Падший покровитель

Глава 1. После тебя.

Открыв глаза, руки дрожат, подушка в пятнах крови. Ничего нового. Вот она — некрасивая правда зависимости. Не та, что любят показывать в красивых историях. Я не ищу оправданий. Я отравлен. Просто иначе. И давно уже не ищу противоядие.

Боль была невыносимой, но тишина — прекрасной.

Я встал и пошёл в ванную. Холодная вода. Полная ванна. Сигарета. Не раздеваясь, я опустился под воду с головой. Холод не обжигал — он на несколько секунд возвращал ощущение жизни. Мысли пытались пробиться, но я не хотел их слышать. Страшно не то, как человек уходит к краю. Страшно — что происходит у него в голове задолго до этого. Страшно понять, сколько нас таких.

Говорят, тех, кто умирает внутри, видно сразу. По лицу, по голосу, по глазам. Врут. Я умирал весело. Никто не видел моих слёз. Я улыбался до боли в скулах, смеялся до хруста в рёбрах. А внутри медленно гас. Я никогда не просил помощи. Просят те, кто всё ещё хочет, чтобы их спасли. Мне это было не нужно.

Вынырнув, я закурил вторую сигарету. Мокрые пальцы крошили фильтр. Я закрыл глаза — горячие слёзы жгли холодные щёки. Сейчас любовь дешевле пачки сигарет. Но была ли это любовь? И если да — почему её никогда нельзя купить тогда, когда она нужнее всего? Например, в шесть утра, сидя в холодной ванной. Ты снова ушла.

Меняются годы, времена года, лица — а эти сны никуда не спешат. Ты уходишь. Я остаюсь. Я просил немного. Я просил тебя остаться. Ты ушла — значит, я это заслужил.

Моё знание психологии не лечит. Я знаю, что ты счастлива. Знаю, что у тебя двое детей — мальчик и девочка. Говорят, у них твои глаза. Ты готовишь им завтраки, ждёшь мужа с работы, смотришь с ним фильмы. Интересно, ты всё ещё любишь ромашки? Или вкусы изменились? Кофе теперь без молока? Я помню все твои привычки. Слишком хорошо.

Помню тот вечер. Твоё тату. Мою голову у тебя на коленях. Пальцы в волосах. Одинаковые рисунки на коже. Я так и не смог свести свой.

Потом всё пошло не туда. Ссоры. Побеги. Алкоголь. Но мы всегда возвращались. Говорят, от хороших не уходят. К плохим не возвращаются.

Если бы я знал, что та ссора будет последней, я бы не отпустил тебя. Я пытался вернуть тебя. Ты была первой — и последней, кого я пытался удержать.

Ты научила меня отпускать людей без грязи и крика. Всех после тебя я отпускал легко. Тебя — так и не смог.

Прошло больше восьми лет. Я получил профессии, о которых мечтал. Уходил в работу, в других людей. Пытался верить, что люблю. Но в каждой находил тебя. Они не выдерживали меня — а я не держал их. Потому что они были не ты. Ты показала мне, что такое любовь. А потом забрала её.

И пока я собирал себя по частям, ты вышла замуж. Родила. Стала счастливой. А значит, и я должен был стать. Но я разучился любить дождь.

Я помню май. Музыканты на площади. Танец под дождём. Твоё признание. Я ответил только через восемь месяцев. Полюбил раньше — ещё тогда, в том кафе, когда ты смеялась над тем, что я не умею есть палочками. Я, кстати, научился. А целоваться — так и нет.

Мы были из разных миров. Ты — смелая. Я — закрытый. Твоя мама была права. Я тебя не заслужил. Он — заслужил?

Я помню, как ты поранилась. Больницы. Перевязки. Как я сидел у твоей кровати и боялся заснуть. Теперь у тебя остался маленький шрам. Прости меня за него. Я хочу верить, что ты счастлива. Что он слышит тебя. Обнимает, когда тебе плохо. Не оставляет одну. Но какого чёрта ты приходишь ко мне во сне?

Я бегу от тебя столько лет. Заливаю боль спиртом, глушу голову всем, чем могу. А твой голос всё равно бьёт по вискам каждое утро.

Были женщины после тебя. Я был с ними хорошим. Честным. Тёплым. Но однажды я понял: тебе я бы простил то, что не смог простить другой.

Я ушёл сам.

После тебя я больше ни за кем не бегал. Никого не просил остаться. Для всех я стал холодным. Тем, кто может ломать и не чувствовать. Но никто из них не узнает, каким я был с тобой.

Ты научила меня многому. Но главное я понял сам: я не боюсь быть один. Я боюсь быть не с тем человеком. И я нашёл выход — алкоголь, таблетки, тишина. Забавно.

Я помню первую мысль, когда впервые потянулся к таблетке: не чтобы жить легче — просто чтобы не думать. Чтобы внутри перестало рвать. Чтобы хоть ненадолго забыть тебя. Но вместе с тобой я начал стирать и себя.

Сначала мне казалось, что это спасение. Тихая передышка. Способ сделать боль глуше, а мир — дальше. Самое честное враньё, в которое я когда-либо верил. Ничего они не спасают. Они просто забирают медленно.

Сначала во мне умерло желание куда-то идти. Развиваться, работать, держаться за то, что раньше было важно. Потом исчез интерес к людям. К себе. К жизни, которую я когда-то пытался собрать по кускам.

Я всегда хотел помогать людям. А в какой-то момент мне стало всё равно.

Это и было самым страшным. Не боль. Не пустота. Не даже ты. А то, как спокойно я смотрел на собственное разрушение. Стоило ли оно того? Нет. Заслужил ли я это? Возможно, да.

Я ведь знал, что делаю. Знал, куда иду. А незнание, как известно, не освобождает от последствий. Я разговариваю сам с собой? Прекрасно. Этого мне как раз не хватало.

Глава 2. Синдром тишины...

Я выхожу на лестничную клетку. Суббота. За стеной снова скандал. Он опять срывается на жене. Жаль ребёнка. Не моё дело. Я закуриваю. Он выходит. Пара слов — и удар в челюсть. Потом ещё один. Боли почти нет. Он уходит довольный. Я только надеюсь, что сегодня ей достанется меньше.

В квартире я сажусь на пол. Рядом — таблетки, недопитая бутылка. Всё смешалось в одну грязную, привычную тишину. В голове одна мысль: пусть это уже закончится. Я не знаю, сколько прошло времени.

Я открыл глаза от прикосновения — тёплого, осторожного. Пальцы скользнули по лицу. Я почувствовал запах духов — сладкий, знакомый до боли. Ты?

Ты что-то говоришь, но слова не доходили. Голос был не твой. Или я начал забывать твой? Я перевёл взгляд — красные волосы. Бунт. И почему-то на секунду мне показалось, что это ты.

Окончательно очнувшись, я сел. В квартире было тепло. Пахло едой. В голове — тишина. Ни боли. Ни шума. Я прошёл из зала в комнату — детская. Что? Сердце ударило в горло. Я рванул в ванную. Зеркало было пустым.

Я не отражался. От этой мысли почему-то не стало страшнее. Стало только тихо. Если это и было наказанием — оно выглядело слишком похоже на покой. Рука легла на плечо. Сильная. Спокойная. Хриплый голос коснулся самого уха.

— Нравится? Мне тоже.

Он говорил тихо, почти ласково.

— Но ты этого не заслужил. Ты терял это каждый раз, когда боялся смотреть правде в глаза. Каждый раз, когда тащил за собой тех, чьи души давно сгнили. И нет, мой хороший, это не ад. Это — твой рай. А тебе туда, как видишь, не положено.

Он наклонился ближе и усмехнулся.

— Ты хотел исчезнуть. Но не всё в этом мире решается так просто.

Меня резко развернули. Одним движением швырнули из ванной в коридор. Он поднял меня, прижал к стене, сжимая подбородок. Его дыхание было ледяным. Пахло землёй. Погостом. Он улыбался — нехорошо, слишком спокойно.

— Ты решил, что можешь всё закончить? А кто дал тебе право решать? Посмотрел на жизнь, которой у тебя никогда не будет? Нам пора идти.

Резкая боль — и я открыл глаза. Грязная квартира. Бутылки. Грязная посуда. Дом. Милый дом. Я с трудом поднялся и пошёл в ванную. Включил воду. Умылся. Поднял взгляд.

На зеркале — фотография. Наше фото. Последнее. Но у меня его не было. Я выбросил всё: футболку, твои подарки, всё, что было связано с тобой. Откуда оно здесь?

Капли крови упали в белую раковину. Я впервые посмотрел на себя честно.

Глаза — выцветшие. Скулы — острые. Кожа — больная.

Шестьдесят пять килограммов на рост сто восемьдесят семь. Сосед постарался — бровь рассечена. Я провёл пальцами по татуировке.

Холод обжёг кожу. Я зачерпнул воду и опустил в неё лицо. Я ведь хотел тишины. А пришёл в крик. Я вышел из ванной. Закурил. Взял телефон. Ни одного пропущенного. Я потерял всех. Я потерял себя. К двадцати девяти я остался один. Честно? Да. Заслуженно? Возможно, тоже да.

Впервые трезво посмотрев на свою жизнь и на себя, я понял: головная боль просто проверяет меня на прочность. День ушёл на уборку: выбросил мусор, несколько раз перемыл квартиру, открыл окна, сходил в магазин, купил воды, самое необходимое и лекарства. Я знал — ближайшие дни будут тяжёлыми. Но разве это меня когда-нибудь останавливало? После её ухода каждый день был адом. Просто иногда он становился тише.

День первый.

Прошёл медленно и спокойно. Я был готов. Смог поесть, дочитал книгу. Лёгкая дрожь в руках, но настроение странно ровное — и это пугало. Решил: приду в себя, продам квартиру, уеду в другой город. Вернусь к своим интересам.

День второй.

Начался с дикой головной боли. Тошнота, руки трясутся. Ел через силу, пил много воды.

День третий.

Почти всю ночь провёл в ванной. Казалось, организм вычищает из меня всё сразу. Несколько раз шла кровь из носа. Мысли путались. Очень хотелось сорваться и снова сделать вид, что ничего не происходит.

День четвёртый.

Спал час. Тошнит. Любой шум сводит с ума. Сосед делает ремонт, будто загоняет дрель мне прямо в душу. Поесть не выходит, лекарства почти не помогают.

День пятый.

Не могу уснуть. Пью воду, смотрю в одну точку. Этот звук молотка за стеной будто не прекращается никогда. Судорогой сводит ноги. Боль такая, что стискиваю зубы и молчу.

День шестой.

Уснул на час. Проснулся весь мокрый. Слёзы текут сами, успокоиться не выходит. Запах в квартире сводит челюсть, до боли в зубах.

День седьмой.

Я так и не спал. Стук часов злит. Сижу у кровати, курю одну за одной, но сигарета кажется тяжёлой. Боль в голове дикая, словно внутри кто-то бьёт молотком по стенам черепа.

День восьмой.

Слышу голоса. Закрываю уши, но они всё равно внутри. Шепчут, кричат. Выхожу на балкон, смотрю вниз и понимаю, что доверять себе сейчас нельзя.

День девятый.

Я не хочу жить. Я не хочу умирать. Я просто хочу не чувствовать. Мысли рвут голову, тишину перебивают голоса. Они кричат, плачут. Я срываюсь на крик:

— Хватит.

И один голос слышу отчётливо. Он спокоен.

— Ро, я показал тебе, как могло быть. Показал то, что ты потерял и никогда не вернёшь. Ты помнишь?

— Оставь меня в покое.

Слёзы обжигают лицо. Я сворачиваюсь на полу. Он говорит мягко, почти заботливо. Я не слышу слов — вижу её глаза, чувствую запах еды, её руки в моих. Я так хотел быть с ней.

— Хотел? Ты хотел? Но отпустил. Гордость не союзница любви. Ты её не заслужил. Единственно правильным решением было уйти от тебя. Ты жалок.

— Хватит.

Голос срывается окончательно. Кровь из носа пачкает лицо. Я закрываю глаза — не помогает.

— Хочешь знать, счастлива ли она? Счастлива. Любит ли его? Любит. Его, а не тебя. Ты — самая большая ошибка в её жизни. Ты помнишь, как она плакала? Пыталась объяснить, что ты делаешь ей больно. А ты уходил. Оставлял её одну. Он — не ушёл.

— Прекрати. Что тебе нужно?

— Сделка.

— Забирай что хочешь. Только прекрати.

— Я оставлю тебе боль. Она будет с тобой всегда — ты её заслужил. Но я заберу самое важное. Твой якорь. Взамен дам дар, который станет проклятьем. Ты будешь видеть и слышать мёртвых. А пока — наслаждайся.

— Что ты заберёшь?

Ответа не было. Только боль под рёбрами — будто сердце рвалось наружу. В глазах потемнело.

День десятый.

Я всё ещё на полу. Одежда мокрая. Окно открыто со вчерашнего дня. Конец декабря. Холод кусает, как голодная собака. Кожа будто не моя. Всё лицо в крови, губы искусаны.

День одиннадцатый.

Боль в теле невыносимая. Тошнота, слабость. Подкурить сигарету трудно — руки дрожат и сбиты в кровь. Голоса вернулись. Они смеются, плачут, то близко, то будто под водой.

День двенадцатый.

Спал пару часов. Сил встать нет. Смотрю в потолок. В голове пусто. Ничего не чувствую. Боль приходит рывками.

День тринадцатый.

Открыл глаза ближе к десяти. Я живой. Это не конец. Это начало.

С трудом иду в ванную, раздеваюсь, включаю горячую воду. Я замёрз. Хочу согреться изнутри. Но вода будто остывает от моего тела. Вспоминаю сцены из фильмов — как красиво показывают победу над зависимостью. Никто не показывает, как человека выворачивает наизнанку, как слёзы смешиваются с рвотой. Никакой красоты в этом нет. Мне становится смешно. Я ухожу под воду с головой — и она не глушит ничего.

Глава 3. Цена забвения...

Выйдя из ванной, я посмотрел в зеркало. Кожа стала ещё бледнее, синяки под глазами — глубже. Карие глаза больше не казались карими: выцветшие, словно из них понемногу вытравливали жизнь. Скулы заострились, вены на руках проступили резко, почти болезненно.

На шее висел анкх. Чужой. Тяжёлый.

Я провёл пальцами по татуировке — тепло, смешанное с болью, медленно разлилось под кожей.

Я попробую ещё раз. Без тебя. Я знаю, ты счастлива. Будь ещё счастливее, любовь моя.

Я хотел бы сказать: отпусти меня. Но это было бы ложью. Я сам тебя не отпускаю. И, кажется, не умею.

Я привёл себя в порядок, закурил. Поесть так и не вышло — запах еды вызывал отвращение, будто тело до сих пор помнило недавний распад. Слабость ещё держалась, но голова впервые за долгое время была ясной.

Либо я покорю этот мир, либо снова побегу от себя. Время покажет.

Я оделся и вышел за сигаретами. Полдня провёл с телефоном, выбирая, куда уехать. Трёхкомнатная квартира в центре — неплохой актив, если хочешь исчезнуть без лишнего шума.

План был прост: продать квартиру, собрать немногочисленные вещи и уехать из этого города. Я уже знал куда.

Меня всегда тянуло туда, где холод не притворяется, где земля помнит больше, чем люди. Где мифы — не сказки, а предупреждения. Я выбирал между двумя местами, но решение пришло быстро, будто меня уже ждали.

Денег с продажи хватит на жильё и полгода тихой жизни. А больше мне и не нужно. Работу я найду. Я всегда видел цель. Препятствия — никогда.

Я сфотографировал квартиру, описал всё сухо, без эмоций, указал цену и выложил объявление. Оставшееся время провёл за книгой.

Когда часы показали без пяти три, я понял: тишина изменилась. Она стала плотной. Слишком внимательной.

Ровно в три ночи свет на кухне мигнул и погас. Не резко — будто передумал. Воздух потяжелел, холод прошёлся по полу, коснулся ступней, поднялся выше, как что-то живое и терпеливое.

Я не обернулся сразу.

Почему-то знал: если посмотрю — назад уже не будет.

— Ты быстро оправился, — сказал голос за спиной.

Спокойный. Чужой. Уверенный в себе, как приговор, который зачитывают без ненависти.

Я всё-таки обернулся.

Он стоял в тени — не полностью здесь и не полностью где-либо вообще. Очертания его тела будто запаздывали, словно пространство не сразу решало, впускать его или нет. Лицо терялось в полумраке. Только взгляд был слишком осмысленным для пустоты и слишком пустым для живого. Он улыбался не губами — знанием.

— Ломка тебя не убила, — продолжил он. — Значит, ты готов.

— К чему? — спросил я, хотя ответ уже царапал изнутри.

— К облегчению, — мягко сказал он. — Я предлагаю не забвение. Я предлагаю порядок. Ты сам хотел начать сначала.

Он сделал шаг ближе. Холод ударил в грудь, прямо туда, где билось сердце.

— Это не сделка, — добавил он почти между делом. — Просто жест. Символ. Чтобы закрепить решение.

Он протянул руку. В его ладони лежал нож. Обычный. Кухонный.

Я не понял, откуда он взялся. И почему не испугался.

— Кровь — это не плата, — сказал он, будто читая мои мысли. — Это подпись.

Я взял нож. Металл был холодным, слишком тяжёлым для своей простоты. Рука дрогнула.

— Достаточно одного прикосновения, — спокойно уточнил он. — Ты ведь не из тех, кого пугает боль.

Я прижал лезвие к ладони. Неглубоко. Почти машинально. Кровь выступила сразу — тёплая, настоящая. Одна капля упала на пол.

И пол ответил.

Холод под ногами дрогнул, будто под поверхностью что-то проснулось. Он наблюдал за мной спокойно, почти одобрительно.

— Хорошо, — сказал он. — Теперь слушай внимательно.

Я поднял на него взгляд.

— Ты хотел забыть её, — продолжил он. — Я помогу. Но не сразу. Не милосердно. Не полностью.

Холод сгустился вокруг нас.

— Каждый раз, когда ты позовёшь мёртвого и доведёшь его до конца — до покоя, до ухода, до освобождения, — ты оставишь мне одну часть её.

Я не сразу понял.

— Что?

— Не всё сразу, Роберт. Так было бы слишком легко. Один дух — одно забывание.

Он говорил спокойно, будто объяснял обычное правило.

— Сначала уйдут мелочи. Звук её смеха. Любимая песня. Запах волос после дождя. То, как она держала чашку. Каким был её голос, когда она лгала, что не обижается. Потом — больше. Слова. Привычки. Дни. Прикосновения. Последним уйдёт то, за что ты держишься сильнее всего.

У меня пересохло во рту.

— А если я не стану никого звать?

Он чуть склонил голову.

— Станешь. Потому что иначе этот дар сожрёт тебя изнутри. Мёртвые всё равно будут приходить. Всё, что ты сможешь выбирать, — помочь им и потерять часть её осознанно… или смотреть, как они ломают тебя даром, который ты не используешь.

Он подошёл ещё ближе.

— Ты ведь хотел цену. Вот она. Не смерть. Не кровь. Память.

Я поднял на него взгляд.

— Нет.

— Да, — почти ласково сказал он. — Ты будешь забывать её правильно. По кускам. По смыслу. И каждый раз, когда что-то важное исчезнет, шрам напомнит тебе об этом. Иногда болью. Иногда холодом. Иногда кровью. Чтобы ты знал: плата принята.

Он коснулся моей груди двумя пальцами — и мир схлопнулся.

Я не упал.

Просто исчез пол.

Боль пришла не сразу. Сначала — давление, будто в грудную клетку медленно вдавливали лёд. Потом — резкая, точная боль, словно под кожей оставляли знак. Не спеша. Без сомнений.

Я закричал, но звук остался где-то там, в квартире, которая уже переставала быть моей.

Когда я снова смог дышать, я стоял между. Ни вверх, ни вниз. Ни света, ни тьмы — только серое, бесконечное «между», от которого сводило внутренности. Холод не жёг. Он прояснял. Каждый вдох отзывался болью под рёбрами.

— И запомни ещё одно, — сказал голос, теперь звучавший отовсюду. — Освобождая их, ты не спасаешь себя. Ты просто медленнее умираешь как тот, кем был.

— А если я передумаю? — выдохнул я.

Тишина стала гуще.

— Ты уже не там, где можно передумывать, — спокойно ответил он. — Ты хотел исчезнуть. Я лишь уточнил — что именно будет исчезать первым.

Я посмотрел на грудь. Под кожей, в области сердца, проступал знак — неровный, будто оставленный изнутри. Я знал: он не исчезнет. Никогда.

— Добро пожаловать на границу, Роберт. Здесь не живут. Здесь расплачиваются.

И где-то очень далеко, за тысячами километров, земля, полная холода, мифов и старых легенд, действительно начала меня ждать.

Глава 4. Первый приговор...

Я открыл глаза и сразу посмотрел на часы: половина первого.

Сны были тяжёлыми, липкими, будто я не спал, а тонул.

Машинально провёл пальцами по груди — и тут же отдёрнул руку. Холод обжёг кожу, как лёд.

Я посмотрел на ладонь. Грубый порез. Настоящий.

Значит, не сон.

Я усмехнулся. Представил картину: психолог приходит к психиатру и всерьёз рассказывает о демонах, жизни после смерти и сделках, заключённых в три часа ночи.

Интересно, отдельная палата мне уже положена — или сначала обследование?

В ванной холодная вода немного привела в чувство. Январь был на моей стороне — злой, честный, без попыток согреть.

Я всегда любил холод.

А она…

Мысль оборвалась.

Боль ударила под дых — резко, точно, как наказание за одно только воспоминание. Воздух застрял в груди.

Я ускорил шаг, почти сорвался на бег, пересёк аллею и вошёл в парк. Закурил.

Парк был красивый. Район — гнилой. Сборище потерянных душ.

Я сильнее натянул воротник пальто.

— Она ко мне даже не приходит… Она меня совсем не любит. Она выбрала его. Меня бросила.

Детский голос прозвучал так близко, что я сразу обернулся.

На лавочке сидела девочка лет десяти. Вся в слезах. Одетая слишком легко для января.

Я снял пальто и накинул ей на плечи.

Я не понял, что ударило сильнее — ребёнок на морозе или мёртвые глаза у живого на вид ребёнка, мимо которого спокойно проходили взрослые.

— Привет, — сказал я. — Тебе не холодно? Где твои родители?

— Мама отказалась от меня, — ответила она спокойно. — Она не приходит.

Я присел перед ней.

— Тише… пойдём. Я провожу тебя. Тут нельзя сидеть.

И тогда в голове прозвучал он.

Голос — знакомый, вплетённый в мои мысли.

— Ро. Купи пару бутылок водки. Не спрашивай. Ты всё поймёшь.

Я не ответил. И не стал спорить.

— Я покажу тебе кое-что, — продолжал голос. — Смотри внимательно.

Мир дёрнулся.

Я оказался в грязной квартире.

На кухне — липкий стол, пустые бутылки, следы чужой дряни, которую здесь давно считали нормой. Пьяные лица.

Женщина с синяками. Та самая девочка. Двое мужчин.

Женщина куда-то ушла.

Девочка играла в комнате, говорила громко — слишком громко для пьяного раздражения.

Резкая темнота.

Потом — окно.

Девочка стояла рядом с ним. Девятый этаж. Лето. Внизу — парк.

Сердце ударило так сильно, будто пыталось вырваться.

Снова темнота.

— Открой окно, — сказал мужчина.

Она потянулась к раме — и мир рухнул.

Асфальт. Кровь. Крики. Люди.

Я перестал дышать.

Чья-то ладонь сжала мою. Холодная. Маленькая.

Я открыл глаза.

Девочка смотрела на меня спокойно, почти устало.

Я уже знал, что делать.

Зашёл в магазин. Потом в аптеку. Купил то, что было нужно, не задавая себе лишних вопросов.

Я знал, куда иду. И зачем.

Девочка проводила меня до подъезда.

Поднялась вместе со мной на девятый этаж — и исчезла.

На полу осталось моё пальто.

Я накинул его на плечи и позвонил в дверь.

Он открыл.

Я поднял пакет и устало усмехнулся:

— Брат, здорово. Вчера же договаривались.

Он впустил меня.

Запах перегара, грязи и немытого тела резанул по глазам.

Он был один. Уже повезло.

Комната выглядела так, будто здесь давно ничего не жило, кроме злости и привычки гнить заживо.

Я был не лучше.

Но я не бил женщин. И не убивал детей.

Он пил жадно.

Я — не пил вовсе.

Минут через сорок он начал отключаться.

— Перепутал бутылки, Ро? — мягко сказал голос в голове. — Целую забери с собой. Следы оставлять не стоит.

— Он не заслуживает жить, — ответил я мысленно. — Но я хочу, чтобы он сознался.

— Верно, — согласился голос. — Я помогу. Не я. Соня.

Я не успел ничего спросить.

Девочка уже стояла рядом.

В руках у неё были тетрадь и ручка. Она указала на стол.

Мужчина открыл глаза.

Зрачки расширились. Лицо стало серым, как старая тряпка.

Она наклонилась к нему и что-то зашептала на ухо.

Он взял ручку.

Писал судорожно, ломано, с паузами, словно что-то внутри него пыталось сопротивляться, но уже не могло.

Признание.

Я смотрел ему в глаза и не чувствовал почти ничего.

Только холодную ясность.

— Законом живых и мёртвых тебе дарована участь, которую ты заслужил, — сказал я тихо. — Твой приговор — смерть, передай привет Харону...

Он дёрнулся, будто хотел что-то сказать, но слова уже не имели значения.

Я просто довёл начатое до конца.

Без спешки. Без злости. Без жалости.

Потом забрал всё лишнее и вышел.

На улице открыл вторую бутылку и вылил её в снег.

Долго сидел на лавочке и курил.

Одну сигарету за другой.

Дым становился тяжёлым, вязким, оседал где-то под рёбрами, но я всё равно затягивался снова.

До горечи на языке. До дрожи в пальцах. До тошноты.

В какой-то момент меня согнуло пополам.

Я упёрся ладонью в колено, закашлялся, сплюнул в снег и всё равно снова поднёс сигарету ко рту.

Будто если продолжать курить, внутри станет тише.

Не стало.

Я не чувствовал почти ничего.

Только подступающую дурноту, холод и пустоту, которая почему-то оказалась сильнее.

Рядом снова сидела девочка.

— Ты замёрзнешь, — сказал я автоматически.

Она улыбнулась.

— Спасибо. Здесь меня больше ничего не держит. Надеюсь, мама теперь придёт.

Я закрыл глаза.

— Не переживай, Ро, — спокойно сказал голос. — Она обязательно придёт. Ты очистил мир. А работы у тебя ещё много.

Холод в груди отозвался болью.

Шрам напомнил: это только начало.

Глава 5. То, что осталось.

Время летело незаметно.

К шести вечера у меня была первая встреча по продаже квартиры. И чёрт его знает — повезло мне или всё уже просто было решено без меня, — но квартира им понравилась.

Мы договорились на завтра: документы, подписи, оплата. Всё решалось слишком легко.

Будто я уже не здесь.

Последнюю ночь я проводил уже не в своей квартире.

Ближе к девяти я доехал до вокзала и купил билет в один конец. Десять часов прямого рейса.

Домой вернулся ненадолго — собрать вещи, книги, остатки жизни, которые ещё можно было унести в руках.

На столе рядом с кроватью лежало кольцо. Я взял его между пальцев.

В голове было пусто, но я точно знал: безымянный палец правой руки ждёт его. Натянул кольцо, медленно прокрутил.

Оно село идеально. Я знал — это его место.

У двери уже стояли рюкзак и чемодан.

В ванной я впервые за долгое время побрился, словно сбросил с лица несколько лишних лет.

Потом лёг на кровать. Долго смотрел в потолок.

Сон не шёл.

Два часа ночи.

Я повернулся на бок и машинально провёл ладонью по пустому месту рядом.

Нос уловил терпкий, сладковатый запах духов — родной и чужой одновременно.

Я закрыл глаза.

Воспоминания накрыли вспышками: как мы собирали эту кровать, как она смеялась, давая советы.

Шрам заныл. Я сильнее сжал простыню.

Я сижу на полу с книгой. Она — за моей спиной.

Её пальцы медленно перебирают мои волосы.

Я беру её за руку, прижимаюсь губами к ладони.

Она наклоняется ко мне.

Я знаю, что она что-то говорит, но слов не слышу.

Только держу её руку крепче, будто этого достаточно.

Боль в груди вспыхивает резко, до темноты в глазах.

Картина меняется.

Она сидит на краю кровати. Я — на полу, спиной к ней.

Её ладони ложатся мне на плечи.

Снова темнота.

Она рядом. Почти осязаемая.

Её пальцы скользят по моим плечам, задерживаются у шеи, легко касаются скул.

Я подаюсь ближе, будто тепло можно удержать телом.

Прижимаюсь лбом к её коленям, медленно провожу ладонями по её ногам — бережно, почти молитвенно, словно пытаюсь запомнить не тело, а само ощущение её рядом.

Мои руки накрывают её ладони.

И тогда у самого уха звучит шёпот.

Знакомый. Чужой.

Не её.

— Роберт, мой хороший… достаточно. Пора возвращаться.

— Нет… — шёпот срывается в крик. — Пожалуйста…

Резкая темнота. Холод.

Грудная клетка горит болью.

Я смотрю вниз — футболка пропитана кровью.

Закрываю глаза.

Голова тонет в тумане.

Я засыпаю беспокойно, на границе между сном и явью.

Усталость не ушла. Голова гудела.

Холодный душ, кофе без сахара, сигарета — до жжения в груди.

Привычный ритуал.

В восемь утра я вышел из квартиры.

В агентстве меня уже ждали. Пара формальностей.

Удобно — прямо в офисе стоял банкомат.

Я закинул деньги на карту, доехал с новыми владельцами до моей бывшей квартиры, отдал ключи, забрал оставшиеся вещи и вышел, не оглядываясь.

Через час — самолёт.

Я зашёл в кафе.

Ко мне подошла девушка лет двадцати пяти, с усталой, но тёплой улыбкой.

— Доброе утро. Вам как обычно?

— Доброе… — я замялся. — Да.

Как обычно? А как — обычно?

Через десять минут на столе стояли две чашки кофе, круассан с молочным шоколадом и мороженое. Клубничное.

Я поблагодарил её, сразу попросил счёт и оплатил.

В голове метались мысли: я не люблю сладкое. Если шоколад — то только горький. Мороженое я почти никогда не ел. Почему две чашки кофе?

Вторник. Девять утра.

Девушка ходила по залу, поправляя столы.

Я поймал себя на том, что слишком долго смотрю на неё, почти нарушая её пространство одним только взглядом.

— Простите, — сказал я. — Не составите мне компанию? Вы любите мороженое? Или круассаны с шоколадом?

Она помолчала, но всё-таки села рядом. К еде не притронулась.

— Простите… — осторожно сказала она. — У вас всё в порядке?

— В каком смысле?

Она смутилась, но продолжила:

— Просто… я работаю здесь уже шесть лет. Вы приходите каждый вторник и субботу. Заказываете две чашки кофе, мороженое и круассан. Сидите пару часов. Пьёте только одну чашку — и уходите.

В голове закричала пустота.

Я смотрел на неё, не сразу понимая смысл слов.

Она заметила мой взгляд и тут же отступила:

— Простите. Я не должна была… И… у вас кровь на футболке. Вы поранились?

Я мягко остановил её жестом.

Боль эхом отдалась под сердцем.

— Всё в порядке. Наверное, просто не выспался. Угощайтесь.

Я взял вещи, накинул пальто и вышел.

До вокзала — три остановки. Я решил идти пешком.

Курил.

Мысли путались, но самая важная всё время ускользала, будто память стояла за мутным стеклом и смотрела на меня с той стороны.

На светофоре я увидел девушку.

Совсем молодую.

Она выбежала на дорогу и шагнула прямо под машину.

Я застыл.

Машины проходили сквозь неё.

Она смотрела мне прямо в глаза и улыбалась.

И тогда знакомый голос шепнул у самого уха:

— Спокойно, Ро. Она играет с тобой. Хочет утянуть. Это был её выбор. Не несчастный случай — решение. Ты ей не поможешь.

Загорелся зелёный.

Я перешёл дорогу.

Дальше всё было на автомате: багаж, самолёт, десять часов пути, посадка.

Потом — гостиница рядом с аэропортом.

Я заселился на сутки.

В десять утра — просмотр квартиры.

Глава 6. Стена памяти.

Я нашёл её быстро: центр, двухкомнатная, девятый этаж. Намного дешевле, чем в моём городе.

Я приехал по адресу. Меня встретила женщина лет пятидесяти пяти.

Квартира была просторной, пустой, с большими окнами. Меня устраивало всё. Я не торговался.

Она предложила кофе. Я согласился.

Сделав глоток, я поднял на неё взгляд — и увидел за её спиной мужчину лет тридцати.

Он крепко обнимал её. Меня будто прошило током.

Он выглядел… мокрым.

Посмотрел на меня и устало сказал:

— Скажи ей, пусть перестанет плакать. Полгода прошло. Я тону здесь. Пусть едет к сестре. Им будет легче. Скажи: Нина беременна. Сын будет похож на меня. И пусть не ходит ко мне на могилу… её слёзы держат меня.

Я посмотрел на женщину.

— Простите… — голос дрогнул. — Вы можете решить, что я не в себе. Я бы и сам так подумал. Но ваш сын просит вас перестать плакать. Он сказал, что Нина беременна. Что вам нужно поехать к сестре. И… что он всегда будет жить в вашем сердце.

Она разрыдалась.

Я встал и осторожно обнял её, тихо говоря:

— Ушедшие не возвращаются. Пожалуйста, не держите его здесь. Они рядом, но им всё равно нужно уходить. У вас скоро будет внук. Позаботьтесь о нём.

Она плакала долго.

Я видел, как её сын одними губами прошептал: «Спасибо».

Через час мы оформили сделку.

Она неожиданно снизила цену на десять процентов. Я отказался, но она сказала, что так решила.

Позже она попросила отвезти её на кладбище.

У могилы я курил и молчал.

Эти слёзы были уже не отчаянием. Прощанием.

Когда она уехала, я остался стоять один.

Смотрел на людей вокруг — живых, но с мёртвыми глазами.

Я курил и знал: это только начало.

Я вернулся в гостиницу, забрал вещи и отвёз их в новую квартиру.

В мою квартиру.

Оставалось немногое: мебель, техника, машина.

Не для понтов — мне нужен был не автомобиль, а убежище. Место, где можно спать, работать, записывать мифы, прятаться от себя.

К двум часам я был уже в мебельном.

Диван. Кухонный гарнитур с плитой. Стол, компьютерное кресло, шкафы для книг, кресло-качалка.

Договорился о доставке на вечер.

Потом — магазин электроники: стиральная машина, холодильник, всё необходимое.

Купил собранный компьютер, ноутбук, диктофон.

Компьютер с собой не повозишь — память должна быть мобильной.

По дороге заехал в строительный. Работа предстояла долгая, но честная.

К девяти вечера всё привезли.

Я решил: сначала кабинет.

Радовало, что здесь есть двери и замки.

Мебель собирал быстро.

Спать не хотелось. Есть — тем более.

Я переоделся, снял обои, выровнял стены, подготовил всё под покраску.

К пяти утра комната была готова.

Закурил.

Первой покрасил стену под рабочий стол — ядовито-красной, чтобы резало глаза.

Остальные — светло-серые, небрежно аккуратные.

Когда краска высохла, я взял простой карандаш и нарисовал анкх.

Обвёл чёрной краской, добавил тени.

Получилось страшно красиво.

Мысли накрыли резко.

Я сел на пол.

Я вспомнил, как она рисовала на стене персонажа из мультика — лысого злого кота.

В конце у него появилась девушка, и он даже поладил с земной семьёй.

Она выводила рисунок медленно, старательно, будто не имела права на ошибку.

В груди что-то сжалось.

Сердце пропустило удар.

Я закрыл глаза.

Она стоит у стены, карандашом выводит контуры кота.

Я подхожу сзади, в руках коробка киндеров.

Целую её в макушку, протягиваю шоколадки.

Она улыбается, подаётся ко мне, легко касается губами моих губ.

Я утыкаюсь носом в её волосы и шепчу:

— Я скучал.

Прижимаю её к себе крепче.

И в этот момент — короткий, почти незаметный — я понимаю: если сейчас позволю себе остаться здесь, если сделаю ещё один вдох в этом воспоминании, станет легче.

Боль отступит.

Шрам замолчит.

Можно будет не возвращаться.

Эта мысль пугает сильнее боли.

Резкий спазм заставил меня открыть глаза.

Футболка была мокрой.

Кровь.

Руки дрожали.

Она так и не дорисовала коту девушку.

Знакомый шёпот в голове прозвучал насмешливо и осторожно:

— Ты за своё, Ро? Я же говорил: не трогай прошлое. Порежешься о собственные мечты. Видишь кровь на футболке.

Я молчу.

В груди пусто.

И слишком тихо.

Голос продолжает:

— Ты мог бы остаться там, в памяти, в тепле. Зачем тебе всё это?

Я медленно выдыхаю.

Долго.

До дрожи.

— Потому что, если я выберу себя, — говорю едва слышно, — я перестану слышать остальных.

Тишина становится плотнее.

— Смешно, — хмыкает он. — Благородство?

— Нет, — отвечаю я. — Приговор.

— Тише. Голос сорвёшь. Ты вообще о себе думаешь?

И тут я поймал себя на мысли, что забываю, как касались её руки.

Это было хуже боли.

Паника накрыла резко, без предупреждения.

Я лёг на пол, сжался.

Кровь пошла носом, пачкая пол и ткань.

Голос изменился.

Стал спокойнее.

Почти заботливым.

— Тебе бы голову проветрить. С божьей помощью ещё поживёшь.

— Помощи не просил. Бога не встречал. Ты можешь просто заткнуться?

Он замолчал.

Я знал — ненадолго.

Будто душа сгорела.

Осталась только тупая, ноющая пустота.

— И как ты теперь без души? — снова подал голос он.

— Как же я без неё…

— Не начинай. Эти ваши чувства — химия с претензией на вечность. Сначала улыбаетесь, потом готовы отдать всё, лишь бы не потерять. Только знаешь секрет? Никаким чертям души не нужны. Дай человеку выбор — он сам всё отдаст. За деньги. За статус. За чужое одобрение. А ты… ты готов был отдать всё за неё. Пока ты тут валяешься, она готовит ему завтрак и целует в щёку. А ты — снова жалок.

— Пошёл вон, — прошептал я.

Через час я смог подняться.

Вымыл пол.

Повесил шторы.

Поставил стол, шкафы, кресло-качалку.

Расставил книги.

С залом было проще: диван, кресло, ночник.

Пусто.

На часах было почти восемь утра.

Глава 7. Legacy.

Я договорился о покупке машины, сходил в душ, переоделся, вынес остатки мусора.

Город я не знал вовсе. Но будто что-то вело меня. Я знал, куда идти. Как доехать.

Час в дороге.

Мы встретились во дворе — мужчина лет пятидесяти. Усталый. Спокойный. Он показал мне машину.

— Скажу честно, — сказал он, — полгода к ней не подходил. Завести пытался — не вышло. Всё проверял, а она с характером. Как капризная женщина. Вредная, как ребёнок.

— Благодарю за честность.

Внешний осмотр был коротким, без иллюзий. Мы быстро сошлись по цене. Оформление прошло без лишней возни. Связи у него и правда были.

Ближе к десяти вечера я снова стоял во дворе. Старый универсал был припорошен снегом, будто его забыли вернуть миру.

Краска выцвела не от времени — от холода. От долгих зим, которые не спрашивают, готов ли ты.

Я обошёл её молча. Провёл ладонью по крылу.

Металл был холодным. Честным. Без лоска. Без попытки понравиться.

— Поздновато ты. Она здесь давно, — раздалось в голове.

Голос был спокойный. Почти довольный.

Я сел за руль. Сиденье приняло сразу — без торга. Запах пыли и дороги. Так пахнут места, где никто не врал.

— Хороший выбор, Ро, — сказал демон с ленивым смешком. — Не красавица. Не быстрая. Зато знает, что такое зима. И, что важнее, знает, что такое возвращаться.

Двигатель завёлся не с первого раза. Без истерики. Как человек, которому просто нужно напомнить, зачем он всё ещё здесь.

Стрелки дрогнули. Панель загорелась тускло, неярко. По-сибирски.

— Такие не ломаются, — добавил голос. — Они ждут, пока ты перестанешь бежать.

Я выехал.

Ночь была глухой. Снег — плотный, укатанный. Дорога шла ровно, будто машине она была знакома. Будто она уже ездила здесь. Будто знала, куда ведёт этот путь и чем он заканчивается.

Занос случился внезапно. Не резко. Не театрально. Машину просто повело — мягко, но настойчиво. Будто дорога решила проверить, кто мы друг другу.

Руль стал тяжёлым, но я не дёрнулся. Не стал бороться.

— Не рви, — сказал голос тихо, без насмешки. — Она чувствует.

Я ослабил хватку, выдохнул. Машина сама выровнялась. Будто приняла это как правильный ответ.

Мы не остановились. Просто поехали дальше.

Через несколько километров я всё же съехал на обочину. Заглушил двигатель.

Тишина была густой. Фары вырезали из темноты кусок дороги — и больше ничего.

— Это был не тест, — сказал голос. — Это было знакомство. Ты понял? Она не спасает. И ты не герой. Вы оба просто умеете держаться, пока другие ломаются.

Я положил ладонь на руль. Металл ещё хранил тепло.

И усмехнулся. Впервые — не от боли.

Я выбрал эту машину не потому, что любил автомобили. Я просто знал: эта не подведёт.

Универсал девяносто шестого года. Рестайлинг. Второе поколение. Такие делали не для витрин — для дорог, где никто не приедет спасать. Для мест, где помощь — миф, а выживание — привычка.

Такие машины часто брали одиночки. Люди без планов на «потом». Охотники, геологи, те, кто уезжал туда, где связь пропадает раньше, чем сомнения.

Legacy была не средством.

Спутником.

С ней не разговаривали — ей доверяли. Она не спрашивала, зачем ты едешь. Не требовала обещаний. Просто ехала рядом, пока могла.

В холодных местах — там, где зима не про красоту, а про выживание, — эта модель стала почти легендой.

Говорили: если Legacy не заводится, значит, мир действительно решил закончиться. До этого момента — она поедет.

Я стоял, опираясь о капот, курил и смотрел в темноту. Машина тихо остывала. Дорога молчала.

— Довезёт? — спросил я.

— Довезёт, — ответил голос.

Я сел обратно за руль. Снег хрустнул под колёсами. Мы поехали.

Она не обещала счастья. Только одно — доехать.

И мне этого было достаточно.

Дома я был около часа ночи.

Планы на день казались простыми: СТО, лёгкие изменения, немного денег — и машина снова будет выглядеть так, будто время к ней не прикасалось.

Я долго думал, стоит ли.

Но годы всё равно берут своё. Даже у вещей, которые кажутся вечными.

Legacy была готова принять лёгкие изменения. Не те, что стирают прошлое, — а те, что просто подчёркивают его.

Уснуть не получилось.

Я ворочался до пяти утра, потом сдался и вышел на пробежку.

Смешно, наверное: бегать с пачкой сигарет в кармане.

Пробежка. Душ. Кофе.

К десяти я был в сервисе.

Мастер оказался спокойным мужиком лет сорока. Такие люди говорят мало, но по делу. Он осмотрел машину и кивнул.

— Какой цвет хочешь?

— Матовый графит. Такой, чтобы на свету уходил в тёмно-зелёный. Почти чёрный.

Он усмехнулся.

— Можно сделать. Подведём итог: красим кузов, ставим турбину, шестиступенчатую механику, управляемый выхлоп. На трассе будет рычать, в городе — почти молчать. Двигатель?

— Двухлитровый. Седьмое поколение. Надёжный.

Он посмотрел в салон.

— Кожу менять будем?

— Нет.

— Почему?

Я провёл рукой по сиденью.

— Потому что тогда ты сотрёшь её память.

Он ничего не сказал. Просто кивнул.

Мы пожали руки. Цена была немаленькой. Но я знал — она того стоит.

Машину обещали вернуть завтра утром.

Я пошёл домой пешком. По дороге зашёл в музыкальный магазин. Купил простую гитару. Без понтов. Иногда звук важнее формы.

Дома я сварил кофе. Сел на пол, настроил гитару. Пальцы медленно перебирали аккорды.

И вдруг реальность тихо отступила.

Я лежу на кровати. Она рядом. Её голова у меня на плече. Я лениво рисую пальцами узоры по её коже. Она рассказывает что-то про работу, про начальницу, про какой-то смешной случай. Я слушаю вполуха — не потому, что мне неинтересно, а потому, что сейчас важнее другое: её голос, её тепло.

Я обнимаю её крепче, утыкаюсь носом в волосы. Шампунь, немного духов и запах холодного воздуха. Она смеётся — тихо, чуть смущённо. Я целую её ладонь. Она касается моей щеки, и в этот момент я думаю только об одном:

как сильно люблю её смех.

Резкая боль под рёбрами вырвала меня обратно.

Я всё ещё сидел на полу. Гриф гитары был зажат в руке, на футболке — красное пятно. Я провёл ладонью по лицу. Слёзы. Грубые, мужские, злые.

Пальцы снова коснулись струн. В голове звучала та самая песня. Последняя песня, которую мы слушали вместе. Лёжа на кровати, обнимая её, я был уверен, что это навсегда.

Голос появился тихо:

— Ты опять о ней.

Я не ответил. Закурил. Дым был горьким.

— Странные вы, люди, — сказал демон. — Она ушла. Всё. История закончилась.

Я усмехнулся.

— Истории не заканчиваются.

— Нет?

— Они просто перестают происходить.

Он помолчал.

— Ты понимаешь, что она больше не твоя?

— Она никогда и не была моей. Люди вообще никому не принадлежат. Но знаешь, что смешно?

— Просвети меня.

Я провёл пальцами по струнам.

— Я всё ещё помню, как она смеялась… но начинаю забывать вкус её губ. Помню, как она рисовала на стене дурацкого кота. С таким серьёзным видом, будто это важно. Помню, как пахли её волосы. Шампунем и холодным воздухом.

— И что?

— И то, что она говорила о детях… будто это уже решено. Знаешь, что самое неприятное?

Я посмотрел в темноту.

— Что?

Я пожал плечами.

— Я не жалею.

Тишина стала тяжёлой.

— Даже сейчас?

— Даже сейчас.

Демон тихо усмехнулся.

— Ты безнадёжен, Ро.

Я закурил ещё одну сигарету.

— Возможно. Но если бы можно было прожить всё ещё раз… я бы всё равно выбрал её.

— Даже зная, чем это закончится?

Я выдохнул дым.

— Особенно зная.

Демон долго молчал, потом сказал почти устало:

— Люди…

Я посмотрел на тлеющую сигарету и едва заметно улыбнулся.

— Нет. Просто иногда один человек становится твоим домом, даже если он уходит. Даже если выбирает не тебя.

Я затушил сигарету, но тут же закурил новую.

Демон тихо сказал:

— Курение убивает, Ро.

Я усмехнулся.

— А я разве жив?

Резкая боль прошла по телу, я сжал зубы. Он тихо ответил:

— К сожалению.

Остаток дня прошёл спокойно.

Вечером я сходил в магазин, собрал рюкзак для первой поездки. Выбрал старую деревушку — пять домов на всю улицу. Ехать почти пять часов, но оно того стоило.

Собрал нехитрый набор: раскладной нож, диктофон, блокнот, ручку. Взял пару портативных аккумуляторов и ноутбук.

Отдельно собрал гостинцы для местных жителей — мне нужен был дружелюбный настрой. Как я прочитал, магазинов у них не было, поэтому продуктовый набор получился неплохим.

Ночь пролетела быстро.

Глава 8. Там, где прячут кости.

К девяти я забрал машину. После химчистки она выглядела почти идеально. Через несколько минут я уже ехал по трассе. Музыка глушила мысли.

Я перевёл взгляд на приборную панель и сильнее вдавил педаль газа.

110.

Стрелка пошла дальше.

228.

Скорость сводила с ума. Голос раздался внезапно:

— Хочешь разбиться? — Хочу почувствовать жизнь. — Даже если всё закончится смертью?

Я улыбнулся.

— Жизнь всегда заканчивается смертью.

И сильнее сжал руль. К половине третьего я был на месте.

Деревня доживала свой век. Из труб поднимался дым, но ни одной собаки видно не было. Это показалось странным. Собака ведь — друг человека.

Голос прошептал почти у самого уха:

— Чувствую родной дом. Мёртвое место. Полно страхов. Они все боятся. Останемся тут на ночь? — Если я смогу наладить контакт.

Я подошёл к первому дому и постучал. Дверь открыл пожилой мужчина. Уставший. Испуганный.

— Чаво тебе, парень? — Добрый вечер. Я мифолог. Слышал, ваша деревня полна легенд.

Он помрачнел.

— Она полна страшных историй. Настоящих. Ступай отсюда, пока цел.

Дверь захлопнулась перед самым моим носом. Я обошёл ещё три дома.

Только в последнем, на отшибе, меня впустила пожилая женщина. Для своих лет она была бодрой и удивительно доброй.

— Спасибо, — сказал я. — Я уже думал, что ни с кем не получится поговорить.

Я протянул ей пакет. Она посмотрела с подозрением.

— Выкладывай.

Я начал доставать продукты: консервы, тушёнку, мясо, рыбу, сыр, конфеты. Её лицо постепенно смягчилось.

— Ты не серчай, милок. Тут люди разные ходят. Садись за стол, — сказала она. — У меня картошечка, капуста, огурчики… самогоночка.

Она произнесла это с такой гордостью, что я невольно улыбнулся. От алкоголя я отказался. Она долго рассказывала о своей жизни. Пожилым людям много не нужно — немного внимания и тот, кто готов слушать.

Наконец она спросила:

— А что тебя привело в наши края?

Я понял, что даже не представился.

— Роберт. Я мифолог. Собираю легенды… страшные истории.

Старуха долго смотрела на меня, будто решала — говорить или нет. Потом вздохнула.

— Историй тут хватает… да только не все их любят вспоминать.

Она помолчала.

— Лет сорок назад жила здесь одна семья. Молодые. Муж и жена. Нелюдимые были… и пили часто. Он её бил. Сильно бил. Мы несколько раз думали — не переживёт. Потом заметили: она с животом ходит. Беременная, думаем… может, ребёнок их образумит. Иногда ведь так бывает. Только не у них.

Старуха опустила глаза.

— К седьмому месяцу она пропала, вообще перестала выходить из дома. Двери они никому не открывали. А потом — где-то через месяц — встретила я её в магазине. Живота нет. Я решила — родила. Подошла поздравить. А она на меня так посмотрела…

Старуха замолчала и перевела взгляд на окно.

— Знаешь… иногда человек так смотрит, что лучше бы он вовсе ничего не говорил.

Она перекрестилась.

— И вот ночью прибегает она ко мне. Босиком, в одной сорочке, волосы растрёпаны. Стучит так, будто за ней кто-то гонится.

Я, конечно, впустила. Она вся дрожит, губы синие. Села за стол и говорит: «Налей».

Я налила ей рюмку. Она выпила… и начала смеяться. Смеётся и плачет одновременно. И говорит: «Родила я. Мальчика. Маленький был… слабый. День прожил. Скорую они не вызвали, имени не дали. Муж взял его… и сжёг в печи».

Старуха понизила голос.

— «Только кости, — говорит, — не горят».

Она тогда прямо так и сказала. И сама вдруг начала смеяться.

Но смех… знаешь… такой бывает, когда человек уже не совсем здесь.

Старуха продолжила уже почти шёпотом:

— Муж кости собрал, закопал в огороде, под яблоней. Потом избил меня. Сказал: «Попробуешь кому сказать — убью». А теперь он приходит ко мне. Ребёнок. Плачет под окнами, стучит, зовёт.

Я тогда ей и говорю: «Да как же он может звать? Ему день всего был».

Она долго смотрела на меня.

А потом сказала:

— «Сегодня муж уехал, я одна дома. Легла спать и вдруг чувствую — на грудь что-то лёгло. Лёгкое, как котёнок. Только холодное. А потом… маленькие руки на горле».

Старуха сжала пальцы на коленях.

— Маленькие… а силы в них — как у взрослого. Говорит, еле отодрала, сбросила и убежала ко мне.

В ту ночь она у меня и осталась. А утром ушла.

Старуха долго молчала. Печь потрескивала. За окном было темно.

— Через неделю их нашли. Обоих. Она лежала в постели бледная, будто из неё вынули всё живое. На шее — чёрные следы. Будто сажа въелась в кожу. А муж…

Старуха посмотрела прямо на меня.

— У него шея была вывернута, как у тряпичной куклы. А лицо…

Она тихо добавила:

— Такое бывает у людей, которые увидели то, чего видеть не должны.

В комнате стало совсем тихо. Я уже собирался что-то спросить, но старуха вдруг сказала:

— Только вот что странно. Яблоню ту потом выкопали, кости искали. Ничего не нашли.

Она посмотрела на окно и почти шёпотом добавила:

— Зато по ночам иногда слышно, будто маленькие пальцы скребут по стеклу.

Я медленно кивнул.

— Прекрасная история. Могу ли я, с вашего разрешения, внести её в начало сборника?

Старуха посмотрела на меня устало, но мягко.

— Конечно, милый… только у меня просьба. Не ходи к реке. Не ходи к полю. И в лес не ходи. Нечисть любит играть. А начнёшь игру — можешь не выбраться.

Она посмотрела на меня серьёзно. Я не стал ничего обещать. Просто поблагодарил за ужин и вышел из дома.

Часы показывали десять вечера.

Глава 9. Навка.

Голос в голове прозвучал тихо. Впервые — неуверенно. — Только не говори мне, Роберт… что мы идём в лес.

Я улыбнулся. — Пойдём. Или ты что… боишься?

Он не ответил. Я закурил и пошёл по тропе. Чем дальше уходил, тем тише становился лес. В какой-то момент исчез даже ветер. Мёртвая тишина.

Потом слева раздался смех. Детский, но хриплый. Сломанный. Я остановился, затушил сигарету, тут же закурил новую. Голос у меня был спокойный: — Выходи.

Сначала — тишина. Потом между деревьями появилась тень. Из неё вышло существо. Оно было похоже на человека… но только издалека. Слишком худое. Слишком длинные руки, пальцы почти касались земли. Голова наклонена набок. Лицо улыбалось, но улыбка была чужой.

— Роберт… — произнёс он.

Голос был точной копией моего. Я спокойно посмотрел на него. — Боишься? — спросил он.

— Нет.

Он явно этого не ожидал. Поднялся ветер. Существо резко толкнуло меня, я ударился спиной о дерево. — А теперь?

Я спокойно поднялся и подкурил сигарету. — Нет.

Он зашипел. — Все боятся.

Я посмотрел на него ровно. — Я не все. Итог жизни — смерть. Бояться неизбежного глупо.

Аука долго смотрел на меня. На его лице появилась кривая, почти человеческая пародия на улыбку. — Раз не боишься… пойдём.

Он повернулся и пошёл вглубь леса. Луны уже не было видно — ветви сомкнулись над тропой. Я шёл спокойно, медленно. Голос в голове впервые сорвался почти на крик: — Остановись. Не ходи за ним. Не смей с ним говорить.

Я молчал и продолжал идти следом. Через некоторое время деревья начали редеть. В воздухе появился запах воды. Вскоре мы вышли к реке.

Тёмная вода текла медленно, почти без звука. Аука остановился у берега. И тихо сказал: — Смотри.

Вода дрогнула. Сначала едва заметно. Потом из чёрной поверхности медленно поднялась рука — белая, тонкая, женская. Пальцы коснулись берега. Затем показалась фигура. Девушка медленно вышла из воды. Длинные волосы прилипли к её лицу. Платье было мокрым и тяжёлым.

Она подняла голову. Там, где должны были быть глаза, была тьма. Пустая. Чёрная. Навка. Она улыбнулась, но улыбка была печальной. — Роберт… — тихо сказала она.

Голос звучал так, будто поднимался со дна. Я смотрел на неё спокойно.

И снова внутри закричал голос — теперь уже по-настоящему. — Уходи. Она опаснее.

Навка подошла ближе. — Ты не боишься… Все боятся.

В её голосе звучало не только удивление, но почти обида. Она протянула руку. Холодную. Я не отступил. Наоборот — аккуратно взял её руку и коснулся губами. — Представляться не стоит. Ты и так знаешь моё имя.

Она явно этого не ожидала. Мой жест застал её врасплох. Некоторое время она молчала, потом тихо спросила: — Хочешь знать… почему я здесь?

Я кивнул и сел на холодную землю у берега. Она подошла ближе и села рядом. От её кожи исходил ледяной холод. Она опустила голову и начала говорить.

О парне из соседней деревни. О том, как они встречались тайно у этой реки. Как он клялся, что заберёт её с собой. Как шептал ей о любви и доме, который они построят вместе. И как однажды ночью он позвал её сюда же.

И столкнул в воду. Просто потому, что уже был обручён с другой. Река была холодной. Она звала его. Просила помочь. Но он просто стоял на берегу и смотрел, как она уходит под воду.

Навка замолчала. Вода тихо стекала с её волос. Она подняла лицо и едва слышно прошептала: — Теперь… я зову их так же, как звала его, когда он оставил меня умирать.

Она ждала страха. Крика. Паники. Но я смотрел на неё иначе. В моих глазах не было ужаса. Только боль. И тихая человеческая грусть. Навка медленно моргнула. — Ты… жалеешь меня?

Она произнесла это так, будто никогда раньше не сталкивалась с таким чувством. Позади тихо зашипел Аука. А голос в голове всё ещё дрожал — страшно, отчаянно.

Я посмотрел на реку, закурил и тихо сказал: — Ты не хотела быть чудовищем. То, что с тобой случилось… ужасно. И больно. Мне жаль. Ты этого не заслужила. Никто не заслуживает. Но жизнь нас не спрашивает. А смерть — тем более.

Навка замерла. Впервые за всё время её лицо стало почти живым. Первые лучи рассвета легли на поверхность реки. Я повернул голову. Я сидел на берегу один. Курил. Потом лёг на холодную землю. Снег тихо хрустнул подо мной. Я сказал спокойно: — Скажи… ты ведь боишься не их?

Голос долго молчал. Я сделал глубокую затяжку. — Ты прав, — наконец сказал он. — Они не причина моего страха. Ты даёшь им то, что они забыли. Понимание. Сострадание. Это неправильно.

Я закрыл глаза.

— Если я тебя не устраиваю, можешь уйти. Ты сам говорил — оплату получаешь и без моего согласия.

Голос больше не отвечал. Я сел, достал блокнот и начал записывать всё, что произошло. Когда закончил, подошёл к воде и провёл рукой по её поверхности. — Можно… я расскажу о тебе?

На мгновение вода стала тёплой. Я понял это как согласие. Когда я закончил записи, часы показывали почти одиннадцать.

Глава 10. Полудница. Венок в марте.

К полудню я вышел к полю. Снег почти сошёл. Было начало марта. Земля выглядела мёртвой. Я прошёл немного дальше и сел прямо на холодную землю. И вдруг у самого уха раздался женский голос:

— В самый зной, когда солнце в зените стоит, по полю белая тень колосья сторожит. Не зови меня в работу, не гляди в глаза — а не то закружит в поле полоса. Угадай, кто я?

Я сразу понял. Полудница. Но правила игры я знал. Улыбнувшись, поднял взгляд и тихо ответил:

— Его ждут — не дождутся, а как увидят — разбегутся. Кто же это? Весна не твоё время. И поле это мёртвое. Что же ты здесь делаешь?

Передо мной появилась девушка. Белая рубашка. Волосы ниже пояса. Глаза цвета васильков. Только серп в руке портил эту красоту. И венок из цветов в марте выглядел странно.

— Ты знаешь, кто я? — спросила она.

— Полудница. Душа полей.

Она чуть наклонила голову.

— Ты не боишься меня. Я не чувствую в тебе страха.

Я спокойно ответил:

— Расскажи мне свою историю.

Она долго смотрела на меня. Потом тихо сказала:

— Я не всегда была такой. Когда-то меня звали Лада. Я была живой, смеялась, верила, что впереди у меня будет счастье. Мирослав, мой любимый, обещал, что скоро мы будем вместе. Но отец и слышать о нём не хотел. Он видел меня женой богатого мельника, а не простого пахаря.

Она отвела взгляд, будто снова увидела что-то очень далёкое.

— В тот день он запер меня в амбаре. Я слышала, как за окном поют птицы. Чувствовала запах травы, хлеба, который пекла мать. Но сильнее всего слышала другое — как сердце твердит: «Беги. Беги к нему».

Она слабо улыбнулась. Почти по-человечески.

— И я сбежала. В самый полдень. Когда солнце стояло в зените, а тени почти исчезли. Я бросилась через поле. Рожь касалась рук, ветер свистел в ушах, а впереди, за поворотом тропы, должен был ждать Мирослав.

Она замолчала на мгновение.

— Но чем дальше я шла, тем тяжелее становились ноги. Зной жёг кожу. Голова кружилась. В глазах темнело. Силы уходили, а я всё равно шла вперёд. Шаг за шагом. Сквозь жару. Сквозь воздух, от которого невозможно было дышать.

Её голос стал тише.

— Я помню последний миг. Я упала в рожь. Надо мной было только синее небо и беспощадное солнце. Последнее, что я почувствовала, — боль… и невысказанное «прости» Мирославу.

Она посмотрела куда-то мимо меня, в пустое мартовское поле.

— А потом наступила тишина. И новое пробуждение. Теперь я — Полудница. Когда солнце достигает пика, я возвращаюсь сюда. В это поле. Я не злая, правда. Просто… храню память о том, что случилось.

Когда она закончила, я тихо сказал:

— Значит… полуденный зной оказался сильнее юной любви. Мне жаль.

Она долго смотрела на меня. Потом произнесла:

— Ты похож на него.

Сняла венок со своей головы и надела его на меня. От него пахло цветами и летним ветром. Я хотел что-то сказать, но она уже исчезла.

Глава 11. После точки.

Я лёг на холодную землю и закрыл глаза. И вдруг — будто возвращается ощущение её рук на моей груди. Открываю глаза — комната, ночь.

Я обнимаю её крепче, прижимаю ближе к себе. Её губы касаются моих. Мои руки медленно скользят по её телу, будто пытаются запомнить всё заново: шею, линию ключиц, живот, изгиб бедра. Я притягиваю её ещё ближе. На одно короткое мгновение кажется, что весь мир остановился.

Её дыхание сбивается. Моё становится тяжёлым. Я целую её жадно, почти отчаянно, словно хочу удержать не ночь — её саму. Её пальцы скользят по моей спине, оставляя после себя жар. Я поднимаюсь поцелуями выше — медленно, через дрожь, через это болезненное чувство, будто каждая секунда уже становится воспоминанием. Всё было слишком живым.

Слишком настоящим. Без слов. Без обещаний. Только эта близость, в которой оба знали больше, чем были готовы сказать. В какой-то момент она оказывается сверху, смотрит на меня так, будто ещё можно поверить в чудо. Я провожу ладонями по её спине, притягиваю ближе, целую долго, жадно, чувствуя, как дрожит её тело. А потом она снова лежит у меня на плече. Тихо. Нежно. Будто так и должно быть.

На этот раз я сам открыл глаза. Сел. Руки дрожали. Закурил.

Голос раздался почти сразу — с лёгкой насмешкой:

— И чего это ты, Ро? Дай хоть досмотреть.

Он сказал это с ленивым сарказмом.

Я ответил шёпотом, выдохнул дым, затянулся глубже:

— Это была первая ночь после нашего расставания. Через два года мы снова начали с ней… общаться. Не называй это отношениями. И уж тем более семьёй. Это была первая и последняя ночь после точки.

Демон молчал.

Я затянулся сильнее, усмехнулся и с дрожью в голосе продолжил, почти шёпотом. Слова отдавали болью:

— Она тогда сказала… что хочет сказать, что любит меня. Но понимает: это просто эмоции. Привычка. Тогда было чертовски больно. Но я был благодарен ей за честность. Мы просто молча расстались утром. Она уехала. Потом начала менять города, как люди меняют одежду.

Я замолчал на секунду, глядя в темноту.

— А потом я узнал, что она вернулась. Вышла замуж. А я всё ещё помню, как она лежит у меня на груди… и говорит: «Я так хочу сказать „люблю“, но это эмоции, привычка. Любви нет».

Я снова затянулся — слишком сильно, до боли в горле. И улыбнулся.

Голос раздался эхом в голове:

— Забавно, Ро… тебя бросила живая. А теперь ты разговариваешь с мёртвыми.

Я не смог сдержать истеричный смешок. Поднялся и направился в сторону деревни. К десяти вечера я уже наладил контакт почти со всеми. А когда ночь снова опустилась на деревню тяжёлым холодом, я медленно пошёл к реке.

Глава 12. Освобождённая.

Снег под ногами тихо хрустел. Лес был неподвижным, будто слушал каждый мой шаг. Голос внутри появился почти сразу:

— Не ходи туда. Ты уже получил историю. Этого достаточно.

Я остановился у края леса, закурил и тихо сказал:

— Я не за историей.

Голос замолчал. Но я чувствовал его тревогу. Холодный, почти звериный страх.

Когда я вышел к реке, вода была абсолютно чёрной. Ни ветра. Ни течения. Я сел на то же место, где сидел утром.

— Я знаю, что ты здесь.

Тишина. Минуты тянулись медленно. Потом вода дрогнула — сначала кругами, потом сильнее. Из тёмной поверхности медленно поднялась рука. Белая. Тонкая.

Навка вышла из воды почти бесшумно. Мокрые волосы прилипли к её лицу. Платье тянулось за ней тяжёлой тенью.

Она остановилась в воде и тихо сказала:

— Ты вернулся.

— Да.

Она долго смотрела на меня.

— Люди не возвращаются.

Я пожал плечами.

— Я не люди.

Навка чуть наклонила голову.

— Тогда зачем ты пришёл?

— Утром ты сказала не всё. Ты смотрела на меня так, будто увидела что-то.

Она молчала. Река тихо плеснула у берега. Потом Навка медленно подошла ближе и опустилась рядом. Её голос стал очень тихим:

— Я действительно увидела.

— Что?

Она посмотрела на меня снизу вверх.

— Когда рассвет коснулся твоего лица… я увидела твою душу.

Голос внутри резко прошептал:

— Не слушай её.

Но я молчал, и Навка продолжила:

— У людей души тёплые. У живых. У нас… их уже нет. Но у тебя всё иначе. Твоя душа… словно горит.

Я усмехнулся и затянулся.

— Сильно сказано.

Навка покачала головой. Её голос стал почти шёпотом:

— Нет. Она ранена. Очень давно. Но не умерла. И это… страшнее всего.

Она коснулась моей руки холодными пальцами. Голос внутри резко зашипел:

— Хватит.

Навка вздрогнула, потом прошептала:

— Я поняла на рассвете… почему он боится.

Голос в моей голове сразу напрягся.

— Не слушай её, Ро.

Я поднялся и подошёл ближе к воде.

— Почему? — спросил я.

Навка опустила глаза.

— Тот, кто живёт в тебе… — её голос стал едва слышен. — Он боится твоего сердца.

Внутри меня раздалось злое шипение:

— Замолчи.

Навка покачала головой и почти неслышно продолжила:

— Оно не пустое. Не мёртвое. И не чёрное… даже после всего, что с тобой сделали.

И в этот момент вода за её спиной дрогнула. Сначала едва заметно. Потом сильнее. Поверхность реки вздулась, будто под ней кто-то медленно переворачивался.

Навка резко обернулась.

И тогда из воды начали подниматься руки. Бледные. Слишком тонкие. Сначала одна. Потом ещё. Потом десятки. Пальцы тянулись из чёрной глубины, хватали её за платье, за волосы, за запястья.

Её потянуло назад.

Под поверхностью зашевелились тёмные силуэты без лиц. Из глубины поднялся шёпот — глухой, мёртвый.

Навка сорвано прошептала:

— Они чувствуют. Они знают. Я начинаю чувствовать…

Руки дёрнули её сильнее. Вода поднялась ей до талии. Её глаза расширились от ужаса.

Голос в моей голове сорвался почти на крик:

— Ро. Не смей туда идти. Остановись.

Я сделал шаг в воду. Холод ударил по ногам. Ещё шаг. Вода поднялась выше.

Голос в голове зашипел зло, грубо:

— Ты идиот.

Навка уже была почти по пояс в воде. Руки тянули её вниз, цеплялись всё сильнее. На секунду её дёрнуло глубже.

Она сорвалась на крик — громкий, отчаянный:

— Пожалуйста… не оставляй меня.

Я сделал ещё шаг. Теперь вода была мне по пояс.

И в тот же миг руки вокруг неё остановились. Будто почувствовали меня. Пальцы, цеплявшиеся за её тело, начали медленно разжиматься. Силуэты под водой зашевелились и стали расступаться.

Тёмный коридор открылся между ними.

Навка смотрела на это, не понимая.

Я подошёл к ней. Она дрожала. Руки всё ещё тянули её вниз, но уже слабее. Я протянул ладонь.

— Идём. Всё будет хорошо.

Она смотрела на меня так, будто я был чем-то невозможным. Но всё же вложила свою руку в мою. Она была ледяной.

В тот же миг вода взвыла. Шёпот превратился в сотни голосов. Руки рванулись к ней снова, но меня не касались.

Я потянул её к берегу. Шаг. Ещё шаг.

Силуэты в воде отступали.

Навка оглянулась.

— Они… боятся тебя. Но почему они боятся тебя?

Это был даже не вопрос — невозможность принять увиденное.

Мы вышли на берег. Она стояла передо мной — бледная, мокрая, почти прозрачная. Ветер тихо шевелил её волосы.

Она смотрела на меня так, словно видела впервые.

— Почему? — прошептала она.

Голос внутри зашипел:

— Не делай этого, Ро.

Я коснулся её лица. Кожа была холодной, как сама река. И почти шёпотом сказал:

— Ты хотела почувствовать.

Она закрыла глаза.

Я наклонился и коснулся её губ своими.

Это был короткий, тихий поцелуй. Не страсть. Не желание. Освобождение.

И в тот же миг ветер поднялся. Река за моей спиной завыла. Из воды донёсся долгий, древний крик.

Навка вздрогнула. Её тело стало светлеть, как туман на рассвете.

Она открыла глаза.

И впервые в них была жизнь.

Посмотрев на меня, она тихо, спокойно, почти с нежностью сказала:

— Теперь… я чувствую.

Её пальцы медленно выскользнули из моей руки. Тело стало прозрачным. Последним исчез её взгляд.

И тихая улыбка.

Река снова стала тихой.

Я долго смотрел на чёрную воду.

Ночь снова стала тихой. Только вода медленно стекала с моих рук. Место, где только что стояла Навка, было пустым. Лишь слабая рябь расходилась по реке.

Я смотрел на тёмную воду.

Внутри было странно пусто.

Голос долго молчал. Слишком долго. Потом вдруг заговорил, и я впервые услышал в нём что-то незнакомое. Не злость. Не насмешку.

Тревогу.

Он говорил тихо. Слишком тихо:

— Ро… что ты сделал?

Я не ответил. Молча курил.

Голос продолжал:

— Она была связана. Понимаешь? Они не отпускают таких.

Я всё ещё смотрел на реку. Вода была спокойной, словно ничего не произошло.

Тишина.

Но тут же голос в голове стал быстрее, жёстче, почти нервным — будто он пытался убедить сам себя:

— Ты не должен был суметь. Люди не могут ломать их правила. Они древние. Они держат всё на месте: души, страх, память.

Я провёл ладонью по холодной воде.

Внутри стало тихо.

Потом демон ответил резко:

— Ро… ты не понимаешь.

Шёпот стал жёстким, живым, почти паническим:

— Если ты можешь освобождать таких, как она… они начнут меняться. А если они начнут меняться…

Он осёкся. Потом продолжил уже тише:

— Тогда и мы можем измениться.

Я почувствовал, как он отступает внутри. Словно впервые пытается держаться подальше.

— Ро… ты не должен делать этого снова, — сказал он почти шёпотом.

Я повернулся от реки.

— Почему?

Долгая пауза. Потом голос сказал тихо, и в нём была настоящая тревога, словно слова давались ему тяжело:

— Потому что, если твоё сердце способно на это… однажды оно может уничтожить меня.

Глава 13. То, что не сгорает.

Дорога к деревне шла вдоль тёмного поля. Ночь была холодной. Трава тихо шуршала под ветром. Я шёл медленно, глядя под ноги. Река осталась позади. Но голос внутри долго молчать не умел. Сарказм в нём был острым, как лезвие.

— Ну что, герой… Скажи честно, Ро… тебе понравилось? Освобождать души. Ломать правила. Пугать тех, кто старше людей на тысячи лет.

Я остановился.

— Говори, что хотел.

— Раз уж ты у нас такой… особенный, — прошипел он. — Может, освободишь ещё одну?

Я уже знал, о ком он.

— Не начинай.

Но он всё равно произнёс её имя.

— Полудница. Бедная девочка, да? Жаркое поле. Полдень. Сходит с ума от солнца.

Я продолжил идти.

— Просто подойдёшь… коснёшься… и освободишь её.

— Нет.

Он помолчал.

— Почему?

Я остановился у края поля. В темноте оно казалось ещё темнее.

— Потому что она не хочет.

Он тихо фыркнул.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что я видел её глаза.

Демон на секунду замолчал, а потом тихо сказал:

— Хочешь знать, кем она была на самом деле?

Я не ответил. Но он всё равно начал говорить. Голос стал медленным, почти задумчивым.

— Люди любят красивые легенды. Солнце, жара, девушка в белом. Но правда гораздо хуже. Она была дочерью крестьянина. Девятнадцать лет. Работала здесь же, в этих полях. Лето. Жара. Полдень. Она была одна. Потом пришли трое. Пьяные. Им было скучно. Сначала смеялись. Потом повалили её в рожь. Долго. Когда закончили — просто ушли. Оставили её здесь. Она лежала под солнцем до вечера. Умерла не сразу. Сначала сошла с ума. А потом умерла.

Повисла долгая тишина. Я закурил очередную сигарету и тихо спросил:

— И поэтому она убивает?

Демон усмехнулся.

— Сначала — да. Первого она нашла через год. Он тоже работал в поле. Она свернула ему шею. Потом ещё одного. Потом ещё. А потом ей понравилось.

Я молчал. Но он продолжал:

— Теперь она выходит в полдень. Ищет тех, кто один. И каждый раз задаёт им один и тот же вопрос.

Я посмотрел в темноту.

— Какой?

Демон тихо прошептал:

— «Почему вы думаете, что солнце вас защитит?»

Тишина повисла между нами. Я снова пошёл по дороге. Он подождал немного, потом спросил:

— Ну что, Ро… всё ещё не хочешь её освободить? Даже после всего этого?

Я не остановился.

— Нет. Она выбрала остаться. Могла уйти. Но решила охотиться.

Демон тихо засмеялся.

— Жестоко.

— Реалистично.

Мы прошли ещё несколько шагов. Потом он сказал почти спокойно:

— Знаешь, что мне в тебе нравится?

Я вздохнул.

— Что?

— У тебя есть сердце. И ты всё равно иногда выбираешь быть хуже нас.

Ветер прошёл по дороге. Я быстро пересёк поле, а потом снова углубился в тишину леса. Набрал дров для костра. После ухода Навки я чувствовал пустоту — странную, холодную, будто что-то важное только что исчезло из мира.

Я развёл костёр. Пламя вспыхнуло быстро, жадно, словно огонь знал, что я собираюсь делать. Подкинув ещё дров, я сел на землю. Снял кольцо с пальца.

Я знал, что говорить. Я знал, что делать. Эти слова словно всегда жили во мне, будто это умение было со мной с самого начала.

Я взял нож и резким, дёрганым движением провёл лезвием по ладони. Сжал кольцо в окровавленной руке. Достал сигарету, пачкая её кровью, сел напротив костра и закрыл глаза.

Помнишь, ты говорила, что любишь меня… и так боишься, что я не смогу полюбить тебя так же сильно, как ты. Ты проиграла. Я любил тебя сильнее этой жизни. Я больше никого не смог полюбить так, как тебя.

Как бы я ни старался — закрывая глаза, я всегда вижу твои. Ты живёшь в моих снах. Я помню все твои привычки. А ты даже не помнишь, в какой день у меня день рождения. Не помнишь, почему я перестал любить март.

Но ты и не обязана.

Я помню твои слова о любви так же честно, как и твои слова о том, что её нет. Что это привычка.

Прости меня, любовь моя. Я не могу тебя больше держать. Ждать. Верить, что ты вспомнишь обо мне.

Я тебя отпускаю.

Будь счастлива. Будь любима. Люби — честно, преданно, как я тебя любил.

Я тебя отпускаю… но моё сердце навсегда останется твоим.

Прощай, моя любовь.

На глазах выступили слёзы. Я вытер их, оставляя на лице кровавые следы. Подставил руку под огонь. Кровь падала на угли, обжигая рану, но я не убирал ладонь. Дым резал глаза. Огонь тянулся к огню.

В голове раздался шёпот, который быстро сорвался на крик:

— Какого чёрта ты делаешь, Роберт?! Какого чёрта? Остановись!

Я молчал. Не отвечал. Разжал руку. Кольцо упало в огонь. Кровь потекла быстрее. Пламя зашипело.

Голос в голове сорвался почти на истерику:

— Я сказал — прекращай заниматься этой хернёй! Прекращай по-хорошему!

Я спокойно повторил слова, как мантру:

— Я тебя отпускаю. Будь счастлива. Будь любима. Люби честно, преданно, как я тебя любил. Я тебя отпускаю, но моё сердце навсегда останется твоим. Прощай, моя любовь.

Огонь вспыхнул выше. Я сжал зубы, не убирая руку. Кольцо от жара покраснело.

Голос в голове зашептал:

— Это просто слова… остановись… оно тебе не надо… ты же любишь её…

Я повторил фразу снова и поднёс ладонь ближе к огню.

— Я тебя отпускаю. Будь счастлива. Будь любима. Люби честно, преданно, как я тебя любил. Я тебя отпускаю, но моё сердце навсегда останется твоим. Прощай, моя любовь.

Демон заговорил отчаянно, резко, со страхом в голосе:

— Не нужно третий раз. Не смей, Ро. Не смей говорить это ещё раз.

И вдруг я понял, что сейчас действительно всё закончится. Третий раз — и её больше не будет в моём сердце так, как раньше. Не будет этой надежды, ожидания, веры.

Я столько лет носил это кольцо. Ждал. Я бы всё бросил, если бы она позвонила. Я бы всех бросил.

Я открыл рот. Начал повторять фразу в последний раз:

— Я тебя отпускаю, будь счастлива, будь любима, люби честно, преданно, как я тебя любил…

Но закончить не смог. Дикая боль обожгла сердце. Я бросился к огню, схватил кольцо. Металл обжёг ладонь почти до мяса. Я всё равно сжал его крепче. Слёзы текли по лицу. Я шептал одними губами:

— Прости… прости… я не могу… я не хочу…

Вытер слёзы, пачкая лицо кровью. Обожжённая рука горела. Я вернул кольцо на палец. Сжал пальцы.

И вдруг почувствовал холод. Не ветер. Руку.

Я резко поднял голову. Передо мной рядом сидела Навка. Её волосы цвета морской воды падали на плечи. Лунный свет делал её почти прозрачной.

Она осторожно взяла мою обожжённую руку в свои ладони. Её кожа была холодной, как вода. И этот холод медленно унимал боль.

Я выдохнул сквозь зубы.

Навка очень аккуратно провела пальцами по ожогу, будто боялась причинить ещё больше боли.

— Глупый мой Роберт, — шепнула она.

Внутри меня демон резко зашипел:

— Убери от него руки.

Навка даже не посмотрела в его сторону.

— Ему больно.

— Это его выбор, — резко ответил демон. — Пусть страдает.

Она подняла глаза и посмотрела прямо на меня, но говорила уже с ним:

— Ты всегда так с ним разговариваешь?

— Я живу в его голове дольше тебя, водяная.

Её пальцы продолжали охлаждать мою ладонь. Боль становилась слабее.

Демон вдруг резко сказал:

— Ты не имеешь права трогать его.

Навка спокойно ответила:

— А ты не имеешь права ломать его.

Тишина.

Её пальцы мягко закрыли мою ладонь, пряча кольцо.

Демон тихо зашипел:

— Прекрасно. Теперь дух воды лечит его раны. Просто замечательно.

Навка посмотрела мне в глаза и холодно ответила:

— Я не лечу. Я просто рядом.

И почему-то от этих слов стало больнее, чем от огня.

Её холодные пальцы всё ещё держали мою ладонь. Ожог ныл, но уже не так. Холод от её кожи медленно вытягивал жар из раны. Боль становилась тупой, далёкой.

Я тяжело дышал.

Навка осторожно провела пальцами по моей ладони, почти невесомо, будто боялась задеть что-то хрупкое.

Её взгляд задержался на кольце на моей руке. Долго. Потом она медленно подняла глаза на моё лицо.

— Теперь я понимаю… — шепнула она.

Её пальцы коснулись моей груди — там, где под рёбрами всё ещё бешено колотилось сердце.

— Почему демон боится тебя.

Внутри меня голос резко вскипел:

— Я не боюсь его!

Навка даже не повернула головы.

Она продолжила тихо, словно говорила только со мной:

— Человек, который может так любить… страшнее любого духа.

Тишина между деревьями стала тяжёлой.

Демон внутри тихо зашипел:

— Романтика закончилась? Тогда слушай внимательно, водяная. Он — огонь. Всегда был. Всегда будет. Он родился под знаком огня. Он сжигает всё, к чему прикасается.

Навка спокойно ответила:

— Я знаю.

— Нет, ты не знаешь.

Голос внутри стал резче, почти смеющимся.

— Ты вода. Вода и огонь не живут вместе.

Навка медленно сжала мою ладонь.

Но демон уже разозлился. Голос почти рычал:

— Ты не понимаешь, дух. Он разобьёт тебя.

Навка посмотрела прямо на меня и спокойно ответила:

— Возможно. Но это будет мой выбор.

И вдруг она резко повернула голову в сторону леса. Я заметил это сразу.

Она шепнула:

— Мы не одни.

Глава 14. Огонь, вода и поле.

Ветер проходил между деревьями. Костёр трещал, и где-то в темноте медленно шуршала сухая трава. Из тени между деревьями вышла девушка. Её волосы цвета спелой пшеницы светились в лунном свете. Белая рубашка до колен. В руке — серп. Полудница. Она смотрела на нас с лёгкой улыбкой.

— Какая трогательная сцена.

Я устало провёл рукой по лицу и раздражённо спросил:

— Сегодня что, ночь духовных визитов?

Её взгляд остановился на моей руке, потом на кольце, потом на ожоге.

— Ты интересный человек, Роберт.

Навка напряглась и тихо сказала:

— Ты не должна быть здесь.

— Почему?

— Это не твоя река.

Полудница тихо рассмеялась.

— Но это мой лес.

Демон вдруг резко бросил:

— Знаешь что? Лучше бы он освободил тебя. Если уж выбирать духа, то хотя бы того, кто не притворяется мягким.

Полудница приподняла бровь. Навка тихо зашипела:

— Замолчи.

Но он не остановился. Наоборот, почти усмехнулся:

— Она хотя бы честная. Опасная. Настоящая. Представь: Роберт освободил бы Полудницу. Они бы отлично смотрелись. Огонь и солнце.

Полудница наблюдала за этим с лёгким интересом, потом перевела взгляд на меня. Её глаза цвета васильков блеснули.

— Не слушай их слишком серьёзно, человек. Но должна признать… у тебя действительно странный вкус.

Она медленно провела пальцами по лезвию серпа. Улыбка её была насмешливой. Я усмехнулся и закурил. Полудница сделала шаг назад, в сторону поля. Лунный свет лёг на её плечи.

— Но знаешь… когда тебе надоест холод воды, приходи в поле, Роберт.

Демон внутри меня тихо засмеялся.

— Ну вот. Теперь у тебя два духа и один демон.

Я посмотрел на костёр, потом на Навку, потом на Полудницу. Даже не успел ничего сказать. Слова повисли в воздухе, как искры над пламенем. Рука Навки в моей ладони едва заметно сжалась. Она медленно повернула голову к Полуднице и зло спросила:

— Ты закончила?

Полудница улыбнулась чуть шире и сделала ещё шаг ближе к свету костра.

— О, нет. Я только начала.

Навка смотрела на неё спокойно, но глаза её потемнели.

— Ты пришла наблюдать? Тогда наблюдай молча.

Полудница тихо рассмеялась.

— Почему? Потому что ты боишься?

Ветер прошёл по лесу. Костёр треснул громче.

Навка ответила тихо:

— Я не боюсь.

Полудница чуть склонила голову.

— Тогда почему ты держишь его руку так крепко?

Я машинально опустил взгляд. Она была права. Пальцы Навки действительно всё ещё сжимали мою ладонь. И она не отпускала. Навка ответила холодно:

— Потому что ему больно.

Полудница произнесла спокойно:

— Или потому, что он может уйти?

Тишина стала плотной. Я тяжело выдохнул. Навка резко сказала:

— Он не пойдёт в поле.

Полудница посмотрела на меня.

— А ты уверена, что он не пойдёт?

Я хмыкнул.

— У меня сегодня уже слишком насыщенная ночь, чтобы планировать прогулки.

Но Навка всё равно тихо, почти сквозь зубы, сказала:

— Ты не должна звать его.

Полудница подняла брови. Голос её стал мягче, но в нём осталась насмешка:

— Почему? Потому что он уже твой?

Навка промолчала. И это молчание сказало больше слов. Демон внутри меня вдруг резко засмеялся. Он уже был зол.

— Серьёзно? Вы тут делите его, как добычу? С меня хватит. Вы обе ведёте себя так, будто у вас есть шанс.

Полудница смотрела на меня с интересом. Навка тихо спросила:

— Что ты имеешь в виду?

Демон ответил почти спокойно:

— Он не полюбит никого из вас.

Костёр трещал. Тишина сгущалась.

— Почему? — спросила Полудница.

Демон усмехнулся.

— Потому что он уже любит. И это не вы. Он любит ту, которую не может отпустить.

Слова тяжело упали в тишину леса. Навка смотрела на меня очень долго. Полудница тоже. Демон тихо добавил:

— И вы обе это знаете.

Навка медленно сказала:

— Любовь не всегда одна.

— Для него — да, — резко ответил демон.

Полудница скрестила руки и посмотрела на меня внимательнее.

— Как трагично. Человек, который не может отпустить прошлое… и всё равно привлекает духов.

Навка подняла глаза на Полудницу.

— Ты можешь сколько угодно звать его в поле. Но он всё равно вернётся ко мне.

Ветер прошёл между деревьями. Полудница рассмеялась. Демон пробормотал внутри меня:

— Великолепно. Теперь у нас ещё и война духов за человека.

Мы замолчали. Костёр трещал. И вдруг я понял, что лес стал слишком тихим.

Не обычная ночная тишина — та, в которой слышно ветер и далёкий треск веток. Другая. Пустая. Навка резко подняла голову. Её пальцы сильнее сжали мою ладонь.

— Они проснулись.

Внутри меня демон тихо выдохнул:

— Вот дерьмо.

Я огляделся. Деревья стояли неподвижно, но в темноте между стволами будто что-то шевелилось. Сначала одна ветка, потом другая. Трава шуршала, словно кто-то медленно ходил по кругу вокруг костра. И вдруг из темноты между деревьями появилась первая фигура. Бледная. Почти прозрачная. Потом вторая. Потом третья. Тени людей, которых давно уже не было в живых. Духи леса. Они стояли между деревьями и смотрели на меня. Холод прошёл по спине. Демон тихо сказал:

— Поздравляю. Ты официально стал проблемой для местных духов.

Одна из фигур в темноте шевельнулась, и из шёпота веток родился голос:

— Предательница…

— Ты выбрала человека…

— Ты забыла реку…

— Ты забыла нас…

Я медленно поднялся и с сарказмом произнёс:

— Отлично. Теперь меня ненавидит ещё и лес.

Одна из теней сделала шаг ближе. И в этот момент ветер резко прошёл по поляне. Я повернул голову. Полудница стояла у края поля. Серп в её руке тихо блестел. Она смотрела на духов с лёгкой усмешкой.

— Какой шум. Забавно.

Одна из теней зашипела:

— Полевая ведьма…

Она шагнула вперёд. Лунный свет лёг на её лицо. Полудница спокойно ответила:

— Не называйте меня так. Мне не нравится. И что здесь происходит?

Один из духов прошептал:

— Человек. Он забрал дух реки.

Полудница перевела взгляд на меня. Потом на Навку. Потом снова на духов. И тихо рассмеялась.

— Ох. Это всё?

Духи двинулись ближе. Костёр вспыхнул выше. Но тени уже почти подошли к краю света. Шёпот стал злее.

— Человек не должен стоять среди нас…

— Он сломал порядок…

— Его нужно вернуть земле…

И вдруг Полудница шагнула вперёд ещё раз. Серп в её руке поднялся — не угрожающе, но уверенно. Она посмотрела на духов холодно и спокойно сказала:

— Достаточно. Вы правда собираетесь нападать на человека?

Одна из теней ответила:

— Он нарушил равновесие.

Полудница чуть склонила голову.

— Нет. Он просто понравился водяному духу. Не делайте из этого трагедию.

Тени зашептали ещё злее:

— Он чужой…

— Он не принадлежит лесу…

Полудница ответила спокойно:

— Зато теперь он принадлежит нашей истории. И если вы хотите его забрать… попробуйте.

Она слегка провернула серп в руке. Лезвие блеснуло в свете костра. Тишина рухнула на поляну. Даже ветер будто остановился. И в этот момент демон внутри меня тихо заговорил. Но голос его стал другим. Не саркастичным. Не злым. Старым. Холодным. Словно говорил кто-то куда древнее того, кого я привык слышать.

— Как же вы меня все утомили. Послушайте внимательно. Этот человек — мой. Я живу в его крови. И если хоть один дух в этом лесу коснётся его, я сожгу не только этот лес.

Последние слова прозвучали почти шёпотом:

— Всё будет гореть.

Тени медленно отступили между деревьями. Шёпот погас. Ветер снова тронул ветви. Я тяжело выдохнул.

— Напомни мне… — тихо сказал я, — в какой момент моя жизнь стала похожа на плохую легенду?

Шёпот леса затих. Костёр снова стал обычным — просто огнём и треском веток. Но внутри меня всё ещё гудел голос демона. Тот самый голос. Слишком древний, чтобы быть просто частью моей головы. Навка всё ещё держала мою обожжённую руку. Её холодные пальцы снимали боль, но теперь я чувствовал другое — её напряжение. Она смотрела на Полудницу. Та стояла чуть в стороне, у края света костра, и почему-то не уходила.

Она сделала шаг ближе. Теперь её глаза смотрели прямо на меня. А потом она неожиданно тихо сказала:

— Роберт, мне нравится смотреть на тебя. Ты человек… и всё равно стоишь среди духов так, будто это естественно. Ты не боишься. Ты странный. Но это не меняет того, что ты мне нравишься.

Тишина. Я почувствовал, как пальцы Навки на моей руке напряглись. Холод стал резче. Она ничего не сказала. Но её боль ощущалась почти физически. Я вздохнул.

— Полудница…

— Да?

— Не стоит.

Она спокойно спросила:

— Почему?

Я долго смотрел на огонь. Потом тихо ответил:

— Потому что я не могу. Я не отпустил прошлое. И пока не отпущу… не смогу ответить никому взаимностью.

Внутри меня демон вдруг тихо засмеялся. Он почти наслаждался каждым словом.

— О, это прекрасно. Видите? Я же говорил. Он не сможет полюбить никого из вас, потому что он сломался.

Я почувствовал, как внутри что-то холодеет. И вдруг понял одну вещь: он врёт. Он не объясняет. Он ломает. Я тихо сказал:

— Ты боишься.

Внутри сразу стало тихо.

— Чего? — спросил демон.

— Что однажды я всё-таки отпущу её. И тогда ты потеряешь меня.

Потом демон тихо спросил:

— Ты правда думаешь, что это возможно? Тогда, пожалуй, скажу тебе правду. Она никогда не любила тебя так, как ты её. Для неё ты был удобным. Тихим. Надёжным. Предсказуемым.

Он говорил медленно, с наслаждением.

— А знаешь, кого она на самом деле любила? Не тебя.

Тишина натянулась до боли.

— Вот видите, — прошептал он. — Человек, которого вы выбрали, даже не был выбором для той, кого он любит.

Я поднял голову и долго смотрел в огонь. Потом тихо сказал:

— Даже если это правда, это ничего не меняет. Я любил её.

И в этот момент демон снова стал тихим. А потом почти шёпотом сказал:

— Именно поэтому твоя судьба будет хуже любой из них. Ты будешь жить долго. Смотреть, как умирают люди. Как исчезают духи. Как меняется мир. И всё это время ты будешь помнить её. Помнить и знать, что она никогда не будет с тобой. Никогда не будет твоей. Вот твоя судьба, Роберт.

Тишина упала на поляну. Навка медленно сжала мою руку. Полудница смотрела на меня уже без улыбки. А я просто смотрел в огонь и впервые не знал, что сказать. Демон внутри тихо усмехнулся, довольный тем, что его слова нашли место во мне.

Я медленно выдохнул. Осторожно высвободил руку из ладони Навки. Она не сопротивлялась. Но её пальцы на мгновение сжались крепче.

Я спокойно сказал:

— Вам лучше уйти.

Навка сразу качнула головой.

— Нет.

Я не смотрел на неё. Потому что понимал слишком опасную вещь: рядом с ней во мне начинает шевелиться что-то новое. И я не имею на это права.

Полудница тихо рассмеялась и сухо сказала:

— Люди… Вы так странно говорите о любви, как будто это что-то священное. Единственное. Навсегда. Но знаешь, что я видела за сотни лет? Люди клянутся друг другу, плачут, готовы умереть. А через несколько лет идут по той же дороге — уже с другим человеком. И смеются так же.

Она перевела взгляд на меня.

— Твоя боль сейчас кажется тебе вечной. Но это не так. Ты думаешь, она была единственной? Нет. Она просто была первой, кто оказался рядом, когда твоё сердце было открыто. Люди не умирают от любви. Они просто живут дальше. Влюбляются. Говорят те же слова. Строят те же планы. Научись отпускать прошлое.

Тишина после этих слов стала почти невыносимой. Я посмотрел на Навку. На то странное спокойствие, которое появлялось рядом с ней. Опасное чувство.

Слишком живое.

Я закурил, опустил глаза и почти шёпотом сказал:

— Уходите. Все. Пожалуйста.

Полудница ещё секунду смотрела на меня. Потом спокойно произнесла:

— Когда поймёшь, что прошлое — это просто прошлое…

Она кивнула в сторону тёмного поля за лесом.

— Приходи. Я буду там.

Они ушли между деревьями. Огонь тихо трещал. Демон внутри долго молчал. А потом очень тихо сказал:

— Забавно. Ты боишься не потерять прошлое. Ты боишься начать чувствовать снова. И что из этого страшнее — даже я не знаю.

Он замолчал. Я курил и смотрел, как костёр медленно догорает.

Глава 15. Я потерял Надежду.

Руки после ожогов ноют. Больно. Но, если честно, заслуженно.

Поднявшись, я выхожу из леса. В темноте проступают очертания разбитых крестов — старый погост. Мёртвый во всех смыслах. Кресты действительно разбиты — временем ли, людьми ли, уже не понять. Я захожу глубже, глазами нахожу почти целую лавочку. Напротив — могила. Имя стёрто. Дату смерти разобрать невозможно.

Закурив, закрываю глаза и тихо, почти шёпотом, говорю:

— Знаешь… я никогда не верил в дружбу. Или, может, просто никогда не умел быть другом. Но у меня был человек, которого я мог назвать другом. Не просто на словах. Я знал: если мне нужна помощь — она приедет. Она знала: если помощь нужна ей — приеду я. Где бы я ни был. Я верил в это. Был уверен, что, если станет совсем плохо, она скажет. Позвонит. Попросит. Но как же я ошибался.

Я ненавижу март. А когда-то очень любил этот месяц. Уже почти десять лет ненавижу. Знаешь… я ведь шёл, даже не зная, куда иду. И даже не удивился, что оказался здесь. Сегодня ровно десять лет, как я не верю в дружбу. Десять лет, как я никого не называл другом. Никого не подпускал близко к душе.

Ты, наверное, думаешь, что когда-то близкий человек меня предал. И чёрт… ты прав. Она меня предала. Решила, что уйти легче, чем остаться. Легче исчезнуть, чем выдержать. И в тот момент думала только о себе. Я злюсь на неё. Потому что она была… и останется… единственным человеком, которого я считал другом. Единственной, кто знал обо мне всё.

Она видела меня разного. Мы дружили… и ни разу не говорили о чувствах. Просто потому, что понимали: отношения могут сломать всё. Я просил её не делать этого. Много раз просил. Отговаривал. Но жизнь сломала её так спокойно… как мокрую сигарету.

Когда мне позвонили и сказали, что её больше нет, я не поверил. Знаешь, кто мне позвонил? Та, кто любит не меня. И за тот звонок я был ей благодарен.

Я помню его слишком хорошо. Суббота. Около девяти вечера. Она говорит, что дорогого мне человека больше нет. Я подумал — тупая шутка. Жестокая. Несмешная. Потому что за сутки до этого я звонил ей весь день. Мы договорились взять кредит, оплатить её долги. Тогда я мог помочь только так. Я звонил ей целый день, злился, писал… а потом мне сказали, что она умерла. Спокойно. Во сне.

Но я ведь знал, что правда была другой.

Я закуриваю ещё одну. Перед глазами всплывает вкус.

— Горькая, тёплая водка. Тогда я впервые пил водку. Ненавижу её вкус. И запах — так же, как ненавижу март.

Дни до похорон тянулись бесконечно. Я пил. Много пил. Почти не спал. На прощание пришёл под успокоительными. Когда целовал её в лоб — не верил, что это правда.

Я так и не смог поехать на кладбище. Не смог бы смотреть, как её засыпают землёй.

Полгода моей жизни после её ухода я почти не помню. Алкоголь. Успокоительное. Всё как в тумане. А когда прошёл год, я всё-таки приехал на кладбище. Купил букет роз. Три часа ходил среди могил — и так и не смог найти её. Словно она пряталась от меня. Словно злилась на меня.

Но какого чёрта… Это ведь не я ушёл в вечность. Не я её оставил.

Забавно выходит. Я потерял Надежду. Моя любовь любит не меня. А в веру я сам не верю. И не верил никогда.

Тишину нарушает голос демона — тихий, осторожный:

— Ро… я не буду ничего говорить.

Резкая боль вспыхивает в голове. Мир на секунду темнеет. Когда я поднимаю глаза — она стоит передо мной.

Ей всё так же двадцать два. Она совсем не изменилась. Только в глазах — пустота и усталость.

Меня накрывает болью и злостью. Я срываюсь на крик, который ломается в шёпот:

— Скажи… почему? Почему ты решила, что можешь уйти? Мы же договорились… Мы бы всё решили. Я бы всё сделал, чтобы помочь. Чёрт… почему?

Её голос спокоен. Почти невесом.

— Не решили бы. Судьбу не изменить. Сколько написано — столько и суждено. А ты изменился. Стал старше. Стал увереннее. Но глаза… в них больше нет прежнего огня. Ты научился менять маски, как рубашки по утрам. Научился держать дистанцию. Стал холоднее.

Она делает шаг ближе.

— Но ты так и не научился отпускать людей. Ты всё ещё ныряешь в них с головой. Я видела в тебе доброту, свет. А сейчас вижу тоску. Боль. Огонь, который сжигает тебя изнутри.

Она смотрит на меня долго, почти с жалостью.

— Всё, что происходит, происходит не просто так. Она счастлива. Она нашла своего человека. Разве не этого ты хотел? Её счастья? Разве важно, с тобой она или нет? Главное, что она жива. Любима. Не будь эгоистом, Роберт. Оставь её в сердце как что-то светлое, родное, любимое — но уже не твоё. Отпусти её. Позволь жить себе. Позволь чувствовать, любить, ошибаться. Без этого жизни не бывает.

Её взгляд опускается на мои руки — следы ожогов, кровь.

— Ты не боишься физической боли. Но моральная… убивает тебя изнутри. А ты сам снова и снова даёшь ей власть над собой. Перестань. Ты сильнее, чем думаешь. И прости меня… что я ушла. Но ты справишься. Спасибо, что помнишь меня. Спасибо, что я всё ещё живу в глубине твоего сердца. Прощай, Ро.

Она начинает исчезать. Резкая боль возвращается, и я снова сижу на земле, опираясь спиной о лавку. Пачка сигарет сжата в руке. По щекам текут слёзы. Кровь из носа капает на землю. Я закрываю глаза.

И вдруг слышу голос демона. Но в этот раз в нём нет насмешки — только напряжение.

— Ро… ты ведь… начинаешь её отпускать. Не смей. Ты слышишь меня? Не смей отпускать её. Если ты её отпустишь… ты снова начнёшь жить.

Пауза.

— И тогда я начну тебя терять.

Глава 16. Погостница.

Он не успевает договорить. Обрывается. Потому что в этот момент за моей спиной кто-то появляется.

Холод ложится на плечи — тяжёлый, старый. Я медленно открываю глаза. На землю рядом падает чёрная слеза. А позади меня, между старых крестов, стоит женщина в чёрном: худая, слишком бледная, в длинном балахоне, со старой тростью в руках. На лбу — погребальная лента. Глаза чёрные, пустые. Она смотрит на меня так, словно знала, что я приду. И тихо говорит:

— Ты долго шёл сюда, человек.

Демон внутри меня вдруг замолкает. Совсем. И впервые в его голосе — настоящий страх.

— Ро… это Погостница.

Я молча курю. Она подходит ближе. Я чувствую холод её присутствия, поднимаю взгляд и встречаюсь с её глазами.

— Я не искал дорогу.

Погостница чуть улыбается, но тут же становится серьёзной.

— Но дорога искала тебя. Ты говоришь с мёртвыми так, будто они ещё живы. Ты стоишь на границе миров, но блуждаешь с закрытыми глазами. И выбор только за тобой: жить между мирами — или бродить между ними вслепую.

Она опирается на трость и смотрит спокойно, внимательно.

— Я предлагаю тебе обряд. Тихий. Спокойный. Мёртвый. Ты можешь отказаться. Но не понимаешь, от чего отказываешься. Я думала, ты ничего не боишься. Я наблюдаю за тобой дольше, чем все они. Ты не боишься боли, не боишься смерти… но боишься сделать выбор?

Я провожу рукой по лицу. Нахожу в себе силы усмехнуться.

— Я не боюсь. Но если я приму твоё предложение… голос в моей голове исчезнет. Я перестану его слышать. Я не хочу этого. И я перестану видеть их…

Перед глазами вспыхивают Навка и Полудница. Погостница словно читает мои мысли.

— Нет. Они никуда не уйдут. Не исчезнут. Голос в твоей голове — тот, кто живёт внутри, — ломает тебя. Тебе нравится жить в боли? Он питается ею. А ты не хочешь отказаться от него? Закрыть ему рот?

Демон тихо усмехается.

— Слышишь, Ро? Она предлагает тебе свободу от меня.

Погостница даже не смотрит в его сторону.

— Знаешь, Роберт… я видела много людей. Но таких преданных, как ты, — почти никогда. Ты смог разбудить в духах то, что уснуло в них давно. У тебя есть возможность заставить замолчать голос, что живёт внутри. И всё же ты отказываешься. Хотя его сущность эгоистична. И всё равно держишь его рядом.

Она делает паузу.

— Мой обряд не отпустит его. Не сотрёт твоё видение духов. Не отнимет память. Но он научит тебя слышать мёртвых — и они будут отвечать. Он сделает грань между мирами тоньше. Твои глаза наконец откроются. Ты перестанешь блуждать между мирами вслепую.

Тишину внезапно нарушает холодный звук воды. Я поворачиваю голову.

Со стороны реки медленно поднимается туман. В нём двигаются тени. Погостница тихо говорит:

— Вот и они.

Из тумана выходят духи воды. Их голоса похожи на шум течения. Один из них смотрит прямо на Навку.

— Она принадлежит реке.

Навка напрягается. Полудница делает шаг вперёд, но останавливается. Навка тихо шипит:

— Я никому не принадлежу.

Но вода вокруг них начинает двигаться, словно живая. Холодные потоки тянутся к ней.

Демон внутри меня говорит тихо:

— Ро… не вмешивайся. Это их дело.

Но я уже делаю шаг вперёд.

— Нет.

Духи воды замирают. Множество голосов шепчут:

— Она пойдёт с нами.

Я становлюсь между ними и Навкой.

— Я сказал — нет.

Вода резко вздрагивает. Один из духов бросается вперёд. Удар воды летит прямо в Навку. Я не думаю — просто закрываю её собой. Удар приходится в меня. Мир на секунду темнеет. Горячая боль режет лицо. Я чувствую, как по лбу течёт кровь. Навка за моей спиной тихо вскрикивает. Духи воды отступают. Полудница смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты… опять.

В её голосе звучит восхищение. И сразу за ним — злость.

— Конечно. Опять её.

Демон тихо смеётся, потом его голос становится холодным:

— Как предсказуемо. Ты думаешь, он делает это ради тебя? Он просто не умеет бросать тех, кто тонет.

Навка делает шаг вперёд.

— Ты лжёшь.

— Правда? — тихо отвечает демон. — Тогда почему он никогда не выбирает Полудницу?

Полудница резко отворачивается. Навка смотрит на меня, на кровь, стекающую по моему лицу. Над бровью медленно проступает новый шрам.

— Ты идиот, Роберт. Ты идиот.

Но в её глазах — боль и понимание. Она видит: я действительно принял удар вместо неё. Погостница долго смотрит на меня, потом медленно кивает.

— Теперь я вижу твою силу. Не каждый человек закрывает собой духа.

Она смотрит на Навку, но продолжает говорить с той же спокойной жёсткостью:

— Особенно такого. Хотя, если быть честной… выбор у тебя так себе. Вода — мягкая, холодная, упрямая. Но всё равно вода. А ты огонь, Роберт. И огонь с водой редко заканчивается чем-то умным.

Навка резко вскидывает голову.

Погостница переводит взгляд в сторону поля, туда, где стоит Полудница.

— Если бы ты хотел силы, ты бы выбрал другую. Солнце. Жёсткая, гордая, сильная. Гораздо ближе к огню. Из них двоих она куда больше подходит тому, кто ходит между мирами.

Полудница молчит. Но в её глазах на секунду вспыхивает что-то опасно живое. Демон тихо смеётся.

— Знаешь… впервые за долгое время я согласен с мёртвой.

Навка резко поворачивается в сторону пустоты.

— Замолчи.

Но он продолжает, почти наслаждаясь каждым словом:

— Полудница сильнее тебя. Ты слишком мягкая.

Полудница тихо добавляет:

— Он не врёт. Это правда. Признай её.

Навка смотрит на неё, и в её глазах вспыхивает обида.

— Конечно. Ты ведь хотела это услышать.

Полудница отвечает резко, жёстко:

— Я не просила его выбирать меня. Я просто не понимаю, почему он снова выбирает тебя.

Демон усмехается.

— Потому что он спасает утопающих. Она слабая.

Навка делает шаг вперёд. Её голос становится ледяным:

— Я не слабая.

— Тогда почему каждый раз тебя нужно спасать? — холодно отвечает демон.

Тишина становится тяжёлой. Погостница наблюдает за всем этим с лёгким, почти ленивым интересом. Потом снова смотрит на меня.

— И всё равно… ты выбираешь её. Забавно, Роберт. Забавно.

Я вытираю кровь со лба. Она смотрит на новый шрам и спокойно говорит:

— Даже кровь пролил. Ты сделал выбор. Ты принимаешь мой обряд.

Полудница тихо говорит из темноты:

— Глупый человек…

Но в её голосе всё ещё звучат и злость, и восхищение. Демон вдруг говорит тише. Я слышу в его голосе странную ноту — он действительно растерян.

— Ро… ты мог избавиться от меня. И всё равно отказался. Ты странный человек.

Пауза.

— Но… я уважаю это.

Глава 17. Коронация мёртвых.

Погостница смотрит на меня внимательно. Её чёрные глаза становятся серьёзными. Она опирается на трость и спокойно говорит:

— Но ты должен понимать одну вещь: это не красивый обряд. Он будет проходить здесь, на погосте, ночью, среди тех, кто давно перестал быть людьми. Твоё тело будет испытывать боль. Разум — ломаться. Мёртвые будут говорить с тобой, и не все из них добрые. Если выдержишь — откроешь глаза. Если нет… кладбище получит ещё одного жителя.

Погостница смотрит на меня, как на пустое место. Бьёт тростью по земле, потом проводит ею, очерчивая круг. После протягивает мне мой же нож. Я спокойно делаю новый порез, но лезвие отзывается такой болью, будто проходит прямо по ожогам.

Я встаю в неровное кольцо сырой земли. Капли крови с ладони падают вниз, и почва жадно их впитывает. Она говорит всё так же ровно:

— Не выходи. Даже если позовут.

И кладбище отвечает. Сначала шёпотом. Потом громче. Сотни голосов скользят по земле, по воздуху, по коже:

Живой.

Огонь.

Кровь.

Холодные мёртвые пальцы касаются лица. Погостница не двигается.

— Они проверяют. Хотят сломать.

Один голос звучит слишком знакомо.

— Ро… ты же искал меня…

Я дёргаюсь вперёд, почти переступаю край круга. Погостница резко говорит:

— Это не она.

Но шёпот становится яростнее.

Иди сюда.

Останься.

С нами.

Земля шевелится. Из неё поднимаются руки, лица, тени. Сотни.

Демон рычит:

— Не слушай.

Боль разрывает голову. Я падаю на колени. Навка дёргается к кругу, но Полудница хватает её за руку.

— Стой.

— Он умирает! — шипит Навка.

Погостница отвечает холодно:

— Нет. Его ломают. Он знал, на что согласился.

Одна тень проходит через край круга. Холод режет лицо. Шрам над бровью будто рвётся заново. Кровь течёт в глаза.

Мёртвые шепчут прямо в ухо:

Останься.

Мы научим.

Мы покажем.

Я с трудом поднимаю голову и шепчу:

— Не сегодня. Увы.

Погостница медленно кивает.

— Первый удар выдержал.

Демон тихо выдыхает:

— Ро… ты псих.

Навка смотрит на меня, и в её глазах — настоящий страх.

— Только не умирай, идиот.

Погостница сильнее опирается на трость.

— Это было начало. Второе испытание.

Холод ударяет в колени. Голоса возвращаются — но теперь они не зовут. Они кричат:

Лжец.

Живой.

Убирайся.

Тени проходят сквозь меня. Каждая — как нож. Дыхание сбивается. Я пытаюсь подняться, но снова падаю на одно колено. Демон шипит:

— Держись.

Погостница говорит спокойно:

— Теперь мёртвые проверяют твоё тело.

Они рвут меня не плотью — глубже. Каждый голос — как игла в голове. Я стискиваю зубы и шепчу:

— Всё?

Она внимательно смотрит и кивает.

— Второй удар пройден. Теперь — последний. Самый честный.

Старая могила трескается. Из неё поднимается мёртвый. Не тень. Настоящий.

Серое лицо. Пустые глаза. Он подходит вплотную. Холодное дыхание касается моего лица — и в следующий миг он проходит в меня.

Боль взрывает голову. Я падаю. Мир гаснет. Внутри — темнота.

И чужой голос, злой, тяжёлый, живой не по-живому, кричит:

— Слабый. Чужой.

Моё тело поднимается само. Пальцы выворачиваются. Кости трещат.

Навка рвётся к кругу, но Полудница держит её крепко. Даже в её голосе впервые проступает страх:

— Вмешаешься — он умрёт.

— Он уже умирает! — шипит Навка.

Погостница отвечает всем и никому:

— Сейчас он либо пройдёт коронацию, либо кладбище оставит его себе.

Мой рот открывается. И чужим, незнакомым голосом я слышу:

— Теперь твоё тело моё. Я буду жить.

Мёртвый давит изнутри, будто пытается вытолкнуть меня из меня самого. Я сжимаю зубы.

Почти рыча, говорю:

— Вон. Пошёл вон.

Он злится. Шепчет уже у самого сознания:

— Ты мой. Твоё тело — моё.

Я хриплю:

— Ошибся.

Боль рвёт тело. Крик разрывает кладбище. Я выталкиваю его прочь. Тень вырывается из груди и рассыпается чёрной пылью.

Я падаю.

Тишина.

Долгая. Больная.

Лицо заливает кровь. Сил подняться нет.

Погостница подходит ближе, смотрит сверху вниз и спокойно говорит:

— Обряд завершён.

Навка оказывается рядом через секунду. Её руки дрожат. Она касается моего лица холодными, нежными пальцами.

Я пытаюсь подняться, но тело не слушается. Погостница смотрит на кладбище и говорит так же ровно, будто сообщает давно известный факт:

— Не спеши. Для тебя прошла одна ночь. Для мира — девять дней. Ты пережил мёртвых. Теперь ты их слышишь.

И кладбище отвечает ей покорной тишиной.

Навка смотрит на меня, и страх в её глазах всё ещё не исчез.

— Ты идиот. Но теперь самый опасный из нас.

Погостница едва заметно улыбается. Смотрит на могилы, на землю, на тьму между крестами. И тихо говорит:

— Нет. Теперь он их. Человек, который пережил ночь среди них. Человек, который пережил мёртвых.

Глава 18. Август.

Сил у меня не было вовсе. Я опираюсь спиной о чей-то крест, закуриваю, но сигарета почти сразу тухнет. Закрываю глаза — и мир словно гаснет. Я засыпаю, но снов не вижу. Только боль. Шрам над бровью ноет дико, ему вторит жжение обожжённых, порезанных рук. Порезы стали меньше, ожоги чуть затянулись.

Я снова закуриваю и думаю только о горячей ванне. Голос в голове говорит спокойно:

— Ну что, Ро? Приехали на пару дней? Собрать пару страшных историй? И что в итоге имеем?.. Трёх духов, уважение кладбища, конфликт с духами леса… и, возможно, двустороннюю пневмонию. Зачем ты вообще купил квартиру? С твоей тягой спать у реки, в поле и на погосте можно было сразу купить палатку.

Я непроизвольно улыбаюсь, делаю пару затяжек, смотрю в тёмное, спокойное небо. Потом — на часы: половина первого ночи. Тихо говорю:

— Да… палатка — отличный вариант. Только ванну бы в неё. Нам пора домой. Мы тут задержались. Но сначала нужно закончить одно дело. Нужно упокоить Игошу.

Демон отвечает уже серьёзно, без тени юмора:

— Только не говори, что мы его заберём с собой. Полевой и водяной тебе уже мало?

Я ничего не отвечаю. Выхожу с погоста в сторону деревни. Меня словно ведут невидимые силы. Подхожу к машине, достаю сапёрную лопату и белую футболку. Прохожу пару домов. Я знаю, где искать, но не понимаю, кто или что даёт мне это знание.

Спустя десять минут я нахожу то, что осталось от маленьких костей. Аккуратно складываю их в ткань футболки и засыпаю яму землёй. После этого возвращаюсь на погост. По дороге подбираю несколько веток. Глазами нахожу пустое место. Земля ещё промёрзшая, лопата входит тяжело.

Спустя полчаса я аккуратно кладу кости в небольшую могилу.

И вдруг слышу шум за спиной. Шуршание, будто что-то ползёт. Поворачиваю голову.

Существо с лицом младенца. Это всё, что осталось в нём от человека. Оно смотрит на меня внимательно. В глазах — злость и обида.

Голос в голове появляется почти сразу — с отвращением и страхом:

— Боже мой, какой уродец… Вот поэтому они мне не нравятся. Такой придёт — ни одно сердце не выдержит. Почему в ваших играх нигде не дают убивать таких существ?

Я спокойно отвечаю, не отводя взгляда от него:

— Во-первых, я тебя осуждаю. Это ребёнок. Не называй его так. Он не сделал в этом мире ничего плохого, но всё равно вынужден бродить здесь из-за поступков своих так называемых родителей.

Я выдыхаю дым и добавляю:

— Во-вторых, не приплетай сюда ни Бога, ни свою геймерскую биографию. Расскажешь мне позже. Хотя мне самому всегда было интересно, почему в играх про зомби почти никогда нет детей. То ли у них иммунитет, то ли цензура. Спасибо священной цензуре, мать её.

Я снова поворачиваюсь к могиле, трижды перекрещиваю кости. Существо уже ближе. Теперь оно сидит напротив меня.

Я смотрю ему в глаза и спокойно говорю:

— Я даю тебе имя Август. Прости меня… и тех, кто поступил с тобой так. Ты этого не заслужил. Найди своё место в вечности.

Делаю короткую паузу и тихо добавляю:

— Прости, что крест пока из веток. Утром я сделаю новый, обещаю. Покойся с миром, мой юный друг.

Я засыпаю кости землёй, шёпотом читая молитву. Потом поднимаю футболку, ухожу с погоста, не оглядываясь. Уже у края леса собираю ещё веток, развожу небольшой костёр. Бросаю футболку в огонь. Сажусь рядом, закуриваю и смотрю, как пламя жадно ест ткань.

Голос в голове с привычной иронией спрашивает:

— Август? Почему не март или апрель, Ро?

Я спокойно отвечаю:

— Хочешь сладких апельсинов? Серьёзно. Хочешь, я заберу его с собой? Он будет называть тебя дядюшкой, а ты будешь с ним играть.

Демон почти фыркает:

— Иди к чёрту, Роберт. Прямо и не сворачивай. Он там придержит твои несмешные шутки.

Меня впервые за долгое время разбирает смех.

— Плохая идея. Тебя же он не удержал. Или ты ему просто надоел?

Демон молчит.

Я не дожидаюсь ответа. Смотрю на часы — шесть утра. Выхожу из леса и направляюсь к первому дому. Помню, дедок говорил, что у него полно инструментов. Очень гордо хвалился. Я стучу в дверь.

Он открывает почти сразу. Смотрит на меня, потом на сигарету в моей руке. Я понимаю всё без слов, достаю пачку и протягиваю ему одну. Он спокойно берёт сигарету и спрашивает:

— Мы думали, ты уехал. Потом увидели — машина твоя стоит. Куда ты пропал, парень? Две недели ни духу ни слуху.

Я невольно усмехаюсь. И дух был, и слух, — думаю про себя.

В голове тихо хмыкает демон. Я же с улыбкой отвечаю:

— Знаете, у вас здесь так красиво, что я потерял счёт времени. Хотел спросить: не позволите воспользоваться вашими инструментами? И одолжить пару досок… да кисточку с краской. Буду очень благодарен.

Я уже понял, что валюта здесь не деньги, а самогон и сигареты. Протягиваю деду две бутылки, заранее купленные у старушки, и пару пачек сигарет. Он одобрительно кивает, показывает мне сарай с инструментами и уходит, ничего больше не сказав.

Спустя час крест готов. Небольшой, детский. Я крашу его в белый цвет, покрываю лаком. Делаю табличку — пишу только имя. Даты жизни я не знаю. Потом мастерю маленькую оградку.

Ветер сильный, но кажется, будто даже помогает.

Положив крест, табличку и части оградки в машину, я еду к первому магазину. Перед этим прохожу по деревне и спрашиваю у людей, что им нужно. Денег не беру — только список.

Спустя шесть часов возвращаюсь. Покупаю всё, что просили.

А от себя добавляю ещё: фрукты, конфеты, мужчинам — сигареты, женщинам — комнатные цветы.

А для Августа я покупаю маленького серого плюшевого медведя.

Когда я раздаю пакеты, я вижу в глазах людей столько радости, сколько давно не видел. Демон тихо бормочет в голове:

— Великолепно. Мы приехали собирать истории, а в итоге занимаемся гуманитарной помощью.

Я усмехаюсь, закуриваю и говорю:

— Привыкай.

Он фыркает:

— Нет, Ро. Я демон. Я не привыкаю к добрым делам.

Глава 19. Друг в моей голове не готов к детям

Ночью я снова возвращаюсь на погост.

Когда устанавливаю крест, табличку и оградку, ветер будто помогает мне. Когда всё готово, я кладу у креста серого медведя, конфеты и печенье, перекрещиваю могилу.

Существо снова смотрит на меня, но теперь оно и правда похоже на младенца. Стоит за своей маленькой оградкой. Я смотрю ему в глаза и спокойно говорю:

— Прости, милый. Я не знаю дат твоей жизни… и смерти. Сделал, что смог. Забрать тебя не могу — друг в моей голове не готов к детям. Поэтому покойся с миром, родной.

В его глазах больше нет злости. Только благодарность. Он начинает медленно растворяться, как утренний туман.

Тогда я сажусь на капот машины и закуриваю. Я уже знаю — я не один.

Первой появляется Погостница. Она долго, внимательно смотрит на меня. В её взгляде нет привычного холода — скорее тихая, странная забота.

— Роберт… в тебе человечности больше, чем во многих живых. Я не ошиблась, выбрав тебя. Если будешь в наших краях… заходи.

Я достаю букет хризантем и протягиваю ей.

— В твоём мёртвом царстве красиво. Но прими этот живой жест. Спасибо… ты правда открыла мне глаза.

Погостница смотрит на цветы так, словно давно их не видела. Потом принимает букет. На мгновение кладёт ладонь мне на плечо — почти по-матерински.

Демон тут же язвит в голове:

— Отлично. Ты подарил цветы хозяйке кладбища. Гениально. Следующий шаг — подарить торт самой Смерти.

Позже, в поле, появляется Полудница. Я протягиваю ей букет альстромерий и эустом. Она долго смотрит на цветы, потом берёт букет и, глядя мне в глаза, тихо говорит:

— Люди редко дарят нам подарки. Особенно такие.

Демон бурчит:

— Ну да, конечно. Полуденный дух с цветами. Осталось только венок и свадебный марш.

Когда я прихожу к озеру, Навка появляется почти сразу. Её руки ложатся мне на плечи — холодные, но осторожные. Я протягиваю ей букет роз с эвкалиптом. Она смотрит на него так, словно не понимает, что держит. Потом растерянно говорит:

— Мне… никогда не дарили цветов.

Демон тяжело вздыхает:

— Всё, Роберт. Поздравляю. Теперь у тебя официальный клуб сверхъестественных поклонниц.

Я ничего не отвечаю. Иду в сторону леса, собираю дрова, развожу костёр. Сажусь рядом, закуриваю и что-то записываю в блокнот. Огонь тихо трещит.

Я знаю — они придут.

Первой снова появляется Погостница. Она выходит из темноты кладбища медленно, как будто сама ночь идёт рядом с ней. В её руках мой букет хризантем. Она останавливается у костра и долго смотрит на меня.

— Спасибо за цветы, Роберт. И за мальчика. Ты сделал то, что должны были сделать живые.

Демон тихо бурчит:

— Великолепно. Теперь мы официально социальная служба для мёртвых детей.

Я только выпускаю дым. Ветер вдруг становится сухим и горячим.

Полудница выходит из темноты поля. Подходит ближе к огню, держа букет в руках, и смотрит на меня с лёгкой усмешкой.

— Люди обычно бегут от нас. А ты даришь цветы. И ребёнка отпустил правильно.

На мгновение между ними повисает тишина. Потом воздух резко холодеет.

Навка выходит из темноты и останавливается у костра, бережно держа розы.

— Мне никогда не дарили цветов. Никогда.

Демон отвечает мгновенно:

— Неудивительно. После встречи с тобой людей обычно несут на кладбище.

Полудница тихо усмехается. Навка медленно переводит взгляд на огонь, потом — на меня, и холодно произносит:

— Это говорит тот, кто прячется в голове человека?

Голос не заставляет себя ждать:

— Это говорит тот, кто хотя бы не топит людей ради знакомства.

Погостница тихо вздыхает. Потом смотрит на Навку и говорит ровно:

— Хватит. Роберт не вещь. Но, если уж говорить честно… Полудница ему ближе. Ты слишком мягкая для него, а эта — нет.

Демон довольно смеётся, почти шипит:

— Вот видишь, Ро. Даже хозяйка кладбища считает, что огненная психопатка из поля подходит тебе больше, чем утопленница.

Я ничего не отвечаю. На мгновение закрываю глаза — и всё исчезает.

Поднимаюсь с земли и иду в сторону деревни. Завожу машину.

Ночь тёмная. Дорога пустая. Фары режут темноту, и только редкие столбы мелькают в окне.

Спустя шесть часов я захожу в квартиру, набираю горячую ванну и, раздевшись, ухожу под воду с головой.

Глава 20. Кладбище, которое задышало.

Эти дни действительно вымотали. Горячая вода постепенно возвращает меня в реальность. Спустя час я поднимаюсь из ванны, но насмешливый голос в голове тут же сбивает меня с толку — он почти срывается на смех:

— Час в ванной? Час? Я уж думал, ты утонул. Соскучился по своей водяной и решил уйти к ней красиво — с головой?

Я ничего не отвечаю. Подхожу к зеркалу, беру бритву. Шрамы на лице выглядят странно — будто чужие. От них тянет тупой болью. Я провожу пальцами по татуировке.

Темнота.

Я снова открываю глаза. Я стою у зеркала… но квартира — та, которую я продал.

Я обнимаю её, целую в висок. Она прижимается ко мне сильнее. Мы спорим, что заказать из еды и какой фильм будем смотреть.

Темнота.

Кровать. Я обнимаю её крепче. Голова лежит у неё на груди, её пальцы медленно перебирают мои волосы. На экране — мультфильм про синего кота и его странную семью.

Я веду пальцами по её животу, по бёдрам. Она кладёт руку мне на спину и прижимает ближе. Я чувствую запах её духов… и пиццы, которая стоит на столе. Касаюсь губами её кожи… поднимаюсь выше… целую в губы.

Темнота.

Резкая боль в груди. Я открываю глаза — снова стою у зеркала. В руках бритва. Я не обращаю внимания на шрам, который снова открылся и медленно кровит. Спокойно бреюсь, натягиваю шорты, иду на кухню.

Ставлю кофе. Закуриваю. Мыслей слишком много. И впервые за долгое время я думаю не только о ней. Провожу пальцами по кольцу. Смотрю в пустоту рассвета за окном.

Потом поднимаюсь, иду в комнату и ложусь на пол. Голос в голове звучит тихо, но уверенно:

— Я всё никак не могу понять, что ты имеешь против кровати. Она вроде для сна придумана, а не для философских страданий на полу.

Он делает паузу.

— Хотя, если честно… твои мысли меня пугают, Роберт. Такое ощущение, что свою голову ты уже давно сдал в аренду мне. А вот в сердце пытается заселиться ещё одна квартирантка.

Я молчу.

— Скажи честно… следующий букет ты подаришь Бабе Яге? Или сразу Лешему? Чтобы не мелочиться. А лучше скажи другое. Куда мы едем дальше?

Дни летели быстро. За две недели я купил всё, что хотел, и снова отправился в дорогу. Шесть часов пути — и к восьми утра я уже был в деревне. Привёз гостинцы.

Раздав всё, что купил, я подошёл к старушке:

— Скажите, пожалуйста… сколько у вас могил на кладбище? Я бы хотел привести их в порядок.

Она удивилась, но позвала того самого мужичка. Я объяснил, что хочу сделать. Решили просто: старые кресты почти все сгнили — сделать новые. Ограды почти не осталось — поставить одну большую вокруг кладбища.

Я понимал, что помощи ждать не от кого.

Два дня ушло на кресты. Я сделал их из дерева, покрасил в белый цвет, покрыл лаком. Почти сутки занял забор — металлический, простой, но крепкий. Снег уже почти сошёл. Мне дали грабли. Люди предлагали помощь, но я отказался.

Пару дней я убирал траву, подсыпал землю на могилы, убирал остатки венков. Работал по три могилы за раз — боялся перепутать. Фотографий не осталось. Никто толком не помнил, где кто лежит.

Три дня одно и то же. Снимаю таблички, чищу или делаю новые, аккуратно вывожу имена, ставлю крест. Потом занялся оградой.

Взял хорошую лопату, подкопал землю. Через три часа всё стояло. Покрасил в чёрный цвет. Ворота — на цепь. Дорожки между могилами огородил цепями. Недорого, но аккуратно. Мне одолжили прицеп — вывез мусор и старые кресты.

Купил искусственные цветы — по два на каждую могилу. Налил каждому по стопке, оставил конфеты и печенье. Насчитал шесть детских могил. У каждой — по игрушке.

Посадил цветы у входа.

На всё ушло десять дней. Спина болела так, будто её ломали камнями. Но жители были довольны.

Кладбище… словно задышало.

Ночь пришла незаметно. Оставив машину у домов, я ушёл в лес. Развёл костёр, закурил. Руки болели, спина ныла. Я смотрел на огонь. Он всегда меня успокаивал.

Демон лениво вздохнул:

— Ну что, Роберт… поздравляю. Ещё немного — и тебя официально назначат директором кладбища. Люди обычно бегут от могил, а ты устроил им капитальный ремонт. У тебя странные карьерные амбиции.

Ветер стал тяжелее. Из темноты леса вышла Погостница. Подошла к костру и остановилась напротив меня. Оглянулась в сторону кладбища. В её голосе было тепло. Почти материнское.

— Роберт… Ты хорошо поработал. Мой дом давно не видел такой заботы. Мёртвые это чувствуют. Ты устал. Но сделал всё правильно.

Демон хмыкнул:

— Конечно чувствуют. После такого ремонта они там, наверное, обсуждают, когда открытие и будет ли музыка.

Горячий ветер пришёл со стороны поля. Полудница вышла из темноты и остановилась у костра. Посмотрела на меня внимательно.

— Я думала, ты уехал.

Демон довольно протянул:

— О, смотрите… наша солнечная госпожа волнуется.

Она посмотрела на мои руки и холодно сказала:

— Ты работаешь как безумец. Люди так долго не живут.

— Не переживай, — тут же вставил демон. — У него карьерный план.

Воздух резко стал холодным. Навка вышла из темноты и остановилась рядом со мной. Её взгляд скользнул по моим рукам.

— Ты ранен… Ты очень устал.

Демон тихо фыркнул:

— Да, удивительно. Человек устал после того, как десять дней таскал кресты.

Полудница посмотрела на Навку холодно:

— Он не ребёнок.

— Но он человек, — спокойно ответила Навка.

— И что? Люди ломаются.

Навка тихо сказала:

— Поэтому их иногда нужно беречь.

— Вот! — довольно сказал демон. — Наконец-то разум.

Огонь резко треснул. Погостница тихо вздохнула:

— Хватит.

Обе сразу замолчали. Она посмотрела на меня мягче.

— Роберт… ты забыл одну вещь. Сегодня твой день рождения.

Демон оживился:

— Великолепно. Лучший праздник. Ночь, лес, костёр… и два духа, спорящие за именинника.

Погостница коснулась моей головы, как мать:

— С днём рождения, Роберт.

Полудница посмотрела на меня внимательно:

— Живи долго. Мне интересно, сколько ты ещё выдержишь.

Навка тихо сказала:

— Я рада, что ты родился.

Демон помолчал секунду. Потом лениво добавил:

— Ну что ж… с днём рождения, Ро. Надеюсь, в следующем году ты будешь праздновать где-нибудь подальше от кладбищ. Хотя… зная тебя — я бы на это не ставил.

Глава 21. Вальс среди огня.

Я смотрю на огонь — всё исчезает.Я остаюсь один у костра. Курю. И впервые задумываюсь о том, чтобы отпустить Полудницу. Я знаю: если захочет, она может уйти сама.

Но ей не хватает смелости. Поле — место, к которому она привыкла. Я поднимаюсь на ноги, иду к машине, сажусь за руль и еду в сторону города. К десяти я уже у магазина. Покупаю всё, что нужно.

К вечеру возвращаюсь в деревню. На подготовку уходит остаток дня.

Я собираю дрова для костра. Начало апреля, но из земли уже пробиваются колосья. Меня это не удивляет. Здесь уже ничего не удивляет. Я срезаю их, перевязываю лентой. Ставлю кувшин с молоком. Рядом — бутылку воды. Закуриваю.

К началу первого ночи ветер проходит по полю. Я чувствую на себе взгляд.

— Ты говоришь, я странный… — спокойно говорю я. — Но твоё время — полдень, а ты приходишь ночью.

Я делаю затяжку.

— Я думал… Я не хочу, чтобы ты была узницей поля. Ты не заслуживаешь жить здесь из года в год.

Я смотрю на неё.

— Да, ты можешь уйти сама. Но не уходишь. Да, ты убиваешь людей. Я знаю настоящую историю.

Я опускаю ладонь на землю. Она понимает этот жест и садится рядом.

— С тобой обошлись ужасно, — продолжаю я. — Страшно. Ты этого не заслужила. Никто не заслужил.

Я смотрю ей в глаза.

— Тебя сломали люди, в которых не было ничего человеческого. Их смерть — не наказание. Я надеюсь, что они отвечают за то, что сделали.

Пауза.

— Ты не монстр. Ты не чудовище. Ты ранена. Разбита. Уничтожена.

Мой голос становится тише:

— Но в тебе есть свет. И пусть ты это отрицаешь… прячешься за силой и насмешками… я знаю, что внутри. Там, где душа… всё ещё живёт девушка, которая хотела жить. Хотела любить. И быть любимой. И ты этого заслуживаешь.

Я поднимаюсь, развожу костёр. Он вспыхивает почти сразу. Протягиваю ей кувшин с молоком. Она неуверенно делает глоток. Возвращает его мне. Я пью следом. Потом бросаю кувшин в огонь. Пламя жадно облизывает глину. Я беру колосья и подаю ей.

— Тебе нужно бросить их в огонь. Отпусти ту боль, что разъедает тебя. Ту злость, что сжигает изнутри.

Я смотрю на неё спокойно.

— Мир не виноват. Люди разные. Тебе попались не те.

Тише:

— Прости их. Прости себя. Прости меня. Я не хочу, чтобы эти чувства продолжали разрушать тебя.

Я беру её за руку, подвожу к костру. Встаю позади. Её руки дрожат. В глазах — слёзы. Я осторожно обнимаю её. Она бросает колосья в огонь.

Я крепче прижимаю её к себе и тихо говорю:

— Я знал, что ты сможешь. Я горжусь тобой.

Пауза.

— Поле больше не держит тебя. Но уйти или остаться — твой выбор.

Я обхожу её, протягиваю руку.

— Станцуй со мной.

Она вкладывает ладонь в мою.

— Я не умею… — шепчет она. — Я не умею танцевать, Роберт…

Я кладу руку ей на талию, мягко притягиваю ближе.

— Я научу. Просто повторяй.

Я начинаю считать тихо. Треск дров. Шум ветра. Тёмная ночь. Мы двигаемся медленно.

Вальс.

Я держу её крепче. Огонь вспыхивает ярче. Я наклоняюсь к её уху:

— Ты свободна. Ты заслуживаешь этого.

Я аккуратно отпускаю её и сажусь у костра. Но она не уходит. Садится рядом. Кладёт голову мне на колени. Я осторожно перебираю её волосы.

Демон лениво хмыкает:

— Великолепно. Просто великолепно. Древний обряд освобождения… танец с духом… и всё это заканчивается поглаживанием волос. Если бы мне кто-то рассказал, я бы решил, что он перебрал.

Ветер меняется. Холодный. С реки. На краю поля стоит Навка. Она смотрит на нас. На костёр. На пепел. Её голос тихий, но злой:

— Значит… вот что ты делал.

Полудница медленно поднимает голову. Навка делает шаг вперёд. Вода в бутылке начинает дрожать.

— Ты провёл для неё обряд… — её голос срывается. — Ты освободил её? Ты сказал… что отпускаешь её.

Демон тихо вставляет:

— И ещё танец. Очень трогательный.

Я спокойно отвечаю:

— Я помог ей. Так же, как помог тебе.

Навка сжимает пальцы. Вода поднимается в воздух. Из темноты появляется Погостница. Навка смотрит на меня. В её глазах — обида. И вдруг — резкое движение. Струя воды бьёт в лицо. Холодная. Режущая.

Я отшатываюсь. Кровь медленно стекает по щеке. Навка замирает. Я провожу рукой по лицу. Смотрю на кровь. Закуриваю.

— Уходи, — говорю спокойно. — Я не злюсь. Всё в порядке. Но уходи. Уходите все.

Мой голос тихий. Но твёрдый.

Они смотрят ещё секунду. Потом исчезают. Костёр трещит. Лес снова становится тихим.

Демон хмыкает:

— Я… честно говоря… не был готов к такому, Роберт.

Я поднимаюсь. Делаю глоток воды. Бросаю бутылку в огонь. Кровь медленно стекает по скуле. Я спокойно закуриваю и иду к машине.

Глава 22. Смерть неразборчива.

Я сел, положил руки на холодный руль и закрыл глаза. Минут через десять завёл двигатель и выехал из деревни.

Ночь. Пустая трасса.

Я сильнее вдавил педаль. Через некоторое время почувствовал чужое присутствие. Перевёл взгляд на сиденье рядом.

Там сидел парень лет двадцати. Спокойно взял сигарету из моей пачки и закурил. Голова разбита, бровь рассечена, нос сломан. С такой травмой не живут.

Хотя... чему я удивляюсь?

Он смотрел на меня и улыбался. Я только сильнее сжал руль.

Парень затянулся и с той же странной улыбкой сказал:

— Я тоже так ехал. Спешил. Хотя спешить было особо некуда. Скорость сводит с ума... Меня вот свела. Камень под колесо, мотоцикл повело, перевернулся. Меня можно было спасти. Я умирал ещё полчаса. Потом пролежал почти пять часов на трассе. Никто не остановился. Все видели мотоцикл... и ехали дальше.

Я перевёл на него взгляд, чуть сбросил скорость, достал сигарету, закурил, открыл окно.

— Ночь. Обзор почти нулевой. Не стоит обвинять людей. Сейчас ты можешь упасть прямо в толпе — и к тебе мало кто подойдёт. Решат: пьяный, под веществами, просто чужая проблема. Не все такие. Есть те, кто бросится помогать. Но обычно в такие моменты их просто нет рядом.

Я выдохнул дым в темноту.

— Судьбу не переиграешь. Значит, пришло твоё время. Смерть неразборчива. Она забирает хороших людей, детей... а те, кто не заслуживает жизни, почему-то живут дальше. Видимо, рай для них закрыт... а в аду уже не осталось мест.

Парень внимательно посмотрел на меня. Улыбнулся. И исчез.

Через пять часов я вошёл в квартиру.

Душ. Обработка раны на скуле. Постель.

Я уснул быстро. Без снов.

Утром чувствовал себя разбитым, как старое корыто.

Пробежка. Душ. Кофе. Сигарета.

Полдня я провёл за компьютером — вносил истории. До следующего места было два дня дороги, но это меня не пугало.

Я сходил в магазин, купил всё необходимое: консервы, воду, спички, фонарь. Взял железный чайник.

Рассчитывать всегда нужно только на себя.

Ночью я выехал.

Два дня дороги.

Машина спокойно шла даже там, где дороги почти не было. В конце концов я оставил её в лесу, закинул рюкзак на плечо и пошёл дальше.

Пять часов пешком.

К нужному месту я дошёл к вечеру. Развёл костёр. Поставил чайник. Банку каши кинул прямо в огонь. Закурил.

Глава 23. Упрямый ученик.

Запах болота я почувствовал сразу.

Ближе к полуночи вдалеке появились огоньки — тусклые. Они то приближались, то уходили. И вдруг в тишине леса раздался женский плач. Жалобный.

— Помоги... пожалуйста... помоги... я заблудилась...

Я спокойно поднялся и пошёл на голос.

Я знал, кто со мной играет.

У болота стояла девушка. Неземной красоты. Зелёные глаза. Волосы цвета тины. Платье — как летняя трава. Бледная кожа делала её одновременно красивой... и мёртвой.

Она подняла на меня глаза:

— Поможешь?

Я остановился в нескольких шагах.

— Нет.

Она нахмурилась.

— Что?

— Ты не заблудилась, — спокойно сказал я. — Ты здесь живёшь.

Она прищурилась.

— Умный какой...

Вода в болоте тихо зашевелилась. Она сделала шаг ближе.

— А если я всё-таки попрошу?

Я затянулся сигаретой.

— Тогда ты соврёшь ещё раз.

Она вдруг резко улыбнулась. Совсем не по-человечески.

— Ах ты ж... живой нахал.

Демон тихо рассмеялся:

— Роберт, ты сейчас оскорбил даму болота. Я бы на твоём месте начал писать завещание.

Девушка зло посмотрела в темноту.

— Заткнись, рогатый.

— Ой, какая грубость, — протянул демон. — А я ведь только пришёл познакомиться.

Она снова посмотрела на меня.

— Ты не боишься. Почему?

— Потому что ты не убьёшь меня.

Она усмехнулась.

— Самоуверенный.

— Нет. Просто знаю правила.

Она молчала. Потом села на корягу у воды.

— Люди... — процедила она. — Вечно думают, что знают всё.

Я опустился на землю, облокотившись о дерево.

— Тогда расскажи.

Она долго смотрела на меня. И начала:

— Я была человеком. Дочерью рыбака. Жила у этой реки. Однажды пришёл шаман. Люди его боялись. А я — нет.

Её голос стал тише.

— Он говорил со мной. Сказал, что я слышу духов. Я думала, это дар. А оказалось — приговор.

Пауза.

— Ему нужна была жертва. Молодая. Живая. Глупая.

Она посмотрела на воду.

— Он утопил меня. Но я не ушла. Болото приняло меня. Сделало тем, чем я стала.

Демон лениво сказал:

— М-да. Люди. Сначала убьют... потом удивляются.

Я затушил сигарету, поднялся.

— Где этот шаман?

Болотница медленно улыбнулась.

— Мёртв. Его убили духи. Он разозлил того, кого не должен был тревожить.

Я ничего не ответил.

Развёл костёр у края болота. Искры поднимались в холодный воздух. Она смотрела из темноты.

— Не лезь туда, человек. Ты не понимаешь, кого пытаешься позвать.

Демон лениво протянул:

— О, это правда. Наш Роберт — редкий экземпляр. Сначала зовёт духов, потом спорит с ними, потом ещё и мёртвых шаманов вызывает.

Я достал нож. Нарезал несколько кусков сырого мяса. Разложил их вокруг костра.

Болотница напряглась.

Лезвие прошло по ладони.

Капли крови медленно падали на землю.

Демон присвистнул:

— Ну вот, опять. Ты когда-нибудь пробовал более цивилизованные способы знакомства?

Я взял один кусок мяса. Секунду смотрел на него. Потом спокойно откусил.

Демон замолчал.

— ...Ладно. Этого я не ожидал.

Я медленно прожевал. Бросил остаток в огонь. И тихо сказал:

— Тот, кто учил духов и людей... тот, кто умер на этих болотах... я зову тебя.

Лес замер.

Ветер стих.

Костёр резко вспыхнул.

И из темноты вышел человек.

Старик. Высокий. Худой. С длинными спутанными волосами.

Его глаза были холодными и внимательными.

— Ты... тот, кто меня зовёт? Человек, который ест сырое мясо у костра и зовёт мёртвого шамана.

Он чуть усмехнулся.

— Либо безумец... либо очень упрямый ученик.

Демон тихо сказал:

— Ставлю на первое.

Шаман посмотрел прямо на меня.

— Зачем ты меня позвал?

Я закурил.

— Учиться.

Он молчал несколько секунд. Потом коротко рассмеялся.

— Люди всегда хотят силу.

— Нет, — спокойно сказал я. — Я хочу знать.

Он прищурился. И кивнул. Сел напротив.

— Тогда ты будешь учиться.

Глава 24. Не отпускай себя.

Следующие дни стали странными.

Шаман не давал мне отдыхать. Заставлял сидеть у болота часами, слушая ветер. Ходить ночью по лесу без света. Учиться слышать шаги духов. Чувствовать холод их присутствия.

Иногда он молчал целый день. Иногда говорил без остановки.

— Ты слишком думаешь, — говорил он. — Шаман не думает. Он слушает.

Прошло почти две недели.

Однажды ночью шаман сказал:

— Теперь обряд.

Болотница появилась почти сразу. Она стояла у воды. Глаза злые.

— Он тебя убьёт, — сказала она резко.

Шаман посмотрел на неё спокойно.

— Ты всё ещё здесь.

Болотница сжала кулаки.

— Ты обещал отпустить меня! Ты сделал меня этим!

— Нет, — тихо ответил он. — Я сказал: когда болото перестанет тебя держать.

Он указал в сторону леса.

— Человек. Первая стадия — охота. Ты должен поймать оленя голыми руками. Вторая стадия, — продолжил шаман, — принятие силы. Ты должен забрать у зверя сердце и печень. И съесть часть — сырыми.

Болотница смотрела на меня с ужасом.

Я уже шёл в лес.

— Роберт... — тихо сказал демон. — Я начинаю скучать по временам, когда ты просто разговаривал с призраками.

Лес был тихим. Слишком тихим.

Снег хрустел под ногами. Дыхание превращалось в пар.

Я шёл долго.

Пока не увидел его.

Олень.

Высокий. Сильный. Настороженный.

Мы смотрели друг на друга.

Потом он сорвался с места.

Я — за ним.

Ветки били по лицу. Я падал. Поднимался.

Лёгкие горели.

Но я не останавливался.

Когда я наконец повалил его в снег, силы почти закончились.

Когда я вернулся к костру, руки дрожали.

Шаман смотрел спокойно.

Болотница стояла у воды, бледная.

— Ты жив... — прошептала она.

Демон посмотрел на мои руки.

— Роберт... я много чего видел. Но это — новый уровень.

Шаман указал на костёр.

— Вторая стадия.

Огонь стал выше.

Я коснулся губами сердца. Сделал то же с печенью.

После остатки бросил в огонь.

Шаман шептал слова на незнакомом языке.

Кровь стекала по ладоням.

Мир стал странным.

Лес... слушал.

Болотница отвернулась.

Демон тихо сказал:

— Роберт... если тебе станет плохо — скажи. Я попробую тебя вытащить.

Я только покачал головой.

Когда всё закончилось, шаман сказал:

— Третья стадия.

Он подошёл ближе.

— Ты должен пережить мою жизнь.

Ветер поднялся.

Огонь вспыхнул.

Он коснулся моего лба.

Мир исчез.

Я видел снег.

Но другой.

Я был ребёнком.

Слышал голоса.

Потом — холод.

Деревня.

Костры.

Я проживал его жизнь.

Годы проходили за секунды.

Я видел, как он учился. Как говорил с духами. Как люди начали его бояться.

И как он пришёл к болоту.

И привёл её.

Я почувствовал её страх.

Её крик.

Вода сомкнулась.

И что-то сломалось.

— Теперь ты понимаешь, — прошептал он.

Я почувствовал, как он становится сильнее.

Слишком сильным.

Как будто входит в меня.

— Роберт... — тихо сказал демон. — Выкинь его. Сейчас же.

Но было уже поздно.

Я чувствовал чужую силу.

Чужую память.

Чужую боль.

Если позволю — меня не станет.

— Отпусти себя, — сказал шаман внутри.

Я поднял голову.

— Нет.

Я сжал всё, что было во мне.

И вытолкнул его.

Резко.

Как удар.

Как взрыв.

Огонь вспыхнул.

Шаман отшатнулся.

Я упал на колени.

Тишина.

Болотница смотрела на меня, не веря.

— Ты... выгнал его...

Демон медленно выдохнул.

— Роберт... напомни мне никогда больше не спорить с тобой.

Шаман смотрел долго.

И впервые — без надменности.

— Ты хотел забрать его тело! — резко сказала Болотница.

— Я проверял его, — спокойно ответил он.

Вода в болоте зашевелилась.

— Лжец! Ты так же проверял меня!

— Нет. Это болото держит тебя.

Демон хлопнул в ладони.

— Отлично. Семейная ссора возвращается. Я уж думал, вечер закончится спокойно.

Глава 25. Цепь рвётся.

Шаман всё ещё смотрел на меня.

— Теперь ты действительно можешь слышать духов.

Он стоял неподвижно, но воздух вокруг него стал гуще. Костёр трещал. И каждый его щелчок теперь звучал в моей голове так отчётливо, будто кто-то шептал прямо в ухо.

Я медленно поднялся.

И понял: лес больше не молчит.

Где-то далеко плакала вода.

Под корнями деревьев что-то шуршало.

А за пределами света костра стояли тени.

Духи.

— Это твой дар? — спокойно спросил я.

— Не мой, — ответил он. — Мир всегда так звучал. Просто люди его не слышат. Теперь будешь.

Болотница смотрела напряжённо.

— Не верь ему. Он всегда берёт больше, чем отдаёт.

Шаман перевёл на неё взгляд.

— А ты всё ещё здесь. Я не держу тебя. Я лишь показал болоту, как тебя удержать.

Тишина стала тяжёлой.

Я подошёл ближе.

— Значит, ты можешь это изменить.

Он прищурился.

— Могу. Но зачем? Духи должны быть привязаны. Иначе будет хаос.

Болотница отвернулась.

Я молчал.

Потом тихо сказал:

— Или ты просто не хотел отпускать её. Ты говорил, что проверял меня. Теперь моя очередь.

Я поднял руку.

— Уходи.

Сила поднялась внутри холодной волной.

Шаман дёрнулся.

В его глазах впервые появилась тревога.

Я шагнул вперёд.

Толкнул его — не руками.

Волей.

И он исчез.

Как будто его вырвали из мира.

Костёр вспыхнул.

И снова стало тихо.

Я поднял нож.

Смыл кровь в чёрной воде болота.

Развернулся.

И пошёл к машине.

К рассвету вышел к дороге.

Переоделся.

Сел за руль.

До магазина — три часа.

Я купил красную ткань, соль, мёд в сотах, мясо.

В первой деревне взял святую воду и полынь.

К вечеру вернулся.

Машину оставил в лесу.

К трём ночи снова стоял у болота.

На сухом островке развёл костёр.

Нашёл плоский камень.

Омыл его и накрыл красной тканью.

Поставил мёд.

Положил полынь.

Кусок мяса бросил в огонь.

Святой водой обошёл болото.

Я проваливался в грязь.

Падал.

Но шёл.

Шептал.

Вернулся к костру.

Соль.

Нож.

Кровь.

Смешал.

Поджёг полынь.

Дым ударил в лицо.

Я продолжал:

— Болотница... дух воды и мглы... Я тебя не держу. Уходи из тьмы. Цепь рвётся. Путы спадают. Воля — твоя. Иди на восток... где свет... где земля... С миром — в мир.

Полынь — в огонь.

Руку — в воду.

Я ушёл.

Не оборачиваясь.

Через час снова сидел у костра.

Чайник выкипел.

Банка треснула.

Я развёл огонь заново.

— Ро... — спокойно сказал демон. — Жалко старика. А ты ради него сырое мясо грыз.

Шорох травы.

Запах болота.

Она стояла у костра.

Я протянул ей кашу.

Она села напротив.

Я налил ей воды.

Себе — кофе.

Демон протянул:

— Забавно. Её кормишь. Погостнице помогаешь. Полудницу освобождаешь. Навку спасаешь. А я тут просто фоновый персонаж.

Я молча протянул Болотнице мёд.

— Ещё трое суток, — сказал я. — И болото отпустит.

Она попробовала.

Глаза стали светлее.

— Я видела всё... зачем?

— Потому что могу.

Демон хмыкнул:

— Скромно.

Ночи шли.

Мы сидели у костра.

Она рассказывала.

Я делился едой.

С каждым днём она менялась.

На третий день — снова обряд.

Соль.

Вода.

Кровь.

Я знал — она рядом.

Когда вернулся, банка мёда была пустой.

Она стояла передо мной.

Я опустил руку в воду.

Подошёл.

Коснулся её лица.

— Ты свободна.

Я протянул ей последний мёд.

Но она не ушла.

Я сел.

Закурил.

Она села рядом.

— Я думала, уйду... — тихо сказала она. — Но не хочу. Мне нравится быть рядом с тобой.

Демон фыркнул:

— О нет. Только не это.

— Что? — нахмурилась она.

— Да так... коллекция пополняется. Навка. Полудница. Теперь ты. Роберт, ты случайно не собираешь гарем?

— Заткнись, — тихо сказала она.

— О, какие мы нежные... — продолжил демон. — Навка тоже сначала так говорила.

Болотница посмотрела на меня и сказала:

— Ты мне нравишься, Роберт.

Демон тяжело вздохнул и уже серьёзно произнёс:

— Всё, началось. Навка его утопит. Полудница сожжёт. А эта, наверное, утянет в болото. А виноват, конечно, буду я.

Глава 26. Цена и прощение.

Я ничего не ответил. Поднялся на ноги и пошёл прочь от болота. У костра собрал вещи, аккуратно убрал мусор, закинул рюкзак на плечи и медленно двинулся в сторону машины.

Шёл долго. Лес темнел. Ветви тихо скрипели.

Спустя время я остановился. У старого дерева пищал лис. Рыжий. Красивый. С чёрными лапами. Он дёргался, пытаясь вырваться — лапа застряла в капкане. Ржавый металл впился глубоко. Животное визжало от боли и страха.

Я присел рядом. Лис зарычал.

Нашёл крепкую палку. Подошёл ближе. Не знал — укусит или нет. Может, бешеный. Но оставить его я не мог.

Прижал капкан ногой. Вставил палку между зубьями. Надавил. Металл скрипнул. Ещё движение. Капкан разжался.

Лис вырвался. Спотыкаясь, рванул прочь.

— Ну конечно... — тихо сказал я. — За оленем бегал — и за лисом побегаю.

И побежал за ним.

Он спрятался за корягой. Я остановился метрах в десяти. Сел. Развёл костёр.

Лис смотрел. Не уходил.

Я достал кашу. Поставил тарелку. Рядом — воду. Вернулся к костру.

Он долго не подходил. Шипел. Скалился. Но голод оказался сильнее.

Он подошёл. Начал есть. Воду тоже выпил.

Я медленно поднялся. Подошёл ближе. В руках была верёвка.

Он рванул. Но я успел. Схватил.

Он извивался. Рычал. Дважды укусил. Но я удержал. Перевязал пасть. Поднял. Вернулся к костру. Достал аптечку.

Осмотрел лапу. В ране — ржавчина.

Я налил перекись. Лис задёргался.

— Терпи... — тихо сказал я. — Терпи, мой хороший.

Я очистил рану. Промыл. Обработал.

Поставил перед ним кашу. Развязал пасть.

Он попытался укусить. Я ткнул его носом в миску. Он начал есть.

Я осторожно провёл рукой по его спине.

— Спокойно... Поешь и уйдёшь. Я не мог тебя бросить.

Когда он доел, я снял верёвку.

Лис отбежал. Потом вернулся. Допил воду.

Я поднялся. И только тогда понял: я не знаю, где машина.

— Роберт... ты идиот, — сразу сказал демон. — Спас лиса. Отдал еду. Воду. Что дальше? Ботинки подаришь?

Я не ответил.

Сел у костра. Дым поднимался вверх. Лес молчал.

Я вытряхнул табак у корней сосны. Положил монеты. Хлеб. Соль.

— Хозяин леса... — тихо сказал я. — Путь открой. Прости за кровь... за оленя.

Слова ушли в темноту.

Сначала — ничего.

И вдруг — ветер. Сразу со всех сторон.

Ветки зашумели. Лес зашептал.

Костёр вспыхнул.

Потом — холод.

Из темноты вышел силуэт.

Сначала — трость.

Потом ноги.

Потом старик.

Сутулый. В одежде из коры и трав.

Глаза — странные.

Он остановился на границе света.

Лес замолчал.

Совсем.

— Ну здравствуй... дедушка лес, — тихо сказал демон.

Я поднялся. Поклонился.

Старик смотрел долго.

Сделал шаг.

Земля под ногой треснула.

Он вдохнул воздух.

— Я чувствую кровь. Кровь оленя.

— Да, — спокойно ответил я.

— Это мой лес. Мои звери.

Где-то в темноте хрустнула ветка.

— Роберт... — тихо сказал демон. — Если он тебя сейчас закопает — я не вмешиваюсь.

Старик смотрел.

Потом сказал:

— Но я видел лиса. Ты мог пройти мимо. Но не прошёл.

Демон хмыкнул:

— Вот видишь. Баланс.

Старик подошёл ближе.

Лицо — как старая кора.

— За оленя я зол. За лиса — благодарен. Я прощаю тебя. Но второго раза не будет.

Он развернулся.

— Иди. Я выведу.

— Невероятно... — пробормотал демон. — Персональный проводник.

Мы шли долго.

Дождь моросил.

Лес становился гуще.

Но он шёл уверенно.

Иногда казалось — деревья расходятся.

Иногда — что кто-то идёт рядом.

Через несколько часов впереди блеснул металл.

Моя машина.

Я остановился.

Обернулся.

Но его уже не было.

Только ветер.

— Ну вот... — вздохнул демон. — А я хотел спросить про домик. Ты странный, Роберт. Убиваешь духов... споришь с шаманами... а потом лечишь лис.

Глава 27. Граница, которую нельзя перейти.

Я завёл двигатель, выехал из леса. Останавливался только на заправках.

Кофе. Бензин. Мусор.

Через двое суток я был дома.

Зашёл в квартиру. Разобрал рюкзак, разложил всё по местам. Нож вымыл, оставил на столе.

Горячая ванна.

Когда вышел — половина второго ночи.

На кухне закурил. Дым медленно потянулся к потолку.

Квартира пахла табаком, мокрой землёй с болот... и чем-то ещё. Тем, что я уже научился узнавать.

Я сделал ещё одну затяжку.

И в этот момент воздух изменился.

Сначала стало прохладно.

Потом — резко жарко, будто открыли печь.

Я повернул голову.

У окна стояла Навка.

Лунный свет стекал по её волосам. Она выглядела так, будто только что вышла из воды — спокойная, холодная, слишком красивая для этой кухни.

У дверного проёма стояла Полудница.

И сразу стало понятно — что-то не так.

Она смотрела не на меня.

На стол.

На нож.

— Что случилось? — спросил я.

Навка тихо сказала:

— Мы знаем. Она влюбилась в тебя.

Я затянулся, не понимая.

Полудница подняла глаза.

И в них было то, чего раньше почти не было — ревность.

Дым застрял в горле.

Она шагнула вперёд.

Стул скрипнул сам по себе.

— Ты знал?

— Нет.

— Лжёшь.

Навка смотрела слишком внимательно.

В кухне стало жарко.

Я понял — они не верят.

Но Полудница продолжила:

— Ты позволил ей подойти. Ты говорил с ней. Слушал её.

Она резко повернула голову.

И нож сорвался со стола.

Я не успел среагировать.

Лезвие сверкнуло.

Резкая боль вспыхнула под подбородком.

Сигарета выпала из пальцев.

Кровь медленно потекла по шее.

Тишина.

Капля крови упала на плитку.

Я вдохнул.

Провёл пальцами по подбородку.

Тёплая.

Липкая.

Навка уже была рядом.

Слишком быстро.

Я даже не заметил, как она сдвинулась.

Её холодные пальцы коснулись моей щеки.

— Дай посмотреть.

Она осторожно повернула моё лицо к свету.

Полудница усмехнулась.

— Забавно. Ты так волнуешься... но сама не лучше меня.

Она кивнула на мою скулу.

— Напомнить? Шрам. Тот самый. Ты тоже не смогла себя контролировать.

Навка посмотрела на неё спокойно.

— По крайней мере... от моей ревности он не истекает кровью прямо сейчас.

Слова ударили сильнее ножа.

Полудница дёрнулась.

Я выдохнул.

Вытер кровь рукавом.

Она всё ещё текла.

Полудница шагнула ближе.

В кухне стало жарко.

— Думаешь, ты лучше?

— Нет, — спокойно сказала Навка. — Просто осторожнее.

— Осторожнее?! — сорвалась Полудница.

Стакан треснул.

Я посмотрел на них.

На кровь.

И понял — ещё минута, и станет хуже.

Я взял полотенце, ушёл в ванную.

— Отличная идея, — сказал демон. — Пусть убьют друг друга без тебя.

Только в ванной понял, как сильно течёт кровь.

В зеркале порез выглядел хуже.

Я открыл воду.

Намочил полотенце.

— Роберт...

Я обернулся.

В дверях стояла Болотница.

Я не услышал, как она появилась.

Та же.

Босая.

Тихая.

Волосы — как мокрая тина.

Её взгляд сразу нашёл кровь.

Она подошла ближе.

— Дай я посмотрю.

— Не надо.

Но она подошла ещё ближе.

— Пожалуйста... я осторожно.

Я опустил руку.

Её пальцы коснулись кожи.

Прохладные.

— Глубокий порез...

Она аккуратно прижала полотенце.

Я смотрел на неё через зеркало.

Она была осторожной.

Почти боялась сделать больнее.

И в этот момент дверь распахнулась.

Навка.

За ней — Полудница.

И их взгляд сразу — на её руку.

— Ну конечно... — тихо сказала Полудница.

Навка шагнула вперёд.

— Убери руку. Я сказала — убери.

Полудница усмехнулась:

— Ты слишком много себе позволяешь.

Я провёл рукой по лицу.

И в этот момент во мне что-то сломалось.

Я бросил полотенце в раковину.

Посмотрел на них.

— Уходите. Сейчас же.

Тишина стала тяжёлой.

Полудница посмотрела на Болотницу.

— А она?

Я не ответил.

И этого хватило.

Навка выпрямилась.

Что-то тёмное мелькнуло в её глазах.

Полудница тихо усмехнулась.

Они ушли.

Дверь закрылась.

Я опёрся о раковину.

Болотница стояла рядом.

— Прости... — тихо сказала она. — Это из-за меня.

Я покачал головой.

Достал аптечку.

Заклеил порез.

Умылся.

Вышел на кухню.

Разбитый стакан.

Я молча убрал осколки.

Достал два бокала.

Себе — кофе.

Ей — молоко. Мёд.

Она тихо взяла.

Я сел. Закурил.

Голова гудела.

Я до конца не понимал, что произошло.

Тишина была странно спокойной.

Докурив, я пошёл в комнату.

Лёг прямо в одежде.

Усталость накрыла сразу.

В дверях стояла Болотница.

Не решалась подойти.

Но и не уходила.

Я выдохнул.

Откинул одеяло.

Освободил место.

Посмотрел на неё.

— Ты всё равно не уйдёшь... Не стой. Говорят, в ногах правды нет.

Глава 28. Я не трофей.

Она медленно подошла к кровати. Села на край. Я прикрыл глаза. Через секунду почувствовал её рядом. Её пальцы осторожно коснулись моей щеки. Холодные. Но прикосновение было таким нежным, что я не пошевелился.

Будто она боялась меня. Спустя пару минут я почувствовал, как она легла рядом. Её пальцы скользили по щеке, по шее. Я чувствовал её дыхание — спокойное, тёплое. Её пальцы коснулись шрама на скуле. Она замерла.

Потом очень тихо положила голову мне на грудь. Теперь её пальцы медленно двигались по ткани моей футболки. Она слушала моё дыхание. Долго. В комнате было тихо. Только часы где-то на кухне отсчитывали секунды. Потом она прошептала:

— Роберт… я не хотела, чтобы так получилось сегодня… Они злятся на меня. И, наверное, имеют право.

Она прижалась ближе. Голос стал почти неслышным. Я уже засыпал. Слышал только обрывки:

— Но я не могу уйти… потому что… я люблю тебя.

Я едва заметно выдохнул. Повернул голову. Сон окончательно накрыл. Она поняла, что я уснул. Некоторое время просто лежала рядом. Потом её пальцы снова коснулись моего лица. Её губы очень осторожно коснулись моего виска.

— Ничего… — прошептала она. — Пусть ты не услышал. Я подожду.

Она снова положила голову мне на грудь. И в комнате стало совсем тихо.

Проснулся я в ужасном состоянии. Голова раскалывалась. Под подбородком тянуло порез. Рассвет уже пробивался в комнату. Она лежала рядом. Свет падал на её лицо, и она выглядела удивительно спокойно. Слишком спокойно для этого мира.

Я несколько секунд просто смотрел на неё. Потом осторожно выбрался из кровати, стараясь не разбудить.

Холодная вода в ванной немного привела в чувство.

Кухня.

Кофе.

Сковорода.

Яйца.

Бекон.

Запах еды постепенно заполнил квартиру.

Когда я поставил тарелки на стол, она уже стояла в дверях. Тихо. Почти неслышно. Подошла. Села.

Я усмехнулся:

— Доброе утро, спящая принцесса. Честно говоря, я думал, духи не спят. Позавтракаем?

Она кивнула.

И в этот момент воздух резко остыл.

Я даже не обернулся.

Через секунду стало жарко.

Навка и Полудница стояли в дверях.

Я тяжело вздохнул. Достал ещё две тарелки. Разложил еду. Четыре тарелки. Четыре стакана. В три — молоко. Себе — кофе.

Я посмотрел на них.

— Садитесь. Поговорим. Давно пора.

Несколько секунд никто не двигался. Потом они всё-таки сели.

Я посмотрел на каждую.

И в этот момент демон тихо сказал:

— Роберт… будь осторожен.

Я начал спокойно:

— Начну с главного. Я не злюсь. Ни на одну из вас. Ни за шрамы, ни за всё остальное. Но есть одна вещь… которая меня огорчает. Для вас я словно игрушка. Та, которую хочется достать. Но я не игрушка. Не относитесь ко мне как к трофею. Я хочу быть честным. Без игр. Без драм. Вы хотите знать, кого я выберу? Никого.

Демон тихо выдохнул:

— Смело.

Я продолжил:

— Не потому, что вы мне не нравитесь. Просто я уже это проходил. Я любил одну девушку. По-настоящему. Но не стал для неё семьёй. Сейчас она счастлива. И я рад за неё. После неё были попытки. Но ничего не вышло. И знаете что? То, что вы чувствуете, — это не любовь. Это желание.

Демон тихо добавил:

— Экзотика.

Я кивнул.

— Я для вас — редкость. Человек, который не боится духов. Но я не вещь. Я увидел в вас не чудовищ. Я увидел раненых девушек. Но вы не увидели во мне человека. И это печально.

Демон вдруг сказал серьёзно:

— Это правда.

Я продолжил:

— Я не прошу вас меняться. Но если вы не видите во мне человека, тогда не смотрите на меня вовсе. Уходите.

Тишина стала тяжёлой.

Я подошёл к окну. Закурил.

Через несколько секунд обернулся.

Стол был пуст.

Они ушли.

Я тихо усмехнулся:

— Да и к чёрту.

Я убрал посуду. Включил фильм — выключил. Попробовал читать — не пошло. Лёг на диван. Смотрел в потолок. Курил.

К вечеру усталость всё-таки победила.

Я уснул.

Сон пришёл резко. Как будто чёрная смола медленно обволакивала сознание.

Глава 29. Крик с той стороны сна.

Я стоял в старом доме. Окна были выбиты, ветер тихо гулял по пустым комнатам. Где-то эхом разносился смех — неприятный, животный, словно несколько голосов пытались смеяться одновременно.

— О, начинается, — лениво сказал демон в голове. — Давненько у тебя не было ночных кошмаров.

Я прошёл дальше по коридору. В комнате горели свечи. Люди в чёрной одежде стояли вокруг девушки, прикованной цепью к батарее. Ей было около тридцати. Лицо бледное, глаза пустые, будто жизнь уже ушла из них.

Она подняла взгляд. Наши глаза встретились. Её губы едва шевельнулись.

— Помоги…

Трое подошли к ней. Один протянул стакан с тёмной жидкостью, но тут же отдёрнул руку. Второй провёл ножом по её шее — неглубоко. Кровь потекла медленно. Они засмеялись.

— Какая мерзкая компания, — тихо сказал демон. — И никакого вкуса к драматургии.

Вдруг всё погасло. Темнота накрыла сон, как крышка. Я резко открыл глаза. Дыхание сбилось. В голове осталась только одна мысль: ехать.

— Куда? — лениво спросил демон. — Может, сначала кофе?

Но что-то уже тянуло меня. На часах — час ночи. Я оделся, взял нож, сигареты и вышел из квартиры. Машина уже остыла, но завелась быстро. Два часа дороги. Частный сектор. Я оставил машину у дороги, закурил и пошёл дальше. Дома смотрели на меня пустыми окнами. Чуть дальше начиналось кладбище. И там горел костёр. Пять голосов. Они пели что-то на латыни.

— Сектанты, — вздохнул демон. — Конечно же. Классика жанра.

Я подошёл ближе.

На могиле лежали сырое мясо, кровь и монеты. Я поднял камень и бросил его в сторону. Двое пошли проверить шум. Я поднял с земли кусок арматуры и вышел к костру. Два быстрых удара по спине. Первый упал. Я посмотрел на остальных и произнёс:

— Вам не говорили, что на кладбище нельзя шуметь? Люди спать пытаются.

Один бросился на меня. Шаг назад. Удар. Второй лёг рядом.

— Неплохо, — заметил демон. — Я начинаю получать удовольствие.

Третий вытащил нож. Лезвие сверкнуло. Резкая боль вспыхнула в боку. Я пошатнулся. Упал. Последовало ещё несколько ударов в голову. Подбежали ещё двое. Удары посыпались со всех сторон. Я почувствовал вкус металла на губах. Взмах арматурой. Хруст. Одно тело упало.

— Минус один, — спокойно отметил демон.

Пока они поднимали своего, я встал и ударил одного по колену. Он рухнул. Последний схватил палку и ударил меня в лицо. Хруст. Нос сломан.

— Поздравляю, — сказал демон. — Теперь ты официально выглядишь как человек, который ночью дерётся на кладбищах.

Арматура выпала у меня из руки. Он бросился на меня. Я ударил. Чётко. Он упал. Я посмотрел на него и усмехнулся.

— Спасибо боксу.

— Десять лет тренировок всё-таки пригодились, — согласился демон.

Из пятерых только один ещё шевелился. Он потянулся к ножу. Я подошёл и резко наступил берцем ему на руку. Хруст. Он закричал. Я поднял его.

— Где девушка?

Он дрожал и кивнул куда-то в сторону. Мы шли минут пять. Старый дом. Тот самый из сна. Дверь висела на одной петле. Мы вошли. Запах гнили и сырости. В комнате — она. Та самая. На цепи. Бледная. Вся в крови.

Я посмотрел в её глаза и сразу понял: она не мертва. Но и до жизни ей оставалось слишком мало. Парень повернулся ко мне. Я ударил его. Он упал.

— Отдыхай.

На стуле лежал ключ. Я снял цепь и осторожно поднял девушку на руки.

— Роберт… — тихо сказал демон.

Я вышел из дома.

Но он продолжал:

— Ты понимаешь, кого они пытались вызвать? Это была Мара. Дух кошмаров. Они резали её, поили кровью, читали латынь… Пытались сделать из неё сосуд.

— Тогда почему она позвала меня? — тихо спросил я.

— Потому что она уже была на границе смерти. А ты умеешь слышать тех, кто между мирами.

Я посмотрел на девушку у себя на руках.

— То есть это был не сон?

— Нет, — спокойно ответил демон. — Это был её крик. И, кстати… поздравляю. Теперь в твоей квартире будет жить не только болотный дух, полуденная ведьма и речная утопленница, но ещё и дух кошмаров. Отличная компания, Роберт.

Я сел за руль и посмотрел в зеркало. Нос сломан. Бровь разбита. На лице следы от доски — занозы и царапины разодрали кожу. Вид у меня был такой, будто я подрался не с пятью сектантами, а с самим кладбищем.

— Красавец, — лениво заметил демон. — Если бы у нас был конкурс «Мистер катастрофа», ты бы сейчас уверенно лидировал.

Я ничего не ответил. Завёл машину и поехал. Медленно. Голова гудела, боль пульсировала в висках, и несколько раз я ловил себя на том, что теряю нить дороги.

— Только не отключайся за рулём, — вздохнул демон. — Мне, конечно, интересно, как выглядит авария с участием человека и духа кошмаров… но давай без экспериментов.

До дома я всё-таки доехал. Остановил машину, вышел, обошёл её и осторожно взял девушку на руки. Она была холодной. И слишком лёгкой.

— Знаешь, — задумчиво сказал демон, — нормальные люди в три часа ночи обычно приносят домой пиццу. Ты же притащил девушку с кладбища. Прогресс.

Я молча захлопнул машину и поднялся в квартиру. В комнате аккуратно положил её на кровать. Свет включать не стал — только лампу у стены. Взял аптечку, налил воды в миску и осторожно начал смывать кровь с её лица и шеи. Полотенце быстро пропиталось тёмными пятнами.

— Роберт, — тихо сказал демон, — она уже почти ушла.

Я не ответил. Аккуратно обработал ссадины, заклеил небольшие раны пластырем. Одежду с неё снимать не стал — не хотел пугать, если она вдруг очнётся. Да и снимать там было почти нечего: только рваное чёрное платье.

Я укрыл её одеялом. Несколько секунд просто стоял рядом.

— Ты странный человек, — пробормотал демон. — Спасаешь тех, кого уже почти нельзя спасти.

Я вздохнул и пошёл в ванную. Там было светлее. Пинцетом вытащил занозы из лица и рук. Потом прошёлся перекисью по царапинам. Жгло.

— О, прекрасно, — прокомментировал демон. — Наконец-то больно стало и тебе.

Я наклеил пару пластырей, снял футболку и посмотрел на рану на ребре. Неглубокая, но неприятная. Щедро залил её перекисью и стиснул зубы.

— Отличный план лечения, — заметил демон. — Лить всё, что шипит.

Я сделал компресс, заклеил рану и надел чистую футболку. Вернулся на кухню. Закурил. Несколько секунд просто стоял у окна. Тишина в квартире стала тяжёлой.

В течение ночи я несколько раз подходил к кровати. Брал чистое полотенце, смачивал его холодной водой и клал ей на лоб. Она была слишком горячей. Намочив другое полотенце, осторожно проводил им по её губам. От жара они потрескались. Я обрабатывал её раны, менял пластыри и бинты.

Двое суток почти не спал. Съездил в тот дом — но там уже никого не было. Потом взял рюкзак и пошёл на кладбище. Свечи уже догорели. От мяса шёл запах гнили. Я собрал всё с могилы, сложил в пакет. Поставил новую свечу и тихо прочитал молитву. Закончив, вышел с погоста, развёл костёр и бросил пакет в огонь. Дождался, пока всё сгорит.

После этого поехал в магазин. Закупился едой. Домой вернулся только к вечеру. Разобрал пакеты, сходил в душ. Потом снова подошёл к кровати — обработал раны, сменил полотенце у неё на лбу.

Сам сел на пол, облокотившись на кровать. Закрыл глаза. Сон забрал меня резко.

Глава 30. Ты пахнешь домом.

Проснулся я от ощущения, что чьи-то пальцы сжимают мне шею. Я открыл глаза.

Она сидела у меня на коленях.

Её пальцы сжимали моё горло.

Я не мог пошевелиться.

Сонный паралич.

Я смотрел ей в глаза — тёмные, глубокие, голодные.

Вдруг её губы коснулись моих.

Резкая боль.

Привкус крови.

Она отстранилась.

Я жадно вдохнул воздух.

— Я рад, что ты пришла в себя… — прохрипел я. — Правда, не так я представлял наше знакомство.

Её пальцы сжались сильнее.

Где-то рядом раздался ленивый голос:

— Ну конечно… Два дня не спал, притащил домой мёртвую ведьму, а теперь удивляешься, что она тебя душит. Гениальный план, Роберт. Очень романтичная сцена. Она тебя душит, ты ей улыбаешься. Прямо любовь века.

Я снова посмотрел на девушку.

— Ты ведь сама меня звала, — тихо сказал я. — Пожалуйста… убери руки. Я не враг тебе.

Через пару секунд её пальцы разжались. Она медленно убрала руки.

Я тяжело задышал. Шея горела.

Она поднялась с моих колен, но продолжала смотреть мне в глаза.

Я встал, взял пакет со стола и протянул ей.

— Я купил тебе одежду. Твоей… уже пришёл конец. Переодевайся. Я подожду на кухне.

Я вышел.

На кухне достал мясо из холодильника, включил плиту и бросил стейк на сковороду.

— Ты серьёзно? — фыркнул демон. — Человек после смертельной драки. Девушка — неизвестно кто. И ты решил… пожарить стейк? Я восхищён твоими приоритетами.

Через несколько минут мясо было готово.

Я положил его на тарелку.

Она появилась тихо.

Красное платье сидело на ней идеально.

Я указал на стул.

Она села.

Я поставил перед ней тарелку.

Себе налил кофе, ей — сок.

Она начала есть.

Жадно.

Руками.

Горячее мясо её не обжигало.

Я молча наблюдал.

— Она ест как волк, — заметил демон. — Мне нравится. Значит, жить будет.

Когда она закончила, я взял аптечку, сел перед ней на корточки и осторожно обработал раны.

Потом мы прошли в комнату.

Я включил свет.

Её глаза стали живее.

Я взял гитару и сел на пол.

Она опустилась рядом.

Слушала молча.

Когда я закончил, посмотрел на неё и спокойно сказал:

— Тебе не нужно меня бояться. Бояться нужно мне. Ты меня чуть не задушила. Скажи… что ты помнишь?

Она долго молчала.

Потом её голос дрогнул:

— Меня звали люди. Я пришла… потому что думала, что им нужна помощь. Я — Мара. Хозяйка снов.

Она опустила глаза.

— Когда-то я была человеком. Жила в деревне. Очень давно. Люди приходили ко мне за снами. Я могла забрать кошмар, могла подарить сон о любимых, могла дать человеку ночь без боли. Но людям всегда мало. Однажды пришёл человек. Он хотел силу. Не сон. Не покой. Силу. Я отказала.

Она медленно подняла взгляд на меня.

— Он вернулся… с другими. Они связали меня. Ножами резали ладони, смешивали кровь с землёй, читали слова, которых не должно существовать. Они хотели сделать из меня источник. Чтобы через меня призывать кошмары.

Тишина в комнате стала тяжёлой.

— Когда я умерла… я не ушла. Я стала тем, чем они хотели меня сделать. Бродила между снами. Веками. Видела страх, боль, смерть. Люди боялись меня. Звали чудовищем.

Она осторожно коснулась моего лица, провела пальцами по синякам.

— Но впервые… впервые за всё это время кто-то пришёл на мой зов. Ты.

Потом очень тихо сказала:

— Ты не пахнешь страхом. От тебя пахнет домом.

Я усмехнулся.

Закурил.

— Значит так. Ты не знаешь, как вернуться домой. Тогда живи пока здесь. Только договоримся: больше не душить меня по ночам.

Демон лениво добавил:

— Да, пожалуйста. Мне и так хватает драм с Полудницей, Навкой и Болотницей. Ещё одна убийца во сне — это уже перебор.

Мара впервые слабо улыбнулась.

И в этой улыбке было больше жизни, чем во всём, что было с ней раньше.

Она вышла из комнаты и легла на кровать.

Я выключил свет, лёг на пол и прикрыл глаза.

Глава 31. Если не мне — то никому.

Знакомый голос раздался в голове:

— Роберт… Сегодня ты сказал им правду. Теперь моя очередь сказать тебе то, чего ты не понимаешь. Они выбрали тебя не случайно, — продолжил демон. — Люди для духов почти прозрачны. Мы чувствуем страх, желания, слабости. Большинство людей… пусты.

Я тихо усмехнулся.

— Удобно.

Демон проигнорировал это.

— Но ты другой. Ты видишь нас. И не сходишь с ума. Не убегаешь. И самое главное… ты смотришь на нас как на людей.

Я выдохнул, провёл рукой по лицу.

— И за это меня чуть не зарезали. Я чуть не захлебнулся. Объясни нормально. Без пафоса.

Демон вздохнул.

— Хорошо. Прямо. Духи привязываются к тем, кто видит их по-настоящему. А ты для них — редкость. Человек, который не боится. Не ненавидит. Не пытается подчинить.

Он замолчал на секунду, потом добавил:

— И когда дух находит такого человека… он не хочет его терять.

Я закрыл глаза.

— Отлично. Прекрасная перспектива.

— Это ещё не всё, — тихо сказал демон. — Если одна из них решит, что не может тебя получить… она может решить, что никто не получит.

Я усмехнулся, но без веселья.

— Великолепно. Просто прекрасно.

— Но есть ещё одна причина, — продолжил он. — И она опаснее. Каждая из них видит в тебе что-то своё. И это куда опаснее, чем всё остальное.

Я спал урывками. Около пяти утра открыл глаза, тихо поднялся и вышел на пробежку. Холодный воздух немного прояснил голову.

Глава 32. Живая рядом.

Вернувшись, я принял душ, сварил кофе и приготовил завтрак.

Подойдя к кровати, осторожно коснулся ладонью лба Мары. Она уже не была такой горячей. Раны затянулись.

— Ну вот, — тихо сказал я. — Уже лучше.

Я сходил за аптечкой и вернулся.

Мара уже сидела на краю кровати.

Я сел рядом и аккуратно обработал оставшиеся царапины. Она спокойно смотрела мне в глаза.

— Доброе утро, — сказал я. — Вижу, тебе стало легче. Это радует. Пойдём завтракать?

Я вышел на кухню и сел за стол.

Через минуту Мара осторожно села напротив.

Она ела медленно, внимательно рассматривая еду, словно пробовала мир на вкус.

Я пил кофе и курил.

Из темноты лениво раздался голос демона:

— Потрясающе. Древний дух ночных кошмаров завтракает омлетом. Мир явно сошёл с ума.

После завтрака мы вернулись в комнату.

Я сел на кровать и посмотрел на неё.

— Посмотрим что-нибудь? Хочешь, закажем суши... или пиццу?

Она смотрела на меня серьёзно, явно не понимая ни слова.

Я рассмеялся.

Через час мы уже сидели на кровати. Рядом стоял ноутбук, а на столике — коробки с едой.

Я взял палочки.

Мара наблюдала за этим так внимательно, словно я проводил сложный ритуал.

— Я долго учился есть палочками, — сказал я. — Но, честно говоря, руками вкуснее.

Я протянул ей палочки.

— Если хочешь — покажу. А если нет, будем есть руками. Наплевать.

Она осторожно взяла палочки.

Я показал, как их держать.

Со второй попытки у неё получилось.

Я улыбнулся и взял кусок пиццы.

Демон лениво прокомментировал:

— Наконец-то. Еда, которую даже я уважаю.

Мы включили фильм. Ужастик про сонный паралич.

Сначала Мара тихо смеялась.

Потом нахмурилась.

— Они показывают нас чудовищами, — сказала она. — Но мы не только кошмары. Мы приносим людям и спокойный сон. Сны, которые они хотят увидеть.

Я слегка улыбнулся.

— Ужасы снимают не про правду. Их снимают, чтобы напугать. Людям страха в жизни мало — поэтому они идут в кино.

Она слушала внимательно.

В фильме произошёл резкий скример.

Она вздрогнула.

Я улыбнулся.

— Не ожидала?

— Нет, — спокойно сказала она. — Просто плохо снято.

Демон хмыкнул.

— Согласен. Я бы сделал кошмар куда интереснее.

Мы убрали коробки.

Я лёг на край кровати.

Мара осторожно легла рядом.

Фильм продолжался.

День прошёл спокойно.

Еда.

Разговоры.

Фильмы.

К вечеру я ушёл в ванную.

Когда вернулся, Мара стояла у плиты.

Очень серьёзно смотрела на конфорку.

Рядом лежало куриное филе.

Я не удержался и улыбнулся.

Закурил.

— Ты открываешь кулинарный канал? Тогда завтра надо купить лампы и камеры. Позволь помочь.

Я достал доску, нож и начал нарезать курицу.

Она смотрела так внимательно, словно изучала магию.

Я бросил мясо на сковороду.

Мара осторожно подошла ближе и коснулась её.

— Ай.

Она резко отдёрнула руку.

Я сразу взял её ладонь, подул на пальцы, сходил за кремом и аккуратно обработал ожог.

Она смотрела на меня очень серьёзно...

И явно сдерживала улыбку.

Я прищурился.

— Подожди... ты ведь не обожглась.

Демон расхохотался.

— Поздравляю, человек. Тебя только что разыграл древний дух.

Я посмотрел на Мару.

Она тихо улыбнулась.

Я протянул ей вилку с кусочком мяса.

— Пробуй. Как на соль?

Она осторожно попробовала.

Я кивнул.

— Отлично. Завтра готовишь ты. Если квартира сгорит — не страшно. Будем жить в палатке.

Она легонько толкнула меня в плечо.

Её глаза были тёплыми.

Позже мы разошлись по комнатам.

Но я долго не мог уснуть.

Вышел на кухню.

Мара стояла у окна.

Спокойная.

Тихая.

Красивая.

Я закурил и подошёл ближе.

— Королева снов покинула своё царство?

Она повернулась ко мне.

— Роберт... рядом с тобой я чувствую себя живой.

Спасибо.

И мне неудобно, что ты спишь на полу.

Пожалуйста... побудь эту ночь со мной.

Я молча затушил сигарету, закрыл окно и пошёл в комнату.

Лёг на край кровати.

Мара осторожно легла рядом.

Через некоторое время я почувствовал её пальцы на своём лице.

Она касалась очень осторожно.

Провела по скуле...

По шее...

Я чуть улыбнулся.

— Только не души, пожалуйста.

Она тихо усмехнулась.

Её пальцы скользнули под мою футболку и остановились на шраме на рёбрах — том самом, что остался после ночи, когда я вытащил её из того дома.

Я закрыл глаза.

Из темноты раздался голос демона:

— Я просто напомню... я всё ещё здесь. Продолжайте. Это самый странный роман, который я когда-либо наблюдал.

Мара тихо спросила:

— Он всегда будет смотреть?

Демон довольно вздохнул.

— К сожалению для вас — да.

Я лишь усмехнулся в темноте.

А её пальцы всё ещё осторожно касались шрама, словно она пыталась понять...

Почему кто-то рискнул жизнью ради неё.

Глава 33. Я не ваш.

Я проснулся от резкого шума.

Открыл глаза. Поднял голову.

У двери стояла Навка. У окна — Полудница. Болотница — у стены.

Они молча смотрели на меня.

И от этих взглядов становилось холодно.

Я осторожно поднялся с кровати.

Мара всё ещё спала. Дыхание было тихим, ровным. Я не хотел её будить.

Тихо вышел из комнаты.

На кухне закурил, поставил чайник.

Через секунду они вошли следом.

Я посмотрел на них и спокойно сказал:

— Только сразу скажите... вы пришли отправить меня к Харону? Можно я сначала кофе выпью?

Шутку никто не оценил.

Тишина стала ещё тяжелее.

И вдруг в меня полетела кружка.

Я едва успел увернуться.

Кружка разбилась о стену рядом. Осколки полоснули по шее.

Я провёл пальцами по коже.

Кровь.

Тихо выдохнул.

— Ну что ж... утопить не получилось, зарезать тоже. Черепно-мозговая, видимо, отменяется. Давайте я просто встану ровно, а вы сразу в висок, ладно? Чтобы не мучился.

Навка смотрела на меня так, будто действительно об этом думала.

Полудница стояла неподвижно, но свет вокруг неё стал ярче.

Болотница опустила руку — именно она бросила кружку.

Я посмотрел на неё, продолжая ощупывать шею.

— Быстро учишься плохому, да? Что дальше? Люстра мне на голову? Или я случайно поскользнусь в ванной?

Навка шагнула ближе.

— Ты провёл с ней ночь.

Это прозвучало как обвинение.

Я устало выдохнул.

— Мы спали.

Полудница холодно сказала:

— Мы видели.

Болотница тихо добавила:

— Весь день.

Демон лениво протянул:

— Конечно следили. Я даже попкорн хотел принести.

Я закатил глаза.

— Прекрасно.

Навка резко спросила:

— Ты смеёшься?

Я посмотрел на всех троих.

— Нет. Я пытаюсь не сойти с ума.

Вы так и не поняли одну простую вещь.

Я не ваша вещь.

Навка прищурилась.

— Она спала рядом с тобой. Ты позволил ей.

Болотница тихо сказала:

— Ты выбрал её.

Я не успел ответить.

Из комнаты раздался тихий голос:

— Хватит.

Мы все обернулись.

Мара стояла в дверном проёме.

Спокойная.

Слишком спокойная.

Но её взгляд сразу остановился на моей шее.

На крови.

Её глаза потемнели.

Она подошла ближе.

Медленно.

Полудница наблюдала внимательно.

Навка стояла неподвижно.

Болотница сжала руки.

Мара остановилась рядом со мной.

Осторожно коснулась моей шеи.

Её пальцы были тёплыми.

Она посмотрела на кровь.

И тихо спросила:

— Кто?

Я вздохнул.

— Всё нормально.

Но она уже смотрела на каждую.

Спокойно.

И от этого становилось страшнее.

Навка усмехнулась.

— Это была не я.

Болотница опустила глаза.

Мара посмотрела на неё.

— Ты бросила.

Болотница вспыхнула.

— Он спал с тобой!

Полудница холодно добавила:

— И провёл с тобой весь день.

Навка шагнула ближе.

— Смотрел с тобой фильмы. Кормил тебя. Готовил с тобой.

Демон тихо хмыкнул.

— Я, кстати, особенно оценил сцену с фальшивым ожогом.

Мара не отрывала взгляда от них.

— И поэтому... вы решили пролить его кровь?

Навка резко сказала:

— Он наш!

Я ударил ладонью по столу.

— Я. Не. Ваш.

Болотница тихо произнесла:

— Но ты спас нас.

— Это не делает меня вашей собственностью.

Навка холодно сказала:

— Ты выбрал её.

Мара спокойно ответила:

— Он никого не выбирал.

Навка резко повернулась к ней.

— Замолчи.

Мара посмотрела на неё.

Спокойно.

Но в глазах появился холод.

— Не приказывай мне.

Свет вокруг Полудницы вспыхнул.

Воздух стал тяжёлым.

Навка шагнула вперёд.

Вода на полу потянулась к её ногам.

Полудница сделала шаг — комнату залил жар.

Болотница сжала кулаки — по полу пополз туман.

Я устало провёл рукой по лицу.

Закурил.

Мара стояла рядом.

Она смотрела только на кровь на моей шее.

И тихо сказала:

— Хватит.

На секунду кухня погрузилась в абсолютную тишину.

Даже демон замолчал.

А потом тихо произнёс:

— Роберт... поздравляю. Ты только что стал центром самой опасной любовной войны в этом мире.

Глава 34. Без нас ты никто.

Навка вдруг тихо сказала.

Её взгляд был холодным.

— Я поняла, почему ты её выбрал.

Она сделала шаг ближе.

— Потому что она слабее.

Ты не любишь нас.

Ты просто играешь в спасителя.

Тебе нравится, когда на тебя смотрят снизу вверх.

Нравится чувствовать себя нужным.

Я сжал челюсть.

Но ничего не ответил.

Закурил.

Навка усмехнулась.

— Без нас ты никто.

И вот это...

Ударило.

Сильно.

Я отвёл взгляд.

Тишина стала тяжёлой.

Мара медленно поднялась.

Подошла к Навке.

Посмотрела ей в глаза.

Спокойно.

Слишком спокойно.

— Ты закончила?

Навка усмехнулась.

Но не успела ответить.

Воздух в комнате изменился.

Стал тяжёлым.

Густым.

Как перед кошмаром.

Но голос Мары не дрогнул.

— Он не просил нас приходить.

Он не звал нас любить его.

Он не заставлял нас оставаться.

Он спас нас.

И ничего не потребовал взамен.

В комнате повисла тишина.

Полудница впервые отвела взгляд.

Болотница сжала руки.

Мара продолжила:

— А ты называешь это слабостью?

Тогда ты не понимаешь, что такое сила.

Ещё одно слово...

И я забуду, что ты когда-то была ему дорога.

Комната замерла.

Навка смотрела на неё.

Но уверенности в её глазах больше не было.

Я обвёл взглядом всех троих.

И спокойно сказал:

— Уходите.

Вы так ничего и не поняли.

И, видимо, уже не хотите понимать.

Отныне...

Не смейте приходить сюда.

Я не для этого бродил по лесам, полям и болотам.

Вы свободны.

Вас больше ничего не держит.

Прочь с моей кухни.

Глава 35. Я просто не хочу быть один.

Отвернувшись к окну, я закурил.

Пара капель крови скатилась под футболку.

Раннее утро было серым и тихим.

Когда я повернулся, на кухне осталась только Мара.

Я прошёл в ванную.

Снял футболку.

Она подошла со спины.

Взяла перекись и с почти хирургической осторожностью вытащила осколки из шеи, после чего заклеила ранки пластырем.

Я натянул чистую футболку.

Планы на день были простыми — тату-салон и тишина.

К вечеру я вернулся домой, принял душ.

Стоял перед зеркалом.

Провёл пальцами по свежей татуировке на грудной клетке.

Феникс.

Внизу — надпись:

«Всё проходит, и это пройдёт».

Кожа горела.

Линии ещё были красными.

Из сознания раздался знакомый голос:

— Как трогательно.

Я усмехнулся, прикрыв глаза.

— Не нравится?

Он помолчал.

Потом сказал:

— Слишком пафосно.

Но честно.

Ты ведь именно такой.

Ломаешься.

Горишь.

И всё равно встаёшь.

В дверях тихо появилась Мара.

Она ничего не сказала.

Просто подошла ближе.

Я повернулся к ней.

Она долго смотрела на феникса.

Потом осторожно коснулась кожи.

Провела пальцами по крыльям.

— Ты не просто возвращаешься, — тихо сказала она. — Ты каждый раз становишься другим.

И однажды можешь не узнать самого себя.

Демон негромко произнёс:

— Или наконец станешь тем, кем должен был стать.

Я молчал.

Мара едва заметно улыбнулась.

— Мне нравится, что ты не сдаёшься.

Вечер прошёл спокойно.

Но уснуть так и не получилось.

Я поднялся и вышел на кухню.

Передо мной стояла чашка с остывшим кофе.

Между пальцами тлела сигарета.

Слова всё ещё звенели в голове.

«Без нас ты никто».

Я усмехнулся.

Почти беззвучно.

Провёл рукой по лицу.

Поднялся.

Медленно дошёл до ванной.

Свет.

Зеркало.

Я долго смотрел на своё отражение.

Потом снял футболку.

Феникс.

Свежая татуировка тянулась через грудную клетку.

Кожа всё ещё была воспалённой.

Я провёл пальцами по буквам.

— Правда? — тихо спросил я.

Тишина.

— Потому что сейчас...

Как-то не проходит.

Я сжал пальцы сильнее.

Кожа ответила болью.

И это было...

Даже хорошо.

Живое.

Настоящее.

Я резко выдохнул.

Опёрся руками о раковину.

Голос сорвался.

Я закрыл глаза.

И впервые не сдержался.

Не было крика.

Не было слёз.

Только сбившееся дыхание.

— Я...

Не просил...

— прошептал я.

— Я не просил вас приходить.

Я не просил...

Любить меня.

Я просто хотел...

Помочь.

Сухой смешок.

Я медленно опустился на пол.

Спиной к холодной плитке.

Тишина давила.

Слова Навки возвращались снова и снова.

«Тебе нравится чувствовать себя нужным».

Я прошептал:

— А если да?

Это делает меня плохим?

Я просто...

Не хочу быть один.

Слова повисли в воздухе.

Наверное, это было самое честное признание, которое я когда-либо произносил.

Дверь тихо скрипнула.

Я не поднял головы.

— Уходите.

Я серьёзно.

Послышались шаги.

Остановились рядом.

Знакомый голос.

— Я не ухожу.

Я открыл глаза.

Мара стояла рядом.

Спокойная.

Тихая.

Но в её взгляде было столько понимания, что стало почти больно.

Она медленно опустилась рядом.

Ничего не сказала.

Просто была рядом.

Я усмехнулся.

— Можешь теперь сказать...

Что она права.

Мара покачала головой.

— Нет.

Она не права.

Потому что ты не просишь.

Ты отдаёшь.

Ты просто...

Не умеешь принимать.

Я замер.

Она осторожно коснулась моей руки.

— И это не слабость.

Это то, что причиняет тебе боль.

Я тихо выдохнул.

Она посмотрела на татуировку.

Провела пальцами по фениксу.

По словам:

«Всё проходит, и это пройдёт».

Я усмехнулся.

Она едва заметно улыбнулась.

И очень осторожно обняла меня.

Без давления.

Просто рядом.

Я сначала замер.

Потом...

Не отстранился.

Демон тихо произнёс:

— О.

Наконец-то.

Она права.

Я ничего не ответил.

Мара прошептала:

— Ты не один.

Я слабо улыбнулся.

Она прижалась чуть сильнее.

— Я здесь.

Наступила тишина.

Но уже не давящая.

Не страшная.

Просто тишина.

Я закрыл глаза.

И впервые позволил себе...

Не быть сильным.

Хотя бы немного.

Проснулся я там же.

На полу ванной.

Шея затекла.

В воздухе стоял слабый запах гари.

— Романтика, — лениво протянул демон. — Мужчина, сломленный жизнью, спит на холодной плитке. Я бы заплакал, если бы умел.

— Завидуй молча, — пробормотал я.

Глава 36. Утро после бури.

Я поднялся, умылся и прошёл на кухню.

Мара стояла у стола и внимательно смотрела в ноутбук.

— Доброе утро, — спокойно сказала она. — Здесь написано: достать яйца, молоко, сливочное масло, просеять муку. Я всё сделала. Добавила соль, сахар, включила плиту. Спасибо твоему другу — он объяснил, как её включить.

Я прищурился, закурил.

— Какому другу?..

— Квадратному, — совершенно серьёзно ответила она. — Но... всё сгорело. Он даёт плохие советы. Выбрось его.

Я невольно улыбнулся.

Подошёл ближе.

Убрал сковороду с плиты.

Поставил другую.

— Да, ты права. Выбросим всё. Интернет, телефоны... будем голубями переписываться.

Демон тут же вставил:

— Я требую отдельного голубя. С характером. И чтобы страдал.

— Блины, значит, — продолжил я. — С чем хочешь?

Мара задумалась.

— Там написано: можно с чем угодно. Мясо, варенье, фрукты.

Я достал продукты.

Начал готовить.

Она наблюдала за каждым движением.

Внимательно.

Серьёзно.

Будто это была не готовка, а что-то очень важное.

Через полчаса блины были готовы.

Ещё через десять минут кухня наполнилась запахом свежей еды.

Мы убрали посуду.

Разложили всё по местам.

И тут в голове раздался голос демона:

— Сначала хозяйка снов готовит тебе блины... почти сжигая квартиру. Потом убирается. Роберт, ты либо самый везучий человек...

Либо самый обречённый.

Глава 37. Последняя просьба.

Я тихо усмехнулся.

В этот момент раздался стук в дверь.

Я домыл кружку и пошёл открывать.

На пороге стояла женщина.

Ухоженная.

Лет пятидесяти.

В чёрном платье.

Я отступил.

Она прошла внутрь...

Словно сквозь меня.

Я замер.

— Простите... я могу вам чем-то помочь?

Она говорила медленно.

Чётко.

— Только ты и можешь.

Пройдём в кабинет.

— Чай, кофе?

— Кофе.

Без сахара.

С молоком.

Я кивнул и пошёл на кухню.

Демон лениво сказал:

— Ну да. Призрак в доме — самое время проявить гостеприимство.

Я вернулся с кружками.

Она едва пригубила кофе и сказала:

— Меня похоронили неправильно.

Гроб давит.

Мне тесно.

Они не отпели меня.

Не поставили свечей.

Сразу уехали... в мою квартиру.

Помоги.

Выкопай.

Сломай доски.

Поставь свечи.

У меня только ты.

Она положила на стол небольшой мешочек.

Я ничего не сказал.

Просто поднялся.

Вышел в ночь.

Машина.

Дорога.

Кладбище.

Часы показывали два часа ночи.

Женщина шла рядом.

Тишина была густой.

Мы остановились у могилы.

С фотографии на меня смотрела она же.

— Прекрасно, — пробормотал я. — Теперь я ещё и расхититель гробниц.

Демон тут же добавил:

— Лара Крофт. Только с экзистенциальным кризисом.

Я начал копать.

Земля была тяжёлой.

Каждый удар лопаты отдавался в руках.

Через полчаса показалась крышка гроба.

Я взял фомку.

Крышка поддалась.

Запах.

Тело уже изменилось.

Я сжал зубы.

Работал быстро.

Аккуратно.

Сломал боковые доски.

Снова накрыл тело.

Закрыл крышку.

Закопал могилу.

Вернул всё на место.

Поставил свечу.

Тихо прочитал молитву.

Когда закончил, руки дрожали.

Я отошёл к машине.

Закурил.

Женщина появилась рядом.

— Спасибо.

Теперь я могу уйти.

Я лишь кивнул.

Она исчезла.

После этого я заехал в церковь.

Поставил свечу.

Заказал сорокоуст.

Я не знал, правильно ли поступаю.

Но всё равно сделал это.

Домой вернулся только под утро.

Почти час простоял под душем.

Вода смывала грязь.

Но не усталость.

Когда вышел, Мара уже спала.

Тихо.

Спокойно.

На столе лежал мешочек.

Я открыл его.

Внутри лежали старые монеты.

Дорогие.

— О... — протянул демон. — А вот и премия. За моральное падение.

Я закрыл мешочек.

Выключил свет.

Лёг рядом.

Лунный свет падал на лицо Мары.

Я осторожно коснулся её щеки.

Лёг на спину.

Закрыл глаза.

И вдруг почувствовал её руку.

Она легла мне на живот.

Медленно поднялась к груди.

Прижалась ближе.

Уткнулась носом мне в шею.

Её дыхание было тёплым.

Но в этот раз...

Она не спала.

Я понял это сразу.

— Ты не спишь, — тихо сказал я.

Несколько секунд она молчала.

Потом прошептала:

— Ты устал.

Она провела пальцами по моей груди.

Там, где был феникс.

— Но ты каждый раз возвращаешься раненым.

Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Я буду рядом.

И в тот момент...

Это было единственное, что действительно имело значение.

Глава 38. Чтобы быть вместе.

Утро началось ужасно.

Звонок в дверь — наглый, настойчивый.

Будто тот, кто стоял за ней, не собирался уходить.

Я поднялся.

Открыл дверь.

На пороге стоял мужчина.

Лет тридцати.

Военная форма...

Старая.

Не просто поношенная — словно из другого времени.

Он прошёл внутрь, даже не спрашивая разрешения.

— Ну да, конечно, — лениво протянул демон. — А зачем стучать, если можно просто вторгнуться в чужую жизнь?

Я ничего не ответил.

Поставил чайник.

Сварил кофе.

Вернулся в комнату.

Сел напротив.

Закурил.

Протянул ему пачку.

Он взял сигарету.

Странно посмотрел на фильтр.

Но всё же закурил.

Говорил чётко.

По-военному.

— Парень, ты служил?

— Да.

Морская пехота.

Чем могу помочь?

Он кивнул.

— Служил пять лет.

Вернулся домой...

А дома нет.

Только бетон.

Хочу найти жену.

И двух сыновей.

Поможешь?

Я не ответил сразу.

Принёс ноутбук.

Начал искать.

Час.

Тишина.

Только щёлканье клавиш.

Демон тихо произнёс:

— Вот сейчас будет тот самый момент, когда правда никому не понравится.

Я нашёл.

И пожалел, что искал.

Повернул ноутбук к нему.

— Вы помните, как умерли?

Простите...

Но это важно.

Вы погибли в начале войны.

Ваша жена умерла...

Через сорок лет.

Сыновья...

Погибли в аварии.

Тишина стала тяжёлой.

Он сжал челюсти.

Взял сигарету.

— Выпить есть?

Я молча поднялся.

На кухне нарезал сыр и колбасу.

Достал бутылку самогона.

— О... — оживился демон. — Вот это я понимаю — терапия.

Я вернулся.

Поставил всё на стол.

Налил.

Он выпил сразу.

До дна.

Я налил ещё.

Он снова выпил.

Только после этого взял кусок колбасы.

— Они снятся мне, — тихо сказал он. — Зовут. Злятся. А я...

Не знаю, где они.

Ты говоришь, я умер.

Ладно.

Но я знаю, где мои кости.

Найди их.

Найди мою семью.

Дай нам быть вместе.

Я не отказал.

Через пару часов у меня был маршрут.

Пять дней туда.

Ещё два — чтобы собрать всё.

Долго.

Дорого.

Но по-другому нельзя.

Я вышел в коридор.

Мара стояла у окна.

Смотрела вдаль.

— Мне нужно уехать.

Не знаю, насколько.

Если хочешь...

Поехали со мной.

Она повернулась.

Лёгкая, почти незаметная улыбка.

— Мне некуда спешить, Роберт.

Демон тихо сказал:

— Конечно.

Вечность вообще плохо сочетается с расписанием.

Дорога.

Заправки.

Кофе.

Сон по два часа.

Мара почти не спала.

Просто смотрела.

Иногда — на дорогу.

Иногда — на меня.

И каждый раз, когда я сильнее сжимал руль...

Она это замечала.

Через шесть часов показалось поле.

Пустое.

Заброшенное.

Я взял лопату.

Мужчина шёл рядом.

Показал место.

Я начал копать.

Долго.

Земля была тяжёлой.

— Ты серьёзно? — протянул демон. — Поля, кости...

Полудница тебя убьёт.

Если выживешь.

Я уже почти потерял надежду...

Когда лопата глухо ударилась обо что-то.

Я замер.

Начал копать осторожнее.

Кости.

Останки.

Я собрал всё, что смог.

Аккуратно завернул.

Закопал яму.

Выпрямился.

Посмотрел на поле.

Вернулся к машине.

Осторожно положил свёрток в багажник.

Сел за руль.

Мара спала.

Но, когда я завёл двигатель, она тихо сказала:

— Ты не обязан делать всё это один.

Я замер.

Её рука на секунду коснулась моей.

И этого оказалось достаточно.

Дорога обратно.

Мужчина заговорил с заднего сиденья.

— Всё изменилось...

Раньше мы шли и не знали, вернёмся ли.

А сейчас...

Всё другое.

Если ценой этого была моя смерть...

Я не жалею.

Я ничего не ответил.

Только сильнее нажал на газ.

Демон тихо сказал:

— Вот за это ты и работаешь, Ро.

Не за деньги.

К вечеру всё было готово.

Разрешения.

Кремация.

Крест.

Я стоял у могилы.

Три креста.

Оградка.

Я аккуратно прикопал урну.

Поставил ещё один крест.

Табличку.

Отошёл.

Мужчина стоял рядом.

Но уже не один.

К нему подошла женщина.

Два парня.

Тишина.

Но в ней было...

Всё.

Он посмотрел на меня.

Улыбнулся.

И исчез.

Вместе с ними.

Демон тихо сказал:

— Вот и всё.

Хэппи-энд.

Редкая штука в твоей жизни.

Две недели спустя.

Дом.

Душ.

Кофе.

Завтрак через силу.

Я прошёл в комнату.

На столе лежал портсигар.

Старый.

Красивый.

Слишком хорошо сохранившийся для своего возраста.

— Подарок, — заметил демон. — Люблю, когда благодарность материальна.

Я взял его в руки.

Тяжёлый.

Настоящий.

Прошёл в комнату.

Лёг на кровать.

Мара легла рядом.

Тихо.

Её тепло сразу окутало меня.

Я закрыл глаза.

И почувствовал, как она положила голову мне на грудь.

Её пальцы медленно провели по животу...

По рёбрам...

По груди.

Замерли.

— Ты снова вернулся с чужой болью, — тихо сказала она.

Я усмехнулся.

Она прижалась ближе.

— Я не люблю, когда ты так исчезаешь.

Я открыл глаза.

— Я же вернулся.

Она посмотрела на меня.

И впервые в её голосе прозвучало что-то почти человеческое.

— Не всегда возвращаются.

Глава 39. Когда внутри ломается.

Я вновь закрыл глаза, но уснуть не получилось.

Поднялся с кровати, прошёл на кухню и сел, не включая свет.

Сигарета догорала между пальцами. Кофе остыл ещё час назад.

Я просто смотрел в окно, не особо понимая, на что именно.

— Ты опять в режиме «мрачный силуэт у окна», — лениво протянул демон. — Скажи честно: ты репетируешь или это уже образ жизни?

Я не ответил.

Не было сил.

Стук.

В дверь.

Я медленно повернул голову.

Они уже были здесь.

Навка стояла у двери.

Полудница — у окна.

Болотница — у стены.

Будто всегда там и были.

— Опять, — тихо сказала Навка.

— Снова ушёл, — сухо добавила Полудница.

— К другим, — с усмешкой протянула Болотница.

Я выдохнул, закурил ещё одну и прошептал:

— Я просто делаю свою работу. Пытаюсь помочь.

— Не нам, — резко перебила Полудница.

Я посмотрел на неё.

— Я вам ничего не должен.

Тишина стала тяжёлой.

Навка сделала шаг ко мне.

Слишком близко.

— Должен.

Я сжал челюсть.

— С чего вдруг?

— Мы нашли тебя, — тихо сказала она. — Мы выбрали тебя.

Меня передёрнуло.

— Я не просил.

Болотница тихо рассмеялась.

— А тебя кто-то спрашивал, когда ты начал всё это делать?

Она кивнула в сторону.

— Копать. Таскать. Разгребать чужую смерть.

Её голос стал холодным:

— Ты наш.

Что-то внутри меня дёрнулось.

— Я не вещь.

Полудница посмотрела мне прямо в глаза.

— Пока нет. Но ведёшь себя как вещь, которую можно взять.

— Ох, — тихо протянул демон. — Вот это сейчас было грязно. Мне нравится.

Я резко встал.

— Убирайтесь.

— Нет, — сказала Навка.

И это «нет» прозвучало окончательно.

— Ты будешь здесь. С нами.

— Я не ваш!

Голос сорвался.

Я и сам это услышал.

Чёрт.

Тишина треснула.

Болотница чуть наклонила голову.

— Тогда почему ты всегда возвращаешься?

И вот это...

Попало.

Я не нашёл, что ответить.

Просто развернулся, схватил куртку и вышел.

— О, побег, — оживился демон. — Давай-давай, классика. Сейчас будет дождь и драматичная музыка?

Я хлопнул дверью.

Руки дрожали.

Машину удалось завести не с первого раза.

Фары выхватывали куски дороги, но я почти её не видел.

Просто ехал.

Быстро.

Слишком быстро.

— Отличный план, — пробормотал демон. — Убежать от проблем... в реку? Серьёзно?

Я остановился на мосту.

Вышел.

Холод ударил в лицо.

Я подошёл к краю.

Посмотрел вниз.

Тёмная вода.

Глубокая.

— Ты же не...

Демон замолчал на секунду.

— Хотя кого я обманываю.

Я закрыл глаза.

Вдох.

Шаг.

Холод оказался не просто холодом.

Удар.

Воздух выбило из лёгких.

Я попытался вдохнуть — не смог.

Вода была везде.

Тело не слушалось.

Ноги свело.

Боль — резкая, как нож.

— Гениально! — заорал демон. — Просто идеально! Аплодирую стоя!

Я дёрнулся.

Пошёл вниз.

Темнота.

Тишина.

— Ну всё, — уже тише сказал он. — Вот и финал.

И вдруг что-то внутри щёлкнуло.

Нет.

Я дёрнулся.

Резко.

Собрался.

Руки вперёд.

Ещё.

Ещё.

Я вынырнул.

Резко вдохнул и тут же закашлялся.

Горло жгло.

Я грёб, как мог.

К берегу.

К земле.

Хоть куда-нибудь.

Выбрался.

Упал.

И всё.

Меня накрыло.

Судорожный вдох.

Пальцы впились в землю — до крови.

Слёзы.

Бессилие.

Голос дрожал:

— Хватит... — сорвалось с губ. — Да хватит уже... Я не могу... Не могу так... Я не вещь... Слышите? Не вещь...

Тишина.

И тихий голос демона.

Без насмешки:

— Знаю.

Глава 40. Цена, которую не видно.

Я не помню, сколько лежал.

Холод уже не чувствовался.

Только тяжесть в теле.

И странная тишина внутри.

А потом пришла боль.

Не резкая.

Сначала — тихая.

Будто что-то внутри меня сдвинулось не туда.

Я нахмурился, сжал пальцы.

— Что за...

И в следующий момент меня скрутило.

Воздух выбило из лёгких.

Пальцы вцепились в землю.

Боль пошла глубже.

Не по коже — внутри.

Будто из меня что-то вытаскивали.

Живьём.

— Д-демон... — сорвалось с губ.

Он не засмеялся.

— Плата, Роберт.

Я замер.

Боль не отпускала.

Наоборот — стала тише.

И от этого было только хуже.

— За дар, — спокойно продолжил он. — За то, что ты лезешь туда, куда не должен. За то, что слышишь больше, чем тебе положено.

Я зажмурился.

— Я не...

— Ты же не думал, что это бесплатно?

Тишина.

Только моё дыхание.

Рваное.

— Что... ты забираешь? — прошептал я.

Пауза.

— Не я.

И тише добавил:

— Оно забирается само.

И в этот момент...

Что-то исчезло.

Я резко открыл глаза.

Не боль.

Хуже.

Пустота.

Я замер, пытаясь понять, что изменилось.

И первым всплыл смех.

Её смех.

Я закрыл глаза.

Попытался услышать его.

Тишина.

Я помнил, что он был.

Помнил, что был тёплым.

Любимым.

Но каким именно...

Не знал.

Сердце резко ударило.

— Нет...

Я сжал виски.

— Подожди... Подожди...

Запах.

Её духи.

Я вдохнул глубже, будто это могло помочь.

Ничего.

Я помнил, что этот запах был рядом.

Близко.

Что он успокаивал.

Но сам запах...

Исчез.

По спине прошёл холод.

— Чёрт...

Я резко сел.

Последнее.

— Цветы...

Я знал, что знал.

Знал, какие она любит.

Это было важно.

Очень.

Но теперь...

Не помнил.

Пальцы дрогнули.

Внутри стало тихо.

Слишком тихо.

— Демон...

Он ответил сразу:

— Три.

Я медленно повернул голову.

— Что... три?

— Три вещи, за которые ты держался. Смех. Запах. Цветы.

Тишина.

Он добавил:

— Ты не забудешь её полностью.

И это прозвучало хуже, чем если бы он сказал обратное.

— Но больше не сможешь чувствовать её так, как раньше.

Я опустил голову.

Смотрел в землю.

Внутри было не пусто.

Хуже.

Будто что-то вырвали...

И оставили после себя место.

Я тихо усмехнулся.

Сухо.

— Отличная сделка...

Демон не ответил.

Я медленно поднялся.

Вода стекала с одежды.

Холод по-прежнему не ощущался.

— Это происходит каждый раз? — тихо спросил я.

Пауза.

— Нет. Только когда ты переходишь грань.

Я кивнул.

Сжал челюсть.

И впервые за долгое время...

Не смог вспомнить, за что держался.

Глава 41. Тишина после.

Дверь квартиры я открыл не сразу.

Руки не слушались.

Ключ выпадал.

Когда дверь наконец поддалась, я просто вошёл внутрь.

Тепло ударило в лицо — и стало только хуже.

Мара стояла в комнате.

Посмотрела на меня — и сразу всё поняла.

Я ничего не сказал.

Просто прошёл мимо, сел на кровать и лёг.

В одежде.

Мокрой.

Холодной.

— Уйдите... — тихо сказал я.

Они всё ещё были здесь.

Я это чувствовал.

Навка.

Полудница.

Болотница.

Тишина давила.

— Вы сделали это, — спокойно сказала Мара.

— Он сам... — начала Навка.

— Нет, — тихо перебила Мара.

Я открыл глаза.

Она стояла между нами.

И в ней не было мягкости.

Только холод.

— Вы, — повторила она.

Болотница усмехнулась:

— Он слабый.

Что-то внутри меня дёрнулось, но сил спорить не было.

— Нет, — сказала Мара. — Он человек.

Полудница чуть прищурилась:

— И поэтому ломается?

Мара посмотрела прямо на неё.

— И поэтому чувствует.

Тишина.

Долгая.

Навка отвела взгляд первой.

Потом они исчезли.

— Ого, — тихо сказал демон. — А вот это уже поворот.

Я закрыл глаза.

Сил не осталось.

Почувствовал, как Мара села рядом.

Осторожно.

Очень осторожно.

Её тёплая рука коснулась моих волос.

— Ты замёрз, — тихо сказала она.

Я не ответил.

Только сильнее сжался.

Она накрыла меня одеялом и легла рядом.

Не прижимаясь.

Просто...

Рядом.

Её рука легла мне на плечо.

Демон тихо выдохнул:

— Ну хоть кто-то не пытается тебя присвоить.

Я медленно вдохнул.

Впервые мне не казалось, что я должен куда-то идти.

Тьма стала тише.

И я провалился в сон.

Глава 42. Тишина вместо смеха.

Утро было ужасным.

Последствия не заставили себя ждать.

Температура под сорок.

Тело ломило, как после долгой болезни.

Я проснулся около пяти утра.

Поднялся.

Пошёл в душ.

Одежда уже высохла.

В зеркале на меня смотрел человек с синяками под глазами и лопнувшими капиллярами.

Я разделся.

Залез в ванну.

Закрыл глаза.

Провёл пальцами по татуировке под рёбрами.

И мир...

Будто уснул.

Лето.

Бабушкин дом.

Я помню те дни.

Бабушка уехала к сестре, попросив нас присмотреть за домом.

Вечер.

Тёплый воздух.

Я жарю мясо.

Она режет овощи.

Рассказывает про работу.

Я слушаю.

Подхожу.

Обнимаю её со спины.

Касаюсь губами плеча.

Она прижимается крепче.

Смотрит на меня через плечо.

Что-то говорит.

Я вижу — она смеётся.

Вся её мимика говорит об этом.

Но...

Я ничего не слышу.

Я точно знаю, каким был её смех.

Звонким.

Чистым.

Настоящим.

Как у принцессы из старых мультфильмов.

Но звука нет.

Я напрягаю слух.

Тишина.

Она смеётся.

Целует меня в щёку.

А смеха нет.

Боль проходит по телу.

Резко.

Жёстко.

Я открываю глаза.

Сигарета обжигает пальцы.

Я бросаю её в пепельницу.

Боли не чувствую.

Опускаюсь под воду с головой.

Слёзы жгут лицо сильнее, чем горячая вода.

Я выпускаю воздух.

Перестаю дышать.

Несколько секунд.

Ещё.

Выныриваю.

Прижимаю пальцы к татуировке.

Медленно провожу по контуру.

По буквам.

Закрываю глаза.

Вижу её глаза.

Карие.

Шрамик над бровью.

Пытаюсь вспомнить смех.

Пусто.

Я пролежал в ванной почти час.

Вода остыла.

Пачка сигарет опустела.

Я выбрался.

Подошёл к зеркалу.

Пена.

Бритва.

Провёл взглядом по татуировке.

Она будто жгла, напоминая.

Я побрился.

Впервые порезался.

Оделся.

Жар снова накрыл.

Я снял футболку и вышел.

Сварил кофе.

Приготовил завтрак.

Мара появилась тихо.

Что-то говорила.

Я почти не слышал.

Разложил еду по тарелкам.

Есть не получилось.

Убрался.

Поменял постель.

Впервые за долгое время достал виски.

Налил.

Выпил залпом.

Вкуса не было.

Я ничего не чувствовал.

Только тупую боль где-то в груди.

Вымыл посуду.

Опёрся спиной о стол.

Закрыл глаза.

Пытался вспомнить её.

Улыбку.

Глаза.

Смех.

Смех не приходил.

Я сжал край стола.

Налил ещё.

Выпил.

Легче не стало.

Кто вообще сказал, что алкоголь помогает?

Я прошёл в комнату.

Лёг.

Мара легла рядом.

Коснулась губами моего лба.

— Помню, мы смотрели фильм... Так же проверяли температуру.

— Да? И что?

Она опустила глаза, но ответила совершенно серьёзно:

— Я не поняла, как именно. Но ты очень горячий. Научи меня пользоваться этим светящимся квадратом.

Я поднялся.

Выпил таблетки.

Взял электронный градусник.

Через пару часов Мара уже уверенно им пользовалась.

Я уснул.

Сон постоянно рвался.

Жар сменялся холодом.

Но стоило ей коснуться губами моего виска...

Я проваливался в тишину.

Без снов.

Меня разбудило лёгкое прикосновение.

Я открыл глаза.

Она сидела рядом.

Коснулась моего лба.

Положила мокрое полотенце.

Провела пальцами по лицу.

Я взял её за руку.

Часы показывали половину второго ночи.

— Ты не спишь?

Она ничего не ответила.

Принесла воду с лимоном.

В другой руке — йод и бинт.

Села рядом.

— Я прочитала. Нужно сделать сетку. Ложись.

Я не спорил.

Через десять минут я был похож на поле для крестиков-ноликов.

К утру появился кашель.

Сил почти не осталось.

Мара всё время была рядом.

Иногда мне казалось, что она вообще не спит.

Не знаю, где она находила все эти способы лечения.

Картошка.

Мёд.

Молоко.

И почему-то это помогало.

На третий день меня разбудил запах еды.

Есть не хотелось.

Я сел на кухне.

Она поставила передо мной бульон.

Я понимал, что она старалась.

Смог проглотить пару ложек.

Потом — мёд с имбирём.

Холодное полотенце.

Ванна.

К ночи температура снова поднялась.

Тело ломало.

Я провалился в сон.

И даже там...

Было тихо.

Слишком тихо.

Глава 43. Пока ты здесь.

Из сна меня словно выдернули.

Я открыл глаза и сел на край кровати.

Сон был ужасным.

Тот же дом.

Тот самый, где я впервые увидел Мару.

Голоса.

Смех.

Они издевались над ней.

Били.

Смеялись.

Я провёл рукой по кровати.

Её не было.

Паника сжала сердце.

Голос демона прозвучал резко:

— Они снова её утянули, Роберт. Видимо, у них остался предмет, связанный с ней.

— Но... — Я поднялся и провёл рукой по лицу. — Разве что-то из её мира может быть материальным? И почему сейчас?

Он тихо усмехнулся.

— Ты всё ещё делишь миры на «там» и «здесь». Ларец — не просто вещь, Ро. Это якорь. Пока есть тот, кто за него держится, он будет существовать где угодно.

Я замер.

Слабость и страх прошли по телу, отозвались болью в висках.

— Значит, он у них... — прошептал я. — Значит, нужно ехать. Но почему сейчас? Почему не раньше?

— Потому что раньше ты держал её крепче, — спокойно ответил он. — Но в твоём сердце есть другая. Это ослабляет вашу связь.

Я не ответил.

Закрыл глаза.

Он был прав.

В моём сердце была другая.

Та, чей смех я больше не мог вспомнить.

Я поднялся.

Оделся.

Часы показывали три часа ночи.

Взял нож.

Закурил.

Сел за руль.

По дороге заехал в круглосуточный строительный магазин.

Голос прозвучал с удивлением:

— Цепи, замки... Бита? Что ты задумал? Мне это не нравится.

— Я думал, тебе такое, наоборот, нравится, — выдохнул я. — Всё будет в порядке.

Он помолчал.

— Ты понимаешь, что, если зайдёшь слишком далеко, тебя закроют надолго?

— Если они что-то ей сделали... — Я сильнее сжал руль. — Им конец.

Я вдавил педаль газа.

Через час был у того самого дома.

Обошёл его.

Заглянул в окно.

Трое.

Мары не было видно.

Но я знал: она здесь.

Страха не было.

Только злость.

И слабость.

Меня трясло.

Бросало то в жар, то в холод.

Я поднял камень и бросил в остатки стекла.

Звук разрезал тишину.

Через минуту они выбежали.

Я стоял спокойно.

Один шагнул вперёд.

В руках — фомка.

Он рванулся ко мне.

Я отступил.

Удар.

Боль прошла по рёбрам.

Что-то почти хрустнуло.

В глазах потемнело.

Но боли не было.

Адреналин перекрыл всё.

Я развернулся.

Ударил битой по спине.

Ещё раз.

Он рухнул.

Попытался встать.

Я ударил его ногой в лицо.

Он больше не поднялся.

Оставшиеся двое бросились на меня одновременно.

Лезвие скользнуло по плечу.

Тёплая кровь потекла по руке.

Я пошатнулся.

Боль вернулась резко.

Стиснул зубы.

Ударил одного в пах.

Он согнулся.

Бита обрушилась ему на голову.

Он упал.

Третий смотрел на меня, как зверь.

Голова раскалывалась.

Ноги подкашивались.

Я знал: если остановлюсь — всё.

Удар пришёлся в спину.

Я упал.

Он схватил меня за волосы и ударил лицом о землю.

Во рту появился привкус крови.

Песок забился в глаза.

Я ударил его под колено.

Рванул на себя.

Он потерял равновесие.

Я перевернулся, но подняться не смог.

Удар в живот.

Я сжался.

Пнул вслепую.

Хруст.

Он застонал.

Я всё-таки поднялся.

Шатаясь.

Подобрал биту.

Подошёл.

Ударил.

Он затих.

Я знал, что они не скоро придут в себя.

Пошёл к дому.

В глазах темнело.

Тошнило.

Сотрясение.

Отлично.

Я упал несколько раз, прежде чем добрался до комнаты.

Она была там.

На том же месте, что и в прошлый раз.

Избитая.

Кровь на лице.

Я замер.

Сердце пропустило удар.

Говорят, духи не чувствуют боли.

Но, глядя на неё, я уже не был в этом уверен.

Её грудь едва поднималась.

Я сел рядом.

Закурил.

Едва коснулся пальцами её лица.

Так прошло минут пятнадцать.

Потом я поднялся.

Дошёл до машины.

Взял цепи и замки.

Сначала притащил одного.

Потом остальных.

Дом был старым, но батареи — чугунными.

Крепкими.

Я приковал их за ноги.

Руки перетянул цепями и защёлкнул замки.

Мне было всё равно, удобно ли им.

Я нашёл ключ от замка Мары.

Осторожно поднял её.

Шатаясь, вышел из дома.

Добрался до машины.

Слёзы потекли сами.

Я аккуратно положил её на заднее сиденье.

Завёл двигатель.

Ехал быстро.

На себя было плевать.

Страх за неё оказался сильнее.

Через два часа мы были в квартире.

Я занёс её внутрь.

Положил на кровать.

Достал аптечку.

Обработал раны.

Она выглядела слишком слабой.

Будто из неё что-то вытянули.

А прошло всего несколько часов.

Я взял воду.

Осторожно стёр кровь с её лица, шеи и рук.

Сил больше не осталось.

Я опустился на пол рядом с кроватью.

Очнулся только к вечеру.

Болело всё тело.

Куртка пропиталась кровью.

Тошнило.

Я поднялся.

Сел на край кровати.

Она оставалась такой же бледной.

Лишь грудь едва заметно поднималась.

Я снова обработал раны.

Положил ей на лоб влажное полотенце.

От неё шёл жар.

Сильный.

Слишком сильный.

Глава 44. Без суда.

Пройдя в ванную, я снял куртку, затем футболку.

Плечо — глубокий порез.

Живот — рваная рана. Кожа воспалена.

На рёбрах — гематома. Дышать было тяжело.

Я молча обработал раны, заклеил их пластырем.

Поднял взгляд на зеркало.

Разбитая бровь. Скула. Нос снова сломан.

Глаза воспалены — смотреть на свет было больно.

Я наклонился к раковине, промыл глаза, умылся, заклеил рассечения на лице. Выпил обезболивающее.

Тошнота накрыла почти сразу.

Полчаса меня выворачивало.

Я набрал ванну и ушёл под воду с головой.

Час спустя оделся, выпил ещё одну таблетку.

Подошёл к кровати.

Коснулся лба Мары.

Жар стал меньше.

Смочил полотенце, положил ей на лоб.

И вышел.

Сел за руль.

По дороге заехал на заправку.

Купил канистру.

В голове была одна мысль — найти ларец и закончить это.

Голос прозвучал резко:

— Нет. Остановись. Ты не в себе, Роберт. Найди ларец — и всё. На этом всё.

Я не слушал.

Перед глазами стояла Мара.

Бледная.

Слабая.

Я доехал до дома.

Прошёлся по улице.

Пусто.

Тишина давила.

Голова раскалывалась.

Тошнота вернулась.

Я сделал несколько глотков воды.

Зашёл внутрь.

Они смотрели на меня.

Испуганно.

Но в глазах всё ещё оставалась злость.

Я нашёл стул.

Сел напротив.

Закурил.

— Где ларец?

Голос звучал спокойно.

— У вас два варианта. Либо вы говорите сейчас... либо дальше будет хуже.

Один плюнул в мою сторону.

Я встал.

Удар.

Он не удержался на ногах.

— Где ларец?

Он молчал.

Я подошёл ко второму.

Он заговорил сам.

— Ты её не спасёшь. Мы всё равно её заберём. Она будет страдать... долго.

Я ничего не ответил.

Удар.

Он захлебнулся словами.

Но всё равно продолжил:

— Мы искали её долго. Очень долго. И нашли способ.

Я замер.

— И для этого... не нужны были жертвы.

Он усмехнулся.

— Но они всё равно были.

Тишина стала тяжёлой.

Я больше не слушал.

Подошёл к третьему.

Он смотрел прямо.

Без страха.

Я наклонился ближе.

— Где ларец?

Он молчал.

Я сжал кинжал в руке.

— Надеюсь, ты понимаешь, чем это закончится.

Пауза.

Он сломался.

— Под доской... здесь...

Я отступил.

Нашёл нужное место.

Одна из досок едва заметно выступала.

Поднял её.

Ткань.

Внутри лежал ларец.

Старый.

Потёртый.

Лёгкий.

Я вышел.

Меня снова вывернуло.

Я сел на ступеньки.

Закурил.

Голос прозвучал тихо:

— Ты понимаешь, что они делали?

Я не ответил.

Он продолжил:

— Те, кого ты видел... они не все выжили.

Я закрыл глаза.

Ком подступил к горлу.

— И никто не узнал?

— Не все истории доходят до конца, — спокойно ответил он.

Я медленно выдохнул.

— Люди молчат.

Тишина.

— И из-за этого это продолжается.

Я поднялся.

Зашёл обратно.

Они всё ещё были там.

Без сознания.

Но рядом...

Стояли силуэты.

Девушки.

Разного возраста.

Я сел на пол.

Слёзы сами покатились по щекам.

В их глазах не было злости.

Только боль.

И пустота.

— Их нашли?.. — прошептал я.

Голос ответил тихо:

— Не всех.

Я сжал кулаки.

Поднялся.

Пошёл к машине.

Взял канистру.

Вернулся.

Снял цепи.

Стянул их вместе.

Они начали приходить в себя.

Смотрели так же.

Без раскаяния.

Я сел напротив.

— Я не думаю о суде, — спокойно сказал я. — Вы не про это.

Я поднялся.

Вышел.

Плеснул бензин на стены.

На пол.

Зашёл в последний раз.

Посмотрел на них.

— Ваша вечность будет долгой.

Я вышел.

Закурил.

Бросил окурок.

Пламя вспыхнуло сразу.

Огонь быстро охватил дом.

Я стоял рядом с машиной.

Смотрел.

Пламя росло.

Трещало.

Поглощало всё.

Рядом молча стояли силуэты.

Потом начали исчезать.

Один за другим.

Когда всё закончилось, остались только обгоревшие стены.

Я молча закинул канистру в багажник.

Ларец положил рядом.

Сел за руль.

И поехал домой.

К пяти утра я был в квартире.

Глава 45. Я не помню, как ты смеёшься.

Я зашёл в комнату. Положил ларец на стол. Молча.

Сходил в душ. Смывал кровь. Грязь. Но ощущение не уходило.

Вернулся. Обработал раны Мары. Сел рядом. Лёг осторожно, будто боялся, что она исчезнет, если коснусь сильнее. Пальцами провёл по её лицу. Синяки стали меньше. Отёки спали. Но легче не стало. Я убрал прядь волос с её лица.

Запустил руку в её волосы. Медленно провёл пальцами по спине. Она была тёплой. Живой. Но — слишком тихой.

Я закрыл глаза.

— Пожалуйста… не уходи, — прошептал я. — Не сейчас.

Ты поправишься.

Мы разберёмся.

С ларцом. Со всем этим.

Я слабо усмехнулся, но голос дрогнул.

— Кто будет рисовать эту дурацкую сетку йодом…

Кто будет смотреть на меня так… будто я ребёнок…

Голос сорвался. Я уткнулся носом ей в висок.

И сломался.

Слёзы пошли сразу. Резко. Сильно.

Я не мог вдохнуть. Воздуха не хватало.

Я резко поднялся. Ушёл в ванную. Закрыл дверь.

Закурил. Включил воду. Сел на пол.

Но легче не стало.

Слёзы душили.

Голос прозвучал тихо:

— Роберт…

Я уткнулся лицом в колени.

— Скажи мне… почему так?

Тишина.

Я говорил дальше, сбиваясь:

— Ты сказал… в моём сердце другая.

Да.

Другая.

Та, с которой я хотел жить. По-настоящему. Без всего этого.

Я помню, как любил её.

Помню, как смотрел.

Помню, как она улыбалась.

Я сжал пальцы.

— Но я не помню… как она смеётся.

Тишина стала глухой.

— Я знаю, что её смех был… живой. Чистый. Настоящий. Я любил его. Я помню, что любил. Но не помню… его.

Я закрыл глаза.

Пусто.

— Я не помню, как она смеётся…

Голос сорвался почти на шёпот.

— Я не помню, как она пахла… Я дарил ей цветы почти каждый день…

Я нахмурился, будто пытался вытянуть это изнутри.

— Я знаю, что это были… простые цветы. Нежные. Я помню, как она их держала… Но я не могу вспомнить, какие. Я не могу их увидеть. Вообще.

Ничего.

Пустота.

Я поднял голову. Провёл рукой по лицу.

Пальцы стали тёплыми.

Кровь.

Из носа.

Но мне было всё равно.

Я затянулся.

— Я забываю её, — сказал я тихо. — Понимаешь? Не детали. Не мелочи. Её.

Слова повисли в воздухе.

— А теперь…

Я закрыл глаза.

— Я боюсь, что потеряю Мару. Боюсь, что она не проснётся.

Боюсь, что в этот раз… я не успею.

Я устал, — выдохнул я. — Понимаешь?

Я просто устал терять.

Я никогда не был хорошим.

Может… это и есть моё.

Но разве я не заслужил хоть раз… хоть что-то сохранить?

Я посмотрел в пустоту.

— Разве я не заслужил, чтобы хоть раз… меня выбрали?

Тишина.

Долгая.

Тяжёлая.

Я тихо добавил:

— Зачем ты вообще появился…

Я затушил сигарету. Выключил воду. Сел обратно на пол. Достал таблетки. Положил под язык. Закрыл глаза.

Слёзы всё ещё текли.

Дышать было больно.

Рёбра отзывались каждым вдохом.

Болело всё.

И внутри — сильнее.

Я просто хотел… хотя бы на пару минут не помнить, не чувствовать, не быть.

Сон пришёл медленно. Тревожно.

И даже во сне… было пусто.

Глава 46. Они выбрали себя.

Я открыл глаза ближе к ночи. Взял аптечку. Подошёл к кровати. Приложил ладонь ко лбу Мары. Снова жар.

Я молча обработал раны. Поставил укол. Ушёл в комнату.

Ларец лежал на столе.

Я долго держал его в руках. Курил одну сигарету за другой.

Я знал, что делать.

Мне нужен был проводник.

Я открыл окно. Воздуха не хватало.

Посмотрел на ларец и тихо сказал в пустоту:

— Я никогда ни о чём вас не просил… Но сейчас мне нужна помощь. Пожалуйста.

Тишина.

Она давила.

Я почти смирился.

И тогда появилась Навка.

Вода под ногами потянулась к ней. Холод поднялся вверх, к коленям.

Она смотрела спокойно.

— Помоги мне, — тихо сказал я. — Ты знаешь, как возвращаются. Проведи её.

Она склонила голову.

— Я провожу тех, кто тонет, Роберт.

Я сжал пальцы.

— Она не тонет.

Навка сделала шаг ближе.

— Ты уверен?

Тишина.

Она коснулась моего запястья.

Холод прошёл по коже.

— Если я помогу… ты отпустишь её?

Я не ответил.

Не смог.

Она убрала руку.

Голос стал холоднее.

— Я не делаю того, что отдаляет тебя от меня.

И исчезла.

Удар.

Прямо в грудь.

Я схватился за подоконник.

Свет резко ударил в глаза.

Полудница.

Тёплый свет.

Слишком яркий.

Она подошла.

Подняла моё лицо за подбородок.

— Ты снова просишь не то.

— Мне нужна помощь.

— Нет, — мягко сказала она. — Тебе нужно время.

Я отвернулся.

— У меня его нет.

Она тихо улыбнулась.

— Есть. Ты просто не хочешь прожить его без неё.

Тишина.

— Помоги мне… — повторил я.

Она смотрела долго.

Слишком долго.

— Если я помогу… ты выберешь не меня.

Я закрыл глаза.

Она убрала руку.

— Я не веду туда, где меня не будет.

Свет погас.

Я опустился на пол.

Руки дрожали.

Сигарета не зажигалась.

Раз за разом.

Ничего.

Болотница появилась последней.

Тихо.

Тяжело.

Запах сырости и земли.

Она стояла в стороне.

— Ты знаешь, как удерживают, — сказал я. — Проведи меня.

Долгая пауза.

— Всё, что удерживают… гниёт.

Я усмехнулся.

Слабо.

— Я не прошу удержать.

Она посмотрела на меня.

Долго.

Глубоко.

Тишина.

— Ты врёшь.

Если я помогу… ты отпустишь её?

Я молчал.

Она сделала шаг назад.

— Я не веду туда, где тебя потеряю.

И исчезла.

Комната опустела.

Слишком.

Я сидел на полу.

Пусто.

Без злости.

Без сил.

— Видишь? — тихо сказал голос.

Я сжал челюсть.

Наконец закурил.

— Тогда что это?

Голос ответил спокойно:

— Они не отказывают тебе.

Я медленно выдохнул дым.

— Тогда что?

Голос ответил спокойно:

— Они выбирают себя.

Тишина.

Я закрыл глаза.

Попытался дышать глубже.

Каждый вдох отдавался болью в рёбрах.

— Но я… выбирал их, — прошептал я. — Я никого не оставил.

Голос стал тише.

Но тяжелее.

— Это твой выбор, Роберт. Твой страх остаться одному. Твоё желание спасти. А это — их выбор.

Я молчал.

— Они не выбирают тебя, — продолжил он. — Потому что хотят обладать тобой. Они не отпускают.

Я открыл глаза.

Медленно поднялся.

Пошёл в комнату.

Сел на край кровати.

Осторожно коснулся лица Мары.

Жар спал.

Но…

она стала другой.

Словно прозрачнее.

Как будто её стало меньше.

Сердце сжалось.

Сильнее, чем раньше.

Глава 47. Я готов отпустить.

Я выехал в ночь. Надежда была только на неё. Я закурил. Сильнее сжал руль.

— Скажи мне… эти переходы для них были опасны? — спокойно спросил я. — Они отказали, потому что могли пострадать?

Голос ответил тихо:

— Нет. Для них нет опасности, Роберт. Они отказали… потому что захотели. Ими движет не жалость. Не сострадание.

— А что?

— Желание. Владеть. Удержать тебя. Жалеешь, что освободил их?

Я даже не задумался. Открыл окно. Холодный воздух ударил в лицо.

— Нет. Мой выбор — это мой выбор. Их — их.

Я вдавил газ сильнее. Через шесть часов я стоял на погосте. Сел на скамейку.

Она появилась не сразу.

Сначала — тишина. Такая, в которой даже дыхание кажется лишним. Потом — холод. Не снаружи. Внутри.

Я не оборачивался.

— Ты долго думал, — сказала она.

Голос тихий. Почти отсутствующий.

— Я не думал, — ответил я. — Я решил. Это разные вещи.

Я сжал пальцы. Закурил.

— Мне нужен проводник.

Она не подошла.

— Тебе нужен не проводник.

Я усмехнулся.

— Тогда что?

— Последствия.

Тишина.

Я повернулся. Она стояла в полумраке. Ни ближе. Ни дальше.

— Если я уничтожу ларец…

— Ты уберёшь то, что удерживает её здесь, — перебила она.

— И она уйдёт?

Я сжал сигарету.

— Она вернётся.

— Это одно и то же.

Она склонила голову.

— Нет.

Я сжал челюсть.

— А я?

Тишина стала плотной.

— А ты… можешь не вернуться.

Я не отвёл взгляд.

— Умереть?

— Это одно из слов.

Холод прошёл по спине.

— И ты говоришь это… так спокойно.

— Потому что это не редкость.

Я выдохнул.

— Значит… я могу уйти и не вернуться. Она уйдёт… и не останется.

— Да.

Тишина.

Долгая.

— Тогда в чём смысл? — прошептал я.

Она не ответила сразу.

— В том, что ты выбираешь.

Я усмехнулся. Пусто.

— Я уже выбрал.

— Нет, — тихо сказала она. — Ты всё ещё надеешься.

Я замер.

— На что?

Она сделала шаг ближе. Очень медленно.

— Что она останется.

Тишина.

Я не ответил.

— Пока ты надеешься… — продолжила она, — это не выбор.

Я закрыл глаза. Слова застряли.

— Если я пойду… я должен быть готов её отпустить?

— Ты должен быть готов, что отпустят тебя.

Тишина.

Сильнее, чем раньше.

— И ты всё равно поможешь?

Она смотрела долго.

— Я не помогаю. Я провожу.

Я поднял взгляд.

— Тогда проведи.

Она не двинулась.

— Когда ты перестанешь надеяться.

Я сидел. Минуту. Две. Больше.

Я не хотел её отпускать. Боялся. Слишком сильно.

Но… я уже знал это чувство.

Перед глазами вспыхнули обрывки. Та, чей смех я больше не помню. Та, которая счастлива. Без меня.

И если тогда я ничего не мог… то сейчас…

Я сжал пальцы.

Боль резко ударила в грудь. Та же. Та же самая.

И снова — отпустить.

Я медленно открыл глаза. Посмотрел на неё.

— Я готов.

Она подошла ближе.

Коснулась моего плеча. Легко. Почти по-человечески.

— Роберт… — тихо сказала она. — Ты должен понять.

Я не отвёл взгляд.

— Ты перейдёшь черту. Тот мир не такой, как этот. Тебе нужно будет вернуть ларец на его место.

Я нахмурился.

— Не уничтожить?

Она покачала головой.

— Нет. Ты должен вернуть его туда, где он должен быть. И каждое твоё действие… будет иметь последствия. Дойдёшь ли ты… сможешь ли вернуть… гарантий нет.

Я слушал. Молча.

— И ты всё ещё готов? — тихо спросила она.

Я выдохнул.

— Да.

Ларец лежал в моих руках. Тяжёлый. Хотя раньше казался почти невесомым.

Погостница стояла рядом. Слишком тихо.

— Сейчас, — сказала она.

Я не ответил. Сжал ларец крепче.

— Ты не должен пытаться вернуться, — добавила она. — Ты либо дойдёшь… либо нет.

Я кивнул. Сжал ларец крепче. Пальцы побелели.

— Закрой глаза.

Я не смог.

Не закрыл.

Секунда.

Вторая.

И мир… не исчез.

Он сломался.

Звук ушёл первым. Как будто кто-то выдернул его изнутри.

Потом — воздух.

Я вдохнул — и не смог.

Грудь сжало.

Рёбра вспыхнули болью.

Я попытался сделать шаг — ноги не почувствовали землю.

Пустота.

Падение.

Не вниз.

Внутрь.

Как будто меня протащили через что-то узкое, чужое, не предназначенное для меня.

Кожа загорелась.

Не снаружи.

Изнутри.

Я открыл рот — крика не было.

Только глухой хрип.

Холод ударил резко.

Сразу.

До костей.

Я рухнул.

Жёстко.

Земля подо мной была не землёй.

Слишком плотная.

Слишком мёртвая.

Я вдохнул.

Воздух был… неправильным.

Тяжёлым.

Сухим.

Как будто меня здесь не ждали.

Я попытался подняться.

Руки дрожали.

Пальцы не слушались.

Сердце билось слишком медленно.

И слишком громко.

Я оглянулся.

И понял главное:

я здесь лишний.

Я шёл долго.

Шаги глухие. Будто не мои.

Впереди появился свет.

Ровный.

Чистый.

Я вышел…

И остановился.

Передо мной — я.

Без ран.

Без усталости.

Прямой.

Спокойный.

Тот, кем я должен был стать.

Он смотрел на меня.

Спокойно.

Без этой… пустоты.

— Видишь? — говорит он. — Это ты. Настоящий.

Я делаю шаг. Сердце вдруг перестаёт болеть.

— Ты мог быть таким, — продолжает он. — Без всего этого.

Я поднимаю руку. Почти касаюсь. Почти. И в этот момент понимаю… это не я. Это тот, кто никогда не терял. Я медленно опускаю руку.

— Нет, — говорю тихо.

Он не исчезает. Он просто становится… пустым.

Я чувствую запах. Сразу. И останавливаюсь. Он знакомый. Слишком. Сердце сжимается. Я даже не хочу поднимать глаза. Но поднимаю.

Квартира. Та самая. Дверь приоткрыта. Свет внутри. Тёплый.

Я делаю шаг. Ещё один. И слышу… смех.

Я замираю. Не дышу.

Смех. Её.

Я закрываю глаза. Нет. Нет, этого не может быть. Я открываю. Он есть.

Я вхожу. Она стоит у окна. Свет на волосах. Она смеётся. И я… слышу. Чётко. Как раньше. Как тогда. Без искажений. Без пустоты. Настоящий.

Я делаю шаг. Колени подкашиваются. Я столько раз пытался это вспомнить. Я не мог. А сейчас… он есть.

Она смеётся.

И рядом с ней — кто-то. Я не смотрю. Я знаю. Это не я.

Она наклоняет голову. Что-то говорит. Смеётся снова. И этот звук… он режет.

Я улыбаюсь. Сам не замечаю. Как раньше. Как тогда.

Я подхожу ближе. Ещё. Ещё немного — и я смогу… дотронуться. Вернуть. Хотя бы на секунду.

Она поворачивается. Смотрит. Сквозь меня. Не видит. Смех не прекращается.

Я стою рядом. И впервые за всё время… слышу его.

Но он больше не для меня.

Я тяну руку. Останавливаюсь. Пальцы дрожат. Если я сделаю ещё шаг… я останусь здесь. Навсегда. С этим смехом. С ней. Но не с собой.

Я сжимаю руку. До боли.

— Прости… — шепчу.

Она не слышит.

Смех остаётся.

А я… отступаю.

И он становится тише. С каждым шагом. Пока не исчезает совсем.

И вместе с ним… что-то внутри.

Темно. Я иду, не видя дороги. И вдруг… ларец становится тёплым. Я останавливаюсь. Открываю.

Внутри — всё.

Её смех. Её голос. Её запах.

Не воспоминание. Настоящее.

Я чувствую. Сразу. Как будто ничего не терял.

— Возьми, — слышу.

Я не поднимаю головы. Смотрю внутрь.

Если я возьму… мне не придётся больше искать.

Я закрываю ларец. Резко.

Тепло исчезает. Боль возвращается.

Я иду дальше.

Туман.

Они в нём.

Все.

Я чувствую их раньше, чем вижу.

Холод. Тепло. Тихое прикосновение.

— Останься.

Голоса разные. Но смысл один.

Руки на коже. На лице. На запястьях.

— Мы будем рядом.

— Ты не будешь один.

Я закрываю глаза. Это… легко. Слишком.

Ничего не нужно выбирать. Ничего не терять.

Я почти остаюсь.

Почти.

— Нет.

Голос хриплый.

Туман сжимается.

Но я выхожу.

Я не помню, как оказался здесь.

Я лежу.

Тело не болит. Вообще. Ни рёбра. Ни голова. Ничего.

Я выдыхаю. Впервые спокойно.

Закрываю глаза.

— Можно остаться.

Я не отвечаю.

Мне… хорошо.

Я не хочу вставать. Не хочу идти. Не хочу чувствовать.

Я почти засыпаю.

И вдруг понимаю: если я останусь — я больше не встану.

Я резко открываю глаза.

Боль возвращается.

Сразу.

Я встаю.

И иду.

Они стоят передо мной.

Те же.

Живые.

Смеются.

Как тогда.

Я чувствую, как внутри поднимается жар.

Я могу.

Сейчас.

Без остановки. Без последствий.

Один делает шаг.

— Ну что?

Я сжимаю кулаки. Сильно.

Я хочу.

Очень.

Но… я не двигаюсь.

— Нет.

Они исчезают.

Как будто их не было.

Пусто.

Ничего.

Я иду.

Долго.

Слишком долго.

Ничего не меняется.

Я останавливаюсь.

Зачем?

Куда?

Я сажусь.

Сил нет.

— Останься.

Голос тихий.

Почти мой.

Я закрываю глаза.

И почти… перестаю.

Почти исчезаю.

Я делаю вдох.

Тяжёлый.

Болезненный.

И встаю.

Просто потому, что… ещё могу.

И иду.

Я иду. Не знаю, сколько. Шаги уже не считаю. Просто иду.

И вдруг понимаю — я пришёл.

Дом.

Тот самый.

Но он… не выглядит живым.

Он будто стоит здесь слишком долго.

Дерево потемнело. Окна пустые. Дверь открыта. Как будто меня ждали.

Я останавливаюсь.

Ларец в руках становится тяжелее.

С каждым вдохом.

С каждым шагом.

Я поднимаюсь по ступеням.

Они не скрипят.

Здесь вообще нет звуков.

Я вхожу.

Внутри темно.

Но я вижу.

Комната.

Та самая.

Я знаю это. Хотя никогда здесь не был.

В центре — место.

Пустое.

Словно под него.

Я подхожу.

Руки дрожат.

Сильнее, чем раньше.

Я опускаюсь на колени.

Ларец лежит в ладонях.

Тёплый.

Слабое тепло.

Будто живой.

Я закрываю глаза.

— Прости…

Слова выходят сами.

Я не знаю, кому.

Ей.

Себе.

Или… всем.

Я опускаю ларец.

Он касается поверхности.

И в этот момент… тишина исчезает.

На секунду.

Я слышу.

Дыхание.

Чьё-то.

Тихое.

Рядом.

Я открываю глаза.

Никого.

Но ощущение… она здесь.

Я не поднимаю голову.

Не ищу.

Я просто сижу.

— Я отпускаю, — шепчу.

Голос почти не мой.

Ларец становится холодным.

Резко.

Я отдёргиваю руки.

И всё… останавливается.

Комната пустая.

Как и была.

Я поднимаюсь.

Ноги не держат.

Я делаю шаг.

Второй.

И понимаю… что-то изменилось.

Сильно.

Я больше не чувствую её.

Совсем.

Пусто.

Я закрываю глаза.

Боль приходит не сразу.

А потом — сразу вся.

Я не остаюсь.

Я выхожу.

Медленно.

Каждый шаг — тяжёлый.

Дверь за мной не закрывается.

Я не оборачиваюсь.

Сначала — тишина.

Потом — звук.

Резкий.

Как будто воздух вернули обратно.

Я падаю.

Жёстко.

Колени бьются о землю.

Руки срываются.

Я задыхаюсь.

Первый вдох — как нож.

Второй — хуже.

Я кашляю.

Сильно.

Слишком.

Грудь сжимает.

Рёбра горят.

Я не сразу понимаю, где я.

Потом вижу.

Погост.

Та же скамейка.

Та же ночь.

Но… воздух другой.

Живой.

Я лежу, уткнувшись в землю.

Дышу.

С трудом.

Каждый вдох — боль.

Но я дышу.

Значит… вернулся.

Я переворачиваюсь на спину.

Смотрю в небо.

Темно.

Звёзд нет.

И вдруг понимаю… тишина.

Та, что была там, ушла.

Но внутри… стало тише.

Слишком.

Я поднимаюсь.

С трудом.

Сажусь на скамейку.

Руки дрожат.

Я смотрю на них.

Пустые.

Ларца нет.

Я закрываю глаза.

И пытаюсь… почувствовать её.

Хоть что-то.

Ничего.

Совсем.

Я опускаю голову и тихо выдыхаю:

— Всё…

Голос не ломается.

Он просто… пустой.

Где-то рядом — шаги.

Я не оборачиваюсь.

Я знаю.

— Ты вернулся, — говорит она.

Я киваю. Медленно.

— Да.

— Она ушла, — добавляет Погостница.

Я не отвечаю.

Я уже это знаю.

Она молчит.

И я молчу.

Долго.

Потом спрашиваю:

— Это всё?

Тишина.

Она отвечает не сразу:

— Для неё — да. А для тебя… ещё нет.

Я закрываю глаза.

И впервые… не понимаю, что дальше.

Глава 48. Пустота сильнее боли.

Домой я приехал утром. Долго стоял у двери. Надежда… ещё была. Тихая. Почти неслышная.

Я был уверен: открою дверь — и она там. Я лягу рядом, она положит руку на мою, и всё снова станет… нормально. Как раньше. Фильмы. Книги. Тишина.

Я открыл дверь.

Не разуваясь, прошёл в комнату.

Кровать — пустая.

И в этот момент стены словно стали ближе.

Я сел. Потом лёг.

Пусто.

Я провёл пальцами по её подушке. Закрыл глаза.

— Пожалуйста… скажи, что ты здесь… Пожалуйста, скажи, что ты не оставила меня…

Голос сорвался.

Я сжался.

Резкая боль ударила в грудь, волной ушла в виски.

Я резко поднялся. Переоделся. Налил виски. Сел. Курил. Одну за другой.

На фоне играли «Ночные Снайперы».

Я смотрел в темноту.

И вдруг ясно понял: финал всегда ближе, чем кажется.

Он не приходит резко. Он просто каждый день чуть ближе.

И однажды ты уже не человек в чьей-то жизни.

Ты — просто силуэт на фоне чужого окна.

Я допил.

Поднялся.

Накинул куртку.

Вышел.

Бродил долго.

Начало мая было тёплым.

Но я мёрз.

Изнутри.

В магазине взял сигареты. Алкоголь.

Домой не торопился.

Почти три часа ночи.

Смех.

Пьяный.

Громкий.

Я остановился.

Детская площадка.

Трое.

Сигареты.

Мат.

Я закурил.

Поставил пакет у подъезда.

Мыслей не было.

Только одно: заглушить.

Я посмотрел на них.

— Вам не говорили, что на детских площадках курить нельзя? Или вас просто плохо воспитали?

Они сразу отреагировали.

Оскорбления.

Громко.

Я молчал.

Ждал.

Они подошли.

Смотрели зло.

Я улыбнулся.

И это их добило.

Удар в живот.

Я согнулся.

Дышал спокойно.

Ещё удар.

В голову.

Я упал.

Удары посыпались сразу.

Один.

Второй.

Третий.

Я не защищался.

Не пытался встать.

Просто лежал.

Чувствовал кровь на губах.

И… рассмеялся.

Громко.

Сильно.

Так, будто смехом можно было вытолкнуть всё это изнутри.

Удары не прекращались.

Но мне было всё равно.

Я смеялся.

До боли в груди.

Пока им не надоело.

Они ушли.

Я остался лежать.

Закурил.

Провёл рукой по лицу.

Кровь.

Затянулся глубже.

Поднялся не сразу.

Тело болело.

Но внутри… ничего не изменилось.

Я взял пакет.

Поднялся.

Зашёл в квартиру.

Скинул куртку.

Поставил пакет.

Прошёл в ванную.

Снял футболку.

Лицо разбито.

Бровь.

Нос.

Губы.

Я долго смотрел в зеркало.

Голос раздался резко:

— Роберт, ты идиот? Какого чёрта ты творишь?

Я молчал.

Смотрел в глаза.

Пытался найти там что-то.

Хоть что-то.

Но там была пустота.

Холодная.

Тёмная.

Я закурил.

Сел на край ванны.

И в этот момент я почувствовал их.

Сразу.

Всех.

Навка — холодом по ногам.

Вода едва заметно потянулась к плитке.

Полудница — светом сбоку.

Мягким, но чужим.

Болотница — тяжело.

Сырость.

Запах земли.

Они стояли рядом.

Не скрываясь.

Смотрели.

Я даже не повернул голову.

— Пошли к чёрту, — сказал я тихо.

Тишина.

Навка сделала шаг ближе.

Её пальцы почти коснулись моей руки.

— Ты тонешь, — спокойно сказала она.

Я усмехнулся.

— Так и должно быть.

Она смотрела.

Долго.

— Я могла бы…

— Нет.

Я не дал ей договорить.

Она убрала руку.

Холод стал слабее.

— Ты сам выбрал, — сказала она тихо.

И отступила.

Свет стал ярче.

Полудница подошла ближе.

Коснулась моего лица.

Осторожно.

— Ты снова делаешь больнее, чем нужно, — прошептала она.

Я посмотрел на неё.

— Мне всё равно.

Она задержала руку.

На секунду.

— Нет, — сказала она мягко. — Тебе не всё равно. Ты просто хочешь, чтобы стало тише.

Я отвернулся.

— Уходи.

Свет дрогнул.

Она отступила.

Последней была Болотница.

Она не подходила.

Стояла в стороне.

Смотрела.

Долго.

Очень.

— Всё, что ломают… гниёт, — тихо сказала она.

Я усмехнулся.

— Отлично.

Она сделала шаг назад.

— Ты уже начал, — добавила она.

И исчезла.

Комната снова стала пустой.

Только я.

И голос.

Он прозвучал иначе.

Тише.

Без насмешки.

— Они правы… но не в том, что думают.

Я поднял голову.

— И в чём же?

— Ты не пытаешься умереть. Ты просто хочешь перестать чувствовать. Я тебя понимаю.

Я закрыл глаза.

Затянулся.

Тишина.

Я усмехнулся.

Слабо.

— Даже ты?

— Особенно я, — ответил он тихо.

Глава 49. Между вчера и месяцем.

Я почти не спал. Счёт времени сбился. Я снял часы с запястья. Ходил по квартире. Курил. Молчал. Иногда смеялся. Сил не было ни на что.

Я сел на пол рядом с кроватью. Пил прямо из бутылки. Смотрел в одну точку. Закрыл глаза.

— Я знал, что так будет… — прошептал я.

— Мне нужно было принять это ещё тогда… когда та, которую я любил больше всего, вышла замуж не за меня.

Я затянулся. Сделал ещё глоток.

— Она счастлива. Любима. Я рад за неё… Но тогда же я должен был понять — я не из тех, кого выбирают.

Я усмехнулся. Горько.

— И здесь… та же история. Я не заслужил быть выбранным тобой. Да и ладно… Пусть хоть весь мир отвернётся… Но скажи мне… какого чёрта всё так? Я знал, на что иду… Я не жалею… И тебя винить глупо… Прости… Просто… больно. Слишком.

Смех прорезал тишину.

Я резко включил музыку громче. Но она не заглушала ничего.

Я бросил бутылку в стену. Стекло разлетелось.

Я лёг на кровать. Положил голову на подушку. Провёл по ней пальцами.

Пусто.

Ни тепла. Ни следа.

И вдруг… злость.

Резкая. Глухая.

— Да пошла ты… — прорычал я.

— Я же знал! Ничего не будет… Это невозможно… Хозяйка снов, да? А в мой сон ты хоть раз пришла?!

Я сорвался.

— Ты меня за что-то наказываешь?! За что?!

Я бросил подушку на пол. Сжал виски. Боль стучала внутри.

Я сполз с кровати. Поднял подушку. Прижал к лицу. Пытался уловить запах. Хоть что-то.

— Забавно… — прошептал я.

— Всё, что осталось от тебя, — это чёртова подушка. Единственное, что не даёт мне поверить… что я тебя придумал.

Прости… пожалуйста.

Я лёг на пол. Закрыл глаза.

И вдруг понял — я не один.

Это было не мыслью.

Это было ощущением.

Кожей.

Под рёбрами всё сжалось. Воздуха не стало. Я не мог пошевелиться. Грудь будто прижали к полу.

Паника.

Жёсткая.

Я едва прошептал:

— Это ты… так прощаешься? Или напоминаешь, что ты есть?

Я закрыл глаза. Дышал тяжело.

Отпустило не сразу.

Я поднялся. Открыл окно. Закурил.

Посмотрел на кухню.

Грязная посуда.

Пустые бутылки.

Пепел на столе.

В комнате — осколки.

Руки дрожали.

Я сел на пол, спиной к столу.

Смех сменился слезами.

Тихо.

Без рывка.

Они просто шли.

Я встал. Пошёл в ванную.

И замер.

Ванна была наполовину набрана.

Вода — холодная. Старая.

Я провёл рукой.

— Я… набирал её?..

Я не помнил.

Вообще.

Я включил воду. Посмотрел в зеркало.

Долго.

Очень.

И вдруг понял — я не узнаю себя.

Лицо знакомое.

Но… не моё.

Раны затянулись.

Слишком быстро.

Я отвернулся. Пошёл на кухню. Взял телефон. Посмотрел на дату.

— Чёрт…

Я выдохнул.

Я усмехнулся.

— Либо этот светящийся квадрат врёт… либо я окончательно поехал. Прошёл месяц… Месяц, как ты была здесь.

А ощущение… будто вчера.

Я закурил.

— Мне не хватает этого… наших тихих вечеров… твоих рук…

Я замолчал. Усмехнулся.

— Это не любовь. В моём сердце другая. Тогда что это, чёрт возьми?

Смех сорвался.

— Отлично. Я снова разговариваю с тобой.

Или с собой.

Ответа не было.

Я подошёл к раковине. Взял губку. Положил обратно.

Сел.

Пол липкий.

Я не помнил, когда убирался.

Три дня назад?

Неделю?

Перед…

Меня пробило.

— Месяц…

Вода шумела.

Я вскочил. Побежал в ванную.

Кран открыт.

Я забыл.

Я перекрыл воду. Открыл слив. Взял тряпку.

Поскользнулся.

Упал.

Ещё раз.

Лежал на полу.

Мокрый.

Смеялся.

Пытался закурить потухшую сигарету.

Звонок в дверь.

Я поднялся.

Открыл.

Сосед снизу.

Кричал.

Что-то про потолок.

Про воду.

Я молча прошёл в комнату. Достал деньги. Протянул.

— Сколько?

Он назвал сумму.

Я дал больше.

Закрыл дверь.

Он что-то кричал.

Мне было всё равно.

Я вернулся на кухню. Закурил. Дотёр пол.

Звонок снова.

Злость накрыла.

Я резко открыл дверь.

И замер.

Передо мной стоял мужчина.

В белом халате.

Он прошёл внутрь.

Спокойно.

Сел за стол.

Я опустился в кресло.

Он смотрел внимательно.

— Как давно вы не спите?

Я усмехнулся.

— Сейчас картинки покажете? Потом скажете, что всё из детства? Какого чёрта вам нужно?

Он не отреагировал.

— Я работаю более сорока лет, — спокойно сказал он. — И ваш случай мне знаком. Я хочу помочь.

Я взял бутылку. Сделал глоток. Прошептал:

— Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Я посмотрел на него.

— Так что будьте добры… идите к своим пациентам.

Он не встал.

— Вам нужна помощь. Приходите завтра. Мы сможем вам помочь.

Он достал листок. Протянул.

Вышел.

Я остался.

Сигарета.

Виски.

Листок в руках.

Мысль крутилась.

Но я не мог её поймать.

Глава 50. Методы тишины.

Я уснул за столом. Музыка всё ещё играла. Пустая бутылка лежала рядом. Открыв глаза, я медленно повернул к себе ноутбук. Вбил адрес. Результат не удивил. Заброшенная лечебница. Дальше — комментарии. Странности. Свет по ночам. Голоса. Кто-то писал, что врач сошёл с ума. Ставил эксперименты. Начало 60-х.

Я закрыл ноутбук. Ехать было недалеко. День. Я сел за руль. Руки дрожали. Но я был трезв. Впервые за месяц.

Я ехал без остановок. Спать не хотелось. Остановился один раз — заправка, сигареты. Спустя сутки я был на месте. Двухэтажное здание. Следы гари. Разбитые окна. Провода свисают.

Я вошёл. Дверей не было. И в какой-то момент… мир погас.

Я открыл глаза. И оказался внутри. Но не в руинах. Всё было живым. Свет. Белые стены. Ко мне вышел врач. Тот самый. Он улыбнулся. Кивнул санитарам. Двое. Крепкие. Они взяли меня под руки. Я не успел среагировать. Растерялся. Этого им хватило.

Меня затащили в палату. Койка. Ремни. Укол. Холод по вене. Врач сел рядом.

— Роберт, мы просто уберём то, что мешает вам чувствовать спокойно. Не волнуйтесь. Завтра я всё объясню. А пока отдыхайте, — сказал он.

Он встал. Вышел. Я осмотрелся. Четыре кровати. Три пустые. На одной — я.

Я закрыл глаза. Надеялся проснуться. Списать всё на алкоголь. Но когда открыл — ничего не изменилось.

Я не знаю, спал ли. Но утром он пришёл. Те же санитары. Ещё укол. Тело перестало быть моим. Я мог смотреть, слушать и говорить. Меня пересадили в кресло. Вывезли в коридор. Длинный. Слишком одинаковый. Запах стерильный. Тяжёлый.

Он открыл первую дверь.

— Здесь мы работаем с тяжёлыми случаями.

Внутри — человек. Лежит. Глаза открыты. Но он не смотрит. Никуда.

— Агрессия, тревожность, навязчивые состояния. Сейчас значительно лучше, — сказал врач.

Я смотрел. Он моргнул. Медленно.

— Мы помогли ему.

Я выдавил:

— Как?

Врач чуть улыбнулся.

— Иногда человеку нужно… немного тишины.

Я закрыл глаза. Голова гудела. В горле пересохло.

Лоботомия.

Мысль пришла сразу. Холод прошёл по спине. Это ждёт меня?

Он открыл следующую дверь.

— Здесь другой метод.

Кресло. Ремни. Аппарат. Я напрягся.

— Не бойтесь. Это безопасно.

Слишком спокойно.

— Кратковременное воздействие. Перезагрузка.

Я посмотрел на провода.

— Они потом помнят?

— Не всё. И это к лучшему.

В его голосе была… гордость.

Электросудорожная терапия.

Я отвернулся. К этому я был не готов.

Он повёз меня дальше. Следующая дверь.

— Более мягкий подход.

Ванна. Вода. Человек. Не двигается.

— Успокаивает. Снимает возбуждение.

Я смотрел на воду. Слишком тихая. Я спросил:

— И помогает?

— Со временем… да.

Я усмехнулся.

— Со временем… что?

Он наклонился ко мне.

— Человеку становится легче.

Я посмотрел прямо.

— Или он просто перестаёт чувствовать?

Он не ответил.

Гидротерапия. Ужасно.

Меня вывезли дальше.

— Этот метод сейчас используют реже, — сказал он.

Свет. Кровать. Человек. Худой. Серый. Капельница.

— Инсулин. Большая доза.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Иногда психика застревает. И её нужно… перезапустить.

Пальцы человека дрогнули.

— Он в коме?

— В контролируемом состоянии. Мы следим.

— И это помогает?

— После выхода симптомы ослабевают. Мысли становятся тише.

Я спокойно сказал:

— Или просто исчезают?

Он не ответил. Проверил пульс.

— Самое сложное — момент погружения. Организм сопротивляется.

Я представил. Как тело пытается остаться.

— Они чувствуют это?

— Иногда. Но недолго. Потом становится легче.

Я смотрел на него.

— Кому?

Тишина.

Я сразу понял — инсулиновая кома.

Меня вывезли дальше. Он остановился у следующей двери.

— Раньше к нам приводили… разные случаи.

— Какие?

— Поведенческие отклонения.

Я посмотрел на него.

— И вы их исправляли?

— Мы помогали.

Он открыл дверь. Кресло. Аппарат. Похоже. Но… не то.

— Мы формировали новые реакции.

— Как?

— Стимул… и неприятное ощущение.

— Боль?

— Дискомфорт.

— И?

— Со временем реакция менялась.

— На какую?

Он посмотрел прямо.

— На правильную.

Тишина. Я усмехнулся.

— Или на никакую?

— Иногда это тоже результат. Мы снижали влечение медикаментозно.

Я сжал челюсть.

— То есть человек просто переставал хотеть?

— Ему становилось легче.

Я медленно выдохнул.

— Или ему становилось всё равно?

Он чуть улыбнулся.

— Для многих это одно и то же.

Я посмотрел на кресло. Потом на него.

— И вы считаете, что это помощь?

Он ответил не сразу.

— Страдание нужно уменьшать.

Я кивнул. Медленно.

— Даже если вместе с ним уменьшается человек?

Тишина.

Я закрыл глаза. И вдруг понял. Да. Так «лечили».

Я тихо усмехнулся, продолжил, но знал, что ответом мне будет тишина:

— Но разве ориентацию можно выбрать? Это же не футболка. Если бы люди могли выбирать… все бы любили женщин.

Грубо. Но правда.

Мы вернулись в палату. Тело всё ещё не слушалось. Укол. Ремни. Фиксация.

И я вдруг понял: здесь не лечат, здесь делают тише.

Глава 51. Когда исчезает лишнее.

Я не помню, сколько прошло времени. День. Два. Неделя. Или больше. Здесь не было утра. Не было ночи. Только свет. И уколы. Иногда — руки. Ремни. Иногда — голос. Иногда — ничего.

Всё смешалось. Я не всегда понимал, где я. Просыпался — и не знал, спал ли. Пытался считать дни. Сбился. Потом перестал. В какой-то момент я просто перестал сопротивляться. Не потому, что принял. Потому что… не осталось сил.

И однажды… я открыл глаза и уже сидел в кабинете. Стул. Стол. И он напротив. Я не помнил, как сюда попал. Но это уже не удивляло. Я сидел. Руки лежали спокойно. Тело — тяжёлое. Мысли — как через воду. Он не спешил. Смотрел. Спокойно.

— Как вы себя чувствуете, Роберт?

Я усмехнулся. Слабо.

— А вы как думаете?

Он чуть наклонил голову.

— Честно.

Я подумал. Долго. Слова тонули, не доходили до конца.

— Тише, — сказал я наконец.

И в этот момент понял: это правда. Тише. Слишком.

Он кивнул.

— Это нормально. Мы убрали избыточное напряжение.

Я медленно сжал пальцы. С усилием.

— Вы убрали не только его.

Он не отреагировал. Как будто ждал.

— Давайте поговорим о ней.

Сердце дёрнулось. Слабо. Но дёрнулось.

— Не надо.

Он продолжил, будто не услышал:

— Мара.

Я поднял взгляд. Медленно.

— Вы ведь понимаете, что она не существует?

Тишина. Я смотрел на него. Долго.

— Осторожнее, — тихо сказал я.

Он не изменился.

— Вы сами это видите.

Он подался чуть вперёд.

— Где она сейчас?

Я замолчал. Мысли… расползались. Ускользали.

— Вы не можете её коснуться.

Я сжал челюсть. С трудом.

— Она исчезает. И появляется только тогда, когда вам это нужно.

Каждое слово — ровное. Чёткое. Как по инструкции.

Я медленно встал. Стул скрипнул. Мир повело. Но я устоял.

— Сядьте, — сказал он.

Я не двинулся.

— Вы сейчас в состоянии, когда психика защищает вас. Создаёт образ, — продолжил он.

Я усмехнулся. Слабо.

— Образ не может…

Я запнулся. Мысль оборвалась. Я не мог её удержать.

Он это увидел. Конечно, увидел.

— Вам сложно удерживать концентрацию. Это нормально.

Я сделал шаг назад.

— Это вы сделали.

— Я помогаю вам.

Я рассмеялся. Глухо. Пусто.

— Убрать её — это помощь?

Он смотрел спокойно.

— Убрать то, что причиняет вам боль.

Я покачал головой.

— Она не боль.

Он сделал паузу.

— Тогда почему вы здесь?

Тишина.

Я открыл рот. Ответ был. Я чувствовал его. Но не мог… сказать.

Он дождался. И ударил.

— Почему она исчезла, Роберт?

Сердце сжалось. Сильнее.

— Почему, если она реальна… она оставила вас?

Удар. Хуже любого.

Я сделал шаг к нему.

— Замолчи.

Он не замолчал.

— Почему она не пришла, когда вам было плохо?

Злость. Резко. Живая.

Но он продолжал:

— Почему она не осталась?

— Хватит.

— Потому что её нет.

Я схватился за стол. Мир качнулся. Голова гудела.

— Она есть, — выдохнул я.

Тихо. Но твёрдо.

Он смотрел. Долго.

— Тогда докажите.

Я поднял глаза.

— Кому?

— Себе.

Тишина.

Я закрыл глаза. И в этот момент… испугался. Не его. Не уколов. Не всего этого. А того… что на секунду мне стало легче. Без неё.

Я резко открыл глаза.

— Нет.

Он чуть наклонил голову.

— Что «нет»?

Я выпрямился. С трудом. Но выпрямился.

— Я не откажусь от неё.

Голос хриплый. Но живой.

— Даже если она — ошибка… галлюцинация… чёрт знает что…

Я усмехнулся. Слабо.

— Она моя. И я выбрал её.

Тишина. Он смотрел. Спокойно.

— Выбираете боль?

Я кивнул.

— Да.

Он выпрямился. Сложил руки.

— Тогда мы продолжим.

Я усмехнулся.

— Конечно. Только вы ошибаетесь.

Он не ответил. Я наклонился чуть вперёд.

— Я не хочу, чтобы стало тише. Я хочу, чтобы она была.

Глава 52. Имя, которого больше нет.

Я не помню, когда это началось. Ночь. Если здесь вообще есть ночь. Свет стал слабее. Или мне так показалось. Я лежал. Ремни. Тело тяжёлое. Мысли вязкие.

И вдруг… голос. Тихий. Знакомый.

— Ро… Ты жив ещё?

Я замер. Сердце ударило. Сильно. Живо. Я открыл глаза. Резко.

— Где ты был…

Голос усмехнулся. Тихо.

— Долг пришёл забрать.

Я не понял сразу.

— Какой…

И в этот момент — боль. Резкая. Как будто что-то вырвали изнутри. Не тело. Глубже. Я зажмурился. Закричать не смог.

— Я предупреждал. Плата, Ро.

Боль усилилась. В висках. В груди. В голове. Я схватился за голову. Насколько позволяли ремни.

— Нет… подожди…

Я чувствовал, как что-то уходит. Не образ. Не воспоминание. Связь. Смысл.

— Что ты…

— Самое дорогое.

Тихо. Спокойно. И от этого… хуже.

— За тот мир, за Мару, за ларец, — добавил он.

Холод прошёл по спине. И вдруг… обрывками. Не его голос. Другой. Тихий. Холодный.

«Цена будет не сразу…»

«И не той, к которой ты готов…»

Я резко вдохнул.

— Погостница…

Он усмехнулся.

— Я же говорил — слушай её.

Я сжал челюсть.

— Почему сейчас?..

— Потому что ты вернулся. Долги всегда возвращаются вместе с тобой.

Я зажмурился.

— Ты мог сказать…

— Я сказал. Ты не слушал.

Злость вспыхнула резко.

— Ты меня оставил.

Он не изменился.

— Нет, Ро. Ты поехал туда сам. Ты полез туда сам. Ты решил спасти её. Это был твой выбор.

Каждое слово — как удар. Тишина. Я сжал пальцы до боли.

— Ты мог взять что угодно…

Он чуть помолчал, после сказал:

— Я и взял. То, без чего больнее всего жить.

И в этот момент… тишина. Резкая. Пустая.

Я открыл глаза. Дышал тяжело. Я знал… что потерял. Но не мог назвать. И это было страшнее всего.

Голос сказал холодно, больно:

— Тебя предупреждали, Роберт. Тебе говорили, что цена будет не та, к которой ты готов.

И он исчез.

Я не спал. Или спал. Я не знаю.

Утром… меня снова посадили перед ним. Стул. Стол. Свет. Он смотрел внимательнее обычного.

— Вы выглядите хуже, — сказал он.

Я усмехнулся. Голос чужой, как будто не мой:

— Спасибо.

— Что-то изменилось?

Я открыл рот. И понял… что не могу сказать.

— Я… Я что-то потерял.

Он кивнул.

— Что? Давайте поговорим о ней.

Сердце дёрнулось. Глухо.

— Не надо.

— О той, которую вы любили.

Я замер.

— Я люблю…

Слова застряли. Я знал. Но…

— Как её звали, Роберт?

Тишина.

Я открыл рот. И… ничего. Пусто.

Я резко вдохнул.

— Нет… я знаю её.

Я сжал голову руками.

— Но не помните, — спокойно сказал он.

Я посмотрел на него. С ужасом.

— Нет…

— Да. Человека, которого вы любили, вы не можете назвать.

Он наклонился ближе.

— Зато Мару — можете.

Я зажмурился.

— Это не…

— Это ваш выбор, Роберт.

— Я ничего не выбирал…

— Вы выбрали её.

Он кивнул санитарам. Меня удержали. Футболку задрали.

— Это ведь вы делали вместе?

Я посмотрел вниз. Буквы. Знакомые. До боли. Я провёл по ним пальцами.

— Это…

Я знал. Я точно знал. Но…

— Что это значит?

Тишина.

Я зажмурился. Пытался. До боли. Но… ничего.

— Я… не помню…

Он тихо сказал:

— Конечно. Вы забываете её. Даже то, что носите на себе.

Я поднял взгляд. Я посмотрел на руку. Кольцо. Я знал его. Но…

— Я не помню, что это значит…

Паника накрыла резко.

— Но я знаю, что она была!

Я смотрел на него. Я зажмурился.

— Я помню её глаза… Карие… Шрам… над бровью…

Голос сорвался.

— Я помню…

Но всё остальное… расплывалось.

Я замер.

— И вы называете это любовью? — спокойно спросил он. — Вы не помните её имени. Не помните смысла. Но держитесь за Мару.

Я сжал кулаки.

— Она не замена…

— Тогда что?

Я открыл рот. И не смог ответить.

— Это бегство, — сказал он.

— Нет.

— Вы не смогли удержать реальное.

— Нет!

— И выбрали то, что не уйдёт.

— Замолчи!

— Вы предали её.

Тишина.

И это… сломало.

Я опустил голову. Слёзы пошли сами.

— Я… Я не хотел…

Я задыхался. И вдруг… тихо:

— Я отпустил её… Потому что она счастлива… Потому что она любима…

Слова вышли сами. Я замер. Голос дрожал. Я закрыл глаза, но продолжил:

— Потому что так правильно…

Тишина.

Я не понял… это я говорю или это из меня вытаскивают.

Он сразу уловил.

— Значит, вы выбрали Мару.

Я резко поднял голову.

— Нет! Это не вместо! Я просто… не смог быть с ней…

Я задыхался.

Тишина.

И вдруг… ощущение. Тёплое. Тихое. Как её пальцы. Как её голос.

Мара.

Здесь. Сейчас.

Я открыл глаза.

— Это не делает её ненастоящей.

Он выпрямился.

— Усильте.

Укол. Резкий. Сильный. Мир поплыл. Свет ударил. Звук сломался. Я не знал уже, что моё, что нет.

Но в этом шуме… осталось одно.

Я не помнил её имени. Я терял её. Но… я помнил, что любил. И… я чувствовал Мару. Не как память. Как присутствие.

Я выдохнул. С трудом прошептал:

— Я не предал… Я просто… отпустил.

Я выдохнул, сказав тише:

— А дальше… я с ней.

Глава 53. Я больше не там.

Ночь. Я не спал. Или спал. Я больше не различал. Свет не гас. Он просто… давил. Я лежал. Смотрел в потолок. И вдруг понял — слишком тихо. Не как раньше. Не так, как бывает в больнице. Не было ни шагов. Ни голосов. Ни дыхания рядом. Я медленно повернул голову. Кровати. Люди. Они были. Но… как будто нет. Слишком неподвижные. Слишком… пустые.

— Роберт.

Я замер. Голос. Не шёпот. Чёткий. Я сел. Он сидел напротив. На стуле. Как в кабинете. Спокойный. Ровный.

— Мы продолжим, — сказал он.

Я долго смотрел на него.

— Нет.

Он чуть наклонил голову.

— Вы не решаете.

Я усмехнулся. Слабо.

— А ты?

Тишина. Он не ответил. Я медленно спустил ноги с кровати. Пол холодный. Настоящий. Я встал. Тело шатнуло. Но я удержался.

— Ты решаешь, кто настоящий? — тихо спросил я.

Он выпрямился.

— Я лечу.

Я покачал головой.

— Нет. Ты убираешь.

Он смотрел. Без эмоций. Как всегда.

— Вы в нестабильном состоянии.

— Ты тоже.

Я сделал шаг к нему. Он не двинулся.

— Ты тоже не выдержал.

Тишина. Я подошёл ближе.

— Сколько? Сколько ты «спас»?

Голос сорвался. Он молчал.

— Сколько осталось такими же?

Я наклонился. Почти к нему.

— Или ты просто сделал их удобными?

Впервые… он отвёл взгляд. На долю секунды. И этого хватило. Я тихо выдохнул:

— Ты не лечишь. Ты стираешь.

Свет дёрнулся. Едва заметно. Он поднял на меня глаза.

— Это необходимо.

Я замер. И вдруг понял… он правда верит. Я покачал головой.

— Нет. Это удобно.

Тишина стала плотнее. Он сделал шаг назад. Первый.

— Вы сейчас…

Он не договорил. Слова… не сложились. Я смотрел. И не чувствовал страха. Впервые.

— Ты тоже сломался, просто назвал это лечением, — сказал я тихо.

Свет моргнул. Сильнее. Стены… пошли волной. Как будто не держались.

Он оглянулся. Впервые.

— Это невозможно…

Я усмехнулся.

— Это ты так решил.

Тишина. Он начал исчезать. Не сразу. Сначала — голос. Потом — лицо. Как будто стирали. Как будто его никогда не было. Он попытался что-то сказать. Но… уже не смог.

И через секунду… ничего. Пусто.

Я стоял. Дышал. Тяжело. И понял… тишина изменилась. Она больше не давила. Она была… настоящей. Я обернулся. Кровати. Люди. Кто-то сидел. Кто-то смотрел. Кто-то плакал. Как будто… проснулись.

Я не остался. Я вышел.

Дверь палаты была открыта. Коридор — длинный. Но уже не бесконечный. Свет — тусклый. Живой. Я шёл. Медленно. Никто не остановил. Никто не окликнул. Как будто… меня здесь больше не было.

Я толкнул входную дверь. Она открылась сразу. Скрипнула.

И я вышел.

Холод. Ночь. Настоящая. Я сделал вдох. Глубокий. Боль вернулась. В рёбрах. В голове. В теле. Я почти улыбнулся. Значит… я жив.

Я обернулся. Здание стояло. Старое. Пустое. Разбитые окна. Обгоревшие стены. Никакого света внутри. Ничего. Как будто… всё, что было, — там и осталось. И больше не выйдет.

Я долго смотрел. Потом отвернулся. Закурил. Руки дрожали. Но внутри… впервые за долгое время было тихо.

Не пусто.

Тихо.

Я выдохнул дым и пошёл. Подойдя к своей машине, я точно знал одно: я больше не там.

Глава 54. Я — причина.

Сев за руль, я направился в сторону дома. Две остановки, заправка, придорожный кофе — и спустя сутки я был дома. В квартире стоял запах испорченной еды. Я открыл холодильник — продукты сгнили. Это не укладывалось у меня в голове. Впервые с отъезда в клинику я взял телефон. Я был к этому не готов. Меня словно выбросило из жизни почти на три месяца. Середина августа. Мне стало смешно. Тихо. Пусто.

Я взял мусорный мешок, собрал всё — продукты, осколки, пустые бутылки. Вышел на улицу, выбросил. Дошёл до магазина, взял сигареты, воду. Вернувшись домой, долго сидел. Смотрел на грязную посуду. Прошёл в комнату. Взгляд сразу упал на кровать. Сердце сдавило. Я заставил себя убираться. Начинал — бросал. Начинал снова. Два дня. И дома чисто. Открыл окна.

Прошёл в ванную. Посмотрел на себя в зеркало. Я прилично оброс. Долго смотрел. Потом перевёл взгляд на рёбра. Провёл пальцами по буквам. Закурил. Пустота. Она отдавалась болью в висках. Посмотрел на феникса. Провёл пальцами по словам: «И это пройдёт». Сжал челюсть сильнее. До хруста. Вышел из ванной.

Посмотрел на кровать. Прошептал:

— А если я не хочу, чтобы это проходило… Я скучаю…

Голос сорвался.

— Как же я по тебе скучаю…

Я сел на край кровати. Провёл пальцами по простыне. Сил поменять постель не было. Я закрыл лицо руками. Глаза наполнились слезами.

— Мне не хватает тебя…

Тишина. Я остался в ней. Я оставил себя там. В том мире. Важную часть себя.

И вдруг… холод. Сначала — под ногами. Тонкий. Влажный. Я замер.

Вода коснулась щиколоток.

— Ты снова выбрал не меня.

Голос — тихий. Холодный. Навка. Я закрыл глаза.

— Уходи.

Она приблизилась. Пальцы скользнули по моей руке.

— Я бы не ушла, — прошептала она. — Я бы держала тебя… пока ты не перестал бы дышать без меня.

Я резко отдёрнул руку.

— Уходи.

Свет ударил в глаза. Тёплый.

— Ты выбираешь боль, — тихо сказала Полудница.

Она взяла меня за подбородок.

— Я бы сделала тебя счастливым, спокойным. Ты бы забыл всё это.

Я отвёл взгляд.

— Я не хочу забывать.

Она улыбнулась.

— Поэтому ты страдаешь.

Тень сгустилась в углу.

— Всё, что ты держишь… гниёт, — сказала Болотница.

Её пальцы легли на плечо. Тяжёлые.

— Я бы оставила тебя… но ты бы остался со мной.

Я резко встал.

— Хватит! Хватит трогать меня!

Тишина. Они не отступили.

— Ты мой, — спокойно сказала Навка.

— Он просто не понимает, — мягко добавила Полудница.

— Он уже выбрал, — тихо сказала Болотница.

Меня трясло.

— Я не ваш.

Тишина. Они не поняли. Ни одна. И это… сломало. Я закрыл глаза.

— Вы не любите… Вы хотите владеть. И вы все одинаковые. Хватит.

Голос раздался резко, болью в голове. Демон.

— Он не ваш.

Они не сразу исчезли. Будто ждали. Но я не передумал. Комната снова стала пустой. Настоящей.

Я сел на кровать. Руки дрожали. Я смотрел в пустоту. Долго. И вдруг понял…

— Ты ведь понял, да? — тихо сказал он.

Я долго молчал.

— Они не про них… — выдохнул я.

— Конечно, нет.

Я усмехнулся. Пусто.

— Навка… она не про воду. Она про тех, кого не отпустили.

— Продолжай.

— Полудница… про тех, кто сгорел, пытаясь удержать.

Я закурил, но шёпотом продолжил:

— Болотница… про тех, кто сам лёг на дно.

Голос стал тише:

— А Мара?

Я закрыл глаза.

— Про тех, в ком уже ничего не осталось.

Тишина.

— И что их объединяет, Ро?

Я усмехнулся. С горечью.

— Я.

Тишина. Голос не ответил сразу. Как будто… дал мне договорить самому. Я усмехнулся. Глухо.

— Я нахожу их. Или они находят меня. Без разницы.

Голос прозвучал тише:

— И что ты им даёшь?

Я задумался. Долго. Слишком долго.

— Себя. Целиком.

Тишина.

— И что получаешь?

Я закрыл глаза. И вдруг… снова её. Не лицо. Не голос. А ощущение. Дом. Лето. Тепло. И сразу… боль. Я выдохнул.

— Пустоту.

Голос чуть усмехнулся.

— Всегда потом.

Я сжал челюсть.

— Да.

Он молчал. Я закурил, чувствуя пустоту. Но голос тихо продолжил:

— А она?

Тишина. Я понял сразу, о ком он. Я открыл глаза. Но не видел ничего.

— Это не была любовь. Это было место… из которого я так и не вышел.

Голос сорвался. Я усмехнулся. С болью. Тишина. Долгая. Он не перебил. Не усмехнулся. Просто… слушал. И от этого… хуже.

— Она ушла.

Я закрыл глаза. Сильнее.

— А я почему-то остался там же.

Слова застряли где-то в горле. Я выдохнул.

— Я жил дальше. Работал. Дышал. Но… не вышел.

Голос стал тише.

— А Мара?

Я замер.

Сердце дёрнулось. Сильно. Живо. Я провёл рукой по лицу. Сжал пальцы.

— Она не место. Она…

Я не смог сразу сказать. Слова не шли.

— Она — движение. Она не держит. Она просто есть.

Голос усмехнулся.

— И ты уверен, что это лучше?

Я открыл глаза. Смотрел в темноту. Долго.

— Нет. Я просто… не хочу больше оставаться там, где меня уже нет.

Тишина. Голос не ответил сразу. Потом тихо:

— Поздно, Ро.

Я усмехнулся. Слабо.

— Я знаю.

Тишина. От которой разрывается душа. Я закрыл глаза, но темнота не спасала.

Глава 55. Отсрочка.

Я не помнил, как уснул. Открыл глаза — лежал на полу. Поднялся. Душ. Сигарета. Кофе.

Подойдя к столу, надел часы на запястье. Половина восьмого. Посмотрел в окно. Приятный летний вечер. Кто-то гулял с собаками, кто-то смотрел, как играют дети на площадке. Это вызвало у меня слабую улыбку.

Я налил ещё кофе. Долго сидел, смотрел в окно.

Тишина. Пустота. Одно и то же? Едва ли.

Прикрыл глаза. И почувствовал кожей — он здесь. Демон стоял передо мной. Я видел его всего дважды.

Его голос прозвучал тихо, спокойно:

— Кто ты во всём этом, Ро?

Я усмехнулся. Слабо.

— Поздно спрашиваешь.

Тишина. Он не отступил.

— Я не спрашивал раньше.

Я открыл глаза.

— Потому что раньше я бы соврал.

Он говорил тихо:

— А сейчас?

Я долго молчал. Слишком долго. Закурил. Руки дрожали.

— Сейчас… уже не за кого.

Тишина стала плотнее.

— Они все разные, — тихо сказал он.

Я кивнул.

— Да.

— Но заканчивают одинаково.

Я усмехнулся.

— Не все.

Он чуть наклонил голову.

— Ты?

Я медленно выдохнул дым.

— Я не закончил. Я просто… не вышел.

Он ничего не сказал. И это было хуже. Я посмотрел ему в глаза.

— Они хотя бы дошли. Кто до боли. Кто до пустоты. Кто до дна.

Сигарета обжигала пальцы. Я закурил ещё одну. Перевёл взгляд на остывший кофе.

— А я…

Слова застряли. Я провёл рукой по лицу.

— Я остался посередине.

Тишина.

— Между чем и чем?

Я усмехнулся. Глухо.

— Между тем, что уже было… и тем, чего никогда не будет.

Он молчал. Я закрыл глаза.

— Я не спасаю их. Я просто… узнаю.

Его голос был спокойным, сдержанным:

— Себя?

Я кивнул.

— То, кем я мог стать.

Я стряхнул пепел, посмотрел в окно.

— Или уже стал.

Он сделал шаг ближе.

— И что ты даёшь им?

Я усмехнулся.

— То, чего у меня нет. Завершение.

Тишина.

— А себе?

Я открыл глаза. Долго смотрел в пустоту.

— Отсрочку.

Он чуть улыбнулся.

— Чего?

Я выдохнул.

— Того же. Завершения.

Он долго не говорил. Как будто… проверял, правда ли я это понял.

— И всё?

Я покачал головой.

— Нет. Есть ещё одна вещь.

Он ждал. Я усмехнулся. С болью.

— Я думал, это была любовь.

Тишина.

— А оказалось?

Я закрыл глаза. И стало тихо. Слишком тихо. Голос сорвался.

— Место. Из которого я так и не вышел.

Он не перебил. Ждал. Но всё же спросил:

— И кто ты тогда, Ро?

Я долго молчал. Потом тихо:

— Тот, кто остался там… где его уже нет.

Тишина. Он не спорил. Исчез так же тихо, как и появился.

Я ещё долго курил. Смотрел в окно. Потом поднялся со стула. Прошёл в ванную. Включил воду. Взял бритву. Пену. Руки дрожали. Порезался. Раздевшись, ушёл с головой под воду.

Глава 56. Дом, в котором меня нет.

Одевшись, вышел из ванной, взял ключи от машины, сигареты. По дороге заехал в магазин. Ехал медленно. Спустя шесть часов я был в деревне. Вышел из машины, дошёл до погоста. Подошёл к могиле Августа, положил купленную игрушку. Провёл пальцами по ограде. Могила чуть заросла. Убрав всю траву, закурил. Холод прошёлся по телу. Лёгкая рука легла мне на плечо.

Я лишь улыбнулся. Посмотрел на Погостницу. Прошёл, сел на лавочку. Она осторожно присела рядом. Я поднял на неё взгляд.

— Знаешь, есть вопрос, который меня интересует… не даёт мне покоя. Соня… девочка, которую я увидел первой. Её мама ходит к ней на могилу?

— Да. Душа девочки ушла. Её здесь больше ничего не держит. Роберт… ты сделал много хорошего. Несмотря на то, что был не уверен в своём выборе. Несмотря на то, что твой выбор менял тебя. Ты помог многим.

Я усмехнулся с грустью, посмотрев на неё.

— Я не смог помочь себе. Но это было моим выбором. Очередным неправильным. Опыт, который оставил мне шрамы… не на теле. На сердце. На душе.

— Ты просто устал, — тихо сказала она. — Это нормально. Всему своё время. Всё проходит, Роберт.

Я опустил глаза. Закурил ещё одну.

— Но я верю, что есть продолжение… Да, я бы мог быть с Навкой. И утонуть. Не сразу, но необратимо. Я бы мог быть с Полудницей… но я бы сгорел. И не смог бы подняться вверх, как феникс. И да… я бы мог быть с Болотницей. Меня бы затянуло. И в конечном итоге… я бы сгнил.

— Роберт…

Но я спокойно продолжил, смотря прямо перед собой. Коснулся пальцами рёбер. Вспомнил её карие глаза, шрамик над бровью. Закрыл глаза. Перед глазами — отрывками Мара. Её спокойствие. Серьёзная забота. Я сжал челюсть. Выдохнул.

— Но я не смог бы быть с теми, с кем хотел. Я это принял. Признал. Видимо, я перестал чувствовать боль. Потому что пустота пожирает меня изнутри. Надежда на что-то… но я сам не знаю, на что. Я отпустил. Но себя — не смог. Или не хотел.

Она осторожно положила руку мне на плечо. Я молчал. Долго. Она заговорила тихо. Почти шёпотом.

— Ты не отпустил, Роберт. Ты просто перестал держать.

Я сжал пальцы. Она продолжила мягко, но твёрдо:

— Это не одно и то же.

Тишина. Я молчал.

— Любовь не должна оставлять тебя пустым, — сказала она. — Если после неё внутри ничего нет… значит, ты держал не её.

Я медленно поднял на неё взгляд. Она смотрела спокойно. Без жалости.

— Ты держал боль.

Слова прошли глубже, чем хотелось. Я отвёл взгляд. Она чуть сильнее сжала моё плечо.

— Ты всё ещё там не потому, что любишь… а потому, что не можешь простить себя.

Тишина. Глухая. Я закрыл глаза. Она продолжила уже тише, почти по-матерински:

— Ты выбрал остаться в месте, где тебя больше нет. И сделал это своим домом.

Сердце сжалось. Она наклонилась чуть ближе.

— Но дом — это не то, где больно, Роберт. Дом — это там, где ты живёшь.

Я усмехнулся. Слабо.

— Я не живу.

Она кивнула.

— Я знаю. Поэтому ты идёшь к ней.

Я замер. Она не называла имя. Но я понял.

— Она не заберёт у тебя боль, — тихо сказала Погостница. — Она заберёт тебя из неё.

Я сжал челюсть.

— Это одно и то же.

Она покачала головой.

— Нет. Боль — это то, что ещё держит тебя здесь.

Сердце дёрнулось.

— А когда она уйдёт…

Она замолчала. Я сам закончил. Тихо.

— …не останется ничего.

Она не ответила. И это был ответ.

Погостница поднялась. Я встал следом. Осторожно обнял её. Замер на секунду.

В голове мелькнула мысль: я обнимаю смерть.

Я улыбнулся.

Дошёл до машины, сел за руль. На улице уже светлело. Я ехал медленно, курил. Моё внимание привлекло небольшое рыжее пятно у дороги.

Я съехал на обочину, подошёл ближе. Собака. Небольшая. Рыжая. Лишь пара белых пятен. Я наклонился. Она рычала. Я понял сразу — сбили.

Но она дала мне себя погладить. Я осторожно взял её на руки, положил на сиденье рядом с собой. Вдавил педаль газа. Спустя полчаса был у ветклиники. Время тянулось.

Собаке пришлось сделать операцию. Мне дали список, как за ней ухаживать, назначили дату визита через две недели.

По дороге заехал в магазин. Купил миски, шлейку, лежанку.

Гулял с ней. Кормил. Научил давать лапу. Она меня тоже удивила — вставала на задние лапы, присаживаясь. В такие моменты была похожа на суслика. Её раны затянулись. Она стала более активной. Полностью пришла в себя.

Спустя две недели мы сходили на приём. Я сделал ей паспорт, поставил все прививки. Имя я ей не давал.

На первом этаже жила бабушка. Не так давно она потеряла своего верного друга — большого рыжего пса.

И все эти две недели она выходила гулять с нами. Рассказывала о Бароне. Мы гуляли долго. Много разговаривали.

Она рассказывала, как ей одиноко. Ведь пёс был её семьёй.

Да и, если честно, моя находка к ней тянулась. Видимо, животные чувствуют хороших людей. На том и сошлись.

Собака была вовсе не против жить с бабушкой.

Я отдал ей миски, лежанку, купил с запасом корма.

Бабушка звала меня гулять с ними. Рассказала, что назвала собаку Мартой.

Я слушал внимательно. Улыбался. Иногда заходил в гости. Покупал продукты. Она угощала меня фирменной запеканкой. А Марта всегда подбегала ко мне. Ложилась рядом у ног. Смотрела в глаза.

Словно с благодарностью. Что я не оставил её. Что смог найти для неё человека, который любит и заботится. Мы часто сидели у старушки на кухне. Пили чай. Она показывала фотографии детей, мужа. Рассказывала о своей молодости. А я слушал. И в эти моменты мне казалось, что всё хорошо.

Но стоило остаться одному — пустота. Боль. Я окончательно забыл ту, с которой хотел семью. Или хотел думать, что забыл. Но перед глазами часто были её карие глаза. Иногда мне снилась Мара. Я пытался подойти к ней. А она была всё дальше. И дальше.

Посмотрел на часы — почти час ночи. Закурил, налил кофе. Смотрел в окно. Голос раздался сзади. Я повернул голову. У стола стоял демон. Смотрел на меня спокойно. Я удивился его визиту. За этот месяц он появлялся лишь раз. Я посмотрел на него.

— Давно тебя не было. Я уже решил, что вовсе не интересен тебе.

Он молчал. Я перевёл взгляд на окно. Спокойно продолжил:

— Почему ты выбрал меня? Я не понимаю. Если с Навкой, Полудницей и Болотницей всё ясно — я смог разорвать их цепи с местами, к которым они были привязаны не по своей воле… то с тобой неясно вовсе. Договор — да. Но ты бы мог просто меня уничтожить. Окончательно.

Тишина. Он не ответил сразу. Я сделал затяжку. И только потом он тихо сказал:

— Ты думаешь, я тебя выбрал?

Я усмехнулся.

— А разве нет?

Он чуть наклонил голову.

— Нет, Ро. Я просто оказался рядом… когда ты перестал быть живым.

Слова прошли холодом. Я не сразу ответил.

— Я жив.

Он смотрел спокойно.

— Ты дышишь.

Тишина. Я отвёл взгляд. Он продолжил:

— Таких, как ты, много. Сломанных. Пустых. Тихих.

Я усмехнулся. С горечью.

— Тогда почему я?

Он сделал шаг ближе. Не спеша.

— Потому что ты не пытаешься себя собрать.

Тишина. Я замер.

— Другие цепляются, придумывают. Врут. Надеются, — продолжил он.

Я молчал, сделав глоток кофе.

— Ты — нет.

Я сжал челюсть.

— Это не выбор.

Он кивнул.

— Я знаю.

Я поднял на него взгляд.

— Именно поэтому ты… остался. Тогда почему ты не закончил это?

Он долго молчал. Как будто… решал, стоит ли говорить.

— Потому что уничтожить тебя было бы просто. А ты… не про простое.

Я усмехнулся.

— Не делай из меня что-то особенное.

Он покачал головой.

— Ты не особенный, Ро. Ты — редкий.

Тишина. Слова зацепили сильнее, чем хотелось.

— Чем?

Он посмотрел прямо.

— Ты не просишь спасти тебя. И не сопротивляешься, когда тонешь.

Я отвёл взгляд. Он продолжил:

— Ты смотришь до конца.

Тишина стала плотнее.

— Я думал, ты питаешься болью, — тихо сказал я.

Он усмехнулся. Почти незаметно.

— Боль — это шум. Меня интересует… тишина после неё.

Сердце дёрнулось.

— И что я для тебя?

Он не ответил сразу. Потом спокойно:

— Ты — процесс. Человек, который доходит.

Я усмехнулся. Слабо.

— До чего?

Он посмотрел на меня чуть внимательнее, чем раньше.

— До момента, когда внутри больше не остаётся ничего, что можно забрать.

Я выдохнул дым.

— И тогда?

Он чуть склонил голову.

— Тогда ты больше не нужен ни мне… ни себе.

Я закрыл глаза.

— Значит, ты просто ждёшь?

— Нет. Я наблюдаю.

Я усмехнулся.

— И тебе это интересно?

Он ответил не сразу.

— Да. Потому что ты не врёшь. Даже когда пытаешься.

Глава 57. Я не уйду.

Я закрыл глаза, прислонившись к подоконнику. Но когда открыл — кухня была пустой. Докурив, я закрыл окно. Лёг на кровать. Долго смотрел в потолок. И вдруг… почувствовал лёгкое касание. Чьи-то пальцы коснулись моей щеки. Я не пошевелился. Прикрыл глаза. Нежное касание — по шее, по груди, по рёбрам. Я открыл глаза. И встретился с её взглядом. Боль прошлась по сердцу. Но почти сразу сменилась спокойствием.

Мара смотрела на меня долго. В следующее мгновение она оказалась на мне. Я не мог понять — действительно ли это… или сон. Протянул руку. Пальцами коснулся её щеки. Аккуратно убрал прядь волос с лица. Она опустила руку мне на грудь. Провела пальцами по словам: «И это пройдёт». Сердце пропустило удар.

Я осторожно провёл пальцами по её плечам, по талии. Чуть сжал — словно не мог до конца поверить, что она здесь.

Она наклонилась ближе. Я почувствовал её дыхание. Тёплое. Спокойное. Её пальцы коснулись моего подбородка. Она произнесла почти шёпотом:

— Ты устал, Роберт. Ты чертовски устал.

Я осторожно запустил пальцы в её волосы. Коснулся губами её губ.

Нежно. Отчаянно. Она ответила на поцелуй. Наклонилась ниже, обжигая дыханием шею, и прошептала:

— Я скучала, Роберт.

И снова коснулась моих губ. Как в тот первый раз. Жадно. Но честно.

Я прижал её к себе крепче. Нежнее. Провёл пальцами по её спине.

Смотрел в глаза. И прошептал:

— Мне тебя не хватало… Пожалуйста, не уходи. Больше не уходи.

Она провела пальцами по моей щеке. Смотрела в глаза. Едва касаясь моих губ, произнесла:

— Я не уйду.

Она сказала это спокойно. Так, будто уходить больше было некуда. Я почувствовал её губы на своих. Обнял её крепче. Закрыл глаза.

Спокойствие. Тихое. Нежное. Без боли. Без пустоты.

И тишина… наконец осталась со мной.