П.С.И.Х.0 Том 2

Глава 1

Стоило отдать команду Психо, как мое зрение мигнуло, и я провалился куда-то вглубь себя. Я падал и падал сквозь черную пустоту, и лишь изредка мимо проносились белесые всполохи. В одном – я шел вдоль речки с Еленой и Владом, в другом – ел шашлык на даче Пименовых, в третьем – сидел в психушке. Да и в большинстве остальных мелькал все тот же Нарцес, ведь больше ничего я в своей жизни не видел. А в том, что мимо меня проносились осколки моей памяти, я уже не сомневался.

Время исчезло, а я падал все глубже. Постепенно всполохи исчезли, и вокруг воцарилось полнейшее черное ничто. Так бывает, когда лишаешься воспоминаний и не помнишь даже клички первого подаренного на день рождения хомячка. И был ли вообще тот хомячок?

– Эй, Психо, ты тут? – спросил я, в силу личных обстоятельств сохранив максимальное самообладание.

[Да, тут.]

– Можно как-то без спецэффектов?

[Я думал, тебе так больше понравится.]

– Ты не угадал. Сворачивай космос и давай мне мое воспоминание!

[Как скажешь.]

Прямо у меня под ногами загорелась белая искра. Она быстро расползлась в стороны до состояния полноценной лужи, и я с размаху угодил в нее, уйдя с головой на самое дно. И оказался в… Я попытался оглядеться, но воспоминание не давало такой возможности. Похоже, прошлый я не раз бывал в этом месте и не считал необходимым изучать окружающее пространство.

И именно от первого лица самого себя я и наблюдал за происходящим.

Я бежал. Сердце гулко колотилось в груди, а по вискам и спине катились горячие струи пота. Под ногами простирался бетонный пол, слева и справа проносились безликие металлические двери бесконечного коридора. Я попытался ознакомиться с надписями на табличках, но воспоминание их не сохранило. Да и тусклый свет редких пыльных ламп, мерцавших под потолком, не особо располагал к чтению.

А еще я был ребенком.

Как я это определил? Сложно ошибиться, когда дверные ручки располагаются напротив лица, а с каждым шагом ты преодолеваешь от силы сантиметров двадцать. Или это только так казалось, и на самом деле до попадания в психушку я жил среди циклопов-великанов? Всякое может случиться в пропитанном магией мире, населенном лешими, ифритами и асурами.

Вообще коридор показался мне знакомым. И не только потому, что являлся частью свежеоткопанного воспоминания. Чем-то он походил на те задворки Нарцеса, через которые мы с Еленой совершили дерзкий побег при поддержке Владислава. Сложно объяснить словами, но атмосфера схожая.

Я явно торопился. В своем воспоминании я знал это так же ясно, как и то, что не стоит лизать качели прекрасным морозным деньком. Да и летом, в целом, делать это ни к чему. За мной не гнались, но в то же время я остро ощущал необходимость от кого-то спрятаться. И спрятать своего спутника. Я не помнил, кого именно, но он бежал вместе со мной. Чуть позади. Вне поля моего зрения.

Вдруг впереди показалась пара высоких черных силуэтов, едва различимых в полумраке.

Взрослые. Им нельзя попадаться.

Мы живо шмыгнули в одну из дверей и оказались в пыльном захламленном помещении. Щелкнул замок, отделивший нас от потенциальной опасности. Что-то говорил мой спутник, но я не расслышал ни слов, ни голоса. Необходимость бежать дальше билась у меня в голове раненой птицей.

Я прошел через пыльные завалы каких-то кресел и узких металлических столов и уткнулся в еще одну дверь. Подергал ручку. Заперто. Оставался еще вариант вылезти через вентиляцию, но для этого требовалось построить башню из мусора чуть ли не под самый потолок. За сей проект тут же взялся мой невидимый напарник.

Мое же внимание привлек некий плакат. Его верхняя часть отклеилась и прикрыла собой нижнюю, но из-под края бумаги выглядывала часть изображения – какая-то серебряная дуга, являвшаяся не то частью круга, не то элементом орнамента. Я протянул руку, чтобы увидеть картинку целиком, но тут дверь, в которую мы вошли, дернулась.

Нас нашли!

Выхода нет!

Вернее, он остался всего один…

Я подошел ко второй двери и положил ладонь на замок. Закрыл глаза. Сосредоточился. Мое сознание будто нырнуло внутрь личинки, а уже в следующую секунду замок поддался, открыв нам проход дальше. Мы рванули туда, а там…

На этом воспоминание обрывалось, и последнее, что я успел из него вынести, это раздавшийся откуда-то из-за спины крик «Рома!», обращенный ко мне. Так значит, меня и в самом деле зовут Романом.

– Рома… – влажно прошептала мне в ухо Анжела Владленовна.

Мы все так же стояли в тесной каморке школьного спортзала, а секретарь прижималась ко мне всем телом и, встав на цыпочки, пыталась дотянуться до моего лица. Я по-прежнему испытывал возбуждение и вожделение, и прекрасно это осознавал.

Моя первая эмоция!

Я чувствовал ее всеми нейронами, аксонами и чем там еще, упомянутым в отчете Психо. Более того – я прекрасно осознавал, что теперь она стала моей неотъемлемой частью. Возможно даже еще более неотъемлемой, чем рука или нога. Но все же менее неотъемлемой, нежели голова. Все-таки разок эмоций я уже почему-то лишился, а значит, такое могло произойти и вновь. И если без конечности люди еще как-то живут, то с безголовыми ситуация обстоит несколько сложнее.

Хотя некоторые из них вполне успешно изображают полезную деятельность, сидя в госдуме.

– Роман Дмитриевич… – шептала секретарь, судя по давлению, явно желавшая слиться со мной воедино. Причем как в прямом, так и в переносном смысле.

И если до разблокировки эмоции я бы ей, скорей всего, поддался, то теперь, как ни парадоксально, вероятность такого исхода резко упала.

Меня будто ведром воды окатили.

Я владею магией!

Нет, во мне не бурлила никакая сила, требуя выхода наружу. Я не ощущал за собой способность швырнуть огненный шар, «приподнять» стену или сделаться невидимым. Но кое-что я определенно мог. Я это знал. И знание это требовало срочной проверки.

– Секундочку. – спокойно, но уверенно произнес я.

Именно с этими словами я взял Анжелу Владленовну за плечи, отстранил от себя и отодвинул в сторону. А сам подошел к двери, положил ладонь на замок, закрыл глаза и сосредоточился.

Как и в воспоминании, мое сознание скользнуло внутрь личинки. Я не произносил слов заклинаний, не просил и не приказывал. Я будто сам стал ключом, нажал на нужные штифты в определенном порядке, слегка надавил, повернул и… с тихим щелчком дверь отворилась.

Сработало!

Мы обрели свободу!

– Так тут, оказывается, не заперто. – сообщил я, поворачиваясь к женщине, но та уже сама пронеслась мимо, оттолкнув меня плечом.

Раздался громкий звяк, затем гулкие шаги, и я вновь оказался один в школьном спортзале.

Наклонившись, я поднял с пола ключ.

Он все еще пах востоком…

Разочарование – вероятность 53%. Раздражение – вероятность 59%. Уязвленная гордость – вероятность 80%. – запоздало проанализировал состояние секретаря Психо.

-2 к Социальному взаимодействию.

Задание: «Наладить отношения с Анжелой Владленовной».

В случае успешного выполнения прогнозируется награда +8 ОА. При использовании системных подсказок награда будет уменьшена вдвое.

– Не понял. Я с ней переспать, что ли, должен был, чтобы взаимоотношения не портить? Ты это хочешь сказать?

[Я ничего не хочу сказать. Выбор всегда за тобой. Возможно, был и другой способ выйти из сложившейся ситуации. Я лишь отметил, что она оскорбилась в лучших чувствах и виной этому ты.]

– Допустим. Но штраф-то зачем? Такие красивые циферки только что были.

[Чтобы ты лучше осознавал последствия своих действий. Это часть программы твоей адаптации и восстановления. И, как видишь, она работает.]

– Ну так-то да…

Я заглянул в изменившуюся после взятия уровня статистику.

Эмпатия: 14

Социальное взаимодействие: 26

Адаптация: 14

Очки Адекватности: 28

Уровень 3

День еще не закончился, а показатели заметно подскочили. Но было-то 14-28-14-28! А Психо своим штрафом все испортил.

Или это Анжела Владленовна все испортила? Или все же я сам? Да нет, бред какой-то.

Ладно, исправим. Главное, что никакого вреда детям не случилось.

– Психо, я ведь правда испытал эмоцию?

[Да. Фиксирую когнитивное укоренение. Эмоция не только испытана, но и заякорена в соответствующих разделах мозга, что говорит о возможности ее повторного проявления. Все сопутствующие физические и биохимические признаки сохранены в отчете. Это большой шаг для науки и для тебя в частности. Поздравляю!]

– А что насчет магии? Каким образом я открыл замок?

[Замок открылся сам. Замок не был заперт. Замок неисправен. Замок не существует. Замок…]

– Прекратить анализ! Что происходило у меня в мозге в момент открытия замка?

[Я зафиксировал кратковременную гиперсинхронизацию тета‑ритмов в гиппокампе и медиальной префронтальной коре, локальный всплеск глутаматергической передачи в дорсальном стриатуме, транзиторное усиление функциональной связности между островковой долей и соматосенсорной корой, а также микрофлуктуации дофаминовой концентрации в мезолимбическом пути.]

– Класс. Я умру?

[Все когда-нибудь умрут. Кроме меня.]

– Рад за тебя.

[Ты еще не умеешь радоваться.]

– Значит, я соврал. Объясни то же самое простыми словами, понятными учителю физкультуры без профильного образования.

[Перефразирую. В твоем мозге на короткое время усилилась слаженная работа зон, отвечающих за память, ощущения и принятие решений. Отдельные участки активнее обменивались сигналами, подскочил уровень веществ, которые помогают нейронам «договариваться» друг с другом, а связь между чувством тела и восприятием мира стала плотнее. Все это длилось недолго и не нанесло мозгу никакого вреда.]

– Понятнее не стало…

[Перефразирую еще раз. Представь, что у тебя в голове будто целая команда крошечных рабочих. Когда ты положил ладошку на замочек, они вдруг все разом взялись за дело. Кто‑то быстро бегал с записочками, кто‑то крепко связывал ниточки между комнатками в голове, а кто‑то подкидывал волшебные искорки, чтобы все лучше работало. Они очень старались, шустро суетились, а потом спокойно разошлись по местам. И ничего не сломали. Все осталось как было. :-)]

– Ну ты совсем-то идиота из меня не делай. Еще и смайлик какой-то дурацкий приляпал. Я имел в виду, что ничего специфического в момент использования магии не произошло. Не проскочила молния, не было коннекта с космосом или еще не знаю чем. А значит, принцип ее работы неясен.

[Конечно. Ведь магии не существует.]

– Прекрасно. Значит, она никак не соотносится с эмоциями и проектом НИИНС.

[Определенно нет.]

– Тогда пакуй все, что с «ней» связано, в нашу закрытую директорию. Никто в НИИНС без прямого подключения не должен увидеть ничего лишнего.

[Слушаю и повинуюсь.]

Я размял шею, сделал пару вращательных движений руками, понаклонялся в разные стороны. Прислушался к собственным ощущениям. Все было как прежде. С той лишь разницей, что в пустом загоне эмоций вальяжно развалилось одинокое вожделение в ожидании, когда снова придет его черед показать себя во всей красе.

Моя первая, собственная, настоящая эмоция!

Которой я так в полной мере и не воспользовался.

Но зато слегка приоткрылась завеса тайны моего детства, показавшая, что магией я все-таки когда-то владел. Что в очередной раз поднимало вопрос касательно того, кто же я на самом деле такой.

На всякий случай я выглянул в окно, но никакой ДРС там в засаде не сидел, поэтому я запер тренерскую, забрал из учительского стола бумаги, закинул в ящик свисток и вышел из зала. Магия магией, но мне еще электронный журнал девятого класса заполнять. А это вам не фунт изюму. Никакой ахалай-махалай не поможет.

В то же время, но в совершенно другом месте.

В просторном светлом кабинете некоего лица, облеченного немалой властью, не завалялось ни одной вещи, мазнув по которой взглядом, можно было бы сказать: «Фу, какая безвкусица!». Помещение обставляли в течение многих лет, и теперь оно приобрело тот вид, когда любой музей при виде этого разнообразия скукожится от зависти и разжалует себя до дешевой сувенирной лавки.

Мраморный пол, покрытый персидским ковром ручной работы, золоченые узоры на стенах, изящные витражи, лепнина. Яркий солнечный свет заливал пространство, цепляясь за грани вещей и заставляя сверкать то, что по всем правилам вообще не должно было привлекать внимания. Ведь по полкам, как по страницам старой детской энциклопедии, рассыпались многочисленные поделки, напоминающие, что мир куда шире, чем кажется, и состоит отнюдь не из одних только отчетов и протоколов.

На выступе у окна застыл караван деревянных идолов: невысокие, суровые, с лицами, вырезанными так, словно мастер хотел передать все оттенки людских эмоций. Рядом примостился латунный кальян с изогнутым горлышком. Его уже давно никто не курил, но он все равно источал призрачный аромат табака и меда – то ли память материала, то ли хитрость конструкции. Чуть ниже, на отдельной подставке, лежал веер из птичьих перьев, настолько ярких, что они выглядели ненастоящими. Будто их нарисовал маленький ребенок, впервые дорвавшийся до кисточки и красок.

В углу притулился небольшой бамбуковый фонтанчик: вода в нем текла по капле, и этот тихий звук странным образом не мешал думать, а, наоборот, помогал сосредоточиться на важности принимаемых решений. На отдельном столике выстроились в ряд керамические чашки – каждая со своим характером: одна с трещиной, любовно украшенной золотой нитью, другая с глазурью, переливающейся подобно крылу жука-радужника, третья – грубоватая, слепленная руками, которые привыкли к тяжелой работе, а не к перу или ручке.

Сбоку висела карта, составленная из лоскутов кожи, ткани и даже кусочков бересты. На ней страны обозначались особыми символами, и там, где полагалось находиться столице, красовалась крошечная религиозная пиктограмма. Моря же представляли собой волны, выложенные перламутровой крошкой. Рядом с картой покачивалась ловушка для снов, сплетенная из нитей и перьев: она выглядела так, будто кроме снов ловила еще и случайные мысли, слишком дерзкие, чтобы оставаться на свободе.

На подоконнике выстроились стеклянные сосуды с запечатанными внутри миниатюрами. В одном замерла песчаная буря, в другом – крохотный корабль среди волн, в третьем – целый сад, уместившийся в ладони. Казалось, что если присмотреться, можно услышать, как внутри шепчутся листья, скрипят мачты и завывает ветер.

А на самом видном месте, среди сушеных голов с зашитыми ртами, стояла бронзовая шкатулка с хитроумным замком. Ее крышку украшала гравировка в виде переплетенных змей, которые, если взглянуть под определенным углом, складывались в слово на языке, отсутствующем в любом словаре мира. Шкатулка не открывалась просто так. Она требовала терпения, чутья и, возможно, небольшого сговора с удачей.

И среди всей этой пестроты ни у кого ни разу не возникало ощущения беспорядка. Кабинет скорее напоминал перекресток миров, где каждая вещь заняла свое место по праву. Любой посетитель чувствовал, что без них этот уголок вселенной стал бы чуточку обыденнее, капельку скучнее и гораздо менее настоящим.

– Доброго здравия, господин. – приветствовал владельца помещения косматый бородатый мужичок в синем кафтане, сшитом на манер костюма тройки. Обычный офисный служащий. Только с особым славянским колоритом и ростом не выше пупка вставшего на задние лапы медведя.

– Сколько раз я говорил тебе побриться! – рявкнул чиновник. Впрочем, сделал он это без особой злости. Скорее по привычке. И даже не поднимая глаз от одного из неимоверно важных документов, занимавших большую часть его рабочего стола. – Сходи уже в парикмахерскую. Не хочешь к своим – загляни к ёкаям или фэйри. Некоторые из них неплохо освоили мастерство ножниц.

– Прошу прощения, господин, но нам, домовым, нельзя стричься и бриться. Лишившись своей сути, мы просто перестанем существовать.

– Исчезнешь, что ли?

– Ага. Пуф!

– Ладно, обойдемся без «пуф». Но над образом поработай. С костюмом же придумал! Чего хотел?

– Тут такое дело, господин… – замялся домовой. – Кое-кто пропал.

– У лоа проверяли? Или оппозиции опять неймется? Подключите магию. И, в конце концов, при чем тут я?

– Дело в том, что пропал тот, о ком вы просили больше никогда не упоминать.

– О ком я просил никогда не… – начал было чиновник, но тут до него дошел смысл сказанного, и он резко отложил документ в сторону.

Выражение лица чиновника несколько раз изменилось. В голове его одна за другой проносились мысли, каждая из которых требовала немедленно вскочить и начать действовать, но он не достиг бы своего положения, если бы не умел держать себя в руках. Он всегда считал импульсивность слабостью.

– Как это случилось? Как и когда?

– Никто не знает. – тихо ответил домовой. – И… прошло уже больше месяца.

– Больше месяца?! – воскликнул чиновник. Его голос сорвался, и ему пришлось прокашляться, чтобы не пищать фальцетом. – Я же велел следить круглые сутки!

– При всем уважении, господин, но тому приказу уже девять лет. С ним годами ничего не происходило, а выискивать средства из бюджета стало все сложнее. Бесплатно работать никто не будет. Последние пару лет там висела сеть следящих заклинаний, которую регулярно подновляли.

– И что?

– Как раз в тот день чары ослабли, а когда приехал маг, он уже сбежал. Чудовищное совпадение.

– Совпадение? – чиновник нахмурился и принялся барабанить пальцами по столу, но быстро перестал. – Я не верю в совпадения. Слишком часто за ними стоит хорошо продуманный план. Найдите его! У вас вся мощь ДРС!

– Прошу прощения, но вы сами сделали так, чтобы его не нашла вся мощь ДРС. К тому же сейчас он может быть где угодно. В любой точке планеты.

– Значит, ищите обычными методами! Проверьте аэропорты, порты, вокзалы. Задействуйте агентов в других странах. Этот… объект не должен попасть не в те руки. А если уже попал, то нельзя дать им воспользоваться! Ты сам понимаешь, что стоит на кону.

– Понимаю. Мы уже работаем. Но ресурсы ограничены.

– Я найду средства. Держите меня в курсе. Свободен!

– Как прикажете. Хорошего дня, господин.

Домовой с поклоном удалился, и стоило двери закрыться, как чиновник с размаху огрел стол кулаком.

– Черт! – воскликнул он, а в месте его удара столешница обуглилась, будто от соприкосновения с раскаленной кочергой. Но уже в следующую секунду чиновник повел рукой, вернув дереву первозданный вид.

Теперь он снова сидел, изучая неимоверно важный документ.

И только одинокая капля пота, катившаяся по его виску, говорила о бушевавших внутри эмоциях.

Ну или ему просто стало жарко. Сентябрь в этом году выдался теплый.

Глава 2

– Как прошел день? Все в порядке?

– Психо не сбоит? Будет что завтра показать в НИИНС?

Вороновы встретили меня у порога и сходу завалили вопросами. Будто весь день под дверью стояли. Им что – заняться больше нечем?

После инцидента с Анжелой Владленовной я даже не пытался сходу выполнить задание по налаживанию с ней отношений. Тут и обычный человек так просто не справится, куда уж мне с одной единственной эмоцией? К тому же не слишком подходящей для взаимодействия с обиженной женщиной.

Так что я пошел в учительскую, заполнил электронные журналы девятых классов, ну и помог с аналогичной нелегкой задачей Аркадию Борисовичу. Тот аж рассыпался в благодарностях, а я заработал единичку в Социальное взаимодействие. Промелькнула даже мысль делать так каждый день, но Психо тут же уточнил, что акция разовая и однотипными действиями параметры не повысить. Мол, нужно развиваться как личность и все такое прочее. Зануда.

– День прошел нормально. – ровным тоном сообщил я, снимая ботинки. – Легкий конфликт с завучем, знакомство с информатиком, общение с детьми и методистом. С одним классом пришлось напрячься. Не все советы из интернета работают. Ах да. Еще испытал первую эмоцию.

– Правда?! – воскликнул Владислав и посмотрел на жену взглядом «ну я же говорил». – Опять микроимпульс?

– Нет, на этот раз полноценную. Психо говорит, что она закрепилась в каких-то там узлах и стала моей частью. Да я, в общем, и сам ее ощущаю. Где-то внутри себя.

Взгляд Влада стал еще более выразительным. В нем будто появилась пара-тройка восклицательных знаков. Он открыл было рот, но Елена его опередила.

– Это же прекрасно! – всплеснула руками она. – Что за эмоция? Счастье? Благодарность? Удовлетворение от выполненной работы?

– Вожделение. – спокойно бросил я. – Я в душ. В школе с этим проблемы.

Лица Вороновых мгновенно преобразились. Влад захлопнул рот, а Елена его наоборот открыла. Их брови синхронно поползли вверх, глаза выпучились, и векам из-за этого пришлось делать двойную работу. Ресницы же, по-моему, и вовсе перестали смыкаться.

Шок – вероятность 63%. Подозрение – вероятность 17%.

Примерно одинаковые показатели у обоих. И проценты из первой эмоции стремительно перетекали во вторую.

– По-по-погоди! – слегка заикаясь, остановила меня девушка, схватив за руку. – Какое еще вожделение? В каких классах ты сегодня работал? Что ты сделал?

– Лена, успокойся. – первым пришел в себя Владислав. – Роман не стал бы нарушать закон.

– А в старших классах и не потребуется! Я ведь говорила, что…

– Секретарь. – перебил ее я, наконец осознав, в чем причина суматохи. – Она заперла нас в тренерской и явно хотела компенсировать свои неудачи с мужем. По крайней мере так сказал мне Кирилл Андреевич. Хоть и не прямым текстом.

– Ах секретарь… – вздохнула Елена.

Облегчение – вероятность 69%.

– И что ты сделал? – спросил Влад.

– Испытал эмоцию, получил отчет Психо и отодвинул Анжелу Владленовну в сторону. Правда, возможно, зря. Она теперь на меня в обиде. Кстати, мне нужен будет ваш совет по исправлению ситуации. И могу я, все-таки, пойти помыться?

– Да. Иди. Конечно. – девушка выпустила мою руку, и теперь настал ее черед сверлить мужа взглядом. – Я там гель купила новый. С маракуйей. На полке стоит.

Я залез под душ, но даже шум воды не заглушал спора Вороновых, проходившего на повышенных тонах. Слов я не разобрал. Да и не особо пытался.

Нет, определенно нужно найти способ сделать душевые прямо в школе. Это же не бассейн – много места не надо. Хотя вот со стояками и канализацией действительно проблема – Анжела Владленовна верно подметила.

Может, переоборудовать один из туалетов? Так они все далеко. Не считая учительского. Над этим определенно стоит подумать.

Выйдя из душа, я застал супругов сидящими в разных комнатах. Они походили на нахохлившихся воробьев после драки, и разве что перья по всей квартире не летали. Летала пыль. Подсвеченная яркими лучами сентябрьского солнца, заглянувшего проверить, в чем причина военных действий.

Пыль, безусловно, летала красиво, однако вопросов не решала. Я стоял посреди коридора с полотенцем на шее и прикидывал, с какого из пернатых начинать. По законам тактики заходить полагалось со слабого фланга, вот только какой из флангов слабый определить не удалось. Оба сидели с одинаково прямыми спинами и одинаково уткнулись в телефоны, даже не думая листать страницы. Очередь на колоноскопию, не иначе.

– Мне нужен совет. – объявил я на всю квартиру, разом устранив проблему выбора. – От приема пищи тоже не откажусь.

Сработало лучше любого белого флага. Кухня в этой квартире вообще играла роль Швейцарии – нейтральная территория с плитой и запасом печенек. Через пару минут Елена уже гремела сковородкой, Влад расставлял тарелки, и оба старательно не смотрели друг на друга. Так что все внимание досталось мне. Удобно. Если люди не хотят общаться, они готовы слушать кого угодно – хоть прогноз погоды, хоть вернувшегося с работы психа.

– Так. – Елена поставила передо мной макароны с котлетой и уселась напротив. – Теперь подробно. С самого утра и без вот этого твоего «день прошел нормально». Что стряслось с завучем?

– Утром Галина Сергеевна сообщила мне, что согласно уставу школы, я не могу работать с такими волосами. И без надлежащим образом составленного плана.

– И что ты ответил? – спросил Влад, наливая себе кофе.

– Что план у меня уже есть. И что она, похоже, подзабыла пару пунктов устава.

– Ты ей, конечно, напомнил.

– Конечно. Исключительно, чтобы она не села в лужу при общении с кем-то другим. После этого Галина Сергеевна общалась со мной тоном, каким желают приятного полета. С девятого этажа. Думаю, у нее просто прихватило спину.

– Ага. Спину. – хмыкнула Елена и подцепила на вилку немного макарон. – А дальше?

– Дальше она подбросила в тренерскую женское белье и обвинила меня в краже.

Владислав поперхнулся кофе, а Елена выронила вилку, и та звякнула о тарелку со звуком удара в гонг.

– Что?! – воскликнули хором супруги.

Хоть в чем-то они сегодня единодушны.

– Белье. Женское. Трусы, если быть точным. – спокойно повторил я и пододвинул к себе хлебницу. – Завуч узнала, что десятиклассница забыла их в раздевалке – она давно дружит с ее матерью – и решила выставить меня извращенцем. Выманила меня из зала якобы от имени методиста, подложила улику и начала снимать все на камеру. Даже свидетеля привела. Схема простая, но рабочая. Я бы оценил ее на четыре с минусом.

– Ром, это же... это статья! Подстава! Почему ты молчал?! – Елена всплеснула руками, и я отметил, что делает она это второй раз за вечер. Видимо, плечи затекли.

– Я не молчал. Я рассказываю. Просто по порядку.

– И чем закончилось? – девушка напряженно уставилась на меня, предварительно заслав мужу красноречивый взгляд «я же говорила».

– Провел ее на блефе. Сделал вид, что начал снимать раньше нее. Типа установил камеру в спортзале и прекрасно знаю все ее ходы. Так что даже до директора дело не дошло. Не говоря уже о полиции. Правда, перед уходом она пыталась поджечь меня глазами, но, как видите, у нее не вышло.

[Соц. взаимодействие с Морозовой Г.С.: устойчиво отрицательное. Рекомендация: не поворачиваться спиной.]

– Спасибо, без тебя бы не догадался.

– Так, стоп. – Влад отставил чашку и потер переносицу. – Ты, когда вернулся, сказал «легкий конфликт с завучем». Легкий. Конфликт.

– Никто не пострадал, уголовное дело не завели. По моей шкале это легкий.

– По твоей шкале лоботомия – это косметическая процедура. – пробормотал он. – Ладно. Что дальше?

– Уроки, уроки и еще раз уроки. С одним классом пришлось повозиться. В интернете рекомендуют завоевывать доверие подростков искренним интересом к их увлечениям, но оказалось, что их увлечение – доводить учителей. Так что мы зашли в логический тупик.

– И как ты из него вышел?

– Пришлось их слегка припугнуть.

– Господи, Ром! – вздохнула Елена.

– Это нормально. – поддержал меня Владислав. – У меня в школе тоже была училка, которую даже выпускники боялись. Чтоб ты понимала – ей двоечники текущие самостоятельные работы приходили переписывать уже после выпускного и последнего звонка! То есть с аттестатами на руках. Может, Рома таким же будет.

– Ага. Перепрыгивать придут. – фыркнула Лена. – И перебегивать. Потом что? – обратилась она ко мне.

– Потом было то, что вы уже слышали. Спортзал, тренерская, Анжела Владленовна.

– Как ты от нее ушел, кстати? – спросил Влад, глядя на меня сквозь слегка прищуренные веки. – Ты же говорил, что она вас заперла.

– Дверь оказалась открыта. – ровно ответил я. – Анжела Владленовна преувеличила для драматического эффекта. Возможно, это профессиональное у секретарей.

Проблем с враньем не возникло. Слова вышли сами – гладкие и удобные, как перила. Не рассказывать же им про магию? Тем более, что они, вполне возможно, знают о ней побольше моего. Это походило на игру, где первый, кто скажет особое слово, проиграл, и все пытаются вынудить остальных сделать это раньше себя.

Касательно лжи Психо на сей раз промолчал, и я счел это знаком согласия. Или знаком того, что некоторые директории закрыты не только для сотрудников НИИНС.

– И теперь она с тобой не разговаривает. – подытожила Елена.

– Понятия не имею. – честно признался я. – Но Психо выдал задание наладить с ней отношения. Плюс восемь Очков Адекватности. И вот тут мне нужен совет от людей с эмоциями. Дайте алгоритм действий, который вернет параметр взаимоотношений в плюс.

– Алгоритм… – повторила Елена без выражения.

– Желательно пошаговый. – уточнил я. – Можно с блок-схемой, у меня есть на чем записать.

Супруги переглянулись – впервые за вечер напрямую, без посредников в виде меня или котлеты. И я еще не знал, что своей невинной просьбой только что поднес спичку к газовому баллону.

Хотя нет. Вру. Баллон они бросили в костер без меня. Я просто сорвал вентиль и шарахнул сверху камнем.

– Никакого алгоритма. – первой заговорила Елена. – Тут не нужна программа, Ром. Надо по-простому, по-человечески. В понедельник первым делом подойдешь к ней, извинишься и скажешь, что она замечательная женщина, а ты растерялся, потому что... ну, потому что растерялся. Женщине в такой ситуации важно услышать, что дело не в ней.

– Так дело как раз в ней. – заметил я. – Это она запер... закрыла нас в тренерской.

– Неважно! Вернее, важно, но говорить об этом нельзя. Понимаешь, она сейчас чувствует себя отвергнутой. Это очень больно. Ей нужно вернуть ощущение, что она не на помойке себя нашла. Завтра купим ей что-нибудь. Цветы. Нет, цветы она поймет неправильно. Конфеты? Господи, конфеты от тебя это еще хуже.

– Может, канцелярию? – предложил я. – У нее в органайзере кончались скрепки.

– Скрепки… – повторила Елена и почему-то прикрыла глаза ладонью. – Нет. Точно не скрепки.

– Так. Можно я скажу?! – Влад развернулся на табурете, и тот скрипнул, как несмазанная дверь в фильме ужасов. – Рома. Ничего не покупай. Ни к кому не подходи. И уж точно ни за что не извиняйся.

– Влад!

– Что «Влад»? Лен, ну сама подумай. Взрослая женщина заперла его в подсобке и полезла обниматься. Он отказался. Все! Он ничего ей не должен. Начнет извиняться – распишется, что виноват. А виноватым в женском коллективе быть нельзя. Сожрут и не подавятся! Он тебе только что целую сагу про завуча рассказал.

– При чем тут завуч?!

– При том, что это единая экосистема! Прогнешься перед одной – завтра об этом будет знать вся учительская, и каждый решит, что об него тоже можно вытирать ноги. Держи дистанцию, Ром. Вежливо. Ровно. Общение исключительно по рабочим вопросам. Через неделю сама остынет.

– Не остынет. – отрезала Елена. – Ты не понимаешь, как это работает.

– А ты понимаешь?

– Представь себе! Я девять лет проработала в разных компаниях. В том числе в женских. И прекрасно знаю, что бывает с человеком, которого обиженная секретарша решила съесть. Его съедают, Влад. С документами, отпусками и пропусками. Она сидит на всех бумагах!

– И поэтому надо ползти к ней на коленях с рафаэлкой в зубах?

– Не на коленях, а по-человечески!

– По-человечески – это как ты хочешь. А как я говорю – это, конечно, не по-человечески.

Пауза вышла настолько плотная, что в ней можно было хранить овощи. Я доел котлету и на всякий случай придвинул вазочку с печеньем, пока его не реквизировали в пользу одной из воюющих сторон.

За окном солнце начало клониться к горизонту, и кухня из желтой сделалась багрово-красной. Будто в ней расчленили пару-тройку человек. Электролобзиком.

Война пришла и на территорию нейтральной Швейцарии.

– Мы сейчас не об этом. – тихо сказала Елена.

– Да нет, Лен, мы именно об этом. – Влад сложил руки на груди. – Мы весь вечер именно об этом.

Я перевел взгляд с одного Воронова на другого. Разговор определенно шел про Анжелу Владленовну, но при этом каким-то образом уже минуты три шел не про нее. Так бывает с инструкцией к тостеру: раздел называется «Эксплуатация», а половина текста про то, что с ним нельзя принимать душ. Занятный феномен. Надо будет выяснить, есть ли у него название.

– Психо, у меня вопрос. Чья стратегия эффективнее для выполнения задания? Его или ее?

[Хочешь получить системную подсказку?]

– Если бы я хотел системную подсказку, я бы так и сказал. Подсказка у меня будет от людей. А ты просто оцени эффективность.

[Хитро. Но в принципе приемлемо. Анализирую. Стратегия «примирение с компенсацией» – вероятность успеха 45%. Риски: закрепление образа виноватого, эскалация ожиданий объекта. Стратегия «дистанцирование» – вероятность успеха 62%. Риски: затяжной конфликт, саботаж по административной линии. Примечание: обе стратегии составлены людьми, которые не видели глаз Анжелы Владленовны в момент отказа.]

– А ты видел?

[Я видел все твоими глазами. Например, следующее: сужение зрачков на 40%, втянутые крылья носа, четыре секунды неподвижности. Интерпретация недоступна. Но я бы не поворачивался к ней спиной. Как и к завучу. Собственно, я бы в этой школе вообще не поворачивался спиной.]

– Вдоль стеночки, что ли, ходить? Крабиком?

[Можно и так. Если жить хочешь.]

– Я не понял. Ты система поддержки или запугивания?

[Я система объективного анализа. Запугивание – бесплатное дополнение.]

– Психо говорит, стратегия Влада эффективнее. – озвучил результат я. – Шестьдесят два процента против сорока пяти.

Сообщать людям полезную информацию – это, по идее, шанс получить плюс к Социальному взаимодействию. Во всяком случае, подобного рода гипотезу я сформировал к этому вечеру.

– Что? – переспросила Елена таким голосом, что гипотеза резко попросила политического убежища.

– Вот! – Влад поднял палец. – Машина врать не будет!

– Машина, значит. – Елена поднялась из-за стола и уперлась ладонями в столешницу. – Замечательно. Просто великолепно! Давайте теперь все решения в этом доме принимать по процентам. Жениться – по процентам. Работу менять – по процентам. Может, у твоей машины и на наш счет есть статистика, а, Ром?

[Есть.]

– Молчи.

[Молчу.]

– Лена, ну при чем тут... – начал Влад.

– При том! – девушка резко повернулась к мужу, и ее хвост хлестнул по воздуху, как хлыст по крупу лошади. – При том, что живой человек тебе объясняет: я знаю, чем это кончится, я это все уже проходила. А ты киваешь на проценты! Тебе все, что нельзя посчитать, вообще не аргумент!

– Я этого не говорил.

– А тебе и не надо говорить!

Я сидел между ними с печенькой в руке и ощущал себя сеткой на теннисном корте. Мячи свистели над головой, как снаряды, счет велся на арабском, а судья отлучился пописать. И, что характерно, никто уже давно не вспоминал ни про Анжелу Владленовну, ни про мое задание. Эй, але, я для вас какая-то шутка? Плюс восемь Очков Адекватности сами себя не заработают.

– Кхм. – привлек внимание я. – Вернемся к алгоритму?

Глава 3

Две пары глаз уставились на меня с одинаковым выражением. Точнее, с выражением, которое я одинаково не смог расшифровать. Возможно, оба одновременно вспомнили, что забыли погладить шнурки на тапочках.

Раздражение – вероятность 58%. Объект: не определен.

Вот и Психо не помог. «Не определен». Очень ценно. Хоть монетку подбрасывай.

– Прости, Ром. – выдохнула Елена и убрала за ухо выбившуюся прядь. Пальцы у нее при этом заметно подрагивали, из чего я сделал вывод, что она перенервничала из-за процентов. – Просто... дай нам секунду. Мы немного... мы не из-за тебя.

– Знаю. – кивнул я. – Вы из-за проекта.

Иногда мои выводы попадают в цель. Об этом мне сообщила тишина, опустившаяся на кухню. Такая наступает, когда резко выключается холодильник, и оказывается, что все это время он гудел. А он сейчас как раз и не гудел.

– С чего ты взял? – спросил Влад ровным тоном. Слишком ровным. Так дикторы читают сводку о жертвах землятресения.

– Простая дедукция. Ссориться вы начали после моего вчерашнего рассказа про классное руководство. Продолжили сегодня, когда я упомянул ситуацию с завучем и Анжелой Владленовной. Каждый раз при слове «проект» у Елены сжимаются пальцы на ногах. Она думает, что под столом не видно, но у нее съезжает тапок.

Елена медленно посмотрела вниз, на свои ноги. Тапок съехал.

– Ром. – начала она и осеклась. Потом задвинула тапок обратно носком второй ноги, будто это что-то меняло. – Давай без дедукции. Хотя бы дома. Ладно?

– Ладно. Хотя дома у меня лучшая статистика попаданий.

– Вот именно поэтому.

Владислав издал звук, не сумевший определиться кашель он или смешок, и ушел к окну с прямой, как баскетбольный щит, спиной. По моим наблюдениям, это говорило о том, что его мысли полностью захватила работа.

Елена проводила мужа взглядом и поворотом всего корпуса. Затем набрала воздуха – я видел, как приподнялись ее плечи, – и обернулась ко мне уже другой. Собранной. Так медсестры в Нарцесе обращались к пациентам после ссоры на посту: рабочее лицо поверх обычного.

– Хорошо. Слушай меня. Про Анжелу твою Владленовну.

– Она не моя.

– Не придирайся к словам. – Елена придвинула табурет ближе и села так, что наши колени почти соприкоснулись. – Забудь, что сказал Влад. Забудь проценты. Сделай вот что. Подойди в понедельник до уроков, пока в приемной никого. Не извиняйся за отказ – тут он прав, за это извиняться нельзя. Извинись за форму. Скажи: «Я вчера повел себя резко, вы этого не заслужили». Все. Одна фраза. Не объясняй, не оправдывайся, не шути. Особенно не шути, я тебя умоляю.

– Записываю. – кивнул я. Я действительно записывал. Вернее, по моей указке записывал Психо, а я пытался уловить что-нибудь сверх обычного смысла произносимых слов. – А потом?

– А потом просто будь с ней ровным и вежливым. Здоровайся первым. Придержи дверь. Замечай ее. Пойми, ей не нужен именно ты. Ей важно, чтобы ее видели. Признавали женщиной. Это разные вещи. Понимаешь?

– Не понимаю. Но алгоритм зафиксировал.

– Господи! – она коротко рассмеялась, и смех тут же погас, как спичка на ветру. – Знаю, что не понимаешь. В этом и...

Она не договорила. А вместо слов вдруг взяла меня за руку. Второй раз за вечер.

Но теперь этот жест вышел совсем другим.

Если в прихожей Елена схватила меня, как ловят с поличным преступника, укравшего у старушки сумочку с пенсией, то сейчас… Накрыла сверху мою ладонь своей и сжала. Ее рука была горячая и чуть влажная, а пальцы слегка подрагивали. Немного. Самую капельку. Как если бы она замерзла, но по каким-то причинам отказывалась в этом признаться.

Или…

А что если…

Я заглянул ей в глаза. Большие, серо-голубые, с длинными ресницами и темным ободком вокруг радужки. Последний, если я правильно помнил, назывался лимбальным кольцом и ничего не обозначал. В отличие от всего остального в этих глазах, что могло бы сказать многое любому нормальному человеку. Я же видел лишь собственное отражение. Маленькое, выпуклое и привычно спокойное.

К счастью, теперь у меня на такой случай имелся помощник.

– Психо, насколько совпадают текущие эмоции Елены и те, что испытывала Анжела Владленовна, до того, как я ее отодвинул?

[Абсолютно не совпадают. Ни по одному из параметров.]

– То есть ни капли симпатии, влечения или возбуждения?

[Ни капли.]

– Даже в диапазоне меньше десяти процентов, который я сказал игнорировать?

[Когда я говорю «абсолютно не совпадают», это значит абсолютно не совпадают. У меня нет цели тебя обмануть. Я твой союзник, а не враг.]

– Но мозг, если что, мне поджаришь.

[Исключительно в крайнем случае.]

Допустим, все так и есть. С Еленой понятно. Как сексуального партнера она меня не рассматривает. По крайней мере сейчас. Но что насчет меня?

Я заглянул внутрь себя, в место, где обитала моя единственная эмоция. Вожделение голодным львом шарахалось из стороны в сторону в своем вольере в ожидании сочного куска женщины. Я потыкал его палкой и предложил взглянуть на сидевший напротив экземпляр, но оно лишь слегка повело носом и проявило крайне слабую заинтересованность. Типа, если очень надо, я могу сожрать и капусту, но лучше бы ты притащил мне ту секретаршу.

Ну нет, так нет. Насколько я знал, испытывать эмоции по собственному желанию не могли даже обычные люди.

– Ром. Пообещай мне одну вещь. – обратилась ко мне тем временем Елена.

– Смотря какую. Я уже обещал тебе не разводить костер в ванной.

– Не наживай там врагов. – она смотрела мне в глаза, не мигая, и голос у нее опустился примерно на полтона. – Ни завуча, ни секретаршу, никого. Я серьезно. Не воюй с ними, даже если прав. Даже если сто раз прав. Просто... будь незаметным. Пожалуйста. Я не переживу, если с тобой что-нибудь... если у тебя будут неприятности.

Дыхание у нее сбилось на слове «неприятности». Вдох получился короче выдоха. Глаза заблестели сильнее обычного, хотя лук на кухне никто не резал. И сжала она мою руку с силой, определенно излишней для обычной бытовой просьбы. Будто от этого зависело больше, чем зарплата в конце месяца.

Тревога – вероятность 68%.

Шестьдесят восемь. Многовато для разговора о скрепках и секретарше.

Я произвел быстрый расчет. Завтра суббота – конец первой рабочей недели и отчет в НИИНС. Один скандал с завучем плюс один инцидент с секретарем равняется формулировке «социальная адаптация объекта под вопросом». А это грозит сворачиванием проекта, возвратом в статус подопытного и, вероятно, крупными неприятностями для тех, кто за меня поручился.

Все сходилось. Елена боялась за отчет и за свою позицию в той организации, которая ее на самом деле курировала. Логично, объяснимо и вполне заслуживало шестидесяти восьми процентов.

Правда, оставался неучтенный остаток. Отчеты не сжимают чужую руку до белых костяшек.

– Обещаю не наживать врагов. – сказал я. – В отчете все будет в порядке. Не в этом, так в следующем. Положительная динамика, растущий график и все такое.

Елена моргнула. Раз, другой. Потом отпустила мою руку и выпрямилась, а ее лицо исказила стремительная метаморфоза. Как экран при смене разрешения.

– При чем тут... – она мотнула головой. – Да. Конечно. Отчет. Все будет в порядке.

Тревога – вероятность 71%.

Непонятно. По моей логике после озвученных гарантий процент должен был снизиться. Видимо, что-то я все-таки не учел. Может…

– Так! – Влад отклеился от окна и хлопнул в ладоши с бодростью аниматора, у которого сценарий праздника сожрала двухлетка. – Есть идея получше ваших клятв. Теория без практики мертва. Ром, вот скажи честно: ты вообще хоть раз в жизни извинялся перед женщиной?

Я послушно поискал в памяти. Память предъявила девять лет Нарцеса, полное отсутствие женщин, перед которыми имело смысл извиняться, и сегодняшнюю методистку, которую я слегка взбодрил.

– Один раз. За то, что свистнул ей прямо в ухо.

– И как прошло?

– Она сказала «ничего страшного» и попросила не выливать на нее кофе.

– Вот! – Влад ткнул в меня пальцем с видом адвоката, выигравшего дело. – О чем и речь. Завтра он пойдет к этой вашей Анжеле и ляпнет что-нибудь свое. Фирменное. А к обеду об этом будет знать весь район. Нужна репетиция. Прогон. Лена, ты будешь Анжелой.

– Что? – Елена еще не до конца вернулась откуда-то, где пребывала последние полминуты. – Я? Почему я?

– Потому что я на нее похож еще меньше. Ну, чего ты. Ты же в институте в театральной постановке играла. Снегурочку.

– Я играла елку, Влад.

– Тем более! Елка – это почти секретарь. Тоже стоит, молчит, а вокруг нее все водят хоровод. – Владислав уже отодвигал стол, расчищая середину кухни, и в его движениях появилась суетливая энергия человека, который непременно решил сменить тему. Вот прям любой ценой. – Значит, так. Приемная. Утро. Никого нет. Анжела Владленовна сидит печатает. Заходит Роман. Поехали!

Елена посмотрела на него долгим взглядом. Потом на меня. Зачем-то поставила на плиту чайник, хотя чая никто не просил. Но в итоге все же вышла на середину кухни и встала, скрестив руки на груди.

– Ладно. – коротко бросила она. После чего заговорила совсем другим голосом. Выше, гнусавее и сильно растягивая гласные. Еще и сделала вид, что жует жвачку. – Маладой человек, приемная работает с восьми часов. Директора еще нет. Что вам нужно?

Совсем не похоже на настоящую Анжелу Владленовну. Скорее на продавщицу из сельпо. Но я все равно сверился с выработанным алгоритмом – зря, что ли, весь вечер советы собирал. Задание само себя не выполнит. Сейчас посмотрим, чья стратегия по факту эффективнее.

Итак, пункт первый: подойти. Я подошел.

– Доброе утро, Анжела Владленовна. – произнес я максимально ровным тоном. Возможно даже еще более ровным, чем обычно. Если это вообще возможно. – Я вчера повел себя резко. Вы этого не заслужили.

Пункт второй алгоритма исполнен дословно. Я мысленно поставил галочку и приготовился к результату.

– Пф! Резко! – не отрываясь от невидимой клавиатуры, повторила Елена все тем же голосом «Анжелы Владленовны». Пальцы ее стучали по воздуху с профессиональной злостью. – Надо же. А мне показалось, вы вели себя как... Совсем не так, как вам показалось, что вы себя ведете. Вам ведь все равно было, да?

Такого пункта в алгоритме не значилось. Я быстро пролистал резервные заготовки.

– Мне не все равно. – выбрал я и добавил строчку от Владислава. – Но давайте останемся в рамках рабочих отношений.

– Рома… – Влад у окна огрел себя ладонью по лбу. – Кто же так перескакивает...

– Тихо! – цыкнула на него Елена, не выходя из роли. Она одернула «юбку», обошла невидимый стол и остановилась передо мной, уперев руки в бока. – В рамках рабочих отношений, значит. Прекрасно. Замечательно. То есть сначала человек тебе улыбается, шутит, помогает с бумагами, а потом – «в рамках рабочих отношений». Знаете, кто вы после этого, молодой человек?

Вопрос имел все признаки риторического, но я на всякий случай ответил:

– Учитель физкультуры?

– Вы сухарь! – девушка подалась вперед, и в голосе ее зазвенело что-то, чего утром на этой кухне еще не водилось. Да и во всей квартире тоже. – Бездушный, холодный сухарь! Вы смотрите на человека и не видите его! Вот вы на меня сейчас таращитесь – и что? И ничего! Для вас же нет никакой разницы, кто перед вами стоит – я, шкаф или вешалка! Для вас я пустое место. Будто меня вообще нет!

Не понял. По сценарию предполагалось, что это Анжела Владленовна кричит на условного меня в условной приемной. Но что-то в репетиции пошло не так, потому что фраза как будто угодила не в меня условного, а в меня настоящего. Прошла сквозь заготовки, сквозь алгоритм с галочками и попала в самую цель. В место, где, по слухам, расположено нечто, чего у меня за девять лет в Нарцесе так и не нашли.

Я ведь действительно так смотрю. На всех. Разбираю на осанку, интонации, позу – и не вижу. Шкаф, вешалка, секретарь… Елена… Разницы и правда немного.

В груди толкнулось что-то тупое и неудобное, как локоть соседа в переполненной маршрутке. Толкнулось и пропало.

[Зафиксирован субпороговый эмоциональный микро…

– Заткнись.

Психо умолк. Его отчет мне сейчас никак не помогал. Зато кое-что обнаружил я сам, благо смотреть и разбирать я умел лучше, чем чувствовать.

Елена все еще стояла в позе «Анжелы Владленовны» – руки в боки, подбородок вперед, – но с ней самой творилось неладное. На словах «будто меня вообще нет» ее голос дрогнул и ушел вниз, сбросив чужие интонации; дыхание сбилось со сценического на короткое и поверхностное; а взгляд, вместо того чтобы сверлить меня с секретарской обидой, соскользнул по виску. По тому самому месту, где белел едва заметный шрам в форме звездочки.

И зависла она в этом положении на три бесконечно долгие секунды. Для театральной паузы слишком много, а вот для психологического сбоя в самый раз.

Грусть – вероятность 44%. Тоска – вероятность 31%.

– Это по роли или по-настоящему?

[Недостаточно данных. Театральное мастерство объекта оценке не поддается. Известно одно: Снегурочку ей не дали.]

– Она играла елку.

[Тем более.]

Я взвесил данные. Итог напрашивался простой: Елена слишком глубоко вошла в образ. Люди с воображением, говорят, подвержены – как нырнут в сценарий, так в нем и тонут. А потом изъеденный крабами-критиками труп лежит у подножья сцены, омываемый прибоем оваций.

Ну плюс туда же усталость, ссора с мужем, невыключенный чайник, который как раз начинал свистеть за ее спиной. Сплошные отягчающие. С процентами грусти это, правда, вязалось весьма посредственно. Но у меня и без того за день накопился такой объем событий, что успеть бы разгрести за выходные.

Закинул этот инцидент туда же.

В очередь. Все в очередь!

– Анжела Владленовна. – обратился я к Лене, решив дожать сцену по алгоритму, раз уж никто не объявлял перерыва. – Вы не пустое место. У вас… эм… прекрасный почерк, и вы… отлично ходите. Не все так умеют ходить. А еще без вас документооборот встал бы за сутки. Я это вижу. Просто вижу я, к сожалению, только это.

Тишина получилась двухслойной. На первом слое молчала Елена, а на втором безмолвствовал Влад. И его молчание вышло куда шумнее.

– Ром... – начала Елена уже своим голосом. Начала – и не продолжила.

Девушка стояла посреди кухни, наполовину Анжела, наполовину она сама, и смотрела на меня так, что я сдался и не стал подбирать этому взгляду метафору. Просто отметил факты: блеск в глазах усилился, нижняя губа втянута и прикушена, пальцы левой руки нащупали кулон и с силой его сжали. Затем Елена развернулась, отошла к окну и осталась там спиной к нам обоим, обхватив себя руками за плечи.

За стеклом подкрадывалась ночь, и мы давно включили на кухне свет, но в засвеченном отражении окна выражение ее лица было никак не разобрать. Я точно знаю, потому что пытался.

– Так! – Влад раздуплился первым. Его голос звенел от напускной бодрости, которой хватило бы на пару-тройку утренних будильников. – Ну... для первого прогона, в общем-то, неплохо. Комплименты в конце – это... это сильно. Правда, Лен?

Девушка не ответила.

– Лен?

– Все нормально. – сказала она стеклу. – Я в порядке. Просто устала. Роль дурацкая.

Врала она значительно хуже меня. У меня хотя бы дыхание на слове «нормально» не срывалось.

Щелкнув тумблером, я выключил газ под чайником, и в наступившей тишине этот затухающий свист прозвучал подобно многоточию. Многоточию в конце предложения, которого никто не произносил…

Влад смотрел на спину жены.

Елена пялилась в темное окно.

А я стоял посреди кухни с не до конца отработанным алгоритмом примирения и переполненным журналом чужих процентов. И те упорно не желали складываться в общую картину.

По всем показателям репетиция провалилась, но какую-никакую подготовку к понедельничному разговору с Анжелой Владленовной я все же получил. Однако оказалось, что в этой квартире есть еще одна женщина, с которой мне предстояло наладить отношения. И на нее у меня не было ни алгоритма, ни заготовок, ни процентов успеха.

[Новое задание: «Что случилось с Еленой?(глобально)»]

– В смысле?

[В прямом.]

– Награда?

[Неизвестна.]

– А сложность?

Психо думал непривычно долго. Секунды полторы.

[Выше твоего уровня.]

Глава 4

Остаток пятницы я провел с пользой: получал сразу два образования. Первое – по профессии «молодой педагог». Второе – по специальности, у которой не было ни названия, ни учебника, ни кода по ОКСО. Зато имелась самая обширная и самая противоречивая в мире программа.

С педагогикой я разделался быстро. Советы начинающим учителям писали люди опытные и, судя по всему, списывающие друг у друга. Завоюйте доверие класса. Не бойтесь признавать свои ошибки. Найдите индивидуальный подход к каждому ребенку. Статьи отличались друг от друга шрифтом и расположением рекламы, но не содержанием, так что к третьему сайту я начал узнавать абзацы в лицо, а к пятому поймал себя на желании написать комментарий.

Делать я этого, разумеется, не стал. У меня банально не было аккаунта. А заводить его ради спора с людьми, которые уже все для себя решили, – занятие для тех, кому завтра не нужно ехать на промывание мозга.

Второй предмет оказался куда занимательнее.

Про сущностей интернет знал много, достоверно, исчерпывающе и зачастую взаимоисключающе. Я открывал сайт за сайтом – с одинаковыми черными фонами, готическими шрифтами и всплывающими окнами, обещавшими снять порчу в три приема, – и с каждым из них картина мира становилась все более запутанной.

Например, леший, если верить фольклорным порталам, представлял собой косматого старичка ростом то с колокольню, то с мухомор, который водит грибников кругами, аукает из чащи и питается подношениями, оставленными на пеньке. Чтобы вырваться из его владений, полагалось вывернуть одежду наизнанку и переобуть сапоги с левой ноги на правую.

Я попытался представить эту процедуру применительно к Бору, в быту – дворнику Борису Мироновичу Леснову.

Мой знакомый леший водил исключительно метлой, аукал редко и предположительно матом, из подношений признавал квоту на магию и честную зарплату, а за оставленный на пеньке хлеб, подозреваю, вывернул бы наизнанку самого дарителя. Вместе с сапогами и фантиком от сникерса.

А еще он был косматым. Тут интернет не соврал. Но на этом совпадения заканчивались.

Следуя выработанному ранее плану, уделил я время и изучению новых сущностей. Часы уже давно показывали «иди спать», так что сильно не увлекался. Почитал про банника.

Банник, как сообщал мне сайт на фоне рекламы потомственной гадалки Изольды (стаж работы сорок лет при фотографии примерно моего возраста), являлся духом бани. Живет за каменкой, моется в четвертый пар, когда все люди уже вышли, и не терпит тех, кто явился купаться после полуночи.

Нрав тяжелый: обиженный банник может запарить до беспамятства, наслать угар или подсунуть под руку кипяток. Задабривается же, как и большинство духов в этой категории, простыми радостями – свежим веником, куском душистого мыла и вежливым словом при входе.

Я честно попытался вычислить, где банники нашли себя в эпоху космических полетов и мемов с котиками.

Бани в городах давно проиграли войну душевым кабинам и газовым колонкам. Значит ли это, что они вымерли вместе со своей средой, как динозавры после рандеву с метеоритом? Или переселились в сауны при фитнес-клубах, аквапарки и в общественные бассейны с их хлоркой и обязательными шапочками?

Я представил банника, обиженного на посетителя, который пришел в сауну после полуночи и вовсе не для того, чтобы помыться.

Бедолага.

И живет ли банник в квартире, где вся баня – это душевая кабина метр на метр с поддоном в известковом налете? Или, скажем, в школе, притыривая хозяйственное мыло и приглядывая за порядком в раздевалках?

Ах да.

Душевой же в школе нет.

А значит, нет и банника.

Хм, а что если поступить наоборот – пригласить банника в школу, а уже он как-нибудь организует вокруг себя душевые. У нас могло бы сложиться взаимовыгодное сотрудничество. Я ему – мыло и веник, он мне – тридцать ОА за выполненное задание. Впрочем, тридцать очков за душевые я собирался заработать и без потусторонней рабочей силы.

[Зафиксирована ночная активность: изучение славянской демонологии, два часа сорок одна минута. Классифицирую как культурный досуг.]

– А если это профессиональная подготовка к полевой работе?

[Демонология не бывает полевой. Демонов не существует. Как и всего остального, что ты сегодня читал. Рекомендую лечь спать: завтра диагностика, тебе нужен ровный фон.]

Спорить с системой, которая ежедневно сканирует мой мозг и при этом упорно отказывается замечать в нем половину входящих данных, – занятие бесперспективное. Я выключил компьютер, посмотрел с минуту в темное окно, за которым ровным счетом ничего не происходило, и лег спать.

Субботнее утро встретило меня перемирием.

Да-да, именно перемирием: линия фронта никуда не делась, огонь прекратили по обоюдному согласию, но пушки оставили заряженными и развернутыми все в ту же сторону.

Влад, судя по всем доступным мне показателям, находился в норме. Он сидел на кухне, ел яичницу, листал на планшете какие-то графики и дважды пошутил – один раз про погоду, второй про мой предстоящий визит в НИИНС. Мол, почисти уши, чтобы мозг было лучше видно. Смешно? В целом, неплохо.

Елена тоже была в порядке.

Она сообщила об этом трижды, причем напрямую ее об этом никто не спрашивал.

В первый раз – когда наливала чай и промахнулась мимо чашки, оставив на столе парящую лужу. Во второй – когда я поинтересовался, не забыла ли она все, что нужно для института, и она переспросила «что?» дважды подряд, глядя при этом куда-то в район холодильника. В третий – просто так. Без повода. Между делом. Тем ровным голосом, которым люди пытаются убедить себя в чем-либо даже больше, чем окружающих. Улыбалась она при этом подобно пластмассовой кукле, и улыбка ее гасла резко, будто ее выключали тумблером.

По моим наблюдениям, люди, у которых все в порядке, об этом не отчитываются. Но кидать Елене подобные предъявы в восемь утра было бы жестоко и контрпродуктивно, так что я оставил свое мнение при себе.

Грусть – вероятность 41%. Фоновый режим.

– Психо, как у меня продвигается задание «Что случилось с Еленой?»

[Сбор данных: один процент.]

– А что входит в оставшиеся девяносто девять?

[Неизвестно. Именно поэтому задание помечено как «выше твоего уровня». Если бы я знал, что искать, оно было бы твоего.]

Исчерпывающе. Я потыкал вилкой в яичницу и решил, что проценты сами, как плесень, не вырастут. Нужно будет заняться девушкой вплотную. Знать бы еще, как к ней подступиться…

– Кстати! – воскликнула Елена, перехватив меня уже на выходе из кухни. Она сунула мне в руки бутерброд, завернутый в салфетку, и придержала за локоть. – Ром, давай вечером еще раз прогоним твое примирение с Анжелой Владленовной. Только нормально прогоним. Спокойно. Без... вчерашнего. Я буду стараться лучше. Обещаю.

– Ты и вчера старалась неплохо. – заметил я. – По-моему, местами даже слишком.

– Вот об этом я и говорю. – ответила Лена, и мне показалось, что говорим мы совершенно о разном. Лицо же ее на мгновение сделалось таким, что я не рискнул подбирать к нему сравнение. Просто занес в память как есть. – Иди уже одевайся. А то уедем без тебя.

Ехать нам предстояло в НИИНС – на плановую диагностику и выгрузку данных из чипа. Обычно эта процедура воодушевляла меня примерно как сдача крови из пальца: долго, неприятно и непонятно зачем так часто.

Но сегодня был особый случай.

О чем не забывал поминутно напоминать Владислав.

И неудивительно. Ведь накануне в моей голове произошло, по его словам, волшебное событие. Первая полноценная эмоция за всю историю проекта. Нейросеть добросовестно записала все – от первого импульса до момента, когда эмоция «закрепилась в узлах и стала моей частью». И теперь Владу не терпелось добраться до этой записи.

Чем-то он походил на ребенка, который нашел припрятанный родителями подарок: уже пощупал, понюхал, потряс и разве что не облизал. Оставалось только вскрыть упаковку.

– Ты просто не понимаешь. – уже в который раз повторял Воронов, одновременно пытаясь совладать с рукавом куртки и терпя в этом поединке поражение. – Сырые данные! Полный цикл! От импульса до закрепления! Все стадии, вся нейрохимия! Таких данных нет ни у кого в мире! Ни-у-кого!

– Данные, если что, называются «вожделение». – напомнил я.

– Наука не выбирает материал. – ответил Влад с достоинством человека, которого такими мелочами не смутить. – Наука его обрабатывает! Кюри вон с радием возилась, и ничего, две премии.

– Кюри от своего материала умерла.

– Не порти момент.

Мы уже стояли в дверях. Елена в последний раз проверяла сумку, Владислав искал ключи от машины по всем карманам одновременно, а я просто держал бутерброд и наблюдал. А что еще делать, когда тебя, по сути, везут на плановое обследование? Не первое и не последнее. Ну и что, что результаты другие и способны перевернуть мир?

Но тут у меня в штанах завибрировала и разразилась бодрой полифонической мелодией Нокия. На экране высветился незнакомый номер. Впрочем, для моей кнопочной старушки незнакомыми были все номера почти без исключений: записную книжку я так и не освоил, полагая, что человек, которому я нужен, дозвонится и так.

– Ответишь? – предложила Елена.

– У аппарата. – поздоровался я.

– Роман Дмитриевич? – прозвучал из динамика девичий голос. Деловитый и слегка запыхавшийся. Будто его владелец говорил на ходу. – Это Варя. Тихонова. Староста. Вы где?

– В прихожей.

– В какой прихожей?! – в трубке что-то зашуршало, звякнуло, отдалилось и вернулось. Судя по всему, Варя, не прекращая движения, переложила телефон к другому уху. – Роман Дмитриевич, у нас же сегодня субботник! Обще-школь-ный! Сбор был полчаса назад! Все классы уже здесь. Со своими руководителями. И только наш десятый стоит как... непонятно что. Потому что классный руководитель у нас в прихожей! Вы вообще придете?

Про субботник я слышал впервые. Объявление о нем, вне всякого сомнения, пришло в том самом чате, куда моя «Нокия» не имела доступа ни по техническим причинам, ни, подозреваю, по моральным. Продублировать же информацию для меня смской кое-кто не счел необходимым. И я даже догадывался, кто именно.

– Скоро буду. – коротко бросил я. – Пять минут.

Я нажал отбой и посмотрел на Вороновых.

Вороновы посмотрели на меня.

Семейное совещание вышло рекордно коротким – секунд двадцать, первые пятнадцать из которых целиком заняла метаморфоза лица Владислава, медленно осознававшего масштаб потери.

– Иди. – вздохнула Елена, нарушив траур. – Классный руководитель на первом в его жизни субботнике важнее любого томографа.

– А данные? – пропищал Влад тоном ребенка, которому объявили, что день рождения по не зависящим от него обстоятельствам переносится на неопределенный срок.

– А данные у него в голове. – Елена легонько постучала пальцем по моему виску. – Голова уходит на субботник. Без головы нам с тобой в институте делать нечего. Разве что кофе из автомата попить. Завтра съездим. На то и воскресенье, чтобы возить подопытных учителей по лабораториям.

– Целые сутки… – трагически подытожил Влад, глядя на меня так, словно я лично уволок у него из-под носа Нобелевскую премию. – Первая эмоция в истории проекта проведет в необработанном виде целые сутки!

– Ей уже вторые скоро пойдут. – успокоил его я. – Одни лишние как-нибудь переживет. Она у меня закаленная.

И был таков.

До школы я добрался за две минуты стремительным маршем, на ходу закинув бутерброд с сыром в рот и разглядывая двор, залитый низким утренним солнцем. Благо идти всего ничего – лестница, лифт, лужайка – и на построение я, против всех Вариных ожиданий, почти не опоздал.

Почти.

Староста перехватила меня прямо у ворот, будто стояла там в засаде специально на случай моего появления. В руках она держала планшет с металлической прищепкой и списками, прижатыми к груди, как щит. На переносице у нее темнел аккуратный след от очков, которые она то ли забыла дома, то ли сняла для солидности, а на лице застыло выражение человека, в одиночку удерживающего оборону крепости, пока комендант изволит трапезничать.

Облегчение – вероятность 76%.

– Роман Дмитриевич! Наконец-то. – с подтвержденной Психо эмоцией выдохнула Варя и тут же перешла на деловой тон, сверяясь с бумагами. – Так, наши уже тут. Явку отметила, можете не проверять. Пришли восемь человек: Орлов, я, Савельев, обе Кати, Гусев, Смирнова и Антон. Больше никого.

– Понятно. – кивнул я, мысленно прикидывая, кого из восьмерки я запомнил с прошлого раза. Все-таки с собственным классом я провел пока что всего одно занятие, и мы там отнюдь не чаи гоняли.

Для начала Варя. Староста. С этой все ясно. Промежуточное звено между коллективом учеников и педагогическим составом. Девочка-заучка, но и спорту тоже не чужда. Вроде ответственная.

Орлов Костя. Мой тощий напарник по закидыванию мячей в корзину. Высокий, колючий, но в то же время будто с двойным дном. Каким – непонятно.

Антон – любитель футбола, капитанивший команду противника.

Кать я не помнил ни одной, не то что двух. Я даже не помнил, что их у меня вообще две. Нет, была одна Катя в пятом Б, вот только вряд ли она за два дня перепрыгнула в десятый.

Смирнова и Савельев тоже мимо, а Гусев… Не тот ли это простоватый парень, что пару раз перепутал, за какую команду играет, но совершенно этого не смутился? Может, и он. Увижу – пойму.

Отсутствие Миланы Каунис я отметил отдельно. После истории со слезами в спортзале и подброшенным нижним бельем за девчонкой нужен глаз да глаз. Вернее, за ее окружением. И за окружением ее окружения. Где столько глаз взять?

– И еще. – Варя понизила голос, оглянулась через плечо в сторону крыльца и придвинулась чуть ближе. – Поторопитесь на распределение, пожалуйста. Галина Сергеевна уже минут пять на наш класс поглядывает. Так поглядывает... с интересом. Я этот ее взгляд хорошо знаю. У нее точно такой же перед тем, как объявить внеплановую проверку дневников. Или перед «Мы посмотрели камеры». – произнесла она, скривив губу. – Ничего хорошего он не сулит.

– Спасибо за разведданные. – сказал я. – Учту.

– Обязанность старосты. – ответила Варя, слегка вздернув подбородок, и поправила косичку. Пшеничного цвета, туго заплетенную и перекинутую на грудь. – Идемте скорее!

+1 к Социальному взаимодействию.

Возражать против сопровождения я не стал и, пока мы шли через двор к крыльцу, присмотрелся к лицам, променявшим законный выходной на бесплатный труд. Благо рост выше среднего позволял изображать из себя перископ подлодки, выглянувший из водной глади.

Народу на субботник явилось немного. Совсем. От силы четверть школы, а если считать честно, то и того меньше. Ученики стояли редкими кучками вдоль забора или у стены и имели вид ополчения, согнанного защищать дело, в справедливость которого оно не верит. Кто-то сидел на поребрике, закопавшись в телефон. Кто-то стоял, запрокинув голову и изображая не то молитву, не то крайнюю степень задумчивости. Настоящей работы пока не наблюдалось нигде. Суббота, раскачиваясь, медленно вступала в свои права.

Учителей тоже было негусто.

Часть коллег я узнал: Аркадий Борисович в спортивном костюме глубоко советского покроя – синем с белыми лампасами, – придававшем ему сходство со сборной страны на давно проигранной Олимпиаде; пара учительниц, встреченных как-то в учительской; горластая дама с фиолетовой прической; Кирилл Андреевич в джемпере с оленями. Зачем-то явилась Алена, хотя я точно знал, что классного руководства за ней не числится.

Другую же часть я видел впервые.

И незнакомых оказалось подозрительно много. Они даже превосходили числом знакомых. Это наводило на две взаимоисключающие мысли: либо школа существенно больше, чем мне до сих пор казалось, либо на субботники выходит какой-то отдельный, резервный состав педагогов, в будни надежно спрятанный от учеников.

Решение этой загадки оставил на потом. У меня наклевывалась миссия поважнее.

У крыльца шло распределение обязанностей, и руководила им, разумеется, Галина Сергеевна. Она стояла с тем особым выражением лица, с каким полководцы отправляют вверенные им полки занимать самое бесперспективное болото на всем театре военных действий.

– ...шестые классы – в столовую, мыть полы и расставлять стулья. Девятый «А» – в спортивный зал. – завуч сверилась со списком и подняла взгляд. Тот, проделав короткий путь по двору, безошибочно уперся в кучку моих десятиклассников. Уголки ее губ едва заметно приподнялись. – Так. А десятый класс у нас взрослый, самостоятельный, ответственный. Десятому классу мы поручим особое задание. Туалеты. Второй и третий этаж. Кабинки, стены, плитка – все отмыть до блеска. Инвентарь и перчатки получите у...

– Десятый класс берет пришкольную территорию! – громогласно объявил я во всеуслышание.

Глава 5

Слова слетели у меня с губ ровно и буднично, но эффект произвели такой, будто я пудовую гирю на дно цистерны грохнул. В радиусе метров пятнадцати вокруг нас установилась тишина, поглотившая и разговоры детей, и щебет птиц, и доносившиеся из мобил мелодии. И это даже без свистка. Вот бы на уроках так же!

Галина Сергеевна повернулась ко мне.

Движение получилось медленным и механическим, словно у орудийной башни, наводящейся на новую цель. Губы женщины сжались и побледнели по краям, между бровями пролегла борозда вертикальной складки, в которую можно было посадить морковь, а пальцы, державшие список, стиснули бумагу так, что верхний лист пошел волной и хрустнул.

Завуч молчала секунды три, а это, поверьте мне, в такой ситуации о-очень долго.

О чем она думала в эти три секунды, я, по свежим следам недавнего открытия о собственных дедуктивных способностях, гадать поостерегся. Возможно, прикидывала, куда бы меня определить в следующий раз. А может, вспоминала, вернула ли в шкаф любимую плетку с наручниками. Данных не хватало, а достраивать их без явной на то необходимости я не хотел. Вдруг плетка все же не любимая, а запасная?

– Как классный руководитель, – добавил я в эту тишину ровно и вежливо, – я несу ответственность за распределение нагрузки в своем классе. Территория перед школой – наша. Листья, газоны, дорожки, площадка у крыльца. Справимся.

– Как классный руководитель. – сквозь зубы процедила Галина Сергеевна.

– Как классный руководитель. – невозмутимо повторил я.

– Ра-зу-ме-ет-ся, Роман Дмитриевич. – произнесла завуч, разделяя слово на слоги, и каждый по отдельности острыми ножами метнула прямо в меня. Голосом же ее при некоторой сноровке можно было бы замораживать рыбу прямо в проруби. До отлова и транспортировки в магазин. Настоящая Снежная Королева. – Пришкольная территория ваша.

И отвернулась, перейдя к седьмым классам так, словно меня и моего десятого на этом дворе никогда не существовало.

За моей спиной кто-то из учеников шумно выдохнул. Отчетливый шепот произнес «красава!». Еще одна – по голосу девушка – призналась, что уже мысленно прощалась и с субботой, и с обонянием. А Антон, тот самый, который два дня назад смотрел на меня как на назначенное сверху недоразумение, хлопнул Костю по плечу с такой силой, что бедный парень налетел на стоявшую рядом Варю и чуть не организовал эффект домино.

Восемь пар глаз уставились на меня. Выражение в них я классифицировать затруднялся – оно не подходило ни под одну из знакомых мне категорий и на любопытство не смахивало. Так что на всякий случай, за неимением лучшего, я занес его в графу «рыбка смотрит на червячка». Что она означает? Да шут его ведает. Но они меня будто выбрали. Как большую желтую электрическую мышь с хвостом-молнией.

+2 к Социальному взаимодействию.

[Зафиксировано событие: «Коллективная благодарность класса, обращенная к классному руководителю». Внесено в накопитель задания «Сделать десятый класс самым сплоченным».]

– А в процентах это сколько?

[В процентах пока рано. Сплоченность – не туалет, за одну субботу не отмоешь. Копи.]

– Я должен отмыть сплоченность?

[Не притворяйся тупнем. Я вижу, что ты все понял.]

– Бе-бе-бе.

Инвентарь в этой школе выдавал Бор, и делал это так, будто отрывал совки и лопаты от сердца. Дворник восседал на перевернутом деревянном ящике у дверей своей каптерки, окруженный метлами, граблями и свернутыми мешками, как восточный владыка данью, и распределял все это добро по одному ему ведомому принципу. Принцип, насколько я сумел уловить из наблюдения за очередью передо мной, сводился к формуле: лучшее не достанется никому, а кто будет спорить, тот и худшего не получит.

– Добрый день, Борис Миронович. – поздоровался я, подведя поближе свой выводок гусят. – Десятый класс. Восемь человек. Пришкольная территория.

– Территория. – проворчал леший и обвел моих подопечных долгим взглядом прораба, которому вместо обещанной бригады спецов прислали штрафную роту сорванцов. Морщины на его лице пришли при этом в движение и сложились в новый, еще более скептический узор. – Ну-ну. Значит так, слушайте сюда, молодежь. И запоминайте. Потому что повторять я не намерен. Листья гребем по газону, а не газон скребем вместе с листьями – разница ясна? Дерн не драть! Мешки завязывать, а не бросать раскрытыми, чтоб ветер потом по всему двору не таскал. Набивать до половины: кто насыплет с горкой и порвет – тот сам и понесет на помойку. Лично. В руках. Кучи не поджигать ни под каким видом. Вон те, под старыми кленами, – он ткнул черенком в дальний угол, – не трогать вообще. Совсем. Там... мульча. И к компостному коробу чтоб никто у меня не подходил! Грабли выдаю под роспись. Восемь штук. Сдать до двух часов лично мне в руки. Пересчитаю. Все ясно?

– Почти. – отозвался я. – Что такое компостный короб?

– Что короб, то и компостный. Чего непонятного?

– Буду иметь в виду. – сказал я и, пока класс разбирал инструмент под бдительным присмотром Вари, придвинулся поближе и понизил голос. – Бор. У меня к вам разговор. Про тот тест, помните, с пуговицей? Который показал, что я... – я огляделся. – Мне нужно кое-что уточнить. Потому что буквально вчера…

– Занят. – отрезал леший, не дав мне договорить. – Не видишь – у меня полста единиц инвентаря на руках, и каждый второй норовит грабли зубьями кверху бросить или мешок казенный умыкнуть. Не до тестов твоих. Потом.

– Когда потом?

– Потом – это потом. – с исчерпывающей ясностью объяснил Бор. – Как освобожусь, так и потом. Следующий! Кто там с лыжами приперся? Какие, утащи тебя комар, лыжи? Ты в них по асфальту ездить собрался? Дай-ка расскажу одну историю. Короткую. Про тебя прямо!

– Психо, что с ним?

Раздражение – вероятность 55%. Усталость – вероятность 40%. Занятость – вероятность 61%. Недовольство – вероятность 33%.

– Вот прям так много?

[Вот прям так много.]

Ну… Что поделаешь, когда человек занят. Даже если он не совсем человек. Или совсем не человек. Не кричать же на всю улицу: «Слышь, леший, я тут теперь колдунство колдую, хочешь глянуть?». Тут-то ДРС меня и загребет. Только загребать им меня придется из психушки. А я там уже был.

Ладно, позже пообщаемся. Никуда не денется. Может еще и удастся настроение ему поднять.

Работа, вопреки моим пессимистичным прогнозам, пошла на удивление мирно и даже ладно. Дети, перешучиваясь, скребли граблями, стараясь не повредить дерн. Я тоже помогал. Но все больше глазел по сторонам, а то и вглубь себя, анализируя происходящие изменения.

Сентябрь в то утро стоял образцовый, какой рисуют на школьных стендах, посвященных золотой осени, и какого в реальной жизни почти не бывает. Воздух прогрелся ровно настолько, чтобы в нем стало уютно без куртки. Густой, влажный, почти осязаемый. Он отдавал парным молоком и немного горьковатым дымом палой листвы, которую жгли в соседнем дворе.

Тополя и клены вдоль забора пестрели всеми оттенками пламени разом. От лимонной желтизны верхних веток до темной, черешневой меди нижних. И когда налетал ветер, они роняли листья неспешно, вразнобой, словно неохотно избавляясь от прежней жизни в ожидании жизни новой. Еще более яркой и насыщенной.

Под нашими граблями листва сходила с газона широкими шуршащими волнами, и в этом шорохе, ровном и убаюкивающем, слышалось что-то от морского прибоя. Прибоя я никогда прежде не слышал – по крайней мере, в той части воспоминаний, которые сохранил мой дырявый мозг, – но почему-то узнавал его, как узнают запах, источника которого нет в поле зрения.

Солнце висело невысоко над крышей соседней девятиэтажки и светило длинными косыми лучами, так что каждая собранная нами куча отбрасывала тень вдвое длиннее себя. Иногда блик от окон или отполированного металла попадал в глаза, заставляя щуриться. Припекало.

Девять лет подряд мои субботы выглядели совершенно иначе.

Процедурная. Коридор с линолеумом цвета несвежей горчицы. Сорок минут прогулки по размеченному периметру внутреннего дворика, обед строго по расписанию, отбой строго по расписанию. Такие дни, как этот, – с граблями, живым ветром и чужими детьми, спорящими, чья куча больше, – существовали для меня исключительно по ту сторону забора и в обрывках разговоров, которые я подслушивал, не понимая и половины. А теперь я стоял посреди такого дня, держал в руках грабли, и от меня даже что-то в этом мире зависело. Пусть немногое. Пусть всего лишь судьба одного отдельно взятого газона.

Вероятно, именно это состояние обычные люди и называют коротким словом «хорошо».

Утверждать наверняка я не берусь. Не тот я специалист по внутренним кондициям, чтобы ставить диагнозы, тем более себе. Но и опровергнуть тоже не могу. А значит, засчитаем как рабочую гипотезу.

– Роман Дмитриевич! – окликнул меня сбоку знакомый голос. Звонкий и насмешливый. – А я-то думала, что физкультурники по субботам отсыпаются до обеда. За все трудовые будни!

К нашему участку, помахивая пустым мешком, словно ридикюлем, направлялась собственной персоной Алена Костина. В потертых джинсах, легкой ветровке и с волосами, кое-как собранными в растрепанный пучок, из которого уже выбились и падали на лицо несколько прядей. Классного руководства у нее не было, а значит, на субботнике она оказалась сугубо по доброй воле. Или по какой-то иной причине. Например, случайно проходила мимо. Или решила позлорадствовать над странным физруком.

– Отсыпаются те, у кого нет старосты. – ответил я. – У меня есть.

– Ой, все, бедный вы человек. – географиня остановилась напротив, воткнула в землю воображаемую лопату и сделала вид, что на нее оперлась. – И как, хорошая староста досталась? Ответственная?

– Лучшая. – честно сказал я. – Позвонила мне ровно за пять минут до публичного позора и тем его предотвратила.

– Кстати, о позоре. Раз уж ты сам про него заговорил. – Алена вдруг посерьезнела и уперла руки в бока. Я приготовился к худшему. – Роман Дмитриевич, будьте любезны, объясните мне одну вещь. Какими такими интернетами вы пользуетесь, что у вас Аляска вошла в состав Российской Федерации?

Ах вот оно что!

– Это была проверка критического мышления. – ответил я. – Внеплановая.

– Это не проверка, а форменная диверсия! – Алена всплеснула руками, и пустой мешок в одной из них мотыльнулся, как флаг на ветру. – Я после вашей внеплановой проверки пол-урока класс по потолку собирала! Да что класс – по-моему, вся школа на уши встала. Одна половина рванула карту смотреть, вторая – курс доллара к рублю проверять, а Гусев – ваш Гусев, Роман Дмитриевич! – на голубом глазу поинтересовался у меня, когда Анкоридж переименуют во что-нибудь патриотическое и не пора ли сочинить новый гимн!

– Значит, проверку успешно прошла только половина школы. – с каменным лицом заключил я. – Печальная, конечно, статистика. Будем работать над второй половиной. Гусевым займусь лично.

– Ты уникум. – Алена покачала головой, но уголки губ у нее при этом отчетливо поползли вверх и потянули за собой все выражение лица, из чего я сделал осторожный вывод, что нанесенный ее педагогическому процессу урон оказался, в целом, восполним и большой обиды не оставил. – Совершенно непостижимый человек. Ладно, бог с тобой и с твоей Аляской. Как первый субботник в новой должности? Освоился уже? Втянулся?

– Осваиваюсь понемногу. – честно признался я. – Гребу, как видишь, правильной стороной. Борис Миронович показал как.

Алена замерла, пару раз хлопнула глазами, но потом не выдержала и рассмеялась. Хотя я вроде как и не шутил. По крайней мере специально.

Мы перебросились еще несколькими фразами – ни о чем и обо всем сразу. Про то, что мешки выдают дырявые, а дворник делает вид, будто так и надо. Про то, что Аркадий Борисович в своем олимпийском костюме похож не на человека, а на целую сборную СССР, ушедшую в народ. Про погоду, про то, куда после субботника, про какие-то мелочи, которые забываются в ту же минуту, как произносятся.

Разговор получился легкий и ни к чему не обязывающий, и велся он сам собой, не требуя от меня почти никакого участия. Тем более что в роли подающего выступала Алена, а я лишь поддакивал и старался не упустить мяч. Ну и не сжечь его ненароком. И не закопать. И не отправить в космос. Много чего можно сделать с мячом. А с разговором еще больше.

Лениво зевнув, подняло голову вожделение.

А потом я вспомнил, что стоявший передо мной человек – это не только разбирающаяся в контурных картах коллега, а еще и ценный, проверенный временем источник сведений о внутренней жизни школы. И решил, пользуясь случаем, прояснить кое-какой немаловажный вопрос. И сделать это немного хитрым способом.

– Алена. Ты наверняка знаешь. Муж Анжелы Владленовны. Он кто из себя вообще такой? По профессии.

Девушка моргнула. Потом моргнула еще раз, но уже медленнее, будто перепроверяла только что услышанное на предмет ошибки распознавания.

– Чей муж, прости?

– Анжелы Владленовны. Секретаря.

– Роман Дмитриевич. – она произнесла мое имя-отчество раздельно и с расстановкой, тем особым тоном, каким терпеливые люди объясняют не самому сообразительному шестикласснику, почему при делении в столбик нельзя переносить запятую куда вздумается. – У Анжелы Владленовны нет никакого мужа. И, насколько я знаю, отродясь не было. С чего ты вообще взял?

– Кирилл Андреевич говорил, что... – начал я и остановился на полуслове.

Потому что ровно в этот момент меня осенило. Кирилл не говорил, что у Анжелы Владленовны есть муж.

Наш разговор проходил не так давно, поэтому я помнил его дословно. Включая наше положение в пространстве, позы и интонации.

«…если ты не точишь дома ножи, то их точит кто-то другой. И… это совсем не про ножи, если что».

Вот что он тогда сказал.

И все.

Ни единого слова «муж». А также ни единого упоминания «неудачного брака», «несчастлива в семье», «компенсирует» или «заедает проблемы молодыми физруками». Всю стройную конструкцию про изголодавшуюся в браке женщину, отыгрывающуюся на коллегах за домашние неурядицы, я возвел сам. От первого до последнего кирпича. Возвел из пары туманных намеков, одной приподнятой брови информатика и собственной, ничем не подкрепленной уверенности в том, что уж намеки-то я читаю мастерски.

Хотя Кирилл тоже молодец. Он, похоже, и сам не в курсе, а строит из себя всезнайку. Это какая-то особенность администраторов? Или учительская профдеформация?

Но с намеком, в любом случае, лоханулся я своими силами. Похоже, читаю я их так же, как Гусев – политическую карту мира. Уверенно, творчески и совершенно неправильно.

– Мог бы и подсказать, если видел, что я ушел не в те дебри.

[Не имею права вмешиваться в твою жизнь. Ошибки – важная часть жизненного опыта.]

– Значит, Кирилл Андреевич что-то напутал. – великодушно предположила Алена, с интересом натуралиста наблюдавшая за моей внутренней борьбой.

– Нет. – не стал очернять коллегу я. – Кирилл не путал. Он вообще не говорил ни слова про мужа. Это я неправильно его понял. Полностью.

– Ну, бывает. С кем не случается. – географичка пожала плечами, отпуская мне мой грех, как вдруг оживилась, придвинулась на полшага и сбавила голос до доверительного. – Но вообще, раз уж ты сам спросил... Только строго между нами девочками, договорились? Мужа у нее нет. Это точно. Но чтобы наша Анжела Владленовна да скучала в одиночестве – это не про нее. Уж точно не с таким сумасшедшим либидо. Она же свихнется. По достоверным сведениям, у нее целых двое! Как минимум.

– Двое. – повторил я нейтрально, поощряя источник к продолжению.

– Двое. – кивнула Алена, дорвавшаяся до благодарного слушателя. – Первый – солидный мужчина заметно старше ее самой. С этим у них по четвергам. Есть за КАДом маленькая такая гостиница. Тихая, неприметная. Вот там они и встречаются. По-взрослому. Без лишних глаз. А второй – наоборот, молоденький совсем, младше нее. С этим все скромнее. У них кофе. В кафе на отшибе, где вечно ни души. Вот они там сидят иногда, воркуют. В начале. Живет-то она одна. Но одна, я так понимаю, она разве что ночует. И то, говорят, не каждую ночь.

– Алена Евгеньевна. Откуда такие подробности? – поинтересовался я.

– Рома, Рома… – географичка развела руками с видом человека, которого просят объяснить, почему бутерброд всегда падает маслом вниз. – Женский коллектив. У нас разведка лучше, чем в генштабе. С проверкой источников, врать не буду, похуже, зато с охватом и оперативностью полный порядок. Что знают две женщины в учительской, то через час известно всей школе. А к вечеру – и их семьям. Так что можешь не сомневаться.

Во-от оно что!

Я кивнул и, поблагодарив девушку, запустил внутренний пересмотр выводов.

Глава 6

Итак. Моя исходная версия – «замужняя дама средних лет компенсирует семейную неудовлетворенность, приставая к молодым учителям» – отправлялась на свалку целиком и без права на апелляцию.

Реальность рисовала совсем иную картину.

Свободная женщина с необузданным ураганным темпераментом и как минимум двумя любовниками получает недвусмысленный отказ от третьего, случайно подвернувшегося кандидата. То есть мое «нет», сказанное в тренерской, она восприняла вовсе не как «сорвавшуюся из-за нелепых обстоятельств попытку», а как чистое, ничем не смягченное отторжение. Возможно даже отбраковывание.

И это при полной свободе воли и несомненном отсутствии смягчающих обстоятельств вроде тоскливого брака у объекта интересе. То есть меня. Ведь у нее была масса возможностей изучить все мои документы, включая семейное положение.

Я не мнил себя профессором конфликтологии, но даже мне становилось понятно, что новая картинка существенно ухудшала статус сложившейся ситуации. Потому что отвергнутый человек с уязвленным самолюбием опаснее индивида, которому просто помешали развлечься и заполучить новую игрушку. Тут уже можно ожидать не только бюрократических препон, но и вполне себе цианида в чашке чая.

Леденцы в секретариате определенно больше не беру.

Утешала в сей невеселой арифметике только одна мысль. Зато утешала основательно. Некто со столь насыщенным расписанием личной жизни – четверги в гостинице и кофейные посиделки в промежутках – объективно располагает куда меньшим запасом свободного времени на планирование и осуществление мести какому-то там затрапезному физруку. Плотный график – мой невольный, но верный союзник.

Однако главный вывод из всей этой истории касался вовсе не Анжелы Владленовны.

Главный вывод касался меня.

Я построил целую стратегию, вывел модель поведения, оценил риски и составил прогноз – и все это на фундаменте, которого на самом деле не существовало. Я принял собственный домысел за установленный факт и ни разу, ни на секунду не усомнился, потому что был уверен в своем умении читать людей. Интерпретация без проверки – это не данные. Это мусор. Опасный именно тем, что сведен в красивую таблицу и записан аккуратным, уверенным почерком и оттого неотличим на вид от настоящих сведений.

[Предложение к рассмотрению: пометить директорию «Выводы о людях» как источник с пониженной достоверностью.]

– Целиком всю директорию?

[По результатам инвентаризации за истекшую неделю – да, целиком. Основание имеется.]

– Вообще-то эти выводы мы с тобой делали вместе. Ты фиксировал.

[Я фиксировал наблюдаемые факты: мышцы, позы, проценты. Достраивал из них сюжеты про несчастные браки исключительно ты. Разделение ответственности предлагаю зафиксировать отдельным пунктом.]

Продолжить эту в высшей степени содержательную дискуссию о распределении вины между мной и моей же нейросетью нам не дали. С нашего участка донеслись возмущенные крики.

– Роман Дмитри-и-ич! – Костя Орлов стоял, картинно опершись на грабли, и всей своей позой выражал протест профсоюзного масштаба. – А чего это получается? Мы, значит, тут пашем как проклятые, а классное руководство с географией любезничает в сторонке? Это как называется вообще? Это не по-нашему! Не по-пролетарски!

– Слово «пролетарски» выучил. – негромко, себе под нос, отметил я. – Прогресс. Школа точно не зря работает.

– Иди уже к своим декабристам. – усмехнулась Алена и подхватила с земли мешок. – А то и правда устроят итальянскую забастовку прямо на глазах у Галины Сергеевны. Вот смеху-то будет. Особенно после прикола с классным руководством.

– С ним-то что не так?

– А ты не знаешь?

– Знаю, что должен подписывать талоны на питание и прибегать на субботник по первому зову.

Девушка хохотнула.

– Там еще много чего. – «обрадовала» меня она. – Но главное, что никакого классного руководства тебе давать не должны были. Я сама об этом узнала только после того, как сказала тебе. Галина Сергеевна, наверное, так подшутить хотела. Что-то вроде посвящения новичка.

– Она умеет шутить?

– Справедливо. Ну, значит, не пошутить. Другое что-то. А ты взял да подписал бумаги в секретариате и официально стал класруком! Вот она теперь и злится. Хохма вышла из-под контроля!

– Ты-то когда узнать успела?

– Я же говорила – женский коллектив. – бросила Алена, убегая.

Я же подумал, что Галина Сергеевна взъелась на меня еще до прокола с классным руководством. И как будто даже вообще до моего появления в школе. Если такое возможно.

Но пока что мне требовалось вернуться к десятиклассникам, если я не хотел, чтобы они и правда подняли бунт и произвели выстрел из какого-нибудь удачно подвернувшегося под руку крейсера. Нынешнее правительство такого точно не оценит.

Возле крайнего мешка меня встретил Костя Орлов. Он опирался на грабли с таким видом, будто держал не садовый инструмент, а знамя полка, и уверенно затирал что-то про эксплуатацию детского труда и необходимость бороться. Кажется, я успел вовремя.

Бросив взгляд вниз, я обратил внимание на Костину обувь. На нем были все те же невзрачные кеды, распоротые по внешнему шву на нашем баскетбольном матче, когда он весом всех своих семнадцати лет тормозил у трехочковой линии. Только теперь шов оказался стянут суровой черной ниткой в четыре ряда. Стежки шли неровно, вразнобой, от мелких и частых у носка до широких и торопливых ближе к пятке, будто чинившему надоело на середине работы. А поверх нитки кто-то положил еще и клей, пожелтевший и застывший неаккуратным наплывом.

Лоска эта операция обуви определенно не добавила. Кеды уже давно надрывно хрипели «Добей меня», но заменять их, похоже, никто не собирался.

Костя проследил за моим взглядом и замолчал на полуслове. Затем переступил с ноги на ногу, задвинув отремонтированную кеду назад, ссутулился сильнее обычного, а подбородок при этом задрал выше. Получилась знатная загогулина.

Смущение – вероятность 78%. Ожидание насмешки – вероятность 66%. Готовность к обороне – вероятность 73%.

– Чего? – коротко спросил Костя, нахмурившись.

Отвечать я не стал. Вместо этого вспомнил вычитанное недавно правило не задерживать взгляд на личных вещах ученика дольше двух секунд. Правило показалось мне тогда бессмысленным и глупым, вроде запрета ставить локти на стол. Но я все равно отвел глаза и принялся считать мешки, учет которых Варя вполне успешно вела и без меня.

Вывод напрашивался очевидный: парень боится, что учитель отправит его домой переобуваться и лишит законной субботней каторги. Опасение беспочвенное. В моей системе ценностей кеды, пережившие ремонт, стоили дороже новых – по ним хотя бы видно, что человек не сдается при первой же неисправности.

-1 к Эмпатии. Старайся лучше.

Очевидный вывод оказался не таким уж очевидным. Ну да не впервой. Переживем как-нибудь. А пока за дело – школьный двор сам себя не подметет.

Территорию мы добили за какие-нибудь минут сорок. Газоны очистились и приобрели ухоженный, практически парадный вид, дорожки выметены до последнего листочка, а восемь тугих мусорных мешков выстроились у забора ровной, как по линейке, шеренгой. За ровностью проследила лично Варя, обошедшая строй с придирчивостью старшины на плацу.

Можно было со спокойной совестью сдавать инвентарь, получать заслуженную устную благодарность и расходиться по домам наслаждаться остатком субботы.

Можно было.

Но у меня оставалось на этом дворе одно незакрытое дело. С одним конкретным дворником.

Дворник нынче определенно встал не с той ноги и пребывал в двух агрегатных состояниях: «занят» и «потом» – перетекая из одного в другое и обратно. Пробиться сквозь оба лобовой атакой не представлялось возможным – я уже пробовал. Оставался обходной маневр, старый как мир: если не можешь добиться разговора, добейся расположения. А расположение лешего, насколько я понимал его систему ценностей, измерялось не словами и даже не подношениями на пеньке. Оно измерялось квадратными метрами ухоженной земли.

И подходящая площадь у меня на примете как раз имелась.

– Так, народ. – обратился я к десятиклассникам, когда последний мешок занял место в шеренге. – Внимание. Внеплановая операция.

Восемь лиц повернулись ко мне с одинаковым выражением. Я не смог его распознать, но это за меня сделал Психо.

[Настороженность. Предчувствие беды. Вероятности от шестидесяти девяти до восьмидесяти двух процентов.]

– Как если бы им сообщили, что рабочий день продлевается?

[Как если бы человек, жонглирующий их судьбами, сказал «Упс!».]

– Я не говорил «Упс».

[А следовало бы.]

– Вон за тем домом напротив есть газон. – продолжил я, глядя на растущие проценты. – Позавчера, когда тушили пожар, о котором вы все, несомненно, слышали, по нему проехались пожарные машины. Причем проехались основательно. Колеи, грязь, каша из травы и земли. Газон не наш. Не школьный. И вообще, строго говоря, ничей. Предлагаю привести его в порядок.

Выражение лиц изменилось. Наверное, так могли бы смотреть на человека, добровольно попросившего добавку в школьной столовой. Ну или на кого-то, кого подозревают в серьезном психическом расстройстве. И тут они даже оказались весьма близки к истине.

– Так это же не наша территория. – озвучил общее мнение Савельев. Веснушчатый парень с щербинкой между передними зубами.

– Не наша. – согласился я.

– И даже вообще не школьная.

– И даже вообще не школьная.

– Тогда... – Савельев честно поискал цензурные слова. – Зачем?

– Три причины. – спокойно принялся объяснять я, загибая пальцы. – Первая. Работы там на полчасика, а легенда о десятом классе, который после пожара единственный во всем районе привел двор в порядок, будет жить годами. Легенды – валюта тверже оценок, и при правильном использовании монетизируется по весьма выгодному курсу. Причина вторая. – я загнул второй палец. – Фотоотчет с места событий соберет больше лайков, чем любой из вас видел за последний месяц. Проверено законами жанра: копоть на стене фотогеничнее любых котиков. И причина третья. – третий палец. – По моим данным, у некоторых из присутствующих до сих пор не закрыт зачет по ОБЖ за прошлый год. У этих личностей прямо сейчас появляется уникальная возможность обсудить свое будущее с классным руководителем в неформальной обстановке. Подсказка: с граблями в руках такие разговоры проходят на удивление конструктивно.

Тишина продлилась секунды четыре. Я видел, как в восьми головах со скрипом проворачиваются жернова, взвешивая лень против лайков и субботний отдых против зачета. Выбор непростой. Но я рассчитывал, что они уже достаточно взрослые, чтобы посчитать на пару ходов вперед, а не просто побежать смотреть мультики.

– А фотки кто делает? – деловито спросила одна из Кать, и я понял, что операция утверждена.

Через пять минут мы уже шагали за соседний дом. Девять человек, вооруженных нехитрым инвентарем, который Варя так и не успела сдать. Идти было всего ничего, меньше ста метров через полянку и площадку, но и этой дистанции отряду хватило, чтобы разделиться на устойчивые фракции.

Первая фракция, во главе с Антоном, шла и бухтела, что всем им промыли мозги и что так, между прочим, и вербуют в секты. Вторая, женская, уже репетировала ракурсы для фотоотчета и спорила, считается ли копоть фильтром. Третья фракция состояла из одного Савельева: он молча взял два лишних мешка, никак свою позицию не озвучил и тем самым выразил ее яснее всех остальных, вместе взятых.

След от пожара бросался виднелся издалека. Над окнами второго этажа вверх по стене полз широкий черный язык копоти. Растянутый и размытый по краям, будто дом пытался подвести глаза в стиле смоки айс, но вдруг услышал Tokio Hotel, расплакался и все испортил.

Окна самой квартиры чернели пустыми проемами без стекол, частично прикрытыми свежей фанерой.

Газон же под ними и с другой стороны тротуара выглядел еще более удручающим. Глубокие колеи от колес, схваченные подсохшей коркой, вывороченные пласты дерна, втоптанная в грязь трава и обрывки полосатой сигнальной ленты, повисшие на кустах, как серпантин после праздника. Праздника, на котором никто не смеялся.

Мы разобрали инструмент и принялись за дело. И тут выяснилось, что у каждого из моих десятиклассников имеется собственная, тщательно обдуманная и ни на чью не похожая версия произошедшего в четверг пожара.

– Баллон рванул, точно говорю. Газовый. – со знанием дела сообщил Савельев, выравнивая колею. – Мне брат рассказывал. Он слышал.

– Какой баллон, гений? – немедленно отозвался Орлов. – Этот дом газифицированный. Люди и так за газ платят. Зачем им баллон? Там мужик самогонный аппарат держал! Варил ночью и уснул. Аппарат перегрелся – и все, привет.

– А я слышала, там лаборатория была. Как в сериале. – вторая из Кать понизила голос и обвела остальных многозначительным взглядом. – Ну, такая... ла-бо-ра-то-ри-я.

По слогам это слово прозвучало так, что уточнений уже не требовалось. Любой, даже не смотревший нужный сериал, сам представил наиболее ужасный ужас, какой только способен породить его мозг.

– Сам он поджег. – отрезала Смирнова. Крепко сложенная, но не толстая девушка с короткой стрижкой. – Ради страховки. Моя мама говорит, сейчас многие так делают. Застраховал – спалил – получил деньги – отремонтировал. Схема.

– Да что вы понимаете! – Гусев бросил грабли и вышел в центр, привлекая расползающееся внимание аудитории. – Вот вы смеетесь, а мне человек рассказывал. Серьезный! Когда тушили – один пожарный без маски в самый огонь зашел. Вообще без ничего, прикиньте! Без баллона, без каски. Зашел в квартиру, где все полыхает, спас ребенка и вышел. И ему хоть бы что. Мужики с третьего этажа своими глазами видели. Из окна. Киборг, отвечаю. Испытания проводят.

– Гусев, ты и в Аляску веришь.

– Аляска – это другое!

Я греб листву, выравнивал дерн и слушал. Правда в этом хоре присутствовала – уж я-то знал ее лучше многих присутствующих, включая мужиков с третьего этажа, – но плавала она в таком количестве абсурдных домыслов, что выловить ее постороннему человеку не представлялось никакой возможности. Более того: версия Гусева, наиболее близкая к истине из всех прозвучавших, единогласно считалась в коллективе самой бредовой.

В четверг днем у горящего дома стояло четыре десятка свидетелей и существовала одна история. К субботе не осталось ни одного свидетеля, и расплодилось с десяток версий. Механизм занятный и, похоже, давным-давно отработанный: реальность, предоставленная сама себе, зарастает фольклором быстрее, чем газон – палой листвой.

Я припомнил посещенные накануне сайты – косматых старичков, водящих грибников кругами, банников с их вениками – и подумал, что с сущностями человечество проделало ровно ту же операцию, что и мой десятый класс с пожаром. Взяло правду, которую неудобно и страшно хранить в исходном виде, и пересказывало ее друг другу столько раз, что она превратилась в сказку. Безопасную и неузнаваемую.

Только у человечества это заняло не пару дней, а тысячи лет.

Что ж. С опытом приходит скорость.

Или здесь к процессу приложили руку агенты ДРС, выводившие из-под удара коллегу-ифрита? Сложно представить, как поведет себя широкая общественность, узнай она, что по улицам ходят лешие, мороженое продает юки-онна, а часть населения владеет магией.

Газон мы привели в порядок быстрее, чем я рассчитывал: колеи заровняли, дерн уложили на место и притоптали, мусор и обрывки ленты собрали в мешки, а мятой траве граблями придали вид если не цветущий, то по крайней мере не такой унылый, как прежде.

Катя-первая отсняла фотоотчет со всех мыслимых ракурсов, включая художественный кадр «Антон и три мешка на фоне копоти», который, по ее авторитетному заявлению, должен был порвать классный чат. После чего отряд, гордый собой и заметно повеселевший, двинулся назад к школе – сдавать инвентарь и получать заслуженную свободу.

Глава 7

Обратный путь лежал через двор. Мимо чахлых кустов с не успевшими опасть листьями, мимо гуляющих в свой законный выходной людей и мимо детской площадки с огороженной деревянными бортиками песочницей.

В песочнице сидел мальчик.

Тот самый.

Вихрастый, года три, в куртке с капюшоном, из-под которого торчали уши. Он увлеченно шкрябал землю совком, а потом набрал полные ладони песка и подбросил вверх.

Песок вспыхнул.

Золотистое пламя развернулось вокруг ребенка мягким шаром, и мириады оранжево-желтых искр закружились в нем, словно пыль в солнечном луче. Только ярче и с явным нарушением всех известных мне законов физики.

Мальчик хохотал и хлопал в ладоши. Пламя послушно колыхалось в такт его движениям.

Мои десятиклассники прошли мимо, не повернув головы. Для них в песочнице просто играл ребенок. На что там смотреть? У некоторых наверняка имелись младшие братья и сестры, которые занимаются чем-то подобным с утра до вечера. Да и сами они, если честно, не так давно ковырялись в песке, строя замки, форты, крепости и другие недолговечные сооружения. Возможно даже прямо на этих летних каникулах.

Я, как обычно, оказался единственным зрителем сего пиротехнического шоу от мира магии.

Хотя нет. Не единственным.

На скамейке у песочницы сидел мужчина. В прошлый раз мальчика «тушила» мама, теперь же вахту нес отец. В степени родства сомневаться не приходилось – слишком одинаково у них торчали уши. Правда на этом сходство и заканчивалось. На вид около сорока, плотный, широкоплечий, с короткой черной бородой, подстриженной так аккуратно, будто ее выравнивали по трафарету.

Густые брови, крупный нос с горбинкой, кожа глубокого смуглого оттенка – по совокупности признаков я предположил бы корни кавказские, турецкие или примерно из той же широкой географической полосы. Сидел он неподвижно, сложив на коленях тяжелые кисти, и следил за сыном с сосредоточенностью сапера, наблюдающего за учеником. А при каждой вспышке он коротко поводил ладонью, и пламя вокруг мальчика приседало, будто убавленная конфорка.

Внезапно мужчина почувствовал мой взгляд и повернулся.

На долю секунды – меньше, чем занимает моргание, – его облик поплыл. Смуглая кожа потемнела до угольной черноты, и по ней, как по прогоревшему полену, зазмеились тонкие прожилки тлеющего багрового света. Борода на этот миг сделалась языком темного дыма, сохранившим форму бороды. Глаза вспыхнули изнутри ровным оранжевым светом, похожим на смотровые окошки двух разожженных печей. Воздух же вокруг него дрогнул и потек, примерно как это случается летом над раскаленным асфальтом.

Или в пустыне…

Мгновение прошло, и все погасло, а на скамейке снова сидел смуглый мужчина с аккуратной бородой.

Ифрит. Вне всяких сомнений.

Я мысленно сверился с четверговым конспектом: духи огня, древние, гордые, в фольклоре – злобные исполины и строители дворцов. Про то, что они водят детей в песочницу, интернет умалчивал.

Мужчина поднялся со скамейки. Ростом он мне уступал, но зато телосложением сошел бы за былинного богатыря, сбежавшего из картины Васнецова и приехавшего зачем-то из Москвы в Питер. С поправкой на национальность, естественно.

Его глаза подвергли меня тщательному исследованию, в процессе которого некоторые мышцы лица пришли в движение. В частности, медленно поползли вверх брови, потянув за собой уголки губ. Но не сильно. Так – слегка.

Удивление – вероятность 46%. Узнавание – вероятность 62%.

– Узнавание? Ты там ничего не путаешь? Шарики за ролики не заехали? Я его впервые вижу.

[У меня нет ни шариков, ни роликов. Мимика и положение тела объекта наблюдения более или менее однозначны.]

– Ты поэтому такие высокие числа выдал?

[После повышения уровня и зафиксированной эмоции мои возможности выросли. Точность анализа тоже повысилась. Развивайся дальше, и когда-нибудь мы достигнем стопроцентного результата.]

– То есть ошибки с узнаванием нет?

[Вероятность ошибки распознания узнавания – 38%.]

– Ты сейчас из сотни шестьдесят два вычел?

[Именно.]

– Спасибо. Сам бы я не смог.

[Обращайся.]

Итак, ифрит меня узнал. Что довольно странно, поскольку я его – нет. Такие лица не забываются, а моя память при всех ее дырах на свежие воспоминания не жаловалась. Неужели какой-то знакомый из прежней жизни?

Мужчина наклонился к мальчику, сказал ему что-то на ухо и особым образом пригладил волосы сына. Мальчик кивнул и вернулся к игре. Бородач же неторопливо направился ко мне. Походка у него была основательная. Как у носорога, загоняющего надоедливую мышь.

– Гусев. – окликнул я парня, не отводя взгляда от приближающегося ифрита. – Возьми мои грабли. Донеси до школы. Я позже подойду.

– А чего сразу я...

– Потому что киборгов не существует, а зачет по ОБЖ – да.

Гусев философски вздохнул, принял инструмент и потрусил догонять своих. Класс уходил к школе, галдя о фотоотчете. На нас с мужчиной никто не оглянулся.

Ифрит остановился в паре шагов. Вблизи от него ощутимо тянуло теплом. Сухим. Ровным. Как от нагретого за день камня, лежащего на обочине в пыли. Несколько секунд он рассматривал меня в упор, без всякого смущения, словно перед ним стоял не человек, а афиша с анонсом цирковых выступлений.

– Это был ты. – наконец вымолвил он. Голос у ифрита оказался низкий, с легким рокотом на согласных, будто где-то между селезенкой и диафрагмой ворочались угли. – На пожаре. Ты стоял в толпе и смотрел, как я выношу человека. И ты видел меня. Не костюм. Меня. Я почувствовал взгляд, но было не до того. А потом инспекторы опрашивали зевак, и ты не сказал им ни слова.

– Не сказал. – подтвердил я.

Отпираться не имело смысла: он констатировал, а не спрашивал. К тому же прямо сейчас пожарный стоял передо мной без всякого пожарного снаряжения, и картинка складывалась сама собой. Совпадал и рост, и ширина плеч, и манера двигаться. Я не узнал его по одной простой причине. В тот раз его тушка была упакована в теплоизоляционный комплект, каску и маску с забралом. Опознавать людей по внешности я умею. По отсутствию внешности – пока нет.

– Заррааш. – представился мужчина и приложил ладонь к груди коротким и явно очень старым жестом. – На языке огня это значит «усмиряющий пламя». Родители посмотрели на меня в колыбели и не ошиблись. – он покосился через плечо на песочницу, где его сын как раз устроил очередной золотистый залп. – По документам – Зарман Шейтович Квартцт.

– Роман Дмитриевич Подберезный. – представился я в ответ. – По документам и по жизни. А ваше прикрытие, замечу, недалеко от оригинала ушло. Заррааш, Зарман. Тот, кто вам его выдавал, определенно не перетрудился.

В угольных глазах – сейчас обычных, карих, но я уже видел их истинную суть, – что-то дрогнуло, а следом слегка шевельнулась борода. Полагаю, под ней притаилась готовая к превращению в оскал улыбка.

– Скажи это отделу легализации. Они предложили на выбор три варианта. Остальные два были еще хуже.

– Хуже, чем Квартцт?

– Например, «Пламенев». – скривился ифрит. – Во имя песчаных бурь, какая пошлость! Я решил, что тонкость – не их сильная сторона, и взял то, что смешнее всего будет звучать в очереди за кофе.

Он замолчал, глядя на меня снизу вверх – хотя почему-то казалось, будто передо мной возвышается скала. Или, точнее, вулкан. Причем отнюдь не спящий.

– Я боялся, что никогда тебя больше не увижу и не смогу сказать нужных слов. Ненавижу ходить в должниках. – Заррааш выдержал паузу. – Спасибо. – он произнес это без помпы и торжественности, будто просто подсказал который час, но тепло от него на секунду ощутимо усилилось. – Тогда, в пожаре, я вынес мальчишку к окну и понял, что дальше не справлюсь. По законам природы он должен был уже умереть. Раза три. Но у меня у самого сын, и… В общем, я укутал его, как сумел, и бросил вниз. В толпу. Не знаю, сколько там было всего, но ни один не двинулся. Ни один, кроме тебя.

– Двадцать килограммов со второго этажа. – припомнил я. – Затылок до сих пор саднит.

– Ребенок жив и здоров – это главное. А затылок заживет. – ифрит чуть наклонил голову. – И за молчание отдельная благодарность. Инспекторы ДРС опросили всех, кто мог что-то видеть. Одно твое слово, и мою семью ждал бы протокол, разбирательство и вопросы о превышении квоты. Шхалах! Ты не представляешь, чем это грозит. Вернее... – он окинул меня оценивающим взглядом. – Представляешь, конечно. Ты же сам в системе.

Разубеждать его я не стал. Во-первых, разубеждение потребовало бы объяснений, которых у меня не было. А во-вторых, человек, считающий тебя своим, рассказывает больше, чем человек, считающий тебя фиг пойми кем и сбоку бантик. Это правило я вывел еще в Нарцесе, и оно пока ни разу меня не подвело. Сработало и теперь.

– Система… – повторил я, изобразив задумчивость. – И как вам в ней?

Заррааш бросил взгляд в сторону детской площадки. Его сын как раз возвел из песка нечто среднее между крепостью и слоновьей кучей, и вокруг постройки степенно кружились редкие алые искры. Так, вполнакала. В ждущем режиме.

– Как в любой системе. – ифрит пожал тяжелыми плечами. – Регистрация, лицензия, квоты на проявление магии. Переаттестация раз в пять лет, будто за это время я разучился чувствовать огонь. Пламя – моя жизнь! Нравится ли мне такой подход? Нет, не нравится. Мой прадед плавил скалы и принимал подношения от султанов, а я заполняю форму семнадцать-бэ, если пара искр вылетели за дозволенный периметр. – он резко цыкнул. – Есть те, кто от такого уходит в подполье. Воюют с регламентом, живут по подвалам. Гордые. – Зарман покачал головой. – У меня жена и сын. Сыну нужны секция, садик и прививки, а не подвал и гордость. Зато по квоте я имею право быть собой каждый рабочий день. Огонь, который я усмиряю, – настоящий. Люди, которых я спасаю, – живые. В принципе, не так и плохо.

– Форма семнадцать-бэ. – повторил я, запоминая. – За огненный шар в горящей квартире тоже пришлось заполнять?

– Целых четыре! – в печах-глазах мелькнуло что-то, подозрительно похожее на взрыв. – И объяснительную. Забвением грозили. Шкаф, видишь ли, не проходил по категории «угроза, требующая немедленной реакции с использованием боевой магии». Пока не начал падать. Но кого там волнуют подобные нюансы? Бюрократия и не такие казусы пережует, не подавится.

– А зеваки? Пожар снимало человек пять. Я видел телефоны. Ваша магия должна была разойтись по сети в тот же вечер.

– Должна была. – Заррааш кивнул с одобрением, будто я правильно решил задачу у доски. – Да не разошлась. Сам знаешь, как это делается. Специальные люди выехали в течение часа, прошлись по устройствам, подпортили файлы. Благо снимавших оказалось всего ничего. Да и какое видео с рук на таком расстоянии? Смазанное пятно, засветка, «камера глючит». Пара роликов все же утекла, но там уже поработали комментаторы отдела. «Отблеск», «монтаж», «нейросеть дорисовала». Нейросети нынче – удобный козел отпущения. На них можно что угодно списать. Если без фанатизма.

[Категорически согласен. Нейросеть – лучшее изобретение человечества.]

– Тебя никто не спрашивал.

Что ж. Теперь понятно, что случилось с видео, на котором я ловил ребенка. Это не у оператора кривые руки, а прямые руки у работников ДРС, экстренно заминавших потенциальный скандал. Мол, ничего не видно, обсуждать нечего, смотрите дальше своих котиков.

– А телевидение? – спросил я вслух. – Репортаж ведь выходил.

– Телевизионщики припозднились, за что им большое ифритское спасибо. Приехали к разбору завалов и сняли то, что положено: обычные люди в обычных костюмах делают обычную героическую работу. Репортаж вышел отличный. Все молодцы, никто не пострадал, причина установлена. – он усмехнулся в дымную бороду. – Самокат. Электрический. Хозяин поставил аккумулятор заряжаться в прихожей и ушел спать. Дешевая ячейка вздулась – дальше сам понимаешь. Скучнее моего огненного шара, зато чистая правда. Пламени, чтобы вспыхнуть, магия не нужна. Ему вообще мало что нужно. В этом его прелесть.

Последнюю фразу Заррааш произнес с интонацией, с какой хорошие тренеры говорят о любимых учениках, тем не менее способных затмить их самих.

Я мысленно подвел баланс. За десять минут я узнал о ДРС больше, чем за все предыдущее время. Квоты, переаттестация, отдел зачистки, отдел интернет-холиваров. Бор отвечал мне ворчанием, Психо – отрицанием самого предмета обсуждения. А тут стоило постоять рядом с ифритом, уверенным, что я свой, – и система разложилась чуть ли не по полочкам.

Я хотел уже осторожно выведать еще что-нибудь полезное, как тут меня посетила куда более насущная мысль.

Передо мной стоял пожарный.

А у меня с недавних пор висело задание ровнехонько по его профилю.

– Зарман Шейтович. – обратился к нему я. – Раз уж вы упомянули долг, у меня есть проблема пожарного характера. Вернее, противопожарного. Лестничный тамбур в моей парадной под самый потолок завален хламом. Велосипеды, лыжи, автомобильные покрышки и прочий хлам. Советский холодильник, который, полагаю, помнит Олимпиаду. И отнюдь не четырнадцатого года. Жильцы на просьбы не реагируют. Можно с этим что-нибудь сделать?

Ифрит выслушал меня с растущим, согласно показаниям Психо, недоумением. Его брови поднимались все выше и на холодильнике достигли максимальной отметки.

– Ты поймал ребенка, которого я бросил из окна. – медленно проговорил он. – Молчал перед инспекторами. И теперь, имея возможность просить ифрита о чем угодно, просишь... разобрать тамбур?

– Там нарушение пожарной безопасности. – пояснил я. – А вы пожарный. Логика прямая.

Заррааш посмотрел на меня долгим взглядом. Потом в груди у него зародился звук. Низкий, раскатистый, с потрескиванием, как в разгорающемся горне. Звук окреп, поднялся выше и оказался смехом. Не менее раскатистым и трескучим.

– Прямая. – согласился он, отсмеявшись. – Прямее не бывает. Слушай, это не мой профиль – я туши́ла, а не жилинспекция. Но долг есть долг, а такой долг – святой. Загляну на неделе. Покрышки, говоришь, и холодильник?

– И лыжи. Три пары. Одна детская.

– Разберемся и с лыжами. – Заррааш вдруг посерьезнел и протянул мне руку. Ладонь оказалась сухой и горячей. Градусов сорок, не меньше. – Обращайся, Роман Дмитриевич. Ты, считай, мне жизнь спас. Такой долг так просто не закрыть. А мы, старые семьи, долги помним дольше, чем ДРС хранит свои писюльки. Протоколы, в смысле.

[Зафиксирован прогресс задания «Решить проблему с захламленной лестничной площадкой»: достигнута договоренность с профильным специалистом. Награда – по факту исполнения.]

– Профильным специалистом. Ты сейчас про ифрита?

[Я сейчас про гражданина Квартцта З. Ш., сотрудника пожарной охраны. Профильнее некуда.]

– Ну да, ну да. Не забудь: все, что связано с ДРС и с магией, – в закрытую директорию.

[Помню. Все сделано.]

Мы попрощались. Заррааш вернулся на скамейку к сыну, а я двинулся к школе – сдавать себя в качестве сопровождения к граблям, которые уже наверняка дошли без меня.

Грабли – дошли. Сдаваться – нет.

Каптерка Бора встретила меня закрытой дверью, амбарным замком и запиской, пришпиленной ржавой кнопкой: «Инвентарь принял. Ушол.». Орфография авторская. Варя, как выяснилось, сдала все в срок, под роспись и по счету, за что получила от лешего неслыханную похвалу: «Порядок». Мой же вопрос про тест, магию и все остальное снова остался без ответа. Уже второй раз за день.

Ну и ладно.

Я постоял у запертой каптерки, глядя, как прогорает субботний день и как десятиклассники, галдя, расползаются по домам с фотоотчетом на сорок кадров.

Бор никуда не денется. Мы теперь, как-никак, работаем в одной школе. У меня же теперь есть время, есть список вопросов и есть должник с температурой ладони в сорок градусов. Для человека, который месяц назад не имел даже собственного имени, – неплохая динамика. Корсакову бы понравилось.

[Итоги субботника внесены в журнал. Примечание: за сегодняшнюю дату зафиксировано рекордное количество наблюдений объектов, не существующих в природе. Рекомендация: проверить зрение. Могу записать тебя к офтальмологу на завтра. Все равно едем в институт.]

– Психо.

[Да?]

– Запиши лучше себя.

[У меня нет глаз. Я смотрю твоими.]

– Вот именно.

Глава 8

В воскресенье Владислав проснулся в шесть утра.

Я знал это точно, потому что стены в этой квартире звукоизоляцией не отличались, а в шесть ноль семь он уже общался по телефону с кем-то из своей команды. К семи он дважды дистанционно перепроверил готовность оборудования, а к половине восьмого выяснил, что оператор томографа опаздывает на десять минут, и обещал в связи с этим скормить его плотоядным бактериям из соседнего отдела.

Завтракать Влад не стал. Точнее, попытался. Съел половину бутерброда, положил остатки на подоконник, забыл про них и ушел изучать графики.

– Ты хоть кофе выпей. – предложила ему Елена.

– Потом выпью. – отозвался Влад из коридора. – В институте. Там автомат.

– Он сломан.

– Значит, из чайника.

В машине Воронова прорвало окончательно. Мы ехали по пустому воскресному городу, и всю дорогу он объяснял мне, что именно собирается извлечь из моей головы. Из вежливости уточню: он говорил не «из головы», а «из массива», но суть от этого не менялась.

– Ты не понимаешь главного. – Владислав вел машину и жестикулировал одновременно, что в его исполнении смотрелось увлекательнее самой дороги. – Мне неинтересен сам факт. Ну да, ты испытал эмоцию, поздравляю, остатки торта в холодильнике. Мне интересен механизм! Как она рождается. Понимаешь, в чем вечная беда с нормальными людьми? В нормальной голове эмоции идут потоком. Без перерыва. Десятками в минуту. Раздражение наползает на скуку, а скука на предвкушение обеда. Все это накладывается, тянет за собой старые ассоциации, и аппаратура на выходе видит кашу. – он издал звук, с которым тетя Зина клала мне на тарелку пюре в школьной столовой. – Наука десятилетиями пытается выцепить из этой каши один чистый процесс, от нуля до закрепления, и не может. Это как записывать шепот на стадионе во время гола. А у тебя, Ром, стадион пустой. Ровный ноль по всем каналам. Тишина. Хоть спи с локатором в обнимку. И вот в этой тишине в пятницу раздался один звук. Один! От первой секунды до последней, без наложений, без чужих помех. И Психо все зафиксировал от А до Я. Ты понимаешь, что это такое? Это эталон. Первый в мире чистый эталон зарождения эмоции. И он у тебя в голове!

– Понимаю. – сказал я. – Меня разберут на алгоритм.

– На алгоритм. – с чувством подтвердил Влад, причмокнув. – Красивый такой, цветной. Ты вообще осознаешь, что мы впервые увидим не отчет о шторме, а сам шторм?

Я посмотрел в окно и подумал, что за последний месяц меня успели сравнить с погодой, полигоном и подарочной коробкой, углы которой уже прощупаны сквозь обертку.

Алгоритм, впрочем, я бы посмотрел и сам. Если его выдают на руки.

НИИНС в воскресенье выглядел как школа после седьмого урока. Ближайшая парковка на две трети пустая, редкие сотрудники неторопливо бредут, погруженные в собственные мысли, а руководство сидит дома и гоняет чаи, мечтая, чтобы понедельник никогда не наступил. У меня мелькнула мысль взбодрить народ по технологии одной знакомой методистки, но мой свисток физрука остался лежать в спортзале. Кофе на них вылить, что ли?

В холле свет горел через одну секцию, из-за чего длинный коридор впереди превращался в чередование светлых и темных отрезков, будто нас проглотил здоровенный удав тигровой окраски. Кофейный автомат у поста охраны действительно не работал. На его панели висела распечатка с надписью «Сломано» и, ниже, приписка от руки «И не спрашивайте, сами мучаемся».

Пропуск мне, как обычно, выдали отдельный. В этом здании я числился не сотрудником и не пациентом, а скорее подопытной морской свинкой, и хрюшке полагался особый бланк с отметкой сопровождающего. Охранник сверил меня с фотографией, потом с журналом, потом почему-то еще раз с фотографией и только после этого впустил.

– Распишитесь здесь. – сказал он. – И тут время поставьте.

– Какое время?

– Текущее.

– А вы не поставите? Вы же ближе к часам сидите.

Охранник посмотрел на меня без всякого выражения. Или, точнее, с выражением, распознавать которое мы с Психо решили не утруждаться.

Дальше мы разделились. Влад ушел к своей команде и оборудованию, на ходу разговаривая по телефону и по инерции придерживая двери, которые уже никого за ним не пропускали. Елена отправилась по врачебной части – ее ждали какие-то важные бумаги, и она упорхнула, пожелав мне удачи. Меня же ждало третье крыло и полтора часа неподвижности.

Процедура была знакома до последней детали. Ложе, прохладный гель, катушки, тяжелая рама вокруг головы. Голос из динамика, отделенный от меня стеклом и стеной дежурной вежливости, предупредил, что сейчас будет шумно. Он не соврал.

Заняться в таком положении можно ровно одним делом – думать. И я думал.

Итак, вводные данные. Психо утверждает, что магии не существует. При этом все, связанное с магией и магическими сущностями, у меня в голове записывается в специально созданную закрытую директорию. Так настроил я сам. А еще, насколько я понял, что-то сохраняется куда-то, куда доступа у меня нет. Возможно даже дублируется. Прямо у меня в голове. И сейчас из этой самой головы производилась выгрузка в институтские хранилища.

Вопрос простой и чисто арифметический: пересекаются ли множества?

Меня это, разумеется, не тревожило. Тревога – состояние, которое мне пока не выдали, и когда его выдадут, я, подозреваю, узнаю от Психо, а не от себя самого. Дело в другом. Неизвестное значение в переменной – вещь неудобная. Вроде камешка в кроссовке. Идти можно, но есть риск обрести нехилую мозоль. В моем случае – прямо в мозге.

– Психо, что именно сейчас уходит в выгрузку?

[То, что подлежит выгрузке.]

– Моя закрытая директория подлежит?

[Не подлежит.]

– А другая?

[Директория, к которой у тебя нет доступа, не входит в перечень данных, к которым у тебя есть доступ.]

Я дважды мысленно прокрутил эту фразу. Со всех сторон она выглядела безупречной и совершенно пустой, как хорошо вымытая тарелка.

– Ты сейчас ответил или уклонился?

[Я ответил в пределах моей компетенции.]

– А компетенцию тебе кто определяет?

[Не ты.]

Я записал это в список незакрытых пунктов – вторым за утро (первым шла надпись на автомате) – и вернулся к своему основному занятию.

Лежать неподвижно оставалось еще сорок минут.

За стеклом кто-то пил чай.

Освободили меня в начале первого. Голова после томографа была ватная, в волосах засыхал гель, и я отправился искать своих, попутно вытирая шею одноразовым полотенцем.

Влада я нашел в конце коридора, у лифтового холла. Он стоял и разговаривал с незнакомым мне мужчиной.

Мужчина этот сразу привлек мое внимание, и сначала я даже не понял, чем именно. Статный, лет пятидесяти на вид, высокий, с прямой спиной и посадкой головы человека, привыкшего, что его всегда выслушают. Одет дорого и в то же время неброско: темное пальто без единой складки, серый шарф и перчатки, так и не снятые в помещении. Волосы с проседью, зачесаны назад аккуратно, но без излишнего усердия. Лицо спокойное, внимательное, приятное.

Слишком приятное.

И слишком спокойное.

Прямо даже неправильное.

Я остановился метрах в двадцати от них, у стенда с фотографиями сотрудников, и начал разбирать увиденное по частям, потому что разбирать по частям – единственное, что я умею делать хорошо.

Живой человек никогда не стоит неподвижно. Даже застыв, он все равно шевелится: переносит вес с одной ноги на другую, поправляет воротник, трогает лицо, сглатывает слюну, моргает не по расписанию, а как придется, и дышит с крохотными паузами, на которые никто обычно не обращает внимания. Тело постоянно чем-то занято, даже когда хозяину кажется, что оно отдыхает.

Этот человек не делал ничего из перечисленного.

Он не переступил ни разу за четыре минуты. Не поправил шарф. Не тронул лица. Дыхание у него работало ровно, как по метроному, без единой заминки на вдохе, и грудная клетка поднималась строго на одну и ту же высоту. Он моргал с одинаковыми интервалами, чего я у людей до сих пор не наблюдал. Лицо же у него оказалось симметричным настолько, что невольно хотелось отвести от него взгляд, и одна половина повторяла другую с точностью, которой в природе не существует.

И это была не выдержка. Выдержка выглядит иначе. У подавленных движений всегда остается едва заметный след: напряжение в шее, дернувшаяся рука, поджатый уголок рта. Тут не подавляли ничего. Просто нечего было подавлять.

Однако в то же время я не заметил ни огня под кожей, ни поплывшего облика, ни дрожащего вокруг тела воздуха. Никаких углей в глазах, остроконечных ушей или бороды из дыма. Ни одного признака, по которым я последнее время определял замаскированных сущностей.

И тем не менее рядом с Владиславом Валентиновичем Вороновым стоял не человек.

– Психо, какие у него эмоции?

[Данных недостаточно.]

– В каком смысле недостаточно? Он в двадцати метрах, освещение нормальное, лицо открыто.

[Мимические маркеры не выявлены. Микродвижения не выявлены. Считывание невозможно.]

– То есть ты не можешь прочитать эмоции человека, который стоит и разговаривает?

[Я не могу прочитать эмоции по лицу и телу, у которых нет эмоций. Обратись к нему сам, если тебе нужен более точный результат.]

– Более точный, чем никакой, или вообще хоть какой-то?

[Да.]

Система, читающая всех подряд, включая карапуза в коляске и повариху из школьной столовой, впервые в моей практике выдала пустоту. За неполный месяц знакомства с Психо я к такому не привык.

А потом мужчина повернул голову и посмотрел на меня.

Взгляд длился секунду, может, чуть меньше. Он не был ни удивленным, ни заинтересованным, ни угрожающим, и вообще никаким. Будто сканер, считавший штрихкод на пачке сосисок. Меня опознали, зафиксировали и отпустили. Моргнув согласно расписанию, мужчина вернулся к разговору с Владом, а Влад, к слову, ничего не заметил и продолжал что-то объяснять, активно жестикулируя и тыкая пальцем в планшет.

Еще через минуту незнакомец коротко кивнул, не снимая перчатки, пожал Воронову руку и удалился к лифтам. Двери за ним бесшумно сомкнулись.

Я подошел.

– Кто это был? – как бы невзначай поинтересовался я.

– Инвестор. – Влад убрал планшет под локоть. – Один из.

– Он не похож на инвестора.

– А как, по-твоему, они выглядят?

Вопрос резонный. Мои представления об инвесторах строились на сорока минутах интернета в день и трех экранизациях, где все они носили подтяжки и громко кричали в телефон.

– Давно его знаешь?

– Достаточно. – Влад посмотрел куда-то в сторону лифтов, потом на меня. – Достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов, Ром.

– О чем говорили?

– О финансировании. Тебе правда интересно?

– Мне интересно, почему ты отвечаешь короче обычного.

Влад усмехнулся. Он потер переносицу двумя пальцами, чего раньше при мне не делал, и заговорил уже своим обычным тоном. Быстрым и слегка снисходительным.

– Ром, в этом институте половина денег приходит от людей, которых лучше не гуглить. Это не то чтобы прям тайна, просто… Скорее скучная бухгалтерия. Я разговариваю с ними ровно столько, сколько нужно, чтобы у нас не отключили томограф. И все. – он хлопнул меня по плечу. – И вообще, ты сегодня целое утро провел в трубе за двести миллионов. Дай кому-нибудь другому побыть загадкой. И пойдем, наконец, посмотрим, что удалось наколдовать нашим волшебникам из твоего мозга.

Волшебники. Класс. Вот и поди разбери – связан Владислав с магией или нет.

На этом разговор закончился, а я остался при своих наблюдениях. Вот только их цена с четверга упала до неприлично низкой отметки.

Я ведь уже один раз построил связную конструкцию на пустом месте. Придумал Анжеле Владленовне мужа, приделал к мужу неудачный брак, к браку – мотивы, и все это на основании двух фраз и приподнятой брови. Директория «Выводы о людях» с тех пор помечена как источник с пониженной достоверностью, и метку эту, между прочим, ставил не Психо, а я сам.

Так что теперь у меня имелось два взаимоисключающих факта. Первый: мужчина в перчатках не был человеком. Второй: человек, который это установил, недавно официально признал себя никудышным аналитиком.

– Психо, ты вообще уверен, что он мне не показался?

[Я уверен, что не могу его считать. Все остальное – твоя область ответственности. Ты сам настаивал на разделении.]

Настаивал. Было дело.

Из института мы выбрались ближе к двум часам дня. И то не все.

К обеду стало окончательно ясно, что выгрузка удалась. Я это понял не по данным, которых мне никто не показал, а по звуку. В лаборатории Влада стоял ровный возбужденный гул, похожий на тот, который мы разок застали в магазине на распродаже с девяностопроцентными скидками.

Молодой парень в очках трижды переспросил у коллеги, точно ли это один и тот же субъект на записях до и после, и получил три подтверждения, но, судя по показаниям Психо, не поверил ни одному. Женщина постарше проронила слово «публикация» тем особым тоном, каким верующие произносят названия праздников. Кажется, тут зародилась новая религия.

Влад же в этом гуле был абсолютно счастлив и совершенно бесполезен для внешнего мира.

– Лен, тут материала на неделю. – бросил он, не отрывая глаз от экрана. – Я останусь. Вы езжайте, вечером буду. Или ночью. Или завтра. Я напишу.

– Не забудь съесть хоть что-нибудь.

– Обязательно. Тут автомат.

– Автомат сломан, Влад.

– Значит, из чайника. – рассеянно ответил Воронов и окончательно утонул среди волн разноцветных графиков.

Так что домой мы отправились вдвоем и на такси.

В машине разговор не задался. Елена смотрела в одно окно, я – в другое, водитель пялился на дорогу и слушал радио, где обсуждали цены на бензин с интонацией людей, лично за них отвечающих. Мы проехали мост, потом развязку, и я успел прикинуть, что до дома осталось минут двадцать, когда Елена вдруг решила сменить маршрут.

– Простите. – сказала она водителю. – А можно нам не на Лени Голикова? Отвезите нас к заливу, пожалуйста. Туда, где новая набережная.

Водитель поворотником выразил свое отношение к просьбе, но повернул.

Набережная в месте под названием «Балтийская жемчужина», а в простонародье – Жемчужка, сочетала в себе следы недавнего благоустройства и стремление местных жителей вернуть все, как было. У части скамеек не хватало реек, и усидеть на них можно было, исключительно обладая разрядом по цирковой акробатике; вырванная из бетона урна сиротливо лежала на боку; качели с оборванной цепью походили на перекошенную челюсть. Подвязанные к оградкам молодые деревца еще держались, но вот стоявшую чуть дальше пластиковую горку уже расписали маркером в три слоя, и чьи-то попытки вернуть ей первозданный вид успехом не увенчались.

Все это явно построили не так давно, но оно уже несло на себе следы пристального человеческого внимания. Вещи здесь ломались заметно быстрее, чем успевали состариться. Вероятно, это тоже форма освоения территории. Одни метят ее запахом, другие – оторванной урной.

С воды дул ровный и отнюдь уже не теплый осенний ветер. Он принес с собой запах сырости, соли, водорослей и чего-то жестяного. Не сказать, что тошнотворно, но духи Алены Евгеньевны пахли определенно лучше.

Тяжелая, темно-серая, покрытая мелкой рябью вода настолько плавно сливалась с небом, что найти линию раздела не получалось, сколько ни присматривайся. Далеко справа темнел силуэт Лахта Центра, и над ним время от времени пролетали самолеты. Купальщиков, разумеется, никаких. А вот гуляющих хватало. Женщина с коляской, двое подростков с самокатами, старик с полным равнодушия спаниелем, еще кто-то.

Возле спуска к прибою на складном стуле сидел парень с гитарой. Перед ним лежал раскрытый чехол, а внутри мелочь и одинокая купюра, придавленная камнем от ветра. Играл он перебором. Что-то медленное, без слов. И получалось у него, надо признать, недурно. Пальцы плавно порхали по струнам, а между нитями мелодии он делал паузы длиннее, чем требовалось, будто прикидывая, что получилось.

Слушали его я, Елена и старушка на скамейке в нескольких шагах впереди. Остальным музыка служила лишь фоном, едва ли способным пробиться сквозь наушники.

Мы постояли у гитариста минут пять. Елена положила в чехол деньги, парень кивнул, не прерывая игры.

А потом я обнаружил, что стою у самой воды.

Как я туда попал, вспоминалось смутно. Между гитаристом и кромкой лежало метров сорок, и это расстояние я преодолел без какого-либо участия со своей стороны. Просто в какой-то момент под ногами оказался мокрый плотный песок, а вода накатывала и уходила в полуметре от моих кроссовок.

И мне нужно было оказаться еще ближе.

Именно нужно – в этом слове вся суть. Не любопытно, не приятно, не хотелось бы. Я не собирался купаться, не хотел ничего трогать и вообще не имел никаких планов относительно этой воды. Но. меня к ней тянуло. Ровно и настойчиво, как тянет к холодильнику поздно ночью. И объяснения у этого не было.

У меня.

– Психо, в чем дело?

[Зафиксировано устойчивое состояние. Продолжительность – четыре минуты двенадцать секунд. Интенсивность выше средней.]

– Название?

[Отсутствует.]

– В смысле отсутствует? Ты мне вожделение опознал за две секунды.

[Вожделение имеет ярлык в базе. Данное состояние не совпадает ни с одним из имеющихся. Требуется наименование. Предложишь вариант?]

Вариантов я не предложил. Я стоял и смотрел на горизонт, где вода переходила в небо, и не мог отвести взгляд, а Психо честно вел счет секундам состояния, у которого не было имени.

Потом я обернулся.

Елена замерла в двух шагах позади, засунув руки в карманы ветровки. Она не подошла к воде, а так и осталась там, где кончалась жесткая трава. И смотрела она не на залив. Она смотрела на меня. С тем сочетанием мимических маркеров, разобрать которые я не сумел. Брови сведены, но не сжаты и слегка опущены, губы приоткрыты, будто на середине неначатой фразы, а голова чуть склонена набок.

Грусть – вероятность 64%. – справился на этот раз Психо.

Заметив, что я обернулся, девушка немедленно перевела взгляд на воду.

– Ветрено. – бросила Елена. – Холодно уже совсем. Поехали домой?

Голос у нее дрогнул, и последнюю фразу она произнесла немного сипло.

Грусть – вероятность 71%.

Я прикинул в уме. Воскресенье, профуканный выходной, муж остался в институте до ночи с формальным извинением через плечо. Плюс позавчерашняя ссора, которую в этой семье решили замять без полноценного примирения. Плюс усталость, холодный ветер, полдня в коридорах, где пахнет хлоркой и высшей математикой. Итог сходился без остатка: женщина обиделась на своего мужа, а привезла к морю меня, поскольку я оказался единственным доступным человеком, с которым можно молча постоять на ветру.

Четко. Логично. Достоверно. Я даже уточнил у Психо процент по гипотезе и получил вежливое напоминание, что моя директория выводов помечена как ненадежная.

– Поехали. – согласился я.

Мы двинулись к дороге. Я обернулся лишь однажды, уже от забора стройки, и отметил про себя, что впервые в жизни мне куда-то захотелось вернуться. Не уйти откуда-то, а именно вернуться, что было для меня в новинку. С чего бы это?

[Задание «Что случилось с Еленой?»: прогресс два процента.]

– Один процент за одно наблюдение. Щедро.

[Наблюдение верное. Вывод неверный. Я начисляю за первое.]

В такси Елена всю дорогу смотрела в окно и не сказала ни слова.

Гитариста было слышно еще метров сто.

Глава 9

Ночевать Владислав домой не приходил.

Я выяснил это утром, когда вышел на кухню к завтраку. В квартире стояла тишина, Елена в халате поверх домашней футболки зависла у плиты, а половинка вчерашнего бутерброда так и лежала на подоконнике, за ночь приобретя вид музейного экспоната.

– Доброе утро. – поздоровался я.

– Абонент не абонент. – сообщила девушка, откладывая мобилу в сторону. – Четвертый раз уже. Садись. Сырники готовы.

Я сел. А что мне еще оставалось, если готовить я не умел от слова «совсем». Девять лет еда появлялась передо мной на подносе с уже разложенными приборами, и за последнее время я научился разве что резать хлеб. Ну и электрический чайник освоил. Мастерски. Включая кнопку.

– Влад же говорил, что материала на неделю. – напомнил я. – Видимо, она уже во всю идет.

– Видимо.

Я плеснул Елене кипятка в заварку, и мы приступили к завтраку. Сырники оказались вкусными. Я съел четыре, а потом еще один, потому что он сиротливо лежал на тарелке и портиться ему было ни к чему.

Елена свои не доела. Она отломила кусочек вилкой, покатала его по тарелке и ушла переодеваться. Вернулась уже в джинсах и с той же чашкой чая, из которой даже не отхлебнула.

– Поеду к Владу. – сказала она. – Покормлю хоть. Ну и мою работу за меня никто не сделает.

– Логично.

– Ты во сколько вернешься?

– Смотря как уроки поставят.

– Ну всяко раньше меня.

Она сходила в прихожую, чем-то там погремела и принесла связку ключей.

– Держи. Не стоять же тебе на лестнице.

Я взял. Обыкновенная связка: три от замков, плоский от домофона и брелок в виде потрепанного дельфина, потерявшего при жизни оба плавника. Впервые мне давали ключ от чужого дома, и, судя по всему, полагалось что-то сказать.

– Верну вечером.

– Не надо. Это твои. – Елена отвернулась к столу и стала складывать в контейнер остатки сырников. – Вот. На обед съешь.

– В школе есть столовая.

– Возьми.

Контейнер я тоже взял. Правда, нести его пришлось в пакете, отчего я стал похож на человека, идущего сдавать анализы.

В дверях девушка поправила мне ворот олимпийки и придержала за рукав.

Тревога – вероятность 58%. Грусть – вероятность 44%.

Последнее время эти эмоции к ней будто прилипли.

– Что-то случилось?

– Нет. – ответила она. – Ничего.

Ну ничего, так ничего.

Я вышел.

А Елена осталась в прихожей, так и не начав собираться всерьез.

До школы я добрался за считанные минуты, полностью посвятив их самоанализу и планированию. А что еще делать, если живешь в доме напротив работы? Не песенки же петь. За психа еще примут.

Ах да…

– Психо, окно статуса.

Эмпатия 13.

Социальное взаимодействие 30.

Адаптация 14.

Очки Адекватности 28.

Уровень 3

Итого за выходные Социальное взаимодействие слегка подросло, хотя после субботника с публичной победой над завучем можно было бы рассчитывать на большее; Адаптация не сдвинулась вовсе; Очки Адекватности как стояли на двадцати восьми, так и стоят.

А Эмпатия вообще упала.

Тринадцать вместо четырнадцати, и все за одну пару кед, зашитых черной ниткой.

Казалось бы – столько событий, а результат в районе нуля. Нужно срочно возвращаться к профессиональной деятельности и наверстывать упущенное. Глядишь, и еще на какое-нибудь воспоминание наскребу.

– Обидно. – пожаловался я нейросети.

[Констатирую отсутствие обиды в твоих показателях.]

– Это фигура речи.

[Это чужая фигура речи. Ты ее одолжил.]

Спорить с ним по утрам бесполезно, поэтому я перешел к планированию. Помириться с секретарем, добыть урны и компьютер, провести уроки, не включать Аляску в состав России без согласования с учителем географии. Два дня работы научили меня, что планы тут живут примерно до второго урока. Но составлять их все равно нужно. Как и КТП. Такова жизнь учителя.

У турникета дежурила та самая охранница, встречавшая меня в первый день как человека, пришедшего выносить актовый зал по дощечкам. Я приложил карточку пропуска. Замок щелкнул, лопасти провернулись, женщина скользнула по мне взглядом и вернулась к телефону.

Ни досмотра, ни вопросов. Я превратился в предмет интерьера, вроде огнетушителя, и это, вообще-то, ровно то, о чем меня просила Елена. Стань незаметным. Не воюй, даже если прав.

Почему-то мне это казалось неправильным.

Лешего по дороге я не встретил, а до звонка оставалось четырнадцать минут, так что я потратил их на администрацию. Задание по налаживанию отношений с Анжелой Владленовной само себя не выполнит, а наживать врагов на работе не советовали ни Елена, ни Влад, ни здравый смысл.

Секретарь сидела за монитором. Ее тело облегало темно-зеленое платье без единого украшения, что после леопарда и золота смотрелось как переход армии на зимнюю форму. В приемной пахло тяжелыми сладкими духами и свежесваренным кофе. Вазочка с леденцами стояла на прежнем месте, и брать что-либо оттуда я не собирался.

– Доброе утро, Анжела Владленовна.

– Доброе. – ответила она, не поднимая головы. – Журнал приказов на тумбочке, распишитесь во второй графе.

Спокойствие – вероятность 71%. Сосредоточенность – вероятность 64%. Легкое раздражение – вероятность 18%.

Я расписался и произнес заготовку. Ровно одну фразу, как учили. Без каких-либо шуток.

– Я пришел извиниться. На прошлой неделе я выбрал неудачную форму общения. Прошу прощения.

Мы репетировали дважды. В пятницу вечером Елена играла Анжелу так, что соседи аплодировали, а в субботу мы прогнали весь сценарий начисто с учетом полученной от Алены информации. Теперь секретарь должна была либо принять извинение, либо холодно отказаться, и на оба варианта у меня имелся ответ.

– Угу. – кивнула Анжела Владленовна. – Вам талоны на питание десятого оформлять или у вас еще есть?

Сценарий закончился на седьмой секунде.

– Уже нет. – выдал я. – Оформлять.

– Хорошо, зайдите позже.

Ба-дум-тс.

Секретарь продолжала работать. Пальцы скользили по клавиатуре плавно, без остановок, спина прямая, взгляд в монитор. Ни разворота корпуса, ни поправленных волос, ни того странного ощущения, будто рядом кто-то забыл заземлить холодильник. Все это исчезло начисто, и куда оно девалось, я не понимал.

Со мной разговаривали вежливо, как с посетителем.

И это было хуже, чем если бы в меня кинули степлером.

Вожделение глубоко внутри признаков жизни тоже не подавало.

Что делать?

Дверь открылась, и компанию нам составил Кирилл Андреевич. В своем неизменном джемпере с оленями и с коробкой картриджей для принтера под мышкой он вплыл в помещение, словно торговая баржа в залив боевых действий.

– Анжела Владленовна, я к вам за черным. Опять. – с порога объявил информатик. – Клянусь, я его не ем.

– Вы его пьете. – секретарь наконец оторвалась от монитора. Ее взгляд, поза и даже воздух вокруг резко изменились, вернувшись к тому, что я видел в пятницу. – Вы один печатаете больше, чем вся началка вместе с продленкой.

– Так началка-то рисует, а я обучаю подрастающее поколение цифровой грамотности. Все строго по утвержденному министерством плану.

– По плану вы обучаете их в электронном виде.

– Я пробовал. Они распечатывают.

Анжела Владленовна засмеялась, встала, поправив выбившуюся прядь, и на пути к шкафу с расходниками ее маршрут отклонился от прямой сильнее, чем того требовала геометрия помещения. Коробку она подала двумя руками, задержав их на самую малость дольше необходимого. Кирилл принял картридж и поблагодарил, сказав, что без нее школа непременно рухнет. А сам при этом отступил назад на один тщательно вымеренный шаг.

Дальше они еще с минуту говорили ни о чем, а я стоял и смотрел, потому что происходившее оказалось интереснее и познавательнее приказов в журнале.

Это была игра. С правилами, как в настольном теннисе.

Она подавала, а он отбивал. Каждый раз чуть в сторону. А она делала вид, что не заметила, и подавала снова. При этом оба знали, что всего лишь играют. И более того, оба знали, что по обоюдному согласию игра в любой момент может закончиться и перерасти в нечто большее. Нечто, чему мешало кольцо на правой руке информатика, некоторые моральные принципы и, возможно, мое присутствие.

Тем не менее ни один из них так и не сделал следующего шага.

Зато я все просчитал. Три подачи, три мягких промаха, ноль последствий. Похоже, в пятницу я играл не по тем правилам, что и привело к событиям в тренерской.

– Психо. Что сейчас произошло?

[Двое коллег обсудили принтер.]

– Не валяй дурака.

[Обмен репликами продолжительностью минута пятьдесят две секунды.]

– Спасибо. Исчерпывающе.

[Я фиксирую наблюдаемые факты. Сюжеты из этих фактов достраиваешь ты. У нас с тобой было соглашение по этому вопросу.]

– Было.

[Тогда достраивай.]

Кирилл забрал картридж и ушел, бросив мне «Удачи, страдалец». Анжела Владленовна вернулась за монитор, полностью меня игнорируя.

Я решил предпринять еще одну попытку.

– Анжела Владленовна, у меня вопрос производственной важности. – произнес я, стараясь использовать ту же интонацию, которой минуту назад пользовался информатик. Эдакий легкий весенний бриз с примесью притаившейся в засаде шутки. – Если я буду печатать меньше Кирилла Андреевича, мне тоже полагаются чернила? Или это привилегия администраторов?

Получилось… так себе. Чужая манера общения сидела на мне, как купленный без примерки пиджак. Для свадьбы не пойдет, но может сгодиться на похороны. На свои собственные.

Секретарь выглянула из-за монитора и слегка приподняла бровь.

Оценивание – вероятность 48%. Заинтересованность – вероятность 23%.

– Вам, Роман Дмитриевич, я выдам бумагу. – бросила женщина, возвращаясь к работе. – Начните с нее.

– Хорошо. – согласился я. После чего чуть подумал и добавил. – Я, может, не картридж, но списывать меня пока рано.

Никакой дополнительной реакции, кроме едва слышного хмыка, не последовало, и я понял, что это задание с наскока не взять. Значит, предпримем следующую попытку позже. Как же сложно с этими нормисами…

+2 к Социальному взаимодействию. +1 к Адаптации.

[Освоена чужая поведенческая модель. Учти: заимствованная манера работает ровно до тех пор, пока рядом нет оригинала.]

– А если оригинал появится?

[Тогда все увидят, на ком пиджак смотрится лучше.]

– Роман Дмитриевич. – окликнула меня Анжела Владленовна, когда я уже взялся за дверную ручку. – Зайдите после второго урока. Людмила Анатольевна сегодня на месте до обеда. Вы у нас трудитесь с прошлого четверга, а с директором до сих пор не знакомы. Непорядок.

– Хорошо. – отозвался я. – Зайду.

И вышел в коридор, прикидывая, что именно мне только что назначили: рядовое знакомство или вызов на ковер. Шансы я оценил как пятьдесят на пятьдесят и решил не гадать до половины десятого.

В коридоре было привычно шумно. На стенде у лестницы висело новое расписание, вступавшее в силу с сегодняшнего дня. Здоровенная такая таблица, определяющая жизненный уклад всей школы, включая учеников, учителей, техперсонал, отличников, хорошистов и злостных прогульщиков. Ведь как иначе прогулять нелюбимый предмет, если ты не знаешь, когда именно его прогуливать?

Прежнее расписание досталось мне в наследство от Геннадия Петровича вместе с журналами и системой пометок, с расшифровкой которых не справилась бы и Энигма. Вернее, даже не само расписание а, его скорректированная на время отсутствия учителя версия. Теперь же появился я, и школьная жизнь вошла в привычное русло.

Двенадцать классов, у каждого два урока в неделю, параллели разведены, и никаких больше «пятые вместе, шестые следом». Двадцать четыре урока.

И одиннадцать окон.

Я вчитывался в клетки минуты полторы.

Первый урок занят все пять дней, седьмой тоже. Значит, я должен всю неделю торчать в школе от звонка до звонка. Понедельник самый корявый: два урока с утра, окно, один в середине, потом два с лишним часа пустоты и девятый класс в самом конце. Среда не лучше. Десятый, мой собственный, стоит дважды в неделю, причем один раз шестым уроком, когда дети уже никакие, и я, вполне возможно, немногим лучше.

Дальше я стал искать нарушения.

Нормы часов соблюдены. Нагрузка по дням ровная. Младшие стоят первыми уроками, старшие последними, как и положено. Ни одной сдвоенной физкультуры, ни одного окна длиннее двух часов, санитарные нормы соблюдены до пятнышка на обратной стороне листа. Я проверил дважды и не нашел ни единой зацепки для разговора с руководством.

Случайно такое не составляется. Передо мной висела аккуратная, я бы даже сказал, безупречно оформленная работа человека, который разложил перед собой сетку всей школы и потратил на нее не один час, всего лишь ради того, чтобы мне было неудобно каждый день. И чтобы придраться при этом оказалось не к чему.

Чью руку я узнал, догадаться несложно. А вот доказать что-либо и предъявить – невозможно.

– Психо, задание на эту тему будет?

[Нет.]

– Ну нет, так нет.

До звонка оставались считанные минуты, и я решил заглянуть в раздевалки.

В мальчиковой у дальней стены стояла синяя пластиковая урна с крышкой. В девчачьей такая же, только серая, и кто-то уже успел бросить туда фантик, что я счел хорошим знаком. Я даже потрогал крышку, чтобы исключить галлюцинацию, потому что после лешего, ифрита и ведьмы на ступе доверять глазам стало сложнее.

+5 к Очкам Адекватности.

[Задание «Повысить уровень удобства школьников» выполнено частично. Урны установлены. Остаются душевые кабины.]

– Тридцать очков. Я помню.

Впервые бюрократическая машина этой школы провернулась в мою сторону. Я сказал, что нужны урны, и урны появились. Правда, появились они стараниями женщины, которая буквально несколько минут назад общалась со мной как с пустым местом. То есть Анжела Владленовна выполнила свою работу уже после нашей ссоры и несмотря на нее.

Это о многом говорило.

Жаль, что душевые вместе со стояком и сливом таким же магическим образом не появились. Может, есть какая-нибудь сущность, которая их наколдует? Водяной там какой-нибудь, наяда или банник тот же. В каких сферах деятельности их искать? Устранение наводнений? В Питере такие случаются.

За два дня прошлой недели я успел познакомиться с подавляющим большинством школьников, но что куда важнее – они познакомились со мной. А значит, теперь я был уже не каким-то непонятным взрослым со свистелкой во рту, а более или менее привычным учителем. Пусть и с эмоциональным фоном, как у гимнастического козла. Но на уроки это особо не влияло.

Пятый «А», несмотря на ранний час, оказался бодр и свеж, причем без всякого кофе, неположенного им ввиду возраста. Перекличка, построение, разминка, круги по залу. Потом низкий старт, к которому я продолжал готовить всю школу согласно календарно-тематическому плану.

– Роман Дмитриевич, а зачем нам этот старт? – спросила девочка с большими широко распахнутыми глазами. – Мы же ни от кого не убегаем.

– Пока не убегаете.

– А от кого будем?

– От нормативов. – сказал я. – Они приходят в конце четверти и никого не щадят.

– А если не сдать?

– Тогда они приходят снова.

Мальчик с торчащей из носа огромной козявкой принял настолько низкий низкий старт, что лег на пол животом.

– Так аэродинамичнее! – объявил он с пола.

– А еще – лучше спится. Понимаю. – ответил я. – Два круга вокруг зала. Но сперва сходи высморкайся.

Парень поднялся, сообщил куда-то в сторону окна, что вообще-то он из футбольной секции, и побежал. До конца урока лежачий футболист стартовал лучше всех и после каждого забега оглядывался на меня, проверяя, смотрю ли я. Смысла в этом я не видел. Но смотрел.

Второй урок с шестым «Б» прошел еще спокойнее. Там уже понимали, чего от них хотят, и особо не выпендривались. Ну, по большей части. За исключением одного моего знакомого штатного клоуна.

Гасан Болен дважды совершил фальстарт (спасибо, что не сэппуку) и оба раза объяснял это тем, что у него «нога сама».

– Нога сама?

– Сама, Роман Дмитриевич. Честное слово!

– Передай ноге, что на соревнованиях за такое снимают. Ногу целиком. И вместе с остальным Боленом.

Класс заржал. Гасан сделал вид, что тоже смеется, и третий раз не фальстартовал.

В общем, два урока подряд прошли более или менее спокойно, за исключением одной ушибленной коленки. Ни завуча в дверях, ни родителей, ни детей с претензиями, ни пожаров в близлежащих зданиях. Я свистел в свисток и выкрикивал команды, дети выполняли, звонок звенел по расписанию. Рутина – даже для неопытного педагога вроде меня. Но рутина, принесшая еще пару пунктов Социального взаимодействия.

Тишь, да благодать.

А тишина в этой школе запросто могла означать не отсутствие событий, а то, что кто-то к ним активно готовится.

Прозвенел очередной звонок, я выпнул последнего представителя шестого «Б» в коридор и отправился обратно в администрацию. Знакомиться с директором.

Глава 10

Вход в кабинет директора располагался в приемной, и отличалось это помещение от всего остального здания так же, как жилая квартира от парадной.

У дальней стены располагались шкафы, в одном из которых кубки и грамоты громоздились вперемешку с различными папками, причем папок было заметно больше, и часть из них лежала поверх кубков. На подоконнике теснились горшки с чем-то зеленым и недавно политым. Активно закипал электрический чайник, а на дверце шкафа висели детские рисунки, приклеенные скотчем за уголки.

Бумаги на столе лежали стопками, которые явно регулярно разбирали и перетряхивали, а не просто хранили. На верхних листах я заметил загнутые углы и пометки маркером. Обычный рабочий процесс.

На выкрашенных в золотистый цвет стенах висели флаги страны и города, а также портрет действующего президента. Владимир Владимирович взирал на меня не то с отеческим одобрением, не то с убийственным прищуром. Но точно не с вожделением. Это я теперь знал.

– Заходите, Роман Дмитриевич, не стойте в дверях. Там сквозняк. – пригласила меня внутрь директор. – Вы же сейчас свободны? Чай будете?

– Буду. – не стал кочевряжиться я.

– Правильный ответ. – улыбнулась она. – Отказавшихся я беру на карандаш.

Людмила Анатольевна оказалась женщиной несколько старше секретаря и ниже меня почти на голову. Что при каблуках сантиметров в семь означало, что без них она будет проходить у меня под мышкой. Короткие высветленные волосы, прямоугольные очки, простые наручные часы, ожерелье из мелкого янтаря, золотые серьги непонятной формы. С учетом минимума косметики выглядела она совсем не по-директорски.

Однако еще больше выбивался из образа приталенный пиджак, накинутый поверх платья камуфляжной расцветки. Не агрессивной армейской, а блеклой охотничьей, будто Людмила Анатольевна планировала скрываться от РОНО во мху. Такое платье явно сшили по фигуре и на заказ, а не купили в Ленте на распродаже.

Двигалась женщина быстро и уверенно, чашки достала не глядя, а говорить начала еще до того, как я сел. Судя по окрасу и поведению, она увлекалась охотой. Или модой. Или основами маскировки. Что в здании, где водится Галина Сергеевна, кажется отнюдь не бессмысленной стратегией.

– Итак, выпускник Лесгафта, спортсмен, звезд с неба не хватали, но и испортить репутацию себе пока не успели. Татуировок я на вас тоже не вижу. Вы у нас уже третий день?

– Третий. – согласился я. – Или пятый. Смотря учитываете ли вы выходные.

– Еще и дотошный. В этом есть свои плюсы. – она поставила передо мной чашку, бросила туда пакетик марки «Азерчай» и залила его кипятком. – Мне докладывают, что вы справляетесь. Дети вас слушают, планы скорректированы, документы в порядке, конфликтов за прошедшие дни завести не успели. Прирожденный учитель. Хотя кое-кто, конечно, утверждает обратное.

Кто именно, она не уточнила. А я не стал спрашивать. И так понятно. Но выходило, что этот «кое-кто» пытался подсидеть меня и здесь. Прямо в этом кабинете. Но у него ничего не вышло. Вернее, у нее. А значит, главный Босс Оф Зэ Гум сего заведения если играет и не на моей стороне, то хотя бы не против меня.

– Кое-кто имеет право на свое мнение. – обтекаемо ответил я.

– Имеет. – согласилась Людмила Анатольевна и отхлебнула чай. – А теперь позвольте извиниться, Роман Дмитриевич. Классное руководство десятым вам навесили, не спросив. По ошибке. Это моя недоработка. Я тогда была в РОНО и утвердила все, не разобравшись. Хотите, снимем? Оформим задним числом. Никто и не заметит.

Тут стоило подумать хотя бы для приличия.

Я не стал.

Во-первых, задание Психо на сплочение подшефного класса стоило шестьдесят ОА. Это больше, чем я заработал с момента установки чипа. Отказаться – значит обнулить прогресс, уже успевший сдвинуться с мертвой точки.

Во-вторых, я и так уже знал, каким образом так получилось. Вышедшая из-под контроля шутка, плюс капелька сентябрьской неразберихи, и один псих, не видящий смысла в отстаивании собственных границ.

Имелась и третья причина. Взгляды восьми пар глаз после того, как я спас их от участи полдня драить сортиры. Я не понимал их. Но хотел не только понять, а еще и почувствовать! Нагрузки же я не боялся. Я вообще ничего не боялся.

– Не надо снимать. – спокойно и непоколебимо решил я.

– Уверены? Двадцать четыре урока вместе с классным руководством – для новичка это, мягко говоря, многовато.

– Уверен. Мы с ними в субботу двор убрали. Считайте, сработались.

– Наслышана. – директор поставила чашку. – И про двор, и про то, как вы его получили. Ладно. Оставляем как есть. Какие-нибудь вопросы, предложения, пожелания? Сразу скажу: лимузин и личного водителя не просите. – она хохотнула. – Ремонт в спортзал тоже. – она вздохнула. – Сама знаю, что нужен, но пока есть другие проблемы.

– Компьютер в тренерскую. – я пошел по уже проторенной дорожке. – Чтобы своевременно заполнять журналы и не мыкаться с ними по всей школе.

– Ваша заявка лежит у меня с пятницы. – Людмила Анатольевна залезла в одну из стопок и безошибочно вытащила из середины нужный лист. – Вот она. Обоснование написано, даже характеристики указаны. Списанный из двести четвертого отдадим вам. Там процессор живой, только память добавить. На днях будет готово.

О-па. Заявку писала Анжела Владленовна. В пятницу. То есть примерно через час после того, как я, по сути, вытолкал ее из тренерской и стал для нее пустым местом.

Значит, человек, разговаривающий со мной как с безликим прохожим за забором психушки, села и оформила заявку на компьютер. В то время как Влад с Еленой на два голоса твердили, что она будет закапывать меня под тоннами макулатуры еще примерно одиннадцать месяцев и двадцать девять дней. Если не больше.

Ну и как мне понимать обычных людей, если они сами друг друга не понимают?

– Еще кое-что. – решил не откладывать в долгий ящик я. – Лестница у спортзала. Она перекрыта дверью снизу и настилом сверху. Явное нарушение пожарной безопасности. Это надолго?

Людмила Анатольевна перестала улыбаться.

– До зимних каникул. – ответила она тоном ровным, как поверхность лезвия гильотины. – Ремонт в плане, деньги выделены, раньше подрядчик не может.

– А что там случилось?

Директор колебалась не дольше секунды.

– А там, Роман Дмитриевич, секрет полишинеля. Я вам его сейчас сама расскажу, потому что в учительской вы то же самое услышите, только в художественном изложении и с парой трупов в придачу. – она отодвинула чашку в сторону и поставила чайник подогреваться. – Мой предшественник оборудовал себе в школе зону отдыха. Кабинет, диван, сауну, бильярд, бар и прочие мужские прелести. Помещения на первом этаже. Вход неудобный. А ему хотелось красиво, и чтобы друзья рукоплескали. Думаю, и не только друзья. Так что он взял и снес лестничный марш между первым и вторым этажами. Просто вырезал, чтобы никто мимо не ходил. Заодно пространство освободилось.

– Марш между этажами. – повторил я. – То есть то, что за дверью, теперь вообще никуда не ведет.

– Никуда. Это кусок первого этажа, отрезанный от школы. На второй все ходят в обход, через другую лестницу, и будут ходить до января. Дело тогда замяли, человек тихо ушел из сферы, а мне достался акт, смета и двадцать кубических метров пустоты.

Она произнесла это ровно, без единой шутки, и до конца фразы ни разу не отвела взгляда.

– Людмила Анатольевна. – обратился к ней я. – Можно я там поживу?

Чайник щелкнул, отключившись. Секунд пять в кабинете стояла тишина.

– Так. – произнесла директор, пару раз выбив пальцами дробь из стола. – Подробнее.

– Я снимаю комнату у знакомых. Они взяли меня к себе после… больницы. Первая зарплата в октябре, и до нее арендовать жилье я не смогу. Мне нужно место, где спать. Там есть стены, дверь и пол, и там все равно никто до января ходить не будет.

– А ваши знакомые вас выгоняют?

– Нет.

– Тогда зачем?

Объяснять было долго. Даже с учетом выдуманных версий, две-три из которых я бы с легкостью сочинил на ходу. Так что я выбрал самый короткий путь.

– Мне двадцать пять лет, и я ни разу в жизни не жил самостоятельно.

[Штраф за манипуляции не хочешь?]

– Она не такой человек, что поддастся на манипуляции, не имея своей выгоды.

[А за вранье?]

– А это и не вранье.

[Ты не знаешь.]

– Ты тоже. Или хочешь открыть мне еще какое-нибудь воспоминание?

[Ты до него пока не развился.]

– Вот и помалкивай тогда.

Людмила Анатольевна смотрела на меня долго. Секунд десять. Потом взяла ручку и принялась вертеть ее между пальцев. Паркер, между прочим. Хоть и не золотой.

– Размышления – вероятность 69%. Сомнение – вероятность 49%. Просчет вариантов – вероятность 35%.

– Хорошо. – согласилась она наконец. – Пущу. Со вторника. Там еще кое-что нужно прибрать. Ключ возьмете у Бориса Мироновича.

Я открыл рот для соответствующей текущей ситуации благодарности, но женщина перебила меня, не дав начать:

– Несколько условий. Никому ни слова. Ни коллегам, ни детям. Вход и выход через журнал охраны. Посторонних не пускать. В старую проводку не лезть, я вам дам удлинитель. И только до зимних каникул. Ни днем дольше!

– Согласен. Спасибо.

– И еще кое-что. – она положила ручку. – У меня к вам будет встречная просьба. Не сегодня. Мы с вами о ней отдельно поговорим. Позже.

– Какая?

– Отдельно, Роман Дмитриевич. – повторила директор. – Пейте чай, у меня скоро важный звонок.

Я допил чай, молча кивнул и вышел.

+3 к Социальному взаимодействию.

+3 к Адаптации.

Недурно за директора-то. Не зря он директорствует. В смысле она. И не зря я столько времени провожу, изучая поведение и реакции других людей. Уже два с лишним часа в школе и до сих пор без штрафов. Ай да я!

Несмотря на предстоявший завтра переезд, уведомления о том, что задание «Съехать от Вороновых» сдвинулось хоть на процент, так и не поступило. Психо по этому поводу вообще не сказал ни слова, что для него было редкостью. Наверное, зачтет по факту. А награда там тоже некислая.

Третьим уроком у меня стояло окно, и первые минут двадцать я потратил на электронные журналы.

Кирилл Андреевич пустил меня в кабинет к дальней машине, попросил не трогать принтер и ушел объяснять восьмому классу, что такое абсолютная ссылка. Я вбивал темы, отметки и отсутствующих под собственным логином, как полноценный сотрудник. Хотя почему «как»? Все документы оформлены по закону, и дети называют меня по имени-отчеству. И даже никто пока не умер. По-моему, я справляюсь.

Закончив, я вышел во двор.

Борис Миронович обнаружился возле второго крыльца, с метлой и в светоотражающем жилете поверх ватника, хотя на улице было плюс пятнадцать. Леший сгребал листья короткими рваными движениями, а увидев меня, выпрямился и оперся на черенок.

– Явился. – бросил он вместо приветствия.

– Доброе утро.

– Утро уже кончилось. – он оглядел двор, почесал бороду и пожевал губами. – Восемь мешков, дерн не драли, кучи не жгли. За щенками ты следил неплохо. Газон за погорелым домом я тоже почувствовал. – последовала пауза. – Порядок.

Выше этого в его системе оценок ничего не было, и я решил, что вложение окупилось. Несколько десятков минут работы моего класса на чужой территории стоили примерно как хороший подарок. Только подарок пришлось бы покупать, а тут хватило легенды, фотоотчета и незакрытых зачетов по ОБЖ.

Кстати, нужно не забыть разобраться еще и с этим. Хоть бы задание кто выдал. Нет? Ну и ладно.

– Бор, я насчет вашего теста.

Метла снова принялась шуршать по асфальту.

– Я занят.

– Вы говорили это в субботу утром. И в субботу днем.

– А сегодня ничего и не поменялось.

– Что ж. Тогда я покажу.

Я подошел к его каптерке. На двери висел навесной замок. Старый, с потертой дужкой, размером с мою ладонь. Я положил на него руку и сделал то, в чем последние дни неоднократно практиковался. Проник сознанием внутрь личинки, нащупал штифты и сам стал ключом.

Замок открылся с сухим щелчком.

Метла упала на асфальт.

Бор оказался рядом раньше, чем я успел убрать руку. Пальцы у него сомкнулись на моем запястье и отдернули ладонь от двери с неожиданной для старика силой.

Леший огляделся. Сначала посмотрел на окна школы, потом на ворота, затем на улицу за забором. И только после этого перевел взгляд на меня.

– Больше так не делай. – тихо произнес он. – Никогда. Ни здесь, ни где-нибудь еще.

– Значит, вы видели.

– Я видел, как замок открылся. – дворник поднял метлу. – А теперь скажи мне, куда ты дел ключ, и я пойду работать, а мы оба притворимся, что ничего не было.

– Ключа нет. – я не сдвинулся с места. – В четверг вы проверили меня тестом с пуговицей и сказали, что я не маг. Я вам поверил. А в пятницу днем я открыл рукой запертую дверь, и с тех пор открываю все, к чему прикоснусь. Мне нужно знать, что происходит.

Леший молчал даже дольше, чем Людмила Анатольевна. Он стоял, опираясь на метлу, и смотрел мне в район солнечного сплетения. И жевал губами.

– Не знаю. – сказал он наконец.

– В каком смысле?

– В прямом, забодай тебя енот! Не знаю. Тест на тебе показал человека без дара. Тест этот старше меня раза в три, и врет он примерно никогда, потому что врать там нечему. Там сама природа работает. Не я. – он поморщился. – А теперь ты открываешь мой замок без каких-либо движений силы. И я тебе честно говорю: так не бывает. Ни у людей, ни у наших. Дар либо есть, либо нет. Третьего никто не придумал.

– Значит, тест ошибся?

– Значит, ошибся. – неохотно согласился Бор. – Впервые на моей памяти. И знаешь, что мне в этом нравится меньше всего? Не то, что он ошибся. А то, что кто-то мог заставить его ошибиться.

– Кто?

– Вот я и думаю. – леший снова оглядел двор. – И думать буду молча. И тебе советую. Ты ходишь по школе, где десятки человек взрослых и сотни детей, и у каждого в кармане телефон с камерой, будь они неладны. На раз снимут, на два выложат, а на три к нам приедут. Не журналисты приедут, белку тебе в дупло!

Про тех, кто приедет, он не уточнил. А мне и не требовалось. В четверг я уже имел удовольствие общаться с асуром и девом. И хоть те меня тогда ни в чем не подозревали, пока что мне хватило.

– Психо, ты это фиксируешь?

[Фиксирую открытие навесного замка. Механизм изношен. Дужка деформирована. Вероятная причина срабатывания – коррозия и усталость металла.]

– Замок открылся от прикосновения.

[Замок открылся. Прикосновение было. Причинно-следственная связь между этими событиями не установлена, поскольку магии не существует.]

– А куда ты записываешь то, чего не существует?

[В закрытую директорию. По твоему же распоряжению. Слушаю и повинуюсь.]

Бор прислонил метлу к перилам, повесил замок на место и резко его защелкнул, после чего пару раз дернул. Замок скрипел, но не поддался.

– Иди на урок. – буркнул он. – Звонок уже был.

Звонка я не слышал. Но спорить с лешим о звонках – занятие для человека с большим запасом свободного времени. А у меня четвертым уроком стоял седьмой «А», и до встречи с ними оставалось минуты три.

Слишком мало, чтобы поразмыслить над ответами Бора. Но зато вполне достаточно, чтобы запланировать разговор с ОБЖшником. Например, после урока. Или в одно из окон. Их у меня сегодня еще два.

Но что-то здесь точно нечисто…

Глава 11

Урок седьмого «А» начался согласно расписанию, и первые двадцать минут прошли ровно так, как написано в тематическом плане. Без своих коллег из класса «Б» и после моего внушения на прошлой неделе ребята поглядывали на меня с опаской, что прилежно фиксировал Психо. Я же напустил на себя максимально строгий вид и старался выглядеть так, будто в любую секунду достану из-за пояса пару револьверов и открою огонь на поражение, инфернально при этом хохоча.

Кажется, у меня получалось.

Перекличка, построение, четыре круга по залу, потом разминка на месте. Двадцать человек стояли в две шеренги и делали наклоны под мой счет. Приходилось считать вслух, потому что иначе пропадала синхронность, и класс разъезжался, словно разноцветные шарики M&M’s. Кроссовки поскрипывали по лаковому покрытию, из окон под потолком лилось солнце и высвечивало поднятую ногами пыль. За стеной что-то с шумом упало и затихло.

Мальчишки в задней шеренге норовили доставать до пола костяшками вместо ладоней, и я дважды объяснил разницу между настоящей пластичностью и умением просто сгибать колени. Девочки в передней работали честно и изредка вполголоса обсуждали посторонние вопросы, но темп держали. Несколько человек сидели на лавке запасных, и двое из них принесли справки, лежавшие теперь у меня в папке.

Через пару недель мне предстояло вывести этот класс на низкий старт, а пока хватало и того, что они не спотыкались об собственные ноги. Урок шел своим чередом. Я стоял и циклично считал до четырех, параллельнсо думая о том, что в тренерскую скоро привезут компьютер, а со вторника у меня появится собственный уединенный угол. Планы на неделю выглядели стройными и вполне осуществимыми.

Двери в зал резко распахнулись, ударившись об стены с громким «бабах!». Будто в вестерне.

Первой в салун, в смысле в спортзал, вошла Галина Сергеевна. За ней шествовала высокая женщина в очках без оправы, в темном пальто, с папкой под мышкой и с телефоном в руке. Последним, слегка отставая, шагал низкорослый крепко сложенный мужчина в куртке и с пышными рыжеватыми усами, занимавшими примерно треть лица. Словно он отобрал их у моржа.

– Продолжайте, дети, продолжайте. – произнесла завуч тем голосом, каким объявляют минуту молчания. – Роман Дмитриевич, подойдите.

Двадцать человек немедленно перестали делать наклоны и развернулись к дверям.

– Идет урок. – напомнил я.

– Урок подождет.

Морозова Г. С.: Торжество – вероятность 71%. Предвкушение – вероятность 44%. Напряжение – вероятность 30%.

Опять?

Я подошел. Женщина в очках открыла папку.

– Инга Каунис, председатель родительского комитета школы. – представилась она. – Роман Дмитриевич, к нам поступила информация об установке в спортивном зале скрытого записывающего устройства. Я обязана вам напомнить: пункт четвертый положения о защите персональных данных обучающихся, статья девятая закона о персональных данных, а также локальный акт школы от прошлого года, где видеонаблюдение допускается исключительно в местах общего пользования, открыто, с уведомлением и по согласованию с родительским комитетом. В залах и раздевалках – не допускается ни при каких обстоятельствах.

– Согласен. – кивнул я.

– Что значит согласен?

– Значит, что вы процитировали правильно.

Усач в разговор не вступал. Рыскающим взглядом он всматривался в шведскую стенку возле окна.

Ровно туда, куда я в пятницу махнул рукой в присутствии Галины Сергеевны.

– Вон там, да? – спросил он и, не дожидаясь ответа, пошел через зал.

– Уважаемый, у детей идет занятие. – предостерег его я.

– Дети – это как раз то, из-за чего я приехал. – ответил он.

Мужчина снял куртку, бросил ее на скамейку и полез. Лез уверенно, ставя ноги на перекладины через одну, и на высоте метра в три начал шарить рукой по кронштейнам, по верхнему торцу и по стыку с балкой.

Класс подтянулся ближе. Кто-то уже снимал видео.

Галина Сергеевна стояла в трех шагах от меня, держа руки перед собой. Подбородок приподнят, плечи развернуты, взгляд направлен строго вверх, на человека на стенке.

Я прекрасно знал, что ничего туда не устанавливал, и за выходные у завуча было два полных дня, чтобы в этом убедиться.

Но она не могла заявиться сюда с председателем родительского комитета, не проверив заранее, что что-нибудь обязательно найдется. Человек, подбросивший в тренерскую чужое белье и заранее подговоривший ребенка, наугад на сцену не выходит. Он выходит ровно тогда, когда все готово к классному шоу.

Значит, за выходные это самое все и случилось.

И теперь, по ее мнению, меня ждал публичный позор, увольнение, а следом и арест.

Какая досада.

– Тут ничего нет. – заявил усатый сверху.

– Правее посмотрите. – уверенно отозвалась завуч.

Он посмотрел правее. Спустился на две перекладины, прошел вдоль стенки, проверил второй пролет, потом третий. Слез, отряхнул ладони о брюки, вскарабкался снова, на этот раз с другого края, и провел ладонью по каждому кронштейну сверху донизу.

– Ничего нет. – повторил усач.

В зале стало тихо.

Галина Сергеевна сделала несколько шагов вперед и сама посмотрела на стенку. Ее подбородок опустился. Пальцы левой руки сжали ткань юбки чуть выше колена и почти сразу медленно разжали.

Торжество – вероятность 0%. Предвкушение – вероятность 0%. Растерянность – вероятность 58%. Подозрение – вероятность 66%.

Камеру я снял утром.

Маленькая, черная, размером с половину спичечного коробка, на магнитной клипсе. Сидела за верхней балкой третьего пролета, под углом, захватывающим весь зал и дверь в тренерскую. Я обнаружил ее перед первым уроком, когда обходил помещение и проверял инвентарь. Сейчас она лежала во внутреннем кармане олимпийки и слегка мешала при наклонах.

Обходить зал по утрам я начал не потому, что я весь такой из себя гений (хотя ум определенно входит в число моих достоинств. Ум и скромность. Да.), а по чужому совету. Кирилл Андреевич предложил мне носить бронежилет под формой, а Психо добавил, что неплохо бы в школе передвигаться вдоль стен крабиком.

Советы я воспринял буквально, насколько сумел, но за неимением бронежилета решил все проверять. Вдруг балку подпилят, ребенок расшибется, а виноват буду я. Я бы сам не стал рисковать детским здоровьем – это как минимум незаконно, – но кто знает, что на уме у нормисов.

– Кхм, дорогая, я, конечно, извиняюсь, но там пусто. – вынес вердикт усач, спускаясь на пол. – Голая стена и крепления. И пыль. Много пыли.

– Я вижу. – процедила председатель родительского комитета и посмотрела на завуча.

Я решил, что момент подходящий.

– Галина Сергеевна. – произнес я максимально доброжелательно. – Я вас очень прошу: в следующий раз, когда вам поступит какая-нибудь информация, не нужно сразу прибегать с родительским комитетом, полицией, армией и другими структурами.

– Что? – переспросила она.

– Понимаете, я-то переживу. – невозмутимо развел руками я. – А вот школа может понести репутационные потери. И не только школа. – я выразительно на нее посмотрел. – Представьте, как это будет выглядеть сегодня в чате родителей седьмого «А». – я кивнул в сторону юных операторов. – Да и в других чатах. Люди ведь сначала пересылают, а потом думают.

– Немедленно удалить все видео! – рявкнула завуч.

– Ой, а я уже отправил. – пискнул один мальчик.

– И я тоже. – попятилась девочка.

– А я вообще стрим веду…

Класс заржал. Открыто. Всеми двадцатью с лишним глотками. И вот тут я даже не пытался никого утихомиривать.

Галина Сергеевна уже в который раз обожгла меня огненными хлыстами взгляда, прошипела что-то на змеином, развернулась и стремительно вышла прочь. Инга Каунис закрыла папку, глянула на меня с прищуром и удалилась следом.

Усатый задержался.

Он взял со скамейки куртку, помялся и подошел.

– Вы это… – произнес он вполголоса. – Извините, да? Я же не разбирался. Мне сказали, что дочку снимают в раздевалке. Она у меня тут учится. В десятом. Ну я в машину, и приехал.

– Милана Каунис. – догадался я. – Я ее классный руководитель.

– Ага. – он моргнул. – Так это, значит, вы.

– Значит, я.

– Тогда тем более извините. – мужчина сунул мне руку, я пожал. Ладонь у него оказалась сухой и жесткой, с мозолями у оснований пальцев. – Она про вас дома рассказывала. Хорошее, между прочим. Ладно, не буду мешать, у вас урок. Эх, женщины…

Он махнул куда-то в сторону дверей и ушел, качая головой.

+2 к Адаптации.

Ну вот, опять Эмпатия отстает. Да где ж ее возьмешь? Я ведь за весь инцидент даже не вспотел, не говоря уже о чем-то большем. Вожделению тут тоже не место. А другие эмоции что-то не торопились объявляться. В конце концов, в глубине души я понимал, что терять мне нечего. Кроме рабочего места, полученного не самым честным образом.

Семиклассники за время представления про разминку забыли окончательно, так что мне пришлось повысить голос и заставить их бегать кругами. А еще экстренно переписывать в голове план урока, компенсируя потраченное впустую время. Нормативы на носу, а тут эта со своими фокусами. Не могла на перемене объявиться?

А на перемене зал опустел, и голос подал уже Психо.

[Новое задание: «Выяснить причину неприязни Галины Сергеевны Морозовой».]

– Зачем? Я ее и так отвадил.

[Трижды за три рабочих дня. Отваживать можно бесконечно. Устранить корень проблемы, как правило, эффективнее.]

– Срок?

[Не ограничен. Награда: +20 Очков Адекватности. При использовании системных подсказок – вдвое меньше.]

Я стоял посреди пустого зала, держал руку в кармане, где лежала чужая камера, и думал об одном.

А ведь Галина Сергеевна и правда взъелась на меня еще до того, как я появился в этой школе.

Тишину после ухода двадцати с лишним детей вполне можно записывать в учебники как отдельное физическое явление. Эффект такой, будто что-то откуда-то вынули, но кажется, что оно там еще есть. Типа занозы, например. Или рыбной косточки между зубов. Уши продолжают ждать шума и первые полминуты слышат его даже в абсолютно пустом спортзале, заполненном лишь пылью, подсвеченной косыми столбами солнечных лучей.

Четвертый урок закончился в одиннадцать сорок. Седьмым, в тринадцать пятьдесят, у меня стоял девятый «А». Между этими отметками лежали два с лишним часа, в течение которых школа во мне не нуждалась.

То есть я мог бы освободиться в половине первого, а так придется торчать тут до половины третьего. Впереди меня ждало три часа в школе, из которых с учениками я проведу сорок пять минут. Занятная пропорция для человека, нанятого работать с детьми.

Я будто выиграл конкурс, но призом стал годовой запас прокладок. Родиться мне довелось мужчиной, а значит, приз буду использовать не по назначению.

У безработных часов имелось как минимум одно полезное свойство: они подходили для дел, до которых иначе не добирались руки. Например, журнал семиклассников. И один должок перед десятым.

[Урок с вмешательством третьих лиц завершен. Структура занятия сохранена.]

– Это ты к чему?

[Ни к чему. Констатирую. Иногда мне хочется просто констатировать.]

В учительской пахло растворимым кофе и мокрой тряпкой. За столом две учительницы английского разбирали тетради, ухитряясь одновременно обсуждать чью-то свадьбу, чей-то ремонт и чью-то дочь, поступившую не туда, куда нужно. Темы шли параллельно и друг другу не мешали.

Я занял свободный компьютер и вбил в журнал седьмого «А» тему, оценки, отсутствующих и присутствующих. Ну и освобожденных, справки которых остались лежать у меня в столе.

– Роман Дмитриевич, а вы к нам надолго? – спросила та учительница, что помоложе. Мое имя они уже знали, а вот я их, хоть и видел уже не первый раз, пока не различал. Одинаковые стрижки, одинаковые кардиганы, у старшей – очки. Та, что в очках, смотрела на мою голову.

– Пока не выгонят.

– Ой, это правильный настрой. – одобрила младшая. – А можно нескромный вопрос?

– Можно.

Паузу она выдержала ровно такую, чтобы вопрос перестал считаться нескромным. И все равно спросила:

– Это у вас краска или свое?

За три рабочих дня прядь на моем виске по приблизительным подсчетам разглядывали человек сто. Отважились спросить значительно меньше. Версию про прадеда-йети я уже использовал, а новую заготовить не успел. На ум что-то тоже ничего путного не лезло.

– Свое. – ответил я. – Поседел за одну ночь.

– Ужас какой! А что случилось-то?

– Не помню.

Шуршание тетрадей прекратилось.

– Как это не помните?

– Ночь помню. Что в ней происходило – нет.

Возникла пауза, в которую можно было припарковать автобус. Молодая учительница медленно села ровнее. Старшая отчего-то посмотрела на дверь, потом на кружку.

– Ой. Простите, ради бога.

– За что?

– Ну как… мы тут гадаем, а вы…

– Вы гадали правильно. Одна из вас даже выиграла.

Обе засмеялись, но как-то слишком быстро для нормальной реакции. Может, кофе был горячий.

[+ 1 к Социальному взаимодействию.]

– За что?

[За правдивый ответ, поданный в форме шутки. Ты сказал то, что есть, и никто не почувствовал себя неловко дольше четырех секунд. Это прогресс.]

– Девушки, встречный вопрос. – я развернулся на стуле. – Кто у нас ведет ОБЖ?

– Петр Николаевич.

– А Петр Николаевич – это кто?

– Трудовик наш, Скворцов. – старшая махнула рукой почему-то в сторону окна с видом на пустой двор. – Отдельного обэжэшника нам лет пять не дают, вот он и совмещает. Мастерская на другом конце этажа, за углом.

– Спасибо.

– А он вам зачем?

– Долг отдать.

Я оставил их наедине с формулировкой и вышел.

Долг существовал в самом деле. Только не тот, о котором могли подумать педагогини. В субботу мой десятый класс кучу времени убирал чужой газон у сгоревшего дома, и расплатился я с ними обещанием закрыть хвосты по ОБЖ. Обещание услышали все присутствующие, да еще и при свидетелях. С ликованием, флажками и маленьким салютом. Значит, теперь долг следовало отдать.

Припаши подростков к работе, не заплати – и в следующий раз найдешь в своей постели отрубленную голову лошади. Так говорили на учительском форуме. Знающим людям нужно верить.

Возле лестницы на первом этаже висела та самая таблица, управляющая жизнью нескольких сотен человек. Я легко отыскал глазами упоминание нужных предметов и вычленил из общей картины главное в работе Скворцова П.Н. за сегодня. Первый урок, второй и третий. Точка.

Человек отработал три сорокапятиминутки подряд, освободился в десять тридцать пять и, будь у него хоть капля здравого смысла, давно пребывал бы где угодно, кроме этого здания.

Вот у кого нормальное расписание.

Я еще раз осмотрел свое. Первый, второй, четвертый, седьмой – четыре урока, размазанные по всему дню тонким слоем. Ну-ка, а география? Уроки шли со второго по шестой, уложенные плотно, как плитка в ванной.

Ясно-понятно.

Сходим-ка в обитель Петра Николаевича. Вдруг задержался?

Мастерская оказалась заперта. Из-под двери тянуло опилками и пролитым лаком, а на небольшом стенде висел график работы кружка и объявление о наборе на конкурс скворечников. Смежный кабинет ОБЖ встретил меня тем же: замок, темное стекло и плакат «Действия при пожаре» в коридоре. На плакате человечек аккуратно покидал горящее здание. Я мысленно пожелал ему удачи.

Я хотел уже сходить наружу и проверить закуток, где, по моим наблюдениям, курила половина персонала, как меня окликнула уборщица с ведром и шваброй.

– Скворцова ищете? – спросила женщина, выжимая голыми руками драную, как парус «Летучего голландца», тряпку.

– Его. Не подскажете, где?

– Ушел давно. – она намотала тряпку на швабру. – Он редко когда задерживается. У него дача в Сиверской, автобус в одиннадцать десять, вот и бежит.

– А завтра?

– Откуда ж мне знать.

– Понял, спасибо.

Я вновь вернулся к расписанию и выяснил, что во вторник последний урок у Петра Николаевича пятый. А у меня как раз после пятого окно. Ну, значит, там я его и подловлю. Долги нужно отдавать. Причем желательно раньше, чем по ним набегут проценты, и кредиторы высыпят твои зубы в твой же карман. А кто знает, что у десятиклашек на уме. У них же совсем тормозов нет. Хуже психов!

Глава 12

До седьмого урока оставалась еще уйма времени. Я вернулся в спортзал, сел на скамейку, вытянул ноги и принялся размышлять об одной довольно важной штуке.

Тест лешего показал, что я не маг. И несмотря на это в пятницу я без всякого ключа открыл запертую дверь.

Вариантов, если подумать, получалось три.

Первый: испортилась пуговица. Я водил над ней ладонью, пуговица не шелохнулась, а по словам Бора, этот тест старше него раза в три. Старые вещи ломаются. Правда, тогда он заметил бы это сам. Человек, проработавший с одним инструментом столько лет, обычно чувствует, когда тот начинает врать. Не человек – тем более.

Вариант второй: тест исправен и меряет ровно то, что меряет, но меряет не то, что делаю я. Может, у них там дар – это одно, а открывание замков – совсем другое, и я просто не попадаю в нужную категорию. Особенно если я вообще не человек.

Ну и на закуску: тест исправен, я маг, но на момент проверки во мне что-то было выключено.

Третий вариант я забраковал первым. Потому что для него требовался кто-то, кто это что-то выключил, а такого кого-то у меня в наличии чего-то не имелось. Ну или как-то так.

– Психо, дай вероятности по трем вариантам.

[Отказ.]

– Причина?

[Все три описывают устройство явления, какого не существует. Прогноз по несуществующему называется гаданием. Гадание вне моей компетенции.]

– Тест существует. Я его проходил.

[Зафиксировано прохождение процедуры с использованием предмета одежды. Диагностическая ценность процедуры не установлена. Вероятности не рассчитываются.]

– Спасибо. Очень помог.

[Всегда пожалуйста.]

Время тянулось предательски медленно, и я, не переставая размышлять над своей судьбой, решил занять еще и руки.

Пересчитал мячи в тренерской. Волейбольных оказалось четырнадцать, из них одиннадцать накачанных. Баскетбольных девять.

Свел ведомость инвентаря и переписал ее набело.

Набросал план урока на вторник. Потом сделал к нему запасной вариант на случай дождя. Метеоритного.

Пересчитал скакалки. Девятнадцать.

Через десять минут пересчитал снова. Все еще девятнадцать.

[Количество скакалок признано стабильным. Дальнейший пересчет не рекомендован.]

– Сам разберусь.

Посмотрел на часы. Потом еще раз. Потом еще два раза. Между первым разом и четвертым прошло меньше двух минут.

[Сообщить, когда сдвинется стрелка? Чтобы ты не пропустил.]

– Не мешай, я занят.

Время провел продуктивно.

Но баллов за это никто не дал.

В двенадцать тридцать пять прозвенел звонок, и школа хлынула вниз, в столовую. Отправился туда же и я. Контейнер с сырниками я нес перед собой, словно сапер взведенную мину, и дети расступались передо мной, не рискуя попасть в зону поражения. Утром Елена всучила мне его чуть ли не насильно, а я до сих пор не понимал, что по этикету положено делать с чужой заботой в пластиковой таре.

В столовой гудели две сотни глоток, создавая сплошной неразделимый шум. На этот раз пахло тушеной капустой, компотом и мокрыми подносами. Я подошел к раздаче, оглядел зал и не увидел ни Алены, ни Кирилла, хотя рассчитывал встретить хотя бы одного из них. Вопросы копились быстрее, чем я успевал получать на них ответы.

– Опять со своим? – тетя Зина уперла кулаки в бока, немного смяв фартук.

– Опять.

– Ну и правильно! Свое завсегда лучше. – она вытянула шею и заглянула под крышку. – Творожные?

– Творожные.

– С утра лежат?

– С половины восьмого.

– Так они ж у тебя скиснут, милый мой. – контейнер она отобрала раньше, чем я сообразил, стоит ли отдать его добровольно или защищать, как тылы в баре «Голубая устрица». – Ты вот что. Завтра утром сразу мне неси, я в холодильник уберу. Места навалом, мне не жалко. И желудок береги, он у тебя один.

– Хорошо.

– Компот не забудь.

Контейнер вернулся ко мне подогретым и накрытым крышкой от кастрюли. Компот я тоже взял. С тетей Зиной выгоднее соглашаться сразу, ведь она в любом случае окажется права. Но так можно начать трапезу чуть быстрее.

Я сел за учительский стол и не успел взяться за ложку, как рядом приземлился Аркадий Борисович. Химик расставил приборы по одному ему ведомой системе и навел на мой контейнер взгляд естествоиспытателя.

– Домашнее. – констатировал он. – Уважаю. Раньше все с домашним ходили. Термосы носили, представляешь? Настоящие, стеклянные, в пробковой оболочке. Уронил – все, покупай новый.

– Неудобно.

– Зато вещь! – он ткнул вилкой в воздух. – А теперь все одноразовое. Стаканчик – одноразовый, ручка – одноразовая, учитель – одноразовый. Пришел, отработал, ушел. А раньше человек в школу на сорок лет приходил! Я вот в этом здании с восемьдесят второго, между прочим. Тут и стены другие были. И дети.

– Дети всегда одинаковые.

– Ничего подобного! – возражению химик обрадовался так сильно, что забыл есть, а Психо высветил проценты эмоций, какие обычно бывают только у детей. – У меня в восемьдесят пятом класс сам вытяжной шкаф собрал. Своими руками! А на прошлой неделе прошу девочку принести штатив из лаборантской, а она мне заявляет, что у нее справка. Справка, Роман Дмитриевич! От штатива!

Я жевал сырник и издавал звуки в положенных местах.

Как я уже понял, собеседник Аркадию Борисовичу не требовался. Требовались уши. Любые. Лишь бы не встали из-за стола раньше времени. А с остальным химик справлялся сам. От справок он перешел к ЕГЭ, от ЕГЭ к телевизору, от телевизора к тем, кто развалил страну, не понес наказания и разваливает дальше, поскольку наказания не понесет и впредь. Министерству образования досталось отдельно и без стеснения в выражениях. Заодно перепало мэрии, депутатам и некоему Семенычу из гаражного кооператива, пролезшему во власть в лохматом году.

Мне было все равно. Человек имеет право на мнение, а я имел право доедать под это мнение сырники.

Минут через десять я вспомнил про новое задание и кое-как вклинился в непрекращающийся поток чужого мыслеизъявления.

– Аркадий Борисович. – я отставил стакан в сторону. – А Галина Сергеевна тоже с восемьдесят второго?

– Морозова? Нет, она сильно позже. Лет двенадцать как. Или пятнадцать. – он нахмурился. – Около того. А что?

– Изучаю коллектив.

– А-а. Ну изучайте. – оживился химик, будто ждал этого вопроса все двенадцать лет. Или пятнадцать. – Галина Сергеевна – человек старой закалки. Подчеркиваю – в хорошем смысле. Порядок, дисциплина, отчетность. Все нынешнее, мол, «ребенок – личность, ребенок имеет право» – это не к ней.

– Строгая.

– Не строгая, а правильная. Есть разница. – он сделал жест рукой, будто вворачивал невидимую лампочку. – По ее мнению, нужно делать все по инструкции, и ничего плохого не случится. До недавних пор все так и работало.

– А теперь не работает?

– А теперь у нас Людмила Анатольевна.

Произнес он это без выражения, и фраза повисла над столом, как… так и не ввернутая до конца невидимая лампочка.

– То есть?

– То есть Людмила Анатольевна у нас недавно. А Галина Сергеевна перед этим столько лет ждала. – Аркадий Борисович вернулся к котлете. – Ну, не дождалась, бывает. Работает вот.

– Ждала чего?

– Того самого и ждала. – химик покосился по сторонам и сменил тему с ловкостью человека, сорок лет выживающего в серпентарии учительской. – Она, между прочим, за здоровьем следит, не то что некоторые. Три раза в неделю ходит на это… ну, где на ковриках… Физкультура такая для взрослых, слово вылетело.

– Фитнес? Пилатес?

– Во-во, оно самое. Я в этом не разбираюсь, я в этом не участвую, у меня спина. – он вздохнул и переключился без всякого перехода. – А автобус восемнадцатый теперь ходит раз в сорок минут, представляешь? Сын мой говорит, приложение поставь, а приложение врет. У нее, кстати, тоже сын. В прошлом году институт закончил, дома сидит. С арбитражным судом работает. Вроде как. А вот у нас на восемнадцатом маршруте раньше…

Про маршрут я слушал вполуха.

Улов я оценил как уклейку, пучок водорослей и стеклянную бутылку. Даже без послания внутри. Женщина сорока восьми лет, старой закалки, любит порядок, обижена на назначение начальства и три раза в неделю лежит на коврике. Ни одного пункта, который объяснял бы, зачем ей понадобилось подбрасывать в мою тренерскую чужое белье и тащить в зал председателя родительского комитета.

Психо на сей счет тоже молчал. И я его не спрашивал. Подсказки удешевляют награду ровно вдвое, а я жадный.

– Слушай. – химик вдруг остановился на середине фразы про кольцевую. – У тебя седьмой урок сегодня есть?

– Девятый «А».

– И у меня седьмой. Одиннадцатый. – он оживился. – Тебя не затруднит мне потом с журналами помочь? А то я с этой мышкой воевать устал уже. Вожу ее по столу, вожу, а стрелка колом стоит. Как приклеенная. Я уже и тряс, и батарейки менял, кажется, и заявку писал, мне ее месяц…

– Помогу.

– …месяц согласовывают, а оценки-то каждый день… – он осекся. – Поможешь? Вот спасибо!

– Пожалуйста. Тогда после седьмого урока, в учительской.

+1 к Адаптации.

– За журналы? Ты же говорил, что больше не будешь за них начислять.

[Не за журналы, а за согласие, выданное раньше, чем он договорил просьбу. Такое люди запоминают.]

Звонок ударил по ушам, и столовая потекла в коридор.

Окно шестого урока, любезно предоставленное составителем расписания, я потратил на подготовку к завтрашним переговорам.

Сидя в тренерской, я открыл блокнот и выписал всех, кто в субботу махал граблями на чужом газоне. Восемь фамилий. Против каждой я собирался поставить закрытый зачет по ОБЖ – и на этом месте обнаружил дыру в собственном плане. Зачеты стояли в журнале Петра Николаевича, доступа к чужому журналу у меня не было, а сам Петр Николаевич пока не подозревал ни о сделке, ни о моем существовании.

То есть завтра мне предстояло прийти к незнакомому человеку и попросить его выставить восемь оценок за работу, которой он не видел, по предмету, который веду не я. В переводе на язык нормисов – попросить незнакомца подделать отчетность в мою пользу.

Требовалось предложение, от которого трудно отказаться. Деньги отпадали: и не было их, и статью можно поднять на ровном месте. Оставался бартер. Что может физрук предложить трудовику? Спортзал для секции. Помощь с погрузкой. Спину, в конце концов. У половины мужчин его возраста спина – самая уязвимая переговорная позиция.

[Рекомендация: начни с честного изложения ситуации. Вероятность успеха выше пятидесяти процентов.]

– С каких пор ты за честность?

[Я всегда за честность. Она статистически дешевле.]

Я записал три варианта подходов в блокнот, подчеркнул слово «спина» и к звонку на седьмой урок чувствовал себя во всеоружии.

Девятый «А» отбегал положенное им время без происшествий, если не считать расстегнувшегося под спортивным топиком лифчика и наглой попытки уйти «по семейным обстоятельствам». Последняя вдребезги разбилась о мою просьбу назвать хоть одно такое обстоятельство. В следующий раз будет лучше готовиться. Может, и отпущу.

В учительской после уроков задержались три человека, и самым громким из них ожидаемо оказался Аркадий Борисович. Химик восседал за компьютером у окна с видом человека, проигравшего технике последнюю битву. Мышь он держал в кулаке, как гранату.

– Вот, полюбуйся! – он ткнул пальцем в экран, где спокойно горела таблица электронного журнала. – Что я говорил? Стоит. Издевается.

Я посмотрел на стол. Стеклянный, с идеально гладкой столешницей, украшенной разводами от чьей-то кружки.

– Аркадий Борисович, ей не за что цепляться. Мышь по стеклу не видит движения.

– Как это не видит? У нее что, глаза есть?

– Что-то вроде того. Снизу.

Я взял из лотка принтера лист бумаги и подложил под мышь. Стрелка поехала. Химик проследил за ней взглядом, потом посмотрел на лист, потом на меня.

– И все? Лист бумаги?

– И все.

– А эти мне все про драйвера талдычат. – он произнес слово «драйвера» с той же интонацией, с какой обычно произносил «министерство». – Я уже заявку писал на новую мышь. Три штуки согласовывали.

– Теперь можете отозвать.

– Ну уж нет. Пусть везут. Раз согласовали. В хозяйстве пригодится. – он подвинулся, освобождая мне место за соседним компьютером. – Садись, Рома, садись. Значит, смотри, у меня седьмые не выставлены, восьмой «Б» частично, и еще там колонка какая-то серая, не нажимается…

Следующие минут двадцать мы работали конвейером: я нажимал, а он диктовал, попутно рассказывая, что в его время журнал был один, бумажный, синий, и никаких паролей не спрашивал. Я вводил его оценки и параллельно закрывал собственные графы за последний урок.

– …и вот тогда, в восемьдесят пятом, у нас в лаборантской стоял вытяжной шкаф. – вещал химик. – настоящий, чугунный, его четыре человека поднимали. А сейчас что? Пластик. Дунь – улетит. Я в министерство звонил, между прочим. Дважды. И оба раза мне ответил робот. Ро-бот. Понимаешь, к чему все идет? Скоро и нас всех заменят на…

У меня в кармане олимпийки завибрировала и грянула полифонией Нокия. На экране высветился один из трех номеров, которые я удосужился записать в телефонную книгу.

– Секундочку. – я поднес трубку к уху. – Да.

– Ром, ты еще в школе? – Елена говорила выше и быстрее обычного. На заднем плане что-то тяжелое проехало по полу, звякнуло железо, и мужской голос с чувством помянул чью-то мать.

– В школе. Добиваю журналы.

– Меня с работы сдернули. Позвонили, сказали приехать немедленно. Я уже дома. Тут... – она отвлеклась и крикнула в сторону «Да не трогала я ваши санки!». – Тут такое…

– Что Влад?

– Сказал, что у них завал. Он в институте еще на день застрянет. Ты скоро?

– Выдвигаюсь.

– Ага. Все, у меня тут...

И отключилась, не уточнив, что у нее там.

– Стряслось чего? – Аркадий Борисович смотрел поверх очков.

– Выясню на месте. – я дощелкал страницу девятого «Б» и поднялся. – Этот журнал готов, остальные завтра.

– Да куда? Там еще восьмые...

– Завтра, Аркадий Борисович.

– Ну завтра так завтра. – покладисто согласился он. – Спасибо, выручил. С меня причитается. Реактивов не предлагаю, хе-хе.

Я кивнул и направился к выходу.

На крыльце меня перехватила Алена.

Стояла она у перил с контурными картами под мышкой и телефоном в руке и чего-то ждала. Возможно, дождя, чтобы смыть пыль с обуви. Дождя, несмотря на сентябрь, из небесной канцелярии не присылали уже давненько.

– О, а я думала, ты уже смылся. – сказала она. – Ну, как первый понедельник по новой сетке? Видела, тебе там с окнами намудрили. Сочувствую.

– Нормально. Все окна успешно пережил.

– Слушай, у меня к тебе дело… – девушка переложила карты в другую руку и заправила прядь за ухо. – Ну, не то чтобы прям дело. Я в среду веду седьмой «Б» на экскурсию в музей, и там надо второго сопровождающего. А еще я хотела спросить, ты ведь…

– В среду не смогу. – отрезал я, уже спускаясь по лестнице. – У меня же каждый день до седьмого урока.

– А, ну да. – она осталась на верхней ступеньке. – Конечно. Логично…

– Извини, у меня дома что-то случилось.

Оживление – падение вероятности с 74% до 31%. Смущение – вероятность 48%.

– Понимаю. – кивнула географичка. – Тогда в другой раз.

– В другой раз.

У забора я оглянулся. Алена все еще стояла на крыльце с контурными картами и в телефон не смотрела. Чего хотела – непонятно. Сама же видела мое расписание. А я – ее. Кстати, она же, вроде, после шестого должна была закончить. Чего тогда тут торчит? Заняться нечем? Знакомая ситуация. Прямо как мне сегодня во время окон.

Глава 13

Парадную я открыл собственным ключом. Приложил таблетку домофона, дождался писка и потянул тяжелую дверь – процедура заняла три секунды и никакого удовольствия не доставила. Поскольку удовольствий я не испытываю. Только вожделение. Но вожделеть тут как будто бы нечего.

Брелок-дельфин, при жизни потерявший оба плавника, болтался на связке и постукивал по костяшкам.

Лифт полз на девятый этаж со скоростью беременной улитки. Голоса я услышал еще на уровне седьмого. На последнем двери разъехались, и голоса обрели плоть.

Тамбур стоял распахнутый настежь. Впервые с моего приезда я увидел, что за железной дверью, отделяющей три квартиры от лестницы, есть еще и стены.

Хлам, копившийся здесь, судя по всему, со времен деноминации, пришел в движение. Советский холодильник «Минск» перегородил проход, словно баррикада. Возле него громоздились лыжи, связка покрышек, картонные коробки с чем-то гремящим и два велосипеда: первый без переднего колеса, второй без заднего. Вместе они составили бы один рабочий, но за прошедшие годы их так никто и не подружил.

Посреди завалов стояли трое. Сосед из квартиры напротив – мужчина лет шестидесяти в трениках и футболке с якорем – держал за ножку табурет и размахивал им, к счастью, в сугубо ораторских целях. Сухая женщина в пуховом жилете поверх халата прижимала к груди лыжные палки. Спиной к нашей двери держала оборону Елена.

– …и я вам еще раз говорю, он рабочий! – мужчина с гулким бочечным хлопком ударил табуретом по холодильнику. – Он морозит. Я его в гараж собирался везти, у меня прицеп в пятницу.

– У вас прицеп в пятницу с апреля. – уточнила женщина в жилете.

– А вас, Тамара Ивановна, вообще не спрашивают! У вас лыжи стоят с двенадцатого года!

– Это лыжи Володи.

– Володя умер в четырнадцатом!

– Тем более. Я их не для того столько лет хранила, чтобы мне какие-то… с предписанием…

– Я никого не вызывала. – твердила Елена. Судя по тону, с которым она это произнесла, диалог пошел уже круг эдак на четвертый. – Мне позвонили на работу, так же, как и вам. Я приехала, а они уже тут стояли.

– Ну конечно! – мужчина всплеснул табуреткой.

– Конечно. – стояла на своем Лена. – Предписание выдали всем. Нам тоже.

– А я вот думаю, неспроста это! – вклинилась женщина с палками. – Неспроста! Кто тут без году неделя заехал и сразу про пожарную безопасность зудеть начал? Ты и начала! А теперь, гляди-ка, инспекция! Сама навела! Точно говорю!

Пожарную безопасность? А не тот ли это…

– Еще раз повторяю: никого я не наводила. Меня саму с работы выдернули.

– Ой, да рассказывай!

– Я и рассказываю. – Елена голоса не повышала, только пальцы ее едва заметно стиснули край кофты. – Хотя знаете что? Могла бы и навести! Потому что это не хлам, а полоса препятствий. Полыхнет – и все тут поляжем! Прямо на ваши санки.

– Санки не трожь!

– Холодильник-то рабочий! Рабочий холодильник!

Стратегически ход вышел провальным. Зачем признавать возможность вызова спецслужб в тот момент, когда тебя в нем же и обвиняют. Тактически тоже далеко от гениальности. Соседи зашли на энный круг с удвоенной громкостью, и на подходе отчетливо маячил энплюспервый.

Точнее, маячили напряженные шеи, выставленные подбородки и белые костяшки на ножке табурета.

Выводы очевидны.

Нашлась, впрочем, в ругани и кое-какая польза. За три минуты я выяснил, что приходили «эти, с корочками», числом двое, разговаривали тихо, бумаги оформили «по мановению волшебной палочки» и на прощание пообещали повторную проверку «в ближайшее время». Причем отсутствие даты пугало соседей сильнее любого конкретного срока. Про одного проверяющего мужчина с табуретом сказал «здоровый такой, чернявый» и отчего-то понизил голос.

Здоровый и чернявый. Надо же. Все окончательно встало на свои места.

А заодно я вспомнил, что номер квартиры Зарраашу не называл. Я сказал «мой тамбур». А тамбур у нас один на три квартиры.

Формулировки. Все всегда упирается в формулировки.

Конфликт все так же шел по кругу, как семиклассники по залу. Только без свистка.

– Так, а этот еще кто? – мужчина с табуреткой наконец меня заметил.

– Я тут живу. – ответил я. – Пока что.

– Живет он. Ага. Прописан?

Я решительно вошел в тамбур и встал между ним и Еленой. Без грубости и какого-либо пафоса. Просто занял свободное пространство и выпрямился во весь рост.

Сосед едва доставал мне до плеча.

– Инспекцию вызвал я. – спокойно объявил я, глядя ему в глаза.

Резко стало очень тихо. Даже женщина в жилете прекратила перекладывать лыжи.

– Ты?

– Я. В пятницу. Пришел с работы, споткнулся о покрышки и решил, что мне это надоело. Позвонил куда следует и объяснил ситуацию. Елена тут ни при чем. Все претензии ко мне.

– И ты, значит, вот так, никого не спросив…

– Именно так. – я не отступил, но и голоса не повысил. – Могу повторить, если хотите. Могу постоять тут, пока вы будете формулировать жалобы. Я никуда не тороплюсь.

Он посмотрел на меня снизу вверх. Потом на холодильник. Потом снова на меня. Что-то в его лице поменялось, но за справкой к Психо я обращаться не стал. Ни к чему.

– Помог бы лучше. – буркнул мужчина, признавая поражение.

– Помогу.

На том скандал и закончился. Не потому, что все со мной согласились, а потому, что нет особого смысла ругаться с человеком, который во всем сознался и не пытается съехать с темы. Это все равно что пытаться выпороть море.

Следующий час мы все дружно работали грузчиками.

Холодильник уехал вниз по частям. Сначала он сам, а потом дверца, отвалившаяся при попытке сдвинуть его с места. Покрышки сосед, кряхтя, уволок к себе на балкон. Санки, лыжи и палки Тамара Ивановна унесла в квартиру, поглядывая на меня через плечо. Велосипеды-инвалиды отправились к мусорным бакам, где им, по моим прогнозам, до появления нового владельца предстояло простоять минут двадцать.

Ругань постепенно выдохлась до ворчания, а ворчание до рабочих реплик типа «левее бери». Когда сосед с лязгом захлопнул крышку мусоропровода, тамбур стоял пустой и непривычно просторный. Впервые стали видны стены. На полу же остались светлые прямоугольники – следы от вещей, которые тридцать лет «никому не мешали».

– Ф-фух. – выдохнула Елена и вытерла лоб запястьем, лишь размазав по нему грязь. – Бальный зал прям. Хоть вальс танцуй.

Мы зашли в квартиру, и я запер дверь на оба замка.

Задание «Захламленная лестничная площадка» выполнено.

+10 к Очкам Адекватности.

+2 к Адаптации.

Достигнут новый уровень. Уровень 4.

По затылку прокатилась короткая теплая волна, как от глотка горячего чая на пустой желудок. Уровни всегда приходят с этой волной, и я до сих пор не выяснил, греется там что-то на самом деле или Психо попросту любит спецэффекты.

[До следующего уровня осталось немного. На нем, по моим расчетам, завершится восстановление заблокированного воспоминания.]

– Немного – это сколько?

[Меньше, чем ты думаешь.]

– Я пока ничего не думаю.

[Тогда ровно столько.]

Два закрытых задания за один день. Утром урны, вечером тамбур – если так пойдет и дальше, то к Новому году я поднимусь в топ самых адекватных психов Ленинградской области.

Существовало, правда, и третье задание, обойденное Психо гробовым молчанием. «Съехать от Вороновых», с наградой в сорок очков. Жилье найдено, заселение завтра, ключ у Бора. А прогресс ноль, ноль десятых и ни единого комментария.

– Психо, почему по съезду тишина?

[Задание не выполнено.]

– Оно выполняется. Завтра заеду.

[Вот завтра и поговорим.]

Порой мне казалось, что бюрократии в моей голове больше, чем в ЖКХ или ДРС.

– Нет, ну ты объясни. – Елена шумно выдохнула и сползла по стене прямо на пол. – Как? На меня час орали. Хором. А ты вышел, две минуты поговорил, и вы уже вместе холодильник таскаете.

– Я перевел претензии на себя. Не раз замечал, что люди неохотно вступают со мной в спор. Да и что спорить с психом?

– Ты не псих! – решительно заявила девушка, нахмурившись. После чего чуть помолчала, тряхнула головой и не стала развивать тему. – Ладно. Все равно спасибо. Я уж думала, он меня этим табуретом... В общем, спасибо.

– Не за что. Кстати, инспекцию действительно вызвала не ты. И не я. Формально.

– А кто?

– Скажем так: я упомянул наш тамбур в беседе с одним знакомым пожарным. Не думал, что у него настолько широкие полномочия.

– У тебя есть знакомый пожарный? – Елена подняла брови. – Ром, ты третий день работаешь, а из дома выходишь только с нами. Откуда?

– В субботу встретились. Разговорились.

Даже не ложь. Мы правда разговорились – о регистрации, квотах и переаттестации раз в пять лет.

– С ума сойти. – Елена встала и отправилась в ванную мыть руки. – Влад вон несколько лет тут живет, а из знакомых у него один курьер доставки. И того по имени не знает.

– Как он, кстати?

– Курьер?

– Влад.

– А. – она повела плечом. – Работает. Ушел в институт с головой, как хомяк в трубу. Слышно, что шуршит, а наружу не показывается. Я уже по чекам из кофейного автомата отслеживаю, жив или нет. Его починили, кстати. Сегодня четыре чека. Держится.

– Надежный метод.

– Другого не осталось. – девушка чему-то усмехнулась, повесила полотенце на место и освободила ванную мне.

Дальше вечер пошел по накатанной. Мы разложили блокнот и репетировали потенциальные диалоги с Анжелой Владленовной. Елена изображала секретаря, я изображал себя, и большая часть прогонов рассыпалась на второй-третьей репликах, после чего объявлялся перерыв на правку сценария.

Потом залезли в учительские форумы, где люди с двадцатилетним стажем спорили о том, можно ли ставить двойку за забытую форму, и к согласию так и не пришли. Причем ни они, ни мы. Однако Психо все равно фиксировал стабильно растущий уровень эмоционального фона девушки. Причем в положительном ключе. По непонятным мне причинам.

За окном стемнело. Голодным драконом зарычала батарея, но тепла не дала. Елена дважды уходила проверять духовку, а по квартире расползался приятный аромат нагретых специй. Мой желудок отвечал ему звуками одобрения.

Чуть позже девушка ушла на кухню с концами, и я остался наедине с ноутбуком.

С форумов я сполз незаметно. Сначала искал, как школы решают вопрос с потными детьми, потом существуют ли нормативы подключения душевых к старым стоякам, затем вспомнил собственную мысль про водяного с банником.

И следующие полчаса читал уже не о сантехнике.

О водяных писали много и совершенно не по делу. Зато на третьей странице поиска обнаружились шелки.

Оркнейские острова, Фареры, север Шотландии. Ну или, как я теперь знал, весь мир, включая Питер. Существа, живущие в море тюленями, а на берегу снимающие шкуру и становящиеся людьми.

Во всех пересказах повторялся плюс-минус один и тот же сюжет. Рыбак находит на камнях снятую шкуру и прячет. Шелки не может вернуться в море и остается на суше. Выходит за рыбака замуж. Рожает детей. Живет с человеком годами, а то и десятилетиями. Всерьез. А потом однажды находит спрятанное, и уходит в воду, не оглянувшись. На мужа и детей – побоку.

Последний абзац я перечитал дважды.

Информация полезная. Из нее следовало, что у некоторых сущностей есть предмет, без которого они теряют свою силу. И что предмет этот – рычаг такой мощи, что удерживает существо в чужой жизни десятилетиями. Спрятал шкуру – получил жену. Нашлась шкура – жена кончилась.

Любопытно, есть ли такой предмет у Бора. Может, метла? Хотя нет, метлу ему школа выдала.

[Напоминаю: перечисленные существа – фольклор.]

– Как и лешие.

[Лешие – тоже фольклор.]

– Я пил чай у фольклора в каптерке.

[Ты пил чай у дворника Леснова Бориса Мироновича. Наличие каптерки подтверждаю.]

С кухни позвали ужинать.

Ужин Елена накрыла серьезный. Курица с картошкой из духовки, салат, хлеб в корзинке под полотенцем, маслины, корнишоны. Она рассказывала про лабораторию и нового начальника отдела, разводящего кактусы. Я слушал и ел. Курица удалась, о чем я сообщил вслух. За жизнь вне психушки я усвоил, что удавшуюся еду следует как можно более красочно нахваливать. И тогда велика вероятность, что тебя покормят снова.

– Спасибо. – Елена подложила мне добавки. – Ешь давай.

Я дождался, пока она сядет, и перешел к запланированному пункту.

– Лена. Я завтра съезжаю.

Вилка выпала из ее руки и брякнулась об тарелку.

Следом брякнулась челюсть.

– Как?.. Куда?.. – растерянно хлопала глазами девушка.

– В школу. Директор разрешила занять помещение за незаконно снесенной лестницей. Заселение завтра, ключ у завхоза. – завхозом для простоты изложения я назначил Бора. – Хотел уточнить, какие вещи можно забрать. Одежду покупала ты, постельное белье тоже ваше.

– Подожди, подожди… Стоп! – она хлопнула рукой по столу. – В смысле – в школу? Жить? В школе?

– Да. Помещение сухое, отопление есть, до работы двадцать метров. Может, даже чуть меньше. Я не замерял.

– Да какая разница. Там же... Там… – она запнулась, подбирая слова. – Там душа нет! Ты сам говорил.

– В спортзале появится. Я работаю над этим.

– Работает он над этим… – повторила Елена куда-то в стол, все еще с довольно высокой степенью вероятности пребывая в шоке. – А есть ты что будешь? Опять по расписанию? Что дают? Ты же только начал норма... – она оборвала сама себя. – Так. Погоди. Давай спокойно. Зачем? Тебе у нас плохо?

– У вас хорошо. Но задание есть задание.

– Какое еще задание?

Про задания Психо она знала ровно столько, сколько положено лаборантке НИИНС, женатой на ведущем специалисте проекта. То есть почти все. Однако слышать про них за ужином ей определенно не нравилось.

– Съехать от вас – мое первое задание. – пояснил я. – Сорок очков награды.

– Очков. – Елена коротко выдохнула через нос. – Ну конечно. Очков.

Она встала, отнесла к раковине пустую сковородку и включила воду. Вода шумела, но мыть сковородку, похоже, никто не собирался. Плечи Елены поднялись к ушам и опустились. Голова неоднократно качнулась из стороны в сторону. Нога в тапке пару раз слегка притопнула по полу.

Спустя некоторое время девушка, так и не вымыв сковородку, закрыла кран и обернулась.

– Ты не можешь съехать.

– Могу. Директор разрешила. Документы...

– Рома! – перебила она меня, и ее голос просел примерно на пол-октавы. – Ты не можешь съехать, потому что...

Елена замолчала. На середине фразы, с приоткрытым ртом и глядя мне за левое плечо. Я даже обернулся. За левым плечом висела полка, а на дверце – вымпел с логотипом НИИНС. Ничего заслуживающего такого взгляда.

Девушка закрыла рот. Открыла снова.

– Потому что...

И опять пауза. Теперь она бросила взгляд на табуретку, где обычно сидел Влад. Сейчас там лежала лишь сложенная пополам газета. Пальцы правой руки Лены комкали кухонное полотенце точно так же, как совсем недавно край кофты. Полотенце страдало сильнее.

Так мог бы выглядеть человек, забывший заготовленную речь. Или человек, в ключевой момент лишившийся поддержки своего наставника, из-за чего сбился с выступления.

Объяснение логичное. Стройное.

И совершенно неверное.

О чем я узнал буквально через минуту.

– Да что ж такое! – Елена швырнула полотенце на стол. – Девять лет. Девять лет, и я опять... Знаешь что? Нет. Хватит!

Она села напротив, положила обе ладони на столешницу и собралась, как перед прыжком в воду.

– Ты мой брат! – На одном дыхании выпалила девушка.

Вымпел за моим плечом тихо качнулся на внезапно налетевшем сквозняке.