — сказал Кроу. — Штаб-квартира фонда. Тридцать один этаж. Бал в пятницу пройдет на последнем. Бальный зал «Зенит». Стеклянные стены, панорамный вид, потолок сорок метров. Говорят, оттуда видно весь город до самой дамбы.
— И все гости там?
— Двести двенадцать человек. Список у меня есть. — Он нажал кнопку, и на экране поплыли имена. Я узнавал некоторые. Мэр. Комиссар Хейден, уже без «исполняющего». Двое из банкиров. Судья Ростиславский, которому я бы с удовольствием выписал билет в другое место. — Из них сорок четыре человека маги. «Золотой круг» Валтора. Его личная гвардия, если угодно.
— Сорок четыре.
— Они не дерутся. Они сидят за столиками, пьют шампанское и делают вид, что гости. Но стоит что-то пойти не так, и зал превратится в мясорубку.
Я представил себе эти сорок четыре человека в вечерних платьях и смокингах, с бокалами в руках и с силой, способной складывать стены.
— Охрана?
— Три кольца. Внешнее: полиция и частные охранники. Среднее: наемники. Внутреннее: маги.
— И Айзек.
— Айзек везде. Он хозяин пространства. — Кроу погасил проекцию. — Бал начнется в двадцать три часа. В двадцать три тридцать тост мэра. В полночь речь Валтора.
— И я должен быть там.
— Ты должен быть там.
Я посмотрел на него.
— Без маски.
— Без маски, в смокинге, с приглашением. Как гость.
— Звучит как самоубийство.
— Звучит как свидание. — Кроу улыбнулся. — Просто очень плохое.
Мы оба помолчали. Лампа проектора тихо гудела, и в темноте будки пылинки плавали в луче света, как маленькие золотые рыбки.
— У меня два вопроса, — сказал я.
— Давай.
— Первый. Что, по-твоему, мне делать с сорока четырьмя магами?
— Не драться. — Он пожал плечами. — Не здесь и не сейчас. Твоя цель в пятницу не сражение. Твоя цель в том, чтобы Валтор тебя увидел, и вышел из тени сам.
— Это не ответ.
— Это стратегия. Ответ будет на месте. А второй?
— Почему ты все это знаешь?
Кроу замер.
Потом спокойно снял указку со стола, повертел в пальцах и положил обратно.
— Я детектив, — сказал он.
— Был.
— Детективы не бывают бывшими. Это как быть бывшим левшой.
— Ты работал на Валтора шесть недель.
— Верно.
— А это все собиралось не шесть недель. — Я кивнул на проектор. — Аппарат стоит здесь шесть лет. Это ты сам сказал.
— Я сказал, что пользуюсь им шесть лет. Не говорил, что собирал шесть лет.
— Тогда сколько?
Он потер переносицу и несколько секунд смотрел в пол.
— Дольше, чем ты думаешь, — ответил он наконец.
— Зачем?
— Привычка.
— Ты врешь.
— Нет. — Он поднял глаза. — Я не договариваю. Это разные вещи.
Я хотел спорить. Но в этот момент его рука дернулась.
Случайно.
Он потянулся к проектору, чтобы поправить бобину, и локтем задел катушку, которая провернулась на полоборота. Экран вспыхнул, мигнул, и на секунду, одну секунду, выхватил кадр, который в схеме не значился.
Фотография.
Белый фургон на дороге. Вечер. Фары размазаны, как мазки краски. На боку, чуть сбоку, мелкая надпись, которую почти не разобрать.
«…вет города».
Кроу вернул катушку назад. Быстро, резко, одним движением. Кадр исчез.
— Что это было? — спросил я.
— Мусор.
— Это фургон.
— Это мусор, Марк. Там пленка склеена из старых кусков. Иногда в проекцию попадает то, что не должно.
Он говорил ровно, спокойно, чуть скучающе. Но я смотрел на его руку, лежащую на латунном боку проектора. Пальцы побелели. Он держался за аппарат так, как держатся за поручень в поезде, когда пол уходит из-под ног.
Я не стал спрашивать.
Не потому что поверил. Потому что мой отец тоже, бывало, делал вид, что не замечает самых важных вещей: именно когда они лежали на столе. Он говорил: «Люди прячут не то, что хотят скрыть. Они прячут то, что боятся потерять».
Я кивнул.
— Ладно. Мусор.
— Спасибо.
— Не за что.
Остаток дня мы провели за работой.
Кроу нарисовал на обороте афиши план «Зенита»: колонны, лифты, пожарные лестницы, три выхода на террасу, четыре на кухню. Я выучил его наизусть, как таблицу умножения. Кроу рассказал, что в каждом углу сидит по одному «привратнику», пространственнику, который закрывает бал, как крышку, если что-то идет не так. Я записал это в уме красной строкой: Закрытая крышка. Выхода нет.
— Тогда нужен выход, который он не видит, — сказал я.
— Такого не бывает.
— Бывает. — Я улыбнулся. — Ему нужно смотреть.
Кроу прищурился.
— Продолжай.
— Если он не видит то, что делает, он не может это сложить. Значит, нужно создать место, куда он смотреть не может.
— Например?
— Например, туда, где темно.
— В бальном зале с хрустальными люстрами.
— Ты сам сказал: люстры ломаются.
Он замолчал. Потом тихо засмеялся.
— Хорошо. Продолжай думать. Я пока займусь костюмом.
— У тебя есть смокинг?
— Нет. — Он вздохнул. — Но у нас есть Грим. А у Грима есть сундук. А в сундуке, как я догадываюсь, лежит что-то, что станет вашим главным оружием.
— Фрак?
— Хуже. Бабочка.
Мы переглянулись и, не сговариваясь, засмеялись.
Смех получился странным. Хриплым, усталым, чуть нервным. Но в нем была вещь, которую я не слышал уже очень давно: простое, человеческое облегчение. Как будто мы оба на секунду забыли, что нас ищут, что где-то лежит женщина с трубкой в руке, что завтра придется встретиться с людьми, которые сожгли мой дом.
Не забыли. Просто решили, что на пять минут можно.
Перед глазами вспыхнуло:
[НОВЫЙ КВЕСТ: «БАЛ ФОНДА СВЕТ ГОРОДА»]
Цель 1: попасть на бал (приглашение: есть).
Цель 2: пережить вечер.
Цель 3 (дополнительная): сохранить жизнь Эмилю Фарнсворту, казначею фонда.
Награда: ???
Штраф за провал: ???
— Кроу, — сказал я.
— Да?
— Кто такой Эмиль Фарнсворт?
Он замер с карандашом в руке.
— Казначей фонда. Откуда ты знаешь?
—Тебе лучше не знать.
— Я об этом человеке ничего тебе не рассказывал.
Мы посмотрели друг на друга.
Я думал: сейчас он признается.
Скажет, что хотел оставить Фарнсворта в живых, как и остальных, нужных. Что без него дело развалится, потому что только он знает, где лежит голос Валтора, записанный на пленку.
Но Кроу просто кивнул, отложил карандаш и сказал:
— Если выживем, расскажу.
— Если?
— Я не люблю обещать то, чего не контролирую.
Я хотел спросить еще что-то. Но в голове опять вспыхнуло. Другим цветом, тонким, едва заметным серебряным мерцанием, которого я раньше не видел.
[Обнаружена скрытая цель: «ДВОЙНОЕ ДНО».]
Задача: выяснить истинные мотивы Адриана Кроу.
Прогресс: 3%.
Награда: ???
Три процента.
Три.
Вот и весь прогресс после двух ночей рядом с человеком, который держал меня на мушке, спасал, перевязывал и называл мусором фургон, от которого у него побелели пальцы.
Я закрыл окно.
Кроу смотрел на меня тем самым взглядом, которым, наверное, смотрел на подозреваемых, когда понимал, что они поняли.
— Что-то интересное? — спросил он мягко.
— Нет.
— Хорошо.
Он повернулся к проектору и снова щелкнул тумблером.
Луч света дернулся, поплыл по пыльному залу, ударил в экран, и на нем в медленном золотом танце заплясали теневые силуэты: схема, башня, список имен, десять тысяч линий между людьми, которые уверены, что никто их не видит.
А я сидел в кресле, глядя на этот свет, и думал: люди за ширмой всегда кажутся силуэтами.
Пока кто-нибудь не выключит лампу.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге
