Падение и семена
Перекройка
23 марта 1943 года, Хельсинки.
Из здания военной комендатуры вышли двое крепких, подтянутых офицеров. Они сразу сели в автомобиль, ожидавший их, и уехали. В городе постепенно, но неуклонно начиналась новая жизнь. Ещё изредка налетали рявкали в отдалении зенитки, отражая попытки люфтваффе наносить удары по городу и военным объектам в нём. Но такое происходило всё реже, и отнюдь не потому, что в Германии не желали бы отомстить за своё обидное поражение. Желали бы, да ещё как! Вот только возможностей для активного противодействия у них оставалось очень мало. Отпор таким налётам с каждым днём становился сильнее, подтягивались новые истребители, гуще становилась сеть пунктов зенитной обороны. А самое главное — намечались серьёзные проблемы у немецких войск на других участках фронта.
Однако же в самом Хельсинки об этом не думали. Из уст в уста передавалась совсем иная новость — которая буквально шокировала очень многих. Несколько часов назад подвели итоги переговоров, проведённых между советскими и тальфийскими представителями в Ярославле. Точнее, на этой конференции присутствовали поначалу также делегации США, Великобритании и даже правительства Де Голля, однако они «хлопнули дверью», как только узнали о позиции, которую заняли в Серафе, Зиндре и Веларии. Она заключалась в том, что никакого восстановления финского государства или его сохранения в том виде, в каком оно было прежде, до начала войны, допускать нельзя. Как резюмировал этот подход глава серафской делегации:
- Мы столкнулись с агрессивными и беспринципными действиями этого правительства. Соответственно, оно должно быть отстранено и заменено на более предсказуемое, дружественное нам руководство.
Говоря конкретнее, предусматривалось, что финская территория в течение 20 лет будет контролироваться совместной администрацией четырёх стран, и что только их войска будут находиться на этой территории. При этом будет проведена глубокая реконструкция, например, в системе образования — из которой удалят все милитаристские и реваншистские компоненты. От подобных новостей и были в шоке сами финны. Правда, оценки очень даже разнились:
- Нас заберут под чуждое руководство. Не будет больше гордой и вольной Суоми.
- Опять начнётся, как при Бобринском в 1910-м.
- Ну наконец-то. Сколько можно в этом жалком огрызке прозябать.
Куда же, однако, ехали эти офицеры из комендатуры? А они отправлялись осматривать один из трофеев окончившейся финской эпопеи. Зиндрийских моряков сильно заинтересовал, конечно, флот Суоми, и конкретно этим двоим было дано задание — посмотреть захваченную подводную лодку, оценить её технический уровень, возможно, найти оригинальные инженерные решения, которые можно было бы применить. Специалисты с «Севмаша» уже активно работали, но требовалось, конечно, лично осмотреть интересующие объекты, составить собственное представление о теме.
Пока эти профессионалы отправлялись на осмотр, в окрестности Хельсинки прибывали и другие военные. В частности, только что туда подъехал и майор Дилинг со своим батальоном. По опыту войны в его подразделении, как и в других, увеличили количество пулемётов, усилили броневое и артиллерийское сопровождение, так что солдаты, которые ехали в сформированном специально для их части небольшом поезде, были откровенно довольны. Да, они ехали в бой, но ехали, полагая, что уже довольно скоро вернутся с решительной победой. И для полного прикрытия с воздуха у них были уже не только счетверённые пулемёты, как прежде, но и довольно серьёзные зенитные орудия.
А в это самое время далеко на западе, примерно в пятистах километрах от норвежского побережья, шла полным ходом англо-американская эскадра. Она состояла из десятка линкоров и примерно двадцати авианосцев. Приказ перед морским соединением стоял очень даже простой — прибыть в как можно более короткие сроки к норвежским берегам и нанести мощный удар. Разнести там все цели, которые намечены по списку. Ключевыми объектами в нём были судостроительные и судоремонтные заводы, порты, аэродромы. Конечно, даже при всей мощи шедшей полным ходом армады уничтожить всё ценное было бы невозможно… но к работе уже подключалась и сухопутная авиация. Причём конечной целью ударов являлось отнюдь не сокрушение немецко-норвежской группировки, а снижение потенциала территории вообще. Потому что чем больше кораблей (и мощностей по их строительству), авиации, промышленности, электростанций, транспорта попадёт «не в те руки», тем более кислым станет положение английских и американских начальников в послевоенном мире. И наоборот, любые сложности, которые встретятся у врагов, временно числящихся союзниками, как раз будут вполне по вкусу и для Уайтхолла, и для Белого Дома.
Естественно, не только в воздухе и на море пытались действовать англо-американцы. Очень важные миссии выполняли, например, подразделения САС. Одному из них поставили цель захватить центр по производству тяжёлой воды и обеспечить вывоз основного оборудования — после штурма десантниками должна была прибыть транспортная авиация, ряд специалистов и техников. Однако же советские и серафские подразделения продвигались вперёд даже быстрее, чем предполагали изначально в штабе в Лондоне. Поэтому руководство МИ-5 отдало своим бойцам новый приказ — вместо обеспечения вывоза взорвать и уничтожить иными способами максимум имеющейся техники и документации. Вывезли наскоро только десятка полтора инженеров и физиков, а остальных попросту перебили.
Когда спустя несколько часов на этот объект прибыли передовые группы зиндрийского МВД (внутренние войска брали территорию шаг за шагом под контроль, вытесняя немцев и их приспешников, проводя зачистки), то обнаружили лишь дымящиеся развалины, обрывки бумаг и обломки оборудования. Понадобился не один день, прежде чем, наконец, поняли, что именно находилось в уничтоженных лабораториях и цехах. Впрочем, с того момента сразу начали собирать всё, что хоть как-то уцелело, и вывозить для дальнейшего изучения. Тем временем британские адмиралы и генералы ожесточённо спорили, что делать, когда «спецбоеприпас» удастся всё же создать — использовать ли его на подводных лодках для диверсий или сделать мощную авиабомбу. Эти дискуссии, впрочем, продолжались не так уж долго — вскоре в них вмешались американские «коллеги», которые безапелляционным тоном приказали поделиться всеми наработками, пригрозив в случае отказа существенным урезанием военной помощи. Поэтому уже в конце марта 1943 года «Дуглас Дакоты» с пленными немецкими физиками на борту, перелетая по цепочке с одного американского авианосца на другой, прибыли на военный аэродром вблизи Бостона. По дороге в Лос-Аламос их непрерывно охраняли десятки агентов ФБР и УСС.
30 марта 1943 года. В бывшем немецком ядерном центре в Норвегии гулял ветер. А вот обычных прохожих, да и туристов, там вовсе не наблюдалось. И дело было не только в том, что шла война, и почти никому нельзя было вообразить, что возможен туристический поход в эти дни, да ещё и на земле, через которую бои прокатились буквально несколько лет назад. Просто по периметру была выставлена усиленная бдительная охрана. И даже больше того — едва ли кому-то получилось бы увидеть и самих этих охранников прежде, чем встретился бы один из многочисленных патрулей, расставленных в шахматном порядке далеко за пределами основной территории комплекса. Пожалуй, даже в лучшие свои дни, когда тут ещё безраздельно владычествовал сапог германского солдата, нельзя было представить столь плотной и мощной охраны.
Она останется тут ещё какое-то время даже после того, как физики и инженеры облазят и осмотрят каждый угол, когда убедятся, что не осталось ни одного ценного болта или клочка бумаги. Постепенно демонтируют и вывезут всё, что, хотя и не имело бы отношения к атомной программе Рейха, но представляло бы малейший практический интерес — вплоть до отдельных дверей, канцелярских принадлежностей или швабр. И вот тогда уже сюда придут совсем другие люди — сапёры. Они заложат взрывчатку и снесут руины окончательно направленным взрывом. Обломки же будут напоминать о некогда величественных сооружениях ещё несколько лет, пока не скроются под зарослями травы и кустарника. Но всё это будет уже потом, а сейчас в ряде мест — в СССР, в Веларии и Серафе — разворачивается форсированно совместная ядерная программа. Зиндрийское правительство не стало участвовать активно в создании нового оружия, поскольку решило, что для него приоритетом будет достижение собственно военных успехов при помощи обычных войск и традиционных вооружений.
Естественно, министр обороны Зиндра не понял поначалу такой постановки вопроса. В штыки эту позицию приняли было и в генеральном штабе. Однако же глава правительства дал чёткие разъяснения на очередном конфиденциальном совещании:
- Мы не будем участвовать в этой совместной программе, потому что открываем свою. Пусть у нас появится меньше зарядов поначалу, пусть мощность и дальность действия будут не такими сильными, но мы сохраним свою полную автономию. Как мы всегда сохраняли её в военных вопросах. Очень важно, чтобы даже после окончания конфликта в Серафе не нашлось горячих голов, которые решили бы попробовать раскачать ситуацию в свою пользу. Располагая своим собственным атомным оружием, мы надёжно защитим свои рубежи от любых поползновений.
Однако отказываться от активных действий на фронте зиндрийцы вовсе не собирались. Как было решено в рамках очередного совещания в правительстве:
- Нужно сначала устранить первостепенную угрозу, этот самый «Рейх» полностью раскокать. И только затем уже можно будет думать о том, что получится в мирные дни, куда мы направим наши усилия. Пусть не думают в Берлине или где-то ещё, что мы выйдем из вооружённой борьбы или хоть немного ослабим её накал прежде, чем поставим окончательную жирную точку.
Естественно, открывшаяся истина вызвала активное обсуждение и в остальных двух государствах Тальфа. Конечным их результатом стала веларско-серафская конференция 2 апреля 1943 года, в ходе которой решили — обязаться не только не применять ядерное оружие друг против друга, но и не использовать его первыми против зиндрийцев, кроме ситуаций, когда одной из стран будет грозить катастрофическое поражение, наносимое обычными конвенциональными средствами. Однако слишком много внимания этой теме, надо сказать, не уделялось. Было ясно, что в любом случае до конца военных действий просто не удастся создать сколько-то значимого количества атомных боезарядов. К тому же ни у одного из тальфийских государств не было в строю бомбардировщика, способного гарантированно преодолеть ПВО столиц двух остальных соседей. Мало того, отсутствовали пока и проекты настолько мощных и высотных машин.
Да и сведения с Земли не слишком радовали… Продвигаясь шаг за шагом вперёд, обнаруживали, что территория, где побывали немцы и их сателлиты, сплошь и рядом превращена в зону тотального опустошения. Тех объёмов поддержки в восстановлении разрушенного, которые первоначально согласовали, катастрофически не хватало. Уже приходилось задействовать финансовые фонды, в самом начале предназначавшиеся для оплаты поставки грузов в 1944 году. А профильные министерства однозначно сообщали — такими темпами к концу весны придётся залезать и в статьи расходов, назначенные на 1945 год...
4 апреля 1943 года, Осло.
Майор Дилинг шагами мерил набережную. Ему было поручено прибыть в спешно созданный штаб совместной группировки войск, однако, когда офицер представился на входе и показал свои документы, дежурный сообщил только:
- Подождите ещё час. Вот закончится важное совещание, и тогда вас вызовут на инструктаж.
Сидеть в не таком уж и большом здании ратуши, которое оказалось битком набито теперь, не имело смысло. К тому же Дилинг, как и другие тальфийцы, не понимал, как можно находиться там, где витают облака табачного дыма — на его собственной планете подобной привычки как-то не завелось. Вот и оставалось использовать высвободившееся нежданно время для знакомства с прежде совершенно неведомым городом. И это ведь ещё года не прошло, на днях только девять месяцев минует с момента, как открылся переход. А уже столько событий за такой небольшой срок произошло, столько перемен… И сколько их ещё произойдёт в обозримом будущем, попробуй угадай.
Майор и не стал угадывать. За десять минут до назначенного ему нового срока вернулся штабу, и, точно в указанное время, вошёл опять внутрь. Там он получил пару пухлых конвертов, запечатанных сургучными печатями, расписался за их выдачу в специальном журнале и отбыл обратно в расположение батальона. Уже находясь в своём временном «как бы кабинете», ознакомился с документами. Они предписывали провести дополнительное усиление батальона, заместить выбывших в недавних боях военнослужащих, а затем — совершить марш в район порта для расселения в казармах. Зиндриец сразу понял, что их переводят туда не просто так. Уже довольно скоро планируется масштабная десантная операция, и его часть, по всей видимости, пойдёт вторым эшелоном для расширения плацдарма.
Спустя неделю, 11 апреля 1943 года Дилинг узнал, наконец, кто будет командовать армией, в которую входит его батальон. Общее руководство группировкой войск поручили Ватутину, а в качестве помощника (и руководителя всех тальфийских частей) назначили генерала Лингнера. Четыре советские дивизии, входящие в этот ударный кулак, уже прибыли, ждали спустя несколько дней появления ещё одной дивизии и одной бригады.
Между тем, уже прямо сейчас имелись те, кто активно действовал, а не учился и не проходил слаживание. Каждый день несколько раз где-то в стороне раздавался гул моторов. Это шли бомбардировщики, отправленные на атаку тех или иных целей на вражеской территории — или возвращавшиеся после подобной атаки. Куда именно они вылетали, кого и зачем бомбили, никто не знал, кроме очень ограниченного числа людей в штабе группировки. Одно знал точно каждый, кто слышал этот шум: чем лучше лётчики выполнят свою работу, чем эффективнее «размягчат» вражескую оборону, тем проще придётся войскам на плацдарме.
Готовился к предстоящей работе и Дмитрий Данилов. Сейчас ему предстояло подсказать зиндрийским и веларским сотрудникам отдела пропаганды, как именно адаптировать тексты листовок, обращения по радио и через громкоговорители, чтобы они были более адекватны сложившейся обстановке. Чтобы не было больше никаких «мужей вермахта» и прочих подобных архаизмов. Как ни странно, подобный момент очень неплохо сработал в августе 1942-го на Ленинградском фронте и увеличил количество сдававшихся в плен. Однако с тех пор в Германии нашли эффективные контрмеры, в частности, объявив тальфийцев «слугами дьявола». В этом командованию немецких и союзных войск очень активно помогали разного рода духовные служащие.
Лейтенант Клёнов — вместе с ещё пятью сослуживцами с Северного флота и с восемью балтийцами — в тот же самый день, 11 апреля 1943 года, совершил первый пробный выход из порта Осло. Военный корабль, на котором они находились, собрали из частей, поставленных веларцами — и все основные вещи на нём, вплоть до винтов и штурвала, также были веларскими. Этот подход оказался более практичным и удобным, чем попытка самостоятельно изготовить детали по присланным чертежам или разработать их аналоги. Решено было обкатывать моряков РККФ в подобных коротких выходах в течение того времени, которое предоставит командование, причём на практике показывать им реальные приёмы управления кораблями должны были всё те же основные веларские экипажи. Предполагалось, что таким путём получится максимально быстро подготовить большое количество людей и сохранить матчасть сравнительно целой.
Если Клёнов уже неплохо знал, как тут всё устроено — хотя и не считал свои знания пригодными, чтобы быть инструктором, то вот другим матросам, мичманам и даже отдельным командирам — приходилось вникать в особенности своей работы и учиться самостоятельно решать возникающие проблемы. А их порой даже «создавали специально». То намеренно разладят двигатель, чтобы показать, как именно устранять те или иные неполадки. То устроят аварийно-спасательное учение с быстрым спуском шлюпок на воду и эвакуцией на ближайший берег. То заставят менять «срезанную осколком снаряда» антенну.
Когда склянки пробили полдень, прозвучала команда идти на камбуз. А там уже было приготовлено типичное смешанное меню, к которому уже все более-менее привыкли. Его составлял зиндрийский кок — внешне вечно хмурый и угрюмый, но при этом безукоризненно знавший своё дело. Сегодня на столах были рисовая каша, картофельный пирог и напиток из серафских ягод, который, кстати, очень даже пришёлся по вкусу большинству экипажа, в том числе и прикомандированным.
После обеда началось учение по отражению налёта вражеской авиации. Всех по очереди вызывали к орудиям и пулемётам, и приказывали вести огонь учебными боеприпасами по двум старым транспортникам, которые усердно изображали заходы на бомбометание. Как сказал командир корабля:
- От вас не требуется стать великими зенитчиками. Достаточно и того, чтобы в нужный момент каждый сумел хотя бы «выстрелить примерно в правильную сторону». Иногда этого хватает, чтобы враг промазал — а большего, по сути, в море и не требуется.
Новый натиск
14 апреля 1943 года около полусотни бомбардировщиков серафских вооружённых сил бомбили порт Гамбурга и расположенные в нём военные объёкты. На одном из них как раз и находился Эрих Бёме — оправданный трибуналом, причём оправданный не от хорошей жизни, что называется. Просто «рейху понадобились герои»… вернее, как можно больше бойцов. И зачем тогда приговаривать к казни, если можно сделать иначе — просто отправив в самоубийственный бой против врага? Тогда и «счёт за пули» даже оплатит сам этот враг, чего ещё желать?
И, надо сказать, что в этот раз Бёме повезло. В то здание, где он находился, не попала ни одна бомба, хотя пара осколков всё же застряла в фасаде, плюс пришлось потом вставлять несколько выбитых взрывной волной стёкол. Однако по сравнению с другими частями «объекта» это сооружение пострадало незначительно.
Тут занимались очень важным для Германии в тот момент делом — готовили войска к назревающему противостоянию с тальфийскими армиями. То, что те придут на немецкую землю, уже никаких сомнений не вызывало ни у кого. Даже в опубликованном в газетах смертном приговоре фельдмаршалу Вицлебену прямым текстом говорилось: «из-за его дурного командования и ошибочных, даже преступных решений, над фатерландом нависла грозная опасность с севера».
Но напрямую в Гамбурге и его окрестностях высаживаться всё же никто не собирался! По крайней мере, поначалу.
В тот же день, 14 апреля, Ватутин подвёл итог совещания с подчинёнными следующим образом:
- Итак, в Гамбурге, в Копенгагене, в Киле — нас уже ждут и готовятся. Данные авиаразведки и сообщения от антигитлеровского подполья однозначны: валы спешно строятся, перебрасываются войска, усилено полицейское патрулирование, вот-вот начнётся формирование отрядов фольксштурма. Соответственно, любая попытка атаковать «в лоб», в любом из указанных мест, приведёт только к ненужным потерям. Более того, как стало известно буквально полтора часа назад, на севере Германии и в Дании резко усилена зенитная артиллерия, переброшены дополнительные истребители. То есть и авиаподдержку нашим войскам организовать будет очень сложно. Поэтому десант будет высаживаться в ином месте…
Выдержав короткую паузу, генерал продолжил:
- Основная точка высадки — Харлинген. Оттуда будем пробиваться сразу на Леуварден. Да, это очень сложно тоже. Кораблям с десантом придётся идти всю ночь на предельной скорости, чтобы только достичь цели затемно — и, более того, чтобы хотя бы частично высаживающихся прикрыла ночная мгла. Однако другого выхода у нас нет. И не только из-за тех приготовлений, которые сделали немцы.
Наши нынешние союзники — Англия и США — уже очень скоро после окончания войны станут противниками. Это совершенно ясно и другого варианта развития событий быть не может. Потому-то ещё нам и следует ударить как можно западнее, чтобы максимально улучшить свои позиции после разгрома Германии. Крайне сомнительно, конечно, что нам удастся овладеть Францией, например. Те же вишисты, конечно, скорее сепаратно сдадутся британцам и перейдут под их крылышко. Франкисты тоже переметнутся сразу, как только запахнет жареным, а у Берлина не останется сил, чтобы настучать им по голове. Однако уже даже одно только присутствие в Голландии и северо-западной Германии даст нам огромную пользу.
Спустя час около одного из отелей в Лозанне встретились два дипломата. Всё бы ничего, ведь в самом деле, отчего бы дипломатам не провести переговоры в нейтральной стране. Сейчас, когда идёт война, это наиболее удобный вариант. Вот только дипломаты в этот раз были не совсем обычные. Один — виконт Реджинальд Харгривс, внушительного роста огненно-рыжий человек лет сорока с громадными, как лопаты, ладонями. Другой — Фридрих Майснер, также довольно известная в узких кругах личность. Да, у него не было пятнадцати поколений предков, числившихся в Готском альманахе, но зато имелась репутация опытнейшего переговорщика, способного выкрутиться даже из совершенно безнадёжных, казалось бы, ситуаций.
Ровно в 12:15 Майснер подъехал к отелю на своём «Хорьхе», и стал всматриваться в людей, идущих по своим делам. Потом, увидев наконец своего визави, германский агент вылез наружу и отсалютовал, снимая котелок. Из-под шляпы выглянули жидкие белокурые пряди. Харгривс по-прежнему продолжал держать «жёсткую верхнюю губу», однако же про себя подумал: «этот выскочка с необъятным вторым подбородком слишком много о себе возомнил. Ну да ничего, раз в интересах короны нужно с ним переговорить, значит, переговорю. Британцы никогда не гнушались ради дела хоть с африканскими каннибалами и с индейскими вождями общаться, лишь бы польза была».
В свою очередь, Майснер удовлетворённо размышлял по-своему: «Кто бы два десятилетия назад, когда я был грозой мюнстерских подворотен и меня прекрасно знали все полицейские ищейки в округе, мог подумать, что когда-нибудь я буду представлять всю Германию. А те домохозяева, чьи двери я взламывал пару лет спустя, окажутся в итоге даже рады, когда увидят меня в стройных рядах «коричневых рубашек», марширующих по улицам с барабанами. Тогда мы навели настоящий порядок в стране… и вот сейчас пришло время защищать его — во всём мире. Ради этого и с британцем поговорить стоит».
Последуюшие полчаса они провели в ресторанчике при отеле, ковыряя венский шницель с картофельным салатом, запивая его первосортным рейнским пивом и намеренно обмениваясь ничего не значащими разговорами об особенностях погоды и о деталях своих поездок по миру. Наконец, «дипломатический политес» был окончен, и они смогли приступить к делу, ради которого оба приехали сюда. Но разговор перенесли в уютный номер, оснащённый телефоном — по которому тот и другой переговорщики могли бы легко уведомить своих «шефов» об итогах встречи. Звонить предстояло, конечно, на подставные, временные номера, принадлежащие людям, вообще ничего не знавшим о сути передаваемой информации. Ну примет секретарь в специально открытой фирме-однодневке сообщение от «делового партнёра», например, «вагоны задерживаются, послезавтра можете требовать неустойку» или «оплата поступила, таможня разрешила вывоз, телеграфируйте, на какой адрес высылать копии накладных». Таких (и подобных им) невинных разговоров десятки тысяч каждый день происходят, попробуй вылови среди них «тот самый».
Наконец, обсуждение завершилось, и оба дипломата с чувством выполненного долга разошлись. Правда, оценивали они результаты переговоров по-разному. Харгривс был скорее рад: «Пусть и не удалось обеспечить твёрдую гарантию нашим интересам и исключить в дальнейшем новые выступления Германии против нас, но — всё-таки там боятся влияния с востока больше, чем британского. И уже даже в принципе не против позволить нам вернуть Францию и Бельгию под своё крыло по-тихому. Повоевать всё-таки придётся, да и коммерческие интересы немецких фирм, будь они неладны… Но лучше самая жестокая конкуренция, чем грозящее нам варварское рабство».
Майснер же думал несколько иначе: «Вот же ж судьба у нашей Германии… Сколько лет стараемся доказать, что мы — настоящие западные европейцы, и имеем законное право, наряду с французами, англичанами и прочими, решать судьбы мира. Но нет, нас не пускают в этот почтенный клуб даже на порог. Мы доказывали свою полноценность в 1870 году, в 1914, доказываем и сейчас — но нет, всё равно не хотят считать себе равными. Даже каких-нибудь итальянцев или испанцев выше котируют на самом деле, чем нас. Такое ощущение, что «настоящая Европа» это только те, кто когда-то были в составе Рима, а все остальные третий сорт. Вот и теперь… не желают вместе с нами, плечом к плечу, противостоять общей опасности, хотя и осознают её. Всё надеются выторговать для себя наилучшие условия. А между тем, обстановка-то всё более грозная… Пользуются милорды тем, что мы не имеем ни времени, ни сил на самостоятельную внешнюю политику теперь, что вынуждены соглашаться на их уговоры и посулы.
Как получается-то? Мы открываем дорогу англичанам и американцам на западе, не слишком сильно им сопротивляемся. Более того, они в итоге смогут занять максимально большую часть нашей коренной страны — столько, сколько вообще успеют взять под контроль. И вот там-то и будет основа типа нашей свободы экономической и возрождения страны… уже под тенью британского и американского флагов, правда. Все труды, все жертвы почти целого века борьбы — спущены в канализацию».
15 апреля 1943 года по улице Бремена шёл очередной военный отряд. Пехота перебрасывалась активно на север Германии, поскольку именно оттуда, как уже сказано, ожидалась основная внешняя угроза. Конечно, основную часть пути солдаты проделывали по железной дороге, но путь с одного вокзала на другой можно было пройти и пешим маршем. Даже нравилось это многим, ведь возможность размяться после тесного вагона когда ещё предоставится… а в конце пути ждут не менее тесные окопы.
Марширующих бодрых военных провожали взглядами все встреченные прохожие, посматривали на них и из окон. Неудивительно, ведь на этой тихой улице, где даже автомобили проезжали нечасто, топот множества сапог звучал удивительно и необычно. Но скоро громкий звук растаял вдали.
А в это самое время в Киле зенитчики разбирали на части ахт-ахт. Пушку следовало поднять на самое высокое здание в городе, чтобы оттуда вести огонь по налетающим самолётам. В последние дни количество налётов существенно выросло, и командование озаботилось безопасностью и самого города, и Кильского канала, перерезание которого могло запечатать кригсмарине в Балтийском море или же рассечь морские силы Германии на две несвязанные неравные части.
В штабах же анализировали опыт недавних боёв в Норвегии и Финляндии, особенности вражеских вооружённых сил. Обсуждали всё это, конечно, и среди самих немецких солдат. Прибывавшие из глубины страны подкрепления и недавно мобилизованные новобранцы живо интересовались тем, насколько силён противник, чего от него можно ждать. Те, кто дрался недавно в Скандинавии, охотно делились своим опытом и впечатлениями.
- Артиллерия? Так себе. Разве что у зиндрийцев получше стала недавно, да и то совсем не для современной войны.
- Авиация? У всех хороша, пусть не самая мощная, но самолёты сравнительно неплохие. И лётчики тоже умелые да настойчивые. Если хотят тебя разбомбить, то непременно разбомбят в итоге. Вопрос только в том, сколько сил и времени потратят на борьбу с истребительным и зенитным прикрытием.
- Танки? Тальфийские танки этот смех один. С трудом до уровня панцер-3 дотягивали в самом начале. Сейчас вроде новые поступают, получше. Но это только на других фронтах, мы же их вовсе не видели ещё.
- Винтовки и пулемёты? Да средненько, как у всех почти. Ничего особенного нет, но и не самое плохое оружие.
Выслушивая всё это, солдаты из числа пополнений и подкреплений успокаивались. Ведь казалось, что победа на севере одержана исключительно вследствие внезапности и неготовности к такой борьбе. Здесь же, в самой Германии, никакой опасности почти нет. Тут они, немцы, на своей земле, даже подвозить боеприпасы на позиции прямо с оружейных заводов можно. Врагу же придётся всё тащить по морю и по воздуху, а уж там асы люфтваффе и подводники кригсмарине устроят ему «весёлый праздник». Вместе с тем, готовиться к отражению предстоящей атаки немцы не переставали. Каждый день тысячи человек, в том числе военнопленные, выходили на рытьё траншей и обустройство укреплений. Организация Тодта продолжала колупаться с атлантическим валом, но самые новые и самые жирные подряды сейчас получала на североморском побережье. Так прошли ещё несколько дней, и вдруг…
Около полудня 19 апреля 1943 года в штабе сил, которые стянули для обороны Гамбурга и окрестностей, зазвонил телефон — прямой, для связи с главным командованием в Берлине. Вскоре новое, потрясающее известие пронеслось по всем частям. Его повторяли водители и стрелки, связисты и повара, денщики и сапёры, моряки и лётчики.
- Нас перехитрили. Пока мы готовились тут напряжённо отбивать нападение, ударили там, где мы и не могли предположить. Что ж, посмотрим, поможет ли это врагу. Внезапность скоро пройдёт, и тогда ему придётся иметь дело со всей нашей мощью. Посмотрим, что же он тогда запоёт и сможет ли далее хвастаться новыми успехами.
Спустя короткое время поступил и ожидаемый приказ: отправляться на новый фронт. С ворчанием солдаты стали укладывать свои вещи и потянулись потом вереницей рассаживаться в грузовики. Предполагалось, что небольшое расстояние они преодолеют на одной, максимум на двух заправках баков, поэтому торопились как можно скорее выдвинуться в путь. Негоже солдату вермахта оставаться в стороне, пока в другом месте кто-то дерётся за фатерланд и лебенсраум…
Но дорога продолжалась дольше, чем кто-либо мог рассчитывать. Уже на подъезде к «старой» границе, которая была до входа немецких войск в Голландию, на колонну, в которой ехал один из батальонов, налетела серафская эскадрилья. Большого ущерба не причинила, хотя один из грузовиков разнесло взрывом фугасной бомбы сразу же — никто даже не успел выпрыгнуть наружу и укрыться в канаве.
- И где же эти чёртовы авиаторы? Они первые только когда надо в пивной пену слизывать с чаши, а чуть доходит до драки, так сразу их не видно и не слышно…
Однако долго ворчать и предаваться унынию было невозможно: вскоре подъехал мотоциклист с указанием продолжать движение: в штабе, видите ли, получено известие, что путь свободен и воздух расчищен. В самом деле, на следующих полутора сотнях километров пути никто более их не атаковал. Правда, встретились ещё 3 грузовика, разорванных в клочья при таких же налётах, поэтому никто, даже самые разбитные весельчаки, не наигрывали романтические мелодии на губных гармониках, а руки крепче сжимали приклады «Маузеров 98». Но вот, наконец, пришло время стоянки…
Остановились они на лесной дороге, там, где были вырублены стволы на большое расстояние слева и справа. Однако открытым это место не было, и заметить его с высоты было бы максимально сложно. Всюду натянули маскировочные сети, под которыми скрывались даже зенитные орудия. Но в случае необходимости приготовиться к бою — хоть против налетающей авиации, хоть против пытающихся приблизиться диверсантов — оказалось бы несложно. И даже окажись рядом крупный отряд неприятельских сил — прорваться и причинить большой ущерб он вряд ли бы сумел так уж просто. Ведь и на подходах к лагерю выставили сильные охранения, плюс местность была насыщена агентами полиции — явной и тайной. Конечно, люди с револьверами в руках не остановили бы противника, но зато успели бы сообщить об его продвижении, а это как раз являлось самым главным и ценным для бойцов вермахта сейчас. Они чувствовали себя в полной безопасности, несмотря на то, что фронт находился в каких-нибудь двухстах километров отсюда, и даже грозил за ночное время придвинуться ещё ближе. Во всяком случае, такой прогноз высказал один из группы артиллеристов, которая со своими пушками ехала прямо по той же дороге на передовые позиции.
Командир пехотного отряда пробовал было высказать пушкарю своё недовольство и даже намекнул тому на возможность крупных неприятностей с контрразведкой. Однако в ответ услышал лишь:
- Вот только не надо меня гестаповцами пугать! Я Варшаву брал, Минск брал, под Москвой был, на Дону сражался, теперь вот опять в бой еду. А вам бы лучше подумать о том, как с врагом встретитесь, и что тогда делать будете. Небось ещё и пострашнее покажется, чем в кабинете на допросе.
Возразить этим словам было нечего, и потому артиллериста с холодностью отпустили дальше. За ночь мимо прогрохотало ещё около двух десятков грузовиков, но это слышали только часовые и командиры. Все остальные поспешили погрузиться в глубокий сон, потому что прекрасно знали, какой роскошью он станет на передовой.
Утром путь к цели продолжился довольно быстро. Оказалось, в штаб дивизии поступила радиограмма — вражеский десант не только основательно закрепился на плацдарме, но и пробует успешно продвигаться вперёд. Несколько населённых пунктов он уже взял, причём попытки немецких контратак отражает весьма успешно. Командир полка, который вскоре вызвал Бёме, чтобы ввести того в курс дела, не мог скрыть своего глубокого раздражения:
- Голландцы ненадёжны. Никто не надёжен! Везде фронты грозят осыпаться и обвалиться, лишь чуть-чуть на них нажмут. И куда только делись доблестные воины, которыми всегда славилась наша страна. Что теперь будет с нынешними слюнтяями, которые дрожат, словно куропатки, при звуке выстрела?
Бёме с лёгкой иронией посмотрел на полковника — явно умудрённого многолетним опытом служаку, начинавшего карьеру ещё до Великой войны. И про себя подумал:
«Может, когда-то, во времена славы Людендорфа, ты и был умелым командиром. Но что сейчас смыслишь в современной войне, со своими старомодными лощёными понятиями? Фюреру виднее, куда вести страну. А такие, как ты, довели её до того, что был нанесён удар в спину. Небось затем ещё радовался, когда «система» восторжествовала, и позорный мир в компьенском вагоне подписали».
Вслух, естественно, ничего не сказал — всё-таки начальству было виднее, куда его приткнуть. Если под командование этой персоны, значит, точно так и нужно для пользы рейха. Впрочем, собственных забот у Эриха Бёме оказалось более чем достаточно, и он уже скоро позабыл о своих переживаниях, переключившись на хлопоты о своей роте. Как оказалось, прибывшие ранее армейцы успели занять самые лучшие помещения, и теперь ему приходилось вести переписку с вышестоящим руководством, требуя, чтобы то всё-таки воздействовало на армейские штабы и помогло выгнать зарвавшихся вояк, не дающих бойцам СС то, что принадлежит им по праву.
Впрочем, долго заниматься бумажной волокитой им не дали. Уже 16 апреля рано утром в распоряжение части на своём Опель-адмирале прикатил командующий фронтом. В выражениях он не стеснялся и прозрачно напомнил спешно собравшимся — и эсэсовским, и армейским командирам:
- Тут вообще-то фронт, мерзавцы! А если кто не понимает и думает, что здесь позволено играть в те же игры, которыми вы привыкли заниматься в мирные дни, то сильно ошибается. Таких буду жёстко наказывать, и не гауптвахтой, а сразу штрафным батальоном. Нечего объедать бюргеров без дела, настало время идти и показать врагу всё, на что вы способны.
Огненная встреча
И вот, около 14 часов дня 18 апреля 1943 года рота Бёме впервые увидела наступающих с северо-запада. Оттуда проламывался батальон на тяжёлых танках, часть из которых выглядела потрёпанными. Однако обороняющимся всё равно пришлось несладко, хотя их активно поддерживали даже и с воздуха. Бомбардировщики люфтваффе сумели нанести некоторый урон атакующим, но оказались довольно быстро отжаты в сторону истребительным прикрытием, появившимся словно из ниоткуда. Естественно, дело было не в новом портале, а в том, что пара истребительных эскадрилий вовремя оказалась пододвинута ближе к линии фронта — и сумела оперативно взлететь на поддержку своих войск. Тем не менее, прорвать с ходу позиции обороняющихся немецких сил советско-веларский корпус не смог: из тыла своевременно успело подойти крупное подкрепление, стабилизировавшее ситуацию.
Но эта видимая стабилизация продолжалась недолго. Помешать переброске дополнительных сил на плацдарм не удалось, оттуда то и дело предпринимались атаки, прощупывания линии обороны в разных местах. И наконец, в полном соответствии с принципом «вода дырочку найдёт», слабая позиция всё же была обнаружена. Стремительным таранным ударом двух танковых полков и одной стрелковой бригады ослабленный участок фронта оказался прорван. Лихорадочные попытки командования залатать дыру привели лишь к попаданию в окружение сразу двух элитных полков, командирам которых были обещаны железные кресты, если они продержатся хотя бы неделю. Не устояли и двух суток, несмотря даже на спешное перенацеливание авиации, пытавшейся помочь в первую очередь окружённым частям.
15 часов 35 минут 18 апреля 1943 года, в 1,5 километрах западнее города Леуварден.
Наступление экспедиционного корпуса временно остановилось, потому что сопротивление оказалось исключительно сильным и энергичным. Надо сказать, что на этом участке немцам повезло относительно — ими командовали достаточно опытные и энергичные офицеры, которые умело сманеврировали ограниченными силами и создали из них практически непроходимый вроде бы заслон на направлении главного удара. Да, эта защита сработала только на ограниченное время, но сейчас выглядела вполне себе грозной.
Её сила только увеличилась в этот момент — из-за очень важного обстоятельства. Если при высадке в Харлингене и даже при входе во Франекер наступающих могла поддерживать морская артиллерия, то теперь они вышли за пределы её действия. Только самые мощные орудия теоретически могли бить на расстояние 18–20 километров и более, отделявшее Леуварден от моря. Но линкоры не могут подойти к самому берегу на мелководье, то есть стрельба уже если и возможна, то только на предельной или близкой к предельной дистанции и после тщательного согласования. А немецкие лётчики не упустят, конечно, случая всадить пару-тройку бомб в неподвижный почти военный корабль.
Уже знакомый нам зиндрийский сержант Элиас Варно готовился к очередному разведывательному выходу. Он проверил свой пистолет-пулемёт, получил новую маскировочную униформу — точно под условия местности, где предстояло действовать. Группе поставили задание: выяснить, сколько вражеских сил сконцентрировано на левом фланге обороняющихся, у Мантгюма и Редюзюма, а также, более конкретно, выяснить количество вражеских орудий, их типы, уточнить расположение позиций и основные подъездные пути.
А в это же самое время на правом фланге, у Дантюмадила, немецкие позиции утюжил бомбардировочный полк. Утюжил, надо сказать, практически напрасно: вторая линия обороны осталась почти нетронутой. Когда началась атака, она практически сразу же упёрлась в стену огня — и, что самое плохое, основные артиллерийские позиции тоже оказались не затронуты бомбами. Они попросту находились слишком далеко, а возможностей артиллерии экспедиционного корпуса, чтобы вести контрбатарейную борьбу на этом участке, не хватало. Пушки интенсивно работали по центру, между Леуварденом и Гикерком, где вертелся постоянно целый полк на «Пантерах». Он отражал пока атаки — но если пойдёт вперёд, то может натворить немало бед. В море, конечно, не сбросит, плацдарм уже слишком силён, однако сотни людей погибнут на линии удара, придётся бросать сходу все имеющиеся танки в контратаку, а их, как назло, не хватает.
Впрочем, и у немецких сил не всё было ладно. Так задерживалось прибытие двух бронепоездов, срочно вызванных на поддержку (у них что-то разладилось в машинах, и сейчас механики паровозных депо напряжённо работали, чтобы устранить неполадку). А командир одного из пехотных полков перелаивался по полевому телефону со штабом воздушной армии. Бомбардировочная эскадрилья люфтваффе по ошибке сбросила бомбы на его позиции, и теперь полковник с чувством высказывал всё, что думает о тех, кто планировал этот вылет, и о лётчиках заодно.
Впрочем, долго думать о пережитом только что самому полковнику — и его подчинённым — не пришлось. В дело вступила зиндрийская артиллерия, 111-миллиметровые орудия, один из последних артполков ещё не перешедших на новые калибры. Однако даже такие снаряды, пусть и относительно слабые по меркам идущей войны, точно не пришлись по вкусу германским солдатам. Вновь начался перезвон по полевым телефонам, вновь звучали крики в рацию о необходимости прикрытия и огневой поддержки. Примерно через десять минут пушки обоих сторон переключились с работы по фронту на попытки взаимной контрбатарейной борьбы. Этот-то промежуток полковник Романцев и решил использовать для атаки: пусть свои орудия молчат, но и вражеские бездействуют. Если полк быстро преодолеет расстояние, отделяющее от неприятельских позиций, то стрелять по нему побоятся, чтобы не задеть своих же.
Этот план удался частично: стремительный бросок позволил сходу овладеть первой линией немецкой обороны. Однако вторая уже сразу начала уплотняться, туда не только оттягивались отходящие войска, но и перебрасывалось подкрепление. Смешанный голландско-норвежский коллаборационистский батальон — был лишь первой ласточкой. Уже через пару часов должен был подойти и собственно немецкий штрафбат, а в штабе ещё и думали — какие же дополнительно силы всё-таки можно сосредоточить на этом участке, чтобы гарантированно удержать позиции.
В 17:40 того же дня Йоран Тиссель шёл на взлёт — вместе с десятками других пилотов. Предстояло нанести мощный удар по немецким войскам, которые, несмотря на понесённые потери, продолжали не просто огрызаться, но и пытаться идти вперёд, всё равно. Особенно угрожающей выглядела обстановка на крайнем правом фланге, у Доккюма. Там, пользуясь растянутостью линии высадившихся войск, вермахт сумел вклиниться довольно глубоко — и не просто выкинуть советские части из самого Доккюма, но и оттеснить их на 4 километра на запад. Ещё немного, казалось, и в этом месте германская армия прорвётся к самому побережью, прижмёт к нему отступающих, а затем зайдёт с тыла и ликвидирует плацдарм, запечатав его со стороны берега и изолировав от внешней поддержки. Во всяком случае, этот манёвр напрашивался сам собой — не выжидать же, пока группировка укрепится. На пути у панцерваффе оставался только населённый пункт Холверд, совсем небольшой, где практически не было возможности удержаться и дать сколько-то эффективный отпор.
Поэтому-то и направились туда бомбардировщики… Лететь с юга Норвегии было недалеко, и первые бомбы коснулись земли около 18:45. На фоне темнеющего неба их взрывы смотрелись особенно колоритно, но немецким танкистам было не до того, они отчаянно маневрировали, пытаясь уцелеть и избежать поражения. Конечно, уничтожить всю бронетехнику без остатка авианалёт не смог, а командование настоятельно гнало оставшиеся силы вперёд. Да они и сами понимали, что всё решается именно сейчас — если не удастся одержать победу, если солдаты в фельдграу не выйдут к самой воде, то спустя сутки, двое положение изменится, и придётся отступать.
И битва продолжалась, продолжалась всё равно. Остатки высадившихся не прекращали сражаться даже после того как около 9 часов вечера их всё же вытеснили из крайней части Холверда. Теперь у немцев оставалось лишь несколько танков, один — с повреждённой взрывом связки гранат гусеницей, около полутораста солдат. Прижатые к морю, однако, не испытывали никакого облегчения. У них самих многие были ранены, боеприпасов — хорошо если на минут десять не слишком интенсивного боя. А издалека доносились едва слышные удары немецких пушек. Час, ну два максимум понадобится, чтобы снять пару орудий с позиций, перевезти их на грузовике, и, как в тире, прямой наводкой расстреливать изолированный уже отряд. Затем даже оставшихся тут немецких войск и их голландских приспешников хватит, чтобы решительным ударом подавить тех, кто всё ещё будет сопротивляться.
Рассчитывать на поддержку от остальной части войск на плацдарме не приходится. Только что по радио сообщили — те тоже отражают сейчас вражескую контратаку по всей линии, а позади, с тыла, уже спешат десятки Опелей и Бюссингов, мерно стучат по рельсам колёса вагонов. Завтрашний день вполне может стать последним для группировки, в том числе и потому, что под вечер люфтваффе сумели повредить танкер «Двина», который должен был доставить горючее на плацдарм. Те четыре танка, которые там имелись, теперь просто не дойдут до Холверда — их уже используют как неподвижные огневые точки.
Около одиннадцати часов вечера и в самом деле немецкая артиллерия начала пристрелку по позициям почти разгромленных уже советских частей позади Холверда. Относительно повезло только в том смысле, что снарядов у врага оставалось немного, но и этого хватило, чтобы пехота попробовала совершить тот самый рывок, от которого всё зависело. Правда, у вермахта ничего не получилось в этот раз, атакующие понесли серьёзные потери и вынуждены были отойти. Однако было понятно, что следующую атаку отразить не получится: даже если свершится чудо и она начнётся без артподготовки, без авианалёта, без поддержки танков — спустя пару минут максимум патроны, у кого они ещё остались, иссякнут. Останется только возможность совершить штыковую атаку и… и на этом всё и закончится.
Поэтому гул моторов, который вскоре появился и стал накатывать — всё громче, всё ближе — восприняли даже с каким-то облегчением. И, может быть, вообще с тенью радости. Пусть хотя бы враг потратит на них зря бомбы и авиационное горючее, пусть не хватит ему этого топлива и этой бомбардировки где-то в другом месте.
Только через минуту, когда шум авиадвигателей стал уже очень громким, один из пехотинцев вдруг произнёс, ни к кому специально не обращаясь:
- Это ведь с севера летят…
А ещё через 15–20 секунд, когда машины были уже практически над головой, от них начали отделяться во множестве тёмные точки, над которыми спустя ещё несколько мгновений вырастали белые «шапки».
Нужно ли объяснять, какой мощнейший эффект это «появление» произвело на людей, ещё недавно полагавших, что они находятся на краю гибели? Но на самом деле наиболее сложное всё ещё не завершилось — события только лишь начинались… Естественно, о десанте сразу сообщили немецкому командованию, и оно начало ещё больше подгонять свои подразделения, потому что почувствовало ощутимую угрозу уже начавшему воплощаться плану. К месту высадки парашютистов решили перебросить целый дополнительный танковый полк, который должен был «раз и навсегда решить проблему» уже этой ночью. Никаких опасений немцы не испытывали, ведь в бой теперь шли даже не «пантеры», а «тигры», и к тому же полк успели ранее усилить артиллерийским сопровождением вообще сверх штата. Находился он довольно близко, ехать всего каких-то два часа, и, следовательно, до рассвета плацдарм окажется разгромлен полностью. Именно этого и ожидали генералы вермахта, ведь как может быть иначе, при таком-то перевесе в силах…
Тем временем для поддержки обороняющихся к прибрежным голландским водам подошло соединение кораблей, включавшее линкор с Балтики, проведённый заранее в порт Осло каким-то чудом, 2 эсминца с северного флота и около полудюжины торпедных катеров из флота Зиндра. В трёхстах милях севернее находились 3 эсминца, построенных по серафскому проекту — вернее, собранных полностью из серафских деталей и укомплектованных серафских же моряками. Эта арьергардная группа выжимала сейчас максимум из своих машин, но уже катастрофически не успевала к месту событий.
Вскоре немецкие танкисты бодро катили вперёд, стремясь как можно быстрее атаковать. Они понимали, что днём даже «Тигр» станет лёгкой мишенью для авиации, и потому единственный шанс минимизировать собственные потери состоит в том, чтобы одержать победу затемно и успеть уехать в укрытия. Начало огня с моря, который вели линкор, эсминцы и торпедные катера, стало для бронетанкового кулака вермахта очень неприятным сюрпризом. Но всё же выход, казалось, был найден — отъехать подальше и вести огонь на близкой к предельной дистанции, постоянно маневрируя. А через несколько минут и вовсе обнаружили: дороги-то в Голландии очень хороши, можно отъезжать за пределы зоны огня морских орудий, подъезжать потом тихо поближе и накрывать обороняющийся плацдарм метким огнём. Сразу после этого — так же быстро уезжать назад. Вести огонь по столь подвижной цели на большой дистанции корабельные артиллеристы едва ли смогут, а порядки войск, зажатых у морского берега, очень плотные, промахнуться практически невозможно.
Командиры судов пробовали подойти поближе, чтобы стрелять увереннее, но там уже начиналось мелководье почти везде. Казалось, шустрые «Тигры» так и останутся почти безнаказанными. А до рассвета оставалось ещё около трёх часов. Даже потом авиации понадобится не менее часа-двух, чтобы долететь и ударить по танкам. При свете начинающегося дня громить позиции станет ещё проще и удобнее.
Совещание командиров всех собравшихся кораблей не находило поначалу выхода из сложившейся ситуации. Однако в какой-то момент слова взял командир одного из торпедных катеров Серафа:
- Я изучал в свободное время земную военно-морскую историю. И сейчас вспомнил про затопление кораблей в севастопольской бухте при первой обороне — затопление бестолковое и не нужное, в итоге. А что если сделать нечто подобное, но более осмысленно?
- И что же именно?
- Раз мелководье нам мешает, так подойдём к берегу, где это удастся сделать ближе сейчас, во время прилива, и сядем на мель. Будем наносить удары толковее. Прикроют впоследствии нас самолёты, другая часть эскадры — постепенно будем сняты с мели, возможно. Ну а если нет… всё лучше, чем смотреть на действия врага пассивно.
Этот-то шаг и стал «соломинкой, ломающей верблюжью спину». Огонь морских пушек просто вынес с побережья не только танки, но и пехоту вермахта. Даже эсэсовское подразделение в таких условиях не стало атаковать — это было попросту безрассудно и без малейшей надежды на успех. Попытки нажима на иные, более крепкие, части плацдарма, также не привели к желаемому результату. Вскоре начались налёты союзнической авиации, а ближе к полудню подошла и отставшая часть эскадры, которая стала наносить сокрушительные удары по немецким частям. Ещё более грозным симптомом, впрочем, стало постепенное разбегание сил французских коллаборантов в окрестных городках — теперь каждый был сам за себя. Пусть даже прямо сейчас немецкая армия могла ещё крепко держаться за отдельные пункты и давать энергичный отпор, однако же обвал её мощи стал очевиден для всех, от главного командования до любого местного жителя. Вопрос стоял теперь не «удастся ли выгнать вермахт из Нидерландов», а «когда и как это произойдёт».
Надо сказать, что даже в столь тяжёлой и угрожающей ситуации немецкая армия способна была бы довольно крепко цепляться, не рассыпаться, а отползать назад, огрызаясь и контратакуя. Однако объективный ход вещей не оставил ей такой возможности. Вскоре появилось новое обстоятельство, которое заставило уже лихорадочно суетиться, допускать ошибки и распылять силы.
В течение дня 19 апреля 1943 года войска на плацдарме продолжали упорно биться за его расширение. К ним на поддержку прибывали постепенно подкрепления, работали орудия флота, налетали бомбардировщики. Немцы, упорно обороняясь, вынуждены были оставить Доккюм, который в ходе всей этой борьбы превратился в руины. Однако около 20 часов поступило известие, менявшее всё.
Около 17 часов дня, в водах вблизи бельгийского побережья.
Большая, хотя и наспех явно сколоченная, англо-американская эскадра, шла полным ходом. Но устраивать морское сражение в этот раз не входило в планы ни Лондона, ни Вашингтона. Главной их задачей являлась высадка собственного десанта.
Сутками ранее, на построении войск перед отбытием в путь.
Джеймс Пудл, ранее коронер, а теперь — рядовой 24 Кентерберийского ордена Подвязки королевского стрелкового имени лорда Кельвина полка — с вниманием и почтением слушал то, что говорил с трибуны британский бригадный генерал Фолкнер:
- Солдаты! Корона находится в величайшей опасности за всю свою историю! Да, я не оговорился. Когда падали бомбы на Лондон и Ковентри, когда резвился Наполеон на континенте, когда ваши отцы падали под облаками газов и ливнем снарядов на Сомме, это было ещё не так страшно. Сейчас же мы теряем не только своё будущее, но и будущее всей Европы. Страна смотрит на вас с надеждой и рассчитывает, что каждый исполнит свой долг. Овладев Бельгией, мы положим предел проискам антихристианских сил, очертим для них, наконец, рубеж, который не сумела обеспечить Германия. И Британия не вложит в ножны своего меча, пока не добьётся успеха. Франция, Бельгия, Италия — будут свободными!
И вот, в 17:11 началась высадка десанта у Кнокке-Хейста. Забросить его как можно севернее — но при этом в районе, который минимально охраняется немцами — стало идеей фикс англо-американского командования сразу, как только оно узнало о появлении советского плацдарма в Голландии. План подготовки к десантной операции — тщательно и скрупулёзно продуманный — переделывали на ходу буквально, сшивали на живую нитку. Изначально предполагали высадить позже — хотя бы в конце весны или начале лета 1943 года, не раньше, в районе Бордо, с совершенно другими силами. На Британские острова прибыли только 80% запланированных для участия в операции американских войск. Не хватало и собственных солдат, артиллерии, боеприпасов для предстоящей масштабной операции. Упор теперь делался только на два фактора: полную внезапность атаки и заведомую неготовность, распылённость немецких сил. Именно из-за последнего момента, кстати, отвергли идею высадки на юге или в центре голландского побережья.
Как бы соблазнительно не было выставить прочный заслон для продвижения советских частей и сохранить для себя основную часть Нидерландов (раз уж полностью их оставить под своим контролем не получалось…), этот замысел был рискованным как раз из-за высокой концентрации вермахта и СС. И, более того, британский генералитет всерьёз опасался, что эффект будет обратный ожидаемому. В случае, если экспедиционный корпус окажется разбит, а расположенные рядом войска СССР уцелеют и добьются успеха, в том числе и благодаря оттягиванию британцами на себя значительных сил поблизости, то это станет тяжелейшим моральным ударом. Не говоря уже о том, чтобы самим, своими руками, способствовать усилению своего давнего закоренелого врага… эта идея казалась просто невыносимой.
Гонки наперекосяк
В ночь на 20 апреля 1943 года фронт около Леувардена почти бездействовал. Ни одна из сторон даже после полученных подкреплений не могла радикально менять своё положение, хотя бы попробовать атаковать. Тем более что главные события происходили на совсем ином участке фронта — около Доккюма и за ним. Истощённые и обессиленные немецкие войска вынуждены оказались спешно отходить, хотя преследовать их толком не было сейчас возможности. Поэтому между противниками образовался своего рода вакуум, куда не рисковали без нужды заходить даже передовые посты; разведгруппы также торопились его миновать, чтобы пробраться в тот или иной тыл и собрать требуемую информацию.
Тем временем люфтваффе начали усердно работать, чтобы «взять реванш». На плацдарм налетала одна эскадрилья за другой — правда, старались действовать по краю, чтобы результат бомбёжки был чётко виден войскам. Пилоты не упускали случая посмеяться над наземными войсками в своём кругу — и у них был уже довольно веский повод, на самом деле. Если утром 20 апреля бои шли ещё на подходе к Доккюму, то в 13 часов того же дня авиаподдержку вызывали в окрестности Дантюмадила, а в 6 часов вечера вермахт откатился к Ахтскарпелену, то есть уже более чем на 12 километров за неполные сутки. Более того, мало кто, кроме лётчиков, знал: германская армия едва ли сумеет до утра удержать хотя бы Гротегаст и Зейдхорн, потому что там войск слишком мало. А это — уже в 32 километрах от моря!
Матиас Пелтонен тоже был в рядах беспорядочно отступающих войск. Ещё недавно ему и нескольким сослуживцам, которые были зачислены в новую дивизию СС «Финляндия», казалось, что удастся если и не вернуться вскоре в родные места с победой, то хотя бы потрепать врага, унизившего Суоми. Но вот теперь всё переменилось опять — и не в лучшую для бывшего финского майора сторону. Он в сегодняшнем бою выстрелил несколько раз, и даже, вроде бы, кого-то убил или тяжело ранил — разбираться было просто некогда. В любом случае приложенные усилия не позволили удержаться на занятом рубеже.
Пелтонен, во второй раз за день принимаясь рыть окоп, то и дело поглядывал в сторону близлежащих домов. Голландцы, жившие там ещё недавно, были просто вытолканы в шею артиллеристами-противотанкистами, которые облюбовали эту позицию, сочтя её наиболее удобной для отражения возможной танковой атаки. Правда, несколько жителей Гротегаста предпочли и после этого присоединиться к защитникам позиции. У них оказались довольно неплохие винтовки и солидный запас патронов: как выяснилось, то были люди, давно, ещё с довоенных времён считавшие, что Голландия должна последовать по пути, проложенному Германией — иначе добиться величия она не сможет.
- Для нас лучше погибнуть в бою, чем смириться с теми несчастьями, которые обрушатся на нашу страну. Очень жаль, что правительство в Амстердаме было так недальновидно в ту войну, и выступило против Германии. Да что там, нам, всем европейцам, следовало выступить единым фронтом против восточного врага, а не собачиться между собой. Только прогнав азиатов за Урал, где им и надлежит быть, можно обеспечить прочный мир и покой.
При этих словах у Матиаса невольно вздрогнула рука. «Всё совершенно точно подмечено. Жаль только, раньше этих истин мы не знали, или их игнорировали. А ведь только и нужно было, что сохранять действительно единство, не пытаться заигрывать с варварами и не надеяться использовать их в качестве дружественной себе силы. Вот теперь расхлёбываем последствия вековой опрометчивости и ситуативных союзов».
Йоран Тиссель всё продолжал и продолжал совершать налёты на немецкие позиции. Эти вылеты слились в его сознании в одну бесконечную круговерть. Умом пилот понимал, конечно, что пределы сил врага не безграничны, что неизбежно наступит момент, когда даже самым стойким войскам приходится убегать или погибать на месте. Однако казалось, что бросаемые бомбы словно не приносят никакого видимого эффекта, что немцы просто смыкают свои ряды ещё плотнее или успевают перебросить подкрепления и восполнить свои материальные потери.
Однако, сцепив зубы и приказав себе не думать об этом, лётчик вновь и вновь поднимал в воздух свою машину. Он летел туда, где кипели отчаянные бои, и только одно хотя бы немного успокаивало — каждый раз приходилось пролетать хоть немного, но дальше, чем в предыдущий. Рано или поздно фронт дойдёт и до самой немецкой земли, осталось уже немного. А сейчас — остаётся только летать и бомбить, потому что каждый взрыв, который произойдёт внизу, облегчает путь пехоте и танкистам.
Наконец, последний вылет, произведённый 23 апреля, завершился успешно. Истребительное сопровождение отработало просто блестяще: хотя в атаку шли явно опытные лётчики врага, они не смогли отсечь хоть один бомбардировщик от эскадрильи. Были, конечно, попадания в корпус, но это не страшно — какой из пилотов с таким не сталкивался на этой войне. Тиссель уже пролетел было почти к самому северному побережью Голландии, как вдруг по рации его вызвал командир эскадрильи:
- В Норвегию в этот раз не возвращаемся. Идём на посадку на полевой аэродром около Бартлехима.
Где это, Йоран не знал. Но одно то, что базироваться теперь предстоит на самой голландской земле, обрадовало его несказанно.
«Наконец-то. Теперь точно зацепились и продвигаемся вперёд. Теперь мы не простой плацдарм, а настоящий фронт, который задаст жару врагам. Уже задаёт».
А получасом ранее Джеймс Пудл сделал последний выстрел в очередном бою. Немецкие солдаты беспорядочно отходили на восток, и 24 Кентерберийский полк внёс в свой актив очередной отбитый населённый пункт — Схевеге. Мало кто знает за пределами Бельгии о таких местах, и даже в ней самой далеко не каждый там за всю жизнь побывает. Но сейчас для британских солдат имело значение иное: продвинувшись вперёд, они нависают с фланга над Брюгге. Есть неплохие шансы, что немцы всё же не выдержат, что у них дрогнут нервы и начнётся хаотический драп, как уже не раз случалось на этой войне. Ну а если окажется враг слишком устойчивым, не пожелает отступить, что ж… британская артиллерия, пехота и авиация быстро разъяснят ему допущенную ошибку.
Пудл направился уверенным, хотя и изрядно усталым шагом, к полевой кухне. Там уже раздавали ростбиф, и румяный, словно хорошо поджаренный пончик, повар только успевал отдавать очередную порцию. Над головой пролетела четвёрка «Ланкастеров», которые летели бомбить то ли ближайшую железнодорожную станцию, то ли непосредственное расположение врага. Бывший коронер улыбнулся, погладил пшеничного цвета бороду. «Ну и хорошо, значит, всё-таки добьёмся успеха и прогоним коварных джерри из Бельгии».
А Эрих Бёме в это самое время находился на госпитальной койке. В ходе предыдущего авианалёта ему сильно не повезло: при близком разрыве бомбы эсесовец получил контузию средней степени и даже схлопотал пару осколков. Куски металла хирург уже вытащил, а вот с последствиями взрывной травмы придётся бороться ещё недели три. Оберштурмфюрер машинально потрогал забинтованную до самой макушки голову — и даже под повязкой ощутил, как свежие раны заныли от этого прикосновения. Он злобно оскалился неизвестно в чей адрес, поправил одеяло и уставился в окно.
Полевой госпиталь в заштатном Зомергеме — не то, совсем не то, о чём когда-то мечтал Бёме. Он видел себя идущим в рядах победоносной немецкой армии по улицам Ливерпуля, и представлял, как обескураженные и сбитые с толку «бобби» станут отдавать честь их колонне. Или как получит он небольшой фольварк где-то на востоке, и как станет ездить на своём любимом «Цундаппе» из коттеджа на ферму, чтобы поторопить лукавых рабов, заставить их трудиться усерднее. А вместо всего этого, и даже вместо заветного второго Железного креста — палата, переполненная запахами антисептиков и крови.
24 апреля батальон, где служил Пудл, выделили временно из состава полка. Командующий армией поставил их части принципиально новую задачу:
- Только что прибыл новый американский танковый полк. Но во всей этой неразберихе он остался без пехотного прикрытия, а это, сами понимаете, никуда не годится. Пока мы будем заходить с запада в предместья Брюгге, вы вместе с янки нанесёте удар на Малдегем. Как минимум, скуёте немецкие войска в этом сражении, как максимум, если сильно повезёт, овладеете городом.
Джеймс задумался. Он ещё до отправки в действующую армию, как только пришло уведомление о призыве, изучил неплохо карту Бельгии и Голландии, и понимал, что хочет сказать командующий, и о чём он умалчивает.
«Мы не просто столкнёмся с немцами и оттянем их на себя. Мы должны перерезать ключевую дорогу, по которой снабжается гарнизон Брюгге. Но немцы ведь не простачки, они умеют ловко воспользоваться любыми слабостями противника. Между нами и теми силами, которые штурмуют Брюгге, несколько километров. Самое то, чтобы вбить клин и нанести поражение. И ведь это расстояние — да и занятость — не позволят основной группировке союзников толком поддержать нас. Положим, артиллерию-то придадут… но это против танков и пехоты поможет. А вот зенитное прикрытие на такой дистанции никак создать не получится».
Тем не менее, приказ нужно было выполнять, и батальон отправился в путь, навстречу к своим американским визави. Стояла уже не по-весеннему жаркая погода, и то и дело по пути солдаты прикладывались к фляжкам. На дороге, где маршировала колонна, поднималась густая пыль, ложившаяся серым слоем на тщательно отстиранные и отутюженные ещё накануне шинели, так что всего через полчаса пути британские военные напоминали скорее скитальцев каких, чем бравый отряд.
Когда около трёх часов дня на окраине Малдегема стали рваться снаряды — это началась артподготовка — пилоты люфтваффе, базировавшиеся на местном аэродроме, серьёзно забеспокоились. Командование в ответ на запрос ответило только, что «будет сделано всё возможное, не прекращайте боевую работу». Однако вскоре, уже минут через двадцать, начали рваться другие снаряды: это «Шерманы» вели огонь, активно наступая вперёд. Немецкие войска огрызались, задействовали несколько «Пантер», и на время натиск американских танкистов оказался погашен. Ситуация вновь изменилась, когда произошёл новый авианалёт: панцерваффе понесли большие потери и вынуждены были отступить, чтобы перегруппироваться и получить новое пополнение. Воспользовавшись этим успехом, приободрённые англичане пошли вперёд. Начальник аэродрома стал уже откровенно панически звонить вышестоящему руководству:
- И где же обещанная поддержка? Почему до сих пор нет подкреплений, где эти бездельники из люфтваффе? Сделайте уже что-нибудь! Иначе скоро нашим лётчикам придётся идти в штыковую контратаку на «лимонников»!
Что-либо вразумительное ответить ему не смогли. Всё равно в любом случае сил у немцев оставалось немного, а свободных подразделений, которые можно было бы вот так легко снять с выполнения боевой задачи, и вовсе не имелось. Поэтому после некоторых раздумий пробормотали только:
- Спасайтесь по способности, как сумеете. Улетайте на другой аэродром, пока не поздно. Выручать вас всё равно некем и нечем.
Тем временем стрельба стремительно накатывала. Как бы ни были ограничены силы сводного американо-британского отряда, немецкие войска уступали им более чем вдвое. Кроме того, даже некоторые офицеры вермахта, а порой и СС, начинали уже подыскивать путь «на безопасные квартиры» после неизбежного, как становилось теперь, краха рейха. И стоило ли при такой перспективе отчаянно цепляться за позиции, рискуя стать пеплом, перемешанным с землёй, обломками камня и горелым железом?
Ещё не успел обозначиться даже закат, а в Малдегеме повсеместно вывесили Юнион Джек и флаги со звёздами и полосами. Горожане, отойдя от первоначального шока, постепенно приходили в спокойное расположение духа, тем более что фронт откатывался всё дальше. Формально немецким оставался даже соседний Адегем — но на деле солдаты в фельдграу в эти минуты покинули уже без боя и чуть более дальний Балкерхуке. Только в Экло, где нашлась сильная позиция и где руководил достаточно энергичный офицер, бегущих останавливали, ругательствами и подзатыльниками, а если требовалось, то и стрельбой в воздух, заставляли вновь становиться в строй.
Тем не менее, и в Экло едва ли кто-то рассчитывал продержаться долгое время. Несколько суток, возможно, но не более. Если за этот срок из тыла не подойдут крупные подкрепления, - размышлял комендант, - воля защитников будет окончательно сломлена. И даже попадись им по пути далее такой же стойкий руководитель, как я, всё равно это уже ничего не изменит. Они будут бежать дальше, и только Рейн сможет их остановить. Ну или сильный вооружённый заслон, который не станет церемониться, а без разговоров начнёт гвоздить пулемётами.
К счастью, хотя и временно, но ситуация выправилась. На выручку ближе к ночи подошла целая армейская дивизия. У неё, правда, не было солидного боезапаса — ради скорости прибытия пришлось поступиться обозами, уменьшить даже возимый боекомплект у пулемётчиков, но всё это, бесспорно, серьёзная военная сила, способная довольно долго противостоять вражескому натиску. Гарнизон Экло явно приободрился, тем более что появились слухи о приближении ещё двух полнокровных армейских корпусов, на этот раз усиленных новейшими модификациями «Тигров».
В ночь на 25 апреля 1943 года произошло довольно крупное столкновение в районе Грейпскерка. Прямой удар на Гротегаст советско-зиндрийское командование отвергло — потому что узнало, что городок успели сильно укрепить. Формально это не было бы серьёзным препятствием, и оставалась возможность даже после его взятия продвинуться ещё вперёд, продолжая сражаться. Однако фронт ещё не успели в должной степени насытить войсками, снабжение сильно осложнялось отчаянными рейдами немецких истребителей и подводных лодок. Уже не раз возникала ситуация, когда можно было быстро взять под контроль ту или иную позицию… если бы имелись в наличии необходимые снаряды и патроны, если бы не задерживалась та или иная рота ещё в Скандинавии.
Поэтому обход с фланга выглядел безусловно разумной идеей. Но при этом немцы тоже соблазнились замыслом обхода — уже с целью ударить в разрыв между соприкасающимися союзными войсками и отбросить их. Оттого прибывшее подкрепление не отправили рыть окопы и размещаться в блиндажах, ему приказали пройти через промежуток, отделяющий Грейпскерк от Бийкстеде. И как раз в том коридоре и встретились идущие навстречу друг другу «группировки прорыва».
Столкновение оказалось не только масштабным, но и упорным. Расстреляв почти все боеприпасы, противники не отступили, а пошли друг на друга в штыки. Итогом стала формальная ничья: у сторон не осталось сил, чтобы дальше пытаться что-либо сделать. Наступило шаткое равновесие, прерываемое лишь огнём артиллерии из глубины и пролётами бомбардировщиков. Дальнейший исход событий зависел теперь исключительно от того, кто первым сумеет доставить новое подкрепление и возобновить удары.
Однако не обязательно было возобновлять активность на местах, где уже враг предупреждён о твоём выдвижении — предупреждён самим фактом встречи с тобой. И Ватутин не рискнул повторяться дважды, особенно после того как стало известно, что к востоку от линии Грейпскерк-Бийкстеде-Гротегаст спешно сооружаются укрепления, что выгоняют на их строительство даже самих гражданских голландцев. Не стал командующий атаковать и на Леуварден, хотя там ряд позиций уже был основательно ушатан артиллерийским огнём, а боевой дух гарнизона и его численность таяли на глазах. Нет, генерал решил действовать совсем иначе — расширить фронт путём присоединения нового плацдарма. И в утренние часы 26 апреля 1943 года был высажен новый десант — вернее, два десанта. Парашютный полк сходу занял позиции в Витмарсюме, прикрытом только слабым второстепенным гарнизоном. С моря высаживалась дивизия серафской морской пехоты, которая после короткого, но ожесточённого боя сбила береговой заслон и овладела городком Сюрх.
Немецкое командование ещё только продумывало и готовило меры по купированию новой угрозы, как в половине второго часа пополудни поступило ошеломляющее известие — засиживаться на плацдарме никто не собирается. Наоборот, войска стремительным ударом вошли в ещё один небольшой город — Болсвард. В следующем значимом населённом пункте, городе Снек, присутствовала всего лишь рота вермахта, да и та из тыловых частей, поэтому и Снек, видно, скоро будет «съеден».
Ярости в германских штабах не было предела. Ведь ещё недавно казалось, что устранить кризис, возникший после высадки в Нидерландах, будет сравнительно легко — все выкладки говорили за то, что достаточно перебросить побольше войск, сильнее нажать, и плацдарм схлопнется. Вышло же в итоге совсем наоборот, это Германия вынуждена была перебрасывать всё новые подразделения, надеясь хотя бы ограничить вражеские прорывы. И то, даже это относительно скромное намерение — не получалось выполнить. То в одном, то в другом месте ткань фронта рвалась, и ещё недавно победоносный вермахт вынужден был жалко пятиться назад. Да и что говорить, он превратился в бледную копию себя же самого двух-, трёхлетней давности. Тогда газеты только успевали печатать названия всё новых городов, где вывешивалось знамя рейха. Теперь же на их полосах не находилось места для упоминания тех районов, откуда Германия уходила.
Впрочем, тревога газетчиков (а также цензоров и читателей газет) это одно. Куда серьёзнее было иное — неуклонно нараставшая растерянность даже и среди военных руководителей. Тех, кто вроде бы должен быть готов к любым обстоятельствам.
Чтобы хоть что-то сделать, решили сначала разобраться с северной группировкой противника. И именно к Снеку и его окрестностям было приковано теперь внимание немецких штабистов. Туда перенаправлялись все основные подкрепления. «Решили, значится, совки сюда прорваться? Ничего, мы их вмиг в бараний рог скрутим. Только дайте немного времени, войска уже едут».
И вот всё затрещало
На юге положение дел казалось стабильным — после первоначальных успехов англо-американская группировка резко сбавила обороты. Не только в трудностях продвижения было дело, но и в том, что за кулисами шёл интенсивный торг. Дипломаты пытались убедить руководство третьего рейха в том, что борьба уже полностью проиграна, и пора соглашаться на условия Лондона и Вашингтона, иначе худшее развитие событий неизбежно. Однако в Берлине проявили неожиданное упорство, предпочитая предлагать переход постепенно к совместной борьбе против общего врага — или, как минимум, самоустранение западных союзников и фактический повтор «странной войны».
Вот только соглашаться на такое в Великобритании и США не желали. Не из-за какой-то особенной принципиальности, а из-за того, что хотели удержать ситуацию под контролем. Если Германия рухнет в противоборстве с советско-тальфийскими армиями, очень важно, чтобы они не могли продвигаться невозбранно везде, чтобы британские и американские солдаты сами успели бы занять побольше территории. Вернее, не «если», а «когда», ведь совершенно ясно было, что крушение гитлеровского правительства только вопрос времени.
Вполне убедительными такие доводы делались при первом же взгляде на развитие событий севернее. Несмотря на отчаянные попытки немецких войск удержаться, к 30 апреля они откатились уже к линии Херенвен-Драхтен, причём оба городка не были хоть сколько-то укреплены. Попытки ускоренно создать фортификационные сооружения, пусть даже их имитацию, вызывали у любого опытного военного лишь усмешку. Такие преграды без особых трудностей преодолела бы даже любая развитая армия 1930-х, не имевшая ещё опыта последних боёв. Что уж говорить о нынешних закалённых в боях войсках...
Тем не менее, германские солдаты не потеряли ещё остатков присутствия духа, а их командиры — стремления изобрести всё же способ одержать победу. Кроме того, сильным мотивирующим фактором было стремление избежать ответственности за свои действия, вернее сказать, преступления. Мало что так мотивирует, как нежелание попадать в тюрьму или даже на эшафот. Оттого на участке Херенвен-Драхтен малость сил и слабость вооружения до поры компенсировалась яростью обречённых, не желающих признавать свою финальную неудачу. Однако прореха во фронтовой линии всё равно нашлась, и было это в Гротегасте.
Первоначально вермахт, повинуясь категорическому приказу «идти и отбивать всё, что можно, любой ценой», даже вернул себе эту территорию после кратковременной потери. Немецкие газеты с помпой писали о громкой и славной победе, в ярких красках расписывали доблесть своих войск и мудрость генералитета. Но проблема была в ином: сил в этой области фронта у вермахта и СС не хватало. Держаться на одном месте ещё удавалось, пока не произошёл бы какой-нибудь натиск. И он действительно произошёл.
При очередной попытке провести разведку боем командование 16-й веларской и 29-й советской дивизии не рассчитывало на сколько-либо существенное продвижение. Всё-таки в этом месте немцы сопротивлялись не менее упорно и изобретательно, нежели в прочих. Казалось, что и в очередной раз удастся обнаружить пару отдалённых укреплённых линий, вскрыть наличие полевого аэродрома и схему линий снабжения. Поначалу всё именно на такой исход событий и намекало. После артподготовки и начала атаки бой кипел яростно, вдохновенно.
Когда конкретно произошёл перелом, никто сказать не мог: возможно, всё началось вообще с какой-то мелочи, которой не придали значения обе стороны. Так или иначе, если в полдень 5 мая 1943 года союзнические войска по-прежнему упорно долбились в казавшуюся непроницаемой ещё линию обороны, то полночь они встречали на улицах Гронингена — коллапс произошёл просто катастрофическими темпами. Где-то к востоку от города ещё стреляли, и даже пробовали создать новую линию обороны наспех. Впрочем, идти ещё дальше на восток никто не собирался. Зарваться, превысить меру своих сил, распылить имеющиеся две дивизии по большой территории ума не надо. А вот отбиться от контратаки куда как труднее будет.
На сдерживание прорыва Германия перенаправила максимум возможных сил. Их даже снимали с южного участка фронта, а не только перебрасывали дополнительные подкрепления, как обычно делалось. Эффектом оголения решено было сознательно пренебречь — ведь посчитали, что и остающихся сил хватит для остановки англо-американцев. Потом уже можно будет вернуть подразделения, одержавшие победу, и уже уверенно очистить и бельгийскую территорию. Командование кригсмарине клятвенно обещало, что приложит все усилия и не допустит дальнейшего снабжения советско-тальфийских войск в Голландии.
И оно собиралось выполнить свои обещания со всей серьёзностью. В бой отправились десятки подводных лодок, около дюжины крупных надводных кораблей. К работе подключилась и немецкая авиация, жаждавшая сгладить впечатление от своей неудачи в Нидерландах не меньше, чем адмиралы. Завязались ожесточённые воздушные и морские бои, в ходе которых обе стороны несли большие потери.
Правда, самой главной цели — полного срыва перевозок по Северному морю — Германия всё-таки добиться не смогла. Тем более что в игру очень скоро вступил и Гранд Флит, который рассчитывал использовать ситуацию для прочного добивания своих немецких оппонентов. В результате этих совместных усилий, и в самом деле, морская мощь третьего рейха уже к 12–15 мая 1943 года с полным основанием могла называться морской немощью. Уцелевшие корабли более уже не высовывали почти носа из портов до самого конца войны. Подводники действовали решительнее, но в основном в миссиях по экстренному вывозу какого-либо нацистского бонзы тайными тропами в отдалённые места. Об атаках на конвои или дальних рейдах против военных кораблей противника уже мало кто помышлял. А положение сухопутных войск Германии ещё больше ухудшилось, потому что даже во время, пока шли морские баталии, бои на земле также не прекращались. Каждый день происходили пусть незначительные, но постоянные поддержки на фронте. И даже привычная для вермахта и СС практика, стремление отбивать только что утраченное, перестала работать практически полностью. Зачастую попытки таких контратакующих штурмов приводили лишь к дополнительным потерям территорий и огромным ненужным потерям. Однако высшее командование с маниакальным упорством продолжало требовать «не отдавать даже клочка земли врагу».
И вот, во второй половине дня 16 мая, англо-американские силы также перешли в наступление. Перед ними стояла сравнительно простая задача: всего лишь идти вперёд и упреждать продвижение советско-тальфийских подразделений, не дать тем запечатать фронт, просто повернув на юг. Настоящим кошмаром, преследовавшим любого американского и британского генерала, была эта картина: с огромным трудом они выходят к Рейну, но обнаруживают, что противоположный берег уже занят. Все положенные на алтарь такой пирровой победы жертвы — зря. Вся политика предшествующих десятилетий, призванная сохранить своё влияние в Европе — тоже напрасна. Вот поэтому-то и следовало всячески спешить, продвигаться вперёд как можно быстрее. На пути сильные вражеские укрепления или мотивированные отряды СС? Просто нагнать побольше войск и ломиться всеми силами, лишь бы удержать своё могущество. И что с того, что какой-нибудь Джон или Джек навсегда остаётся в братской могиле по пути. Зато есть шанс, что влиятельные персоны по обе стороны океана сохранят свой статус.
По-прежнему смогут решать судьбы мира и получать от этого выгоду. Ходить в закрытые клубы или казино, заниматься охотой или рыбалкой. Наслаждаться традициями и сладким французским шампанским. Раз в 4 года решать, кто будет кандидатами на президентских выборах — или же верно служить престолу. А всё, что такому исходу мешает, просто должно быть убрано с дороги, и притом как можно скорее, иначе какой же ты «настоящий элитарий».
В это же самое время генерал Дульс проводил очередное совещание с подчинёнными. Как и всякий строгий начальник, он не мог не найти повода, чтобы обрушить на них суровую критику. Досталось в этот раз транспортной службе сначала: командующий в красках обрисовал картину с доставкой снарядов на передовую, и по его словам получалось, как будто, что доставляется в десять раз меньше, чем нужно. Следующим объектом разноса стали санитарные подразделения: они слишком долго-де лечат раненых и пропускают слишком много симулянтов, которые лежат на госпитальных койках, в то время как честные солдаты проливают свою кровь. Завершив свою выволочку, генерал перешёл к тому, что волновало его больше всего.
- Надеюсь, что нам всё же удастся поскорее войти на собственно немецкую землю. Сейчас, когда очищаем голландскую территорию, это уже крайне неприятно для Берлина. Но как только мы двинемся на бесспорной с любой точки зрения части Германии, эффект окажется совсем иным, гораздо более кардинальным, и тут уже власти этой страны одним замалчиванием наших успехов в прессе ограничиться не смогут.
После короткой паузы, отпив холодной воды из стакана, Дульс продолжил:
- При этом я настаиваю — и командование наших союзников полностью согласно — что нельзя сверх меры ускорять прорыв. Каждое новое продвижение вперёд мы оплачиваем не только расходами на войну, не только килограммами стали и взрывчатки, но и жизнями военнослужащих. Нам, безусловно, нельзя вторыми войти в Германию, только первыми. Однако эта цель должна быть достигнута без малейшего намёка на чрезмерные потери. Как именно этого добиться, как организовать свою работу наиболее эффективно и в самые сжатые сроки выдать максимум продуктивности — зависит от вас самих. Жду конкретных предложений в течение суток, и надеюсь, что большинство из вас уже думает в этом направлении, уже готово предложить конкретные шаги.
Но, какими бы важными не казались реформы и нововведения, текущую повседневную работу никто не отменял. И в игру вступили в очередной раз «весёлые повара». В отличие от лета 1942 года, они использовали уже не 165-миллиметровые, а недавно только принятые на вооружение 202-миллиметровые орудия. Если прежде артиллерия Зиндра раздражала скорее вермахт, то теперь она стала вызывать серьёзное беспокойство. И дело было не только в увеличении калибров и дальности огня, но и в росте мастерства артиллеристов, освоивших и умело применявших ранее неизвестные на Тальфе приёмы ведения боя.
Лейтенанту Клёнову тоже находилось много работы. Корабли постоянно возили грузы и охраняли североморскую акваторию от периодических попыток немцев всё же изменить положение дел в свою пользу. Хотя вероятность встретить крупный боевой корабль кригсмарине сводилась уже почти к нулю, юркие пронырливые Ю-боты по-прежнему представляли опасность. Несколько раз эсминец, на котором теперь служил Клёнов, выполнял миссии особого рода. Он выходил в предусмотренный приказом район и спускал на воду моторную лодку с тальфийскими боевыми аквалангистами. Лодка уходила, и обычно её пассажиров впоследствии подбирал другой военный корабль, но никто из матросов и даже их командиров не знал, что делали эти пловцы, какую цель перед ними ставили, удалось ли выполнить приказ или нет. Собственно, и не было стремившихся это узнать, и не только из-за опасений быть самими заподозренными в шпионаже. Кристально ясно было, что вряд ли будет получен стопроцентно открытый и достоверный ответ.
Да и работы шёл непочатый край у того же Клёнова. Ведь морской двигатель, особенно постоянно гоняемый на высоких и предельных оборотах, что вполне закономерно в военное время, неизбежно ломается или выдаёт мелкие сбои. Вот борьба с ними и требовалась почти каждый день. Иной раз лейтенант только во время обеда и ужина покидал машинное отделение, а после отбоя моментально погружался в сон из-за утомления. Даже самые вкусные блюда — а кок готовил действительно великолепно, несмотря на порой случавшиеся перебои со снабжением — Клёнов ел скорее механически, погружённый в свои мысли. Думал же он больше всего о том, как выжать максимум из двигателя, как сделать так, чтобы тот не подвёл в самый ответственный момент.
19 мая 1943 года Дирона Клендаво в очередной раз отправилась в путь со своим верным теодолитом. Теперь ей предстояло составлять чёткие военные планы местности в Голландии. К тому времени немцы как будто опомнились и резко усилили своё сопротивление, поэтому после овладения Гронингеном фронт откатился ещё на 26 примерно километров — и остановился у Винсотена. Оборудовать сильные укрепления там у вермахта времени уже не оставалось. Поэтому он стремился навязать бой в городской застройке, и брать штурмом приходилось буквально каждый дом; то и дело прилетали «Юнкерсы» и «Мессершмидты», пытавшиеся своими бомбами затормозить продвижение союзников. Задачей сержанта Клендаво являлось точное измерение всех параметров местности. С учётом собранных данных можно будет отправить грузовики в путь более эффективно, или повысить точность артиллерийского огня.
Поэтому геодезист продолжала целыми днями лазить по местам недавних боёв. Да, там уже прошли сапёры и убрали все опасные предметы, находившиеся на виду. Да, убитых уже захоронили хоть как-то, чтобы они не разлагались и не отравляли окружающую местность. Однако воронки от снарядов, колеи, оставленные колёсной и гусеничной техникой, линии окопов, отдельные блиндажи и многое другое, что искажало прежний облик, не могло быть нанесено на довоенные карты и планы. Нельзя было просто взять старую топографическую документацию и использовать её в готовом виде. Вот оттого-то и шагали топографы по холмам, долинам и лесам, проверяя, как всё есть на самом деле сейчас.
Но не менее важные события в это время происходили и южнее. Снимая всё новые части с фронта, чтобы создать уверенную завесу против советско-тальфийских частей, немецкие командиры были чрезмерно успокоены зрелищем стабильного фронта на юге. Несколько попыток англо-американских сил перейти в наступление, предпринятых в конце апреля и первой декаде мая, увязали в германской обороне, и казалось, что выставленных там сил более чем достаточно, чтобы на следующие несколько месяцев сковать всякую инициативу противника. Тем более что подводникам удалось торпедировать крутой крейсер «Йорктаун» новейшей постройки, и где — в двух десятках миль от Скапа-Флоу, там, где буквально каждый миллиметр под постоянным наблюдением!
Командир Ю-494, которая и выпустила ту самую торпеду, получил не только железный крест, но и 200 тысяч марок, дом в Грайфсвальде и новый «Хорьх». Дом был кирпичный, двухэтажный, с большим камином внутри и эркерами снаружи. В саду росли липы и яблони, а на специально заказанных воротах нанесли инициалы владельца участка. Во всех военно-морских частях и даже в училищах вывесили его портреты, о герое срочно собрались снимать документальный фильм. В палате общин призвали назначить награду в миллион фунтов любому, кто устранит этого офицера или похитит его и доставит в любое место, контролируемое британской администрацией — в ответ немецкие газеты разразились серией язвительных заметок. Общий их настрой был: «вы хотите действовать изподтишка, но что же представляете сами на поле боя?».
Вся эта шумиха, как и активное упоминание в прессе нескольких других частных успехов, создавала действительно впечатление, что юго-западный фронт непоколебим, что никакими усилиями в короткий срок Англия и США не смогут его отодвинуть. Никто ещё не знал в Берлине, какие события развернутся вскоре.
21 мая 1943 года в очередной раз батальон 16-й чикагской дивизии пробовал перейти в атаку под Оствинкелом, на левом фланге Экло. Эта позиция считалась по опыту прошедших недель почти неприступной. Даже когда «ведьмы» армии США 5 мая отутюжили её своим огнём, умелый манёвр резервами позволил немцам удержаться стойко и непоколебимо. Однако теперь все резервы были исчерпаны — или, что то же самое, раздёрганы для закрытия щелей на севере. Поэтому удар оказался неожиданно эффективным, хотя в это уже не верили заранее в дивизии, не верил никто, от рядового до комдива. Через два часа город, столь долго не поддававшийся, был обойдён и отрезан с тыла.
Командование вермахта получало оперативно запросы о помощи, но вынуждено было ограничиваться отправкой в атаку второстепенных бомбардировочных сил. Направить подкрепления по земле не было никакой возможности, потому что севернее кипела своя битва. И там положение выглядело куда более угрожающим. Даже когда поступили неоспоримые подтверждения, что Экло всё-таки взяли — эту печальную картину пришлось признать уже около полуночи, ведь стало известно, что англо-американские солдаты действуют относительно свободно восточнее этого городка, серьёзной тревоги никто не испытывал.
Ведь впереди был сильно укреплённый Гент. В нём и вокруг него подготовили эшелонированный узел обороны, куда посадили около 70 тысяч солдат. Причём среди этих солдат были не только прошедшие ад восточного фронта полки вермахта, но и дивизия СС «Великая Германия». И, сверх того, в случае, если даже получится серьёзный прорыв («а вдруг»), продвинувшиеся слишком далеко неприятельские войска легко могут получить удар с фланга — с территории рейхскомиссариата «Франция».
Обвал
Однако Эйзенхауэр и не думал бить напрямую по Генту. Он рассчитывал обойти его с юга — наподобие уже произведённого флангового обхода Экло, изолировать и постепенно ликвидировать окружённые части. Как только это обнаружилось, начались и попытки противодействия: навстречу рвущимся вперёд выходили войска из самого Гента, которым отнюдь не понравилась идея сидеть в окружении и ждать, пока их раскатают орудиями. То и дело происходили короткие, но упорные стычки, в ходе которых союзникам поначалу удалось продвинуться вперёд. Только спустя ещё пару дней, 24 мая 1943 года, прорыв, поначалу столь многообещающий, немцы задержали на линии Назарет-Зевергем-Мерелбеке. Поскольку Гент не был ни полностью окружён, ни даже просто обойдёт с тыла, подкрепления и снабжение туда поступали относительно свободно.
Джеймс Пудл же пребывал в откровенно мрачном расположении духа. В тот день, 24 мая, его рота участвовала в атаке в сторону Гавере: цель была попытаться хотя бы отодвинуть противника и занять более выгодные позиции. Однако вражеская артиллерия, миномёты, а затем и проклятущие МГ, собрали в тот момент обильную жатву. Уцелевшие проклинали всё на свете, доставалось, конечно, и врагам, и решениям командования, пославшего их в этот отчаянный бой. И одновременно — с радостью воспринимали каждый пролетавший с запада бомбардировщик, ведь эти машины несли, можно сказать, всю меру возмездия на неприятеля, мстили за только что павших.
Сам Пудл, чтобы не погружаться чрезмерно в эмоции, попробовал подсчитать примерно, сколько понадобилось бы часов работы патологоанатома, которому поручили бы вскрыть всех погибших в этот день — и своих, и врагов. Однако в разгар его размышлений внезапно раздались тревожные возгласы. Рядовой поднял голову из окопа и обомлел — по полю прямо на них неслось целое подразделение танков, там были не только Тигры, но и трофейные Т-34. Коротко забухали противотанковые орудия, над головами пехоты пронеслось несколько снарядов, но этого оказалось крайне мало, чтобы остановить удар, в который немцы вложили все возможные силы.
Надо признать, что удар выглядел поистине сокрушительным. Вслед за танками двигалась целая свежая дивизия, за ней на расстоянии половины суточного перехода — ещё три. Вскоре, как только обозначился первый успех (штурмующие Гент силы были атакованы с юга, а затем и обойдены), на этот участок фронта перенацелили основные усилия бомбардировочной авиации люфтваффе. Они сильно затруднили переброску подкреплений от морских портов в глубину бельгийской территории.
На режим максимальной охоты переключились и немецкие подводники. Пусть их не ждала тут «жирная» добыча, но зато она была почти гарантированной. Любой толковый экипаж подлодки мог рассчитывать, что при удаче выпущенные им торпеды разорвут на части какое-либо вражеское судно. А то, что при провале можно и самим узнать на опыте, что такое разрушение прочного корпуса, так это дело везде может произойти. Всюду субмарина, выслеженная кораблём-охотником или противолодочным самолётом, рискует погибнуть.
28 мая 1943 года отряд, в котором воевал Джеймс Пудл, под вражеским нажимом откатился обратно к Брюгге. Сам город представлял довольно неплохую оборонительную позицию, но командование не знало, пытаться ли удерживать этот рубеж или отступить ещё дальше. Бывший коронер перемазался за время отхода в грязи больше, чем за всю свою карьеру за прозекторским столом. Однако это, по понятным причинам, беспокоило его сравнительно мало. «Пусть я грязен, но зато хотя бы цел и не в плену. В отличие от многих из тех, с кем меня столкнула судьба тут, в Бельгии».
Солдаты выполняли распоряжения командования вроде бы чётко. Они рыли окопы, проверяли и готовили оружие, приводили в порядок форму, организовывали разведку и наблюдение за противником. Но всё-таки даже и командиры сами не до конца верили теперь, что на этой позиции задержатся надолго. Такое тревожное настроение оказалось разлито по всей массе войск, выражалось в чём-то неуловимом, и оттого обычные методы борьбы с паникёрами оказывались заведомо невозможны — не «бесполезны», а именно невозможны!
А вот в немецких рядах царило воодушевление. Казалось, что впервые за долгое время получилось, наконец, переломить неблагоприятный для себя ход войны. Кто-то из опытных, умудрённых жизнью офицеров тоже доверился этому чувству — прекрасно понятному любому человеку, кто столкнулся пусть с самым скромным везением посреди череды провалов. Ум говорит, что это не навсегда, что опасности и трудности ещё далеко не миновали, и, более того, надо готовиться к новым неприятностям. Однако гораздо легче и удобнее расслабиться, поверить, что окончательный перелом уже близко, и что теперь чёрная полоса совершенно сменилась белой.
Поэтому-то не только в действующей армии, но и в тылу отмечали сведения о победе с воодушевлением. И пусть в гасштетах кельнёры открывали не шампанское зачастую, а обычное пиво или шнапс, пусть по-прежнему приходилось сидеть временами без света, видеть на улицах выбитые взрывами бомб стёкла или наблюдать просящих милостыню инвалидов. Пусть в обычный паёк входят даже и всяческие эрзацы, да и выдачу тех убавляют ещё. Всё равно, чрезвычайно ведь приятно узнавать, что где-то армия идёт вперёд, что враги бегут, объятые ужасом от своего неминуемого краха. А значит, наступит момент, когда война окончится всё же победоносно, и трудный этап подойдёт к концу. Вот тогда жители тысячелетнего рейха и снимут сливки с чуждых земель и их населения, превращённого в рабов.
Но не только сама по себе человеческая психология порождала подобные мнения. Немало тому способствовали и усилия совершенно особого рода людей — немецких журналистов. Каждый из них начинал своё утро с прочтения очередного документа, озаглавленного грозными словами «Совершенно секретно». Там говорилось о том, каким образом германская пресса обязана информировать аудиторию в предстоящие сутки, что именно должно появиться на полосах газет, а о чём даже нельзя допускать скромного намёка.
Подобно остальным, Вильгельм Брехунцель, корреспондент и постоянный автор газеты «Франкфуртер Вохеншау», внимательнейшим образом ознакомился с этим документом, когда пришёл в редакцию 29 мая 1943 года. Затем немного посмотрел в окно, укладывая узнанную информацию в голове. Наконец, улыбнулся во все свои 32 зуба, и сел за пишущую машинку.
Начал он с рассказа о положении дел на фронте — теме, которая, без сомнения, волновала каждого тогда. Коротким изложением сводок о наступлении Вильгельм остался доволен: перечитав свой материал, он пришёл к выводу, что там уже достаточно восклицательных знаков. Но у читателя не должно рябить в глазах от перечисления своих и вражеских частей, от обилия названных населённых пунктов, которые отбила доблестная германская армия. Нужно что-то более конкретное, более приземлённое. И журналист задумался, что же добавить ещё. Чтобы думалось лучше, он подошёл к открытому окну и вдохнул запах цветущей сирени, а потом достал из шкафа бутылку сельтерской воды, которую начал потягивать глоток за глотком.
Наконец, спустя четверть часа раздумий, нужные формулировки пришли. Пальцы опять деловито забегали по клавишам, и вдохновению нисколько не мешали ни отдалённые голоса прохожих, обрывки разговоров которых долетали даже в глубину кабинета, обставленного мебелью в стиле жуи, ни периодические гудки и свистки паровозов на подходе к вокзалу. Ведь публика просто обязательно должна узнать про гефрайтера Шмидта, благодаря точной наводке которого удалось подбить три сверхтяжёлых зиндрийских танка. И что с того, что конструкторы Зиндра даже не знают, что они разработали этот сверхтяжёлый проект, а генералы не подозревают, что они могут использовать такие машины? Достаточно того, что Брехунцель досконально знает самую главную особенность этих танков. Они мажут безнадёжно всякий раз, когда этого требует сегодняшний циркуляр из министерства…
Однако же, одними бронетанковыми новостями ограничиваться нельзя. Никак нельзя — ведь все знают, даже самые недалёкие читатели, что воюют не только танкисты. Да что там, у многих найдутся родственники в пехоте, артиллерии, авиации или на флоте… Стоп. Флот!
Вильгельм возбуждённо заходил по кабинету, даже почти забегал. Телесно он находился здесь, а вот мысль его унеслась на просторы Северного моря. Там предстояло развернуться поистине эпическим событиям. Наконец, картина произошедшего примерно трое суток назад окончательно прояснилась в мозгу репортёра. Франкфуртцы обязательно должны узнать уже этим вечером, что сразу два линкора Балтийского флота (оба имевшихся, вообще-то) получили приказ — потопить плавучий госпиталь и обстрелять Гамбург. На их пути встала отважная группа в составе подлодки Ю-515 и эсминца «Кольмар».
Пока эсминец делал вид, что согласен играть в кошки-мышки, на деле он маневрировал так, чтобы вражеские корабли встали максимально удобно для подводников. Наконец, нужный момент настал: и один линкор был поражён торпедой из носового аппарата, а другой — из кормового. После этого добить их пушками и оставшимися торпедами было делом техники. Командир одного из линкоров, Моисей Гинзбург, и его комиссар, Самуил Коган, попытались во время спасения ловко подобраться и застрелить в упор командира эсминца Циммермана. Но бдительность немецких матросов не подвела: они застрелили нападавших сами, лишь те попытались дёрнуться.
Естественно, все в кригсмарине, в штабах, в разведке достоверно знали: на Балтике есть лишь безнадёжно устаревшие броненосцы, а не линкоры. И даже сейчас, после взятия под контроль Норвегии, пробраться через датские проливы по-прежнему совершенно невозможно, германский контроль там особо плотный. Но разве может это знать, к примеру, подстригающий кусты садовник, швейцар в гостинице, машинист или ученик средней школы?
Обедать Вильгельм Брехунцель отправился в ближайшую бирштубе. Погода стояла жаркая уже, солнце шпарило нещадно. На небе — ни облачка. Напрасно прохожие ищут глазами вожделенную тень. Всё равно им приходится идти под горячими лучами, и только в парках и на окраинах, где зелени побольше, немного легче. Но тут, почти в самом центре города, воздух раскаляется, и ничто этому не может помешать.
Оттого-то так приятно зайти в прохладный зал, где за солидными дубовыми дверями расставлены столы и стулья из потемневшего от времени дерева. Возможно, эта мебель даже старше самого Вильгельма, и на ней сидели ещё когда по всей Европе гремело имя Бисмарка, а итальянцы умылись кровью при Адуа. Но то дела былые, а сейчас — журналиста ждёт кубок пенного пива, полная тарелка свиных рёбрышек и другая — с исходящим паром отварным картофелем, посыпанным укропом.
Вернулся в редакцию Вильгельм Брехунцель в слегка возбуждённом состоянии духа. Давно уж он не помнил дня, когда после обеда с таким энтузиазмом вновь садился бы за пишущую машинку. «Когда же это было… Ах, да! Года три назад. Тогда я прислал в нашу газету снимок — двое солдат позировали мне на фоне Триумфальной арки. А на фоне — ещё один пехотинец разговаривает с танкистом, высунувшимся по пояс из люка панцер-3». И вот сейчас вновь накатывало то, уже начавшее было подзабываться чувство безбрежного вдохновения.
Но ознакомиться со свежайшими военными сводками газетчик не успел. Его сначала вызвал к себе выпускающий редактор и потребовал как можно скорее подготовить ещё один материал.
- Угол номера полупустой. Изобрази что-нибудь на дюжину строк.
Поручения такого рода дело совершенно обычное в любом печатном издании, и Брехунцель даже не стал тратить своё вдохновение на подобную ерунду. Тем более что у него имелись уже и заготовки — как раз на подобные случаи. Журналист перебрал их и остановился в итоге на короткой заметке о предстоящем в следующем году сооружении новой телефонной станции. Месяц назад примерно он брал интервью у инженеров телефонной компании, и сейчас просто использовал материал, который тогда в статью не уместился.
За четверть часа Вильгельм разобрался с рутинной заметкой, передал её выпускающему редактору, и получил от него заслуженную похвалу за оперативность. Позднее, конечно, материал будут тасовать ещё не раз, пытаясь подобрать лучшую компоновку. Но это дело тоже рутинное, и оно не отвлечёт от самого главного ничуть. А главное сейчас — тот материал, который пойдёт уже не в сегодняшний вечерний, а в завтрашний дневной номер. Сама идея подобной публикации у Брехунцеля вызревала примерно в течение последнего месяца, и он старательно ждал, пока мысли обретут чёткие контуры и «обрастут мясом».
И вот теперь настало время воплотить свой замысел. Он полностью готов и хорошо сформирован. Вновь зазвучало мерное стаккато машинки.
Одна за другой ложились на бумагу строки, и из них постепенно вырисовывалась общая картина. От рассказа, который вели тальфийские пленные в изложении Брехунцеля, веяло ледяным мраком. Оказывается, по ту сторону портала безраздельно властвуют закоренелые любители корысти. Мешками они тащат золото в свои закрома, в то время как большинство других, одурманенное официальным враньём, безропотно гнёт спины в их интересах.
Но есть и те, кто не готовы смириться с подобным положением вещей, кто не собирается продаваться за золото уоллстритовско-большевистского масонства. И таких людей там очень и очень много. Они крайне воодушевлены примером такой свободной и великой страны, как Германия, и уже есть признаки, что в самое ближайшее время, буквально через несколько недель, они снесут своих заправил и начнут политику национального возрождения…
Когда день был, наконец, завершён, Брехунцель с чувством выполненного долга покинул редакцию, которую посещал уже более пятнадцати лет. Ещё со студенческой скамьи он пришёл сюда, и уже в молодые годы его взгляды сформировались более чем чётко. Прежний главный редактор, который тут был в 1928-м, тогда не подозревал, что принимает последовательного противника своих взглядов. Голосовал редактор всегда за католическую партию, и, хотя и разделял отчасти мнение о недопустимости забастовок и прочего, что расстраивает нервы добропорядочным бюргерам, но предпочёл бы, чтобы верх одержали люди спокойные и богобоязненные, а не шагающие в коричневых рубашках любители агрессивных песен.
Тот руководитель газеты ещё десять лет назад, после достопамятного решения Гинденбурга, предпочёл уехать из Германии. «Туда ему и дорога», тогда злорадно подумал Вильгельм. Сейчас же он вспомнил о той истории, и понял, что даже не знает, куда именно укатил его прежний начальник и что с ним стало потом. «Ну и не надо о том знать!», вдруг про себя выкрикнул журналист. Сам же он при этой мысли даже не замедлил шага, направляясь к ресторанчику, поваром в котором работал его двоюродный племянник. Это место Брехунцель посещал очень часто, и не только из-за родственных связей и желания пообщаться. Он прекрасно знал, что именно там собираются те, кто раньше прочих начинает пересказывать городские слухи. По понятным причинам в таком заведении почти непрерывно присутствуют и агенты гестапо, но ему, Вильгельму, честному служаке рейха, бояться их нечего.
Между прочим, ничего особенного в этот раз журналист в том ресторанчике не узнал. Да, городские кумушки по привычке перемывали кости всем более-менее известным тут персонам. Но это была такая мелочь, на которую и гестаповцы внимания не обращали. Тот из них, кто попробовал бы включить такие сведения в свой отчёт о настроениях, рисковал столкнуться с выговором и даже неполным служебным соответствием из-за непонимания, что важно, а что нет. Были также пересуды о ценах, о назначении какого-то нового начальника на железной дороге, о том, что криминальная полиция вчера поймала какого-то особо опасного бандита, ранее сбежавшего из тюрьмы, и теперь по улицам можно ходить спокойнее. Даже многоопытный журналист, каким не без основания считал себя Брехунцель, едва ли сумел бы из этой каши разнородной всячины выудить что-то стоящее внимания.
Вильгельм не испытал особого разочарования: в конце концов, бывали в его карьере случаи, когда даже куда более оправданные ожидания оказывались пшиком, и дутая сенсация лопалась, не дойдя хотя бы до стадии черновых набросков статьи. Поэтому газетчик просто пошёл к себе домой и решил, неожиданно для себя, завтра попросить о переводе во фронтовые корреспонденты. Вот уж кто никогда не сталкивается с недостатком материала для публикаций!
Ужин Брехунцеля состоял из бараньего шницеля, кислой капусты и стакана крепкого сладкого чая. Дело было не в экономии даже — много лет назад этот человек решил для себя, что вечером не станет делать роскошных трапез, независимо от того, будет у него возможность или нет. Журналистская карьера требует сна спокойного и безмятежного, чтобы проснуться рано утром и отправиться в редакцию, чтобы успеть получить ценную информацию и «не зевать» во всех смыслах.
И в самом деле, ночь прошла совершенно буднично. Ничто не тревожило Вильгельма, и максимально рано, ещё когда дворники постепенно выходят на работу, чтобы наводить порядок, он уже, свежий и бодрый, пружинистой походкой шагал по превосходно знакомому маршруту. Ещё не подозревая, что все планы, которые на сегодняшний день построены, успели полностью рухнуть как раз за ночь!
Поздний вечер 29 мая 1943 года. Восточнее Винсотена.
Эрих Бёме к тому моменту уже почти совершенно оправился от последствий недавно пережитого ранения. Только ощущения после контузии не прошли до конца, но его сочли вполне способным встать в строй — тем более что многие другие, даже более слабые, порой брали оружие и воевали сравнительно успешно. Сейчас же, когда опасность для фатерланда оказывалась выше, чем когда-либо прежде,отсиживаться в тылу выглядело откровенным позором.
В роте встретили сослуживца настоящим восторгом — никто не ожидал, что он так скоро поправится. Особенно радовались ветераны, те, кто прошёл уже не одну кампанию — а таких осталось уже мало: война кого раскидала по другим подразделениям, а кого и убила. Новое пополнение эти опытные эсэсовцы откровенно презирали:
- Шпаки какие-то, а не солдаты. И чему теперь молодёжь учат? Нас-то крепко готовили, основательно, а этих символически погоняли пару недель и всё, пожалуйста на фронт.
И в самом деле, новички зачастую бесцельно бродили по позициям туда и сюда, пока на них не прикрикнешь и не укажешь, что конкретно делать. При этом они безоговорочно выполняли распоряжения командиров, но не от сознательной готовности воевать, и даже не от вбитой муштрой чёткой дисциплины, а ровно потому, что больше не имели никаких ориентиров, не понимали, что тут и зачем происходит. Приди в голову кому-то дать им совершенно бессмысленное с боевой точки зрения указание (что легко поймёт любой бывалый человек), они, всё так же смиренно хлопая ресницами, примутся его выполнять.
Ещё спустя четверть часа примерно, в 23:24, в небе зашумело. Постепенно гул становился всё громче и грознее, с запада явно приближался не один десяток самолётов. Те, кто поопытнее, сразу кинулись искать укрытия или готовить к бою зенитки, в то время как пришедшие с недавним пополнением, лишившись руководства, хаотично метались туда и сюда. Когда начали рваться бомбы, именно эти разрозненные группки становились первыми жертвами. Впрочем, при столь массированном налёте даже импровизированные или случайные убежища тоже не всегда спасали. Довольно многих после этого извлекли уже посечёнными осколками или разломанными ударной волной. Бёме, подсвечивая себе путь карманным фонариком, вглядывался в лица этих солдат и младших воинских начальников. Среди них были те, кто прошли Крит или Египет, уцелели под Сталинградом либо сражались на Балканах с партизанами. И вот теперь — нашли своё последнее пристанище на голландской земле.
Но пауза, в течение которой можно было разбираться с последствиями авианалёта, продлилась недолго. Буквально спустя минут десять начала грохотать вражеская артиллерия. Она использовала крупные, по-настоящему крупные калибры, и вскоре от укреплений, которые войска готовили в течение нескольких дней, осталось жалкое воспоминание. А как только канонада начала стихать, вдалеке раздался металлический лязг, который всё приближался. Танковая атака шла широким фронтом, а за ней, даже в ночной мгле,начали угадываться силуэты сотен вражеских солдат. Это стало последней каплей — отряд, в котором уже почти не осталось подготовленных людей, дрогнул и стал разбегаться.
Оберштурмфюрер сначала хватал бегущих и кричал на них, потом ударил одного по лицу наотмашь… Ничего не помогало, и ничего не оставалось, кроме как самому уходить в тыл, разве что именно уходить, а не убегать бездумно. Ему сильно повезло в этот раз.
Добравшись до следующей деревни, Бёме убедился, что их пока никто не преследует, на самом деле. Между тем, большинство прочих просто убежали ещё дальше, и вскоре скрылись из виду.
- И это — называется СС, - скривился Эрих.
Но дело не ограничилось только бегством одного подразделения. Всё произошло по той же логике, как в известной присказке «не было гвоздя — подкова пропала». Если «гвоздём» тут был боевой дух и стойкость батальона СС, то «подковой» стали небольшие гарнизоны, стоявшие вследующих населённых пунктах. Никто из беглецов не удосужился вовремя их предупредить, в результате чего они оказались полностью разгромлены стремительной волной наступающих.
Следующие атакуемые успели вовремя передать сообщения о начавшейся атаке. Однако, поскольку её масштабов никто не представлял в штабах, а прервавшуюся связь запросто можно было объяснять не поражением гарнизонов, а повреждением раций, то принимать экстренные меры не стали. Между прочим, впоследствии, когда эту тему разбирали уже военные теоретики и историки войны, то общий вердикт оказался единодушен — наличными тогда силами удалось бы только оттянуть дальнейшие последствия на 2–3 недели, но не более того. И то при очень большой удаче и максимальном подыгрывании с учётом последующих знаний.
Наступление оказалось при этом гораздо более масштабным, чем могли себе представить представители немецкого командования. Когда Брехунцель ещё только проснулся и собирался пойти на работу, авангард веларской стрелковой дивизии рассматривал через бинокли небольшой населённый пункт Бруаль. И это были уже не окрестности Гронингена, а примерно на 2 километра вглубь нижней Саксонии…
Первой по-настоящему тревожной весточкой для Берлина, однако, стали сообщения из Редербрюга — этот небольшой голландский городок укрепляли и готовили к обороне с запада. И известие о том, что его атакуют с востока (!) сначала вызвали глубокое недоумение. Лишь около 10 часов утра авиаразведка наконец подтвердила: не просто занят Редербрюг, КВ-1С замечены также движущимися уже на подходах к городку Ауде Пекела. Таким образом проявлялось «разделение обязанностей»: пока тальфийские части дерутся на востоке, подразделения РККА поворачивают на юг и юго-запад, чтобы зайти в незащищённую с этого направления часть Нидерландов и установить контроль над максимально возможной территорией прежде, чем противник начнёт принимать хоть какие-то меры.
Казалось бы, Ауде Пекела — тоже мелкотня, не стоящая внимания. Лучше сосредоточиться на том, чтобы выгнать противника с собственно немецкой земли. Но… Если красноармейское наступление продолжится, то оно станет поистине неудержимым. Ведь впереди — хотя и множество мелких населённых пунктов, но они совсем не укреплены и не готовы к обороне. Доставить туда новые части и хоть что-то подготовить для отпора, потребует уже не часов, а дней.
Можно, конечно, забрать ещё больше войск с юга. «Заходите, гости дорогие, Джоны и Джорджи, приглашаем вас прогуляться в нашу Германию. Краткая программа экскурсии: просто едете по дороге без единого выстрела и любуетесь позициями, которые мы для вас заботливо оставили».
«Кто, говорите, у нас воюет?»
Вильгельм Брехунцель, добравшись до редакции, сразу обнаружил, что там — настоящий взъерошенный наэлектризованный улей. Или, вернее, броуновское движение. В улье-то все свою функцию выполняют. А тут — никто не знает толком, что делать, о чём писать, о чём не писать вообще; свежий циркуляр получен, но он в настолько обтекаемых выражениях, настолько неопределённый, что даже самым искушённым тяжело будет разобраться и не нарушить установленные правила. Поэтому за всё утро — чего не бывало никогда прежде, включая даже и день отречения кайзера — журналисты не написали ни строчки. Только около полудня поступило наконец хоть какое-то определённое указание.
По радио прозвучало выступление верховного главнокомандующего.
В нём как всегда — и вполне ожидаемо — прозвучали угрозы в адрес внешних и внутренних врагов, призывы к сплочению, обещания некого победоносного оружия. Впервые в качестве ключевой опасности были названы трусы и предатели. Неважно, как это соответствовало действительности, и можно ли было ещё что-то предпринять командованию. Редакция восприняла свежие тезисы как актуальное указание: теперь стало кристально ясно, как и в каком ключе отображать происходящие события. Лихорадочно забурлила работа, и они всё-таки успели сдать выпуск в типографию вовремя. Развезли тираж точно по графику, и никто из читателей не заподозрил, что номер находился под угрозой срыва.
Однако спустя ещё часа три в кабинете главного редактора прозвенел телефон. То был высокопоставленный чиновник из министерства — ему понадобилось несколько умных и проницательных людей, мастеров пера, которые способны облечь в нужную форму любые известия. Вот и собирали таких в разных городах Германии, связываясь с ведущими газетами крупных центров. Редактор без раздумий подтвердил, что у него есть также на примете полностью удовлетворяющий требованиям сотрудник. Затем, завершив разговор, он сразу поставил Брехунцеля перед фактом.
… Сборы были недолгими — или, вернее, их почти не было. Два сумрачных, как туманный день осенью, полицейских, помогли моментально скидать кое-какие вещи в пару сумок, кое-что вынесли и сами в руках. Их серые плащи полностью гармонировали с внезапно набежавшими облаками. Поехали сразу, в сопровождении кортежа мотоциклистов, расчищавших путь: они попросту приказывали встречным или параллельным водителям остановиться, а некоторых отправляли в объезд. «На полчаса я стал очень важной птицей!», не без самодовольства заключил газетчик, видя в окне, как мелькают расставленные тут и там посты, также регулировавшие движение ради пропуска импровизированного кортежа. Ещё утром, он был уверен, этих постовых не было, их выставили наскоро, оторвав кого-нибудь из полицейских, наверняка, от очень важных и нужных дел. «Сегодня какие-нибудь жулики будут праздновать, когда успешно обнесут квартиру или отберут бумажник в подворотне», подумал журналист.
Куда именно предстояло ехать, Вильгельму не объявили, потому что и сами сопровождающие этого не знали. Сообщили только, что следует прибыть на вокзал. Когда они туда подъехали, то в зале ожидания их встретили двое сотрудников гестапо. Предъявив свои мандаты, те объяснили Брехунцелю:
- Дело особой важности для рейха. Вас выбрали, вместе с другими, чтобы вы рассказали про новые войска, прибывающие на поддержку Германии.
- Какие это новые войска?
- Нам самим интересно, никто ещё ничего не сообщил. То — дело военных, а наше дело — блюсти секретность.
В вагоне они были одни, даже проводники и контролёры не рискнули заходить туда после того как на них шикнули сотрудники ведомства, внушающего ужас почти кому угодно. «Кто, кстати, их совсем не боится? Понятно, рейхсканцелярия, действующая армия и флот, Генштаб, абвер. Крупп с Тиссеном, прочие подобные небожители и их окружение. Иностранные дипломаты. Ах да, ещё пациенты дурдомов».
Прибыв на какую-то станцию, втроём они прошли к ожидавшему их Опелю. На этот раз ехали без кортежа и сравнительно долго — до ещё одного полустанка, около которого и остановились. Платформа была оцеплена густым слоем полицейских, и Брехунцель увидел даже, что ещё несколько человек в мундирах стоят на тропах, выходящих из ближайшего леса. «Они что, собираются скрыть не только сами новые войска, но и факт оцепления? Выходит, что так».
Ожидание надолго не растянулось. Спустя каких-нибудь пять минут на горизонте показался паровоз, тянущий за собой десятка полтора вагонов. Они были без окон, то ли наскоро переоборудованные товарные, то ли теплушки. Когда состав, в последний раз прошипев своё «чух», наконец замер у платформы, подъехало сразу два Хорьха. Вышедшие из них люди были высокопоставленными военными — майоры и полковники, причём по тому, как они держались, видно было, что это не просто кадровые офицеры, а люди, приближенные к высоким армейским кругам.
Один из прибывших представился переводчиком.
- И с какого языка вы будете переводить? — полюбопытствовал репортёр.
Ответить собеседник не успел. Наконец, открыли двери вагонов, и наружу начали выходить солдаты, прибывшие защищать рейх.
Когда они появились, то Брехунцель сначала усиленно заморгал. Он ожидал увидеть кого угодно — японцев, итальянцев, испанцев, РОА, гоминьдановцев, папскую гвардию… Но эти… в бурнусах?
Тем временем самый главный из военных начал приветствовать прибывших. Переводчик исправно повторял его слова:
- Приветствуем вас на земле дружественной вам Германии! Наш враг, как и ваш — Англия, Америка и прочие страны, воюющие за то, чтобы отнять ваши земли и отдать их в чуждые руки. В руки тех, кто управляет Лондоном, Вашингтоном, Москвой и прочими столицами на самом деле. Сейчас наша страна в опасности. И только от вас, Арабского легиона, зависит то, поднимется ли зелёное знамя пророка над Аль-Аксой, или же она будет разрушена слугами Даджаля!
Позже, выслушав и записав эту речь, зафиксировав в блокноте свои наблюдения, Вильгельм ещё сделал несколько снимков этого, бесспорно исторического, события. В машине на обратном пути, в поезде он думал, как грамотно подать выпавший ему беспрецедентный материал. Даже выстроил вполне чёткую концепцию статьи, быстро создал её подробный план.
Дописав сенсационную публикацию, Брехунцель отправился праздновать. По этому случаю ему выдали крупную премию из государственных средств, и можно было ни в чём себе не отказывать. Журналист снял кабинет в одном из лучших ресторанов Франкфурта. Сидя за столом, он с наслаждением смаковал специально сделанный по его заказу торт и сладкое шампанское.
Внезапно, однако, вилка, цеплявшая очередной кусок торта, замерла. Вильгельм откинулся на спинку глубокого мягкого кресла и закрыл глаза.
«Франко, чтобы прийти к власти, опирался поначалу прежде всего на марокканцев, хотя и кричал на всех углах, что защищает христианскую веру. Во имя арийской идеи Германия вынуждена прибегать к помощи арабов. Куда мы катимся?».
Однако на этом размышления журналиста не закончились. Он возобновил трапезу, хотя пища теперь и не доставляла прежней радости ничуть. Потому что пришли в голову мысли иные, ещё более тягостные. «Не только у нас эта проблема ведь. Те же англичане и французы вынуждены были в прошлую войну ставить ведь в строй африканских и азиатских солдат. Да что там в прошлую войны… можно подумать, гуркхи, сипаи и зуавы в 1914 году появились.
И ведь не ставить эти войска в строй те же Англия и Франция не могли. Слишком велики они были, слишком обширны оказались их интересы, чтобы можно было обойтись только вооружённой силой из метрополии. Да и то посмотреть, самим тем же парижанам и марсельцам едва ли понравилось бы, если бы они шли в бой на Сомме и под Верденом, а какие-нибудь сенегальцы в это время наслаждались бы покоем…
Выходит, дело даже не в том, что германское или иное правительство допустило ошибку, а в самой сути. Уже в основе нашего европейского господства — той самой основе, которая нам так много дала, коренится и неизбежное будущее крушение. Оно уже, это крушение, произошло. И случилось оно в ходе прошлой войны окончательно, когда мы истощили и подорвали силы друг друга. Падение будет очень долгим и болезненным, всё-таки здание, которое строилось несколько столетий, не может просто так перемениться за считанные годы. Пройдут десятилетия, прежде чем мир кардинально, до неузнаваемости, изменится. Я этого уже, во всяком случае, не застану.
Хотя… Медленно процесс шёл бы сам по себе, естественным порядком. Ну а контакт с иным миром ускорит ход вещей в разы».
Сразу по возвращению в редакцию Вильгельма вновь захватил поток обычной рутины. Он даже оказался куда круче, чем в предшествующие месяцы: начало бурных событий после долгой паузы всегда заставляет журналистов переосмыслять многое. Сразу возникает соблазн поскорее подхватить некую сенсацию — или, даже в условиях военного времени — первыми разместить важную новость (естественно, поданную в правильном ключе). Ну а как если эта новость окажется преждевременной или вовсе искажённой? Напишешь, например, о бое с теми подробностями, которые даст свежая телеграмма с фронта. А потом командование проверит, и обнаружит, что всё искажено.
И уже будет поздно — общественность станет негодовать по поводу мнимых провалов конкретных командиров, или радоваться доблести такого-то генерала. А военному ведомству окажется тогда неудобно наказать реально виновных в провале или наградить заслуживающих поощрения, если в зеркале прессы всё наоборот.
Между тем, поток сообщений всё рос. Часть из них — это Брехунцель знал точно — не подтвердятся, другие окажутся бесспорной истиной, и позднее именно так будет выглядеть картина событий, изложенная в учебниках и энциклопедиях. Но как, находясь не на передовой, а в тихой и уютной редакции, доподлинно различить — какое событие реально, а какое порождено только чьей-то буйной фантазией, ошибкой или неверным представлением о деле?
Позже, уже выйдя из газеты и идя домой, репортёр посмотрел на прогрохотавший мимо трамвай, и с завистью проводил его взглядом. «Вагоновожатому хорошо, - подумал он. Что он видит, то и есть точно. А газеты… думают, что они освещают то, что есть. А на деле это всегда люди, которые пересказывают действия других людей по сведениям от третьих людей, и то ещё свои мысли добавляют к пересказанному».
А пока Вильгельм шёл по улице, Ибрагим аль-Малики учился пользоваться маузеровской винтовкой. Она ему очень нравилась — надёжная, мощная, такая же грозная, как пустынный самум. Боец Арабского легиона вспомнил, как недавно сел на корабль, доставлявший его в итальянский порт. Оттуда по железной дороге их перевезли в Германию и отправили в этот лагерь для военной подготовки. Вокруг всё было чуждое, незнакомое, совсем непохожее на пески египетской пустыни, среди которых сам Ибрагим и другие феллахи, освоившие один из оазисов, жили уже много поколений. Прежде связь с миром шла почти полностью через неспешно идущие верблюжьи караваны.
Пару раз за свою жизнь араб видел в небе самолёт — это британские пилоты то ли отклонялись от маршрута, то ли осматривали специально незнакомую прежде для себя местность. Было это ещё до войны, а теперь, когда кефиры сцепились между собой, летать над теми местами перестали. Видно, нет желания, или где-то нужнее всё это.
Поэтому, сведя близкое личное знакомство с морскими судами, поездами и грузовиками, Ибрагим был глубоко удивлён. Глубоко удивлён тому, насколько тороплива и суетна кефирская жизнь. «Вот поэтому-то, они, наверное, и крутят нами сейчас, как хотят», грустно заключил он. «Но ничего. Верные слуги всевышнего обретут то, что недоступно всем остальным — вечное райское блаженство».
Между тем, в самом воинском лагере жизнь текла по строгому распорядку. И пусть его здесь устанавливал не солнечный жар, как в Сахаре, а свирепый рык фельдфебеля, всё же было нечто общее в этом. Не нужно ничего самому выдумывать. Смотри, как делают другие, смотри и по сторонам просто, и всё будет прекрасно. Ибрагим ещё тогда, в своей прежней жизни на западе Египта, считался неплохим стрелком. Как-то раз, когда на их оазис попробовала наскочить банда, промахнулся лишь дважды на десять выстрелов — это притом, что почти не учился боевому искусству. Эх, если бы тогда у него был не дедовский карамультук, помнящий ещё время, когда франки французские и франки английские начинали делать реку на востоке страны, а вот такой же маузер… Не ушёл бы Кудрявый Хасан, возглавлявший налёт, от его пули.
Но всё когда-нибудь заканчивается, завершилась и подготовка к войне. И вот, 4 июня 1943 года (или, как провозгласил прикреплённый к Арабскому легиону мулла, 1 джумада 1362 года), отряд, в котором числился Ибрагим, погрузился в железный караван и покатился навстречу своей участи. После поездки по железной дороге пришлось пересаживаться уже на самоходные повозки и добираться до места под диковинным названием «Фризойте». По дороге туда стрелок видел огромное, невообразимое количество деревьев и кустов: «наверное, даже иной халиф правоверных, живший в далёком Стамбуле, столько в своих владениях не имел». Однако думать об этом всём не хотелось, ведь они отправлялись всё-таки на войну, и на войну жестокую, раз на ней понадобились солдаты из совсем далёких земель.
Рыть окопы — как полагалось по воинскому обычаю германских франков, про который аль-Малики был уже прекрасно наслышан — не понадобилось. Да и не было возможности. Им рассказали, что враг, который шёл отнимать Иерусалим, дорвался уже до этого места, и от них теперь зависит, кто завладеет священным городом. Так что нужно стрелять вернее и бить крепче.
Вражеский порыв накатил неумолимо — как песчаная буря. Вот ещё недавно, пару минут назад, только шум на горизонте, а теперь, куда не взгляни, на тебя нападают, в тебя целят. В самом деле, ничего не оставалось, кроме цепляться за всё, что можно. Отряд изготовился к стрельбе, но пока молчал. Винтовки Ибрагима и его спутников должны заговорить чуть позже, когда враг доберётся до перекрёстка дорог, и будет самоуверенно думать, что легко займёт всё скопище домов, которое сейчас они защищают, скрывшись в укромном, малозаметном месте. Где-то в стороне прошумела в небе кефирская машина — видно, пытаются найти, где притаилась опасность. Глупцы! Ежели всевышнему угодно, никакие поиски не помогут, обрушится на тебя несчастье внезапно.
Внезапно где-то высоко раздался тихий, еле заметный, свист. Приближаясь, он превратился в оглушительный, лупящий по ушам кнутом, звук. Бойцы Легиона заозирались, пытаясь найти источник непонятного шума. Но было уже поздно.
… Залп батареи серафских РСЗО был нацелен на позиции немецкого артиллерийского полка, укрытые в полукилометре от места, где располагались арабские солдаты. Вот только в одной из ракет имелся небольшой производственный дефект — раковина в металле. Из-за прогоревшего двигателя она не смогла отработать правильно, отклонилась от курса и упала с большим недолётом. Ибрагима Аль-Малики взрывная волна, которую создали 80 килограммов первосортной морской взрывчатки, отшвырнула в сторону и приложила с размаху о ствол дуба. В себя он пришёл уже в госпитале.
А в это самое время Данилов на нидерландском участке фронта ехал в расположение веларской дивизии. Хотя прошёл уже почти год, помощь лингвистов для уверенного взаимодействия между союзниками по-прежнему была нужна. Его очень ждали на радиоузле, через который следовало координировать наступление на окопавшиеся и постепенно приходящие в себя немецкие части. Сейчас, когда наступательный порыв силён, а свои войскам полностью свежи, давать врагу передышку — даже не глупость, а преступная халатность. Промедли немного — и спустя считанные дни будешь штурмовать те же самые места долго и упорно, с большой кровью.
Водитель — белобрысый, внешне беззаботный выходец из Рязанской области — был откровенно задумчив. На полпути он решился наконец задать вопрос военному переводчику:
- Удивительно, почему это мы влезли сюда, если ещё далеко не вся своя земля освобождена? Немцы по-прежнему топчут часть Смоленщины, всю Белоруссию, Псковщину, из Харькова их только недавно выгнали, но они ещё не унимаются и пробуют опять прорваться в город.
Старший сержант немного подумал и ответил:
- Не беспокойся. Что наше — то вернём. И именно здесь лежит кратчайший путь к победе. Даже лютый разбойник бежит к себе, когда узнаёт, что в его собственное логово проник враг. Так и с немцами будет.
Временный затык — и новый рывок
Красноармейские части, подчиняясь приказу командования, добрались от Винсотена до Стадсканала. И — упёрлись в него. Всё-таки это был довольно серьёзный узел обороны, который успели хоть как-то подготовить к предстоящей борьбе. Не просто «натыкали зениток и нарыли окопов», а довольно неплохо за считанные дни обустроили. Сложно, конечно, представить, сколько сил понадобилось немецким снабженцам и военным строителям, чтобы всё это организовать, но результат действительно впечатлял.
Но не менее важную роль играл и другой фактор. Категорический приказ командования из Берлина. С этого момента отход с любой позиции был однозначно запрещён, вернее, принимать решение об отводе хотя бы единичных рот и батальонов имел право только верховный главнокомандующий.
Все, кто посмеет даже поднять тему об отступлении на очередном совещании среди командиров, согласно новым распоряжениям, должны были сразу рассматриваться как пособники врага. Как заявил один из дикторов германского радио, «даже если на позиции остаётся три немца, она должна оставаться непоколебимой и непроницаемой для врагов; если войска отходят, значит, немцев в них уже не осталось, и таких предателей нужно на марше расстреливать из гаубиц».
Также, для дополнительного подкрепления эффекта, со 2 июня вступил в силу новый закон. Согласно ему, семьи всех сдавшихся в плен (а равно дезертировавших или ставших «самострелами»), подлежат не просто лишению всех прав семей военнослужащих, но и отправке в концентрационные лагеря.
Пока немецкие командиры придумывали, как поскорее грозными мерами пресечь крах своего могущества, повышенный до ефрейтора веларец Минвель Дарук в очередной раз мчался на коне со срочным донесением. Даже в моторизованной и асфальтированной Голландии война мешала доставлять достаточное количество горючего. Приоритет был — танкам, самолётам и непосредственно перевозимым войскам. А доставить депешу может и всадник. Особенно — на пересечённой местности, где даже самый лучший грузовик иногда забуксует и увязнет в грязи, в ухабах, в разрушениях, вызванных войной.
Между прочим, в этот раз, с конца мая 1943 года, Дарук выполнял поручения, имея в кобуре лицензионную копию ТТ, сделанную на веларском заводе. Прежнее своё личное оружие — револьвер — он сдал в арсенал. С недавних пор армия, привыкающая воевать по-новому, отказывалась от барабанного оружия, даже для офицеров и вспомогательных подразделений. Каких-либо специальных тестов не проводилось, вместо традиционного отбора с комиссией специалистов и скрупулёзной оценки образцов действовало простое, но вполне предсказуемое соображение — брать за основу то, что уже на деле доказало свою эффективность.
Вот в очередной раз Минвель нёсся по дороге, погоняя коня. Он уже знал, что впереди придётся сделать крюк, потому что путь петляет между деревьями. А верхом можно проехать практически через самую чащу леса. Пусть медленнее, чем можно было бы, но зато полностью по прямой. Соответственно, даже потеря в скорости компенсируется. Как-то раз вестовой даже сравнил — оказалось, что при одном среднем темпе езды он выигрывает таким нехитрым способом за одну поездку около четырёх минут.
Казалось бы, мелочь — но на войне эти несколько минут бесценны. Они — словно гиря на весах. На разных чашах — выживание или гибель сотен и тысяч человек, бесплодные атаки или овладение вражескими укреплениями, попадание в цель или бездарно ухлопанные десятки снарядов.
Дарук вспомнил, что он собирался после войны стать судьёй. Так вот, эти его минуты — приговор для врага, возомнившего себя вправе стирать в пыль целые народы, обращать в рабов миллионы людей. Это намного лучше любой юридической практики.
Впереди на дороге показался человек в пропылённой форме капитана советской пехоты. Именно в такой, которую можно увидеть у реальных военных, дерущихся в жёстких условиях. Командир не стал долго разговаривать с Минвелем, а всего лишь попросил того указать направление, по которому можно добраться до какого-то пункта:
- Иду, братец, за подкреплением для своего взвода. Там меня пятеро новобранцев ждут, нужно их забрать и сопроводить. А то время сам знаешь какое, на кого только в лесу не нарвёшься.
Всадник, не сходя с коня, начал указывать и показывать, в то же время машинально краем глаза оценивая обстановку вокруг себя. Какое-то едва уловимое движение капитана Даруку очень сильно не понравилось, и он, не дожидаясь дальнейшего развития событий, одним движением поводьёв моментально бросил своего коня вперёд. Отскочить «капитан» не успел, оказался подмят тушей скакуна. Посыльный, соскакивая вниз, уже выхватывал свой пистолет, и вовремя — оставшейся целой рукой «капитан» выхватил «Вальтер», и, выкрикнув: «Шайзе!», уже начинал целиться, когда посланный из ТТ патрон угодил ему в шею. Руки у веларского ефрейтора подрагивали, а в голове билась мысль: «будь у меня револьвер, сейчас бы я на земле сейчас валялся, а он в свой штаб нёсся бы верхом, вместе с доверенным мне портфелем».
Примерно за два часа до этого Матиас Пелтонен в очередной раз нажал на спуск винтовки. Вот уже который бой ему и другим солдатам смешанного отряда (частично состоявшего из финнов) приходилось вести на одной позиции. Они не шли вперёд и они не отступали назад. Однако бывший майор не обманывался такой иллюзией стабильности, он прекрасно понимал, что на войне она маскирует лишь паузу, пока обе стороны напрягают все силы, и каждая пытается взять верх. И, в очередной раз, счастье будет не на той стороне, которую он выбрал.
Делиться подобными мыслями с кем-либо Пелтонен вполне резонно не собирался. Сейчас, когда гестапо объявило солидные вознаграждения за каждого предателя, слишком велик соблазн высказывать хоть какие-то мысли, отличные от тех, которые прямо озвучены в приказах командования. Даже те, кто сами не прочь сбежать с тонущего корабля германской государственности, будут рады до поры замаскировать свои намерения показной лояльностью рейху. «Вот интересно, сколько из таких выплат от гестапо сразу будет отправлено на счета в Аргентине или Швейцарии?», подумал он. «Да что там выплаты… сколько гестаповских следователей прямо сейчас жалованье, получаемое за выбивание показаний из подследственных, уже откладывают и тайком пытаются скупить иностранную валюту, раздобыть документы на чужое имя.
Сам же Матиас не собирался ничего подобного предпринимать. И не потому что не мог, а оттого что не хотел. «Я должен мстить за попранную честь Суоми. Чем большему количеству врагов я вышибу мозги из своего оружия, тем спокойнее я проведу старость. Даже если она начнётся в лагере для военнопленных или в закрытой тюрьме».
Кремиас Даузин утром того же дня, 2 июня 1943 года, также стрелял несколько раз. Для снайпера такой огонь, вообще-то, нетипичен. Но в этот раз ему поставили особую задачу: будоражить противника, создавать впечатление, что позиции обстреливает сразу несколько опытных стрелков. Цель была прекрасно известна Даузину: на соседнем участке фронта завёлся какой-то особенно опытный снайпер у немцев. Да, опытный, хладнокровный и совершенно беспринципный: он не охотился за командирами, пулемётчиками, артиллеристами и связистами, как обычно принято в войсках. Он специализировался исключительно на стрельбе по раненым и по тем, кто им пытается оказать помощь.
Поэтому решено было — постараться выманить такого стрелка на своеобразную снайперскую дуэль. Командование немецких войск обязательно прикажет такому уроду (именно потому, что бьёт-то он как раз метко и умело почти всегда) разобраться с новым вызовом. А дальше уже будет делом чести серафских снайперов отправить его беседовать с Фридрихом Великим.
Поэтому Кремиас и стрелял, постоянно меняя позиции. И это ему — понравилось. Обычно ведь или выбираешь одну чёткую цель, или тебе ставит её командир. А тут — веди огонь по всем, кто того заслуживает. Не самый высший класс снайпинга, конечно. Но всё-таки на текущей войне очень приятный. Можно буквально «отвести душу».
Вон тот румяный, щекастый солдат, дующий в губную гармонику… Где и как он наел свои щёки? Поедая курятину в Витебской области, или пожирая посылки от брата из Франции, или выгребая зерно из амбаров на Курщине?
Там идёт водитель, который готовит свой грузовик к поездке. На этом грузовике привезёт он снаряды для артиллерии. А артиллеристы из них накроют огнём очередное село, из которого отступит вермахт — по своему привычному правилу: «запрещено жить там, где наше господство рушится, и пусть не думают, что выгнав солдат, будут в безопасности».
А вон повар принёс кашу прямо в траншею. Солдаты налопаются ею, лучше удержат позицию, а потом дольше провисит поганый флаг в очередных селениях, которые они прикрывают. Поэтому — взболтаем-ка пулей кишки этому повару… нет, не теперь, а вот сейчас. Он как раз спускается с новой порцией, и пусть она при попадании выплеснется вся на землю. Приятного аппетита, вермахт!
А уже знакомый нам Антон Ромашковский служил теперь в той же самой части, к которой принадлежал упомянутый только что повар. Он ушёл из тайной полиции, потому что не мог больше выносить её слюнтяйства и фальшивого гуманизма. Каждый раз, когда приходилось кого-то отпускать (пусть даже из-за недостатка улик или из оперативной необходимости), внутри у него поднималась волна яростного гнева. Хотелось душить безжалостно всех, даже коллег. Останавливало только то, что они не знали всего, что прошёл он.
Как-то раз, после очередного следственного дня, Ромашковский заглянул в немецкий солдатский кабак. Не подобало особо офицеру, пусть и не военного профиля, бывать в таких местах. Но очень уж захотелось ему посмотреть вживую на самых обычных немцев чего-то вдруг, и сам он тогда не мог объяснить, чем же вызвано это побуждение. Окончился же визит отвратительно — головной болью и бессонницей, от которых не помогли даже хвалёные немецкие таблетки.
«Мягкотелые они. Мяг-ко-те-лые. Только те, кто потерял всё, чьё священное сословное чувство было растоптано и осмеяно, могут вполне понять, как правильно относиться к этому врагу. Краснюки — не люди, и никогда ими не были. Столыпин сумел удержать их в руках, но затем с ним подло расправились, а другого такого же не нашлось. Нет, надо самому брать в руки оружие и идти рассчитываться с этим быдлом».
3 июня 1943 года, когда Ромашковский вместе с другими военными находился на обеде, к их позициям, находившимся где-то в Орловской области (ему было на самом деле безразлично где), на дороге раздался нестройный топот ног. То подходило какое-то очередное подкрепление. Антон нахмурился: «Что же это значит? Где-то прорвали фронт? Или нас самих готовятся бросить в атаку? Совершенно непонятно».
Вскоре уже отчётливо стало видно, кто конкретно приближается, и складки на лице Ромашковского разгладились. Он сразу понял, что за часть прибыла на поддержку, и был этому скорее рад. Потому что был прекрасно наслышан о ней и об её методах, которые всецело одобрял. «Славно они всё-таки недавно отомстили полякам за все предательства их, за борьбу с престолом».
Побеседовав с новоприбывшими, Антон Ромашковский просто возликовал. «Вот оно! Вот те люди, которые помогут в борьбе против всяких там бронштейнов и апфельбаумов! Мысли у них, правда, дурацкие ходят, но то дело такое — нет отбросов, когда есть возможность отомстить за державную Россию».
В тот же вечер он переделал свои усы по новому образцу, сделал новую причёску, наподобие как у своих знакомых, и срочно подал рапорт о переводе в это подразделение. Возвращаясь в казарму словно на крыльях, и внутри него плескалась одна мысль:
«Теперь мой командир — Василь Кук».
Правда, с переводом немцы не торопились. В штабах у них по-прежнему был образцовый порядок, даже теперь, но просто поступил приказ: готовить некоторые части и отдельных военнослужащих к отправке на западный фронт. Как и предположил Данилов, теперь, когда опасность нависла над самой территорией Германии, восточный фронт резко терял свою ценность в глазах высшего командования. При этом кандидатов для отправки в первую очередь выбирали по простому принципу: естественно, каждый немецкий воинский начальник — неважно, в армии или СС, старался избавляться от «балласта». В списки заносили слабых, тупых, недостаточно исполнительных или просто тех, кто оказывался почему-либо неудобен.
Естественно, когда Ромашковский высунулся со своим рапортом, он также попал в эти балластные списки. Рассудили предельно просто: мало ли чего он там желает, раз не хочет служить в нашей части, не нравится ему, видите ли, то пусть поучаствует в защите фатерланда по-настоящему. Вот поэтому уже 5 июня 1943 года Антон ехал в вагоне на запад, и только одно согревало его сердце, только об одном он просил в своих безмолвных молитвах небеса: «пошлите мне в прицел красных шакалов».
14 июня 1943 года часть, в которую зачислили Ромашковского, наконец-то прибыла почти к месту своего назначения. Оставался последний участок пути — который уже следовало проехать не на поезде, а на грузовиках. Выслушав сообщение от командования и сверившись с картой, офицер с досадой заявил:
- Недалеко уже, к сожалению. Враг прорвался дальше, чем мы думали. Он уже взял Зволле и стремится подойти к Апелдорну. Нам поставлена задача — остановить его. Верховное командование рейха объявило: каждому, кто поможет удержать Арнем до 1 июля, будет выплачено по 500 рейхсмарок, даже рядовым солдатам.
Антон деятельно принялся готовиться к бою. Он начистил свою винтовку, запасся патронами, дополнительно углубил окоп немного — даже когда окружавшие его немцы перестали работать и принялись курить. Его вскоре поставил в пример командир, заявив, что «каждый должен служить так же верно и усердно, как этот солдат». Ловить на себе неприязненные взгляды было, конечно, неприятно. Утешала лишь одна мысль: «я вдвое с лишним старше этих солдат, не станут же они мне тёмную устраивать, а косые взгляды как-нибудь перетерплю».
И вот, рано утром 15 июня, когда восход солнца ещё только приближался, но не начинался, и небо лишь начало слегка светлеть по краям, началось наступление. Все находившиеся на позициях вжимались в землю, стараясь пережить артобстрел и встретить всё-таки идущего в атаку врага. Но вот, наконец, пушки отгремели, и впереди действительно показались пехота и танки. Завязывался настоящий бой, о котором так долго мечтал Ромашковский.
Выбесило его только одно: на позиции наступали не красноармейцы, а, насколько он смог понять, веларское подразделение. «Ну что стоило им действовать иначе? Почему я не могу стрелять в тех, в кого должен целиться по долгу совести? И тут провал: настоящий враг наступает в десятке километров слева или справа… там, где меня нет».
Однако вскоре, во время краткого затишья, когда первая атака была отбита, и наступающие стали готовиться к новому натиску, пришла в голову иная мысль: «Да они же все заодно, в одном лагере! Одним миром мазаны! Так что не всё ли равно, как называется враг и какую форму носит — чем их всех меньше, тем лучше». С этой мыслью энергия Антона словно взбурлила, он стал палить ещё активнее, словно стремился поскорее избавиться от всех своих патронов. А может быть и не «словно», ведь мелькнула мысль: «мне уже глубоко безразлично, что мог, я сделал, и если погибну здесь, то с улыбкой счастья на устах — даже потому, что поглотил своим телом пулю врага, причинил ему новый расход тем самым».
Один за другим падали вокруг защитники позиции, а Ромашковский оставался словно по чуду какому-то цел и невредим. Он не думал об этом — вообще думать о чём-либо в разгар боевой горячки не получалось, тут уже всё происходило скорее чисто механически. Однако любому везению приходит конец, и при очередном обстреле снаряд, наконец, разорвался довольно близко. В одно мгновение свет перед его глазами прервался…
В себя Антон пришёл уже в госпитале. Спутать характерный запах лекарств и перекорёженных человеческих тел вряд ли с чем-то возможно. Подняв голову, он осмотрелся, прислушался и понял: это точно не расположенная рядом с полем боя палатка военного хирурга, а действительно полноценный госпиталь. Здесь было довольно громко — откуда-то доносились стоны раненых, хлопали двери, то и дело раздавался топот спешащих людей. Но по сравнению с местами, где идёт сражение, это была почти что тишина.
При очередном обходе — со слов санитара, чудовищно коверкавшего русские слова — Ромашковский узнал, что попал в плен к веларцам, и что госпиталь, где он находится, расположен в Апелдорне. «Значит, не удержали, всё-таки», рассеянно подумал он.
Вскоре привезли ещё одного попавшего в плен — на этот раз немца-танкиста. Прекрасно владея немецким, Антон узнал, что тот полдня назад участвовал в бою у Беммела.
- А где это?
- На полпути между Арнемом и Неймегеном.
Сердце противно скрипнуло. «Уж если даже могучий и хорошо укреплённый Арнем так быстро рухнул, то что говорить о других направлениях». Однако усилием воли пленный прогнал эти мысли в сторону.
Спустя примерно сутки (с учётом беспамятства, операции, постепенного прихода в себя — уже поздно вечером 17 июня 1943 года), к Ромашковскому в палату заглянул представитель веларской контрразведки. Первоначально пленный удивился такому вниманию к своей персоне, ведь он не владел никакими секретами, не был видным командиром. Однако же из вопросов стало ясно, что больше всего интересует пленителей…
- По какой причине вы вступили в бой с нашими войсками?
- Я выполнял приказ, конечно. Но не это главное. Я вас всех ненавижу!
- Кого «нас»?
- Большевистское отродье, евразийцев, ордынцев и прочий сброд быдляцкий, левацкий!
Оперативник довольно долго беседовал с переводчиком, пытаясь понять услышанное как следует. Потом вновь вернулся к допросу:
- Известно ли вам, что наша страна находится на другой планете?
- Да, известно. Но это ничего не меняет.
- Но почему…
- Да потому!!! — взорвался Ромашковский. Затем закашлялся и уже тише, но с похрустывающими льдинками в голосе, продолжил:
- Вы действуете заодно с оккупационной властью, терзающей настоящий коренной русский народ. Поэтому я в вас и стрелял. И — так и запишите — продолжу стрелять, как только предоставится возможность.
Контрразведчик помолчал. Затем — спокойно и с расстановкой — задал последние вопросы.
- Известно ли вам, что не мы по своей воле вступили в эту войну — на наш мир напали финские войска?
Антон скривил губы в презрительной ухмылке:
- И что с того? Малая жертва ваша — ничто по сравнению с тем кошмаром, который обрушился на истинно русских людей четверть века назад. И долг любого — повторяю, ЛЮБОГО! — нормального государства немедленно в этом разобраться и помочь восстановить нашу державу, освободить её от большевистской оккупации. А каждый, кто этого не делает — мой враг до последнего вздоха!
Оба сотрудника молча встали и ушли. Дверью не хлопнули, но прикрыли её полностью, так, что не осталось даже малейшей щёлочки.
Большой шкаф падает громко
18 июня 1943 года. На окраине Беммела.
Ливанга Залемма критически осматривала свой новый склад. Наступление продолжалось, и войска, которые пробовали продвигаться сейчас к Арнему, остро нуждались в боеприпасах — соответственно, требовалось как можно скорее предоставить им это снабжение. Да и другие полезные вещи тоже сами по себе на линии фронта не зародятся. Перед мысленным взором интенданта встали ряды коробок, ящиков, груды мешков. Всё это вскоре разместится тут, в здании, которое ещё недавно являлось немецкой комендатурой.
Бой за Беммел был довольно коротким, но очень яростным, с ураганным огнём тяжёлыми снарядами с обеих сторон. Поэтому в городе мало осталось целых зданий, а те, которые есть, практически не годились для размещения склада. Только тут и удалось найти хоть сколько-то подходящие условия: пути подъезда, широкие дверные проёмы, большие комнаты с высокими потолками. Правда, и тут придётся кое-что доделать: не только восстановить после разрушения, но и адаптировать под веларские стандарты. Но капитан интендантской службы чего только не насмотрелась за последние месяцы, так что тут ещё, можно сказать, всё выглядело очень даже прилично.
Залемма после осмотра пересекла площадь и вошла в здание, которое теперь занимал штаб группировки. Мимо прошли несколько голландских прохожих, с оттенком недоумения посмотревших на розовый флаг с весами, который был закреплён над входом; но спрашивать они ничего не стали, просто продолжили свой путь. А интендант прошла в отведённый для неё временно (пока не наладят работу на складе хоть как-то) стол в одном из кабинетов и начала писать рапорт на имя командующего.
Спустя полчаса тот уже читал этот документ — под аккомпанемент трелей полевых телефонов с очередными докладами с фронта, между заходами офицеров, которым требовалось тоже решение какой-то своей проблемы или которых вызывали для отчёта.
Наконец, полковник тяжело вздохнул:
- Вам, капитан, я всецело доверяю и знаю, как вы печётесь о деле. Но удовлетворить все просьбы не могу…
Он пожевал губами и продолжил:
- Светильники и провода сегодня к вечеру будут. Телефон на склад через два часа поставят. Охрану я обеспечу. А вот с пустыми ящиками, например, плохо дела обстоят, неоткуда их толком взять в том числе, которое просите. Половину потребности закроем пока, а остальное… послезавтра ясно будет. Стёкла в окнах взамен выбитых доставим, но когда — точно сказать не могу, все машины заняты, все транзитные склады забиты сейчас, во время большого наступления, и вы не хуже моего знаете, что этого даже приказ главковерха не изменит…
Вернувшись на склад, Залемма увидела, что связисты уже суетятся, уже протягивают телефонную линию. На сердце отлегло немного: значит, хотя бы с этим проблем не будет, и можно теперь спокойно связываться с тем же полковником и другими офицерами гарнизона, не отправляясь к ним лично и не высылая импровизированных курьеров из числа закреплённых за складом солдат. Но двоих из них пришлось всё-таки сразу услать с новым поручением: если нельзя добыть стекло сразу, окно должно быть заколочено до наступления ночи. А для этого нужны доски, и, может быть, где-то валяются они, бесхозные и оторванные, брошенные отступавшими немцами и коллаборационистами.
Интендант слегка раздражённо махнула рукой. Если бы война шла на Тальфе с его кольцом (которое тут, как она знала теперь, было только у «Сатурна»), то ночи были бы намного светлее. И полезть через разбитое окно вряд ли бы кто-то решился, даже в хаосе прифронтовой полосы. Но тут, на Земле, всегда очень темно после заката становится. Пожалуй, только полнолуние даёт некоторое представление о том, к чему привыкли тальфийцы…
Ещё через полтора часа посланные, наконец, вернулись. И сразу начали приколачивать принесённые доски: солнце уже готовилось уползти за горизонт, и каждая минута была дорога. Единственным источником света на улице сейчас могли стать только фары грузовика. А если вдруг понадобится отправить его куда-то ночью, и тогда то ли разряженный аккумулятор не позволит завести мотор, то ли бензина не хватит на дорогу? Естественно, в обеих случаях крайней окажется именно служба снабжения: обязана была предусмотреть такую возможность; и дело даже не в уставе, не в претензиях командиров и солдат, а в собственных глазах: зачем делать плохо то, что можно очень легко сразу выполнить на совесть? Вот и торопились служивые, вгоняя гвоздь за гвоздём в деревянные стены здания.
Телефон, между тем, то и дело надрывно трещал. Залемма только успела ответить на вопрос главного врача госпиталя, сколько у неё запасено противосудорожных препаратов («зачем они теперь», царапнула по краю сознания мысль — и сразу пришёл сам собой ответ: «ах да, для порядка, хотят знать всё, что только может понадобиться в принципе), и отправилась посмотреть, как раскладывают только что доставленные ящики со снарядами, как аппарат зазвонил вновь. Теперь сапёры интересовались, сколько места для своих подрывных проводов, электрических машинок и детонаторов они могут зарезервировать на ближайшие несколько дней, чтобы указать точную цифру в заявке.
Около 23:30, когда уже все основные дневные дела были завершены, все приказания необходимые — отданы, Залемма готовилась уже дать отбой всем служащим, кроме двоих часовых, конечно, и сама последовать примеру, как вдруг у ворот просигналил какой-то легковой автомобиль. Как оказалось, это приехали оперативники из службы национальной безопасности — они были командированы сюда для ведения контрразведывательной работы и охраны тыла. Предъявив свои личные документы и предписания на получение имущества, безопасники получили полагающиеся им табельные пистолеты, гранаты, сапоги и даже противогазы. Правда, чтобы извлечь всё это из-под горки других ящиков, проверить и оформить выдачу как положено, ушло около двадцати минут. «Всё-таки хаос в таких условиях нескореним до конца», подумала завскладом.
Чтобы не скучать попусту, она беседовала всё это время с сотрудниками СНБ. После пары реплик, посвящённых впечатлениям от Голландии, быстро перешли к обмену рассказами о своих трудностях и рабочих неурядицах — в самом общем, конечно, ключе.
Старший из группы безопасников посетовал:
- Ещё год назад, как вы, конечно, знаете, никто не представлял, что такое эта Голландия сейчас вообще. Даже среди «Гостей», которые очутились на Тальфе в 18 веке, никого отсюда не было, а кто и бывал тут, то разве что проездом. Так что и знатоков местного языка у нас, можно сказать, до сих пор нет. В штабах та же проблема, но они приоритет абсолютный, военных начальников сейчас учат голландскому очень активно. Когда ещё до нас дело дойдёт, неясно. А куда же нам без этого, сами понимаете. Вот и тыкаемся, как новорождённые котята.
Его помощник — человек на голову выше, очень жилистый и крепкий, с руками заслуженного молотобойца — подхватил тему:
- Вот вчера в патруль выходили… - и, поймав изрядно удивлённый взгляд Залеммы, - пояснил, - чтобы хоть местность изучить, так почему бы не присоединиться тогда к армейскому патрулю, им лишние стволы не помешают, а нам знание улиц и дорог… Так вот, проходим по площади, видим, клеят какой-то плакатик местные на стену. А нам откуда знать, что там написано, нужно ли их хватать да вдумчиво колоть, ища заговорщиков, или же благодарность в приказе объявлять, или просто пройти мимо...
19 июня 1943 года. Около 11 утра. Тот же склад.
К воротам подкатили сразу два трёхосных грузовика, при взгляде на которые у Ливанги Залеммы сразу испортилось настроение. Намётанным глазом тыловика она моментально определила по просадке рессор: кузова пусты, значит, их нужно будет основательно набить, значит, носильщикам достанется вдоволь работы… а ей — кучу бумаг заполняй. И ведь ещё непонятно даже, хватит ли условно свободных запасов, или придётся отдавать часть грузов, зарезервированных на сегодня и завтра другими подразделениями и службами. А потом — выкручивайся, как пожелаешь.
Однако после знакомства с документами приехавших досада заведующей смешалась с изрядным любопытством. Оказывается, это было подразделение Новой норвежской армии, сформированное уже после освобождения всей территории страны. Интендант уехала оттуда раньше, чем это произошло, и, постоянно погружённая в свои хлопоты, не могла отслеживать подобные новости.
Старший в этом отряде довольно сносно говорил по-зиндрийски: усиленно учил в последние месяцы, пояснил он, поскольку в окрестностях стоял зиндрийский же гарнизон. Залемма учила язык Зиндра в школе, больше десяти лет назад, и говорила ничуть не более уверенно своего собеседника. Да и времени всё-таки особо не было, поэтому после короткого диалога они разошлись в разные стороны.
19 июня 1943 года. 16:50. На подступах к Неймегену.
Старшина Сергей Илмаринен удовлетворённо цокнул языком, осматривая очередную только что взятую линию траншей. Да, вцепились немцы в этот Неймеген как вошь в овцу… Понакопали лихорадочно полевых укреплений и держатся за каждую так, словно она стоит дороже золота. Впрочем, отчасти это и понятно. Ведь впереди более пустое пространство, цепляться за городскую застройку будет сложно. Как генералам идти на доклад к Кейтелю, если они начнут село за селом сдавать? А ведь так и будет, как только их начнут обходить. Кто не захочет, тех просто раскатают тяжёлыми калибрами и вся недолга.
Настроение у старшины ещё больше улучшилось, когда он обдумал всё сложившееся положение. «Особый район» (так, без всякого упоминания порталов и прочего, именовали теперь межмировой переход) открылся в середине августа 1942 года. Сейчас, во второй половине июня 1943-го, благодаря поддержке оттуда, РККА уже сделала «ловкий финт»: не только освободила всю Ленинградскую область, Карелию и Заполярье, но и вошла вместе с новоиспечёнными союзниками на всю территорию Финляндии и даже Норвегии. Да что там, вон уже по Голландии как хорошо прошли, а союзные силы и в саму коренную Германию зашли.
Когда пройдёт полный год — то есть 15 августа 1943 года… нет, немцы, может быть, ещё не сдадутся. Но будут уже — на последнем издыхании. Разве это не прекрасно?
А Джеймс Пудл тоже был рад, и тоже после очередного успеха. Только что Кентский полк, в котором он служил, доложил командованию об окончательном взятии очередного брюссельского квартала. Даже по сравнению с боями в Генте тут приходилось очень даже несладко, а опыта у английских и американских солдат не хватало. Командование торопило, жало, требовало добиться быстрее решительных успехов. Ведь было понятно, что, чем шире советско-тальфийские силы зайдут уже и в саму Германию, тем сильнее будут их послевоенные позиции. Чтобы этому помешать, надо поскорее самим добраться до немецкой земли.
Однако опыта настоящей серьёзной войны недостаёт, ох, недостаёт, похоже… В последний раз хоть как-то по крупному сражались в 1918-м. Сейчас всё иное и та школа уже неприменима… но при этом некоторые генералы и рады бы от неё отойти — но не могут, потому что больше ничего не знают и не умеют. А уж американские командующие… оружия в их армии много, а настоящей военной традиции вообще нет, даже по сравнению с их королевством, а с континентальной Европой и вовсе сравнивать неудобно. Если немецкие, советские, французские военные академии считать аналогом университетов, то Сандхерст потянет на приличный колледж, а Вест-Пойнт разве что на семилетнюю школу.
И всё-таки, несмотря на все недостатки английской и американской военной машины, они неуклонно продвигались вперёд. Особенно с недавнего времени, когда был дан приказ стратегической авиации — перейти от общих бомбардировок вражеских городов к воздействию на тылы немецкой группировки. Да, германские власти пытались что-то с этим сделать, подтягивали больше зениток и истребителей, перебрасывали войска взамен потерянных сил. Однако ценой таких компенсаций стало неизбежное ослабление других участков фронта.
Поэтому вскоре, несмотря на все усилия, пришлось немцам отступать вновь и на востоке. Происходило это не при больших прорывах, а при каких-то отпадениях кусками как будто. Например, 20 июня 1943 года, чтобы «спрямить линию фронта», пришлось вермахту оставить последние участки Смоленской области, которые он ещё удерживал, и отступить западнее. Более того, как только давление на этом направлении усилилось — пришлось отдать ещё десятка полтора деревень и районный центр западнее почти без боя. Потом, правда, пришёл грозный окрик из Берлина — держаться как можно крепче.
В гарнизонах и передовых частях начался глухой, невнятный ропот:
- Держаться, говорите… Это в кабинете хорошо приказы строчить. А тут — пуль и снарядов не хватает, батальон за батальоном уводят на запад, да и враг не дремлет. Вон наш полк кое-как умудряется пока полосу обороны бригады удерживать… но что будет, если за нас примутся всерьёз?
И за них действительно взялись — ведь, хотя часть войск услали на западный фронт, гораздо больше сил кропотливо готовились к новым боям на главном, на самом важном направлении.
Клаус Эберт, недавно ещё служивший в криминальной полиции Дрездена, угрюмо шагал в сторону железнодорожного вокзала. Его — и ещё целую колонну из других государственных служащих, которые чем-либо проштрафились или просто навлекли на себя неудовольствие начальства — вели для отправки в лагерь полевой военной подготовки. Но если большинство остальных задержится там на какое-то время, то ему, Эберту, это отнюдь не светит.
Все полицейские по умолчанию обучены стрельбе — и заодно являются резервом для вооружённых сил, конечно же. В Германии было точно так же: даже в самые чёрные недавние годы, когда бушевала депрессия, и даже прежде, когда для покупки куска мяса нужно было отдать туго набитый мешок с деньгами, патроны для обучения стражей порядка всё равно находились. В 1919 году навыки Клауса Эберта уже пригодились в почти настоящей войне: тогда его и несколько десятков других дрезденских полицейских командировали на зачистку Мюнхена и окрестностей.
В тот момент все они восприняли этот приказ с воодушевлением: ведь было понятно каждому тогда из них, что малейшее промедление, слабость или нерешительность — и все, кто носит мундир, окажутся в смертельной опасности. Хорошо если успеют выбраться и сбежать куда-нибудь за рубеж. Хотя… что там особо делать, да и где гарантия, что ещё и в других местах не случится чего-то подобного?
А поздно вечером, уже в вагоне, когда все ехавшие прямо на фронт, не только перезнакомились, но и рассказали друг другу всё, что считали нужным, и постепенно один за другим засыпали, Эберту не спалось всё-таки. Он даже не сразу понял, чего ему не хватает. И только спустя полминуты осознал, что машинально пытается нашарить на матраце забытую в кабинете в полицейском управлении трубку.
Клаус пристрастился к ней ещё в далёкой уже юности. В 1916-м он поступил на службу в полицию, и к тому моменту уже несколько лет неплохо разбирался в разных марках табака на собственном опыте. Собственно, его полицейская карьера, стремление бороться с преступностью, и его вредная привычка были продиктованы не только юношеским максимализмом, но и литературными предпочтениями Эберта. Правда, как раз об этом последнем увлечении приходилось помалкивать, как раз ввиду военных обстоятельств.
Однако всё-таки со временем усталость дала о себе знать, да и мерная раскачка вагона на рельсах повлияла… Бывший полицейский внезапно проснулся от резких, грозных звуков, прямо среди ночи. Бегло взглянул на запястье: 3:25 утра. Потом, осмотревшись по сторонам, и убедившись, что поезд ещё идёт, кинул взгляд и в окно. В этом месте как раз железная дорога делала поворот, и было прекрасно заметно, как станцию, которую они только несколько минут назад проехали, накрывают разрывы. Это в очередной раз резвились в небесах подчинённые Харриса…
В оставшееся время заснуть уже толком не удалось, только наполовину дремать. На утренней побудке им объявили, что поезд стоит на путях около небольшой станции, расположенной километрах в 30 восточнее Берлина. Клаус был несколько огорчён тем, что так и не увидит столицу страны — в которой ему, между прочим, до сих пор за всю жизнь побывать не удалось. Однако ещё большее недовольство, причём у всех сразу, вызвало другое известие — то, что бои на востоке идут уже на подступах к Витебску.
- Этак получается, не только мы к фронту едем, но и он навстречу нам катится… - задумчиво промолвил громадный, с пропорциями орангутанга, солдат.
-Умолкни, Зиммель, без тебя тошно! — рявкнул другой солдат — среднего роста, с рябым лицом и дёргающимся периодически правым глазом. Эберт сразу вспомнил, что они о себе говорили вчера. Первый — Георг Зиммель, кондитер из городка Ганау. Второй — Юрген Шульце, до недавнего времени сельский почтальон.
21 июня 1943 года, вечером, поезд добрался уже и до Минска — им «везло», потому что путь впереди почти всё время оказывался свободен. Эберт поймал себя на мысли, что желал бы, чтобы произошёл авианалёт на станцию какую-нибудь точно перед ними, или чтобы туда наскочили люди из леса — это хоть немного замедлило бы продвижение в пасть страшного фронта. Однако ничего подобного, к сожалению, не происходило, и даже паровозы исправно тянули их вперёд без поломок — каждый на своём участке.
Только потом, когда поезд после стоянки у минского вокзала вновь тронулся в путь, сыщик сообразил: главный рельсовый путь охраняют особенно плотно. И именно сейчас, когда армия отходит, его безопасность особенно важна для интересов рейха. Поэтому надо быть или совершенным безумцем, или представителем исключительно мощной военной силы, чтобы сейчас решиться на такой рейд.
Высадиться из вагонов и отправиться в пеший марш пришлось уже спустя пять часов после того как поезд уехал из Минска. Как выяснилось, их всех разместили на тыловой позиции, во второй линии. Однако приближение фронта здесь чувствовалось уже ощутимо: далеко впереди раздавалась еле слышная канонада, время от времени в обе стороны проезжал санитарный транспорт и тентованные машины с армейскими грузами.
В ночь на 22 июня 1943 года позиции обрабатывал целый авиационный полк. Бомбы, которые он бросал, были относительно маленькими, но точность ударов неприятно поражала. И пусть даже основная часть удара пришлась не на пехоту, а на расположенные чуть в глубине артиллерийские позиции, всё равно было очень неприятно. Ведь фактически они оставались теперь без существенной поддержки, в случае атаки каждый выбитый артиллерист, каждый сбитый прицел — мог сулить крайне серьёзные неприятности.
В самом деле, на следующее же утро, как только рассвело, началась очередная артподготовка, а в траншеях сразу раздались злобные комментарии:
- Всё-таки наши отвечают слабее, чем вчера. Ещё недавно хорохорились и обещали всех вражеских пушкарей переиграть. А теперь сами не знают, куда и скрыться, где свои закрытые позиции оборудовать.
Последовавший натиск — в котором участвовали сразу и пехота, и танки — не увенчался успехом. Однако Клаус Эберт после боя, подсчитывая оставшиеся патроны, был неприятно удивлён. Того запаса, который, по рассказам ветеранов прошлой большой войны, хватало на весь день, теперь оказалось едва достаточно, чтобы поучаствовать в одном бою. Он пошёл к командиру и доложил об этом сразу же. По выражению лица офицера моментально понял — тот не первый раз и даже не первый день сталкивается с такими докладами, и от них постепенно звереет…
Прошло ещё часа 2 — и наблюдатель издал истошный вопль:
- Танки!
Моментально всё пришло в движение, зашумело, засуетилось. Противотанкисты вставали у своих орудий и судорожно загоняли снаряды в стволы, пехотинцы извлекали оставшиеся гранаты. Бой был недолгим — как оказалось, стреляют вражеские танкисты гораздо лучше, чем их собственное артиллерийское прикрытие. Очень скоро они подавили позиции пушечной батареи и принялись трамбовать уже позиции пехоты. Правда, два танка удалось подбить из пушек, а ещё один — с повреждённой метким броском гранаты гусеницей — бестолково вертел башней на месте, пытаясь прицелиться повернее.
Вскоре, через считанную пару минут, началась уже пехотная атака. Даже радист, который отчаянно вызывал авиаподдержку и клятвенно обещал, что через полчаса птенцы Геринга всё исправят, первым бросил винтовку на землю, когда в ней сухо щёлкнул боёк.
Новый оползень
25 июня 1943 года, восточная окраина Гента.
Джеймс Пудл вытер лоб, перепачканный уже не только потом, но и кирпичной крошкой. Только что завершился бой за очередной перекрёсток — который отчаянно пытались удержать десятка полтора немцев. Вернее, как сообщил только что посыльный из штаба, куда доставили двоих пленных, эти солдаты были из Зальцбурга; впрочем, куда важнее было то, что предстояло теперь.
А предстояло дождаться, пока артиллерия в очередной раз отработает по тому зданию, которое расположено на другой стороне перекрёстка — и кинуться вперёд. Неделю назад другой батальон точно в такой же ситуации ринулся вперёд сразу, не дожидаясь артподготовки — и нарвался на неподавленный миномёт. С того момента командование однозначно запретило подобные штурмы и перешло к методичному заваливанию противника снарядами.
В условиях крупного города, конечно, это означало, что застройка если и не сносится под ноль, то… порой проще потом выстроить новый город на другом месте, чем разминировать, демонтировать и реконструировать прежние здания. Джеймсу вспомнились плакаты и статьи времён Великой войны, обвинявшие немцев в тотальном разрушении населённых пунктов и казнях мирных жителей. Внезапно к группе солдат подбежал сияющий радист:
- Рота «Си» 2 полка 16 Филадельфийской дивизии вырвалась за пределы города!
Нестройный радостный рёв запёкшихся глоток был ему ответом. Наконец-то хоть кто-то пробился за пределы осточертевшего Гента. Может и им вскоре повезёт…
И им действительно повезло. Как оказалось, побежавшие вскоре, уже на следующий день, 26 июня, войска вермахта распространили среди защитников других ближайших узлов обороны панические слухи. Беглецы рассказывали о пяти свежих канадских дивизиях, которые ещё не задействованы, о чудовищном по мощности и точности артогне. Никто — внешне — не дрогнул, не побежал сразу же. Грозные окрики фельдфебелей и командиров рангом повыше в тот момент пока ещё действовали.
Однако всё изменилось, как только то одна, то другая американская и английская часть выбирались за пределы самого Гента и продвигались дальше, к его предместьям. Ещё шли бои в самой городской застройке. Ещё берлинское радио надрывалось и сообщало, что «Гент скоро будет очищен, и готовятся уже 20, 30 дивизий для решительного удара по зарвавшемуся врагу». Но лица солдат, которые должны были держать оборону тех самых предместий, мрачнели.
27 июня штаб дивизии отправил в центр донесение, где говорилось о серьёзном и даже тревожном положении, но подчёркивалось, что при сохранении устойчивого снабжения бои в окраинных гентских кварталах можно вести ещё 1–2 недели как минимум. При подходе подкреплений и активных контратаках на других участках фронта получится удержать оборону не меньше чем на месяц.
А вечером в тот же день, практически перед самым закатом, движение вперёд одной из британских рот вызвало настоящую цепную реакцию. Не дожидаясь окончательного, по своему мнению, поражения, немцы по периметры города побежали, увлекая гарнизоны других укреплений. Через каких-то 40 минут оказалось, что засевшие в самом городе изолированы, а вся цепочка укреплённых точек, на которую они должны были по планам командования отходить спустя месяц, в руках британской армии.
Англо-американское командование впало в настоящую эйфорию от счастья, от открывшихся перед их войсками перспектив. Спешно отдавались приказы наступать, прямо в ночь, не дожидаясь, пока вражеские силы очухаются и начнут принимать какие-то контрмеры. Это решение противоречило всем канонам военной практики, предписывающим даже в случае победы над крупными силами врага — не зарываться и преследовать отступающих, продвигаться вперёд только в светлое время суток. Но сейчас наступила ситуация, когда приказ, принятый из-за досады от успехов соперников, оказалось интуитивно верным.
Если даже слухов и домыслов оказалось достаточно, чтобы вермахт кинулся улепётывать, то при реальном нажиме эти последствия только усугубились. Даже те солдаты, которые поначалу сохраняли голову на плечах и пытались разубеждать кригс-камрадов, объяснять тем, что ещё не всё потеряно, как только начинался серьёзный натиск, почти все присоединялись к общему настроению. Меньшинство, пытавшееся отчаянно удерживать брошенные остальными позиции, ничего почти не могло сделать. Оборонительные линии расползались, словно гнилая ткань под остро заточенными ножницами.
Попытка немецкого командования действовать в привычной манере — бросая «пожарные команды» в виде хоть каких-то свободных частей — в этот раз не помогла нисколько. Таких затыкателей дыр нашлось немного, а те, кто был, таяли в бесплодных контратаках и тщетных попытках удержать назначенные рубежи. Правда, некоторое количество держалось ещё какое-то время даже после того как рано утром 29 июня на плечах отступающих англо-американские войска сходу ворвались в Брюссель и начали довольно быстро продвигаться уже внутри него. Но такие очаги сопротивления ничего в действительности изменить уже не могли. Разве что дали официальному радио повод в очередной раз порассуждать о фестунгах и о неукротимой воле германского воина.
А старшина Илмаринен с 26 июня находился уже на бывшей голландско-бельгийской границе. Совместная операция РККА и войск Тальфа остановилась на этой линии, потому что в Лондоне и Вашингтоне крайне нервно потребовали не продвигаться дальше до окончания серьёзных международных переговоров. (А в кулуарах вообще чётко обозначили: Бельгию и Францию точно намерены оставить под своим контролем. Хотя ещё ни один английский или американский солдат не ступил пока на французскую землю, с этим требованием поневоле приходилось считаться).
Впрочем, и без продвижения вперёд боевой работы хватало. В остававшихся ещё неподконтрольными районах Голландии были десятки тысяч немецких солдат, тысячи боевиков коллаборационистских формирований. Далеко не все из них горели желанием сдаваться мирно, и даже чтобы выйти точно к границе на всём её протяжении, приходилось напряжённо воевать.
Тем временем, когда 29 июня англо-американские войска начали штурм Брюсселя, веларские и отдельные зиндрийские подразделения уже давно оставили за спиной Фризойте, в котором 4-го числа столкнулись с несчастливым Арабским легионом. 18 июня они овладели Ядербергом, 22 числа — Норденхамом, а 24 числа начали переправляться через Везер; передовые подразделения сходу устремились на штурм Бремерхафена, который в основном завершился к концу 27 числа. Не помогли все попытки устроить там отчаянное сопротивление, бросая войска в бой буквально «с колёс».
Именно после потери этой позиции произошли разительные события, которые предопределили в итоге облик послевоенной Европы. Несмотря на то, что немцы сопротивлялись с отчаянием обречённых, они не смогли задержать наступление на сколько-либо долгий срок. 28 числа тальфийская группировка овладела Зельштедтом, Веделем, Гестензетом. На этом наступательный порыв как будто иссяк, и в Берлине уже было возликовали, а в войсках появилась робкая хрупкая надежда, что противник выдохся и можно будет передохнуть. Однако в действительности надвигались ещё более решительные события.
28 июня — 3 июля 1943 года происходила частичная рокировка. Веларские и зиндрийские части отводились, их место занимали свежие, ранее не бывшие в бою серафские подразделения. Но эта ситуативная пауза не отменяла происходившего в других местах.
Так, 1 июля веларские подразделения боевых аквалангистов (развёрнутые во время мобилизации и только сейчас достигшие нужной, по мнению командования, готовности), совершили дерзкий выход на сушу на окраине Кёнигсберга. Расширению плацдарма пытались, конечно, мешать… но в это же самое время шло наступление на Минск, Муссолини был свергнут, а англо-американские войска из Бельгии просочились уже на собственно германскую территорию…
Продвигаться далеко на восток сразу англо-американцы, однако, не собирались. Они стремились ещё и обеспечить себе прочный тыл, заодно зайдя в Германию на ещё более широкой полосе. Поэтому началось выдвижение основной группы войск во Францию. Там не было ничего готово к отражению этой атаки — линия Мажино сюда не доходило, а Атлантический вал оказался также бесполезен для удара из Бельгии. Особым желанием сражаться «правительство» Виши и его армия не пылала, там больше всего надеялись как-нибудь отсидеться… не вышло.
Как только армии западных союзников были перенаправлены туда, по Германии вообще и по вермахту в особенности поползли очередные обнадёживающие слухи.
- Возможно, удастся договориться — мы отдаём янки и лордам Францию без боя, уходим оттуда, и нас оставят в покое хоть с этого направления.
Однако подобным надеждам не суждено было воплотиться. Даже в том случае, согласись на такую сделку в Лондоне и Вашингтоне, рейхсканцелярия оставалась бы непреклонна: следует воевать до последней возможности. Об этом объявлялось не только официально, но и при дипломатических зондированиях через третьи страны.
1 июля 1943 года, окрестности Кёнигсберга. Михаил Соколов вынул загубник изо рта и огляделся по сторонам. Вопреки своему «птичьему» имени, он служил в морской пехоте, и был одним из тех, кого в начале зимы отправили проходить специальную программу подготовки. Веларские инструкторы оказались людьми достаточно строгими и требовательными, они неустанно напоминали, что погружение в лёгком водолазном костюме — не развлечение, а серьёзная и очень опасная работа.
- И если в мирное время, - добавляли они, - чьё-то легкомыслие создаст хлопоты только самим людям, их родственникам и спасателям, то тут вы ставите под угрозу целую боевую операцию.
Впрочем, заниматься приходилось очень интенсивно, в том числе воспроизводя различные поломки и столкновения с опасностями. Их сразу готовили для действия в морской и пресной воде. Объяснялось это просто:
- Невозможно прямо во время боевых действий вытягивать солдат и дополнительно обучать их чему-то новому.
Так, однажды приказали:
- Устроить учебно-боевое нападение на пост охраны. Пост размещён на одном из речных островов. У охраны есть оружие с сигнальными боеприпасами, она предупреждена, любой выстрел считается провалом операции. Использовать только бесшумные и малошумные средства. После захвата острова — перебраться скрытно на другой берег, уйти от массированной облавы, трое суток провести в ненаселённой местности, вернуться в расположение части скрытно и не используя любой транспорт.
Тогда никто из них не представлял ещё, как это может быть прекрасно, как подобные действия и осознание своих возможностей кружит голову. Стремительным налётом овладеваешь условным вражеским укреплением. Срочно несёшься опять погружаться, и надеешься, что акваланг отработает положенное ему время… и ещё чуть больше, чтобы с запасом добраться до другого берега. А там… там обычное село. Все друг друга знают. Проскочить через него, оставшись незамеченными — как есть, в тине, облепившей гидрокостюмы, которые тут никто и не видывал, та ещё задача. Ничего, решаем! Вот группа рассредоточилась и бурно жестикулирует около командира, а он, бывалый ас подводного мира, невозмутимо кивает и затем начинает разбирать плюсы и минусы каждого плана.
Сам Соколов в это время стоит на часах, зорко смотрит, чтобы никто не подкрался и не обнаружил их группу даже случайно. В какой-то сотне шагов косят луг, и не замечают, что в перелеске собрались незнакомцы, которых тут быть не должно. Но вот командир делает знак, и Михаил быстро, но бесшумно подходит к нему. Короткое объяснение — как двигаться, и вот уже после этого инструктажа весь отряд безмолвными тенями движется вперёд.
На первом же последующем привале Соколов спросил у командира, он же сейчас инструктор — низкорослого веларца с цепким пронизывающим взглядом, будто забирающимся в самую душу:
- Зачем так делать? Можно же было просто обойти это село?
Подполковник Сивлин Рафелс мягко улыбается:
- Каждый новичок об этом спрашивает. Я сам тоже когда-то спросил. Так вот… Он делает многозначительную, насыщенную паузу…
-Обходить может кто угодно. Пехотинцы, например, вообще любые военные, даже тыловики. Да что там — гражданские тоже смогут, если есть голова на плечах. Особенно охотники хороши в этом деле и туристы опытные, да те, кто в экспедиции ходит.
Но… Мы не просто надеваем костюм, маску и ласты. У нас выработалась целая система приёмов, помогающих побеждать там, где сухопутные видят только препятствие. И одно из наших важнейших преимуществ — это готовность просочиться тихо куда угодно, и так же без шума и тревоги уйти. Проникнуть в такой манере может понадобиться в любой момент, и места гораздо более опасные, сам понимаешь, тогда. Вражеский штаб, например, или логово разбойников. Кто не готов проходить через деревни, тот не сможет и на сильно защищённые объекты впоследствии пробраться.
И они тогда прошли. Прошли и вырвались на простор, после которого побежали быстрым шагом. Командир даже действовал так же… на первой полусотне шагов. Затем негромко распорядился:
- На месте стой!
Группа в недоумении застыла в неподвижных позах. А подполковник обошёл её, подошёл к самому резвому — тому, кто бросился бежать первым, увлекая за собой остальных. Поднял его подбородок двумя пальцами и процедил, даже с какой-то брезгливостью скорее выплюнул:
- Как самочувствие?
- Разогрелись чуть-чуть, размялись, - не чуя подвоха в вопросе, проговорил «шустрый», тараща глаза.
- Вот именно… проговорил Рафелс. Затем добавил:
- А если вы разогреетесь, то вы… проиграете бой. Наша сила — не в том, чтобы нестись вперёд как скаковые лошади. Мы сильны своей выносливостью. Запомните накрепко: даже самый стремительный матрос подводного специального флота уступит самому посредственному мотоциклу в скорости. Всё ясно!? — коротко и жёстко выкрикнул он.
Дважды объяснять подразделению эту нехитрую истину не пришлось. Всё-таки непонятливых в морской пехоте на Балтике к 1943 году не осталось — они были выкошены самым беспощадным экзаменатором, по сравнению с которым любая инспекция из штаба — всё равно что милый котёнок.
И вот теперь группа входила в Кёнигсберг с тыла. Михаил Соколов сразу убедился в том, что немцы продолжают действовать по старинке, когда опасности из-под воды не было. Их предосторожности позволили бы легко отразить атаку флота, налёт бомбардировщиков, но вот столь масштабные рейды атакующих водолазов были ещё неведомы прежде. Морпех прекрасно понимал, что прямо сейчас (или немного раньше, или немного позже) в другие части города, расположенные у воды, а также на укреплённые позиции, к складам и узлам связи, устремятся иные группы. Он не знал никого, кто там служил, не представлял даже — созданы ли они как его подразделение по смешанному принципу, или состоят из одних тальфийцев пока ещё. Но ясно было, что без масштабного удара, без рывка, меняющего всё, овладеть Кёнигсбергом вовсе не получится.
И, надо признать, хотя способ нападения оказался неожиданным для гарнизона, тот пришёл в себя довольно быстро и начал энергично сопротивляться. К концу первого же боя их группа недосчиталась двоих, и это было явно только начало. Вот сейчас немцы подтянут дополнительные силы, и окончательно сгладят эффект неожиданности. Но такой возможности им не предоставили. В занятые аквалангистами участки берега один за другим начали тыкаться быстроходные десантные катера, и их команды стремглав вырывались наружу, вступая в бой. На ближней дистанции даже короткие, но мощные орудия катеров оказывались большим преимуществом.
Через каких-то полчаса бой втянулся уже в городскую застройку, а к побережью уже подходили полноценные корабли с крупными морскими десантными подразделениями. Кое-где были даже специально разработанные особо лёгкие артиллерийские орудия, но в основном такое подкрепление полагалось на свои пистолет-пулемёты и гранатомёты. Крупные калибры начали гвоздить по самым упрямым точкам сопротивления. Бои в Восточной Пруссии проходили ещё около недели, к ним присоединились уже даже обычные пехотные подразделения, артиллеристы и танкисты, переброшенные через захваченный порт. Однако же и с такими силами штурм был нелёгок.
Главнокомандование вермахта, отойдя от первичного замешательства, громогласно объявило, что отныне любая сдача позиций полностью невозможна, и что санкции свыше на отход из Кёнигсберга дано не будет. Да, изменить положение дел это не могло, и сопротивление всё равно продавливалось, шаг за шагом. Другое дело, что биться приходилось практически за каждый дом, не считая первоначально захваченных — да и на них были устремлены скороспелые немецкие контратаки.
10 июля 1943 года.
Михаил Соколов с благодарностью вспоминал суровую школу, которую ему пришлось пройти у веларских инструкторов. И вот перед их группой очередное поручение. Понятное дело, Эльба — это не море, но врагу уже известно, откуда может прийти опасность, дана чёткая инструкция — на любое движение бросать в воду гранаты и стрелять. Каждому, кто уничтожит водолаза, дадут две недели отпуска, а тому, кто захватит его живым, целый месяц можно будет пробыть дома. Неслыханная роскошь в нынешних обстоятельствах, где даже в СС начали мести принудительно — и приковывать эсесовских пулемётчиков к их пулемётам. Скажи подобное ещё полгода назад, никто не поверил бы, счёл эти истории байкой.
Но в этот раз напрасно немецкие солдаты усиленно пялятся на русло Эльбы, зря ожидают, что из её вод выйдут подводные диверсанты, несущие, по обстоятельствам, смерть или награду. Опасность обойдёт этот патрульный отряд… пока обойдёт. Путь боевых водолазов лежит в другое место, дальше вглубь по руслу одного из притоков Эльбы. Командование приказало устроить рейд на город Итцёхе. Ему надоело это долгое, унылое течение войны, и все тальфийские военачальники стремятся поскорее завершить её, чтобы радоваться плодам победы и готовиться к новым сражениям. То, что после окончательного разгрома германцев эра покоя не наступит, уже полностью ясно. И нужно быть готовыми к будущим боям.
А чтобы решительно покончить с немецкой угрозой, следует рвать фронт на куски. Создавать иллюзию вездесущести атакующих, их всемогущества и невозможности нормально противостоять им. Чтобы заклинивали наспех заряженные в орудие патроны. Чтобы вражеские солдаты лишний раз озирались по сторонам в тревоге. Чтобы даже грузовые обозы в глубоком тылу пришлось сопровождать усиленной охраной.
Поэтому-то группе, где служит Михаил, а также другим подводникам, и дано поручение — ворваться в город Итцёхе. Известие о прорыве атакующих в тыл должно произвести впечатление самое катастрофическое на обороняющиеся силы. План операции был дерзок ещё в одном смысле — впервые планировалось усилить подводный десант высадкой доставляемых на автожирах сил.
На следующий день после атаки на Итцёхе не только этот городок оказался в руках участников рейда. Переброшенные по воздуху солдаты сумели продвинуться до Ноймюнстера — и даже ворваться в него с краю. Правда, немцы словно обезумели, и перестали сдаваться вообще. Те немногие, кого удалось захватить около полудня, сообщили только, что в бой идут последние и лучшие силы СС. А за ними уже в дело вступят отряды фольксштурма.
- И вот тогда, - ухмыльнулся один боевик, рослый и плечистый, белобрысый — словно только что сошёл с плаката, вы увидите небо в алмазах.
Дискутировать с этой упёртой личностью никто не стал, насмотрелись уже на подобных, которые даже в кабинетах следователей вели себя на редкость развязно и пафосно. А у серафских войск была своя первостепенная забота: как можно скорее продвинуться вперёд, не позволив немцам вновь захватить в свои руки инициативу. И в этом-то у них и возникли проблемы. Несмотря на всю адаптацию военной машины к новым условиям, серафцы не смогли полностью ответить на возникающие вызовы. Улучшить характеристики оружия и техники можно, но вот отсутствие опыта системного их использования мешало очень сильно. Как командиры, так и рядовые военнослужащие всё ещё не освоились до конца, как именно воевать на Земле — земными или аналогичными средствами, не могли выжать максимум возможного из своего вооружения.
Сплошь и рядом возникали ситуации, когда тальфийское подразделение тратило в 2–3 раза больше боеприпасов, чем понадобилось бы в такой же обстановке советской, английской или немецкой части. Увы, бывали и случаи, когда из-за этого теряли много людей, вынуждены были отступать или замедлять продвижение. И всё равно наступательный импульс не иссякал, а немецкая военная мощь трещала, как мачта в бурю.
12 июля 1943 года. Восточнее Ноймюнстера, на полосе Рувинкель — Кюрсдорф.
Вермахт бросал в бой очередное крупное танковое соединение — в нём были уже «Тигры» нового уровня, усовершенствованные по опыту последних месяцев боёв. Оставалась надежда, что этой технике удастся переломить ход сражения, и радио громогласно возвещало о доблести немецких танковых асов, о превосходстве в техническом мастерстве над всеми остальными странами. Однако вот уже около половины новейших машин валялись грудами искорёженного металла или пылали как грандиозные костры.
Командование сводной полевой армии (вынужденно созданной, чтобы хоть как-то координировать действия разнородных частей, собранных отовсюду, даже из отловленных, но временно помилованных, дезертиров) напряжённо думало, как бы распорядиться остатками такой техники потолковее. И в этот момент все планы спутало известие, которое привёз очередной мотоциклист-курьер.
- Нас обошли! — Выкрикнул он. — Враг уже у Маленте и Лютьенбурга… был там, когда я отправился в путь. Сейчас, возможно, ещё дальше пробился.
13 июля 1943 года газеты принесли жителям Любека известие, что «доблестные германские войска отчаянно и всеми силами обороняют Белосток».
- Надо же, не прошло и трёх лет с момента, как его взяли…, - задумчиво сказал седоватый почтальон. Его не схватили: даже гестаповцам было уже всё равно, ведь пушечные выстрелы то и дело грохотали буквально в паре километров от города.
В ту минуту, когда произносилась эта реплика, президент Петен — сепаратно капитулировал перед англо-американцами. Ярость по этому поводу в Берлине была безбрежной, но полностью бессильной уже.
Тонкая линия
26 августа 1943 года.
Майор Дилинг шёл по улице Курфюрстендамм. Её уже расчистили от мусора, появившегося при последних боях, но всё ещё можно было увидеть зияющие дыры в фасадах, закопчённые стены, пробитые выстрелами (а также рикошетами) отверстия в стёклах. Только сутки назад закончили вывозить подбитые и сгоревшие автомобили, танки, артиллерийские орудия. Иногда в предместьях ещё раздавались выстрелы — это отдельные пытавшиеся выбраться из города с оружием в руках натыкались на сторожевые посты.
Правая рука Дилинга была на перевязи — всё-таки один из врагов сумел достать до неё штыком. Врачи говорили, что подвижность вернётся спустя полмесяца. Но очень обидно было то, что такая рана была получена перед самым объявлением об окончательной капитуляции гарнизона.Сам майор ещё не знал, что дослужится до генерал-лейтенанта, после чего выйдет в отставку.
Спустя сутки Ливанга Залемма приступила к инвентаризации имущества на одном из складов в Тампере. Последней инвентаризации здесь — потому что только что было объявлено: в связи с окончанием войны войска тальфийских государств покидают советскую территорию, каковой теперь числились также Норвегия и Финляндия. Акт передачи был уже вчерне готов, осталось его как следует заполнить, чтобы все позиции были известны новому интенданту, который придёт после неё.Война оставила на Залемме неизгладимый психологический отпечаток, и, чтобы не вспоминать об этом, она предпочла уйти на фармацевтический склад.
А Джеймс Пудл тогда же, 27 августа 1943 года, вышел в дозор по улице Мюнхена. Этот город отходил в англо-американскую зону оккупации. Их, кстати, было всего две — и граница, за которой начиналась советско-тальфийская зона, проходила по широте Кёльна. Позже Пудл вновь станет вскрывать трупы и помогать расследованию преступлений, будет ценим и уважаем полицией всего графства.
Клаус Эберт находился на лечении в госпитале. Около него взорвался большой снаряд — и, хотя основные последствия травмы врачи сумели устранить, теперь у Эберта периодически тряслись руки и начиналось заикание. Об оперативной работе в полиции теперь и речи не было, пришлось переводиться в делопроизводственное управление.
Ибрагим аль-Малики попал в серафский плен, и, поскольку не успел ничего серьёзного совершить в войне, его отпустили. Он вернулся в свой родной оазис — и, как и раньше, выращивал там финики.
Михаил Соколов до своих последних минут в 1981 году был активным деятелем подводных специальных войск. С 1959 года он возглавлял диверсионные и противодиверсионные силы на Балтике, с 1966 года — на Чёрном море.
Дмитрий Данилов основал новое научное направление — изучение тальфийских языков. В течение последующих трёх десятилетий он участвовал в создании каждого нового учебника по ним, составлял словари. Подготовил около сотни монографий по этой теме. Даже когда тяжёлая сердечная болезнь сковала его, продолжал работу над ещё одним трудом — библиографическим обзором работ о лингвистике на Тальфе.
Лейтенант Клёнов вышел в отставку сразу после окончания войны. Единственной записью в его трудовой книжке было «Управление дорожного хозяйства и благоустройства Челябинска». На почётный отдых он ушёл с поста заместителя главы управления.
Эрих Бёме после полугода в лагере для военнопленных умудрился сбежать и пробраться во Францию. Там, помыкавшись по разным временным работам, завербовался в итоге в число «диких гусей». Дальнейших данных об его участи нет. По одним сведениям, Бёме загнулся от жёлтой лихорадки в глубинах Африки, по другим — получил пулю в столкновении с мафиозным отрядом в Бразилии, по третьим — накопив небольшую сумму, сумел-таки приобрести ресторанчик и заведовал им практически до конца жизни.
Спасибо за чтение
Вернуться к книге