Падший

Дом, который не ждёт I

1.

В трактире «Лысый лис» было удивительно шумно для такого раннего часа. Солнце едва вошло в зенит, а компания лесорубов уже вернулась с утренней смены, напилась и хохотала. В воздухе пахло дешёвым элем и копчёностями.

За прилавком стояла сгорбленная старуха с узким, вытянутым лицом. Она наблюдала за выпивающими, сощурившись, как хищная птица, высматривающая дичь, и готовая в любой момент кинуться вниз, чтобы схватить жертву.

В обеденные часы старуха привыкла дремать, но сегодня её покой дважды был нарушен: сначала зашёл хмырь в маске, весь серебряный, как статуэтка, и стал задавать глупые вопросы — что-то про драконов. Хозяйка велела ему выметаться, ежели он не собирается ничего покупать. «А ежели собираешься — так маску придётся снять; или столичные господа обучены задницей пойло хлебать? В таком случае придётся снимать штаны!» — сказала она ему тогда и расхохоталась, довольная собой. Хмырь молча ушёл.

А сразу за ним пришли эти бездельники, и пришлось распрощаться с обеденным сном, вставать с тахты и разливать эль. А она терпеть не могла, когда рушится привычный расклад вещей. Хозяйка всё ждала, что кто-нибудь затеет драку, чтобы со спокойной совестью выставить их за дверь, а потом потребовать с жён компенсацию за убытки.

Всё это она охотно высказала девице, подсевшей за стойку. Девица была тонкая, лёгкая, и вся в чёрном, будто в трауре; неудивительно, что старуха не заметила, когда та появилась. В какой-то момент просто возникла, как новые тени возникают, если зажечь ещё одну лампу. Симпатичное, юное личико казалось смутно знакомым, но память подводила, и старуха никак не могла вспомнить, где же её видела.

В любом случае, девица взяла выдержанную бутылку верескового вина, надежду продать которую старуха потеряла ещё лет десять назад; молчала и вежливо кивала в ответ на жалобы. Много ли надо бедному старому человеку?

— Вы говорите, был хмырь в маске, — немного погодя, всё же начала она, — и серебряный?

— Зуб даю, серебряный, — старуха криво улыбнулась, демонстрируя несколько ещё сохранившихся верхних зубов, — Вот что твоя заколочка. Только весь, с головы до пят.

— Очень интересно, — только и сказала та.

— Девочка, ты извиняй, коли невежливо, но ты кем сама-то будешь? Одета, вижу, хорошо.

— Ева.

— Не из наших краёв?

— Из ваших, но семь лет здесь не была.

— А-а, — потянула старуха, — то-то я смотрю, личико знакомое. Бургомистрова дочка, нет?

Та поморщилась, будто от отвращения:

— Нет. Ни в коем разе.

— А кто ж тогда? Одета-то вон как хорошо... — задумчиво повторила старуха.

Несмотря на преклонный возраст, зрение её не подводило. Помимо серебряной заколки, старуха заметила, что чёрная мантия на девице — из чистого шелка, с искусной вышивкой на вороте, а два перстенька на пальцах сияют так ярко, что нет сомнения: в них настоящие камни. Старуха покачала головой, размышляя, что с такой богачки следовало бы содрать вдвое больше.

— Давайте не будем обо мне. Что там этот хмырь?

— Ох, да! Так вот, я ему и говорю... — она наклонилась ближе, чтобы точно быть услышанной, и вдруг охнула.

Кто-то из пьянчуг, с грохотом упав со стула, рванул на себя плотные занавески, и дневной свет упал прямо на девицу. Её волосы, казавшиеся в полутьме каштановыми, поймав свет, вдруг вспыхнули багрянцем. Старуха воскликнула:

— А волосёнки-то у тебя! Краснющие, что шкура у редиски! Да ты колдунья!

— Да, — как бы нехотя кивнула девица, заправляя за ухо выбившуюся прядь. — То-то и богатая! Вам, колдунам, хорошо живётсо. Это мы, простой люд, пашем и на горбу своём дело несём, мужа, детишек, — для убедительности старуха хлопнула себя по округлому загривку, — А вам-то, вам-то хорошо живётсо... Так ты эта... как её... дочка колдуна?

Девица снова поморщилась, ещё сильнее, чем прежде:

— Ученица.

— Ну да, ну да, припоминаю теперь... Помню, помню, а как же! Болтали в городе, дочка колдуна пропала, колдун бесится, колдовать не хочет, и как бы теперь урожай не засох, как бы скотина не передохла...

— И как, не передохла?

Старуха, почесав затылок, глубоко задумалась:

— Да вроде как и нет... Видать не сильно-то бесился колдун, не больно-то дорога была дочка!

И, хохотнув, гордая своим умозаключением, стала протирать деревянные кружки. Дочка колдуна и столичный хмырь в один день, ну это надо же! А всё-таки следовало бы больше содрать, с дочки-то... Колдун-то у себя в башне, небось, на трёх перинах спит...

— Бабушка, вы про паладина... ну, то есть, хмыря, расскажите, пожалуйста, — тихо попросила девица. — Мне интересно. Он не говорил, откуда пришёл?

— Да из Столицы уж! Такие только оттудава и приходют.

— А зачем пришёл? Что именно спрашивал?

— А тебе какая разница? — искренне удивилась старуха, но тут же сама угадала, и, хитро заулыбавшись, потянула: — А-а-а, так он это за тобой, что ли?

— Надеюсь, что нет, — буркнула та. — Но если он вышел поохотиться за еретиками, то всему Шелсвигу будет плохо.

— Тц! Пусть попробует. Бывали здесь уже такие... Только пепелище и осталось. Я тебе скажу то же, что мне моя бабка говорила: нас духи охраняют, нам ничего не сделается, пока Лес стоит. А он, уж доверься моему опыту, ещё ни разу не падал. Вот так!

Дом, который не ждёт II

2.

Ева лучше всех прочих знала, что Лес бессмертен. Это было аксиомой. Небо — наверху, земля — под ногами, а Дикие Леса всегда шумят где-то на севере, воют ветрами, зовут к себе, где бы не была. И никуда от них невозможно спрятаться, хоть сбеги в Солис, на самый юг, но даже там, сидя на зелёном берегу, увидишь только, как солнце отбрасывает на тебя тень чёрных берёз. Еве ли не знать: сидела, видела. Лес следовал за ней призраком долгие семь лет, и не было от него избавления, даже если хотелось.

Ева, погрузившись в мрачные мысли, уже почти не слушала, но старуха ещё дважды повторила свой рассказ о «серебряном хмыре». Ко второму разу он оброс новыми подробностями: мол, «хмырь» был два метра ростом, молнии из глаз метал и разбил несколько дорогих бутылок. Потом она откашлялась, похрипела, помолчала и ни с того ни с сего начала рассказывать что-то о муже, который «помер, собака», оставив ей трактир.

Ева вяло кивала. Здесь было тошно, но больше идти было некуда.

Неожиданно заскрипев, отворилась дверь. Ева обернулась, заранее испытывая отвращение к входящему. Старуха запричитала:

— Ещё посетители! Ишь ты, ходют тут всякие, ходют и... А-а-а, так это... — она наклонилась, обдав Еву несвежим дыханием, и зашептала: — Смотри, смотри, сейчас будет сцена.

В трактир зашла, нет, вернее сказать — вбежала, влетела полноватая женщина. Она остановилась посреди зала тяжело дыша, раздувая ноздри и теребя в руках подол простого серого платья. Видно было, что злость бурлит в ней и вот-вот выльется через край.

— Сейчас, сейчас, — прошептала старуха, наклоняясь ещё ближе.

В тот же самый момент в вошедшей женщине что-то переменилось, лицо побагровело, и она оглушительно топнула, закричав:

— Ральф! Скотина! Тварь! Сколько можно!

Лесорубы загудели, в шутку поддакивая:

— Да, Ральф!

— Сколько можно, Ральф!

Послышался звон бокалов и все, кто сидели за столом, дружно рассмеялись.

— Заткнитесь! Вы все! Ненавижу, ненавижу! Ты обещал, что больше ни капли!

— Н-ну не устраивай сце-ен... — потянул один из них, лениво наблюдая за женой.

Та срывала голос:

— Я и так еле свожу концы с концами, каждый медяк считаю, а ты всё заработанное спускаешь на эль! Выметайся, живо домой! — она ещё раз топнула и с силой пихнула его в плечо.

— Ладно, ладно... — Ральф отмахнулся от неё, икнул, поднялся из-за стола и нетвёрдой походкой побрёл к выходу.

Женщина обессилено застыла, смотря ему вслед. Остальные лесорубы как-то притихли, будто не решаясь продолжить пить. Она сказала упавшим голосом:

— А вы что? Всё знаете, и всё равно его с собой берёте...

Ева присмотрелась внимательнее к виновнице скандала и с удивлением узнала в этой грузной женщине Агнету — дочь местного купца. Некогда она была красавицей с толстыми, пшеничного цвета косами, которым Ева очень завидовала. Может быть, даже не им самим, а тому, как купец гладил дочь по волосам, перебирал их в руках с такой нежностью, которой Еве была незнакома. Она потом крутилась часами перед зеркалом, пытаясь заплести себе такие же, но получались только тонкие и красные, совсем не похоже. Учитель, увидев это, накричал за безделье, заставил обрезать волосы до шеи и перестал отпускать в город. Всё равно сбегала, конечно.

Теперь прекрасные светлые косы потеряли в объёме, а сама Агнета стала в два раза шире, чем прежде. Она была всего-то лет на десять старше Евы, но встань они рядом сейчас, и сошли бы за мать и дочь. Может, права была старуха, колдунам и в правду легче живётся.

— Да ты не серчай на него, — сказал, наконец, один из лесорубов.

Второй подхватил:

— Да, ты женщина мудрая, а он простой мужик. А простой мужик после смены чего хочет?

Остальные нестройным хором отозвались: «Эля!» и продолжили пить. Снова послышался звон стаканов и хохот.

Агнета медленно побрела к прилавку. Слабым голосом спросила, обращаясь к старухе:

— Давно они здесь?

Ева заметила, что её полные губы дрожат, а на ресницах собираются слёзы.

— Да с самого полудня, — отмахнулась старуха, — ты послушай, они хоть олухи, да правы; не серчай на него, мужик — существо простое. Мы вот с дочкой колдуна как раз об этом...

Агнета удивлённо моргнула, словно только сейчас заметив, что в трактире есть кто-то ещё.

— Да ну? Неужели ты?..

Она округлила голубые глаза и быстро-быстро заморгала, будто не веря. Её измученное лицо в этот миг неожиданно преобразилось, стало таким по-детски красивым, чистым, словно вся красота, тщательно скрытая годами, вдруг вырвалась наружу.

Ева смущённо улыбнулась:

— Как видишь.

Агнета кинулась обниматься, прижав её к себе и энергично растирая плечи:

— Так что же ты здесь? В этой дыре? Пошли к нам! Я как раз стала накрывать к обеду...— она осеклась, сразу же растеряв весь энтузиазм, — да, к обеду. Вот, муженька своего забрала. Тоже к обеду, — Агнета отстранилась, натянуто улыбаясь.

— Спасибо, но я не хочу вас стеснять...

— Да что ты! Только вот... места в кухне, наверное, не хватит... Да и Ральф посторонних не любит... — она совсем затихла. Лицо её снова приобрело былые черты, — Ты заходи после ужина, хорошо? Поболтаем, когда дети улягутся.

Ева согласилась, только чтобы ещё больше не расстраивать её. Память услужливо подкинула воспоминание: десять лет назад, таким же солнечным и прохладным августом, в канун праздника Лугнасад, они вместе гадали на сгоревшей бумаге, убеждая друг друга, что их ждёт самое счастливое будущее. И так сияли голубые глаза Агнеты, когда Ева обещала ей доброго, чуткого мужа и троих детей. «Видишь вот эти завитки на тени? Это значит, дети будут кудрявые, непременно трое, с золотыми волосами — прямо как у тебя. Ты будешь расчёсывать их гребнем по вечерам и петь им песенку про козлёнка; это будут самые прекрасные дети, во всём мире не бывало прекраснее» — говорила маленькая Ева, затем обязательно добавив: «Я — колдунья, я в таком разбираюсь».

— Евочка, — Агнета вдруг взяла её за руку, серьёзно глядя в глаза, — Никогда не выходи замуж.

Они попрощались.

— Ишь — назвала мой трактирчик дырой! А сама-то, сама-то... — проворчала старуха, прожигая птичьими глазами её спину.

Ева осталась сидеть за стойкой, так и не притронувшись к вину. Лишь когда старуха в третий раз стала рассказывать про паладина, зашедшего сегодня в трактир, она наконец не выдержала, встала, расплатилась и ушла.

Вырвавшись из удушающего плена «Лысого Лиса» пошла, куда глаза глядят.

Нырнула в узкую улочку, сложенную из нескольких сероватых домов. Низких и мокрых, пахнущих плесенью, как и весь город целиком. Йорг — самый холодный регион на материке — всегда был неприветливым местом, но Шелсвиг был хуже всего. Ева, успев повидать внушительное количество городов, с уверенностью могла сказать, что не было на свете более гадкого места.

Хотя две недели назад, только собираясь вернуться, она ещё хранила в душе надежду, что детские воспоминания её неверны, что неприязнь к этому месту — не более, чем юношеский протест, проявление свободолюбия. А воспоминания, в свою очередь, всё бледнели с каждым годом. Думая о детстве, Ева будто открывала сильно надушенную шкатулку, и с каждым разом аромат всё тускнел, выветривался, пока по истечению всего семи лет от настоящего Шелсвига не осталась лишь мутная дымка. И вот уже можно убедить себя, что маленькие домики и узкие улочки очаровательны, что северные ветра поют прямо для неё, зовут и ждут. И ведь колдовалось здесь всегда легче, будто всё вокруг состоит из магии, будто и вправду духи хранят, помогают. Ведь должен же быть у человека дом, и совсем неважно, что в него не хочется вернуться.

А всё-таки этот город долгие годы был последним рубежом в клетке, запертой дверцей, отделяющей от внешнего мира. Но разве мог быть виновен Шелсвиг, что оказался не в том месте и не в то время? Долгое время она убеждала себя, что нет.

Но сегодня, стоило Еве только войти в городские ворота, Шелсвиг обрушился на неё во всём своём удушающем уродстве. Местные косились. Головы сворачивали, только бы посмотреть на диковинную столичную чародейку. Дети ахали вслед и тыкали пальцами. Девицы шептались за спиной. А с сереньких стен домов сыпалась штукатурка, обнажая неприглядные, источающие запах плесени кирпичи. Шелсвиг был мал, давил, сжимал со всех сторон, вынуждая стыдливо прятать любимые перстни и вжимать голову в плечи. В этом маленьком холодном мирке Ева была нелепа, просто смешна, и ей становилось стыдно только за то, что она существует.

Тогда, скрываясь от навязчивых взглядов, Ева завернула за угол, уткнувшись в тупик между двумя домиками. Там, под кустиками дикого шиповника, лежал мёртвый кот. Рыжая шерсть свалялась, глаза остекленели и смотрели прямо, в упор. Труп дёрнулся, и Ева увидела, что в животе у него копошится жирная серая крыса. Она отшатнулась, подавила в себе рвотный позыв и поспешила зайти в первое же заведение, которое попалось на пути. Так и оказалась в «Лысом Лисе».

И в этом всём Шелсвиг был виновен, как виновен был в несчастье Агнеты и в том, что надоедливая старуха продолжала называть Еву «дочкой» колдуна.

Ева вынесла приговор: это был уродливый, низкий город, в котором все ненавидят друг друга, а самое главное — её. Надежды рухнули без права на восстановление.

Ноги сами привели к окраине, подальше от людских глаз. Недалеко от северных ворот, ведущих прямо к лесу, был небольшой полудикий сад с прудом. Хорошо знакомый с детства: Ева узнала в нём каждую яблоньку. Там, посреди зарослей колючего кустарника и крапивы, возвышался сожжённый храм. Чёрный, весь в саже, с проваленной крышей, и даже каменный дракон, сидящий на его периллах, был лишён глаз. Искалечен самым богохульным образом. Интересно, тот паладин уже оценил, как местные относятся к государственной религии? Ева мрачно улыбнулась, думая, что всех их следовало бы бросить в костёр, целый город предать огню.

За последние семь лет она видела не мало таких статуэток — Столица была усеяна ими. Все непременно были с глазами из рубинов, многие позолочены, некоторые отлиты из чистого золота. Маленькие копии золотого дракона Кухулина, героя, который, как учило Писание, избавил мир от власти жестоких старых Богов и вознёсся сам.

Это случилось почти двести лет назад. Мир сильно изменился, оказавшись под драконьим крылом, но Ева, выросшая на окраине цивилизации, воспитанная старовером, до своих семнадцати лет знала об этих изменениях только из книжек. Даже сбегая в Шелсвиг, она видела только эту изувеченную статую, и больше ничего, не единого символа новой веры, только те же медные амулеты и руны, что в башне учителя. Этот город, расположенный в низине между Серебряными и Гиблыми горами, с севера и запада укутанный непроходимым Диким Лесом, был надёжно укрыт от всякого внешнего влияния.

Кухулин однажды сказал: «Боги мертвы. Да здравствует Бог-дракон», но объединяя пять друидских племён под своим началом, он, кажется, забыл про Шелсвиг, и тот остался в первозданном виде. Нетронутый, молящийся Старым Богам так, будто они и не умирали вовсе.

Ева была еретичкой не меньше, а может быть, даже больше, чем весь город вместе взятый. Но, в отличии от остальных, всё же испытывала инстинктивный, первобытный трепет перед Храмом. То же чувство, что заставляет маленького зверька замереть в ужасе, услышав в небе раскат грома, оно же заставляло Еву заворожено, тихо наблюдать за всем, что касалось новой веры, не смея поднять головы и сказать слова против. Сейчас, сидя на холодных ступенях сгоревшего храма, она чувствовала, словно кто-то смотрит на неё. Каменный дракон сверлил её спину пустыми глазницами.

Кроме того, ей хорошо было известно, что скрывает тяжёлая металлическая дверь. Если стать ветром и нырнуть в расщелины обогревших камней, облететь пустую алтарную, спуститься вниз...

От воспоминания её отвлекли девичьи голоса. Сначала она услышала их —задорных, юных, беспечных, затем увидела цветастые юбки и косички. Как стайка птиц, они запорхали по саду, вокруг пруда, собирая мелкие цветы и перекрикиваясь. Их было четверо — трое лет пятнадцати-шестнадцати, уже девушки, наверняка готовятся к замужеству, и одна помладше, ещё совсем девочка, рыжая, маленькая и трогательная, она едва поспевала за подругами. Еву они не замечали, поглощённые сбором цветов.

Младшая постепенно всё больше отставала. Когда остальные уже набрали букеты и сели плести венки (Ева поняла: они будут гадать, скоро ведь Лугнасад), она только потерянно ходила кругами, рвала цветы и выбрасывала их, придирчиво разглядывая. Одна из подруг стала подгонять её:

— Ты так к закату не успеешь, кончай гулять!

Другая захихикала:

— Так до самой зимы можно цветы выбирать, и до самой свадьбы.

Та пробурчала что-то себе под нос и продолжила упрямо шагать по саду, приминая траву. Наконец обнаружила заросшую клумбочку с красными астрами и воодушевлённо стала срывать их. Она так увлеклась, что подошла совсем близко к храму и ойкнула, заметив наконец Еву.

— Привет, — Ева махнула рукой.

— Ты кто? — Девочка настороженно оглядела её, — Не наша.

— Не ваша. Издалека.

— А ты гадаешь?

— Давно не гадала.

— Будешь? — она перебрала в руках собранные цветы, уронив несколько, и протянула Еве астру, — Только ты собери побольше. Венок нужен.

Ева приняла подарок, благодарно кивнув:

— Спасибо. На воду кидать будете?

— Да. Значит немножко всё-таки наша, раз знаешь... — девочка притихла, в нерешительности переминаясь с ноги на ногу, смотрела куда-то поверх Евиной головы, — Волосы у тебя красивые. Как цветок, — она кивнула на свои астры, — И эта штучка...

Ева грустно улыбнулась, и, поддавшись порыву, щелкнула замочком, сняла заколку:

— Ты милая девушка. Эта штучка очень пойдёт тебе.

Девочка осторожно подошла ближе, разглядывая маленькую серебряную звезду, сверкающую на ладони Евы.

— Точно?

— Точно. Забирай.

Девочка схватила заколку, так быстро, будто боялась, что Ева передумает. Сунула в карман платья, и, смущённо спрятав лицо за букетом, быстро пробормотала:

— Я... пойду скажу подружкам, что ты будешь гадать. Поторопись!

Она убежала, перепрыгивая через камни и высоко задирая коленки. Немного погодя послышались удивлённые вздохи остальных девушек. Ева с трепетом прижала к груди красную астру, одной рукой оглаживая мягкие лепестки, и поспешила скрыться из сада.

Когда ей было тринадцать, Агнета тоже взяла её погадать со всеми. Ева тоже была придирчивой, прямо как эта девочка: всё бродила и выбирала цветы, покрупнее, покрасивее. В те года астр в этом саду было больше, а прямо вокруг разрушенного Храма ещё рос пепельный крестовник — посаженный, должно быть, священниками. Когда Ева рвала его, то от страха у неё тряслись руки, и ей чудилось, что статуя дракона вот-вот оживёт и испепелит её, но гадание было важнее.

Когда на заходе солнца девушки стали поочерёдно бросать венки в воду, у Евы был самый крупный и красивый: красный и серебряный, такой, как она и хотела. Все замирали, ждали, затаив дыхание: где же он остановится, когда прибьётся к берегу? Венок Агнеты тогда остановился совсем близко к началу ручья, и она радовалась — её суженый совсем близко и ей не придётся уезжать от отца; у многих венки уплыли далеко — это значило, что и суженный их далеко.

И только у Евы венок потонул.

Дом, который не ждёт III

3.

Остаток дня, до самого заката, Ева бесцельно бродила по городу. В конце концов, пришла к дому Агнеты.

Семья их никогда не бедствовала — всё-таки отец был купцом. Ева хорошо запомнила этот дом: из всех зданий, стоявших близ северных ворот, купеческий дом был больше и лучше всех ухожен, стены всегда были выкрашены в белый, окна украшены резными рамами, а вокруг фундамента вился шиповник. Но теперь, подходя к широкому крыльцу, она с трудом узнала его: обветшалый, потускневший, он был хуже всех в округе.

Мутные стёкла излучали свет, поэтому Ева всё же решилась постучать в дверь. Она нервно покрутила на пальце перстень, затем и вовсе поспешила снять его и убрать в карман, только бы Агнета не подумала, что хвастается. Чем больше Ева находилась в Шелсвиге, тем больше ей становилось стыдно.

Дверь отворилась, Агнета приветливо пропустила её внутрь.

Прошли по коридору, к кухне. Ева оглядывалась по сторонам, отмечая про себя, что и внутреннее убранство дома претерпело изменения: полки, раньше уставленные сувенирами, книгами, свежими цветами, сейчас совсем опустели; на смену дорогим резным стульям пришли грубо сколоченные, будто самодельные. Ей вспоминалась восхитительная скатерть, которой всегда был укрыт купеческий стол — золотистая, украшенная причудливыми узорами, она вся переливалась и сверкала. Купец любил хвастаться перед гостями, что даже у знатных господ из Столицы нет таких скатертей. И он не врал: с тех пор Ева побывала во многих богатых домах, но второй такой же не встретила.

Сейчас на кухонном столе лежала самая обычная, напоминающая обыкновенную тряпку, выцветшая голубая скатерть.

Стены дома были бы голы, если бы не множество амулетов, висящих на вбитых тут и там гвоздях. Омела и полынь, железо и медь, кора чёрной берёзы, и самое главное — статуэтки Моиренны, стоящие прямо на полке в прихожей. Богиня цикла жизни и смерти. Друиды верили, что жизнь и смерть не могут быть отделены друг от друга, потому у них была одна покровительница. Одна и та же сущность провожала в этот мир и забирала из него.

Чаще, конечно, матери ставили в свои дома только одно из обличий Моиренны — Дарящую, изображённую в облике пышной женщины с подчёркнуто огромной грудью и гениталиями. Это была жизнь. Больные и убогие, напротив, выбирали Моиренну Забирающую — тощую старуху, смерть.

У Агнеты были обе.

— Присаживайся, я сделаю чай, — она вновь улыбнулась, но глаза её остались грустными.

Пока хозяйка хлопотала с чайником, Ева всё старалась отделаться от тягостного чувства, которое снова поселилось в её сердце. Короткий разговор с девочкой в саду, казалось, рассеял его, и когда Ева потом гуляла по городу и чувствовала, что мрачное настроение возвращается к ней — прижимала к груди астру, и становилось легче. Но внешний вид дома Агнеты, её грустные голубые глаза, воспоминание о старом купце — до чего он был мил, когда так гордился своей скатертью! — снова повергли Еву в уныние.

Аромат трав заполнил комнату — чай был готов. Агнета поставила на стол тарелку с лепёшками и две деревянные кружки.

— Ну, — она приободрилась, — рассказывай!

— Рассказывать?

— Конечно! Семь лет не виделись. Где ты была?

Ева слабо улыбнулась:

— Где только не была... Я наёмница. Контракты бывают разные, по всем пяти регионам.

Она вкратце рассказала, как долго странствовала с наёмниками, а затем целый год прожила в Столице. Агнета слушала её, затаив дыхание и не притронувшись к чаю; её голубые глаза горели.

Наконец мечтательно вздохнула:

— Как хорошо у тебя всё сложилось... Господин Эрикхус, наверное, гордится тобой? Ты уже была у него? К нему же приехала?

Ева похолодела, уткнулась взглядом в чашку и коротко ответила, разом на все три вопроса:

— Нет.

— Как же это так? — удивилась Агнета, — Он, конечно, не отец тебе, но всё-таки семья. Вырастил, воспитал...

Ева промолчала. Ей совсем не хотелось говорить об учителе.

Думая о доме и детстве, она всегда вспоминала только Шелсвиг, намеренно избегая вспоминать учителя и его башню. Может, именно поэтому эти воспоминания остались столь яркими — не успели выцвести, потускнеть, как всё прочее. Ева отлично помнила вытянутое, сухое лицо и плотно сжатые губы. Строгий взгляд, серые глаза. Помнила, как безжалостно он бил её по рукам, если замечал, что она рисовала вместо того, чтобы записывать алхимические формулы. Ева так ни одной и не выучила, до сих пор снадобья на рынке закупает, будто и не училась алхимии вовсе.

Господин Эрикхус был могущественным магом, одним из немногих оставшихся в живых друидом — жрецом старых богов. Ева, сбежав, наводила справки: его имя числилось в списке опаснейших врагов Храма. Последние два века, с тех самых пор, как золотой дракон Кухулин выиграл войну и объявил себя единственным богом, Эрикхус и остальные друиды были вынуждены скрываться, именно поэтому большую часть своего детства Ева провела в башне посреди Дикого Леса, лишь изредка сбегая в Шелсвиг. От башни до города идти приходилось несколько часов, петляя по лесным тропкам и каждый раз рискуя заблудиться. И каждый раз, сбегая, Ева надеялась, что сможет найти где-нибудь денег и отправиться за горы, в Столицу. И каждый раз господин Эрикхус, через несколько дней заметив её отсутствие, приходил в Шелсвиг, ловил её и возвращал в башню.

Он был Еве кто угодно, но не родной человек. Любой случайный попутчик на тракте в считанные минуты мог стать роднее, чем он.

Агнета, видимо осознав, что сказала что-то не то, постаралась сгладить углы:

— Ну... даже если не к нему, я рада, что ты приехала. Приятно знать, что ты в порядке, — она помолчала, — У меня совсем никого не осталось, кроме мужа и детей. А они, ну ты понимаешь, дети — малыши совсем, а Ральф... ты видела... В общем, подруги разъехались все, а папа... ну... умер он.

У Евы похолодело внутри: до последнего надеялась, что купец жив. Она мягко коснулась руки Агнеты, стремясь утешить, и тут же почувствовала, что совсем ничего не может ни сделать, ни сказать.

Агнета кивнула, опустив взгляд:

— Спасибо. Он очень долго болел прежде, чем... Просил, чтобы я не лечила его. А я всё приглашала врачей, платила им деньги, столько денег. Никто не помог. Папа всё также мучался. Когда он умер, наша семья осталась в разорении, — она, казалось, вот-вот заплачет, но вдруг подняла голову и улыбнулась, — Знаешь, ты в одном была права. Детей у меня трое, и у всех волосы золотые. Я расчёсываю их гребнем и пою про козлёнка.

Агнета приободрилась, рассказывая о детях. Старшему, Вилли, недавно исполнилось шесть; он несносен, любит бегать и мечтает стать воином, когда вырастет. Среднему, Йонеку, четыре, он на редкость умный мальчик и уже умеет хорошо читать. А младшая — милая, кроткая Лора — удивительно послушная и добрая девочка.

Ева видела, что дети были единственным, что держит Агнету на ногах. Она вставала по утрам, потому что любила своих детей, она терпела пьяницу-мужа, потому что любила своих детей, она каждый день, с утра до ночи трудилась, потому что любила своих детей.

На короткий, но очень яркий миг, Ева ощутила укол зависти: она никогда никого вот так не любила. Во всём свете не было ни единого человека, ради которого Ева стала бы терпеть такие лишения; не было человека, о котором она сказала бы с такой же улыбкой, о котором переживала бы так сильно, за кого могла бы отдать жизнь (Ева не сомневалась — Агнета отдала бы жизнь за своих детей).

Закончив рассказывать забавную историю о том, как Вилли притащил домой котёнка, а тот оказался вовсе не бездомным, а соседским, Агнета смущённо спросила:

— Я не утомила тебя?

— Нет, вовсе нет.

— Хорошо... Ох, прости мне мою болтливость. Расскажи лучше, зачем же ты в городе?

Ева мгновенно переменилась, усмехнулась, вскинула голову. Торжественно произнесла:

— Дракона выслеживаю.

— Дракона? — глаза Агнеты округлились.

— Да. Согласно моим источникам, он часто в это время года бывает в Шелсвиге, — Ева сделала глоток чая, который уже стал остывать, и замолчала, наслаждаясь эффектом, который произвела на Агнету.

За этот долгий день Ева почти забыла, что прибыла в Шелсвиг с конкретной целью. Это не было просто ностальгической поездкой. Она приехала сюда по работе, очень опасной и сложной; эта мысль вдруг придала ей сил. Какое ей вообще дело до этого города? У неё есть цель!

— Но как же... дракона?

Ева покачала головой, довольно улыбаясь:

— Да, настоящего, чистокровного представителя драконьей расы. Одного из тех, что сражались рядом с Кухулином на войне... Впрочем, имя этого дракона почти стёрто из истории. Его называют не иначе, как Падшим или Предателем. Не знаю, чем он не угодил остальным, но орденские его не жалуют. Паладин, наверное, тоже по его душу.

— Боги... А я всё думала, что ему в городе понадобилось! Несколько дней уже ходит здесь, вынюхивает всё, у бургомистра обедает. Серебряный весь, сверкает. Поверить не могу, что ты с ними станешь тягаться.

Ева горделиво посмотрела на неё. Затем всё же смилостивилась:

— Ладно, всё-таки, я не собираюсь Падшего убивать. Мне нужен его артефакт, не больше. Один богатенький столичный коллекционер заплатил мне огромные деньги в качестве аванса и ещё больше обещает, если я принесу этот артефакт ему.

Ева совсем забыла, что обещала себе не хвастаться перед Агнетой.

— И как... как часто ты таким занимаешься? — поражённая, Агнета всё охала и качала головой.

— Почти сразу, как выбралась из Шелсвига, я прибилась к компании наёмников. Оказалось, что в большом мире очень ценятся наши скромные еретические штучки, — Ева кокетливо заправила за ухо прядь волос. — Столичные чародеи, как правило, ужасные неженки. Там, где чародей бежал в ужасе, я пожимала плечами и выполняла заказ. Быстро сделала себе имя. Драконий артефакт — первый заказ, который я выполняю в одиночку. Никто больше не взялся... Трусы! Подумаешь, дракон, отлученный от Ордена, к тому же... Нет в мире существа, с которым невозможно договориться или обокрасть, вот что я думаю.

Стоило только Еве начать говорить о работе, как пути назад не было: следующие несколько часов пролетели за рассказами. Ничего так не увлекало Еву, как истории о собственных приключениях. Иногда она думала, что рассказывать ей нравится даже чуточку больше, чем их совершать.

Приключение само по себе никогда не идеально. В нём всегда есть грязь, трусость, ссоры с товарищами и непростительные ошибки. По правде сказать, некоторые приключения Евы почти полностью состояли из неприглядных подробностей — профессия такая. Но рассказывая историю, Ева все такие подробности опускала, возводила себя на пьедестал, делала героиней. И в историях становилась лучшей версией себя, лишённой непростительных изъянов, такой, какой ей всегда хотелось быть. К тому же, что плохого в маленькой художественной лжи, если она делает всех только счастливее?

Агнета была благодарным слушателем, глаза её горели, она испуганно ойкнула, услышав про какое-нибудь чудовище, удивлялась и восхищалась, услышав про победу. Агнета верила, что всё это — было, и что всё было именно так, как сказала Ева. Верила, что Ева — герой, благородный и честный, который крадёт у богатых и отдаёт бедным, который, несмотря на трудности, всегда побеждает...

Пока Агнета верила, в это верила и сама Ева.

Ева осталась ночевать в старом купеческом доме.

Убаюканная холодом северной ночи и тихим пением ветра, спала удивительно спокойно, несмотря на тяжёлый день и долгое путешествие. Даже утренние петухи не разбудили её; а проснулась так поздно, что ей снова стало неловко перед Агнетой. Приехала богатая столичная чародейка, ест их еду и спит до полудня.

Выйдя из комнаты, она собиралась было напроситься помогать Агнете по хозяйству; но вовремя вспомнила, что приехала в Шелсвиг по делу. И это дело не терпело отлагательств.

Единственной зацепкой, ведущей к дракону, был паладин. В условиях Столицы или любого другого хоть сколько-то цивилизованного города, Ева бы и на выстрел к нему не приблизилась, но дикость севера развязывала руки. Здесь была её территория. Стоило последить за ним, сохраняя, впрочем, почтительное расстояние — меньше всего сейчас хотелось нарваться на лишнюю драку. Ещё, конечно, следовало наведаться к бургомистру, но Ева очень не хотела встречаться с ним — господин Рерик был приятелем её учителя. Классовый враг, даже тот казался приятнее. Было решено сначала найти паладина, отложив на неопределённое «потом» встречу с Рериком.

Сидя на кухне и объясняя свои планы Агнете, Ева уже была полна энергии начать действовать. Сладкое предвкушение, почти охотничий азарт, охватил её.

— А вот кстати, об этих, знаешь, что я вчера вспомнила, когда ты пошла спать? — спросила вдруг Агнета. — У тебя в детстве была книжка. Ты хранила её у меня, потому что господин Эрикхус...

— Убил бы меня на месте, если бы узнал, — Ева скривилась. — Помню.

— Вот. Она провалялась у нас на чердаке лет десять. Нашла её, когда искала, что бы ещё продать.

И Агнета плюхнула на стол тоненькую книгу. Мягкая бледно-жёлтая обложка была протёрта до такого состояния, что силуэт на ней был едва различим. Название стёрлось вовсе, но Еве казалось, что она видит очертания белых букв: «Добродейства Элана, лучшего из паладинов». Она рассмеялась, закрыв лицо ладонями.

Это была та самая книжка. И стёрта она, потому что несколько лет пряталась под подушками и таскалась по лесам, за пазухой, периодически падая в воду и грязь. Ева лазала с ней по деревьям, проливала на страницы сок и алхимические отвары, однажды даже нырнула в озеро.

Агнета, улыбаясь, заметила:

— Ну вот, теперь смеёшься. А раньше обижалась, когда я говорила, что для колдуньи — странно такое читать.

— Потому что Элан был хороший, не такой, как о них говорил учитель! В третьем рассказе... сейчас... — Ева сквозь смех принялась перелистывать страницы. — Вот! Он встретил колдуна и не сжёг его, а подарил амулет из рубина и сказал, что Бог-дракон прощает тех, кто раскаивается... Н-да, орденская пропаганда для самых маленьких.

Она ткнула пальцем — среди расплывшихся чернил ещё можно было уловить общий смысл текста, и даже видна была маленькая картинка. На ней человек в плаще дарил человеку с рогами красный кулон.

Агнета не ответила, только покачала головой.

— Нужно бы повидаться с паладином, который сейчас в Шелсвиге, как думаешь? Скажу, что раскаиваюсь, и он мне всё простит, и никакого костра, а? Обнимемся и вместе пойдём злого дракона бить... Ох, а Элан-то красавчик был.

Ева притихла, разглядывая рисунок на одной из страниц. Самый детальный портрет, который был в книге, и удивительно хорошо сохранился. У Элана, героя детских грёз — белые кудри, серебряный плащ, скульптурное лицо и россыпь веснушек на щеках.

Агнета заглянула ей через плечо:

— Ну, ничего. Худой больно.

— Это аристократично! А думаешь этот, который здесь, какой из себя?

— Урод, небось, — она фыркнула, — Поэтому и маску носит.

Ева собиралась было возразить — мало ли может быть причин носить маску? — но её прервали. Раздался топот, и в комнату вбежал босой мальчик. Ноги его были измазаны в грязи, короткие шорты оборваны, и он подпрыгивал на месте от нетерпения:

— Мам! Мам!

Агнета, мгновенно потеряв всякий интерес к Еве и её вкусам на мужчин, кинулась к нему:

— Вилли! Ну что это такое?! Где твои ботинки?!

Тот, кажется, совсем не обращал на неё внимания:

— Мама! Ну послушай! Там...

Агнета, не слыша его, продолжила ругаться, сокрушаясь о ценах на новую обувь. Остановилась, только когда у Евы уши заболели от криков:

— Ну, чего молчишь?!

Мальчик, надув губы и, опустив голову, пробурчал:

— Там па-ла-дин человека убил, а тебе только про ботинки интересно. И на площади... много-много людей! — он развёл руками, — кричат и толкаются!

Дом, который не ждёт IV

Солнце в этот день светило поразительно ярко, нагревая камни дорог и погружая город в тягостный, горячий жар. На центральной площади, прямо под его лучами, было совсем нечем дышать. Еве пришлось снять капюшон.

Несколько десятков человек собрались перед особняком бургомистра. Люди толпились, выкрикивая: «Убийца!», «Ублюдок!», «Душегуб!». Один голос, визгливый и пронзительный, вероятно женский, возвысившись над остальными, прокричал: «Казнить!». Толпа радостно подхватила: «Казнить! Казнить! Казнить!».

Собравшись с силами, Ева стала прорываться вперёд, к особняку. В нос ударил запах пота и алкоголя. Рядом с ней, на фоне общего человеческого гула, слышались перешёптывания: «Кого убил?», «Стражника, стражника убил».

Бургомистр, господин Рерик, стоял на крыльце ратуши. Ева сразу узнала его низкую, горбатую фигуру и острую седую бороду. Выглядел он немного растеряно.

— Господа, господа! Я прошу вас успокоиться! Стража уже принимает необходимые меры! — он поднял руки, длинные рукава его одежд колыхнулись.

— Убийцу казнить!! — вновь взвизгнула неизвестная в толпе. Остальные подхватили.

— Господа, я понимаю ваше негодование. Расследование уже идёт, прямо сейчас стража делает всё возможное, чтобы...

— Мужа! Он мужа моего убил!

Еву толкнули локтем, и вперёд вышла тучная женщина средних лет. Её рыжая копна волос была спутана, а на раскрасневшемся лице виднелись следы слёз.

— Госпожа, мы делаем всё возможное, чтобы...

Женщина вновь перебила его:

— Он уже должен быть вздёрнут! Вы упустили ублюдка, он убил и сбежал, он на свободе! А мой милый лежит мёртвым! Мой дорогой!.. — она содрогнулась в рыданиях. Кто-то из толпы стал утешать её.

Господин Рерик помолчал, окинул взглядом людей. Затем заговорил:

— Господа! Случившееся — трагедия для нас всех. Обещаю вам, преступник будет пойман. Как и всегда, капитан стражи, сэр Йонаш, занимается этим делом. Думаю, ни у кого из присутствующих нет поводов сомневаться в его компетенции.

По толпе прокатился одобрительный гул.

Ева помнила сэра Йонаша: он относился к числу горожан, за которыми она любила наблюдать, как за удивительными персонажами. Суровый, вечно хмурый, покрытый шрамами воин всегда приковывал к себе любопытный взгляд маленькой колдуньи. Наверняка он вышел победителем из сотен боёв, но разве мог обычный человек тягаться с паладином Ордена?

Бургомистр, тем временем, продолжил:

— ...Но сегодня я вижу среди нас особенное лицо, господа и госпожи. В первых рядах, прямо передо мной стоит ученица господина Эрикхуса, который ни раз помогал нашему городу. Не чудо ли это?

Толпа заохала, люди стали оглядываться по сторонам, затем засуетились, выталкивая растерянную Еву вперёд, ещё ближе к бургомистру.

— ...Не чудо ли это, что именно сейчас госпожа Ева решила почтить наш город своим присутствием? Воистину, Духи милостивы к нам! Госпожа, окажите ли вы такую честь, поможете ли казнить преступника? — сказал Рерик, глядя ей прямо в глаза.

Отступать было некуда — да и не хотелось. Потом Еве было стыдно признаться себе в этом, но когда эта толпа, те же люди, что вчера тыкали в неё пальцами, стали чествовать её имя, она не колебалась ни секунды. Неожиданное, радостное, пьянящее чувство родилось в груди: она была нужна им. Конечно, только она может победить паладина, куда там этим стражникам? Она — настоящая колдунья, наследница друидского знания, она танцевала с ветрами Диких Лесов и говорила с духами. Ева гордо заулыбалась и легко перемахнула через перила крыльца, вставая рядом с Рериком.

— Я сделаю всё, чтобы справедливость восторжествовала. Клянусь! — высокопарно воскликнула она, приложив ладонь к сердцу.

Из толпы посыпались одобрительные возгласы, кто-то даже похлопал. Ева, гордо вскинув голову, наслаждалась, не упустив момента похвастаться, что «однажды» даже охотилась за драконом. А когда удовлетворённый народ стал рассасываться, господин Рерик пригласил её к себе, чтобы подробнее обсудить новый контракт.

Ева была неплохо знакома с ним: бургомистр регулярно бывал в башне. За прошедшие годы, он, казалось, совсем не изменился — седой мужчина за пятьдесят, с налётом аристократичности на морщинистом лице, он был всё также стар и сух, как и десять лет назад. Казалось, даже его тёмно-красный дорогой камзол с широкими рукавами был всё тот же, и всё так же белел накрахмаленный воротник.

Войдя в комнату, которая служила Рерику одновременно и кабинетом, и приёмной, и курилкой — была пропитана запахом табака — Ева сразу приметила на стене триптих, изображающий дивный цветущий сад. По саду гуляли обнажённые длинноволосые девицы. Она одобрительно хмыкнула: в столичных галереях такие картины стоили целое состояние. Но во всём остальном кабинет был скромен и не мог тягаться с комнатами, в которых вели дела настоящие аристократы. Даже высокие шкафы были совсем скудно наполнены книгами, и, к тому же, крайне редко протирались: Ева видела толстый слой пыли, лежащий на полках.

Рерик уселся за стол, на котором беспорядочно были разбросаны бумаги. Наклонившись, Ева успела мельком заметить заголовок одного из документов: «Отчёт об исследовании ритуальных жертвоприношений». Похоже, что подготовка к празднику шла полным ходом.

Рерик указал на простенькое кресло:

— Присаживайтесь, дорогая моя. Сейчас принесут напитки. Курить будете?

Ева вежливо отказалась.

— Ну и славно! Я всегда говорил господину Эрикхусу, что вы девочка хорошая и не пропадёте. А я вот буду, — он достал из стола трубку и принялся старательно набивать её. В глаза Еве бросились два рубиновых перстня, украшавших оба его средних пальца.

Только теперь, оставшись в тишине, Ева задумалась о том, на что только что согласилась. Ошарашенная внезапным вниманием, она даже не представила всерьёз, как именно собирается убить паладина; когда толпа рукоплескала — она верила в собственное всемогущество. Но стоило аплодисментам угаснуть, и вслед за ним угасала гордость, Ева стала сомневаться... Только бы не пришлось с позором сбегать из города, не сумев выполнить ни одно из заданий!

Божественный Орден существовал, чтобы поддерживать порядок в Федерации и нести свет драконьего пламени во все уголки материка. Среди всех воинских организаций, паладинам Ордена не нашлось бы равных — послушников отбирали ещё детьми, изымали из семей, они проходили сложнейшие испытания и только самые сильные удостаивались чести надеть серебряный плащ. Некоторые, лучшие из лучших, затем получали величайший дар — способность превращаться в дракона, и сменяли плащ на золотой.

Вот с кем предстояло сразится Еве: с совершенным орудием новой веры, с воином, который даже не вполне мог считаться человеком. Если верить учителю, паладинов кормили драконьей кровью, чтобы сделать похожими на своих хозяев. Господин Эрикхус рассказывал об этом с нескрываемым отвращением, с которым обычно и говорят о магии крови, но Ева всегда находила этот ритуал восхитительным, притягательным даже. Обжигает ли драконья кровь рот?

Господин Рерик наконец перестал набивать трубку и заговорил:

— Сегодня утром некто в серебряном плаще и маске вонзил меч в одного из рядовых городской стражи. Аресту сопротивлялся и сбежал к заброшенному храму.

— Странно это, всё-таки, — Ева покачала головой.

— Ничего странного здесь не вижу. Народ у нас непуганый, наглый, молитвы еретические шепчет и не стесняется. Мотив очевиден. Куда интереснее другое: что теперь с новоиспеченным преступником делать. Сами понимаете, нельзя всё оставить как есть, паладин он или кто, а закон для всех одинаков. Однако, боюсь, что работать вам придётся в одиночку: моим людям с ним не тягаться. Вы — наша единственная надежда, Евочка... Итак, за содействие в свершении правосудия над особо опасным преступником я предлагаю вам пятнадцать золотых и геройский орден.

— Пятнадцать? — Ева удивлённо приподняла брови.

Это были сущие копейки: за кражу драконьего артефакта ей обещали в десяток раз больше. Жизнь паладина не может стоить так мало!

— Ева, вы меня обижаете. Я же вас ещё девочкой помню, и учитель ваш — уважаемый в городе человек. Ежели не он, то Шелсвиг бы ещё лет тридцать назад чума выкосила... Конечно, для вас — только всё самое лучшее! Только вот нет в казне больших денег. Пятнадцать золотых.

— Нет больших денег, как же, — Ева фыркнула, — Я прекрасно вижу этот триптих за вашей спиной. На нём одна только краска стоит двадцатку, не говоря уже о работе мастера.

— Вы прекрасно разбираетесь в искусстве.

— Ваша лесть начинает надоедать мне, — огрызнулась она.

— Прошу прощения, никак не хотел оскорбить, — бургомистр виновато опустил голову, — Но спешу заверить, эта картина — подарок. Давайте сойдёмся на семнадцати?

— Двадцать пять, за меньшее работать не стану.

— Восемнадцать?

— Господин Рерик, вы просите меня убить паладина Божественного Ордена.

— Посодействовать в свершении правосудия, — педантично поправил он, — Двадцать.

— Ладно. Двадцать, — мрачно согласилась Ева, чувствуя, что продешевила.

— Вы будете героиней города, моя дорогая!

— Мне нужно от вас кое-что ещё. Я прибыла в город, потому что ищу дракона. Падшего, шестого. Из своих источников знаю, что он часто бывает в Шелсвиге в это время года. Я хочу, чтобы вы рассказали мне всё, что вам о нём известно. Куда дракон ходил, что делал, как выглядел, куда направился потом.

— Дракон — он же ящерица, в небе летает...

— Господин Рерик! Ни за что не поверю, будто вы не знаете, что драконы в людей превращаются. И уж тем более не поверю, что вы ни сном ни духом, что дракон в вашем городе. Я же помню, какие снадобья вы покупали у учителя.

— Я понял вас, Ева, — помрачнев, остановил её господин Рерик, — Хорошо. Расскажу всё, что знаю, но только после того, как приведёте паладина.

— Привести? Я думала, его нужно убить. Казнить.

— Плохо вы понимаете в казнях, — он раздосадовано покачал головой, — Казнь: это когда официально, на площади... Но если... — Рерик понизил голос, — если совсем будет туго, можете и убить. Бывают же несчастные случаи на производстве. Только избавьте меня от этой головной боли, прошу вас! И как можно скорее.

Ева кивнула, поспешно вставая из кресла. Ей не хотелось больше ни минуты находится в этой прокуренной коморке, с этим ушлым торгашом. Двадцать золотых за паладина! И геройский орден...

Прямо перед дверью она замерла, и, не оглядываясь, бросила:

— Ради всего святого, прошу вас, не говорите господину Эрикхусу, что я здесь. Не беспокойте старика лишний раз, ещё сердце хватит, без колдуна останетесь.

Быстрым шагом пересекая городскую площадь, Ева думала о том, что только что заключила самую невыгодную сделку в своей жизни. Её давние приятели-наёмники посмеялись бы над ней. Но всё в этом городе давило на старые раны, и один только вид главной площади и чай из рук Агнеты делали её слабой. Ну и пусть.

Она вновь подумала о том, как господин Рерик вручит ей орден и горожане запомнят её героиней. В сознание закралась ещё одна сладкая мысль: господин Эрикхус услышит, как его бездарная, ленивая ученица, неспособная выучить простейшие алхимические формулы, в одиночку победила паладина...

И, в конце концов, кто сказал, что она не может победить? Ну что там, серебряный плащ, светящийся меч, молитва? Ева не боится таких глупостей, она вообще ничего не боится, сегодня она — герой, сегодня — время наконец сделать приключение совершенным, таким, которое будет не стыдно рассказать целиком.

Но прежде, чем становиться народной героиней, Ева заглянула к Агнете. Застала подругу за очередной ссорой с мужем. Судя по тому, каким громким и бодрым басом он возражал жене, в этот раз Ральф был трезв и предметом спора было нечто иное.

— То есть, тебе можно привести домой эту ряженую девку, а мне приятно провести время с друзьями — нельзя?!

Голос у него был суровый. Супруги были столь увлечены ссорой, что не заметили, как на пороге кухни возникла Ева. Она замерла в дверном проёме, облокотившись, и несколько секунд молчала в замешательстве. Затем ядовито улыбнулась, окидывая Ральфа оценивающим взглядом:

— Ряженая девка не задержится у вас слишком надолго, не переживай.

Он был широкоплечий, низковатый мужчина с крупными чертами лица и коротко остриженными светлыми волосами. Наверное, его можно было бы назвать симпатичным, но Ева плохо понимала в красоте «простых мужиков» — как окрестили себя его приятели. Во всяком случае, явные признаки уродства отсутствовали.

Скуластый красавчик в серебряном плаще, конечно, был ей милее. Главное не думать об этом, когда будет убивать ему подобного.

— Евочка, прошу, не слушай его, — засуетилась Агнета, — А ты — убирайся с глаз моих! — она стала яростно выпихивать мужа из комнаты. Ева вежливо отошла в сторону, освобождая им проход.

Проходя мимо, Ральф лишь кротко взглянул на неё. На угрюмом лице на миг проступило смущение, и он поспешил удалиться во двор.

Дождавшись, пока супруг уйдёт, Агнета вздохнула:

— Он совсем не был таким до свадьбы. А потом умер отец, закончились деньги, он запил и... Прости его.

— Я не злюсь, — Ева дружески положила руку на её плечо.

Она и правда не злилась, но к ней вернулось вчерашнее уныние, вновь тяжёлым грузом повиснув на сердце. Она пообещала себе, что завтра же снимет комнату в постоялом дворе и переедет туда.

Немного успокоившись, Агнета нетерпеливо стала расспрашивать про беспорядки на площади. Выслушав историю от начала и до конца (Ева опустила только момент торговли за награду), она вздохнула:

— Ты уж будь осторожнее... В голове не укладывается, что ты идёшь арестовать паладина.

«У меня тоже» — подумала Ева, но вслух ничего не сказала. Арестовывать она никого не собиралась. Её единственным шансом на победу было застать врага врасплох и прирезать, пока не заметил.

— Ну... главное, что это дело правое. Он убийца, и иноверец. От таких только проблемы, — продолжала Агнета.

Ева покивала, как бы соглашаясь.

— Не беспокойся обо мне. И не такое бывало.

Конечно, это было лукавством: ничего подобного с ней ещё не бывало. В Столице она от паладинов пряталась по углам, как бездомная кошка от живодёров. Но в Шелсвиге была её территория, или, по крайней мере, ей очень хотелось в это верить.

Будто в подтверждение своих слов, она уверенно взмахнула рукой. Воздух между пальцами заискрился, и в них материализовался кожаной ремешок, а затем сумка, которой он принадлежал.

Чудесный трюк, несложный, но практичный, и, главное, какой эффектный — Ева никогда не отказывала себе в удовольствии похвастаться. Она выучилась ему у одного столичного чародея, и он тогда описал процесс так: «Толчок — и запихиваешь её в нематериальное, в самую, понимаешь, бездну трансцендентности, только не глубоко, так, чтобы краешек ремешка можно было нащупать, чтобы потом хвать за него — и вытащить! И брось ты эти рассуждения, физическое-нефизическое, чем меньше думаешь, тем лучше выходит». Вообще забавный был собутыльник, Ева ужасно жалела потом, что даже лица его не потрудилась запомнить, не говоря уж об имени.

Агнета захлопала ресницами. Ева, насладившись эффектом, выудила из сумки небольшой тёмный флакон, а затем «толкнула» её обратно. Та послушно исчезла.

— Это настойка на коре чёрной берёзы. Помогает колдовать, — пояснила она и выпила содержимое залпом, не поморщившись, хотя вкус был неприятный, кисло-землянистый, как у плесени.

В груди зачесалось — как от воспаления.

Дом, который не ждёт V

От выпитого снадобья магическое чутье обострилось настолько, что Ева начала ощущать ауру паладина ещё на пороге храма. Стоя на каменных ступенях, она видела магический след, посеребрённый и сверкающий, как свет луны. Он несколько раз обвивался у разрушенной драконьей статуи, затем вокруг здания и, наконец, уходил внутрь.

Вокруг было спокойно. Казалось даже, что здесь не слышно ветров. Каменный дракон равнодушно взирал на Еву, глазницы его оставались пусты, как и прежде. Тяжёлая металлическая дверь была запечатана магией, заклятье было совсем новым: паладин точно внутри.

Ева бывала там раньше, почти десять лет назад, сразу после того, как храм сгорел. Маленькая любопытная колдунья, случайно услышав от бургомистра о приезде гостей из Столицы, несколько месяцев мечтала посмотреть на них. Она во всех красках представляла себе — высоких, непременно красивых и сверкающих, благородных, увешанных дорогими украшениями, и, конечно, ужасно могущественных воинов. Прямо как в её любимой книжке про добродетельного паладина.

Господин Эрикхус в ответ на всё это только сказал, что в таком случае уж точно не отпустит её в город — ученице друида незачем водиться с последователями драконов, а затем отчитал за то, что Ева восхищается врагом. Он, несомненно, был прав, но именно тогда она сбежала в первый раз.

Маленькая колдунья застала храм уже сожжённым — и это было удачей, потому как ничего хорошего бы из этой встречи не вышло. Но тогда она об этом не думала, и, несмотря на то что вид обгорелых стен страшил её, детское любопытство всё же заставило проскользнуть внутрь. Затаив дыхание, она пустилась в своё первое приключение —прокралась по обломкам крыши, к почерневшему от пламени алтарю, провела по нему рукой, испачкав пальцы в саже, и случайно задела кнопку, открывающую проход в подвал. Почти не дыша от восторга и волнения, спустилась вниз. Нижняя ступень скрипнула, когда Ева наступила на неё, и этот звук показался оглушительно громким в тишине подвала. Пахло сажей. Посмотрев вниз, Ева увидела обугленный череп. Не кричала. Только замерла в немом ужасе.

Ева передёрнула плечами, сбрасывая с себя оцепенение. След паладина вёл внутрь, значит ей предстояло вновь спуститься туда. Она сделала вдох, и на выдохе, слившись с потоком воздуха, пролетела сквозь щель в стене.

В здании пахло сыростью и землёй. Сквозь провалы в крыше как бы несмело сочился солнечный свет, спадал на почерневшие стены, заколоченные окна, решётки на полу и обломки скамеек, на чёрные руины того, что когда-то было алтарём. Всюду ползли сорняки, их ярко-зелёные, тонкие ростки обвивали храм изнутри. Пылинки золотой россыпью плыли по воздуху. Было мертвецки тихо.

Проход в подвал был открыт. Серебряный след вёл вниз, а снизу ползли белые потоки магии, стелились по полу, вокруг ног Евы. Казалось, что от них веяло теплом.

Пока Ева кралась через молитвенный зал, осторожно переступая через обломки и боясь лишний раз задеть магические потоки, словно они были живые, уверенности в ней становилось всё меньше. Чем дальше она шла, тем больше пугающих образов возникало в сознании: ей казалось, что сами стены следят за ней, что паладин внизу вот-вот заметит её, а может быть, уже заметил, и только ждёт, пока она спустится. Добравшись до алтаря, Ева долго не решалась идти дальше или хотя бы заглянуть в узкий проём. От страха всё внутри сжалось, собственное дыхание казалось непозволительно громким, и Ева старалась дышать как можно реже. Заклятье светилось, и длинные тени ползли по стене.

Снизу доносились звуки — Ева была готова поклясться, что это треск костра.

Она сделала глубокий вдох, стараясь собраться с мыслями. Воскресила в памяти образ городской площади, залитой светом, толпы людей, что рукоплескали ей; повторила себе, что действует от имени закона, защищает народ. Будто пытаясь убедить себя, что имеет право на то, что сейчас совершит... и на выдохе растворилась в окружающей темноте, становясь невидимой для посторонних глаз. Заклинание далось ей легко — так высока была концентрация магии в воздухе. Ева двинулась вниз по лестнице, намереваясь застать паладина врасплох.

Вопреки ожиданиям, тот вовсе не колдовал, а мирно сидел в углу подвала. Плащ укрывал его плечи. Прямо перед ним, в центре комнаты, тлел костёр, и среди догорающих веток лежали тонкая металлическая маска и чёрный обугленный череп. Ева вздрогнула, завидев его, и на мгновение ей почудилось, что скелет вот-вот протянет к ней тонкие костлявые пальцы.

Её детский кошмар — труп священника. После поджога горожане оставили его там, и разрушенное здание навсегда стало его могильной плитой. Все детство Еве снилось, как он смотрит на неё и шипит: «Верни дракону глаза». Она просыпалась в холодном поту, едва дыша от страха, с чувством, будто одна виновата в том, что храм сгорел.

Ева замерла, напряжённо вглядываясь в череп. Он ничем не был похож на чудовище, которым показался в детстве. Обыкновенный, мёртвый, не тронутый некромантом, без признаков чёрной магии вокруг. Даже напротив, казалось, что именно он — эпицентр белого заклинания, ползущего по подвалу. От присутствия черепа становилось по-странному тепло и спокойно, и на мгновение Ева едва не лишилась невидимости, совсем расслабившись. Драконья магия всегда имела на неё убаюкивающий эффект, и это было одновременно и смешно, и печально.

Паладин наверняка не спал, но глаза его были закрыты. Потеряв интерес к костру, Ева подобралась чуть ближе, удивлённо вглядываясь в своего врага.

Агнета ошиблась, назвав его уродом — это стало ясно сразу.

Маска не служила средством к сокрытию уродства, вовсе наоборот. Тонкий слой магического серебра скрывал изящное, даже красивое лицо. Женское лицо. С высокими скулами и тонкими губами, гладкое и молодое, быть может, незнакомка — ровесница или чуть старше Евы. Её не портила даже рваная причёска — волосы были обрезаны чуть ниже ушей, неряшливо, как у уличного мальчишки. Присев рядом, Ева беспокойно наблюдала за тем, как подрагивают густые тёмные ресницы. Она шла сюда, воображая, что убьёт безликое существо, орудие новой веры, страшное и безжалостное; но перед ней был человек — живой, дышащий, из кожи и плоти. Была готова, — убедила себя, что готова, — к богохульству, но не к наёмному убийству. Ева могла быть воровкой и мошенницей, еретичкой, обманщицей — кем угодно, но не хладнокровной убийцей!

Сложно ли: обнажить клинок и сделать одно движение; секунда — и всё кончено? Сейчас, когда преимущество на её стороне, пока она не замечена. Брызнет кровь, паладин резко раскроет глаза, вздрогнет и замрёт — оборвётся жизнь. Заказ будет выполнен, Ева заберёт свои двадцать золотых, гордо улыбнётся, когда ей будут вручать орден. Расскажет потом в гильдии, как победила паладина в бою. А эта девушка окажется навсегда похоронена здесь, в храмовом подвале, вдали от дома, вместе со священником, имя которого никто не помнит. Её тело остынет, будет разлагаться, его медленно станут поедать черви. Возможно, из Ордена пришлют проверку — но вряд ли кто-то станет обрекать себя на такую головную боль. Точно так же, как никто не стал вступаться за мёртвого священника.

Ева раз за разом представляла у себя в голове, как перережет её бледное горло, уйдёт, не оглядываясь, получит награду, признание, и снова забудет об этом храме, как о страшном сне. Но всякий раз ей становилось так гадко от себя, что она не могла даже пошевелится. Только сидела, переводя взгляд то на густые дрожащие ресницы, то на пульсирующую жилку на обнажённой шее. И не работали больше никакие уговоры: образ шелсвигской толпы таял, серел, искажался, горожане становились похожими на упырей, требующих крови. И, хуже того — Ева становилась одной из них.

Всего одно движение. Нет, это было невозможно: руки будто свинцом налитые, не слушаются...

Сверху вдруг раздался резкий, невнятный шум, будто что-то упало, или птица скрипнула когтями по крыше. Пустяк, в общем-то, но паладин вздрогнула и распахнула глаза. В миг вскочила на ноги. В её руке сверкнул меч.

Ева отпрыгнула назад, укрываясь в тени.

— Кто здесь? — произнесла паладин. Губы её были плотно сжаты, она сосредоточенно вглядывалась в тьму.

Мгновение — она занесла меч и ударила, целясь в Еву.

Промахнулась. Ева успела отскочить в сторону. Под сапогом что хрустнуло: похоже на кость. Она резко сжала кулак, собирая в нём магию, и паладин дрогнула от боли.

Ева улыбнулась, чувствуя, как азарт возвращается к ней. Напряглась, усиливая заклинание, сжимая руку так, что ногти впились в ладонь.

Паладин сделала нетвёрдый шаг вперёд. Крепкая. Многие бы уже упали. Выставила меч. Её плащ начал мерцать, запылал ярким, белым пламенем, и вспышка света озарила комнату.

Ослеплённая, Ева не успела понять, что именно происходит. На один миг она была лишена зрения, а уже в следующий — оказалась прижата к стене с приставленным к горлу мечом.

Лезвие жгло и царапало кожу. Сердце замерло на мгновение и бешено затрепетало, как бабочка, пойманная в кулак. Стало нечем дышать.

— Еретичка, — паладин говорила холодно, чуть сощурившись, — Мне нужно знать: ты одна такая здесь? С магией?

Голос звучал резко, неприятно, резал по ушам, ярко-зелёные глаза угрожающе мерцали напротив. Неестественный цвет. Змеиный. Ева застыла, почти не слыша, что ей говорят. «Вот и всё, она убьёт меня, убьёт» — стучало в голове.

— Отвечай, — паладин сильнее надавила лезвием, должно быть, повреждая кожу. Ева больше не почувствовала боли — всё, что она могла теперь чувствовать, всё, чем была — страх, ужас, бессилие перед надвигающейся бурей.

Она, не мигая, смотрела в глаза противницы, не в силах отвести или закрыть свои. Зелень, обвивающая два зрачка, гипнотизировала. Как кроны Диких Лесов, как мох, растущий на человеческих костях, как смертельный яд; сама Смерть — вот она, так близко, так рано нашла её руками этого паладина. Теперь Ева будет погребена здесь, умрёт, станет разлагаться, её труп съедят черви...

Зелень исказилась.

На дне радужки, откуда-то из черноты зрачка, проросли тёмно-фиолетовые, тёмные ростки. Сотни, тысячи лиан завились, задвигались, переплелись друг с другом, сжались. Если глаза — зеркало души, то душа этого паладина была обвита страшным пурпурным ядом, отравлена, задушена.

В тот же миг хватка ослабла. Ева очнулась, толкнула её, и та упала на спину, тут же неловко попытавшись встать.

— Это Проклятье, — тихо проговорила Ева.

— Какая..., — паладин болезненно откашлялась, — ...догадливая. Вперёд. Я больше ничего тебе не сделаю. Не могу.

Её плащ слабо засиял и тут же потух. Ева замялась. Горло пощекотало: это стекала кровь. Она машинально вытерла её рукавом и тут же зашипела от боли: страх отступал и теперь рана резко саднила.

— Ну?! — воскликнула паладин. Она встала, тяжело оперившись рукой о стену.

Ева видела, что дело плохо. Судя по её состоянию, ещё до заката Проклятье одержит верх.

Не было на свете вещи, которая пугала бы Еву сильнее, чем Проклятье и легенда о нём. Когда золотой дракон предал и убил верховного бога Килиманратха, божественная кровь пролилась на безымянные скалы где-то у северного побережья. Камень, впитав в себя отчаянье, обиду, гнев и остатки могущества, преобразился. Оставшиеся в живых друиды создали потом из тех скал множество артефактов, заражённых Проклятьем, последней волей богов в этом мире. Их нестерпимой болью. Мучительная агония ждала каждого, кто был ранен таким артефактом.

Проклятье мучило и убивало любого — от низших рас до драконов, а целить его умели только самые искусные маги. Господин Эрикхус умел, как и все друиды; наверняка умели высокопоставленные члены Круга Чародеев... наверняка и кто-то из Ордена умел. Сожжение черепа, должно быть, было попыткой обратить действие проклятья, или, хотя бы, замедлить его. Судя по всему, неудачной. Ева неуверенно спросила, переминаясь с ноги на ногу:

— Как это с тобой случилось?

— Стражник. У него был проклятый клинок. Если бы я успела заполучить клинок до того, как прибыли стражники — смогла бы рассеять чары, вернуть их обратно, но... — она снова закашлялась, — ...а вообще-то, следовало убить их всех, но что уж теперь... Что, сочувствуешь классовому врагу? Хватит медлить.

— Почему ты не убила?

— Веришь или нет, но в мои должностные обязанности не входят массовые убийства...

Ева хмыкнула. Паладин судорожно вдохнула и продолжила:

— Я бы с радостью всадила клинок в твоё горло или в горло вашего бургомистра, но местные просто верят в то, во что принято. Допрос окончен? Прошу, просто добей меня. Я чувствую, как оно вьётся внутри.

Ева коротко кивнула и подошла ближе, обнажив короткий кинжал, прятавшийся в сапоге всё это время. Паладин внимательно следила за каждым её движением. Держалась уверено, гордо даже, расправив плечи, но Ева видела страх в её лихорадочных, блестящих в полутьме глазах. Раненный, умирающий зверёк, затравленный неизвестно ради чего.

И снова: Ева представляет, как убьёт её — и не может этого сделать. Не может даже поднять клинок.

— Я не могу, — повторила она вслух.

Паладин отступила назад, с болезненным стоном стекая спиной по стене и опускаясь на пол. Устало прикрыла глаза. Заметно было, что движения даются ей с большим трудом.

— И что дальше?

— Я отведу тебя к бургомистру, — сглотнув, ответила Ева.

— Ну да, — паладин вяло кивнула, — Прикончить — страшно, совесть замучает. Отдать властям и затем наблюдать за казнью — уже вполне ничего, нормально, среди своих же. Нигде не щёлкает.

— Мне всё равно, что ты думаешь, — Ева помотала головой, — Ты преступница, тебе назначен приговор!

— Не нужно оправдываться, мы не в суде. Не желаю тратить последние часы своей жизни на морально-этический спор с еретичкой, — паладин устало вздохнула и больше не произнесла ни слова.

Ева взмахнула рукой, связывая её запястья. Это было скорее формальностью — та с трудом держалась на ногах, и выглядела так, словно стычка лишила её последних сил. Но Ева упрямо сказала себе, что нельзя терять бдительности, когда арестовываешь «классового врага» — это выражение, услышанное только что, ей очень понравилось. Было в нём нечто утешительное: будто Ева принадлежит к некому противоположному классу. Это казалось не вполне правдой... но все сомнения пришлось усилием воли выкинуть и забыть, чтобы преждевременно не сойти с ума.

Паладин не сопротивлялась, когда Ева вела её к бургомистру.

Дом, который не ждёт VI

Каждый год в конце августа староверы празднуют Лугнасад. Жители Шелсвига, являясь одной из самых крупных еретических общин, конечно, не были исключением. Город активно готовился к празднику: пеклись черничные пироги, настраивались лютни, украшалась цветами и гирляндами главная площадь. Люди суетились и сновали по улицам туда-сюда, стремясь успеть закончить приготовления, пока не стемнело.

Город весь будто трепетал в ожидании праздника, ждал, наслаждаясь сладостным предвкушением: вот-вот начнутся церемонии, заколют ритуального агнца, и люди станут счастливы, будут петь и танцевать всю ночь; множество юных сердец будут охвачены новой любовью, согреты кострами, изнежены песнями. Люди вырвут у уходящего лета этот последний миг блаженства, и уже на следующий день наступит суровая северная осень, повянут цветы, украшающие площадь, подуют с новой силой ветра, праздник рассыпится ворохом жёлтых листьев, оставив только воспоминания и отголосок тепла в груди. Впереди будут ждать два месяца серого неба и ледяных дождей, а после — пять месяцев жестоких вьюг.

Общее сладостное, нетерпеливое ожидание нарушили двое чужаков, идущих сквозь город. Красноволосая чародейка и паладин с запястьями, связанными магической цепью, пересекли городскую площадь. Рабочие, старательно украшавшие деревянный помост, служивший одновременно и сценой, и, при необходимости, эшафотом, замерли, наблюдая за ними — настороженно и тихо. Затем послышались несмелые шепотки: «Поймала? Неужели поймала? Так ещё и живым?».

Навстречу им вышел сэр Йонаш, капитан стражи, высокий и плечистый, закованный в латы воин. Доспехи сверкали, великолепные, искусно изготовленные, наверняка работа известных мастеров. За спиной воина вился тёмно-синий плащ с гербом Шелсвига: ощерившаяся норка с изогнутым в кольцо тельцем. Воин снял шлем и нёс его подмышкой, демонстрируя суровое лицо, исполосованное шрамами. Светлые глаза без устали изучали всё вокруг, непрестанно выискивая возможную угрозу.

Ева полунасмешливо отдала ему честь, обращая на себя внимание, но сэр Йонаш лишь единожды окинул её взглядом и затем полностью сосредоточился на паладине, недвусмысленно положив ладонь на рукоять меча, хотя, и не вынимая его из ножен. Ева оглянулась, желая тоже разглядеть в своей пленнице что-то новое.

Талана — так её звали — держалась на удивление спокойно для человека, которому был подписан смертный приговор. По пути из храма они успели перекинуться парой фраз, встряв в новый идеологический спор, и Ева вспылила, не выдержав холодного осуждения, с которым смотрела на неё пленница; но в остальном дорога прошла удивительно мирно. Наблюдая за тем, с каким смирением её новая знакомая принимала судьбу, Ева начала думать, что у той есть некий план побега. Эта мысль приносила странное облегчение. Стоило представить, что Талана избежит наказания, как дышать становилось проще, словно тяжёлый камень, этот груз уныния, который возник, как только Ева прибыла в Шелсвиг, наконец исчезал.

Как бы то ни было, сегодня ночью всё наверняка решится, и это уже не будет зависеть от Евы. Это вообще не её дело — кто прав, а кто виноват, не так ли? И какое право Талана имеет её осуждать? Ева лишь выполняет свою работу, так же как это делает любой подчинённый, любой стражник или даже паладин. Судить — не её дело.

Подойдя ближе и не здороваясь, сэр Йонаш строго спросил:

— Она надёжно связана?

Ева заверила его, что надёжнее — некуда, гордо любуясь синеватой магической цепью, обвивающейся вокруг запястий Таланы. Заклятье получилось на славу: цепь была столь же крепка, как если бы была выплавлена из титана.

Он серьёзно кивнул, не сводя с пленницы глаз. Та выдержала его взгляд, безразлично и отрешено. Если раньше она смотрела на окружающих с нескрываемым презрением, то теперь, казалось, путь через город и словесная перепалка совсем вымотали её. На бледном лице отражалась только усталость.

— Любые магические объекты, которыми обладает пленница, необходимо конфисковать. У неё было что-то при себе?

Ева сразу вспомнила, как во время схватки плащ Таланы вспыхнул, заливая ослепительным светом всё вокруг. Она всего на миг пересеклась с ней взглядами, и готова была поклясться, что в зелёных глазах мелькнула тревога.

Ни секунды не колеблясь, Ева соврала:

— Были меч и маска. Остались в храме, больше ничего нет.

— Плащ не магический?

— Нет, — она помотала головой, стремясь спрятать за этим жестом волнение. Боги, только бы не заметил!

Строгие, проницательные глаза сэра Йонаша несколько долгих мгновений сверлили Еву, словно просматривая насквозь. Когда та уже решила, что он вот-вот раскроет её, вдруг медленно кивнул и сказал:

— Хорошо. Бургомистр ждёт вас. Он будет рад увидеть преступницу в цепях.

Ева уже выдохнула и двинулась к крыльцу ратуши, когда сэр Йонаш вдруг окликнул её. Она беспокойно обернулась, вновь готовясь к худшему.

— Вы молодец, госпожа. Победить паладина, взять его живым... достойный подвиг для воина, — его изуродованное лицо исказило подобие улыбки. Он отдал честь, подражая её приветствию.

В приёмной, как и всегда, было накурено и тяжело дышалось. Талана закашлялась, как только они зашли внутрь, и, громко выдохнув, опустилась в кресло. Ева видела, что ей становилось хуже. С каждой минутой усиливалось влияние Проклятья, затягивались крепче фиолетовые ростки, истощая тело. Скоро начнутся галлюцинации и бред, потом наступит сумасшествие и смерть. Как странно посылать убить того, кто уже одной ногой в могиле.

К удивлению, бургомистра не оказалось на месте. Слуга, молодой, кроткий парень с опущенными в пол глазами, сообщил:

— Прошу прощения, господин Рерик сейчас отсутствует. Занят приготовлениями. За ним уже послали и он скоро будет. Пожалуйста, ожидайте. Принести вам напитки?

Ева кивнула:

— Не помешает. Вино.

Слуга кивнул, но не торопился покинуть комнату. Помявшись, он нерешительно сказал:

— Вам не нужны лекарства, госпожа? Ваше горло...

Ева беспокойно коснулась раны на своей шее, слегка пачкая пальцы. Постепенно на месте пореза образовывалась корочка, и кровь давно остановилась. Она помотала головой, отсылая слугу прочь.

Уже с бокалом вина в руке, Ева наконец удовлетворенно вздохнула, садясь прямо на письменный стол. Несколькими глотками осушила бокал, поморщилась, потому что вино было кислое. Кожей чувствовала, что Талана не сводит с неё глаз.

— Ты хочешь? — Ева кивком указала на поднос с бутылкой и двумя бокалами. Очаровательно: слуга позаботился о том, чтобы пленница тоже могла выпить. Стоит оставить ему чаевые.

— Какая щедрость и... милосердие... делишься вином с преступницей, — мрачно ответила та, — Вино, должно быть, хорошее. Жаль, что одна еретичка сковала мои руки цепью.

Ева усмехнулась, спрыгивая со столешницы. Алкоголь, погрев горло, быстро придал телу ненавязчивой, едва ощутимой лёгкости, настроение неуклонно поползло вверх. Она заново наполнила бокал. Сделала ещё глоток. С улыбкой резюмировала:

— Ну, неплохое.

Талана помрачнела ещё больше.

— Ладно! Я шучу. Будет тебе вино.

Сделав последний глоток, Ева осторожно поднесла бокал с остатками к губам Таланы и немного наклонила. Та приподняла голову и приоткрыла рот, делая несколько жадных глотков. Ева смотрела на неё сверху вниз, в полупрофиль, заворожено наблюдая, как по острому подбородку стекает бледно-красная капелька. Было в этом нечто художественное, в контрасте бледной кожи и багряной жидкости, в пересохших губах, в усталости и раненности, которые сквозили в каждом движении.

Сердце Евы, помимо её желания, наполнилось сочувствием и странной нежностью.

В следующий же миг, как бокал был возвращён на поднос, дверь скрипнула, и в комнату вошёл запыхавшийся господин Рерик.

— Боги! Паладин в наручниках, подумать только! Я и не поверил, когда мне сказали! Сейчас, прошу, ещё минуту — он быстрым шагом пересёк комнату, усаживаясь за свой стол и зашуршал бумагами, которые Ева смяла и запутала минутами ранее.

Он бормотал что-то себе под нос, спешно водя пальцем по листам. Наклонившись, Ева успела мельком заметить уже знакомый заголовок одной из бумаг: «Отчёт об исследовании ритуальных жертвоприношений».

Аккуратно сложив документ, бургомистр спрятал его в стол. Провёл рукой по редеющим седым волосам, наконец перевёл дыхание и начал:

— Сэр... то есть, как это... — он осёкся, — ...Леди паладин, мне искренне жаль, что сложилась такая ситуация. Обещаю предоставить вам камеру с наивысшими удобствами.

Талана наградила его презрительным взглядом:

— Надеюсь, что, когда демоны сожрут вашу душу, они тоже сделают это с наивысшими для вас удобствами, господин бургомистр.

Она устало откинулась на спинку кресла, словно сказанное отняло слишком много сил.

— Понимаю ваше негодование, — дипломатично отозвался бургомистр. — К сожалению, не в моих силах изменить ход вещей. Преступление совершено, и, как полагается, за ним последует наказание.

Талана выслушала его, молча и хмуро. А когда заговорила, голос её звучал резко:

— Скажите, это вы отправили того стражника напасть на меня? Вложили ему в руку проклятый клинок, сказали: «Держи и ничего не бойся, этот артефакт убьёт паладина, и я выпишу тебе премию, и, может быть, даже оформлю тебе повышение. Будешь купаться в золоте». Я угадала?

Ева посмотрела сначала на бургомистра, бесстрастно выдержавшего обвинения, затем перевела взгляд на Талану, побледневшую сильнее прежнего, с испариной на лбу. Во время всей охоты на паладина у неё так и не выдалось времени подумать, кто вручил стражнику проклятый клинок. Теперь пазл сложился, не было сомнения, что это сделал Рерик. Она тихо произнесла:

— Вы правда послали человека на смерть?

— Всё, что я делаю, я делаю для защиты города, Ева, — отрезал господин Рерик, — А вам пора отправится в вашу камеру, леди паладин. Со всем моим уважением к Божественному Ордену, но убийце не пристало сидеть за одним столом с мирными людьми. Стража!

Ева видела, как он переменился. Как вытянулось его худое лицо, исчезла извечная натянутая улыбка, похолодел голос. Казалось, именно сейчас, когда бургомистр показал своё истинное лицо, отбросил льстивую маску, он наконец стал выглядеть на свой возраст.

Он указал на Талану двум вошедшим в комнату крепким воинам. Та уже не сопротивлялась, когда её взяли под локти и вывели за дверь.

— Это нечестно, — тихо сказала Ева, провожая её взглядом.

Господин Рерик со вздохом произнёс:

— Ева, ваша задача была — даже не убить преступницу, а просто сделать с ней что-нибудь, чтобы народ успокоился. Вы справились, браво. Теперь оставьте рассуждения о честности и справедливости тем, кто хоть что-то в этом смыслит.

— И вы смыслите?

— Это моя работа, в том числе, — он потянулся, доставая из ящика стола трубку и стал тщательно набивать табак, — Вы же и так сделали больше, чем я планировал. Теперь получится провести ритуал так, как должно. Ваш учитель не открутит мне голову. Я допустил ошибку, не учёл, что паладин сможет бежать, что Проклятье не подействует на слугу драконов так быстро, как на обычного человека. Горожане подняли шум, стражники начали паниковать, очевидцы утверждали, что преступник вовсе не выглядел раненным. Я засомневался: вдруг и правда ничего не вышло? Пришлось решать вопрос грубо, с вашей помощью. И я уже смирился, что вы просто убьёте её.

Ева тихо спросила, заранее догадываясь об ответе:

— Зачем вам паладин?

— Как вам известно, сегодня ночью город празднует Лугнасад. Будет чудесное ритуальное представление, какое бывает каждый год, ну, вы знаете. Но в этот раз роль агнца сыграет особо опасная преступница, которую вы так любезно предоставили мне сегодня.

Ещё днём, заметив ростки Проклятья, Ева вглядывалась в них и чувствовала: это всё часть какого-то омерзительного плана. Сковывая запястья Таланы цепью, ведя её за собой, Ева ощущала себя шестерёнкой механизма, работающей так, как от неё требуется. Она утешалась этим чувством, затыкала им все возникающие сомнения, но теперь ей сделалось так мерзко. Внутри ведь знала, что поступает неправильно, но отказывалась обдумать это и признать. А теперь уже поздно.

Хотелось поскорее уйти и отмыться от произошедшего. Но она только сказала, принуждая себя вернуться к деловому тону:

— Давайте поговорим о моей награде.

— Хорошая мысль, — кивнул господин Рерик. — Вы хотели узнать про дракона? Так вот, слушайте: его зовут Фердиад. Красный дракон. Как и положено, он умеет извергать пламя, летать, обладает невероятной магической мощью, особо опасен, и так далее, и так далее. Насколько мне известно, он был изгнан около полутора сотен лет назад, и с тех пор успешно скрывается от Ордена. Леди паладин тоже расспрашивала о нём, я не ответил, сама она ничего не нашла, хоть искала очень тщательно. Дело в том, что Фердиад — мастер иллюзий, телепатии и прочих видов магического обмана. Он появляется в городе, в среднем, раз в несколько месяцев, затем исчезает где-то на востоке. Каждый раз, оборачиваясь человеком, принимает новый облик.

Ева оживилась, впитывая информацию. Мастер иллюзий! Вот почему он так легко заметал следы. Ни намёка на драконье присутствие в городе.

— Чем он занимается, когда бывает здесь?

— Иногда сидит в трактире у северных ворот и слушает музыку. Курит. Ни с кем из местных не говорит. Затем, как я уже сказал, скрывается на востоке. Духи говорят, что у него там какая-то тропка, портал, ведущий куда-то, но отказываются сообщать подробности. Больше ничего не знаю.

— С какими именно духами вы говорите? Знаете имена?

— К сожалению, нет. Никто из них мне не представлялся. Когда я выпиваю один из этих эликсиров... засыпаю, и мне снится, что духи нашёптывают мне о событиях в городе. Но не я решаю, о чём они решат пошептаться сегодня.

Ева покачала головой. Зная имя, она могла бы и напрямую обратиться к ним, минув посредника. Несмотря на эликсиры, открывающие третий глаз, Рерик, как человек, далёкий от колдовства, мог увидеть лишь то, что на поверхности. Сознание таких людей грубо и невосприимчиво, духи едва терпят их в своём мире. У Евы, ученицы друида, было больше шансов выведать информацию.

Эрикхус рассказывал, что духи — бесплотные, всевидящие, всезнающие — это души мёртвых друидов, служащие Старым Богам даже в смерти, хранящие в себе осколки их силы. Разумеется, он верил, что Боги не мертвы, что рано или поздно они восстанут, соберутся по осколкам и покарают всех, кто их предал. И только те, кто сохраняли верность, получат помилование и их бессмертные души будут защищены от лап демонов. А последователи драконов будут низвергнуты в нижние миры.

Ева не знала, было ли это правдой. Может, это ей суждено быть низвергнутой.

— Достаточно. Вы очень помогли. Что насчёт других частей моей награды?

Рерик приторно улыбнулся, достал из ящика звенящий кошель и поставил его на стол перед Евой:

— Вот. Можете пересчитать — двадцать там есть. С вашего позволения, церемонию награждения проведём во время празднования. Уверен, горожане будут в восторге. Советую вам отдохнуть и скорее присоединиться к празднику. Музыканты уже играют!

Дом, который не ждёт VII

Вырвавшись из плена старой ратуши, Ева обнаружила, что городская площадь и вправду почти готова к празднику. Главная сцена уже пестрила августинскими цветами, омелой, веточками чёрных берёз, флажками и амулетами. Медные пластинки и колокольчики, собранные в сложную композицию, мелодично звенели на ветру. Люди вокруг суетились, сновали туда-сюда, завершая приготовления. Пахло выпечкой. Несколько крепких рабочих устанавливали последний деревянный идол — остальные шесть уже стояли на своих местах.

В центре — Верховный Бог Килиманратх. Всеотец. Могущественный и ужасный, повелитель воды и молний. Он был шестирук и увенчан лосиным черепом вместо головы.

Слева от него — Моиренна в двух её обличиях, старуха и мать. Два тела срастались в ногах, как берёзы, выросшие из одного корня.

Рядом с ней — Рутхерн, старшая дочь, с венком из маков, вся в чёрном и в белую крапинку, как бы присыпанная снегом, богиня ветров и зимы, сторож границы между сном и явью. Друиды верили: зима — это время, когда весь мир спит, и чем сильнее метель, тем крепче сон. У ног идола стояли четыре деревянных волка: ветры четырёх сторон света, Её дети и проводники Её воли. Волки мчались по миру и несли с собой дождь и засухи, холод и тепло, а вместе с ними — сны и видения.

Последний с этого края — Лирикхас, самый младший и погибший первым. Поэт, провидец и плакальщик. Утешитель убогих, покровитель творцов и музыкантов. Нагой человек с головой соловья, с семью длинными пальцами на руках, с растущими прямо из кожи цветами и вечно кровоточащим сердцем. Болеющий за всех и вся, кроме себя. Предвидевший свою смерть задолго до того, как Кухулин сомкнул зубы на его шее.

Справа от Отца — Сухрис, божество мудрости, покровитель учёных и магов, источник любого знания. Как ученице друида, Еве следовало бы в первую очередь склонить голову перед ним. Быть может, следовало даже рухнуть на колени в благоговейном ужасе, учитель бы гордился: это был его любимый Бог. Идолы Сухриса всюду были расставлены в башне, а прямо напротив евиной кровати висела его гравюра. Семиглазый бог следил за ней и ночью, и днём. Она слабо улыбнулась, подумав, что это ничуть не помогло ей стать мудрее.

Рядом с Магом стоял Воин. Вартакс, Бог с тигриной головой и мощным полосатым телом. Он Еве нравился: её всегда тянуло к честным и справедливым. Одна из самых ярких легенд о Нём рассказывала, что, когда племя Сокотры обманом и жестокостью выиграло войну с племенем Ганор, Вартакс наслал на победителей страшный пожар, отнявший в три раза больше, чем они награбили, одержав победу. А ганорцев благословил, как честно проигравших.

И последняя — Наяра. Богиня любви, по легенде научившая людей держаться вместе, создавать общины и заботиться друг о друге. Изображённая просто женщиной, без звериной головы и лишних конечностей. Самая человечная из всех.

Ева подошла к идолу Рутхерн, постояла, вглядываясь в закрашенные белым глаза. Воровато оглянувшись, она поочерёдно погладила каждого из четырёх волков. Ветры всегда были добры к ней, пели и ласкались, слушались, когда она просила, жалели, когда оставалась одна. А в детстве, попав в метель, Ева не пугалась, а напротив: замирала и напряжённо вглядывалась в белый круговорот, надеясь разглядеть в нём Её силуэт. Друиды верят, что Боги не мертвы, а просто спят, а Еве всегда казалось, что если так, то именно Рутхерн должна проснуться первой.

Молиться не стала.

Уходя, задержалась перед идолом Вартакса. Кинула ему под ноги несколько серебряных монет — за Талану. Стоило бы побояться просить у Него благословение для драконьего Отпрыска, но Вартакс был мёртв. Кухулин откусил его тигриную голову, как и головы всех остальных. А мёртвым безразлично, о чём их просят.

Неподалёку устанавливали эшафот.

Солнце медленно клонилось к закату. Как только оно скроется за горизонтом — зазвенит колокол на ратуши, загорятся костры из омелы в четырёх жаровнях, и праздник, наконец, начнётся.

Ева подумала, что дракон наверняка посетит Лугнасад. Падший не упустит шанса посмотреть на то, как местные приносят в жертву паладина... здесь поток мыслей вернул её обратно. Едва возникнув, образ красного дракона стремительно растаял, сменился красочными картинками тюремного заключения и последующей казни. Но ведь господин Рерик был прав? Не Еве судить о морали, не ей решать, кто будет казнён, а кто нет... Она только исполняла волю правосудия. Её совесть чиста. Почему только Еву потряхивало от навязчивого желания вернуться и кинуть Вартаксу все серебряники, которые у неё были?

Но, в конце концов, что она должна была ещё сделать с паладином? Встреться они при иных обстоятельствах, Талана бы арестовала или убила её на месте. Ева — колдунья, ученица друида, еретичка. Нелицензированный маг, в конце концов. Орденские с такими не церемонятся, не жалеют, вопросов не задают. Выходит, это просто самооборона.

Они враги, иначе и быть не может — размышляла Ева, шагая сквозь город. И чем дальше она уходила от площади, тем легче ей становилось, тем больше она убеждала себя, что убить врага, пока он беззащитен, намного лучше, чем ждать прямого столкновения. Поселившаяся в сердце тревога постепенно отступала, растворялась в сладком, утешительном тумане этих мыслей. И так спокойно, так хорошо было думать, что она ни в чём невиновна и ничего не может изменить.

Шелсвиг удивительно преображался, ожидая праздника. Бургомистр не соврал: из всех заведений уже звучала музыка.

Ева всего на минуту задержалась в дверях «Лысого Лиса», слушая, как бард наигрывает на лютне простую мелодию, параллельно речитативом рассказывая поэму про колдуна, который в попытке спасти свою возлюбленную из лап смерти, заключил сделку с демоном и отрёкся от покровительства богов. Пальцы барда легко порхали по струнам, а голос вёл героя к неизбежности вечных страданий в подземном царстве.

В Столице Ева слышала идентичную поэму, с единственной разницей: герой был праведным чародеем, и, заключая сделку, отрекался от священного пламени Бога-Дракона. Итог был одинаков: отринув свет, он обрёк себя на вечное отчаянье, что терпеливо поджидало после смерти.

Боги могли умирать и сменять друг друга, в них можно было верить или не верить, но смерть и страх перед ней оставались всегда. Не было в жизни ничего более постоянного, чем смерть — так Ева думала.

Она пошарила по карманам, с удивлением отмечая, что там осталось не так много монет. Часть аванса, которую она сохранила на дорожные расходы, стремительно заканчивалась.

Когда прозвучала последняя нота, она высыпала барду горстку медяков.

— Спасибо, красавица! — воскликнул бард, ударив по струнам. Лютня с отчаянным весельем вздрогнула в мажорном аккорде. — Вот стану петь в Столице — буду тебя добрым словом вспоминать! Скажи, а ты была там? Каков этот город?

Ева улыбнулась:

— Представь, что Шелсвиг вырос в три раза ввысь и в десяток раз в ширину, улицы раскрасились во все цвета радуги, из тротуаров полезли цветы, в воздухе повис запах жасмина, и даже самая паршивая кошка замурчала, потираясь о твои ноги.

Бард присвистнул:

— Я хорошенько настрою лютню прежде, чем играть там!

Она искренне пожелала ему удачи, но не задерживалась больше. В доме Агнеты ждало неразрешенное дело.

— Вернулась, это надо же.

Ева ожидала увидеть Агнету, но на пороге купеческого дома стоял Ральф. Хмурый до невозможного.

— Ч-чё стоишь? Заходи, раз пр-тащилась уже, — он неловко качнулся вперёд и попятился, освобождая проход. Еву обдало вонью хмеля и пота.

Проходя мимо, она буркнула:

— Хоть бы пил что-нибудь нормальное.

Получилось громче, чем рассчитывала.

— Да кто б монет дал на н-рм-льное!

Он хлопнул дверью, но больше ругаться не стал. Ральф, похоже, был из тех, кто от выпивки не звереет, а напротив, делается вялым и безвольным. Ева подумала, что это к лучшему: может быть, он жену хотя бы не бьёт.

Агнета сидела на кухне, и, вся, как-то сгорбившись, согнувшись, штопала детские штаны. Когда Ева вошла, вздрогнула и подняла голову. Лицо было зарёванное.

— Ева! А я и не слышала, как ты пришла, — она выдохнула, кажется, с облегчением, и тут же вернулась к шитью. — Соседка сказала, паладин пойман. А ещё сказала, мол, это никакой не паладин, а девка. Паладины, вроде как, девками не бывают, — она слабо улыбнулась.

— Бывают, но редко.

— И что, врёт она?

— Нет. Правда девка.

— То-то и в маске... Может и правильно. Оберег от мужиков... Ты извини, что я не очень тебе радуюсь. Устала.

— Ничего.

Ева присела рядом, раздумывая, как лучше сделать то, что собирается. Только бы не обидеть её.

— Слушай... Мне ведь заплатили за её голову. Ну, за паладина...

— И сколько же?

— Двадцатку.

Ева бросила на стол увесистый мешочек с монетами. Он звякнул. Агнета отозвалась с вялым интересом:

— Золотых?

— Золотых. Возьми их, пожалуйста. Я ещё заработаю.

Агнета оторвалась, наконец, от шитья, и посмотрела на Еву глазами, полными ужаса. Потом на кошелёк. Потом снова на Еву:

— Ты с ума сошла! Нет, нет, нет, даже не думай!

— Купи Вилли ботинки. Еду в дом, одежду...

— Нет.

Ева тяжело вздохнула:

— Я вернусь в Столицу и куплю себе на них платье, которое надену в лучшем случае один раз. И то: не смогу уже. Буду думать, как ты здесь выживаешь. Возьми, пожалуйста. Это подарок... — Ева усмехнулась: — Или, если хочешь, — плата за спальное место. Сколько раз я у вас ночевала в детстве? И процент, считай, накапал, раз спустя время плачу.

— Дурочка ты, Ева, — та покачала головой.

С минуту сверлила кошелёк глазами, вся напрягаясь, как пружина, пока наконец не выдержала. Сжалась и протянула руку — так быстро, будто Ева могла передумать. Дрожащими пальцами пересчитала монеты.

— Здесь двадцать три даже, — пробормотала. — Чаевые что ли?

Было решено идти в «Лысый лис», чтобы скоротать время до вечера. И, быть может, повстречать дракона.

Внутри и снаружи трактира собирались люди. К белокурому барду присоединился флейтист, и они дуэтом наигрывали быструю, бойкую мелодию. На террасе танцевали, ритмично стуча сапогами по деревянному полу. Пахло алкоголем и весельем.

Даже старуха-хозяйка была мила по случаю праздника. С красными от румян щеками, в нарядном льняном чепце, она бодрым, удивительно громким голосом приветствовала всех, кто подходил за пенным.

— О-хо, да это ж дочка колдунская! Как же ж тебя?.. Тут болтают, мол, ты хмыря-то угробила!

— Да, было такое, — нехотя согласилась Ева.

Другая старуха, сидящая рядом, похожая на хозяйку, как сестра, горячо возразила:

— Да не хмыря, а хмыршу! Девка то была, дев-ка!

— Какая там девка! Мужик! Три метра!..

— Какие там три! Ежели это мужик, то я барышня столичная.

— Тебе до барышни столичной, как до Солиса раком: сто лет ползти, да недоползёшь, только гоблины оприходыют, — хозяйка махнула на неё рукой. — А всё-таки славно, что угробила. Хмыря-то! Нечего тут дурным людям ходить. Ты, доченька, спаситель наш. Вот, угощайся, за счёт заведения, — она поставила перед Евой кружку. — Э-гей! Олухи, эта девица хмыря угробила!

Кто-то из мужиков, сидящих за столиками, отозвался:

— Как девице имя?

— Ева.

— Сегодня пьём за Еву!

Послышались одобрительные выкрики и многократный звон бокалов.

Ева заулыбалась, тоже припадая к кружке. Потом заказала ещё, и ещё. Настроение поползло вверх. Неуклонно. С каждым глотком.

К ней подсела компания из двух городских стражников, тоже изрядно подвыпивших. Оба были удивительно симпатичные для местных — молодые, складные, с одинаковыми аккуратными стрижками. Оба на перебой хвастались подвигами, которые совершили на службе. Оба осыпали Еву комплиментами.

Она хихикала, поддакивая обоим, и охотно веря в каждую байку, и соглашаясь, конечно, она самая красивая девушка в Шелсвиге.

— Нет, во всей Федерации! — воскликнул тот, которого Ева про себя окрестила Левым.

Тот же, кто был назван Правым, обиженно помолчал, но быстро спохватился и принялся в красках рассказывать, как подстрелил бегущего зайца с расстояния не менее ста шагов.

Какие, в сущности, милые люди. Ева почувствовала, будто давно знает и всем сердцем любит каждого, кто был в «Лысом Лисе» этим вечером. Может, всё-таки должен человек любить Родину? Не зря же все эти стихи?

Она оглянулась, обводя взглядом людей, сидящих за небольшими столиками в зале. Они обсуждали что-то, весело смеялись, провозглашали тосты, звенели бокалами. Вот — двое стариков в потёртых цветастых кафтанах, медленно потягивающих самогон, должно быть, они вспоминают молодость; вот — компания молодых девушек и ребят — шумные, смешливые, дразнят друг друга, то и дело убегают танцевать и возвращаются запыхавшиеся, с горящими глазами; вот — трое рабочих, мирно играющих в карты на интерес: улыбаются и хлопают по плечу проигравшего, утешают его.

Только за четвёртым столиком, в самом углу трактира, сидел человек, выбивающийся из общего пёстрого фона. Старик в светло-сером, невзрачном балахоне. Когда Ева заметила его, их взгляды пересеклись. Она готова была поклясться: глаза его сверкнули жёлтым, и он улыбнулся, изогнув тонкие губы.

Ева вскочила на ноги, не обращая внимания на протест Левого и Правого, кинулась к нему, борясь с пьяным головокружением. Но когда непослушные ноги донесли до столика, образ уже рассеялся, растаял серой дымкой.

Ева оглянулась, но незнакомца нигде не было. Только те же люди: смеющиеся, пьющие, танцующие. Кто-то задел её плечом, пробираясь наружу.

Она с досадой ударила кулаком по столешнице.

От неё только что ушёл дракон. Посмеялся прямо в глаза и ушёл.

— Ты-ы куда убежа-ала? — растягивая гласные, спросил Левый, подходя к ней.

— Это потому, что ты достал её своими расска-азами! Девушке захотелось тишины! — бойко воскликнул Правый.

— Не-не-не... Я-то правду говорююю... А вот тыыы брех—ло!

— Ух-я-те-ща!.. — лаконично отозвался Правый и полез на товарища с кулаками.

Послышались возня и ругань. Воспользовавшись моментом, Ева выскочила из трактира.

В лицо ударил холодный порыв ветра, немного рассеивая пьяный туман, возникший в голове. Она поёжилась, беспокойно оглядываясь, всматриваясь в собирающиеся по углам улиц тени и суетящихся людей, спешащих на площадь. Кинулась было за угол трактира, шепнула заклинание обнаружения сокрытого... Всё было тщетно: дракон исчез.

Ева подняла голову к стремительно темнеющему небу, впервые думая, что, может быть, старшие коллеги были правы, отговаривая её от этого задания. Были правы, в лицо называя её самоуверенной дурочкой и крутя пальцем у виска: маленькая колдунья решила обворовать дракона! Ева тогда пообещала им, что вернётся с трофеем или не вернётся вовсе; а каждого, кто выразил сомнение, щедро полила грязью. Думая при этом, что так отрезает себе все пути к отступлению.

Но вот уже несколько дней, проведённые в городе, она занималась чем угодно, но не драконом, за которым приехала. Успела вляпаться в неприятную историю, подставить невинного человека, отдала любимую заколку и по-свински напилась дешёвым пивом. Она снова с досадой вспомнила о заканчивающихся деньгах, о так безрассудно просаженном авансе. Что ж: это будет ей уроком. Наверное, стоит вернуться в Столицу, взять из банка сбережения, отложенные на покупку квартиры и вернуть аванс заказчику, извиниться перед коллегами, выдержать этот жгучий стыд, признать себя проигравшей. И больше никогда, никогда не возвращаться в Шелсвиг. Этот бой она проиграла.

На миг ей показалось, что между серых облаков мелькнула крылатая тень. Ева вздрогнула.

Раздался колокольный звон — праздник начинался.

Дом, который не ждёт VIII-IX

Веки словно налились свинцом. Держать их открытыми было мучением, но стоило закрыть, как перед глазами возникали тёмно-фиолетовые, бурые и чёрные ростки, они вились, умножались, прорастали насквозь, скребли черепную коробку изнутри.

Ещё мучительнее было дышать. Тело горело, и холодный воздух, скользя по горлу, обжигал его, и всякий раз, прежде чем вдохнуть, Талана собиралась с силами, готовясь к новой порции боли.

Несколько раз она проваливалась в беспокойную, горячечную дремоту, какая бывает у больных в лихорадке. Снилось, что у неё золотые крылья, раскалённые, как недра земли, и клыки острее любого клинка. И раз за разом она, расправив крылья, сминала зубами лосиный череп. Кости хрустели, ломались, а Талана сильнее сжимала челюсти, и тогда это существо, обладатель черепа, вдруг оглушительно кричало, и весь мир как бы вздрагивал и переворачивался, а на камни лилась бурая кровь. В ужасе она отступала назад, и Бог, умирая, смотрел на неё. Под раздроблённым черепом шевелилась мокрая, чёрная тьма.

Разом за разом Талана убивала его, а Бог смотрел, не сопротивлялся, только шелестящим голосом давал обещание: страдание только началось, он пожрёт её тело, медленно, постепенно отбирая глаза, руки, ноги, сердце.

Она просыпалась от ужаса, но сил закричать не было. Вздрагивала, сжимаясь в клубок на твёрдом матрасе, морщилась от дневного света, проникающего в камеру через маленькое окно, и тихо, сквозь зубы, скулила. Туго скованные за спиной руки затекли, потеряв чувствительность и подвижность, ноющая боль собиралась между лопаток.

Когда становилось совсем плохо, Талана призывала силы плаща. Маленькая передышка, всего миг — она закрывает глаза и видит, как ростки шипят, обожжённые светом драконьего пламени, и уже в следующую секунду регенерируют, с новыми силами обвивая тело и душу. Каждая вспышка света только длила бесконечное страдание. Талана держалась на тонкой, едва ощутимой грани, каждую секунду рискуя провалиться в пропасть, из которой не будет выхода. Бесчисленное количество раз она вонзала в Бога драконьи клыки, и бесчисленное количество раз он проклинал её.

В моменты коротких передышок утешала себя, убеждала, что стоит только дотерпеть до ночи. Проклятые сектанты соберутся праздновать, потеряют бдительность, и она сбежит. Только бы хватило сил: своих и плаща.

Чувствуя, как боль снова захватывает, думала, что не только сбежит, но и убьёт каждого из них.

Когда ростки совсем крепли, представляла, что колдунью убьёт первой. Какая изощрённая пытка — оставить смертнице плащ и надежду на спасение. И после — проваливалась в сон, снова слыша, как мёртвый Бог говорит с ней: «Твою надежду я тоже пожру, сладкую, тягостную, я начну с надежды — и за ней уже последуют воля, тело и сердце».

Вспышка света — и всё начиналось заново.

Когда Талана в очередной раз открыла глаза, окно больше не излучало свет. Солнце село. В этот раз сон был дольше.

Послышался лязг — тюремщик боролся с замками на двери камеры. Ключ щёлкнул, зазвенели металлические цепи, скрипнула дверь. Тюремщик произнёс:

— Колокол прозвенел. Бургомистр ждёт вас на площади, леди паладин.

Никто из них, кроме колдуньи, так и не спросил её имени. Талана отрешенно подумала, что это к лучшему. Хорошо было бы, если бы и маска оставалась на месте: без неё она казалась себе беззащитной и ещё более больной, будто кожу с лица содрали.

Она с трудом поднялась на ноги, вынужденно забирая из плаща больше энергии, чем обычно. Глубоко вдохнула, шумно втягивая в себя затхлый тюремный воздух.

Зачем нужна казнь, если она и так умрёт от Проклятья? Почему бы не оставить всё так, как есть?

Талана хорошо помнила, что сразу по прибытию в Шелсвиг, как и полагается, посетила местную ратушу. Собираясь сюда, понимала, что это — край цивилизации, и не питала иллюзий о том, что её примут радушно. Но город превзошёл все ожидания, и дело даже не в том, что местные не стеснялись при ней шептать еретические молитвы.

В архивах Ордена было указано, что в Шелсвиге находится действующий храм Бога-Дракона, но отчёты из него отсутствовали. На закономерный вопрос о том, как так вышло, архивариус пожал плечами и коротко ответил: «Никто не выделил денег, чтобы проверить эту глушь». Прибыв на место, Талана увидела обгоревшие стены и статую с отсутствующими глазами. Это было красноречиво.

Ещё красноречивее был бургомистр и два рубиновых перстня на его пальцах — выколотые драконьи глаза, в этом не было сомнения.

Когда Талана стала угрожать бургомистру верховным судом, господин Рерик лишь дипломатично ответил, что в перстнях у него обыкновенная шпинель, глаза у статуи пропали сами по себе, а храм сгорел в случайном пожаре. Уверял её, глядя прямо в глаза, что все десять лет писал в Столицу письма, прошения о реставрации, но столичные храмовники оставляли его без ответа. Бесстыдно лгал, конечно, к тому же, даже не стараясь сделать это искусно. Чувствовал свою безнаказанность.

Полагалось, конечно, всех причастных найти, арестовать и вздёрнуть. Но разве будет этим кто-то заниматься? Особенно, пока город платит налоги и крупную сумму сверху.

Затем господин Рерик долгое время рассыпался в комплиментах и заверял в своей приверженности новой вере. Даже указал на томик Писания, стоящий у него на полке. На томике был толстый слой пыли и табачного налёта. А затем бургомистр довольно настойчиво уговаривал остаться хотя бы до конца месяца, обещая, что город будет провожать лето грандиозным праздником...

Когда тюремщик вывел её из подземелья на людную площадь, Талана догадалась, кто станет главным пунктом в праздничной программе.

IX.

Из-за тёмных облаков выглянула полная луна. Оранжево-жёлтая, пятнистая, она безмолвной наблюдательницей смотрела вниз, на суетящихся людей, на воющие ветра, что в дуги изгибали кроны деревьев, и на то, как мерцал огнями маленький провинциальный город Шелсвиг.

Деревянная сцена, стоящая посреди главной городской площади, была окружена кольцом воинов с синими плащами. Они стояли спиной к ней, выставив вперёд щиты и не позволяя никому постороннему проникнуть наверх. Горели костры в жаровнях, звенели медные колокольчики, пахло жжёной травой и пряностями.

В воздухе собиралась магия, закручивая дым в причудливые формы. Сила концентрировалась, искрилась на кончиках пальцев, наполняя всё, наполняя каждого. И каждый, кто был в ту ночь на площади, чувствовал: вот-вот случится что-то очень важное. Горожане замерли в ожидании, вытягивая шеи, становясь на цыпочки, все как один ощущая в груди дрожащее нервное чувство.

Только семеро идолов взирали на происходящее с мертвенным безразличием. К их деревянным ногам были кинуты монеты и украшения, цветы и урожай, бесчисленное количество людских надежд. Ева машинально нашла глазами фигуру Рутхерн. Молиться снова не стала — не нашла слов.

Воины расступились, и на сцену вышел господин Рерик. Бургомистр сменил привычные бесформенные одежды на тёмно-синий бархатный кафтан. Он выглядел гордо и решительно, улыбался, но колени его тряслись, и в груди, должно быть, трепетало то же беспокойство, что мучало горожан. Еве думалось, что он верил, будто в эту ночь совершит нечто великое, нечто такое, что будет записано в летописях, сложено в стихах и спето в песнях, и его имя будет в числе великих, в числе спасителей. В эту ночь он станет больше, чем просто человеком и даже больше, чем просто политиком.

Волна радостного человеческого гула прокатилась по толпе — горожане встречали своего правителя.

Рерик выждал, наслаждаясь тем, как любит его народ. Затем медленно поднял руки, останавливая последний шум. Набрал в грудь воздух и громко произнёс, и голос его прокатился по площади, достигая каждого, кто был там:

— Я рад приветствовать всех, кто с нами в этот вечер!

Горожане сбивчиво прокричали в ответ приветствия.

— Сегодня мы все собрались здесь, чтобы наблюдать особенное событие, — произнёс он, подтверждая негласные догадки каждого. — В этом году Лугнасад, последний день лета, один из важнейших праздников в году — и, бесспорно, ваш любимейший праздник — совпал с полнолунием. Последний раз такое случалось более двадцати лет назад. Особенный день. Сегодня мы сделаем первый шаг к возвращению Истинных Богов! И каждый, каждый, кто стоит сейчас на этой площади — навсегда будет защищён от тьмы!

Горожане вздохнули, как один, и затем взревели — ликующе и отчаянно, срывая голоса. Сила, что искрилась в воздухе, собиралась между телами, стучала в сердцах — с каждым ударом медленно, но верно набирала мощь.

— Всё это стало возможно только благодаря нашей дорогой, желанной гостье — госпоже Еве. Ева, я прошу вас, окажите городу ещё одну честь, поднимитесь на сцену.

Ева, как заворожённая, почти не чувствуя своего тела, поднялась. Её трясло от ощущения всё нарастающей вокруг вибрации, мощной, сбивающей с ног. Никогда прежде ей не доводилось испытывать подобного. Костры тихо мерцали, накапливая, аккумулируя Силу, столпы дыма вились в воздух на десятки метров, изгибаясь, принимая безумные формы.

Ева с трудом разбирала, что говорит бургомистр. Горожане смотрели на них восторженно, зачарованно, сотни горящих глаз — верили, ждали, предвкушали.

Господин Рерик, перекрикивая гул вибрирующей энергии, произнёс:

— В этом году мы станем молить Богов о милости и принесём особую жертву — довольно резать ягнят!

Стража вновь расступилась. Сэр Йонаш вывел на сцену Талану, удерживая её за локоть. Та, взойдя наверх, вывернулась и с силой толкнула его плечом, тут же сжавшись, будто от боли. Капитан стражи дал её пощёчину и коротко сказал что-то, чего Ева не разобрала.

Талана утихла и повесила голову, осматриваясь исподлобья.

Она выглядела ошарашенно и побито, мертвенно бледная, с разбитой губой и растрёпанными волосами, но всё же на удивление неплохо для той, кто должна была сойти с ума ещё пару часов назад. Проклятье распространялось удивительно медленно.

Ева поспешила отвернуться. Больше всего на свете не хотелось сейчас встретится с ней взглядом. Но даже отвернувшись, спиной чувствовала, как зелёные глаза Таланы выжигают в ней дыру.

Сердце с силой стучало о рёбра. От жара костров и удушливого, приторного запаха горящих трав, становилось трудно дышать. Ева обняла себя за плечи. Думала только о том, чтобы всё это быстрее закончилось.

Господин Рерик продолжал, и его было слышно урывками:

— ...гость!.. проекция... друид... господин...

Ева отшатнулась, как от удара.

В ту же секунду над сценой собралось мерцание, тёплый свет костров похолодел, повеяло магией. Бешено зазвенели, задребезжали медные колокольчики, и Ева услышала пение ветров так отчётливо, будто стояла посреди Дикого Леса; исчезли люди, цветы и горящие ветви омелы, и она очутилась среди длинных чёрных стволов, вздымающихся к небесам. Где-то в небе ухнула сова, и пели, пели ветра, песнями продирая до костей, и всё росли вверх стволы деревьев, пронзая макушками облака. В облаках пряталась луна — она смеялась, скаля жёлтые зубы. И Ева вдруг стала такой маленькой, такой же крошечной, ничтожной, как муравей, только если у муравья есть его смысл и его муравейник, то у Евы не было ничего; она — ещё ничтожнее. Недоразумение, ошибка, лишнее, позорное пятнышко на теле земли. Лес нависал над ней, закрывал собой и закрывал в себе, стремясь поглотить и растворить в ничто.

Растворил бы, но видение рассеялось так же быстро, как возникло. Вновь замерцали вокруг городские костры.

В центр сцены опустился магический сгусток, обжигая деревянные доски, оставляя на них след из копоти.

Сгусток искажался, напоминая бьющееся сердце, что увеличивалось с каждым ударом, тук-тук, тук-тук. Оно стучало, пока не обрело форму человеческого силуэта. Силуэт, искажаясь, принял облик господина Эрикхуса.

На нём была тёмно-синяя бесформенная мантия, усыпанная драгоценными камнями, как небо — звёздами. Парадная. Ева видела её, наверное, второй раз за всю жизнь — в башне и по лесу учитель ходил в блёклом балахоне. Седые волосы были гладко зачёсаны назад, сплетены в тугую косу, глаза светились ярко-голубым. Его образ был полупрозрачен и мерцал в такт кострам — магическая проекция, иллюзия живого присутствия. Должно быть тело его сейчас в трансе, посреди Дикого Леса, на верхнем этаже башни, в маленькой комнатке, задымлённой благовониями.

Гудение магии притихло, будто Ева спряталась от него за толстым стеклом. Горожане замолчали. Господин Рерик остановился, как вкопанный, смотря в пустоту. Стражники опустили щиты. Талана выругалась и забилась в попытках вырваться, но сэр Йонаш не разжимал пальцев, держащих её руку.

Все жители Шелсвига замерли, казалось, прекратив даже дышать.

Эрикхус оглянулся, его сухое лицо исказилось улыбкой, обращённой к Еве. Затем он повернулся к людям:

— Добрая ночь. Молитву я стану читать, и Боги выпьют эту жизнь. Драконий Отпрыск погибнет, а её кровь и душа станут лекарством для нас, — он указал на Талану. Его бесплотный голос звучал неестественно громко, разрезая пространство площади надвое, проникая в каждого, кто был там, больно отдаваясь в висках.

Ева тоже застыла, не в силах пошевелиться, придавленная магией, ужасающим видением Леса, осознанием собственного бессилия.

Эрикхус сказал, уже тише, обращаясь только к ней:

— Мне было сказано, что жертву помогла доставить ты. Какой неожиданный дар, — он помолчал, затем, понизив голос, добавил: — но ведь сердце твоё всё ещё терзает обида?

Ева промолчала. Он сверлил её взглядом ровно так же, как делал это всякий раз, когда она была виновата в чём-то. Не выучила все тридцать новых формул, сбежала из башни, была невежлива, не прочитала утренней молитвы...

— Молчишь? Хорошо. Мне уже известен ответ. Моя ученица, блудное дитя... Всё необходимое я дал тебе. Тебе хотелось чего-то сверх, сбежала ты, не испытав ни капли благодарности. Какой детский романтизм! И слабость. Мне ведомо: ты сирота, ты человеческий детёныш, на произвол судьбы брошенный, никому не нужный. Я понимаю: нельзя от тебя требовать того же, чего я требовал бы от настоящего друида, но боги не послали мне ни детей, ни настоящего ученика, только тебя, тебя подкинули на мой порог. И потому, Ева, я тебя прощаю, хоть ты прощения и не просишь, но это мой тебе дар, и это самый большой дар, бесценный.

Эрикхус говорил спокойно, голос его, холодный и прозрачный, проливался горным ручьём, но каждое слово только отзывалось в голове болезненным уколом. Это значило, что учитель злился, и гнев его был страшен, хотя лицо не выражало ничего.

Ева прижала ладони к вискам в бесплотных попытках унять боль, опустилась на колени, сжалась. Всё вокруг слилось в один кошмарный, бредовый сон — огни костров, удушающий жар и приторные цветочные запахи. Магическая энергия сгущалась.

Эрикхус, потеряв интерес к ней, стал нараспев произносить молитву на мёртвом, почти забытом теперь языке Старых Богов, в монотонном ритме растягивая гласные. Ему вторили ветры, прилетевшие из Дикого Леса. В вышине, над городом, плясали духи. Их шёпот раздавался над площадью, быстрые хороводные шаги трясли небосвод. Сила закручивалась, готовясь родить ураган.

К горлу подступили слёзы, обжигая его больнее, чем клинок Таланы сегодня днём. Казалось, это было уже так давно... Ева судорожно вздохнула, борясь со стучащей в висках болью. Оглянулась, стараясь отыскать её глазами.

Талана стояла в середине сцены, отчаянно билась, пытаясь выдраться из стальных пальцев, сжимавших её руку. Ева изумилась: какая она красивая среди этого кошмара, несмотря на раненность, на отчаянье, на мрак. Даже плащ у неё, и тот помрачнел, серебро на нём — тусклое, сероватое, хоть и всё ещё отражающее огни. Загнанный в угол, сверкающий жертвенный агнец. Проклятье вилось в ней, душило изнутри, но Талана сражалась, из последних сил пыталась вырваться.

Почему она здесь одна? Ну почему же, почему? Почему никто не пришёл за ней, никто не спас, почему оставили, среди гнусных еретиков, лжецов, врагов? Позволили обмануть, поймать, убить?

Их взгляды на миг пересеклись, и Ева увидела, а может быть, ей просто показалось, что увидела — мольбу в зелёных глазах.

Она резко зажмурилась и так же резко заморгала, сбрасывая с себя оцепенение, вдруг ясно осознавая, что хочет сделать, от чего ей станет легче. И пусть она умрёт, пусть Сила растопчет её, но никогда она уже не будет ничтожнее муравья.

Ева посмотрела на Эрикхуса, на его мерцающую проекцию (ему даже не хватило смелости прийти сюда в своём физическом воплощении!). Он пел, раскинув руки, паря в полуметре от земли. Молитва волнами расходилась по площади, вибрируя, набирая мощь. Пел, произнося слова мёртвого языка, каждое из которых сотрясало воздух, ещё выше закручивало дым костров. Каждая душа, кроме неё и Таланы, находящаяся на площади, присоединилась к молитве. По шее пробежали мурашки, переползая на затылок.

Ева произнесла, чеканя слова:

— Как хорошо, что мы сегодня встретились: теперь я точно знаю, что не обижаюсь. Я вас ненавижу всей душой.

Её голос потонул в оглушительном пении, но Ева была уверена, что учитель услышал её. Шумно вдыхая воздух, пропитанный дымом благовоний, она встала на ноги. Виски сжало резкой вспышкой боли, но Ева только поморщилась. Решительность придала ей сил. Времени оставалось мало.

Сила в любой момент готова была достигнуть предела и обрушиться на Талану — и тогда пути назад не будет.

Пение стало громче. Темп его ускорился. Слова стали криком.

Молитва запульсировала.

Звук волнами прокатывался по площади, выбивая стёкла домов, ветер срывал черепицу с крыш и разносил её на километры вдаль.

Ева вытянула руки вперёд, и Сила обожгла её пальцы. Впиваясь ногтями в кожу, она вскрикнула, и не услышала своего голоса, и повторила одними губами:

— Ненавижу.

В следующий миг ей стало так больно, как не было никогда. Голубой свет пронзил тело, Сила протекла по венам, как электрический ток, как убийственный яд, напитала её собой и — взорвалась.

Оборвалось мерцание. На полуслове кончилась молитва.

Раздался оглушительный треск. Сила, копившаяся в воздухе, лопнула, как стеклянная банка, и ударная волна прокатилась от сцены по всей площади, сшибая с ног тех горожан, кто стоял в первых рядах. Господина Рерика, как безвольную куклу, швырнуло в воздух, и он приземлился аккурат на металлический флагшток. Его тело медленно съехало вниз, пронзённое в области груди.

Сэр Йонаш, оглушённый, разжал руку, с грохотом падая назад, вниз. Повисла тишина.

Прежде, чем Эрикхус успел среагировать, Ева скрылась в тень, скакнув к центру сцены. Магическая цепь, сжимающая запястья Таланы, звякнула, падая на пол.

Эрихкус заревел, его голос громовым раскатом прогремел над площадью:

— Да проклянут тебя духи! — его проекция колыхнулась, как гладь воды, мелькнула и исчезла, оставив после себя лишь слабое, быстро угасающее холодное свечение.

Как только он исчез, послышались человеческие крики. Внизу началась давка. В панике люди бежали и толкались, сшибая друг друга, топча упавших, выкрикивая проклятья. Те стражники, кто остался в сознании, кинулись останавливать панику и эвакуировать горожан по домам.

Холодная, чуть влажная ладонь грубо схватила Еву за запястье:

— Клинок у Рерика, — коротко проговорила Талана. — Принеси. Пожалуйста, — с этими словами она тяжело выдохнула, рухнула на колени, и чуть было не повалила Еву за собой.

Та кивнула, и, прикусив внутреннюю поверхность щеки, напряглась. Перед глазами плыло. Сила, прошедшая через тело, как молния бьёт в проводник, оставила её опустошённой и разбитой. Конечности немели и с трудом слушались... Ева вдруг содрогнулась, выкашливая кровь.

Краски потухли, притупились звуки. Она смотрела на окружающий мир как из-под хрусталя, оглушённая, слабо ощущающая себя. Руки, бледные и тонкие, с краснеющими на них волдырями ожогов, неестественные, как будто чужие, эти руки осмотрели мёртвое тело бургомистра, вытащили из-за пояса короткий, тёмно-фиолетовый клинок. «Это я его так?» — ошарашенно думала Ева, заворожённо наблюдая, как из дыры в теле толчками вытекает кровь. Глаза бургомистра, уже совсем стеклянные, неживые, вдруг показались ей такими честными в своей смерти.

В сознании прозвучало зловещее, смутно знакомое: «Верни дракону глаза». Ева машинально сняла с пальцев трупа два рубиновых перстня.

Площадь вспыхнула белым. Оглянувшись, Ева увидела Талану, окружённую тремя стражникам. Она стояла на коленях, плащ её пылал, и она вся была покрыта белым магическим пламенем, как живой факел. Стражники побросали копья, закрывая глаза руками.

Продолжая светиться, Талана тяжело поднялась на ноги и пересекла сцену, одним движением выдернув клинок из слабых пальцев Евы. Свет усилился на миг, поднявшись вверх, взвился до небес столбом белого пламени. В воздухе запахло гарью.

В следующую секунду всё стихло. Плащ потускнел.

Они обменялись взглядами. Талану крупно трясло, но на ней больше не было следов Проклятья.

Стражники подняли оружие, оправившись и вновь окружая. Ещё двое подняли Сэра Йонаша, по ступеням забираясь на сцену. Деревянный пол вздрагивал под его тяжёлыми шагами, шлем скрывал изувеченное лицо.

Он подошёл ближе, пока остальные окружали преступниц. Произнёс, шумно дыша:

— Вы арестованы. Обе. За убийство представителя закона и побег, вы проговариваетесь к смерти.

Отступать было некуда: стражники всё прибывали. Ева попыталась вновь спрятаться в тенях, но её только ещё раз согнуло в кашле. Силы были на исходе.

Талана тоже медлила, только выставив вперёд проклятый клинок.

— Последние слова?

— Ненавижу вас всех, дикарей поганых, а вашего друида — сильнее всего, — откашлявшись, выплюнула Ева, бессильно сжимая кулаки, — Хочешь — убей меня! Но я охотнее умру, чем стану ещё раз подчиняться этому вонючему городу!

Сэр Йонаш коротко приказал своим людям:

— Убить обеих.

Он с лязгом вытащил из-за спины длинный меч, держа рукоять двумя руками.

— Сделайте только шаг, — прошипела Талана, обводя взглядом стражников и взмахивая клинком. Металл блеснул, отражая пламя костров. — Сдохнете в муках.

Воины замялись в нерешительности, некоторые опустили копья.

— Я сказал: УБИТЬ! — взревел сэр Йонаш, поднимая меч вверх, чтобы ударить... и в тот же миг застыл, как статуя, с поднятыми руками.

Остальные стражники попятились, в испуге смотря на Талану.

Неизвестное Еве заклинание переливалось на латных доспехах, окутывая воина, как тонкий слой смолы. Из-за его спины вышла фигура в плаще и капюшоне. Казалось, неизвестный возник из ниоткуда.

— Тише, тише, — успокаивающе сказал он. Его голос от чего-то показался Еве до боли знакомым, — Уже поздно. Всем присутствующим стоит отдохнуть.

Стоило ему это сказать, и стражники синхронно рухнули на пол, как подстреленные.

Неизвестный подошёл ближе, словно рассматривая Еву. Она ответила тем же, вглядываясь в его образ, пытаясь вспомнить: кого же он напоминает? Но костры стихали с каждой секундой, тлели, погружая площадь во тьму, и под капюшоном уже нельзя было разглядеть лица.

— Представься! — Талана сделала ещё один шаг вперёд, угрожая незнакомцу клинком. Она шумно дышала, глаза её лихорадочно блестели.

— Не маши этой... штукой в мою сторону, пожалуйста, будь так добра. Поранишься ещё. Лучше бери Еву, и бегите отсюда, пока дикари не очнулись. Я.. приберусь здесь и найду вас.

Повисло молчание.

— Быстро! — неизвестный резко отвернулся, явно не намереваясь продолжать разговор.

Наблюдая, как оставшиеся горожане разбегаются по домам, луна разочарованно скрылась за облаками. На площади стало совсем темно.

Преступления и их последствия I-II

Шелсвиг погрузился во тьму.

В эту последнюю ночь лета горожане испуганно прятались в своих домах, не рискуя издать ни звука, молча припав к медным амулетам и веточкам омелы.

Двое преступниц бежали из города на восток, миновав северные ворота, бежали сквозь поля ржи, лежащие за городскими стенами. На севере пел ветрами Дикий Лес. Стволы исполинских деревьев возвышались, царапая ветвями небосклон, снисходительные, равнодушные. Ева не оглядывалась, да и невозможно было в тусклом лунном свете увидеть Лес, стоящий в нескольких километрах отсюда, но кожей чувствовала, как он смотрит на неё.

Она остановилась, по колено в колючей влажной траве, наклонилась, откашливая кровь. Ноги дрожали и подкашивались от усталости.

— Там мельница. Заброшена, кажется, — тихо сказала Талана где-то позади. — Остановимся. Ты не сможешь бежать дальше.

— Смогу, — прохрипела Ева. — Нужно... нужно убираться отсюда. Если Эрикхус... друид... найдёт нас...

— Если друид станет тебя искать — ты не убежишь.

И Еве нечего было возразить.

Внутри маленькой деревянной мельницы пахло пылью и древесиной. Старая трухлявая дверь со скрипом трепетала на ветру, и её пришлось подпереть таким же трухлявым ящиком. Из маленьких треугольных окошек прорывался холодный ночной ветер — стекла в них были разбиты. Ева, припав к одному из них, сжимала в кулаке маленький шарик света. Напряжённо вглядывалась в стекло, пытаясь разглядеть там только ей одной известный кошмар.

Всякий раз, как по ржи проносился шорох, она вздрагивала всем телом, сжимаясь, будто ожидая удара. А когда звук стихал, Талана видела, как её плечи медленно расслаблялись, только чтобы через мгновение сжаться вновь. Как на иголках вся.

Талана, устав смотреть за её метаниями, сказала, слабо и неохотно:

— Если бы тебя хотели убить — это бы уже случилось. В конце концов, ты всегда можешь сдать меня обратно и воссоединится со своими дружками.

Это могло бы быть шуткой, но прозвучало серьёзно. Даже грубо. Талана поморщилась, жалея, что вообще раскрыла рот. Ей положено было молчать, и теперь, даже лишившись маски, она не вполне владела своим голосом. После месяцев соблюдения обета он стал совсем чужим. Она машинально коснулась щеки, ожидая встретиться пальцами с металлом, но маски не было, и собственная мягкая кожа показалась инородной, странной, неправильной. Отвратительной даже.

Ева отпряла от окна, резко и испуганно, будто только что заметила, что не одна в комнате. Губы её были плотно сжаты, да так, что побелели. Карминовые волосы испачкались и перепутались, свисая вдоль лица тусклыми сосульками. Израненные ноги, разорванная мантия, следы крови на лице, бешено горящие глаза.

Талана некстати представила её на страницах какого-нибудь учебного пособия для юных паладинов. Вышел бы очень красноречивый, канонический образ колдуньи, именно такой, каких представляют себе юные послушники Ордена. Она нахмурилась, отгоняя эту мысль прочь.

Талану завораживало и в тоже время отторгало то, как многолика была её новая знакомая. Ещё днём, в кабинете бургомистра, Ева казалось совсем иной. Тогда, на письменном столе, закинув ногу на ногу, сидела юная чародейка, манерная, по-своему очаровательная, как и все юные чародейки. Тогда у Евы были тёплые, медовые глаза, и когда она улыбалась — на щеках у неё проступали ямочки. Встреться они в цивилизованном месте, Талана бы подумала, что перед ней студентка Университета Магических Искусств, и ни на секунду бы не подумала спросить с неё лицензию. Может, даже сама угостила бы её вином и, конечно, не побрезговала бы выпить из одного бокала... Эту мысль она тоже отогнала. Даже поспешнее, чем предыдущую.

Доверять колдунье, конечно, было нельзя. Но отчего-то очень этого хотелось.

Ева громко зашептала, смотря на неё зло:

— Я твою шкуру спасала, между прочим! Прояви — если не благодарность, — то хотя бы уважение. Или проваливай обратно в город. Уверена, местные будут рады тебя видеть. Встретят торжественно: с вилами и факелами.

— Я не просила о помощи. Не стоило геройствовать. Теперь они точно так же встретят и тебя.

Несколько напряжённых секунд Ева сверлила её глазами, сжимая и разжимая в кулаке магический свет. Заклинание замерцало сильнее, подсветило лицо снизу, делая его некрасивым, отбрасывая глубокие тени. Талана подобралась, положила руку на сапог, в котором спрятала кинжал.

Нападения не последовало. Напротив, Ева резко села на пол, притянув колени к груди и обняла себя, словно пытаясь защититься.

Сказала, как-то тихо и затравленно: — Я знаю всё, что ты думаешь. Я слабая, этот город делает меня слабой. Мне хотелось доказать — им, тебе, себе, что я могу быть сильнее. А теперь я сижу здесь и дрожу. Но ведь это было неправильно — позволить ему тебя убить. Хотя стоило бы. Эрикхус... этот друид... он мой учитель. Я не герой, я еретичка. Ты должна сжечь меня?

Талана ответила ей, так же тихо:

— Да.

— Я не дамся без боя, — она слабо улыбнулась. — Надеюсь, паладинского благородства хватит дождаться, пока я восстановлю силы.

— Я не буду на тебя нападать.

— Почему же?

— У меня тоже нет сил на сражение.

Это было правдой, хоть и неприятно было признавать. Проклятье выпило её, а схватка на площади погасила плащ. Пройдёт несколько дней прежде, чем она сможет восстановиться полностью.

Ева серьёзно кивнула, кажется, немного расслабившись. Она наконец отпустила заклинание в воздух, и шарик повис, прицепившись к потолку, наполнив всю комнату тусклым синеватым светом. Мягко ощупала своё лицо руками и принялась осторожно распутывать волосы, используя пальцы, как гребень. Сказала, немного помолчав:

— Знаешь, это хорошо, что мы устали и нам не нужно драться. Мне не понравилось в прошлый раз.

— Мне тоже.

— На сколько казней через сожжение я уже наколдовала? — её бровь игриво взметнулась вверх.

— Десяток.

— Вот! Я хорошая колдунья.

Она снова вскочила на ноги, ведомая неизвестно откуда взявшимся порывом. Снова заглянула в окно, но теперь в её движениях читалась почти детская игривая лёгкость.

Талана наблюдала за ней, поражаясь очередной перемене и тому, сколько в ней энергии.

— А кто был тот человек? Он знал тебя по имени.

Ева передёрнула плечами:

— Не понимаю. Кажется, я знаю его, но никак не могу вспомнить. Но он ведь сказал, что догонит.

— Не скажу, что это меня радует.

— А ты думаешь он — кто?

— Сильный маг.

— Я знакома с многими сильными магами... И даже не все из них нелегалы. Может, зря переживаешь.

Ева вновь выглянула в окно, теперь, видимо, стараясь разглядеть в темноте того неизвестного, что спас их. Ночь как-то притихла.

II.

Когда дверь старой мельницы заскрипела, отворяясь, Талана почти дремала. Трухлявый ящик с неприятным скрежетом скользнул по полу.

Она подскочила, хватаясь за клинок ещё прежде, чем открыла глаза.

— Я же просил: не тычь в меня этой штукой.

Неизвестный снял капюшон.

У мага была трёхдневная щетина на лице, прямой нос и бесцветные глаза. Он был кудряв и нестрижен, одет неряшливо, не весть во что, весь рваный, в грязи и дорожной пыли. Похож на самого обыкновенного бродягу, каких на свете тысячи. Талана испытала смесь отвращения с облегчением. Незнакомец был ей неприятен, но его аура не представляла из себя ничего особенного. Ровно также, как внешний облик. Она прикинула: если придётся сражаться, будет шанс воткнуть кинжал ему в шею прежде, чем он начнёт колдовать.

— Чарли! — на выдохе воскликнула Ева, кидаясь ему на шею.

Названный Чарли мягко рассмеялся и обнял её, бережно, как ребёнка:

— Ты всё-таки меня узнала.

— Я думала... думала, ты умер! Боги, боги! Как же ты жив? Почему Шелсвиг? Кого в здравом уме занесёт в эту дыру... — она бормотала, беспокойно касаясь его плеч и волос.

— Я задался таким же вопросом, когда увидел тебя здесь.

Ева резко отстранилась. Талане показалось, что покраснела — но вполне может быть, что просто показалось.

— Я здесь, потому что у меня заказ на драконий артефакт... но я уже пожалела, что взяла его. Но ты-то здесь зачем?

— Я приехал за тобой. Зачем же ещё?

Ева улыбнулась, но глаза её остались грустными. Чарли, больше ничего не говоря, снова увлёк её в объятия.

— Не хочу прерывать такой трогательной сцены, — холодно сказала Талана, — но я — всё ещё действующий паладин Божественного Ордена. Потому вас, маг, я прошу представиться и предъявить лицензию. А затем обоих я прошу рассказать о том, что вы называете «драконьим артефактом».

Чарли улыбнулся, не выпуская из рук Еву, щуря глаза и смотря поверх её макушки:

— Действующий паладин Божественного Ордена, конечно, имеет сердце и может подождать пару минут?

— Нет.

Он театрально вздохнул:

— Как я и думал. Чем громче кричишь имя Бога — тем дальше ты от всякого света.

Чарли выпустил Еву из объятий и стал рыться по карманам тёмно-коричневого плаща с капюшоном, затем будто нарочито медленно скинул его с плеч. Под плащом обнаружилась потрепанная кожаная куртка. Он похлопал себя по бокам и груди, поочерёдно залез в каждый из её карманов, а их оказалось три — один внутренний. Скинул с плеч и куртку, видимо, не обнаружив искомой лицензии. Под курткой был жилет, в котором карманов уже было шесть...

Ева хихикнула, смотря на него восхищённо, преданно даже. Это была ещё одна примечательная перемена в ней. Неприятная перемена: Талане маг не нравился. Несмотря на отсутствие явной опасности, он всё же был неприятным, отталкивающим, как змеи, пауки или прочие ползучие твари, скрывающиеся в тёмных углах.

Она наблюдала за спектаклем подчёркнуто равнодушно, нарочно не замечая собственного нарастающего раздражения. Холодно думала о том, что именно будет делать, когда выяснится, что лицензии у него нет.

Чарли, тем временем, ощупав все карманы жилета, снял и его, оставшись в одной только серой мятой рубашке с высоким воротом. Должно быть, когда-то она была белой, но бродяжничество оставило на ней неизгладимый след.

— Ну? — спросила Талана, холодно смотря на него.

Чарли широко улыбнулся, щуря глаза, как довольный кот, сунул руку в карман брюк и достал оттуда небольшую металлическую пластину. Сделал это точным, уверенным жестом, чтобы не осталось сомнений: он с самого начала знал, где лицензия. Протягивая её Талане, он деловым тоном произнёс:

— Меня зовут Чарли Реган. Я чародей и историк, специализируюсь на периоде поздней старой эры, а также на мифах и артефактах, связанных с Тёмным Годом.

Талана уже готова была обвинить его в подделке столь важного документа, но как только взяла лицензию в руки — сразу же засомневалась. Края пластины были остры, толщиной не более, но и не менее одного миллиметра; как и полагалось по официальным стандартам. В левом верхнем углу стоял штамп о дате выдачи лицензии: ноябрь 201 года. Почти ровно десять лет назад, стало быть, Чарли сейчас немного старше тридцати лет.

В центре пластины серебрением было начертано: «Настоящая лицензия выдана лицензиату Чарли Регану лицензиаром «Круг Чародеев»». Талана сосредоточенно вгляделась в имя и фамилию, и перед глазами у неё заплясали серебристые буквы, описывающие длинный свод прав и обязанностей лицензиата.

— Это не подделка, — уже не скрывая раздражения резюмировала она, протягивая пластину обратно владельцу.

— Конечно это не подделка! — Чарли изобразил в голосе обиду. — Мой отец был чародеем, и до него — его отец, а отец отца моего отца, то есть, мой прадед, лично присягнул на верность Богу-дракону. И даже несмотря на вековую историю моего рода, ничем не запятнанную, я всё равно был вынужден проходить обучение в Университете и отсидел пять лет за партами, как распоследний вшивый гимназист, ходил на бесконечные зачёты, получил диплом, сделал всё, что полагается любому законопослушному магу... Ева, без обид, — он коротко склонил голову, как бы извиняясь перед ней, — ...словом, я ничем не заслуживаю подобных подозрений! Вся информация обо мне и о роде Реган хранится в Орденских архивах. Ещё претензии?

— Да, — холодно отозвалась Талана. — Заклятие, которое ты сделал. Оно было сильным.

— Я хороший маг. Это теперь преступление?

— Слишком. Вспышка энергии была несоразмерна заклятью.

— А я взорвала площадь, только подумав об этом. Мгновенно, — вклинилась Ева. — Неприятно признавать, но я не умею так делать. Мне кажется, это ритуал...

Чарли поспешно кивнул:

— Так и есть. Во время ритуала всё вокруг аккумулировало магию. Люди на площади, верящие в воскрешение богов, костры омелы, полнолуние, духи, водящие в небе хороводы в честь Лугнасада, друид, произносящий молитву. Ритуал был сломан, но эта энергия никуда не делась. Когда маг творит заклинание в таком месте — оно вступает в реакцию с энергией, которая осталась в воздухе. И происходит взрыв.

Талана испытующе посмотрела на него. Это не звучало, как ложь, история была складной, она и сама чувствовала и своими глазами видела то, что он описал... Но что-то было не так. Неуловимо, необъяснимо. Что-то не так.

— Ну же, не смотри на меня такими глазами. Я законопослушный человек. К тому же, спас тебе жизнь, пусть это и вышло... скажем так... «в нагрузку».

— Хорошо, мне не к чему придраться. Но не думай, что я тебе поверила, — Талана устало опустилась на пол. Какой же долгий это был день. — Теперь расскажите про артефакт. Это дело государственной важности.

— Нечего там рассказывать, — сказала Ева.

Чарли сел рядом с ней, взял её руки в свои, критически разглядывая волдыри на ладонях. Достал откуда-то свёрток белой ткани и, не принимая возражений, принялся бинтовать раны. Ткань излучала едва ощутимую, мягкую магическую энергию, и вскоре Ева почувствовала, как унимается боль.

Бинтуя, Чарли иногда поглаживал большим пальцем её кожу, и каждый раз Ева замирала, боясь спугнуть это мгновение нежности. Так о многом хотелось его спросить, и вместе с тем совсем не хотелось произносить ни слова, только прижаться ближе и забыться.

Талана подала голос:

— Когда там, на площади, я увидела, что ты берёшь магию руками, то подумала, что тебе оторвёт кисти. Ты легко отделалась.

Чарли хмыкнул:

— Она права. Удивительно, что ты осталась цела. У меня когда-то был приятель: он однажды попытался голой рукой забрать магию из жерла вулкана. Рука вспыхнула и сгорела до уголька, как на гоблинском костре. Пониже локтя осталась только голая кость. Можете себе представить? Забавное было зрелище.

— И как он жил потом? — удивилась Ева.

— Не так уж и плохо, по правде сказать. С обгоревшей костью случилось нечто странное: она стала работать, как артефакт-эжектор. Вбирала в себя все заклинания, которых касалась, — он усмехнулся. — Бедняга потратил невероятные суммы на услуги иллюзионистов, чтобы замаскировать своё уродство, но никто так и не смог сделать заклинание, которое продержалось бы больше нескольких часов. А умер он, встретившись с василиском. Кто бы мог подумать, что даже если высосать из глазок чудовища всю магию, оно всё ещё сможет заклевать соперника до смерти...

— Тебя, маг, похоже, очень веселят истории чужих смертей.

— Да, пожалуй, — Чарли прищурился, смотря на Талану. — Некоторые люди ужасно скучные, когда живые, и смерть для них — единственный шанс стать частью интересной истории. Но не будем больше о мрачном! Ева, расскажи про дракона, прошу тебя. Мне безумно интересно, что такого должно было с тобой случиться, чтобы ты влипла в компанию паладина?

Талана проигнорировала выпад, лишь холодно произнесла:

— Да. Рассказывай.

Ева нехотя начала:

— Драконий артефакт — это то же, что кость твоего приятеля, Чарли. Эжектор. Только намного, намного сильнее. Лорд, который заказал мне его, утверждал, будто дракон столетиями собирал в нём заклинания... Но он совсем немного подробностей мне дал: сказал, что это должна быть такая тёмно-красная штука, размером с маленькое куриное яйцо. И очень, очень сильная...

Затем Ева пересказала то немногое, что ей удалось узнать в Шелсвиге, с особенным нежеланием вспомнив о встрече с желтоглазым стариком и крылатой тенью меж облаков: дракон был совсем рядом, видел её. Должно быть, понял, что она охотится за ним.

Выслушав, Талана хмуро произнесла:

— Если это правда, то всё ещё хуже, чем я думала. Я почти полгода выслеживаю предателя по всему континенту, а он петляет, будто играя со мной. За прошедшие шесть месяцев дракон был замечен в Ирвинге, Альегарде, Тустре...

— Любитель старинных городов? — переспросила Ева, напряжённо стараясь вспомнить, было ли что-то ещё, что связывало бы Шелсвиг, Ирвинг, Альегард и Тустру. Это всё были города, построенные ещё до войны, но таких городов на континенте множество.

— Похоже на то. Что примечательно: до того, как я села ему на хвост, Фердиад несколько десятилетий не давал о себе знать. А теперь будто нарочно дразнится. Вот, даже коллекционеры про него прознали.

Чарли, до этого молчавший, неожиданно улыбнулся и сказал:

— Может, дракон насмотрелся, как ты сверкаешь плащом на всю округу и просто последовал твоему примеру?

— У тебя какие-то счёты с Орденом, маг? — холодно отозвалась Талана.

— Ни в коем случае, — он посмотрел на неё так, что стало ясно: счёты с Орденом у него есть. — Вы обе — самоубийцы, вот что я думаю. Ваше счастье, что дракон смилостивился и не потрудился вас прикончить.

— Я тоже так думаю, — кивнула Ева, немного повеселев. — Но мне простительно — я маленькая провинциальная колдунья, падкая на круглые жёлтые блестяшки и сомнительные авантюры. А вот почему Действующий Паладин Божественного Ордена в одиночку выслеживает одно из самых могущественных существ в мире — загадка. Неужели начальство не выдало тебе компанию из пары таких же серебряных плащей?

— Золотые были бы уместнее, — добавил Чарли.

— Подробности моего задания вас не касаются, — отрезала Талана, резко отворачиваясь.

Судя по тому, с какой яростью она сжала в ладони рукоять проклятого кинжала, была задета больная тема. Талана надолго замолчала, и неясно, о чём думала, но снова стала выглядеть совсем мрачной и злой. Ей это было к лицу, но Еве всё равно стало совестно:

— Ну, прости, — примирительно произнесла она. — Не хочешь — не говори. Со мной тоже никто из коллег не захотел идти. Сказали, что я дура.

— Ты не дура. Ты просто падкая на круглые жёлтые блестяшки, — поправил её Чарли, тепло улыбаясь. — У меня для вас хорошие новости. Судьба ниспослала вам историка-эксперта, ценного боевого соратника и могущественного мага в одном лице. Как и положено любому профессионалу, он будет рад поучаствовать в охоте на легендарного дракона...

— Разумеется, в совершенно некорыстных, исследовательских целях? —прищурившись, добавила Ева.

— ...И в целях получить пятьдесят процентов дохода с заказа.

Ева по-деловому кивнула:

— Справедливо. По рукам.

Чарли мягко сжал её руку в своих, улыбаясь.

Талана ядовито произнесла:

— А что, среди учёных больше не в моде писать научные работы и публиковать их, чтобы прокормить себя?

— Храмовая цензура ни за что бы не пропустила к публикации честную работу о драконе-отступнике. Передавай привет своим коллегам.

— Передам, — сощурив глаза, кивнула Талана. — Это всё, конечно, очаровательно. Но драконий артефакт, какой бы он не был, должен принадлежать Храму. Из чувства признательности я, так и быть, сегодня сделаю вид, что ничего не слышала о вас двоих и не стану препятствовать вашей, как ты выразился, охоте. Но на этом наши пути расходятся. Я работаю одна.

— И как, получается? — ухмыльнулся Чарли.

Ева выразительно шикнула на них обоих. Затем смягчилась, обращаясь только к Талане, ища её взгляда и того шаткого, едва уловимого чувства понимания, которое, как она думала, возникло между ними за эти сутки:

— Ты правда хочешь продолжать одна?

Талана будто нехотя посмотрела на неё. Еве показалось, что в её глазах промелькнуло сожаление, но также быстро оно сменилось привычной холодностью. Или, может быть, ей просто хотелось верить, что сожаление там было, хотя бы на миг.

Талана ответила, пресекая все надежды, которые могли между ними возникнуть:

— Да. Дела Ордена тебя не касаются.

Ева поджала губы, помолчав.

— Позволь, я хотя бы помогу тебе вернуть меч и маску. Я виновата перед тобой.

— Забудь.

— Но...

Талана быстро, с плохо скрываемым раздражением проговорила:

— Спасибо, что помогла мне на площади. Это было очень великодушно. А теперь забудь. Мы в расчёте. Нет нужды и дальше мешать друг другу.

Ева с обидой подумала: пусть делает, что хочет. И представила, как потом полюбуется на эту хорошенькую голову, насаженную на кол у городской ратуши. Стало дурно.

Вслух она ничего такого не сказала, конечно.

— Тем лучше. Меньше людей — меньше конфликтов интересов... — подал голос Чарли. — Ева, молю тебя, пошли наверх. Здесь душно, — он выразительно посмотрел на Талану.

Та ответила ему испепеляющим взглядом.

Преступления и их последствия III

— Она не так и плоха, — сказал Чарли, захлопнув люк, когда они поднялись на верхний этаж мельницы, — Для паладина. Обычно они ещё хуже. Эта, конечно, тоже прикрывает свою откровенно неудачную и жалкую жизнь солдатика приверженностью к великому делу...

—Талана лучше, чем ты думаешь, — серьёзно ответила Ева.

— Тебе просто нравится всё сверкающее.

— Это тоже правда, но ты не можешь меня осуждать. Знаешь как тяжело девушке расти в глуши, без доступа к драгоценностям?

Несмотря на удручающую обстановку, Ева окончательно повеселела. Как всё-таки хорошо, что он жив!

В комнатке наверху не было ничего, кроме ржавого металлического каркаса, который когда-то служил кроватью, поэтому Чарли великодушно пожертвовал своим плащом, разложив его на полу. Ева села, прижав колени к груди, и он опустился рядом, плечом к плечу. От Чарли пахло лесом и немного чем-то терпким, и ещё как будто пеплом, и в этом было что-то из детства, что-то ложно-ностальгическое, напоминающее о доме, таком, которого у Евы никогда не было.

На севере шумел Дикий Лес, но Ева больше не боялась его ветров. Казалось, что пока она не одна — может справиться с чем угодно.

— Я хотела спросить тебя, чем же ты был занят последние четыре года, но сейчас у меня возникло чувство, что не было никаких четырёх лет, и что мы виделись только вчера.

— У меня тоже, — кивнул Чарли. — Будто и недели не прошло с тех пор, как мы прибыли к Серебряным Горам.

Оглядываясь назад, Ева считала историю знакомства с Чарли очень странной. Вообще-то, они не были ни друзьями, ни любовниками, и знали друг друга едва-едва. Ева очень смутно представляла себе, кто он и откуда. Тем страннее было сидеть вот так и думать, что никого роднее на свете нет.

Четыре года назад — а если точнее, то три с половиной, потому что тогда была ранняя весна, и в центральной части материка только-только начинал таять снег, — Ева была участницей одной очень нашумевшей экспедиции. Это было одно из её первых крупных дел.

Трое чародеев из Университета проводили исследование в тоннелях под Серебряными Горами. Чародеи это были очень богаты и очень юны — только-только закончили учёбу, впервые почувствовали себя настоящими профессионалами, и потому деньгами разбрасывались очень охотно и в больших масштабах. А кроме того, не успели ещё обрасти расовыми и религиозными предрассудками и не побрезговали путешествовать в компании нелюдей и нелегалов... Кроме Евы и нескольких других наёмников, чародеи завербовали двоих беглых преступников, скрывающихся от правосудия, нескольких странствующих рыцарей и целый табор всевозможных специалистов разной степени учёности, среди которых был и антропоморфный ящер из народа Ганор, живущего в горах на юге материка, и двое гоблинских шаманов, и даже широко известный (в узких кругах...) бард Марло Винклер. В сумме набралось почти две дюжины участников, и вся эта пёстрая делегация двинулась в горы, ведомая обещанным гонораром, жаждой приключений и дармовой выпивкой, которую чародеи оплачивали за свой счёт.

Нужно также сказать, что никто из «серьёзных» людей в успех экспедиции не верил, слишком уж несерьёзным был её состав. Все вместе эти два десятка душ больше походили на бродячих скоморохов, чем на учёных, и вели себя они соответственно скоморохам: сметали весь алкоголь на своём пути, круглосуточно горланили песни и не пропускали ни один постоялый двор. Тогда Ева поверила даже, что каждая экспедиция выглядит именно так, и прониклась жгучей завистью ко всем учёным и чародеям.

Холодные весенние ночи Ева коротала в компании мэтра Марло, ящера и гоблинов, обмениваясь легендами и байками. За время, проведённое с ними, она немного выучилась играть на лютне, вызубрила штук пять гоблинских считалочек (парочку из которых дословно помнит до сих пор) и почерпнула массу интересных фактов о народе Ганор. Синий ящер, чьего имени она уже не помнит, с упоением рассказывал о Кетцалькоатль — драконице, которая правит их народом, о ритуалах и танцах, о вулкане, таком большом, что закрывает собой небо. Он, кажется, тосковал по Родине, и Ева ему завидовала — ей тосковать было не по чему.

Их маленькая компания держалась обособленно от остальных: при всей нестандартности участников экспедиции, они четверо были самыми нестандартными.

Однако, Марло частенько выступал, и тогда весь лагерь собирался вокруг них. Такие вечера Ева любила особенно сильно, потому что могла совершенно бесстыдно разглядывать и изучать каждого из участников экспедиции. Все были увлечены музыкой, и никто не замечал её любопытных глаз.

Тогда-то она и заметила Чарли.

Кажется, он был приятелем чародеев, которые организовали экспедицию. Во всяком случае, Ева часто видела его среди них.

Чарли был старше их, намного скромнее одет — вместо расшитых золотом шелковых мантий, какие часто носили выпускники Университета, был укутан в простой чёрный плащ. Он редко говорил, но если говорил, то чародеи сразу же замолкали, внимательно его слушая. Сначала Еве показалось, что он невзрачен, что у него самое обычное лицо, ровно такое же, каким обладает каждый второй житель центрального региона; но чем дольше Ева приглядывалась к загадочному незнакомцу в плаще — тем интереснее он казался. Что-то магическое ей чудилось в нём; что-то от тех теней, что она любила разглядывать в детстве — они прятались в кронах деревьев, неслышно бегали по потолку, манили и исчезали, стоило только на них посмотреть... Чарли был окружён ореолом таинственности, а её живое, ещё детское воображение, дорисовывало всё то, что за ним скрывалось. Всего за несколько вечеров любопытство превратилось в стойкий интерес, и в конце концов, даже ни разу не говоря с ним, но слушая его и только думая о нём, Ева стала чувствовать, будто они давно и хорошо знакомы.

Посещая общие сборы, Ева всегда мысленно приветствовала его, как хорошего друга. Наблюдала за ним, по крупицам ловила информацию и вслушивалась в каждое слово. И ей чудилось, будто она не узнаёт его, а вспоминает.

А потом случилось странное: одной ночью, уже перед самым подножьем Серебряных Гор, Чарли сам подсел к их костру. Он возник рядом так бесшумно, что никто из присутствующих, казалось, не заметил его, или, может быть, все решили, что он всегда там был.

Ева хорошо помнит ту удушливую волну смущения, которая накрыла её, когда объект её наблюдений, за которым она смотрела, как смотрят за актёрами в театре, вдруг ожил и сел рядом. Чарли не поздоровался, и только молча, вместе с остальными слушал Марло, который вполголоса мурлыкал любовную балладу о демоне, влюбившемся в смертную. Тихо трещал костёр и стрекотали сверчки, из-под пальцев барда лилась мелодия. В третьем куплете демон искупил свои грехи любовью.

Чарли заговорил, только когда Марло отложил лютню: — Ваша баллада? Очень уж хороша.

Бард ухмыльнулся:

— Моя. Однажды я спел её на площади. Солдатики из Ордена тогда поймали меня и сказали, мол, если бы демона в конце убил паладин, а девицу кинули в костёр — то баллада была бы правильной, а моя концовка — это ересь и позор. Я ответил, что уж не им, сыновьям портовых проституток, размышлять о любви и искусстве.

— И что же вам на это ответили господа паладины? — улыбнулся Чарли.

Ева заметила, как красиво в его глазах отражаются отблески костра и подумала, что окажись он даже демоном, как в этой балладе — она бы всё равно не стала возражать, если бы он позвал её сейчас к себе в шатёр. Всё-таки никогда она не была по-настоящему романтичной и трогательной девочкой. Последствия суровой юности на севере.

— Побили ногами и кинули в яму на неделю.

— Да, сегодня не стоит ожидать от Ордена чего-то другого, — покачал головой Чарли.

Марло горделиво кивнул:

— Тоже так думаю. Все они — сплошной сброд, а разговоров-то сколько...

Чарли ответил с небольшой досадой:

— Два века назад, когда это всё только начиналось, Орден действительно был почётной организацией. А теперь берут детишек из проблемных семей и врут им, что они избранные. И самый распоследний рядовой солдат, которого свои же соратники за человека не считают, теперь задирает нос, гордо называя себя носителем драконьего пламени.

Бард закивал, глаза его загорелись.

— Правда-правда! — воскликнул он. — Как приятно, что вы понимаете, господин!

Ева наконец присоединилась к диалогу, давя в себе нерешительность:

— А два века назад меня бы тоже сожгли на костре за отсутствие этой глупой чародейской бумажки? Сейчас бы сожгли.

— И нас, и нас бы сожгли! — оживились гоблины.

— А я в огне не горю, — флегматично отозвался ящер. — Но в тюрьму меня кидают охотно.

Чарли мягко улыбнулся, смотря на неё:

— Лицензирование чародеев утвердили только в 57 году новой эры. Два века назад тебе достаточно было бы отречься от старых богов и присягнуть Кухулину, чтобы избежать правосудия.

— А если бы отказалась?

— Это было бы смело, а потому похвально... но тебя бы убили. Но без костра — во время войны нет времени, чтобы сочинять и устраивать такие ритуалы. Их тоже придумали значительно позднее.

— Значит, Орден всегда был исключительно тухлой конторой, — сказал Марло, отпивая из фляги. — Я напишу об этом что-нибудь.

— Еву убивать нельзя, — запротестовал один из гоблинов. Затем поспешно пояснил: — Ева красивая.

— Вот с этим спорить невозможно, — ответил ему Чарли. — Итак, все собравшиеся здесь — своего рода оппозиция? — резюмировал он, с интересом обводя взглядом всех четверых. — Мэтр, поющий запрещённые Храмом стихи, парочка гоблинов, господин ящер-эмигрант и колдунья без лицензии...

Еве почудилось, что на ней он задержал взгляд дольше, чем на остальных, и в тот момент, как они смотрели друг на друга, сердце её вздрогнуло. Вспоминала она об этом потом с небольшим сожалением: теперь-то уже не случается ей вот так робеть перед незнакомцами. Возраст не тот.

— А вот и да! — снова воскликнул бард, в сердцах ударив кулаком по дорожному мешку, который лежал рядом с ним. — Пусть даже оппозиция!

Гоблины радостно загалдели, обсуждая что-то на своём языке. Ева смогла уловить из беглого потока странноватых, щёлкающих и шипящих звуков только несколько знакомых ей нецензурных выражений.

Ящер важно покивал, не отрываясь от разглядывания своих ногтей.

— Это похвально, господа, — ответил Чарли. — Отрадно знать, что в обществе ещё жив бунтарский дух, — потом он вдруг повернулся к Еве. Она до сих пор хорошо помнила, как он тогда сказал, немного понизив голос: — Я имел удовольствие наблюдать за тем, как ты колдуешь. А затем имел ещё большее удовольствие наблюдать, как наши господа-чародеи, не видевшие раньше ничего, кроме скучных академических упражнений, места себе не находили, тоже на тебя посмотрев. Им до твоего таланта — как гоблину до балерины. Не в обиду нашим друзьям.

— Спасибо, — прошептала Ева, заворожённо смотря на него.

Он осторожно сжал её руку — тепло его кожи обожгло пальцы. Затем сказал, повысив голос, снова обращаясь ко всем:

— Я стащил у господ-чародеев бутылку вина десятилетней выдержки. Она закатана в 185 году, а тот год считается особо удачным для виноградников Сокотры. Хотите выпить?

А потом они пили вино, и оно оказалось удивительным, глубоким, один глоток — как целый новый мир из запахов и вкусов, ничего подобного Ева тогда ещё не пробовала. Марло взял бокал, лютню и отсел подальше, чтобы ему не мешали сочинять музыку. Гоблины, выпив всего немного, поворчали, что предпочитают самогон из светящихся опят и ушли спать. Ящер выпил, должно быть, половину бутылки и уснул, свернувшись калачиком у костра. Синий чешуйчатый хвост лежал прямо на углях, но огонь не оставлял ожогов.

Ева и Чарли остались одни, и может дело было в вине, или в сердечных к нему чувствах, но неожиданно для себя она сразу выложила всё, что успело случится за её короткую жизнь. Начиная от дурацкой книжки про доброго паладина и заканчивая последними своими скитаниями. Никому прежде она не открывала подробностей жизни в Диком Лесу, никто из её новой жизни не знал, что она ученица друида, никто не знал про башенную библиотеку, которую Ева ненавидела всей душой и в которой господин Эрикхус запирал её на целые сутки, чтобы учила формулы. Тем более никто не знал, что из алхимии она так ничего и не запомнила, и даже простейшей припарки сделать не сможет. Никто не знал про кости, лежащие в подвале Шелсвигской церкви, про потонувший венок, девичьи мечты и одиночество.

У неё была маленькая жизнь, и себя Ева ощущала — маленькой. Но Чарли выслушал её с интересом, который показался тогда неподдельным, и это было впервые, чтобы Еву слушали так долго и так внимательно. А потом позволил уснуть у него на плече, и это было так тепло и так сладко, что Еве и не хотелось ничего большего. И она даже чётко осознала: ничего больше и не будет, и эта мысль принесла покой.

Все последующие недели Чарли провёл с Евой и её компанией, теперь лишь изредка возвращаясь к чародеям. Они могли говорить ночами напролёт, и казалось, что он знал всё обо всём вокруг, и в тоже время его восхищали вещи, которые казались Еве обыденными. Ни раз она замечала за Чарли такие странности: однажды наблюдала с каким детским восторгом ел сушеные фрукты, так, будто пробовал их впервые; затем застала его, слушающим птиц, и тогда он сказал загадочно, что никак не может привыкнуть к тому, как чудесно они звучат; в конце концов то, с каким вниманием Чарли относился к ней самой, замечая даже то, чего Ева сама про себя не знала.

За несколько недель, проведённых с ним бок о бок, Еве стало казаться, что их встреча — не более, чем формальность, условность этого мира, а на самом же деле они были знакомы задолго до того, как повстречались, и это чувство было самым удивительным волшебством из всех, что ей доводилось узнать.

Спускаясь в горные тоннели, Ева крепко держалась за его локоть, но вышла из них одна.

Экспедиция оказалась более опасной, чем можно было себе представить. Многие погибли от зубов тоннельных гончих и прочих подземных тварей, но опаснее были обвалы. Один такой камнепад разделил их с Чарли, и с тех пор Ева больше не видела его. Поплакала и забыла, в общем-то. В таком возрасте всё быстро забывается. Чарли остался воспоминанием, а впереди были ещё десятки попутчиков, сильных симпатий и ночных разговоров.

Позднее, пару лет спустя, поддавшись внезапному порыву сентиментальности, она пыталась наводить справки и искать его, но не знала ни фамилии, ни года выпуска, ничего, что могло бы помочь найти его хотя бы в архивах. Казалось, что такого человека и вовсе не существует.

Говоря обо всём на свете, они так и не сообщили друг другу ни одной формальности, которая могла бы помочь им найтись.

— Я думала, что ты умер. Или вообще не существовал. Я тебя придумала.

Он усмехнулся:

— Нет уж. Был. А чтобы убить меня, нужны вещи посерьёзнее, чем куча камней. Тоннель, в котором я остался, вёл наружу. Я поблуждал не больше суток и вышел из него у устья Шепчущей Реки, — он помолчал, будто задумавшись о чём-то. — Глупо получилось, что мы вот так потерялись. Я тоже думал, что ты можешь быть мертва.

— Но где ты всё-таки был? Я почти год живу в Столице, почему же мы не пересеклись?

— Потому что я почти год в Столице не был, — он невесело усмехнулся. — В Ла-Эсте будто закончилась вся работа. Я поехал к вулкану и осел там на некоторое время. Только недавно вернулся. Ящеры — крайне интересный народ... А ты всё так же, наёмница?

Ева кивнула:

— Да. Прибилась к Воронам. С начальством спокойнее: прикрывают от Ордена, помогают найти работу и жильё. В конце концов, всегда есть с кем выпить.

Чарли присвистнул:

— Так вот откуда эта история с драконьим артефактом! Вороны — ещё бы. С такой компанией только на драконов и охотится.

— Как я уже говорила, они все меня дружно осудили за то, что я взялась за это дело. Босс даже отказался брать процент от сделки. Сказал, цитирую: «Если ты там издохнешь, я не стану за тебя с заказчиком расплачиваться, девочка», — Ева понизила и огрубила голос, пытаясь изобразить бас своего начальника.

— Как грубо, — Чарли покачал головой.

— Он был прав.

— Да ну. Придумаем что-нибудь с этим артефактом... Фердиад, дракон — он же тоже живое существо, а любое живое существо можно подкупить или обокрасть, вопрос только в цене.

Ева хихикнула:

— Ты бы вписался в компанию Ворон. Не хочешь к нам?

— Спасибо — я польщён. Но я всё-таки плохо вписываюсь в компании. Разве что к ящерам: им я необъяснимым образом симпатичен. Но за прошедший год они меня ужасно утомили. Эти их каждодневные шумные празднования, вулканическая жара, культ вокруг Кетцалькоатль... В следующий раз осяду где-нибудь в Сокотре: там виноградники, цветы и тишина.

— И туман.

— И туман! Прохладный и баюкающий.

— А как тебе север?

Чарли задумался:

— Север зловещий. Дикий. По дороге сюда я видел, как гоблины жарили на костре пещерного тролля. Поехал дальше — наткнулся на стаю молодых виверн, доедающую что-то, что некогда было телом молодой девчонки. Ещё дальше — разорённый охотничий лагерь, с тремя трупами, у одного — содрано лицо, у второго — вырезано сердце, третий не досчитался печени и пальцев на руках; при чём работа хирургически искусная, явно орудовал опытный некромант. И это всё в один день.

Ева хмыкнула:

— Моя дорогая родина. Но зачем ты всё-таки приехал?

— Не поверишь... Посмотреть, как северяне празднуют Лугнасад.

— И как? Впечатлился культурной программой?

— К сожалению, — Чарли усмехнулся, — какие-то преступницы сорвали праздник. Представляешь, как я расстроился? Так хотелось увидеть своими глазами, как язычники приносят в жертву драконьего отпрыска, прикоснуться, так сказать, к истории...

— А если серьёзно?

— А если серьёзно, то я правда прибыл на праздник. Ты же знаешь мой интерес к друидской магии. Правда, я не увидел ничего, кроме взрыва, который ты устроила. Но это было потрясающе, должен отдать тебе должное. Мне даже не обидно.

Ева смущённо кивнула. Взрыв и правда должен был быть потрясающий. Неожиданно, вопреки страху, она почувствовала, что всё-таки горда собой. Хорошая получилась история, прямо такая, какую хотелось.

Она спросила, немного помолчав:

— А думаешь, они в самом деле могли возродить Богов?

Он неопределённо пожал плечами:

— Может да, а может и нет. Думаю, нужно нечто большее, чем одна жизнь, чтобы воскресить их. Если это вообще возможно.

Ева от чего-то была уверена, что, если бы Боги вернулись, всем стало бы только хуже. Кухулин, наверное, действительно узурпатор и предатель, но она ведь видела Столицу своими глазами, видела ярко-синее небо, которое не темнеет даже ночью, жила там, под этим небом, в сказочном, сияющем золотом и серебром городе. Столица родилась под крылом Божественного Дракона, была Его величайшим творением — Ева же была влюблена в творение, и поэтому не могла не любить Творца. Хоть и знала, что ей нет места в его культе.

Но если бы Старые Боги вернулись, тотчас бы из Столицы полезли толстые стволы сосен, сминая здания, разрушая их в труху; громадные орлы выклевали бы глаза каждому уличному музыканту, толпы дриад сожрали бы всех остальных, и тротуары оказались бы залиты кровью.

— Хорошо, если невозможно. Мёртвое должно оставаться мёртвым, —твёрдо произнесла Ева.

— Если ты продолжишь в том же духе, то у еретиков нет шансов. Но всё-таки пообещай, что в следующий раз, когда станешь спасать какого-нибудь паршивого паладина, попавшего в беду, то хотя бы наденешь перчатки, — он покосился на её перебинтованные руки.

Ева улыбнулась и положила голову ему на плечо, и Чарли увлёк её в объятия, крепче прижимая к себе. Она подумала, что, наверное, с таким же чувством кошки засыпают на коленях у своих любимых людей. Во всяком случае, ей очень хотелось замурлыкать.

Преступления и их последствия IV

Талана остаток ночи провела в коротком, глухом сне без сновидений.

Оставшись одна, она закрыла глаза и сразу же провалилась в тьму, а когда открыла их, за окном уже было светло, хотя казалось, что прошло не более, чем несколько мгновений.

Закричали первые петухи, и лучи солнца стали пробиваться внутрь мельницы. Свет резал глаза, во лбу были тяжесть и жар, но по спине ползли мурашки от холода, и пальцы были холодны, и Талана пыталась согреть их, пряча подмышками. Её подташнивало, и это напомнило о том, что она совсем ничего не ела вот уже больше суток.

Талана растёрла ладони, щёки и плечи, пытаясь согреться и проснуться. Встала, потянула затёкшую спину, прислушалась: на верхних этажах было тихо. Её — если можно так выразиться — соседи либо спали, либо уже ушли.

Она опустилась на колени и стала произносить утреннюю молитву. Это был приятный, каждодневный ритуал, всегда наполняющий её светом и покоем, где бы она не была. Шёпотом произнося выученные с детства слова, которые, казалось, были выжжены на сердце, Талана на несколько десятков минут забывала обо всём. В святом драконьем пламени сгорали страх и боль. Иногда... почти всегда молитва была лучшей частью дня. Но сегодня что-то было не так.

Едва она чувствовала, как свет внутри разгорается, готовясь наполнить её и согреть, как он сразу же тух, и мыслями Талана устремлялась то к маске, оставленной в подвале церкви, то к еретичке, которой она позволила жить. Лишь через несколько мучительных попыток ей удалось успокоить себя и завершить начатое. Скоро всё должно кончиться — только эта мысль принесла ей утешение.

Когда закончила — заметила, что за ней наблюдают.

— Я прервала тебя? Извини, — сказала Ева, встретившись с ней глазами.

Она стояла в дверном проёме, отделяющем узкую лестницу от подсобки на первом этаже, в которой Талана и провела ночь.

Талана отрицательно помотала головой.

— Хорошо... Это хорошо, что ты ещё не ушла. У Чарли было немного припасов с собой... Вот, забери, ладно? — Ева протянула ей бумажный свёрток, и от свёртка пахло вяленым мясом. Талана собиралась отказаться, но в животе предательски заурчало, и голод с новой силой стал одолевать её, подкашивая колени и скручивая желудок в спазме.

— Не стоило...

— Стоило. Глупо вышло бы, если бы ты сейчас умерла от голода. Зачем я тогда взрывала площадь? — Ева обезоруживающе улыбнулась, но потом неожиданно посерьёзнела, меняя тему: — Я видела, как ты молишься. Знаешь, в старой вере... ну, в еретичестве, тоже нужно молиться... ну да, конечно, знаешь, вас, наверное, учат распознавать такие молитвы. Простые люди молятся на общем, а друиды — всегда только на мёртвом языке. А я вот очень давно не произносила молитв. Лет семь. С тех пор, как сбежала от учителя.

Талана молчала, изучая её глазами, пытаясь понять, зачем она всё это рассказывает.

Ева сощурилась, подняв голову на окно, из которого лился утренний свет, и продолжила тише, едва слышно:

— Не отвечай, если не хочешь, но мне нужно сказать это кому-то. Чарли не поймёт. Он, кажется, совсем ничего не боится, ни смерти, ни тьмы, ни света.... А я вот — боюсь. И теперь совсем не верю, что какой-либо свет способен спасти мою душу. Тем более теперь. Не могу верить, — она слабо улыбнулась и продолжила:

— Когда я была ребёнком, то боялась подземного царства, и поэтому молилась. Повторяла за учителем слова мёртвого языка, смысл которых плохо понимала, и до сих пор больше половины слов не понимаю. Потом я немного выросла и стала боятся того, что есть здесь, среди нас — лесных троллей, мертвецов и червей, казней на костре, паутинной тли... Я могла бы молиться, чтобы Боги защитили меня, но не смогла найти в себе веры и слов.

А теперь я боюсь тех, кому молилась в детстве. И мне стоило бы разбить себе лоб, чтобы выпросить у них прощение; но я снова не могу. Это сделало бы меня страшной обманщицей, — она немного помолчала, будто раздумывая, стоит ли говорить дальше. — Ты слышала, как пел ночью ветер? Это пение, этот вой, он до сих пор стоит у меня в ушах; дикий, звучащий отовсюду. Грубый и первобытный. Когда духи гневаются, то ветер дует с такой силой, что кожа и плоть слетает с костей, а потом кости ломаются, как тонкие прутики. Я видела, как это бывает. Мне казалось, что сегодня это случится со мной. Чарли вот пришёл, и мне стало поспокойнее, но умирать-то всё равно придётся в одиночестве, там не спрячешься ни за кого. Только ты и духи.

— Писание учит, что каждый достоин искупления, — негромко произнесла Талана.— Если ты обратишься к Храму...

Ева хрипло, натянуто рассмеялась, прерывая её:

— Посмотри на меня.

Талана послушно подняла глаза.

— Кого ты видишь?

Талана видела, как утренние лучи падают на её лицо, подсвечивая глаза, и потому казалось, что вокруг суженных зрачков льётся тягучий мёд или смола. Карминовые локоны были растрёпаны, руки и ноги исцарапаны колючей травой, и демоны знают, чем ещё, перебинтованы неряшливо, будто человек, делавший это, совсем не умел бинтовать. Мантия изорвана. Ева обнимала себя за плечи и была похожа на ребёнка, сонного и потерянного.

Вместе с тем, перед глазами ещё живо было воспоминание о колдунье, к горлу которой она прижимала клинок, о том, как эта колдунья растворялась в воздухе и призывала ветер, о том, как лихорадочно блестели в полумраке её тёмные, почти чёрные глаза. И о боли, причинённой её заклинанием.

Но Талана также хорошо помнила чародейку, которая поила её вином.

И точно не забыла, как Ева, срывая голос и голыми руками хватаясь за метафизические потоки, прервала ритуал.

Талана произнесла наконец:

— Затрудняюсь ответить.

Ева хмыкнула:

— Подсказываю: ты видишь колдунью. Еретичку — тебе, кажется, нравится это слово. Любой священник, узнав кто я, наплюёт на тайну исповеди. И я сгорю под радостное улюлюканье толпы.

— А ты хотела бы исповедаться?

— Не знаю, — Ева неопределённо передёрнула плечами. — Никогда не думала об этом, как о чём-то реальном. Мне неуютно в ваших храмах. Кажется, что все на меня смотрят, всё про меня знают... Особенно эти статуи... Ох, боги! — она вдруг воскликнула и стала оживлённо копаться в карманах мантии.

Потом стремительно пересекла подсобку, взяла Талану за руку и вложила в ладонь два перстня с большими, кроваво-красными рубинами. Камни были горячими, хотя серебряная оправа колец оставалась ледяной.

— Возьми, пожалуйста, — поспешно проговорила она, и, кажется, смутившись, тут же отдёрнула руку и отступила назад. Пальцы у неё были тёплыми, и Талана испытала небольшое сожаление, отпуская их.

Она потрясенно произнесла, разглядывая перстни:

— Это...

— Глаза дракона, да! Из храма, который сожгли местные. Пожалуйста, верни их... куда-нибудь. В Орден. Не знаю.

— Верну, — Талана серьёзно кивнула, пряча перстни.

— Спасибо.

Они помолчали. За окном вновь крикнули петухи.

— Я собираюсь уходить, — сказала Талана, переминаясь с ноги на ногу.

— Да, точно, — Ева поспешно кивнула. — Ну, может, мы ещё...

— Может.

Когда Талана уже вышла из мельницы, услышала, как Ева кричит ей:

— Не дай крестьянам посадить твою голову на кол!

Она улыбнулась, но не ответила ничего.

...Случайные путники потом рассказали Еве, будто видели паладина, скачущего на гнедой кобыле из Шелсвига, по тракту вдоль Гиблых гор. Лицо его было скрыто маской, а серебряный плащ развевался, как крылья.

Из-под копыт летели пыль и пепел.

Преступления и их последствия V

Чарли Реган, из рода Реганов, сын и внук чародеев, был большой знаток и любитель всего, что связано с драконами. Во времена студенческие он посещал только те занятия, что были связаны с историей старой эры. Работая наёмником, он брался только за те заказы, что могли удовлетворить его страсть, и потому, хоть и был талантлив и в иллюзиях, и в стихиях, и в эрудиции, часто перебивался с хлеба на соль и экономил на всём.

Если бы у Чарли был дом, то он непременно был бы забит реликвиями и предметами искусства, связанными со старой эрой — полки ломились бы от древних томов, написанных мёртвой речью, книги лежали бы на полу и кровати, покрывали бы каждую горизонтальную поверхность, и Чарли дорожил бы своими сокровищами, как гоблин дорожит каждым блестящим предметом, попавшим ему в лапы — будь то цветное стёклышко или настоящий бриллиант.

Только вот дома у Чарли не было: старое родовое поместье Реганов было ещё пятнадцать лет назад продано за бесценок и забыто, а деньги потрачены на выпивку и карты. Во всяком случае, именно это Чарли говорил Еве — а та никак не могла понять, придумывает он или нет, потому что сказано это было с иронической улыбкой, да и за азартными играми и пьянством он никогда замечен не был.

Ещё Ева знала, что когда-то у Чарли были старшие братья, ныне же мёртвые и лежащие в безымянных могилах где-то в Сокотре. Про них он говорил неохотно, но, кажется, без скорби, лишь с лёгким сожалением, как говорят о мелких, досадных неудачах, вроде разлитого молока или подвёрнутой ноги: «Мы не были близки».

Это было всё, что Ева знала о его прошлом. Не так уж и много — Чарли был ужасно скрытен.

Намного больше он любил говорить об истории континента, чем о своей собственной.

— Вот знаешь ты, что дракон, за которым ты охотишься, чтобы ограбить, создал больше половины Писания? А остальную дописывали бывшие друиды, нынешние пламенные маги, которые присягнули Кухулину на верность. Хотя по версии Храма, конечно, считается, что Кухулин всё сам писал, и каждое слово Писания — Его слово, начертанное Его божественным светом.

— Хочешь сказать, что всё было совсем не так, как в Писании?

— Кто же знает, — Чарли усмехнулся. — Спроси у дракона, если вдруг выпадет возможность.

Вероятность выпадения такой возможности, как казалось Еве, стремилась к нулю.

Сбежав из Шелсвига, они почти трое суток провели, скитаясь по ближайшим дорогам, и прячась то от солдат-северян, то от чудовищ, которых в здешних местах было больше, чем муравьёв в муравейнике.

Прямо сегодня утром Чарли нашёл на опушке стражника, подвешенного на дереве в петле из собственных кишок. Ясно было, что потрудились дриады, любившие подобные развлечения. Не выказав ни капли брезгливости (чем очень восхитил Еву), Чарли обыскал труп и обнаружив две примечательные вещи: тёмно-зелёный плащ, пусть и покрытый кровью и грязью, но всё ещё с различимым на нём гербом города Нуйтран, столицы северного региона; и свёрнутый пергамент следующего содержания:

«Внимание всех доблестных граждан славного города Нуйтран, а также всех близлежащих городов Йорга!..

По указу его превосходительства, графа Седрика III, объявляется розыск особо опасной колдуньи, представляющейся именем Ева, фамилия неизвестна.

Колдунья обвиняется в убийстве государственного лица, а также разбое и пособничестве в побеге преступника, осуждённого за тяжкие преступления...»

Далее шёл список «особых черт», включавших в себя «рыжие волосы», «богатую одежду» и «тощее телосложение». Ещё ниже был приложен портрет, изображавший зубастую, с длинным носом девицу, сильно смахивающую на упыриху.

— И совсем они не рыжие, — Ева с досадой разглядывала пергамент, раз за разом перечитывая описание и сверля глазами своё кривое изображение.

— О паладине, заметь, ни слова. Твоя подружка, видимо, уже уладила свои проблемы с законом, — заметил Чарли, — Дай сюда.

Он выдрал пергамент из пальцев Евы, сложил его пополам и порвал, затем повторил это ещё раза три-четыре и выкинул обрывки.

— По крайней мере, её теперь не вздёрнут, — вздохнула Ева, наблюдая, как ветер лениво подхватил клочки, унося их куда-то вниз и на запад, должно быть, обратно в славный город Нуйтран.

— И вот стоило оно того?

— Да, — всё ещё твёрдо, пусть и тихо, ответила Ева. — Я совершила ошибку, когда сдала её. И должна была это исправить. Пусть лучше охотятся за мной: мне не в первый раз скрываться от закона. Иногда я думаю, что случилось бы, если я не стала бы вмешиваться...

Чарли недовольно скривился:

— Только не начинай опять про неё говорить. Лучше подумай, как нам найти дракона. Даже если ты в розыске — это не повод не выполнять заказ.

— Знаю, — Ева с досадой отвернулась от него, поднимая глаза к дереву, на котором совсем недавно болтался неудачливый солдат Нуйтрана.

Это был дуб, мшистый, сравнительно невысокий, но с таким толстым стволом, что чтобы обхватить его, Еве пришлось бы в пять раз удлинить себе руки. Ветви его раскинулись на десятки метров вокруг, с ними играл ветер и едва слышно пел, шелестя желтеющими листьями. Песня его была, как шёпот, тихий, тонущий в мелодии леса и стремящийся на север, в лоно Диких Лесов, туда, где в кронах спят духи, а почва пропитана кровью мёртвых богов.

Интересно, будет ли Эрикхус искать её? Прилетит с порывом ветра, подхватит, принесёт в башню и, наверное, перережет ей горло, чтобы извиниться перед духами. Тогда, может быть, они простят его, и жители Шелсвига и маленьких пограничных деревень не лишатся урожая и не умрут от внезапной вспышки чумы этой зимой.

— Тебе не стоит боятся Леса, — словно угадав её мысли, сказал Чарли. — Если бы духи хотели и могли убить тебя — это бы уже случилось.

Ева коротко кивнула:

— Наверное... нужно уходить отсюда. Дриады будут в ярости, когда увидят, что мы сломали их игрушку.

— Думаешь, они ещё где-то поблизости?

— Предполагаю, что да. Здесь неподалёку есть разрушенный мегалит... это... такая друидская штуковина —а дриады очень любят селиться рядом с друидскими штуковинами.

Чарли нахмурился:

— Мегалит? Впервые слышу.

— Это круг из стоящих камней, исписанных рунами мёртвой речи. Друиды их используют, как телепорт. Раньше использовали, по крайней мере. Сейчас осталось мало работающих.

— Где же, например? Странно, что я не встречал ничего подобного!

У Чарли загорелись глаза, и Ева гордо улыбнулась: ей было приятно знать то, чего не знает он.

— Потому что они скрыты. Все, что были на виду, драконы сожгли ещё во время войны. В Йорге остался всего один работающий, где-то в пещерах под Гиблыми горами. И ещё штук пять на остальном континенте: на юге, близ города Тустра; в Сокотре, под Альегардом; в Ганоре, на вершине вулкана; кажется, один где-то на крайнем севере, за Дикими Лесами; и один близ города Ирвинг, что немного восточнее Столицы... погоди-ка... Ох, боги! — воскликнула Ева, приходя в оживление — её вдруг поразила удивительная в своей простоте догадка.

Чарли заулыбался, глядя на неё:

— Надеюсь, ты придумала как использовать их для побега от лап закона.

— Чарли, лучше! Помнишь, Талана говорила, как дракон бегал от неё по континенту? Она назвала три города, и рядом с каждым из них есть мегалит!

— Может, совпадение?

Ева нетерпеливо передёрнула плечами:

— Нет, нет. Мы должны проверить. И бургомистр говорил мне: у дракона есть какой-то портал в лесах, и если он перемещался по континенту через мегалиты, то это объясняет, почему его до сих пор не поймали. И он мог оставить какие-нибудь следы. Я подключусь к камням и спрошу их; камни всё помнят.

— Далеко отсюда до ближайшего?

— Наверное, неделю пути...

Ева задумалась, старательно воссоздавая в голове карту Йорга. Чтобы добраться до мегалита, нужно было вернуться к Шелсвигу, обойти его с юга и выйти на Гибельный Тракт, а затем несколько дней идти по нему на север, вдоль гор, отбиваясь от гоблинов, виверн и страшно подумать от чего ещё. Вход в пещеру был где-то у подножья, под скалами, на которых густо росла синяя камнеломка. Это место было укрыто от посторонних глаз магией, и там, где обыкновенный человек не заметил бы ничего и прошёл мимо, друид увидел бы разверзнутую каменную пасть: словно внутри гор навеки застыл рычащий древний монстр. Монстр хранил в своём желудке мегалит, потрескавшийся осколок старой эры.

Когда Еве было двенадцать, Эрикхус один единственный раз вывел её из Леса, чтобы показать это место, и Ева хорошо запомнила старые камни, стоящие полукругом, испускающие зеленоватое свечение. Она дотронулась до одного, и магия мегалита подхватила её, как пушинку, унося далеко-далеко на юг, а затем бережно вернула обратно. Это путешествие — эти мгновения полёта — были тем немногим, за что Ева до сих была благодарна учителю, пусть ей и было неприятно это признавать.

— Неплохо, — хмыкнул Чарли, вырывая Еву из воспоминаний. — Даже если мы ничего там не найдём, всё равно нужно проверить. Хочу увидеть эту штуку. Как думаешь, есть что-то интересное? Может, стоит отломить себе рунный камешек на память? Или на продажу?

Ева улыбнулась:

— Местные духи потом отломят тебе руки. И ноги. И голову.

Чарли показательно закатил глаза:

— Ладно, веди. По крайней мере, ты заплатишь мне, если найдём артефакт.

Они двинулись через лес, желая сократить дорогу и избежать столкновения с стражей. Ева заметала следы, укутав их двоих магией, и пока они шли через чащу, никто не мог их заметить, а все лесные обитатели признавали их, как своих.

Ева любила это чувство. Колдуя в лесу, она ощущала необыкновенное единение с каждым созданием, что обитало там. Лишь услышав впереди топот копыт, она сразу же представляла, будто бежит сквозь чащу со стадом оленей; затем слышала вой и ей чудилось, как она вонзает волчьи клыки в горячую оленью плоть, и добыча дрожит, пытаясь вырваться, а Ева только сильнее сжимает челюсти; и уже через мгновение казалось, что сидит она на ветке, обхватив дерево коготками и заливается спокойной птичьей трелью.

Она была каждым — и добычей, и охотником, слышала и чуяла то, что недоступно человеку, и в такие моменты отчаянно завидовала настоящим друидам: они, должно быть, чувствуют себя так всегда. Свободные и единые с лесом. Какое прекрасное, несбыточное счастье: принадлежать к чему-то, быть частью чего-то.

Но друидская магия истощала, и в конце дня лес исторгал её из себя, выплёвывал, как инородное тело, как обманщицу. За более, чем десяток лет, проведённых в самом сердце Диких Лесов, Ева так и не смогла стать их частью. Одни только ветра уступали ей, но всё прочее оставалось чужим.

Засыпая, Ева чувствовала себя так, словно целый день толкала в гору огромный камень: всё тело ныло от усталости, а в груди зияла тёмная, густая пустота.

Следующим днём всё повторялось, и так до тех пор, пока через три дня, когда они уже почти вышли к тракту, Чарли не остановил её:

— Хватит. На тебе лица нет.

Спорить было тяжело: мельком увидев своё отражение в ручье, Ева ужаснулась красно-серым кругам, возникшим у неё под глазами и болезненно заострившимся скулам. Да и не было у Евы сил на споры — за прошедшие дни она не проронила почти ни слова.

Чарли же настоял на том, чтобы отдохнуть. И они остановились в небольшой лесной пещере: сырой и прохладной, но скрытой хотя бы от солдат. Чарли развёл костёр и приготовил в котле странную, сомнительную бурду, которую гордо назвал «лесной похлёбкой». Ева не видела, чтобы он сам это ел.

Пробуя блюдо, она очень старалась быть вежливой и не кривиться. Выходило скверно.

— Зато ты не умрёшь от голода, — наблюдая за ней, сказал Чарли.

— Я умру от этой так называемой похлёбки, — слабо отозвалась Ева, через силу сделав глоток. Сероватая, почти безвкусная жижа неприятно скользнула в пищевод.

— Если у тебя уже есть силы язвить, то не умрёшь, — фыркнул Чарли. — К твоему сведению: я обнищавший аристократ, а не кухарка. И никогда раньше никому не готовил. Предпочитаю набирать провизии с собой или паразитировать на попутчиках, только вот не рассчитал, что ты будешь раздавать мои запасы кому попало... Я отойду: нужно набрать чистой воды.

— Угу, — Ева кивнула, — вернёшься, а я убита этим монстром. Лежит бедный труп, а эта ожившая бурда, приняв форму гуля, пожирает моё прекрасное лицо.

— И тогда пищевая цепь замкнётся.

— Да!

Чарли ничего больше не сказал. Вышел из пещеры, исчезнув в зелени окружавшего их леса — и Ева осталась одна.

Удивительным образом, похлёбка действительно придала ей сил, и Ева стала с интересом рассматривать окружающую её обстановку.

Низкие каменные своды, излучающие холод и спокойствие земли, тишина и только мерный стук капель где-то позади. Ева оглянулась, стараясь отыскать источник звука. К постукиванию капель добавился странный шорох и скрежет, будто мимо пробежала мышь, царапая коготками каменный пол, но, сколько бы Ева не вглядывалась в стены и углы пещеры, не видела ничего, что могло бы издать такой звук.

Она подбросила ещё ветвей в костёр, прищурилась, выставила вперёд руку и коротким движением пустила вокруг слабый магический импульс. Энергия прокатилась по воздуху и врезалась в стены, отдаваясь эхом.

Трижды отразившись, эхо утихло. Задняя стена пещеры замерцала и растворилась. За ней был длинный, тёмный коридор, ведущий вглубь и вниз.

Скрежет усилился. В воздухе запахло серой...

Вспышка. Ева вскрикнула.

Прежде, чем она успела отреагировать, чужое заклинание ужалило её.

В темноте запищали:

— И-и-и! Это пещера Накки! Не твоя пещера! Уходи, уходи!

— Успокойся, успокойся! — закричала Ева, потирая онемевшее от удара плечо.

— Накка спокоен! А человеки, человеки пришли, человеки сидят в его пещере, человеки КОЛДУЮТ в его пещере!

— Накка, тебя зовут Накка? Мы уйдём из твоей пещеры, обещаю! Мой друг вернётся, и мы сразу уйдём!

— Друг?? Нет-нет-нет, друг плохой, друг большой и злой, Накка убьёт ведьму и съест ведьмовы глаза, тогда друг не вернётся!

Существо выскочило из тьмы, бешено хохоча.

Оно было не более метра ростом, угловатое, костлявое, сморщенное и красное. На непропорционально большой голове торчали длинные конусовидные уши, а над чёрными крысиными глазками, будто заменяя брови, росли два твёрдых нароста — маленькие рожки. Он был гол, лыс и измазан в грязи, а его морщинистое, как у старика, лицо, выражало невероятную злобу.

Это был имп. Любой столичный чародей заплатил бы целое состояние, чтобы заполучить себе такого уродца — считалось, что эти создания, разрушительные и хаотичные, способны были многократно преумножить могущество своих владельцев.

В разрушительности не было никаких сомнений. Имп запрыгал по пещере, будто исполняя странный танец, и хлопнул в ладоши, исторгая маленький сгусток энергии.

Ева машинально скользнула в тень, прячась от удара. Имп заверещал и захлопал ещё, выстукивая рваный ритм.

Снаряды летели повсюду, наполняя пещеру вспышками света и впечатываясь в стены. Один шарик со звоном врезался в котёл, уронив его и размазав жижу по полу.

Имп прыгал и бесился, хохоча и срывая голос:

— Накка не видит ведьму, но Накка убьёт ведьму! Убьёт и съест её глаза!

Ева попыталась подобраться ближе, но следующий снаряд просвистел прямо у неё над ухом. Она боязливо отступила назад.

С каждым прыжком когти импа всё громче клацали по полу.

— Глупая, глупая ведьма! Накка тебя найдёт, найдёт-найдёт!

Ева попыталась прорваться к выходу — но имп прыгнул вперёд, отрезая ей путь потоком снарядов.

Клацанье внезапно утихло, превратилось в хлюпанье. Имп прыгнул ещё раз, и выкрикнул прямо в прыжке:

— Глупая, глу... Ай!

Он с грохотом рухнул на пол, поскользнувшись в сероватой жиже. Ева мигом возникла рядом с ним, прижимая к морщинистому горлу нож.

— Ну, что теперь скажешь, тварь? — сквозь зубы прошипела она. — Кто теперь глупый, а?

— Накка, На-акка глупый, — проскулил имп, и лицо его приняло скорбное выражение. — Не убивай Накку, добрая волшебница.

— И я сразу добрая волшебница!

— Добрая, добрая! — имп попытался кивнуть, но лезвие ножа сильнее упёрлось ему в шею. — Добрая же не отдаст Накку тому, второму? Второй — большой и зло-ой. Накка от него прятался за стенкой. А волшебница Накке даже нравится, нравится!

Накка заулыбался, показав Еве неровный ряд зубов, каждый из которых был остер, как волчий клык.

— Чем тебе так мой друг не нравится?

— Он... он... ой-ёй-ёй! Он... Ой-ёй-ёй...

— Большой и злой? — устало переспросила Ева.

— Да. Накка знает таких, видел таких. Раньше у Накки был хозяин, тоже большой и злой!

— Ты служил магу?

— Служил, служил! — с сожалением согласился имп. — Хозяин заставлял Накку таскать вещи и... и кормил его луком! А Накка не любит лук! Накка любит глаза... У хозяина было много глаз в баночках, а ещё печёнки, хозяин любил печёнки, и другие части: руки, ноги, языки. Но с Наккой никогда не делился.

— И где теперь твой хозяин?

— Умер. Издох, издох хозяин! Пришли блестяшки в плащах и убили его, задушили, сожгли. Много лун уже Накка один... — он помолчал, кажется, предаваясь воспоминаниям. — Накка рад быть один. Накка любит жить такую жизнь — не нужно таскать вещи и есть лук. Волшебница же не убьёт Накку?

Ева помолчала, разглядывая его маленькие тёмные глазки. Существо ответило ей таким же взглядом — долгим и пристальным.

— Твой хозяин, похоже, был некромантом. Почему ты думаешь, что они с моим другом похожи?

— Потому что... потому что... ой-ёй-ёй.... — имп перешёл на шёпот, а затем и вовсе замолк, испуганно уставившись на Еву.

— Большие и злые?

— Да, да, да. Волшебница такая понимающая!

— И больше ты ничего не скажешь?

— Накка больше ничего и не знает.... Он идёт, идёт!

Имп стих и в ужасе зажмурился.

Раздались шаги. Чарли возник из зелёной чащи, спустился вниз и замер, увидев, что происходит в пещере.

— Это Накка... — пояснила Ева. — Он пытался убить меня и съесть мои глаза.

Накка лежал, не двигаясь, и, кажется, пытался притвориться мёртвым.

— Только не говори, что он вылез из моей похлёбки.

Ева усмехнулась:

— А что, если оттуда?

— Ни за что не поверю, — Чарли закачал головой, осторожно подходя ближе. — Умеешь же ты заводить знакомства, Ева. Он чей?

— Накка — свободный имп... — приоткрыв один глаз, сообщил Накка.

— И что же нам с тобой делать? — Чарли скрестил руки на груди, критически оглядывая распятого на полу импа — его тоненький лысый хвостик с кисточкой на конце крупно дрожал, выдавая ужас, сковавший существо. — А хочешь заключить временный договор?

— Нет-нет-нет! Накка не заключает договоров! Никаких больше договоро-ов! — заверещал имп, резко дёрнувшись и оцарапав горло о лезвие. Из раны проступили тёмно-бурые, почти чёрные капли крови.

Порез затянулся почти мгновенно.

— Ты не в том положении, чтобы отказываться.

— Это правда-а. Накка попался-я...

— Ева отпустит тебя, если ты проведёшь нас невредимыми до... докуда, Ева?

— До пещеры у подножия Гибельных гор. Вход похож на каменную пасть, а внутри...

Накка оживился:

— Камешки-светяшки? Внутри камешки-светяшки?

— Да. Ты знаешь это место?

— Накка знает все пещеры! Накка желает заключить такой договор. Накка покажет пещеру и укроет путников от древобаб, от их маленьких зубок и отравленных стрел, спрячет от вонючих троллей и мерзких гоблинов! А волшебница отпустит Накку. Волшебница согласна?

— Мы согласны, — решительно ответил Чарли.

— Накка говорит не с ним, — поморщился имп. — Накка говорит с волшебницей.

Ева вопросительно посмотрела на Чарли, но тот только пожал плечами:

— Я ведь говорил тебе, что плохо вписываюсь в компании.

— Ты доведёшь нас — меня и Чарли — невредимыми до этой пещеры, понял, имп? Тогда я тебя отпущу.

— Накка понял!

— Тогда волшебница согласна.

Как только Ева произнесла это, ей показалось, будто прямо над её ухом раздался хлопок, подобный тем, что делал Накка, призывая магические снаряды. Договор был заключен.

Она медленно отняла нож от его горла, и имп тут же вскочил на ноги, старательно вытирая испачканные в жиже ступни об камень.

— Когда волшебница и он собираются идти?

— Чем раньше — тем лучше. И у меня ведь имя есть, — слегка раздражённо отозвался Чарли.

Имп смерил его долгим взглядом, будто пытаясь разглядеть нечто, скрытое от глаз Евы. Затем, сощурившись, сказал:

— Большой и злой. Но другой. Больше, чем хозяин.

— Ты бы хоть штаны надел прежде, чем кидаться обвинениями.

Накка только упёр руки в бока и горделиво расправил плечи:

— Человеки вломились к Накке домой. У себя дома Накка ходит голый, думает о юных зубастых древобабах и при этом делает то, что ему хочется делать...

Ева брезгливо поморщилась.

— ...А он не должен переводить тему. Он не сможет скрыть от Накки своих тайн. Накка без штанов, но Накка всё знает!

— Чарли, о чём он говорит?

Чарли снова пожал плечами и ответил, подчёркнуто нейтрально:

— У бедного импа, похоже, душевная травма после предыдущего договора. Теперь он боится всех магов на свете. Его можно понять, пожалуй.

— Не боится!.. Но хозяин заставлял Накку есть луковицы-ы, — потянул Накка, трогательно обняв себя за плечи.

— Это многое объясняет. Я обещаю, что не заставлю тебя есть луковицы, Накка.

— Уж лучше бы это были луковицы, — мрачно сообщила Ева, выразительно посмотрев на лужу, которая когда-то была авторской лесной похлёбкой.

Нужно было отдать Чарли должное: эта жижа действительно спасла ей жизнь, но Ева всё же твёрдо решила, что никогда больше не подпустит его к котлу.

Преступления и их последствия VI

Договор с импом был ничто иное, как сильное заклинание уз, имеющее ту же природу, что и все прочие заклинания, сковывающие души. Такую магию применяли одержимые колдуны, заключая сделку с демоном, и такую же магию применяли влюблённые, чтобы любить друг друга всегда и умереть в один день.

У заклинаний этой группы было одно общее свойство: все они были смертельно опасны — несоблюдение условий договора мгновенно бы убило нарушителя.

И хотя импы сами по себе не являлись демоническими созданиями, всё же некоторые из них служили демонам. Но большинство, конечно, то ли опасаясь за свои душонки, то ли страшась сгореть в огне правосудия, предпочитали всё-таки договоры с магами, хоть это и могли быть самые разные маги — потому что все, от нижайших некромантов до величайших пламенных магов, грезили о том, как бы заполучить себе такого фамильяра. Диковатые, разрушительные и капризные импы, парадоксальным образом были не только способом преумножить личное могущество, но — и даже в большей степени — признаком престижа и личной состоятельности. Чем больше маг позволял своему импу, тем выше такой маг мог задирать нос: в Столице Ева однажды познакомилась с чародеем, который держал у себя даже двух; и оба его подопечных носили дорогие бархатные костюмы, расшитые драгоценными камнями, на их страшненьких головах сверкали диадемы, а крысиные хвосты были увешаны золотыми кольцами, не менее, чем по дюжине на каждого. И несмотря на низкий рост и общую жалкость, присущую их расе, эти импы умудрялись смотреть на всех и каждого свысока.

Существует мнение, что импы и тролли — это эволюционировавшие гоблины, что объяснило бы общее для всех трёх рас пристрастие ко всякому золоту и блеску. Вот только гоблинов это пристрастие толкало в лучшем случае — на торговые афёры, а в худшем — на убийства и разбой; а импы, будучи существами более тонкой душевной организации, лишёнными гоблинской хитрости и способностей к выживанию в любых условиях, охотно продавали себя магам и жили, ожидая, пока хозяин умрёт и все его богатства перейдут к удачливому фамильяру. Именно по этим причинам каждый заключённый с импом договор обязательно включал в себя пункт о неприкосновенности хозяина — в противном случае мага ждала бы очень скорая смерть от рук своего жадного и нетерпеливого подопечного.

Ева, впрочем, вопреки общим расистским настроениям, всегда относилась к гоблино-подобным расам с симпатией. Было в них что-то комичное и трогательное одновременно. К тому же, она тоже разделяла их любовь ко всему блестящему — хоть и предпочитала серебро, а не золото...

Когда же Ева спросила Накку о родстве с гоблинами, тот только яростно всё отрицал:

— Накка слышать ничего не хочет про этих вонючих, мерзких созданий, которые гадят везде и жрут всё, что попадётся! Импы — благородные, высокие существа!

— Боюсь тебя расстроить, но гоблины всё-таки на полметра тебя повыше, — вклинился Чарли, пряча улыбку.

— Накка не принимает замечаний от него. Его предок был мартышкой, — фыркнул имп, задирая нос.

Однако гоблинские повадки Накки невозможно было скрыть, как бы ему того не хотелось. Собираясь в путешествие, он навесил на себя, кажется, всё, что только смог: медные и голубые колечки в уши, штук пять самых разных амулетов, явно краденных или снятых с трупов, две пары штанов — сначала длинные, а поверх них короткие. Те, что длинные, явно были велики ему в бёдрах, а те, что короткие, похоже, раньше принадлежали ребёнку. Ева предпочитала не думать о том, как Накка их раздобыл.

В первый же час их похода, имп попытался стянуть с евиного пальца кольцо, за что получил по рукам, разнылся и затаил обиду. Во второй час — залез в сумку к Чарли и вытянул оттуда флягу с неизвестным алкоголем. Опьянев с двух глотков, следующие несколько часов брёл, чуть мерцая, покачиваясь и горланя похабную песенку, одновременно на гоблинском, мёртвом и человеческом языках.

И он был так смешон — маленький, похожий одновременно на ребёнка и на старика, гремящий амулетами и спотыкающийся о длинные штанины — что всё вышеперечисленное ему было сразу же прощено и забыто.

Так прошла следующая неделя: Накка вёл их запутанными лесными тропками, довольно неспешно и размеренно, постоянно останавливаясь на привалы — за что Чарли его глубоко зауважал, а Ева прониклась благодарностью. Лишь замедлившись, она осознала, как сильно устала за последние недели. Как вымотал её Шелсвиг и прятки от солдат.

Днём она скучала, слушала лес и на привалах учила Накку играть в карты. Имп был очень азартен, но импульсивен, и когда, увлекаясь, он проигрывал ей последний из своих амулетов — Ева поддавалась, и каждый оставался при своём. Накка радовался, как ребёнок.

А по мере того, как холодеющее осеннее солнце катилось вниз с небосклона, а усталость прибивала Еву к земле, в груди вдруг возникало тревожное, колючее чувство. Или оно было там всегда, но Ева не замечала его днём?

Может быть, Шелсвиг заразил её тревогой, и теперь она никогда не излечится.

— Ты плохо спишь, — вполголоса сказал Чарли.

По смутным ощущениям, вокруг стояло ранее утро, хотя небо было темнее тёмного, и до рассвета, должно быть, оставалось ещё несколько часов. Прошлым вечером прошёл дождь, и снаружи дул мокрый ветер, принося с собой землистые, грибные запахи.

В очередной пещере, в которой они ночевали, было холодно. Ева поёжилась, сильнее кутаясь в лоскутное одеяло и с завистью покосившись на Накку, который спал, свернувшись калачиком в углу и заклинанием поддерживая вокруг себя рыжеватую согревающую ауру. Ева, к своему стыду, не знала таких заклинаний.

— Это только Накка жизнью наслаждается. Ты тоже плохо спишь.

— Я плохо сплю дольше, чем ты живёшь на свете, Ева, — вздохнул Чарли.

— Не ври. Ты не настолько старый.

Он слабо улыбнулся:

— А иногда кажется, что сам мир — мой ровесник. И будто всё это я уже видел, и ни раз.

Ева окинула его взглядом — слева, скрестив ноги, сидел человек, который был старше её едва ли на десяток лет, а вёл себя, порой, так, будто был даже младше.

Даже сейчас Чарли, как-то по-детски ссутулившись и насупившись, шуршал веточкой в тлеющих углях. Иногда он забавно морщил нос, словно увидев в сероватой золе что-то неприятное, словно могло быть в ней что-то, кроме золы; и те же самые каштановые кудри, которые обычно создавали вокруг него ареол таинственной загадочности, сейчас только делали его похожим на лохматого мальчишку.

Сощурившись, она сказала:

— Ты мне напомнил... одного моего неудавшегося приятеля, скажем так. Он был меня старше года на три, но вёл себя так, словно всё про всё давным-давно понял, и само мироздание для него также понятно, как два плюс два. Я спрашивала у него, что он думает про Храм? И он с совершенной уверенностью отвечал, что здесь нечего думать, и всё предельно ясно. Как бы подразумевая, что и Храм — чушь, и я глупая, раз задаю такие вопросы. Затем я спрашивала его: что он думает про какого-нибудь художника? И он в том же тоне отвечал, что и про искусство нечего думать, и всё про него понятно. А потом я спросила его про любовь, и он ответил тоже самое, и я встала, ушла, мы больше не виделись, и теперь я даже лица его не помню. А когда-то казалось, что он очень умный. Вот откуда в вас, мальчиках, такая абсурдная тяга к зазнайству?

Чарли тихо рассмеялся:

— Не знаю. Но я буду теперь осторожнее подбирать слова в твоём присутствии.

— Нет, от тебя я вряд ли вот так уйду. Всё-таки лес вокруг, — она помолчала, вновь смутно ощущая, как в груди собирается привычная ночная тревога. Тишина вдруг начала давить.

Возможно, Чарли ощутил тоже, и поэтому негромко заговорил, как-то грустно улыбаясь:

— Про Храм я думаю много, и даже через чур. Про художников — каюсь, мало. Мне ближе песни. Про любовь... — он покачал головой. — Была у меня... как ты выразилась? «Неудавшаяся приятельница»? И теперь там, где она была, больше ничего нет, и я чувствую, что никогда не будет.

— Она? ..

— Жива. Предпочла остаться с другим.

— Это... давно было?

— Очень.

Ева подвинулась ближе, осторожно кладя ладонь ему на плечо. Руки у неё почему-то дрожали. Когда она заговорила, голос тоже дрогнул, и она неуклюже спрятала эту дрожь в улыбке:

— Ну... зато у тебя есть я, и всё такое. Если в ближайшую неделю какая-нибудь лавина не разлучит нас опять, если меня не сожгут на костре, если никто из нас не сбежит, испугавшись нахождения в человеческом обществе... То выходит, что мы друзья. Да?

— Мы друзья, — повторил Чарли, медленно кивая. — Это звучит хорошо. Я согласен... — он неожиданно повернул к ней голову и заулыбался, так легко, как обыкновенно улыбался днём, когда дразнил её, — Ева, прекращай ты думать об этих кострах... И серебряных плащах.

— Мне нравится серебро, — со вздохом ответила Ева.

Вместо ответа он ухмыльнулся и одним движением утянул её в объятия, укрывая собой, пряча от очередного мокрого порыва ветра. Чарли положил подбородок ей на макушку, и это было щекотно.

Ева замерла, прислушиваясь к тому, как где-то около её плеча размеренно бьётся его сердце. Она вдруг расслабилась, и только в этот момент ощутила, как сильно была напряжена раньше.

По крайней мере, здесь всё стало немного понятнее. Она сказала, заметно оживившись:

— Нужно пнуть Накку, нечего спать. Если тронемся сейчас, то к вечеру уже будем на месте.

Преступления и их последствия VII

Гиблые горы, внушительный горный массив, тянущийся на северо-запад и замыкающийся в круг, представлял собой невероятно величественное зрелище. У подножья он был изумрудный, покрытый мхом и скальными растениями, а в вышину — светло-серый, почти белый от известняка, с туповатыми, скруглёнными вершинами, и потому напоминающий бедренные кости.

При одном только взгляде на него Еве хотелось упасть на колени и зашептать молитву на мёртвом языке, попросить Богов быть милосердными к ней; снова стать маленькой, глупой язычницей. Всякий раз, видя такие места, она вдруг находила в себе веру, свойственную её землякам, веру, что горы и реки, холмы и равнины — это творения рук богов. Она изобретала эту веру заново, открывая её для себя каждый раз, как в первый... Затем покидала север, временное помутнение отпускало её, и никакое воспоминание, воскрешённое в памяти, не могло передать того, что Ева чувствовала, смотря на эти горы. Вера в Старых Богов снова казалось пережитком прошлого, навязанным, ненужным.

Но сегодня Ева смотрела на вершины, задрав голову, пока у неё не начинала болеть шея, и думала, что не может нечто столь совершенное, столь великое, быть сотворено волей случая. И ей виделось среди заснеженных вершин, среди спускающегося по ним тумана, как верховный Бог Килиманратх, Творец и Создатель, своими шестью руками, левыми — костяными, и правыми — из плоти и крови, расставлял горы по своим местам. Как под его ступнями проминалась земля, словно зыбкий песок, рождая холмы и низины, как покрывались они елями и чёрными берёзами, стоило ему только бросить под ноги взгляд.

Что-то глубоко внутри неё отказывалось верить, что боги мертвы навсегда.

Чем ближе к подножью — тем сильнее редел лес, и тем сложнее было идти, потому что все тропинки неуклонно вели вверх. Когда путники, следуя за Наккой, наконец вышли на Гиблый тракт, из привычных лесных деревьев остались только буки, а ещё дальше, по скалам, ползли лишь низенькие можжевельники и мхи, да цветастые камнеломки.

Без желтеющих крон дубов стало светлее. Без стволов чёрных берёз — свободнее. Еве перестали мерещится по всюду зелёные дриадские глаза, и она вздохнула почти спокойно.

Сам Гиблый тракт представлял собой две борозды, выложенные из угольно-чёрных камней. Между ними росла трава, почти не тронутая и не истоптанная — трактом пользовались редко и с неохотой, только по самым срочным случаям.

Не просто же так он назывался «Гиблым».

Смеркалось. Горы, отражая свет заката, постепенно окрашивались в розоватые оттенки.

Накка плёлся впереди, что-то бормоча себе под нос. Чарли шёл чуть позади, постоянно оглядываясь и изредка поднимая взгляд к вершинам.

В воздухе висело предчувствие чего-то нехорошего. Даже отсюда Ева могла услышать, как со стороны гор доносились резкие крики виверн, а где-то далеко позади них в небо вздымалось несколько столбов дыма. В лучшем случае — огни гоблинских костров. В худшем — бушующий элементаль огня.

Ева смутно чувствовала, что мегалит уже близко. Синяя камнеломка появлялась на скалах всё чаще, и всякий раз, завидев её, Ева внутренне вздрагивала. Но каменной пасти всё не было.

На землю стала опускаться ночная мгла.

Накка вдруг остановился. Не оборачиваясь, он произнёс, несвойственным ему, тихим и серьёзным тоном:

— Пахнет дохлятиной.

— Нужно торопиться, — тихо сказал Чарли, хватая Еву за локоть. — Что-то начинается.

Ева тоже почувствовала, что «что-то» определённо начинается. Неприятности.

Они ускорили шаг — а затем побежали, ещё не зная, от чего бегут.

Со стороны гор спускался туман. Белый и густой, он стелился по земле, обвивая собой растения и оставляя на скалах влажный белесый след.

Ева резко остановилась, и Чарли едва не потерял равновесия, пытаясь вновь увлечь её за собой. Но затем тоже замер, напряжённо вглядываясь в заросли камнеломки, которые стремительно и безжалостно поглощал туман.

Ева подняла голову, и увидела, что на самых вершинах гор ещё виднелись бледные отблески заката. С каждой секундой они всё темнели, теряя цвет. Солнце почти совсем село.

— Убегая, мы только потеряем силы.

— Волшебница спятила! Спятила! Дохлый туман нас сожрёт! Сожрёт! Спя-ти-ла! — Накка запрыгал вокруг, лязгая когтями о дорожные камни.

— Тише, Накка.

Сердце бешено трепыхалось в груди, но Ева чувствовала, что полна странной решимости.

Чарли сказал, поворачиваясь к ним:

— Готовьтесь.

— Большой и страшный... — едва слышно прошептал Накка, вглядываясь в клубы белесой мерзости, стремительно приближающейся к ним.

Там, где туман достигнул земли и притронулся к тракту, возник вихрь. Закрутившись в воронку, шипя и трещя, он исторг из себя существо.

Отвратительная, гниющая груда мяса, отдалённо напоминающая человеческий силуэт с неестественно вытянутыми конечностями, возникла из тумана, и, покачиваясь, встала во весь рост. В ней было не менее двух с половиной метров.

Существо дёрнулось, поднимая вверх то, что некогда было рукой, и поднося её к тому, что некогда было лицом. Оно моргнуло, и его единственный глаз сверкнул желтизной, в тот же миг снова утопая в зловонной жиже, которой сочилось всё его тело.

Искажённое, уродливое умертвие сделало два неуверенных шага вперёд... и уже в следующий миг бросилось в прыжке, целясь в путников. Тошнотворный запах ударил в нос. Миг — и Ева исчезла в тени, с трудом сдерживая рвотный позыв.

Сердце пропустило удар.

Умертвие кинулось на Чарли, подминая его под себя, как хищник кидается на зайца. Оно раскрыло пасть, и жижа, служившая ему лицом, словно оказалась разрезана, от уха до уха. В темноте отвратительного рта блеснули белые клыки.

Немое, лишённое языка, оно лишь со свистом втянуло в себя воздух.

Чарли дёрнулся. Умертвие крепко держало его плечи.

Ева шепнула заклинание.

Хлопок. Маленькая искра, рождённая её ладонями, взорвалась в грудной клетке чудовища. Гнилое мясо разлетелось в стороны.

Умертвие засипело, отклонившись назад и выпустив добычу из когтей.

Чарли поднялся. Грязно выругался, отряхиваясь и тяжело дыша, выставил руки ладонями вперёд. Взблеск рыжего света озарил чёрные камни дороги, омерзительное умертвие и его собственное лицо; а в следующий миг конусовидный поток пламени с гулом устремился из его рук к чудовищу.

Опалённое, оно попятилось назад, трещя и покачиваясь, но осталось стоять на ногах. Его пасть открывалась и закрывалась, словно существо пыталось закричать.

— Да сдохни же ты! — крикнул Чарли.

Пламя разгорелось ярче.

Умертвие сделало ещё шаг — и упало на колено. Его плоть искажалась и чернела до тех пор, пока Чарли не опустил рук.

И тогда там, где раньше была гниющая груда мяса, Ева увидела только изуродованный человеческий скелет, вытянутый и искажённый.

— Боги, это было... — Ева кинулась было к нему, но Чарли жестом остановил её.

— Беги. На север. Пещера должна быть уже близко.

— Но...

— Там собираются ещё, — он кивнул на гору, с которой продолжал стелиться туман. — Я собираюсь поджарить немного мяса, — Чарли ухмыльнулся, потирая ладони, и Ева мельком заметила, что они красные, как раскалённые угли.

Она тихо спросила:

— С тобой всё будет в порядке?

Он только отмахнулся:

— Да. Иди... Накка! Где ты, демонова отрыжка? Отведи Еву в пещеру!

Чарли оглянулся. Его глаза блестели в темноте, как рыжие угольки, а губы были растянуты в улыбке, азартной, безумной. Ева испугано отшатнулась, с трудом узнавая его.

— Здесь, здесь... Накка здесь... — прошептал имп, выходя из-за груды камней. Его уши поникше висели вдоль лица, и он крупно трясся. — Пещера близко, близко.

Раздался свист — это туман рождал новых умертвий.

Накка побежал вперёд, и Ева кинулась за ним, слыша, как сзади гудит пламя. Она позволила себе оглянуться лишь единожды, но не увидела ничего, кроме пожара, охватившего тракт.

Бежала, совсем не чувствуя усталости.

Сердце стучало, казалось, во всём теле сразу. В голове роились мысли, и одна была тревожнее другой. Сколько ещё этих умертвий? Побегут ли они за ней? Откуда они взялись? Неужели поблизости некромант? Чарли, Чарли остался с ними!

У него было такое лицо... Она никогда раньше его таким не видела. Было что-то неестественное, нечеловеческое в том, как светились его глаза. Или это нормальное воздействие элементальной магии? Ева совсем мало знала об этом искусстве, и никогда так близко не видела магов, которые его практикуют.

Она спросит у него тысячу вещей, когда они снова встретятся. Если они снова встретятся.

Гул огня всё стихал, и чем дальше от пожара — тем темнее становилось. За две недели луна полиняла в месяц, тонкий и изогнутый, почти не освещающий.

Со стороны леса доносился приглушённый вой — но боятся было нечего. Волки и близко не подойдут к дороге, пока по ней бродит нежить и сверкают пожары.

Белесый туман постепенно редел и таял. Оглядываясь на горы, Ева уже почти не видела его, и не чувствовала запаха гнили. Похоже, что опасность оставалась позади.

Накка, семенивший впереди (нужно заметить — с удивительной для таких коротких ножек скоростью), чуть замедлился, а затем и вовсе перешёл на шаг.

Он прерывисто заговорил, переводя дыхание:

— У хозяина были такие дохлики. У-ух, мерзкие, мерзкие! Вонючки!

— Ты не знаешь, откуда они?

— От дохломагов, а как ещё? Неужели волшебница ничего не знает про дохломагов? Хозяин был дохломаг!

— Некромант, ты хочешь сказать?

Накка фыркнул:

— Дохломаг.

— Хорошо-хорошо, дохломаг, — примирительно сказала Ева. — В округе есть ещё? Ты знаешь?

Имп поморщился, словно оскорбившись таким предположением:

— Накка не знает никаких дохломагов.

— Может, у твоего хозяина были приятели? Другие некро... дохломаги?

— Накка не знает. Накка знает только, что где дохлики, там и дохломаги. А где дохломаги — там дохлики.

Ева покачала головой и оставила попытки, понимая, что ничего другого не добьётся. Если Накка не хотел говорить о чём-то — заставить его было невозможно.

— Накка, думаешь, Чарли справится?

— Накка думает, что он поджарит дохликов. Накка думает, что он может поджарить кого угодно.

Ева поспешно кивнула. И правда — Чарли создавал впечатление человека, способного справиться с чем угодно. Она обняла себя за плечи, вновь раздумывая над тем, что скажет ему, когда они снова встретятся... нельзя, нельзя было оставлять его там одного! И почему она побежала? Чарли сказал, и она послушалась, хотя стоило бы остаться.

Идти стало тяжелее, и Ева заметила, что дорога устремляется ввысь и ближе к скалам. Она прибавила шаг, предчувствуя, что осталось совсем чуть-чуть.

В десятке метров от неё торчала громадная известняковая скала, выглядящая в ночи тёмно-синей. За ней была скала чуть пониже, густо обвитая синей камнеломкой. Цветы свисали снизу вверх, немного прикрывая вход в пещеру, напоминающий открытую каменную пасть.

— Пришли, пришли! — Накка подпрыгнул от радости, и его пять амулетов весело звякнули, ударившись друг о друга. — Половина договора исполнена. Накка на половину свободен! Накка хочет поспать...

Он демонстративно зевнул.

— Чего волшебница ждёт? Пусть заходит.

Ева неуверенно оглядела каменные шипы, частично огораживающие вход в пещеру. Коснулась одного из них кончиками пальцев.

Камень был недвижим и холоден.

Она перешагнула то, что можно было бы назвать порогом. Накка последовал за ней, и пещера проглотила их, уводя ниже под землю, в глубь низких, тёмных коридоров.

Ева подумала, что совсем не помнит здесь коридоров. Ей казалось, что в прошлый раз, когда они были здесь с учителем, мегалит ждал их прямо за каменными зубами. Должно быть, пещера могла изменять себя в зависимости от того, кто в неё входил — многие друидские места обладали чем-то, что можно считать сознанием.

Коридор петлял, снижался, становясь всё уже, и в какой-то момент Еве пришлось склонить голову, чтобы идти дальше, потом пригнуть колени и спину, а затем — и вовсе встать на четвереньки.

Накка притих, но Ева слышала клацанье его когтей позади.

— Волшебнице нужно быть осторожной, — прошептал имп. — Пещера не хочет её пускать. Пещера злится.

— Почему пещера злится?

Накка зашипел:

— Тише! Чужаки. В пещере кто-то ещё. Поэтому пещера злится.

Ева тоже зашептала:

— Но кто?

— Накка не знает. Пещера не говорит. Пещера злится... Осторожно!

Накка взвизгнул.

С оглушительным грохотом пол под ними обвалился.

Ева содрала ноготь, пытаясь зацепиться за стену, но и та рухнула, и Ева полетела вниз.

Падая, она едва успела призвать магию теней, чтобы смягчить удар: но даже так приземление вышло неприятным. Ушибленное плечо отозвалось оглушающей вспышкой боли.

Сверху раздался неприятный скрежет — это когти Накки заскользили по камню. Уже в следующее мгновение имп упал рядом, неловко сгруппировавшись на бок. Он захныкал, свернувшись в клубок и бормоча что-то неразборчивое.

Ева, подавляя желание тоже лечь и заплакать, напротив, поднялась на ноги, придерживая левое плечо свободной рукой, так, словно это могло унять боль. Выругалась.

Там, куда они упали, было светлее. Словно каменные стены тихо светились изнутри, спокойным, синеватым цветом. Пахло сыростью, грибами и немного —цветком, название которого Ева не могла вспомнить, хоть и до мельчайших деталей помнила его иллюстрацию в учебнике алхимии. На белых, почти прозрачных ножках, лишённых листьев, торчал маленький сердцевидный бутон, такой же белый снаружи и тёмно-фиолетовый внутри. Цветы обладали специфическим, резким запахом, от которого кружилась голова, если вдыхать его слишком долго.

С двух сторон — впереди и сзади — был коридор, и с обеих сторон он казался одинаково бесконечным.

— Эй, Накка, — также шепотом сказала Ева.

Накка хныкнул.

— Нужно идти. Куда идти, как думаешь?

— Уже иду-ут, — потянул имп, садясь. — Ой-ёй-ёй, плохо, плохо!

Из того коридора, что был позади, возникло слабое белое свечение и послышались быстрые шаги. Группа из троих людей вбежала к ним.

Двое, что шли позади, были одеты в простые, но добротные кольчужные хауберки, покрывающие их тело с головы до ног. Поверх кольчуг были надеты белые накидки с изображением золотого дракона на груди — знак солдат Божественного Ордена.

Впереди же них шёл воин, закованный в дорогой доспех из выбеленной кожи, ничуть не сковывающий его движений. На плечах у него красовался серебряный плащ, свисающий до самого пола и тихо мерцающий в темноте, а лицо было скрыто монолитной маской с узкими прорезями для глаз.

Преступления и их последствия VIII

Паладин произнёс прозрачным, бесстрастным голосом, который невозможно было идентифицировать, как мужской или женский, юный или старый:

— Советую не оказывать сопротивления.

Ева оглядела эту компанию ещё раз, задерживая взгляд на нём, стараясь сквозь маску разглядеть хотя бы глаза. Ей было больше волнительно, чем страшно. И хотя следовало бы спрятаться и сбежать, затерявшись в глубинах пещеры, она замерла, послушавшись странного голоса. Это маска так изменяет его?

Ева тихо сказала:

— Твоя голова всё ещё не на пике.

Солдаты взялись за оружие, но паладин жестом остановил их и ответил, не меняя тона:

— Ты колдунья. Что ты знаешь про эту пещеру?

— Ты и твоя компания ей не нравитесь, — мрачно усмехнулась Ева.

Один из солдат, тот, что стоял слева, вышел немного вперёд. Ева смогла разглядеть его лицо: широкое, мясистое и наискось, от левой брови до правого уголка губ, изуродованное шрамом. Он сказал, посмотрев на Еву сверху вниз:

— Шеф, прикажите арестовать ведьму?

— Берите импа.

Паладин поднял руку. Ева вздрогнула, но ослепляющий белый луч, возникший из его ладони, только вонзился в камень у её ног, осветив всё вокруг.

Накка, затаившийся в углу, тут же оказался схвачен и скручен. Он завизжал и лягнулся, пытаясь вырваться из хватки солдат. Тот, что со шрамом, заехал ему по голове. Раздался вскрик и потоком посыпалась гоблинская брань.

Паладин прошёл к Еве, та отступила на шаг назад.

— Не сопротивляйся.

Ева поджала губы, напряжённо вглядываясь в прорези маски, но за ними не было ничего, словно серебро скрывало собой только зияющую пустоту, холодную и безжизненную, и если сорвать с паладина маску — то он рассыпится, как заколдованный живой доспех.

И всё же Ева не сомневалась, что перед ней именно Талана.

Накка извернулся и с силой вонзил зубы в плечо солдата со шрамом. Кольчуга хрустнула. Солдат отшатнулся, взревев от боли. Имп, захохотав, в последний раз лягнулся и исчез в темноте — только слышно было, как клацают по камню когти, всё дальше и дальше. Сбежал, гадёныш.

Ева молча протянула руки ладонями вниз, позволяя заковать себя в цепи.

Наручи из синеватого металла сжали запястья, больно впиваясь в кожу. Силентиум. Металл, лишающий мага способности творить заклинания.

— Ты выведешь нас отсюда.

Это не было вопросом и не было просьбой — голос из маски был лишён таких интонаций и мог звучать только как приказ.

— Если колдунья, то сразу разбираюсь в пещерах? — Ева покачала головой. —Ты разочаруешься. Без импа мы все обречены бродить здесь вечность и умереть от голода. А он не вернётся. Твои люди были с ним грубы.

— Выведешь.

Солдат со шрамом, пихнув другого локтем, шепнул:

— А может язык ей отрезать?

Другой, высокий и тонкий, даже симпатичный, если бы не мерзкая ухмылка, исказившая его лицо, ответил:

—Я бы нашёл её языку применение.

Солдат со шрамом покачал головой:

— А ты не меняешься.

Паладин резко обернулся на них:

— Молчать. Тронете колдунью — останетесь здесь. Это ясно?

Солдаты пробурчали, что ясно. Чуть позже Ева услышала, как высокий прошептал, наклонившись к уху своего приятеля:

— Шеф её себе оставить хочет, или что?

Солдат со шрамом хохотнул, прикрыв рот кулаком. Паладин этого не услышал — или сделал вид, что не услышал.

— Я постараюсь нас вывести, скажем так, — сказала Ева. — Но никаких гарантий. Тем более, пока у меня связаны руки.

Ева шла теперь впереди, а паладин шагал прямо за ней, и если бы не тихое дыхание, едва слышимое позади неё, Ева совсем потеряла бы веру в то, что за маской скрывается живой человек. И не только живой человек, но и её знакомая, которую она поила вином, чьи руки они держала в своих, отдавая ей рубиновые перстни... Но чем дальше они шли, тем меньше Ева верила, что это может закончится для неё хорошо.

Только за одно Талану можно было отблагодарить: она не подпускала к Еве своих солдат. Из перешёптываний, которыми обменивались эти двое, Ева успела понять несколько вещей.

Во-первых, они своего «шефа» абсолютно не жаловали. Во-вторых, они не знали, кто скрывается за маской. В-третьих, они его очень боялись; что, впрочем, не убавляло нелестных перешёптываний.

В-четвёртых — паладин либо не считал нужным, либо не знал, как прекратить это.

Все эти наблюдения дали частичный ответ на вопрос о том, почему Талана путешествовала одна. Лидер из неё получался никудышный, и собственные собратья были готовы уважать её, только когда она применяла силу. Еве страшно интересно было узнать, почему так случилось, и она с сожалением думала, что, возможно, никогда этого не узнает. К тому же, всё это вновь поднимало внутри волну сочувствия к классовому врагу, и это было особенно неуместно теперь, в её нынешнем положении.

Возвращаясь же к насущным вопросам: петляя по узким коридорам пещеры, Ева всё же выявила некоторые особенности этого пространства. В пещере было всего несколько помещений, связанных между собой длинными коридорами. Первая комната — большая и треугольная, в ней пахло сыростью и сквозь неё тёк небольшой подземный ручеёк. Вторая комната — широкая, четырёхугольная и с низким потолком, словно рукотворная, как если бы кто-то нарочно выбил в камне квадрат. Третья — комната с обвалившимся потолком, та самая, в которую упали Ева и Накка. И четвёртая — небольшая и ничем не примечательная, кроме того, что резкий запах подземных цветов в ней значительно усиливался, да так, что начинала кружится голова.

Самих цветов нигде не было видно, и это наводило на мысли о том, что помещение с мегалитом, как и выход отсюда, скрыты магией.

Была у пещеры ещё одна любопытная особенность: коридоры всегда вели в разные комнаты. Так, один и тот же коридор мог сначала привести в четвёртую комнату, а в следующий раз — в третью, и так далее. Стараясь выявить закономерность, Ева бродила по ним, потеряв счёт времени, и весь отряд следовал за ней. Но закономерности не было, и ей начало казаться, что она только оттягивает неизбежное поражение.

В очередной раз остановившись в четвёртой комнате и морщась от резкого запаха, Ева сказала, обращаясь к паладину:

— Вот это, — она подняла руки, звякнув цепями наручников, — Не позволяет мне применять магию.

— В этом весь смысл.

— Да. Только я не могу вывести нас из магической ловушки, не применяя магию. Сними оковы, я поговорю с пещерой, скажу ей, что все свои, она прекратит над нами смеяться, и ты наденешь их обратно.

Солдаты синхронно переглянулись — и рассмеялись, словно Ева сказала что-то глупое.

Паладин коротко ответил:

— Нет.

И они продолжили блуждать по коридорам, в третий, в четвёртый, в пятый раз осматривая одни и те же каменные углы, вдыхая запах цветов и всё больше выбиваясь из сил.

Накка так и не объявился, и это тоже беспокоило Еву. Всё ли с ним в порядке? Как бы сейчас пригодилось его чутьё! Да даже если бы он только обиженно молчал или говорил загадками — Ева всё равно стала бы счастлива, только бы не приходилось быть наедине с солдатами и паладином.

А если бы Чарли был здесь...

Когда они в шестой раз вернулись в комнату с обрушенным потолком, обломков в ней больше не было.

Оглянувшись, Ева поняла, что что-то переменилось. Будто потолок стал ниже, и настолько, что, подпрыгнув, она смогла достать до него руками. Но всё бесполезно — камень оставался непреклонен.

Они прошли дальше.

Коридор, петляя, выплюнул их в первую комнату. Ручеёк, текущий сквозь неё, словно набирался сил. Вода всё прибывала, заливая каменный пол.

Ева с любопытством опустила в неё руку, и прозрачная гладь ужалила её пальцы холодом.

Отряд проследовал дальше.

Перед ними предстала знакомая уже квадратная комната, но стены были исполосованы, будто недавно здесь бесновалось неведомое чудовище. Солдаты робко переглянулись, но не произнесли ни звука.

Коридор провёл их в следующую комнату.

Маленькое помещение, наполненное запахом подземных цветов. Его стены, пологие, испещрённые трещинами, низкие и давящие, казалось, излучали живую, шевелящуюся тьму. Ева готова была поклясться, что у стен этой комнаты есть глаза, что кто-то — или что-то — смотрит за ними сквозь камень.

Рука в кожаной перчатке взяла её за запястье.

— Что всё это значит? — спросил паладин.

— Ничего хорошего, — тихо шепнула Ева. — Мы не одни здесь.

— Ты говоришь, у пещеры есть сознание.

— Да. И будь она в здравом уме — ни за что бы не пустила в себя вас, святош. Её разум чем-то отравлен. И я, похоже, знаю, чем.

Высокий стражник перебил её дрожащим, нервным голосом:

— Да о чём ты говоришь, ведьма, демоны тебя дери?!

Он рвано хватал ртом воздух, чесал щёки и оглядывался за спину. Будто тоже чувствовал.

— Нас загнали сюда умертвия, — понизив голос, сказала Ева. — Эта пещера — часть священной земли. И она осквернена разгуливающей здесь нежитью.

Уже знакомый Еве свист раздался из глубин коридоров.

Камень качнулся, как волна, и в следующий миг один из проходов обрушился. Оставался один единственный коридор, и Ева физически могла почувствовать, как нечто ползёт по нему, липкое, уродливое, искажённое.

Высокий солдат нервно вскрикнул и дёрнулся, пытаясь сбежать, но второй крепко схватил его, держа за плечи. Паладин выхватил меч. Луч белого сияния устремился от его острия в коридор, вонзаясь в тьму, потонув в ней.

— Освободи меня, — прошептала Ева.

Паладин не ответил.

Из коридора раздавалось сиплое, свистящее дыхание. Оно становилось громче с каждой секундой. Нечто ползло вперёд. Послышался приторный запах гнили, заполняющий собой всё пространство.

Ева подняла голову вверх и увидела, как из трещин в потолке сочится чёрная жижа.

— Не могу, не могу!! — срывающимся голосом закричал высокий солдат и забился в хватке друга. Он вырвался, выхватил с пояса топор и забился спиной в угол.

Солдат со шрамом тихим, вкрадчивым голосом заговорил:

— Тихо, тихо, Генри, приятель, положи эту штуку...

Руки Генри тряслись.

— Д-да, д-да.

Он опустил топор, медленно разворачивая его лезвием к себе. Не сводя глаз с острия, дрожа всем телом, он отклонил голову назад.

И вонзил в него лицо. Лезвие вошло с тупым, мокрым звуком.

Ева отвернулась, зажмурившись. Успела заметить только, как вздрогнул паладин, стоящий рядом с ней; а затем сказал прозрачным голосом, звучащим из глубин маски, механическим, лишённым даже намёка на страх:

— Лука, не спускай с него глаз.

Лука только коротко кивнул, отнимая из рук Генри оружие. Брызги крови были повсюду: на кольчуге, на стенах, на белоснежной накидке... Генри хныкал, закрывая лицо руками.

Тьма ползла по коридору. Сначала появился глаз. Жёлтый, гнойный, он мелькнул в темноте. Затем зашевелилось мясо.

Толстое, бескостное существо ввалилось в комнату, скользя по каменному полу и оставляя за собой след из гнилостной слизи.

Ева схватила паладина за плечо, и, если бы не броня — поцарапала бы ногтями. Она с нажимом произнесла:

— Талана, сейчас.

Наручи из силентиума, звякнув, упали на пол. Ева рвано вдохнула. Бросила:

— Отвлеки его.

Она успела увидеть, как белая вспышка света озаряет комнату, а затем резко отвернулась, прикасаясь к стене и погружая пальцы в камень. Стекающая из трещин чёрная слизь лизнула её руки.

Ева сжала зубы, заставляя себя шагнуть вперёд. Стена дрогнула, впуская её.

Слова мёртвой речи зароились в мозгу, переплелись с человеческими, складываясь в странную, угловатую молитву. Первую за множество лет.

«...Здесь Ваши души, Ваш след, Ваша кровь. И эта земля, Ваша и ничья, плачет по Вам и зовёт. Придите же на зов, ибо я смиренно Вас прошу, как просит земля, как просят камни, как просят листья, воскресая и умирая, рыдая по Вам, оставленные и забытые, брошенные и одинокие. Изгоните тьму, и простите, простите, простите меня»

Липкая тьма, стекающая повсюду, забурлила, обвивая тело Евы, лишая её возможности видеть и слышать, поглощая собой.

«Именем Творца, именем Создателя, именем Верховного Бога Килиманратха, я прошу тебя, дух, проснись, проснись, проснись».

Тьма сжалась вокруг её горла плотным кольцом, душа в себе. Ева попыталась дёрнуться, но лишь вязла сильнее и крепче.

Сознание её медленно угасало, и молитва вместе с ним.

И в тот самый миг, когда тьма уже вбирала в себя её последние вздохи, Ева увидела руны.

Голубые, мерцающие.

А затем всё вспыхнуло — и исчезло.

Преступления и их последствия IX

Пещера затряслась, исторгая из себя тьму.

Камень завился зыбким потоком, словно невероятной силы смерч закрутил его в себе, как другие смерчи, рождённые в недрах морей, крутят в себе воду и воздух. И в считанные секунды тьма исчезла, а вместе с ней исчезли коридоры и комнаты.

Пещера вздохнула всем телом — и преобразилась.

С выхода подуло сырым, ночным ветром. Сквозь каменные клыки выглянул тонкий месяц, безмолвный и безразличный. Стояла тихая, спокойная ночь.

Чуть позади, в самом сердце пещеры, полукругом возвышались семь рунических камней. Древний мегалит стоял, окружённый белыми бутонами.

Очень скоро — прошло не больше часа — другие члены отряда нашли их.

В тот день с Таланой были четверо.

Вернув своё имущество и конфисковав казённую кобылу, Талана покинула Шелсвиг. У неё случилась только небольшая стычка с местной стражей, но конфликт был урегулирован легко и просто: угрозой столичным судом. Потеряв бургомистра и поддержку друида, местные очень посмирнели.

Вырвавшись из города, она помчалась по Гибельному тракту. Уже на исходе седьмого дня достигла места назначения.

Там, где у подножия Гибельных Гор берёт начало река Лента, а леса стремительно уменьшаются, и чёрные берёзы уступают место обыкновенным северным деревьям, было самое безопасное место во всей северной части континента: старый форпост Ордена, называемый Крепостью Купцов.

Форпост, возведённый ещё в военное время, сейчас был прибежищем для всех последователей Храма Дракона и центром торговли между Йоргом и Сокотрой. Хорошо укреплённый, зачарованный пламенем, настоящий очаг безопасности среди суровых мест.

Временно исполняющий обязанности Командора Крепости, золотой паладин по имени Вильгельм, был давним приятелем Таланы, и одним из немногих, кому она могла практически безоговорочно доверять. И хотя обстоятельства её жизни теперь не позволяли поддерживать дружеских связей, Талана всё ещё относилась к нему тепло. Ему она пересказала всё, что случилось в Шелсвиге, и ему она была обязана приютом и терпением. Вильгельм сразу же послал гонца в Нуйтран и в кратчайшие сроки разрешил возникшую ситуацию. А когда Талана выразила желание покинуть форпост и продолжить охоту на дракона, рассказал, что на Гибельном тракте творится что-то неладное и настоял, чтобы несколько солдат сопровождали её, пока она на территории Йорга, и долго извинялся, что не может сам пойти с ней. Совсем скоро ему нужно было передать пост другому паладину, а самому отправиться в Столицу, и бумажной работы у него было больше, чем когда-либо.

Итак, во главе небольшого отряда Талана отправилась обратно по Гибельному тракту — тогда-то, на закате, их настигли умертвия. Кони встали на дыбы и двух солдат унесли прочь по дороге, а двух других — Луку и Генри — скинули. Талана с управлением справилась, но её конь погиб в лапах нежити.

Несколько мертвецов были сожжены светом паладинской веры, другие пали от мечей солдат; но взамен тех, что ложились тлеть в земле, туман рождал всё новых, и новых чудовищ. Им не было конца, и Талана приказала отступать, почти выбившись из сил.

И тогда пещера распахнула перед ними каменную пасть.

Сейчас Талана понимала, что это было ловушкой. Прихоть духа, обезумевшего от присутствия зла: впустить в себя врагов и пожрать их. Если бы не Ева — так бы и случилось.

Теперь колдунья сидела в углу, прижав колени к груди и бессмысленно смотрела в одну точку. Талана не могла себе представить, что ей пришлось сделать, чтобы пещера выплюнула из себя скверну.

Двое новоприбывших, стоило им только прийти в себя, перебинтовать Генри голову, да разжечь костёр — сразу повеселили, стали перешучиваться между собой и бросать на Еву любопытные взгляды. Кто-то из них даже достал припрятанную бутыль самогона — Талана хотела было запретить, но только махнула рукой. Она устала от них. И привыкла настолько, что перестала реагировать и на сальности, и на отсутствие дисциплины. Совсем скоро это закончится, и она отдохнёт.

Только Еву ей было жаль.

И хотя Талана была уверена: Ева из тех колдуний, кто, не дрогнув, вонзает жертвенный клинок в агнца или ест сырые медвежьи сердца, когда того требует ритуал... но у неё был такой хрупкий, беззащитный вид; и всякий раз, как Талана пыталась убедить себя в ложности этого впечатления, её взгляд сразу же цеплялся за тонкие, девчоночьи запястья, выглядывающие из-под рукавов мантии. Одним своим видом они напоминали об этой уязвимости, такой очевидной, совсем не прикрытой.

Иногда Ева поднимала на неё глаза, словно почувствовав, что на неё смотрят — и они встречались взглядами. И всякий раз это длилось не более секунды, потому что Талана тут же трусливо отворачивалась. Она знала, что Ева ждёт от неё спасения.

И хотя лицо у Таланы было скрыто маской, она чувствовала себя совсем нагой, когда колдунья смотрела на неё вот так.

Талана поднялась на ноги, оставив попытки хоть немного поспать. Она сказала, и собственный голос прозвучал для неё чужим:

— Я выйду. Проверю, нет ли ещё нежити поблизости. Не покидайте пещеру —здесь безопаснее, чем снаружи.

Она в последний раз оглянулась и небрежно махнула рукой в сторону Евы. Белый рунический знак проступил сквозь камень под её ногами, она вздрогнула. Символы завитками расползлись по камню, складываясь в круг.

— Это руна-ловушка. Любой, кто пересечёт её границу, сгорит.

Солдаты одобрительно покивали.

— Это работает в обе стороны. Тронете колдунью — рискнёте остаться с угольками вместо рук.

Один из солдат, громадный парень по прозвищу Верзила, угрюмо заметил:

— Где ж это видано, чтобы ведьму нельзя было потискать прежде, чем на костёр кидать.

Лука смерил его мрачным взглядом. Ранее он так и не присоединился к товарищам, всё сидел около Генри, не сводил с него глаз. Талана не знала, что между ними такое, но ей казалось, что Лука его очень опекает.

Теперь он сказал, подав голос впервые за всё это время:

— Если ты не заткнёшься — я сам тебя заткну.

Снаружи было холодно и тихо. Настолько тихо, насколько может быть тихой ночь посреди глухих долин и лесов, почти нетронутых человеком.

Только мерный гомон сверчков и редкое уханье совы.

Двое коней мирно дремали у входа — солдаты привели их с собой. Хорошо, что кони уцелели, так обратный путь будет немного проще.

Оглянувшись и слегка расслабившись, Талана прошла дальше по тракту. Кожаные сапоги скрипели, а подошвы мокро шлёпали по дорожным камням — кажется, недавно прошёл дождь, смывший собой все следы ночного бедствия.

Нигде не было ни намёка на белый туман, принёсший в себе нежить. Нигде не было ни намёка на саму нежить. Воздух был чист от зла.

Должно быть, Ева уничтожила в пещере то, что призывало мертвецов. Какая талантливая магичка: и как жаль, что язычница… а ведь её нельзя вечно держать в этой ловушке. Магия быстро растает, вряд ли её хватит даже до полудня. И потом: на рассвете нужно будет отправить посла в форпост — рассказать командору, что найдено друидское строение, и к полудню сюда прискачут другие солдаты, станут вынюхивать подробности, задавать вопросы. Может и сам командор объявится — а это ещё хуже, потому что он Талану все ещё уважает и верит ей. А здесь найдёт только повод для разочарования.

Талана помотала головой, отгоняя тревожные мысли. Мысли, как назойливые мухи, только продолжали жужжать.

Она беспокойно коснулась пальцами своей щеки, и они заскользили по холодному металлу. Маска держалась крепко, почти как вторая кожа. Монолитной пластиной обвивала всю голову, смыкаясь на затылке в магический замок.

Всего на миг — не больше — Талана почувствовала, словно заперта в ней со всеми своими тревогами.

А потом её отвлекли. Вдали показался человеческий силуэт.

Незнакомец шёл ей навстречу. Вымокшие полы плаща вяло колыхались на ветру. Плащ был разодран.

Талана сощурилась и обнажила меч, выставив его вперёд в предупредительном жесте.

— Представьтесь.

Человек остановился, словно бы рассматривая её. И затем сорвался вперёд втрое быстрее, чем шёл до этого.

— А ты приглядись повнимательней, леди паладин. Мы с тобой уже имели неудовольствие познакомиться. Или снова потребуешь показать лицензию?

Чарли улыбался ей, ядовито и неприятно. Талана не торопилась опускать меч.

Он продолжил:

— Нет: в этот раз ты спросишь, что я делаю в таком странном месте в такой поздний час. Ведь всем же ясно, что хороший человек не может находиться за городом после наступления темноты. Жаль, что этого недостаточно, чтобы меня арестовать.

Маска ответила:

— Спрошу.

— Я делаю твою работу, вот что.

Чарли вскинул руки. Плащ у него был вовсе не драный — он был обгоревший. И пахло от него пеплом.

— Ты сражался с умертвиями, маг?

— Нет, жёг мирных селян из соседней деревни. А их детей — жёг и ел.

— Ясно.

— Вот и славно, что мы с этим разобрались. А теперь спрошу я.

Он сделал выпад вперёд.

Мириада искр, мелких, как песчинки, рассыпались над Таланой. Она машинально отвернула голову, закрываясь рукой.

Чарли толкнул её, и она отлетела назад, с глухим звуком впечатавшись в ствол дерева. Да так, что зубы болезненно клацнули друг о друга.

Он прочеканил:

— Где Ева?

Талана крепче сжала рукоять меча, быстро окинув противника взглядом. Его правая ладонь горела, как тлеющий уголь. Но оружия при нём не было. И стоял Чарли как-то нетвёрдо, заваливаясь немного влево, словно был ранен — но наверняка разобрать этого было нельзя, слишком уж темно.

Она пнула его в колено.

Чарли пошатнулся и потерял равновесие, неловко упав на руки. Талана пнула его ещё раз. И ещё раз — не смогла отказать себе в таком удовольствии. Он перекатился на бок, откашлялся и сплюнул кровь. Прохрипел:

— Ладно, ладно. Я тебя понял.

Чарли согнулся в ещё одном приступе кашля, вместе с тем притягивая к себе ушибленное колено.

Маска сказала:

— Колдунья в пещере.

— Это хорошо, — он устало откинулся на спину, шумно дыша. Талана не без удовольствия отметила, что взбучка пошла Чарли на пользу: он успокоился, перестал испепелять её взглядом.

— Солдаты её не тронут. Пока что.

— Солдаты тоже в пещере?

— Да.

— Это уже нехорошо… Слушай, я знаю, что прозвучу сейчас не очень грозно, — он с видимым трудом присел, тяжело опираясь на руки, — но я обещаю тебе, что, если дойдёт до прямой стычки, я сожгу любого, кто причинит ей вред.

Талана только скрестила руки на груди.

— Я испепелил сегодня столько умертвий, что кучка солдат и рядом с этим числом не стояла. Даже если эти солдаты защищены Богом. Это неважно.

Талана молчала.

— И я бы пошёл туда, и убил бы каждого. Но я не стану. Я дам тебе шанс: спасти и своих людей, и свою совесть. Сделать хоть что-то хорошее в этой твоей святой жизни.

Маска отозвалась:

— Или я убью тебя прямо здесь.

Чарли мрачно усмехнулся:

— Добьёшь раннего, истекающего кровью, беззащитного человека? И кто ты будешь после этого? Это всё равно, что котят душить. Не такого я мнения был о вашем Ордене.

— Именно такого.

Он изобразил на лице сожаление:

— Ты права. Именно такого. Но вот Ева думает иначе. Ей слишком мало лет, и ты первая из ваших, кого она видит в натуральную величину и с кем смогла поговорить. Такое потрясение для юного разума. У неё все эти две недели, что ни мысль — то о вашем Боге, вашем Ордене, о тебе… И, если мы сейчас с тобой подерёмся, а потом я ворвусь в пещеру и перебью твоих солдатиков — мне придётся потом перед ней объясняться. А я этого делать очень не хочу. Пока она во что-то верит и это делает ей легче — пусть верит. Разочарование всегда успеется.

Талана собиралась было сказать, что проще всё-таки убить его здесь и сейчас, но в глазах Чарли мелькнуло что-то такое, что не оставило сомнений: он говорит совершенно серьёзно.

К тому же, он ещё не использовал против неё боевой магии — а она не задействовала меч. Могла ли Талана быть уверена, что победит, если они начнут драться всерьёз? Не могла.

Она оглянулась, ища глазами вход в пещеру, словно сквозь скалы пытаясь разглядеть, что происходит сейчас там, внутри. Камень был холоден и непроницаем.

Чарли сказал, что Ева о ней думала.

Хотя, наверное, в его положении можно сказать что угодно, чтобы выжить.

— Мы оба знаем, что ты меня не убьёшь. Ты не такой человек — иначе бы твои товарищи тебя уважали.

— Заткнись, маг.

Талана сжала ладонь на рукояти меча, понимая, впрочем, что он абсолютно прав.

Она смотрела на него сверху вниз; из них двоих только он был ранен, сидел на грязных дорожных камнях и кашлял кровью. Но при всём этом почему-то именно Талана чувствовала себя безнадёжно проигравшей.

— Я дам тебе времени до рассвета. Можешь ещё немного помучаться выбором.

Преступления и их последствия X-XI

— Ведьма, ну, рассказывай, ты приворожила шефа?

Тот, которого называли Верзилой, оказался ужасно разговорчивым. Печать защищала Еву от прямых посягательств — но ничто не могло запретить солдатам доставать её иными способами.

Если бы она не была такой уставшей после разговора с духом пещеры — это бы даже её развеселило. Наверное, она бы рассмеялась и ответила что-нибудь колкое. Или с абсолютной серьёзностью заявила, что так и есть. Но внутри у неё было пусто и мрачно, как и всегда бывало после использования друидской магии.

Только в этот раз ей ещё и казалось, будто тьма до сих пор сжимает горло. А наручи из силентиума не давали восстановить душевные силы и сдавливали запястья.

Накка до сих пор не вернулся, Чарли остался посреди ночи сражаться с толпой нежити. Даже Талана от неё сбежала, и чем дальше — тем меньше Ева верила, что они на одной стороне. Дела были плохи. Хуже некуда.

Ева провела указательным пальцем по полу, следуя узору рун. Магия, которую они сдерживали, немного нагревала кожу, готовясь в любой момент взорваться.

Ловушка надёжная — нет никакого смысла даже пытаться найти лазейку. А это значит, нужно ждать и надеяться, что получится улизнуть позднее. Но куда бежать? И зачем?

Проще было бы позволить кинуть себя в костёр. Ева опустила голову, пряча лицо в руках.

— Ведьма, я вопрос задал!

Она не видела солдат, но по голосу слышала, что Верзила злится.

— Оставь её.

В этом голосе Ева узнала хрипловатый тембр Луки, к которому уже успела проникнуться странной симпатией. С тех пор, как они выбрались, он больше не позволял себе выпадов в её сторону. И было что-то трогательное в том, как он заботился о пострадавшем товарище.

Бедный Генри — он, конечно, оправится, но своей красоты лишился навсегда. И вряд ли солдатское жалование покроет расходы на услуги иллюзионистов.

— Да нет, я отвечу, — Ева нехотя подняла голову. Перед глазами плясали разноцветные пятна. — Паладины неуязвимы к такой магии. Ваш «шеф» в безопасности.

Ещё один солдат, смуглый и щуплый, подал голос:

— А почём нам тебе верить?

Ева не знала его имени, но по цвету кожи можно было предположить, что зачат он был в результате военного набега жителей Южных Островов; поэтому про себя Ева так его и называла — Южанин. Он говорил мало и редко, и чаще только поддакивал Верзиле. О нём создавалось самое неприятное впечатление, словно за молчанием скрывались вещи куда более страшные чем то, что Верзила произносил вслух.

— Если бы я приворожила паладина, то не сидела бы сейчас с вами, придурками, — вяло огрызнулась Ева.

— А в былые времена я бы отрезал ей язык! — воскликнул Верзила.

Южанин заулыбался, и было в его улыбке что-то мерзкое.

— Ты бы и сейчас отрезал. Под другим командованием.

— Правда, правда. Ну где это видано! Тяжела солдатская доля, особенно когда служба здесь, в глуши — так ещё и ведьму в награду не дают. Тьфу ты.

— Ваша награда — это ваше жалованье, — произнёс прозрачный, нечеловеческий голос.

Ева не заметила, когда паладин снова возник на пороге пещеры. Позади него начинался рассвет.

Несмотря на тяжёлый с виду плащ, серебром ниспадающий с плеч, двигался он удивительно плавно, почти бесшумно и с такой лёгкостью, какая присуща только кошкам или наёмным убийцам. До встречи с Таланой, Ева видела только паладинов, закованных в тяжёлые доспехи. Впрочем, и женщин в рядах Ордена она раньше не замечала — хоть и предполагала, что где-то они есть. А может, все они носят маски?

Верзила насупился, посмотрев на «шефа» исподлобья, но промолчал.

— Сворачивайтесь. Все вы трое отправляетесь к форпосту.

Южанин оживился:

— А что делать с ведьмой?

— Ведьма остаётся. И я остаюсь. Доложите командору о том, что здесь произошло. И позаботьтесь о Генри. Ему нужна нормальная медицинская помощь.

Южанин скривился и тихо сказал что-то Верзиле. Ева не расслышала. Никто не торопился собирать вещи или тушить костёр.

Паладин сказал:

— Это приказ.

Южанин сощурил глаза, вставая во весь рост, и сделал несколько шагов к паладину. Паладин опустил ладонь на рукоять меча.

— Командор во всех подробностях узнает о том, как ты якшаешься с ведьмой, шеф.

— Не сомневаюсь.

Южанин сплюнул себе под ноги и одним движением выхватил из ножен клинок.

Паладин отреагировал немедленно. Два лезвия, звякнув, врезались друг в друга.

Не выдержав отдачи, Южанин отступил назад.

Верзила положил ладонь ему на плечо и спросил робко, заискивающе:

— Может всё же не надо?

Паладин взмахнул мечом, описав дугу над своей головой. Металл вспыхнул, загораясь белым пламенем. Южанин отпихнул от себя Верзилу и кинулся вперёд. Мечи снова столкнулись.

Паладин отбивал удар за ударом, оттесняя солдата ко входу. Тот отступал, злился, ругался сквозь зубы, но отступал. Шаг за шагом.

Ева заворожённо смотрела, как драконье пламя развевается в воздухе, когда паладин заносит меч. Слушала, как звенит металл, сталкиваясь с металлом. Даже сквозь путы из силенитиума она чувствовала, как сильна, как разрушительна, как прекрасна эта магия. У неё возникло странное, дикое желание — кинуться к этому огню, как мотыльки кидаются к лампам. Упасть в него и сгореть.

Горящий меч проделал в воздухе финт, а когда Южанин закрылся от удара, паладин с силой пнул противника в живот. Тот потерял равновесие и тяжело упал назад, спиной столкнувшись с каменным клыком пещеры.

— Не забывай, с кем имеешь дело, солдат. Ещё кто-нибудь хочет возразить?

Паладин оглянулся, обводя взглядом всех присутствующих. Ева сделала тоже самое и заметила, что Лука и Верзила уже собирают вещи. Меч потух.

Южанин с видимым трудом поднялся на ноги и побрёл наружу, через плечо бросив на Еву ненавидящий взгляд.

Всего через десяток минут солдаты уже седлали коней и в спешке покидали пещеру. Только Лука задержался, с опаской подходя к руне. Он хмурился, выглядел устало и мрачно. Недолго помолчав, он спросил:

— Ведьма, Генри будет в порядке?

Ева пожала плечами.

— Он не приходил в себя?

— Нет.

— Значит, это будет ясно, когда придёт. Ему досталась изрядная доза тёмной энергии, раз он отреагировал так... бурно. Может, оправится. А может и нет.

Лука покачал головой:

— Не заслужил он этого.

— Не знаю. Не обижайся, но вы не кажитесь хорошими людьми.

Лука не согласился, но и спорить не стал.

Очень скоро Ева уже слушала, как по дорожному камню цокают лошадиные копыта. А затем и этот звук исчез.

Запели первые утренние птицы.

XI.

Белые рунические символы вспыхнули. Ева зажмурилась и вжала голову в плечи. Спустя пару секунд ловушка уже исчезла, а наручи из силентиума, звякнув, упали на пол.

Потирая запястья, она слабо улыбнулась:

— Мы квиты теперь?

Талана неопределённо дёрнула плечами. Маска сказала:

— Можешь поблагодарить своего приятеля-бродягу.

Ева вскочила на ноги, мгновенно оживившись. Порхнула через пещеру, на секунду скрывшись в тени, схватила Талану за плечи, чуть тряхнула.

— Ты видела Чарли? Где? Он в порядке? Где он?

— Всё с ним нормально.

Голос маски неприятно резанул по ушам.

Талана поспешно высвободилась из её рук, отступая назад. Опустила лицо и, почти обняв себя руками за голову, шепнула заклинание. Металл на затылке щёлкнул, и маска отпустила её.

Повесив её на пояс, Талана сказала, тихим, усталым человеческим голосом:

— Мы встретились с ним снаружи. Он угрожал мне, что убьёт весь отряд, если я тебя не отпущу. Я отпустила. Теперь оставьте меня в покое. Пожалуйста.

Ева потупила глаза в пол, понуро опустив плечи.

Талана прошла к тлеющему костру, поворошила в нём угли. Оглянулась, окинув взглядом друидские камни, торчащие посреди пещеры. Наверняка ведь: это — очень важная вещь, и нельзя её здесь вот так оставлять. Может, она даже связана с драконом.

Демоны бы побрали этого дракона — он словно чувствует, что всё, чего Талана от него хочет, это её собственная смерть; и именно этого ей не даёт. Как это было бы просто, будь этот дракон каким-нибудь тщеславным идиотом. Но Фердиад другой — он изворотливая, хитрая змея, и он будет пытать её годами, прежде чем снизойдёт и подарит смерть.

— Смотри-ка, выбор она сделала, но всё ещё мучается.

Чарли вошёл в пещеру и улыбнулся, но глаза его были прищурены и злы. Талана наградила его неприязненным взглядом и тут же отвернулась, не желая видеть, как Ева кидается ему на шею — а именно это колдунья и сделала.

Талану и без них тошнило — от усталости, от беспомощности, от досады на себя.

Она прикрыла глаза, облокотившись на стену, но едва провалившись во тьму, тут же беспокойно вздрогнула.

Что-то клацнуло по полу. Запахло серой. Красные клубы дыма завертелись в воздухе и из них возник имп, такой же красный, худой и сгорбленный. Он вскинул руки, подпрыгнул и воскликнул:

— Волшебница живая! О, как Накка рад! Живая!

Ева скрестила руки на груди, ответила, не скрывая раздражения:

— Живая, но не твоими стараниями! Ты меня бросил.

Чарли мягко погладил её по спине, как бы успокаивая:

— Накка пошёл искать меня. Нашёл, рассказал, что случилось и привёл к ней, — он махнул рукой в сторону Таланы.

Та опустила глаза в костёр, делая вид, что не видит их и не слышит.

Раздалось клацанье когтей, должно быть, имп снова запрыгал:

— Он не врёт! Накка честный имп! Накка не нарушает контрактов.

Они помолчали; затем Накка продолжил, возбуждённо и радостно:

— Раз он и волшебница живы — Накка снова свободен! Накка сейчас же вернётся в свою пещеру. И в следующий раз, если человеки ворвутся в его дом, Накка спрячет гордость в кулак, сожмёт зубы, но ни на шаг к ним не подойдёт.

Ева заговорила, и по голосу было слышно, что она улыбается:

— Неужели ты из-за нас теперь ненавидишь человеков?

Имп фыркнул:

— Накка и до них человеков ненавидел. Только теперь Накка знает, что ненавидеть нужно издалека. Прощайте. Берегите глаза.

Когда Талана подняла голову — имп уже исчез, и в воздухе стремительно таяли последние клубы красного дыма.

— Он, как всегда, сама вежливость, — Чарли покачал головой и оглянулся на Талану. — А с ней что будем делать?

— Не говори обо мне так, словно меня здесь нет, маг.

Она прошла мимо него, намереваясь покинуть это место и идти, куда глаза глядят. Может, если уйти глубже в лес, дриады сделают наконец то, чего не хочет делать дракон.

— Талана, ты уйдёшь?

Она остановилась, вздрогнув, когда Ева назвала её имя. Всякий раз, как это случалось, Талану словно насквозь прошибало молнией. Кажется, целый год никто не называл её так; никто вокруг даже не знал, как её зовут.

— Мне нужно голову проветрить, — не оглядываясь, ответила она.

И быстро зашагала прочь.

Преступления и их последствия XII

Чарли посмотрел ей вслед, потом снова повернулся к Еве, и, как-то грустно улыбнувшись, сказал:

— Ты хочешь пойти за ней, да?

Ева обеспокоенно кивнула.

— И ты не станешь слушать меня, когда я скажу, что это пустая трата времени?

Ева снова кивнула. Взяла его ладонь своими, чуть сжала, посмотрела ему в глаза и ответила, тихо и твёрдо:

— Я чувствую, что она должна идти с нами.

Чарли вздохнул, отступил назад, как бы освобождая проход. Сказал недовольно:

— Я всё чаще теперь думаю, что бывал на твоём месте. И мне эти мысли не нравятся.

Ева не поняла о чём он — и ей не очень хотелось спрашивать. Он часто говорил вещи, которых она не понимала, или которые понимала только смутно, каким-то шестым чувством, далёким от привычного, человеческого.

Сейчас это же чувство твердило только одно: идти за Таланой. И Ева собиралась послушаться.

— Только не уходи никуда, ладно? Я мигом вернусь.

Чарли кивнул.

Ева замялась. Ей было тяжело оставить его — слишком свежи ещё были воспоминания о страхе за его жизнь. Она сказала, сочувственно посмотрев на него:

— Ты как себя чувствуешь? Выглядишь неважно.

Чарли криво улыбнулся, откинув с лица путанные пряди волос.

— Вот спасибо.

— Я не...

— Я понял, понял. Я в порядке. Меня вовсе не так легко убить.

Ева посмотрела на него недоверчиво, но всё-таки сказала:

— Ну хорошо.

И собиралась было уйти — как он окликнул её:

— Ева, я никуда не денусь.

Она благодарно кивнула, чувствуя, как тяжёлый, давящий камень в груди наконец тает. Ева вздохнула, освободившись от груза.

И правда — никуда он не денется.

Всего в сотне метров от пещеры лежал упавший ствол бука, почти чёрный от влаги прошедшего ночью дождя. Талана сидела, облокотившись спиной к нему и скрестив ноги.

Сначала Ева подумала, что она молится — и смутилась. Потом заметила, что глаза у Таланы открыты, и она не произносит никаких слов, только смотрит куда-то в лес или сквозь него. Когда Ева приблизилась, она не повернула головы.

Неловко кашлянув, Ева начала:

— Извини. Я слышала, ты сказала оставить тебя в покое. Но мне показалось, что... в общем... можно? — она кивнула на пустое место около ствола.

Та ответила, так и не посмотрев на неё:

— Можно.

Ствол был холодный и неприятно мокрый. Когда Ева села рядом, по спине у неё побежали мурашки.

— Я хотела сказа... — Ева осеклась на полуслове, помотала головой и замолчала.

Талана наконец обернулась:

— Что?

Они встретились глазами — и Ева вдруг подумала, что это тот редкий случай, когда её боятся сильнее, чем она сама. Это было смешно: и Ева улыбнулась — вполне легко и искренне, сказала:

— Я не знаю, зачем я пошла за тобой.

— Я думала, ты станешь спрашивать, сняла бы я с тебя путы, если бы твой приятель не вмешался.

— Это и правда любопытный вопрос. Но я не уверена, что хочу знать ответ.

Талана шумно вздохнула, беспокойно коснулась руками своего лица, почти пряча его в ладонях.

— Да. Я собиралась дать тебе возможность сбежать. Но я тянула до последнего — мне не хотелось, чтобы всё вышло вот так.

— Что с тобой теперь будет?

Талана помолчала, снова устремив взгляд в сторону леса. Деревья шумели, их кроны вздымались жёлто-зелёными волнами, дышали, как единое существо.

— Ты ведь не отстанешь? Хорошо. Я расскажу тебе историю — про преступления и их последствия. Но ты должна поклясться, что не скажешь никому. Даже этому... Чарли. Это внутренняя, орденская информация.

Ева серьёзно кивнула:

— Я умею хранить секреты. Ну, если это важные секреты...

Талана отрезала:

— Это важный секрет.

— Я клянусь.

Она колебалась ещё некоторое время, но затем кивнула и всё же принялась рассказывать:

— Ты же знаешь, чем занимаются паладины? Ну да, ты должна знать; врага нужно знать лучше, чем друга (Талана слабо улыбнулась — это был, наверное, всего второй или третий раз, когда Ева видела её улыбку).

Мы — Щит и Меч Кухулина. Мы несём в себе свет, уничтожающий злых и согревающий слабых. На бумаге всё так: видишь зло — сделай всё, чтобы его убить, а если не убил — то ты соучастник. А зла на свете много, потому что всё, что не тронуто драконьим пламенем, всё — зло.

Зло — это демон, живущий, только чтобы извращать человеческие души. Зло — это нежить, противоестественная, искажённая, омерзительная. Зло — это дриады и духи, скрывающиеся в лесах и играющие с людьми, как с куклами. Зло — это колдуны, малефикары и некроманты, ученики друидов и сами друиды, все, кто по каким-то причинам не удостоился звания зарегистрированного чародея.

Это то, чему нас учат в монастырях, пока мы ещё дети. Поэтому каждый юный паладин... например, девчонка, только-только получившая свой плащ, очень хорошо всю эту теорию знает.

Может, эта девчонка даже лучшая из группы — она и теорию знает лучше всех, и не просто пережила посвящение, а выдержала его так же хорошо, как это делали воины древности. У девчонки непомерные амбиции, святая, непоколебимая вера и столько гордости, что хватило бы на целый отряд.

Такая девчонка очень быстро — даже слишком быстро — продвигается по службе, одерживает победу за победой, и уже спустя пару лет замечает, что старшие перешёптываются за её спиной, пророча ей к тридцати годам золотой плащ. Тогда девчонка гордится ещё больше. И ни на секунду она не сомневается: её дело — самое правильное, и она в нём — самая лучшая. Ничто не может сломить её воли и веры.

Даже Тифон — дракон-командор, самая важная фигура в Ордене, левое крыло Кухулина, его военачальник — выделяет её среди всех и награждает медалью за особые заслуги. Глупая, символическая безделушка, но сколько гордости.

Но ведь всё хорошее когда-нибудь заканчивается? Так и у девчонки скоро случается тёмная полоса.

Ей дают задание: вместе с другими, старшими паладинами, убить демона — древнего, жадного ублюдка. Редкостного, по правде сказать: потому что если иные демоны довольствуются всего несколькими душами в десятилетие, а то и вовсе предпочитают выбрать себе постоянного носителя и пить его, пока не издохнет, то этот демон берёт душу, жрёт и сразу же приступает к следующей. Там, где он проходит, овцы загрызают друг друга до смерти, из куриных яиц вылупляются василиски, матери душат в колыбели новорождённых детей, а мертвецы восстают и по ночам и пьют людскую кровь.

Девчонка, как прилежная, послушная ученица и солдат, следует за старшими, но демон ускользает из их рук. И в тот самый момент, когда старшие практически отчаиваются его поймать, вдруг узнаёт, что демон остановился в маленькой деревушке на территории Сокотры. Мирное, уединённое место, укрытое туманами от всего мира. Такое спокойное, словно никакие мирские тревоги никогда не касались его. И девчонка скачет туда среди ночи, никому не сказав.

Демон вгрызается в эту деревню, и за одну ночь в ней не остаётся не единой живой души. На улицах лежат искалеченные, вывернутые наизнанку трупы животных и людей. Всё покрыто кровью, и, хуже того — ужасом. Потому что кровь впитывается в землю и только замыкает цикл, и уже завтра из неё растёт трава; но горе отравляет землю, оставляя на неё отпечаток на долгие, долгие века.

Демон вызывает девчонку-паладина на бой. И та, едва справившись с дрожью в коленях, соглашается...

Я... конечно, это была я, хотя мне тяжело теперь представить, что мы с той девчонкой — один и тот же человек. Но я действительно хорошо помню этот бой. От демона смердело — ненавистью, кровью и серой. Этот запах — помню.

Он, сыто улыбаясь, вышел из дома старосты, мне на встречу. Вселился в труп убитой женщины. Её шея вывернулась под неестественным углом, а ноги подгибались, когда она шагала, с трудом удерживая. Левой рукой она держалась за распоротый бок, и из раны почти вываливались кишки.

Помню, что, когда я выбила его из тела этой несчастной, он перепрыгнул в следующий труп. Тогда я поймала его в солнечную ловушку, вроде той, в которой сидела ты. И он бился в ней, страшно крича от боли, так громко.

Потом сломал её. Кажется, именно тогда он полоснул меня когтями — у меня на животе остался шрам. К тому моменту мы оба поистрепали свои силы, и было ясно, что живым отсюда уйдёт только один из нас. И я сделала страшную ошибку, потому что начала думать о нём, как о сопернике в дуэли. Как о том, кто может вести честный бой.

Я помню: мы стояли друг напротив друга, и слабеющие ноги едва держали меня. Демон влачил за собой человекоподобное месиво и шипел, будучи не в силах даже найти целый сосуд.

И вдруг — раздался плач. Детский.

Я обернулась — и увидела ребёнка, скрывавшегося все это время в доме старосты. Девочка, лет восьми отроду, вся перепачканная в крови, но живая, настоящая. Не иллюзия и не монстр. Ревущая и дрожащая, человеческая девочка.

Демон её тоже увидел. Перепрыгнул в неё прежде, чем я успела что-либо сделать.

Я, конечно, кинулась к ней. Сделала ещё одну ловушку.

Демон забился, кидая ребёнка о границы ловушки, как тряпичную куклу. Девочка верещала, и на её тельце проступали ожоги, кожа лопалась и пузырилась, а демон шипел, и говорил мне, что будет мучать её, пока не выберется. И девочка всё плакала.

Талана замолчала. Её лицо не выражало ничего, и она надолго погрузила взгляд в лес, не произнося ни звука.

Затем вдруг вздрогнула и продолжила:

— Я не выдержала. Сломала ловушку сама. Демон умчался, хохоча. Оставил мне девочку, и она умерла у меня на руках. Не знаю, сколько я просидела там с ней — кажется, что солнце успело несколько раз коснуться горизонта. Но потом приехали солдаты. Я рассказала им, что случилось, а они мне сказали, что этот демон потом ещё несколько деревень вот также изуродовал, пытаясь восстановить силы после боя со мной. Потом другой паладин добил его. Один из старших. Если бы мы сразу ехали вместе, то ничего этого не случилось бы.

Талана снова сделала паузу. Уже короче и не такую гнетущую.

— Меня потащили в суд, в Столицу. Те, кто раньше смотрели на меня с завистью, теперь плевали мне в след. Но самое интересное началось потом. Я думала, что меня отлучат от Храма — это было бы хуже смерти, и, к своему стыду, я боялась суда и жалела себя, хоть и знала, что должна смиренно принять наказание. Я виновна в смерти десятков людей, это невозможно оспорить... Но суд решил, что были смягчающие обстоятельства. Мне дали выбор: уйти в изгнание или принять Обет Искупления.

И это ответ на другой твой вопрос. Тогда, на мельнице — ты спросила, почему я путешествую одна. Я одна, потому что это моё Искупление: чтобы исправить причинённое зло, я должна совершить во имя Ордена нечто во много раз большее. Или — умереть, пытаясь.

Это мой Обет, и я не желаю ничего, кроме как найти своё искупление в смерти. Я ношу маску, чтобы помнить об этом.

Ева, до того слушавшая её тихо, не смея перебивать, теперь впервые подала голос:

— Но, если ты в самом деле убьёшь дракона?

Талана отрезала:

— Ты плохо представляешь себе, что такое дракон. Об этом и речи быть не может.

Ева не нашлась с ответом. Она хотела ещё сказать что-нибудь про эту ужасную историю с демоном, и всё перебирала мысленно возможные слова, но они только застревали где-то в горле и не шли дальше. Ей было жаль Талану, но не хотелось оскорбить её этой жалостью; и возможно ли утешить того, кто не хочет, чтобы его утешали?

Талана продолжила:

— И, наконец, ответ на твой сегодняшний вопрос: не думаю, что в этот раз дойдёт до суда. Я уже мертва для Ордена.

Ева сказала неуверенно:

— Но всё же... если дракон умрёт, тебя помилуют?

Талана повернулась к ней. Её глаза были злы.

— Нельзя просто взять и убить дракона. Видела ты их когда-нибудь? Не издалека, а вблизи? По-настоящему близко?

Ева помотала головой. Она и издалека не видела — только крылатую тень в тёмных небесах Шелсвига.

— Я — видела.

— Но все смертны. Храм вот учит, что даже Богов можно убить.

— Мне хорошо известно, чему учит Храм, — она отвернулась. — И как ты собираешься его убить?

Ева пожала плечами:

— Мне кажется, у Чарли есть какой-то план. Он выглядит уверенно, когда говорит об этом драконе. К тому же, мы нашли мегалит.

Ева коротко пересказала Талане всё то, что знает про мегалиты. Она, кажется, не впечатлилась. Только сказала:

— Даже если возможно найти Фердиада и застать врасплох, победить в бою такое существо — задача для целой армии.

— Но ты ведь тоже немного дракон. Ваше посвящение — оно ведь так работает? Вам дают частичку драконьей крови.

Талана нахмурилась:

— Вот это — орденский секрет.

— Друиды научили драконов этому секрету. Во всяком случае, в библиотеке учителя все книги рассказывали именно эту версию.

— А в Храмовых книгах не было ни слова о том, что это друидская магия. Ритуал создал дракон Фуцулан.

— Неудивительно.

Ева встала, чувствуя, что тоже начинает раздражаться.

Она была уверена: им нужно работать вместе. Эта уверенность не покидала её с тех самых пор, как они бежали с Шелсвигской площади. Твёрдое чувство, не поддающееся сомнениям, поселилось в груди и не покидало ни на минуту: они будут союзницами. Они уже. О чём бы они сейчас не говорили, это не имеет значения, потому что всё уже решено и можно только оттягивать неизбежное.

Талана же почему-то упрямилась — и это упрямство граничило с настоящим предательством. Ну как же она не понимает? Неужели не чувствует того же?

— Я собираюсь закрыть пещеру от посторонних. Когда солдатики вернутся, здесь будет только сплошная, монолитная скала. Оставь своё упрямство и пошли со мной, пока я этого не сделала.

Талана молчала.

— Ну что ты теряешь, если согласишься? Ты говоришь, что дракона невозможно победить, но ты можешь хотя бы попытаться. Если ты уже мертвец, то и терять тебе нечего, вспомни тех умертвий: они бы не испугались попытаться, им уже всё равно. Но ты рассказываешь мне всё это, и колеблешься, и я думаю, это потому, что ты на самом деле не хочешь умирать. Ты хочешь только, чтобы этот твой Обет закончился. Вернуться домой.

Талана не шевельнулась, не произнесла ни звука, и Ева не видела её лица. Но была уверена, что попала в цель.

Она вздохнула и растянула губы в улыбке, сказала примирительно:

— Я обещаю, никому не скажу, что ты якшаешься с ведьмой. Даже если мне очень захочется похвастаться. Ну, хочешь, я на крови поклянусь? Если хочешь, я и Чарли могу заставить.

Для убедительности она даже достала с пояса небольшой охотничий ножик и прижала лезвие к запястью.

Талана подала голос:

— Не нужно крайностей.

— Куда же без них?

Ева прищурилась, слегка надавила на нож. Туповатое лезвие, которое она всё забывала наточить, неприятно врезалось в кожу, но не оставило следов.

Талана мелькнула, как вспышка — и с удивительной ловкостью выдернула ножик из рук Евы. Та хихикнула:

— Эта штука и масла не разрежет, но мне приятно, что ты так беспокоишься.

Талана ответила, мрачно и раздражённо:

— Я пойду с тобой, если пообещаешь, что никогда больше не будешь пытаться провернуть ничего подобного. И все прочие... друидские штучки — тоже оставь. Я — всё ещё часть Божественного Ордена, и если станешь нарушать закон, то я...

Ева повеселела:

— Думаешь, я завтракаю младенцами и принимаю ванну из крови девственниц? К твоему сведению — это миф. И представляешь ли ты, как тяжело найти девственницу? У них этого на лбу не написано... Да и младенцы — что в них пита...

— Всё, всё, прекрати. Делай, что хочешь.

Талана вернула ей нож, протянув его рукоятью вперёд. Этим жестом всё было решено окончательно, пути назад не было, и быть не могло: это почувствовали обе.

Нож между рёбер I

Еве сегодня снился сон.

Это был зыбкий, колышущийся мир, состоящий из множества плывущих, нечётких черт. Стоило начать вглядываться, как они растворялись, исчезали, смытые безжалостным потоком времени.

Снилось, что она рыба, плывущая сквозь мировой океан, обвивающая весь континент. Рыба смотрела сквозь волны, вверх и вниз, и на её глазах мелели реки, пересыхали озёра, затем наполнялись вновь, только чтобы ещё раз опустеть. И среди всех тонн водной синевы она не нашла тех, кого искала.

Устав плыть, рыба становилась зайцем. Одним прыжком заяц проносился сквозь города и леса, видел, как сохнут от старости вековые деревья, как рождаются они вновь из едва раскрытого желудя. Он трижды оббежал весь мир, но там не было тех, кого он искал.

Подпрыгнув, заяц обратился птицей, взлетел, рассёк крылом прозрачные небеса. Ветер принёс птице первый младенческий крик — но опустив голову, она видела лишь, как гладкое розовое личико покрывается морщинами, и едва родившись, человек умирал от старости. Время замыкалось само на себе, и всё повторялось снова и снова, но сколько бы не прошло его, даже среди облаков нельзя было отыскать тех, кто мёртв.

Еве снилось: она — дух, горюющий, спящий столетиями напролёт, запертый в своей тоске. Дух был так стар, что помнил ещё, как Создатель держал землю в своих ладонях.

А теперь Создателя не было нигде.

Проснувшись, Ева чувствовала себя прескверно. От паров подземного цветка в голове было туманно, сохло в горле и пульсировало в висках. Когда она села, мир закружился перед глазами. Непонятно было, какой сейчас час и день: пещера была крепко запечатана. Каменная пасть захлопнулась, отрезав путников от внешнего мира, заперев в себе, без света и без воздуха. Ева не без тревоги подумала, что, может быть, и нет больше никакого внешнего мира.

Но хуже было то, что чужая тоска крепко засела груди. Местный дух был одинок и безутешен, почти безумен, и горе его было больше, чем Ева. Обрушивалось, сбивало с ног.

Ева оглянулась, потёрла глаза, усилием воли вырывая себя из плена чужих чувств. Чарли, кажется, ещё спал. Его фигура, лежащая прямо на земле и укрытая лишь плащом, виднелась неподалёку от мегалита. Зато не спала Талана. Она вздрогнула и посмотрела на Еву, как только та шевельнулась.

Чешуйки плаща тихо мерцали в темноте, как россыпь серебряных звёзд.

Ева спросила тихо, обращаясь к ней:

— Ты не знаешь, какой сейчас час?

— Два часа после полудня.

Ева покачала головой:

— Мне иногда кажется, что ты не человек. Не спишь и не ешь. У тебя вот голова не кружится? Я едва жива от этого запаха.

Талана, кажется, улыбнулась — но этого нельзя было сказать наверняка, потому что в пещере было темно. Голос её смягчился:

— Молитва держит меня живой, что бы не случилось. Твои духи разве не защищают тебя?

— Не знаю. Не знаю, мои ли это духи.

Она придвинулась ближе, с тихим звоном задев плащом каменный пол. Обе синхронно оглянулись на Чарли — но тот не шевельнулся. Спал так крепко, словно вовсе не находился в жуткой пещере, пропитанной запахами ядовитых цветов. Словно каждая тень здесь не таила в себе опасность.

Талана молча протянула вперёд руку, растопырив пальцы, и ладонь её засветилась, словно по венам вместе с кровью за пульсировал свет. Подсвеченная изнутри, кожа выглядела ярко-красной. Она зашептала молитву. Слова были знакомы, но смысл их ускользал от Евы, терялся в монотонном ритме и повторах. Но даже так сочетание произносимых звуков возымели успокаивающий эффект: слушая, Ева немного утешилась ими.

Это вновь напомнило ей о времени, проведённом в высокой башне посреди Диких Лесов. Стены из тёмно-синего кирпича вздымались вверх, и кроны деревьев царапали верхние этажи, пряча их в себе, а громадные чёрные птицы вили на крыше гнёзда. Внутри, на предпоследнем — четвёртом этаже, была маленькая спальня, в которой Ева проводила долгие страшные зимние ночи. Ветви отбрасывали тени на её окно, и казалось, что это чудовища протягивают свои лапы. Тогда она с головой ныряла под одеяла, слыша, как сильно бьётся в груди сердце, и повторяла слова Мёртвой речи, смысла которых не понимала, но в повторении которых находила для себя это странное, гипнотическое спокойствие. Тогда темнота пугала её, и только молитва могла утешить.

А теперь ей снятся пустые океаны и осиротевшее небо. Лучше бы темнота.

Талана вдруг перевернула ладонь и взяла её за запястье. Прикосновение слегка обожгло кожу, привыкшую к подземному холоду, и вырвало Еву из его лап. Её бросило в жар.

Молитва зазвучала будто бы изнутри. Слова были всё ещё неразличимы, но теперь перед глазами у Евы заплясало белое пламя, колышущееся им в такт. Вспышка света разрезала пространство пещеры, озаряя собой всё вокруг. Ева сделала глубокий вдох, раскрыв рот, с жадностью втягивая в себя запах пепла и тёплый, будто нагретый солнцем воздух; погружаясь на мгновение в волшебное, солнечное видение, прогоняющее всякий холод и тоску.

А потом волшебство оборвалось — столь же резко, как возникло.

Талана отстранилась, и солнце вновь погасло, оставляя Еву в объятиях тёмной языческой пещеры. Но всё же этот дар, пусть и длился всего мгновение, был бесценен.

Отрешённо наблюдая за тускнеющими зеленоватыми пятнами, которые оставило на глазах драконье пламя, Ева сказала:

— Я завидую тебе.

— Не стоит, — тихо ответила Талана. — Может, ты тоже когда-нибудь отыщешь этот свет. Может, даже у Бога-Дракона... или друиды воскресят твоих Богов, те погрузят весь мир в хаос, и в хаосе для тебя будет покой.

Ева помрачнела, чувствуя, как хрупкое равновесие, которого ей удалось достичь, снова рассеивается.

— Покой, — буркнула она. — Мне снился сегодня дух этой пещеры — он мёртв давным-давно, но всё ещё беспокоен. Ему всё ещё так же пусто и холодно, как бывает мне. Но у живой меня есть живые глупости, чтобы унять тоску, я могу залить её вином, или влюбиться и потерять её среди пустых, звенящих мыслей; в конце концов, я могу не обращать на неё внимания, делать вид, что её нет. А что остаётся мёртвым? Неудивительно, что тёмная магия так легко проникла в него: тьма любит такое отчаянье, питается им. Если даже в смерти нет покоя, то где он есть?

— Писание учит, что покой приносит драконье пламя.

— Писание создано тем, за кем мы теперь охотимся. Как думаешь, есть у него этот так называемый покой?

Талана резко мотнула головой и ответила с раздражением:

— Это ты от своего приятеля наслушалась? Эта теория ничем не подтверждается. Неясно, откуда она вообще пошла. Некоторые готовы поверить во что угодно, лишь бы это подтверждало их взгляд на мир.

— Некоторые формируют свой взгляд на мир, веря в демоны знают что, — весело заметил Чарли.

Обе синхронно обернулись. Еве отчего-то стало неловко, будто её застали зачем-то неприличным.

Он потянулся, садясь. Продолжил:

— Напомни мне потом про это. Я составлю список источников, подтверждающих, что основным автором Писания является красный дракон Фердиад...

Ева нахмурилась:

— Только не начинайте снова. Это всё равно неважно. В ближайшие несколько часов вам обоим светит только этот мегалит. Никаких исторических источников и никаких драконов, — она замолчала, опустив глаза, но затем вполголоса добавила: — и никакого покоя.

— Ева, ты через чур много думаешь о вещах, которые в твоём возрасте не должны иметь никакого значения, — вздохнул Чарли.

Ева улыбнулась ему, чувствуя, впрочем, что внутри клокочет раздражение.

Он невозмутимо продолжил:

— Могла бы сейчас вместе с шелсвигскими девицами водить хороводы вокруг посаженной на кол паладинской головы. И горя не знать.

— Маг. То, что я, к большому сожалению, пока что не имею оснований отправить тебя в суд или казнить на месте, не значит, что ты можешь говорить обо мне так, будто меня здесь нет.

Ева раздражённо дёрнула плечом и молча направилась к мегалиту, едва не потеряв равновесие, когда ядовитые пары снова ударили в голову.

Коснувшись одного из камней (поверхность его была гладкая, влажная, прохладная снаружи и излучающая тепло изнутри, напоминающая скорее живое существо, чем камень), она бросила им сквозь зубы, не оборачиваясь:

— Я заставлю эти штуки перенести нас по следам дракона.

Откуда-то сзади послышался голос Таланы:

— Это безопасно?

Чарли ответил ей:

— Порталы никогда не безопасны. Всегда есть небольшой риск, что после телепортации одна твоя нога будет здесь, а другая там...

Он тоже подошёл к мегалитам. Положил одну руку на камень, подражая Еве, а вторую ей на плечо.

Его лицо озарилось тусклым, зеленоватым светом, который излучали камни. Кожа показалась мертвенно бледной, под глазами легли глубокие круги, а сам взгляд был усталый, лишённый привычного веселья. Светлый ворот рубашки был усеян брызгами крови — наверное, его собственной.

Сердце Евы сжалось от сочувствия, и она опустила голову, не способная больше на него злиться.

— Я помогу, если не возражаешь? У меня однажды был опыт работы с нестабильным порталом, и всё закончилось хорошо.

Ева кивнула:

— Хорошо. Но я поведу: я видела, как учитель делал это. Здесь, на камне, отметины.

Она провела рукой вниз, то и дело чувствуя под ладонью маленькие, едва различимые щербинки. Чарли повторил за ней.

— Каждая отметина — это один переход. Если дракон пользовался мегалитом, в чём я почти не сомневаюсь, то следы этого сохранились в памяти камня.

Каждая щербинка была маленьким воспоминанием. Столь же размытым, как те, что снились Еве сегодня. Она вычертила пальцем зигзаг, то и дело останавливаясь, впитывая в себя воспоминание: место, человек, ветер.

Люди были незнакомы Еве. Несколько раз ей почудилось, что она видит старца в белых одеждах, однажды видела стайку дриад, остальные же были безлики и неразличимы.

Места назначения были ещё туманнее.

Ева упрямо вела пальцем вверх, но внутри себя понимала, что даже не знает, кого ищет. Должен ли дракон быть таким же, как Талана? Или должен он пахнуть скверной, как некроманты? А может, он — просто пламя?

Она постаралась воскресить в голове образ незнакомца, которого встретила в трактире. Но не помнила ничего, кроме сверкнувших жёлтых глаз. Был ли он молод, стар, красив, некрасив? Кажется, что всё-таки стар, но Ева больше не могла думать об этом с уверенностью: память подводила её. Чем дольше она вглядывалась в воспоминание об этой встрече, тем больше сомневалась, а был ли вообще дракон...

— Ева. Здесь, — коротко сказал Чарли, взял её руку и положил почти к самому верху камня.

Ева нащупала небольшое углубление в поверхности, затем отняла руку и растёрла указательный палец о большой.

—Талана! Посмотри-ка на это!

Талана с осторожностью подошла ближе. Прищурилась, разглядывая чёрную крошку, оставшуюся на подушечках евиных пальцев. Сказала:

— Сажа.

Ева удовлетворенно кивнула и снова припала рукой к этой отметине, надеясь разглядеть дракона. И сразу же отпрянула, ойкнув. Камень обжёг её.

— Осторожнее, — мягко сказал Чарли. — Этот камень помнит, как сильно жжет драконье пламя.

— Здесь же пониже ещё такие, — Талана ткнула пальцем в мегалит. — Этот булыжник весь в них.

Ева моргнула, и с удивлением обнаружила, что Талана права: весь камень покрыт чёрными пятнышками. На нём не было живого места: дракон не стеснялся использовать мегалит при каждом удобном случае. Как это она не заметила раньше?

Она зажмурилась и снова провела рукой по камню, размазывая сажу. Перед глазами у неё замелькали образы, очень скоро сменяющие друг друга, замыкающиеся в круг... в колесо года. Дракон использовал мегалит по нескольку раз в год, должно быть, связывая дни телепортации с теми или иными друидскими праздниками. Больше всего отметин выпадали на начало сентября, промежуток между Лугнасадом и Мабоном, между первой жатвой и второй; остальные приходились в основном на середину весны, и совсем редко — на зимнее время.

Осенью дракон всегда следовал с севера на восток, в Сокотру. Остальные пути путались.

— Нам в Сокотру, — решительно сказала Ева. — Наверняка он там. Будьте готовы: я не знаю, что ждёт нас в точке назначения.

Нож между рёбер II

Когда Ева была ребёнком, ей очень нравилось, согнувшись, сидеть на полу над старым атласом. Это была такая большая, чуть потёртая книжка с картинками, от которой сладковато пахло бумагой и пылью, в кожаном переплёте, который приятно было трогать, потому что он был мягкий и гладкий.

Она, ученица друида, рано научилась хорошо читать, и знала, что большое жёлтое пятно внизу карты — это Солис, он тёплый, там всегда лето и растут фрукты, которые она в своей жизни видела только засушенными. Сверху зелёная коряга — это Сокотра, и она нравилась Еве больше всех, потому что из её букв складывалось слово «кот». Справа красное пятнышко — Ганор, там вулкан, на нём живут большие двуногие ящерицы. В центре и немного слева — розово-фиолетовый Лаэст, а над ним растянулся голубой Йорг. В Йорге можно было уместить две ладошки, и Еве нравилось сделать это так, чтобы ни один пальчик не торчал за границы.

Лес занимал половину всего Йорга, и Ева знала, что их маленькая башенка — всё равно, что одна иголка на громадной сосне, и точно знала, что больше здесь никто не живёт, только дриады и лешие. И они были не так и плохи, пусть даже зелёные и зубастые, но не были людьми. Во всём Лесу, во всём этом громадном пространстве, она была одна единственная человеческая девочка. Это было и страшно, и гордо, и почему-то немного грустно.

Она тогда не могла себе представить, что когда-нибудь покинет Йорг. Две ладошки — это очень много, очень далеко пришлось бы идти. Иметь бы крылья: тогда было бы проще. Учитель говорил, что зимой птицы улетают на юг, и Ева представляла, что они едят там апельсины. Ей тоже очень хотелось улететь.

Пока ветры, подхватив, несли её сквозь континент, Ева думала, как странно сбываются детские грёзы.

О том же думала, когда, уже завершив телепортацию, брела по длинному подземному тоннелю. Паладин из детской сказки шёл прямо позади неё, и от этого она почему-то постоянно нервничала, но ни на что бы не променяла это чувство.

Чарли вдруг замедлил шаг и спросил:

— Ева, знаешь ли ты, в каком году основан Альегард?

Ева машинально наморщила лоб, делая вид, что пытается вспомнить, а мыслями всё равно устремилась обратно, к сказкам. Вместо неё ответила Талана, подчёркнуто холодно:

— По разным источникам от пяти до семи столетий назад. Мы можем продолжить путь, пожалуйста?

— Неправильно. Он был впервые назван городом в 743 году до новой эры. Один из древнейших городов на свете, — усмехнулся Чарли, — Мне кажется, мы почти пришли.

Ева кивнула, отрешённо наблюдая, как под её взглядом расступается тоннель. Земля зашевелилась, как живая, и вскоре яркий солнечный свет ослепил их. В следующий миг тоннеля уже не было, только зелень вокруг и высокие каменные стены.

Не так важно было, как давно основан город; куда важнее — кем он основан и как. И это Ева помнила хорошо, лучше любых дат, потому что в учительской библиотеке у неё была и вторая любимая книжка с картинками: «Алхимический справочник Сокотры в иллюстрациях А.С.». Она не знала, кто такой А.С., а к алхимии, как науке, питала отвращение, но как же красиво там всё было нарисовано!

Ева подняла голову, несколько раз моргнула, чтобы глаза привыкли к свету, и сразу же увидела дерево, всё усыпанное крупными семиконечными звёздами. В памяти всплыла картинка на шестнадцатой странице «Справочника». На ней загадочный А.С. изобразил такое дерево стоящим посреди ночи, и его крона сливалась с тёмным небом так, что не ясно было, какие из звёзд настоящие.

Чарли потянулся, сорвал один плод и сунул в карман.

— Они, наверное, чьи-то, — Ева улыбнулась.

— Поэтому я и взял только один. Где это мы?

— Верхний город, вероятно. Заброшенный дом, но дорогой, — отозвалась Талана.

Ева оглянулась, и увидела, как она надевает маску. Стараясь не замечать собственного разочарования по этому поводу, стала осматриваться.

В этом саду цвёл папоротник. Тридцать какая-то страница справочника. Большие тёмно-красные цветы распускались среди раскидистых зелёных листьев и пахли, сладко, как сирень. Такое случалось только в Сокотре. Туманы, почти круглогодично висящие над этой землёй, хранили в себе особенную магию, и магия эта пропитывала регион насквозь. Друиды называли этот туман дыханием Сухриса, и под Его надзором здесь росли деревьям и травы, не выживающие больше нигде. Поэтому «Справочник» был так экзотичен и похож на сказку.

Пока йоргские друиды бегали по лесу со стаями волков, ганорские — молились вулкану, а солиские плавали на островах, друиды Сокотры собрались вместе, взялись за руки, выкурили пол тонны редких трав и создали город, который на долгие века стал центром цивилизации. Они научились использовать магию, таящуюся в растениях, и стали величайшими алхимиками, жили долгие века и долгие века правили целым континентом.

Потом пришли драконы. Первым делом в пламени сгорели оранжереи и лаборатории, рощи и библиотеки. Затем сгинули и сами друиды — одни погибли, унося секреты с собой, другие присягнули на верность Кухулину, отрёкшись от большинства своих тайных знаний, но кое-что всё же сохранилось даже теперь. Пусть многие растения не пережили войны, а большинство сооружений было разрушено, всё же земля, напившись крови и пепла, продолжила рождать в себе ростки трав и цветов. Для Евы это значило, что все зелья, которые она закупает на чёрном рынке, произведены именно в Сокотре, и здесь же делают вино из туманного винограда, на которое у неё никогда не хватало денег — таким дорогим оно было.

Дорожка, пролегающая сквозь сад, вывела их прямо к центру города: Талана оказалась права.

Во время войны Альегард был почти полностью сожжён и затем кропотливо отстроен заново, камень к камню. Это уже был насквозь драконий город, и лишь редкие его стены помнили прошлых хозяев. Оглядываясь по сторонам, Ева с трудом могла представить себе, каким он был раньше.

Главная площадь представляла собой круг, вымощенный светло-серой плиткой из тщательно отшлифованных, уложенных в строгом порядке кирпичей. Сквозь щели между ними ползли цветущие лианы.

С восточной стороны площадь огибало строение, столь же огромное, сколь изящное. Его строгие линии стремились вверх, крыша была покрыта тёмно-синей черепицей, а каждый черепок украшен серебряной звездой; а если представить, что всё здание — это диковинное орудие, то сразу становилось видно, что острые шпили пяти башен — ничто иное, как невыпущенные стрелы, грозящиеся вот-вот пронзить небеса. Когда солнце садилось, то бросало на звёзды розовый свет, и они отражали его, мерцая, как настоящие.

Сегодня небеса над Сокотрой были улыбчивы — что было редкостью в целом, но частым явлением именно в эту пору сентября. Было сухо, тепло и даже немного знойно, и площадь была полна людей, каждый из которых, посмотрев на солнце, морщился от непривычки, но непременно улыбался.

Конечно, Ева сразу же была очарована.

Ей вообще было свойственно очаровываться, и она гордилась этим, и каждое очарование стремилась в себе лелеять, как большую ценность. Ева думала об этом, с нежностью обводя взглядом каждую из пяти башен, повторяя глазами каждый изгиб этого чудесного здания.

Где-то позади неё Чарли сказал:

— Алхимический Собор. В старую эру, он, конечно, выглядел совсем иначе. Но должен признать: реставрировали его неплохо. Хотя башен этих раньше не было. Драконье тщеславие — вот что такое эти башни.

Ева знала, что Чарли был много тщеславнее этих башен и ждал, что она восхитится им. Но в этот раз ответила вяло, даже не пытаясь скрыть своего безразличия к его снобизму:

— Я люблю эти башни.

Даже Талана, до того молчавшая, сказала голосом маски:

— Это красивый город. Но здесь очень грязно. И дорого.

— Правда, — с сожалением согласился Чарли. — Бесплатно здесь можно только посмотреть — и то издалека. А цены на всё остальное кусаются больнее, чем в Столице.

Ева нехотя оглянулась на них:

— Вы можете хотя бы на мгновение побыть не такими занудами? Мы только что выбрались из паршивой северной пещеры, в которой воняло тоской и ядовитыми цветами. Прошли через городские катакомбы, в которые не спустишься в здравом уме, и очутились посреди сказочного города! И всё, о чём вы способны думать, оказавшись, наконец, в приличном месте — это грязь и цены.

Чарли улыбнулся:

— Почему же? Кроме грязи и цен, я думаю ещё и о вон той компании.

Он ткнул пальцем в группу людей неопределённого возраста и пола, стоящих всего в нескольких метрах от них. Их было человек пять-шесть и все они были сильно друг на друга похожи: носили примерно одинаковые широкие мантии, примерно одинаково заплетали в косы волосы, примерно одинаково красили губы. Все были худые и высокие. Некоторые обладали ярким, неестественным цветом волос — значит, маги. Держались они немного неустойчиво, слегка покачиваясь, как молодые деревья на ветру. У каждого в пальцах была зажата тонкая курительная трубка.

— Это «Благодать» у них, — проговорила Талана. Еве показалось, что с отвращением, но из-за маски этого нельзя было сказать наверняка.

— Конечно, — закивал Чарли. — Уверяю вас, никто бы не стал курить обыкновенный табак в закатный час на Площади Мечтаний. Это моветон. Конечно, здесь курят «Благодать». Минуту.

Он подошёл к компании, окликнул одного из курильщиков, самого высокого. Ева не смогла разобрать, о чём они говорили, но Чарли казался дружелюбным. Курильщик сначала посмотрел на него растерянно, потом несколько раз моргнул, потом блаженно улыбнулся и раскрыл руки, будто бы для объятий. Они обменялись несколькими фразами, и в конце концов курильщик протянул Чарли свою трубку.

— «Благодать» — это же такой модный наркотик, да? — спросила Ева, рассеяно наблюдая за происходящим.

Маска ответила:

— Да. В Сокотре он разрешён. В Столице, конечно, тоже множество притонов, где его курят, но здесь и притон не нужен — они стоят прямо посреди улицы и всем наплевать.

Ева улыбнулась, оборачиваясь. Наблюдая, как сверкает гладкий металл маски, она живо представила себе, что лицо под ним сейчас, должно быть, хмуро, а взгляд зелёных глаз — мрачен и тяжёл.

— Дай угадаю: Храм осуждает употребление?

— Да.

— Может и правильно. Старая вера не запрещает таких вещей, она вообще мало что запрещает. Мой учитель частенько курил какую-то дрянь, по его словам, чтобы преумножить могущество. Но я замечала только, что он после выкуренной трубки становился рассеянным и глупым, а зрачки у него увеличивались настолько, что заполняли белок, — Ева усмехнулась: — Впрочем, в таком состоянии он был куда приятнее, чем трезвым.

Чарли, тем временем, сердечно попрощался с курильщиками и вернулся, держа трофей в руке. Трубка была длинная и узкая, с совсем маленькой чашей на конце и мало напоминала грубые трубки, к которым Ева привыкла на севере.

— Если ты собираешься курить, маг, то держись от меня подальше.

— Я и не сомневался, что ты будешь против.

С этими словами Чарли сделал долгую затяжку. На выдохе он выпустил дым кольцами.

Ева наблюдала за ним с нескрываемым интересом, но всё же отказалась, когда он предложил закурить тоже. Может, боялась стать такой же глупой, каким становился учитель, или ей просто не хотелось, чтобы Талана думала о ней, как о наркоманке.

Исключительно из любопытства она несколько раз вдохнула сладковатый дым, который выдыхал Чарли, и всё же поймала себя на странном ощущении во лбу. Можно было подумать, что обычно её череп сделан из тяжелейшего чугуна, а теперь этот чугун медленно начал растворяться, и голова становилась всё легче и легче — вот-вот взлетит вверх, оторвавшись от шеи. Ева хихикнула, представив себе такую картину: её голова, оторванная от бренного тела, устремляется вверх, будто надутая воздухом, блаженно пустая и лёгкая; а изо рта сыпется цветной смех и падает прямо на серебряные звёзды Собора.

Она с досадой подумала, что к вечеру у неё обязательно разболятся виски.

Талана шла теперь сильно позади них. Ева больше не огладывалась на неё, но отчего-то была уверена, что она там и никуда не уйдёт. Иногда ей казалось, что чувствует на своих плечах взгляд — и тогда Ева думала, что под таким взглядом невозможно улететь, такой он строгий и тяжёлый.

Чарли улыбался, затягиваясь, и шагал неспешно. В какой-то момент Ева заметила, что он держит её за руку, но в следующий миг этого уже не было. Его ноги сминали под собой ростки травы и светло-серую плитку, сосредоточенно и мерно оставляя на ней никому не видные следы. Ева подумала о Килиманратхе.

Потом странная лёгкость стала рассеиваться, и она спросила, вспомнив вдруг о курильщиках, которых они повстречали на площади.

— Это были студенты? Ты знал их?

— Студенты. Не знал.

— Как же они отдали тебе трубку?

— Щедрые, должно быть, — Чарли улыбнулся. — Они не заметили, что я её забрал. То есть, сейчас-то уже заметили, наверняка. Поэтому мы и ушли с площади.

Ева оглянулась: и правда, площади вокруг больше не было. Только стройные ряды домов, серо-бежевых, сложенных из геометричного кирпича. Все они были похожи друг на друга, строгие и высокие, с одинаковыми треугольными крышами и башенками, маленькими балконами и изящными флюгерами. Различались цвета черепицы — она была на любой вкус, от пыльно-розовой до тёмно-синей. И всюду вились лианы растений — ползли по стенам, крышам, окнам. Казалось, что природа в любой момент грозилась забрать город себе, проглотить его.

Ева заметила обилие вывесок на зданиях. Ближайшая к ним изображала кошку, играющую с колбой снадобья. Это был торговый квартал. Довольно оживлённый — вокруг шевелилась толпа, разношёрстная и шумная. Группка солдат в сверкающих доспехах, проходя мимо, остановились и отдали Талане честь.

Коротко ответив им что-то, она вновь поравнялась с Евой и Чарли. Маска сказала:

— Значит, ты вор.

Чарли помотал головой. Трубка в его руках совсем перестала дымить, а он прекратил затягиваться.

— Это не воровство, только маленькая шалость. К тому же, я им верну.

— Как?

— Господа студенты сделали мне приглашение на закрытую вечеринку. Нам с вами там нужно быть.

— Я согласилась на телепортацию через еретический инструмент не для того, чтобы посещать вечеринки.

Чарли только махнул на неё рукой:

— Я другого от тебя и не ожидал. Но послушайте: эти господа рассказали мне интереснейшие вещи, точно заслуживающие если ни немедленного исследования, то хотя бы небольшой проверки, — он сунул трубку в один из карманов плаща, и та исчезла целиком, словно её и не было. Выдержав паузу, продолжил: — Эти студенты, кроме того, что наркоманы, в первую очередь всё-таки маги. И один из них доверительно рассказал мне, что в день осеннего равноденствия, как и во всякий другой языческий праздник, вся их большая компания собирается и «отдыхает» всю ночь. А ещё сказал, что этой осенью им «старшие» обещали что-то особенное. Ничего вам не напоминает?

Талана остановилась на месте. Спросила:

— Где?

Чарли улыбнулся, довольный собой:

— На южном берегу. Мне подробно объяснили адрес. Мы идём к мостам. Потом — огибаем порт и на восток, к синей водонапорной башне. Так что я не просто вор и наркоман, как вы могли подумать, я — ещё и мозг вашей маленькой компании.

— Или ты врёшь и просто решил развлечься со своими дружками.

Чарли прищурился, вглядываясь в маску. Металл остался невозмутим.

— Как же ты меня ненавидишь, — сказал он наконец. — Почему? Что-то личное? В детстве тебя задирали маги? Отпусти обиды: жить сразу станет проще. Знаешь, как говорят? Быть обиженным — всё равно, что тащить на плечах мешок гнилой картошки...

Ева с силой дёрнула его за рукав. Прошипела:

— Замолчи, Чарли. Веди нас к мостам. И молчи по дороге, ради всех Богов, новых и старых, прошу тебя.

Он хмыкнул, но всё же замолчал и пошёл вперёд, пусть и с явной неохотой. Ева двинулась за ним, но перед этим адресовала Талане виноватый взгляд. Та осталась непроницаема. Казалось, и вовсе не слышала, что говорил ей Чарли.

Ева подумала, что это всё-таки очень жутко: когда человек вот так скрыт под маской. Любой вопрос, слово или просто улыбка, адресованная ему, рискует с металлическим звоном отскочить прочь, как стрела, пущенная в щит. И ты останешься стоять в тишине, с этой никому ненужной стрелой, лежащей у твоих ног, задаваясь вопросом: может, это с тобой что-то не так?

— Если мы собираемся посетить этот... праздник, тебе придётся снять маску и плащ, — тихо сказала она.

Чарли закивал:

— И правда. Никто не пустит святошу на вечеринку. Ты только испортишь всем вечер.

Ева шикнула на него. Затем предложила:

— Может, можно замаскировать плащ? Чтобы не снимать его? Вам же, наверное, нельзя.

— Хорошая мысль. У меня были приятели-иллюзионисты: кое-чему я у них научился. Смогу слепить небольшую иллюзию. Станешь выглядеть прилично, наконец.

Маска коротко ответила:

— После порта.

Чем более они отдалялись от Площади Мечтаний, тем более редели и уменьшались дома. Ближе к порту они совсем потускнели и стали неприятно напоминать шелсвигские своей серостью. А ветер, дующий со стороны реки, принёс с собой удушливый рыбный запах.

Ева остановилась, и остальные тоже.

— Ну, что? Тебе нужна будет помощь? — спросила она, обращаясь к Чарли.

Тот мотнул головой и жестом показал ей отойти.

Он выставил руку вперёд, оттопырив загнутый указательный палец. Наставил его на Талану, вывернул ладонь вверх, но так и замер, не произнеся заклинания. Вместо этого спросил:

— А что твоё драконье чутьё? Фердиад хотя бы где-то поблизости?

Талана, недолго помолчав, сказала:

— Не уверена. С ним не так, как с другими.

Ева оживилась:

— А что с другими?

— Драконья кровь — довольно специфическая субстанция, — пояснил Чарли, прищурившись смотря на Талану, будто портной, пытающийся на глаз снять мерки, — Она не из этого мира, поэтому звучит, вибрирует иначе. И они должны друг друга слышать, где бы ни были.

— Для постороннего ты слишком сильно осведомлён о таких вещах.

Чарли гордо вскинул голову:

— Я учёный, и это моя специальность. А ты сильно переоцениваешь секретность ваших орденских знаний. Нет у вас ничего, о чём не знали бы друиды. Ева подтвердит.

Ева неопределённо пожала плечами. Друиды, может, и знали всё обо всём на свете, но точно не она. Круг её интересов был весьма ограничен.

— А теперь замри, — он совершил вытянутой рукой несколько дрожащих круговых движений. Прошептал заклинание, но Ева не разобрала слов. По мере того, как он вращал рукой, постепенно увеличивая амплитуду движения, серебро плаща таяло, растворяясь в воздухе. Точно так же истаял меч.

В конце концов, Талана осталась в одной только броне — тоже довольно приметной, из дорогой белой кожи, но всё же без опознавательных драконьих знаков. Она небрежно провела ладонью перед своим лицом, металл маски разомкнулся. Талана повесила её на пояс, и та тоже исчезла.

— Готово, — гордо сообщил Чарли, стряхивая ладони друг о друга. — Всё, что блестит, скрыто мороком. До рассвета продержится, если не будешь использовать силы плаща...

Талана кивнула и зашагала вперёд, не удостоив его даже взгляда.

Ева поспешно последовала за ней, с любопытством разглядывая новый облик. Без привычного серебра, кутающего плечи, Талана выглядела меньше и стройнее, у неё была безупречная осанка, которую Ева раньше не замечала. Кожаные пластины брони на спине, раньше скрытой плащом, были расписаны тонким узором, повторяющим змеиный позвоночник.

Высокая, тонкая и прямая, будто из хрусталя высеченная. Ева и раньше видела таких девушек, это было в Столице; но все они были аристократками — в реверансах и длинных юбках, окружёнными богатством и бесстыдной роскошью, аристократками — с заученными, посекундно высчитанными жестами. Такие девушки садились всегда вполоборота и держали колени сведёнными, смеялись, прикрыв рот, и знали название каждой маленькой вилочки, которую кладут на стол посетителю в дорогом салоне. Рядом с ними Ева чувствовала себя неловкой, неуклюжей, как мальчишка-подросток.

Талане же не нужен был этикет, чтобы выглядеть совершенной. Может, дело было в белоснежной коже, из которой сделана её броня, или в длинной прямой шее, или всё-таки в осанке; всё в ней было безупречно. Ева расправила плечи, пытаясь подражать ей, сама не до конца понимая зачем.

Только волосы у Таланы оставались взлохмачены и непослушны. Идя позади, Ева хорошо видела, что каждая прядь была пострижена отдельно, и потому каждая торчала и изгибалась немного по-своему, а вместе они создавали хаос, так резко противоречащий всему остальному.

Она подумала, что не будь в Талане этой частички хаоса, и они никогда бы не встретились, а если встретились, то были бы друг другу чужими.

Они остановились снова, когда подошли к водонапорной башне. Вокруг неё уже собиралась компания, подобная тем курильщикам, с которыми Чарли говорил на площади. Поднимался ветер, и их цветастые мантии трепетали и раздувались.

Чарли прибавил шаг, явно намереваясь завязать с ними диалог. Ева осталась немного позади. Выудила из дорожной сумки три вещи: складное зеркальце, маленькую бархатную коробочку и флакон-трубку из тёмного стекла. Талана тоже остановилась, наблюдая за ней.

Ева достала из коробочки серёжки с крупными аквамаринами и поочерёдно щёлкнула замками, вешая их себе на уши. Открыла флакон и размазала по губам тёмно-красную помаду, оставляющую во рту вкус вишни. Бегло оглядела себя в зеркало, критически рассматривая отражение в мутном стекле. Отражение в ответ оскалилось, демонстрируя короткие туповатые клыки и растягивая губы. Под глазами у него темнели сине-красные пятна. Жутковатое получилось зрелище.

Она собиралась уже было догнать Чарли, как Талана остановила её, поймав за запястье жестом, который уже стал привычным. Сказала со всей серьёзностью:

— Когда войдём — не отходи от меня, ничего не ешь и не пей. И не кури.

Ева повернулась к ней, смотря на неё снизу вверх. Склонила голову в бок, улыбаясь:

— Думаешь, мне нужна защита?

Талана окинула её оценивающим взглядом. После небольшой паузы ответила:

— Да.

— Что же, я больше не страшная язычница?

— Ты девчонка с накрашенным ртом и ветром в голове. Самое бОльшее — первокурсница. Знаешь, что делают с первокурсницами в таких местах?

Ева кокетливо заправила за ухо прядь волос:

— Знаю, конечно. Мне не пять лет, а двадцать два. А вот ты, для человека, который провёл юность в стенах монастыря, через чур сильно осведомлена о первокурсницах и притонах.

— Выкуривание некоторых трав даже в Альегарде подходит под статью о языческих ритуалах. Несколько раз приходилось врываться на такие вечеринки или наблюдать их. К несчастью.

— Ты служила здесь? В Альегарде? — Ева удивлённо выгнула бровь.

Талана сразу же отстранилась, поморщившись и будто бы сожалея, что проболталась. Ответила с большой неохотой:

— Да.

— Я думала, только в Столице.

— Я вообще не служила в Столице. Только здесь и на выездных заданиях.

— И ты молчала!

— Это не имеет отношения к делу.

Ева покачала головой:

— Не имеет, но я бы не смогла молчать, оказавшись в городе, в котором провела столько времени, — она прибавила, вздыхая: — Шелсвиг, например, делает со мной страшные вещи.

Талана неожиданно улыбнулась, одними только уголками губ:

— Я заметила. Ты родилась там?

— Нет. Не помню, где родилась. Самое ранее моё воспоминание — мне лет пять, и учитель показывает мне окрестные леса... По правде, я и Шелсвиг-то видела довольно редко, мы жили посреди Леса. А ты где родилась?

— В Столице.

— Серьёзно? Потрясающе! Мне тяжело представить, что там можно родиться. Будто бы это город, до которого только можно доползти кое-как, выстрадав и заслужив. Но родиться...

Талана отрезала:

— Этот город хорош только для приезжих и богачей, — и сразу же перевела тему: — Пошли, пока твой приятель не впутался во что-то паршивое.

Нож между рёбер III

Чарли весело смеялся над чем-то, окружённый стайкой пёстрых молодых людей, каждый из которых держал в пальцах курительную трубку.

Талана хорошо знала таких людей, как он. По долгу службы ей ни раз приходилось работать с наёмниками, и большинство из них были такие же, как Чарли. Та порода людей, кого и человеком-то сложно назвать: изворотливые, хитрые, насквозь фальшивые. Сегодня они выполняют поручение от Божественного Ордена, а уже завтра — сопровождают некроманта в его странствиях. Сегодня улыбаются тебе в лицо, а завтра поливают грязью.

Талана решительно не понимала, что Ева в нём нашла и как может доверять ему свою жизнь. Но Ева смотрела на него с щенячьей преданностью и щенячьим же восторгом. Возможно, Чарли был прав, и ей действительно просто было слишком мало лет, а все разочарования всё ещё ждали впереди.

Когда они подошли ближе, Чарли указал на них рукой и сказал:

— ...А это — моя сестра и её... подруга. Они «не в теме», но составят мне компанию.

Ева встрепенулась, заулыбалась, услышав про сестру; Талана удивилась, но виду не подала. Она находила их отношения странными, одновременно и очень поверхностными, и через чур эмоциональными. И они уж точно не были похожи на родственников.

Худой юноша с белой, почти прозрачной кожей, будто натянутой на острый череп, сделал комплимент евиным серёжкам. Когда он говорил, то слегка дёргал головой из стороны в сторону, явно употреблял что-то серьёзнее «Благодати». Талана пообещала себе, что не сведёт с него глаз: маги-наркоманы были, иногда, даже опаснее слуг демонов.

Они перекинулись ещё несколькими фразами, затем собравшиеся постепенно стали перетекать внутрь. Дёрганный маг задержался, долго не сводя с Евы взгляда мокрых подвижных глаз, потом отвесил ей низкий поклон и всё-таки удалился.

Ева мотнула головой и сказала, обращаясь к Чарли:

— Какой он странный... А почему ты сказал, что я — твоя сестра?

Чарли улыбнулся ей:

— Подумал, это проще, чем доказывать им, что я с тобой не сплю. Вдруг тебе захочется чьей-нибудь компании?

Та скривилась:

— Сомневаюсь.

— Как знаешь. В любом случае, когда зайдём, нам нужно будет разделиться. Я поспрашиваю постоянников, знает ли кто-нибудь о программе на вечер. А ты, пожалуйста, развлекайся, но внимательно наблюдай за происходящим, слушай, вникай. И постарайся, всё-таки, остаться трезвой. Если что-нибудь случится, мне нужны будут твои навыки.

Ева поспешно кивнула, спросила его ещё о чём-то, затем снова вспомнила про свой новый статус сестры и залилась смехом. Она смеялась, откинув голову немного назад, громко и так по-детски открыто.

Талана наблюдала за ними с зудящей смесью раздражения и неприязни в груди, и всё равно не могла отвести глаз. Это была пытка. В голову лезли воспоминания о годах, проведённых в Альегарде, воспоминания, растревоженные недавним разговором с Евой. Тогда будущее представлялось совсем иным — сияющее, подёрнутое золотистой дымкой, оно расправляло перепончатые крылья и взмывало вверх, обещая когда-нибудь обратиться в реальность.

Досадуя на себя, она решила, что ничего больше не расскажет о своём прошлом и не станет даже слушать, если Ева снова заведёт подобный разговор. Паладин, связанный обетом, не может позволить себе вот так думать о мирских вещах. У Таланы больше не было прошлого, не было будущего, её и самой уже не было; а значит не о чем было говорить и скорбеть. Не о чем было и думать. Мертвецам положено оставаться мёртвыми.

Они зашли внутрь водонапорной башни. Это здание — узкий цилиндр, сложенный из синих кирпичей, скрывало в себе люк.

Чарли махнул рукой, и поверхность люка вспыхнула розоватыми рунами. Он произнёс слово из Мёртвой речи, означающее «Покой». Талана поморщилась. Руны ответили короткой вспышкой, и люк сам по себе открылся.

Винтовая каменная лестница вела в просторное подвальное помещение, оборудованное, как салон. С потолка свисали круглые лампы, излучающие розоватый и оранжевый свет, по периметру комнаты были расставлены столы, образующие круг, за ними сидели многочисленные группки посетителей. Кто-то один стоял, вслух декламируя стихи. Все присутствующие курили, и в воздухе висел настолько плотный дым, что тяжело было разглядеть даже лица людей, сидящих неподалёку. У Таланы защипало глаза.

Не раздумывая, она приложила к груди ладонь и мысленно прочитала молитву. Знакомое тепло собралось внутри и облепило всё её тело тонкой магической плёнкой, сквозь которую не проникло бы никакое магическое вмешательство. Немного поколебавшись, она распространила щит ещё и на Еву. Та благодарно кивнула.

Чарли подмигнул и растворился в толпе, оставив их только вдвоём. Именно этого Талана от него и ожидала. Заметив, что он остался кристально трезвым после выкуренной порции «Благодати», она уже всё про него знала: не было сомнений, маг был завсегдатаем подобных мест. Матёрым наркоманам всегда требуются порции побольше, чтобы хоть что-то почувствовать.

К ним подошёл уже знакомый дёрганый маг. Пробормотал что-то неразборчивое и потянул Еву за собой, указывая на пустующий столик в дальнем углу. Талана проследовала за ними только потому, что ей стало противно от мысли, что Ева останется с этим существом наедине.

Как только они сели, он принялся сбивчиво объяснять:

— Вы такая красивая, наверное, из Столицы? Видно, не местная. Местные красавицы — совсем другие красавицы... У вас кожа, а под кожей — мясо, а у местных под кожей — «Благодать», и на коже масла, и от них пахнет всегда приторной сладостью и гнилью. А от вас жизнью пахнет. А на них, кажется, немного надавишь, кожа порвётся и из-под неё потечёт гной. Я хотел бы вас нарисовать. Посмотрите на меня. Прошу.

Он всплеснул руками, они дрожали. В голосе у него был надрыв, и после каждого сказанного им слова, Талане казалось, что он вот-вот заплачет.

Ева посмотрела на него, кажется, борясь с отвращением. Вымучено улыбнулась, сказала:

— Спасибо, наверное. Как вас зовут?

— С-Седрик. А вас... нет, не говорите. Вы похожи на Адду, можно звать вас Аддой? Однажды я рисовал её.

Талана почти перестала слушать его, но теперь нахмурилась, реагируя на знакомое имя.

Ева удивилась:

— На госпожу Адду?

Седрик коротко кивнул, сцепил руки в замок и принялся беспокойно сгибать и разгибать пальцы.

— Вы знаете, я ведь художник. Мне говорят, у меня дар. Видеть то, чего другие не видят.

Талана холодно прервала его:

— Если есть столько запрещёнки, действительно начинаешь видеть то, чего нет. Не велик дар.

Седрик поднял на неё голову, но взгляд его остался пустым. Глаза бегали, а зрачки были расширены, полностью перекрывая радужку. Казалось, что от него остался только набор рефлексов, и, повинуясь им, истощённое тело говорило что-то о себе, двигало руками, бессмысленно дёргало головой, но за всеми этими хаотичными движениями больше не было человека.

Талана не испытала ни жалости, ни, тем более, сочувствия. Только нарастающее раздражение.

— Вы злитесь и говорите мне жестокости. Я знаю, понимаю. Вам больно, вы несчастны. Я тоже несчастен. Я в том положении, из которого уже нет выхода, и я загнал себя туда сам. Прекрати я употреблять — я перестану быть художником. А если продолжу, то умру. Ещё вчера ты рисуешь госпожу Адду, и все вокруг восхищены тобой, а уже завтра ползаешь по сточной канаве, агонизируя от боли, ломающей тело. Умоляя, чтобы дали дозу. Адда, можно я снова нарисую вас? — он опять повернулся к Еве.

Та нахмурилась. Спросила, обращаясь к Талане:

— Неужели правда похожа?

— Нет. Ни сколько.

Седрик с досадой помотал головой:

— Вы слепы.

Талана была почти уверена, что он врёт. Может, он даже сам верил в эту ложь, но не мог же в самом деле этот жалкий огрызок человека удостоится такой чести.

После войны выжило только пятеро драконов, приближенных к Кухулину. Все они удостоились больших почестей и приняли активное участие в создании Храма в том виде, в котором он существует сейчас. Даже предатель Фердиад, пока не пошёл против Бога и не был изгнан. Её Высокопревосходительство госпожа Адда была одной из них.

После войны же она стала связующим звеном между волей Кухулина и смертными расами. Кто-то считал её его невестой, первой леди, кто-то же ограничивался званием правого крыла и ближайшей соратницы. Как бы то ни было, госпожа Адда была единственной, кому было позволено входить во Дворец и говорить с Кухулином лично. И в тоже время, пока сам Бог-Дракон пребывал в бесконечной медитации, поддерживая и защищая души верующих от всякого зла, госпожа Адда регулярно снисходила к народу, заключала мирные договоры и несла его волю.

Она была пророчицей и матерью. Народ обожал её. Талана не вполне разделяла это обожание: всю жизнь она провела под начальством дракона Тифона, и именно он был её героем.

Однако, нельзя было отрицать, что госпожа Адда нечеловечески красива — это общеизвестный факт. Если бы подобную чушь нёс человек чуть более трезвый, Талана даже решила бы, что это неловкая попытка сделать Еве комплимент.

На деле же, Талана не видела никакого сходства. Её Высокопревосходительство была совершенной статуей, как и полагалось существу её статуса, а Ева — дышащей, бьющейся, живой. Может, если бы Еве удалось замереть и совсем не двигаться, то они стали бы похожи, но правда в том, что Ева двигалась постоянно. Она могла начать улыбаться сама себе, или принималась теребить рукава мантии, или крутить на пальцах перстни... и даже во сне умудрялась дёргаться и громко вздыхать — ни минуты спокойствия.

Госпоже Адде было далеко до неё.

— Я спрошу ещё у Чарли. Это... это мой брат, он историк. Наверняка он видел портреты, или даже был на какой-нибудь церемонии. И у него хорошая память на лица!

Ева огляделась, щурясь, и, видимо, стараясь разглядеть сквозь дым своего приятеля. Затем махнула рукой.

Чарли объявился, спустя пару мгновений материализовавшись из дыма.

— Я похожа на госпожу Адду?

Он застыл, переводя взгляд то на неё, то на Седрика, то на Талану. Будто не понимал, о чём его спрашивают.

Ева ткнула в Седрика пальцем и пояснила:

— Этот молодой человек уверяет, что я на неё похожа. И вот, я спрашиваю тебя, чародей и историк Чарли Реган, похожа или нет?

Чарли моргнул, неопределённо пожал плечами. Наконец ответил, выговаривая слова заметно медленнее, чем обычно, словно это давалось ему с большим трудом:

— При первом знакомстве. Но... чем дольше тебя знаешь, тем... меньше ты на неё похожа.

Талана покачала головой, выражая неодобрение. Вот она, его обещанная разведка: наверняка Чарли просто курит и обменивается бредовыми байками с местными завсегдатаями. Этого и следовало ожидать.

А тем временем вокруг не было ни намёка на язычество или присутствие дракона. У Таланы снова возникло чувство, что она преследует цель, которой не существует. Из раза в раз догоняет воздух.

Откуда-то со стороны входа вдруг раздалась музыка, прервав ход её мыслей. Сначала показалось, что играет лютня, но звук был более объёмным, вибрирующим, глубоким. Мелодия, начавшись медленно, теперь понеслась вверх и вниз, рисуя причудливые петли и изворачиваясь, как змея. Странной лютне стал вторить барабан, выстукивая хаотичный ритм, практически лишенный понятных закономерностей, но в котором было своё странное, завораживающее очарование. Седрик рывком вскочил со своего места, остальные синхронно повернули головы.

Там, недалеко от лестницы, ведущей наверх и теперь совсем скрытой дымом, показалась вытянутая женская фигура. Её силуэт то и дело загорался розовым, затем резко потухал. Фигура изгибалась, следуя за причудливыми изворотами музыки. Всякий раз, как она покачивала бёдрами, ворох украшений, повязанных на талии, издавал звон, дополняющий гипнотическое звучание музыки; она двигалась так плавно и так стремительно, что превращала своё тело в живую волну. Нечеловечески гибкая и высокая, с длинным хвостом, вьющимся у её ног... когда свет в очередной раз мигнул, Талана успела заметить, как на прекрасном подвижном теле поблёскивает чешуя.

Танцовщица была ганорской ящерицей. К тому же, совершенно нагой, если, конечно, не считать гремящие безделушки, украшающие её талию. Танец продолжался. Талана почувствовала себя неловко и поспешно отвернулась.

Не зная, куда спрятать глаза, стала разглядывать своих спутников. Не без отвращения заметила, что Чарли одобрительно улыбался. Ева наблюдала за танцем с большим восхищением, но с ней такое случалось часто, по поводу и без. Для Таланы было удивительно, как можно оставаться такой восприимчивой, выносить с десяток эмоциональных потрясений каждый день и при этом сохранять рассудок... А Седрик неотрывно смотрел на Еву, и в глазах у него была бездна, тёмная и голодная.

Талана едва сдержалась, чтобы не потянуться к мечу. Рано: это создание ещё не сделало ничего опрометчивого. Может статься, что он вообще безобиден.

Музыка замедлилась, подходя к концу. Очень скоро танцовщица замерла, опустившись на колени. Свет стал ярче, по комнате прокатились вялые аплодисменты: на большее местная публика уже не была способна. Краем уха Талана услышала, как кто-то из посетителей шепнул другому: «Ты тоже это видишь?»

Ящерица так и осталась сидеть, недвижимая, как статуэтка. Немного опустив голову и повернувшись в профиль, она не мигая разглядывала комнату левым глазом. Круглый и синий, как лазуритовая бусина, он вращался в глазнице, обводя всех, кто был поблизости. Несколько раз ящерица высунула раздвоенный язык, пробуя воздух на вкус.

Как только аплодисменты совсем стихли, Ева сорвалась и, почти что припрыгивая, побежала к ней. Похоже, что признаваться в любви — не иначе. Чарли зачем-то тоже побрёл туда, немного покачиваясь на ходу. Талане показалось, что скорее по инерции — врядли его сейчас всерьёз интересовала экзотическая танцовщица. Или, тем более, Ева.

Талана осталась наедине с Седриком. Снова наткнулась на его взгляд. Снова остановила себя, чтобы не схватиться за меч.

— Такая, как она, никогда не полюбит такого, как я. Во мне нечего любить, —сказал он, адресуя слова скорее пустоте перед собственным носом, чем ей.

Но Талана всё же ответила, тихо, вполголоса:

— Попробуй завязать с дрянью, которой травишься. Девушку бывает не так сложно впечатлить.

— Вы осуждаете меня, — Седрик дёрнул головой, — А у меня ведь ничего, ничего нет. И не было никогда. Ни любви, ни искусства. А потом... потом пришла «Благодать», а потом другое. И я стал рисовать. А на трезвую — ничего, совсем ничего. А там, — он судорожно вдохнул, — Там покой. Там дом, которого нет и быть не может больше нигде.

Опять это слово — «покой». Раньше Талана тоже думала, что знает, где её покой и что нужно делать, чтобы заслужить его. Но жизнь сильно изменилась за последний год: Орден вышвырнул её на улицу, избавился, как от слабого звена, рискующего испортить всю цепь. И постепенно даже тяжесть плаща, о котором Талана мечтала всю свою сознательную жизнь, перестала приносить утешение, а в плечах поселилась противная ноющая боль, да такая, что хотелось снять его и не надевать больше никогда. И это было справедливо, она заслужила наказание, и должна была принять его с достоинством. Разве имела она право на утешение?

Но всё же это была жестокая насмешка: дать ей возможность принять обет, пообещав в конце прощение. Ведь чем дольше странствует, тем дальше она от веры. Даже сейчас: что она делает? Сидит в прокуренном притоне, выслушивает нытьё первого попавшегося наркомана и кидает недвусмысленные, полные сожалений взгляды на колдунью. Преступницу, между прочим. Классового врага.

А разве Талана отличалась чем-то от этого Седрика? Оба мертвецы, отказывающиеся с этим смириться. Желающие чего-то, когда давно следовало бы перестать. И ноющие, жалеющие себя совершенно одинаково, и неважно, что Талана — не вслух. Мерзость.

Нож между рёбер IV

Едва выпрямившись, ящерица снова присела в поклоне. Ева даже не успела ничего сказать, Чарли опередил её:

— Прелестный танец.

Ящерица подняла на него голову, растеряно моргнув. Тихо произнесла, высоким и немного шипящим голосом:

— Госссподин…

Чарли быстро приложил указательный палец к губам, затем отнял его, улыбнулся:

— Можно просто Чарли. Мы ведь знакомились уже.

— Вы помните?

— Конечно помню. Тебя зовут Коко, ты танцевала при дворе госпожи Кетцалькоатль. Гастролируешь?

Коко кивнула, заметно оживившись.

Ева наблюдала за этой сценой, совершенно утратив дар речи. Конечно, Чарли упоминал, что провёл много времени в Ганоре и поладил с ящерами, но было нечто странное в том, как эта танцовщица с ним говорила… И в том, что, даже будучи на две головы его выше, Коко умудрялась смотреть на Чарли с благоговейным трепетом.

Флиртуют они, что ли? Ева ни к месту припомнила, что некоторые мужчины в действительности предпочитают... экзотику. Эта мысль смутила её, и она так ничего и не сказала. Только стояла, растерянно уставившись на Коко.

Та протянула Чарли руку, покрытую гладкой чешуёй; её тонкие, изящные пальцы заканчивались крючковатыми когтями. Чарли оставил поцелуй на тыльной стороне её ладони. Интересно, ящерицы на ощупь похожи на драконов?

Потом сказал, кивнув на Еву:

— Коко, это моя подруга, Ева.

Ева потупила взгляд, раздумывая, почему она вдруг перестала быть сестрой. Глупость, но отчего-то всё равно обидно. Коко приветливо оскалилась, обнажив ряд острых, как иглы, зубов. Смерила Еву изучающим взглядом жутковатых лазурных глаз.

— Ева, а это Коко — национальная гордость Ганора. На мой скромный вкус, самая искусная из всех тамошних танцовщиц.

Наверное, Коко бы покраснела от смущения, если бы могла. Она протестующе замотала головой:

— Ну что вы, что вы! Вы мне льс-стите, господин Чарли!..

Чарли взял её за руки:

— Вовсе нет! Ты и вправду лучшая, — затем наклонился к ней и заговорчески прошептал, так, что Ева едва услышала: — Передавай госпоже Кетцалькоатль наилучшие пожелания от меня, когда вернёшься домой.

Ева вдруг подумала, что совершенно не знает человека, которого называет своим другом. Стало совсем не по себе. В присутствии Коко она чувствовала себя третьей лишней, а больше всего на свете Ева не любила быть лишней. В этом чувстве было нечто, неизбежно возвращающее её в детство. В Шелсвиг.

Она отшатнулась и побрела назад, за стол, где остались Талана и Седрик. Уже опускаясь на диван, она оглянулась: но Чарли и его чешуйчатая подружка продолжали стоять и входа и обмениваться любезностями, похоже, совершенно не заметив её отсутствия. Мотнула головой, стараясь избавиться от поселившегося внутри чувства тревоги. Еве казалось, что она забыла нечто важное. Чарли скрывает что-то, обманывает её, почему он так мало говорил про Ганор? Почему он вообще так мало говорит про себя? Её замутило. Казалось, что она внимательно рассматривает действительность, а действительность ускользает от неё, разбегается в стороны. И будто перед глазами — слепое пятно. В форме ящерицы.

Ева повернула голову. Увидела Талану, сидящую рядом, у стены. Задумчивую и хмурую. Негромко сказала:

— Паршивый какой-то вечер.

Та ответила отрешённо:

— Наверное.

Ева вновь опустила глаза, бессмысленно разглядывая гладкую поверхность столешницы. В ней, как в зеркале, отражались розовые огни ламп.

Гул вокруг постепенно становился тише. Похоже было, что посетители всё больше погружались в нирвану. Она оглянулась, пытаясь разглядеть хотя бы одно лицо.

За столиками сидели, откинувшись на спинки кресел, чуть более дюжины человек. Все они были, как один, цветастые и длинноволосые, с накрашенными губами, обвешанные большим количеством ожерелий. Золотая молодёжь Сокотры, надо полагать.

Ева тихо спросила:

— Как думаешь, эта ящерица — это то особенное, что обещалось сегодня?

Талана неопределённо дёрнула плечом. Ева криво улыбнулась:

— Надеюсь, её не станут приносить в жертву.

Талана не ответила, зато Седрик, до этого сидевший неподвижно, дёрнулся. В пальцах у него дымилась трубка. Он заговорил, быстро и беспокойно:

— Нет, нет, нет. Жертва... Ещё рано.

Его руки крупно дрожали. Он вдруг встал из-за стола и, будто загипнотизированный, побрёл куда-то вглубь помещения. Его тонкий, вытянутый силуэт почти затерялся в дыму.

Ева пошла за ним. Талана белой тенью последовала за ней.

Седрик медленно пересёк комнату по диагонали, перед каждым шагом сильно вытягивая носок ноги, словно прицеливаясь прежде, чем ступить. Несколько раз перед тем, как сделать шаг, он неуклюже заваливался набок, почти падая и беспомощно перебирая руками в воздухе, чудом удерживая равновесие. То и дело он оглядывался, будто реагируя на звук, который не был слышен больше никому. На ходу бормотал:

— Не сейчас, не сейчас. Ещё не время.

Наконец Седрик уткнулся в дверь. Сказал, не поднимая головы, так тихо, что Еве пришлось подойти к нему почти вплотную, чтобы расслышать:

— Мне недолго... недолго осталось. Совсем недолго. Я чувствую, он близко, вот-вот заберёт меня.

Ева нахмурилась:

— Кто тебя заберёт?

Седрик резко повернул голову. Ева отпрянула, испугавшись его пустых, почти чёрных глаз.

— Совсем скоро. Я заканчиваюсь, я...

Талана резко перебила его:

— Говори, ты знаешь что-то о сегодняшнем вечере?

— Я скажу. Я покажу. Жертвы, да, жертвы. Но есть условие, маленькая, крошечная просьба. Вы знаете, я очень несчастен, и я скоро закончусь... Пожалуйста, можно я нарисую вас, ещё раз нарисую Адду... За этой дверью частные комнаты, там никого больше нет... Там я смогу рисовать...

— Нет, — отрезала Талана.

Седрик вновь опустил голову, и она повисла, как увядший цветочный бутон.

— Тогда я не скажу. Мне нечего терять.

Талана схватила его за шкирку и тряхнула, дёрнув. Он не сопротивлялся, только выронил из рук трубку.

— Ты скажешь всё сейчас. Здесь.

Седрик молчал. Ева смотрела на его худое, белое лицо, на глубокие ямы глазниц, на лежащие под ними круги, и испытывала смесь жалости и отвращения. И в самом деле: он наверняка скоро умрёт, едва ли он может навредить кому-то в таком состоянии. И разве плохо, когда тебя рисуют? Никто раньше не рисовал её портретов.

— Пусти его. Я в состоянии сама решить, пойду я или не пойду.

Талана смерила её долгим взглядом, под которым Еве стало неуютно. Бросила:

— Делай, что хочешь.

И отпустила Седрика, грубо толкнув вперёд. Тот упёрся плечом в дверь, едва удержавшись на ногах. Дрожащими руками вынул из кармана большой металлический ключ, повернул его в замке.

Дверь отворилась, выпуская душный розовый дым в низенький коридор. Еве почудилось, что оттуда веет прохладой, будто где-то в конце темноты настежь открыто окно.

— Сюда, — пробормотал Седрик, ступая за порог. — Идёмте.

Ева ждала, что Талана остановит её или предложит пойти вместе. Этого не случилось. Пришлось идти одной. Следуя за Седриком, она всё хотела оглянуться, но не стала, побоялась, что тогда Талана прочитает в её глазах страх. А ей теперь хотелось казаться и гордой, и смелой. Она даже плечи выпрямила, назло.

Немного погодя спросила у Седрика, стараясь не выдать нервной дрожи в голосе:

— А это далеко?

— Нет, нет, — Седрик помотал головой. — Уже здесь, — он резко толкнул стену левой рукой, и та провалилась, скрипнув.

За ней была небольшая комнатка. Из мебели здесь был только старый, продавленный диван и худой деревянный мольберт. Зато стены от пола до потолка были густо увешаны холстами разных форм и размеров, резными табличками, магическими амулетами и круглыми светильниками. Жёлтый свет, ниспадающий от них, подсвечивал в воздухе пылинки, и те плыли, будто закручиваясь в медленном вальсе.

Ева нервно заулыбалась, признав в многообразии сверкающих безделушек множество языческих амулетов, и улыбнулась ещё раз, когда заметила соседствующие с ними символы Бога-Дракона. Впрочем, все побрякушки были защитными, ничего серьёзного. Похоже, что Седрика просто мучила сильная паранойя.

Но даже больший, чем амулеты, интерес, представляли холсты. Каждый был замазан плотным слоем чёрной краски, а на нём проступали красно-оранжевые пятна, какие бывают на тлеющих углях, когда на них подуешь. Холстов были десятки, может, даже сотни, маленьких и больших, круглых и квадратных тлеющих угольков. Будто десятки глаз смотрели на Еву отовсюду.

Седрик захлопнул за собой дверь, резким жестом указал ей на диван. Крутанулся на месте, схватился за мольберт, едва не уронив его, придвинул ближе к себе, затем вернул обратно.

Ева с опаской присела на диван. Пружины противно скрипнули, одна из них впилась ей в бедро. В комнате пахло пылью и немного магией, но никакой опасности Ева не почувствовала.

— Вы... сидите неподвижно. Поверните голову. Нет, не так! Туда. Да. Не двигайтесь. Вот так. Волосы другие... У неё — серебро, у вас — кармин. Мясо... — он скривился, — Мне нужно... образ, энергия, объект.

Седрик судорожно вздохнул, снова притягивая к себе мольберт. Тот, двинувшись, заскрежетал по полу.

— Объект. Передо мной только объект. Образ — есть здесь, — он ткнул пальцем себе в висок. — Я всё помню. Так хорошо помню. Это проклятье. Мне снятся её глаза. У вас другие глаза! Закройте же их.

Ева, немного поколебавшись, закрыла.

— ...Как я несчастен, госпожа. Вы очень красивы, — зашептал Седрик. — А я постоянно его слышу... Не двигайтесь же! Он говорит со мной. Прямо здесь. Может, сидит в голове? В ухе, во рту?

Ева приоткрыла один глаз, желая увидеть, что у него там в ухе и во рту; но сквозь полуприкрытые ресницы заметила только, как Седрик стоит напротив мольберта и сосредоточено водит руками по большому чёрному холсту. Он рисовал, не используя краски — маги часто так делали, пропитывая холст чистой магической энергией.

Вдруг он встрепенулся, вскрикнул, срываясь на фальцет:

— Ну закройте же!!

Ева вынужденно прислушалась.

Ладони Седрика, гуляя по холсту, немного шелестели. Ещё было слышно его дыхание: хриплое, неровное дыхание тяжелобольного. С резкими вдохами, как при истерике, когда воздуха не хватает и невозможно успокоиться. Его присутствие давило.

Затем Ева различила музыку, доносящуюся из зала: это снова играла та странная восточная лютня. Может быть, и Коко опять танцевала. И Чарли наверняка стоял в первых рядах и восхищался, и про Еву даже не вспомнил, не узнал, где она, куда ушла... Это что же, ревность? Должно быть, она скривилась, думая об этом, потому что Седрик снова окрикнул её. Ева послушно замерла. Скорее бы это закончилось.

Она начала скучать — ей тяжело было подавить желание трясти ногой, а прядь волос у самого лица легла так, что щекотала ей щёку. И что-то внутри свербело — смутная, неформулируемая, всё нарастающая тревога. Сперва Ева отмахнулась от неё, но чем дольше она сидела, не имея возможности шелохнуться, тем сильнее подступало чувство опасности.

Ева стала мысленно считать, чтобы успокоиться и чем-то занять себя. Когда дошла до четыреста тридцати двух, Седрик вдруг подал голос:

— Я искал, я ждал вас, так долго. Я заглядывал во все лица. Во все энергии. Мне казалось, что в вас — мне спасение... — он помолчал, затем, судорожно втянув в себя воздух, крикнул: — Но его нет!!

Грохот. На пол полетел мольберт.

Ева вздрогнула, раскрыла глаза. Вскочила на ноги, машинально выставив вперёд руку и сложив пальцы в предупредительном жесте. Показывая, что готова защищаться.

Седрик стоял посреди комнаты, крепко обхватив себя за плечи. Смотрел на неё, плотно сжав губы, так, что они совсем побелели. Вокруг его зрачков сгущался мрак. В комнате стало холодно.

Ева прошептала:

— Что бы ты не собирался сделать — не делай этого.

Седрик молчал. Только качнулся на месте, продолжая сверлить её взглядом.

Ева продолжила, стараясь придать своему голосу твёрдости, хотя колени у неё дрожали:

— Седрик, это того не стоит. Такая магия не стоит жертв, которых требует. Если ты сделаешь это, то ничего уже исправить будет нельзя. Там, за дверью, — Ева осторожно указала в сторону зала, — Там паладин. Моя знакомая. Она из Ордена. Если ты призовёшь тёмную магию, то она почует это. Сразу же прилетит и сожжёт тебя. Ты умрёшь, и умрёшь, как преступник, как грешник, у твоей души не будет ни шанса на спасения. А я же вижу твои амулеты, и я слышала, что ты говорил: ты хочешь спасения. Так дай себе шанс на него.

Седрик мотнул головой, отводя взгляд. Его плечи немного расслабились. Ева осторожно опустила руку с заготовленным заклинанием, перевела дыхание.

Седрик произнёс одно единственное слово:

— Вверяю.

Как только он сказал это, его лицо исказилось гримасой боли. Седрик пронзительно закричал. Кожа на его щеках запузырилась и стала стекать, как плавленый воск. Тягучие капли ползли вниз, оседали на вороте мантии, обнажая угольно чёрную плоть лица. А он всё кричал, кричал.

Ева кинулась к двери, судорожно пытаясь сообразить, что же сейчас случилось. Она призвала тени, ища в них укрытия, но сильный толчок энергии откинул её назад, больно впечатав плечом в стену. Седрик затих.

Ева упала на пол. Вслед за ней со звоном посыпались амулеты. Стараясь игнорировать боль, она приподнялась на локте. Пыталась встать, но так и застыла.

Посреди комнаты стояло тонкое, сгорбленное существо. На острых плечах болтались обрывки сине-голубой мантии, ворот был испачкан, а лицо изуродовано, нос провалился, вытекли глаза. С чёрного черепа свисали редкие остатки волос.

Оно медленно подняло тонкие, узловатые руки, согнуло и разогнуло пальцы, переходящие в длинные медвежьи когти. Посмотрело на Еву, сверкнув маленькими красными огоньками, спрятанными на дне пустых глазниц.

Демон раскрыл рот и улыбнулся, словно хвалясь рядом окровавленных кривых зубов. Сказал низким, хрипловатым голосом:

— Я его съел. Изнутри.

Запрокинул голову и издал клокочущий звук, очень смутно напоминавший искажённое подобие смеха.

— Паладин, говоришь? И где же он, а? Пойдём-ка, посмотрим на твоего паладина!

Демон подскочил к Еве, схватил её за волосы и рывком дёрнул на себя. Ева вскрикнула. Вывернулась, с силой пихнув его по ноге.

До боли сжала кулаки, представляя, как его уродливое тело пронзает боль. Демон остановился. Отшвырнул её прочь.

Ева поднялась на ноги, с трудом удерживая равновесие. Шумно втянула в себя воздух, сильнее концентрируя заклинание. Оно острым сверлом закручивалось в воздухе, целясь существу прямо в его сжатую грудную клетку, туда, где между чёрных рёбер когда-то билось сердце Седрика.

От ненависти и напряжения Ева сжала зубы так сильно, что услышала хруст в челюсти. Она почувствовала, что вот-вот потеряет сознание.

Голова горела от боли. Мир вокруг стал расплываться.

Демон только расправил плечи и захохотал ещё громче, чем прежде.

— Щекотно! Хватит. Хватит!

Он небрежно вскинул руку. Заклинание лопнуло. Легко, как мыльный пузырь.

В глазах темнело. Ева обессиленно рухнула на колени и закричала, так громко, как могла.

Демон покачал головой. Его силуэт постепенно терял чёткость.

— Не старайся — тебя не услышат. Никто не узнает, что я здесь, пока я этого не захочу. Все, кто вдыхал сегодня дым, полностью в моей власти. Я сожру каждого из них, но первым делом прихлопну паладина. Как мушку. Маленькую серебряную мушку...

Слова звучали всё тише, а затем мрак поглотил весь его силуэт, и больше Ева уже ничего не слышала.

Нож между рёбер V

Талана стояла, припав к захлопнутой двери. Напряжённо вслушивалась, но коридор, скрытый за резной древесиной, был безмолвен.

Едва Талане казалось, что она уловила какой-то шорох — он тут же утопал в музыке. Лютнист снова играл, и если в первый раз мелодия казалось сладкой и тягучей, то теперь от неё просто тошнило. Как если съесть три ложки мёда за раз.

Дверь не была заперта, но Талана не решалась просто зайти и проверить, что там происходит. Евы не было минут пять, не больше. Почему ожидание так нервировало? Странно было бы зайти сейчас туда и спрашивать. Седрик наверняка испугается, затем обидится и вообще ничего говорить не станет. Его бы сдать Ордену прямо сейчас, да только есть риск спугнуть всех присутствующих здесь идиотов и упустить шанс наказать тех, кто, возможно, собрался здесь призывать богов.

Талана скептически обвела глазами комнату. Никто из посетителей уже не был способен ни на какое злодеяние: большинство из них лежали на диванах, раскинув руки и ноги, бессмысленно уставившись в потолок и пуская слюни.

Более-менее в сознании был Чарли: если приглядеться, то его силуэт можно было рассмотреть сидящим недалеко от танцующей ящерицы. Где-то недалеко от них, надо полагать, сидел лютнист. И, вероятно, ещё несколько человек всё же бодрствовали, потому что Талана могла расслышать тихую речь. Впрочем, слов разобрать не получалось.

Она с досадой пнула дверь и вернулась ближе ко входу. Если Еве хочется проводить время в компании ободранного наркомана, пусть проводит. Проклятая колдунья.

Талана опустилась на мягкий диван, бессмысленно следуя глазами за изгибающимся силуэтом танцовщицы. Сидела, как на иголках. То и дело оглядываясь на дверь, ведущую в коридор. Постоянно хотелось сорваться, выбить эту дверь к чертям, вытащить оттуда и Еву, и Седрика за шкирку. И обоих кинуть в тюрьму.

С каждой проходящей минутой Талана раздражалась только сильнее. Несколько раз она порывалась подойти к Чарли и заставить его присмотреть за своей новоназванной сестрой, но каждый раз останавливала себя. Представляла, как Чарли рассмеётся ей в лицо, услышав это — а именно так он бы и сделал... ну сколько же можно рисовать одну единственную девчонку! Чем они там заняты!?

Талана вернулась к двери, прислонила к ней ухо. Дверь осталась нема.

Она собиралась уже снова пнуть её и идти обратно, чувствуя себя при этом полной идиоткой, но вдруг замерла: дерево было удивительно холодным. Здесь, в закрытой комнате, в которой последние несколько часов дышали с дюжину человек, её шершавая поверхность была ледяной, будто на морозе.

Талана дёрнула за ручку. Дверь не поддалась.

Она дёрнула ещё несколько раз, с каждым только убеждаясь, что ответа не последует. Застыла на несколько секунд, раздумывая, и затем, поддавшись внезапному порыву, отпрыгнула назад, в процессе обнажая меч.

Интуиция не подвела её.

В следующий миг древесина с треском раскололась. Из обломков высунулась худая чёрная рука с толстыми, изогнутыми когтями, и сжала один из обломков в кулак, размалывая его в труху.

Затем из коридора показалось человекоподобное существо. Оно вышло, вышагивая гордо, как на параде, и ставя голые ступни на носочки. На них тоже были когти.

Демон посмотрел прямо на Талану. Безумная улыбка разрезала его лицо пополам, и он издал шипящий, насмешливый звук.

Прыгнул, быстро и ловко, как уродливая чёрная кошка, и тут же отчаянно заорал, наткнувшись лбом на выставленный вперёд, пылающий белый меч. Запахло гарью. Демон отступил, прорычал:

— Мр-р-разь.

Талана крутанула мечом в воздухе, мягко шагнула вперёд. Демон попятился, бешено сверкая красными глазами. Из дыры в его лбу сочилась тёмная жижа. На миг на искажённом лице мелькнуло подобие страха.

Талана продолжала наступать. Она не могла позволить себе оглянуться, но чувствовала, что всё вокруг будто замерло. Все, кто был в комнате, оставались недвижимы, будто и не было здесь никакого демона. Музыка лилась из лютни, вздымаясь вверх и вниз, пересчитывала полутона.

Талана ударила наотмашь, целясь в шею. Недостаточно быстро. Демон отпрыгнул вбок, она отпрянула тоже, но когти успели зацепить плечо, прорезав нагрудник, как мягкое масло. Талана сжала зубы, ударила ещё раз, разворачиваясь.

Было поздно — демон кинулся прочь, запрыгнул на стену, побежал по ней, как гротескный паук. Талана выкинула вперёд руку, поджигая ладонь и направляя в него белый пламенный луч. Демон прыгал и гортанно хохотал, а луч, следуя за ним, оставлял на стенах ожоги.

Талана резко развернулась, другой рукой направляя пламя назад, туда, где сидел Чарли. Тот вздрогнул, когда луч обжёг пол под его ногами.

Подскочил, рассеянно оглядываясь, часто моргая, затем заметил, наконец, скачущего по потолку демона. Зачем-то принялся ощупывать своё лицо. Придурок накуренный.

Демон метнулся в угол, ловко уворачиваясь от огня. Талана опустила руку, чувствуя, как от заклинания начинает кружиться голова. Демон с грохотом спрыгнул на стол, весь подобрался, как для нового прыжка, и она выставила вперёд меч, готовясь отразить следующую атаку.

Враг оскалился, смотря ей прямо в глаза, и, круто повернувшись, спрыгнул на человека, лежащего на диване рядом. С отвратительным чавканьем впился в тело. Ноги лежавшего дёрнулись и затем повисли, как тряпичные.

Талана бросилась вперёд, замахиваясь. Демон увернулся, немного неловко взобрался на стену и снова пополз по потолку, не разжимая пасти и таща за собой кусок отгрызенной человеческой руки. Наевшись, он замедлился.

Следующий луч попал точно в цель, демон зашипел и упал вниз. Талана погрузила в него клинок, и острие с хрустом смяло собой чёрные кости.

Демон вывернулся, сжался в клубок и с силой лягнулся, ударив Талане по ноге. Она упала на колено. Он завопил, целясь когтями ей в лицо.

Вспышка света. Талана инстинктивно зажмурилась, отпрянула. Стало жарко. Раскрыв глаза, она увидела, как демон корчится в потоке пламени.

Он горел и орал, его череп плавился.

Чарли стоял над ним, сосредоточенно испуская из ладоней конус пламени, красного, почти алого, смертоносного, прекрасного. Должно быть, именно такое пламя живёт в глубинах ганорского вулкана, и именно оно дрожит в самом сердце земли. От него невозможно было отвести взгляд.

Миг — и огонь погас, а Чарли снова превратился в обычного, ничем не примечательного бродягу.

Демон рухнул на пол. Талана ещё раз вонзила в него меч, пнула. Чёрные кости рассыпались в прах от удара.

— Где Ева? — ледяным тоном спросил Чарли.

Талана молча кивнула в сторону расколотой двери. Он кинулся туда, и она последовала за ним, только теперь по-настоящему испугавшись.

Чарли пронёсся по коридору и свернул в открытую боковую комнатку. Талана осталась стоять на пороге, не решаясь войти.

Хотела, но не могла пошевелиться.

Наблюдала, словно заворожённая, как Чарли подскочил к лежащей на полу Еве, ловко обойдя ворох деревянных обломков, амулетов, картин и чёрт знает чего ещё — в комнате был погром, явные следы борьбы. На стене виднелся след от царапин. Пахло кровью и было холодно, как в зимнюю ночь.

Ева не шевелилась. Её лицо казалось белым, губы посинели, а от носа до подбородка размазался кровавый след.

Чарли сказал что-то, но Талана не расслышала. Сердце стучало в ушах. Она отвернулась.

Перед глазами сам по себе возник образ туманной деревушки в горах Сокотры, над которыми встаёт солнце. Тогда было так же холодно и так же пахло кровью. Тело ребёнка в руках казалось ледяным, и таким тяжёлым, будто сделанным из свинца. Остекленевшие глаза смотрели вверх, в светлеющее небо.

Талану затошнило.

Она мотнула головой, стараясь сфокусироваться на чём-то реальном, вернуть себе способность размышлять. Взгляд упал на картину, лежащую на полу: в отличии от многих других, этот холст был цел. С него на Талану смотрела Ева. С медовыми глазами, копной непослушных красных волос, красивая, как настоящая.

По крайней мере, этот одержимый и вправду был хорошим художником.

— Она жива, — произнёс Чарли. — Если тебя это волнует.

Талана несколько раз моргнула, растерянно наблюдая, как он бережно берёт Еву на руки. Та осталась неподвижна, но, если присмотреться, было видно, как вздымается и опускается её грудь — дышала. И вправду жива. На её ауре заметны были обломки расколотого пламенного щита: заклинание, созданное чтобы только чтобы защитить их обеих от магического дыма, должно быть, спасло Еве жизнь.

Талана коротко кивнула, переводя дыхание; страх ещё не совсем отпустил её. Сказала:

— Вам нужно уйти. Здесь сейчас будет Орден. Она...

— ...Незарегистрированный маг, — Чарли вскинул голову. — Это значит, что её можно было оставлять наедине с полоумным психом, так, что ли?!

В глазах у него промелькнуло нечто, напоминающее то красное пламя, которым он совсем недавно сжёг демона. Ярость. Заразительная, отзывающаяся внутри таким же пламенем. Талана сжала зубы, мысленно готовясь к тому, что он продолжит кричать. Нельзя дать поднимающейся волне гнева вырваться наружу, нужно быть сильнее его.

Но Чарли не оправдал ожиданий — вышел вон, только бросив через плечо:

— Не думай, что я тебе это прощу, поганая ты змея.

Талана осталась одна, но легче не стало.

Злость закипала внутри, превращаясь в Силу, и эта Сила обжигала, причиняя боль, рвалась наружу, жаждала, чтобы ей воспользовались. Страстно захотелось вдохнуть холодный, пропитанный запахом крови воздух, вскинуть голову и выдохнуть пламя — живое, горячее, дрожащее от ярости. Расправить крылья.

Она почти почувствовала в себе силы сделать это.

Заученное, машинальное движение руки — от пояса к лицу. Щелчок. Холодный металл коснулся её щёк, остужая жгущую изнутри ненависть. Талана судорожно вздохнула, немного расслабляя напряжённые плечи.

И согнулась пополам в приступе мучительного, беззвучного кашля.

Нож между рёбер VI

Для Евы это был совсем короткий миг небытия, будто обморок, который проходит, как только затылок касается пола. У неё даже был совсем недлинный сон: привиделось, как багрово-красный дракон взмывает в небо и впивается когтями в луну. Наверное, это был Фердиад. Как странно, что он ей снится.

Когда она открыла глаза, то снова увидела луну. Вокруг больше не было пыльной комнаты, только необъятное ночное небо. Пахло илом и рыбой.

Ева обнаружила себя лежащей на песчаном берегу, со свёртком ткани под головой. Она присела, поморщившись — спина отозвалась болью. Прощупала спутанные волосы — они были на месте, к счастью; тихо ойкнула, случайно зацепившись ногтем за колтун. Кожа головы тоже болела.

Чарли сидел чуть поодаль, ближе к воде.

— Сколько я была без сознания? Где... где демон? Прежде, чем я вырубилась, он собирался...

— Он мёртв. Ты как себя чувствуешь?

— Приемлемо.

Чарли помолчал, внимательно её осматривая. Наконец кивнул.

Попытки распутать бардак на голове не возымели успеха. Волосы отказывались поддаваться, и Ева могла себе представить, как кошмарно сейчас выглядит. Потом заметила, что на левом ухе не достаёт серёжки. Выругалась.

— А Талана где?

Чарли зло сощурил глаза:

— Там, где ей и место. Разбирается с другими солдатиками. Когда демон издох, в подвал почти сразу хлынули святоши. Спрашивается: где они были, когда он жрал людей?.. Короче говоря, я едва успел тебя вынести. Коко тоже собиралась бежать, но я велел ей остаться: побег бы только усилил подозрения в её сторону... Почему ты вообще пошла с этим психом куда-то? Это чудо, что демон решил оставить тебя в живых. Ты невероятно удачливая, но ведь любой удаче рано или поздно приходит конец.

Ева неопределённо дёрнула плечами. Его нотации раздражали, и ей совсем не хотелось об этом говорить. Начни она сейчас оправдываться или доказывать ему что-то — они бы точно поссорились.

Она видела, что Чарли тоже на взводе. Он то и дело беспокойно оглядывался через плечо, туда, где тусклыми огнями светился рыбный порт Альегарда.

Он пробормотал:

— Это всё... очень не вовремя. Город кишит солдатами, паладинами и прочими ущербными. Если кто-нибудь из торчков вспомнит тебя, или если у твоей подружки не хватит мозгов держать язык за зубами, нас станут искать. Нужно уезжать.

— Но дракон...

— Не вижу никаких признаков того, что он здесь. Зато Коко рассказала мне, что приехала в основном для того, чтобы выступить перед госпожой Аддой. Её Высокопревосходительство прибудет в ближайшую неделю, и, уверяю тебя, ты не захочешь попасться на глаза её золотой свите, — он добавил, немного тише: — И я тоже. Ненавижу это всё.

— Снова Адда, — Ева скривилась. Знакомство с Седриком привило ей стойкое отвращение к этому имени.

— Она любит Альегард. Это... общеизвестный факт.

Чарли снова замолчал, вглядываясь в город. Казалось, он видит там нечто, Еве недоступное.

Вдруг он поднялся на ноги, громко сказал:

— Удивлён, что ты нас нашла. Думал, твоих скромных аналитических способностей на такое не хватит.

Ева проследила за его взглядом и увидела, что со стороны порта к ним приближается сияющая серебром фигура. На Талане не было маски, и влажный ветер, летящий со стороны реки, ерошил её волосы.

Чарли продолжал:

— Ну? Уже сдала Еву своим? Сколько твоих убогих соратников мне нужно будет убить сегодня?

Талана молча приближалась.

— ...О, я был бы так рад этому. Наконец-то повод убить кого-нибудь из вас! Все вы — просто вонючие ублюдки, отбросы, все, как один. Скажи, вот как ты попала в Орден? Папочка пил, бил, не любил? Продал за пару медяков, чтобы расплатиться с долгами?

Ева смотрела на это, не в силах не то, что остановить их, но даже просто поверить в реальность происходящего. Чарли явно собирался произнести что-то ещё, но не успел. Прежде, чем он раскрыл рот, Талана вмазала ему кулаком по носу. Он зашипел, сделал шаг назад, прикрывая кровоточащий нос рукой.

Талана произнесла подчёркнуто ледяным тоном:

— Я долго думала, как же разрешить наши с вами разногласия, господин историк. За время нашего знакомства вы наговорили на несколько статей. В списке ваших преступлений: как минимум — оскорбление представителя власти, а как максимум — распространение ереси. К сожалению, моих полномочий недостаточно, чтобы на месте судить и казнить вас, поэтому...

Чарли рассмеялся:

— Ещё бы.

Он небрежно махнул рукой. В его руках, прямо из воздуха, материализовался полуторный стальной меч. На рукояти сверкал тёмно-красный камень.

— У меня тоже было время подумать о разрешении разногласий. Доставай оружие. Вызываю тебя на дуэль.

Талана мгновенно обнажила меч. Они синхронно отступили назад, будто следуя заученному ритуалу.

Ева бросилась к ним. Чарли кинул ей через плечо:

— Назад.

— Вы же не серьёзно?! Вы, психи, во имя всего святого!.. Хоть чего-нибудь святого...

Талана произнесла сквозь зубы:

— Я совершенно серьёзна. Назад, Ева.

— Нет уж, — буркнула та.

Сосредоточилась, собираясь взорвать прямо между ними магический шар. Пусть их обоих контузит — подумают о своём поведении. Она сделала жест, сжала кулак...

И ничего. Воздух даже не колыхнулся, магия не отозвалась.

Ева опустила руку. Стычка с демоном истощила её Силу подчистую, внутри было совершенно пусто и холодно. Она прижала ладонь к груди и замерла, наблюдая, как Чарли и Талана скрещивают мечи.

Чарли напал молниеносно, без предупреждения, прыгнул, мечом описав в воздухе широкую дугу. Талана ловко пригнулась, приуэтом выйдя из-под лезвия. Он снова ударил, с полуоборота, слева, клинки столкнулись и зазвенели.

Чарли сыпал ударами, без продыху, нанося один за другим, создавая ровный, гипнотизирующий ритм. Ева вздрагивала всякий раз, как лязгал металл. Ей хотелось зажмуриться, но она не могла даже отвести глаза. Удивительно, какой Чарли быстрый, с какой лёгкостью крутит в воздухе мечом. Ева не знала, что он умеет фехтовать. Сегодня день открытий.

Талана отбивала каждый удар, но с каждым отступала назад. Чарли выкрикнул:

— Ты даже не пытаешься!

Она не ответила. Ева видела, как сосредоточено её лицо, как сведены брови, сжаты губы.

Ева предчувствовала. И угадала.

Она внутреннее сжалась за секунду до того, как Талана ударила. Белое лезвие садануло Чарли по рёбрам, быстро, как вспышка света.

Он выбился из ритма, выругался, отпрыгнул назад, широко замахнулся. Талана подскочила, ткнула его эфесом в живот с такой силой, что он упал на песок, выронив меч.

Она с силой пнула его по бедру и занесла клинок для следующего удара. Чарли перевернулся, защищая живот и закрыв руками голову.

Ева кинулась вперёд. Повисла на её плече, закричала:

— Хватит, хватит! Оставь его!

Талана остановилась, опустила меч, загнанно дыша. Проговорила, быстро и зло:

— Ты отвратительный фехтовальщик. Предсказуемый, как крестьянин с вилами. Даром, что облился зельями, или что там у тебя. Даже руки об тебя пачкать не хочется. Дилетант.

Ещё раз пнула его — на этот раз по спине. Ева сжала её руку, пытаясь удержать. Краем глаза заметила, что доспех на её плече распорот, как от удара когтей и измазан кровью. Сразу же ослабила хватку, испугавшись, что может сделать больно.

Чарли перевернулся на спину, посмотрел на Талану снизу вверх, хрипло рассмеялся, брызнув кровью и слюной:

— У меня... чувство... дежавю.

— В следующий раз ты подохнешь, — бросила ему Талана и отвернулась. Она повернулась к Еве. — А ты… это ты уговорила меня на это! Зачем? Зачем я здесь, с тобой, почти нарушаю обет, плюю на клятву, боже, якшаюсь с еретичкой! Само божественное имя пятнаю. И ради чего? Чтобы выслушивать этого полудурка? Довольно, — взгляд её похолодел, она выдернула руку из евиной хватки. — Хватит с меня.

— Но…

— Молчи, Ева.

Ева послушно замолчала, хотя ей очень хотелось сказать какую-нибудь глупость. Она прикусила кончик языка, только бы не сказать. Сердце колотилось в груди. Если сейчас промолчать, она останется?

Талана одним движением достала с пояса маску и прислонила её к лицу. Металл слился с её кожей и сомкнулся на затылке.

Она развернулась и быстро зашагала прочь. Ева кинулась, было, за ней, но голос маски остановил её:

— Не ходи за мной.

И Ева замерла, опуская голову.

С минуту она бессмысленно разглядывала грязно-серые песчинки под своими ногами, и вся сжималась, только бы не заплакать.

В конце концов сморгнула слёзы, подняла голову на Чарли и сказала:

— Зачем ты это сделал?

Голос дрогнул и ей стало от себя противно.

Чарли вздохнул, садясь, прижимая руку к ране. Сказал:

— Потому что я о тебе беспокоюсь, Ева.

— Ты врёшь.

Ева метнулась ближе к нему, намереваясь, наверное, тоже пнуть — во всяком случае, такой исход представлялся ей самой. Но только беспомощно замерла, дрожа и обнимая себя за плечи.

Он посмотрел на неё с сочувствием, от которого Еве стало только хуже.

— Я желаю тебе только хорошего. Даже если тебе кажется сейчас, что вся она излучает свет, правда в том, что в груди у неё сердце, не способное гореть, даже будучи объятым драконьим пламенем. Это сердце не согреет тебя, оно и себя-то согреть не может.

— Да что ты знаешь?!

Чарли только покачал головой.

— Ну что ты молчишь? Ну какое право ты имел на это? Ну зачем, зачем ты это сделал?

Он сказал, смотря на неё ласково и строго:

— Ева.

— Не веди себя так, будто я ребёнок.

— Ты и есть ребёнок. Поэтому я защищаю тебя от ошибки, которую когда-то допустил сам. Прошу тебя, не гонись за тем, кто этого не хочет.

— Но если…

— Никаких если. Прекрати об неё раниться.

Ева помотала головой. Сказала с горечью:

— Ты берёшься решать за меня, но ты ничего о ней не знаешь, кроме своих каких-то обид.

— Я хочу уберечь тебя от тех же обид. Ева, я о тебе забочусь.

— Ты бы позаботился обо мне, если бы обратил на меня внимание, а не любезничал с этой драной ящерицей!

Ева снова укусила себя за язык, только бы не сказать ещё что-нибудь. Мысленно отругала себя, назвала истеричкой, и сразу же раскаялась, пожалела, ей стало так за себя обидно. Почему нужно всегда всё скрывать? Почему это считается неприличным — сказать Чарли, что он идиот и эгоист, а Талане, чтобы она не уходила.

И заплакать: как хорошо было бы сейчас заплакать! По-детски, навзрыд.

Чарли вздохнул:

— Так в этом всё дело? Но только вот твоя драгоценная тоже почему-то не поторопилась проследить, чтобы тебя демон не сожрал. А это, между прочим, её прямая должностная обязанность. И я был занят, не могу же я постоянно ходить за тобой хвостиком.

— Хватит. Не могу это больше слушать. Забудь. Ничего не было, ничего!

Она замотала головой. Чарли собирался что-то ответить, но Ева перебила его, уже тише:

— Не говори со мной, не смей. Я ударю тебя, если ты ещё что-то скажешь.

Нож между рёбер VII

Казалось уже, что день не мог стать хуже, но потом их нашла Коко.

Она вышла на пляж в сопровождении смуглого, полноватого мужичка с чёрной курчавой бородой и бакенбардами. Одет он был скромно, в некий невнятный ворох серых тряпок, за которые не цеплялся глаз. Он был явный южанин. Наверное, тот самый лютнист, что весь вечер скрывался в дыму. И не удивительно, что скрывался. Коко была почти на полметра выше своего спутника, и они смотрелись рядом очень комично: она — обвешанная драгоценностями, высокая, с нежно сиреневой чешуёй, красивая, как экзотический цветок, и он — кудлатый, приземистый, косолапящий, всё равно, что медведь.

В других обстоятельствах Ева бы хихикнула, увидев их, но теперь только нахмурилась. Зато Чарли обрадовался:

— Коко! Что-то ты задержалась. Я ждал тебя пораньше. Совсем эти собаки серебристые вас замучили?

Коко изобразила на мордочке подобие улыбки. Залепетала:

— Ах, гос-с-подин, как хорошо, что вы целы! Вс-сё так быстро с-случилось, я очень испугалас-сь. Как только вы ушли, пришли ужас-сные люди в серебре. Они назывались именем Дракона, но почти им не пахли. Так с-странно! Начали задавать вопрос-сы... Ах, если бы не Мухмад...

Лютнист, названный Мухмадом, молча кивнул, как бы подтверждая её слова.

— Но гос-сподин, что же это! Вы ранены?

Чарли махнул рукой:

— Пустяки. Тёплая ванна, бутылка сухого белого и тарелка креветок мигом меня исцелят.

Наблюдая, как он нетвёрдо ступает вперёд, держась за раненный бок, Ева буркнула:

— Тебе лекарства нужны, а не креветки.

Впрочем, было заметно, что Талана совсем не сильно задела его, считай, что царапнула. Если бы она действительно задалась целью убить, Чарли бы уже истёк кровью: в таланином мастерстве Ева не сомневалась ни на миг с тех самых пор, как впервые столкнулась с ней в подвале сгоревшей церкви.

Казалось, с того дня уже целая жизнь прошла, а на деле всего месяц.

Коко продолжала вздыхать:

— Но кто же вас-с так!

— Считай, что я отбивался от одной бездомной псины. Из милосердия пришлось опуститься до её уровня, чтобы не задавить могуществом. И она цапнула меня за бок. Впрочем, потом убежала, поскуливая.

Ева сомневалась, что ящерица оценила метафору, потому что в лазуритовых глазах на долю секунды промелькнуло непонимание. Но Коко несколько раз моргнула и потрясающе быстро сориентировалась. Поднимая глаза к небу и возвышая голос, она наигранно принялась восхищаться этим, бесспорно, героическим подвигом. Подлиза.

А Чарли только рад: ему всегда было недостаточно публики. Ева подумала, что ему стоит бросить и историю, и магию: пойти работать в театр. Вот там и поклонницы, и танцовщицы, и «Благодать», и, самое главное — никаких драконов и колдуний.

Конечно, в иных обстоятельствах она вела бы себя точно так же, как он, а то и хуже. Но день всё-таки вышел удивительно паршивый.

— Гос-с-сподин, пойдёмте с-с нами, мы ос-становились в очень милом мес-сте! Мухмад договоритс-ся обо всём. Он подходит к людям и отс-сыпает много звенящих монет, и люди с-сразу мне улыбаютс-ся, нес-сут и креветки, и вино, и вс-сё, чего захочу. Разве он не чудо?

Мухмад флегматично кивнул — мол, да, чудо.

А потом Мухмад договорился, и уже через час все четверо сидели в просторном номере одной из лучших гостиниц города.

Заведение называлось «Жемчужный щит» и восхищало обилием партьеров, ковров, витьеватых лепнин и многоэтажных люстр. На то время, пока они поднимались к номеру, Ева даже забыла обо всём, что с ней сегодня случилось. Она замедлила шаг, и, совершенно отстав от остальных, восторженно разглядывала кудрявых зверей, нарисованных на обоях. Молочные, розовые, голубоватые, немного сверкающие, похожие на львов и овечек одновременно, они скакали друг за другом по кругу, движимые магией. Проходя мимо, Ева даже не выдержала и легонько ткнула одного из них пальцем в бок. Зверь ощерился, встопырил шерсть на загривке, как живой, но только продолжил неутомимо бежать вперёд.

Затем было вино и заказанные Чарли креветки — толстые, рыжие, похожие на тараканов. Ева стащила одну ещё до того, как разлили вино, оторвала голову и отправила в рот тельце. Проглотила, почти не жуя и не ощущая вкуса. Преувеличенно мило улыбнулась, поймав на себе неодобрительный взгляд Коко:

— Я дикий человек из дикого леса, лишенный всякого чувства такта.

Чарли прищурился:

— Не прибедняйся.

И тоже подцепил себе креветку. На некоторое время повисло молчание — все ели и пили. Ева взяла себе ещё одну, заглянула в маленькие тараканьи глазки и брезгливо отложила обратно. На горло давила тревога и невыплаканные слёзы, есть совсем не хотелось. Надежды оставались только на вино, которое оказалось слишком горьким и слишком кислым. Конечно, она-то любит сладкое, максимум — полусладкое, ей горечи и в жизни хватает, особенно сегодня. Так что Ева морщилась после каждого глотка, но всё равно пила бокал за бокалом, только чтобы чем-то занять руки. Интересно, а Талана какое вино любит? Теперь Ева уже никогда этого не узнает.

Почувствовав, как мир вокруг начал расплываться, она откинулась на кресле, отрешённо скользя взглядом по лепнине на потолке — там свернулся гипсовый змей с розовыми сапфирами в глазах.

— Гос-с-сподин, — начала Коко, — А вы с-скажите, вс-сё-таки, что это было?

Чарли вздохнул:

— Демон. И удивительно паршивый... Паренёк, который предоставлял помещения для проведения этого чудесного мероприятия, оказался одержимым. Кроме того, специально для этого вечера привезли новый сорт «Благодати» — так демон отравил всю поставку. Каждый, кто вдохнул хотя бы немного дыма, оказался в его власти.

— И даже вы? — охнула Коко.

— И даже я... Но не беспокойся, моя дорогая! Демон бы только зубы переломал, решив меня сожрать.

Та радостно закивала. Из потока её сбивчивых восхищений Ева смогла понять только, что добил демона Чарли.

Выпитое вино действовало, и раздражение постепенно сходило на нет. Высокий голос Коко больше не резал по ушам, Чарли больше не хотелось ударить — хотя бы потому, что руку поднять было решительно лень. В душе остались только усталость и чувство, что всё произошедшее за ночь было не более, чем выматывающим, тягомотным сном.

Ева прикрыла глаза, твёрдо намереваясь уснуть по-настоящему, чтобы не приходилось больше вникать в разговоры. Настоящую кровать и отдельную комнату ей пообещали только к следующему вечеру, когда съедут другие постояльцы. А Ева совсем не была уверена, где будет следующим вечером. Может, стоит вообще умереть во сне? Прямо в этом кресле? Что бы тогда Чарли подумал, раскаялся бы, понял, что не прав? Она поморщилась собственным мыслям — был в них какой-то нездоровый, совсем юношеский трагизм. Не по годам ей уже такое, пора быть взрослой, серьёзной, может, стоит даже замуж выйти, один купец недавно как раз делал ей предложение, он был богатый, толстый и с бородавкой на носу. Если бы согласилась, стала бы при нём красивой диковатой зверюшкой, и он был бы ей противен, зато никуда от бы от неё не делся, никуда.

Неожиданно подал голос Мухмад. Прогремел басом, твёрдо и безапелляционно:

— Если бы не баба-паладин, нас бы всех сожрали.

А потом принялся тихо, едва слышно наигрывать на лютне, вынуждая всех слушать и молчать. И правда — чудо.

Проснулась Ева от того, что ей на лоб легла шершавая ладонь.

— И с-совсем бледная. Я плохо понимаю в нюанс-сах, но в портал ей нельзя, пока с-силы не вернутся.

Открыв глаза, она увидела, что перед ней маячит сиреневое пятно: голова Коко. Ящерица сверлила её синими глазами, не мигая.

— Плохо, — коротко ответил Чарли. — Ты как себя чувствуешь, Ева?

Ева отвернулась, пытаясь встать и избавиться от них обоих. Её мутило, голова раскалывалась, и она не могла себе представить, что сейчас раскроет рот и ответит что-нибудь. Она рывком встала на ноги и замерла: в глазах потемнело.

Чарли подхватил её под локоть.

— Понял. Тогда мы задержимся.

— Не хочу, — буркнула Ева.

— Теперь ты со мной разговариваешь?

Ева мотнула головой. Она и вправду ни слова ему не сказала с тех пор, как они покинули пляж. Глупо было переживать, что он не заметил: Чарли замечает всё, что способно уязвить его самолюбие.

— Коко, дорогая, оставь нас, пожалуйста. Мы поболтаем немного.

Ящерица послушно кивнула и скрылась где-то в дверном проёме. Чарли усадил Еву обратно в кресло, сам сел напротив, подвинув к ней стакан с тёмно-красной жидкостью. Она вопросительно подняла бровь.

— Это ягодный морс. Алкоголя с тебя хватит, от него только хуже будет. Знаешь ли ты, как плохо он влияет на душевные силы, магические в том числе?

Ева неопределённо дёрнула плечом, но от морса всё-таки не отказалась.

— Итак, — он обречённо вздохнул, — Рассказывай. Можешь обозвать меня самыми последними словами, я же вижу, что ты хочешь. Мнения я своего не изменю, но, может, тебе хотя бы полегчает.

— Не хочу.

— Что же так?

— Я устала, Чарли. Не хочу ничего. Вернусь в Столицу, пойду плакаться боссу. Признаю, что я дура, не разбираюсь ни в заданиях, ни в магии, ни в людях, — она говорила, не поднимая глаз, ей не хотелось его даже видеть.

— У меня не было цели тебя обижать.

— Охотно верю. У тебя все цели — про тебя. Твоя эта... — Ева сморщила лоб, припоминая их давний разговор у костра, — ...бывшая «приятельница», она из Ордена была, что ли? Поэтому ты их всех ненавидишь?

Чарли медленно кивнул.

— И она выбрала Орден, — она покачала головой, продолжила, уже тише: — Я… я не питаю... не питала иллюзий на этот счёт. Ты не думал, что, может быть, мне просто нравится делать себе больно? Разве можно лишать человека этого права — права всадить себе между рёбер нож и хорошенько его там провернуть? Почему ты думаешь, что можешь за меня решать?

Чарли ответил, тоже тихо, ей в тон:

— Потому что за одним ножом всегда идёт следующий. Страдание можно длить бесконечно, и чем дальше — тем сложнее его закончить. И ты становишься таким же, как этот наш недавний знакомый, художник. Живёшь от дозы к дозе, пока не издохнешь. На поздних этапах такое уже не лечится, — он помолчал, думая о чём-то своём. Наверное, вспоминал эту свою несчастную любовь. Интересно, какая она из себя? Должно быть, красавица, аристократка, точно не воительница, скорее жрица — они ещё строже, холоднее к мирскому. Ева живо представила себе, как Чарли посещает все проповеди, только бы ненадолго увидеть свою жрицу, встречается с ней тайно, как надеется, ждёт... А потом она его бросает, устав скрываться, и Чарли продаёт фамильный дом, сбегает. И с тех пор любой храм обходит за километр.

Он сказал, выдёргивая Еву из мыслей:

— Тебе и правда нужно вернутся в Столицу. Найти нормальных друзей и какого-нибудь глупого мальчика, пусть он в тебя влюбится, а ты разобьёшь ему сердце. Вот так всё должно быть. Не нужно тебе бегать ни за дурацким драконом, ни за этой собакой побитой...

— Не смей.

— ...Извини. Но этим двоим и правда лучше разобраться без твоего участия. Судьба у них такая: кто-нибудь должен кого-нибудь убить. А тебе ещё жить и жить, на что тебе эти преступники, оба?

Ева невесело усмехнулась:

— От одного из них зависят мои деньги и профессиональная репутация.

— Если я достану тебе артефакт, обещаешь смыться в Столицу и получать удовольствие от жизни?

Она внимательно на него посмотрела, пытаясь понять, шутит он или нет. Чарли улыбался, но глаза его оставались серьёзными.

— А ты куда? К ящерицам, в Ганор?

Он пожал плечами:

— Бродяжья жизнь непредсказуема.

Ева снова помрачнела. Совсем недавно ведь думала, что они смогут продолжить работать вместе, останутся друзьями, мечтала, что познакомит его с Воронами, переманит к себе, чтобы не расставаться. Только вот просчиталась: похоже, что у Чарли друзей — целый континент, чего только одна Коко стоит. Ну да, имея такое разнообразие, ему должно быть ужасно утомительно возиться с истеричной девчонкой из Диких Лесов, решать её проблемы, изображать брата. Как же она вчера радовалась этому «сестра», будто крылья за спиной выросли, её, сиротку, семьёй назвали, признали, прилюдно. Какая дура. Для него это, оказывается, пустяк, шутка, ничего серьёзного. Езжай, «сестрёнка», в Столицу, найди себе других друзей, хватит мне кровь портить своей постной рожей.

— Ладно, — она кивнула, поджав губы, — Если достанешь артефакт, я исчезну.

Как он собирался добыть артефакт, Ева себе не представляла, а он не потрудился объяснить. Он вообще теперь с ней не разговаривал почти, а Еве и не хотелось, будто кошка между ними пробежала. Да, кошка — серебряная, с зелёными глазами.

На следующее утро объявили, что госпожа Адда прибыла в город, чтобы посовещаться с Советом Алхимиков, решить какие-то сезонные государственные дела. Ева слышала, как двое пожилых людей обсуждали эту новость за утренним кофе, но не поняла почти ни слова: политика и экономика никогда не входили в круг её интересов. В тот же день Чарли исчез, перед уходом строго наказав Еве и носа не показывать на улице, пока Её Высокопревосходительно не покинет Альегард. Ева, обещая ему безвылазно сидеть в номере, скрестила за спиной пальцы — ей очень хотелось посмотреть на Адду хотя бы издалека. Воспоминания о встрече с Седриком не давали покоя, хотелось увидеть эту женщину, с которой её сравнивал художник. Неужели правда похожи? Несколько раз Ева даже переступала через себя и спрашивала о ней Чарли, но тот уходил от темы, и любопытство всё росло, росло...

В этом унылом, вязком ожидании прошло несколько дней. Ева существовала в стенах гостиницы, смотрела из окна на город, очень много и долго спала. Пыталась читать, но от чтения тошнило, ничего не увлекало её, только раздражало и вытягивало силы, которых и без того было мало. Внутри всё ещё было пусто, и Ева не могла даже маленький ветерок призвать, чтобы задуть свечу, а каждое усилие, будь то даже поход от номера до обеденного зала, давалось ей с большим трудом.

Сегодня она вышла из номера в полдень, хотя проснулась уже довольно давно. Сидела, ковыряясь вилкой в остывшем яйце, размазывала его по гренкам, но всё не могла заставить себя съесть ни кусочка. Еда казалось пресной и безвкусной, и в этом не было вины поваров. Мухмад, проходящий мимо, заметил её. Махнул рукой, присел напротив, сообщил будничным тоном:

— Её Высокопревосходительство на закате покажется народу. На центральной площади. Потом, когда стемнеет, Коко будет выступать в Соборе. Мы скоро уйдём, нужно попасть внутрь, пока толпа не набежала... — он хитро прищурился, ладонью огладив бороду, — Но ты, барышня, сиди тут. Нам Чарли сказал за тобой приглядывать. Обещаешь?

Ева немного оживилась, кивнула, снова скрестив за спиной пальцы. Мухмад удовлетворенно хмыкнул, кажется, прекрасно понимая, что она не собирается сидеть без дела, пока все веселятся.

— А ты не знаешь, где он?

Мухмад флегматично пожал плечами:

— Понятия не имею. Он нам не отчитывается, и меня это устраивает. Лучше бы и не знать, чем там они занимаются, эти... — он осёкся.

— Кто?

— Маги. Бродяги. Наёмники.

Ева испытующе на него посмотрела, но Мухмад остался невозмутим. Он вообще всегда был спокоен, как удав, в противовес эмоциональной Коко.

— Бывай, барышня.

С этими словами он встал из-за стола и удалился в сторону лестниц, громко стуча каблучками ботинок по полу. Одет он всегда был скромно, если не сказать, что бедно, но ботинки у него были удивительные: лакированные, блестящие, с чёрными квадратными носами. Смотря на него, Еве становилось немного неловко за собственную обувь, всегда измазанную грязью, с заломами, ссадинами на грубой коже.

Она ещё немного поковырялась в тарелке, потом вернулась в номер, и стала маяться. Места себе не находила, как это бывает перед всеми важными встречами. Сегодня её единственный шанс посмотреть на госпожу Адду и остаться незамеченной: пока в ней нет Силы, никто из паладинов не почует её. Паладины, они ведь будут там. Чарли говорил: весь город кишит «серебряными собаками», а рядом с собой Адда всегда держит двух золотых. У Евы дух захватывало, когда она представляла, что увидит их всех разом. Увидит живое драконье наследие, сверкающее в закатном солнце. Они представлялись ей непременно красивыми, высокими, стоящими в ряд, такими же, каких она представила в детстве, когда впервые услышала от горожан это слово — «паладин».

Ева мотнула головой, одёргивая себя: она уже повстречала однажды героя, героиню своей детской сказки — и теперь ей просто кажется, что они все такие: хорошие и немного несчастные. Будет ли Талана на площади сегодня? Ева не знала, чего боится больше: встретить или не встретить, но знала, что в каждом серебряном плаще будет надеяться разглядеть именно её.

Нож между рёбер VIII

Солнце, медленно клонящееся к закату, больно резануло по глазам, когда Ева вышла из гостиницы. Несколько дней сидения в четырёх стенах давали о себе знать: она совсем отвыкла от солнечного света, и теперь приходилось прикрывать глаза рукой и морщиться, чтобы не слепнуть.

Необычайно быстрый и уже совсем холодный ветер подгонял её в спину, развевая полы мантии — тёмно-синей, с мелкими серебряными звёздами, с кружевами на воротнике, самой дорогой, что у неё была. Ветер пах сухими листьями, немного дымом и пряностями, пах октябрём, так внезапно наступившим. На небе собирались грузные облака — скоро точно пойдёт дождь, и дожди будут идти до самого апреля, лишь иногда сменяясь мелкими крапинками снежинок.

Ещё за несколько кварталов до центра Ева стала замечать снующих повсюду орденских солдат. Они парами маршировали по улицам, патрулируя их. Некоторые вели за собой псов — буквальных псов, самых настоящих, четвероногих. Косматых, громадных нюхачей, натасканных чуять колдунов. Еве всегда было интересно, неужели от неё действительно как-то по-особенному пахнет? А вдруг это плохой запах, вроде того, как пахнет Шелсвиг, плесенью, сыростью?

Проходя мимо ищеек, она всегда немного нервничала. Вот и сейчас: серый пёс, шагающий с другой стороны дороги, заметил её. Остановился, ведя носом по ветру, принюхался, раскрыв пасть. Но затем, тряхнув ушастой головой, поспешно затрусил вперёд, быстро утратив к ней всякий интерес. И правильно: магии в ней сейчас было столько же, сколько в разукрашенных гадалках, наживающихся на наивных простаках. То есть: совсем не было.

Строгий вид патрульных заставил её вспомнить о годе, проведённом в Столице: там они доставляли ей не мало хлопот. И погонять по городу могли, и вынудить трое суток сидеть в квартире, скрывшись за тремя печатями, и даже несколько раз приходилось экстренно менять место жительства, переезжать с одного конца города на другой. Там, в Столице, они неустанно напоминали Еве, что она в городе — чужая, и это было обидно, до слёз. Зато теперь, смотря, как те же самые патрульные шагают по Альегарду, она неожиданно подумала, что даже скучает. Потому что в Столице всё было иначе, потому что Столица, что бы там не случилось, всегда обнимала её золотыми крыльями и прятала в себе ото всех бед, залечивала раны, утешала. Потому что там было хорошо, спокойно, как дома. Ева наконец смирилась с тем, что ей нужно будет вернуться. Пообещала себе, что совсем скоро поедет домой, и не важно, со щитом или на щите. Главное — домой.

Она пришла на площадь уже бодрой, полной силой и предвкушающей предстоящее прощание с Альегардом. Уже было очень людно: толпа медленно стекалась со всех сторон, плотным полукольцом окружая Собор. Центральная башня, самая высокая, была сегодня украшена: с неё, сверху вниз, свисали серебряные нити.

Прошло не менее четверти часа, когда на балконе, на самом верху, появилась человеческая фигура. Сначала Еве показалось, что она, как паладины, одета в серебро... но сверкающий ореол вокруг её головы не был одеждой. Это были волосы, уложенные ровными волнами и убранные назад, за уши, обрезанные чуть пониже челюсти, издалека они действительно напоминали шлем. И всё это невозможно было бы разглядеть с такого расстояния, но прямо над крышей Собора мерцала магическая проекция, дословно повторяющая каждую деталь и каждое движение фигуры на балконе. Ева замерла, затаила дыхание, внимательно рассматривая каждую чёрточку существа, возвышающегося над площадью. Не оставалось сомнений: это была госпожа Адда.

Она, конечно, представляла Её Высокопревосходительство совсем другой. Не было ни длинных локонов, ни сверкающих шелков, ни тёмно-красных губ, которые Ева себе вообразила. Только строгое, безупречно белое платье с длинными рукавами и высоким воротником. А лицо... Ева всё старалась понять, правда они похожи или нет? Кажется, что да — нос ровный, но с слишком мясистым кончиком, скулы высокие, немного раскосые глаза, большие, с длинными ресницами. Нечто похожее Ева видела в зеркале, но если отражение обычно кривлялось, то госпожа Адда оставалась бесстрастна. Словно статуя, которую магией заставили шевелиться, идол, которого вынудили снизойти до смертных, и даже когда она поднимала брови, на её лбу не проступало не единого залома. Ева хмыкнула, подумав, что если ей когда-нибудь поставят памятник, то он будет выглядеть именно так. Хотя, конечно, будь это памятник Еве, то одет он был бы куда более вычурно.

Веселье покинуло её, как только госпожа Адда заговорила. Не то чтобы Её Высокопревосходительство сказала что-то, что разительно отличило бы её от господина Рерика, обращающегося к народу, но голос её звучал прямо с небес, накрывал собой целый город. Она говорила, и в каждом слове сквозило осознание собственного могущества, всесилия. Её проекция мерцала над площадью, смотря на город, простирающийся внизу, и госпожа Адда твёрдо знала: всё, что она видит, и всё, что она только может себе представить, принадлежит ей.

Еве стало страшно, как бывает всегда при столкновении с подобными существами. Чужая сила прибивала её к земле, обрушивалась потоком белого света. Она засуетилась, спеша удалиться с площади. Но прежде, чем совсем уйти, она в последний раз оглянулась и замерла, округлив глаза. Проекция, качнувшись, истаяла, а фигура, стоящая на балконе, влезла на каменные перила, выставив вперёд ногу, позволяя ветру трепать подол платья... и, мягко оттолкнувшись, ласточкой прыгнула вниз.

В следующее мгновение в небо взмыл изящный крылатый силуэт, весь словно отлитый из серебра. Драконица сделала круг над площадью, дразня и без того бушующий ветер, и устремилась ввысь, разрезая собой облака. По толпе прокатились ликующие крики, а Ева так и осталась стоять, задрав к небу голову, чувствуя, как сердце от восторга стучит в два раза быстрее нормы. Смотрела, как два громадных крыла всё уменьшаются, исчезая в вышине, смотрела, пока они совсем не исчезли и даже немного после этого — вдруг вернётся?

Лишь потом опустила голову, часто моргая. Не понимала, как возможно справится с тем, что сейчас случилось, как ей жить теперь дальше, с этой страшной тоской, которую оставил после себя последний увиденный взмах крыльев. Это был первый раз, когда Ева видела дракона так близко, но этого было достаточно, чтобы теперь завидовать им до самой смерти, не имея не единого шанса хоть сколько-нибудь приблизиться ни к такому могуществу, ни к такой славе, ни, самое главное, к небу.

Теперь Ева точно знала, почему двести лет назад современники её учителя так легко отказывались от прежней веры, бросали детей и убивали любимых, почему умирали с именем Кухулина на устах. Почему пошли за выскочкой, пришельцем, который объявил себя новым Богом. Теперь Ева наконец понимала их. Столкнувшись с настоящим, живым драконом, который приказывает ей, она тоже с большим рвением умерла бы за него. Только бы немного приблизиться, только бы ещё раз увидеть, почувствовать...

Ева нехотя побрела назад, в гостиницу. Бессмысленно скользила взглядом по прохожим: толпа постепенно рассасывалась, равномерно распределяясь по площади. Люди были самые разные: молодые, старые, бедные и богатые, но каждый шёл молча и с совершенно одинаковым, задумчивым лицом. Площадь, на которой собралось не менее нескольких тысяч людей, ещё с десяток минут оставалась совершенно тихой.

Ева жалела только, что не увидела золотых паладинов. Чарли, похоже, преувеличил масштаб свиты Её Высокопревосходительства, потому что среди всей человеческой толпы Ева заметила едва ли пять серебряных плащей. Что, конечно, не мало, но ни в какое сравнение не идёт с тем, что она себе представляла. Кроме того, они казались такими же околдованными, как и все остальные вокруг. Тот, за которого сейчас зацепился взгляд, и вовсе стоял прямо посреди дороги, смотря вникуда, наверняка теми же глазами, полными тоски по несбыточному, которые Ева увидела бы, посмотревшись в зеркало... Паладин вдруг обернулся на неё.

Нет, не было там никаких глаз. Там была маска. Ева глупо замешкалась, секунды три — непозволительно долго — вглядываясь в него...

И бросилась бежать. Заморосил дождь.

Ева выдохлась, когда до гостиницы оставалось всего несколько кварталов.

Стоило ей только шмыгнуть под навес над ближайшим крыльцом, чтобы перевести дыхание, как дождь хлынул с новой силой. Она тяжело облокотилась на кирпичную стену, критически себя оглядывая. Промокла вся, с ног до головы. И куда бежала, зачем? Стоило бы гордо вскинуть голову и отвернуться, непременно взмахнув копной волос: получилось бы эффектно, как в романах. Или вовсе сделать вид, что не узнала: мало ли их таких, в масках?.. В масках, конечно, не мало, да только такая — одна.

Ева тяжело вздохнула, сползла по стене вниз, садясь на корточки и наверняка развозя по спине уличную грязь. Да, могло бы быть эффектно, а вышло вот так: на чужом крыльце, вся промокшая, как бездомная кошка. Теперь сидеть и ждать, пока стихнет дождь, потому что опять мокнуть — противно и холодно. Она зябко поёжилась. А дождь и не думал стихать, и улицы совсем опустели: все попрятались по домам... Тем страннее было увидеть вдалеке светлый человеческий силуэт, сверкающий серебром. Паладин, приближаясь, поднял обе руки вверх, демонстрируя свою безоружность.

Ева поднялась на ноги, ещё не уверенная, что собирается сделать. Бежать? Снова?

— Ну, что?! — она крикнула, стараясь быть громче, чем дождь, барабанящий по крышам.

Ответа не последовало. Говорить с маской — всё равно, что биться головой о стену, не зная даже, слышат ли с другой стороны, как ты себе лоб в кровь расшибаешь.

— Хватит молчать, — буркнула Ева, и её голос утонул в грохоте падающих капель.

Паладин приблизился, но даже не зашёл под навес, так и остался стоять под дождём. Протянул ей на раскрытой ладони крупную аквамариновую серёжку. Сам камень был цел, но замок безнадёжно испорчен. Ева помолчала, разглядывая голубоватые переливы, потом произнесла, чеканя слова:

— Ты оставь себе. На память. Боевой, знаешь, трофей. Похвастаешься потом своим, что победила злую еретичку и ухо ей отрезала.

— Ева...

Металлический голос маски резанул слух. Ева мотнула головой, решительно отвернулась и побрела к гостинице. Можно ведь сохранять остатки гордости даже под дождём и в грязи, правда?

Далеко не ушла: почувствовала, как её схватили за запястье. Таким привычным уже жестом, привычно выбивающим из-под ног землю и вызывающим привычную дрожь где-то под рёбрами. Разве можно вот так, незнакомого человека, по-собственнически хватать? Ева обернулась, чтобы сказать что-нибудь обидное, но наткнулась на её взгляд. На просящий, умоляющий взгляд зелёных глаз. Маски уже не было.

Сказала, уже тише и совсем не так уверенно:

— Пошли внутрь, ладно? Я очень замёрзла.

Нож между рёбер IX

Талану всё ещё потряхивало, даже когда Ева привела её к себе в номер и указала на кресло у камина. Пламя, расцветая на щепках и хворосте, весело трещало, но почему-то никак не могло согреть. Талана растирала руки, всё надеясь унять дрожь, и при этом продолжала зачем-то сжимать в кулаке серёжку — то в левом, то в правом. Сидела, опустив голову и пряча взгляд в огне, молчала, наблюдала за Евой только украдкой, урывками, будто не имела даже права на неё смотреть. Ева же крутилась где-то поблизости, раздавала слугам указания с таким важным видом, будто занималась этим всю жизнь: заказала и горячий ужин, и «лучшую бутылку... чего-нибудь... не кислого», и даже распорядилась записать расходы на имя «господина Чарли Регана», при этом очень ядовито улыбнувшись. Местонахождение этого «господина» было для Таланы загадкой, и она очень надеялась, что так будет и дальше. Потому что, если бы он сейчас возник на пороге этой комнаты, она бы, пожалуй, выпрыгнула в окно. Или выкинула бы туда его.Предварительно выбив стекло его же телом.

Талана мотнула головой, отгоняя эту мысль. Ева, прекратив, наконец, изображать бурную деятельность, села в кресло напротив. Шумно вздохнув, сказала:

— Я знаю, о чём ты думаешь.

— Разве?

— Да, — она кивнула, поджав губы, — Ты думаешь, как бы отсюда уйти. Предвосхищая твой вопрос: нет, я не знаю зачем ты здесь. Или знаю, но не могу объяснить. На, держи.

Талана приняла из её рук бокал с голубоватой, пузырящейся жидкостью. Туманное игристое. Чарли придётся влезть в долги, чтобы расплатиться за него. Ева поспешила объясниться:

— О таком не говорят на трезвую голову, так что пей.

Вино оказалось сладковатым, некрепким и почти невесомым, как дым. Только мелкие пузырьки весьма ощутимо пощекотали язык. Ева тоже сделала глоток, вдумчивый и медленный. Немного помолчав, заговорила:

— Я знаю, что навязываюсь тебе. Но раз ты тут, значит, я в этом уже преуспела, и глупо было бы сейчас идти на попятную, да? В общем... я что-то хотела сказать... я вернусь в Столицу, вот. Ты меня не увидишь больше, так что не переживай об этой своей паладинской чести, пятнах на божественном имени и всём таком.

Она сказала это совершенно беззлобно, даже улыбаясь. Но смотрела куда-то в стену, будто сквозь пространство, и так же обречённо, как если сознавалась в ужасном, непростительном грехе. Талане захотелось сказать ей, что она ошибается, что она не виновата ни в чём, но эти слова застряли в горле, и получилось только сдавленное:

— А заказ?

Ева растерянно моргнула, посмотрела на неё.

— Заказ? А, ну да, заказ... Не знаю. Вернусь проигравшей, буду извиняться перед боссом. Какая разница? Мне в Столице всё равно будет лучше, чем тут. Буду, наверное, в наказание пару месяцев делать самую грязную работу, за какую никто больше не берётся. Каких-нибудь монстров из городской канализации вылавливать... Зато времени думать не останется... Я вот недавно думала, какое тебе вино нравится...

— Сладкое. Игристое. Но из нормального винограда. Это странное.

Ева тепло улыбнулась:

— Мне тоже кажется, что странное. А стоит целое состояние, и столько вокруг него разговоров...

Талана кивнула: она тоже была наслышана о туманном вине. Старшие по званию, те, что особенно приближены к драконам, часто отзывались о нём, как о чём-то почти магическом.

— Но это всё равно лучше, чем предыдущее.

— Чем шелсвигская кислятина? — Ева вскинула бровь, резко повеселев, — Ох,то, что ты пробовала, было ещё вполне-вполне! Обычно оно ещё хуже. Понятия не имею, откуда в Йорг поставляют виноград, но всё северное вино на вкус, как моча осла. У нас с подружкой в детстве даже была шутка, мол, это такой особый, северный ослиный виноград...

Фужер Евы опустел, и она налила себе ещё. Талана замечала, как быстро на неё действует вино, как смягчился взгляд, как расправились плечи.

— ...А теперь я вот пью это ужасно дорогое вино и сижу в ужасно дорогой гостинице. С водопроводом, представляешь? У меня вон там ванна набирается, горячая, — она махнула рукой назад, там, за резной деревянной ширмой, прямо посреди спальни, стояла ванна. И, действительно, если прислушаться, то можно было услышать, как журчит вода. — Да только... чувствую себя почему-то всё той же оборванкой из леса. Сироткой. Странно, да?.. Скажи, я тебе неприятна? Ты всё молчишь...

Талана не подняла головы. Боялась снова наткнуться на тот же виноватый взгляд, или, что было бы ещё хуже: на глаза, полные этой страшной, нечеловеческой тоски. Глаза, какими Ева смотрела на неё, когда они были в проклятой пещере, и какими смотрела на неё на пляже, всего несколько суток назад. Талана не позволяла себе себялюбивых заблуждений, знала, эта тоска — не о ней, не об их встрече или даже расставании. Там, на дне медовых глаз, жило нечто большее, нечто, о чём Талана строго-настрого запретила себе даже думать. Чувство, которое она в себе изо дня в день старательно давила, вот уже целый год, а может быть, и целую жизнь, потому что знала, оно — смертельная болезнь. Следует лишь единожды отдаться ему, и исцеление станет невозможным, даже если всю жизнь положить на поиски лекарства.

Она отрицательно помотала головой. Залпом осушила остатки вина в бокале, совершенно не чувствуя вкуса. Сказала:

— Нет. Ты извини меня, ладно? Я злилась не на тебя.

— Ладно, — тихо отозвалась Ева, — Ты меня тоже извини. Я тебя когда увидела, думала о тебе с таким чувством, будто ты — чужая драгоценность, которую мне непременно нужно украсть. Даже не знаю зачем, не могу объяснить, просто было чувство, что нужно, что так должно быть. Но мне теперь кажется, что это нехорошо, вот так о живом человеке думать. Не знаю даже, как я себе это представляла, может, что я тебя украду и мы будем подруги... Да, подруги, — она кивнула сама себе, — Знаешь, как у нормальных девочек бывает.

Талана снова помотала головой. Она не имела не малейшего представления о том, как бывает у «нормальных девочек». Детство в монастыре так же далеко от нормального, как детство в лесу. Ева подвела итог:

— Вот и я не знаю.

На мгновение повисло молчание, и Талана снова услышала, как журчит вода.

— У тебя ванна не набралась ещё?

Ева ойкнула. Привстала на кресле, отклонившись и пытаясь разглядеть, что творится за ширмой. Виновато посмотрела на неё:

— Ещё немного и перельётся, она быстро набирается, и, боюсь, остынет, если выключить... Ты подождёшь, если я?..

Талана пожала плечами, наливая себе ещё вина. К концу второго бокала она поймала себя на мысли, что ей всё-таки нравится это странное, немного холодящее ощущение на языке, которое оставляет после себя этот сорт, и что ей хочется пить ещё.

Ева благодарно кивнула, рассыпалась в обещаниях, что управится очень быстро. И, вспорхнув, на цыпочках побежала по комнате, на ходу дёргая за шнурочки по бокам мантии. Мантия легко скользнула на пол, оставшись тёмно-синей тряпкой лежать у её ног. Талана машинально отвернулась, успев заметить только россыпь родинок на бледно-розовой спине и сразу же сделала вид, что сосредоточенно разглядывает пузырики в своём фужере. Они, мелкие, голубоватые, плыли ото дна вверх, лопаясь в воздухе.

Ева хихикнула:

— Чего ты там не видела? Задницы у всех примерно одинаковые.

Послышался топот босых ног и затем всплеск. Когда Талана подняла голову, Ева уже исчезла за ширмой.

— Знаешь, я думаю, это странно, что можно быть нагой перед женщиной, но нельзя перед мужчиной, — размышляла она, — Вот будь ты мужчиной, эта ситуация была бы ужасно неприличной. Даже просто быть с тобой наедине в этой номере было бы неприлично. Тебе бы даже пришлось на мне жениться, чтобы это стало приличным.

Талана покачала головой:

— Боюсь, что у тебя нет шансов.

— Почему же?!

В голосе Евы прозвучало столько искреннего возмущения, что Талана тихо рассмеялась. Пояснила:

— Потому что паладинам нельзя вступать в брак.

Ева помолчала, плескаясь в воде и, кажется, глубоко задумавшись. В воздухе запахло цветами. Талана подумала, что розами — но не могла быть уверена, потому что для неё вся женская парфюмерия пахло примерно одинаково: сладко и цветочно.

— Что же, совсем нельзя? — спросила Ева наконец. — Ну… ладно, жениться нельзя, а просто… хорошо проводить время — можно?

— Можно, но это неприлично.

— И хоть кто-то соблюдает эти приличия?

— В юности — нет.

— А потом?

— А потом… — Талана заставила себя вернуться к серьёзному тону, чувствуя, впрочем, что алкоголь всё равно излишне развязывает ей язык, — Потом начинаешь понимать, что это только отвлекает. Пока ты бегаешь на свидания, ты бесполезен для Ордена. И ещё хуже, если свидание с кем-нибудь из сослуживцев — тогда Орден теряет сразу двоих. Если за сторонние… «отвлечения» тебе устроят выволочку, то за такое могут и отлучить от Храма. Как суд решит.

Ева вздохнула:

— Н-да, сурово… То-то вы все такие хмурые.

Талана неопределённо пожала плечами. Считалось, что такие правила — не просто ограничение, а забота. Забота об Ордене, о каждом отдельном его члене, и обо всех, кого они защищают. Нельзя было допустить, чтобы из-за мелких любовных дрязг сослуживцы подставляли друг друга под удар, выбирали любимых вместо народа или страдали от разбитого сердца. Любовь способна была только создать неприятности. Сердце паладина бьётся, чтобы служить Богу-Дракону... но разве сейчас это имело какое-либо значение?

Плеск воды стих, по полу зашлёпали голые ступни, потом послышался скрип и хлопки — звуки дверц шкафа, которые в спешке открывались и закрывались.

— Эта ночнушка, должно быть, ещё Богов видела, — фыркнула Ева откуда-то из-за ширмы. — И ничего другого нет... А ведь ящерица сказала, что обо всём позаботилась… Боги, ну какая сволочь, открутить бы ей голову! Сама-то в новеньких шелках спит, наверное.

Пока она ругалась, шелестя тканью, Талана допила ещё один бокал. Потом Ева всё-таки показалась из-за ширмы, прошла вперёд, всё также на цыпочках, оставляя по полу влажные следы. Каскад волос, потемневших от влаги, тёмно-красных, ниспадал на плечи, щёки порозовели, а тёплые глаза мерцали, отражая огоньки свечей.

— Ну? — спросила она, скрестив руки на груди.

Талана посмотрела на неё вопросительно.

— Эти рюши! Мне будто восемьдесят, — Ева придирчиво дёрнула себя за рукав.

Ночнушка и правда выглядела немолодой: белая, льняная, почти бесформенная, украшенная только лёгкими рюшами на рукавах и лентой, которую можно было завязать в бант на груди. У Евы эта лента уныло свисала вниз.

— Не всё ли равно, в чём спать?

— Нет. Мне хочется быть красивой, когда я сплю. Вдруг я умру во сне и у меня не останется шанса переодеть этот кошмар утром? Вдруг это станет последним, что я надену в своей жизни?

Талана сказала, бессмысленно крутя в руках пустой фужер:

— Не представляю себе одежду, которая могла бы сделать тебя некрасивой.

Ева улыбнулась, склонив голову на бок:

— Ну, если ты так говоришь… — и тут же зевнула, как бы переводя тему: — А ты не хочешь тоже искупаться?.. Мне кажется, водопровод — это самая магическая магия на свете... хотя нет, забудь, тогда это нелицензированная магия, и тебе нельзя.

Ева улыбнулась, но в её глазах снова промелькнула тень печали. Опасная тень, в любой момент рискующая перерасти в нечто, от чего Талане снова придётся отворачиваться, прятаться, убегать.

— Мне нужно бы идти…

— Ну куда ты пойдёшь? — Ева взяла со столика бутылку и сделала несколько глотков прямо из горла, — Я… я ведь весь вечер уговариваю тебя остаться. Ну, не прямо, но… Там темно уже снаружи и холодно, дождь льёт. А здесь и сухо, и тепло, и кровать — два с лишним метра, видела? Я тебе не помешаю, обещаю. И водопровод…

Талана тихо перебила её:

— Ева, даже если я останусь сейчас, я всё ещё смертница. Завтра и потом — я смертница. Может, в какой-нибудь другой жизни, у тебя получилось бы меня украсть, но в этой...

Ева посерьёзнела:

— Я знаю. Я поняла это.

— Тогда почему ты об этом просишь?

Она задумчиво покрутила в руках пустую бутылку, поставила её на стол. Стекло звякнуло, столкнувшись с лакированной столешницей.

— Потому что я прошу тебя остаться сегодня, а «потом» будет потом.

Талана помолчала. В другое время ей было бы что возразить на это заявление. Она могла бы сказать, что решения имеют последствия, что последствия эти будут печальны и болезненны, что нельзя ковырять то, что и так болит. Что оставаться сейчас — это медленно отрывать от свежей раны бинт вместе с засохшей кровью... Но если Ева только шутила, что может умереть во сне, то Талана точно знала, что смертный приговор уже подписан, а жизнь может оборваться в любой момент, и от этого ей только сильнее, отчаяннее хотелось жить. Талана пила жизнь по каплям, растягивала её жалкие остатки, когда стоило бы пить залпом, прямо из графина, обливаясь с головы до ног.

Разве не имеет она права хотя бы на одну ночь утолить эту жажду?

— Хорошо. «Потом» будет потом.

С головой погружаясь в тёплую воду, Талана вдруг подумала, что уже очень давно и очень безнадёжно больна. И у Евы в глазах она видит ни что иное, как отражение своих собственных. А это было так страшно: смотреться в зеркало, которому нельзя соврать, которое не оставляет тебе даже шанса скрыть правду. Которое сдирает с тебя не только маску, но и твою собственную кожу.

Нож между рёбер X

К тому времени, как кончился дождь, они успели поужинать и даже немного протрезветь. Из приоткрытого окна дул ветер, ночной, холодный, но Ева не хотела идти закрывать: ей нравилось, как иногда по плечам пробегают мурашки. Она лежала на кровати, раскинув руки в стороны, размышляла вслух:

— Вот можем теперь притворится, что мы и в правду подруги. Что у нас, знаешь, девичья ночёвка. Ты была на девичьих ночёвках? Талана, у тебя вообще есть друзья?

Талана мрачно отозвалась:

— А у тебя?

Ева громко вздохнула, так, чтобы она точно услышала, даже за ширмой и даже в воде. Ответила:

— У меня есть коллеги. И... ну… Чарли. Кажется. Наверное. Я уже не так уверена. Может, он и не друг.

— А кто?

— Придурок.

Из-за ширмы послышался тихий смех. Ева улыбнулась, очень жалея, что не видит сейчас её лица. Нужно будет рассмешить её ещё чем-нибудь, чтобы увидеть.

— Не хочу о нём. Он отсылает меня в Столицу, а сам собирается шляться чёрте-где. И то он есть, то его нет... А ещё... — она резко села, обнимая себя за плечи, — ...У меня от его присутствия постоянная тревога. Кажется, что схожу с ума. Что он что-то скрывает, но я никак не могу это ощутить, увидеть, понять. Даже сформулировать не могу, но это зудит, где-то в затылке, понимаешь?

— Тебе не кажется, что он опасен?

— Не знаю. Скорее нет. Это не про физическую угрозу, это про нечто куда более страшное, — Ева помолчала, раздумывая, стоит ли говорить больше. Но если не сейчас, то когда? — ...В лесах, недалеко от Шелсвига, мы встретили импа. Ты же знаешь, да? Они очень чувствительные к энергиям существа, их тяжело обмануть в таких вещах. И, короче говоря, тот имп отказывался называть Чарли иначе, чем «Большой и злой». Вот скажи мне, как паладин... Чарли может быть связан с некромантией? С демонами? С прочей мерзостью?

Эти мысли не давали Еве спать по ночам. Особенно теперь, когда она столкнулась с другим одержимым лицом к лицу. Стоило ей только один раз представить, как Чарли вот так же превращается, как на нём плавится кожа, обугливаются кости, и этот образ больше не выходил из головы. Она закрывала глаза в конце дня, и он возникал под закрытыми веками. Она отгоняла его, но он появлялся снова, мучал её, как ночной кошмар.

Но Талана, вопреки ожиданиям, ответила:

— Маловероятно. Маги, практикующие подобное, всегда вызывают у меня одинаковое чувство отвращения. Это... как запах, едва уловимый, но очень скверный. Я не заметила этого за Седриком, только потому что его скрыла наркомания: она «пахнет» почти так же. А этот... от него ощущение другое: обман.

— Обман я тоже чувствую, — Ева кивнула, поджав губы, — И что же тогда?

— Думаю, он просто бродяга, лжец и неплохой маг. Их таких толпы среди наёмников. Этот, может, просто чуть более талантлив. Если хочешь моего мнения: держись от него подальше. Возвращайся в Столицу и найди себе нормальных друзей.

— Он мне тоже самое сказал...

Ева собиралась добавить, что если слушаться таких советов, то они бы сейчас здесь не сидели, но не решилась. Ей не хотелось больше поднимать эту тему. Стоило только допустить мысль о том, что «потом» всё-таки может наступить, и к горлу подкатывал ком — сожалений, тоски и отвращения к себе.

Талана показалась из-за ширмы. Растрёпанная, с капельками воды на шее и ключицах, одетая в одну только нижнюю рубашку, явно с мужского плеча. Ева улыбнулась — с собой она её, что ли, носит? И как странно видеть её такой: совсем без паладинских атрибутов, уязвимую, живую... без блеска серебра — сияющую ярче, чем с ним.

— Так вот, на ночёвках положено гадать, — сказала Ева, не прекращая улыбаться, — Не кривись! Гадания — это не магия, это особый вид сказки.

— Тогда это мошенничество.

— Это мошенничество во благо! Некоторые люди только рады обманываться. Садись. Дай руку.

Талана не стала больше спорить: села рядом и молча протянула руку. Ева поймала её в две свои ладони, чуть сжала, пряча, боясь, что Талана может передумать и отобрать обратно. Рука немного подрагивала и была холодной, будто только что с улицы, будто и не отмокала в ванне последние двадцать минут.

Ева, нарочито медленно скользя пальцами по коже, всё думая отогреть, зашептала:

— Вот, смотри, это — линия судьбы, она у тебя яркая, хоть и такая... извилистая, — она прочертила указательным пальцем путь от самого верха ладони к самому низу, — Это значит, что у тебя большое предназначение, и ты обязательно к нему придёшь, хоть и странными путями, — Ева переместила палец немного в бок, — А вот здесь у тебя треугольнички, они обычно у магов бывают, у потомственных. Были у тебя маги в роду?

— Были.

— Вот! — воскликнула Ева, довольная собой.

— Они у всех были.

— Так и треугольнички у всех есть! А здесь вот колечко, и такое чёткое. Это от сердца, у бессердечных людей такого колечка нет...

— Теперь ты скажешь, что сердце тоже у всех есть. Анатомически.

— Всё, — Ева наигранно вздохнула, — больше не гадаю.

Но руку не отпустила, даже наоборот, сжала крепче и прислонила к своей груди. Отпускать не хотелось, отпустить было — решительно невозможно. Нужно бы всю Талану, целиком, спрятать себе между ребёр и никогда никуда не выпускать. Может, хотя бы так согреется? Перестанет дрожать и не убежит, и не сможет прятаться, и всё будет так, как должно быть...

Талана сидела, не шелохнувшись, и даже руку вырвать ни разу не пыталась. Казалось, что вообще не дышала, но Ева чувствовала, что она на неё смотрит, не отрываясь, и чтобы не спугнуть, специально отворачивала голову, делала вид, что не замечает.

Тикали настенные часы. Слушая их, Ева подумала, что может всю ночь вот так просидеть, но Талана всё же прервала молчание. Сказала тихо, почти шепотом:

— И что же, вот этому учат друидов? Про треугольнички?

Ева рассмеялась, отпуская её. Сказала, смотря прямо в глаза:

— Нет. Я понятия не имею, как гадать по ладони. Мне просто хотелось взять тебя за руку.

Талана шумно вдохнула, рывком встала, прошла к столу. Схватила бутылку, покрутила её в руках. Убедившись, что та пуста, с резким звоном поставила обратно.

— Что, ты слишком трезвая, чтобы мне можно было такое говорить?

Талана неопределённо мотнула головой.

— Ну хорошо, тогда я тоже помолчу. Можем вообще друг друга не трогать. Это, наверное, тоже каким-нибудь заповедям противоречит? Простая человеческая нежность?..

Талана холодно прервала её:

— Не начинай.

Ева вздрогнула, как от удара. Потупила взгляд, замолчала. К горлу подступили слёзы. Так глупо: она ведь совсем не плакса. Даже в детстве плаксой не была, упав, разбив коленки, порвав платье, в любой момент, когда другая девочка рыдала бы в три ручья, Ева не плакала. Ни слезинки. И потом, взрослея, переезжая с места на место не плакала, даже расставаясь с теми, кого называла любимыми, сталкиваясь с презрением к себе, с несправедливостью. Детство на севере отлично закалило характер, и она лучше всего на свете выучилась огрызаться и ненавидеть... Вот только с Таланой всё было иначе, все выученные привычки отказывали, все защиты рушились. Немного холода, и будто бы во всём мире разом погасал свет, и Ева оставалась совсем одна, маленькая и несчастная, одна против всех.

Талана обернулась, сказала, уже совсем по-другому, без угрозы в голосе, просяще и тихо:

— Это — тоже не надо.

Ева коротко кивнула, залезая с ногами на постель и обнимая себя за плечи. Проговорила, безуспешно пытаясь придать голосу твёрдости:

— Ты не думай, что я со всеми такая, ладно? Это только с тобой. Я не такая. Не истеричка.

Талана покачала головой — должно быть, не верила. Подошла медленно, снова села рядом, коснулась рукой её плеча, мягко, почти невесомо. Ева качнулась, подалась ближе к ней. Талана сказала, не смотря на неё:

— Я почти не сплю с тех пор, как мы знакомы. Можем мы, пожалуйста, погасить свет? Ночь уже.

Ева мелко кивнула, думая, что тоже ведь почти не спит; машинально взмахнула рукой, призывая ветер. Несколько свечей, стоящих на столике, и большой потолочный светильник мгновенно потухли, подчиняясь заклинанию. Комната погрузилась во тьму, и Ева с безразличием отметила, что Сила возвращается к ней. Значит, и правда пора уезжать. Дождаться Чарли, попрощаться и уезжать. Попрощаться.

Она откинулась назад, падая затылком в подушку. Пружины жалобно скрипнули, и затем скрипнули ещё раз, когда Талана вытянулась рядом, плечом касаясь её плеча, так близко и так далеко одновременно. Укрытая под непроницаемой стеной из тончайшего зачарованного серебра, сверкающего, как драгоценность, и холодного, как смерть. И то ли из-за него, то ли из-за ветра, всё ещё дующего сквозь приоткрытое окно, у Евы по спине побежали мурашки. Она поёжилась, закопошилась, завертелась на кровати, с трудом выудив из-под подушки большое тканное одеяло. Боролась с ним секунд пятнадцать, пытаясь расправить, не видя, но чувствуя, что Талана за ней наблюдает, может быть, даже улыбается: Еве очень ярко представилась её улыбка.

Едва справившись, резко развернулась и накрыла её одним движением — и собой, и одеялом, запутывая, закрывая все пути к отступлению. Талана вздрогнула, замерла на мгновение, и, судорожно вдохнув, обвила её руками, цепляясь пальцами за одежду, гладя по спине, нервно, беспокойно. Ладони у неё всё ещё были холодные, но холод таял, едва оказавшись между ними, растворялся в пространстве между двух тел. Еве отчаянно захотелось исчезнуть, слиться, потонуть в этом дрожащем, зудящем внутри чувстве, в запахе розового эфирного масла, в её руках, и — перестать быть.

Серебро, треснув, обрушилось.

Право на искупление I

Талана проснулась рано, ещё до рассвета. Часы, тикая, показывали четверть пятого.

Выпуталась из евиных рук, почти не дыша и боясь даже шевельнуться лишний раз, только бы не разбудить. Только бы не пришлось смотреть, как она молчит и сверлит её грустными глазами, как кусает губы, чтобы не плакать и не просить остаться.

Талана поднялась с постели и стала собирать себя по кусочкам: наручи, перчатки, корсет, плащ, висящий на углу ширмы, маска, покоящаяся на тумбе... аквамариновая серёжка, оставшаяся одиноко лежать рядом с пустой бутылкой туманного игристого. Талана схватила её, сжала в кулаке, сунула в карман, не понимая, зачем это делает. Помня о том, как в комнате холодно, прошла к окну. Мягко надавила на раму, задержав дыхание, молясь, чтобы та не хлопнула. Окно предательски заскрипело. Талана беспокойно оглянулась: но Ева спала, крепко, как дети спят, зарывшись в ворох одеял и подушек, будто в гнездо. Только красную макушку видно и слышно дыхание — глубокое, ровное.

Талана вышла из комнаты, больше не оглядываясь.

Коридор и лестница вывели в обеденный зал. Ясно было, что она заплутала, свернула не туда, но перед глазами всё путалось и никак не получалось сосредоточиться. Десяток столиков был пуст и только за одиннадцатым, центральным, под большим, инкрустированным жемчугом щитом, сидел человек.

— Знаешь, змейка, никогда бы не подумал, что ты будешь сбегать из чьей-то спальни, да ещё в такую рань. Ты меня удивила.

Чарли приветливо махнул ей рукой. В его взгляде не было привычной враждебности, только усталость.

— Кофе хочешь? А коньяк? А всё вместе? — он приподнял бокал, в котором плескалась тёмно-коричневая жидкость. Не дождавшись ответа, отпил сам.

Талана развернулась на пятках, не собираясь больше ни секунды его слушать.

— Выход в другой стороне, — в его голосе послышалась улыбка, — Сразу видно: сбегаешь ты не часто... Лучше сядь, выслушай меня. Две минуты. Она всё равно не проснётся до самого обеда, успеешь ещё улизнуть. В крайнем случае: всегда можно через окно...

Талана огрызнулась, оглядываясь по сторонам в поисках указателей:

— Ты всегда так много говоришь?

— Да. И всем советую. Мне раньше случалось молчать очень-очень долго, потому что говорить было не с кем. От этого паршивеешь, сразу в петлю залезть хочется.

Указателей не было. По разным сторонам обеденного зала было около шести дверей, и любая из них могла вести к выходу. Талане пришлось оглянуться на него и ответить:

— Тебе бы пошла петля.

Чарли оскалился:

— Ты само очарование.

— Где выход?

— Скажу, если ты меня выслушаешь.

— Валяй. Я засекла время.

Он благодарно кивнул, залпом осушил бокал, отставил его в сторону. Произнёс, со всей серьёзностью:

— Я всё же слегка перегнул. Тогда, на пляже...

Талана наградила его мрачным взглядом:

— К делу. Чего ты хочешь?

Он картинно возвёл глаза к небу, сложил руки в замок. Тяжело вздохнув, продолжил:

— Ничего я от тебя не хочу. Только объясниться. Я, может быть, сволочь и богохульник, но у меня есть на то причины...

— Прошу, избавь меня от необходимости выслушивать сопливую историю о том, как тебя притеснял Орден.

— История будет не об этом. Это о Еве.

Талана помолчала. Ей ещё сильнее захотелось уйти, открыв наугад любую из дверей, но она не смогла, будто ноги налились свинцом. Только застыла, ожидая, что он скажет дальше.

— Чудесно, теперь ты меня слушаешь. Милые вы девочки, — он улыбнулся, — А теперь подумай о ней. Только подумай головой, а не сердцем. Подумай, что ты с ней делаешь, что ты будешь делать дальше, и как она после этого будет жить. Ты сейчас уйдёшь. И не просто уйдёшь: ты уйдёшь, чтобы убиться. Станешь бегать за этим драконом, пока не надоешь ему, пока он не снизойдёт, чтобы с тобой покончить... И ты-то помрёшь, а ей с этим жить. Понимаешь о чём я?

Она понимала. Лучше, чем он мог себе представить.

— ...Я за неё беспокоюсь. Она совсем наивная, трогательная девочка. И такая одинокая, неудивительно, что к тебе липнет. Но ты-то и постарше слегка, и с солдатской выправкой, а ведёшь себя не лучше. Если уж умираешь, зачем тянуть за собой её?.. Ты сейчас снова на меня разозлишься, но ведь знаешь, что я прав...

От того, что он был прав, Талана ненавидела его только сильнее.

— ...Ты её собой только мучаешь. Ты думаешь, она не побежит за тобой сейчас, как собачонка, куда бы ты не направилась? Не прыгнет под драконий огонь, чтобы тебя закрыть? Вены не вскроет, когда ты умрёшь?

Талана, поджав губы, сказала:

— Ты её тоже бросаешь.

— Я?

— Да. Она думает, ты её обманываешь. И я тоже так думаю.

Она подошла ближе, не сводя взгляда с его глаз. Бесцветных, тусклых, как и весь его облик. Казалось, что всякий раз, как она отворачивалась, его черты расплывались. Был ли Чарли, когда на него никто не смотрел? Кто или что скрывалось за слоями потёртой одежды, за щетиной, за самым обычным, усреднённым лицом бродяги?

— Мне снилось сегодня красное пламя. Я всё думала, что узнаю его, но никак не могла вспомнить... А теперь, кажется, вспомнила.

Чарли растянул губы в улыбке, и Талане показалось, что его лицо задрожало, как мираж. Бесцветные глаза сверкнули желтизной. В следующий миг оглушительная Сила взорвалась между ними, да так, что Талана с трудом устояла на ногах, закрыв лицо руками, едва способная дышать от боли, которая пронзила голову: от лба до затылка, насквозь.

Сквозь шум в ушах она едва услышала, как он заговорил:

— Ещё один совет: если хочешь умереть, всё-таки убейся самостоятельно, не впутывай в это посторонних. Дракон, может быть, и не хочет тебя убивать, ему, может быть, за полторы сотни лет, такие, как ты, просто надоели? Может быть, вы у него уже в печёнках сидите? Вот что ты будешь делать, если я тебя не убью? Просто откажусь — и всё? Мне до смерти не хочется с тобой возиться, змейка, так своим и передай. Можешь прямо к Адде прийти и сказать, что её хороший знакомый Фердиад передаёт ей привет и шлёт её к чёрту, и что он и пальцем не пошевелит, чтобы прихлопнуть очередную жалкую букашку, которую к нему пошлют, — он прищурился, встал из-за стола. В несколько шагов пересёк расстояние между ними, схватил Талану за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Вокруг узкого, змеиного зрачка светился тёмно-жёлтый янтарь.

— Скажи, те, кому ты служишь, разве чем-то отличаются от Чарли, которого ты так ненавидишь? Они так же высокомерны, так же относятся к тебе, как к мусору, как к человеческому мусору. Просто потому, что ты смертная, принадлежишь к низшей расе, и никогда, никогда — слышишь? Никогда ты бы не смогла заслужить у них уважение, надень ты хоть золотой плащ, хоть серо-буро-малиновый. Если это станет выгодно, то любого из вас пошлют умирать или вышвырнут вон, потому что вы не более, чем скот. Думаешь, Кухулин чем-то разительно от меня отличается? Кроме Силы, которую он украл у местных Богов? Ну, что молчишь? Боишься меня?

Талана с силой пихнула его в грудь и тут же потеряла равновесие, рухнув на колени. В глазах потемнело. Следовало бы достать меч, но она не смогла даже поднять рук. Тело отказывалось подчиняться. Она чувствовала себя мошкой, которая намертво увязла в густой смоле.

Фердиад шумно выдохнул, сделал шаг назад.

— Выход — это дверь слева от щита. Можешь идти, мои две минуты давненько закончились. Только не делай глупостей, прошу, не бросайся на меня с мечом. Я не намерен больше с тобой фехтовать, это всё равно, что с Тифоном клинки скрещивать — дураков мало. Вообще, надеюсь, тебя где-нибудь по дороге виверны загрызут: тоже почти драконы, и мне напрягаться не придётся.

Боль отступила. Талана судорожно вздохнула, с трудом поднимаясь на ноги. Колени дрожали. Мир плыл.

— Иди, иди. Я хорошенько тебя приложил, но ты переживёшь, всё-таки крови драконьей нахлебалась когда-то там.

— Ты... должен... меня убить.

Она потянулась к мечу, висящему на поясе, со свистом вынула его из ножен.

— Тебе ещё раз повторить то, что я сказал? Плохо слышишь? Я тебя не убью. Не в ближайшее время и точно не здесь. Там Ева наверху спит, помнишь? Как я ей твой труп объясню? Убирайся отсюда, зализывай раны, потом посмотрим. Может, ещё свидимся.

И с этими словами он ушёл, оставив Талану в полном одиночестве.

Толкая левую дверь под жемчужным щитом, на негнущихся ногах спускаясь по лестнице, выходя на крыльцо, медленно бредя по светлеющему городу, она мысленно повторяла про себя слова Обета. Убить или умереть, пытаясь. Убить. Ей впервые по-настоящему захотелось дракона убить.

Право на искупление II

Услышав в коридоре шаги, Ева села на постели, резко перевернув мокрую подушку на другую сторону. В спешке вытерла лицо, думая, что наверняка выглядит сейчас просто ужасно: ото сна, от слёз, от выпитого вчера вина. Шаги, до того быстрые и стремительные, замедлились перед самой её дверью, а затем и вовсе стихли. Повисла тишина, и лишь через десяток секунд дверь, тихо скрипнув, отворилась. В комнату заглянул Чарли. Вид он имел нервный и измотанный, будто всю ночь не спал.

— Неужели не спишь? — он подался вперёд, но так и замер на пороге. — Ева...

Ева махнула на него рукой, отвернулась, стала тереть глаза, пытаясь убрать с лица последствия слёз. Вообще-то, она уже прекратила рыдать, собиралась даже с минуты на минуту встать и идти вниз, будить поваров, чтобы сделали ей кофе и яйца в мешочек, только бы не оставаться в этой комнате одной.

— Это из-за...

Ева жестом показала ему, чтобы молчал. Сквозь силу улыбнувшись, сказала:

— Ещё одно слово об этом и тебе придётся меня утешать. А я знаю, что ты этого не хочешь. Так что молчи.

Он, тяжело вздохнув, захлопнул за собой дверь, сел рядом и крепко прижал её к себе, игнорируя вялые попытки увернуться. Поймал в цепкое кольцо из рук и не отпускал, пока не успокоилась.

Ева, немного оттаяв, пробормотала:

— Я на тебя зла.

— Я знаю, — кивнул Чарли, гладя её по волосам, — У тебя есть на то причины, пожалуй. Я был слегка... не собран в последнее время.

— Угу. Не собран.

— Альегард на меня скверно влияет. У всех же есть такие города, в которых становишься хуже, чем ты есть?

— А может, они только обнажают то, кто ты есть на самом деле?

— Тогда я безалаберная сволочь, — он пожал плечами. — Зато я по тебе скучал, пока отсутствовал. Думал: как ты здесь, с кем, мучался... Я сентиментален — это ведь хорошо?

Ева усмехнулась:

— Многие бы сказали, что для мужчины это ещё хуже, чем безалаберный. А уж когда всё вместе...

Чарли фыркнул:

— Сейчас ты должна была до смерти растрогаться и за всё меня простить.

Она подавила смешок, вывернулась из объятий, только чтобы насмешливо на него посмотреть. Сказала, вздёрнув бровь:

— И что же, обычно это работает? Девочки тают? Жрицы, ящерки, кого ты там предпочитаешь?

Чарли скривился, состроил оскорблённое лицо:

— Вечно вы всё опошляете.

Потом махнул рукой и рассмеялся, и Ева тоже рассмеялась, и ей стало немного легче. Совсем чуть-чуть.

— И что же, далеко ты был? Выглядишь уставшим.

Он снова вздохнул, стянул ботинки и залез на постель. Лёг, положив голову ей на колени, вздохнул ещё раз, смотря снизу вверх. Смотря так неотрывно, и с таким странным выражением лица, что Еве стало неловко, и она отвела глаза. Чарли неожиданно сказал:

— Хочешь, я с тобой в Столицу съезжу?

Она нахмурилась.

— С чего вдруг?

— Да вот... сейчас встретил твою драгоценную, там, внизу... Ты только не плачь, хорошо? — он поймал её руку своими, продолжил, нежно её гладя и смягчив голос. — Мы с ней немножко поболтали. По душам, если это можно так назвать. Она мне открыла глаза на кое-какие вещи.

Ева нервно сглотнула, чувствуя, как к горлу снова подступают слёзы. Талана ещё была здесь, совсем недавно, может, полчаса назад. Если бы спуститься раньше, она могла бы её застать... и что тогда? Сказала бы «Не уходи»? Сказала бы. Поэтому и не спускалась.

Боги, и о чём они «поболтали»? Ева поморщилась, совершенно не желая об этом думать.

— Удивлена, что вы друг друга не убили.

Чарли слабо улыбнулся:

— Мы цивилизованные люди. Я даже перед ней извинился... Можно я поеду с тобой? Пожалуйста.

— Что же, не с Коко?

Он закатил глаза:

— Нет. И, к твоему сведению, я с ней не спал. У меня были только жрицы... Одна. И больше не хочется. Ни за что. Никогда не пойму этих несчастных, у которых по сто пятьдесят женщин за какие-нибудь жалкие сорок лет жизни. Это же такой изнурительный эмоциональный труд: любить женщину. Одна — это уже через чур.

Ева хмыкнула:

— Ты женоненавистник. Обиженный на весь мир, к тому же.

Чарли слабо улыбнулся, прикрывая глаза:

— Не на весь.

Когда он был таким, когда лежал у неё на коленях, когда говорил с ней вот так, Ева думала, что отчего-то очень ему нужна. И сама себя не понимала, но готова была ему всё на свете за это простить, за одно только чувство собственной нужности. За чувство, что хоть где-то она не лишняя, её не заменят, не выкинут, не сбегут от неё утром... В голове промелькнуло: «Обман», но эта мысль скоро потонула в тепле, исходящим от него. Разве возможно подделать такое нежное чувство, такое искреннее стремление сердца? Ева чувствовала за собой обязанность: беспрекословно верить своим стремлениям. Потому что часто у неё не оставалось ничего, кроме них одних.

— Хорошо. Тогда в Столицу, — она кивнула. — Познакомлю тебя с Воронами, и Марло нужно навестить... Мне кажется, он обрадуется. Знаешь, как он теперь живёт?

Чарли отрицательно помотал головой:

— Это ведь тот славный протестный бард? Давно о нём ничего не слышал. Вроде говорили, что он года полтора назад в тюрьму загремел, что-то такое... Я тогда только отбывал в Ганор.

— Тюрьма — это у него был обычный вторник... раньше был. А теперь он остепенился, нашёл себе покровительницу: она его содержит, он для неё поёт. Вот тебе и протестный бард, — Ева усмехнулась.

— Соловейчик в золотой клетке.

— Я ему примерно так же сказала. Мы почти не общались с тех пор, как он к этой мадам переехал. Она ужасно ревнивая, на порог меня не пускала. А с тобой, может, пустит.

Он задумчиво кивнул:

— А ведь Марро ещё должен мне пятьсот серебряников...

Ева помрачнела, некстати вспомнив, что прямо перед своим побегом из города Чарли и сам ей кое-что задолжал. Конечно, она никогда всерьёз не рассчитывала, что он вернётся с драконьим артефактом в зубах — но артефакт, так или иначе, нужно принести заказчику. Или вернуть аванс — а это значило бы отдать вообще все сбережения, какие у Евы были.

— А что же мой заказ?

Чарли улыбнулся, махнул рукой:

— Не думай ты о таких мелочах.

И Ева не думала. Не думала, пока завтракала, не думала, пока смотрела, как Чарли вешает все долги перед гостиницей на Коко. Не начала думать, даже заметив во время сборов, что второй её любимой серёжки нигде нет. Вообще ни о чём не думала, ни о прошедшем, ни о предстоящем: только бродила по гостинице, мурлыкала себе под нос мелодию авторства Марло — не зря же она про него вспомнила, гладила нарисованных кудрявых животных, скачущих по стенам, выражала благодарности слугам, поварам и швейцару. Словом, активно делала вид, что ничего дурного с ней не случилось, а переживать и не о чем. Делала вид, что ей не мерещились постоянно таланины руки и запах роз, и что даже щемящая боль в груди прошла, словно её и не бывало, и что в Чарли её ничего не беспокоит, и нет у неё чувства, что зайдут они в портал вместе, а выйдет она одна, и потом, рыская по столичным архивам, обнаружит, что не было никогда на свете Чарли Регана. Ева, упрямо следуя стремлениям сердца, очень хорошо умела себя обманывать.

Потом они спустились в подземелья под городом, и с каждым последующим шагом обманываться становилось всё сложнее. Подземелья были сырые, со всех сторон заросшие мхом и корнями, так, что во многих местах уже не видно было каменных стен и казалось, что коридоры свиты из растительности. Природа сжимала город в своих объятиях, расползалась из-под земли, душила его снаружи и изнутри. Ева меланхолично подумала, что когда-нибудь Боги всё же воскреснут, и Альегард окажется изломан в считанные секунды. Из тротуаров полезут ивы, лианы сожмутся, кроша здания на куски, а Собор окажется изъеден червями, как гигантский каменный труп. Случись это сейчас, о чём бы она думала в последние секунды? Стала бы молиться Богам? А Богу?

Чарли шёл немного впереди и уверенно вёл её за собой, так, будто очень хорошо знал, какой из множества одинаковых коридоров приведёт их к монолиту.

— А о чём вы всё-таки с Таланой говорили?

Он покачал головой, не оборачиваясь.

— Ты сегодня удивительно любопытна. Обидишься, если я скажу, что это был частный разговор?

— То есть, вы всё-таки подрались?

Чарли остановился, глубоко вздохнул, обернулся. Сказал, имея при этом вид подчёркнуто страдальческий:

— Она поднимала на меня меч, но разошлись мы мирно. Ева, давай мы хотя бы до мегалита дойдём, и потом ты уже устроишь допрос?

Ева послушно замолчала и даже пожалела о сказанном. Потому что чувствовала теперь, как от тишины ей становится не по себе. В гуще корней и мха ей стали чудиться глаза и рога, которых там быть не могло, и постоянно казалось, что со спины на неё кто-нибудь нападёт. В прошлый раз, когда они здесь проходили, сзади шла Талана — с ней страшно не было. «Обман». Может, права она была, бросаясь на Чарли с мечом? Что-то в нём переменилось этим утром, и чем больше Ева об этом думала, тем очевиднее это становилось. С чего так резко решил ехать в Столицу? Сбегал? От кого? И почему с ней, с Евой?

— Мы пришли.

Чарли в последний раз свернул по извилистому коридору и остановился. Они вышли прямиком к комнате с мегалитом: семь рунических камней тихо мерцали зелёным. Прямо из стен и пола, сквозь корни и камень, пробивался плотный ковёр из мелких, тёмно-фиолетовых цветов. Даже скудных Евиных знаний было достаточно, чтобы с уверенностью сказать, что это были редчайшие, практически вымершие пещерные теменушки, хранящие в себе необъятную магическую мощь. Всего горсть этих маленьких бутонов стоила бы целого драконьего артефакта, но сорви их Ева сейчас, и Сила бы мгновенно вытекла, оставив их обескровленными, бледными, неживыми. Теменушки полагалось аккуратно срезать зачарованным лезвием, а затем заговором поддерживать в них жизнь до момента полной засушки. Слов заговора Ева уже не помнила: эта часть друидского образования выветрилась, как только она покинула Дикие Леса... А ведь если бы хорошо училась, могла бы сейчас собирать цветочки для чёрного рынка, и не пришлось бы переживать ни о чём. Растения ведь молчат, а значит не могут обманывать, и уже во многом это делает их лучше людей.

— Ну? Чего ты такая кислая? Мы ведь в твой любимый город едем, — Чарли мягко улыбнулся.

— Меня там только долги ждут и разборки с Воронами.

Он устало вскинул руками и воздел глаза к потолку.

— Хорошо, хорошо! Я думал, сделаю тебе сюрприз, но так и быть, забирай сейчас, — Чарли тряхнул ладонью и, будто схватив двумя пальцами нечто из воздуха, замер.

Затем протянул Еве небольшой тёмно-красный шар идеально круглой формы. Сначала ей показалось, что это обыкновенная яшма, и Чарли над ней глупо шутит. Но чем дольше она вглядывалась в камень, тем больше замечала, как разводы внутри него плывут и искажаются, и что сам камень прозрачен, а цвет ему придаёт магия, заточённая внутрь. Артефакт-эжектор. Красный и круглый, прямо как говорил заказчик... И поразительным образом напоминающий другую странную вещь, которую она уже видела в руках у Чарли.

Ева сделала шаг назад, ещё раз окидывая взглядом его и артефакт. Сказала, тихо, едва слышно:

— Это головка от эфеса твоего меча. Я видела, там, на пляже, — она медленно отступила ещё назад и зарылась пальцами в цветочный ковёр, ползущий по стене. С усилием смяла теменушки в кулаках, грубо, по-варварски выжимая из них магию. Та, покидая бутоны, колола пальцы, руки немели, немного кружилась голова, но Сила с каждым ударом сердца вместе с кровью расходилась по телу.

Чарли шумно вздохнул:

— Ева, у тебя всё-таки поразительная память на блестящие штучки. И что теперь? Думаешь, у меня не может быть красного камушка на эфесе?

Ева мотнула головой. Оттолкнулась от стены, чувствуя в теле необычайную лёгкость, будто готовая взлететь. Взмахнула двумя руками, исчезла, возникла у Чарли за спиной, и прежде, чем он успел обернуться, приложила руки к его вискам, вцепившись ногтями в кожу. До скрипа сжала зубы, пропуская Силу через себя, обратно в руки, обратно в мир, прямо в его голову, содрать с него маску, содрать вместе с ней кожу, если придётся.

— Нет. Снова руки поранишь, — тёплые ладони мягко легли на её запястья, как бы успокаивая.

Ноги подкосились, и Ева едва не упала, вынужденно зацепившись за него, чтобы удержать равновесие. Сила вытекала из неё, как кровь из вскрытой вены, и как бы Ева не пыталась это остановить, у неё ничего не получалось. Перед глазами замаячила красная сфера.

— Не нужно крайностей. Ты ведь и без этого всё знаешь, не так ли? Посмотри на меня.

Она подняла голову и наткнулась на пристальный взгляд двух жёлтых змеиных глаз. Резко отпрянула, вжимаясь спиной в стену, снова судорожно впиваясь руками в теменушки, но цветы, умирая в её пальцах, только питали красную сферу, парящую под самым потолком.

Ева пробормотала, не сводя глаз с того, как сфера подрагивает, жадно вбирая в себя магию.

— Талана... Талана знает? Она поняла про тебя всё, да? Ты... ты...

— Нет. Я её не убил.

— Но убьёшь... Боги! — она спрятала лицо в ладонях, мотая головой, будто пытаясь отогнать осознание, которое внезапно её накрыло. — Я... я похожа на Адду... твоя эта жрица... ты... ты смотрел на меня, и видел её...

— Ева, это не так.

— Это так! Я её видела, Седрик был прав, и даже ты не отрицал этого! Боги, какая мерзость! Меня стошнит сейчас, мерзость, мерзость...

Желудок в самом деле скрутило — от отвращения и страха. Она сползла по стене вниз, прижимая колени к груди, судорожно хватая ртом воздух, но постоянно чувствуя, что вот-вот задохнётся.

— И теперь... теперь ты сделаешь что-то с моей головой, и я всё забуду, всю правду забуду. Сколько... сколько раз ты это уже делал? Сколько я не помню? Почему? Зачем ты это делаешь? Только чтобы... О, Боги.

— Ева, не знаю, что ты себе сейчас придумала, но это всё — неправда.

— Замолчи, замолчи, можешь ты хоть на секунду перестать врать?!

Чарли — нет, Феридиад — теперь его стоило называть так, присел напротив неё. Ева снова спрятала лицо в ладонях, только бы не видеть его настоящих глаз.

— Дыши, ладно? Медленно. Иначе сейчас в глазах будет темнеть и упадёшь в обморок.

— Я дура, я кошмарная, ужаснейшая дура...

— Это тоже не правда. Сегодня я твою голову не трогал, и ты сразу обо всём догадалась.

— Значит, всё остальное время...

— Я не давал тебе замечать, да, — он шумно вздохнул, — Но я очень устал. Сегодня утром твоя драгоценная стала читать нотации, вывела меня из себя, не оставила мне никаких сил и дальше поддерживать конспирацию. Удивительно, как это бывает приятно — побыть собой и ничего не скрывать...

Ева дёрнулась, замотала головой:

— Нет-нет-нет, я не стану это больше выслушивать. Слышать ничего не хочу, мне неинтересно, какое оправдание ты себе придумаешь, я прямо сейчас ухожу.

Она вскочила на ноги, метнулась к мегалиту, дрожащими руками ощупывая путеводный камень. Он весь был покрыт чёрными метками из сажи, незаживающими ожогами, которые оставил дракон, стоящий сейчас прямо позади неё.

— Ева... — он положил руки ей на плечи, мягко развернул к себе.

Ева замерла, боясь шевельнуться, чувствуя себя кроликом, который застыл перед змеёй, готовой вот-вот кинуться вперёд и вонзить клыки ему в шею. И кролик даже пикнуть не успеет, как окажется схвачен.

Фердиад снова заговорил, и в его голосе звучала горечь, которая казалась Еве теперь совсем фальшивой. Разве может змея в самом деле сожалеть о том, что собирается придушить свою добычу?

— Теперь ты меня боишься. Я не стану тебя мучить больше, иди. Только... — он замялся, порывисто притянул её к себе, поцеловал в макушку и сразу же резко оттолкнул, сам тоже отступая назад.

Мегалит вспыхнул зелёным пламенем, и поток ветра бережно подхватил Еву, перенося сквозь туманные равнины и озёра к самому центру материка.

Право на искупление III-IV

«Талана,

Прошу простить меня за беспокойство. В нашу последнюю встречу ты просила, чтобы я не вспоминал о тебе, но я решительно не могу молчать. Я чувствую, что ты стала участницей некой нежелательной истории, масштаб которой я не в силах даже предположить.

Когда солдаты отчитались о том, что произошло, я не сразу поверил. Но прибыв на место, обнаружил, что еретическая пещера закрыта, а тебя, как, впрочем, и колдуньи, нигде нет. Это красноречиво. Однако, я допускаю, что у тебя были свои причины на то, чтобы так поступить. Не мне судить, я не имею ни юридических полномочий для этого, ни морального права. Как твой друг, я надеюсь только, что ты знаешь, что делаешь.

Но я пишу не за этим, а вот зачем. Её Высокопревосходительство спрашивала о тебе, и она была в ярости. Спрашивала, знаю ли я что-то о Падшем, твоей шелсвигской колдунье, о том, где сейчас ты и они. Мне неизвестно, что происходит, и я не берусь об этом размышлять, но прошу тебя: пожалуйста, будь осторожнее и не задерживайся в крупных городах. В её силах лишить тебя права на исполнение Обета.

Я не знаю, встретимся ли мы ещё, но боюсь, как бы не оказались по разные стороны. Её Высокопревосходительство собиралась дать мне приказ, который назвала особым.

Прим.: ещё раз прости, что беспокою. Береги себя, насколько это возможно в твоём нынешнем положении. И пусть Пламя освещает твой путь, куда бы он тебя не завёл.

Вильгельм»

Талана, дочитав, поспешно скомкала письмо, подбросила в воздух и подожгла. Оно вспыхнуло и за мгновение истлело, чёрными хлопьями упав на пол.

Пока писала ответ, поставила две крупные кляксы: так сильно дрожали руки. Иногда останавливалась, чтобы перевести дыхание. Тогда взгляд падал на аквамариновую серёжку, лежащую на столе.

IV.

Ветер стих, и Ева обнаружила себя стоящей между двух каменных глыб — этот мегалит, в отличии от предыдущего, был совсем мал. Руны на глыбах пылали ярко-розовым светом, слишком тусклым, чтобы вокруг возможно было хоть что-то увидеть, но пахло здесь смолой и немного грибами, и это позволяло сделать вывод: Ева сейчас под землёй и где-то среди леса. Было очень тихо.

Она судорожно втянула ртом воздух, досчитала до пяти и медленно выдохнула. После нескольких повторений решилась, наконец, зажечь свет и, взмахнув рукой, обнаружила, что сжимает в кулаке тёмно-красную драконью сферу. Пришлось дышать ещё, до тех пор, пока паника не отступила, а мерцающий шарик света послушно не возник на другой её ладони. Белый, немного колючий, как новорожденный ёжик, он дрогнул и медленно поплыл вверх, освещая собой пространство. В тенях ей померещилось движение и блеск жёлтых глаз, но, когда она испуганно оглянулась, там никого не было.

Это и в правду оказалась пещера, небольшая, даже тесная, округлая, как кокон, свитый из корней. Ева провела ладонью по стене, и корни, как ей показалось, едва заметно вздрогнули от прикосновения. Длинная тень, повторяя её движение, метнулась по стене. Примечательно, что пещера была лишена даже намёка на выход. Ева всхлипнула, вытерла глаза рукавом, и снова оглянулась, фокусирая взгляд.

Она почти ничего не знала об этом мегалите. Только то, что он был чуть западнее города Ирвинг, практически в самом центре материка, под крылом у Столицы. Это всегда казалось для неё загадкой: как может мегалит, расположенный в таком месте, оставаться незамеченным две сотни лет? Конечно, здесь была замешена очередная хитроумная друидская магия, но Ева не сомневалась, что не сможет её разгадать. К тому же, разгадывать совершенно не хотелось. Хотелось только сжаться в клубок и исчезнуть, не существовать больше, нигде и никогда.

Она прижалась к стене, с нажимом проводя пятернёй по корням. Они были шершавые, тёплые, дышащие. Смутное, тоскливое чувство возникло в груди, и пришлось снова дышать, чтобы не расплакаться. Дерево, которому принадлежали корни, было ещё живо. Оно расправляло грузные ветви, раскидывало жёлуди, толстое, старое, рождённое ещё до войны и столько столетий бережно хранящее в себе мегалит. Ева прикрыла глаза, стараясь услышать, как ветер играет сейчас с его громадными листьями, как подхватывает их и срывает с ветвей. Как поёт и заколдовывает, баюкает, обещая скорую зиму, обещая прилететь со снегом и принести первые холода. А дерево, медленно качаясь, слушает его и верит, и засыпает.

Стояла вот так, затаив дыхание, пока в самом деле не услышала звенящую, как крошечные колокольчики, нежную колыбельную. Мелодия медленно раскачивалась, и Ева стала раскачиваться с ней в такт, забываясь, отдавая себя ветру. Замерзая. Позволяя баюкать и проникать сквозь рёбра, сквозь сердце, питать его зимним холодом, превращать в ничто. Она, чувствуя, как всё тело немеет, уже готовое исчезнуть, из последних сил глубоко вдохнула, сильнее втягивая в себя ветер, останавливая на мгновение пульс, теряя последние остатки тепла и себя. И затем — резко выдохнула, отпустила его, снова обрела телесность, испытав при этом изрядную долю сожаления.

Открыла глаза уже на поверхности, щурясь от яркого солнца, полной грудью вдыхая запах грибов и промокших листьев. Наверняка был другой путь, может, нужно было шепнуть дереву стишок, и оно разжало бы корни: но не зря же Ева всё детство училась дружить с ветрами?

Она обернулась, желая посмотреть на исполинский дуб, чьи корни только что прятали её в себе, но обнаружила, что стоит совершенно одна, на лысой лесной опушке, на которой не было не единого дерева. Лишь под ногами — толстый, посеревший от старости пень, срубленный, похоже, уже очень давно. Он был крив и убог, изломан топором, и казался бы безжизненным, но там, где раны его были особенно глубоки, этой весной родилась молодая поросль. То, что должно было убить, лишь породило новую жизнь, и теперь эти ростки, уже подросшие и окрепшие, качались на ветру, засыпали под тихую колыбельную ветра и ждали зиму. Дуб жил, хоть и совсем не так, как Ева себе представила.

Она застыла на опушке, желая ещё немного побыть с ним. Два века назад ей стоило бы склонить голову и благодарить богиню Рутхерн за помощь, но кому молиться теперь? Услышит ли её мёртвая владычица ветров и снов, пошлёт ли добрые грёзы, укроет ли, если начнётся метель? Эрикхус говорил, что нужно верить и ждать, говорил, что, когда Боги вернутся, только преданным воздастся, только тем, кто отверг драконье пламя, принял удар и сгинул во имя верности. Ева горько усмехнулась, подумав, что только что с треском эту миссию провалила. Теперь пути назад уже совсем не было, но и вперёд идти некуда — там никто её не ждёт и не примет. Старые Боги мертвы, а новому она не нужна. Она всё-таки расплакалась.

Её, как мотылька, всю жизнь манило святое пламя, обещающее прямо сейчас дать тепло, о котором она, выращенная в старой вере, могла только мечтать. Ева, в погоне за ним, позволила себя сжечь, и сделала бы это ещё раз, ещё раз и ещё, пусть даже от неё останется один только пепел. И ведь пламя было уже так близко, прямо в ладонях, схватить и не отпускать.

Но оно, лишь слегка лизнув руки, мгновенно потухло. Узнало чужачку и брезгливо выбросило обратно в дикий лес. Предельно ясно дало понять, что ей нет места среди счастливых, потому что Ева — неприятное, нечистое, жалкое существо, недостойное покоя. Рождена такой, и ничего с этим не сделаешь. И она, может быть, всегда это о себе знала, всю жизнь, не питала никаких иллюзий и в хороший конец не верила. Но что-то случилось, расслабилась, поверила в глупую придуманную сказку, всего на мгновение позволила себе предположить, что можно обрести, что хочется, и сразу же получила пощёчину, напоминание, где ей место. Событие закономерное. Ева закрыла лицо руками, борясь с желанием содрать с себя кожу, чтобы перестать быть той, кто она есть.

Постояла вот так, пожалела себя.

Потом вытерла слёзы и побрела вниз с опушки, туда, где среди плотного ковра из мокрых листьев петляла дорога. Яркое послеполуденное солнце смотрело на с запада, и где-то под его лучами грелся Ирвинг, а за ним возвышалась Столица, сама сверкающая, как тысяча солнц. Люди, живущие там просто по праву рождения, показались Еве самыми счастливыми на свете.

Право на искупление V

Дорога постепенно выводила к цивилизации, и за жёлтыми, редеющими кронами деревьев уже виднелись очертания города, но Ева не испытывала большого энтузиазма по этому поводу. Несколько раз мимо проносились группки всадников на породистых, длинноногих конях, стремительные и шумные, одетые в дорогие кафтаны, с тушками уток и зайцев, привязанными к сёдлам. Аристократы, приехавшие в Ирвинг отдохнуть от столичной суеты, возвращались с охоты. Местный лес вообще был мало похож на северный, к которому Ева привыкла: на добрые тысячи километров вокруг невозможно было встретить ничего опаснее, чем обыкновенный медведь. Лес был стерилен, лишён потаённых уголков и загадок, и напоминал скорее огромный, искусственно созданный парк. Всякое чудище, если ему и случалось вдруг забрести на эти территории, сразу же попадало в розыск и стремительно уничтожалось. В памяти всплыло воспоминание о том, как ей выдалось однажды выследить здесь василиска. Это было всего полгода назад, но показалось куда более далёким, чем мрачная башня посреди Диких Лесов.

А в этом лесу даже деревья были высажены в соответствии со строгой геометрией, ни одно не смело выбиться из ровных рядов. Чарли бы сказал, что это драконье тщеславие. Желание подчинить себе саму природу.

Ева напомнила себе, что не было никогда никакого Чарли.

Ирвинг был совсем небольшой городок. Возможно, даже уместнее назвать его пригородом, потому как он насчитывал едва ли несколько десятков домов. Впрочем, очень хороших, дорогих домов: недвижимость здесь стоила таких заоблачных сумм, обладателем которых возможно было стать, только родившись богатым наследником. Или украв их. Честным трудом такие деньги не зарабатывают, в этом Ева была твёрдо убеждена.

В одном из особенно просторных и ухоженных особняков, расположенных на восточном краю города, жил бард по имени Марло Винклер. Бывший революционер и бродяга, свободный художник и широко известный в узких кругах поэт-песенник, очень любивший хвастаться тем, что не менее пятнадцати раз попадал в тюрьму за мелкое хулиганство. А ныне — соловейчик в золотой клетке, как выразился Чарли... Еве захотелось ударить себя.

Звоня в дверь, она чувствовала себя в высшей степени неловко. И совсем не была готова к тому, что откроет ей слуга. Но с этим ещё можно было смириться: в конце концов, она и раньше бывала в богатых домах, так что вежливо преставилась, вымучено улыбнулась, пробормотала что-то про погоду и цель визита. Сделала вид, что одежда её не испачкана, а лицо не опухло от слёз.

Но настоящим испытанием оказалось увидеть самого Марло, вальяжно развалившегося на софе посреди просторной гостиной комнаты. Ева помнила его тощим, с сероватыми пятнами под глазами, с вечно немытыми, слипшимися в сосульки тусклыми патлами. Он всегда был голодный, всегда побитый и с пылающим, устремлённым в небо взглядом, полным такого отчаянного, совершенно безнадёжного протеста, что невозможно было не проникнуться уважением. Она не разделяла его ненависти к Ордену, но Еве нравились отчаянные.

Теперь же, держа бокал вина и лениво качая ногой в воздухе, перед ней лежал практически незнакомец. Это был аристократ, богатенький мальчик, одетый в бархатный жилет с вышивкой, обладатель мясистых щёчек и удивительной красоты локонов — они, блестящие и золотистые, аккуратно завивались, свисая до самых лопаток. Спокойный и сытый, как изнеженный ручной львёнок. Похожий на прошлого Марло только шрамом над левой бровью — единственная память о лихом прошлом. Он выглядел так хорошо и изысканно, что Ева, стыдливо опустив взгляд, стала думать, как бы спрятать ботинки, все измазанные в дорожной грязи. И даже за ссадины на коленках ей стало стыдно, хотя их и не было видно.

А Марло оживился, увидев её. Приподнялся на локтях, охнул, заулыбался.

— Надо же, кого принесла!

Ева растеряно кивнула, не зная, что сказать.

— Тебе прямо нечеловески повезло, что леди Титания сейчас в отъезде, любовь моя, — он отставил бокал, поднялся на ноги и глубоко поклонился, затем протянул ей раскрытую ладонь.

Ева, отвыкшая от любезностей, замешкалась, не сразу сообразив, что ей полагается в ответ протянуть ему свою, но потом всё же спохватилась. Марло задержался губами на её коже слегка дольше, чем позволяли нормы приличия. Она поморщилась и отобрала руку обратно, но, странное дело, немного расслабилась. Такие вульгарности, по крайней мере, были очень присущи тому Марло, которого она помнила.

— Всё-таки ты меня совершенно не любишь. Вечно нос воротишь, — он театрально взмахнул рукой.

Ева вяло, но вполне искренне улыбнулась, не без удовлетворения отмечая, что перемены в нём не так разительны, как показалось на первый взгляд.

— А ты, что стоишь? — он обратился к слуге, неподвижно застывшему на пороге комнаты, — Быстро принеси даме бокал и что-нибудь... Ты голодна?

Ева кивнула, немного приободрившись.

— ...Что-нибудь съестное. Только нашей гостье, я недавно отобедал. И хорошее! И живее! — он опустился обратно на софу, увлекая Еву за собой. Сказал дружелюбным тоном: — А теперь рассказывай, какого чёрта ты тут делаешь. Я тебе ужасно рад. Можешь представить, как здесь скучно?

Она покачала головой:

— Да уж, то, что я собираюсь рассказать, далеко от скуки... Но сначала ты. Как так вышло, что ты... — Ева, не сумев подобрать слов, выразительно окинула его взглядом.

Марло усмехнулся:

— Иногда просто наступает пора взрослеть. Невозможно же всю жизнь бегать по миру с выпученными глазами и срывать голос, выступая перед отбросами, ничего не понимающими в искусстве.

— Ты сделался снобом.

— Я всегда им был, — он гордо вскинул голову, — Раньше у меня просто не было выбора, для кого петь. А теперь есть. И мне здесь больше нравится: я могу посвящать себя искусству, а не выживанию.

— А как же протест?

Марло махнул рукой:

— Мне романтические баллады всегда были ближе, чем протест. Хотя, конечно, в юности каждый — революционер, это полезно, это закаляет сердце. Но главное — в протесте не застрять. Если жизнь предлагает золотой билет, с какой стати я должен отказываться?

Слуга внёс в комнату серебристый поднос с тремя блюдами, и пришлось с мягкой софы переместиться за стол. Перед Евой оказалась глубокая тарелка с ароматным тыквенным супом и сухарики.

— ...Так вот, Титания была этим билетом. Ты удивишься, какой щедрой может быть новоиспечённая вдова, двадцать пять лет прожившая с нелюбимым и нелюбящим мужем.

С сожалением отрываясь от супа, Ева спросила:

— И что же, ты её любишь?

Марло пожал плечами:

— Она любит меня. Даёт всё, чего пожелаю. И взамен требуются сущие мелочи — быть ласковым, петь и закручивать волосы на бигуди.

— Бигуди?

— Ну да. Ей кудри больше нравятся, а мне не жалко... Ну, что? Да, я с ней сплю, но это не входило в изначальную сделку. Так, мелочь. Я не проститутка.

Ева не удержалась от короткого смешка: он согласился на роль красивой мебели, а спит со своей покровительницей исключительно по зову сердца. Удивительный человек. Она даже повеселела: неплохо, всё-таки, Марло устроился. Сидит, бренчит себе, песни поёт, лежит с красивым видом на красивом диване. Не сказка ли?

Нет, у Евы были другие сказки.

— Всё, довольно обо мне. Остальное можешь в бульварных газетах почитать, — он презрительно скривился, — Ты-то как, любовь моя? Я совсем ничего про вас, Ворон, теперь не слышу.

К этому моменту Ева закончила с супом. Больше есть не хотелось, хотя на столе оставались ещё свиной стейк с овощами и печёные яблоки. Она помолчала, собираясь с мыслями. Сказала, наконец:

— Помнишь Чарли?

— Помню, а как же... Историк в той экспедиции, в которой мы с тобой познакомились. Дурацкая была экспедиция, как и всё в те годы, — он отпил небольшой глоток вина и принял мечтательный вид, — Ты мне тогда мило улыбалась, а смотрела всё равно, как дикая кошка, не подступишься. Впрочем, ничего не изменилось, а? А его увидела один раз и сразу же прилипла. Ходила потом за ним хвостом, то ли как влюблённая, то ли как ребёнок. Тебя не поймёшь.

Ева смутилась. Сникла, опустив взгляд. Раньше эти воспоминания она считала утешительными, могла к ним вернуться, когда становилось паршиво. Как же льстило, что человек, который старше, умнее, образованнее, вдруг снизошёл, обратил внимание. Еве это было совершенно непонятно, но так окрыляло, она себя чувствовала самой особенной на свете; а теперь узнала, почему снизошёл. Её снова затошнило. Особенная, как же.

Ева заставила себя продолжить, хотя говорить о нём уже совсем не хотелось.

— В общем... я сейчас тебе расскажу историю... это будет длинно. Пообещай, пожалуйста, что поверишь. Мне это очень нужно.

Первое, что сделал Марло, внимательно Еву выслушав, — подлил ей вина в бокал. После недолгих размышлений произнёс, вид при этом имея крайне растерянный:

— Ты совершенно не умеешь выбирать себе компанию, любовь моя. Что одна, что второй... Даже не знаю, кто из них мне кажется более неподходящим кандидатом в союзники. Этот дракон — это вообще что-то... От Чарли всегда несло какой-то страшной тайной, но я-то думал, что он убил кого-нибудь, или, может, некромантией баловался, а тут такое... — он озадаченно покачал головой, — А за что его из Ордена выставили, не знаешь?

Ева ответила мрачно:

— Подозреваю, что за прелюбодеяние. Не думаю, что живое божество стало бы терпеть, что с женщиной, которую называют его невестой, спит кто-то другой.

— И Чар... как его... Фердиад? Смертельно обиделся и страдал два века кряду. Ещё и тебя втянул. Понятно... Вот и зачем такая любовь, скажи-ка мне?

Она раздражённо дёрнула плечом, совершенно не желая рассуждать об этом. В её нынешнем состоянии казалось, что любовь вообще никакая не нужна. Не для неё это, так зачем пытаться? Вот Марло молодец — как сыр в масле катается и никаких страданий, может Еве стоит, всё-таки, выйти за того купца?

— ...А с другой стороны — именно про такую любовь слагают самые хорошие стихи, — он вздохнул, — Вот я живу здесь, и мне хорошо, спокойно, но ничегошеньки ведь не происходит. Ни в сердце, ни вокруг...

— Это и значит повзрослеть.

— Нет, ты не права. Повзрослеть — это когда всё в меру. Титания вот обещает мне, вместо несчастий, поездку в Солис зимой, чтобы поискать вдохновения...

Ева отвела глаза: у неё меры не было ни в чём. Захотелось сменить тему, и она оглянулась, поспешно выискивая в комнате другой предмет разговора, пока Марло не начал снова говорить о любви.

— А она очень... интересный человек. У вас в гостиной друидский Бог. Лирихкас, покровитель искусств, — Ева кивнула на картину, висящую над софой, — Правда, слегка... упрощённый. Каноничным было бы изобразить его с семью пальцами и птичьей головой.

На полотне красовался полуобнажённый бард, перебирающий струны лютни. Из его стройного, молодого тела росли анемоны, белые и бледно-голубые, нежные, хрупкие на вид. Особенно много их было на плечах и бёдрах, зато грудь была обнажена. И окровавлена. Тему сменить не вышло, и Ева нехотя прибавила:

— Его рисуют с кровоточащим сердцем, потому что всё, происходящее в мире, он переживает, как собственное. Чужое горе сразу становится его горем, чужое счастье — его счастьем. И тоже никакой меры, только бесконечное страдание.

— Ага. А семь пальцев — чтобы лучше играть?

Она кивнула. Марло усмехнулся, встал из-за стола и снял со стены висящую на крючках лютню. Прекрасный, блестящий от лака инструмент, расписанный всё теми же анемонами. Сказал, обернувшись:

— Может, древним не хватало пяти пальцев, но я своими доволен. Ты — моя гостья сегодня, так что заказывай: что хочешь услышать? И, ради Богов, тех или этих, прекрати думать обо всей этой чуши. Любовь придумали поэты, чтобы оправдать своё безделье. Это я тебе как поэт говорю.

Право на искупление VI

На юге материка, на территории Солиса, всегда было сухо и тепло. Осень здесь приходила много позже, а зима была мягкой и бесснежной. Эти места, особенно океанское побережье и острова, с их красными апельсиновыми деревьями, вечной зеленью и солёными ветрами, и вправду могли стать вдохновляющим местом для зимовки, но это последнее, о чём думала Талана, перебираясь через нагретые солнцем скалы.

Жарко было так, словно сейчас разгар июля. Прекрасное зелёное побережье лежало на западе, а на километры вперёд простирался лишь голый каменистый берег, обрывающийся прямо в океан. Но даже от воды не чувствовалось прохлады: было безветренно, и ничто не могло защитить от иссушающих лучей безжалостного южного солнца. А сзади были горы, высокие и острые, все усеянные громадными гнёздами виверн. Эти крикливые полуящеры-полуптицы жили стаями, которые могли насчитывать до нескольких десятков голов, селись в горах и на крупных деревьях, и крайне ревностно охраняли свою территорию. Особенно агрессивными они становились весной, в брачный период, и способны были разорвать на куски любого, кто попадётся. Кроме того, не брезгуя падалью и отходами, они часто разносили болезни. Поэтому в Лаэсте виверн истребляли, как вредителей, но в более диких уголках Федерации никто не следил за их численностью, и виверны плодились, занимая огромные территории.

К счастью, брачный период остался далеко позади, и за Таланой увязалось лишь трое этих тварей, а не десять, и признаков агрессии они пока что не проявляли. Только кружили над головой, то и дело издавая протяжные скрипучие звуки, воздействующие на нервы так же, как нож, царапающий стекло. Явно совсем молодой выводок, родившийся как раз этой весной, подростки, уже достаточно смелые, чтобы отбиться от стаи, но недостаточно умные, чтобы вернуться обратно при первых признаках опасности. Задрав голову и от солнца прикрыв глаза ладонью, Талана могла рассмотреть, что чешуя у тварей серо-коричневая и тусклая, с редкими красными подпалинами, и сами они малы, едва ли два метра в размахе крыльев наберётся. Лишь к следующей весне они достигнут зрелости, приобретут яркий красный оттенок, дорастут до трёх метров и станут радостно плодить себе подобных, таких же мерзких созданий. Талана очень не любила виверн. Они вызывали у неё инстинктивное отторжение, как крысы.

Видя, что твари заметно снижаются, она обнажила меч. Едва ли эти трое доживут до весны, если решат на неё напасть.

Талана замедлила шаг. След, по которому она шла, в этом месте совсем бледнел и путался, словно его владелец долгое время топтался на месте, а затем и вовсе исчез. Может быть, взлетел. Она не могла разобрать. Это нервировало.

Частичка драконьей крови в ней позволяла чувствовать своих, если те не скрывались намеренно: её как магнитом тянуло к каждому из драконов. Талана точно знала, что на северо-востоке от неё, в недрах вулкана сейчас дремлет Кетцалькоатль, что в башне на озёрах Сокотры заперся Фуцулан, что госпожа Адда сейчас где-то между Лаэстом и Йоргом. Столица притягивала сильнее всех — там, в цитадели, в вечном трансе находился Кухулин. Талана могла даже почти безошибочно определить местоположение и остальных паладинов, особенно тех, что носили золото. И, конечно, чувствовала след, который оставляла драконья магия.

Раньше она думала, что с Падшим — тоже самое, и что она в самом деле могла чувствовать его так же, как остальных. А потом провела бок о бок с ним несколько дней, даже скрестила мечи, и ничего не поняла. Всё это ясно дало понять: Талана может сколько угодно терзать мегалиты, находя бесконечное количество старых, давно остывших следов, но не найдёт Фердиада, пока он сам того не захочет. И сразу же напрашивался следующий неутешительный вывод: все прошлые полгода он только позволял себя находить. Позволял почувствовать, как покинул Ганор, как сделал круг по континенту, как прибыл в Шелсвиг. Заставил её гоняться за собственной смертью и практически умолять себя убить.

Талана с силой сжала пальцы на рукояти, обещая себе, что прежде, чем умереть, по самую гарду вгонит лезвие в его рожу. У неё ещё оставался козырь, надёжно спрятанный в сапоге.

Твари над головой поочерёдно взвизгнули, вновь набирая высоту, описав в воздухе широкий круг. Одна из них пикировала, выставив вперёд когтистые лапы. Талана отпрыгнула вбок, развернулась, и виверна со свистом пролетела мимо, едва удержав баланс в воздухе. Талана ударила сверху. Раздался хруст. Лезвие прошло сквозь крыло, сломав хрупкие полые кости.

Виверна корчилась на камнях, пачкая их кровью, судорожно дёргая повреждённым крылом. Надрывно, истерически кричала. Талана опустила меч поперёк её шеи, перебив позвонок, безразлично отвернулась. Тварь затихла.

Оставшиеся двое подняли панический гвалт. Одна из них, та, что была чуть крупнее, не затихая, устремилась вниз. Приземлилась напротив, вся подобралась, как для прыжка, и, резко выкинув вперёд шею, плюнула. Вязкая белесая слюна, попав на камень, обожгла его и запузырилась. Самка. Ядовитая. С ней нужно осторожнее.

Вторая тварь опустилась позади, царапнув камни когтями. Этот мельче — значит, самец. Они задвигались, обходя Талану по кругу, резко расправляя крылья и вытягивая шеи, чтобы казаться больше.

Талана приложила руку к груди, активируя плащ. Тот вспыхнул, осветил всё вокруг, и Виверны, шипя, синхронно отпрыгнули назад, зажмурили маленькие глазки. Талана сделала выпад, ударила, целясь самке в голову. Та отпрянула, затем подалась вперёд и вбок, клацнула зубами где-то над ухом. Талана ткнула вслепую, и лезвие вошло мягко, прорезало чешую, не встретив сопротивления. Виверна замерла, упала назад, перебирая крыльями в воздухе, будто пытаясь зацепиться. Плащ потух.

В следующий миг Талана почувствовала толчок, и громкий скрежет раздался где-то в затылке. Самец, взлетев, ударил её когтями в голову, царапнул маску. Талана потеряла равновесие, упала, сгруппировалась в последний момент, неловко перекатилась, чувствуя, как камни вонзаются в спину. В ушах звенело. Оглушённая, она не заметила противника, но словно из-под толщи воды услышала, как тот визвизгнул, а потом грузное тело навалилось на неё сверху. Когти царапнули по животу.

Талана ударила, и потом ещё раз, и ещё, пока самец не обмяк.

С трудом отпихнула его с себя, села на колени. Стало душно и будто бы нечем дышать, может, от жары, а может, от усталости. Она сняла маску, ощупывая затылок и живот.

Вся была в виверновой крови, но цела. Нашла лишь пару царапин на кожаных пластинах, защищающих грудь — но магически обработанная шкура мантикоры выдерживала удары и посерьёзнее. А маска и вовсе осталась невредима, ни царапины, будто и не было никакого удара.

Талана перевела дыхание, осматривая поле битвы. Три окровавленных трупа. Она брезгливо поморщилась, передёрнула плечами, надеясь, что драконьего иммунитета хватит, чтобы не заразиться ничем. Поспешила встать, пока тела не привлекли внимание тварей пострашнее, чем эти. Уже направилась обратно, в скалистую пещеру с мегалитом, как вдруг отчётливо ощутила запах серы. Оглянулась, вновь поднимая меч. Между трупами заклубился красный дым, и из него возник метровый человечек с большими ушами. Весь увешанный амулетами и бусами, одетый сразу в две пары штанов.

Талана угрожающе направила на него меч.

— Стой-стой-стой! — заверещал имп, — Накка не хочет воевать, Накка видел, как Блестяшка убила вонючих змеептиц! Накка хочет сделку! Накка помнит Блестяшку, и Накка видел, как она терзает его камешки-светяшки...

— Помнит?

— Помнит, помнит! Волшебница про неё говорила. Ой-ёй-ёй, как много говорила!.. А потом Накка видел Блестяшку в злой пещере, Накка помнит, всё-всёпомнит!

«Волшебница про неё говорила» — повторила про себя Талана. Имп ещё что-то вопил, но она перестала его слушать. Волшебница. Ева. Конечно, Ева. А это должно быть, тот имп, что помогал ей добираться до первого мегалита. Как невыносимо тесен мир.

Помолчав, Талана хмуро спросила, оборвав поток ойканий:

— Ты знал, что Чарли — дракон?

Имп округлил глаза, замер на мгновение, потом скакнул на месте и ударил себя ладонью по лбу. Взвыл:

— ОЙ-ЁЙ-ЁЙ! ОН был ДРАКОНЦЕМ! БОЛЬШОЙ ЗМЕЕПТИЦЕЙ, ВОНЮЧЕЙ ЗМЕЕПТИЦЕЙ! ОН обманщик, обманщик! Обманул Накку, обману-ул!

— У импов сильное магическое чутьё. Хочешь сказать, ты ничего не понял?

— ОН обманщик, обманщик!.. ОБМАНЩИК!

Талана нахмурилась, понимая, что ничего другого на этот счёт от него не услышит. Значит, Фердиад способен и импов запутывать. Нехорошо.

— А Блестяшка ищет ЕГО? И Волшебницу? Накка угадал? Накка угадал! — он хлопнул в ладоши, довольный собой.

— Только его, — Талана поджала губы. — Ева с ним?

Накка отрицательно помотал головой:

— Накка не знает, где Волшебница. Десять ночей назад Волшебница скакнула с зелёного камня-светяшки на розовый, и больше Накка её не видел...

Значит, Ева уже в Столице, в городе, набитым паладинами, в то время как госпожа Адда знает о её существовании и спрашивала о ней. Всё это было скверно, хуже некуда. Падший навлёк на Еву страшную беду, и бросил её с ней в одиночестве.

Всего на мгновение Талана позволила себе представить, что прямо сейчас развернётся, скинет плащ, втопчет его в камни, найдёт её и предупредит об опасности, не позволит ранить. Эта мысль отозвалась острой болью, по всему телу вдоль.

Талана повторила себе, что это её не касается. Всё, что ей осталось — убить дракона. Других забот нет и быть не может.

— Блестяшка спит?! — имп хлопнул в ладоши, привлекая внимание, — Накка знает, где ОН! И Накка умеет то, чего Блестяшка не умеет...

— Меня зовут Талана.

— ...Накка предлагает Блестяшке сделку! Да-да, вот так: сделку! Временную сделку!

Талана была уверена, что он прекрасно понял, как её зовут, просто не счёл нужным исправиться.

— Нам нечего предложить друг другу. Я не маг.

— А Накке больше не нужны маги! Накка ненавидит магов! Накка теперь любит только монеты!.. У Накки новое дело. Накка находит человеков на дороге, проводит их через камешки-светяшки, и человеки платят ему монеты, круглые, желтые, да-да!

— Я точно помню, ты говорил, что теперь собираешься ненавидеть людей издалека.

— Накка ненавидит человеков, да-да-да, но монеты он любит! Накка предприниматель.

— Ты идиот. Если кто-то из выживших друидов узнает, что ты используешь мегалиты, тебя поймают и убьют.

Накка гордо вскинул голову, скрестил руки на груди:

— Старомаги не поймают Накку! Старомаги сидят в башнях, дымят дурманки и носов не высовывают, боятся Блестяшек и драконцев. Огня боятся!

С этим Талана не смогла спорить. В Ордене про оставшихся друидов говорили всё тоже самое, поэтому никто не тратил время и силы на попытки их поймать и умертвить. Немногочисленные выжившие были либо стары и немощны, либо так напуганы, что веками не вылезали из своих укрытий. Это подтверждалось и на практике: даже тот друид, что проводил ритуал в Шелсвиге, появился в городе лишь проекцией. Хотя вот именно его всё-таки следовало бы казнить. Талана подумала, что даже Ева бы не возражала.

Стоило бы уже перестать смотреть на мир и на себя через призму её печальных глаз, но Талане постоянно казалось, что колдунья где-то поблизости. Тем паршивее было всякий раз обнаруживать, что это не так, и никогда так не будет, это невозможно. А всё, что было возможно, уже закончилось, не успев начаться.

— ...А Накка не боится! И огня не боится, и Старомагов. Накка приведёт блестяшку к нему, а Блестяшка заплатит Накке монетами. У Блестяшки много монет, Накка это знает!

— Накка через чур много знает обо мне, а вот дракона не узнал. Почему я должна верить, что ты способен его найти?

Талана критически оглядела импа, стоящего перед ней. Она знала, что заключенный контракт не может быть нарушен, и что если он предлагает сделку, значит, уверен в успехе. В противном случае сделка сковала бы их навечно — а это плохо для предпринимательства.

Накка хитро прищурился и заулыбался. Хлопнул в ладоши, потёр их, сказал:

— Накка знает то, чего не знает Блестяшка. У драконца есть логово.

— Он изгнанник. Ему негде прятаться, ему нигде не рады.

— Блестяшка ошибается! Логово есть, да-да, есть. Но Накка не скажет больше, пока они не заключат сделку. Потом Накка приведёт Блестяшку к нему, спрячет магией, чтобы вонючие змеептицы больше не пытались выцарапать ей глаза, а Блестяшка даст Накке монетки!

— Сколько?

— Тридцать.

— У меня нет с собой таких денег.

— Тогда это, — он ткнул пальцем в маску, висящую у Таланы на поясе.

На чёрном рынке эта маска стоила бы намного больше, чем тридцать золотых. Но имп, похоже, мало понимал в настоящей человеческой экономике и ценообразовании. Скорее всего, ему просто нравилось коллекционировать блестящие вещи, складывать их в горы, оставлять пылиться в какой-нибудь сырой пещере. Гоблинская жадность. Разве можно отдать артефакт, принадлежащий Храму, в лапы такого существа?

Она отвернулась, сжала зубы, напряжённо размышляя. Колебалась, повторяя про себя то слова Обета, то слова, сказанные Евой. Всё, что та говорила. То, как смотрела. И то, как увлекла Талану за собой, в мир, в котором ничего не важно, в котором Храма не существует, не существует ничего, и только они двое. В котором разрешено гореть и сгорать, отчаиваться без остатка.

Потом они попрощались. Только вот Храм так и не вернулся, оставив наедине с разверзнутой бездной.

— Хочу, чтобы это закончилось. Если ты приведёшь меня к дракону, я отдам маску.

Право на искупление VII

Ева провела у Марло почти дюжину дней.

Первые дня три они трепались обо всём на свете, перескакивая с темы на тему и чередуя рассуждения о высшей цели искусства со столичными сплетнями. Ева крайне скверно разбиралась и в том, и в другом, но ей нравилось чувствовать себя причастной, поэтому диалог она охотно поддерживала. К тому же, бокал в руке (пить было необязательно, достаточно просто держать) развязывал язык.

На исходе четвёртого дня, когда все косточки были перемыты, а все великие мысли пережёваны по третьему кругу, Марло наконец спросил её, почему она не спешит со всех ног в Столицу — продать артефакт, получить гонорар и забыть о произошедшем, как о страшном сне. Ева ушла от ответа.

Утром пятого дня она проснулась очень рано: за четыре часа до полудня. Долго ворочалась, пытаясь поймать ускользающие сны и совершенно не желая начинать это день. Было солнечно, ветер трепал занавески, впуская в комнату навязчивые жёлтые лучи. Она подошла к окну, чтобы закрыть его и задёрнуть ткань. Выпитое вчера вино оставило во рту кислый налёт, и Ева кривилась, думая о себе с отвращением.

Уже хватаясь за занавеску, она краем глаза заметила в окне странный блеск. Выглянула, тут же болезненно сощурившись: яркий свет резанул по глазам. Присмотрелась.

Застыла.

Блестело серебро.

Ева резко отпрянула, дёрнув на себя ткань, и карниз жалобно скрипнул. Сделала вдох и выдох, собралась с силами, выглянула ещё раз.

На противоположной стороне улицы, достаточно далеко от дома госпожи Титании, стояло несколько солдат. Двое в кольчужных койфах и с изображением дракона на груди — обыкновенные орденские, может быть, местные стражники; и третий — в переливающемся серебряном плаще. Серебро, казалось, стекало с его плеч, как плавленое. Паладин стоял спиной, так, что возможно было разглядеть только его макушку. Макушку и ворох рыжих кудрей. И не существовало для Евы в тот миг зрелища более омерзительного, чем эта рыжина.

Ева поспешно задёрнула ткань и упала обратно на кровать, но даже оставшись в желанной темноте, уснуть так и не смогла. Слёз больше не было, но что-то жгло внутри.

На седьмой день Марло перестал намекать и сказал прямо:

— Ева, любовь моя, выметайся уже из этого дома.

Сказал он это, конечно, совершенно беззлобно, но Ева всё равно почувствовала укор вины. Она знала, что злоупотребляет его гостеприимством, и что они даже не друзья, скорее приятели, собутыльники. Нет у Евы друзей и не было никогда: такой вот она человек. А Марло ничего ей не должен. Он уже терпит её дольше, чем стоило бы. Поэтому она ничего не возразила, только улыбнулась, прилагая все усилия, чтобы улыбка вышла обаятельной.

— У тебя в руках артефакт, по твоим же словам, «стоящий целое состояние». В чём дело?

Ева поморщилась:

— Сейчас ты скажешь, что я должна отдать его заказчику, да-да. А потом мне нужно будет вернуться к «Воронам» и выдержать нескончаемый поток вопросов о том, как это я обокрала дракона и выжила. Восхищения, зависть, подозрения... и всё это будет продолжаться до тех пор, пока кто-нибудь не совершит нечто такое же удивительное. Но даже тогда, хоть разговоры и поутихнут, никто моего «великого подвига» не забудет, такие байки никогда не забываются. На каждой совместной попойке мне придётся выдерживать груз этой моей «победы», заново пересказывать полностью выдуманную историю, и врать, врать, врать. Марло хмыкнул:

— Так скажи правду.

— И что я скажу? — она ядовито улыбнулась. — Дракон играл со мной в друзей, и я ему верила, потому что полная дура. А потом ему надоело, но стало меня жаль, и он отдал артефакт. Так, что ли?

— Ну-ну, не драматизируй. Раньше у тебя выходило приукрашивать истории, пожалуй, из тебя бы даже бард вышел вполне сносный, — Марло откинулся на кресле, смерив Еву насмешливым взглядом.

Для насмешки был повод. При знакомстве Ева пересказала ему сюжет довольно известной баллады о мантикоре и страннике, выдав это за собственное приключение. Заменила мантикору на василиска, а странника — на себя. Тогда почему-то не хватило ума догадаться, что бард эту историю точно узнает. Теперь Марло не упускал возможности напомнить ей об этом провале.

Ева смутилась, буркнула:

— Не хочу. Мне даже думать об этом всём тошно.

— Тогда выкини его, возвращайся с пустыми руками и голой правдой. Это выйдет драматично и правильно. Героиня всё осознала.

— Что осознала?

— Всё, что должна осознать, — он встал, лениво потянулся, продолжил: —Титания возвращается через пять дней. Когда она вернётся, тебя здесь быть не должно.

Ева мрачно кивнула.

На девятый день шёл дождь, и Ева сидела на кровати, держа на раскрытых ладонях тёмно-красную сферу, гладкую и тёплую, будто нагретую изнутри. Смотрела, как в артефакте вьётся магия, пойманная за стекло.

Когда Ева соглашалась на этот контракт, больше всего на свете ей хотелось выделиться. Вернуться победительницей и с упоением рассказывать эту историю, наслаждаться восхищением, завистью, даже подозрениями —наслаждаться. Всем всё доказать.

Теперь она чувствовала себя проигравшей и, что хуже того — ей казалось, что она проигравшей была уже рождена. В этой истории ей виделась вся правда о самой себе, и правда эта была неутешительна.

Она сжала в кулаке сферу, а свободной рукой потянулась к тумбочке и взяла небольшой флакон с тёмно-зелёной жидкостью. Смешанные в новолуние экстракт полыни, чертополоховое масло и слеза волколака, потерявшего свою стаю. Это было снадобье, снимающие привороты, разрушающее иллюзии, отгоняющее морок, и Ева не была уверена, что из вышеперечисленного ей больше подходило. Может быть, всё.

Оно пролежало в сумке всё то время, что она пробыла рядом с «Чарли». В любой момент Ева могла выпить его и всё бы закончилось... Но настоящая правда заключалась в том, что она предпочла бы продолжать обманываться. Ей было хорошо, пока она думала, что особенная и много для него значит. «Чарли» назвал её сетрой!

Ева залпом выпила содержимое флакона и тут же закашлялась. Горечь полыни обожгла рот. Заслезились глаза. Она зажмурилась, выжидая, когда магия начнёт действовать.

Среди темноты стали прорисовываться линии и пятна. Сначала размытые и неясные, они постепенно обретали чёткость, складываясь в знакомые образы. Перед глазами возник Альегард, изящные фасады зданий и шпили Собора, пронзающие небо. Запахло приторной сладостью, золотое сентябрьское солнце согрело кожу, в голове стало легко-легко. С губ сорвался бессмысленный смешок. «Чарли» шёл рядом, весь в облаке дыма, выкурил целую порцию, но остался совершенно трезвым. Ева и не подумала спросить его об этом.

Альеград медленно угас, и геометрия его улиц, исказившись, превратилась в низкие склоны полутёмной пещеры. В нос ударил резкий запах подземных цветов, Ева повернула голову и увидела мегалит, весь испещрённый чёрными отметинами. Зачем было скрывать, что так часто пользовался им? Боялся, что можно сравнить твой след и драконий или, может, просто привык врать? «Чарли» стоял рядом, выглядел измождённо, но не был ранен. Ева видела, как умертвие полоснуло его когтями, но не вспомнила об этом, когда он вернулся после боя.

Картинки стали сменять друг друга быстрее. В голове зароились тысяча забытых мыслей, незаданных вопросов: «почему ты почти не пьянеешь?», «Талана ударила тебя, когда вы дрались, ты в порядке?», «у тебя была семья?», «где ты, говоришь, учился?», «а мы и правда друзья?», «зачем я тебе?», «почему ты не искал меня, когда обвал разделил нас?»...

Последний вопрос вызвал ещё один образ. Другая пещера, ещё ниже, ещё темнее. Всюду мерещится сиплое дыхание тоннельных гончих, их лысые морды и слепые глаза. «Чарли» идёт впереди, чуть склонив голову, и Ева идёт за ним вслед, вцепившись в рукав. Вдруг он оборачивается, и его глаза совершенно жёлтые, змеиные. Говорит: «Ты на меня не злись, ладно? Остальные вон там, впереди, иди к ним. А я пойду назад, нечего мне среди вас делать, я всё-таки изгой и сволочь, не могу я быть тем, кто тебе нужен». И Ева идёт вперёд, а затем дрожащим голосом рассказывает остальным, что тоннель обрушился. И сама в это верит.

Уже утром десятого дня Ева сидела в малой гостиной и терзала старую лютню Марло (новую он ей не доверил). Дерево, немного прохладное и гладкое от лака, вибрировало, когда она проводила большим пальцем по струнам. Ева крепче вжималась в инструмент, и ей казалось, что лютня тоже дышит, будто живая. Каждый следующий взятый аккорд щекотал солнечное сплетение.

О «Чарли» и Талане она старалась не думать, и днём это даже получалось: удавалось занять себя музыкой или разговорами. Но мысли догоняли потом. Когда поздним вечером или ночью Ева ложилась в постель и закрывала глаза, то принималась помимо своей воли прокручивать в голове всё случившиеся. Злилась, жалела себя и засыпала только под утро, истощённая и несчастная. Затем следовало пробуждение около полудня, и всё начиналось сначала.

Ева отложила лютню и совсем сникла, некстати вспомнив о том, что ей предстоит скоро уехать. И вздрогнула, потому что в этот самый момент раздался дверной звонок. Неужели госпожа Титания? Она должна была приехать только послезавтра!

Вспорхнув с места, Ева растворилась в пространстве. Там, где ещё мгновение назад она сидела, сгорбив плечи и опустив голову, осталось лишь едва заметное марево, но и оно стремительно таяло. Дверь хлопнула. Послышался вкрадчивый голос слуги и поспешные шаги Марло в коридоре: Ева узнала его по стучащим каблучкам. Гость отвечал тихо и немного, и она, как бы не прислушивалась, не смогла разобрать слов. Одно было ясно: голос у гостя был мужской, это не могла быть Титания. Ева слегка расслабилась — это значило, что, может быть, ей не придётся сбегать через окно.

На цыпочках, чтобы не создать лишнего шума, она прошла к коридору. Выглянула из-за угла, осторожно отклонившись… и так и застыла, не дыша.

Коридор заканчивался прихожей, и там, выставив вперёд длинный пергамент, стоял человек, весь сверкавший золотом. Его плащ, доспех, сапоги — всё было золотым. Даже ищейка, жмущаяся к его ногам, носила золотой ошейник. Ева скользнула по ней глазами, мельком отметив крепкие мышцы, двигающиеся под лощённой шкурой. Породистая, должно быть, из Столицы. Напротив гостя стоял Марло, глазами изучая протянутую бумагу, и вид при этом имел очень бледный. Еве не было видно текста, но можно было предположить, что это приказ об обыске.

Псина, прижав уши, обернулась на неё.

Сердце скакнуло в груди. Ева машинально дёрнулась от испуга, но быстро взяла себя в руки. Ищейка мотнула головой, рыкнула, вытащила язык и часто задышала. Капля вязкой белесой слюны стекла на пол.

Нарочито медленно, стараясь не думать ни о чём, кроме заклинания, Ева вернулась в гостиную. Окно там можно было открыть, и она вскочила с ногами на подоконник, уже готовясь прыгать и бежать, но остановилась в нерешительности. Представила, как ищейка, не обнаружив в доме живой колдуньи, потащит паладина наверх, в гостевую спальню, всю пахнущую магией. А там, прямо в прикроватной тумбочке, лежат волшебная сумка, набитая зельями с чёрного рынка, мантия и мешочек с еретическими амулетами. Набор более, чем красноречивый. Марло и его покровительница будут отвечать за это перед судом и по всей строгости.

Нет, нельзя было сбегать, не избавившись от улик.

Из коридора раздались шаги и незнакомый Еве голос:

— Господин, если вам нечего скрывать, то и переживать не о чем. Это не займёт много времени.

Говорил он подчёркнуто вежливо и спокойно, тоном человека, уверенного в своей правоте и силе. Будто не было нужды давить или запугивать, и он ни капли не сомневался, что найдёт Еву здесь. Боги, но почему вдруг золотой паладин — и по её жалкую душу?! До недавних пор она даже серебряных вблизи не видела, за колдуньями вроде неё, не особо опасными и не замеченными в преступлениях, обычно посылали простых солдат! Неужели всё дело в этом глупом приказе о розыске на территории Йорга?

Ева поспешно сунула руку во внутренний карман мантии и вытащила оттуда крошечный мешочек. Встряхнула его, рассыпав в воздухе невесомую светло-голубую пыль. Толчённый лиловый перец: средство, которым колдуны пользовались, чтобы притупить нюх храмовых ищеек. Настолько дорогое, что на эту единственную порцию она копила почти полтора года.

В тот момент, когда пылинки, мерцая, растворились в воздухе, длинная собачья морда показалась на пороге комнаты. Затем вошёл паладин, держащий ищейку на коротком поводке. Маски на нём не было, и до мельчайших подробностей можно было рассмотреть лицо: и морщинки в уголках глаз, и криво сросшийся нос, и тёмную щетину на щеках. Всё в нём казалось очень человеческим, очень обычным, и он смотрелся даже нелепо во всём этом золоте... Пока не повернул голову к окну, и солнце не подсветило светлые глаза с вертикальными змеиными зрачками. Частичка драконьей крови. Пробужденная.

Паладин прошёлся по комнате, задержав взгляд на картине барда с кровоточащим сердцем. Сказал:

— Подскажите, пожалуйста, а кто художник?

— Это мне неизвестно, — тихо отозвался Марло.

— А известно ли вам, кто изображён на этом полотне?

— Осмелюсь предположить, что, если герой изображается с лютней, это значит, что он музыкант.

— Дерзить изволите, — с тенью досады в голосе сказал паладин.

— Вовсе нет, — Марло посмотрел на него с вызовом. Глаза его горели, прямо как несколько лет назад, когда он ещё был революционер и бездомный.

Паладин ничего не ответил, молча отпустил с поводка ищейку. Ева, притянув ноги к груди, вжалась спиной в стекло. Псина внизу металась из угла в угол, потом, вдруг замерев, припадала к полу, но, утробно рыкнув, сразу же вскакивала, продолжая метаться. С каждым вдохом лиловый перец всё сильнее оседал в её носу, и чем дольше она находилась здесь, тем меньше могла учуять.

Ева вся напряглась, выгадывая момент, чтобы мягко спрыгнуть и побежать наверх. Она покосилась на паладина. Тот внимательно следил за ищейкой, и на его лице не отражалось ни тени эмоции. Внезапно он кивнул, как бы сам себе, затем что-то коротко прошептал, и собака подбежала, пряча морду у него между ног. Паладин прижал руку к груди. Ева хорошо знала этот жест. Внутри всё оборвалось.

В следующий миг комната вспыхнула, будто бы тысяча солнц осветили её отовсюду.

Ева зажмурилась, и вся сжалась в клубок, закрыв голову руками, будто это могло её защитить. Она привыкла, что вспышка заканчивалась спустя несколько секунд, но в этот раз паладин продолжал светиться, и его магия, только набирая силу, с каждым мгновением всё сильнее обжигала кожу. Запахло палёными волосами. Воздух стал таким горячим, будто Ева вдруг оказалась посреди раскалённой пустыни.

Судорожным движением руки, плохо понимая, что делает, она нащупала тяжёлый мешочек, болтающийся на шее. Крепко сжала его в пальцах, чувствуя, как под тканью проворачивается гладкая сфера. Перед глазами расплылось красное марево, стало очень холодно. Поток ветра, настоящего, северного, будто рождённого из самых глубин Диких Лесов, вырвался из сферы, захватил Еву собой и унёс вверх, сквозь деревянные балки межэтажных перекрытий. Снизу раздался яростный лай и топот.

Значит, дракон ловил в эту сферу северные ветра. Страшно представить, что ещё томилось в глубинах тёмно-красных разводов.

Онемевшими пальцами Ева потянула за ручку прикроватного ящика. Тот скрипнул и с грохотом упал на пол. Поспешно схватив всё, что оставалось после неё в комнате, она ещё раз встряхнула мешочек с лиловым перцем. Мелкие крупинки закружили в воздухе. Ева вскочила на подоконник, шепнула:

— Бывай, Марло.

И со следующим потоком ветра слетела вниз.

Право на искупление VIII

Еве и прежде приходилось убегать от Ордена, и на такие случаи у Ворон были свои тайные тропки и лазы. Если бы речь шла о простых орденских солдатах, переживать было бы не о чем.

Но никогда ещё Ева не бежала от существа, несущего в себе драконью кровь. Она не знала наверняка, на что именно способны Отпрыски: всё, с ними связанное, в народе обросло невероятным количеством мифов. Шелсвигские старухи, например, любили пугать детей рассказами о золотом воине, который был трёх метров в росте, метал из глаз молнии и мог голыми руками переломить вековую чёрную берёзу.

— Этот воин, — говорили они, — приезжал, чтобы отобрать у нас веру, но мы ему в рожу плюнули и прогнали.

Маленькая Ева, однажды услышав про это, всё размышляла, как же высоко нужно задрать голову, чтобы доплюнуть до «рожи», которая находилась на высоте трёх метров. Потом, оставшись одна, она даже пыталась экспериментальным путём это выяснить. К собственному разочарованию выяснила только, что старухи очень любили привирать.

Господин Эрикхус, единственный более-менее достоверный источник знаний обо всём и всех, очень неохотно говорил об Ордене. Стоило только начать его расспрашивать, как он сразу же раздражался, а если продолжить, то выходил из себя и запирал в библиотеке, в которой об Отпрысках было сказано только, что они есть, и что ритуал, внедряющий в человека драконью кровь, был создан друидами-вероотступниками. В общем, образ золотых паладинов, воинов, способных превращаться в дракона, был для Евы ещё более сказочным, чем всё остальное, связанное с Орденом.

Сейчас эта сказка, конечно, трещала по швам. Некоторым вещам лучше оставаться несбыточными — к этой мысли Ева уже начала привыкать.

Тихий, лишённый укромных уголков лес Ирвинга, не мог спрятать её от такого могущественного преследователя, и поэтому останавливаться было нельзя. Промедление — смерть. Ева бежала так быстро, как только могла, и до тех пор, пока ноги не свело от усталости. Лишь тогда, неловко опустившись на холодную землю, она оглянулась. С особенным страхом подняла голову к небу: но оно оставалось пустым, лишённым даже птиц. Дурной знак. Уж не дракон ли их распугал?

Ева, стиснув зубы от боли, принялась растирать икры. Если полдня следовать на северо-запад, то уткнёшься в устье реки Изумрудницы, прямо в место, где она впадает в Кольцевую. И если там на закате встать посреди бурного потока, сказать: «Ворона ныряет, убежище ищет» и нырнуть, можно очутиться в длинном подземном тоннеле, ведущим прямо к резиденции Ворон. Всего полдня пути, и Ева будет в безопасности. Только бы успеть до заката.

А потом — отдать артефакт, залечь на дно, и пить, пить, пить, пока деньги не кончатся. Да, вот так. И не на какие вопросы не отвечать. Может, стоит и вовсе покинуть гильдию?

Ева ещё раз подняла голову. Солнце клонилось к западу, стремительно снижаясь. Разве возможно успеть? Осенью рано темнеет.

Она снова потянулась к сфере, нерешительно вынула её из мешочка. Ева не доверяла этому артефакту так же, как не доверяла его владельцу, но обстоятельства не оставляли другого выбора.

На этот раз разводы внутри стекла завращались, смешиваясь друг с другом, как масляные краски. Ева смотрела вглубь артефакта, сосредоточенно думая об Изумруднице и Кольцевой, стараясь восстановить в голове их образ. Кажется, берег там был весь заросший камышом, а над ним возвышались ивы. Или это были обыкновенные дубы? Или там вовсе не было деревьев?..

Магия, скрутившись в тугой багряный узел, задрожала... и распрямилась, словно и не было ничего. Либо в артефакте больше не осталось ветров, которые могли бы подкинуть Еву до пункта назначения, либо требование было для них слишком туманно. Она выругалась, с трудом поднимаясь на ноги. Сжала сферу в кулаке, грубо вытягивая из неё Силу. Если не по-хорошему, то пусть хотя бы так.

Ладонь пронзила острая, пульсирующая боль. Боль поползла по телу, сначала до локтя, потом поднимаясь всё выше, к плечу и, через него — к сердцу. Ева усилием воли разжала пальцы, и сфера скользнула обратно в мешочек, а рука, наполненная магией, стала тяжёлой и будто бы чужой.

Прижав её к груди, Ева снова кинулась бежать.

Казалось, Сила открыла в ней второе дыхание. Мимо с поразительно быстротой проносились ровные ряды деревьев, кусты шиповника и желтеющие поляны, и весь лес смешался в один сплошной калейдоскоп зелёных, рыжих и красных оттенков. Ева потеряла счёт времени и совершенно не чувствовала усталости. Бежала, словно в исступлении. Почти что летела, не касаясь ногами земли, и со скоростью, невозможной для человека. Чувствуя, что в спину ей смотрят светлые глаза с вертикальными зрачками, но не боясь их больше, и даже дышала ровно и медленно, как во сне. Думала только о том, чтобы догнать солнце, что неуклонно приближалось к горизонту.

Исступление оборвал оглушающе громкий звук, который Ева сначала приняла за раскат грома. Она остановилась, и ноги тут же подкосились, и она рухнула на землю, почти не чувствуя их. Покатилась, перевернулась, оказавшись лицом к небу, и тогда, наконец, увидела его.

Дракон был светло-голубой, почти белый. Он стремительно приближался, пикировал откуда-то сверху, слегка сложив перепончатые крылья. Перед самыми кронами деревьев он резко затормозил, выровнялся, подняв в воздух сухие листья и земляную пыль. И, рыкнув, с грохотом опустился на поляну, совсем недалеко от рощицы, в которой скрылась Ева.

Она метнулась по земле, с силой оттолкнувшись левой рукой, той, что всё ещё хранила в себе чужую магию. Легко, как в невесомости, поднялась на ноги и скакнула в бок, прижавшись спиной к толстому дубовому стволу. Внутренне сжавшись, растворилась в воздухе.

Она не видела дракона, он остался позади. Внутри ещё жила трепещущаяся, тупая надежда, что и он не видит её. Сердце стучало так, что заглушало все прочие звуки, но Ева всё-таки расслышала, как дракон движется по поляне: его медленное, свистящее дыхание, и то, как он ползёт вперёд, опираясь на согнутые крылья, и как хрустят, ломаясь под ним, ветви.

С каждым мгновением он звучал всё ближе. Ева медленно повернула голову и выглянула из-за ствола.

Дракон смотрел прямо на неё, чуть приоткрыв пасть, в которой Ева могла бы поместиться целиком. Его громадная голова, увенчанная закрученными по спирали рогами, остановилась всего в нескольких метров от неё. Он со свистом втянул в себя воздух, надувая горло. Запахло дымом.

Ева схватилась рукой за пустое пространство перед собой и, как бы потянув его на себя, тут же завизжала от боли, пронзившей всю левую часть тела. Сила устремилась от сердца обратно к пальцам, и, сжавшись в комок, выстрелила, взорвалась. Дракон взревел, отпрянул назад. Ева снова упала, перекатилась, попыталась подняться, но колени предательски подогнулись, не удержали. Сзади раздался треск ломающегося дерева и грохот, один из дубов упал совсем близко, чудом не задев. Она задрожала, согнувшись в клубок, ожидая, что на неё вот-вот обрушится поток пламени.

Повисла давящая тишина. Те несколько секунд, что Ева ожидала смерти, показались ей вязкой, смоляной вечностью. Будто само время замедлилось.

Но смерти не случилось. Уже знакомый, подчёркнуто вежливый голос раздался откуда-то сверху:

— Вы арестованы за кражу орденского имущества и должны проследовать за мной. Её Высокопревосходительство госпожа Адда желает лично судить вас.

Ева вздрогнула, распрямилась, перевернулась. Паладин стоял над ней, сверкая золотом и прижимая ладонь к правому глазу. По перчатке стекала кровь.

Она сказала, и голос у неё дрогнул, потому что дрожало всё остальное:

— Я ничего не крала.

Ева стала ощупывать себя, пытаясь найти мешочек с артефактом, но его нигде не было. Оглянулась, увидела, что он лежит неподалёку, метнулась, но слишком поздно: паладин накрыл его ботинком и вдавил в землю.

— Вынужден вас предупредить: если рискнёте воспользоваться Силой из артефакта, то я буду вынужден снова сражаться с вами в целях самообороны. Мне велено доставить вас живой, потому придётся, к примеру, отрубить вам руки, чтобы предупредить дальнейшее несанкционированное колдовство. Давайте не будем причинять друг другу ещё больше неудобств? Отойдите, пожалуйста, назад.

Ева, прикусив внутреннюю сторону щеки, отодвинулась назад. Паладин отнял ногу, свободной рукой поднял мешочек, ловко выудил из него сферу и спрятал куда-то между позолоченными пластинами доспеха. Теперь Ева видела, что его броня была сделана из той же мягкой кожи, что и у Таланы, и вообще различий в их экипировке почти не было, если не брать в расчёт цвет. И маску. Впрочем, этому паладину она и не была нужна: он и сам был, как будто металлический.

Удовлетворенно кивнув, паладин продолжил:

— А теперь я должен представиться. Моё имя — Вильгельм, я являюсь Старшим паладином Божественного Ордена, ранее занимал пост временно исполняющего обязанности Командора Крепости Купцов, а сейчас, как уже было сказано ранее, нахожусь при исполнении воли Её Высокопревосходительства госпожи Адды. Волей госпожи мне поручено произвести обыск, ревизию, найти и конфисковать украденное имущество, а также задержать и доставить к суду вора...

Ева тихо прервала его:

— Я не вор. Мне его отдали.

— Это решать судье, то есть, в данном случае, Её Высокопревосходительству. Протяните, пожалуйста, руки, я надену на них наручи.

Она протянула руки. Обе крупно дрожали, а левая всё ещё гудела от боли, и Ева ойкнула, когда плотное кольцо силентиума сомкнулось вокруг запястья. Наручи не были связаны между собой цепью и потому почти не ограничивали движения. Она растерянно хмыкнула. Столичный гуманизм?

— Вставайте, пожалуйста.

Вильгельм со всей деликатностью потянул её вверх за локоть, и даже поддержал, не позволив упасть, когда колени Евы снова подогнулись. Он мог удержать её одной рукой, без всяких усилий. Вильгельм был высокий и прямой, красивый по-своему, с каким-то благостным светом в единственном открытом глазе, и весь похожий на ожившую золотую статую, вроде тех, которыми украшают самые дорогие столичные храмы. И не будь событий этой осени, Ева бы сейчас влюбилась в него без памяти, но случилось то, что случилось, и теперь она могла только угрюмо смотреть прямо перед собой, не испытывая ничего, кроме усталости и скуки. Запас любви и девичьего восхищения, который раньше казался безграничным, которым она так в себе гордилась, который так лелеяла, в этот самый момент вдруг иссяк. Бесповоротно. И это было бы страшно, останься у Евы силы на то, чтобы испугаться.

— И что же, вы сейчас превратитесь в ящерицу, схватите меня в когтистую лапу и унесёте куда-то там? Судить за то, в чём я не виновна?

— Виновны вы или не виновны, будет решать судья, то есть, в данном случае, Её Высокопревосходительство, — терпеливо повторил Вильгельм, — Нет, я не буду более превращаться. Госпожа Адда настоятельно просила не привлекать лишнего внимания и превращаться только в случае крайней необходимости. Я был вынужден использовать драконью форму, чтобы избежать прямой стычки. Но сейчас мы пойдём пешком.

Ева криво улыбнулась. Пешком. Какая потрясающая новость. Она сделала шаг, прилагая немыслимые усилия к тому, чтобы удерживать равновесие. Затем ещё один, и на третьем нога снова подогнулась. Боли не было, но Ева хорошо знала: боль придёт завтра, и будет совершенно невыносимой. Её хрупкое человеческое тело не было готово к таким нагрузкам.

Вильгельм, внимательно наблюдая за ней, негромко произнёс:

— Здесь недалеко есть место, где можно взять коня, — он, казалось, слегка смутился. — Кроме того, мне нужны лекарства.

Вильгельм отнял руку от лица. На месте его правого глаза краснело мокрое, голое мясо, а кровь заливала щёку и стекала по шее вниз. Будто глазницу разворотило и вывернуло наизнанку.

Ева отвела взгляд, давя в себе тошноту. Сглотнув, резюмировала:

— Хороший получился взрыв, ничего не скажешь. Неудобно вам будет летать без глаза. В Ордене умеют делать протезы? Друиды раньше умели.

— Я не располагаю информацией о медицинских возможностях храмовых знахарей, но убеждён, что свет Бога-Дракона защитит меня от возможных последствий.

Сказал он это таким спокойным тоном, будто действительно в свои слова верил. Блаженный. Ева хотела было подробнее расспросить его о воле госпожи Адды, но только представила, что придётся снова выслушать бесконечный поток канцеляризмов, как отложила эту идею. Кроме того, ей совершенно не хотелось рассуждать о том, намеренно ли поганый змей Фердиад подставил её, подсунув краденный артефакт. Следовало выбросить эту гадость в первую встреченную на пути сточную канаву. Никакие деньги не стоят того, чтобы сгореть за них на костре, и тем более не стоят того, чтобы чувствовать себя вот так. Боги, ну какая же она всё-таки была дура, да и Марло жестоко обманывался, рассуждая о мерах: взросление — есть ничто иное, как разочарование. Разочарование в городе, в котором выросла, в детских молитвах и сказках, в тех, кому верила. И тогда вся последующая жизнь, до самой смерти, состоит только лишь из попыток примириться с этим чувством.

Ева даже порадовалась, что новообретенный статус особо опасной воровки сильно сократит продолжительность этих попыток. Сожгут её, вот что.

Право на искупление IX

Раненные, они и без того шли медленно, но Вильгельм, к тому же, вёл Еву странными, запутанными тропками, старательно избегая выходить на тракт. Ева отрешённо следила за тем, как они сначала свернули назад, к Ирвингу, а затем, петляя, вышли на северо-восток, в сторону земель Йорга. Он не уточнял, куда они идут, а Ева не спрашивала.

В ближайшие несколько часов, до самого заката, она вообще не проронила ни слова, что было ей, конечно, совершенно не свойственно. Прежде молчание тяготило, но теперь Ева вдруг осознала, что это единственный верный способ избежать лжи. С обеих сторон.

А на закате, когда лес начал слегка редеть, Вильгельм резко повернул в сторону, прибавил шаг, будто второе дыхание у него открылось. Ева же, напротив, остановилась, вцепившись в ствол дерева. Только тогда молчание пришлось прервать. Она процедила сквозь зубы:

— Не могу больше. Убейте, но я не сделаю больше ни шага.

— Вас велено доставить живой.

— Больше ничего не хочу слышать про то, что там велено. У меня в сумке заживляющий бальзам. Он нужен нам обоим. Если вы освободите мне руки...

— Я не могу этого сделать. В целях безопасности, вы должны оставаться в наручах.

— Ещё бы... Тогда хотя бы себе лицо намажьте. На вас смотреть страшно.

— Простите, я не могу принять средство от вас.

— В целях безопасности, разумеется?

Вильгельм мелко кивнул, опустив здоровый глаз в пол, как бы смущённо. Ну конечно, злая колдунья ведь обязательно подсунет ему яд вместо лекарства. Впрочем, он был совершенно прав: Ева думала сделать это. Не была уверена, что сможет, но чувствовала, что стоило бы.

— И что же, вы все вот такие?

Он посмотрел на неё непонимающе.

— Ну, паладины... — Ева замялась.

Она помимо своей воли постоянно сравнивала его с Таланой, и находила столько же сходств, сколько и различий. Было что-то неуловимо похожее в жестах, в походке, в искрящемся свете, отражённом от плаща; но едва ли Талана боялась принять что-то из её рук, уж точно не разговаривала цитатами из деловых бумаг, и совсем не отличалась педантичностью в исполнении приказов. И теперь Ева гадала, кто же из них был исключением из правил. А будь Талана сейчас на месте Вильгельма... думать о об этом было невыносимо, но прекратить было решительно невозможно.

— Мы все различны, как и прочие люди, — ответил Вильгельм, — Однако, мне не совсем ясно, что вы имеете в виду, когда говорите «такие».

Ева махнула на него рукой, как бы закрывая тему. Она уже пожалела, что это у неё вырвалось.

Вильгельм, к счастью, не стал настаивать на продолжении разговора. Помолчал немного, затем повторил:

— Нам необходимо идти дальше. Пойдёмте, пожалуйста.

Она помотала головой. Ни шагу больше не сделает.

— Осталось меньше часа пути. Прошу вас...

— Нет, — Ева скрестила руки на груди. — Без бальзама я не... ты что делаешь?!

Вильгельм подхватил её на руки, легко, как ребёнка, и понёс дальше через лес. Сделал это с совершенно безэмоциональным лицом, будто происходящее было в порядке вещей, будто так и нужно транспортировать пленных преступников. В носу неприятно защипало. Ева с досадой отметила, что всё-таки она стала кошмарной плаксой.

Вильгельм не соврал. Очень скоро они вышли к ухабистой, извилистой просёлочной дороге. Такие обычно ведут к небольшим деревням или частным хозяйствам, это Ева знала, но никак не могла вспомнить, есть ли нечто подобное в этой части Лаэста. Вокруг всё ещё был мирный, вычищенный лес, который весь был примерно одинаков, и в котором для неё никогда не было работы, поэтому местность она знала плохо.

Деревья постепенно расступались, и дорога, виляя между ними, привела к большому двухэтажному строению. На сероватой крыше из черепицы торчал флюгер в форме петуха, а над большой арочной дверью висела вывеска с неразборчивой надписью. Подул ветер, и повеяло терпким запахом конюшни — недалеко от основного здания виднелись денники. Вдалеке желтели поля.

Вильгельм подал голос, будто отвечая на невысказанный вопрос:

— Постоялый двор.

Ева кивнула, не желая выспрашивать подробности. Когда он говорил, то его голос звучал прямо над её ухом: а они и так уже были много ближе, чем ей хотелось.

Самого Вильгельма такое положение дел, кажется, ничуть не смущало, или он не подавал виду. Ровно также, как не подавал виду, что кровавое месиво вместо половины лица доставляло ему какой-либо дискомфорт. Но Ева, последние полчаса пробыв с ним в тесном контакте, всё равно не могла не заметить, как неуверенно он порой шёл и как едва не врезался в деревья. И, более того, она, повернув голову, видела, как в такие моменты его лоб покрывался испариной. Потеря глаза мешала ему оценивать расстояние до объектов — серьёзное осложнение и для воина, и для летающей ящерицы.

Вильгельм отпустил Еву на землю уже перед самым входом. Она оглянулась, всё ещё придерживаясь рукой за его локоть.

Вывеска, не выдержав погодных бедствий, проржавела насквозь, а некогда начертанные на ней буквы расплылись. Осталось только загадочное: «М...в...ий С...н». Никаких постояльцев вокруг не было, и стояла удивительная тишина, прерываемая только редким ржанием лошадей. Постоялый двор либо был заброшен, либо находился на грани разорения.

Вильгельм постучал в дверь и поспешно закрыл ладонью правую сторону лица. Прошло несколько долгих мгновений прежде, чем дверь отворилась, и на пороге возникла худощавая женщина примерно его возраста: лет на двадцать старше Евы. Незнакомка, увидев его, открыла рот в удивлении, но, так ничего и не сказав, закрыла, и снова исчезла за дверьми, едва заметным жестом поманив Вильгельма с собой. Он шагнул внутрь, и ему пришлось пригнуть голову, чтобы не удариться об арку, настолько он был высокий.

«Не три метра, конечно, но всё равно дылда» — думала Ева, следуя за ним.

Внутри было также тихо, как и снаружи. Судя по потрепанному круглому столу с десятком стульев, это помещение предназначалось для трапез постояльцев. Но чистота вокруг и отсутствие привычных для такого места запахов перегара, горелой каши и мочи, лишь убеждало в том, что заведение заброшено и гостей не принимает. Хозяйка — Ева сделала вывод, что женщина, встретившая их, приходилась хозяйкой, — обеспокоенно оглядываясь, прошлась по периметру зала, поспешно задёргивая шторы и закрывая окна. Ставни хлопали, комната темнела, как бы уменьшаясь, затихая всё сильнее, будто готовясь к свершению некой тайны, или, может быть, даже преступления.

Закончив с этим, хозяйка зажгла свечи на столе, и тихо-тихо спросила, обращаясь к Вильгельму:

— Ты зачем пришёл?

Вместо ответа он отнял руку от лица. Хозяйка охнула, смотря на него испуганными глазами, потом медленно кивнула. Подошла ближе, опасливо и с выражением большого сожаления на лице осмотрела рану, будто оценивая масштабы ущерба.

— А с тобой — кто?

Она обернулась на Еву, и Ева молча вытянула вперёд руки, демонстрируя наручи из силентиума. Хозяйка снова понятливо кивнула, задала третий вопрос:

— Ещё кто-то есть с тобой?

— Нет.

— И слава Богу! — она выдохнула и резко подалась вперёд, повиснув у него на шее.

Хозяйка тоже была высокая — обнимая Вильгельма, достала ему макушкой до подбородка. Она была такая же тонкая и сухая, как он, и с тёмными волосами, заплетёнными в две совсем жиденькие косички. Эти черты делали её нескладной, угловатой, похожей больше на воина, чем на хозяйку постоялого двора. Ева, выросшая на севере, в наиболее традиционной части континента, очень привыкла к грузным женщинам с толстыми косами, с румяными лицами, и только поэтому она ей немного понравилась. Как некая диковина.

Отстранившись, хозяйка пробормотала:

— Я скажу сейчас Мику, чтобы делал ужин на пятерых, и принесу лекарства и алкоголь... Ты уж извини, ничего особенного сделать не смогу в наших условиях... Н-да, ну и угораздило же... Это она тебя так? — она ткнула в Еву пальцем.

Ева посмотрела на неё с вызовом. Вильгельм ответил со свойственной ему педантичностью:

— Ева — колдунья, она нанесла мне ранение в процессе сопротивления аресту. Для неё тоже нужны лекарства. Обезболивающее, но без магических компонентов: силентиум заблокирует их.

Хозяйка криво улыбнулась:

— У нас и не водится таких. За ними нужно в город ехать, а я это дело не люблю, и Мик не любит. А ты надолго, братец?

— Одна ночь.

Она поджала губы, опустила взгляд. Неловким, дёрганным движением похлопала его по плечу и ушла, видимо, за этим Миком, который должен принести лекарства.

Ева осталась наедине с Вильгельмом, и повисло молчание. Всё ещё не желая бессмысленно сотрясать воздух, она опустилась на стул и устало сложила голову на руки, прикрыв глаза и планируя подремать. Это день измотал её. Под закрытыми веками заплясали золотистые отблески.

— Я... вынужден просить вас об услуге, Ева, — негромко начал Вильгельм. — То, что вы видели и слышали здесь... Ордену не нужно об этом знать. Пожалуйста.

Ева громко вздохнула, отозвалась раздражённо, не поднимая головы:

— Паладинам запрещено иметь сестёр?

— В архивах Ордена есть записи обо всех членах семей паладинов, и при принятии решений о назначении на важные посты, всякие «высокие» шишки часто основываются в том числе на данных о семье, — ответила за него хозяйка, которая, по всей видимости, уже успела вернуться. — Я, скажем, не на лучшем счету у Ордена. И при этом никому там не известно, чья я сестра, как ты можешь теперь угадать. Надеюсь, тебе хватит ума об этом молчать. Вилли — хороший человек, и он слишком мягок с такими, как ты, хотя следовало бы...

— Алиша, не стоит.

— Да, знаю. Извини, — она смягчилась, вновь обращаясь к брату. — Раньше ты «свою» приводил, и это я ещё могла стерпеть, но преступница...

— Тебе нет необходимости переживать об этом.

— Но если обо мне узнают, тебя накажут за то, что скрыл. Не меня, тебя... Сейчас больно будет, потерпи. Прости, что всё вот так. Позвала бы тебя в комнаты, но в коридорах окна не закрываются, кто-нибудь увидеть может, сам понимаешь.

Вильгельм ничего не ответил, и Еве пришлось посмотреть на них, чтобы удовлетворить любопытство. Она увидела, что он лежит прямо на стойке, которая, по всей видимости, раньше предназначалась для разливания алкоголя и хранения посуды. Алиша стояла над ним, держа в руках бутылку дешёвого вина и бинт. Когда она стала лить вино на правую часть его лица, Ева поморщилась и отвела глаза, очень живо представив себе, какая это боль. Вильгельм не издал ни звука.

— Всё, — выдохнула Алиша. — Теперь только перевязать. И жрать противовоспалительное. И молиться, но это ты и так делаешь, наверное.

Он кивнул, и она принялась его перевязывать.

— А что с той девчонкой, с которой ты в прошлый раз был? Нормально у неё всё? Славная, и молодая такая совсем. Как её... На «Т»...

Ева вздрогнула. Прикусила кончик языка, чтобы молчать.

— Талана.

— Да, точно. Так что?

Вильгельм, кажется, замялся. Ответил будто бы неохотно:

— Случились некоторые... крайние обстоятельства.

— Умерла?

— Ещё нет.

Ещё нет. А «Крайние обстоятельства» — это он хорошо сказал.

Ева обняла себя за плечи, пытаясь справиться с накатившей дрожью. Удивительно, как раз за разом обстоятельства снова напоминали о ней, возвращали — к ней. Будто нарочно, под воздействием магического заговора, Ева, как привязанная, снова и снова встречала её образ. В этот раз он был только чужим воспоминанием, но она ощутила его, как живой, а эту встречу — как настоящую. В груди что-то задрожало, противно и нервно. Ева напряжённо прислушалась, ожидая, скажут ли они ещё что-то. Ей страстно захотелось спросить самой, разрубив наконец молчание, сделать всё, чтобы продлить это чувство, но она не могла. Для Таланы связь с колдуньей — преступление, нельзя было её ничем выдать. Никто не должен был знать, что они даже знакомы.

Вильгельм ничего больше не сказал. Короткая вспышка радости стремительно погасла, утонув в тишине, и разочарование, вязкое и чёрное, опять заполнило грудь.

Право на искупление X

Сотни, нет, тысячи дней, проведённых в дороге, научили Еву не быть привередливой: она могла уснуть где угодно и в каком угодно положении. Она спала под открытом небом, рискуя быть найденной дриадами или гоблинами; в дешёвых постоялых дворах, где всех гостей клали на один громадный соломенный тюфяк, и какой-нибудь незнакомец упирался в неё коленями; однажды ей даже случилось ночевать в публичном доме, и она спала как убитая, несмотря на соответствующие звуки и запахи. В общем, на нынешние условия было грех жаловаться: уснуть Ева могла в любых обстоятельствах, только бы на душе было спокойно. В эту же ночь о спокойствии приходилось лишь мечтать.

Ей досталось место под лестницей: достаточно укромное, чтобы иметь возможность жалеть себя всю ночь кряду, не отвлекаясь на посторонних и никого не стесняясь. А поводов, чтобы себя пожалеть, было немерено. Например: за ужином Алиша не предложила ей вина. В те редкие моменты, когда она вообще обращала на Еву внимание, то делала это, только чтобы посмотреть волком и сразу же отвести взгляд, как от прокажённой. Еве всё хотелось как-нибудь оправдаться, но всякий раз она вспоминала данное себе обещание: молчать, чтобы не множить ложь. Начни она говорить, и помимо воли сочинила бы глупую, плаксивую историю о том, как ей этот артефакт подкинули, а она-то, конечно, ни в чём не виновата, у неё-то, конечно, и в мыслях не было его красть. Никогда она в жизни ничего не крала (ложь). А ещё она сирота несчастная (это, впрочем, правда), но жалеть её не нужно (неправда: жалейте, пожалуйста), она сильная (это утверждение очень спорно).

А потом ей всё-таки кинули соломенный тюфяк где-то в углу на первом этаже, но уснуть она смогла не дольше, чем на пару часов. Когда же открыла глаза, было ещё темно, а из открытого окна раздавались трели сверчков. Ева лежала, чувствуя, как в спину упирается жёсткий ком слежавшейся соломы и жмурила глаза, невольно вслушиваясь.

Вскоре смогла различить сквозь трели тихую человеческую речь. Почти сразу узнала спокойный голос Вильгельма:

— ...мне хорошо известно твоё отношение к гостям, нет нужды повторять.

Ему отвечала Алиша, быстро и раздражённо:

—Плохо, плохо известно. Твоя доброта тебя убьёт. Ты солдат, а ведёшь себя, как монашка. Это колдунья тебе глотку перережет в любой удобный момент!

— У меня есть основания считать иначе.

— И какие же?!

Вильгельм замолчал. Ева привстала на локтях и почти не дышала, будто это могло помочь ей лучше слышать.

— Дорогой мне человек умолял о помощи, и мне пришлось отказать, потому что даже золотой плащ не даёт права нарушать закон, — он говорил тише и с едва различимым сожалением в голосе, — Но в моих силах не усугублять положение. И я сделаю всё, чтобы...

— Талана что ли?

Ответа не последовало. Ева свернулась калачиком, прижав холодные ладони к горящим щекам. Хотелось исчезнуть.

Лишь под утро снова удалось провалиться в короткий, рыхлый сон. Снился «Чарли»: он, прямо как когда-то в Шелсвиге, внезапно появился из темноты и спас её. Это было погано: много хуже любого кошмара. Проснулась она совершенно разбитой, без сил и без чувств.

Но там, где не было чувств, не было и страха за себя, и не было боли в теле. Весь следующий день прошёл словно в дыму. Ева видела мир сквозь мутное стекло, слышала всё едва-едва, и даже мысли в голове текли медленно, как бы на ощупь, как бы едва пробиваясь сквозь этот дым. Это было новое состояние, совсем лишённое всякой радости и удивлений, и Ева отметила перемену с безразличием, вроде того, как отмечаешь про себя, что небо сегодня серее, чем вчера, или что земля тёмная после дождя.

Алиша дала им лошадей, и Еве досталась жилистая кобыла с тощим, плешивым задом. Когда она шагала, Еву сильно мотало в седле, и Вильгельм, видя это, неодобрительно качал головой. К счастью, у животного был очень кроткий нрав: ни разу за целый день кобыла не перешла даже на рысь. Может статься, что она тоже просто очень-очень устала. В другое время Ева испытала бы болезненную жалость к этому несчастному, измученному жизнью существу, но теперь это показалось лишь одним из множества внешних обстоятельств, незаслуживающих ни капли внимания. И даже несмотря на то, что в седле она держалась скверно, под вечер ей удалось задремать, прямо на ходу.

Снова открыв глаза, и увидев перед собой Вильгельма, сидящего на громадном вороном коне, она неожиданно для самой себя спросила:

— Талана правда говорила обо мне?

Вильгельм осадил коня, поравнявшись с ней.

— Вы подслушивали.

— Да. Извините. Мне плохо спалось.

— Она отправила мне письмо. Я не могу более говорить об этом, потому что не в праве разглашать подробности частных переписок.

— Вы очень рисковали, приведя меня к сестре. Что если...

— Моё ранение и ваши недомогания — следствие моей ошибки, и эта ошибка не оставила мне иного выбора. Если вы сделаете это, то я буду по всей справедливости наказан.

Больше он ничего не сказал, а Ева, устало прикрыв веки, снова погрузилась в дрёму.

Три раза солнце садилось и вставало, шли холодные дожди и весь мир был погружен в туман. За это время геометричные ряды деревьев успели смениться полями, которые постепенно превратились в скалистую равнину. Ева не следила за дорогой, но смутно осознавала, что они движутся по тракту на северо-запад. Она не спрашивала, ей не было это интересно, но однажды Вильгельм сообщил, как бы подтверждая её догадку:

— Её Высокопревосходительство госпожа Адда будет ждёт нас в заброшенной чародейской башне на южном склоне Серебряных Гор.

В тот же день, как он это сказал, туман неожиданно поредел, и на горизонте возникли очертания горного хребта. Ева, заметив их, отрешённо подумала, что эта осень вышла насыщенной на величественные виды, но не испытала привычного трепета перед первородной мощью природы. Даже ветра, казалось, молчали, или, быть может, это она осталась глуха к их песням.

Потом небо снова начало темнеть, затягиваясь тучами, и Ева, склонив голову, уже ничего не видела, кроме ушей своей кобылы. Животное шагало медленно и как бы неохотно, исключительно из стадного чувства следовало за вороным, чей толстый круп маячил спереди. Шла, потому что привыкла идти.

Вдруг конь остановился, как вкопанный. Вильгельм пнул его ногами по бокам, прокричал что-то, чего Ева не расслышала. Кобыла, смотря на них, тоже замерла, прижав уши к голове и напрягаясь. Затем резко вздрогнула, и, получив тоже удар ногами, встала на дыбы. Ева, опасно завалившись вперёд, влетела лбом ей в шею и вцепилась в гриву, едва удержав равновесие. Конь Вильгельма истерически заржал.

— Спокойно. Стой!

Кобыла, взбесившись, взвилась под седлом, лягнулась, подпрыгнула. Небо перевернулось, упало, перед глазами мелькнули кривые лошадиные ноги и топкая дорожная грязь. Ева слетела вниз. Животное, избавившись от неё, понеслось вперёд, испуганно, оголтело.

Вороной уцепился за ней, но Вильгельм, крепко сидя в седле, натянул повод, отклонился назад и, согнув коня, успокоил и направил обратно. Спешился.

— Вы в порядке?

Ева застонала, села у обочины, закрыв лицо руками. Плащ, прежде защищавший её от дождя, теперь был весь измазан в грязи. Она выругалась на кобылу, но сделала это без чувства, просто потому что в таких ситуациях положено выругаться.

— И что теперь? — спросила она, поднимая взгляд.

Вильгельм стоял над ней, высокий и ровный, как фонарный столб; золото на его плечах, вымытое недавним дождём, теперь казалось ещё ярче прежнего.

Хмурясь, он озирался по сторонам, будто пытаясь разглядеть источник неожиданной лошадиной паники. Ева последовала его примеру, но не увидела ничего особенного: вокруг были только безжизненные, мокрые камни и колючие кусты, уже растерявшие большую часть листьев. Силентиум, крепко впившись в запястья, заблокировал чутьё, и мир казался пустым и плоским, будто нарисованным.

— Нечто следит за нами с самого утра, — ответил наконец Вильгельм. —Я убеждал себя, что это впечатление ошибочно, но теперь у меня не осталось сомнений. Рискну предположить, что нам угрожает опасность, и двигаться дальше необходимо с предельной осторожностью.

Ева поморщилась:

— Вот ничего у меня никогда не бывает по-нормальному. Даже на костре сдохнуть не выходит.

— Вынужден напомнить, что приговор вам ещё не вынесен, и...

— Молчите, прошу вас.

Ева встала и принялась оттряхиваться, насколько это было возможно. Нужно было отдать этой кляче должное: падение немного взбодрило. Слегка.

— Вы ведь не снимете эту гадость? — она указала на наручи, — чтобы я могла посмотреть, что за мразь несчастная за нами следит и мешает свершению великого драконьего правосудия.

— К сожалению, я не смогу снять с вас наручи.

— Не сомневалась. Хотя попробовать стоило, — она выдавила из себя улыбку и смягчила голос. Раньше это у неё выходило обаятельно. — Вильгельм, кхм, послушайте: я старомодна, и поездка на одном коне с незнакомым мужчиной не входит в мои привычки. Предпочитаю узнать человека поближе, прежде чем вот так тесно с ним обниматься. Хотя, если вы будете настаивать, то придётся, конечно, но это бы очень меня стеснило...

Это не было правдой, разумеется, но попало в цель. Вильгельм смутился, кивнул, поспешно заверил её:

— Я сейчас же поеду вперёд и приведу лошадь. Только прошу вас, не уходите никуда. Здесь может быть опасно — ваша смерть доставит неудобства нам обоим.

Ева рассыпалась в благодарностях, вполне искренних, хоть и преувеличенных слегка. Вильгельм умчался, она лишилась его навязчивого присутствия, и, обняв себя за плечи, подумала, что это, быть может, последняя крупица свободы в её жизни. «Приговор вам ещё не вынесен». И правда, не вынесен, но и дураку ясно, каким он будет... А ведь Талана пыталась ей помочь. Даже после того, как они навсегда попрощались.

Но одиночество было не вполне полным. Ева ещё раз оглянулась в тщетной попытке обнаружить преследователя, но даже зайца не пробежало вдалеке, в небе не было ни единой птицы, и такая удивительная стояла тишина. Она прошептала, обращаясь к пустой равнине:

— Ты прячешься, потому что трус и слабак.

Подняла глаза к небу и смотрела, как быстро двигались тучи, гонимые ветром. Холодало. Подступал вечер.

Вильгельм вернулся быстро, должно быть, и получаса не прошло. Он сидел верхом на вороном, а повод евиной кобылы держал в руках. Животное уже шло своим привычным, размеренным шагом.

Ева пошла им на встречу, взяла повод, похлопала кобылу по тощей шее. Собиралась уже сесть в седло, но та опять прижала уши, заворчала и пригнулась, словно насторожившись.

Вильгельм едва слышно произнёс, кивком указав вперёд:

— Там.

Раздался негромкий хлопок. Кобыла снова дёрнулась, но в этот раз Ева сумела удержать её. На дороге, в двухстах метрах отсюда, посреди голубоватых луж и вязкой грязи, казалось, разгорелся пожар. Огонь метнулся по кругу, лизнув траву по обе стороны дороги.

Мгновенно вспыхнув, он так же мгновенно потух, опал и посерел, оставив после себя размытый, как бы в дыму, человеческий силуэт. Порыв ветра пронёсся по равнине, унося с собой гарь, и затрепетал в лохмотьях обгорелого плаща. Человек придержал рукой капюшон, чтобы не потерять.

Лязгнул металл: это Вильгельм обнажил меч.

Право на искупление XI

Внизу было теплее, пахло влажной землёй, грибами, поздними осенними травами, и всё было коричневое, зелёное и светло-жёлтое. Мир, как буря из ощущений, цветов и запахов, обрушился на Фердиада во всей своей яркости, а восприимчивое, податливое человеческое тело впитало его в себя — жадно, ненасытно. По спине поползли мурашки. Он отрешённо подумал, что никогда не сможет привыкнуть к этому чувству: превращение всегда дезориентировало его.

Мшистые валуны, раскиданные по долине тут и там, казавшиеся прежде крошечными, теперь увеличились в размерах. Равно как и золотой солдатик, всего мгновение назад бывший не более, чем сверкающей бусинкой посреди дорожной грязи, теперь выглядел великаном. Весь мир стал огромным. Значимым. Это настолько же пугало, как завораживало.

Фердиад перевёл дыхание и улыбнулся. Встретился глазами с Евой. Та смотрела на него в упор, не мигая, угрюмо, исподлобья. Он не знал, что сказать, поэтому махнул рукой, и жест, который должен был стать приветствием, оказался просто глупостью, или, что хуже — насмешкой, потому что Ева только отвела взгляд.

Фердиаду стало не по себе. Он не показал вида.

Солдатик, красноречиво обнажив меч, пустил коня вперёд, и, едва приблизившись, подал голос:

— Моё имя — Вильгельм, я являюсь действующим...

Говорил он преувеличенно чётко и громко, как глашатай.

— Нет нужды, змеёныш, — оборвал его Фердиад. — Твоя должность и так сияет на всю округу. Полагаю, ты знаешь, кто я?

Вильгельм коротко кивнул. Его перебинтованное лицо сохраняло невозмутимый вид, но разве это могло обмануть дракона? Фердиад резко вскинул руку, и тот вздрогнул, отклонился назад, весь напряжённый, готовый в любой момент защищаться. Всё-таки боится.

— А знаешь ли ты, зачем я здесь?

Он замялся только на мгновение:

— Её Высокопревосходительство госпожа Адда ищет вас. Вы ищете её?

Фердиад смерил его долгим, внимательным взглядом, потом хмыкнул, покачал головой, оглянулся зачем-то на Еву, будто ожидая, что та поймёт его смятение и поддержит. Ища её взгляда, как это бывало раньше, когда он притворялся человеком.

Ева привязывала лошадь к одиноко стоящему дереву на обочине, недалеко от них, но даже не смотрела в его сторону.

— Ты меня слегка удивил, — сказал наконец Фердиад. — И что же понадобилось Её Высокопревосходительству?

— Я не в праве...

— Нет уж, говори. Это дело касается меня напрямую, а она всё равно скажет. А так, может, целее будешь. Помимо всех ваших прочих идиотских догматов, в Писании упоминается, что жизнь паладина надлежит оберегать, ибо жизнь эта священна, как сам Храм. Ты, змеёныш, — есть вместилище божественной мощи, так не богохульствуй, не вынуждай меня поотрывать тебе крылышки.

Вильгельм резко свёл к переносице левую бровь: правая, если и была, то скрывалась под бинтом. В единственном глазе, едва мелькнув, сразу угасло раздражение, и он ответил:

— Её Высокопревосходительство госпожа Адда крайне обеспокоена тем, что артефакт-эжектор, принадлежащий Храму и позднее хранившийся у вас, попал в чужие руки.

— Вот оно что, — Фердиад криво улыбнулся. — И каким же образом она об этом узнала?

— Артефакт может быть использован как следящее устройство.

Фердиад не сдержал нервного смешка. Об этом он знал прекрасно, именно так он Еву и нашёл, но, чтобы Адда...

Он снова обернулся. Ева оставила животное и, разложив плащ, сидела на камне. В этот раз они встретились глазами, но ничего, кроме неприятия он там не увидел. Ему страшно захотелось извиниться, но Фердиад отчего-то не смог выдавить из себя ни слова.

А потом пришла ярость. И совершенно непереносимая, немедленная потребность её на ком-нибудь сорвать.

— Вам необходимо проследовать к...

— Нет, — отрезал Фердиад. — Не так. Можешь не сомневаться, Адду я навещу, но это потом. А сначала ты отпустишь Еву. Прямо сейчас пойдёшь и снимешь с неё наручи и проводишь до ближайшего города. А всех, кто был посвящён в это дельце, если такие были, заверишь, что произошло недоразумение.

— Я не могу этого сделать.

Вильгельм упрямо уставился на него.

— Тогда я тебе шею перекушу, ублюдок.

— Оставь его, — негромко, но твёрдо сказала Ева.

Фердиад удивлённо моргнул, помолчал, растерянно наблюдая, как она подходит ближе.

— Решила каждого встречного спасать? Он тебя в костёр кинет, если Адда скажет.

— Это тебя не касается. Проваливай. Я не просила, чтобы...

— Нет уж, — он мотнул головой. — Не время для геройств. Назад!

Фердиад сделал жест рукой, описав полукруг, и земля прямо перед ней вспыхнула пламенем. Он увидел, как Ева отпрыгнула, и затем не видел там уже ничего, кроме вздымающейся вверх стены огня. Раздалось надрывное лошадиное ржание и ругань. Фердиад снова обернулся к Вильгельму:

— Вниз, сейчас же! — рявкнул он и взмахнул руками, высекая из воздуха сноп искр, и отскочил назад.

Вороной заржал, встал на дыбы, но всадник удержался на нём, словно намертво приклеенный. Пнул по бокам, заставляя двинуться прямо к источнику опасности, но животное заупрямилось, только раскачиваясь вперёд-назад и прижимая к голове уши.

— Слезай, твою мать!

Последовал ещё заряд. Вильгельм натянул поводья и конь, резко поднявшись, упал назад, вдавив всадника в грязь всем своим весом. Фердиад хохотнул. Животное, неловко поднявшись, умчалось прочь.

— Ева, я вернусь, слышишь?! Я придушу этого пса вонючего, потом хозяйку его и вернусь! Не уходи никуда! — он попятился и оглянулся, оценивая местность вокруг, — ...И прости меня, ладно?!

А потом Фердиад подпрыгнул, и земля, и дорога, и грязно-голубые лужи, отражающие небо, и огромные валуны, остались далеко внизу, опалённые вспыхнувшим на миг огнём. Он раскинул руки, и они стали крыльями, удлинившись, изогнувшись, обретя чешую и мощь, оттолкнулись от воздуха, подкидывая его всё выше и выше. Человеческое тело разорвалось, загорелось и истлело, выпуская Силу, клокочущую в сердце, и дракон издал обрывистый рёв. Это был не крик, а хохот.

Откуда-то снизу до него донёсся резкий хлопок, и чужая энергия тоже взорвалась, сотрясая пространство. Сворачивая, готовясь описать круг и опустив голову, Фердиад увидел бледно-голубого дракона, чуть крупнее его самого, с толстой шеей и широким хвостом. Тот взлетел, с усилием опираясь на крылья и помогая себе всем телом, изгибаясь с удивительным для такого громилы изяществом. Выровнявшись, Вильгельм открыл пасть и исторг из себя пламя, потоком пробежавшее по небу. В воздухе повисла чёрная дымка.

Даже не любя кровопролития, Фердиад любил хорошую драку. А если приходилось терпеть одно ради другого — что ж, не отказываться же от удовольствия!

Он взревел, привлекая внимание, рванул вперёд и вверх, ожидая, что противник последует за ним. Увести его дальше от Евы, пригвоздить к земле и перекусить шею. Увести, сбить, вонзить клыки... Выше, дальше... убить! Земля стремительно отдалялась, но Фердиад больше не мог о ней думать, движимый захлестнувшей его яростью, вместе с пламенем гудящей где-то пониже горла.

Развернувшись, он увидел, что Вильгельм совсем близко. Тот летел на него, выставив вперёд лапы, раскрыв пасть и тяжело дыша. Фердиад вильнул в воздухе, перевернулся, чужие когти мелькнули над ним, а он подался вперёд и вправо, вцепившись в голубоватый бок. Вильгельм дёрнулся, покосился, потащил его, но Фердиад сильнее сжал пальцы, оттолкнулся крыльями, оказавшись сверху, согнулся и впился зубами в плечо. Раздался хрипучий рёв. Солоноватая, жгучая кровь хлынула ему в пасть.

Они качнулись в воздухе, рискуя упасть. Вельгельм отчаянно замахал крыльями, пытаясь выровняться, изогнул шею, клацнул зубами, но промазал: с этой стороны у него не было глаза. Фердиад, уворачиваясь, вынужденно отпустил его, оттолкнулся и взмыл вверх. Опустив голову, он выплюнул пламя, скопившееся в груди. Рыже-красный сгусток, загудев, врезался и разбился о жаропрочную чешую, не причинив другому дракону никакого вреда.

Внизу зиял овраг, поросший колючей травой и заваленный острыми камнями. Фердиад про себя хмыкнул, подумав, что падать туда будет больно, и, так и не позволив противнику восстановить равновесие, спикировал на него, прижимая к земле.

Вильгельм, падая, шипел и брыкался, изворачивался змеёй, но Фердиад крепко вонзил в него когти, и они летели вниз, сцепившись намертво и стремительно набирая скорость. Уже перед самым низом он отпустил противника, оттолкнулся от него, и тот упал один, с грохотом вонзившись в землю. Вильгельм забился, сминая кусты и пытаясь ухватиться крыльями, но затормозил только в самом низу.

Фердиад мягко, как кот, опустился за ним и сел, гордо выпрямив длинную шею. Он смутно ощущал, как по морде бегут кровавые струйки, но не был уверен, чья эта кровь. Рот жгло. Он оскалился, и из пасти капнула густая, красная слюна.

Заговорил, но не телом, а разумом, направляя слова из своей головы прямо в угасающее сознание Вильгельма: «Я тебя не убью: Ева меня убедила. Постарайся не издохнуть, пока твои тебя ищут». Строение драконьей пасти и языка не позволяло сказать это вслух.

А затем оттолкнулся и снова взлетел, оставив его истекать кровью в одиночестве. Взял курс на Серебряные Горы. Ему не потребовалось ни секунды, чтобы определить, где она сейчас.

Даже имея возможность отрезать себя от остальных и выжить, отказавшись от Силы, связавшей их, отринув знамя Кухулина, последние полторы сотни лет, почти половину своей жизни, Фердиад, просыпаясь, первым делом думал о том, где она. Сегодняшнее утро не было исключением. Тонкая нить, проходящая между всеми, в ком текла драконья кровь, вела его на север. Тянула, как магнитом.

Но кое-что всё же переменилось: раньше он думал, что остаётся невидимым для остальных, пока сам не захочет обратного. Несколько раз он пользовался этим, чтобы дразнить Талану и других солдатиков, что были до неё, и каждый десяток лет открывал своё местоположение для Кетцалькоатль — только чтобы знала, что он жив и где-то есть. Больше никто не знал, где он — так он думал. Удивительно было узнать, что за ним тоже смотрели.

Фердиад заметил, как на склоне мелькнула верхушка башни и тоненький шпиль. Он ускорился, гонимый вперёд тревогой и странным, болезненно-сладостным предчувствием. Они избегали видеть друг друга с самого момента его изгнания, и если даже случались встречи, то были они редки и холодны, как бы формальны, и заканчивались непременно немой ссорой — без криков, но с взаимным укором. Не было никаких оснований надеяться, что теперь будет иначе, но он всё равно надеялся. Отдавая себе отчёт в том, что это совершенно бессмысленно.

Снижаясь, Фердиад подумал, что следовало хотя бы умыться, а уже превратившись в человека, обнаружил, что в самом деле весь покрыт кровью, а лицо, шея и плечо у него изодраны. Выглядел он, должно быть, прескверно, как подравшийся зверь. Толкнув скрипучие двери башни, он торопливо обтёр лицо рукавом и сделал небрежную иллюзию: на большее не хватило бы времени.

Башня была пустой: ни одного солдатика. Он испытал короткое разочарование, что больше боя не будет, и ему в самом деле нужно идти к ней прямо сейчас, и нет больше причин отложить это, и не на ком больше сорвать злость. Фердиад пожалел, что не прикончил это чучело, называющее себя паладином, но сдержался от того, чтобы вернуться назад и добить: это было бы глупо, даже для него. Она бы только посмеялась.

Адда была одна, в верхней комнате, под самой крышей. Сидела за письменным столом, выпрямившись и расправив плечи, вполоборота, чуть вздёрнув подбородок. Маленький носик, широкие скулы, волосы, зачёсанные назад и вбок. И только по одной только этой искусственной позе Фердиад уже знал, что ждала. Он вообще очень хорошо её знал, и в жизни его не случалось бы бед, если бы принимая решения он руководствовался головой, а не сердцем.

Адда не повернула головы, когда он вошёл, даже не шелохнулась, вся была, как статуя, с одной только поправкой: камню всё равно, смотрит ли на него кто-нибудь, а она же всегда, всегда была только для зрителя. Высокий воротник с кружевом — для зрителя, белый цвет — для зрителя, лицо это, украденное давным-давно у магички, чьё имя затерялось в веках — тоже для зрителя. Была ли вообще Адда, когда на неё никто не смотрел? Фердиад знал, что была, и прежде даже полагал, что единственный мог к ней такой прикоснуться. Льстил себе, конечно.

Смотреть на неё было больно. Физически.

— Твой солдатик истекает кровью в овраге на юге отсюда, — сказал Фердиад вместо приветствия. Он вдруг почувствовал, что десяток минут назад, насмерть сражаясь с другим драконом, был в большей безопасности, чем с ней.

Адда медленно кивнула, отмирая наконец. Ответила, негромко и мягко, нежно даже:

— Знаю. За ним уже летят. Мило с твоей стороны оставить его в живых.

— Всегда пожалуйста.

— ...Даже слишком мило. Что с той, которую к тебе послали? Она-то почему ещё жива? Теряешь хватку.

Это было очень в её стиле: начать разговор с попытки унизить. Он криво улыбнулся.

— Я и пальцем не пошевелю, чтобы устроить вам жертвоприношение. Скажи, твой божок хотя бы делится с тобой этой силой? Когда какая-нибудь душа с твоей подачи растворяется в его чреве, он оставляет тебе хотя бы кусочек?

— Ты ведь здесь не затем, чтобы обсуждать распределение ресурсов.

— Не за этим, — он кивнул. — Я здесь, потому что ты сумасшедшая преследовательница.

Она слабо улыбнулась, но глаза её остались холодны:

— Неужели ты в самом деле думал, что я оставлю тебя одного, совсем без присмотра? Моё сердце болит, когда я не знаю где ты и с кем.

Фердиад горько усмехнулся:

— Если бы тебе было до меня дело, ты бы покинула Орден вместе со мной. А это — не более, чем баловство. «Присматриваешь» за мной, просто потому что можешь.

— Ошибаешься. С тобой могло что-нибудь случиться.

— Что же?

— Например девчонка, которой ты отдал артефакт.

Так вот в чём было дело! Адда, с её воспалённым от власти и одиночества сознанием, увидев Еву, поняла всё самым превратным образом. Хотя удивляться не стоило, Фердиад всё же удивился: никогда ещё он не слышал от Адды большей глупости.

Она поднялась, и серебристый атлас невесомого платья заструился по её бёдрам и ногам. По сравнению с тем, как она показывалась на публике, сейчас Адда была почти нагой, и это могло быть волнующе, если бы Фердиада хоть немного заботили такие вещи. Но человеческие тела казались ему нелепыми. Если она думала, что это возымеет на него эффект, то он имел право быть оскорбленным.

Адда подушечками пальцев провела по его щеке. Так невесомо, что даже щекотно. Он одёрнул голову.

— Отрадно, конечно, узнать, что ты не изменяешь своим вкусам, но неужели ты в самом деле...

Фердиад покачал головой:

— А ты, конечно, всегда о всех думаешь только плохое.

— А что ещё думать? Или ты предпочёл вторую? Непробужденного Отпрыска? Её мне тоже стоит найти и бросить в костёр?

— Замолчи. Я разозлюсь, и тебе это самой не понравится.

— Ты уже злишься.

— А ты ревнуешь! К смертной. Это просто смешно. Ты следила за мной все эти годы, но так ничего обо мне и не поняла. Ты больна, Адда.

Она прищурилась, глядя ему в глаза, и резко подалась вперёд, обхватив шею руками, давя на затылок, требовательно прижимая к себе. Фердиад вяло попытался отстраниться, но впилась она крепко. Непоцелуй и нелюбовь. Он, скользнув ладонями по рёбрам, с силой сжал её повыше талии, и Адда тихо пискнула ему в губы. Психичка.

Едва оторвавшись, она снова кинулась на него, но теперь вся как-то сжалась, развернулась, нырнула макушкой ему под подбородок, вынуждая обнять. Фердиад шумно выдохнул. Там, где она его касалась, немела кожа.

Адда прошептала:

— С ней ты так же?

Он с раздражением оттолкнул её, прожигая взглядом.

У Адды раскраснелись щёки и дрожали губы. Статуя ожила окончательно, задышала полной грудью, и теперь в ней так много было человеческого, что Фердиад испытал инстинктивное отвращение. Было нечто неправильное в том, чтобы любить друг друга в этом обличии, он всегда был немного против. Столь же приятно, как и мерзко. Эти тела — слишком мягкие, слишком хрупкие, слишком влажные.

Глядя на неё такую, он не мог больше сглаживать углы. Один её вид в контексте предыдущих обвинений приводил в ярость.

— А ты? Когда родишь своему божеству наследничка? Или он уже не может? Или больше не хочет тебя?

Она подскочила, ответила пощёчиной. Потирая место удара и уклоняясь от следующего, Фердиад продолжил:

— Подкладываясь под него ради могущества, ты отказываешь мне даже в праве на дружбу!

Он с отвращением подумал, что рядом с ней становится ещё хуже, чем есть.Адда замерла на мгновение, будто не могла поверить, что он это всерьёз, и затем ядовито рассмеялась:

— Дружбу, как же! Завёл себе двух смертных зверушек... — она протянула к нему руку, и он машинально перехватил запястье, опасаясь следующей вспышки. Но она только отчеканила, сощурив глаза: — Не смей говорить мне о Кухулине. Иначе зверюшки будут зарезаны, как и положено непослушному скоту.

— Только попробуй.

— И что ты сделаешь? Я ведь видела: ты просто жалок. Возишься с ними, жалеешь. Становишься слабее. Отвратительно. Если бы я их убила, это было бы одолжением тебе.

— Никогда не дотягивал до твоих стандартов. Недостаточно во мне краденной силы, а?

Адда дёрнулась, и Фердиад подхватил её, развернул, припечатал к стене. Склонил голову над её плечом, запер собой, в больном подобии объятия, чувствуя, как она, сначала воткнув ногти ему в спину, теперь постепенно смягчается. Сохранять хладнокровие — задача почти не посильная для существа, в чьих жилах пульсирует пламя, но стоило только овладеть собой, как всё становилось проще.

— Ты не тронешь их, потому что я тебя об этом прошу. По-хорошему прошу. Мне не так много нужно. Только свобода. От Ордена. И от тебя.

Фердиад стал медленно считать до шестидесяти, не ослабляя хватки. Раз — два — три.

Адда тихо попросила:

— Побудь со мной. Хотя бы сегодня.

Он не ответил. Двадцать пять — двадцать шесть — двадцать семь. Думал, что всё могло бы быть по-другому. И считал.

Она обмякла, сама прижалась к нему. Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять.

На «шестьдесят» Фердиад оторвал её от себя, резко и больно, оставив в её пальцах что-то невообразимо важное, и физически ощущая эту потерю. Будто кусок из тела выдрали.

Адда что-то сказала вслед, но он уже не слышал. Выпрыгнул прямо в окно и разрезал собой тёмное небо, совершенно не чувствуя ни ветра, ни полёта, уже ничего.

Право на искупление XII

Горизонт темнел. Ночь опускалась на землю, стремительно остужая всё вокруг. Ева щёлкала огнивом, но искра, едва упав в кучу промокшего хвороста, мгновенно гасла.

Совсем недавно — и это было настоящим чудом — вернулся конь Вильгельма. Ева подозвала его, стараясь говорить ласково, как с ребёнком, хотя голос у неё срывался и дрожал, от нервов и холода. Конь, святое животное, поддался на уговоры, подошёл. Она полезла в его седельные сумки, дрожащими пальцами пытаясь отыскать письмо, о котором говорил Вильгельм. Глупо было надеяться, что оно ещё там, но мысли о Талане немного согревали, и Еве очень хотелось и дальше о ней думать. Хотя бы думать.

Тщетно. Нашла только немного припасов и эжектор.

Теперь, кроме костра, который Ева не могла разжечь, был ещё и артефакт, который она не могла использовать. Несколько раз на повышенных тонах попросив сферу исторгнуть из себя магию, она, отчаявшись, кинула её туда же, в хворост. Села напротив и с тревогой думала, что из красноты, плывущей за стеклом, на неё могут смотреть. Ева слышала, что сказал Вильгельм: следящее устройство.

Постоянно чудилось, что за ней уже пришли, и Ева не была уверена, кто именно. Без магии она чувствовала себя слепой: кто угодно мог скрываться в полях, и она бы даже не заметила.

С тех пор, как драконы взмыли в воздух и растворились вдали, она всё ждала, ждала, что они вернутся, что хоть кто-нибудь из них вернётся, но было тихо. Так по-страшному тихо, что даже собственное дыхание казалось слишком громким. Разве бывает в природе такая тишина? Неужели весь мир замолкает в ужасе, когда рядом дракон?

Ева сжалась, дрожа от холода и обнимая себя за плечи. Ей вдруг стало так безнадёжно тоскливо, что захотелось даже не просто плакать, а выть. Вся её жизнь теперь зависела от обещания, которое дал патологический лжец. Прямо сейчас он, должно быть, уже с Аддой, и едва ли вспомнит про Еву, которая вынуждена его ждать. Он и раньше-то не слишком вспоминал, а тут такой повод.

Память услужливо подкинула воспоминание — «Чарли» называет её сестрой. Ева скривилась.

— Ненавижу. Ненавижу! И тебя, и твою шмару. Эй, там! — она схватила эжектор, сжала в пальцах и произнесла, чётко и серьёзно, как заклинание: — Если её вонючее превосходительство меня слышит, то пусть знает, что я о ней думаю. Гнида, мразь, манда недотраханная!

Замахнувшись, отшвырнула его прочь, и стекло со звоном врезалось в камень. Ева тут же испуганно присела, ожидая, как минимум — взрыва, но артефакт, совершенно невредимый, только тихо упал в траву. Крепкий, зараза. Вспышка гнева придала сил. Она вскочила, подняла сферу и с силой ударила о камень. А затем ещё и ещё, била со всей силы, остервенело, не отдавая себе отчёта в том, что делает. Артефакт жалобно звенел.

Наконец, она ударила в последний раз и разжала пальцы. В этот самый момент где-то вдалеке раздался рёв, а потом хлопанье крыльев, и, задрав голову, Ева увидела на тёмном небе драконий силуэт. Фердиада она узнала по рогам, более тонким и прямым, чем у Вильгельма. Стало уже так темно, что его красная чешуя казалась почти чёрной, и только громадные жёлтые глаза люминесцировали в темноте.

Он приземлился на поле недалёко от неё. Больше не скрывал себя магией, и Ева впервые могла увидеть его вот так: не в бою и не в полёте, а прямо здесь, напротив. Фердиад выгнул длинную шею и замер. Внутри всё сжалось от страха, но Ева не дрогнула, и выдержала взгляд, готовясь повторить ему прямо в лицо всё, что о нём думает.

Фердиад раскрыл пасть, но не издал ни звука. Белые зубы блеснули в темноте. Он мог бы перекусить её пополам одним движением, или раздавить насмерть, просто наступив лапой, или сжечь прямо на месте.

Раздался хлопок. На мгновение земля вокруг него вспыхнула, и дракон исчез, и на его месте возник человек. Он снял капюшон, выпустив каштановые кудри, как-то нелепо в этот раз подстриженные, прядь — коротко, прядь — длинно. Подойдя ближе, махнул рукой, и мокрый хворост, немного подымив, вспыхнул. При свете Ева увидела, что одежда у него вся в крови, а на щеке глубокие царапины, как от когтей.

— Дай руки, — сказал он вместо приветствия.

Ева не шелохнулась.

«Чарли» поджал губы, пояснил:

— Я сниму силентиум.

— А ты можешь?

— Да.

Ева подумала, что за этим последует долгая бравада, что он, может быть, оскорбится, гордо скинет голову, скажет: «Ты за кого меня держишь? Я эти наручники сам придумал!». Но «Чарли» только мрачно молчал и ждал.

Она протянула руки.

Когда первый наруч упал на землю, Ева тихо спросила:

— И что сказала Адда?

Он помолчал, поднял на неё лицо, и в глазах у него отразилось такое особенное несчастье, какое Ева до этого видела, может быть, только в зеркале. Прямо после того, как Талана сбежала от неё с утра.

Она шумно вздохнула, отвела глаза. Ей больше не хотелось слышать ответ, она и так его знала, а когда «Чарли» смотрит вот так — его невозможно не жалеть. Ева постаралась найти внутри себя злость, которая грела её всего несколько минут назад, но злости больше не было. Только знакомое уже, чуть печальное и вместе с тем радостное: «я ему нужна, я ему очень зачем-то нужна».

— Ясно.

Они помолчали. Второй наруч, щёлкнув, полетел вниз.

— А Вильгельм...

— Не знаю, — «Чарли» дёрнул плечом, — Я его подрал, но если другие успеют его найти, то выживет.

— Я думала, вы убьёте друг друга.

Он криво улыбнулся:

— Ещё чего. Отпрыск, будь он хоть весь обвешан регалиями, никогда не сравнится с настоящим драконом. А этот ещё и полуслепой...

— Это я его так.

— А неплохо вышло! Эжектором? У тебя опять руки обожжённые.

Ева, отчего-то смутившись, кивнула. Повисло тягучее молчание, которое хотелось чем-нибудь заполнить, но она не знала, что сказать. Следовало бы прогнать его к демонам отсюда и забыть, как страшный сон, но она всё не находила в себе сил сделать это.

Пауза затягивалась, и «Чарли», кажется, почувствовав тоже, сказал:

— Артефакт... он всё ещё твой. Можешь забирать.

— Угу. Нет уж, извини, не доставлю твоей бывшей такого удовольствия.

Он мотнул головой: — Её метку можно стереть. Где он?

Ева кивком указала на камень и заросли травы, в которые последний раз кинула сферу. А едва «Чарли» отвернулся, призвала сумку и стала судорожно рыться в многочисленных кармашках. На дне нащупала несколько склянок, и, молясь, чтобы среди них оказалась нужная, дрожащими пальцами вытащила наружу.

Когда он вернулся, держа сферу в руках, Ева уже согнулась в приступе болезненного кашля. Казалось, что в этот раз полынь ещё горше, чем прежде.

— Надеюсь, это не яд?

— Отворотное зелье, — с трудом проглотив горькую от зелья слюну, прошипела Ева, — Если ты...

— Думаешь, я полезу в твою голову?

— Да.

Она отвернулась, зажав рот рукой, и прислушалась к себе, ожидая, что морок спадёт, и вернётся злость. Не слушать его, не говорить с ним, не...

— Ева, прости меня.

...Не прощать.

Она помотала головой, как бы отказываясь.

— Я не знал, что она вот так его использует, клянусь. Это был её подарок, и я таскал его с собой постоянно, но даже и не думал об этом, потому что идиот. А потом вдруг немного поумнел, решил, что ничего в нём ценного нет, только один яд. Поэтому отдал тебе, тебе нужнее. И я от этого не отказываюсь. Вот, посмотри.

Ева подняла голову, и увидела, как в воздухе над ним парит полупрозрачная красная проекция, словно бы отражение содержимого сферы, увеличенное в сотню раз. Вихри энергии, закручиваясь, рождали собой секундные, едва различимые образы: вот промчался олень, вот согнулся горбатый гоблин, а над ним щёлкнула клювом птица, и рассмеялось чьё-то лицо. Там, среди текучих, изменчивых потоков, Ева заметила маленький тлеющий уголёк. Всякий раз, как уголёк разгорался, то тонул в красном море образов, сливался с ним, а затем снова, всего на мгновение, мелькал чернотой. Ей вспомнились одинаковые картины, которыми была увешена комната Седрика.

«Чарли» схватил уголёк двумя пальцами, выдрал его и отшвырнул прочь. Проекция потухла.

— Всё. Пусть хоть удавится, ничего больше из него не узнает, — он закончил и протянул Еве очищенный артефакт на раскрытой ладони. — Я не использовал его по назначению, знаешь, никогда не заглядывал внутрь. Оказывается, стоило бы....

Ева не взяла.

«Чарли» помялся, постоял в ожидании, потом как-то неловко закрыл ладонь, зажав артефакт в кулак, и сунул в карман.

— Ладно, как хочешь, — он помолчал, будто ожидая, что она что-нибудь скажет. Ева молчала.

— Я ведь... не только за это должен извиниться. Если ты хочешь что-то знать, сейчас самое время спросить: я не могу влезть тебе в голову, даже если бы захотел, и обещаю говорить тебе правду, и ничего, кроме правды. И мы оба никуда не торопимся, кажется.

Он оглянулся, как бы указывая на ночь, царящую вокруг. «Чарли» был прав, Ева не тронется в путь раньше, чем на рассвете; а ему, должно быть, вообще торопиться некуда. Она с вялым интересном подумала о том, как вообще дракон, пребывающий в изгнании, проводит свой досуг. На ум пришёл только один ответ: подлизывается к бедным сироткам, чтобы потешить самолюбие, видя, как они заглядывают ему в рот.

Хотя, конечно, было кое-что, отличающее Еву от обыкновенной сиротки. Решительно кивнув, она сказала:

— Хорошо, я спрошу, а ты ответишь, но разговор закончится, если будешь увиливать и говорить полуправду. Не хочу больше выслушивать не единого твоего оправдательного монолога, — затем, убедившись, что он понял, собралась и спросила, начав с самого, как ей казалось, простого: — Как ты нас нашёл?

— Я... немного поглядывал, чтобы ты добралась до Столицы.

Ева скривилась:

— Это какой-то драконий обычай?

— Можно и так сказать. Драконы связаны, я же говорил, и мы привыкли... присматривать друг за другом. Обычно это выходит само: нас связывает общая магия, отличная от этого мира, но с тобой... мне пришлось немного постараться над артефактом.

— Мерзость. Вы с ней одинаковые.

— Знаю. Извини.

Она покачала головой.

— Забудь. Следующий вопрос... как ты на самом деле выглядишь?

— Как большая красная ящерица. Показать ещё раз? — «Чарли» заулыбался.

— Я не про это. В Шелсвиге, в таверне «Лысый лис», перед самым праздником. Ты следил за мной, и ты выглядел иначе.

— А-а-а, это... А кто там был? Кажется, старик? Нет, я так не выгляжу. Но я и не Чарли. Я взял это лицо, имя и лицензию с трупа, который нашёл на дороге. А «настоящего» человеческого облика у меня нет, я же не человек, а это превращение — не более, чем магическое подражание, искусственно созданный образ. Когда Кухулин в принудительном порядке заставил нас всех научиться превращаться в людей, большинство выбрали себе какой-нибудь один, а я так и не смог, менял лица, как вы, люди — одежду. Хотя Чарли, кажется, ничего, и я даже привык к этому имени. Что думаешь?

Ева не ответила. Она думала, что это отвратительно, но не имела ни малейшего желания продолжать об этом говорить. Были и другие, куда более важные вещи, которые беспокоили её.

— А Талана... знает?

— Знает. Мы немного... повздорили тем утром, когда... — он осёкся, заметив, как Ева на него смотрит, — Да, знаю, не увиливать! Я очень разозлился, увидев её, вот так от тебя сбегающей. Змейка обо всём догадалась, и я приложил её психической волной. Но она жива, и уже в порядке, думаю. Ползает где-то в северной части континента, не знаю правда, что она там забыла.

— Ясно, — Ева прикусила щёку.

— Собираешься спросить, убью ли я её?.. Мне бы этого не хотелось. У тебя могло сложиться иное впечатление, но я не люблю убивать себе подобных. А твоя драгоценная, пусть и не пробужденный ещё, но Отпрыск. Нас и так немного в этом мире. К тому же я совершенно не хочу доставить Кухулину такого удовольствия.

Ева сделала над собой усилие, чтобы пропустить «драгоценную» мимо ушей.

— Но ведь ты убивал других? Талана говорила, что не первая.

— Они не оставляли мне выбора.

— Значит, если...

— Да. Если вынудит — придётся убить.

— Зачем это всё? Эта жертвенность, я не понимаю. Она старалась объяснить, но я так и не смогла понять, и...

— А твоя жертвенность тебе зачем?

Ева поджала губы:

— Я имею в виду: какая польза Храму от этого?

— А. Так Кухулин их жрёт, — невесело улыбнувшись, пояснил «Чарли». — Просто верующая душа — это одно, а душа, готовая умереть, чтобы доказать свою веру — это совершенно иной уровень. Существо, жертвующее собой, создаёт невероятное количество Силы, а драконам её всегда мало. Ты думаешь, для чего он решил перерезать твоих Богов? Драконы чахли в этом мире, задушенные чужими ветрами, в чужих небесах. Кухулин придумал питаться людскими душами, чтобы выжить, и драконы свергли богов, чтобы те не мешали. Они бы все давным-давно заболели и издохли, если бы не сделали это.

— «Они»? Но ты ведь тоже.

— Я родился уже здесь, — он пожал плечами, — Когда мы пришли сюда, я был ещё яйцом. Я принадлежу этому миру так же, как ты, это небо мне родное, и этот воздух. Я не нуждаюсь в краденной силе, чтобы выжить.

— И поэтому ты так легко отделился от Ордена.

— Я бы не назвал это отделение лёгким... но да. Адде это далось бы много тяжелее. У неё были причины не идти со мной, помимо... очевидных преимуществ её нынешнего статуса.

«Чарли» снова помрачнел. Ева, не колебаясь больше, спросила, наконец:

— ...Ты обратил на меня внимание, потому что я на неё похожа, ведь так?

Он протяжно вдохнул, будто бы готовясь выдать очередное сложное, запутанное объяснение, которое заставило бы Еву почувствовать себя в обманчивой безопасности. Но, будто вовремя вспомнив, о чём был уговор, сказал только коротко:

— Да.

Ева не удивилась. Конечно, это правда. Почему бы ещё?

— И что же, ты смотрел на меня, и о ней думал? И поэтому...

— Нет. Не так, я... ты сейчас посчитаешь, что я увиливаю.

— А ты попробуй не делать этого.

«Чарли» вздохнул:

— Сначала — да, я заметил тебя, потому что похожа...

— Ну вот.

— Нет, дослушай, пожалуйста. Я увидел тебя, отметил сходство, и всё на этом. Мне, по правде сказать, люди не очень-то интересны, как бы вы не выглядели. А девочки, которые младше меня в двадцать раз, уж извини, вообще ни в каком качестве не привлекают, — он неуклюже усмехнулся. — Я старался даже не смотреть на тебя лишний раз. А вот ты смотрела.

Ева отвернулась, чувствуя, что краснеет. Конечно, он всё замечал, иначе и быть не могло.

— ...И это, как ты понимаешь, ставило меня в слегка неудобное положение. Которое я собирался разрешить, поговорив с тобой.

— Скверно у тебя получилось.

— Не спорю. Я вообще плох в таких вещах.

— Нужно было игнорировать. За твои тысячи лет жизни неужели не научился обращаться с навязчивыми поклонницами?

— Мне и пятиста нет.

— Это не оправдание, — буркнула Ева. То, что он говорил, обижало только сильнее. — Ты собирался от меня избавиться. Что пошло не так?

Он помолчал, смерив её изучающим взглядом, будто пытаясь понять, стоит ли отвечать.

— Можешь представить, каким одиноким себя чувствует существо, навсегда изгнанное от себе подобных? И обречённое остаток своей — между прочим, бессмертной, — жизни просуществовать в мире чужаков, среди которых ему нет места?

Она ответила, давя в себе раздражение:

— Не хочу этого представлять. Я услышала достаточно и поняла, как ты относишься к людям. Не понимаю только, зачем ты мне это говоришь.

— Помнишь, как ты в ту ночь, едва представившись, стала вдруг пересказывать мне историю о том, как выросла в Диких Лесах, как бежала оттуда, и о том, как везде ты теперь чужая: и там, и тут? Я тогда впервые подумал, что у меня с людьми — с некоторыми из них — не так и мало общего. И неожиданным образом ты оказалась мне очень нужна, может быть, даже больше, чем я — тебе... Ева, посмотри на меня.

Она подняла глаза.

— Я совершил большую ошибку, не сказав тебе правду сразу, и ещё большую ошибку, сбежав. Но я никогда больше этого не сделаю.

Ева резко встала, чувствуя, что у неё от чего-то горят уши, метнулась бесцельно в сторону, сделала круг, закрыла лицо руками. Зашептала:

— Нет, нет, даже слышать не хочу. Сказать ты можешь что угодно, но на самом деле... — она отняла руки от лица, посмотрела на него в упор. — Тебе наплевать, вот что я думаю. И на меня, и на всех вокруг, даже на Адду. Если женщина выбрала не тебя, значит, херовым ты был вариантом. Предлагал ей по свету шататься, без дома и в изгнании? Так, что ли?

Едва сказав это, Ева инстинктивно сжалась, ожидая, что вот сейчас он закричит на неё или даже ударит: ничего не помешало бы ему это сделать.

«Чарли» только шумно выдохнул. Сказал:

— Нет, не так.

Он выглядел удивительно спокойным, и немного несчастным. Опасности не было, защищаться было не нужно, враг никогда не был врагом. Ева почувствовала себя невыносимо виноватой перед ним, и это было много хуже, чем удар. Она, в очередной раз признавая, что не способна убить безоружного, прошептала:

— Меня тоже не выбрали, я поэтому туда бью. Прости.

«Чарли» медленно кивнул:

— Ладно. Но всё это я и так про себя знаю, полторы сотни лет — срок не маленький, было время подумать... Я не хочу больше быть Падшим, мне понравилось быть просто «Чарли», поэтому я тебе ничего не сказал. Это эгоистично, да. Но пока кто-то верит в ложь, она становится почти правдой. Я не смог отказать себе в этом.

Ева помолчала, соглашаясь. Сама же бесчисленное количество раз врала, чтобы почувствовать себя лучше, врала и сама себе верила. Нечестно было бы судить его за тоже самое. Они вообще мало чем различались, так ей теперь казалось.

— И так, ты всё знаешь. Каков приговор?

— Без высших мер, — немного помолчав ответила Ева. — У всех должно быть право на искупление, даже у таких, как ты и я.

— И в чём же ты видишь искупление?

— В смелости сказать правду.

Он печально улыбнулся, смотря на неё снизу вверх:

— Тогда такая правда: мы оба с тобой — отвергнутые, хронически. И ничего с этим не поделаешь, сколько не придумывай историй.

Падение I

Дриада улыбалась, склонив голову вбок.

Она была нагая и зелёная, покрытая только корой и листьями, низкая, едва ли полтора метра ростом. Отчаянно некрасивая: с оттопыренными ушами и кривым носом. Её маленькие тёмно-зелёные глаза были прищурены, а два ряда мелких белых зубов говорили как бы сами за себя.

Талана выставила вперёд меч. Краем глаза успела заметить, как Накка шмыгнул за её спину, а затем, должно быть, спрятался в тенях.

Дриада произнесла на Мёртвой Речи медленно, растягивая гласные:

— Драконья кровь. Сла-адкая кровь.

Талана не ответила.

— Кровь!

Дриада подпрыгнула, зацепилась за дерево, повисла, утопая руками в коре. Ствол, скрипнув, будто ожил, резко наклонился назад и затем, как маятник, качнулся обратно, ударил по земле, подняв в воздух ворох снежинок. Талана отскочила вбок, наугад вонзила в него поток света. Сразу же стало жарко. Снег плавился.

Дриада зашипела, потом завизжала, зарычала и кинулась на неё. Талана отступила, крутанула мечом, ударила прямо по шее. Та упала и больше не шевельнулась.

Там, где лезвие коснулось её, осталась глубокая борозда, из которой вытекал зеленовато-янтарный сок. Мертва.

Талана осталась стоять одна в притихшем лесу, где-то посреди нигде. Чёрные берёзы вздымались вверх, их толстые стволы тихо скрипели, качаясь на ветру, ветви переплетались над головой, закрывая солнце. Белесые полосы на коре складывались в узоры, напоминающие глаза, и по ним ползли крупные рыжие муравьи, медлительные, полусонные от холода. Она не знала, где именно находится, но чувствовала, что на километры вперёд, назад и по сторонам был только Лес, густой и тёмный, почти лишенный света драконьего Пламени.

Оно ещё едва-едва теплилось в груди, и только поэтому Талана находила в себе силы идти, всё ещё охраняемая им, всё ещё под защитой, как было почти всю жизнь, с самого детства. И чем дальше шла, тем чаще думала о том, какого было здесь расти ребёнку, этого света лишённому. Никак не могла отделаться от мысли, что ступает по евиным следам. Было тоскливо. От Вильгельма не пришло ответа, и Талана совсем ничего не знала о том, где она сейчас, добрался ли до неё Орден.

Если Адда знает — это очень плохо.

Талана мотнула головой, отгоняя от себя эти мысли, нервно коснулась маски. Это всё её больше не касалось, никогда не касалось. То письмо было мгновением слабости, не стоит его длить. К тому же, совсем скоро всё кончится. Только почему же тогда так паршиво?

— Здесь есть ещё? — негромко спросила она, оборачиваясь.

Накка, материализовавшись из ниоткуда, отрицательно помотал головой:

— Больше нет древобаб.

Он весь поутих, повесил уши и уткнул взгляд в землю. Меч и пламя всегда имели на него успокаивающий эффект.

Имп мегалитом привёл её обратно в Йорг, и три дня таскал по пещерам и лесным тропкам. Объяснил это тем, что больше никогда не вернётся на «дохлотропинку» — Талана догадалась, что так он называл Гиблый Тракт.

Пока они шли, миновала первая половина октября. На севере была почти зима, ещё немного, и начались бы морозы. Согреваясь молитвой, Талана постоянно думала, что это может быть в последний раз.

— Куда дальше?

— Никуда. Накка привёл Блестяшку, — он хлопнул в ладоши.

По земле прошла волна, будто всё вокруг вздрогнуло, и в следующий миг в пространстве между тремя чёрными берёзами возник портал. Так, будто он всегда там был.

— ОН там! Со второй стороны. Будет вжух, бам, бах! И Блестяшка тоже будет там!

Талана ощутила едва заметное облегчение. Этот портал не был похож на знакомые уже друидские мегалиты, зато очень напоминал заклинания, которыми иногда пользовались старшие. Госпожа Адда, совершая путешествие через континент, предпочитала делать это именно так, а не лететь или, тем более, передвигаться по земле. Ни раз Талана видела, как она, Вильгельм и другие члены свиты исчезают в красно-рыжем вихре, и мечтала, что тоже когда-нибудь будет в их числе. Даже не так: она была уверена, что будет. Давно это было.

Она практически не сомневалась, что это заклинание принадлежит дракону: портал звал её, как свою. Вот только Талана никак не могла найти в себе силы отдать маску импу и шагнуть. Что сказали бы старшие, увидев её сейчас? Вильгельм? Он, должно быть, теперь относился к ней, как к паршивой овце в стае. Впрочем, прежде на его месте Талана сделала бы всё тоже самое, а может быть, даже хуже: осудила бы открыто.

— Даже если допустить, что портал действительно ведёт к логову. Почему ты думаешь, что сам дракон сейчас там?

— Накка не думает, Накка знает! ОН залез туда сегодня с утра, Накке камешки рассказали. ОН жрёт их энергию, чтобы открывать это! — он ткнул пальцем в портал.

— Ворует. Это на него похоже, — нехотя согласилась Талана.

Она снова заглянула в портал. В его центре была пустота. Ничто. Он мог вести куда угодно. Зато каким теплом светился: даже снег вокруг таял.

— Блестяшка лезет или нет?

— Что там, с другой стороны?

— Логово. Блестяшка глухая? — Накка ухмыльнулся и нетерпеливо подпрыгнул. — Когда она отдаст Накке своё сокровище? Знает ли Блестяшка, что договор нельзя нарушать?

Талана раздражённо поморщилась.

— Блестяшка боится?

— Молчи, имп. Ты пойдёшь со мной. В договоре чётко сказано: ты приведёшь меня к дракону. Не вижу здесь дракона.

Накка обиженно надулся:

— Работать с Блестяшкой — сплошная морока. Она ещё хуже человеков. А Накка не любит человеков!

— А я не люблю, когда мне надоедают. Сразу рука к мечу тянется.

— Ой-ёй-ёй! Не надо, не надо меч! Накка молчи-ит.

Он обнял себя за плечи, и едва Талана отвернулась, показал ей язык. Она заметила, но не отреагировала. Общество Накки изрядно вымотало её, и без того уставшую от тревоги и тоски.

Вот-вот всё закончится. Совсем чуть-чуть осталось потерпеть.

Она прижала руку к бедру. Убедилась, что козырь на месте, надёжно спрятан за поясом, ждёт, чтобы его использовали. Сняла маску, шумно втянула в себя воздух, и, крепко сжав в руке, ещё не готовая расстаться, шагнула в портал.

Он, на мгновение затянув в себя, выплюнул их в место, пахнущее солью. Это был берег — каменистый и высокий. Сзади билось о скалы море, рассыпаясь белой пеной, и ветер дул отовсюду сразу, холодный, быстрый, безжалостный. В воздухе крутились крошки влажных снежинок. Впереди возвышалась башня, старая и покосившаяся, явно построенная ещё до войны, её неровные стены, казалось, в любой момент готовы были рухнуть, а острый шпиль тонул в тумане — плотном, тяжёлом, за которым не было видно неба.

Кроме гнущихся на ветру деревьев, редких и низеньких, и пучков колючей травы, под башней не было ничего. На миг Талане почудилось, что в окнах мелькнул свет, но из-за тумана этого нельзя было сказать наверняка, и она предпочла счесть это игрой воображения. Фердиад мог быть где угодно, и с тем же успехом его могло здесь вообще не быть. Талана внимательно прислушалась к внутреннему драконьему компасу, но тот отозвался неохотно, и она не почувствовала ничего, кроме смутного ощущения, что Столица и Кухулин остались где-то позади. И далеко, очень-очень далеко.

А остров весь был окружен этой непроглядной голубоватой дымкой. Сокотра?

Талана оглянулась, нахмурилась, стараясь разглядеть за непроницаемой стеной тумана материк, подняла голову, пытаясь увидеть солнце, сделала несколько шагов вперёд. Ничего. Это место было изолировано от внешнего мира. Внутри похолодело, но она медленно, на негнущихся ногах прошла дальше. Накка едва слышно засеменил вслед.

— Что это за место?

Имп неопределённо мотнул головой. Что-то беспокоило его, он то и дело озирался по сторонам и вверх. Потом сказал, не спуская глаз с портала, ещё горящего позади:

— Дохлодраконцы.

Талана непонимающе нахмурилась. Имп ткнул пальцем куда-то вбок, где пляж заканчивался, и галька встречалась с беспокойным морем. Там из воды торчали верхушки острых, белых клиньев, которые легко было принять за камни, но стоило присмотреться... Талана шумно выдохнула. Это был скелет. Десяток пар гигантских ребёр. Драконьих.

Это был Затерянный Остров. В Писании он упоминался, но никто из тех, кого Талана спрашивала, не знал, где это место и существует ли оно вообще, или является метафорой, или трансцендентным, невозможным пространством, в которое лишь Кухулин и двое других драконов смогли проникнуть. Здесь Он сразил Лирикхаса. Здесь всё началось.

«...Содрогнулась земля, и океан, устремившись ввысь, встретился с небесами, затопив солнце, и то погасло на долгий год. Всякая жизнь, что была на земле, зарыдала, страшась конца, но из бури явился Золотой Дракон, и в пасти у него была птичья голова. Он укрыл собой землю и засиял ярче, чем само солнце…».

Ответом на смерть Лирикхаса стал сокрушительный гнев Старых Богов, и двое других драконов встретили здесь свою смерть. Из всех мест на свете, для убежища Фердиад выбрал остров, служащий могилой его братьям. Остров, который прочие драконы ненавидели и страстно желали стереть из истории.

Накка нетерпеливо топнул ногой и протянул к Талане раскрытую руку, требуя оплату. Та, последний раз обводя взглядом остров, подумала, что души мертвецов могут прямо сейчас следить за ней. Две пары призрачных драконьих глаз, герои, отдавшие жизнь, чтобы она могла надеть плащ, прикоснуться к божественности, обрести надежду на спасение. И в их глазах ей представились все драконы, когда-либо жившие в этом мире и в других, все Отпрыски, погибшие и живущие, и все те, кто так и не удостоился чести вкусить божественной крови. Они хранили молчание, но всей тяжестью тысяч и тысяч взглядов следили за каждым её действием. Ждали.

Стало нечем дышать и защипало щёки, но Талана, упрямо расправив плечи, чувствуя, что совершает непоправимое, вложила в импову ладонь маску. Накка сжал добычу и отдёрнул руку, резко, как вор, прижал к себе. Талана выдохнула. Весь неподъёмный груз чужих ожиданий остался в цепких имповых пальцах, будто маска хранила его в себе, как иные артефакты хранят проклятья. Драконы разочарованно отвернулись, стыдясь её, но Талана не ощутила ничего, кроме облегчения. Конец, о котором она мечтала долгий год, был уже очень близок.

Имп, прижав добычу к груди, как ребёнок — новую игрушку, исчез в клубах красного дыма. Как только его не стало, погас и портал, полностью отрезав обратный путь.

Талана сказала, уже не сомневаясь, что Фердиад услышит:

— Я обещала, что следующий раз ты не переживёшь.

Падение II

Он вынырнул из тумана, плавно и бесшумно, как видение. Пятно багрянца посреди голубой пелены. Опустился на крышу башни, зацепившись когтями. Из его покатой спины и длинной шеи торчали тёмные шипы, а громадные крылья, бледные, с редкими разводами, будто от виноградного сока, укрыли собой весь верхний этаж.

«И тебе привет, змейка. Ты, как всегда, само очарование».

Талана прошла вперёд, в любой момент готовая защищаться.

«Ты добралась раньше, чем я думал. Накка молодец... Чая не предложу, у меня здесь совсем ничего нет, только летучие мыши и две могилы. Извини уж, такое место. Наши с тобой бывшие товарищи ничего мне больше не оставили. Уже можно называть их твоими бывшими или ещё рано? От этого нелепого куска металла ты, смотрю, уже избавилась».

Она обнажила меч.

«Понял, нельзя. А всё-таки тяжело у вас, орденских, с манерами».

— Заткнись и дерись со мной!

Фердиад поднялся в воздух, легко, будто невесомый, и снова исчез в тумане. Долгие, долгие мгновения его не было видно, и пока Талана напряжённо вглядывалась в небо, сердце у неё колотилось так сильно, что она не чувствовала ничего, кроме него.

Сжав зубы, пытаясь совладать с дрожью, она упрямо произнесла:

— Выходи.

Из тумана показалась рогатая голова, раздался гул, свист, и облако пламени опалило небо. Затем Фердиад, сложив крылья, с сумасшедшей скоростью спикировал вниз и с грохотом вонзился в землю, совсем близко, в десятке метров от Таланы. Пространство вспыхнуло и тут же погасло, дракон исчез, а на месте взрыва остался стоять человек. Он всё ещё носил лицо Чарли, его сгоревший плащ и потёртые дорожные ботинки. Это был нелепый маскарад, но Талана подавила в себе раздражение, рассудив, что такой облик ей даже на руку.

— Так привычнее, не находишь? — Фердиад развёл руками, улыбнулся. — Полагаю, приветственных объятий мне не светит. А зря: нас с тобой уже столько связывает. Как голова, прошла? А сердце?

Талана вместо ответа взмахнула мечом. Лезвие вспыхнуло.

— У тебя глаза прямо горят жаждой крови. Тебе к лицу.

Она прыгнула, описав лезвием дугу, металл звякнул, столкнувшись с металлом. Фердиад успел достать свой клинок, парировал, ушёл вбок. Она ударила снова, и лезвие заскрежетало, они скрестили клинки, каждый давя на другого. Он был сильнее. Жёлтые глаза теперь мерцали прямо напротив. Талана подумала, что взгляд нужно отвести. Нельзя смотреть змеям в глаза, это вопрос жизни и смерти. Эта мысль прозвучала будто из-под толстого слоя воды, она не успела ничего сделать, и уже в следующее мгновение почувствовала, что вязнет, тонет, как мошка в смоле. Маленькая и ничтожная.

Весь мир затопил непроницаемый рыжеватый туман. Остался только Фердиад, он парил в пространстве напротив, и больше не было ничего, ни острова, ни башни, ни мерного шума волн, врезающихся в скалы.

— Так-то лучше, — он кивнул, — Теперь можно разговаривать.

— Ты что сделал? — прошипела Талана. Она дёрнулась, но почувствовала лишь, как сильнее сжимается ловушка.

— Ничего особенного. Маленькое подпространство в твоей голове. Истает через десяток минут, а то и быстрее, и сможем продолжить то, что начали.

— Зачем? Зачем ты это делаешь? Ты, трус, хватит, довольно разговоров, просто дерись!

Он покачал головой:

— И почему все думают, что это трусость? Я осторожен и жалею вас. Я мог бы откусить тебе голову, но это бы не доставило мне никакого удовольствия. Что в этом хорошего?

— Мучить тебе больше нравится?

— Вовсе нет, даже напротив: мне нравитесь вы, солдатики. От того я вас и ненавижу.

Талана снова дёрнулась, отчаянно, изо всех сил, но невидимые оковы, сжимающие тело, не подчинились.

— Можешь ещё потрепыхаться, поболтаем, когда силы кончатся, — Фердиад вздохнул и отошёл на шаг назад.

Она забилась, как в паутине, с каждым движением запутываясь сильнее, беспомощная, слабая. Знала, что бесполезно, но ничего не могла с собой поделать. В груди зудело от ненависти. Лишь совсем выбившись из сил, повисла и тихо сказала:

— Хватит, отпусти меня, отпусти.

Он посмотрел с сожалением, от которого стало противно, и сказал:

— Нет. Я знаю, что тебе обещали покой, и поэтому ты жаждешь смерти, но прежде, чем ты её встретишь, выслушай меня. Считай это прихотью злого дракона, который всех ненавидит и мучает, если тебе так хочется.

Талана молчала. Он не оставил ей выбора.

— Что, если я скажу, что умирать необязательно? Что Кухулин врёт тебе, что он вор и мошенник, что он держит в своих лапах то, что по праву принадлежит тебе? Пламя, которому ты молишься, уже горит здесь, — он ткнул пальцем в её грудь, — и сдерживается только грудой металла, которую ты носишь, и той чушью, которую вколачивали в твою голову, изо дня в день, с самого детства. Талана, ты Отпрыск, драконья кровь уже течёт в твоих венах, тебе не нужны боги, чтобы жить.

— Я отвечу, что ты лжец, — тихо произнесла она.

— ...Он даёт вам величайший из возможных даров и за это делает вас своими вечными должниками. То, что должно дариться безвозмездно, он дарит, чтобы обладать — телами, мыслями, душами. Это не более, чем сделка, а он — купец, покупающий вас за каплю драконьей крови, как человек покупает свинью, чтобы зарезать её, когда начнутся холода.

— Зачем ты мне это говоришь?

— Я тоже ему когда-то верил. Знаешь, почему меня изгнали?

— Не хочу я этого знать.

— ...Я посмел полюбить кого-то сильнее, чем его, и она так же любила меня. Кухулин растоптал это, из ненависти, из ревности, из чувства собственной невыносимой убогости. Потому что сколько бы душ он не сожрал, ему всегда будет недостаточно.

— Пламя хранит меня, — Талана подняла голову, упрямо посмотрев ему в глаза.

— Меня тоже. И ради этого не обязательно умирать.

Фердиад положил руку на её плечо, и Талане показалось, что прикосновение обожгло даже сквозь броню и плащ. Она сжала зубы от боли.

— Ты можешь остаться. Тебе есть с кем. Не позволяй ему отобрать её у тебя.

Пламя внутри вскипело, отзываясь. Талана откинула голову, напряглась и резко подалась вперёд, с силой ударила его лбом в лицо. В ушах зазвенело. Фердиад отпрянул, судорожно хватанул ртом воздух, закрыв место удара руками.

В следующий миг туман отступил, и кровь, стекая с его пальцев, капля за каплей упала на мёрзлую землю. Талана отбросила меч, подскочила, ударив кулаком под дых, заставив его попятиться и врезаться спиной в скалу. Выхватила из-за пояса маленький клинок, тёмно-фиолетовый, изогнутый, весь в зелёных разводах. Прикосновение к рукояти обожгло ладонь, словно сотни мелких иголок вонзились в кожу. Она саданула Фердиада, не целясь, быстро и коротко.

Тот зашипел, поднял голову, лицо его было в крови, глаза светились ненавистью. Ловушка снова подступила со всех сторон, сдавливая, но стоило только повести плечом, и она с треском рассыпалась. Талана ткнула Фердиада эфесом, заставив припасть спиной к скалам, и прижала проклятое лезвие к его горлу.

Он замер, моргнул удивлённо, растерянно, будто не мог поверить, что его возможно вот так победить. Не ощутив ни капли торжества, даже напротив, лишь нарастающее жжение, Талана сильнее надавила на клинок, делая ещё порез, видя, как в его глазах рождаются первые ростки Проклятья, как они вьются, тёмно-бурые, сиреневые, зелёные среди потускневшего янтаря. Колючки впивались в сосуды, душили, сжимали. Ей стало дурно.

Лицо его исказилось страданием, и Фердиад проговорил, тихо и быстро:

— Ты точно... точно уверена, что хочешь этого?

Талана не ответила. Перед глазами плясали искры. Она теперь едва видела его.

— Если так, то давай, тебя национальным героем сделают. Тифон будет в восторге, это точно... Да и остальные... Скажи Адде... — он помолчал, его глаза забегали, он смотрел куда-то вбок, повыше её плеча. — Хотя, не говори ничего. Давай. Золотой плащ почти твой. Конечно, это то, чего ты хочешь.

Фердиад устало закрыл глаза и обмяк, отдаваясь судьбе. Руки почему-то дрожали, и мерещился разломанный лосиный череп, а в груди жгло, и так больно, словно сотни, тысячи солнц в грудной клетке, больше, чем может выдержать человеческое тело, разве может у человека так болеть? Воздух будто раскалённый, каждый вдох — мучение, и сердце — уголёк.

Талана выдавила, прикладывая все силы, которые ещё оставались:

— Где она? Ты знаешь?

Не расслышала ответ. Повернула голову, ведомая предчувствием, которое не смогла распознать, но которому безоговорочно поверила.

Ева была здесь. Стояла посреди пустого берега, туманного и безжизненного, обнимала себя за плечи. Ветер трепал тёмно-бирюзовую мантию, делая её похожими на листья, а красные волосы — на маковый цветок. Ева — сон. Мираж. И в глазах у неё бездна.

Талана сильнее сжала рукоять клинка, и больше не почувствовала иголок. Она занесла его. И ударила, вонзив до упора лезвие.

Падение III

Сложно ли: обнажить клинок и сделать одно движение; секунда — и всё кончено? Ева подумала об этом, смотря, как Чарли захрипел, обмяк и пополз вниз, тяжело оседая на землю.

Секунда превратилась в несколько, затем ещё в несколько, время неумолимо побежало вперёд и понесло их троих с собой, не спрашивая, желают они того или нет. Не последовало взрыва, не обрушились небеса, не взмыл до небес столп пламени прямо из недр земли. Всё осталось таким же, даже когда самое страшное было сделано. Ничего не было кончено.

Талана сделала шаг назад: неустойчивый, нерешительный, держа раскрытые руки перед собой. На перчатках краснела кровь. Она стянула их, как-то машинально, будто не понимая, что делает, будто ничего вокруг не видя. Уронила на землю. Сказала, так тихо, что Ева едва услышала:

— Вот и всё.

Чарли застонал, двинулся, пытаясь достать до клинка, торчащего из его плеча. Рана не была смертельной. По крайней мере, сейчас он не умрёт. Ева подумала, что стоит ему помочь, или, может быть, просто расплакаться, но вместо этого ноги понесли её вперёд. Колени дрожали.

— Наза-ад, — прохрипел Чарли, — Я же просил... Это опасно...

Она мотнула головой, скорее по привычке, на самом деле плохо понимая, что значит этот жест, и что вообще сказал ей Чарли. Всё стало странным, тягучим, бессмысленным, как во сне, декорации подлетели вверх и поплыли, а затем рассыпались в пыль. Но всё же Ева остановилась, задержала взгляд на Талане, пытаясь одними глазами выразить вопрос, который не могла ни произнести, ни даже сформулировать.

Та не ответила, даже не посмотрела, только резко дёрнула кожаную пластину у горла. Ева испуганно вздрогнула. Плащ серебряной тряпкой упал вниз, и Талана рухнула за ним, как подкошенная, на колени. Прошептала:

— Клятвопреступники такое не носят.

Подняла наконец глаза, сфокусировала взгляд. Ева сделала ещё шаг. Тихо спросила:

— Ты не убьёшь его?

— Не могу.

Талана покачала головой и улыбнулась — неожиданно, и как бы всем лицом сразу, зажигаясь изнутри. Будто среди страшной, тёмной грозы вдруг выглянуло солнце, в миг разогнав облака. А потом улыбка погасла, и она вновь показалась бледной, измождённой, страдающей от чего-то, что Еве было недоступно, но очень хорошо понятно. Будто она знала ответ ещё до того, как Талана пояснила:

— Там, где была вера, теперь пусто. Выжженное поле. Если я вернусь, это будет ложью, грехом более тяжким, чем просто неверие. Я хочу его убить, — она кивнула в сторону Чарли, — потому что ненавижу. Не потому, что готова жертвовать всем ради искупления. Не готова. Я... — она опустила глаза, — Очень хотела бы, чтобы у меня было то, чего так хочешь ты. Но правда в том, что у меня нет ничего, никакого покоя.

— Мне не нужно покоя.

Ей нужно было — всё остальное. Всё, что есть, всю боль.

— Тогда сгоришь вместе со мной.

— Ничего страшного.

Всё внутри скручивалось в узел, но это не помешало идти вперёд. Как мотылёк летит на свет. На тлеющие угли.

Когда их разделяло полметра, Ева почти кинулась на неё, боясь, что не поймает, не успеет. Сон сейчас закончится, вот-вот, выскользнет из пальцев, как за него не хватайся, оставит снова одну, в темноте, посреди длинных чёрных берёз, скребущихся в окно спальни. Всегда ведь так бывает.

И сама себе не поверила, когда вместо удара о холодное стекло вдруг оказалась в цепких руках, тёплых, ищущих её прикосновений, просящих их. Талана всхлипнула где-то над ухом. Ева притянула её к себе, села рядом, гладя по волосам, позволяя вжаться в себя, пытаясь спрятать, утешить, исцелить. Спрятаться, утешиться, исцелиться. Срастись и не расставаться никогда.

Ева поцеловала её, множеством крошечных, лёгких поцелуев, оставила их везде, куда могла дотянутся, лишь потом замерла и закрыла глаза. Выдохнула. Прислушалась. Мира вокруг не существовало больше, весь он сжался до них двоих, прижимая друг к другу ещё крепче. Казалось, что внутри теперь бьётся целых два сердца, слева и справа, и она никак не могла отделить своё от чужого. В груди болело, как от ожога. Чья это боль? А это дыхание — рваное, с быстрыми выдохами, — оно чьё?

Отстранившись, собиралась что-то сказать, но никак не могла подобрать слов, и получилось только молча смотреть друг на друга и улыбаться, так, что заболели скулы.

В таланиных зелёных глазах были узкие, змеиные зрачки.