Падший в тени. Том 2

Глава 1: Ал

На дворе стоял холодный вечер. Поселение при аббатстве погрузилось в гробовую тишину, нарушаемую лишь мерным стуком дождя о потёкшие соломенные крыши. Улицы были пустынны, избы погружены во тьму. Лишь в одном окне, на самом краю деревни, тускло мигал огонёк свечи, будто пытаясь противостоять всепоглощающему мраку.

Внутри избы воздух был густым и тяжёлым, пропахшим потом, кровью и дымящимися травами. Молодая женщина по имени Изабелла, вся в мокрых от пота волосах, металась на поскрипывающей кровати. Её крики, глухие и надрывные, терялись в завываниях ветра за стенами. Рядом, бормоча молитвы и заклинания, копошилась старая знахарка.

— Тужься, детка, тужься! — причитала старуха, её костлявые руки сжимали разгорячённые ладони роженицы. — Вижу уже головку! Последний рывок!

Изабелла, собрав остатки сил, впилась пальцами в грубую ткань простыни и с тихим стоном, больше похожим на предсмертный хрип, сделала это. Тишину разорвал новый, чистый и яростный крик новорождённого.

Знахарка, проворно перерезав пуповину, принялась обтирать крохотное тельце тряпьём. Изабелла, обессиленно откинувшись на подушки, прошептала: — Дай... дайте мне его...

Старуха бережно передала ей свёрток. Женщина прижала его к груди, и по её бледному, искажённому болью лицу прокатилась первая за долгие месяцы улыбка. В её зелёных, невероятно глубоких глазах отразился огонёк свечи и лик младенца. — Ты моё солнышко... — прошептала она, едва слышно. — Мой маленький Аларик...

Годы пролетели незаметно. Маленький Аларик, теперь уже пятилетний мальчуган с тёмными, как у отца, волосами, носился по пыльной улице, играя с дворовым псом. Его мать, Изабелла, всё так же была ослепительно красива. Её светлые русые волосы и изумрудные глаза сводили с ума многих мужчин в округе. Но красота стала её проклятием.

Муж Изабеллы пропал без вести на охоте несколько лет назад. То ли зверь загрыз, то ли разбойники подстерегли — так и осталось тайной. Женщина осталась одна с ребёнком на руках в голодные времена. И кроме того, что было дано ей от природы, ей было нечего предложить миру, чтобы выжить. По вечерам, уложив Аларика спать, она тихо выходила из дома, чтобы вернуться под утро с пустыми, потухшими глазами и деньгами на еду. Иногда она возвращалась с синяками под глазами или ссадинами на щеках. Маленький Ал, видя это, не понимал, лишь сжимал свои маленькие кулачки и молча прижимался к ней, даря ту каплю тепла, что у него была. Изабелла, стиснув зубы, улыбалась ему сквозь слёзы и крепко обнимала, чувствуя, как его детское сердечко бьётся в унисон с её разбитым.

Но зависть — страшная сила. Чьи-то ревнивые жёны, чьи-то обманутые мужья — слухи о «ведьме с зелёными глазами» поползли по деревне. Вскоре на Изабеллу начали открыто показывать пальцами, а потом и бросать камни, когда она шла по улице. Она возвращалась домой в синяках и в крови, но, переступая порог, всегда находила в себе силы улыбнуться сыну. Дом их, бедный, но всегда убранный, пах свежим хлебом и любовью, которая была их единственной защитой.

Однажды ночью в деревню ворвался стук кованых сапог и зловещее зарево факелов. Это была святая инквизиция. Поселение подняли на ноги, сгоняя всех на центральную площадь, где уже полыхал костёр. — Ищем слуг дьявола! — гремел голос инквизитора, человека с каменным лицом и пустыми глазами. — Кто из вас продал душу сатане ради тленных благ?!

Люди, испуганные и заспанные, молчали. Но одна женщина, та самая, что всегда с ненавистью смотрела на Изабеллу, вышла вперёд и что-то тихо прошептала инквизитору, указывая в сторону их дома.

В ту же ночь в их жилище вломились солдаты. Изабелла, услышав грохот, успела лишь столкнуть сонного Аларика с кровати и сунуть его в тёмный угол под неё. — Сиди тихо и не вылезай, пока я не вернусь, — прошептала она, целуя его в лоб и прижимая к груди в последний раз. — Люблю тебя, сынок.

Её выволокли за волосы на улицу, в одной ночной сорочке, и потащили к костру. Инквизитор смерил её взглядом. — Дошли слухи, что ты, дабы сохранить свою бренную красоту, вступила в сговор с самим Князем Тьмы. Говори, ведьма, признавайся в своих грехах перед лицом Господа! — Это ложь! Я верую в Господа! Я никогда не предавала веру! — кричала Изабелла, её голос срывался от ужаса. — У меня сын! Ради него я всё...

Её слова оборвал грубый удар по лицу. Хруст сломанного носа отозвался оглушительной тишиной на площади. Её глаз мгновенно заплыл. Без лишних слов её привязали к столбу, врытому в землю посреди площади. Инквизитор медленно, театрально опустил факел. — Очистим эту душу святым пламенем!

Крик Изабеллы был ужасен. Он не был похож на человеческий — это был вопль самой боли, самого отчаяния. Он рвал душу на части. Аларик, прижавшись к щели в стене, видел, как его мама, его солнце, превращается в живой факел, и слышал её предсмертный хрип. И сквозь ужасную какофонию ему почудилась леденящая душу, насвистываемая кем-то мелодия. Она вселяла первобытный страх прямо в его маленькое сердце. Последние слова, едва различимые в треске пламени и её собственных криках, были: — Я люблю тебя, сынок!

Потом наступила тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев и шипением жира, капающего на угли. Инквизиторы, довольные «справедливым» деянием, уехали. Обгоревший труп на столбе так и остался стоять до утра как напоминание.

На следующее утро маленький Аларик, онемевший от ужаса и непонимания, выполз из-под кровати. — Мама? — тихо позвал он.

Ответом была лишь звенящая тишина. Он вышел на улицу. Его взгляд упал на почерневший столб и то, что на нём было. Что-то щёлкнуло в его детском сознании, не желая принимать ужасную правду.

Он побрёл по деревне, тихо плача и называя маму. Но двери домов перед ним закрывались, люди отворачивались. Обезумев от горя, холода и голода, он босиком дошёл до высоких стен аббатства и, обессилев, рухнул на холодные каменные ступени, где его и нашли на следующее утро монахини.

Молчаливые, с жалостливыми лицами, они подняли его, отнесли внутрь, отогрели и накормили. На вопросы о матери он лишь беззвучно плакал в ответ. Они приняли его под свою опеку, стали учить говорить правильно, читать и писать. Они дали ему кров и пищу, но то тепло, что пахнет свежим хлебом и безусловной любовью, навсегда осталось в прошлом, вместе с треском костра и тихим шёпотом: «Я люблю тебя, сынок».

Глава 2: Наставник

Жизнь в аббатстве была если не сказкой, то тихой гаванью. Здесь всегда был кров над головой, грубая, но чистая одежда и простая, но сытная еда. Однако за эти блага приходилось платить строгим распорядком и железной дисциплиной. Послушнику запрещалось покидать стены монастыря без особого благословения и уважительной причины. В стенах, подобных этому аббатству, царило Великое Молчание — правило, которое ценилось выше многих других. Даже за пределами служб братия была немногословна, общаясь лишь по необходимости, краткими и ясными фразами.

Послушники, как и монахи, вставали с восходом солнца. День был расписан по часам: утренняя молитва, скромный завтрак, а затем — труд. Кто-то работал в саду, кто-то ухаживал за скотом, а кто-то, подобно Аларику, проводил долгие часы в скриптории, постигая искусство каллиграфии. Ему усердно вбивали правила чистописания, лелея надежду, что однажды ему доверят переписывание священных текстов — дело почётное и требующее огромного терпения и смирения.

Так и текли его дни — размеренно, монотонно, в тихом шепоте молитв и скрипе перьев по пергаменту. Пока однажды в аббатство не прибыл новый монах.

Его звали отец Ансер. Он был не похож на других — не суровый и аскетичный, а спокойный и даже улыбчивый, но в его улыбке сквозила лёгкая усталость человека, повидавшего многое. Говорили, что всю свою жизнь он посвятил строгому церковному уставу, странствуя по разным монастырям.

Согласно заведённому порядку, каждому послушнику для духовного роста и наставления прикрепляли опытного монаха. И по воле случая, а может быть, и по воле самого Господа, новым духовным отцом Аларика стал именно отец Ансер.

После утренней молитвы к Аларику подошла старшая монахиня, её лицо было суровее обычного. — Пойдём, — коротко бросила она. — Твой новый наставник ждёт тебя. Аларик, не смея пререкаться, молча кивнул и последовал за ней по холодным каменным коридорам.

Отец Ансер ждал их у главного входа в аббатство, опёршись на посох и глядя куда-то вдаль, на просыпающиеся поля. Пока Аларик шёл, до него донеслась странная, до жути знакомая и от того леденящая душу мелодия. Отец Ансер тихо насвистывал её — простую, печальную, уходящую корнями в самое тёмное детство Аларика, в тот ужас, что он пытался забыть. От этого простого напева по спине юноши побежали мурашки.

Монахиня торжественно представила их друг другу: — Отец Ансер, это юный послушник Аларик, отныне вверенный вашим попечениям. Аларик, знакомься — это отец Ансер.

Монах обернулся. Его глаза, светлые и пронзительные, уставшие и мудрые, встретились с взглядом юноши. Он не улыбнулся, но его лицо смягчилось. Он протянул руку — не для благословения, а для обычного, человеческого рукопожатия. Его ладонь была твёрдой и шершавой от работы и дорог. — Очень приятно, Аларик, — сказал он, и его голос был низким, спокойным, словно шум далёкого водопада. — Я — отец Ансер. Надеюсь, мы найдём общий язык.

Аларик, ошеломлённый и этим жестом, и той зловеще знакомой мелодией, лишь молча пожал протянутую руку, чувствуя, как подступает странное чувство — смесь страха и любопытства. Что-то начиналось. Что-то новое. И это что-то было напрямую связано с напевом, который он слышал в последний раз много лет назад, прижавшись к щели в стене своего старого дома.

Глава 3: Дорога и откровения

Перед выходом за ворота монастыря отец Ансер и юный послушник Аларик получили от настоятеля задание — собрать милостыню в окрестных поселениях. Получив краткое благословение, они начали готовиться к пути.

Для молодого послушника сопровождение опытного монаха в таком деле было важным уроком. Этот процесс учил в первую очередь смирению, а также давал возможность на деле, а не по книгам, познать нужды мирян. Да и лишние руки никогда не мешали — донести тяжёлые сумки с дарами обратно до аббатства было непросто. Сбор милостыни не считался унизительной процедурой. Напротив, это была важнейшая духовная практика, напоминавшая самим монахам об обете бедности, а мирянам дававшая шанс совершить праведный поступок и спасти свою душу щедростью.

Они вышли за ворота, и свежий ветер ударил им в лица. После затворнической тишины аббатства мир казался невероятно громким и ярким. Аларик, шагая рядом с Ансером, набрался смелости и задал вопрос, терзавший его с момента их знакомства: — Святой отец, разрешите задать вопрос? — Спрашивай, сын мой, — невозмутимо ответил Ансер, не сбавляя шага. — Почему вы решили стать монахом?

Ансер на мгновение задумался, его взгляд унёсся куда-то вдаль, за горизонт. — Я родился в аристократической семье. У нас было всё: деньги, земли, скот, прислуга. Я был младшим сыном, а потому не мог претендовать на титул или большое наследство. Родители решили, что моё место — в аббатстве Санта-Мария-ди-Лучедио. Оно славилось своей строгостью и благочестием. — Он помолчал, переступая через корень старого дуба. — Там проповедовали истинную волю Господа, защиту веры, основы мироздания и общественного порядка. Я принял это. — Но потом произошла трагедия невероятного масштаба, — голос Ансера стал тише и суше. — До сих пор не известно доподлинно, откуда она пришла. — Что пришло? — не удержался Аларик. — Чума, сын мой. Великая Чума. И всплеск ереси, какой мир ещё не видел. Никто не мог противостоять этому мору. Ни лекари, ни знахари, ни короли. Но Церковь... Церковь нашла способ. — Какой? — выдохнул Аларик, уже догадываясь об ответе. — Всё это пошло от ведьм, еретиков и прочей нечисти, — твёрдо и без тени сомнения произнёс Ансер. — Своими тёмными ритуалами они навлекли гнев Божий на наши головы. Если допустить распространение этой проказы, души людей, поражённых этим недугом, попадут прямиком в ад, а общество погрузится в хаос. Через Святую Инквизицию мы несли кару Господа и... спасение душ несчастных.

Аларик почувствовал холодок внутри. Он хотел спросить ещё, но сначала робко спросил: — Можно ещё один вопрос, святой отец?

Ансер обернулся к нему, и на его суровом лице на мгновение появилась усталая улыбка. Он обнял юношу за плечи, как это иногда делал отец. — Не стесняйся, спрашивай. В дороге самые искренние беседы и рождаются. — А много вы... много вы встретили еретиков и ведьм?

Лицо Ансера снова стало непроницаемым. Он посмотрел вперёд, на дорогу, и указал рукой. — Давай сначала выполним нашу миссию, а потом я тебе расскажу. Как никак, уже виднеется хутор.

Аларик послушно кивнул, следуя за своим наставником. Его взгляд упал на спину Ансера, и ему вдруг показалось, что тот несёт на своих плечах невидимый, но невероятно тяжёлый груз. Груз, от которого и спасала его та самая, знакомая и пугающая мелодия, что он тихо насвистывал, шагая по пыльной дороге к дымящимся трубам первого хутора.

Глава 4: Ночной костёр и старая рана

Наши герои шли сквозь густой лес по узкой тропе, уже виднелся хутор вдали. Подойдя к покосившемуся забору, они увидели хозяев — мужчину и женщину, собиравших кукурузу в огороде.

Ансер, не заходя во двор, сложил руки в молитвенном жесте и воззвал к ним: — Мир дому сему! — Здравствуйте, отцы, — откликнулись те, остановив работу. — Подайте ради Господа, что можете, — произнёс Ансер и низко поклонился. Аларик, стараясь подражать, тут же последовал его примеру.

Хозяева переглянулись. — Можем дать немного денег да мешок овощей, — сказал мужчина и обернулся к жене. — Иди, разбуди сына, собери провизию, приготовь денег. Завтра сам отвезу в аббатство. — Благодарю, щедрый человек, — голос Ансера прозвучал искренне. — Прими, Господи, жертву сию во оставление грехов рабов Твоих.

Поклонившись ещё раз, они двинулись дальше. Расстояния между поселениями были неблизкими, и вскоре начало смеркаться. Решив не рисковать, путники свернули с тропы в небольшую рощицу, чтобы развести костёр и заночевать.

Скинув на землю тяжёлые сумки с провизией, они разошлись собирать хворост. Лесная тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев и редкими птичьими криками, вдруг показалась Аларику зловещей. И сквозь неё он снова услышал его — тот самый, леденящий душу свист. Он замер, озираясь. Никого. Ансер ушёл в другую сторону.

Сердце Аларика забилось чаще. Схватив охапку валежника, он почти побежал обратно к месту стоянки. Ансер уже был там и спокойно складывал хворост в аккуратную кучку, присыпая её сухой травой. — Что с тобой? — спросил монах, заметив испуганное лицо послушника. — Так… просто страшно, — смутился Аларик, отводя взгляд. — Впервые ночую в лесу. — Ничего, привыкнешь, — успокоил его Ансер и достал из-за пояса кресало и кремень.

Ловкими, привычными движениями он высек искры, которые тут же подожгли сухую траву. Тонкая струйка дыма поднялась в воздух. Ансер встал на колени, склонился над будущим костром и принялся тихо раздувать тлеющие угольки. В мгновение ока огонь вспыхнул, жадно пожирая хворост. Монах методично подбрасывал новые ветки.

Устроившись у тёплого костра, от которого веяло забытым уютом, они приготовились ко сну. Полная луна заливала лес холодным светом, будто наступил день. Кваканье лягушек и стрекот сверчков наполняли ночь привычными звуками.

Аларик, не в силах больше терпеть, прервал ночную тишину: — Отец Ансер?.. — Что, Аларик? — отозвался тот, лёжа на спине и глядя в звёздное небо. — Как вам не страшно ночевать в таких местах? — Я повидал всякое. Мало чего боюсь теперь. — Это из-за тех ужасов, что вы видели на службе? — робко спросил юноша.

Ансер тяжело вздохнул, вспомнив своё обещание. — Ты больно любопытный. Неужели так и охота узнать, встречал ли я ведьм? Аларик лишь молча кивнул, поджав колени к груди.

— Встречал, Аларик. Я видел их ритуал, — голос Ансера стал глухим, отстранённым. — Мне было лет двадцать пять. Мы со Святой Инквизицией двигались в поисках нечисти. Наткнулись на одно поселение в чаще случайно, думая пополнить припасы. Но то, что мы там увидели, до сих пор отпечаталось в памяти.

Он приподнялся на локте, его глаза отражали пляшущие языки пламени. — Дряхлые, полусгнившие дома, стоящие по кругу. Никакой живности. А в центре — костёр. И женщины… Страшные, кривые, седые. Сначала подумали — старухи. Но они танцевали… языческие танцы, проводили какой-то ритуал. Перед костром стоял стол, а на нём — туша быка. Они сливали его кровь в урну, а потом пили её. Измазывались ею, рисовали на себе и друг на друге странные символы.

Ансер замолчал, сглотнув. — Из всей толпы выделялась одна. У неё были белые глаза, без зрачков. Она выкрикивала заклинания, от которых кровь стыла в жилах. Она была в белом одеянии. А затем… затем они привели молодую девушку с волосами чёрными, как ночь. Она стояла голая и тряслась. Это был обряд посвящения. Они обмазали её кровью быка, и все начали кричать. Мы не стали ждать конца этой вакханалии.

Он вытер ладонью лицо. — Мы бегом к инквизитору, всё ему рассказали. Он немедля поднял всех и отдал приказ: остановить ритуал и схватить ведьм. Мы ринулись обратно. Инквизитор выкрикивал: «Во имя Святой Инквизиции! По данному нам праву и власти от Святого Престола, приказываю схватить жителей сего места по обвинению в тяжком преступлении ереси!»

— Как только мы появились, они бросились врассыпную. Инквизитор кричал: «Ловить! Всех до единого!» Я погнался за той девушкой… Догнал, свалил на землю. Ей было лет двадцать. Она ничего не говорила, только улыбалась, а глаза её… у неё были два разных зрачка. Она пыталась вырваться. Я связал её и повёл к костру. Поймали всех. И все они истерично смеялись. От этого смеха волосы шевелились на голове.

— Инквизитор подошёл к той девушке, посмотрел в её глаза и сказал: «Бедное дитя. Твоя душа проклята, ты в сговоре с дьяволом». А потом, указывая на всех, изрёк: «По приказу Святой Инквизиции вы обвиняетесь в смертельном грехе ереси и будете казнены через повешение».

Ансер замолчал, вглядываясь в огонь, будто снова видя ту картину. — Начали натягивать верёвки на ветках деревьев. Их вешали одну за другой. А та, главная, крикнула инквизитору: «Вы уже горите!» — и захохотала. Потом раздался этот удушливый звук… хруст… натяжения верёвки. Последней повели ту девушку… Я до сих пор помню её взгляд. В тот день я понял: мы не должны допускать такого. Чтобы мирные люди страдали от чумы и ереси, насылаемых ведьмами. И что это — единственный выход. Кара Господня очистит их души.

Аларик сидел в оцепенении, шокированный услышанным.

— Но… но как мы можем помочь людям? — выдохнул он.

— Надо срезать угрозу на корню, — сурово произнёс Ансер. — Ладно, ложись спать. Нам завтра идти далеко. И не бойся, — он обернулся к юноше, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на отеческую теплоту. — Я всегда помогу. А ты знай: это — истинный путь Господень.

Глава 5: Милосердие в огне

Поднялся рассвет, наполняя воздух запахом влажной травы и утренней росы. Едкий дым от затухшего костра въелся в одежду и волосы, упрямо напоминая о прошедшей ночи. Аларик и Ансер молча собрали свои нехитрые пожитки и тронулись в путь.

День за днём они обходили поселения и хутора, прося милостыню. Их сумки постепенно тяжелели, а дорога обратно в аббатство уже маячила впереди. Но чем дальше они углублялись в окраины, тем безрадостнее становилась картина. Аларик первым заметил надвигающуюся угрозу — в стороне от тропы стоял одинокий хутор, а над ним нависали тяжёлые, свинцовые тучи. — Отец Ансер, — робко обратился он, — может, переждём? — Сначала нужно подойти, сын мой, — ответил монах, не сбавляя шага. — Узнать, нужна ли хозяевам помощь, и испросить разрешения на ночлег.

Дойдя до хутора, они увидели, что вокруг царит неестественная тишина. Ни скотины на выгоне, ни людей в огороде. — Хозяева! — громко крикнул Ансер, останавливаясь у калитки. — Есть кто дома?! Ответом ему был лишь порыв ветра да жалобный скрип отворяющейся где-то двери. — Никого нет. Пойдём дальше, — решительно заявил Ансер, разворачиваясь. — Но что, если им нужна помощь? — возразил Аларик, вглядываясь в пустые окна. — Может, они больны?

Ансер вздохнул, посмотрел на хмурое небо и, нехотя, кивнул. — Хорошо. Я обойду вокруг, посмотрю хозяйственные постройки. А ты загляни в дом. Но будь осторожен.

Аларик толкнул скрипучую дверь и замер на пороге. Внутри пахло пылью, затхлостью и чем-то ещё, сладковатым и неприятным. В доме царил хаос — опрокинутая посуда, разбросанная одежда. Всё покрыто толстым слоем пыли, будто дом заброшен, но количество вещей и припасов говорило об обратном.

Обойдя первый этаж и никого не найдя, Аларик услышал тихий скрип сверху. Сердце его заколотилось. Он медленно, стараясь не дышать, стал подниматься по лестнице. Наверху была приоткрыта единственная дверь. Аларик толкнул её и застыл от ужаса.

На полу, в лужах собственных испражнений, лежали мужчина и женщина. Их кожа была землисто-серой, покрытой чёрными бубонами и язвами. Они дышали прерывисто, хрипло, и в их остекленевших глазах не осталось ничего, кроме агонии. А в руках женщина сжимала свёрток — крошечное тельце младенца, также покрытое страшными язвами. От ребёнка исходил слабый, едва слышный стон. Воздух в комнате был густым и сладким от запаха гниющей плоти, он бил в нос, вызывая рвотные позывы.

Аларик, движимый порывом милосердия, протянул руку, чтобы хоть как-то помочь. Но в тот же миг сильная рука схватила его за плечо и резко отдернула назад. — Не прикасайся! — голос Ансера прозвучал резко и беспрекословно. Его лицо было бледным и напряжённым. — Нам пора. Немедленно.

Он почти силой вытащил Аларика из дома. Юноша, спотыкаясь, выбежал на улицу, упал на колени, и его начало неудержимо рвать. — Это она, — безжалостно и тихо произнёс Ансер, глядя на горящий взгляд Аларика. — Чума. Она добралась и сюда. — Но… но нельзя ли их спасти? — рыдая, выдохнул Аларик, вытирая слёзы с грязного лица. — Неужели нельзя?!

Ансер посмотрел на него с бесконечной усталостью. В его глазах не было гнева, лишь тяжёлое, неизбывное знание. — Выход только один, сын мой. Только один. Аларик посмотрел на него и всё понял без слов. Он молча кивнул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони.

Ансер направился к хлеву, набрал охапку сухого сена. Вернувшись к дому, он достал огниво. Через несколько секунд сухая трава вспыхнула у него в руках. Он перекрестился, прошептав короткую молитву, и швырнул горящий сноп в открытую дверь. Сухое дерево и пыль вспыхнули мгновенно.

Они стояли рядом и смотрели, как огонь пожирает дом вместе с его страшной ношей. Треск пламени и грохот рушащихся балок заглушали тихие стоны. Аларик взялся за грубую рясу Ансера, ища опоры. — Я понял, — прошептал он, глотая ком в горле. — Это и есть кара Господня. Как милосердие. — Именно так, — тихо подтвердил Ансер.

И в тот момент, как огонь добирался до самой сердцевины дома, с небес хлынул долгожданный дождь. Крупные, тяжёлые капли смешивались с пеплом и дымом, но было уже поздно. — Дождь пошёл, — констатировал Аларик, подняв лицо к небу. — Это Господь оплакивает несчастных, принимая их души к себе, — ответил Ансер.

Они молча повернулись и пошли прочь, к аббатству, завершая свой путь. Вернувшись глубокой ночью, они не сказали ни слова. Аларик дошёл до своей кельи, рухнул на кровать и прижал лицо к подушке, чтобы заглушить рыдания. Тяжесть в груди была невыносимой. Он плакал взахлёб, пока не иссякли силы.

И в эту ночь, пропитанную дымом и горем, он сделал свой вывод. Твёрдый и бесповоротный. Он будет нести кару Господню. Чтобы несчастные больше не страдали. Чтобы остановить ужас, единственным лекарством от которого является огонь.

Глава 6: Обеты и видения

Годы, проведённые под сенью аббатства и неусыпным оком отца Ансера, закалили Аларика. Юношеская мягкость и сомнения выгорели дотла, словно чумной хутор, оставив после себя твёрдый, холодный пепел решимости. Он всё глубже погружался в доктрины Святой Инквизиции, и каждая новая история о кознях нечисти, каждый увиденный акт «милосердного очищения» убеждали его: спасение страждущего человечества лежит через огонь и железную веру. Людям действительно нужно спасение — даже против их воли.

В день, когда ему исполнился двадцать один год, настало время принять окончательные обеты и навсегда отречься от мира.

Подготовка к вечерней мессе проходила в его скромной келье. Аларик стоял на коленях, пытаясь собраться с мыслями, но его трясло. Не от страха, нет — от лихорадочного волнения, от осознания важности шага. Перед глазами вновь вставали тот самый хутор и милосердный огонь, поглотивший страдание. Это был его путь. Единственный верный путь.

В дверь постучали, и вошёл отец Ансер. Его фигура заслонила скучный свет из коридора. — Всё готово? — спросил он, его голос был привычно спокоен. Аларик поднялся, пытаясь скрыть дрожь в коленях. — Д-да, — голос предательски задрожал.

Ансер пристально посмотрел на него, затем вошёл и прикрыл дверь. Он молча сел на грубую табуретку, указывая рукой на соседнюю. — Сядь. Что гложет душу перед таким великим днём? — Я… я думаю о том бремени, — тихо начал Аларик, опускаясь рядом. — Справлюсь ли? Сумею ли я нести его? Смогу ли по-настоящему спасать несчастных? Или моя вера недостаточно крепка?

Ансер положил свою шершавую, исцарапанную руку на его плечо. Прикосновение было твёрдым и ободряющим. — Запомни раз и навсегда: не смей сомневаться. Сила Господа с тобой. Каждый твой праведный поступок, каждое уничтоженное зло делает тебя одним из избранных, кто чувствует Его святую волю как свою собственную. Ты — орудие. Острое и верное. И сомнения — это ржавчина на лезвии. — Наверное, вы правы… — промолвил Аларик, глядя на каменный пол. — Не «наверное», — голос Ансера стал твёрже. — Так и есть. Так что соберись. Держи хвост пистолетом, как говорят солдаты. Скоро время принять обеты и обрести своё истинное предназначение.

Он ободряюще похлопал Аларика по плечу, поднялся и вышел. В тёмном коридоре эхом раздались его удаляющиеся шаги, а вскоре к ним присоединилась та самая, леденящая душу мелодия. Свист, который впился в память Аларика ещё в детстве, у столба с горящей матерью. Теперь он звучал не как предвестник ужаса, а как гимн неизбежности и силы. Мурашки побежали по коже, но теперь они были от гордости и принадлежности.

Аларик глубоко вздохнул, сжал кулаки и поднялся. Совет Ансера сработал. Сомнения были отринуты, на их место пришла холодная, ясная решимость.

Вечерняя месса прошла в торжественной, давящей атмосфере. Дым ладана густел под сводами, свечи отбрасывали на стены гигантские, пляшущие тени. Перед лицом братии и под пронзительным взглядом Ансера Аларик зачитал хартии обетов — послушания, бедности, целомудрия и вечной борьбы с ересью. Его голос, к его собственному удивлению, звучал твёрдо и громко. Затем он подошёл к аналою и на пергаменте, смочив перо в чернилах, вывел своё имя — последний раз как Аларик.

Аббат торжественно объявил: — Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Старая жизнь умерла, дабы возродиться в служении. Отныне ты — не Аларик. Отныне ты — отец Кассий, новый сын Господа и воин Христов!

Раздался одобрительный гул братии. Затем аббат взял тонзуру — бритвенный инструмент. Холод металла коснулся кожи головы, послышался мягкий скрежет. Прядь тёмных волос упала на пол, затем ещё одна. Ритуал пострига был краток и суров, символизируя отречение от мирской суеты.

После этого отца Кассия переодели. Грубую одежду послушника сменило чёрное, строгое монашеское облачение ордена Святой Инквизиции. Тяжёлая ткань легла на его плечи как вторая кожа, как доспехи.

Когда всё завершилось, отец Кассий вернулся в свою новую, уже не келью послушника, а комнату полноправного брата. Усталость от пережитого напряжения накрыла его с головой. Он рухнул на кровать и почти сразу провалился в тяжёлый, беспокойный сон.

Ему снилось, будто он идёт по узким улочкам огромного города. Вокруг него, вплотную, стояли люди — высокие, тенистые, их тела были покрыты гноящимися язвами, кожа слазила лохмотьями, слышался хриплый, предсмертный стон. Он шёл сквозь эту толпу, и от его прикосновения они начинали вспыхивать один за другим, источая не боль, а странное, блаженное облегчение, растворяясь в милосердном пламени.

В конце улицы, на перекрёстке, стояла беременная девушка. Она была прекрасна, но её глаза пылали неестественным, адским огнём. Отец Кассий протянул руку, чтобы коснуться её лба, даровать очищение. Но в момент прикосновения её плоть пошла пузырями, обнажив гниющую, покрытую бубонами сущность. А затем её чрево неестественно вздулось и разорвалось. Из рваной раны, обливаясь чёрной слизью, стало выползать нечто — тварь с острыми рогами, козлиными глазами, пылавшими жёлтым огнём, и длинным, сухим хвостом.

Оно было ещё совсем маленьким, но его появление наполнило воздух серной вонью и ненавистью. Само рождение дьявола.

Но прежде чем тварь успела сделать первый вздох, чистое белое пламя охватило и девушку, и её ужасное чадо. Их вопли слились в один леденящий душу хор, который растворялся в огне.

Отец Кассий стоял над этим аутодафе, воздев руки к кровавому небу. И он смеялся. Его смех был громким, победным и лишённым всякой человечности. — Нечестию не пройти! — прокричал он в пустоту. — Пока я жив!

Отец Кассий проснулся с одним этим словом на устах: «Жив». Сердце колотилось как молот. Но в груди не было страха. Был лишь холодный, стальной восторг и абсолютная уверенность в правильности выбранного пути. Сон был не кошмаром. Он был откровением.

Глава 7: Ученье — свет

Три года, прошедшие с момента пострига, окончательно отшлифовали отца Кассия. Из перспективного послушника он превратился в монаха, на которого возлагали большие надежды. Его природный ум, отточенный в скриптории, проявился в полную силу: он с лёгкостью постигал сложнейшие тексты, его латынь была безупречна, а почерк — невероятно красив и чёток, будто отпечатанный.

Настоятель и высшие чины аббатства не могли не заметить столь выдающиеся способности. Образованный монах был ценной инвестицией: он мог стать влиятельным проповедником, глубоким теологом, советником при дворе или, что было всего ценнее, — эрудированным инквизитором. Было решено отправить отца Кассия в университет. Путь туда был открыт лишь тем, кто в совершенстве владел семью свободными искусствами, и Кассий, блестяще сдав все испытания, доказал, что он — тот самый талант, рождённый для великих дел.

В день отъезда он укладывал в дорожный сундук свои скромные пожитки и книги, когда в покои вошёл отец Ансер. — Уже собираешься? — Его голос по-прежнему был спокоен, но в глазах читалась смесь гордости и лёгкой грусти. — Да, отец. Уже пора, — ответил Кассий, застёгивая ремни на сундуке. — Не боишься? — спросил Ансер, прислонившись к косяку двери. — Мир большой. И не всегда благосклонен. Кассий обернулся к нему и улыбнулся. Улыбка была уверенной, почти холодной. — Я уже повидал такое, что мало чего боюсь теперь.

Ансер проводил его до телеги, что должна была увезти Кассия из привычного мира стен аббатства в мир знаний и власти. — Надеюсь, когда займёшь высокое положение, не забудешь о старом наставнике, — сказал Ансер, и в его голосе впервые прозвучала не просьба, а почти что признание зависимости. — Не забуду, — твёрдо пообещал Кассий и пожал его крепкую, шершавую руку.

Дорога заняла больше месяца. Дни сменялись неделями в однообразном ритме колёс и ночлегов на постоялых дворах. Наконец, телега въехала в шумный университетский город — сердце знания и веры.

Формальности поступления были недолгими — рекомендация от ордена и обязательство аббатства оплачивать всё обучение открывали любые двери. Отец Кассий был зачислен на факультет искусств, где углублённо прошёл курс семи свободных наук. Но это была лишь прелюдия. Его истинной целью был факультет теологии и канонического права — самый престижный и сложный. Инквизиция была прежде всего судебным органом, и чтобы войти в её высшие круги, нужно было знать закон как свои пять пальцев.

Годы учёбы пролетели быстро. Отец Кассий поглощал знания с той же холодной жадностью, с какой когда-то принимал постулаты веры от Ансера. Его ум, отточенный на логике и риторике, стал идеальным инструментом для толкования догматов и законов. Вскоре он получил заслуженную магистерскую степень, став одним из самых блестящих выпускников.

Именно тогда на него обратил внимание человек, имевший вес в самых высоких кругах Святой Инквизиции — действующий инквизитор Конрад Симирянский. Высокий, сухопарый мужчина с лицом аскета и пронзительными глазами подошёл к Кассию после одной из лекций. — Здравствуй, отец Кассий. — Здравствуйте, ваше преподобие, — почтительно склонил голову Кассий, сразу узнав по манере держаться и дорогой, но строгой одежде высокопоставленного служителя. — До меня дошли слухи, что ты едва ли не самый одарённый студент сего учреждения, — без предисловий начал Конрад. — Не могу знать, ваше преподобие, — ответил Кассий, опустив взгляд в жесте показной скромности, которую отточил до совершенства.

Инквизитор усмехнулся уголком губ. — Скромность — добродетель. Но в нашем деле более всего нужны холодный, расчётливый ум и несгибаемая вера в Господа. Пойдём, пройдёмся.

Они вышли в университетский двор, залитый солнцем. — Ты хорошо изучил науки и право. Как думаешь, для чего мы этим занимаемся? — спросил Конрад, испытывая его. — Мы несём Слово Господне и очищаем мир от скверны и её очагов, ваше преподобие, — немедленно ответил Кассий выученной формулой. — Почему? — настаивал инквизитор. — Из-за чумы, ваше преподобие. Эта зараза, ересь — всё это происки дьявола. И есть те, кто сознательно их распространяет.

Конрад Симирянский остановился и положил свою узкую, костлявую руку на плечо Кассия. Взгляд его стал тяжёлым, проникающим в самую душу. — Мне нужна твоя помощь. Твоя задача будет — записывать, участвовать в дознаниях и допросах. Мне нужен умный, образованный и безжалостный человек. Я могу на тебя положиться?

Вопрос был риторическим. Это был приказ, облечённый в форму предложения. Отец Кассий встретил взгляд инквизитора. В его зелёных, невероятно глубоких глазах не было ни страха, ни сомнений. Лишь холодное, стальное отражение воли этого человека. — Да, ваше преподобие, — сказал он твёрдо и, склонившись, с почтительным почтением поцеловал перстень с печатью Святой Инквизиции на руке Конрада.

Его обучение было окончено. Начиналась настоящая работа.

Глава 8: Милосердие из стали и огня

Месяц сменялся месяцем, год — годом. Отец Кассий, находясь под неусыпным руководством своего нового покровителя — инквизитора Святого Престола Конрада Симирянского, колесил по городам и весям, выполняя свою миссию. Они действовали по отлаженной стратегии. Прибыв в очередной город, они давали грешникам месяц на добровольную явку с повинной. Поклявшихся в заблуждении ждало мягкое наказание: публичное покаяние и выжженная на груди метка «очищенного» — вечное напоминание о милости и бдительности Инквизиции.

Пока длился этот срок, Конрад принимал тайные доносы. Имена свидетелей тщательно скрывались, а затем обвиняемых вызывали на заседание трибунала.

Одной из таких вызванных была женщина лет сорока, с испуганными, бегающими глазами. Ей зачитали обвинение в «ведьмовской практике» — собирательстве трав и изготовлении колдовских зелий. — Клянётесь ли вы говорить правду и только правду? — стандартным, лишённым всякой теплоты тоном начал Конрад. — К-клянусь, — прошептала женщина. — Вам вменяется садамия. Вы были замечены в собирательстве трав, из коих замешивалось колдовское зелье. — Это был простой отвар от простуды, ваше преподобие! — всплеснула она руками. — Вы поклялись говорить правду, — холодно парировал Конрад. — По показаниям свидетелей, вы занимались этим регулярно. Неужели у вас была вечная простуда? — Меня оклеветали! Это неправда! Кто? Кто сказал это?! — Святая Инквизиция не вправе раскрывать своих свидетелей. Признаёте ли вы вину в связи с тёмными силами и служении дьяволу? — Нет! Никогда! — её крик эхом отозвался под каменными сводами зала.

Отец Кассий, сидя за столом, методично записывал протокол. И вдруг перед его глазами поплыла картина — смутная, почти стёршаяся, как давний сон. Детский испуг, щель в стене, запах гари и… её крик. Рука его дрогнула, оставив кляксу на чистом пергаменте.

Конрад встал и громко объявил: — Вы проговариваетесь к заключению под стражу в одиночную камеру, дабы обрести смирение и сознаться в содеянном. — Нет! Нет! — её вопль был полон отчаяния, но прислужники уже схватили её под руки и поволокли прочь.

Месяц в сырой камере на скудном пайке из хлеба и воды сломил её. Когда её привели в пыточную, это была уже тень человека — истощённая, с потухшим взглядом. Конрад приказал заставить её смотреть.

Пыточная была воплощением ада на земле. Одного сажали на стул, утыканный гвоздями, придавливая ноги тяжёлыми булыжниками. Другого медленно варили заживо в огромном котле. Третьего растягивали за конечности на дыбе, и хруст костей смешивался с нечеловеческими воплями. Воздух был густым от запаха пота, крови и жжёной плоти.

Кассий смотрел на это, и его лицо было бледным, но непроницаемым. — Ваше преподобие, все они — грешники? — тихо спросил он, не отводя взгляда от человека на дыбе. — Именно так, — без тени сомнения ответил Конрад. — Все замешаны в ереси. Но признаваться не желают. Приходится… помогать им найти путь к истине. Иного способа нет.

Женщину, которую привели из камеры, усадили на специальный стул и принудительно закрепили ей веки, не давая моргнуть или отвести взгляд. Её глаза, налитые кровью от ужаса, были прикованы к череде пыток. Её собственный крик, когда ей демонстрировали раскалённые докрасна щипцы, был полон такого немыслимого страха, что, казалось, разорвёт ей глотку. — Я сознаюсь! — вдруг выдохнула она, срываясь на истеричный визг. — Сознаюсь! Сознаюсь во всём!

Конрад медленно подошёл к ней. — Повтори. — Я сознаюсь! Заключила договор с дьяволом! Я ведьма! Только прекратите это! — Вот и хорошо. Отведите её обратно. Завтра — повторное заседание.

На следующее утро её привели в зал суда. Она была абсолютно покорна и сломлена. — Вы будете говорить правду? — спросил Конрад. — Да… — её голос был хриплым и пустым. — В чём вы желаете сознаться? — Я… я готовила отвар, чтобы связаться с дьяволом. Прошу… прошу милосердия. — Записал? — обернулся Конрад к Кассию. — Да, ваше преподобие, — тот ответил твёрдым голосом; детская дрожь забыта. — Вы проговариваетесь к казни через сожжение, дабы святой огонь освободил вашу душу от скверны и расторг сделку с дьяволом. Да упокоит Господь ваш грешный прах. Увести.

Её крики «Нет! Не надо!» уже никого не волновали.

На площади собралась толпа. Возвели столб, обложили его хворостом и сеном. К нему привязали осуждённую. Молоток застучал, вбивая толстые гвозди в её запястья, пригвождая к дереву. Её крики были ужасны — она то теряла сознание от боли, то приходила в себя и снова кричала.

Конрад стоял рядом с Кассием. — Не отводи взгляд, сын мой. Смотри внимательно. Видишь, как милосердный огонь дарует ей спасение?

Факел коснулся хвороста. Пламя с треском взметнулось вверх, слизало её одежду, потом кожу, поглотило её предсмертный, уже почти нечеловеческий вопль. И вскоре на площади стоял лишь трескучий костёр.

Но отец Кассий видел не его. В его зелёных глазах, отражавших пляшущие языки пламени, горел другой костёр — тот, что много лет назад поглотил больных в заброшенном доме и его мать на центральной площади деревни. Два огня — милосердия и кары — слились в один.

И в его голове, отчётливо и ясно, звучало лишь одно слово, ставшее его сутью, его кредо, его приговором самому себе и всему миру: — Милосердие.

Глава 9: Наследие чумы и огня

Годы шли своим чередом, отмеряя время не сменами сезонов, а числом проведённых процессов и очистительных костров. Отец Кассий, как губка, впитывал не только знания, но и холодную, безжалостную методику инквизитора Конрада. Они стали не просто наставником и учеником, а отлаженным механизмом, неумолимой силой, прошедшей хутора, поселения и города. Казалось, не осталось ни одного уголка, куда бы не ступала их тяжёлая, решительная поступь и где бы не остался след в виде пепла и страха.

Но ничто не вечно под луной. Спустя восемь лет такого служения инквизитор Конрад, всегда казавшийся несгибаемой скалой, пал. Он подхватил чуму — тот самый бич, на борьбу с которым положил всю жизнь. Верный своим принципам, он приказал изолировать себя, заточив в одной из дальних келий аббатства, ставшего им когда-то временным пристанищем.

Он велел привести к нему отца Кассия. Уже не молодого послушника, а зрелого, закалённого в сотнях процессов монаха с холодными глазами и несгибаемой волей.

Кассий постучал в тяжёлую дубовую дверь. — Вызывали, ваше святейшество? — его голос прозвучал привычно твёрдо, но в нём слышалась тень тревоги.

Из-за двери донёсся хриплый, прерывистый кашлем ответ: — Заходи.

Кассий вошёл. Воздух в келье был спёртым и сладковато-гнилостным, пах лекарственными травами и смертью. На кровати, завешанной белыми простынями, словно уже готовящейся стать саваном, лежал Конрад. Его лицо, некогда суровое и властное, было серым и осунувшимся, глаза лихорадочно блестели. — Садись, Кассий, — прохрипел он, указывая на стул у кровати.

Кассий молча повиновался. — Кассий, — начал Конрад, с трудом переводя дыхание. — Как ты думаешь, Господь существует?

Вопрос прозвучал неожиданно. Кассий, никогда не допускавший и тени сомнения, ответил сразу: — Конечно. Мы несём Его волю, Его лечение. Мы вырезаем ересь и скверну, словно чумную язву, освобождая души для Царствия Небесного.

Конрад слабо качнул головой на подушке. — Если бы пришёл твой конец пути, и ты встретился с Ним лицом к лицу, что бы ты спросил у Него?

Кассий опустил взгляд. Перед его внутренним взором пронеслись десятки, сотни костров — больных, еретиков, его матери, а теперь вот и его наставника. Он не видел лиц, только милосердное пламя. — Я бы… поблагодарил Его, — тихо, но чётко произнёс Кассий. — За силу веры. За помощь в нашем деле в самые тёмные времена. За то, что моя воля не сломалась.

Конрад разразился продолжительным, влажным кашлем, а затем, вытирая губы, слабо улыбнулся. — Вот этого я и хотел услышать, сын мой. — Я уверен, ваше святейшество. Вам, Святой Инквизиции и Господу, — добавил Кассий. — Я дал распоряжение, — голос Конрада ослаб, но приобрёл прежнюю, повелительную интонацию. — Представить тебя в сан Инквизитора при нашем ордене. Ты нёс эту службу долгие годы и единственный, кто достоин заменить меня.

Кассий замер. Это была высшая точка его пути, цель, к которой он шёл все эти годы. — Я не достоин такой чести, — произнёс он по отработанной привычке. — А как же вы? — Мой путь завершён, — просто сказал Конрад. — И из всех ты единственный, кому я могу доверить эту миссию.

Он с трудом протянул из-под простыни руку. Кожа на ней была синевато-бледной, с тёмными чумными пятнами. На безымянном пальце тускло поблёскивал тяжёлый перстень с печатью Святой Инквизиции.

Кассий склонился, его губы коснулись холодного металла. Клятва была дана без слов. — Я не подведу вас, ваше святейшество. — Ступай, сын мой, — прошептал Конрад, закрывая глаза.

Кассий вышел из кельи. И в тот же миг из-за двери, слабо, но отчётливо, донёсся тот самый, леденящий душу свист. Знакомая мелодия, которую Конрад насвистывал всю жизнь. Теперь она звучала как предсмертный хрип, прощальное напутствие и напоминание, пробивающее до самых костей.

На следующее утро инквизитор Конрад умер.

Подготовка к ритуалу была быстрой и лишённой лишних церемоний. Его тело, завёрнутое в белую простыню, положили на аккуратно сложенный погребальный костёр во внутреннем дворе аббатства. Монахи читали молитвы, их голоса сливались в единый, монотонный гул.

Отец Кассий, уже новый Инквизитор, стоял впереди всех. Он смотрел, как пламя охватывает погребальные дроги, как белая ткань чернеет и обугливается, открывая то, что скрывала.

Он видел этот огонь десятки раз. Но теперь в нём горел его учитель. И с каждым всполохом пламени перед его глазами вставали другие картины: его мать, чумной хутор, первые казни. И тот самый вопрос Конрада: «Что бы ты спросил у Него?»

И сейчас, глядя на то, как милосердный огонь очищает душу его наставника, Кассий впервые задумался. Неужели этот вопрос был лишь проверкой его веры? Или в нём крылось что-то большее? Сомнение? Признание? Или предостережение?

Но мысли его были короткими. Железная воля, выкованная годами, тут же подавила их. Он выпрямился, его лицо вновь стало холодной, непроницаемой маской.

Он стоял и смотрел, как догорает Конрад. Не как человек, теряющий наставника, а как Инквизитор, принимающий эстафету. Пламя отражалось в его зелёных глазах, уже не вызывая воспоминаний, а лишь подтверждая его правоту.

Путь продолжится. Огонь не угаснет.

Глава 10: Круг замкнулся

Улицы города, по которым он шёл, были пустынны. Не из-за чумы или страха, а из-за раннего часа и того благоговейного ужаса, который наводило его новое облачение. Отец Кассий, облачённый в роскошную, отороченную горностаем чёрную рясу инквизитора, шёл к главному собору. Сегодня был день его официального утверждения в сане.

Под сводами величественного собора, в лучах света, пробивавшихся сквозь витражные окна, его уже ждали старейшины ордена — молчаливые, суровые фигуры в таких же дорогих, но строгих одеяниях. Они стояли у алтаря подобно каменным изваяниям.

Церемония была столь же прекрасна, сколь и безжалостна. Кассий принёс публичную исповедь, каясь в несуществующих грехах и вымышленных человеческих слабостях: гордыне, сомнениях, гневе. Это был необходимый ритуал, чтобы предстать перед лицом Господа и ордена «очищенным» от всего человеческого, став идеальным, безгрешным орудием высшей воли.

Затем последовала клятва. Его голос, твёрдый и ясный, эхом разносился под сводами, клянясь в вечной верности Церкви, Папе и делу искоренения ереси без страха и сомнения.

Епископ, лицо которого было маской торжественной строгости, вручил ему символы новой власти: тяжёлый перстень с печатью и изящный кинжал с рукоятью из чёрного дерева — орудие «милосердия» для особых случаев. А затем — официальный пергамент, скреплённый печатью самого Папы Римского, где он полным титулом именовался: «Брат Кассий, Инквизитор Святой Инквизиции, уполномоченный Его Святейшеством».

Старший инквизитор произнёс напутственную речь. Его слова, отточенные годами, говорили о тяжести долга, о милосердии к кающимся и неумолимой строгости к упорствующим. Это был не совет, а программа действий, вбиваемая в сознание.

Церемония завершилась благословением. Кассий склонил голову, чувствуя, как на него возлагают невидимый, неподъёмный груз абсолютной власти и абсолютной ответственности.

Отец Кассий. Некогда послушник Аларик. Он достиг своей цели. Но он понимал — это была не конечная точка, а лишь новый виток. Всё только начиналось.

Прошло несколько месяцев его нового служения. Власть обязывала; бумаги, приказы, решения — всё это поглощало время. И именно тогда он отправил письмо. В своё старое аббатство. Отцу Ансеру.

В письме он кратко изложил суть: чума распространяется с невиданной силой, требуются радикальные меры, и ему нужен человек, которому он может доверять как себе. Этим человеком был Ансер.

Ансер, получив послание, не раздумывал долго. Он отправился в путь.

По прибытии в мрачное, но могучее аббатство Святой Инквизиции, он шёл по знакомым до боли холодным коридорам, насвистывая ту самую леденящую душу мелодию. Звук её нёсся сквозь каменные стены, оповещая о его прибытии раньше любого глашатая.

Инквизитор Кассий, сидевший в своём кабинете над картами очагов чумы, услышал её. Он замолк, поднял голову. Никакая другая музыка не могла бы вызвать в нём такой мгновенной, смешанной реакции — ностальгии, ужаса и странного успокоения. Он встал и вышел к входу.

Ансер стоял там, на фоне массивных дубовых дверей. Годы не пощадили его. Он сгорбился ещё сильнее, кожа на лице стала дряблой и испещрённой морщинами, волосы окончательно поседели. Но в его глазах, уставших и мудрых, всё так же плескалась та же лёгкость, то же ироничное восприятие мира.

Их встреча была молчаливой. Они не бросились друг к другу, не стали обниматься. Они просто крепко, по-мужски, пожали друг другу руки, и в этом рукопожатии было больше слов, чем в любой длинной речи.

— Пойдём, — коротко сказал Кассий и повёл гостя в свой кабинет.

Разместившись в креслах, они какое-то время молчали, изучая друг друга.

— Ну, как твоя служба, здоровье, Инквизитор Кассий? — наконец нарушил тишину Ансер, и в его голосе звучала привычная, немного насмешливая нотка.

Кассий усмехнулся.

— Успокойся, здесь можно без формальностей. Обращайся как раньше. Хорошо?

— Хорошо, — кивнул Ансер. — Аларик? Или лучше… отец Кассий?

— Просто Кассий, — ответил инквизитор, и они оба на мгновение рассмеялись. Старая, почти забытая лёгкость коснулась их.

Но смех Кассия быстро стих. Его лицо вновь стало серьёзным, официальным.

— Но смех смехом, а дело делом. Тебе нужна моя помощь, — не вопросом, а утверждением произнёс Ансер.

— Да, — твёрдо сказал Кассий. — Чума только усиливается. В наших краях и в ваших. Наши прежние методы… недостаточны. Нужны радикальные меры для исполнения нашего долга. И в этом мне понадобится человек, которому я могу доверять как себе. И это — ты, Ансер.

Ансер тяжело вздохнул, оглядывая роскошный, но мрачный кабинет.

— Я давным-давно ушёл от дел Инквизиции. Но… ради друга я помогу. Старая собака, может, ещё и укусить сможет.

Кассий улыбнулся, и в этой улыбке впервые за долгое время было что-то искреннее, не связанное с должностью или долгом.

— Я распоряжусь, чтобы тебе показали твои покои. Ты, видимо, устал с дороги.

— Хорошо, — кивнул Ансер, с трудом поднимаясь из кресла. — Хорошо, Кассий.

Круг замкнулся. Ученик и учитель снова были вместе. Но на этот раз роли определились окончательно. И предстоящая им миссия не сулила ничего, кроме огня и крови.

Глава 11: Проклятие жёлтых глаз

Месяцы милосердного огня слились в один сплошной кошмар. Город за городом, поселение за поселением, хутор за хутором — всё превращалось в пепел под неумолимым взглядом Инквизитора Кассия и его свиты. Они двигались по выжженным землям, оставляя за собой лишь тишину и дымящиеся развалины.

Однажды их путь пролёг через глухой, проклятый лес. В кромешной тьме, нарушаемой лишь факелами, они увидели зловещее зарево — не от костра, а от странного, пульсирующего синеватым светом пламени, что билось в центре поляны.

Приблизившись, они застыли от ужасающего зрелища. На земле, в круге, выложенном из костей и странных символов, лежала молодая женщина. Её тело выгибалось в неестественной судороге. Это были преждевременные роды, но происходящее не имело ничего общего с таинством рождения. Она с немым ужасом на лице сама, своими руками, вытаскивала за голову своего ещё живого ребёнка. А позади, прижимаясь к ней словно отвратительный нарост, стояла древняя, сморщенная старуха. Одной рукой она вонзила кинжал в горло роженицы, не давая ей кричать, а другой с длинными, трёхсантиметровыми ногтями-когтями впилась ей в плечо, направляя и контролируя каждый её мучительный жест.

— Во имя Господа! Схватить их! — Голос Кассия, привыкший к командам, прозвучал металлически-чётко, без тени сомнения. — Вы обвиняетесь в смертном грехе и заключении сделки с дьяволом!

Прислужники бросились вперёд. Старуха, издавая шипящий звук, похожий на ярость кошки, метнула нож, ранив двоих, но её мгновенно скрутили. Суд и следствие были пустой формальностью.

— Сжечь её на её же костре! — приказал Кассий, не глядя на старуху.

Его приказ был исполнен немедленно. Её оттащили к синеватому пламени, и вскоре предсмертные вопли слились с треском огня.

Один из прислужников указал на роженицу.

— Ваше святейшество, а что с ней? Она ещё жива.

Кассий подошёл ближе. Это была девушка лет двадцати, с растрёпанными рыжими волосами и широко раскрытыми от боли и страха глазами. Рядом, на окровавленной траве, лежал новорождённый, слабо шевелясь, с болтающейся пуповиной.

— Бедное дитя… — процедил Кассий. — Она уже проклята. Её душа потеряна.

Но в этот момент перед его глазами, словно удар молота, возникла картина. Не сожжения матери — он стёр её из памяти. А та, другая: беременная женщина из его кошмара, рожающая дьявола. И сейчас эта картина накладывалась на реальность с пугающей точностью.

— Ступайте вперёд, — неожиданно для себя приказал Кассий. — Я догоню. Прочту над ней молитву… отпущу её душу лично.

Прислужники, привыкшие к беспрекословному повиновению, поклонились и, оставив им двух коней, двинулись в путь.

Ансер, молча наблюдавший за происходящим, подошёл ближе.

— Кассий, что с тобой? — спросил он тихо, его голос был полон незнакомой ранее тревоги.

— Странное чувство, — пробормотал Кассий, не отрывая взгляда от девушки. — Будто я уже это видел. Будто я… уже был здесь.

— Это происки ведьм, сын мой, — голос Ансера прозвучал успокаивающе, но в нём слышалась стальная нить. — Они насылают видения, чтобы ты пожалел её. Чтобы ты усомнился.

Девушка на земле, истекая кровью, смотрела на Кассия. Не моля о пощаде, а с каким-то бесконечным, запредельным ужасом. Её губы беззвучно шептали: «Не надо…»

И Кассий, вопреки всему, что было в нём заложено, спросил, и его голос дрогнул:

— Как тебя зовут?

Она снова пошевелила губами. Он прочитал по ним. И это имя прозвучало у него в голове с такой пронзительной силой, что ему показалось, будто сердце остановилось.

— Лира… — выдохнул он. — Меня зовут Лира.

Это имя. Оно било в самую глубь его памяти, как ключ, пытающийся открыть заржавевший замок. Его несгибаемая воля, его железная уверенность дала трещину. Он замер, и в его глазах читалась не борьба, а шок.

В этот миг Ансер взял его руку. Его хватка была твёрдой и властной.

— Я тебе помогу, Ал, — прошептал он, и его голос вдруг показался Кассию чужим.

Прежде чем Кассий успел что-то понять, Ансер вложил в его пальцы рукоять своего кинжала и сильной рукой направил её. Вместе они провели лезвием по горлу девушки.

Кассий с ужасом смотрел, как свет угасает в её изумрудных глазах, как её тело обмякает. Кинжал с глухим стуком упал на окровавленную землю.

— Я всё сделаю сам, — голос Ансера был спокоен и монотонен.

Он подошёл к младенцу, лежавшему в траве, поднял его за ногу и, не меняясь в лице, швырнул в ещё не остывший костёр старухи.

— Пошли. Чего ты встал? — Ансер обернулся к нему.

Кассий поднял на него взгляд. И увидел. Вместо привычных уставших глаз отца Ансера на него смотрели два узких, горящих жёлтым, как у хищного зверя, зрачка.

— Пошли, — повторил Ансер, и в его голосе не было ни тепла, ни дружелюбия, только приказ.

Кассий, находясь в полной прострации, молча сел на коня. Он ехал, не видя дороги, и мир вокруг начал меняться. Он смотрел на спины своих прислужников, ехавших впереди, и сквозь их рясы ему мерещились тени длинных, тонких хвостов, а когда они оборачивались, чтобы убедиться, что он едет следом, в темноте горели те же самые жёлтые, бесчеловечные глаза.

Его мир, выстроенный на железной вере и несгибаемой логике, рушился с оглушительным треском. И сквозь этот хаос, сквозь ужас и отрицание, до него донёсся тот самый, леденящий душу свист. Тот, что он слышал в детстве у столба с матерью. Тот, что насвистывал Ансер. Он был повсюду, он исходил отовсюду, заполняя собой всё пространство, впиваясь в самое сознание.

С криком, в котором смешались ужас, ярость и полное крушение всего, во что он верил, Кассий свалился с коня на холодную, безжалостную землю.

Глава 12: Лик Тьмы

Луна, бледная и размытая, заливала холодным светом скромные покои Кассия. За окном уже давно стемнело — зимой темнота наступала рано. Он лежал без движения, пытаясь отдышаться после кошмара, в котором его пожирал огонь, а из дыма проступало лицо матери.

— Ты наконец очнулся.

Голос был знакомым, спокойным, но прозвучал так близко, что Кассий вздрогнул. Он повернул голову и увидел отца Ансера, сидящего на простом деревянном стуле в углу комнаты.

— Что... что со мной? — прошептал Кассий; голос его был хриплым и чужим.

— Тебе приснился кошмар, — безразлично констатировал Ансер, не отрываясь от небольшой книги в кожаном переплёте, которую он держал в руках.

И только тут сознание Кассия прояснилось настолько, чтобы разглядеть детали. Лунный свет падал на фигуру монаха не под прямым углом, отбрасывая странные, искажённые тени. На его высоком лбу, в спутанных седых волосах, угадывались неестественные выпуклости, будто под кожей скрывались и прорывались наружу небольшие, скрученные рога. Его пальцы, перелистывающие страницы, были слишком длинными, а вместо ногтей от них отливал в свете луны тонкий, острый коготь. Он смочил подушечку пальца, проведя по нему языком — тёмным и быстрым, — и перелистнул страницу с тихим шелестом.

Кассий замер, чувствуя, как ледяная волна страха смывает последние остатки сна. Он медленно, стараясь не выдать своего ужаса, приподнялся на локте.

— Ты потерял сознание после вечерней молитвы. Как ты себя чувствуешь? — спросил Ансер, подняв на него взгляд.

И тогда Кассий увидел его глаза. Они горели в полумраке комнаты нездоровым, ярко-жёлтым светом, как у хищной птицы. Глубины этих глаз не было, лишь плоское, пронзительное сияние.

Сердце Кассия заколотилось где-то в горле. Он заставил себя улыбнуться, ощущая, как по спине бегут мурашки.

— Да... видать, съел что-то не то. Слегка поташнивает. Можешь принести ведро? А я пока схожу в туалет.

Взгляд Ансера, тяжёлый и всевидящий, на мгновение задержался на нём. Потом он кивнул.

— Хорошо.

Он закрыл книгу и поднялся. И тогда Кассий увидел его полностью. Из-под рясы сзади, плавно покачиваясь, свисал длинный, узкий хвост, заканчивавшийся острым, как стрела, наконечником. Ансер направился к двери, и тишину комнаты прорезал тихий, насвистываемый напев. Та самая жуткая, леденящая душу мелодия, звучавшая в ночь, когда сгорела его мать.

Дверь закрылась. Кассий несколько секунд сидел неподвижно, не в силах пошевелиться, слыша, как этот свист затихает в коридоре. Потом он сорвался с кровати, натянул поверх рубахи штаны и простую тунику. «Я схожу с ума. Этого не может быть. Это происки ведьм, наваждение», — лихорадочно мыслил он, подходя к окну.

И замер. На горизонте, там, где должны были быть тёмные поля и спящие деревни, полыхало зарево. Не одно — несколько. Багровое отражение пожара било в небо, и казалось, будто горит весь мир.

Мысль о безумии вдруг показалась ему слабым утешением. Это было реально. Слишком реально.

Он быстро, почти бесшумно вышел в коридор, прижавшись к холодной каменной стене. Коридор был пуст. Свист Ансера доносился откуда-то издалека. Решив не терять ни секунды, Кассий рванул не к выходу, а к кладовой — ему нужны были припасы, чтобы бежать.

Он шёл по длинному сводчатому коридору, и его охватывало чувство глубочайшего, животного страха. Из-за угла показались две фигуры в привычных тёмных одеяниях монахинь. Кассий хотел было опустить глаза и пройти мимо, но взгляд его машинально скользнул по их лицам.

И он едва сдержал стон. Это были не лица. Кожа была землисто-серой, растянутой в неестественных ухмылках. Рты — слишком широкими, а глаза... глаза горели тем же жёлтым светом, что и у Ансера. Они шли, неестественно покачиваясь, их движения были резкими и угловатыми.

— Как ваше здоровье, ваше святейшество? — просипела одна из них, и её голос был похож на скрип ржавых петель. Она склонилась в низком, издевательском поклоне.

— Всё хорошо, хорошо, не волнуйтесь, — выдавил из себя Кассий, чувствуя, как подкашиваются ноги. Он прошёл мимо них, ожидая каждую секунду, что в его спину вонзятся когти.

Он почти бежал, когда добрался до кухни. Воздух здесь был густым и тяжёлым, пах дымом и чем-то сладковато-приторным, от чего снова захотелось тошнить. Большой котёл над очагом тихо булькал. Кассий, надеясь найти там хоть краюху хлеба, заглянул внутрь.

И отпрянул, сдержав крик. В кипящей мутной жидкости плавали не овощи и не мясо. Там, в кровавом отваре, варились человеческие кисти и стопы, белели обглоданные кости.

Он выпустил из ослабевших пальцев сумку, которая с глухим стуком упала на пол. Мир поплыл перед глазами.

В этот момент на его плечо легла чья-то рука. Твёрдая, тяжёлая. Когти слегка впились в ткань туники, почти касаясь кожи.

Кассий, обмирая от ужаса, медленно обернулся. Никого. Он резко вернул голову обратно — и прямо перед ним, выросший из самой тени, стоял Ансер.

Вот только это был уже не просто монах с рогами. Его кожа была тёмно-серой, как пепел, и будто покрытой мелкими трещинами. Жёлтые глаза пылали, прожигая Кассия насквозь. На его лице играла спокойная, почти отеческая улыбка, но теперь она была самой ужасной вещью на свете.

— Ты чего тут забыл? — Голос Ансера был ласковым, словно он говорил с непослушным, но любимым ребёнком. — Ты же собирался в туалет.

Разум Кассия, доведённый до предела, нашёл в себе последние крупицы силы воли.

— Я... я тебя искать начал. Меня тошнит. Есть ли что-нибудь от желудка? — Он сам удивился, как ровно и естественно прозвучали эти слова.

Ансер изучающе посмотрел на него, затем медленно протянул руку. В его когтистых пальцах было маленькое деревянное ведро.

— Держи, Ал.

Кассий улыбнулся. Улыбнулся так, как улыбалась его мать, возвращаясь домой с пустыми глазами. Он взял ведро, кивнул и, не оборачиваясь, пошёл обратно по коридору. Он чувствовал на своей спине жгучий жёлтый взгляд.

Зайдя в комнату, он захлопнул дверь и прислонился к ней спиной, дрожа всем телом. Затем он отодвинул тяжелый сундук, подпер им дверь и, сползши на пол, забился в самый дальний угол, между кроватью и стеной. Он сжал ведро в руках, словно это могло его защитить. Он боялся смыкать глаза, боялся, что увидит это снова.

Но усталость, стресс и невероятное нервное напряжение взяли своё. Сознание начало уплывать, и его поглотил кошмар.

Ему снова снился тот день. Мама крепко-крепко обнимала его, прижимая к груди, и шептала свои последние слова любви. Но теперь сквозь треск пламени и её крики он слышал не только ту ужасную мелодию. Он видел, как из дыма протянулись руки — молодые, сильные, с острыми когтями и тёмно-серой кожей. Они вцепились в волосы его матери и потащили её к костру. А за ними, ухмыляясь, стоял молодой Ансер, с уже проклёвывающимися рогами на висках и горящими жёлтым огнём глазами. И он, не переставая, насвистывал.

Глава 13: Жертвоприношение

Кассий очнулся с одышкой и резко вскочил с постели. В голове стучало, сердце бешено колотилось. За окном царила глубокая ночь — видимо, он проспал весь день. С трудом подойдя к окну, он увидел, что ужасного зарева на горизонте больше не было. Его сменил густой, молочно-белый туман, поглотивший всё вокруг — даже опушку леса почти не было видно.

Схватившись за голову, Кассий прошептал: «Какой кошмар…» Слишком реальный, слишком подробный. Ему нужно было убедиться. Тихо выскользнув из комнаты, он двинулся по спящему коридору аббатства.

Тишина была звенящей, неестественной. Он подошёл к одной из дверей, за которой обычно спали послушники, и приоткрыл её. Вместо мирно спящих юношей он увидел огромные, неуклюжие фигуры, содрогавшиеся под грубыми одеялами. Громкий, хриплый храп, больше похожий на рычание, разрывал тишину. Из-под края одеяла свисала массивная, покрытая буграми и шрамами рука с толстыми когтями. Другое существо повернулось во сне, и Кассий мельком увидел искажённое рогатое лицо с клыкастой пастью.

Он аккуратно прикрыл дверь, отшатнулся и, прислонившись к холодной стене, зажал рот рукой, чтобы не закричать. «Это всё правда… — пронеслось в его голове. — Все они… твари. Сбежать я не смогу. Куда бежать? Но я не дам этой твари схватить меня, как маму».

Вдруг в его голове созрел ясный, ужасный и единственный план. Если это логово дьявола, оно должно быть очищено огнём. Как та чумная хижина. Как его мать.

Собравшись с духом, с лицом, застывшим в маске решимости, Кассий принялся за дело. Он бесшумно запер снаружи все двери в кельи, запирая чудовищ в их ловушке. Потом, добравшись до алтаря, он сорвал с подсвечника самый большой факел и, низко наклонив его, принялся поджигать всё, что могло гореть: сухие гобелены, деревянные скамьи, стопки пергаментов.

Огонь, жадный и быстрый, начал пожирать обитель греха. Жар становился всё сильнее, потрескивание пламени сливалось в оглушительный гул. Кассий, обезумев от ужаса и ярости, пробежал по всем этажам, оставляя за собой дороги из огня. Ансера нигде не было.

Последним пристанищем стала колокольня. Он вбежал наверх, захватив с собой длинную прочную верёвку. Привязав один конец к балке, он накинул на шею петлю. Стоя над пропастью, глядя на бушующее внизу пламя, он начал шептать: «Господи, прости меня за этот грех… или прими мою душу…»

Он сделал шаг вперёд, но в тот же миг кто-то сильный и стремительный схватил его сзади, сжимая руки в стальных объятиях. Ледяной ужас пронзил Кассия.

— Неужели ты думаешь, что я просто так отпущу тебя, Ал? — прошипел знакомый голос прямо у его уха. Длинный, гибкий, как у змеи, язык провёл по его мочке, оставляя за собой липкий, холодный след.

Сердце Кассия заколотилось так сильно, что ему показалось, будто оно разорвётся. Хватка была нечеловечески сильна, он был полностью беспомощен.

— Твоя душа — моя! — прорычал Ансер и резко, почти не прилагая усилий, толкнул его с башни.

Кассий полетел вниз, а над ним раздался оглушительный, безумный смех, который заглушал даже треск пожара. Падение заняло мгновение. Глухой удар, страшная боль в шее, хруст… и всепоглощающая темнота.

Тишина. Холод. Боль.

Кассий тихо открыл глаза, ожидая увидеть адское пламя или вечный мрак. Но он увидел лишь низкий каменный свод, покрытый паутиной. Он лежал на голом полу в маленькой, промозглой камере без окон. Темница.

— Ал? Ал, вставай, вставай… Он уже тут.

И сквозь тяжёлую дверь доносился тот самый, ненавистный свист. И тихие, мерные шаги. И тот самый пронзительный голос, полный сладкой, ядовитой насмешки:

— Ты наконец-то очнулся.

Глава 14: Рихард

Кассий, Рихард и Марк родились под знаком Марса в семье римского легата Марка Антония, расквартированного в далёкой и пыльной провинции. Их детство прошло не в нежных объятиях столичных вилл, а в суровой действительности военных лагерей, среди лязга железа и криков командиров. Отец, генерал армии, был человеком из стали и дисциплины и выковал такой же режим для своих сыновей.

Кассию, старшему, было десять лет от роду. Он был копией отца в молодости — импульсивный, смелый, с горящим взором, мечтающим о подвигах и славе Цезарей. Кассий был главным наследником и безусловным лидером для младших, их щитом и защитой. Рихард, средний, девяти лет, был иным — сдержанным и вдумчивым. Пока Кассий мечтал о битвах, Рихард изучал их историю и тактику, умея не по-детски холодным умом просчитывать ходы на песке, как на карте сражения. Марку, младшему, едва исполнилось семь. Он был тростинкой на ветру — непоседливый, но пугливый, с добрым сердцем, которое плохо сочеталось с железным веком.

Отец был суров и серьёзен. Дни мальчиков проходили по распорядку легиона: с утра — наблюдение за тренировками солдат, затем — уроки владения мечом с учителем-ветераном. По вечерам легат лично проверял их боевые навыки на деревянных спатах. Кассий и Рихард рвались в бой, их удары были твёрды и метки, что вызывало у отца редкие кивки одобрения. Марк же даже деревянный меч поднимал с трудом, его движения были робки и неуверенны. За это отец порол его розгами без жалости, считая, что строгость выбьет слабость из младшего сына. Но Марк, к удивлению всех, стоически переносил наказания. При каждом свистящем ударе, при каждом гневном, укоризненном слове отца он стискивал зубы и не проронил ни слезинки, глотая комок обиды и страха в горле.

Их мир был чёрно-белым, выстроенным из приказов и упражнений, и лишь одно существо наполняло его теплом и цветом — мать. Она увядала от чахотки, но её любовь к сыновьям горела ярче любого солнца. В один из дней, когда отец был в походе, её голос, слабый и прерывистый, позвал детей в покои.

Мальчики вошли, стараясь ступить тише. Воздух был густ от запахов лечебных трав и приближающегося конца. — Матушка, ты вызывала нас? — нарушил тишину Кассий. — Да. Подойдите ближе, мои сыновья, мои любимые дети, — прошептала она.

Они приблизились к ложу. Её лицо было бледным и прозрачным, как пергамент. — Я умираю. Запомните то, что я вам сейчас скажу. Запомните навсегда. Вы — единственное, что есть друг у друга. Когда меня не станет, только вы сможете заботиться друг о друге. Берегите себя и любите своих детей так, как я люблю вас. Ваш отец… он может выглядеть чёрствым и иногда жестоким. Но всё, что он делает, — для вас. Мир жесток, большинство детей даже не достигают вашего возраста. Поэтому послушайте меня… Я вас люблю. Мои сыновья.

Марк не выдержал. Тихие слёзы покатились по его щекам. Кассий и Рихард, воспитанные в строгости, сжимали кулаки, изо всех сил сдерживая подступающие к горлу слёзы, но их глаза были полны влаги. — Подойдите ко мне, мои дети. Дайте вас обнять.

Они прижались к ней, к её исхудавшим рукам, чувствуя слабое тепло, что ещё оставалось в ней. Они обняли её так сильно, как никогда никого не обнимали, а она обняла их в последний раз, вложив в это объятие всю свою нерастраченную нежность.

На следующее утро её не стало. Преторианцы, личная гвардия легата, собрали высокий погребальный костёр. Тело возложили на сложенные дрова. Когда факел коснулся хвороста, пламя с треском взметнулось к небу, жадно поглощая белые одежды. Мальчики стояли рядом, застывшие, и смотрели, как исчезает последнее доказательство любви в их жизни. Один из преторианцев насвистывал мелодию, рвущую душу сильнее всего. Дым и жар костра впечатали это прощание в их память и души навсегда.

Глава 15: Пурпур отцовской крови

Годы, прошедшие после смерти матери, закалили братьев, выковав из мальчиков воинов. Их жизнь по-прежнему была подчинена железной воле отца и суровым законам легиона. Они получали образование, достойное будущих командиров: риторику, историю, стратегию и, конечно, военное искусство. Как только каждый из них достигал восемнадцати лет, он без лишних слов вступал в легион, подчиняясь прямому командованию Марка Антония.

Три года службы стали для них суровой школой, но и трамплином в будущее. Кассий, жаждавший славы, покрыл себя ею в стычках на границах; его имя стало известно в войсках. Рихард, с его холодным умом, служил при штабе отца, и его расчёты не раз спасали целые когорты от гибели. Даже Марк, хоть и не стал великим воином, заслужил уважение легионеров своей непоколебимой преданностью и добротой к простым солдатам, умея выслушать и поддержать.

Казалось, судьба братьев предопределена: карьера в армии, почётные должности, обеспеченная жизнь. Но история Рима любит крутые повороты.

В столицу, как гром среди ясного неба, пришла весть: божественный император Гай Юлий скончался. Могучий правитель до последнего скрывал свою изнурительную болезнь и, поглощённый ею, не успел назвать наследника. В могущественной империи внезапно образовалась пустота, зияющая и смертельно опасная.

В Риме началась тихая, а затем и громкая гражданская война за власть. Сначала битва шла в стенах курии. Сенаторы и префект преторианской гвардии, спешно сговорившись, решили возвести на трон угодного им, послушного сенатора — человека с громким именем, но слабой волей.

Марку Антонию, ветерану бесчисленных кампаний, чей авторитет в армии был непререкаем, а репутация непобедимого полководца — легендарной, этот выбор пришёлся не по душе. Зачем ему, покорителю народов, склонять голову перед никчёмным аристократом, которого на трон возвели горстка стариков в тогах и гвардейцы, не нюхавшие настоящего пороха?

Его решение было стремительным и беспощадным. Не тратя времени на уговоры и интриги, он развернул свои верные легионы и повёл их на Рим.

Город не видел такой бойни ещё никогда. Это была не битва, а избиение. Легионеры Антония, закалённые в боях с варварами, не знали пощады к тем, кого считали предателями и узурпаторами. Был вырезан весь сенат, не пощадили ни их жён, ни детей. Преторианская гвардия, гордость Рима, была уничтожена подчистую, до последнего человека. Улицы столицы залились кровью и окрасились в цвет огня и стали.

Марк Антоний силой проложил себе дорогу к трону. И теперь он был не просто легат, а Император.

Когда дым над Римом рассеялся и наступила звенящая, пугающая тишина, новый повелитель Ойкумены вызвал к себе в императорский дворец своих сыновей.

— Я назначу каждого из вас правителем в каждой из опор империи, — провозгласил он, его голос гулко отдавался под мраморными сводами. — Кассий, ты будешь легатом римской армии. Рихард, ты будешь командующим новой преторианской гвардии. А ты, Марк, будешь нашим человеком в новом сенате.

Рихард, бледнея, сделал шаг вперёд и опустился на колено. — Отец, я не хочу быть командующим преторианской гвардии.

Император замер, его лицо окаменело. — Ты решил ослушаться меня? — его голос прозвучал тихо и страшно.

— Нет, дорогой отец, мой император, — почтительно, но твёрдо ответил Рихард, не поднимая головы. — Я хочу служить бок о бок с Кассием и быть тем, кто будет рядом с ним в бою. А преторианцев… отдай под начало сенату.

Отец смотрел на него с изумлённым непониманием. — Почему ты отказываешься от такой чести? От такой власти?

— Меня тошнит от преторианцев и от этой дворцовой гнили, — выдохнул Рихард. — Я солдат, а не тюремщик. Я рождён для поля боя, а не для охраны позолоченных покоев.

Марк Антоний долго молча смотрел на второго сына, в его глазах шла борьба между гневом и уважением к этой неожиданной твёрдости. Наконец, он кивнул. — Хорошо. Ты будешь воевать вместе с Кассием.

Глава 16: Бремя крови

Годы пролетали, как пыль под копытами легионных коней. Враждебные государства одно за другим склонялись перед величием Рима, падая к подножию его алтаря победы. Имя Кассия гремело на всех фронтах, его слава была острее лезвия гладиуса. Рихард, поднявшийся до чина генерала, неизменно сражался плечом к плечу с братом под знаменем своего отца-императора. Были битвы, исход которых решали их отчаянные атаки и холодная, выверенная стратегия, рождённая в единстве.

Пока братья расширяли границы империи, Марк наводил порядок в её сердце. Он восстановил законы на улицах Рима, решал экономические проблемы и мастерски гасил политические склоки в новом, послушном сенате.

За это время жизнь братьев обрела новые очертания. Кассий, связав себя узами брака с дочерью командующего соседним легионом, произвёл на свет трёх наследников — продолжателей рода и традиций.

Рихард же нашёл своё счастье не в династическом расчёте, а в любви. Его женой стала македонская принцесса Ева, чья красота затмевала самые яркие звёзды. Их союз подарил им дочь — хрупкую, золотоволосую Марру. Девочка стала светом в очах старого императора. Суровый Марк Антоний, перед которым трепетали легионы, таял в её присутствии, балуя внучку безмерно.

Марк-младший избегал уз брака, предпочитая мимолётные связи и плотские утехи. По Риму ходили шутки о том, что половина уличных сорванцов с его гордым профилем — потенциальные принцы крови.

Кассий, как истинный стратег, опутал сетью агентов не только вражеские царства, но и земли союзников. И однажды эта сеть принесла горький плод: в императорский дворец пришёл донос. В высшем кругу, рядом с троном, действовал чужой агент.

Император, изнурённый годами и властью, стал одержим этой мыслью. Он чувствовал зреющий заговор, но тень предателя ускользала, как дым. Ощущение ножей за спиной не покидало его ни на миг.

И вот, в один из дней, когда Кассий и Рихард находились в своих лагерях, в Рим примчался гонец с вестью, от которой застыла кровь в жилах. Марк был найден мёртвым в своей постели. Кто-то подсунул к его ложу египетскую кобру, пока он спал в объятиях любовниц.

Ярость братьев была страшна. Бросив всё, они помчались в Рим, к отцу.

Войдя в тронный зал, они увидели постаревшего императора, согбенного под тяжестью утраты и лет. Его тело сотрясал глухой кашель. — Отец! Кто посмел убить нашего брата? — гневно начал Кассий, едва склоняя голову.

Марк Антоний поднял на сыновей усталый взгляд. — Вы бросили свои легионы на произвол судьбы, чтобы говорить об этом пропойце? Вам не жалко своих голов? — его голос проскрипел, как ржавый механизм. — Ни в коем случае, цезарь, — в один голос ответили братья, опускаясь на колени. Гнев сменился холодной дисциплиной. — Встаньте. И подойдите ко мне. Все вон! — скомандовал император. Стража немедленно покинула зал, оставив отца и сыновей наедине.

Тишина стала густой, как смоль. — Мои мальчики, вы выросли, — прошептал старик, и его голос внезапно дрогнул. — Но то, что я скажу сейчас, — только для ваших ушей. Я умираю. Моим преемником станет Кассий. — Да, отец, — Кассий склонил голову, приняв бремя власти без колебаний. — А к тебе, Рихард, у меня будет самое тяжёлое поручение, какое только может дать отец и император. — Что именно, отец? — спросил Рихард, чувствуя ледяную тяжесть на душе. — Мои люди узнали, кто убил Марка. В ту ночь с ним была твоя жена, Рихард.

Мир рухнул. Рихард почувствовал, как почва уходит из-под ног. Он стиснул зубы, чтобы не издать ни звука, но не смог сдержать дрожи. — Она македонский агент. Её подослали к нам под предлогом мирного договора. Скоро начнётся война. Ты лично должен с ней разобраться. Иначе нам всем конец. — Я могу поручить это своим людям, — немедленно предложил Кассий, бросая взгляд на побелевшего брата. — Нет! — голос императора прозвучал как удар бича. — Это дело чести Рихарда. Он должен сделать это сам. А ты, Кассий, нужен здесь. Нужно оформить твоё назначение. Твоя армия теперь переходит под командование Рихарда. Скоро мы выступим против македонского царя, и он поведёт легионы на стены их городов. А теперь ступайте. И сделайте всё тихо.

Уходя, Рихард услышал сдавленный, буравящий душу свист отца — звук, полный безысходности и боли. По его щекам впервые за многие годы покатились слёзы. Кассий молча обнял его за плечи. — Брат, я понимаю, что тебе тяжело. Но это твой долг как правой руки императора. И долг перед семьёй. За Марка. А теперь ступай.

Поникший Рихард вернулся домой. Он напился впервые за много лет, пытаясь заглушить адскую боль в груди. Он провёл с Евой ночь, как в последний раз, вдыхая её аромат, запоминая каждую черту её лица. — Ева, как ты думаешь, что самое тяжёлое на свете? — спросил он, обнимая её. — Наверное, предательство, — улыбнулась она, прижимаясь к его груди. — Нет. Любовь. И возможность её потерять, — прошептал он.

Ева, счастливая, уснула у него на руках. А Рихард в эту ночь отвернулся и не смог сомкнуть глаз. Тихие слёзы катились по его лицу, оставляя солёные следы на подушке — предвестники той крови, что прольётся с рассветом.

Глава 17: Цена ошибки

Часы растягивались в мучительные дни. Рихард, запертый в своих покоях, не мог заставить себя исполнить волю отца. Мысль о том, чтобы поднять руку на Еву, была для него невыносима. Любовь к ней связывала его по рукам и ногам, парализуя волю. Он искал выход из адской ловушки и нашёл его — трусливый, отвратительный, но единственный, на который мог решиться. Он отравит её питьё. Она умрёт без мучений, не узнав, что смерть принёс ей любимый муж. А он избавит свою душу от необходимости смотреть ей в глаза в последний миг.

Через свои тёмные связи он узнал о колдуне, жившем в глухом лесу неподалёку от Рима. Говорили, тот знал рецепты зелий, дарующих мгновенную и безболезненную смерть. Взяв с собой небольшой отряд верных преторианцев, Рихард отправился в путь.

Глухая роща встретила их мрачным молчанием. Среди деревьев стояла хижина, сложенная из непостижимым образом подогнанных булыжников. Из её тёмного проёма доносился тихий, насвистываемый сквозь зубы мотив. Лёгкая дрожь пробежала по спине Рихарда — мелодия была до жути знакомой, но он не мог вспомнить, откуда.

Войдя внутрь, они увидели древнего старика с седыми, спадающими на плечи волосами и длинными усами. Он сидел у очага, не поворачивая головы.

— Старик, — голос Рихарда прозвучал хрипло. — Говорят, ты колдун.

Старик медленно поднял на него взгляд. Его глаза были мутными, но пронзительными.

— Колдун? Возможно. А ко мне пожаловал сам генерал Рихард. Какая честь.

Рихард сжал рукоять меча.

— Откуда ты меня знаешь?

— Тебя и твоего брата знает каждый в Риме и далеко за его пределами. Слава — она ведь пахнет. У тебя пахнет железом и властью. А чего желает столь высокий гость?

— Мне нужен яд. Чтобы жертва умерла мгновенно, без боли и мук.

Колдун кивнул, порылся в ящике и протянул Рихарду маленький глиняный сосуд, запечатанный воском.

— Бери.

— Я готов заплатить золотом.

— Не надо. Цену ты уже заплатил, раз пришёл ко мне, — старик усмехнулся и снова отвернулся к огню, вновь насвистывая ту самую, сводящую с ума мелодию.

Рихард, охваченный странным предчувствием, вышел из хижины. Свист преследовал его, пока они не скрылись в чаще.

Вернувшись домой, сердце его разрывалось на части. Дрожащими руками он растворил содержимое сосуда в кувшине с водой, что стоял в покоях Евы. Он не мог смотреть на это место и бежал, устроив себе дела в казармах до самого вечера, пытаясь заглушить голос совести.

Но он забыл. Забыл, что сегодня Ева поехала забрать их дочь, Марру, от матери, с которой та гостила. Вернувшись домой, уставшие и измученные жарой, мать и дочь зашли в покои, чтобы утолить жажду из того самого кувшина.

Вечером, переступив порог дома, Рихард ощутил ледяное дыхание смерти. Воздух был сладок и тяжёл от запаха крови и рвоты. В луже кровавой блевотины на полу лежали две самые дорогие ему существа на свете. Ева, с почерневшим от агонии лицом, и его маленькая, хрупкая Марра, сжимавшая в окоченевшей ручке игрушку, которую он ей подарил.

Мир перевернулся и рухнул. Рихард с рыком, больше похожим на стон раненого животного, рухнул на колени, подхватил на руки бездыханное тельце дочери, прижимая его к своей окровавленной кирасе.

— Почему?.. — его шёпот был полон безумия и боли. — Почему именно сегодня?.. За что?..

Он сидел так до утра, качаясь и бормоча бессвязные слова, сцепив зубы до хруста, чтобы не завыть от невыносимой боли.

Утром к нему явились преторианцы, обеспокоенные отсутствием генерала.

— Генерал? Что случилось?..

Рихард поднял на них взгляд, в котором не осталось ничего человеческого, только пепел и ненависть.

— Привести ко мне того колдуна. Живым. Но чтобы он молил о смерти.

Отряд преторианцев нашёл старика у той же хижины. Они избили его до полусмерти и приволокли к Рихарду, бросив к его ногам.

Рихард, вся его униформа в запёкшейся крови дочери, подошёл к колдуну. Его ярость была холодной и бездонной.

— Они лежали, залитые собственной кровью. Ты дал мне не тот яд! Из-за тебя погибла моя дочь!

Колдун, с трудом поднимая разбитое лицо, хрипел и ухмылялся, пуская пузыри крови:

— Стар я стал... видать, перепутал склянки... Мышьяк, должно быть... А что дочь твоя погибла — виноват в этом только ты один, генерал!

И он залился надсадным, хриплым смехом.

Этот смех переполнил чашу терпения Рихарда. С молниеносной яростью он схватил колдуна за горло и вонзил пальцы другой руки в его рот.

— Тебе смешно, тварь?!

Со страшным усилием он вырвал язык колдуна с корнем, прежде чем тот успел понять, что происходит. Крика не последовало, только булькающий, ужасный звук.

— Четвертовать! — прошипел Рихард, отступая назад.

Колдуна, истекающего чёрной, густой кровью, привязали за руки и ноги к четырём самым норовистым коням. Даже в преддверии мучительной смерти он, давясь собственной кровью, пытался издать нечто, похожее на смех. По команде розги обрушились на крупы лошадей. Раздался сухой, кошмарный хруст, и четыре части тела были разорваны в разные стороны. Одна из лошадей понесла прочь оторванную голову, которая всё ещё сохраняла на лице застывшую гримасу ухмылки.

Рихард стоял и смотрел на это. В его глазах не было ни удовлетворения, ни облегчения. Только пустота, чернее самой тёмной римской ночи. Он отомстил, но это не вернуло ему ничего. Он остался один в кромешной тьме, которую создал себе сам.

Глава 18: Жёлтые глаза

Вскоре старый император, так и не узнав о смерти внучки, испустил дух, сломленный горем и болезнью. На престол взошёл Кассий. Его первым указом был приказ о войне.

— Брат, — сказал новый император, глядя на Рихарда, чьё лицо было каменной маской. — Собери легионы. Иди на Македонию. Сотри её с лица земли. За отца. За Марка. За… твою семью.

Рихард молча принял приказ. Он не был генералом — он был воплощённой местью, облачённой в сталь. Он собрал огромную армию, и вскоре стены македонских городов содрогнулись под ударами римских таранов.

Битва была зверской. Рихард, словно не человек, а орудие гнева, шёл в первых рядах. Его меч не рубил — он крушил, снося головы, рассекая щиты и разрывая латы. Кровь лилась рекой, сливаясь в одно большое багровое озеро. Он не щадил никого: ни опытных воинов, ни испуганных юнцов, ни женщин, прятавших детей за спинами.

И в самый пик бойни, подняв голову чтобы глотнуть воздух, пропахший смертью, Рихард увидел кошмар. У всех его легионеров глаза горели неестественным сернисто-жёлтым светом. А их противники, македоняне, обрели когти, рога и хвосты, и их глаза были такими же жёлтыми, полными ужаса и ненависти. Видение длилось мгновение, но Рихард лишь протёр рукавом забрызганное кровью лицо. Ему было всё равно. Демоны, люди — не имело значения. Всё должно было гореть.

Он одержал победу. Македонский царь, сломленный и униженный, пал на колени перед ним, предлагая сдачу. Но Рихард не видел царя. Он видел того, кто послал к нему Еву. Один взмах меча — и голова царя покатилась по земле. Рихард поднял её и насадил на остриё пики, вознёс к небу с криком, в котором была вся его боль за жену и дочь.

Возвращение в Рим было триумфальным. Его встречали как героя, избавившего империю от старого врага. Народ ликовал, забрасывая его колесницу цветами. Рихард стоял неподвижно, не видя восторженных лиц, слыша лишь вой ветра и тот самый свист в своих ушах.

На главной площади, у подножия невероятно огромной лестницы, ведущей к храму Юпитера, его ждал сам император Кассий. Рихард в окровавленных доспехах поднялся по ступеням и опустился на колено.

— Мой цезарь, я принёс тебе победу, — его голос был глух и пуст.

— Встань, брат мой, — прогремел голос Кассия, и народ взорвался аплодисментами. — Подними голову и посмотри на того, кому ты служишь верой и правдой!

Рихард поднял голову. И мир перевернулся.

Вместо брата перед ним стояло существо из самых тёмных кошмаров. Кожа Кассия была тёмно-серой. Из его чела торчали огромные кручёные рога. За спиной извивался кожистый хвост с кожаным наконечником, словно у стрелы, на конце. А его глаза… они пылали тем самым сернисто-жёлтым огнём, который Рихард видел на поле боя.

Инстинкт опередил мысль. Ещё не осознав до конца, что происходит, Рихард с рыком выхватил меч и с такой силой ударил по диагонали, что рассек фигуру императора пополам.

Верхняя часть тела Кассия медленно съехала по туловищу и рухнула на мрамор. И за ней, словно из другого измерения, проступил знакомый силуэт. Колдун. Он стоял, прислонившись к трону, и тихо аплодировал, его лицо искажалось сумасшедшей ухмылкой.

Рихард ошарашенно огляделся. Вся площадь замерла. Но это были не люди. Это были демоны в человеческой одежде. Солдаты с жёлтыми глазами, сенаторы с клыками, торчащими из ртов, женщины с змеиными языками — весь Рим оказался сборищем исчадий ада.

И они все смотрели на него. И не двигались с места.

Ярость, копившаяся месяцами, затопила его разум полностью. С воплем, в котором было отчаяние, ужас и безумие, он кинулся в толпу. Он рубил направо и налево, не встречая сопротивления. Они стояли и молча принимали смерть, рассыпаясь в прах и клубы серного дыма. Кишки, конечности, чёрная кровь — всё разлеталось по сторонам, а оглушительный безумный смех колдуна заполнял собой всё пространство, сводя с ума.

И в этот миг острая боль пронзила его спину. Наконечник копья вышел из его груди. Затем ещё одно. И ещё. Десятки копий вонзились в него со всех сторон, подняли его тело в воздух и затем швырнули на окровавленный мрамор.

Он лежал, угасая, чувствуя, как жизнь покидает его. И в последний миг, сквозь пелену надвигающейся тьмы, он увидел, как отрубленная верхняя половина тела Кассия на двух руках подползла к нему. Она поднялась, её жёлтые глаза пристально смотрели на него, а его рот насвистывал ту самую, до ужаса знакомую мелодию.

Последнее, что услышал Рихард, прежде чем тьма поглотила его, был этот свист.

Глава 19: Театр жестокости

Тьма за стенами была не просто отсутствием света — она была живой, плотной, вязкой, словно чёрная смола, заполняющая собой всё пространство камеры. Холод камня проникал сквозь тонкую рубаху, заставляя тело сжиматься в комок, а сырость оседала на коже ледяной испариной.

Рихард открыл глаза, и первое, что он увидел, были не своды каземата, а искажённые болью лица. Ева. Марра. Их пустые, застывшие в вечном ужасе глаза смотрели на него из густого мрака; их рты были распахнуты в беззвучном крике, и из них сочилась чёрная, густая кровь. Он застонал, пытаясь отшатнуться, но призраки были повсюду: они витали в воздухе, проступали на стенах, жили у него в голове.

Повернув голову налево, сквозь прутья грубой кованой решётки, он увидел Ала. Тот сидел на коленях, уперевшись руками в пол. Его плечи мелко и часто вздрагивали, а по щекам, испачканным грязью и слезами, текли беззвучные рыдания.

— Ал? Ал, вставай, вставай... Он уже тут! — кричал из камеры по центру Каприан.

Но его слова потонули в новом, леденящем душу звуке. Сквозь массивную дубовую дверь, отделявшую их камеры от внешнего мира, пробился тот самый, ненавистный свист. Та самая мелодия, что звучала в ночь смерти его матери, что насвистывал Ансер, что сводила с ума на поле боя. Теперь она звучала громче, отчётливее, наполненная сладкой, ядовитой насмешкой.

За свистом послышались мерные, тяжёлые шаги. Они приближались не спеша, словно посетитель гулял по парку, а не шёл по подземной тюрьме. Дверь со скрипом отворилась, и в проёме возникла высокая, худощавая фигура.

— Ты наконец-то очнулся, — прозвучал тот самый пронзительный голос.

Существо вошло в свет тусклого светильника. Оно выглядело как человек, но это была лишь пародия, кошмарная маска. Высокий, на голову выше Рихарда, с аристократически острыми чертами лица, обрамлённого ухоженными усами и узкой бородкой. На лбу торчали два острых, тёмных рога. Из-под безупречно сидящего тёмно-серого фрака выбивался длинный, гибкий хвост с копьевидным наконечником, который лениво извивался за его спиной. Его кожа отливала тёмно-серым, почти стальным оттенком, а в полумраке горели два узких зрачка — ярко-жёлтых, как сера, как пламя ада.

Он молча взял тяжёлый стул, стоявший у стены, и с громким скрежетом поставил его между тремя камерами. В его другой руке был тонкий хрустальный бокал, наполненный густой жидкостью тёмно-рубинового цвета. Усевшись с невозмутимым видом, он отпил глоток, закатил глаза от наслаждения и вздохнул.

— Кровь этого несчастного грешника... Сорокалетняя выдержка. Имеет очень насыщенный букет. Нота гордыни, терпкое послевкусие предательства и... едва уловимый аромат абсолютного, блаженного отчаяния. Изысканно.

Он повернул свою ужасную, прекрасную голову, и его жёлтые глаза скользнули по Рихарду, затем по Алу и Каприану. На его губах играла лёгкая, насмешливая улыбка.

— Ну что, гости мои? Вы, я смотрю, ещё не совсем пришли в себя после моего... представления? — Он откинулся на спинку стула и разразился тихим, шипящим смехом, от которого по коже побежали мурашки. — Какие же вы предсказуемые. Просто до слёз.

Рихард чувствовал, как по его щекам катятся горячие слёзы бессилия и ярости.

— Что ты такое? — спросил Каприан.

Существо сделало ещё один глоток, медленно, смакуя, и поставило бокал на колено.

— Ой, где же мои манеры? Сосуд Бафомета, сосуд Астарота, сосуд Белиала... — Он игриво взмахнул длинными пальцами с острыми ногтями. — Но вы можете звать меня Мефистофель. И... — он широко раскинул руки, указывая на сырые стены, — добро пожаловать в мой скромный дом.

Глава 20. Искуситель

— Добро пожаловать мой скромный дом, — произнёс Мефистофель, и его голос, полный сладкой ядовитой насмешки, повис в тяжёлом, наполненном страхом воздухе.

Ал и Рихард сидели в полной прострации. Их сознание всё ещё цеплялось за кошмарные видения, подаренные искусителем. Мир плыл перед глазами, смешиваясь со слезами боли и ярости. Они не могли понять, где заканчивается иллюзия и начинается новая, ещё более ужасная реальность.

— Придите в себя! Всё, что вы видели, никогда не существовало! — кричал Каприан, тряся решётку своей клетки. Его голос был единственной нитью, связывающей их с здравым смыслом.

Мефистофель, сидя на стуле, начал хлопать в ладоши, поставив окровавленный бокал на каменный пол. Звук аплодисментов был сухим и резким, словно треск ломающихся костей.

— Браво! Именно так! Я просто хотел посмотреть и позабавиться, как вы поведёте себя. И, думаю, вы идеально отыграли. Вы доказали, что ваши принципы нужны вам только тогда, когда это удобно. А если вы о них забываете — значит, ими никогда и не были, мои дорогие лицемерные друзья.

Резко Ал вскочил с места, вцепившись пальцами в холодные прутья решётки. Его лицо исказила гримаса чистого, беспомощного гнева.

— Ты тварь! Ты мразь! Ты… ты… —

Не успев договорить, он захлебнулся. Мефистофель ленивым движением провёл рукой в воздухе — и губы Аларика мгновенно срослись плотным, безобразным швом. Он мог только беззвучно шевелить ими, а из груди вырывались подавленные, хриплые звуки.

— Молчать, пока я не договорил, — мягко произнёс искуситель. В его тихом тоне было больше угрозы, чем в любом крике.

— Чего ты хочешь? — выдохнул Рихард, опираясь лбом о прутья. Его голос был глух и полон усталой ненависти.

— Да ничего, — Мефистофель изобразил удивление, широко раскрыв глаза, и развёл руками, словно предлагая оглядеть роскошь своего подземелья.

— Ничего? — рыкнул Рихард. — Тогда зачем мы здесь? И как вообще оказались?

— Я просто хотел позабавиться. Сижу здесь уже так долго, выполняя свои обязанности, что мне просто скучно. Я устал. — Мефистофель запрокинул голову назад, а затем резко повернул её к Рихарду. Его жёлтые глаза сузились. — А поймать вас было легко. Мои братья — идиоты.

Каприан молча смотрел на него, полный ненависти. Мефистофель поймал его взгляд и слегка улыбнулся, обнажив длинные клыки.

Сев прямо и наклонившись вперёд, он начал перечислять на длинных пальцах с острыми когтями: — Когда ваш легат использовал телепортацию… точнее, когда он попытался прыгнуть в пустоту, он создал коридор. Достаточно было просунуть руку и схватить вас. Но так могу делать только я. Как ни странно. Я ведь крут. — Он улыбнулся уголком рта.

— Чего ты хочешь? — снова, тише и спокойнее, спросил Каприан, не отрывая от него взгляда.

— Всего лишь поиграть. И только.

Рихард резко взорвался, ударив кулаком по решётке: — Я тебе сейчас так поиграю, тварь!

Мефистофель, не вставая со стула, поднял указательный палец: — Не надо. Ваши силы в моих владениях не работают. И ваши хозяева — или, как я их называю, «братцы» — вас не видят.

Он повернулся к Алу: — Смотрю, ты наконец-то успокоился. — Мефистофель щёлкнул пальцами. Шов на губах Ала распался с тихим влажным звуком. Тот глубоко, с хрипом вдохнул ртом, отплёвываясь собственной кровью.

Каприан смотрел на искусителя, пытаясь найти в его жёлтых глазах хоть намёк на правду. — В какую игру ты хочешь с нами поиграть?

— Не с вами. С ними. — Мефистофель указал на Ала и Рихарда. — А ты — награда.

Искуситель дважды похлопал в ладоши. Решётка клетки Каприана исчезла, а сам он растворился в воздухе, словно его и не было.

— Ты куда его дел?! — почти одновременно закричали Рихард и Ал.

— Он — ваша награда. Или, возможно, свобода. И информация о Сердце Создателя. Но только при одном условии: вы будете играть по одиночке.

Мефистофель вновь дважды похлопал в ладоши. Стены тюрьмы поплыли, распадаясь на миллионы песчинок. Холод и сырость сменились удушающей жарой и пряным, густым ароматом ладана и дорогого дерева.

Ал и Рихард очнулись, стоя посреди невероятно роскошных покоев. Высокие сводчатые потолки, стены, обитые тёмно-бордовым шёлком, массивная резная мебель, повсюду — золото и драгоценные камни. Они были в замке Мефистофеля. Каждый — в своей отдельной, богато убранной комнате.

Глава 21. Ужин с дьяволом

Блуждая по своим новым комнатам, Ал и Рихард пребывали в полном недоумении. Что их ждёт? В чём будет заключаться эта игра? Нервы были натянуты до предела, заставляя метаться по уютным, богато обставленным клеткам. Комнаты, отделанные тёмным благородным деревом, с каминами, в которых весело потрескивал огонь, мягкими коврами и роскошной мебелью, находились в разных крыльях замка. Повсюду висели портреты Мефистофеля — то в облике учёного эпохи Возрождения, то в виде соблазнительного аристократа, и всегда с его пронзительными жёлтыми глазами, которые, казалось, следили за каждым движением.

В конце концов, нервы сдали. Ал в изнеможении повалился на огромную кровать, уткнувшись лицом в шёлковые подушки. Рихард рухнул в кресло у камина, схватившись за голову.

— Неужели всё это была ложь? — прошептал он, сжимая виски пальцами. — Сколько мы уже здесь?..

Усталость, накопившаяся за бесконечные часы страха и ярости, взяла верх. Это был, наверное, самый спокойный сон в их жизни. Без кошмаров, без видений. Просто пустота и забвение.

Они проснулись почти одновременно, отдохнувшие, но не спокойные. Тревога въелась в самую душу. Перед каждым камином стояла серебряная тележка с изысканной едой. А рядом на маленьком столике лежала записка.

Текст на пергаменте был одинаковым в обеих комнатах: «Если угадаете, дверь будет открыта. Что есть у каждого, но никто не может это потерять? — М.»

Ал начал лихорадочно перебирать варианты, бормоча себе под нос: «Жизнь? Но её можно потерять. Честь? Достоинство?..» Рихард же, не раздумывая, подошёл к двери и с силой пнул её ногой. Дверь даже не дрогнула, лишь глухо отозвался удар.

Прошёл час, другой. Мыслей не было. Рихард, машинально вернувшись к тележке, съел кусок жареного мяса. Ал всё ещё не притрагивался к еде. И вдруг, словно по наитию, оба одновременно посмотрели на огонь в камине. Пламя отбросило тень от высокого стула, и эта тень легла на записку.

Мысль ударила с одинаковой силой. Они догадались. Ал схватил перо, обмакнул в чернила и крупно вывел на обороте своей записки: «Тень». Рихард, у которого не было пера, просто выкрикнул ответ в пустоту комнаты.

Они подошли к дверям, решив, что ответ правильный. Но едва пальцы коснулись холодной деревянной поверхности, сознание покинуло их. Резкая, всепоглощающая тьма.

Минуты складывались в часы. Они очнулись голыми, лежащими под тёплыми шёлковыми одеялами. На стуле рядом аккуратно лежала чистая, дорогая одежда, а рядом стояла наполненная горячей водой с пеной медная ванна. На груде одежды лежала новая записка: «Обмойтесь и переоденьтесь. Вас ждёт торжественный ужин».

Спустя все пережитые ужасы это предложение не вызвало возражений. Они просто хотели тепла и чистоты. Помывшись и переодевшись в тёмные, богато расшитые камзолы, они обнаружили, что двери в их комнатах открылись, обнажив длинный, освещённый свечами в настенных торшерах коридор.

Стены коридора были увешаны картинами, от которых кровь стыла в жилах. На них с ужасающей детализацией были изображены человеческие грехи: Обжорство, Похоть, Зависть, Жадность, Грусть, Гнев, Лень, Тщеславие, Гордыня, Трусость, Обман, Убийство, Идолопоклонство. Кажется, сам Ад смотрел на них с этих полотен.

В конце коридора горел яркий свет. Выйдя туда, они увидели две крутые, извилистые, зеркально расположенные лестницы, ведущие вниз, к главному входу в замок. Прямо между ними пылал огромный камин, жар от которого был почти физически ощутим.

В центре огромного зала стоял длинный стол, уставленный яствами. Во главе стола сидел он — Мефистофель.

Он резко встал, подняв руки в театральном жесте.

— Ребятушки, давайте быстрее, садитесь! Еда стынет! — Он искренне улыбался, сверкая клыками. Ал и Рихард переглянулись и молча заняли указанные места.

Мефистофель начал трапезу, весело болтая о пустяках. Он с удивлением поднял брови, увидев, что его гости не притрагиваются к еде.

— Чего это вы? Моя кухарка старалась!

Они молча смотрели на него. Ал лишь подумал о том, чтобы взять вилку, как в их головах прозвучал непривычно резкий, повелительный голос Мефистофеля: «Быстро. Есть».

Они послушно схватили вилки и начали есть, хотя каждый кусок вставал в горле комом.

Мефистофель скрестил пальцы перед лицом, вдумчиво глядя на них.

— Вкусно? — спросил он, дожёвывая.

— Д-да, очень, — выдавил трясущимся голосом Ал.

— А тебе, Рихард?

— Да, — хрипло ответил тот.

— Вы справились с моей первой загадкой. Теперь можете получить свою награду.

— Какую? — спросил Ал.

— Ах, точно, я ведь не сказал! Помимо Каприана, вы можете мне задать один вопрос. И я отвечу на него без утайки. Поскольку вы оба ответили правильно, можете задать по вопросу. По очереди.

Ал, не раздумывая, выпалил:

— Где находится Сердце Бога?

Мефистофель усмехнулся:

— Там, где не найти. Ибо оно разделено на две части.

Рихард, хмурясь, спросил:

— Где это место, «где не найти»?

— Оно рядом. Прямо на самом виду, — с лёгкостью ответил искуситель.

— Как нам туда попасть? — не удержался Рихард.

— А это уже третий вопрос, — певуче заметил Мефистофель. — Теперь я задам вам вопрос. Что такого вам сказала Хранительница, что вы слепо идёте за ней?

Рихард сжал кулаки.

— Тебя это не касается.

Мефистофель надул губы, как обиженный ребёнок:

— Ну ты чего? Я же ответил на ваши вопросы!

И тут его тон резко переменился, став ядовито-любопытным. Он перевёл взгляд на Рихарда:

— А может, ты в неё влюблён?

Рихард поперхнулся. Ал тоже закашлялся.

— Чего?! — почти хором выдохнули они.

— А-а-а! Я так и думал! Вы оба в неё влюблены! Ой, как мило! — захлопал в ладоши Мефистофель.

И вдруг его весёлое лицо сменила ледяная маска серьёзности. Он обвёл их своим жёлтым взглядом.

— Надолго ли?

В зале повисла гробовая тишина.

Мефистофель резко встал.

— Что-то я устал. Пора на боковую. — Он щёлкнул пальцами.

Ал и Рихард в мгновение ока, как в обратной перемотке, рванули назад по коридору, рухнули на свои кровати, двери захлопнулись. И наступила полная, беспросветная темнота.

Глава 22. Искушение прошлым

Ал и Рихард проснулись одновременно от тихого шороха. Открыв глаза, они не поверили им. Реальность сплелась с самой жестокой из иллюзий.

Перед Рихардом в его комнате, тихо переставляя предметы на каминной полке, убирались Ева и Марра. Солнечный свет, которого не могло быть в этом замке, падал из невидимого окна, играя в золотистых волосах его дочери. Перед Алом, поправляя складки на балдахине кровати, стояла Лира. Её лицо было спокойным, а движения — плавными и знакомыми до боли.

Они резко вскочили с мест.

— Неужели это вы? — голос Рихарда дрожал. Он медленно, боясь спугнуть видение, подошёл к Еве.

Ал, затаив дыхание, приблизился к Лире.

Рихард протянул руку, его пальцы дрожали. Он коснулся плеча Евы. Оно было тёплым, реальным. Он посмотрел на Марру, на её живые, любопытные глаза, и не сдержался — рыдая, прижал её к своей груди.

— Мама, кто это? — спросила девочка, глядя на отца, которого не узнавала.

— Гость хозяина, — безразлично ответила Ева. Её взгляд был пустым и отстранённым.

Рихард отпрянул, будто ошпаренный.

— Ты… ты меня не помнишь?

— А должна? — В её голосе не было ни капли узнавания, лишь вежливая холодность.

Рихард медленно стал пятиться.

— Мефистофель! Это твои шутки, гад?!

Искуситель материализовался у камина, опершись на мантилью.

— Нет, Рихард. Они самые что ни на есть реальны. Вернее, то, что от них осталось. Это — квинтэссенция их душ, последние осколки, которые мне удалось… перехватить. Они существуют только здесь. — Он сделал паузу, наслаждаясь эффектом. — Я освобожу их. Отпущу, если ты бросишь Ала и Каприана здесь и уйдёшь через входную дверь.

— Я не могу, — прошептал Рихард, сжимая кулаки.

— Можешь. Всё зависит только от тебя.

Тем временем Ал стоял перед Лирой.

— Это ты? — Его голос сорвался на шёпот. — Я… Ал.

— Я видела, как ты смотрел на мою смерть. Как хозяин перехватил мою душу в последний миг, чтобы её не забрали другие, — её голос был ровным, но в глазах плескалась бездонная печаль.

Ал не выдержал, бросился к ней и обнял, чувствуя под руками ткань её платья, её дыхание, её волосы. Слёзы текли по его лицу без остановки.

— Почему мне так тяжело?

— Потому что я рядом. Но я не могу уйти отсюда, — она мягко прижала его к груди.

— Почему?

— Я смогу уйти, только если ты оставишь Рихарда и Каприана здесь. Таково условие хозяина.

— Это не ты! Ты не могла такого сказать!

— Я не обманываю. Это условие поставил хозяин. Рихарду он сейчас предлагает то же самое, но если тот оставит тебя и Каприана.

Она аккуратно отстранилась, взяла со стула аккуратно сложенную и заштопанную одежду.

— Вот твоя одежда. Переоденься. Скоро ужин.

— Ужин? Но я только проснулся…

— Здесь всегда вечер. Поэтому всегда — ужин. Мне пора.

— Я тебя ещё увижу? — в голосе Аларика звучала отчаянная надежда.

— Всё зависит от тебя, — она мягко поцеловала его в щёку и вышла из комнаты, растворившись в воздухе.

Ал замер на месте. Сердце ныло изнутри, разрываясь между любовью и предательством.

Переодевшись, он не мог выбросить из головы её слова. Вскоре прозвенел колокольчик, созывая на ужин.

Спустившись в зал, они обнаружили, что Мефистофеля за столом не было. На их приборах лежали по записке с одинаковым текстом: «Чем больше этого есть, тем меньше вы можете видеть. — М.»

— Что у тебя? — тихо спросил Ал.

— То же, что и у тебя. И что думаешь, это? — хмуро отозвался Рихард, всё ещё находясь под впечатлением от встречи.

Они сидели в гнетущем молчании, вглядываясь в слова.

— Чем больше этого есть, тем меньше видишь… — бормотал Ал. — Что это может быть…

Их взгляды встретились одновременно. В глазах каждого вспыхнуло одинаковое понимание. Не сговариваясь, они схватили перья и на оборотах своих записок вывели одно и то же слово: «Тьма».

В тот же миг в зале появился Мефистофель.

— Ой, друзья мои, простите за опоздание! Дела, дела, дела… — Он спокойно, но с суровой улыбкой обвёл их взглядом. — Вы отгадали вторую загадку. Задавайте свои вопросы.

Ал, не в силах терпеть, выпалил первым:

— Ты правда можешь отпустить Лиру?

Рихард резко повернулся к нему, в его глазах вспыхнул гнев и предательство.

— Ты что, такое говоришь, гад?!

— Да, это так, — невозмутимо подтвердил Мефистофель, наслаждаясь разладом.

Рихард, поддавшись искушению, спросил, глядя в пустоту:

— Если мы с женой и дочкой уйдём… ты отпустишь нас?

— Да. Можете смело уходить. Завтра дверь будет открыта, — Мефистофель смотрел на них с притворной серьёзностью, но в уголках его рта играла скрытая улыбка.

Ал подскочил с места.

— Ты хочешь нас бросить?!

— Ты тоже ведь хочешь бросить меня! — крикнул в ответ Рихард.

А Мефистофель лишь улыбался, наблюдая за ссорой.

— Я смотрю, вам есть что обсудить, — он похлопал в ладоши.

И они мгновенно оказались снова в своих комнатах, стоя у каминов. Злые, обманутые, полные ненависти друг к другу и к себе, они молча легли в постели. Свет погас.

И вновь наступила полная, беспросветная тьма.

Глава 23: Цена свободы

Они открыли глаза. В комнатах стоял пронзающий до костей сквозняк. Ал и Рихард были снова одеты в свою походную, потрёпанную одежду. Дверь в коридор была распахнута настежь, а камин потух, оставив после себя лишь горсть холодного пепла и горький запах гари.

Выйдя из комнат, они ощутили на себе этот ветер — не просто движение воздуха, а нечто материальное, тяжёлое, давящее на плечи и пронизывающее душу ледяной тоской. Подойдя к главному камину в зале, они увидели, что огромные дубовые ворота замка тоже открыты, и за ними клубился непроглядный серый туман.

Но друг друга они не видели. Словно гигантское, безупречно чистое зеркало разделило зал пополам. Рихард видел перед собой Еву и Марру, стоящих в проёме ворот и машущих ему руками. Их лица озаряли счастливые улыбки.

— Идём же! Мы свободны! — их голоса сливались в один радостный зов.

Ал видел то же самое, но вместо семьи Рихарда его звала Лира, её рука протянута к нему.

— Ал, скорее! Дверь открыта! Мы можем уйти!

Они бросились вперёд, почти бегом, подчиняясь порыву. Но в нескольких шагах от призрачных образов их ноги словно приросли к каменным плитам пола. Что-то внутри — сильнее страха и сильнее желания — кричало: «Нет».

— Нет… я не могу, — одновременно выдохнули они, не слыша друг друга.

— Почему? — голоса женщин звучали как один, в них появилась нотка недоумения и обиды. — Вон же она, свобода!

Рихард сделал шаг вперёд, преодолевая невидимую силу. Он подошёл к Еве и Марре, его лицо было искажено болью.

— Вы уже мертвы. Какая же это жизнь? — его голос сорвался, и он обнял их, прижав к себе так крепко, будто мог вдохнуть в них жизнь силой своей воли. — Я люблю вас… — он заплакал, тихо и безнадёжно.

В его мире Ева и Марра на миг обняли его в ответ — а затем их образы растаяли, как дым.

В это же время Ал смотрел в глаза Лире.

— Лира, я не могу пойти с тобой.

— Почему? — её улыбка не дрогнула, но в глазах что-то померкло. — Вон же свобода!

— Это иллюзия. Прости меня… — он обнял её, чувствуя под руками холодную, нереальную плоть. — Но не по этому пути.

Иллюзия рухнула. Зеркальная стена исчезла. Они снова увидели друг друга посреди зала. Девушки исчезли, а массивные ворота с грохотом захлопнулись, отрезая путь к ложной свободе.

Ал, всё ещё дрожа, уставился на Рихарда.

— Ты чего ревёшь?

Рихард, не говоря ни слова, щёлкнул его по затылку.

— Ау! Больно!

— Щас ты у меня сам заплачешь. Нужно найти Каприана. Он где-то тут.

— Да, точно, — Ал потёр затылок. — А я про него и забыл. Но здесь нет никаких спусков в подвал.

— Есть, — уверенно сказал Рихард, окидывая взглядом зал. — Обычно у аристократов есть тайные ходы. И спрятаны они… на самом видном месте.

Их взгляды одновременно упали на огромный, ещё горящий камин.

— Камин, — хором выдохнули они.

Рихард подошёл ближе.

— Смотри, что тут не так.

Ал заглянул вглубь топки и увидел торчащую из задней стенки чёрную, покрытую сажей железную ручку.

— Но там же огонь… — неуверенно протянул он.

Рихард, не раздумывая, засучил рукав и сунул руку в камин.

— Не жжёт, — констатировал он и дёрнул за ручку.

Раздался скрежет камня по камню. Вся конструкция камина вместе с основанием начала медленно опускаться вниз, открывая за собой крутую каменную лестницу, уходящую в темноту.

Не раздумывая, они бросились вниз. Лестница вывела их в узкий, сырой коридор, заканчивавшийся единственной деревянной дверью. Она была не заперта.

Они ворвались в помещение, похожее на тюремный блок. Бегом пробежали к тому месту, где должна была быть камера Каприана. Но там была лишь голая каменная стена.

— Твою мать! Горит! — выругался Рихард. — Где его найти? И как отсюда свалить?!

И вдруг они услышали её. Ту самую, ужасающе знакомую мелодию. Обернулись.

У двери, прислонившись к косяку, стоял Мефистофель и аплодировал им.

— А вы молодцы. Честно, не ожидал.

— Где Каприан?! — закричал Ал.

— Он тут. Он всегда был тут, — с лёгкой улыбкой сказал искуситель и хлопнул в ладоши.

Пространство снова поплыло. Они очнулись в огромной, до потолка забитой книгами библиотеке. В кресле у камина, укутавшись в плед, сидел Каприан и читал толстый фолиант. Он поднял на них взгляд.

— Вы пришли. Наконец-то. Я уж думал, останусь тут читать на веки вечные.

— Вы справились и с третьим испытанием, — голос Мефистофеля прозвучал с неожиданной серьёзностью. — Не поддались искушению. Не предали друга. Вот ваша награда.

Он щёлкнул пальцами, и в его руке появился пульсирующий, излучающий тёплый свет объект — половинка Сердца Бога. Он протянул её им. Затем тем же жестом вернул всё отобранное оружие и целый кристалл-путеводитель.

Они стояли в шоке, не в силах поверить в происходящее.

— Почему? — голос Рихарда был хриплым от нахлынувших эмоций. — Почему ты просто отдаёшь нам это?

Мефистофель улыбнулся, и в этой улыбке была странная смесь печали и торжества.

— А это… был правильный вопрос.

Он хлопнул в ладоши.

Мир сжался и рванул их за шкирку. Ощущение падения, ветер в лицо. Они пришли в себя, стоя по колено в хрустящем снегу. Вокруг простиралось пустынное ледяное поле, усеянное замёрзшими, скованными льдом трупами в доспехах разных эпох. Воздух был тихим и мёртвым. И лишь вдали, у кромки леса, стояла одинокая хижина, из трубы которой поднимался дымок. Оттуда же доносился размеренный, чёткий звук — тук-тук-тук. Звук колки дров.

Они всмотрелись в неё.

— Кто это? — одновременно выдохнули они, и холодный ужас сковал их сердца.