Падаван Создателя

Глава 1. Золотые нити

Глава 1. Золотые нити

«Эмпатия — это мост через Силу. Но помни, падаван: по открытому мосту могут прийти не только с мольбой о помощи. По нему в твой разум может шагнуть безумие». — Из удаленных архивов Храма Джедаев. Автор неизвестен.

Нити пели.

Тишину Зала Тысячи Фонтанов никто не смел портить словами, даже вода журчала здесь тихо, она мягко скользила по замшелым ступеням, стыдясь нарушить влажную тяжесть пропитанного озоном и древним камнем воздуха. Песня нитей была совершенно иной. Они звучали всем своим невидимым телом от самого корня до тонкого кончика. Струны исполинского инструмента рождали глубокий гул без прикосновения чужих рук.

Так задумал Тот. Он натянул эти линии между всем живым.

Эвран сидел без движения уже больше часа. Голени давно онемели от жесткого контакта с каменным полом и превратились в два бесчувственных чурбана. Между лопатками стянулся тугой узел неприятного напряжения. Мальчик казался настоящим образцом прилежного падавана с прямой спиной. Ладони спокойно покоились на коленях. Мастер Дэрин наверняка одобрительно сомкнул бы губы, взглянув на ученика.

Внутреннее состояние Эврана порадовало бы наставника значительно меньше. Под опущенными веками привычный мир терял свои границы. Этот мир становился кристально честным и пугающе огромным.

Стены зала с глубокими барельефами растворялись в серой дымке. Куполообразный потолок исчезал. Оставалась только бесконечная сеть в виде ослепительно-золотистой паутины. Она уходила во все стороны света одновременно. Эта живая геометрия дышала пульсом чьего-то сердцебиения. Эвран давно перестал пугаться своей способности видеть их настолько ясно.

Другие падаваны на общих занятиях шепотом описывали Силу шаблонными фразами про "подводное течение" или "тепло в груди". Учитель Дэрин однажды бесстрастным тоном упомянул пустоту с содержанием всего сущего. Класс тогда дружно изобразил абсолютное понимание предмета, стараясь угодить мастеру. Эвран в тот день тоже поспешил согласиться с наставником. Сейчас вместо правильной пустоты перед его внутренним взором раскинулось необъятное море света. Он отчетливо видел нити.

Кантерский папоротник рос в самом влажном углу зала. Нить этого древнего растения была толстой и густой. Она отливала насыщенным янтарно-желтым цветом. Линия пульсировала с ленивым достоинством и перекатывала свет внутри себя наподобие тягучей смолы. Растение никуда не торопилось. Ему было глубоко безразлично существование ритуалов Ордена или звуков от тренировочных мечей. Папоротник просто пил воду со светом, сохраняя абсолютную правильность своего бытия. Эвран охотно позавидовал бы такой тяжеловесной безмятежности. Он совершенно не умел завидовать растениям.

Мелкий зверек с тремя кисточками на хвосте прошел под каменной скамьей. Это создание обладало совершенно неуместной для таких скромных размеров самоуверенностью. Тонкая нить животного билась. Она слепила восприятие не хуже неисправного сигнального маяка и транслировала лихорадочный ритм поиска добычи среди опасностей: жизнь – жизнь – жизнь – добыча – опасность – жизнь - добыча!

Эвран чуть улыбнулся. Экзистенциальные вопросы о высоком предназначении джедая не мучили это существо. У него имелся только голод и хрустящий жук в ближайшей перспективе.

Фонтаны на заднем фоне выводили свою бесконечную колыбельную. Течение воды в этом зале архитекторы хитро настроили на акустику помещения. Звук от падения струй в многоярусные чаши получался объемным и округлым. Этот гул обволакивал уши мягким живым присутствием. Эвран позволил себе выдохнуть по-настоящему. Он со свистом выпустил воздух сквозь зубы, опустошив легкие до самого дна. Мальчик наконец почувствовал приятное расслабление ребер.

Истинный секрет Зала Тысячи Фонтанов заключался в тишине этих линий. Здесь они никогда не кричали. Окружающий мир просто гармонично существовал. Вода, растения, мелкие зверьки и несколько старших падаванов находились в дальнем крыле с густым полумраком. Ученики медитировали с невероятно крепкой концентрацией. Их линии стали ровными и струились мягким золотом. Эвран давно научился чувствовать эту важную разницу. Ореол спящего человека всегда скрывался за легким слоем тумана. Линия глубокого транса звенела чистотой. Обычное стекло поет так под прямыми лучами ослепительного солнца.

Ученик осторожно потянулся к ним мыслями без намерения прочитать чужие тайны. Ему требовалось только легкое прикосновение. Музыканты ласково проводят подушечками пальцев по струнам арфы, просто проверяя готовность инструмента звучать. Они не извлекают аккорд. Творцы наслаждаются самим тугим натяжением золотой струны.

Тепло откликнулось сразу. Оно окатило его мурашками с ног до головы. Это было лучшее ощущение за всю недолгую жизнь. Оно превосходило запах горячих тостов с пряностями на завтраке в шумной общей трапезной. Чувство затмевало ту острую радость в плечах от идеального владения световым мечом на тренировке. Ощущение оказалось лучше долгих вечерних бесед с Рио. Разговоры под смех и поедание контрабандных сладостей всегда были чертовски хороши. Медитативное тепло не имело физического источника и не требовало причин для существования. Оно просто разливалось везде и сразу, согревая каждую золотую линию. Кто-то бесконечно большой, древний и очень терпеливый смотрел сверху на этот влажный каменный зал. Он видел папоротник, суетливого зверька и неподвижного мальчика. Невидимый наблюдатель признавал картину абсолютно правильной.

"Ты здесь", – тихо подумал Эвран. Он произнес это обращение совершенно без слов. Лишние звуки в этом священном месте могли только все испортить. Мысль прозвучала самой сутью его молодого существа и мощным толчком горячей крови в венах. "Ты всегда здесь". Золотые нити пели свою бесконечную песню в ответ.

Мальчик не услышал тихого шороха тяжелой дубовой створки массивной двери. Нити предупредили его гораздо раньше. На самом краю тонкого восприятия пространство резко исказилось и пошло мелкой тревожной рябью. В зале появилось новое присутствие. Затем возникло второе. За ним немедленно последовало и третье чужеродное ощущение.

Эвран по укоренившейся привычке легко скользнул вниманием в сторону чужого присутствия. Ему хотелось лишь мимоходом проверить причину нарушения священного покоя Зала. Он горько пожалел об этом решении в ту же секунду.

Среди безмятежного и текучего золота с жестоким треском прорезалась багровая линия. Она рассекла пространство.

Чужеродная сила не стала вливаться плавно. Эта пульсирующая больным ритмом аномалия грубо вспорола пространство наподобие грязной трещины на идеальном хрустале. Зазубренная нить то вспыхивала ослепительным кармином для внутреннего взора, то почти угасала до гнилостного бордового оттенка, то опять взрывалась удушливой гарью. В ней полностью отсутствовало медленное янтарное достоинство папоротника или серебристое мерцание белки. От этой энергии несло пеплом и кислым потом. В ней жил чистый стыд.

Эвран прекрасно знал облик стыда в переплетениях Силы. Он много раз замечал эту гниющую краску в аурах других людей. Однако сухое знание предмета всегда оставалось лишь теорией.

Удар пришелся прямо в солнечное сплетение. Тупой и физически осязаемый толчок напоминал попадание тяжелой деревянной балкой поперек груди. Воздух с болезненным свистом покинул легкие. Горло моментально перехватило жестоким спазмом. Эвран не успел выставить ментальный щит или банально отшатнуться в сторону. Мальчик слишком доверчиво растворился в тишине поющих вод, распахнув грудь навстречу миру. Теперь стыд чужого человека от унизительного публичного провала обрушился на него раскаленной лавой. Этот поток оказался невероятно острым и едким.

"Все это видели. Окружающие внимательно смотрели на мое падение лицом в грязную пыль. Все до единого зрителя стали свидетелями этого события, и теперь они абсолютно уверены в моем ничтожестве."

Эти мысли принадлежали другому человеку. Разумом ученик отчаянно цеплялся за этот спасительный факт. Но физической оболочке было совершенно наплевать на любые доводы логики. Тело не понимало разницы.

Сердце Эврана сбилось с привычного ровного ритма. Произошел болезненный провал, а затем внутренний мотор заколотился о ребра в паническом темпе загнанной жертвы. Позвоночник жестоко обдало ледяной крошкой. Ладони стали мокрыми и холодными, а пальцы непослушно скрючились. Он попытался отступить назад для построения хоть какого-то барьера. Эвран желал возвести ментальную стену или тончайшую мыльную пленку поверх зияющей раны восприятия. Но глубокая медитация уже разобрала все привычные заслоны до самого фундамента. Чужой и липкий стыд проникал во все щели, наполняя рот омерзительным вкусом желчи.

Мальчик схватился за грудь обеими дрожащими руками. Он в отчаянии скомкал тонкую ткань своей туники.

Подняться на ноги не получилось. Конечности окончательно превратились в мягкую вату. Это произошло из-за искренней попытки нервной системы переварить чужую агонию без понимания направления для бегства. Эвран со стоном завалился вперед, уткнувшись вспотевшими ладонями в прохладный камень пола. Он дышал короткими и рваными глотками наподобие марафонца на самом финише.

– Это не мое, – упрямо твердил он себе. Мальчик сильно зажмурился от мелькающих перед глазами красных кругов. – Это не мое, это совершенно чужое, отпусти, это не...

Багровая нить полыхнула с невероятной яркостью. От этого невыносимого света болезненно заныли виски.

Стоящий у двери человек явно прокрутил в голове конкретный момент своего личного позора. Он вспомнил чей-то смешок, презрительную бровь наставника и звук собственного падения. Концентрация стыда моментально удвоилась. Эвран со скрипом сжал челюсти до невыносимой боли в зубах. Его собственное тело окончательно поверило в принадлежность этого позора именно ему, выдав весь сопутствующий арсенал реакций. Щеки запылали диким жаром, а плечи инстинктивно вжались в шею. Возникло непреодолимое животное желание превратиться в крошечный комок и бесследно исчезнуть. Мальчик мечтал о расхождении каменных плит под ладонями для милосердного поглощения с головой.

Сквозь пульсирующий шум крови в ушах он почти не расслышал тихих приближающихся шагов. Звук терялся в хаосе.

Тяжелая ладонь опустилась на его дрожащее плечо. Она легла туда очень твердо и веско. В этом жесте отсутствовала жестокость, но там не было и малейшей капли жалости или лишних церемоний. Это была простая констатация неоспоримого факта. Рука находится здесь для жесткого контроля над ситуацией и никуда не исчезнет.

Багровое марево погасло в ту же секунду. Наваждение рассеялось.

Оно не стало уходить постепенно наподобие серого дыма. Болезненная энергия исчезла сразу после отсечения. Кто-то взял невидимые ножницы и хладнокровно перерезал гниющую нить. Эвран издал долгий и дрожащий полузадушенный всхлип. Мальчик жадно втягивал носом влажный воздух огромного зала. Несколько долгих секунд он просто стоял на четвереньках и тяжело дышал, глядя на каплю собственного пота на сером камне. Воздух снова запах чистым озоном вместо едкой паники. Грудь вновь подчинилась его личным командам. Чужая истерика окончательно отступила.

Аура Мастера Дэрина накрыла его сверху плотным покрывалом. Она напоминала погружение в ледяной и абсолютный мрак.

Эта тьма не имела ничего общего с пугающей темнотой из детских кошмаров. Она оставалась безупречно холодной. Стерильный лед кристаллизовался до невозможной степени, полностью уничтожая вероятность существования чужого стыда, страха или боли. Защита представляла собой не обычную стену. Это был настоящий монолитный ледник. Нити Силы рядом с Мастером сохраняли свое присутствие, но моментально теряли голос и застывали. Живые вибрирующие струны становились плоскими картинками на страницах очень старой книги. На эти рисунки разрешалось смотреть. К ним категорически запрещалось прикасаться. От самого Дэрина тянуло запахом свежевыстиранного льна и качественной оружейной смазки.

В любой другой день Эвран обязательно подумал бы с щемящей тоской об отсутствии в этой ауре капли тепла или искры сострадания. Но сейчас он жадно глотал спасительный морозный воздух. Ученик был безмерно благодарен этому леднику, чувствуя постепенное исчезновение противной дрожи в руках.

– Встань, – голос Мастера Дэрина прозвучал над головой сухо и предельно ровно. Этот тон напоминал глухой удар камня о камень. Там не было вежливых просьб подняться или вопросов о самочувствии. Наставник произнес одно короткое слово без малейших интонационных примесей. Широкая ладонь продолжала тяжело лежать на плече Эврана. Она оставалась там до момента полного выпрямления мальчика, неловко перебирающего онемевшими ногами.

Ученик виновато поднял глаза. Мастер Дэрин смотрел на него сверху вниз совершенно немигающим взглядом. Лицо грозного наставника выглядело привычно. Это была застывшая маска без единого лишнего микровыражения. Ни один мускул не сократился для выдачи хотя бы крошечной эмоции.

Выцветшие серые глаза смотрели пронзительно. Глубокие морщины у уголков век казались высеченными грубым резцом. Эвран два года жадно изучал это жесткое лицо. Он давно привык замечать любые, даже самые крошечные, отклонения в мимике наставника. Упрямая вертикальная складка между бровями Дэрина сейчас пролегла на какую-то долю милиметра глубже обычного.

– Ты снова ушел слишком далеко, – сухо констатировал Мастер. Слово "снова" резануло по ушам гораздо больнее физического удара. – И оставил щиты опущенными.

– Я работал над открытостью восприятия, Мастер, – глухо произнес Эвран. Он с трудом протолкнул в горло вязкую слюну. Это была правда, хотя и весьма жалкая, урезанная ее часть.

– Я вижу результаты твоей работы. – Дэрин наконец убрал тяжелую руку. Холодная монолитная стена его подавляющей ауры в ту же секунду сделалась тоньше. Она не растворилась без следа, отступив назад морским отливом. – Сядь нормально.

Эвран опустился на пол, торопливо пряча все еще дрожащие пальцы в широких складках мантии. Мастер Дэрин плавно сел на голые камни прямо напротив него. Мужчина не стал скрещивать ноги. Он устроился совершенно свободно и просто оперся локтем о колено. Наставник почти никогда не принимал классических поз медитации в присутствии своего подопечного. Своим расслабленным телом он всегда демонстрировал отсутствие формального урока и готовность к диалогу. Хотя Эвран прекрасно знал горькую истину. Каждый их разговор всегда оказывался тяжелым уроком, просто без точного расписания и привычных оценок.

– Эмоции – это иллюзия, – произнес Дэрин тоном диктора прогноза погоды. В его спокойном голосе не звучало никакого обвинения. Там присутствовала лишь голая констатация непреложного закона вселенской физики. – Ты это прекрасно знаешь.

– Знаю, Мастер.

– Каждое пропущенное внутрь себя чувство неминуемо создает разрушительную привязанность. Привязанность мертвой хваткой цепляется за твое эго. А эго неизбежно порождает бесконечное страдание. – Дэрин выдержал долгую паузу, заставив тяжелые слова повиснуть в воздухе под монотонный аккомпанемент падающей воды. – Что конкретно ты сейчас испытывал?

Эвран поспешно отвел глаза в сторону. Он начал нервно разглядывать сложный узор ветвящихся микротрещин на полу. Мальчик вполне мог бы малодушно соврать. Он мог пожать плечами и сказать "ничего особенного" или сослаться на минутную потерю должной концентрации. Наставник с его пугающей проницательностью хищной птицы определенно не поверил бы ни единому жалкому слову. Но он бы молча принял этот уклончивый ответ. Иногда Мастер явно предпочитал не пачкать собственные руки в деталях мелких чужих переживаний.

– Стыд, – с огромным трудом выдавил из себя Эвран, физически ощущая жар на своих щеках. – Чей-то чужой, мерзкий стыд. Тот падаван в дверях... Кажется, он упал на утренней тренировке или жестко опозорился перед всем классом. Что-то в этом роде.

Дэрин даже не повернул головы в сторону закрытых дверей. Он не стал спрашивать имя незадачливого падавана. Его совершенно не интересовала личность человека, принесшего с собой эту ментальную грязь.

– И ты услужливо распахнул двери. А затем радостно впустил весь этот мусор прямо в себя.

– Я не впускал! – Эвран невольно подался всем телом вперед. В его сорвавшемся голосе отчетливо прорезалась отчаянная, глухая защита. – Оно пришло само...

– Ты был полностью открыт, – тон Мастера не повысился ни на йоту. Он не стал резче или грубее. Однако в этих тихих звуках проступила невыносимая свинцовая плотность, мгновенно пригвоздившая мальчика к холодным камням. – Ты собственноручно снял створки с железных петель. Теперь ты смеешь жаловаться на ураган, который ворвался в дом и разнес мебель. Джедай – это отнюдь не кухонная губка, Эвран. Мягкая губка лишь собирает окружающую грязь и быстро гниет. Настоящий джедай – это крепкий сосуд. Совершенно пустой. Идеально гладкий изнутри. Истинный покой приходит исключительно через абсолютную, звенящую пустоту. Он никогда не достигается через патологическую наполненность чужими жалкими истериками и чужой болью.

Эвран смотрел прямо в выцветшие серые глаза своего наставника. Он медленно и механически соглашался с каждым произнесенным словом.

"Пустой сосуд", – лихорадочно билось в его воспаленном мозгу. – "Абсолютно пустой". Без прекрасных золотых нитей, прошивающих живое пространство. Без их упоительной вибрации. Без того всеобъемлющего тепла, которое я жадно пил полной грудью всего пару минут назад. Обычный глиняный кувшин. Посуда, где гуляет только холодный ветер.

Мальчик послушно попытался вообразить себя идеальной пустотой. Он крепко зажмурился. Затем он попробовал честно и безжалостно выскрести из своей души вообще все. Он выгонял мощный гул Силы, животный страх перед острыми укорами и щемящую радость от близости чистого света.

В итоге вышло нечто весьма зловещее и мертвенно-холодное. Это состояние напоминало давно заброшенную комнату с выбитыми стеклами. По темным углам там годами собирается серая пыль. По длинным ночам там тоскливо воет ледяной сквозняк.

– Да, Мастер, – покорно произнес он вслух, открывая потухшие глаза.

Дэрин пристально изучал его осунувшееся лицо еще одну долгую секунду. Мужчина делал это совершенно бесстрастно. В его взгляде не читалось ни малейшего осуждения или горького разочарования. Он рассматривал ученика как сложную деталь сломанного механизма, которую предстоит долго и нудно полировать. Затем Мастер очень плавно поднялся на ноги.

– До вечернего ужина остался ровно один час. Потрать это время на полное восстановление своих рухнувших барьеров. Сделай это с максимальной пользой.

Тяжелая и неожиданно теплая ладонь снова опустилась на худое плечо Эврана. На этот раз прикосновение вышло предельно коротким. Оно продлилось ровно один глухой удар сердца, оставив после себя лишь фантомное ощущение грубой ткани жесткого рукава. И рука исчезла.

Мастер Дэрин круто развернулся на каблуках. Он уверенно зашагал к высокому выходу, а звук его тяжелых шагов быстро поглощался непрерывным журчанием воды. Эвран тоскливо смотрел в абсолютно прямую спину уходящего наставника. Мальчик в который раз с горечью думал о собственной неспособности переводить этот сложный язык скупых жестов. Было ли это короткое физическое прикосновение знаком редкого одобрения? Или оно являлось простой мышечной привычкой взрослого мужчины, который машинально поправляет младшего?

Скорее всего, здесь присутствовало и то, и другое.

Ночной Корусант совершенно не умел молчать. Этот исполинский монстр вообще никогда не знал значения слова "тишина".

Эвран стоял босыми ногами на ледяном металлическом полу у большого окна своего блока. Его жилье представляло собой крохотную, пугающе аскетичную комнату. Из скромной мебели там имелась лишь крайне узкая, жесткая кровать да небольшая полка для двух сменных туник. Мальчик сильно прижимался горячим лбом к прохладному транспаристилу. Он завороженно смотрел далеко вниз. Громадный город-планета яростно пылал в темноте. Он ярко светился весь целиком, от одного края горизонта до другого. Этот свет уходил в бездонную черную пропасть плотными слоями пульсирующих неоновых артерий. Красные, синие и болезненно-белые огни безжалостно прорезали густой смог. Там, на самом дне, безумно неслись бесконечные реки спидеров. Миллиарды ярко горящих окон. Миллиарды огромных рекламных экранов, непрерывно транслирующих ядовитый цветной шум.

Миллиарды нитей прочно сплетались воедино, но Эвран сейчас не открывался миру. Он ушел в глухую оборону, стянув ментальные щиты до предела жесткости и запечатав себя в тот самый "пустой сосуд" Дэрина. Но тайное знание все равно просачивалось внутрь. Он чувствовал это рассудком и спинным мозгом. За каждым крошечным огнем на километровой глубине пульсировала чья-то настоящая жизнь. Некто падал от усталости после бесконечной смены на фабрике, а другой грыз кулаки от невыносимого голода. Кто-то скалил зубы в пьяной уличной драке или любил до потери дыхания. Один человек заходился криком от животного ужаса в темной подворотне. Другой с хрипом испускал свой последний вздох.

Миллиарды переплетенных судеб тяжело давили ему на виски. Эвран не дотягивался до них внутренним взором, однако их коллективное присутствие никуда не исчезало. Он ощущал эту давящую массу подобно низкочастотному гулу гигантского генератора прямо за тонкой стеной, методично дробящего человеческие кости. Океан чужого существования постоянно плескался рядом. Нельзя было просто закрыть глаза и эгоистично убедить себя в иллюзорности этой бездны.

Мальчик с шумом втянул воздух и медленно отстранился от ледяного стекла. Стекло еще хранило мутный отпечаток его лба. Он подошел к узкому столу в углу комнаты. Там лежал световой меч. Эвран взял холодное оружие в подрагивающие руки и принялся с тоской разглядывать металл.

Это была абсолютно стандартная учебная модель серийного выпуска. Точно такой же цилиндр из матового дюрастали лежал сейчас на тумбочках у десятков других падаванов младше его возраста. Эти дети еще не заслужили право пройти Сбор и просто томились в ожидании своей очереди на Илуме, заучивая скучные формы боя. Рукоять оставалась неприятно гладкой и зализанной до блеска. На ней не было ни единой индивидуальной царапины или личной гравировки. Казенное имущество в Ордене тщательно берегли, передавая его от одного выросшего ученика к совершенно новому малышу. Эвран покачал холодный металл на раскрытой ладони. Сколько влажных от детского волнения рук до боли сжимало этот эфес до него? Таких рук насчитывались многие сотни. И кто-то из тех безымянных мальчиков и девочек вполне мог с треском провалить свое жестокое испытание в ледяных пещерах.

Или все произошло совершенно иначе, – едко подсказал ему ядовитый внутренний голос. – Почти наверняка эти неизвестные дети успешно справились с задачей. А ты – потерпел жалкий крах.

Он не стал нажимать ребристую кнопку активации. Мальчик совершенно не хотел слышать знакомое агрессивное гудение вырвавшейся на свободу плазмы. Эвран просто сдавливал казенный цилиндр побелевшими от напряжения пальцами. Его расфокусированный взгляд проходил прямо сквозь мертвый металл.

Ему едва исполнилось двенадцать лет в день посадки транспортника на заснеженную площадку Илума. Древний ритуал гордо именовался Сбором. Это было невероятно красивое, правильное и торжественное слово. Орден преподносил все в максимально простых красках. Юный падаван заходит в ледяные пещеры во время дикой бури и внимательно слушает тихий зов своего кайбер-кристалла. Ребенок легко преодолевает символический внутренний барьер и триумфально выходит наружу с заветным камнем. Абсолютно все поколения проходят через этот этап. Сбор считался банальной базовой ступенью духовной эволюции любого джедая.

Внутри тех проклятых пещер оказалось не просто физически холодно. Там властвовал нестерпимый мороз, жестоко выжигающий неокрепшие легкие при каждом вдохе. Этот холод мгновенно превращал живое дыхание в жесткий колючий снег. И повсюду клубилась невероятно густая и физически осязаемая тьма.

И еще – там постоянно жили чужие голоса. Никаких реальных призраков под сводами не обитало. Рациональный разум Эврана осознал эту простую правду гораздо позже. Мальчик понял это в безопасном челноке во время нервного постукивания зубами об ободок кружки с обжигающим чаем. Пещерные голоса являлись лишь старыми эмоциональными отпечатками ушедших эпох. Они были обычными бесплотными фантомами в потоках Силы. Тысячелетиями юные падаваны робко входили в эту тьму, и скалы впитывали их острые переживания на манер ненавистной Дэрину губки.

В камнях осел животный страх темноты перед грядущим испытанием и лихорадочная детская надежда. Там навеки застыло липкое отчаяние потерянных учеников.

Эти неудачники безуспешно бродили кругами долгие часы в поисках зова. Тьма хранила и торжествующий крик счастливчиков, наконец-то увидевших чистое сияние кайбера.

Для абсолютно нормального и правильного джедая весь этот шум остался бы просто "эхом прошлого". Это был бы едва различимый шепот древней истории.

Но для несчастного Эврана все обернулось иначе. С его болезненно содранной кожей восприятия этот шепот оказался целым миром. Гул чужих эмоций полностью поглотил его разум.

Мальчик простоял в темной ледяной кишке пещеры целых три часа, намертво вжавшись острыми лопатками в промерзшую скалу. Он физически не мог оторвать тяжелые подошвы от земли. Чужой многовековой страх жутко выл в его ушах гораздо громче бушующей снаружи метели. В больном воображении десятки призрачных рук хватали его за дрожащие плечи и жестоко рвали ткань туники. Ледяные пальцы агрессивно лезли прямо под тонкие ребра. Разум кричал об отсутствии реальных рук и умолял прекратить эту пытку. Это были просто старые энергетические нити и чужие эмоции из глубокого прошлого. Однако его собственное тело отчаянно билось в конвульсиях без всякого понимания этой разницы.

Его личный кристалл тоскливо пел где-то там в недосягаемой глубине синих льдов. Эвран прекрасно слышал эту мелодию. Звук пробивался очень тонко и слабо, напоминая отчаянный плач ребенка за тяжелой железной дверью, в которую с другой стороны яростно ломится обезумевшая толпа. Мальчик из последних сил пытался сделать шаг навстречу этой спасительной песне. Но чужая неконтролируемая паника жестоко сбивала его с немеющих ног. Он банально не смог пробиться сквозь толстый вековой слой чужой истерики. Ребенок не сумел сделать себя абсолютно пустым.

Мастера обнаружили его у самого входа. Он неподвижно лежал на промерзших камнях, свернувшись в беззащитной позе эмбриона. Эвран совершенно не помнил деталей своего позорного возвращения обратно к свету.

Эвран медленно разжал сведенные судорогой пальцы. Учебный меч лег обратно на деревянную столешницу с тихим и очень глухим стуком. Оружие покоилось предельно аккуратно. Мальчик выровнял цилиндр строго параллельно краю стола согласно строгим наставлениям Мастера.

Он не стал раздеваться и тяжело рухнул на кровать прямо в жесткой дневной тунике и грубых сапогах. Мальчик слепо уставился в пространство над собой. Потолок оставался тускло-серым и совершенно благословенно немым. Там не было никаких золотых нитей или кричащих неоновых огней. Эвран не замечал на этой гладкой поверхности никаких болезненных отголосков чужой предсмертной агонии. Это был просто спасительный кусок мертвого пластобетона.

"Зачем все это происходит," – мысленно спросил падаван у этой глухой серости. Он задал свой вопрос без шевеления губами. Создатель прекрасно слышал его скорбь без всякой физической артикуляции, и в этом Эвран ни капли не сомневался.

"Зачем мне даровано видеть эти страдания так ярко без малейшего права пользоваться своим даром? Я ежесекундно слышу их всех. Я кожей чувствую разрывы их жизненных нитей и пью их жгучую боль на манер простой питьевой воды. А мудрый Орден непрестанно твердит мне о необходимости закрыться от вселенной. Они требуют наглухо запечатать внутренние двери и стать бездушным кувшином с абсолютной пустотой внутри. Ответь мне тогда на один вопрос. Зачем Ты настроил мои глаза и живую душу на восприятие Твоих великих нитей?"

Золотые нити хранили абсолютное молчание.

Высший разум вообще никогда не отвечал прямым текстом прямо в лоб, ведь подобный жест выглядел бы слишком грубо и по-человечески. Эвран прекрасно знал эту истину по своему горькому опыту. Создатель всегда давал свои ответы значительно позже. Он говорил через растворенные в серой повседневности мелочи и математически невозможные совпадения. Его голос звучал в идеальном угле падения закатного луча на пыльный пол библиотеки в моменты сильной грусти. Иногда ответ принимал форму нелепой треххвостой белки, падающей тебе на голову ровно в секунду полного отчаяния. Но сейчас была глухая ночь. В грудине мальчика все еще болезненно ныло от сильного чужого стыда, а в пересохшем горле стоял жесткий ком. Ждать этих невероятно тонких и изящных ответов сейчас было невыносимо тяжело.

"Они все постоянно носят тяжелую броню", – с тоской думал мальчик под далекий вой сирены полицейской машины. – "Мастер Дэрин скрывается под ледяным панцирем толщиной в целый метр. Старшие Рыцари привычно кутаются в старые кодексы и бесконечные успокаивающие мантры. Даже Рио наверняка носит свой персональный щит. Просто защита друга выкована из постоянных шуток и легкой улыбки, надежно отражающей любой внешний негатив. А на моем теле ментальная броня почему-то совершенно не приживается. Моя душа полностью вывернута наружу. Возможно, это является знаком отсутствия необходимости в подобной защите? Или я просто оказался бракованным джедаем и делаю абсолютно все неправильно."

За темным окном неугомонный Корусант продолжал ритмично вибрировать своим тяжелым тысячеголосым гулом. Город никогда не спал.

Где-то там среди ночных огней лежал тот самый падаван из Зала Фонтанов. Он лежал в точности как Эвран и мучительно смотрел в густую темноту спальни. Мальчик сгорал от стыдливых воспоминаний о своем жалком падении на тренировочные маты под насмешливыми взглядами толпы. Эвран совершенно не знал его настоящего имени, лица или цвета глаз. Но он абсолютно точно чувствовал их общую жгучую боль. Этот незнакомый человек дышал этой болью прямо сейчас.

Это знание совершенно ничего не меняло в глобальном устройстве галактики. Оно никак не могло магическим образом исправить плохую оценку того расстроенного падавана или практически помочь самому Эврану наконец-то собрать свой собственный световой меч.

Но это хрупкое знание в виде натянутой между ними невидимой нити просто продолжало существовать. И в этом факте таился какой-то крайне странный и пока совершенно недоступный его пониманию философский смысл.

Эвран шумно втянул носом воздух и опустил отяжелевшие веки. Под закрытыми глазами сквозь наспех возведенные барьеры все равно настойчиво пробивалось очень слабое теплое свечение. Нет, мальчик вовсе не открывал свои ментальные щиты. Просто великий свет Творения оказался слишком всепоглощающим и сильным. Он всегда самую малость просвечивал сквозь любые хрупкие человеческие стены на манер яркого полуденного солнца, бьющего через дешевые истертые шторы. Где-то невообразимо далеко за массивными переборками и многочисленными этажами Храма медленно и тягуче пульсировала одинокая янтарная нить. Это была нить старого папоротника в Зале Тысячи Фонтанов.

Старое безмолвное растение неспешно и с огромным наслаждением пило живительную прохладную воду. Дереву было просто хорошо.

Измученный Эвран медленно погрузился в глубокий сон с одной очень усталой, но невероятно успокаивающей мыслью. Быть обычным папоротником – это, наверное, самая правильная и гармоничная судьба во всей этой огромной жестокой галактике.

Он проспит свои законные шесть часов и ранним утром откроет глаза с тем же самым нерешенным экзистенциальным вопросом к серому потолку. Создатель определенно не пришлет ему понятную письменную инструкцию к жизни. Однако за шумным завтраком в общей трапезной Рио обязательно с размаху плюхнется на соседнее сиденье. Друг без всякого спроса пододвинет ему добрую половину своей порции горячих сладких лепешек и радостно сморозит какую-нибудь совершенно фантастическую глупость про Мастера Йоду. Эвран начнет давиться искренним смехом пополам с хлебными крошками. В эти драгоценные минуты он полностью забудет о своей пугающей душевной открытости, невыносимой чужой боли и проклятых ледяных пещерах Илума.

Вполне возможно, что искреннее живое тепло в смеющихся глазах лучшего друга и окажется тем самым долгожданным ответом Создателя. А может быть, и не окажется.

Пока уставший мальчик спал, миллиарды ярких огней за темным стеклом продолжали непрерывно гореть. Жизнь огромного города пульсировала в ночи.

Глава 2. Искры в пустоте

Жилой блок Храма просыпался ровно в шесть утра по стандартному корусантскому времени. Мягкий пульсирующий сигнал растекался по коридорам. Один долгий вибрирующий тон напоминал глухой удар в поющую чашу. Без всяких повторений. Орден принципиально не будил своих воспитанников дважды, приучая их к железной дисциплине с самых первых дней.

Эвран давно уже не спал. Он сидел на ледяном полу у изножья своей узкой кровати. Это не была та классическая поза правильной медитации, которую неизменно требовали строгие наставники. Спина совершенно не вытягивалась в струну. Глаза не смыкались плотно ради отторжения внешнего мира. Мальчик просто сидел со скрещенными босыми ногами. Ладони расслабленно покоились на коленях. За узким прямоугольником окна Корусант оставался густо-темным и холодным. Только бесконечные транспортные потоки далеко внизу пульсировали огнями. Эта картина напоминала светящиеся золотые и алые прожилки в срезе черного камня.

Эвран не медитировал. Он обращался к Создателю. Это происходило предельно тихо и до странности обыденно. Случайный посетитель блока увидел бы просто очень задумчивого подростка у окна. Слова мучительно рождались глубоко внутри под самыми ребрами, не требуя ни единого звука или малейшего движения губ. Эвран совершенно не знал правильности построения своих сокровенных фраз. В Храме принципиально не держали наставников для преподавания подобных практик. Он просто поступал по давнему примеру своей матери из бесконечно далекого прошлого. Ее лица он уже почти не помнил. Мальчик отчаянно надеялся на достаточность этих искренних невидимых усилий.

"Создатель. Доброе утро. Он всегда начинал свой мысленный разговор именно так. Обычное и очень простое "доброе утро". Ему было жизненно необходимо начать грядущий день с чего-то по-настоящему теплого, человеческого и спасительно обыденного, избегая отчаянной мольбы о срочной помощи".

"Спасибо Тебе за новый день," – мысленно произнес мальчик. По холодному стеклу мазнул тусклый отблеск пролетающего спидера. – "Спасибо за само Твое присутствие здесь. Ты остаешься рядом даже в те жуткие моменты, когда мир кричит невыносимо громко, и я перестаю Тебя чувствовать. И отдельное спасибо за Твою любовь ко мне. Эта любовь совершенно не зависит от безупречности удержания моих жалких ментальных щитов".

Снаружи по гулкому коридору жилого блока прозвучали тихие шаги. Эвран кожей почувствовал чужую нить на несколько долгих секунд раньше самого звука шаркающих подошв. Эта энергетическая нить ощущалась невероятно серой, вязкой, сонной и абсолютно безразличной. Кто-то из уставших старших падаванов брел в холодные умывальни. Чужое присутствие мягко мазнуло по закрытой двери и совершенно безболезненно растворилось в пустом пространстве.

"Сегодня мне будет нелегко," – откровенно признался Эвран. Он с тяжелым сердцем возвращался к прерванному внутреннему диалогу. – "Там на большой тренировке соберется слишком много людей. Возникнет пугающее множество тесно переплетенных нитей. Я буду изо всех своих жалких сил стараться держать глухую оборону. Но Ты гораздо лучше меня знаешь о хрупкости моих барьеров и их склонности к болезненному разрушению".

Мальчик глубоко втянул в легкие прохладный утренний воздух. Он немного помолчал ради концентрации блуждающих мыслей. А затем он произнес те самые главные и сокровенные слова.

Именно они давно стали его единственным надежным щитом:

– Создатель… Даруй мне тишину, чтобы принять узоры чужих нитей, которые я не имею права трогать. Даруй мне твердость пальцев, чтобы переплести то, что подвластно моим рукам. И дай мне звенящую ясность духа, чтобы никогда не спутать одно с другим.

Это внутреннее обращение было очень старым. Он уже совершенно не помнил времени и места его обретения. Возможно, он сам выстроил эту формулировку в минуты отчаяния. Слова обтачивались сами по себе подобно гладким камням в быстром ручье. Год за годом они постепенно обретали свою идеальную форму, безошибочно ложась прямо в кровоточащее сердце.

Однажды Мастер Дэрин застал его за этим странным занятием. Наставник долго и невыносимо тяжело молчал. Его ледяные глаза сверлили ученика перед коротким жестоким вердиктом: "В Кодексе нет места для молитвы, Эвран. Сила – это безликое поле энергии. Она никогда не отвечает на жалкие просьбы, она всегда требует холодного равновесия".

Эвран тогда благоразумно не стал спорить. Спорить с ледником было абсолютно бесполезным и разрушительным занятием. Он просто покорно опустил свою тяжелую голову. А на следующее утро мальчик упрямо продолжил обращаться к Создателю. Он произносил свои слова предельно тихо, сидя на голом полу в окружении совершенно пустых утренних коридоров огромного Храма.

Он посидел в этой позе еще ровно минуту. Тишина помогала жадно впитывать хрупкий покой. Потом подросток мягко поднялся на затекшие ноги и тщательно стряхнул невидимую пыль с колен. Привычным скупым жестом он забрал с тумбы свой тяжелый казенный световой меч. Мальчик решительно шагнул навстречу новому трудному дню.

Утро в Храме всегда резко пахло едким озоном и разогретым металлом. Гигантские тренировочные залы на этом техническом уровне вентилировались из рук вон плохо. К восьми часам утра спертый воздух здесь неприятно густел и наливался свинцовой тяжестью, становясь невероятно плотным. Подобное напряжение возникает за секунду до безжалостного удара весенней грозы. Тонкие волоски на руках тогда сами собой встают дыбом от разлитого в замкнутом пространстве мощного статического электричества.

В любой другой обычный день Эвран искренне любил этот грубый запах. Это был истинный аромат сфокусированной живой энергии, соленого пота и тяжелой физической работы. Но сейчас мальчик его почти не замечал. Он был отчаянно занят лихорадочными попытками сохранить контроль над своим паническим неровным дыханием.

Инструктор прохаживался между рядами падаванов. Это был рыцарь-джедай по имени Бэссен – человек невероятно длинный и сухой. Его жилистая фигура напоминала туго натянутую боевую тетиву. У Бэссена была весьма специфическая и раздражающая манера говорить. Он цедил короткие слова сквозь стиснутые зубы с невероятной скупостью. Каждая гласная буква обходилась ему по цене недельного жалования. Наставник быстро разбил класс на пары и холодно велел работать исключительно в полсилы.

– Контроль, – сухо каркнул Бэссен. Он даже не пытался смотреть на кого-то конкретного в этой толпе. – Не мощь.

Класс проявил чудеса синхронного согласия. Падаваны сделали до тошноты просветленные лица. Можно было подумать об откровении величайшей философской истины из уст рыцаря. На самом деле это была заезженная пустая фраза. Ее монотонно вдалбливали в детскую подкорку на каждом бесконечном занятии все последние два года.

Эвран встал в квадрат татами напротив Пелла – падавана из чужой параллельной группы. Они знали друг друга весьма поверхностно. Это было формальное знакомство людей для вежливого приветствия без всякой улыбки в широких храмовых коридорах. Пелл отличался до тошноты правильной аккуратностью и предельной собранностью. Его книжная стойка выглядела технически почти безупречной и совершенной. И у этого парня, разумеется, имелся свой собственный настоящий световой меч. Тонкая изящная рукоять привлекала взгляд индивидуальной гравировкой по нижнему краю. Внутри нее сладко пел живой синий кристалл.

У Эврана нервно дернулся кадык от сухости во рту. Он с силой опустил большой палец на жесткую кнопку активации и зажег свое оружие.

Белый учебный клинок с резким агрессивным шипением вырвался из эмиттера. Он был заметно шире стандартного лезвия. Этот стерильный и абсолютно безликий свет резал глаза своей искусственностью. Сама тяжелая и уродливо неуклюжая рукоять болезненно оттягивала потную ладонь. Это была типичная казенная вещь. Мертвое оружие без души и без собственного голоса. Его создали исключительно для предотвращения случайных глубоких ран при неизбежной ошибке ученика.

Эвран ощутил чужой колючий взгляд самой кожей. Это произошло за ничтожную долю секунды до зрительного контакта.

Пелл смотрел совершенно не в глаза своему противнику. Он внимательно изучал чужой ученический меч. Это заняло всего одно короткое мгновение. После этого Пелл поспешно отвел глаза в сторону и безукоризненно принял глухую защитную стойку.

Но его энергетическая нить в Силе уже успела выдать все тайные мысли. Эвран легко уловил этот предательский импульс сквозь нарастающий звон клинков. Это было легкое и почти искреннее недоумение: "надо же, он все еще ходит с учебным?". Сразу после этой мысли накатила мутная волна обжигающей неловкости. Пелл был действительно хорошим и безупречно воспитанным мальчиком. Он искренне не хотел думать о других людях плохо или смотреть на них свысока.

Но эти благородные порывы ничем не помогали. Энергетическая нить всегда остается правдивой. Ее абсолютно невозможно было замаскировать вежливым выражением лица. Эвран с яростью стиснул челюсти до отвратительного скрипа зубов. Он с трудом поднял неповоротливую рукоять в формальном приветственном жесте и яростно пошел в первую атаку.

Они обменивались ударами строго в полсилы по приказу наставника. Эвран отчаянно держал свои хрупкие ментальные щиты. Он выстраивал их с пугающей методичностью и аккуратностью по заветам Мастера Дэрина. Нужно было представить перед собой абсолютно глухую стену. За этой кирпичной преградой нет никакого мира, а царит только мертвая пустота. Следует жестко сосредоточиться на ровном гудении плазмы, правильном положении стоп и наполнении легких воздухом. Эта техника действительно помогала. Почти помогала. Пелл двигался очень чисто и предельно экономно. Во время спарринга его энергетическая нить ярко переливалась обычными рабочими эмоциями. Там была глубокая концентрация, секундное предвкушение острой атаки и легкое теплое удовлетворение от удачно поставленного блока. Все это Эвран чувствовал сквозь свою глухую ментальную стену в виде слабого фонового шума. Это напоминало тихий звук старого радио в дальней соседней комнате. С этим еще можно было как-то мириться.

Настоящей пыткой был совершенно не Пелл. Хуже всего было это чудовищное физическое знание. Оно свинцовой плитой давило на плечи. В этом огромном шумном зале Эвран оставался единственным четырнадцатилетним подростком с позорным учебным клинком в руках. Его провал никогда не являлся официальной государственной тайной. Поражение на Илуме не объявляли по громкой связи в общей трапезной. Но в предельно тесном и изолированном сообществе падаванов любая информация всегда просачивается сквозь толстые стены сама по себе. Мальчик улетел на священный ритуал Сбора и вернулся оттуда с абсолютно пустыми руками. Этого унизительного факта оказалось вполне достаточно. С тех самых пор каждый новый кристалл в руках других учеников ощущался болезненным молчаливым упреком. За два бесконечных года этот зал расцвел десятками синих, зеленых и желтых огней. Каждый чужой цветной клинок служил ослепительным напоминанием о полнейшей несостоятельности Эврана.

Глаза на секунду ослепли от чужого зеленого отблеска. Эвран потерял концентрацию и ожидаемо пропустил удар.

Удар получился не самым тяжелым. Пелл дисциплинированно сдержал инерцию. Но этого короткого выпада оказалось вполне достаточно, чтобы белый учебный клинок с сухим треском прошелся по предплечью Эврана, оставив на плотной ткани мантии обжигающе-горячий след.

Голос Бэссена хлестнул поверх гудящего звука удара.

– Эвран. Концентрация.

– Да, рыцарь Бэссен, – выдавил ученик. Горячая капля пота поползла по его шее.

Пелл не произнес ни единого слова. Мальчишка просто отступил на шаг и опустил свой синий клинок. Однако его невидимая нить резко потеплела, перелившись во что-то вязкое и неприятно мягкое – в откровенное сочувствие. Эта чужая липкая жалость резала горло гораздо хуже самого высокомерного снисхождения.

Пустой сосуд. Эвран мысленно отдал себе этот жесткий приказ, до одури впиваясь ногтями в собственные ладони. Ты просто пустой сосуд. В глухом кувшине из холодного камня совершенно нет места для чужой жалости. Ей там банально не за что зацепиться.

Сосуд крепко зажал казенную рукоять двумя руками. Юноша торопливо сменил базовую стойку и сделал резкий выпад вперед.

Занятие закончилось без особых происшествий. Если не считать того досадного факта, что Эвран умудрился дважды пропустить простейшие верхние блоки, а в самом финале едва не снес Пеллу кусок виска белым клинком. Дело заключалось вовсе не в плохой технике – просто в этот конкретный момент невидимый зритель в дальнем конце зала испытал острую волну жгучей злости на инструктора. Колючая красная нить чужой ярости с размаху ударила в ментальные щиты Эврана. Мальчишка на краткие полсекунды потерял всякую ориентацию в пространстве, оглушенный этим неконтролируемым гневом.

Эвран нажал кнопку деактивации. Он тяжело дышал и наблюдал за тающим белым лучом, параллельно размышляя о настоящем аде нижних уровней Корусанта. Там, в удушливой вечной темноте, живые существа не просто злятся на строгого учителя фехтования. Местные обитатели искренне ненавидят, дико боятся и убивают по-настоящему. Насмерть.

Затем лицо юноши исказилось от непонимания. Он торопливо вытер лоб краем рукава и задал себе логичный вопрос: с чего это в голову вообще закралась столь мрачная мысль про нижние ярусы планеты?

Секундой позже тяжелая ладонь с размаху хлопнула его по лопаткам. Удар таил в себе такую безжалостную силу, что юноша судорожно поперхнулся спертым воздухом и едва не выронил металлическую рукоять меча на пол.

– Ты сегодня невероятно медленный, прямо как сонный банта! – радостно возвестил Рио. Он появился совершенно из ниоткуда с максимально сияющим видом, всячески демонстрируя грандиозную победу в межзвездном турнире, а не недавнее присутствие на скучнейшей лекции по истории Ордена. – Я внимательно смотрел с галереи. Пелл тебя достал три раза.

– Всего два, – глухо прохрипел Эвран. Дыхание постепенно приходило в норму.

– Точно три. Один раз ты сам рефлекторно отдернул руку, но изначальный вектор движения полностью принадлежал ему. Я уверенно считаю этот эпизод засчитанным поражением.

– Ты вообще-то должен был сейчас сидеть на лекции.

– Я ответственно сидел около лекции, исключительно снаружи закрытой двери. Это абсолютно разные пространственные понятия, – Рио небрежным жестом перекинул свою объемистую сумку на другое плечо и деловито пристроился рядом.

Мальчишка двигался с той особенной, парадоксальной и совершенно необязательной энергией. Эта манера была исключительно его личным авторским изобретением. Рио вообще никогда не выбирал конкретное направление для движения – он просто хаотично переставлял ноги, а монументальное пространство Храма само услужливо расступалось и организовывалось вокруг задаваемой траектории.

Его персональная нить всегда оставалась оранжевой. Конечно, термин "оранжевая" не передавал всей полноты картины. Эвран прекрасно знал о природе нитей. Они не являлись плоскими мазками краски в окружающей пустоте, представляя собой сложную вибрацию, температуру и ритм. Но при острой необходимости описать присутствие Рио одним конкретным словом он бы выбрал именно оранжевый цвет. Это была теплая и поразительно яркая энергия, до боли напоминающая трескучие угли в ночном костре под порывами холодного ветра. Эта нить никогда не пребывала в состоянии идеально ровного покоя – она постоянно плясала, переливалась, пряталась в густое темное золото и немедленно вспыхивала колючими искрами. Находиться рядом с мощной аурой Рио было крайне комфортно. Ты сидишь у толстого окна в самый холодный день долгой зимы, видишь ледяную вьюгу снаружи, но надежное стекло категорически отказывается пропускать стужу внутрь помещения, и ты просто греешь озябшие руки о горячую кружку.

Эвран никогда не произносил подобного вслух. Этот несносный Рио после таких откровений немедленно потребовал бы занести красивую характеристику в свое официальное личное дело джедая.

– И что именно вещали на той самой лекции, около которой ты столь удачно сидел? – поинтересовался Эвран. Они неспешно пошли к широкому выходу из тренировочного зала.

– Рассказывали нечто занудное про древние войны ситхов. Опять. Нет, серьезно, эти почтенные мастера сами от себя еще не устали? – Рио театрально закатил глаза к потолку. – Каждый раз играет одна и та же заезженная пластинка. Тысячелетняя война, великий катаклизм, мы все едва не погибли в страшных муках, но потом прилетели бравые джедаи и решительно победили, все свободны, идите по своим комнатам и усердно медитируйте. – Рио сопроводил эту тираду совершенно неопределенным и смазанным жестом руки. – Так и хочется внаглую поднять руку и громко спросить: а потом-то что было? А потом абсолютно все жили долго и счастливо?

– Потом снова почти все погибли, – предельно мрачно заметил Эвран. – Прошло всего несколько несчастных сотен лет.

– Вот именно! – Рио ощутимо ткнул друга острым локтем прямо под ребра. – Это абсолютно бессмысленный и глухой замкнутый цикл. А я отчаянно хочу получить миссию. Настоящую и опасную. Чтобы не было этих унылых наставлений в духе "падаван, изучи пыльные архивы до конца недели", а чтобы мастер просто ткнул пальцем в открытое пространство со словами: лети туда и во всем разберись.

– Тебе пока только четырнадцать лет.

– Нам обоим ровно по четырнадцать, и что вообще с того? Древние джедаи в нашем сопливом возрасте вершили поистине великие дела.

– Древние джедаи в четырнадцать лет в основном совершали катастрофические и фатальные ошибки. А потом немногочисленные выжившие счастливчики кропотливо писали об этом весьма грустные мемуары.

Рио весело засмеялся. Звук вышел коротким, звонким и лишенным малейшего физического усилия, являясь для этого парня таким же органичным процессом, как банальное вдыхание кислорода. Оранжевая нить моментально полыхнула концентрированным теплом, с головой накрывая Эврана этой позитивной волной.

В этот момент Эвран осознал собственную невольную улыбку. Он совершенно не заставлял себя искусственно натягивать фальшивую маску социальной вежливости – мерзкое мышечное напряжение в плечах просто исчезло само по себе.

Ученики виртуозно стянули из просторной столовой по два питательных пайка. Рио провернул эту дерзкую операцию с таким поистине царственным и непринужденным видом, что суровый дежурный старший падаван за металлической стойкой даже не успел возмущенно свести брови к переносице. Мальчишки долго петляли по запутанным коридорам, пока наконец не вышли на неприметный технический балкон в восточном крыле здания. О самом факте существования этой крошечной площадки знали от силы человек пять во всем огромном Храме. По крайней мере, именно так уверенно заявлял Рио. Эвран скептически подозревал цифру в десяток человек, но предпочел благоразумно промолчать.

Вытянутый балкон оказался до крайности узким. Пространство насквозь пронизывал ледяной и колючий ветер. Хлипкое ограждение из старого потемневшего металла выглядело невероятно ненадежной конструкцией, поставленной сюда в качестве вежливой декоративной рекомендации, а не ради обеспечения реальной физической защиты от смертельного падения.

Глубоко внизу пугающе разверзлась грандиозная бездна Корусанта. Это был совершенно не тот привычный мистический ночной город-свет из окна жилого блока. Перед глазами раскинулся жесткий дневной мегаполис в серо-золотых лучах яркого солнца, безнадежно увязший в густой дымке едких выхлопов и тяжелого рассеянного света. Бесконечные многоярусные потоки скоростного транспорта на такой головокружительной высоте визуально сливались в единый механизм. Эти стальные реки напоминали обычный клубок переплетенных проводов.

Снова эти нити. Эвран тоскливо подумал об этом и болезненно поморщился от банальной очевидности подобной мысленной ассоциации.

– Тебе здесь холодно? – участливо спросил Рио. Он уже абсолютно бесстрашно сидел на самом краю пропасти с опущенными вниз ногами и полным энтузиазма движением вскрывал хрустящий пластиковый контейнер стандартного пайка.

– Нет.

– У тебя сейчас выражение лица замерзшего человека с кучей снега за шиворотом.

– У меня просто от природы такое лицо.

– Наглая ложь, у тебя периодически бывает вполне нормальное лицо. А вот в данную конкретную секунду оно абсолютно ненормальное, – Рио решительно перестал жевать еду и посмотрел на друга с той особенной и пугающе пронзительной внимательностью. Он обычно виртуозно прятал этот тяжелый взгляд за глупыми шутками. – Опять Пелл?

– Нет.

– Ожог от меча?

В воздухе повисла долгая и вязкая пауза. Ее нарушал только монотонный гул ледяного ветра. Эвран с громким пластиковым хрустом открыл свой собственный паек.

– Нет, – тихо ответил он.

Рио не стал отвечать сразу. Парень медленно жевал безвкусную массу, задумчиво смотрел вниз на гудящие транспортные потоки и анализировал ситуацию. Эвран прекрасно чувствовал этот мозговой штурм по легкому потемнению энергетической нити друга – она не свалилась во мрак, а просто стала в разы серьезнее и плотнее.

– Послушай меня внимательно, – наконец глухо произнес Рио. – А можешь просто перестать мне нагло врать? Бэссену ври сколько влезет, Дэрину тоже можешь заливать сказки, но мне этого добра точно не надо. Мы же с тобой четко договаривались.

Они действительно заключали подобный договор. Примерно полтора года назад, прямо на этом же самом ржавом балконе, Эвран нервно сорвался и впервые честно рассказал товарищу абсолютно все. Это была не сухая канцелярская констатация факта в стиле "я периодически чувствую эмоции окружающих", а жестокая и голая правда. Он поведал о чужой боли, которая беспощадно бьет под дых. О чужом липком стыде, начисто перекрывающем кислород. О том самом моменте во мраке ледяных пещер Илума, когда он стоял в полном оцепенении и физически не мог сделать ни единого шага из-за жуткого воя чужих ментальных призраков.

Рио тогда потрясенно промолчал целых три долгих минуты. Для этого болтуна подобное время являлось абсолютным рекордом тишины. А потом он максимально будничным тоном вынес свой вердикт: "Ладно. Значит, я теперь всегда буду заранее проговаривать вслух моменты своего плохого настроения, чтобы ты успел нормально подготовить щиты".

И этот парень действительно почти всегда честно предупреждал о своих эмоциональных перепадах. Почти всегда.

– Из-за меча, – сдался Эвран. – Немного. Пелл смотрел на мой учебный.

– Пелл – зануда.

– Пелл – нормальный. Он не со зла.

– Можно быть нормальным и занудой одновременно, это не взаимоисключающие вещи. – Рио отставил пустой контейнер и полез за пояс. – Вот, смотри.

С металлическим лязгом он вынул свой световой меч.

Эвран видел это оружие раньше. Рио собрал меч три месяца назад и теперь носил его с абсолютной органичностью продолжения собственной руки. Темная рукоять почти сливалась с чернотой, выделяясь лишь тонкими золотыми насечками вдоль верхней трети. Рио вытачивал их сам, долго и мучительно, сопровождая процесс потоком отборной брани. Эвран тогда тактично игнорировал эти тирады. Кристалл внутри горел ровным зеленым светом, давая мягкий и совсем не кричащий отблеск.

В руках Рио его личная нить вспыхивала особенно ярко.

– Я его три недели делал, – сказал Рио, взвешивая гладкий металл на ладони. – Первый кристалл треснул на втором этапе из-за моей спешки, после чего мастер Чэйла высказала много интересного о моем характере. Но потом все равно получилось. – Он повернул меч рукоятью вперед. – Хочешь подержать?

– Не надо.

– Не из зависти, а просто не хочешь?

Вопрос был честным. Эвран прислушался к себе.

– Оба варианта, – признался он.

– Ценю честность. – Рио совершенно без обид убрал меч. – Послушай, это не имеет значения. Ты все равно найдешь свой кристалл.

– Сбор проводят на Илуме.

– Ну и что.

– Я уже был на Илуме.

– Ну и что, – с нажимом повторил Рио с такой интонацией, какая делает фразу железобетонным аргументом. – Ты был там в двенадцать лет, совсем мелкий и одинокий, вот пещеры тебя и накрыли. Это совершенно не означает повторения прошлого. Ты с тех пор многому научился, освоил щиты, контроль и прочие техники.

– Щиты не работают на Илуме. Там слишком много голосов.

– Откуда тебе знать? Ты тогда вообще не успел нормально войти.

Это было правдой. Жесткой и крайне неудобной правдой.

Рио промолчал. Его оранжевая нить сделала нечто странное, она не погасла, но на секунду остановила свой бег и перестала пульсировать. Он явно нащупывал те самые слова, которые обычно слетали с языка совершенно без усилий.

– Знаешь, – произнес он наконец, растеряв свою привычную легкость. – Иногда мне кажется абсолютной правдой то, что Храм так и не смог выбить из тебя твое прошлое. Орден забрал тебя совсем малышом и тщательно стер все следы, а ты все равно цепляешься корнями за нечто свое. Все эти твои тихие разговоры про Создателя, который нас любит...

Он не смотрел на Эврана. Он смотрел прямо вниз, в бесконечную пропасть Корусанта.

– Мастер Дэрин от этого наверняка бесится. Это ведь совершенно не по Кодексу, джедаи служат безликой Силе, а не молятся ей. – Рио глубоко втянул воздух. – Но знаешь одну честную вещь? Иногда я тебе до одури завидую. Потому что для тебя все это совершенно не является простым, холодным и пустым полем энергии.

Эвран ответил далеко не сразу.

Он смотрел на мерцающие транспортные нити внизу, но перед внутренним взором упрямо всплывало то единственное чувство, какое он почти не помнил умом, но бережно хранил в самом теле. Полутемная комната. Густой и смолистый запах нагретого полированного дерева. И голос, говоривший очень тихо и напевно. Лица матери в памяти не осталось. Он не помнил ни единого конкретного слова, сохранился только убаюкивающий ритм и сама интонация. То самое звучание голоса в моменты рассказов о Создателе. В нем полностью отсутствовала храмовая строгость или религиозный страх. Голос звучал с такой теплотой, какая бывает при рассказе о ком-то невероятно близком, кто прямо сейчас сидит рядом с ними в соседнем кресле.

Ему было три года во время отъезда на Корусант. Он совершенно этого не помнил. Память удержала только этот запах и этот голос.

Мастер Дэрин однажды назвал это "губительной привязанностью к иллюзиям прошлого". Он прямо сказал о помехе для истинного присутствия в Силе. Эвран тогда с настоящим ужасом подумал о последствиях уничтожения этого воспоминания и этой тихой веры. Внутри останется только звенящая пустота, ледяной сквозняк и чужие, больно режущие нити боли. Не останется никакого центра тяжести для выстраивания прочной обороны. Если забрать у него Создателя, он абсолютно точно сойдет с ума.

Он не озвучил эти мысли Дэрину. Он сказал это Рио, полгода назад, прямо здесь, на этом самом балконе.

– Мастер Дэрин не бесится, – мягко ответил Эвран, возвращаясь в текущую реальность. – Он просто искренне не понимает смысла моей потребности. У него есть Кодекс.

– А зачем это тебе?

– Потому что, когда вокруг бьется слишком много чужой агонии, стыда и страха... – Эвран остановился. Он тщательно подбирал слова для придания им ясности утренней молитвы. – Мне жизненно необходимо знать о существовании Кого-то, кто смотрит на весь этот хаос сверху и сохраняет абсолютное спокойствие. Кого-то любящего этих поломанных людей, даже видя их насквозь, со всей их неприглядной грязью. Мне просто необходим этот якорь.

Рио повернул голову и посмотрел на него очень долгим, предельно изучающим взглядом.

– Это... на самом деле чертовски неплохо сформулировано, – тихо признал он.

– Спасибо.

– Тебе реально нужно записывать такие вещи.

– Нет.

– Нет, я серьезно! Это потрясающе смотрелось бы на каком-нибудь древнем голокроне в Архивах: "Размышления мудрого падавана Эврана о природе Силы и Создателе". Мастер Дэрин бы от инфаркта умер прямо на месте.

– Рио.

– Я просто предлагаю варианты!

Нить Рио снова потеплела. Она не заплясала с обычной буйной радостью, но стала очень глубокой, ровной и мягкой. В этом оранжевом свечении читалось то самое чувство, какое Эвран за долгие годы научился понимать безошибочно. Это было чистое и совершенно беспримесное принятие друга. Ты именно такой, какой ты есть, со своими странными молитвами и сломанным восприятием, и это абсолютно нормально.

Эвран не знал во всей необъятной галактике другого человека, от которого подобное чувствовалось бы настолько просто и естественно.

– Кстати. – Рио в одно мгновение сменил философский тон на тот самый вкрадчивый шепот, каким обычно предварял свои худшие идеи. – Ты же умеешь сканировать чужие чувства. Вон та симпатичная падаван из группы Сенаар, Лисса, она сегодня на меня так выразительно смотрела. Это что-нибудь означает, по-твоему?

– Я не буду использовать эмпатию Силы для устройства твоей личной жизни, – отрезал Эвран.

– Это исключительно в образовательных целях!

– Нет.

– Дружеская услуга!

– Нет, Рио.

– Ты абсолютно бесполезен, – с огромным чувством произнес Рио. Он театрально откинулся на спину, широко раскинул руки и уставился в серое корусантское небо. – И что, твоя ледышка Дэрин так и долдонит тебе о необходимости закрыться от всего? Прямо наглухо?

– Он говорит: "будь пустым сосудом".

– Это звучит откровенно жутко.

– Да.

– Нет, я говорю абсолютно серьезно, ведь это очень похоже на поэтичное описание покойника. – Рио перевернулся на другой бок и с силой впечатал щеку в кулак. – Слушай... а ты когда-нибудь пытался разглядеть за этим поведением липкую животную панику? Что твой наставник просто до смерти боится потерять тебя?

Лицо Эврана пересекла кривая тень искреннего недоумения. Ледяной ветер безжалостно швырнул ему в глаза растрепанную прядь светлых волос.

– Что ты такое говоришь?

– Ну... – Рио неопределенно дернул плечом. – Моя Мастер Чэйла однажды обмолвилась об абсолютно другом Дэрине из далекого прошлого. Он далеко не всегда был таким непроницаемым ходячим ледником. Я не знаю мрачных деталей его прошлой жизни из-за тяжелого молчания наставницы. Может, он совершенно разучился произносить простые человеческие фразы: "Эвран, не лезь в эту грязь, там слишком опасно, я за тебя боюсь"? Может, этот вечный могильный холод является защитной броней исключительно для твоей безопасности?

Эвран плотно сомкнул веки. Память безжалостно подкинула картину вчерашнего сумеречного вечера в Зале Фонтанов. Он физически ощутил фантомную тяжесть широкой мозолистой ладони, намертво легшей на его дрожащее плечо. Эта рука держала его с пугающей и безапелляционной крепостью.

– Может быть, – глухим эхом отозвался он. Нить Рио рядом источала ровную и согревающую пульсацию. Им совершенно не требовались лишние слова в такой момент. Это было правильное и очень комфортное молчание настоящих друзей, не обремененных глупой необходимостью судорожно заполнять пустоту бессмысленной болтовней. Далеко внизу в равнодушной дымке плыл исполинский Корусант с его бесконечными и жестокими проблемами.

– Ты все равно отыщешь свой кристалл, – упрямо подытожил Рио, вперив взгляд в ядовитый смог. – Просто констатирую этот факт.

– Откуда у тебя взялась такая железобетонная уверенность?

– В этом деле мне безотказно помогает моя личная гениальная интуиция.

– У джедаев интуиция работает исключительно через Силу.

– Вот именно! – Рио торжествующе ткнул в грудь товарища перемазанным в пасте пальцем. – Так что это совершенно официально подтверждено Силой.

Удушливый холод накрыл балкон намного раньше звука приближающихся шагов. Эвран почувствовал его за несколько мучительно долгих секунд через знакомое до дикой боли давление на виски. Температура окружающего воздуха упала на десяток градусов за одно короткое мгновение. Гудящие нити огромного города тотчас стихли за выросшей невидимой стеной. Неугомонный оранжевый пульс ауры Рио сбавил свой ритм и сделался неестественно аккуратным. Точно так сжимается пламя крошечной свечи в ладонях человека при попытке защитить огонь от безжалостного шквального ветра.

Рио успел выпрямить спину и стереть с лица все лишние эмоции. Это произошло ровно за секунду до беззвучного появления Мастера Дэрина в дверном проеме.

Высокий и мрачный силуэт наставника полностью заслонил собой свет из теплого коридора. Острые серые глаза с пугающей медлительностью просканировали открывшуюся картину. Двух впавших в ступор падаванов рядом с пустыми пластиковыми контейнерами от дешевых столовских пайков. А затем и сам незаконный балкон, полностью отсутствующий на всех официальных чертежах Храма.

Эвран с трудом протолкнул вставший поперек горла ком и приоткрыл рот:

– Мастер...

– Не надо, – совершенно ровно произнес Дэрин. В его бесстрастном тоне не было ожидаемой строгости ввиду сухой констатации факта. – Я прекрасно знаю об этом балконе уже семь лет.

Рядом Рио издал очень тихий и болезненно сдавленный выдох.

Мастер перевел невыносимо тяжелый взгляд на Эврана. Что-то в жестких каменных чертах лица наставника выдавало сегодня странную и нетипичную тревогу. Его лицо совершенно не стало мягче. Оно фокусировалось не на мелком и глупом проступке ученика, а на чем-то поистине огромном и неумолимо надвигающемся впереди.

– Собирайся, – сказал Дэрин. – Сенат официально запросил немедленное содействие Ордена для расследования на нижних уровнях. Семьдесят восьмой ярус или даже еще большая глубина погружения. Массовые и необъяснимые пропажи людей сопровождаются очень острыми аномалиями в Силе. Местные силы безопасности окончательно перестали справляться с ситуацией.

Возникла пауза, режущая слух битым стеклом.

– Мы вылетаем ровно через час. Жду тебя у посадочной площадки.

Эвран медленно и неуверенно поднялся на ноги. Руки автоматически подхватили легкий пустой контейнер.

– Это… это очередная учебная миссия, Мастер? – его голос предательски сорвался и выдал всю степень внутреннего ужаса.

– Нет.

Тишина на холодном ветреном балконе в ту же секунду стала пугающе и осязаемо плотной. Мастер Дэрин смотрел на своего падавана, совершенно не отрывая немигающего взгляда. В этих глазах не было теплого ободрения или тревожного предупреждения. Там отсутствовал малейший намек на послания "я верю в тебя" или "я боюсь за тебя". Он просто смотрел в самую душу.

– Нижние уровни сильно отличаются от Зала Фонтанов, Эвран, – сухо произнес наставник, и его жестокая ледяная аура больно хлестнула по лицу мальчишки. – Там нет никакой тишины. Там никогда не существовало даже иллюзии покоя. Там скопились семьдесят лет густого неразбавленного страха и первобытного отчаяния, намертво въевшихся в каждую серую стену и в каждый грязный кусок пластобетона.

Очередная тяжелая и короткая пауза повисла в воздухе.

– Посмотрим на твою способность сохранить разум целым в месте абсолютного безумия.

Дэрин развернулся и тихо растворился в густом сумраке коридора. Его давящая монолитная аура схлынула с балкона постепенно и походила на мощный отлив океана. Пространство снова стало обычным куском дешевого металла с ненадежным ограждением, постоянно обдуваемым пронизывающим ветром.

Рио выдавил из легких весь воздух с шумным и нервным присвистом.

– Вот тебе и обещанная миссия, – едва слышно пробормотал он.

В его голосе явственно звенела глупая мальчишеская восторженность перед лицом опасности. Однако под ней отчаянно скреблось нечто холодное и липкое. Рио никогда не рискнул бы озвучить этот ледяной первобытный ужас вслух.

Эвран медленно повернул к нему голову. Оранжевая нить друга продолжала ярко пылать в окружающем пространстве. Внутри этого теплого пламени сейчас истерично билось сильное беспокойство, очень похожее на мелкую дрожь стрелки перегруженного компаса. Рио пытался ободряюще улыбаться и нервно скалил зубы. Но его внутренний свет оставался абсолютно мрачным.

– Я обязательно вернусь, – твердо произнес Эвран, совершенно не понимая причины для такой клятвы.

– Знаю, – Рио дернул подбородком в знак согласия. – Ты всегда возвращаешься назад. Просто...

Он не стал договаривать эту пугающую мысль. Рио шагнул вперед и с размаху ударил Эврана ладонью по плечу с невероятной силой. Он явно пытался вбить в друга часть своего внутреннего тепла про запас, а затем грубовато подтолкнул товарища к выходу.

– Иди уже скорее, ведь жалкого часа на сборы будет слишком мало. И ради всемогущей Силы, надень под свою тонкую тунику что-нибудь теплое. Там на самом дне всегда царит чертовский холод.

Эвран брел по широкому коридору Храма в лучах золотистого света. Он с ужасом думал о семидесяти восьми ярусах до твердой поверхности настоящей земли. Там далеко внизу под подошвами его сапог лежал совершенно другой и невыносимо жестокий мир. Эвран знал эту бездну исключительно по сухим отчетам да по жутким бессонным ночам. В такие моменты сквозь зыбкий сон снизу пробивалась мощная пульсация чего-то очень темного и пугающе многолюдного. Это походило на низкий смертоносный гул перегретой машины перед неизбежным взрывом.

Его тонкие пальцы сами собой опустились на кожаный пояс и нащупали холодный металл. В ладонь легла совершенно гладкая чужая рукоять без единой потертости или царапины. Это была абсолютно лишенная индивидуальности вещь, а не его личное оружие.

Эвран сжал световой меч до боли в костяшках, принимая этот жестокий факт, а затем медленно разжал ладонь. Он шел по длинному коридору навстречу кромешной тьме и конструировал в разуме невидимый защитный щит с помощью мысленно произносимых слов:

– Создатель… Даруй мне тишину, чтобы принять узоры чужих нитей, которые я не имею права трогать. Даруй мне твердость пальцев, чтобы переплести то, что подвластно моим рукам. И дай мне ясность духа, чтобы никогда не спутать одно с другим.

У него оставался всего один короткий час.

И он спустится во тьму.

Глава 3. Семьдесят восемь ярусов вниз

На сорок пятом ярусе Эвран закрыл глаза. Дело было не в страхе высоты. За стеклом давно растаял тот сияющий золотой Корусант на поверхности планеты. Укачивание от резких виражей тоже было ни при чем. Созерцать мелькающие конструкции и одновременно держать ментальную стену становилось мучительно трудно. Он пожертвовал зрением ради сохранения собственного рассудка.

Машина неумолимо падала в бездонный колодец планеты.

Ментальная стена не являлась для Эврана красивой выдумкой. Он возводил ее каждое утро по тяжелой базальтовой плите. Мастер Дэрин называл конструкцию "барьером" и рассуждал о ней в строгих терминах дисциплины. Наставник требовал впускать чужую боль без сжатия в комок, пропуская ее через тело прямо в Силу.

Эвран так не умел. Чужие эмоции никуда не исчезали. Они намертво застревали внутри рваными кусками шрапнели. Рио однажды очень точно окрестил его защиту невидимым броневым костюмом. Юноша отказывался принимать мир в себя и предпочитал глухо замуровываться от реальности.

Сейчас по швам этой невидимой брони ползли глубокие трещины.

На верхних уровнях возле парящего Храма всегда светило солнце. Человеческие нити оставались там тихими и привычно разреженными. Эвран знал этот фон наизусть. Легкая озабоченность сенаторов смешивалась с зудящей усталостью клерков и поверхностной доброжелательностью богатых туристов. Эти эмоции касались стены лениво и без малейшего усилия. Так теплая вода омывает песчаный берег в часы полного штиля.

Здесь реальность ощущалась совершенно иначе.

Пятьдесят восьмой ярус принес изменения. Нити стали плотнее и потемнели до цвета смолы. Эвран уловил их сквозь барьер с отчетливостью ледяного сквозняка из приоткрытой двери. Мороз еще не проник в комнату. Но кожа уже чует его присутствие на пороге. Это был всеобъемлющий голод. Сосущая пустота в желудках фонила весьма ярко, однако истинный ужас крылся в другом. Люди в этой гигантской клетке отчаянно жаждали вырваться со дна ради крошечного просвета. Они хотели хоть малейшего отличия завтрашнего дня от сегодняшней серости. Целые уровни дышали этим глухим и безнадежно тупым ожиданием чуда.

Пальцы до белых костяшек впились в край кожаного сиденья.

Шестьдесят третий ярус окрасил нити в красный цвет. Интенсивности хватило для полной смены ментального фона. Мелкая въедливая злость висела в воздухе постоянным гулом промышленной вентиляции. К такому шуму уши привыкают быстро. Но он все равно медленно и верно сводит разум с ума. Эвран направил во внутреннюю преграду порцию энергии и плотно надвинул очередную невидимую плиту. Это защитное действие вычерпывало из него саму жизнь. Боль отсутствовала. Просто Эврана в его собственном теле становилось катастрофически меньше.

"Ты тратишь ресурс не на действие, а на банальное сдерживание, – часто повторял Дэрин на тренировках. – Это непростительное расточительство".

Эвран каждый раз прокручивал в голове один и тот же дерзкий ответ. "А что мне остается делать, просто разорваться на куски?" Он всегда благоразумно оставлял эти слова непроизнесенными.

Семьдесят первый ярус.

Проникающий в кабину воздух ощутимо изменился. Застоявшийся смог мешался с вонью жженого металла, едким машинным маслом и гнилостной органикой. Обоняние фиксировало химию среды. Невидимые нити действовали иначе, увеличив давление на ментальный щит ровно вдвое. Эмоции перестали касаться стены и начали яростно бить в нее невидимыми кулаками. Местное отчаяние утратило признаки личной трагедии отдельного человека. Оно стало общим явлением природы вроде плохой погоды. Эта тоска намертво въелась в пластобетон стен и ржавчину старых труб. Массивные решетки над головой не пропускали нормальный дневной свет уже несколько человеческих поколений.

Юноша стравил застрявший в легких воздух. Делал он это медленно. Строго контролируемо.

"Создатель. Я нахожусь здесь. Помоги мне не раствориться окончательно в этом давящем мраке".

Молитва вышла очень короткой из-за жесткой нехватки ресурса на длинные фразы. Ему требовалось только обозначить внутреннюю точку сборки. Подтвердить свое существование, упорство и связь с незримым источником.

– Эвран.

Глаза пришлось открыть.

Дэрин скользнул по нему краем взгляда, не поворачивая головы и уверенно проводя спидер сквозь бетонное нагромождение опор. Жесткое лицо наставника не выражало привычного учительского беспокойства. Там читалось совершенно иное состояние. За два года Эвран научился улавливать эту эмоцию через едва заметную микромимику без всяких нитей Силы. Это была абсолютно холодная оценка ситуации.

Мастер изучал ученика с придирчивостью опытного архитектора. Так смотрят на несущую балку перед опусканием тяжелого бетонного свода. Проверяет предел моей прочности.

– Я держу барьер, – хрипло произнес Эвран. Слова прозвучали вслух без всякого озвученного вопроса.

Дэрин проигнорировал реплику и снова устремил пристальный взгляд вперед. Семьдесят восьмой ярус. Машина легла на курс финального снижения.

Эту посадочную платформу возвели во времена Республики и потом благополучно о ней забыли. Изуродованный глубокой коррозией металл пестрел грязной ржавчиной в толстых сварочных швах. Из десятка старых осветительных мачт функционировала от силы половина. Больной желтый натриевый свет падал на бетон. Он не давал нормального освещения, но зато щедро плодил длинные дерганые тени.

Прибытия джедаев уже ждали.

Полицейский патруль состоял из четырех человек в потертой мешковатой форме без лишних знаков отличия. Мужчины жались плечом к плечу в плотной группе. Эвран уловил их ментальные нити еще до выхода из спидера. Глухой удушливый страх. Это был не острый адреналиновый выброс короткой паники, а нечто гораздо более разрушительное. Эмоция давно успела остыть, застояться и перерасти в полноценную хроническую болезнь. Местные копы находились в состоянии перманентного ужаса.

Вперед мрачно шагнул немолодой лейтенант. Одутловатое лицо офицера явно забыло любые эмоции мягче крайнего раздражения. Его серо-красная нить ощущалась очень плотной структурой. Смертельная усталость там туго наматывалась поверх застарелого страха, закрываясь сверху коркой глухой злости. Но над всем этим токсичным слоеным пирогом парило почти эгоистичное чувство извращенного облегчения. Кошмар наконец-то перестал быть исключительно его личной проблемой.

– Джедаи, – хрипло бросил лейтенант.

В этой реплике не было вежливого приветствия. Чистая констатация факта прибытия долгожданной помощи. Теперь офицеру не придется писать бесконечные рапорты о новых остывающих трупах.

– Лейтенант, – Дэрин покинул кресло спидера первым. Идеально прямая спина и чистая ткань мантии дополняли предельно ровный тон голоса. Мастер выглядел совершенно невозмутимым гостем на дне этой галактической выгребной ямы. Он смотрелся так, как человек, только что покинувший прохладную тишину Храмовой библиотеки. – Доложите текущую обстановку.

– Доложить? – полицейский издал короткий лающий смешок. – Извольте. Три пропавших жителя за последние восемь дней. Все трое обитали вон там, в четвертом Секторе. Обычные взрослые люди без хронических проблем с психикой и тяжелых долгов перед картелями. Они просто растворились в воздухе. Мои двое парней пару дней назад отправились проверить ближайший периметр. Вернулись спустя час. С тех пор оба молчат уже вторые сутки подряд.

Офицер нервно дернул небритой щекой.

– Они не потеряли дар речи, джедай. Парни просто упрямо молчат. Сидят в медицинской палате и тупо смотрят в одну точку на стене. Ни единого слова, ни малейшего звука. – Лейтенант извлек из кармана потертый датапад и протянул устройство Дэрину, избегая прямого зрительного контакта. – Четвертый Сектор находится прямо по курсу. Мы плотно оцепили все входы снаружи. Внутрь патруль больше не пойдет, уж увольте. С нас вполне достаточно.

– Ваши люди сейчас где? – сухо поинтересовался Мастер, забирая информационный планшет.

– В местном медблоке. Врачи бессильно разводят руками. Пациенты соматически абсолютно здоровы, физических травм не найдено. – Лейтенант с трудом проглотил ком в горле. – Там творится чертовщина. Понятия не имею о природе поселившегося там явления. Дальше начинается исключительно ваша юрисдикция.

Полицейский быстро развернулся на каблуках. Патруль слаженно двинулся за своим командиром. Их суетливая готовность выдавала группу с головой. Люди отчаянно ждали разрешения сбежать с той самой секунды, когда гул спидера впервые коснулся ржавой платформы.

Эвран провожал уходящих долгим взглядом.

Натянутые гитарными струнами ментальные нити уходили во тьму вместе с патрульными. Облегчение в аурах этих людей быстро нарастало. Каждый торопливый шаг прочь от четвертого Сектора приносил им освобождение.

– Весьма интересная реакция для людей, обязанных защищать общественный порядок, – тихо произнес юноша.

– Страх честен, Эвран. В отличие от бравады, – сухо ответил Дэрин, игнорируя темноту впереди. Он уже просматривал хитросплетения схем на экране своего датапада. – Идем.

Сектор 4 начинался ровно там, где обрывался спасительный желтый свет. Граница была отсечена резко и бескомпромиссно, без всякого плавного перехода в сумерки. Некий невидимый барьер делил мир надвое: до него еще пытались гудеть старые фонари с частыми провалами напряжения, а за ним не существовало абсолютно ничего. Окружающее пространство наполняла только сосущая темнота и жуткие силуэты. Громоздкие входы в технические туннели походили на разинутые пасти. Арочные проемы из крошащегося старого бетона перемежались ржавыми решетками, которые давно уже не запирали ничего живого.

Местная тишина была в корне неправильной. Она ощущалась совершенно не пустой, а невероятно плотной и тяжелой. В этой непроглядной темноте нечто затаило дыхание в ожидании чужаков. Это невидимое существо внимательно и жадно смотрело прямо на них из глубокого мрака.

Дэрин остановился у самой границы света. Он опустил датапад и повесил устройство на пояс. Эвран послушно остановился рядом с ним. Юноша держался на полшага позади и левее, привыкнув к этой позиции за два долгих года ученичества. Ученик в сотый раз смотрел на рутинные действия Мастера.

Дэрин закрыл глаза и расправил широкие плечи, немного замедлив ритм дыхания. Он потянулся к Силе. Наставник делал это без малейшей торопливости или паники. Его уверенные действия напоминали повадки старого ремесленника, который тянется к родному инструменту на затертом верстаке.

Повисла очень долгая и тягучая пауза. Дэрин стоял абсолютно неподвижно. Эвран автоматически отсчитывал проходящие секунды: один, два, пять, восемь... Мастер оставался в сканирующей медитации пугающе долго, и затем что-то в его монолитной позе неуловимо изменилось. Чуть сильнее сжались напряженные пальцы рук, опущенных вдоль крепкого тела. Между светлых бровей гораздо резче пролегла глубокая морщина.

Затем Дэрин открыл глаза. Впервые за все время их долгого знакомства в лице наставника проступила пугающая эмоция, совершенно не укладывающаяся в привычное понятие хмурости. Это было нечто гораздо более глубокое и темное. Холодный ледник неожиданно столкнулся с непреодолимым препятствием на своем пути.

– Ничего, – глухо произнес Дэрин. Он говорил эти слова не падавану, а просто произносил вслух ради фиксации невозможного факта. – Сила слепа. Я не вижу след. Я кожей чувствую угрозу в этом месте, но дальше простирается звенящая пустота. Неведомая дрянь полностью выжгла саму ткань Силы. Она вытравила ее под чистую.

Он долго молчал. Наставник продолжал вглядываться в непроницаемый мрак туннелей.

– Совет был прав, – добавил он гораздо тише. – Это не стандартная аномалия.

Наставник повернулся к ученику. Эвран встретил его стальной и совершенно ровный взгляд. В этих серых глазах не было извинений за минутную слабость или ободряющих подготовительных речей.

– Эвран. Мне нужен твой эмпатический радар. Тебе придется приоткрыть щиты.

Слова прозвучали негромко, но для Эврана они грохнули мощным выстрелом в упор. Он начисто забыл привычную механику выдоха. Воздух застрял в горле колючим сухим комом, мешая сделать спасительный вдох. Приказ Мастера звучал абсолютно буднично и просто, однако смысл этих коротких фраз совершенно не укладывался в голове. Приоткрыть щиты? Подобное решение равнялось приказу снять кислородный шлем в открытом космосе или шагнуть голым под проливной кислотный дождь.

Три секунды. Это было ровно то время, которое Эвран позволил себе потратить на полное оцепенение. Он стоял без дыхания и чувствовал болезненное стягивание внутренностей в тугой ледяной комок. Первая секунда ушла на чистый шок. Вторая секунда потратилась на логическое отрицание. Третья подарила животный и сковывающий разум ужас. Сжималось не сердце, а та самая глубинная и израненная часть его существа. Два года кряду он каждое утро по кирпичику строил эту ментальную стену, а каждый вечер в темноте своей комнаты горячо благодарил Создателя за ее прочность под невыносимой тяжестью чужих навязчивых мыслей.

Опустить щиты прямо здесь. Там, где за спиной яростно пульсирует агрессия целых секторов. Каждая нить в спертом воздухе смердела хронической болью и гноем. Сама тишина казалась хищной тварью, предвкушающей скорую жертву. Двое взрослых полицейских с табельными бластерами окончательно потеряли рассудок и теперь пускают слюни в медблоке просто от одного физического взгляда в эту кромешную темноту.

А Мастер просил его заглянуть туда душой. Обнаженной. Беззащитной. Распахнутой настежь.

"Я не смогу. Я сойду с ума. Я растворюсь в них, Мастер, пожалуйста, не заставляйте меня".

Эти слова болезненно бились о внутреннюю сторону горла. Они до крови царапали небо, отчаянно просясь наружу. Эвран почти открыл рот для громкого крика. Он очень хотел отступить на один жалкий шаг назад в спасительный желтый свет фонарей.

Но юноша посмотрел на наставника.

"Мне нужен твой радар".

Мастер Дэрин не просил и не смотрел на Эврана с извинением. Он лишь констатировал жесткую тактическую необходимость, относясь к ней как к любой другой обыденности в этой тяжелой жизни. В этом парадоксальном подходе таилось нечто крайне важное. Именно эта отстраненная холодность удержала падавана на дрожащих ногах.

Появись в серых глазах Дэрина хоть капля жалости или крошечная тень сочувствия, и Эвран бы немедленно сломался. Чужая жалость легализовала бы его внутреннюю панику, и он бы просто рухнул на грязные колени. Ледяная и абсолютная невозмутимость Мастера стала тем самым надежным костылем для перепуганного мозга подростка. Никаких поблажек. Никаких предложений попробовать свои силы.

Просто сухой факт: один инструмент ослеп, и теперь срочно требуется другой инструмент. Ты и есть этот инструмент. Применяем его. Раз Мастер дает такой прямой приказ, значит, в его картине мира инструмент не должен сломаться в процессе жестокой эксплуатации.

Эвран сглотнул вязкую слюну, загоняя непрозвучавшую мольбу обратно в пересохшее горло.

– Да, Мастер, – ровно ответил Эвран.

Он шагнул вперед. Юноша встал лицом к непроглядной черноте Сектора 4.

Несколько секунд он просто дышал. Так его учили на тренировках: медленно, от диафрагмы, он пропускал воздух через живот и считал глухие удары сердца. Ноги на ширине плеч надежно вросли в бетон. Руки свободно висели вдоль туловища. Физическое тело является лишь временным сосудом, и оно совершенно не важно сейчас.

Его ментальная стена была безупречно плотной. Он кропотливо выстраивал ее с самого утра, удерживая колоссальное давление семидесяти восьми ярусов чужих изломанных жизней. Сейчас преграда оставалась монолитной и невероятно тяжелой.

Он начал ее медленно раздвигать. Требовалось не ломать, а предельно аккуратно раздвигать невидимые стыки. Люди так раздвигают тяжелые шторы в темной комнате без знания о тайне за окном. Они оставляют лишь узкую спасительную щель.

Щель в сознании расширилась на крошечную долю миллиметра. Окружающий мир безжалостно ударил в нее со всей силы. Океанская волна точно так же бьет в пробоину тонущего корабля.

Серое. Сначала пришло серое.

Сотни тусклых нитей напоминали окислившийся свинец и приносили с собой вязкую апатию. Это было тупое и животное существование людей на дне Корусанта. Они давно забыли значение слова надежда. Эти несчастные существа не были злыми. Они оказались просто выцветшими до основания. Их опустошили в самом страшном смысле этого понятия. Это не походило на чистый сосуд джедая ради принятия Света. Люди стали сломанной батареей с вытекшей токсичной кислотой.

Эвран почувствовал их всех разом. Его тело физически качнуло назад.

Держись. Он до хруста стиснул зубы и раздвинул щель еще на один дюйм.

Следом хлынуло красное. Оно лилось не аккуратно и не по одной нити, а сразу бурлящим скопом. Агрессия. Кто-то прямо сейчас ненавидел соседа за шумный стук за стеной. Ненависть стала для него единственным способом чувствовать себя живым. Острый и липкий страх болезненно резал восприятие. Некто в радиусе пары кварталов в эту секунду сжимался в ком от страха перед чужим дыханием в темноте. Животная похоть. Глухая ярость. Отчаяние в худшей терминальной стадии всегда ищет выхода наружу через насилие, перестав пожирать носителя изнутри.

Ноги Эврана стали ватными и одновременно невыносимо свинцовыми. Это происходило не от простой физической усталости. Нервный сигнал от напряженных мышц просто перестал пробиваться к разуму. Сознание откровенно захлебывалось в потоке человеческой гнили. Восемьдесят процентов ресурса мозга уходило прямо сейчас на сложную задачу не закричать в голос от чужой агонии. Требовалось не рухнуть в глубокий обморок от волн чужого ужаса. Требовалось не забыть границу между кожей Эврана и кровоточащими ранами остальных людей.

Он сделал судорожный и рваный вдох.

"Это не мое. Это не моя боль. Я только наблюдаю. Я есть абсолютная пустота. Я наблюдаю".

И тут он почувствовал Его. Это не было нитью.

Человеческие связи всегда пульсировали жизнью. Они сохраняли этот теплый пульс даже в изувеченном состоянии или при почернении от неконтролируемой злости. В них всегда оставался ритм, динамика и какая-то первородная искра в самом ядре. Человек остается живым существом при абсолютно любом градусе своего морального падения.

Это было абсолютным отрицанием жизни.

Тварь пульсировала глубоко внизу – за плотной преградой серого и красного шума. Эвран уловил это сначала не внутренним зрением, а через отвратительный запах. Это не был привычный физический смрад мусора или гниющих отходов. Ментальное зловоние накатывало тошнотворными волнами, и само слово "запах" здесь совершенно не годилось, однако человеческий разум просто отказывался подбирать другие термины. В нос ударила мертвечина. Нечто скончалось вопреки всем мыслимым законам природы, после чего эту субстанцию извратили, разорвали на куски и оставили разлагаться в темноте.

Затем оно проявилось перед внутренним взором.

Огромный ком черных канатов предстал во всей своей омерзительной сути. Толстые и тяжелые жгуты казались влажными на ощупь – в том абстрактном смысле, в каком нити Силы вообще способны обладать какой-либо текстурой. Они не светились и не дрожали в пространстве. Эти линии просто перекатывались. Процесс шел медленно, давяще и совершенно неотвратимо, напоминая тяжелую асфиксию. Из центра этой массы не исходило ни единой эмоции. Перед юношей предстала чистая и предельно концентрированная воля, направленная исключительно на разрушение и поглощение. Эта сила обладала такой феноменальной плотностью, что воспринималась как древний и в корне извращенный разум.

И Оно его заметило.

Эвран совершенно не уловил момент перехода. В одну секунду черный клубок просто ворочался в непроглядной глубине туннелей, а в следующую – крошечная доля его огромной массы скользнула прямо к незваному гостю. Так слепое и невероятно громоздкое глубоководное чудовище краем уха улавливает жалкое биение сердца мелкой рыбешки.

Боль ударила мгновенно.

Не фантомной или метафорической – абсолютно настоящей. Резкая агония напоминала приложенный к голому затылку оголенный провод. Электрический разряд прошил позвоночник до самых пяток.

Эвран услышал свой собственный сдавленный стон намного раньше, чем успел крепко сжать губы. Он всем телом ощутил болезненный удар правого колена о грязный бетон платформы.

Но он не захлопнул ментальную щель.

Не сейчас. Ему удалось поймать нужный вектор. Юноша четко чувствовал исходящее направление – вон тот конкретный арочный зев туннеля, третий по счету слева, прямо за выломанной железной решеткой. Там. Оно сидело именно там.

Эвран с огромным трудом оторвал ладонь от земли и поднял ее в указующем жесте. Пальцы мелко и противно тряслись.

– Там, – прохрипел он. Голос прозвучал до крайности сипло, напоминая старческий шепот. – Оно там. Третий...

А потом он предпринял отчаянную попытку закрыть прореху в стене – и потерпел крах.

Этот факт оказался страшнее всей физической боли мира. Стена целиком принадлежала ему. Он лично возводил ее блок за блоком, знал каждый невидимый шов и оставался полноправным хозяином конструкции, – однако сейчас надежный механизм намертво заклинило. Скользкие черные щупальца мазнули по самому краю сознания и оставили в шестеренках массивный кусок гнилой слизи. Эта мерзость не давала тяжелым створкам сойтись.

Серое и красное хлынуло в открытую рану с чудовищно удвоенной силой. Кто-то в соседнем блоке громко и бесконечно одиноко зарыдал. Эта чужая истерика ворвалась прямо в грудь Эврана без малейших защитных фильтров, сметая любые преграды. Он явно почувствовал соленый вкус чужих слез на своем языке. Одновременно с этим мощно ударил липкий страх из совершенно другого коридора. Слепая ярость прилетела из третьего. Все это навалилось многотонным прессом, стирая саму основу личности.

"Где я. Создатель, где в этом всем я?"

Он сильно оперся второй рукой о холодный бетон. Поверхность под разбитыми ладонями ощущалась шершавой и ледяной. Это – мое. Это я чувствую исключительно сам. Бетон абсолютно реален.

Но этого слабого якоря катастрофически не хватало. Тьма неумолимо затягивала в свою воронку.

– Эвран!

Голос больно хлестнул над самым ухом. Резкий. Громкий. Максимально конкретный. Он прозвучал без всяких утешающих интонаций и лишней мягкости – просто направленный звуковой удар. Этот окрик означал: ты существуешь здесь и сейчас, и я обращаюсь именно к тебе.

И тут же нечто тяжелое сдавило его плечо.

Хватка оказалась по-настоящему железной. Чужие пальцы безошибочно отыскали уязвимое место между ключицей и шеей и глубоко впились в мышцу. Никакой лишней суеты или малейших сомнений. Они держали мертвой хваткой и надежно прибивали его к самой планете. Это было грубое физическое прикосновение – оно происходило прямо здесь, в реальном материальном мире, а не в абстрактном хаосе чужих нитей. От этого твердого куска реальности уже можно было оттолкнуться.

– Держись за мой голос, – жестко приказал Мастер Дэрин. Прямо над ухом. – Закрывай барьер. Сейчас.

Прозвучал исключительно сухой военный приказ – абсолютно четкий алгоритм действия.

Эвран судорожно втянул воздух и сфокусировал все оставшееся сознание на стальной хватке наставника.

Четыре жестких пальца. Большой палец очень сильно упирается сбоку. Давление шло равномерное и почти болезненное, однако оно несло в себе спасительную однозначность. Я здесь. Дэрин находится здесь. Все остальное – лишь пустой морок.

Разум нащупал тяжелую ментальную плиту.

Она отчаянно сопротивлялась. Черная гниль снизу крепко держала створку открытой, напоминая грязный сапог в дверном проеме. Эвран потянул изо всех сил. В физическом мире не поменялось ровным счетом ничего – юноша просто стоял на четвереньках на холодном бетоне платформы и очень хрипло дышал. Но глубоко внутри – в том месте, где жила его монолитная стена, – тяжелая гранитная плита с диким скрежетом сдвинулась на один сантиметр.

Потом еще на один.

Давление на плечо не ослабевало ни на миллиметр. Надежный якорь держал крепко.

Эвран до тупой боли стиснул челюсти и дико рванул неподатливый барьер на себя. Он потянул с такой силой, что внутри громко хрустнула невидимая ментальная связка. В глазах вспыхнули яркие искры от боли, но это состояние оставалось терпимым.

Массивная плита с оглушительным грохотом встала на свое законное место, грубо отрубив мерзкое щупальце. За ней немедленно сдвинулась следующая деталь. И еще одна. Сверху лег толстый и совершенно глухой щит.

Стена захлопнулась наглухо.

Глубокая тишина – его личная, абсолютно внутренняя и стерильная тишина – обрушилась на разум с такой колоссальной силой, что юноша мгновенно оглох. Потребовалось несколько долгих секунд для осознания реальности внешних звуков. Они все еще существовали: его собственное загнанное и тяжелое дыхание, далекий гул грузного трафика ярусом выше, монотонное падение капель ржавой воды где-то в недрах туннеля.

Жесткая хватка на плече исчезла.

Эвран низко опустил голову, втягивая воздух измученными легкими. Поверхность под ладонями оставалась неизменно холодной и до спазма реальной. Он непонимающе смотрел на свои собственные руки – пальцы все еще ходили ходуном от крупной дрожи. Юноша был свято уверен в многочасовом пребывании на самом дне ада. На деле же утекло не больше двенадцати коротких секунд.

Ученик сделал слабую попытку подняться на ноги. Это получилось – крайне медленно и бесконечно неуклюже, цепляясь слабыми пальцами за грязную стену каменной арки.

Наставник стоял совсем рядом. Его правая рука – именно та конечность, что минутой ранее служила для Эврана железным спасательным якорем, – теперь безвольно висела вдоль тела. Однако при поднятии взгляда юноша на крошечную долю секунды успел зафиксировать важную деталь. Пальцы Мастера оказались намертво сведены жестокой судорогой. Они мелко и пугающе физиологично дрожали от колоссального перенапряжения. Дэрин неторопливо разжал кулак и спрятал кисть в широком складчатом рукаве своей мантии. Одно скупое движение – и привычная ледяная броня вернулась на свое место.

Мастер изучал своего подопечного тяжелым взглядом сверху вниз. В этих холодных серых глазах не промелькнуло ни капли мягкости или запоздалого раскаяния. Но именно в эту секунду там ясно читалось кое-что совершенно иное. Это было кристальное осознание той чудовищной ставки, которая только что успешно сыграла.

Дэрин кристально ясно помнил холодный Илум. Помнил страшные нервные срывы своего падавана в гулком Зале Фонтанов. Наставник отнюдь не являлся слепым и бездушным тактиком. Он вовсе не бросал травмированного подростка разминировать смертельное ментальное поле голыми руками ради забавы. В этой ситуации он выступал хирургом, которому пришлось резать по живому мясу без всякого наркоза. Мастер отдавал себе полный отчет в фатальности происходящего и понимал риск полного уничтожения разума пациента от подобного ментального "болевого шока".

Но Великая Сила в этих катакомбах хранила мертвое молчание. Без обостренной и оголенной эмпатии Эврана они шагали в абсолютной слепоте прямиком в пасть капкана. Мастер цинично использовал ученика в качестве живого радара. Он до крошечной доли процента высчитал тот чудовищный риск, при котором хрупкий мальчишка навсегда сойдет с ума от невыносимой перегрузки.

И сейчас грудная клетка Мастера опустилась в одном-единственном и почти незаметном глубоком выдохе при виде устоявшего на ногах подростка. Этот предельно короткий сброс внутреннего напряжения выдал опытного наставника с головой. Он действительно испытывал страх. По-своему, очень сухо и абсолютно безэмоционально, но мужчина прекрасно понимал степень их близости к фатальному краю обрыва.

– Дышишь, – произнес наставник. Это прозвучало не как вопрос. Скорее, как сухая констатация их маленькой победы.

– Дышу, – хрипло подтвердил Эвран, вытирая холодный липкий пот с бледного лба.

В воздухе повисла тяжелая тишина. Дэрин никуда не торопил своего подопечного.

Ученик неподвижно стоял с прижатым к бетону плечом и ждал окончательного слияния разрозненного мира в единую четкую картинку. Требовалось дождаться отступления подкатывающей тошноты. Этот процесс занимал определенное время. Мастер прекрасно знал данную физиологическую особенность – и молча давал ему эти драгоценные минуты. В скупом эмоциональном понимании Дэрина подобный жест был абсолютно равноценен теплому родительскому объятию.

Наконец сбитое дыхание полностью выровнялось. Дэрин медленно отвернулся.

Взгляд Мастера переместился на третий туннель слева – именно ту мрачную дыру, куда минуту назад указывала дрожащая рука измученного ученика. Темный и насквозь продрогший зев прятался за выломанной железной решеткой. Внутри этого прохода не было ни единого фотона света.

В затхлом воздухе между двумя джедаями произошло неуловимое изменение. Невидимые весы с тихим лязгом сместили свой центр тяжести. Мастер Дэрин теперь владел той информацией, которой был лишен всего пять минут назад. Там, в непроглядной тьме, засело нечто по-настоящему ужасающее. Эта сущность умела идеально прятаться от Великого Потока Силы, но оставалась видимой для эмпатии его надломленного ученика. Враг обладал достаточной древностью и мощью для полного уничтожения разума подростка за считанные секунды прямого контакта.

Ладонь наставника очень плавно и без малейших нервных рывков опустилась на холодный цилиндр светового меча.

Мужчина не стал сразу активировать клинок – он просто крепко сжал металл. Это был до боли привычный и тяжелый жест воина. Жест человека, принявшего свое окончательное решение.

– Готов? – негромко спросил он, вглядываясь в непроглядную тьму туннеля.

Эвран с усилием оторвал спину от спасительной бетонной стены. Юноша быстро проверил свои ноги – колени больше не подкашивались от слабости. Затем он осторожно заглянул глубоко внутрь собственного сознания. Ментальный барьер стоял на месте, глухой и невероятно плотный, хотя свежие швы после недавнего прорыва все еще пульсировали горячей фантомной болью.

Падаван привычным движением опустил ладонь на кожаный пояс. Пальцы легли на гладкую рукоять личного оружия. Казенного куска металла. Лишенного всякой искры и души. Абсолютно чужого.

Барьер держит. Я все удержу.

– Готов, Мастер, – ровным тоном отозвался он.

Дэрин совершенно неслышно шагнул в густую чернильную тьму первым.

Эвран двинулся следом. На полшага позади своего наставника. Как и всегда.

Мертвый туннель поглотил их без единого звука.

Глава 4. Третий туннель слева

Холод пришёл сразу.

Не постепенно, не как сквозняк из щели — а как факт. Как будто туннель был отдельным измерением, где температура подчинялась другим законам. Мастер Дэрин шагнул за выломанную решётку первым. Изумрудный клинок в его руке с тихим гудением раздвинул мрак. Эвран последовал за ним, и резкий белый свет его собственного, казённого ученического меча добавился к зелёному отблеску.

Свет плазмы выхватывал из мрака лишь узкую полосу — влажный бетон в трещинах, похожих на старые шрамы, и край стены справа, покрытый ржавчиной и чем-то белёсым, что могло быть плесенью. Дальше трёх метров свет не пробивался. Темнота была не просто отсутствием фотонов — она была веществом. Она давила.

Тишина здесь была другой, чем снаружи.

Там, на платформе, тишина была хотя бы живой: в ней дышал далёкий трафик, капала вода, гудело что-то в недрах конструкций. Здесь — ничего. Ватная, абсолютная, анатомическая тишина. Та, в которой начинаешь слышать собственный пульс и пугаешься его.

Эвран шёл следом, слушая шаги Дэрина впереди.

Ровные, твёрдые, привычно бесшумные. Мастер двигался уверенно, не сбиваясь с ритма, но вдруг остановился. Не из-за препятствия — его движения оставались безупречно сбалансированными. Просто идти дальше наугад было тактически неверно. Он не стал повторять то, что уже констатировал снаружи: здесь он не видел угрозы.

Дэрин лишь слегка повернул голову, не оборачиваясь полностью.

— Направляй, — коротко велел наставник.

Одно слово. Без лишних объяснений. Но в нём была полная передача навигации. Дэрин оставался щитом впереди, но маршрут теперь прокладывал ученик.

Эвран не видел опасность глазами. Он чувствовал её краем барьера.

Там, где щиты треснули под давлением чёрного щупальца, остался след — тонкая, болезненная линия, как зажившая не до конца ссадина. И сейчас эта ссадина ныла. Реагировала на направление, как воспалённый нерв реагирует на холодный воздух: тихо и безошибочно. Чем ближе к источнику — тем острее. Тем явственнее.

Эвран шёл в шаге позади Мастера, направляя его по боли, как по компасу.

Туннель изгибался вправо, потом нырял под низкую балку, потом расширялся. Эвран предупреждал коротко:

— Балка впереди.

— Вода справа, яма.

— Здесь пол ровный, можно быстрее.

Дэрин шёл первым, прорезая тьму зелёным клинком, подчиняясь указаниям ученика без единого вопроса. Просто следовал голосу за спиной.

Это было странное ощущение — вести Мастера. Не неприятное. Просто... другое. Как будто привычная геометрия мира слегка повернулась вокруг оси, и то, что всегда было фоном, вдруг стало центром.

Пульс в треснувшем шве барьера усиливался.

На третьем повороте ныло. На четвёртом — жгло. За пятым Эвран сказал «стоп» так резко, что Дэрин замер мгновенно, словно вкопанный.

Туннель открывался в техническое расширение.

Свет двух клинков упал на стену напротив — и на трёх человек, стоявших к ней лицом.

Эвран сразу понял, что что-то не так. Не потому что они не двигались — люди могут стоять неподвижно. А потому что они стояли неправильно. Без напряжения, без позы, без той тысячи микродвижений, которые делает живое тело просто от того, что оно живое. Они стояли как предметы. Как вешалки, на которые кто-то набросил одежду в форме людей.

Дэрин сделал полшага вперёд, закрывая собой Эврана.

— Трое, — тихо констатировал он. — Живы?

Эвран уже смотрел. Не глазами.

Он приоткрыл внутреннее зрение — осторожно, в узкую щель, помня боль платформы, — и посмотрел на их нити.

Первый.

Нить была... Эвран не сразу нашёл слово. Серая. Нет — не серая. Серый цвет бывает у усталости, у апатии, у людей, которые потеряли надежду, но ещё дышат. Это было другое. Это была зола. Выгоревшая дотла, холодная зола на месте, где когда-то был огонь. Нить существовала, но в ней не было ничего — ни эмоции, ни ритма, ни искры. Она была пуста так, как бывает пуста использованная батарея: форма есть, содержания нет.

Второй — то же самое.

Эвран почувствовал, как в желудке что-то сжалось в тугой холодный комок.

Третий.

Он долго смотрел на третьего. Потому что там было почти ничего. Почти — но не совсем. Где-то в самой глубине, на дне выгоревшей нити, дрожала крошечная, почти невидимая точка тепла. Слабая, как последний уголёк под слоем пепла. Но живая.

— Двое мертвы, — сказал Эвран. Голос прозвучал ровно. Он сам удивился, что голос прозвучал ровно. — Их нет. Только тела. Но третий... — он помолчал. — В третьем ещё есть искра, Мастер. Он живой.

Дэрин не ответил сразу. Эвран слышал, как изменилось дыхание наставника впереди — стало чуть медленнее, чуть тяжелее. Человек, взвешивающий факты, которые ему не нравятся.

— Живой, — повторил Дэрин наконец. Не вопрос.

— Да.

Пауза.

— Тогда идём.

И Мастер шагнул вперёд.

Температура упала мгновенно.

Не на градус, не постепенно — обвалилась, как будто кто-то выдернул пробку из термоса. Эвран почувствовал, как пар от его дыхания стал гуще, как холод прошил куртку насквозь и добрался до кожи. Пальцы на рукояти меча онемели.

А потом свет плазмы начал тускнеть.

Это было невозможно. Световые мечи не тускнут от холода. Кристалл Кайбер не зависит от температуры. Но Эвран смотрел, как белое лезвие в его руке — и изумрудный клинок Мастера впереди — съёживаются, как живые, отступая перед мраком.

Оно ударило в следующую секунду.

Не в тело. Тело было в порядке — руки, ноги, грудь, всё на месте. Удар пришёл прямо в барьер. В тот самый шов, который ныл всю дорогу по туннелю — и теперь в него ударили с силой, как бьют кувалдой по трещине в стекле.

Эвран не устоял на ногах.

Он не падал — он просто оказался на коленях, без переходного этапа, как будто ноги решили этот вопрос без его участия. Левая ладонь ударилась о бетон. Меч остался в правой — он сжал его судорожно, инстинктивно, тупо не желая выпускать. Белый свет дрожал, уменьшившись вдвое, но держался.

Из носа потекло тёплое. Солёное на губе.

Эвран знал этот вкус — кровь. Знал и то, что значит, когда кровь идёт не от удара кулаком, а вот так, изнутри, сама по себе. Это значило, что давление на мозг перешло физиологический порог.

Он услышал, как впереди Дэрин коротко выругался — в первый раз за два года — и его изумрудный клинок со свистом рассёк темноту. Мастер начал рубить — резко, точно, без лишних движений. Туда, где извивалось что-то чёрное, смотревшееся как тень, отброшенная несуществующим предметом.

Плазма проходила сквозь них насквозь. Никакого сопротивления. Никакого урона. Тени только медленно, лениво перетекали из стороны в сторону, как дым, которому безразлично движение воздуха.

Дэрин мгновенно прекратил атаку. Он отступил на полшага, опуская клинок, и оценил результат с ледяным спокойствием человека, который не тратит время на то, что не работает.

— Меч бесполезен, — жёстко констатировал наставник. — Сущность нематериальна.

Он обернулся к стоящему на коленях ученику.

— Эвран! — голос Дэрина хлестнул сверху, прорезая гул в ушах подростка. — Она должна быть привязана к физическому объекту-якорю. Ищи источник. Дай мне цель!

Эвран прижал левую руку к виску.

Держись. Просто держись.

Давление внутри нарастало волнами. Оно было осознанным — вот что было по-настоящему страшно. Это не было хаотичным натиском боли. Это было методичным. Как будто что-то снаружи аккуратно, профессионально искало слабое место в конструкции. Щупало швы. Пробовало каждый кирпич по очереди.

И в момент, когда оно нашло самый тонкий шов — там, где стена была новой, не успевшей затвердеть, — Эвран почувствовал, как что-то начинает просачиваться внутрь.

Не боль. Не эмоция. Воля.

Чужая, абсолютно нечеловеческая воля — холодная, как металл туннеля, и такая же древняя. Она не хотела его уничтожить. Она хотела его прочитать. Как читают документ, как листают архив — спокойно, деловито, без ненависти. Просто — информация. Просто — данные.

Эвран почувствовал, как она скользит по внутренней стороне барьера, ища, что можно забрать.

— Создатель, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. Слова пришли сами, раньше мысли. — Даруй мне тишину...

Шёпот был едва слышным. Но Эврану не нужно было, чтобы его слышали. Ему нужна была точка сборки. Нужна была ниточка, за которую можно было потянуть себя обратно из размытого ужаса в конкретное настоящее.

...чтобы принять узоры чужих нитей, которые я не имею права трогать...

Воля снаружи на секунду замерла. Как будто наткнулась на что-то, чего не ожидала. Что-то непроницаемое — не из камня, а из другого материала, который не поддаётся давлению, потому что не сопротивляется ему, а просто существует параллельно.

...Даруй мне твёрдость пальцев...

Эвран выдохнул. Плита внутри чуть сдвинулась на место — не вся, не до конца, но достаточно.

Достаточно, чтобы поднять голову.

Он нашёл ориентир сквозь боль — пульс в барьере указывал так же точно, как стрелка компаса. Там. Он чувствовал этот узел как источник жара на морозе, как больной зуб в здоровом ряду.

— Угол, — хрипло выдохнул Эвран, поднимая трясущуюся руку. — Технический короб под потолком. Там её центр. Бейте туда.

Тишина на два удара сердца.

— Хорошо, — сказал Дэрин.

Щелчок. Изумрудный свет меча его погас.

Темнота стала почти абсолютной.

Эвран сжал пальцы на своём мече так, что суставы хрустнули. Белый огрызок плазмы — половина нормальной длины, задавленная, тусклая — стал единственным источником света в помещении. В этой тьме тени потеряли форму. Они больше не были тенями — они были самой тьмой, однородной и всепроникающей.

Пауза была короткой. Меньше секунды.

А потом Дэрин ударил.

Эвран не видел этого — он видел только, как рука Мастера вытянулась в темноте, и почувствовал, как воздух в комнате изменился. Как будто что-то невидимое и очень тяжёлое разогналось и ударило в стену. Не снаружи — изнутри. Из того резервуара, который остаётся последним, когда всё внешнее уже выжжено.

Металл в углу застонал.

Потом — резкий скрежет, как будто что-то огромное разрывали по шву.

Потом — грохот.

Давление исчезло.

Просто исчезло — разом, без предупреждения, как обрывают нить ножницами. Только что оно было — всепроникающее, ледяное, методичное — и вот его нет. Пустота внутри барьера стала чистой. Своей. Никакой чужой воли. Никакого скольжения по швам.

Эвран услышал, как все трое у стены осели одновременно. Не упали — осели, мягко, как куклы, у которых разом перерезали все нити.

А потом ударная волна дошла до него.

Что-то тяжёлое и невидимое опрокинуло его навзничь. Меч вырвало из онемевшей руки — он услышал металлический звон рукояти о бетон, и белый свет мгновенно погас.

Абсолютная тьма.

Грохот. Оглушительный, непрерывный — бетон, металл, пыль. Что-то крупное рушилось в углу, где был короб. Пыльный шквал ударил в лицо и забил рот.

Эвран перевернулся на четвереньки. Зашарил по полу. Меч — ему нужен меч, он должен быть где-то рядом, он только что был здесь — ладонь нашла влажный бетон, трещину, острый обломок, снова бетон.

Щелчок.

Зелёный свет прорезал пыльный воздух.

Дэрин стоял в двух шагах. Мантия была серой от бетонной пыли. Дышал он тяжело — Эвран слышал это даже сквозь грохот продолжающегося обрушения в углу. Но стоял.

Он посмотрел вниз — на Эврана, шарящего по полу.

— Меч завалило, — рявкнул Мастер, перекрикивая грохот. — Уходим. Живо.

— Но—

Рука схватила его за воротник.

Не предложила встать. Не помогла. Просто рванула вверх — жёстко, без сантиментов, с той же механической точностью, с которой подбирают упавший инструмент перед тем, как бежать из горящего здания.

Эвран оказался на ногах. Потолок позади них трещал.

— Третий — живой, — выдохнул Эвран.

— Знаю.

Дэрин развернулся, в два шага добрался до тела у стены, нагнулся и поднял человека одним движением — на плечо, как мешок, без усилия и без нежности. Потом толкнул Эврана в спину — вперёд, к выходу — и побежал следом, освещая клинком коридор.

За их спинами туннель складывался.

Эвран бежал. Ноги не слушались — они просто двигались, потому что тело знало, что нужно двигаться, даже когда голова ещё не догнала реальность. Кровь из носа запеклась на верхней губе. Пыль скрипела на зубах. Свет клинка Дэрина прыгал по стенам туннеля — впереди, сзади, снова впереди.

Балка. Эвран пригнулся автоматически — просто потому, что помнил.

Поворот. Ещё поворот.

Ржавая решётка.

Жёлтый натриевый свет платформы ударил в глаза так больно, что Эвран споткнулся на последнем шаге и едва не упал на колени снова. Он вышел из темноты в темноту другого рода — грязную, жёлтую, живую, с запахом смога и ржавчины, — и никогда в жизни не был так рад ничему, как этому мерзкому запаху.

За спиной туннель издал долгий, низкий стон — и замолчал.

Дэрин опустил человека на пол платформы. Не бросил — опустил, аккуратно, придержав голову. Потом выпрямился и несколько секунд просто дышал: тяжело, с хрипом, глядя на засыпанный вход в Сектор 4.

Эвран сполз по стене. Сел на холодный металл. Запрокинул голову назад и закрыл глаза.

Тишина была живой. Это было хорошо. Не открывая глаз, он заставил себя сделать ещё одну вещь. Осторожно, с замирающим сердцем, Эвран потянулся краем сознания туда, за заваленную решётку. Он приоткрыл внутреннее зрение на миллиметр, сжавшись в ожидании нового удара, ожидая, что ледяное присутствие всё ещё ждёт их по ту сторону камня.

Ничего.

Шов в барьере больше не ныл. Та древняя, методичная воля исчезла без следа, словно вместе с разрушенным якорем её просто стёрли из этого пространства. Остался только привычный, мутный и шумный ментальный фон нижних ярусов Корусанта. Обычный мир. У них получилось.

Он медленно открыл глаза, поднял руки и посмотрел на них.

Пустые.

Левая ладонь ободрана о бетон. Правая — с отпечатком рукояти меча поперёк пальцев, который останется синяком к утру. Обе дрожат мелкой, неостановимой дрожью.

Меч был под завалами. Да, он был казённым. Этот белый клинок выдали ему авансом, как костыль. Как материальное доказательство того, что Храм ещё не списал его со счетов, что он всё ещё падаван.

И теперь этот костыль лежал под тоннами бетона и металла на семьдесят восьмом ярусе Корусанта.

«Это оружие — твоя жизнь».

Голос старого мастера-инструктора из клана юнлингов зазвучал в голове так ясно, словно тот стоял рядом. Эвран сжал дрожащие пальцы в кулаки. Жгучее чувство вины и острой, почти физической неполноценности затопило грудь, перекрывая даже отголоски чужой воли в разуме. Он потерял его. Выронил от страха и слабости. Джедай без меча — не джедай. Он просто надломленный подросток с кровоточащим носом на грязной платформе. За утрату оружия Орден наказывает строго. Что скажет Совет? Что скажет Мастер?..

— Мы потеряли двоих.

Голос Дэрина был ровным. Не жёстким — просто ровным. Констатация. Мастер всё ещё стоял лицом к засыпанному туннелю, не оборачиваясь.

— Да, — тихо сказал Эвран. Он опустил голову, не в силах смотреть в спину наставнику, и выдавил, сдаваясь: — И я потерял меч, Мастер. Я... я не удержал его.

Простите…

Молчание. Дэрин наконец повернулся. Посмотрел на него — сверху вниз, как всегда. Пыль на мантии была такой густой, что тёмная ткань стала серой. В этом сером, под больным жёлтым светом, наставник выглядел старше обычного.

— «Это оружие — твоя жизнь», — произнёс Дэрин то самое правило, словно прочитав мысли ученика. В его голосе не было ни гнева, ни осуждения. — Это заученная догма для детей, Эвран. Чтобы они не забывали рукояти в столовой Храма и не травмировали себе в тренировочном зале.

Падаван поднял на него непонимающий взгляд.

— Но ты больше не ребёнок в тренировочном зале, — продолжил Мастер. — Ты на задании. Меч — это инструмент.

Дэрин сделал шаг ближе. Его тон оставался сухим и академичным, но в этой хирургической чёткости сейчас была абсолютная, непреложная опора.

— Казённая рукоять из арсенала ничего не стоит по сравнению с тем, что произошло там. Ты обменял кусок металла и горсть кристаллов на жизнь этого человека. Это не потеря, падаван. Это грамотный тактический размен.

Эвран моргнул. Дрожь в руках начала стихать.

Он коротко выдохнул. Что-то похожее на смех — но не смех, просто выдох, в котором было всё сразу.

Он вытер кровь с верхней губы тыльной стороной руки. Посмотрел на след. Поднял глаза на Мастера.

— Мастер.

Дэрин не ответил — но смотрел.

— Пока оно пыталось взломать мой барьер... — Эвран говорил медленно, потому что слова не слушались, и потому что он не был уверен, что правильно понял то, что почувствовал. — Я ощутил его волю. Изнутри. Оно не было диким. Оно не просто... питалось.

Дэрин стоял абсолютно неподвижно.

— Оно прошло мимо памяти, — выдохнул Эвран. — Мимо обычных мыслей. Сразу к тому месту, которым я чувствую других. Как будто искало не знание, а способность.

Он на секунду замолчал, глядя в жёлтый полумрак платформы.

— Оно касалось нитей. Моих собственных. Проверяло, как они устроены, насколько глубоко я открыт, насколько далеко могу зайти. Оно не хотело понять, что я знаю. Оно хотело понять, кто я для него.

Эвран медленно перевёл взгляд на Дэрина.

— И мне кажется... оно осталось довольно ответом.

Тишина между ними стала другой.

Дэрин не пошевелился. Не изменился в лице. Только что-то в его глазах — в той самой серой холодности, которая всегда была там, — сдвинулось на миллиметр. Как сдвигается стрелка прибора, когда он фиксирует данные, для которых не было готовой шкалы.

— Ты уверен? — сказал он.

Эвран подумал ровно столько, сколько нужно, чтобы не соврать.

— Да, Мастер.

Дэрин медленно перевёл взгляд на засыпанный вход в туннель.

Постоял так. Очень долго — по меркам человека, который никогда не тратил время впустую.

Потом сказал, тихо и очень спокойно:

— Нам нужно связаться с Советом.

Глава 5. Цена ясности

Эвран понял, что они вернулись в Храм, не открывая глаз. Сработала не смена гравитации в турболифте, а запах.

Его лёгкие, всё ещё хранившие едкую пыль нижних ярусов, привкус ржавчины и тяжёлого машинного масла Сектора 4, вдруг наполнились совершенно иным воздухом. Это был тот особый, ни на что не похожий аромат медицинского крыла: колкий, бьющий в ноздри озон от кварцевых стерилизаторов, острая химическая нотка синтетической вываренной ткани и что-то едва уловимо сладковатое, прячущееся на самом дне вдоха. За два года в Ордене он так и не смог опознать этот сладкий след. Может, так пахла особая фильтрация. Может, какое-то целебное растение, спрятанное за матовыми ширмами. Он никогда не спрашивал.

Но сейчас, после удушливой тьмы туннеля, этот запах казался лучшим, что он когда-либо вдыхал. Запах безопасности.

Мастер Дэрин ждал в коридоре. Он сидел на узкой металлической скамье, прямой, как натянутая струна, положив датапад на колено. На его лице застыло то самое непроницаемое выражение, которое Эвран давно научился переводить с языка наставника как: «Идут сложные внутренние вычисления, системы работают на пределе, не отвлекать». Пыль с мантии Дэрин стряхнул ещё в открытом спидере, подставляя ткань встречному ветру, так что визуальных следов их спуска на семьдесят восемь ярусов вниз почти не осталось.

Но Эвран видел детали. Застывшую линию челюсти. И левое запястье. Дэрин не держал его расслабленно на весу, как обычно, а жёстко опирал о колено, словно фиксируя сустав, внутри которого пульсировала скрытая боль.

Эвран смотрел на эту неподвижную руку и молчал. Слов не было. Была только мелкая, противная дрожь где-то под лопатками.

В соседнем кубрике, задвинутом матовыми световыми панелями, царил деловитый гул. Целитель Эссар — невысокая женщина, почти теряющаяся на фоне громоздкого диагностического комплекса, — быстро перебирала пальцами по сенсорам, сверяясь с показаниями на трёх экранах одновременно. От мониторов на её лицо ложились холодные голубые отсветы.

Она велела ему снять накидку, сесть на край прохладной кушетки, положить ладони на колени, выбрать точку на стене и молчать. Первые три пункта Эвран выполнил механически. Но поза «смотреть в точку» не давалась. Глаза дёргались, а мозг отказывался находиться здесь, в стерильной тишине. Он всё ещё был там, в бетоне.

Там, внутри его разума, где должна была монолитно стоять защитная стена, было подозрительно тихо. Стена стояла. Швы после прорыва стянулись, сомкнулись — насколько вообще может «стянуться» нематериальная структура. Но в одном конкретном месте, там, где чёрное щупальце твари мазнуло по нему изнутри, осталось... ощущение. Эвран не мог подобрать слова. Это была не боль, заставляющая стиснуть зубы. Не присутствие чужого разума. Скорее — фантомный след. Как когда долго, не моргая, смотришь на ослепительную лампу, потом зажмуриваешься, а её выжженный контур продолжает пульсировать ядовитым пятном на внутренней стороне век. Отпечаток. Выжженная память о контакте.

Твари там не было. Он проверял.

Пока спидер рвался вверх, прорезая уровни Корусанта, возвращаясь к свету, Эвран несколько раз осторожно, с замирающим сердцем, приоткрывал барьер. Ждал удара. Ждал, что ледяная воля просочилась за ним. Но не находил ничего. Никакого скольжения по швам. Просто привычный, мутный, фоновый шум миллионов чужих разумов мегаполиса.

Но этот оставшийся внутри след-ожог почему-то не давал успокоиться.

— Резонансной перегрузки как класса в медицинском протоколе не существует, — сообщила Целитель Эссар ровным, суховатым тоном. Так констатируют отсутствие нужной детали на складе: неприятно, но эмоций не вызывает. — У тебя есть признаки общей перегрузки Силы. Есть гиперстимуляция нервной системы. Есть следы жёсткого компрессионного воздействия на ментальные структуры. — Она замолчала, щурясь на средний экран, по которому бежали зелёные графики. — Звучит хуже, чем выглядит.

— Это хорошо? — хрипло уточнил Эвран. Горло пересохло так, словно он глотал песок.

— Это значит, что ты в норме. Относительно.

— А «относительно» — это сколько?

Эссар наконец оторвалась от мерцающих цифр. Она посмотрела на него поверх маленьких очков с круглыми линзами. Очки выглядели нелепым анахронизмом в мире бакта-камер и лазерных сканеров, но сидели на её переносице на удивление органично.

— Для человека с твоим специфическим типом восприятия, который только что прошёл через... то, через что ты прошёл? — Она едва заметно повела плечом. — Ты выглядишь гораздо лучше, чем я ожидала, когда увидела тебя в дверях.

Это был комплимент. Наверное. Эвран просто кивнул, принимая его.

— Отдых, — безапелляционно продолжила Эссар, вбивая данные в датапад. Пластик сухо щёлкал под её пальцами. — Подчёркиваю: не медитация, а отдых. Это разные вещи. Нормальная еда. Сон без попыток уйти в транс. Никаких тренировок двое суток. Завтра утром зайдёшь ко мне снова.

Она замолчала, перелистывая страницу отчёта, а затем добавила тише, не поднимая головы:

— И постарайся не держать щиты на максимуме, пока спишь. Я знаю, что трудно. Знаю, что это стало рефлексом. Но твоё сознание сейчас — как рука после тяжёлого вывиха. Мышцам нужно дать обмякнуть, отдохнуть, а не фиксировать их в каменном напряжении. Иначе порвутся связки.

Эвран замер. Холодок пробежал по коже.

— Вы... знаете про щиты.

— Я занимаюсь чувствительными к Силе с тех пор, как тебя ещё на свете не было, мальчик, — ответила она без капли снисходительности, просто констатируя факт. — Я знаю про щиты. Знаю про твои утренние ритуалы. Про то, что ты до сих пор не нашёл свой кристалл. И про то, что Мастер Дэрин считает всё это досадным отклонением, мешающим фактором, а не диагностическим признаком. — Она сняла очки и устало протёрла стёкла краем белоснежного халата. — У меня на этот счёт совершенно другое мнение. Но Совет меня не спрашивал.

В её голосе не было обиды или горечи. Только констатация системной ошибки.

Эвран приоткрыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Он сглотнул и всё же выдавил:

— Какое мнение?

Эссар медленно надела очки, её взгляд снова стал строгим и профессиональным.

— Что в природе существуют формы контакта с Силой, которые Орден за тысячелетия так и не научился классифицировать. А то, что мы не можем каталогизировать, мы предпочитаем называть «проблемой», а не «инструментом». — Она с щелчком задвинула ящик стола. — Всё, иди. Мастер Дэрин ждёт тебя в коридоре, а у него, я подозреваю, ещё три тяжёлых доклада до конца цикла.

В коридоре свет был другим. Он падал с потолка холодными, синеватыми прямоугольниками, не оставляя теней на полированных плитах пола.

Дэрин поднялся со скамьи мгновенно, как только раздвинулись двери кубрика. Без суеты, без единого лишнего движения. Его серые глаза прошлись по Эврану с быстрой, безжалостной оценкой сканера. В этом взгляде не читалось ни тревоги, ни облегчения — только сбор тактической информации.

— Что говорит Эссар? — голос Мастера был тихим, ровным.

— Перегрузка, — ответил Эвран, чувствуя, как эхом отдаётся его собственный голос в пустом коридоре. — Двое суток полного покоя. Без тренировок.

— Приемлемо.

Они зашагали прочь. Далеко впереди, на границе слышимости, мягко шуршали колёса медицинской тележки, которую катил дроид. Этот звук уплывал вдаль и таял в стерильной тишине.

Они миновали три перекрёстка, прежде чем Эвран ощутил это. Ощущение ударило по нервам так внезапно, что он сбился с шага и замер, упёршись взглядом в закрытую дверь слева. Четвёртый кубрик от угла.

Нить.

Она тянулась оттуда, из-за глухой переборки. Очень тихая нить. Не потому, что человек по ту сторону спал глубоким сном или ушёл в медитацию. А потому, что в ней почти отсутствовала сама суть жизни, которую можно было услышать внутренним ухом. Это было похоже на включённый комлинк, на котором выкрутили в ноль звук и убрали все сигналы. Остался только пустой фоновый шум. Белый шум несущей частоты.

Но там, на самом дне этого леденящего почти-ничто, слабо, неуверенно толкалось крошечное биение. Не слабое от раны или болезни. Оно было выгоревшим. Как пепел, в котором осталась одна крошечная искра.

Выживший. Тот самый человек с платформы Сектора 4.

Эвран стоял неподвижно, не в силах оторвать взгляд от матового металла двери. Дэрин сделал ещё два шага, почувствовал отсутствие ученика и обернулся.

— Он там, — выдохнул Эвран. Утвердительно.

Дэрин коротко кивнул. Лицо Мастера оставалось маской, но челюстные мышцы под кожей едва заметно напряглись.

— Врачи говорят, физиологически он полностью здоров, — произнёс Дэрин тоном, в котором Эвран явственно услышал затаённое «и меня это абсолютно не устраивает». — Мозг не повреждён. Зрачковые рефлексы в норме. Реагирует на свет и боль. Но он не говорит. Не инициирует никакого контакта. Смотрит в стену.

— Он меня почувствует, если я приоткрою барьер, — пальцы Эврана сами собой сжались в кулаки. Синяк от рукояти светового меча на правой ладони отозвался тупой пульсирующей болью. — И я... я не смогу его не почувствовать в ответ.

— Я знаю.

— Вы хотите, чтобы я вошёл туда?

Дэрин смотрел на него долго, не моргая.

— Я не стану отдавать тебе такой приказ, Эвран. Не после того, что случилось в туннеле.

Для Дэрина это была высшая, предельная форма фразы: «Я уважаю твои границы». Эвран прекрасно это понимал.

Он шагнул к двери и лёгкой ладонью коснулся сенсора. Створки с тихим шипением ушли в стены.

Кубрик оказался крошечным, безликим изолятором. Узкая койка, стол, впаянный в пол стул. Из окна открывался вид на внутренний дворик Храма. Сумерки уже окрасили небо в густой серый цвет, и на этом фоне вырисовывался силуэт древнего дерева с раскидистой, узловатой кроной. Дерево выглядело мрачным исполином, знающим о Храме тайны, о которых давно забыли сами джедаи.

Человек не лежал. Он сидел на идеально заправленной койке, скрестив ноги, аккуратно положив руки на колени. Возраст стёрся с его лица вместе с эмоциями — ему можно было дать и тридцать, и все пятьдесят. Тусклые русые волосы, выданная серая госпитальная роба. Совершенно незапоминающееся лицо.

Его нить ударила по восприятию Эврана ещё до того, как падаван успел сознательно потянуться к ней.

Она была настолько опустошённой, что к ней даже не приходилось прикладывать усилий для «чтения». В ней не было сопротивления. Это было похоже на разбитую глиняную чашу: черепки всё ещё складывались в форму, но содержимое давно вытекло в песок. Не выплеснулось в пылу драки, а именно вытекло. Так, словно кто-то медленно, расчётливо, без всякой злобы наклонил сосуд и ждал, пока не упадёт последняя капля.

Эвран сглотнул. Он уже видел нечто похожее. Однажды в коридоре он наткнулся на юнлинга, сорвавшегося с высокой учебной конструкции. Пока бежали медики, Эвран стоял на коленях рядом с мальчиком, крепко сжимая его маленькую ладонь, отчаянно пытаясь удержать его в сознании. И смотрел внутренним взором, как нить ребёнка гаснет и снова ярко вспыхивает, цепляясь за жизнь. Там была борьба. Там бурлило сопротивление.

Здесь борьбы не было. Здесь царило мёртвое пепелище после того, как мародёры уже ушли. Что-то вошло в этого человека, деловито забрало всё, что представляло ценность, и отправилось дальше.

Мужчина не шелохнулся, когда Эвран переступил порог. Никак не отреагировал на шорох ткани, на звук закрывшейся двери, на сбитое дыхание подростка.

Эвран на ватных ногах дошёл до стула и осторожно сел. Он не пытался заговорить. Не щупал разум пациента Силой. Он просто присутствовал. Точно так же, как иногда часами сидел на холодных скамьях в Зале Фонтанов, прикрыв глаза, просто позволяя чужим нитям существовать рядом с собой, не вторгаясь в них.

В палате стояла оглушительная тишина. Было слышно только ровное, механическое дыхание выжившего.

Прошло две минуты. Может, три.

Затем человек повернул голову.

Движение было чудовищно медленным. Мышцы шеи словно заржавели, каждое усилие давалось с трудом. Он повернулся и посмотрел на Эврана. Впервые с момента прибытия в медблок его взгляд перестал быть стеклянным. Он сфокусировался.

В этих выцветших глазах не было разума. Но в них вспыхнуло узнавание.

Не радостное «я тебя знаю». Это было узнавание боли, с которой уже соприкасались.

В ту же секунду Эвран почувствовал, как невидимый шрам на его собственной ментальной стене отозвался холодной пульсацией. Заныл, как старый перелом к непогоде. Это не было чужой атакой. Это был чистый резонанс. Как если бы в комнате стояли две скрипки, и стоило тронуть струну на одной, как вторая начинала тихо, жалобно гудеть в ответ.

Мужчина судорожно разомкнул сухие губы.

Слова не получилось. Вырвался только сиплый, ломкий выдох, едва оформленный в звук. Шелест воздуха, в котором при желании можно было угадать слог: «...ты...»

Сказав это, человек словно истратил последний заряд батареи. Его голова безвольно отвернулась обратно к стене. Взгляд снова остекленел.

Эвран сидел, вцепившись побелевшими пальцами в края сиденья. Его колотило. След в его разуме вибрировал, откликаясь на пустоту в человеке напротив.

«Оно искало не страх, — с ледяной ясностью осознал Эвран, глядя на сутулую спину выжившего. — Оно искало проход. Двоих на платформе оно убило, потому что в них не было нужной конфигурации. Они не подошли. А этот... этот почти подошёл. И оно ковырялось в нём, выедая суть, но ушло, не взяв всё, потому что пазл не сложился до конца.

Потому что форма прохода, который оно искало... это моя форма».

Эвран встал. Стул скрипнул, но мужчина даже не моргнул.

Когда Эвран вышел в коридор, Дэрин стоял точно на том же месте. Мастер не задал ни единого вопроса, только скользнул взглядом по бледному лицу падавана.

— Он реагировал на меня, — голос Эврана звучал хрипло, словно чужой. — Не на то, что я джедай. А на меня конкретно. На ту форму, в которой я воспринимаю Силу.

Дэрин опустил веки.

— Значит, твоя теория у завала была верна, — произнёс он наконец. Каждое слово падало тяжело, как камень. — Сущность искала именно твой тип восприятия.

— Да.

— Идём.

Малый зал Совета разительно отличался от главной Башни. Никаких панорамных окон, открывающих вид на облака, никаких монументальных кресел для торжественных приёмов сенаторов. Это была утилитарная, продолговатая комната с низким потолком. Окна выходили во внутренний атриум — туда, где во мраке сумерек пряталось то самое древнее дерево.

Эврана сюда не приглашали. Но когда двери разъехались перед Мастером Дэрином, тот не бросил привычного «жди снаружи». А Эвран, уловив сквозняком тягучий, спёртый запах старой ткани и озона из зала, просто молча шагнул следом. Чуть сбоку. На полшага позади. Как тень наставника.

В зале присутствовали четверо членов Совета. Эвран знал их лица по общим ассамблеям, но имён не помнил. Старший из них — седовласый мужчина с глубокими залысинами, чьё лицо казалось высеченным из серого песчаника (Эвран мысленно окрестил его «Белые Залысины»), — кивнул Дэрину.

Доклад Мастера был идеальным. Дэрин стоял по центру комнаты, заложив руки за спину (Эвран снова заметил неестественный угол левого запястья), и рубил факты короткими, сухими фразами.

Аномальная зона. Нематериальная сущность. Слепота Силы. Обнаружение якоря через нестандартное восприятие падавана. Уничтожение объекта. Двое погибших, один опустошённый. Явно избирательный интерес сущности к разуму ученика.

Когда прозвучал последний пункт, тишина в комнате изменила плотность. Стала вязкой.

Белые Залысины едва заметно переглянулся с сидевшей слева женщиной-тогрутой, чьи лекку украшали ритуальные татуировки. Это не был кивок или жест. Просто глаза встретились на долю секунды и тут же расцепились. Но в Силе этот момент полыхнул, как короткое замыкание.

— Сходство признаков, — произнёс Белые Залысины. Голос у него был мягкий, шелестящий, словно он говорил сам с собой.

— Выше допустимого порога, — так же тихо откликнулась тогрута, глядя в столешницу перед собой.

Дэрин не шелохнулся. Но Эвран, стоявший позади, увидел, как по шее наставника снизу вверх пробежала судорога. Тончайшая мышечная реакция, которую этот человек, мастер самоконтроля, почти сумел подавить. Почти.

— Прошу уточнить, — голос Дэрина зазвенел полированной сталью. Абсолютно вежливый, академический тон, за которым скрывалась обнажённая сабля. — Какого именно прецедента касается это «сходство»?

В малом зале стало физически трудно дышать.

Белые Залысины медленно сложил ладони домиком.

— Мастер Дэрин. То, что мы сейчас будем обсуждать, подпадает под протокол ограниченного доступа «Крилл-Омега», — он перевёл взгляд на Эврана. Взгляд не был злым. Он был оценивающим и холодным. Констатация факта: в комнате лишний элемент.

Дэрин даже не повернул головы.

— Падаван остаётся, — отрезал он.

Воздух застыл. Секунда. Две. Белые Залысины не стал спорить. Он прикрыл глаза, принимая тактическое поражение, и вздохнул.

— В закрытых Секциях Архива есть одно дело, — начал он тем же шелестящим тоном. — Это не касается Тёмной стороны. Не ситхи. Не традиционные аномалии. Это отдельная, крайне узкая категория феноменов. Нематериальные конструкты, способные полностью подавлять эманации Силы вокруг себя и паразитировать через глубокие эмпатические каналы. — Он выдержал микропаузу. — Истории известен только один задокументированный случай контакта с подобным. В нём участвовал джедай с... нестандартным типом чувствительности. Мутация восприятия, структурно близкая к тому, что демонстрирует твой ученик. Он контактировал с несколькими такими зонами.

— Его готовили к этому специально? — резко спросил Дэрин.

— Нет. Его аномалию выявили так же, как мы выявили отклонения Эврана. В процессе обучения.

— Что с ним стало?

Тишина обрушилась на плечи тяжёлой бетонной плитой.

— Дело закрыто, — тихо произнёс Белые Залысины. — Сведения фрагментарны. Финал его судьбы известен нам лишь в общих чертах, и источники... ненадёжны.

— Кем закрыто дело? — Дэрин задал вопрос так, словно вонзил скальпель в больное место.

— Советом, который заседал тысяча триста пятьдесят восемь лет назад.

Цифра прозвучала ровно, как зачитанная координата на карте. Но Эврану показалось, что пол под ногами качнулся. Полторы тысячи лет.

Дэрин молчал. Долго. А потом произнёс без единого повышения тона, но от этого его слова ударили хлыстом:

— Вы знали об этом историческом прецеденте до того, как подписали приказ на нашу миссию.

Белые Залысины не отвёл глаз.

— Мы видели потенциальную аналогию, — мягко поправил он. — Это не одно и то же, Дэрин. Аналогия требовала полевой проверки. Мы не имели права перестраивать стратегию Ордена на основе гипотезы тысячелетней давности. Тем более гипотезы, завязанной на крайне нестабильном типе восприятия, который до сегодняшнего дня не был протестирован в боевых условиях.

— Выходит, вы проводили полевой эксперимент, — сказал Дэрин.

— Мастер Дэрин, мы—

— Нет, — Дэрин коротким, рубящим жестом поднял здоровую руку, и член Совета осёкся. — Я не обвиняю вас в заговоре. Я препарирую вашу логику. Вы отправили нас двоих на дно планеты, в зону, где Сила выжжена, вместе с подростком, обладающим уязвимым типом эмпатии. Вы сделали это именно потому, что тысячу триста пятьдесят восемь лет назад такой же подросток оказался ключом к проблеме. И вы не посчитали нужным уведомить меня о характере угрозы.

— Если бы мы тебя предупредили, ты бы изменил алгоритмы защиты ученика, — подала голос тогрута.

— Да, изменил бы, — чеканя слова, ответил Дэрин.

— И это исказило бы чистоту эксперимента.

Никто больше не сказал ни слова.

Дэрин смотрел на Белые Залысины. Белые Залысины смотрел на Дэрина. Оба превосходно понимали, что тактическая логика Совета безупречна. И оба понимали, что именно эта безупречность делала ситуацию невыносимо жестокой.

— Дело на этого джедая, — процедил Дэрин, ломая тишину. — Я официально запрашиваю полный допуск.

— Основной массив данных заблокирован печатью древности.

— Если заблокирован «массив», значит, остались открытые фрагменты. Я запрашиваю их.

Белые Залысины медленно опустил руки.

— Совет рассмотрит твой запрос. Свободны.

Обратный путь по коридорам казался бесконечным.

Мимо мелькали матовые переборки медицинского крыла, высокие арки поворотов к библиотечным залам, статуи древних магистров. Эвран шёл не позади, как обычно. Он шёл плечом к плечу с наставником. Потому что Дэрин потерял свой обычный, выверенный офицерский шаг. Сейчас Мастер шёл тяжело, словно преодолевая невидимое сопротивление воды.

Эвран не знал, сколько времени они так шли. У него не было сил даже поднять руку и посмотреть на хронометр.

— Мастер, — позвал он хрипло.

Дэрин не остановился, но чуть повернул голову.

— Там... в туннеле, — Эврану было трудно ворочать языком, но слова нужно было вытолкнуть наружу. — Оно ведь не просто сканировало меня. Оно меня запомнило. Я чувствую это. Там остался след. Это не было похоже на нападение хищника. Это было похоже на... регистрацию. Как будто меня внесли в каталог.

Дэрин молча смотрел вперёд.

— Вы думаете, оно вернётся за мной? — спросил Эвран.

— Я думаю, что оно было здесь не впервые, — глухо отозвался наставник. — Не на этом ярусе. На других. На других планетах.

— Больше тысячи лет назад.

Они остановились у огромного панорамного окна. Ночной Корусант за транспаристалью изливался неоновым безумием, миллионами огней, артериями летящих спидеров. Глядя вниз, в эту сверкающую бездну, Эвран пытался осознать, что всего несколько часов назад он ползал там, во мраке, под многотонной толщей этого величия.

— В Архиве сохранилось его имя? — спросил падаван. Не требуя, просто надеясь на крошку правды.

Дэрин повернулся к нему. Свет Корусанта отражался в его глазах серебристыми бликами.

— Маэлин, — произнёс он. Имя прозвучало странно, как звон старой монеты. — Только имя. Ни принадлежности к клану, ни планеты рождения, ни статуса. В открытом реестре Совета он значится просто как «эмпатический специалист, протокол М-7».

Маэлин. Дело М-7.

Эвран прокрутил эти слоги в голове, пробуя их на вкус. Выжигая их на подкорке, чтобы никогда не забыть.

— Значит, до меня был кто-то ещё.

— Был.

— И Совет отправил его в такую же тьму, в какую сегодня отправили меня.

— Очевидно.

— И теперь его дело закрыто, а судьба стёрта.

Дэрин поджал губы и отвернулся к окну. В этом молчании крылся самый страшный ответ.

Эвран прижался лбом к холодному стеклу. В отражении он видел бледного, измождённого подростка в мешковатой госпитальной робе, с тёмным засохшим следом под носом от лопнувших капилляров. Сутки назад он сидел на ржавой трубе балкона, жевал сухой паёк вместе с Рио и всерьёз думал, что главная трагедия его жизни — это отсутствие личного кайбер-кристалла. Какая невероятная, наивная глупость. Теперь его белый, стандартный меч покоился под тоннами бетона в Секторе 4, и это волновало его меньше всего на свете.

Где-то там, в бесконечной ночи под их ногами, пульсировала тьма, для которой не существовало Силы. Тьма, которая теперь знала частоту его разума. Его инвентарный номер в её непостижимом каталоге.

— Мастер, — прошептал Эвран стеклу. — Целитель Эссар сказала мне сегодня, что Орден считает мой дар дефектом. Проблемой, от которой нужно избавиться, а не инструментом. Вы это знали?

Дэрин смотрел на потоки спидеров.

— Знал.

— И вы... согласны с ними?

Пауза повисла тяжёлая, густая. Это было не обдумывание дипломатичного ответа. Это было принятие решения: насколько глубоко позволить ученику заглянуть за фасад.

— Я согласен с тем, — медленно произнёс Дэрин, — что дар, который невозможно контролировать, опаснее его отсутствия. — Он повернулся всем корпусом, и его взгляд впервые за вечер потерял свою холодную броню. — Но сегодня, там, внизу... ты доказал мне, что способен его контролировать. В критической ситуации. Заплатив чудовищную цену, но ты удержал барьер. — Дэрин сделал глубокий вдох. — А это, Эвран, уже не «проблема».

У Эврана перехватило дыхание. Это было самым большим признанием, которое он мог получить от наставника.

Он не стал говорить нелепое «спасибо». Слова всё бы испортили. Он просто кивнул, глядя Дэрину в глаза. И Мастер ответил таким же коротким, скупым кивком.

— Иди спать, — голос Дэрина снова стал ровным и деловым. — Но сначала поешь. Дежурная трапезная ещё открыта.

Мастер развернулся и зашагал прочь по коридору. Эвран смотрел ему вслед, на прямую спину, на гордо вздёрнутый подбородок. И на то, как Дэрин всё так же бережно прижимал к бедру левое запястье.

«Я спрошу об этом позже, — подумал Эвран. — Обязательно спрошу. Но не сегодня».

В трапезной пахло тёплым зерном и успокаивающим травяным чаем. Помещение было почти пустым — только в дальнем углу два старших рыцаря тихо беседовали, склонившись над дымящимися кружками.

За раздачей стоял молодой дежурный, едва прошедший Испытания. Он уставился на Эврана тем самым специфическим, округлённым взглядом человека, который уже услышал жуткие слухи, но не смеет задавать вопросов. Эвран молча пододвинул поднос. Дежурный, не произнеся ни звука, наложил ему двойную порцию вязкой каши и добавил толстый кусок хлеба с маслом. Эта немая забота тронула больше, чем любые расспросы.

Эвран выбрал стол у противоположного окна, выходящего не на мегаполис, а во внутренний двор Храма. Отсюда старое дерево казалось огромной чёрной кляксой на фоне тёмно-серого неба. Спокойное, неподвижное, уходящее корнями глубоко в камень.

Эвран черпал кашу деревянной ложкой. Вкуса он не чувствовал, просто механически заполнял пустой желудок. И думал о Маэлине.

Кем он был? Юношей или стариком? Ощущал ли он ту же тошнотворную беспомощность, когда впервые столкнулся с этой сосущей пустотой? Кому он доверял свои страхи? Знал ли его наставник больше, чем говорили Мастеру Дэрину? И что скрывалось за канцелярской формулировкой «судьба неизвестна»?

Дело М-7. Закрыто тысячу триста пятьдесят восемь лет назад.

Эвран сжал ложку так сильно, что побелели костяшки. Он посмотрел на свои руки. На содранную в кровь левую ладонь. На наливающийся багровым синяк от рукояти меча на правой. Эти руки несколько часов назад тряслись от животного ужаса, пока древняя хтоническая тварь брезгливо ощупывала его разум, решая: забрать сейчас или оставить на потом.

«Ты узнал моё лицо, — обратился Эвран мысленно во тьму за окном. Не к дереву. Ко всей бескрайней ночи. — Но теперь и я знаю, что ты здесь не впервые. Знаю, что я не один такой».

В этой мысли не было бравады или угрозы. Был лишь холодный, острый факт. Как железная заноза, загнанная глубоко под ноготь. Она не убьёт, но заставит помнить о себе при каждом движении.

Дерево во дворе молчало, впитывая влагу ночного воздуха. Дереву не было дела до архивов и потерянных душ.

Доев безвкусную кашу до последней ложки, Эвран тяжело поднялся из-за стола.

Добравшись до своего жилого блока, он не стал включать свет. Рухнул на кровать прямо в одежде, стянув только сапоги. Ткань матраса показалась невероятно мягкой после холодного бетона туннелей.

Он закрыл глаза и прислушался к себе. Ментальная стена стояла. Кривоватая, с уродливым рубцом на месте пробоя, но прочная. Вспомнив слова Целителя Эссар, Эвран попробовал ослабить её. Осторожно, по миллиметру, как сапёр, отпускающий натяжной шнур детонатора, боясь, что механизм сорвётся.

Стена поддалась. В сознание мягко хлынул фоновый шум спящего Храма. Где-то далеко, на других уровнях, ровно и мощно пульсировали нити джедаев, ушедших в глубокую медитацию. В Зале Фонтанов тихо пела вода. Жизнь текла своим чередом.

Эвран лежал в этой гулкой темноте, вслушиваясь в стук собственного сердца.

«Создатель», — позвал он беззвучно.

Он обращался не к Великой Силе, которая всегда казалась ему слишком абстрактной, слишком равнодушной в своём величии. Он обращался в ту самую крошечную, сокровенную точку глубоко внутри себя. К своему якорю. К тишине, которая никогда его не судила.

Ответа, оформленного в слова, не последовало. Но грудную клетку медленно заполнило прохладное, успокаивающее ощущение чужого присутствия.

«Я не сломался сегодня, — мысленно произнёс Эвран. Напряжение, державшее мышцы плеч стальным обручем, начало таять. — Спасибо тебе за твёрдость швов. За то, что стена выдержала удар. Но... оно видело меня. Оно пересчитало мои камни, Создатель».

Комок подкатил к горлу, мешая дышать. Он с усилием проглотил его.

«Даруй покой тем двоим, чьи нити сегодня выжгли дотла. Даруй тишину тому третьему, кто выжил, но остался пустой оболочкой. И... — Эвран запнулся на мгновение, подбирая самое важное. — Даруй мне ясность. Совет закрыл архивы. Они скрывают от меня то, чем я являюсь. Помоги мне не сойти с ума от этой правды, когда я всё-таки до неё докопаюсь».

Тишина внутри него мягко сомкнулась вокруг этих слов, принимая их, как тёмная гладь пруда принимает брошенный камень. Тревога не испарилась окончательно, но потеряла свои бритвенные края. Дышать стало легче.

Открыв глаза, Эвран уставился в серый потолок. Завтра нужно будет найти Рио. Он расскажет другу всё. Про Маэлина, про закрытый брифинг Совета и тайный протокол М-7. Но он скажет самое главное: что он жив. Что он вернулся. И что дурацкий белый казённый меч навсегда остался вмёрзшим в руины семьдесят восьмого яруса.

Рио наверняка округлит глаза, брякнет какую-нибудь чушь про «допустимый тактический размен» и потащит его в дальний сектор столовой добывать контрабандные сладости.

Губы Эврана сами собой дрогнули. Он не смог улыбнуться по-настоящему — мышцы лица слишком устали, — но в груди разлилось щемящее, живое тепло.

— Маэлин, — произнёс он вслух. Шёпот прозвучал сухо, как шелест сухой листвы по камню. Он сказал это себе. Ночи. Создателю. Всем, кто мог слушать в этой темноте. — Я тебя найду.

Это не звучало как пафосная клятва из голофильмов. Это было тихое, абсолютно твёрдое намерение уставшего человека, которому больше некуда отступать.

За окном бесконечный Корусант продолжал гореть миллиардами огней, ничего не зная об этом обещании.

Глава 6. Ткань жизни

Проснуться — и не закрыться.

Это оказалось куда труднее, чем он ожидал.

Первое движение разума было рефлекторным: ещё до того, как сознание успело вынырнуть из вязкого сна и оформить первую мысль, привыкшие к обороне ментальные руки начали собирать щиты. Методично, автоматически, наглухо — так, как человек, выходящий в ледяную метель, не задумываясь, застёгивает воротник куртки до самого подбородка. Это была привычка двух долгих лет. А может, и больше. Эвран уже не помнил, в какой именно момент своей жизни перестал различать понятия «проснуться» и «закрыться», когда одно намертво вросло в другое.

Он заставил себя остановиться на полпути. Мышцы лица напряглись.

«Не на максимуме», — эхом прозвучал в памяти суховатый голос Целителя Эссар.

Он лежал на спине, уставившись в потолок своей кельи. Потолок был серым, идеально ровным, если не считать едва заметной паутинки трещин в левом углу, которую Эвран за два года изучил до последней извилины. Он лежал, не двигаясь, и физически чувствовал, как сквозь намеренно расслабленные, незакрытые швы его барьера внутрь начинает просачиваться мир.

Первые несколько секунд это было похоже на погружение в обжигающе ледяную воду. Инстинкты вопили, тело сжималось, требуя немедленно выскочить обратно на берег, захлопнуть створки, отрезать себя от этого океана чужого присутствия. А разум ледяной хваткой приказывал: останься. Дыши. Привыкай.

И тогда он начал слышать.

Не угрозу. Не давящую монолитную плиту чужой боли, которая обычно обрушивалась на него в толпе. А просто — жизнь. Ткань бытия.

Где-то далеко в коридоре застучали шаги. Кто-то шёл быстро, печатая шаг, потом резко замедлился у поворота, скрипнув подошвами по полированному камню, и снова ускорился. Рядовой утренний маршрут. Может, в трапезную, может, в тренировочный зал. Шаги были молодыми. Лёгкими. В них пульсировала та особая, чуть суетливая торопливость, которая бывает, когда ты проспал и всё ещё отчаянно надеешься, что наставник этого не заметит.

Где-то дальше, на другом уровне, ощущалась сосредоточенность. Густая, плотная, почти осязаемая, как нагретый солнцем камень. Кто-то сидел в глубокой медитации, и это была не формальная поза для галочки, а настоящая, тяжёлая внутренняя работа. Эвран не тянулся туда вниманием намеренно, он просто чувствовал это краем сознания — так кожей чувствуют жар от камина в соседней комнате.

А с другой стороны, откуда-то снизу, тянуло глухой усталостью дежурного. Четвёртый час ночной смены. Тягучая, размеренная, отдающая привкусом крепкого кафа усталость. В ней не было жалобы или надрыва — просто человек нёс свою вахту, потому что так было нужно. Эвран понятия не имел, как зовут этого часового, но на одну короткую секунду тот стал для него абсолютно реальным, живым, объёмным.

Свет, сочащийся сквозь узкое окно, был тусклым и холодным. Раннее утро Корусанта. Небо над столицей Республики никогда не бывало по-настоящему чёрным из-за светового загрязнения, но в этот предрассветный час город хотя бы переставал слепить в полную силу, укутываясь в сизую дымку. Воздух в келье казался чуть прохладнее, чем вчера. Глубоко в стенах, за слоями пластали и бетона, утробно гудели вентиляционные шахты. Это был ровный, низкочастотный гул — дыхание древнего здания, которое не знает ни страха, ни радости. Которое просто стоит и гонит по своим артериям чистый воздух.

Храм жил.

Эвран лежал, впитывал эту полифонию и ждал, когда станет невыносимо. Когда чужие эмоции начнут душить его. Но удушья не наступало.

Там, в одном конкретном месте за закрытыми веками, выжженный след всё ещё существовал. Он не рассосался за ночь. Шрам не затянулся. Но он больше не доминировал. Он лежал на дне сознания тихо, как нечто, что уже произошло. Память о прикосновении тьмы, а не само прикосновение.

Разница была крошечной. Но она была реальной. И она давала возможность дышать.

Глядя на серые трещинки потолка, Эвран вдруг подумал о тех двух погибших в туннеле. О двух нитях, в которых он не почувствовал жизни. Их имена сухо прозвучали вчера в докладе Дэрина. Эвран слышал их один раз и не запомнил — не потому, что ему было всё равно. Просто в тот момент внутри него не осталось места, чтобы вместить чужие имена. Всё пространство занимал животный ужас и попытки удержать свою стену.

Надо было спросить. Надо было запомнить.

Это было важно. Не для отчёта. Не для протоколов Совета. А просто потому, что они существовали. Потому что ни один разумный не должен исчезать безымянным пятном в чьей-то чужой памяти.

Он не стал садиться, скрещивать ноги и принимать формальную позу для медитации.

Он просто остался лежать. С чуть расслабленными щитами, вбирая в себя холодный серый свет из окна и вибрацию шахт под полом. И обратился.

Не вслух. Не заученными словами из Кодекса, имеющими правильное начало и конец. Он потянулся туда, глубоко внутрь себя — в ту самую точку абсолютной тишины, к которой прибегал всегда, когда вокруг рушилось всё остальное.

«Я выдержал», — это была первая мысль, посланная во тьму. В ней не было гордыни или бахвальства. Только голая констатация, адресованная тому, кто, как чувствовал Эвран, знал это лучше него самого. «Я понятия не имею, как именно, но я выдержал. Спасибо».

Затем повисла пауза. Она не была пустой. Эврану просто нужно было набрать воздуха перед тем, что шло следом.

«Мне было страшно», — следующее признание далось тяжелее. Не потому, что ему было стыдно. Просто эту правду нужно было вытащить наружу, чтобы она перестала лежать на груди бетонным блоком. «Очень страшно. Я не знал, смогу ли выйти оттуда. Не знал, не треснет ли стена по швам. Я не понимал, что эта тварь прямо сейчас делает с тем человеком, пока мы выбегали из туннеля».

Он сглотнул. Горло было сухим.

«Я до сих пор ничего не знаю».

Он снова замолчал. Прислушался к ровному гулу здания. К чьей-то далёкой, упрямой медитации на верхних этажах.

«Я не прошу, чтобы стало легче. Я прошу ясности. Я хочу понять, что всё это значит. Зачем я так устроен? Почему оно искало именно такую нить, как моя? Я не требую ответов прямо сейчас, сию минуту. Я просто прошу... помоги мне не потерять направление, пока я иду в темноте без этих ответов».

И затем, после долгой, тяжёлой внутренней паузы, он вытолкнул из себя самое страшное:

«Я не хочу быть просто пустым каналом. Не хочу, чтобы то, как я чувствую Силу, стало просто отмычкой для чего-то, чего я не понимаю и чего не выбирал. Я не знаю, как от этого защититься. Но прошу... помоги мне остаться собой. Не отключиться от мира. Не покрыться бронёй цинизма. Не стать просто полезной функцией в чьей-то тысячелетней игре».

Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

«Я не стану отворачиваться от того, что мне дано. Даже если это пугает до тошноты. Даже если весь Орден считает мой дар дефектом. Но пусть это останется моим. А не просто удобным инструментом».

Тишина.

Она не была холодной. Не была отвергающей.

Это была тишина, в которой что-то внутри него начало медленно, почти неуловимо выравниваться. Словно ты несколько часов шёл сквозь ледяной ветер, втянув голову в плечи от напряжения, а потом зашёл в тепло, и плечи наконец опустились. Не потому, что ветер на улице исчез, а потому, что тело вспомнило: можно не сжиматься. Можно просто быть.

Он не получил прямого ответа.

Тонкая, дребезжащая дрожь, жившая где-то под рёбрами — та самая дрожь, которую он почти перестал замечать за эти двое суток, потому что она стала фоном, — начала стихать. Она не исчезла бесследно. Просто стала тише.

И этого хватило, чтобы найти в себе силы откинуть одеяло и встать.

Коридоры Храма в этот час уже были живыми. Не шумными, но наполненными деловитым движением.

Эвран шёл в сторону трапезной и чувствовал на себе чужие взгляды за секунду до того, как успевал их увидеть физически. И дело было не в том, что он активно пользовался эмпатией — его щиты всё ещё стояли в «полузакрытом» режиме, он не шарил по чужим разумам намеренно. Просто эти взгляды были. И они ощущались совершенно иначе, чем раньше.

Раньше на него если и смотрели, то вскользь. Падаван со странным, неудобным восприятием и без светового меча. Любопытный экземпляр для медицинских трактатов, но абсолютно пустое место в социальной иерархии Храма.

Теперь на него смотрели долго.

Двое юнлингов лет восьми у поворота галереи замерли, забыв о своём разговоре, и провожали его круглыми глазами до тех пор, пока он не свернул за угол. В их аурах не было ни благоговейного страха, ни особого уважения — только жгучее, бесцеремонное любопытство, свойственное лишь детям, увидевшим что-то из ряда вон выходящее.

Падаван постарше — высокая рыжеволосая девушка, с которой Эвран пару раз пересекался на утренних тренировках по акробатике, — идущая навстречу, вдруг кивнула ему. Коротко, рубленым движением подбородка, и её глаза были серьёзнее обычного. Раньше они не обменялись и десятком слов. Этот кивок явно означал признание, но Эвран не был уверен, какое именно.

Ещё двое рыцарей у самых створок трапезной тихо о чём-то спорили, но их голоса оборвались на полуслове, когда он приблизился. Это не была враждебная пауза. Так замолкают люди, когда объект их обсуждения вдруг материализуется прямо перед ними.

Эвран, не меняя выражения лица, взял поднос. Встал в очередь.

Дежурный на раздаче — не тот смущённый парень, что кормил его позавчера, а мужчина постарше — задержал на нём взгляд чуть дольше положенного. А затем молча, без единого дежурного вопроса, щедро плюхнул в его миску порцию каши.

Эвран занял место за угловым столом у окна. Своего окна, выходящего во внутренний дворик.

Древнее дерево снаружи, освещённое ровным, стерильным светом наступившего утра, выглядело иначе, чем ночью. Никакой мистики. Никаких тайн. Просто ствол. Просто узловатые ветки. Обычное растение, которому нет никакого дела до закрытых архивов.

Жуя кашу, Эвран анализировал происходящее.

Он не стал звездой Храма. Это было очевидно.

Он стал... неудобно заметным. И это было куда хуже. Звезда сияет где-то там, на недосягаемом пьедестале, на расстоянии. А тот, кто неудобно заметен, находится прямо здесь. В очереди за завтраком. В коридоре. Стоит рядом с тобой, и ты не знаешь, как себя с ним вести.

Ещё вчера вечером он ломал голову над тем, как ему вернуться к своей прежней, незаметной жизни.

Сегодня, глядя на пустую ложку, он понял: сам вопрос был сформулирован неверно. Возвращаться было некуда.

Рио материализовался в дверях ровно в тот момент, когда трапезная начала пустеть перед началом первых занятий.

Эвран услышал друга задолго до того, как увидел. У Рио был совершенно уникальный ритм шагов: слишком быстрый для ленивой прогулки, но слишком неровный, чуть расхлябанный, для стрового марша. Затем раздался его голос — Рио на ходу бросил какую-то реплику дежурному, створки разъехались, и он ввалился в зал.

В руках он сжимал поднос, нагруженный таким количеством еды, какое физически не мог в себя впихнуть один человек, а на его лице сияло выражение полководца, приступающего к реализации гениального плана.

— Ага, ты здесь, — возвестил Рио, подходя к столу тоном победителя. — Отлично. А то я набрал провизии с расчётом на то, что ты забаррикадировался в келье и разговариваешь с тенями, но местный антураж тоже сойдёт.

Он с грохотом опустил поднос на стол, плюхнулся на скамью напротив и с максимально деловым видом начал расставлять тарелки.

— Итак. — Рио поднял на друга блестящие глаза. — Я с утра провёл глубокую информационно-разведывательную работу в массах. Докладываю обстановку. По версии номер один: ты в одиночку аннигилировал какую-то пространственную аномалию, используя запретную технику, о которой Совет боится упоминать вслух. По версии номер два: ты откопал древний ситхский артефакт, и теперь информация засекречена. По версии номер три... — он выдержал драматическую паузу, подняв палец. — Ты голыми руками задушил тварь размером с транспортный спидер, но потерял в бою меч, потому что тебе пришлось использовать его как метательное копьё.

Эвран медленно моргнул.

— Кухонный поднос, — ровно произнёс он.

Рио нахмурился:

— Что?

— Вчера я слышал, что в одной из версий я забил древнего зверя кухонным подносом.

Рио замер на секунду, переваривая информацию.

— О. Это версия номер четыре, — радостно сообщил он. — И теперь она официально моя любимая. Хочешь чаю? Я взял две кружки.

Эвран молча взял кружку, обхватив её озябшими пальцами. Это был самый обычный чай из котлов трапезной. Не травяной сбор Эссар, не дорогие сорта наставников. Горьковатый, явно пережаренный при заварке, обжигающий язык. Эвран сделал большой глоток и подумал, что вкуснее напитка он в жизни не пробовал. Чай был настоящим. Он заземлял.

— Если серьёзно, половина учеников теперь смотрит на тебя как на героя из древних баллад, — продолжил Рио уже без театральных интонаций, уплетая булку. — А вторая половина — как на ходячую плохую примету. По-моему, это просто идеальный баланс репутации! Можно требовать к себе уважения, и при этом никто лишний раз не нарушает твоё личное пространство. Мечта интроверта.

— Мне не нужна репутация, Рио.

— Я знаю. Но Вселенную это мало волнует — она у тебя теперь есть. — Рио перестал жевать. Он посмотрел на Эврана тем самым цепким, сканирующим взглядом, который включался у него, когда он переходил из режима «балагур» в режим «я всё вижу». — Ты сам-то как?

— Нормально.

— Знаешь, — Рио откинулся на спинку скамьи, — ты произнёс слово «нормально» с интонацией человека, у которого всё тотально не нормально, но у которого нет сил придумывать отговорки.

Эвран аккуратно поставил кружку.

— Рио...

— Нет, серьёзно, я не лезу с допросом. Просто... ты даже усмехаешься сейчас не так, как три дня назад. Я это с порога заметил.

Эвран промолчал. За панорамными окнами разгорался день. Воздушные трассы Корусанта заполнялись гудящим потоком металла — город не признавал тихих рассветов, он просто переключал частоту своего безумия на дневной режим. Трапезная опустела окончательно. Остались только они двое да какой-то одинокий рыцарь в самом дальнем углу, с головой ушедший в чтение датапада.

— Пойдём отсюда, — тихо сказал Эвран.

Они поднялись на балкон над внутренним двором — крошечный технический выступ из серого металла.

Ветер здесь пах озоном и жжёным пластиком спидеров. Старое дерево было видно отсюда как на ладони. Эвран опёрся локтями о холодные перила. Он смотрел на ветви, слушах гул города и ждал, пока молчание не станет достаточно плотным, чтобы на него можно было опереться словами.

— Тот выживший, — начал он, не поворачивая головы. — Мужчина, которого мы вытащили из завала. Он был в медблоке.

— Я слышал, — голос Рио потерял всю свою шутливость. Стал тихим и собранным.

— Я заходил к нему вчера. Он не разговаривает. Рефлексы в норме, врачи говорят, что физиология не повреждена. Но его нить в Силе... — Эвран запнулся, ища точное определение. — Она не слабая, Рио. Она выгоревшая. Из неё словно выпили всё, что делало его человеком.

Справа послышался шорох ткани — Рио переступил с ноги на ногу. Он умел молчать в нужные моменты. Это было одно из тех качеств, за которые Эвран ценил его больше всего, хоть почти никогда и не говорил об этом вслух.

— И он отреагировал на меня, — продолжил Эвран, чувствуя, как холодеют пальцы на металле перил. — Не на джедая в мантии. Не на светлую Силу. На меня конкретно. На ту форму, в которой мой разум воспринимает мир. — Он сглотнул ком в горле. — Та тварь внизу... она искала проход. Специфический тип восприятия. Те двое погибших не подошли. Этот мужчина — почти подошёл, поэтому он пуст, но жив. А я...

— А ты? — напряжённо спросил Рио.

— А я подошёл ей идеально, — выдохнул Эвран. — И поэтому оно меня запомнило.

Рио издал короткий, резкий выдох сквозь сжатые зубы. Не показушный вздох ужаса, а именно выброс напряжения.

— Отлично, — произнёс он наконец. — То есть, это очень плохо. Это тотально плохо. Но я понял. Что ещё?

— В закрытых Секциях Архива есть дело. Мастер Дэрин вчера выжал это из Совета. Около тысячи лет назад в Ордене был джедай с точно таким же типом восприятия, как у меня. Он тоже работал с подобными аномальными зонами. Его судьба в открытых источниках не значится. Совет закрыл это дело много веков назад.

— Имя у него было?

— Маэлин, — Эвран почувствовал, как слово обожгло язык. — Просто имя. Ни клана, ни планеты, ни дат. Кодовое название: «Дело М-7».

Снова повисло молчание. Только ветер трепал полы их туник.

Затем Рио покачал головой и медленно произнёс:

— Ну конечно. Почему нет? У всех нормальных разумных после неудачной миссии остаётся синяк на заднице и пара ночных кошмаров. А у тебя — безымянный тысячелетний предшественник, древнее зло с хорошей памятью и засекреченное дело.

— Рио...

— Нет, я абсолютно серьёзно. Это уже статистическая закономерность, Эвран. Это просто системная особенность твоей ауры притягивать исторический масштаб. — Рио шумно втянул воздух через нос. — Ладно. Значит, у нас есть некий Маэлин.

— Был.

— Значит, будем копать и разбираться.

Эвран повернул голову. Рио смотрел на него. В его тёмных глазах не было ни фальшивого пафоса, ни азартного блеска искателя приключений. Только ровная, упрямая серьёзность. И в этот момент Эвран понял, что это самое лучшее выражение лица из всех возможных.

— Ты не обязан в это лезть, — тихо сказал Эвран.

— Я в курсе, — отрезал Рио. — Тем не менее.

Снизу донёсся вой полицейской сирены. Эвран посмотрел на свои руки.

— Меч, — произнёс он. Слово вырвалось само, потому что оно грызло его изнутри с самой ночи, не давая покоя своей бытовой, приземлённой неправильностью на фоне древних тайн. — Я потерял свой тренировочный меч. Он остался на семьдесят восьмом ярусе, под тоннами бетона. Я...

— Так, стоп, — Рио поднял руку.

— Дай мне закончить...

— Нет. — Рио повернулся к нему всем корпусом. Его лицо стало жёстким. — Слушай меня внимательно. Ты потерял кусок фабричного металла. Полированную трубку с плазменным излучателем. При этом ты сохранил жизнь человеку, которого с вероятностью в девяносто девять процентов мог бы там бросить. И главное — ты сохранил себя. А это, судя по твоим же словам, было задачей почти невыполнимой.

Рио шагнул ближе.

— Если Совет Ордена решит запомнить тебя как «падавана, который пролюбил казённый инвентарь», а не как парня, который выжил там, где ломаются мастера, — то это диагноз Ордену, Эвран. А не тебе. — Он понизил голос, чеканя каждое слово: — Меч они выдадут новый со склада. Тебя со склада не выдадут.

Эвран замер, глядя на друга широко открытыми глазами.

Рио вдруг дёрнул плечом, словно смутившись собственного пафоса. Он отвёл взгляд и почесал затылок.

— Я тут где-то читал в трактатах, что воины Света должны воспринимать оружие как продолжение самих себя, — добавил он, возвращая себе привычный деловитый тон. — Но, согласись, «продолжение» — это не то же самое, что «оригинал». Если отрубить продолжение, оригинал всё равно остаётся. Математика простая.

— Ты не читал этого в трактатах, — слабо улыбнулся Эвран. — Ты это только что придумал.

— Я это концептуально сформулировал, — поднял палец Рио. — Разные вещи. Прошу не путать.

Они простояли на ветру ещё несколько минут, просто слушая город. А затем вернулись в тепло коридоров — Рио вдруг вспомнил, что уже на двадцать минут опаздывает на лекцию по астронавигации, а «опоздание на сорок минут уже лишает процесс всякого стратегического смысла».

Внутри Храм кипел жизнью на максимальных оборотах.

Мимо них стремительно пронеслась группа юнлингов во главе с наставником. Дети семенили ногами, пытаясь поспеть за широким шагом мастера. Один из них, совсем крошечный, замыкал строй, переходя на бег и судорожно прижимая к груди сползающий учебный датапад.

Из-за арки слева доносился раскатистый баритон преподавателя, вдалбливающего кому-то принципы кинетической трансляции Силы. Слов было не разобрать, но менторская интонация узнавалась безошибочно.

Двое рыцарей у информационного табло горячо спорили о расписании дежурств. Ещё один прошёл в метре от них, уткнувшись в комлинк и вообще ничего не замечая вокруг.

День катился по своим рельсам, не спрашивая у Эврана разрешения.

Он смотрел на эту привычную, отлаженную суету и понимал странную вещь. Раньше его дистанция с этим миром была, если можно так сказать, горизонтальной. Он был здесь, рядом с ними, но стоял чуть в стороне, за стеклом, потому что слышал мир на невыносимых частотах, недоступных остальным. Это была дистанция физиологического свойства.

Сейчас появилась другая ось. Вертикальная.

Какая-то часть его разума словно сделала шаг вверх и вперёд, на ту территорию, куда в его возрасте вход был строго воспрещён. В то пространство, где на твоих руках гаснут чужие нити жизней. Где тебя сканирует и запоминает нечто нечеловеческое и голодное. Где у тебя появляется мёртвый предшественник, чьё имя вымарано из истории.

Он не перестал быть частью этого Храма с его расписаниями, лекциями и суетой у столовой.

Просто одна его половина уже находилась где-то далеко впереди.

Это осознание не пугало. Оно просто... было. Как новый факт в уравнении, с которым теперь придётся решать задачу.

— Эй, — Рио резко затормозил у развилки. Ему нужно было налево, к учебным аудиториям, Эврану — прямо, в медицинское крыло. — Вот что.

Эвран остановился.

— Когда ты решишь пойти искать этого своего Маэлина... скажи мне. — Рио произнёс это без вопросительной интонации. Не просительное «скажешь?», а чёткое «скажи». — Я не набиваюсь в напарники для взлома Архива, хотя технически я, в принципе, не против. Я говорю о другом. Чтобы кто-то знал. Это критически важно, Эвран. Чтобы кто-то знал, куда ты ушёл и зачем.

— Рио, этот поиск может занять годы...

— Я не предлагаю держать тебя за ручку всё это время, — отрезал Рио, глядя ему прямо в глаза. — Я говорю о том, что если ты собрался тащить всю эту древнюю хрень на своих плечах в одиночку и героически молчать — то это дерьмовый план. И я его категорически не одобряю. — Он ткнул пальцем Эврану в плечо. — Ты можешь быть сколько угодно уникальным, особенным, отмеченным Силой или проклятым. Но исчезнуть в этой своей темноте я тебе не дам. Уяснил?

В этих словах не было фальшивой киношной героики. Не было клятв на крови. Рио просто зафиксировал факт и донёс его до сведения.

Эвран смотрел на него. Горло снова сжал спазм, но на этот раз — от благодарности, которую было не выразить словами.

— Ладно, — сказал Эвран.

— Вот и ладно, — кивнул Рио, моментально возвращая себе непринуждённый вид. — Всё. Иди лечись. Эссар наверняка уже точит скальпель, если ты опаздываешь.

Он круто развернулся и зашагал по левому коридору своей фирменной, чуть пружинящей походкой. Через секунду мелькнул край его мантии, и он скрылся за поворотом.

Эвран остался стоять на развилке.

Слева гудел голос лектора. Справа дробно простучали сапоги опоздавшего юнлинга, наконец нагнавшего свою группу. Над головой, за фальшпанелями, неутомимо гнала воздух вентиляция.

Эвран стоял, прикрыв глаза, и чувствовал странную устойчивость. Как будто его разум теперь крепился на прочных распорках.

У него была вертикаль — Создатель. Та невидимая ось глубоко внутри, которая не даст ему ожесточиться, сойти с ума или превратиться в пустой сосуд для чужой воли.

И у него была горизонталь — Рио. Живой, шумный, настоящий Рио, который видел в нём не диагноз, не угрозу и не уникальный дар, а просто человека, которого нельзя позволить сожрать темноте.

На этих двух балках можно было строить здание.

«Маэлин», — мысленно произнёс Эвран, открывая глаза и глядя в уходящий вдаль коридор. — «Я пока понятия не имею, как подступиться к твоей тайне. Не знаю, что именно нашли те, кто был до меня. Но теперь я знаю главное: я больше не один на один с твоим именем».

В конце коридора, за огромным витражом, сиял Корусант. Шумный, суетливый, залитый светом город, не знающий ни о закрытых архивах, ни о древнем голоде, ни о деле М-7.

Эвран поправил воротник туники, развернулся и ровным, уверенным шагом направился в медицинское крыло. К Эссар.