Ожог от цветка папоротника

Глава 1

Ожог от цветка папоротника

Красноярску и всем, кого я там оставил, живым и мертвым

Дороги сплелись в тугой клубок влюбленных змей,

И от дыхания вулканов в туманах немеет крыло…

Лукавый, смирись! Мы всё равно тебя сильней…

Мельница

Расшибая стеклянными лбами тягачей ледяную ночь, многоколесные, огнеглазые, огромные: несутся звери дальних дорог, всасывая воздух раскаленными ноздрями радиаторов, выдыхая дизельный смрад. Трубят одуревшими мамонтами на гиблых горных поворотах.

Их жизнь — гонка за хлебом насущным, их жизнь — движение, смерть — распахнутый справа зев кювета: удар и погребальный костер во тьме.

Крохотный мясной придаток внутри уснул за рулем.

Шофер, плохо бритый мужичок в меховой безрукавке, и не кивнул на «спасибо и удачи». Максим спрыгнул с подножки высокой кабины и захлопнул дверь, погас вспыхнувший янтарный свет, пропал обитаемый островок в темноте. Автопоезд снова стал темным миром в себе, тронулся и укатил. Алые угольки габаритов пропали. Остался едкий отрыжечный запашок полупереваренного пожилым мотором топлива.

Максиму, в сущности, всё равно было, где сойти, срочные дела он оставил в жизни прошедшей. Но здесь перед придорожной кафешкой стоял целый ряд тихих фур, значит, готовят порядочно. Дальнобои уж это узнают быстро и разнесут по трассе на коротких волнах, куда там сарафанному радио. Один раз накормишь дрянью — всё, не отмоешься, хоть пиры закатывай. Под слабо светящимся зеленым крученым словом «Сказка» манили три желтых окошка: тепло, еда и отдых. Чего еще бродяге, чтоб не проклинать судьбу?

Он открыл дешевую пластиковую дверь с мутным стеклом и окунулся в атмосферу нормального почтенного шалмана.

Сибирские ночи даже в начале июня прохладны, и сидящие за столиками не снимали курток и жилеток «тысяча мелочей по карманам». Откровенно пьяного куражу в негромких нечастых речах не слышалось, почти всем снова садиться за рули, тахограф, чертова шкатулка, не даст лишней минутки.

Никто, естественно, взгляда Максиму не уделил. Седеющий по вискам хмырь в старой серой куртке и обтрепанных джинсах, тощий синий рюкзачок за плечом: не бомж, но лишь чуть получше. Берцы с брезентовыми голенищами: дешевый милитари-лук. Перелетный калымщик, вольный гусь лапчатый, бывший интеллигентный человек, быть может. Кому ты нужен, добрый молодец поношенный и неприкаянный.

Максима положение невидимки на миру вполне устраивало. Он подошел к стойке с унылой, крашеной в морковный тетей в белом халате. Нестарой, но изрядно расплывшейся. В бордовой ледериновой папочке меню уместилось на двух страничках. Максим взял борщ и биточки с капустой, а заполировать ужин компоту, почему-то из айвы, вот уже сибирская экзотика.

Однако же, приготовили быстро, порции в старомодных общепитовых тарелках почтили взгляд размерами, а потом обрадовали и язык. Слоны «Просто», «Вкусно», «Сытно», на черепахе-кастрюле «Много». Пирамида нормального общественного питания.

Максим дохлебал борщ, вытер остатком ржаного ломтика тарелку, вот вам, мы в России народ простой. По детской привычке сначала слопал сочную тушеную капусту, потом тяжелой сталинской вилкой разделил биточек и наколол половину. Вкусно же. Нежно, смачно, от слегка поджаренной корочки до мягкого нутра. И борщ хорош, огненный и пряный. Умеют, делают. Причем за копейки. Да, а компот почти нектар, амрита придорожного источника.

Он почти закончил, когда на входе появился этот.

Вот как ни крути, а слово «мордоворот» ложилось идеально.

В дорогой кожанке, расстегнутой над бежевым кашемировым свитером, в модных блеклых джинсах. И если острый глаз не обманул, походные ботинки Саломон, в неплохой подержанный мотоцикл ценой. Но красоты ему облачение не добавляло, здоровый, да плечи словно перекошены, брыластый, маленькие медвежьи глазки, на плешивой голове перья седовато-бурых остатков волос. Он протопал к стойке, чуть прихрамывая, вертя в толстомясой длиннопалой руке брелок сигнализации, эмблему Максим не различил. Что-то заказал вполголоса. Так, глядит на зал… а чтоб тебе.

Направился к столику Максима, ну да, за другими по два-три лба, а он занял последний свободный. Вставать и выходить на холод Максим не собирался, конечно. Вольному воля, место не куплено.

Мужик уселся, стул ощутимо закряхтел. Положил брелок на столик, а, мерседесовская звезда. Не дивно.

Буфетчица живой ногой принесла на подносе флотские макароны, приборы, высокий стакан и бутылку пива… безалкогольное. Законник ты наш. Хотела открыть, но бугай движением волосатой кисти отослал ее. Сам взял темную бутылочку, ловко свернул пробку, набулькал и начал есть, послав Максиму взгляд. Не злой, но словно с подковыркой. Мол, вот я, частный бизнес, тугая мошна, не нравлюсь? Перебьетесь.

Максим ожидал крепкого мужицкого духа, ан нет, от здоровяка пахнуло хорошим парфюмом, коньячным и лесным запахом… и словно бы с нотой горелого дерева.

Доест наконец? Закончил, выхлестнул бутылочку в стакан, опрокинул. Щеки с темной щетиной задвигались. Вытер пену с толстых губ и прямо глянул в глаза. Максиму показалось, в бурых глазках мелькнул оранжевый свет.

— Не хотите поддержать компанию? Архип.

Ох уже мода на старые имена. Дразнили его пацаном «Архип — охрип»? Да наверняка. И правда: голос низкий, рыкающий. Медведю-берсерку бы подошел. Сунул свою жесткую лопату, пришлось пожать.

— Максим. Нет, я уже поужинал, а после еды не пью.

Обычно срабатывало, с трезвыми, по крайней мере. Мужик кивнул и вдруг сказал:

— Сидите тут, как пёс бродячий… я ж вижу. А заработать не желаете? Серьезно, я не средства от полшестого впариваю. Есть работа для умного… но не трусливого. Не криминал, слово.

«А с чего б тебе верить».

— И что плохого в псах?

«Вам они в зверином обличье меха на ляжках порвали?»

— Да ничего, -— согласился мужик, — просто... неприкаянные, жалкие…

«Или сиделец. Те тоже собак не любят, конвойные овчарки в памяти скалятся».

— Вы, Архип, может, собакам тоже не нравитесь…

— Точно, угадали! Не дружим мы. Чуют зверя покруче.

Мужик заржал, показывая кривоватые, но крепкие желтые зубы, клыки выдаются.

— Хотите кой-что покажу, Максим Алексеич? Пошуткуем? Сохраняйте спокойствие! Гляньте.

Отчество угадал верно, Максим напрягся.

Мордоворот достал вытертый, блестящий гранями вороненый наган, повертел, не направляя на себя или Максима: пятиконечная звезда со стрелой, тульское клеймо, честь честью. Пустой. Извлек из нагрудного кармана латунный длинный патрон, показал тупую пулю, утопленную в гильзу. Зарядил и крутанул барабан.

— Один к шести!

Уткнул тонкий ствол себе в щетинистую ямку под подбородком, подмигнул и нажал. Крюковатый курок мелькнул — щелкнул.

— Слабо?

— Убери пушку, фраер, — сказал Максим. — Я не придурок, я трус.

— Не волнуйся, парень, паники не будет, народ свойский, — мордоворот убрал наган и откинулся на чахлую фанерную спинку. Стульчик опять затрещал под тушей, но выдержал. Эпизод и правда не привлек внимания, в тени, в углу зала…

Архип, пусть так, глянул серьезно, как в прицел. Достал нечто… маленькое, круглое, ловко, удивительно для этаких лапищ, крутнул в пальцах, положил на столешню перед Максимом.

Золотой червонец. Николаевский, с курносым профилем на аверсе. Даже в неважном желтом освещении Максим уверился: настоящий.

Сколько он нынче стоит, если даже сдать в скупку на вес, не обращаясь к нумизматам?

— Червончик, не новодел, от старых времен остался. Возьми себе, Лексеич. Без шуток. Твой, если просто послушаешь предложение. Бери, потрогай, ощути.

Максим взял. Потер подушечками пальцев, пригляделся. В детстве он собирал монетки, так, баловство, но кое-какие познания остались. Как хочешь, не подделка. Тонкая, выпуклая вязь надписи, нетускнеющий металл. Вечная ценность, золото. Голова последнего императора казалась отрубленной. Мрачное пророчество. 1898, год довольно редкий. Ага, превосходно сохранный. Как там… экстремали файн1. Целое состояние для бродячего пса, а?

— Там куда пойдем, сможешь нагрести хоть вон, свой рюкзачишко ими. — Он кивнул на лежащий у ножки стола рюкзачок, — если найдешь для меня, так себе, безделку. Мне за нее один иностранец предлагает хоррошие деньжища.

— Дороже рюкзака червонцев? — Максим прищурил серый глаз.

— Дороже. Лично мне. Связи, благодарность, ценный хмырь, у меня на сделки с ним ох и планы… а он, сучонок, капризный, вынь да подай цацку… она ж даже не драгоценная, просто редкая.

Архип подмигнул, скроил рожу, впрочем, красоты его не лишившую за неимением.

Максим пожал плечами.

— Так сам и сходи забери. Или пошли кого. Понадежнее. Чего бродягу вербовать?

— Видишь, Макс, тут нужен совсем случайный человек. Ты вот про «Сибтайган» слышал?

— Нет, — честно сказал Максим.

— Во! — Архип ткнул пальцем вверх, ноготь толстый, заостренный, — а кто слышал, те моих людей могут купить. Им тот инородец тоже пригодится. Я потому сам и поперся, один. Никому не сказал, даже жене.

— А потом зассал?

— А потом понял, в одну жопу не справиться. Здоровье, да и шевелюсь я неважно. Раскабанел. А ты мужчина в расцвете, и с головой, я ж вижу. Главное, сам посуди, ну чего бы ты мне сдался тебе вредить? Ты что, тайный принц? Или думаешь, в жертву дракону сдам? За это, как, кольцо власти? Не смешно?

Он хмыкнул.

— А может, ты маньяк какой? Вооруженный притом, — Максим откровенно усмехался.

— А ты прям девка красная? Ой, уморил, да маньяку на кой ты нужен… ты извини, но я б на тебя последнего поглядел. Или хату твою фамильную в хрущобе мечтаю отжать? — он скривился, — да чё с тебя взять, кроме анализов?

Максим не обиделся. Правду, и ничего кроме правды.

— Слушай, душно тут, хоть и курить запрещают… выйдем подышим, — Архип поднялся, Максим за ним. Ненормальный мордоворот ему, конечно, не то чтобы понравился, но червонец настоящий… а в драконов восточной Сибири Максим не верил.

Они встали за углом, незаметно. Архип достал не вейп, не дорогую пачку сигарет — большой золотой портсигар, на крышке блеснул как бы не брильянт, вытащил толстенькую бурую сигару с золотым пояском, портсигар убрал, достал золотую гильотинку, обрезал кончик, потом явилась золотая зажигалка с бирюзой. Дотошно, с явным удовольствием. Тоже род культурного онанизма. Пыхнул благовонным дымком.

— В сигареты теперь кладут чер-ти что, — пояснил Максиму, — даже не дрянь табак, просто генномодифицированную плесень. У меня своё. Знак качества. Наша марка, родная. Про сибирский самосад слыхал?

— Я-то не курю, тебе лучше знать.

— Ну вот… тут недалеко от трассы, километров сто, почти заброшенная деревня, ну, того у нас хватает. Едем туда, ждем вечера. Иначе нельзя, поверье такое.

— Веришь в поверья? — Максим удивился.

— А то! Я почему фокус с наганом тебе показал? Да просто мне знающая бабка предсказала, как я умру.

— И когда тоже?

— Когда не сказала, и то хлеб. Потом километров пять, не больше, пешком по лесу. Навигация есть, не заблудимся. Тропинка еще должна быть, хотя заросла, конечно. Там особое место. Старой веры.

— Скит что ли?

— Не, вера еще старее. Вроде этих… картинки на камнях.

— Писаницы2. Так вроде для них далековато, плато Бырранга, нет? Туда только самолетом долететь.

— Тут тоже есть. На место прийти надо к полуночи, правило. И неподалеку ты мне найдешь и принесешь одну штуку… про папоротников цвет слышал?

— Сказки да.

— А вот и не сказки. Само собой, никаких чудес он тебе не выложит, но подобная штука — есть. Слушай, давай так. Найдешь, получишь целый клад, с меня не убудет. Ни хрена не найдешь — получишь в сотню раз меньше, но сидор тебе деньгами набью доверху. Что, не пригодятся?

— Ага, а сам в финале стрельнешь меня из нагана, чтоб не делиться. Патрон-то остался, — Максим шутил, но Архип вскинул голову:

— Вот хочешь верь, а хочешь… — достал тот самый наган из-под куртки, размахнулся да и швырнул за ограждение, в чащу. Далеко бросил, не найти. Нет, каждый охотник имеет право верить хоть в цвет папоротника, хоть в черта в ступе.

— Видел? — распахнул Архип куртку, — давай, обыщи, даже булавки нет.

— Видел, верю, — сказал Максим, — ладно, а расписки, типа, кровью… не надо? А то я уколов боюсь.

Мордоворот поперхнулся, потом заржал:

— Ай, да если б я душами барыжил… ходил бы так с вами. И без охраны.

Барыжил или нет, а транспорт у него оказался «зыкинско зачётный», как в детстве говорили в компании Максима, беседуя о машинах со вкладышей жвачки. Черный сарай-Гелендваген: мигнул круглыми фарами, как филин глазищами, пикнул и распахнул тяжелую дверь. Салон кожа-рожа, ну да. Полный фарш. И номер 636, буквы не разглядел.

Максим недолюбливал внедорожники, «сто кубометров воздуха везет, ради чего?» Но тут габариты пришлись к месту, ноги вытянуть, обнимающее сиденье отодвинуть. Дорога неслась тихо, черная под черным небом, мир светотени, белая полоса разделительной, значки километража вспыхивали голубыми флажками в мощном, наглом ксеноновом свете.

Архип включил музыку, негромко, культурно. «Тормоза не откажут на спуске, на подъем не заглохнет мотор». Максим не мог отделаться от мысли: он играет. Вот я, баблодел, ухарь-купчина, народный типаж, размахнись рука... и представляет из себя. Допустим даже, с наганом не фокус, мало ли идиотов-фаталистов. Нет, не смыкалось, не сходились края, не вязались нити.

Может, предки-охотники генной памятью заклинали не доверять медведям… и тем, кто на медведя похож. Ушки, хвостик, толстое гузно и походка вперевалочку, цирковой забубенный миляга. Протяни ручку в клетку, малыш, я ее лизну.

А спустя секунду машина смерти из крученых жил, капкан челюстей и ножи когтей. Прощайся с рукой, потом с жизнью, глупое дитя, тебе не вырасти во взрослого дурня.

С тем Максим задремал, во сне он шел и шел по коридорам, запутанным, как лабиринт, за золотой светящейся бабочкой. Невесть куда и зачем.

1AF – степень сохранности монеты, практически наивысшая для монет, бывших в хождении.

2Наскальные рисунки бронзового века. Сейчас считается, использовались для гаданий и магических ритуалов.

Глава 2

Раскалена лоза, чуешь, как жжет внутри?

Не закрывай глаза, так и смотри, смотри,

смотри…

Мельница

Гой ты, русская деревня. Дорога, похоже, заняла поболе ста километров, но всю ее Максим успешно проспал, спасибо немецким амортизаторам и шумоизоляции. Все же на чертов черный катафалк конструкторы Штутгарта не поскупились.

Они прибыли, когда рассвело. Низенькое, серенькое небушко, вот-вот заморосит, и совсем не тепло, сибирский июнь во всей красе.

Серые избы и серые заборы, из лиственницы, вечной древесины, что и тысячу лет простоит без хлопот, только пилить ее и строгать мука мученическая: твердость стали. Никого живого, хоть бы шавка пробежала. Будто нейтронную бомбу сбросили враги. Хотя кому мы тут нужны, обормоты...

Гелик свернул к стоящей наособицу, на окраине избушке, такие же бревна, такой же забор из тонких заостренных штакетин, в самый раз насаживать черепа добрых молодцев. Ни таблички номера, ни улицы, хотя да, местным, пока еще жили тут, зачем?

Остановив свой колесный танк, Архип выпрыгнул, крякнул, потягиваясь, здоров, бугай: сам дернул за веревочку — ржавый крюк скрипнул, калитка и открылась. Во дворе собака не встречала, хотя пустая будка была, смотрела сиротливо из-под полуобрушенной поленницы. На дровах валялась короткая коса-горбуша с кривой ручкой, ржавая насквозь. Низкое крыльцо в две ступеньки, грязные окна. Может, там труп дожидается? В проклятом старом доме?

— Открывай, Мавра Мефодьевна, гости пришедши!

И побарабанил в притолоку кулачищем.

Дощатая, крашеная бурой половой краской, дверь приоткрылась, не скрипя, высунула сухое личико старушка, может за семьдесят, а может и к девяноста, за морщинами и темной длинной одежей не понять. Платочек белый в горошек, глазки выцветшие, голубенькие, но не подслеповатые.

«Так, наверное, ветхий старомодный шушун и выглядит», подумал Максим, здороваясь. Входя в сенцы, шепнул, как учила бабка-покойница, «суседушко, мы с добром, прими гостей».

В доме-то не Ташкент, но всё же натоплено, жить можно. Архип, тихо переговорив с хозяйкой, приволок из огромного багажника клетчатые баулы.

— Будем обедать, и Мефодьевну угощать. Ты нам хоть самогону-то припасла?

— Да какое там, здеся-то откуда взять, а я не гоню, не с чего — прошелестела старуха, глазками блеснула с любопытством.

— Ну ладно, пусть алкоголики сидят как кролики, обойдутся, а мы при своем.

Архип достал продукты: пакеты, прозрачные пластиковые коробочки. Огурчики, помидоры, морковка корейская, батон белого хлеба и ковригу черного, мясная нарезка, сыр и еще и еще что-то. Кетчуп в полиэтиленовой тубе. И бутылочка коньяку трехлетнего, армянского. Пикник на пятерых молодцов можно спроворить.

— Сядайте, граждане! Вот икра заморская, кабачковая, а вот и красная, родянская, патриотическая! Ну-с, рюмашки найдешь, хозяйка? Эх хозяйка, что же ты, хозяйка, выпей с нами, мы сегодня платим! — напел он густым басом.

И правда, присели хорошо. Старуха принесла три рюмочки-наперстка синего толстого стекла. Коньяк прошел в то горло, закуска догнала. В комнате дышала теплом беленая русская печка, хотя облезлый венский стул, паршивец, вдавливал гнутую спинку в хребет. Но на круглом столе белая скатерть, на окнах пестрые занавески, почти уют. На стене, на сереньких обоях в блеклых, как хозяйкины глаза, букетиках, Максим заметил фото в рамках и ходики с кошачьими глазами… да нет, какое пять часов, ах, стоят. Странно. Старики умеют считать оставшееся время.

— Погодите, — Максим еще раз оглядел ломящийся стол, держа надкушенный помидор, вот перец чили в бумажном пакетике, кетчуп, соевый соус недешевый… — а соли, что ли, нету?

— Охти! — спохватился Архип так искренне, — соль я забыл! А у тебя, Мефодьевна, найдется? Белого яду?

— Третьи дни кончилася, — пробормотала старуха и зыркнула на Максима недобро.

После трапезы Архип сказал «я поспать, ночь за рулем», хоть усталым не выглядел, ушел в соседнюю комнатку. Хозяйка убирать со стола не стала, показала Максиму на застеленный лоскутным одеялом топчан у стены, и вышла, шаркая тапками.

Спать не хотелось, и он подошел разглядеть фото на стене. Старая церковка без креста, чей-то младенец… сидящая красивая брюнетка в скромном платьице, волосы уложены короной, за плечом стоит молодой человек в довоенной красноармейской командирской форме, ну да, «офицер» еще было ругательством, петлицы с парой кубарей, фуражка, цветов не разглядеть, а нашивок на рукавах и петличных эмблем не видно. Молодые люди старательно таращились в объектив, чуть смешно… потом Максим подумал, что с ними стало и погрустнел. Комодик темного дерева с приоткрытым верхним ящиком.

Он не удержался, нехорошо так, но потянул вычурную висячую медную ручку. Внутри новая, необожженная свеча, почему-то пачка соды, целая, и лист плотной бежевой бумаги. Максим достал. Вырвано из книги, иллюстрация дорогого издания, черно-белая гравюра в стиле Дюрера: на фоне леса скачет… хрен те что. На ногах с копытами, на теле вроде конского человечий торс, вместо головы воронка как граммофонный раструб, оттуда идет дым и полыхает пламя. Гадость какая. Больной художник. Или автор, если иллюстрация.

Он перевернул лист, никаких пояснений, но посередине нарисован чертеж вроде узора для вышивки: пентаграммы, дуги, многоконечные звезды, угловато и неприятно. Не иначе, фиолетовым химическим карандашом, это когда ж их перестали выпускать? В СССР еще.

Лист Максим аккуратно положил обратно, подошел к ходикам. Глянул на наручные часы. Таак… переведем стрелки сих курантов, перетянем гирьку и тронем маятник с потемневший звездочкой, время, вперед: тик-так, тик…

— Отзынь! — старуха шагнула из-за спины, курьей лапой остановила маятник, — тебя чо, просили хозяевать? Иди, иди лучше, погуляй.

— Ладно, схожу погуляю.

— Вот иди себе, шлендрай, выискался ить… — остаток фразы Мавра зажевала, причмокнув сухими впалыми губами, но явно не похвалу. От нее несло неприятным духом: стариковским тленом и мокрой шерстью.

Максим накинул куртку и вышел. Успел увидеть, как карга выставляет стрелки в прежнее положение. Проглянуло солнышко, серые заборы и избы чуть повеселели. У соседнего дома с заколоченными окнами, в щели деревянного почтового ящика он заметил пожелтелый уголок толстой газетной пачки. Слаженный прочно, на века, ящик открылся не сразу, но отдал трофей. Печать в две краски, черную и зеленую. «Газета Клубок», за март 2005 года, однако, паря!

Наружные страницы склеилась намертво, целлюлозной кожурой, но внутри Максим нашел с десяток целых. «Инопланетяне прячутся под мавзолеем», «Бешеный пингвин поджег полярную станцию», «Маньяк пил кровь девственниц дома престарелых»: какая прелесть, каждая заметка есть поэма. Постоянная рубрика «Спасение от половых проблем: советы майора Баркова».

«Я симпотичный парень, какой пикап курс мне пройти штоб закадрить умную оброзованную дивчонку?» Ответ: «Пикап без толку: развод для лохов с комплексами. Сначала курс средней школы, потом университет, точно поможет».

Что-то выпало из слежавшихся страниц. Максим поднял рельефную фигурку. Медный восточный дракончик с обломанным ушком на спине: амулет на удачу и богатство. Кто-то засунул в газету, да хозяева, а может, их дочка, так и не получили. Лак сохранил фигурку от патины: как новая. Он спрятал подвеску в карман джинсов, газету под мышку. Почитаем вечером, пока светло. Керосиновую лампу он видел, но вредная старуха вряд ли даст жечь драгоценное топливо, да и расстался с ней не очень-то.

Идти дальше в деревню, среди мертвых домов, Максиму не захотелось. Он свернул и пошагал к сосновой рощице за бабкиной избушкой. Темно-буро-зеленые, как шерстью заросшие, пологие сопки окружали деревеньку. Спящие медведи, подумал Максим. О, а там что за голубые и желтые заборчики? Деревенское кладбище, ну да, чего нас далеко возить.

Впрочем, заборчиков немного. Более-менее современный памятник и вовсе торчал один: синяя сварная стела с прикрученным рулем грузовика. Максим подошел: Дмитрий Коньков, 1947-1972, наверняка погиб за таким рулем, но эпитафии не было, простодушные сибиряки не оставили, поленились сочинять.

Под редкими соснами и пихтами торчали из почти голой земли осьмиконечные кресты. Все та же лиственница, сверху каждый крест прикрывали две дощечки, как бы двускатная крыша, последний дом: домовина. От иных крестов остались торчать вечные лиственничные палки с пазами под прямую и косую перекладины. Сибиряки не прибивали перекладины гвоздями, ладили «в шип». Гвоздями Христос был к кресту приколочен, неладное напоминание.

Надписи стерлись, могилы осиротели. Кое-где попадались искусственные цветки, тоже подснежники в своем роде, но давно никто сюда не приходил, годы, должно быть. Ага, вот и разбитая водочная бутылка среди ржавых консервных банок, поминали когда-то, как полагается, бухали и закусывали. Может и под гармошку.

Максим поежился. Неприятное ощущение стало сильнее: взгляд в спину. Не угроза, не вызов… но недоброе любопытство. Привидение? Под серыми сырыми облаками, на заброшенном кладбище… да и день Купала скоро. Кажется, даже завтра. Папоротников цвет… да кабы такой в жизни.

Понятно, ничего они не найдут, но уговору с Архипом Максим верил: в этом случае. Жмотом тот не был. Шизик, но не жлоб. Пусть не рюкзак, но сколько-то отсыплет. Да чего ж ты прицепился как клещ, наблюдательный наш… кстати, надо себя осмотреть после прогулки.

Максим досчитал до десяти (чувство не пропало) и обернулся.

Собака? Серый силуэт, четвероногий, с массивной башкой. Нет, не те размеры и стати… волк? Летом? Какого лешего ему искать у деревни? Кур у бабки нет, кошки и то не видно. Да мать вашу за ногу, он дальше чем казалось, тогда выходит, с теленка размером? Вот бы газетчики из «Клубка» возбудились.

Зверюга смотрела на него, хоть глаз не различить. Морда странная, скорее на человечью похожа. Чупакабра гигантская, сибирская.

И ее первая известная науке жертва.

Кроме толстой сложенной газеты оружия-то нет, палку от креста из земли не выдернуть. Газетой по сусалам, просветить тебя периодической печатью, морда, чтоб искры из глаз посыпались.

Но чудище-угробище отвернулось, взмахнуло длинным гибким хвостом, не собачьим, и уж точно не волчьим «поленом». Пропало. Просто пропало, не отпрыгнуло или уползло.

Максим потер веки, аж замигал от едкого пота на роговице: пусто-пустынно. Про смартфон и не вспомнил. Хотя да, призраки на фото не проявляются. Чье ты, привидение? Доисторических времен? Вроде и пили самую малость, слезки. Белочка, уходи.

Лампу старая карга все же зажгла, но почитать вдосталь Максиму не дали. Часов в восемь Архип закинул за спину рюкзачок ценой поболе Максимова раз в пятьсот, показал компас на руке:

— Собирайся, пойдем. Как раз к полуночи добредем. Ноги побереги, хоть там особых зарослей нет, но все равно. Да, вот тебе флакон, как следует пробрызгайся, не жалей. Лайм или энцефалит нам ни к чему.

— А ты уже?

— А я ядовитый. Уже, уже. Вот тебе компас, на правую.

— Да знаю уж.

Компас Андрианова, классика, военного образца. Новодел, правда. Так, спички, ножик… идешь в тайгу на день, известно, запасайся на неделю.

«И смолой, и земляникой...» — да какой уж там земляникой, в сказке только. Сибирская тайга пахнет хвоей, сырой землей, влажным мхом и грибницей. Чем дальше они шли, тем больше попадалось папоротника-орляка. Ну да, ищи-свищи выдуманный цвет в древних зарослях. Полезная растительность, жарь-парь-вари-соли, а тут ее заготовить за час на год можно. Архип нес добротный аккумуляторный фонарь, спотыкаться не приходилось. Хоть ходоком Максим себя считал неплохим, а угнаться едва успевал. Топ-хрусь, скрипи нога, скрипи липовая.

Часа три они прошагали точно, хорошо еще, не торопясь. Архип словно подгадывал к чему-то около полуночи. Луна подросла до половинки бледного мутного диска, тучи иногда освобождали ее от объятий.

— Недолго осталось, Максимка, я уж вижу. Метров сто и будет каменная горка.

Каменная горка, или огромный каменюга, оставшийся у подножия сопки от ледника. Ледник ушел, но льдины поболе «Титаника» не сдались сразу, отступая, волокли камни, сгребали их в курумники. Ходить по таким мучение и риск даже днем, поломаться ничего не стоит.

На мутно белой каменной плеши фонарь выхватил рисунки. Вроде резьбы, и довольно сложной. Нет, таких писаниц Максим не знал.

Архип посветил и без просьбы.

Не сцены охоты или звериные духи. Странные петлистые значки, силуэты точно не людей, а если и зверей, то стилизованные донельзя. Словно инопланетный паноптикум. Даже непонятно, чем они занимались… хотя вот, кажется, две уродливые многолапые фигурки едят третью, смутно похожую на оленя. Но с бобриным хвостом. А тут кто-то рогатый и двуногий… гм, совокупляется с уткой? Нет, дичь полная.

—Архип, ты дальше в гору, в курумы собрался что ли? Шиза. Ноги переломаем.

—Не, туда нет. Сейчас найдем точку, оттуда, скажу когда, пойдешь искать тот самый цвет папоротника. Огненная искорка, видно издали, не перепутать. Вблизи как светящийся бутон. Возьмешь его, стой и молчи, я подойду. Он будет теплый, не пугайся. Главное, сильно не сжимай, не раздави. Вот, трекер, нацепи на куртку. Просто найти, просто взять, просто ждать. Усёк, пионер-герой? На вот тебе фонарик, часа на три хватит.

Он протянул плоский светодиодный светильничек на лоб на желтой резинке. Максим надел, включил… свет приглушенный изеленоватый.

-Так и надо, глазам легче, — сказал Архип.

Максим прикрепил маленькую, с двухрублевик, желтую пластиковую брошь зажимом к отвороту. Недешевая игрушка, к слову. Рюкзак он предпочел не снимать, кроме пары походных мелочей пустой… да и спину как-то защитит, если кинутся. Кто? Погостная зверюга?

— И вот чего. Максим. Когда пойдешь. Ты, конечно, в муть не веришь, атеист одиночка. Только если будут мешать, шуметь, звать разными голосами. Даже знакомыми голосами. Не отзывайся и не оглядывайся. Считай, тебя ни для кого нет. Слово?

— Даю. Даже если попрет мистика.

— Расписки не надо, — Архип булькнул смешком. Поглядел на массивные дорогие часы с платиновым браслетом. Почесал брылю и что-то посчитал на пальцах.

— Луна три, Марс восемь, Весы в покое, имя Гекаты, пять минут до полуночи. Ой, да шутю я… А поворотись-ка.

Максим повиновался, не споря. Ворот курки припахивал мятно, репеллентом, не так уже и неприятно. А пожалуй, потеплело. Да, от земли тепло подымается, с гниловатым, правда, душком. Болото рядом? Да какое, гора.

— Пойдет. Орел наш чешуекрылый. Нож при тебе?

— Складник.

—Лучше не доставай, пока, тут… не стоит. Иди медленно, ступай тихо. Три, два… двигай, воот туда. Северо-северо-восток. И забирай к востоку помаленьку.

И выключил свой прожектор. И сразу пропал.

Максим кивнул и пошел. Очень осторожно ступая. Кустарника кругом не было, папоротник легко подавался под ногами, даже слишком легко. Словно нарочно стелился.

На шкале компаса успокоительно светили зеленым точки и стрелочки. Фонарик давал довольно зеленого света, чтобы не поймать глазом сучок, но дальше полутора метров свет рассеивался, идти почти вслепую.

Как из изумрудного города сбежал.

Он отошел недалеко, когда услышал крик.

Женский. Голос молодой, отчаянный.

— Спасиите! Спасиите убивают!

Максим дернулся туда, но сразу опомнился. Шкуру на загривке прихватило морозцем страха. Кого бы там убивали в таком месте в такой час?

Значит, Архип не помешанный. Ну да, ты серую тварь забыл? И значит… папоротниковый цвет, твою за цветоножку.

— Спаасиите! Волки! Волки!

А тут вы прокололись, кто б вы, твари, не были. Какие к лешему волки в июне? Они сейчас к человеку и на выстрел не подойдут.

Похоже, те поняли сами и угомонились.

Максим остановился, подумал и выключил фонарик. Нет, не показалось. Краем глаза он давно уж ловил мельтешенье светящихся точек. Светлячки… или что-то, что ими кажется. Так ведь, опа, нечистую силу краем глаза и можно заметить. Но светлячки не пропали, золотистые искорки мигали кругом, пару минут спустя перед Максимом появились гирлянды огоньков. Ветер принес тяжелый, травяной и могильный запах, кругом зашумело, листва ли, сучья, но затрещало и откуда-то ухнуло пару раз. Под филина косите?

—Всех поперекрещу! — сказал Максим, вспоминая что-то из детства.

Странно, но шорохи притихли.

Он включил свет и зашагал снова.

Нет, может, тут и расцветает цветок… самый солнечный и небывалый, но не найти. Он и грибы-то белым днем находил, трижды ткнувшись носом в самые шляпки, хоть на зрение не жаловался. Не того выбрал странный Архип.

Паутина налипла на лицо, тьфу ты. О! Снова голоса. Совсем рядом. И знакомые до боли.

Женский:

— Максимушка, где ты, сыночка? Я тебя обыскалась!

И второй, мужской:

— Выходи, сын, домой пора, не ребенок, а половина волка! Папа сердиться будет!

Максим ощутил резь и горячую влагу в глазах, его затрясло. Откуда ж вы… мразная погань… из моей головы? Из лабиринтов памяти, суки?

Он чуть не заговорил вслух.

«Нет, нет. Вас больше нет. Вас больше не будет. И погань не смеет вашими голосами...»

Сморгнул слезы, злость высушит. Он зашагал снова, упрямо, вглядываясь в мельканье темных стволов в лягушачьем свете, рассекая ботинками волны папоротника. Хорошо, вы меня вызверили. Посмотрим, кто последний запоет фальцетом. Серпа вот нет.

Кто-то коснулся волос на затылке мягким, шерстяным. Шарахнулся. Затрещало, всё ближе, огромное, нелепое, ломилось через лес. Вот-вот подомнет и раздавит.

Максим выматерился про себя, погано как мог: помогло.

Тихо. Но снова человечья речь:

— Максик! Маакс! Это я, мы тебя разыграли! Иди к нам. Я только вечером приехала. Я правда хотела тебя увидеть. Я всё помню, Макс, всё-всё, я вернуться хочу. Ты мне нужен, Максик! Тут темно, я боюсь уже, выведи меня, миилый!

«Кто это — я?»

Его имя они называли. А свои? Тех, чьи голоса подделывали? Уж этот голос он отличил бы и в бреду… а всё же неплоха подделка. Но неточна. И придыхания перед концом фразы нет, и Максиком его Алла не звала, только Максимусом, когда хотела подразнить. Бред или явь, может, он ходит во сне? Может, валяется у дороги в разбитой фуре, обгорелым неопознанным телом?

— Хрен с тобой, тебе ж хуже! — сказал хриплый, вороний голос отчетливо.

Максим подумал, не стоит ли перекрестится… говорят, помогает и не больно верующим. Но тогда, наверное, чертов цветок не найти. Что там еще? Обуть правый лапоть на левую ногу и наоборот? Или это когда леший водит? Может, леший тут и шумел как бульдозер?

Впереди зажегся уже не светляк. Прочие огоньки померкли, словно прячась, этот разгорался, пламенел рыжим, подмигивал алым и золотым. Уголь в костре, лава вулкана. Максим пошел в ту сторону, и влажные папоротниковые заросли зашелестели вокруг колен.

Ага. О птичке речь, а птичка навстречь. Огонек-уголек приблизился, поплыл в темноте, не освещая всё кругом, он словно собирал свет и жар в себя, копил силу. Атомное ядро… перед распадом.

Бред Нильса Бора.

Страх смыло адреналиновой волной. Теперь Максим спешил… и вот теперь вокруг стало гуще твориться неладное. Где-то на пределе слуха забубнили, задребезжали голоса, может, и галлюцинации. На краю зрения запрыгали гнусные рожи, мохнатые, криворылые, клыкастые, слюна блещет, пасти щерятся. Перед глазами в тусклом зеленом луче замельтешили то ли ночные бабочки, то ли жуки. Сбивали с толку, отводили в сторону, правда, тела не касались… может, репеллент помог? В ушах застрекотало, заныли то ли флейты, то ли стоны.

Фонарик мешал, Максим содрал его и сунул в карман.

Огонек подлетел ближе, качнулся… да он на длинном перистом листе, как огненный глаз. Мигнул, закрылся листьями, и раскрылся, засиял золотым и шафрановым, превратился в цветок вроде жарка, о множестве мелких лепестков. Красота.

Максим сдержал матерную тираду, прыгнул вперед, как ловящий мяч волейболист. И упал в папоротниковую подстилку, сжимая в правой горячее, шевелящееся, шелковистое. Чьи-то черные лапы отдернулись, взвыло и заклекотало горестно. Сверкнуло с неба, треснуло громовым раскатом.

И морок пропал. Холодный ветер сдул гнойное тепло. Максим поежился, холодок за воротом, ноги мерзнут: крови нет, моча не греет, говорила бабка.

Темный лес остался, нормальный, мрачный, живой, черное небо где-то там над верхушками сосен. И живая теплая зверушка в ладони. Максим не мог чувствовать иначе. Именно теплая, запуганная зверушка. Никакого вселенского зла в цветке он не ощущал. А вот отклик на свой интерес да.

Как цыпленка в ладони держать. Только-только вылупившегося. Клювиками лепестков щупает тебя, кто ты, и что задумал. Не сожмешь ладонь? Не выбросишь меня в темноту?

Нашел ведь. Сорвал. Максим почитал себя жестокосердным, но не настолько.

Отдать кому-то чужому, недоброму такое чудо… что птенца змее скормить или котенка здоровенной оскаленной собаке.

По руке от ладони пробежала дрожь и теплой волной… понимание. Ток эмпатии.

«Помоги. Я дам несказанное, неизвестное, невозможное. Помоги».

— Нашел! Нашел, неизвестный герой! — Архип подкрался неслышно, но хлопать по слечу не стал. Вырос рядом, не включая фонаря. Максиму показалось, медвежьи глазки светятся исподлобья.

«Не давай меня, не давай».

— Да не так и трудно, правда, Максимка? Обещал я тебе золотые россыпи?

Максим кивнул. От Архипа исходил душок не душок… след жадного желания. Раньше и не чуял бы этакого. Негритенка нашел, таскать уголья из костра.

Архип протянул ручищу, на ухо дыхнул горячим, слишком горячим воздухом.

— Смотри, Максимушка, смотри. Без обману.

Он поглядели, и дивное дело: под землей засветились все сильнее золотые и серебряные клады. На сотни километров кругом, а видно и понятно, вот сундуки, горшки серебряных чешуек-монеток, а вот какие-то гнилые ящики вроде снарядных: из-под проломленных крышек блестят золотые слитки. Колчаковский золотой запас?

Почти минуту он видел всё подземное богатство, четко и ясно, и снова темнота и запах мокрого папоротника. Цвет в ладони пульсировал, согревал, просился… как котенок, за пазуху.

Перед ними явилась, вот уже новость, Мавра Мефодьевна. Да не в шушуне и платочке. На старой карге темное длинное одеяние со шлейфом, хорошо, без декольте, и с высоким воротником, на голове черный чепец с траурными лентами, на впалой груди как бы не золотая панагия с непонятным портретом. Чтоб святой и с черным нимбом? Иуда Искариотский?

Старуха протянула Максиму золотую чашу с рубинами по краю. Церковный потир!

— Бросай, не боись! — шепнул Архип.

Максим заглянул с опаской, нет, обычная с виду вода.

— Бросай, твоё все будет, обещал, слово держу! Всё привалит с таким богатством, друзья крутые, бабы, жизнь до ста лет!

— В детских слезах омооем, жар погаасим, силу приимем… — забормотала нараспев старуха.

Голова поплыла, голоса бубнили и подталкивали под правую руку. Только выпустить живой цвет. Одно движение, всё кончится. Свободен. Счастлив.

Максим по давней привычке сунул левую в карман джинсов… и уколол о дракончика, боль прочистила сознание.

А не много ли вам обломится? — подумал Максим.

— А жирно хотите жрать! — сказал он. Уже не раздумывая, прижал огненный комочек к груди против сердца. Почему-то он понимал: нет нужды расстегивать одежду.

— Ты чего?! Ты чего, сдурел?! Хер собачий, убери руку! — Архип прямо посинел, недельный покойник, и только. Карга зашипела кошкой, чуть не уронила чашу.

Огонь, не адский, солнечный, огонь и жар. Руку рвануло болью, но Максим не колебался больше, в груди припекло, жар стал огромным… но он ощущал и… участие? Надежду? Что б и кто б оно ни было, оно входило в плоть, потекло с кровью по сосудам, полетело разрядами микроскопических молний по нервам. В мозгу распахнулась пламенная и воздушная вселенная, может, та, откуда приходят серафимы, но снова свернулась, сжалась, осталась смутной памятью. Прощай.

Цветок пропал. Руку саднило, Максим отчетливо увидел на ладони красный круглый ожог вроде печати, грудь жгло, там, наверное, тоже отметина.

А еще он видел лесную чащу отчетливо, каждую ветку, и настоящие лица новых знакомых.

Ведьма, похожая на сморщенную мумию в черной хламиде, швырнула в него чашей. Одним движением Максим отбил сосуд. И кинул в нее как бы уголек горячий с обожженной ладони.

Мумия завизжала, пламя объяло ее, вскинулось к небу, секунду спустя опало. Осталась тлеющая тряпка, прикрывшая кучку горелых костей.

— Ах ты гаденыш!

Архип тоже сменил обличье. Ох и хорош, черт-ма!

Одежда осталась прежней, лицо… ну, красоты не прибавилось, разве зажглись пурпуром глаза с вертикальными зрачками. Зато на плешивой голове выросли рога вроде буйволиных, черные и острые, кончики мерцают стальным блеском. Ага, и дорогие ботинки разлезлись, выпуская натуральные раздвоенные копыта. Ну и здоровые же, острые.

— Хвост не мешает в штанах? — страха Максим не чувствовал. Его грел внутренний жар, уже без боли, горячая сила рвалась по мускулам, казалось, захоти он, сметет на километры тайгу, как Тунгусский метеорит.

— Дуррак ты, Максимка, — сказал бес неожиданно горько, — отдай. Я еще могу забрать, тебе ж лучше, ну на кой хер тебе такая ноша? Чего делать с ней будешь? Ой дураак.

— Дальше буду жить. Контракт разорван, без червонцев твоих обойдусь. Ты сам меня провести хотел, человеком прикинулся. Хотя да… одна просьба.

«А ведь Архип-бес боится, вон как присел, и на кучку костей глазом косит».

— Кинь ключ от машины. Как доберусь, на ближайшей заправке оставлю, не нужен мне твой катафалк.

Бес покачал рогами, скривился… но кинул Максиму массивный брелок с трехлучевой звездой. Горячий. Только после жара папоротникова цвета Максим поймал легко и в карман сунул.

— Теперь вали откуда пришел! — и не сомневался: приказ Архип выполнит. — А захочешь меня соблазнить, присылай кого посмазливей старой клячи!

Бес плюнул, не в Максима, себе под копыта… там вспыхнуло кольцо странных алых знаков… в него Архип стал погружаться. По колени, по пояс… рога качнулись, желтые глаза сощурились, торчащая из земли голова прорычала:

— Ну жди!

Рога мелькнули, знаки погасли. Максим опустился на задницу прямо на хвою, руку дергало, грудь пекло, голова как котел пустой. Кажется, закрапал мелкий дождик, размоет дорогу, если зарядит, подумал он.

Но ключ от машины тут, тут и ожог на ладони.

Выбираться пора, вот чего.

Глава 3

Когда средь угольев утра ты станешь мне чужой, Когда я стану и тебе чужим, моя душа: Держись за воздух ледяной, За воздух острый и стальной, Он между нами стал стеной:

Осталось лишь дышать.

Мельница

Дорога из жизни в жизнь через мертвое царство, по белому лезвию бритвы, прыжок, и клыки северного ветра клацают льдом под колесом на вираже, царапают задний бампер.

Беги, заинька, пока Фенрир не поймал. Беги, тепленький и живой.

Летаргические, промороженные до стеклянного звона деревья вдоль шоссе, где остаться с заглохшим мотором — смерть: никто не появится до первого тепла. Подожги покрышки с тщетной надежде, чувствуй, как немеют пальцы ног и рук, как уходит, просачивается сквозь одежду последнее тепло, и жизни остается на полчаса. Страшно, тяжко замерзать на ледяной сибирской трассе, уж лучше яд или стволы ружья…

Несшийся по накатанной грузовозами колее Лексус 500 казался отлитым из платины. Большие колеса спорткупе вгрызались шипами дорогой резины в мутный лед, то, что хитроумные японцы назвали «гибридной силовой установкой» не рычало, скорее свистело и подвывало. Но внутри не слышно.

Вишневая «Мазда 3» на обочине. Машинка сорвалась с ледяного наката и пропахала бампером снеговую подушку, багажник седанчика торчал рядом с дорогой, но куда там, обратно не выбраться. Не померзли те, внутри? Живы?

Максим плавно сбросил скорость и остановил «Лексус» метрах в пяти. Над кормой «Мазды» курился белесый дымок, жгут драгоценное топливо. Да, он глянул на свой мобильник, сети тут нет. Ждать можно долго… долго… он за двести километров пути встретил жизнь один раз: древний лесовоз корячился на лысой резине полчаса назад.

Холоду и жаре Максим запретил себя беспокоить, и теперь забурился ботинками в сугроб без страха. Похлопал по водительской двери. Металл уже промерз, еще час и будет дьюаров сосуд.

Открылась. Из машины явилась длинная нога в лаковом сапоге, потом стройная женская фигура в норковой шубке, пышный капюшон накинут, лица и не разглядеть. Нос зябко розовый и черные волнистые пряди.

— Доброго дня… девушка. Садитесь ко мне, до города доброшу. Никто ваш транспорт не утащит, обещаю. А не то станете свежемороженной. Глушите мотор.

— Л-ладно, — она нагнулась, ища у руля ключ, ну хоть не перечит. Максим протянул руку в тонкой замше.

— Вещи в багажнике? Взять с собой?

— Сумка серая. Я вам заплачу.

Она ухватилась за его ладонь, по такому сугробу на каблуках не попляшешь. Стрекоза. Но рука в дорогой кожаной перчатке твердая, хоть едва теплая.

Максим распахнул багажник, вытащил длинный серый баульчик. Легкий.

— Пока не говорите про деньги. Мало ли кто попался бы.

«Мазда» пикнула, запирая замки. Жди, бедолажка. Вон и порог замят, и задний бампер с крепления сорвало, обидела тебя хозяйка. Негораздая дамочка. Но везучая, раз он проехал вовремя.

Дева в беде с сожалением оглядела на прощание машину, любимую и единственную, очевидно. Дело житейское, ремонт пустяковый. Снег уберег.

В черном с оранжевым салоне «Лексуса» женщина сама, без напоминания, пристегнулась. Ладно.

— Тепло ли тебе, девица? — спросил Максим, почти не издеваясь. — Если что, в бардачке мазь, отмораживать назло мне нос не стоит, пригодится.

— Тепло, батюшка! Спасибо.

И откинула капюшон.

Хороша, без спору. Тонкие черты, яркие голубые глаза, пышные черные локоны. И не похоже, чтоб губы, брови и ресницы ей приходилось обильно красить, живых красок довольно. Глянула не столь кокетливо, сколь оценивающе. На вид можно дать и двадцать с небольшим, но взгляд нет, взгляд взрослую женщину выдает всегда.

— Анна, а вы, рыцарь нового образца?

— Максим. В Красноярск по делу или так? Время года для туристов такое себе.

— По делу. Искать работу. Может, у вас есть знакомые. Секретарское дело, три языка, бухгалтерия немного, и вообще…

Она сделал витой жест перчаткой.

— Опыт разный и прекрасный.

— Поузнаваю однако, — сказал Максим. — Неужто на исторической родине не нашлось перспектив.

Она не повелась, сказала:

— Как пишут в сети девицы, всё сложно. Вы коммерсант?

— Можно так сказать. Работаю на себя.

Он прибавил ход, машина полетела ровно, гладко, оставляя звук позади и плотно ввинчиваясь в морозный сумрачный день.

Спокоен, выше среднего, сложен хорошо, и лицом приятен. Возраст от тридцати, пожалуй, до сорока пяти, глаза серые, холодные, волос пепельный без залысин. И легко одет. Синяя куртка и джинсы ладные, но на осеннюю погоду, а перчатки серой замши не для сибирского минуса. Йог? Живой мертвец? Хотя рука была теплой. Кольца под перчаткой она не ощутила. Если и был женат, то разошлись. На унылого алиментщика не похож… она попыталась представить его детей и не смогла.

Ведьмаки не размножаются, ну да.

И не помогают даром.

Ведьмак Максим коснулся клавиш на пухлом руле, и низкие кельтские голоса под лязг мечей и щитов запели «Вальхалла нас зовет», Гэвин Данн, последний бард святой земли Ирландии. В самом перезрелом мужике до инфаркта и рассеянного склероза сидит, сидит пацан с картонным мечом или игрушечным пистолетом за резинкой трусов.

Машины стали попадаться, одна, вторая, потом синий щит возвестил: «Красноярск 50 километров». Для Сибири пустяки. Среди белого снега по серому льду вертелась поземка, «Лексус» встречал первые признаки жизни. Впрочем, не только жизни.

— Посмотрите направо, — Максим сбросил скорость. В салоне приятно пахло, немного кожей, немного духами Анны, что-то цветочное и свежее, — нас встречают старейшие жители города, не в самом бодром состоянии, но вы их простите.

Справа потянулся бесконечный город мертвых: кладбище Бадалык, за решеткой ограды километры заснеженных могил.

Мертвецы ждали в ледяной глубине. Может, весны и воскресения, может, ядовитого дыхания Самайна, темную иллюзию жизни, кто скажет.

Кладбище кончилось, но еще долго строения попадались изредка. На земле тут не экономили. Пакгаузы, гаражи, склады, обшарпанные, унылые. Город не скрывал: мы делом заняты, и вам, зевакам, не рады.

Под низким свинцовым небом они долго пробирались дорожными развязками, похожими на кишки ледяного дракона. Максим вел уверенно, без навигатора, ни разу не заплутав. Но Анне стало страшно. Каково тут было раньше, плестись на лошадках в санях в убийственном холоде часы и дни?

— И где вы нашли пристанище, ведь не в пустоту ехали?

— Гостиница «Красноярск» пока что.

— Бывал там, самый центр. Скоро приедем.

Промелькнул странный, похожий на безумный клавесин, концертный зал и мрачно-бурые глыбы бывшего музея Ленина над речным загибом. Енисей парил, от темной воды среди ледяных полей стлался туман, смешиваясь с выхлопными газами и прочей небесной дрянью.

— Ленин хотя бы был тут проездом, — сказал Максим, — Чехов тоже. Слышал, у него сперли хорошее пальто, и город классик невзлюбил. Воровской притон, а не город. Чем богаты. Боюсь, правда, нынешний Красноярск ему понравился бы еще меньше. И не факт, что не сперли бы второе пальто.

Они миновали краеведческий музей, на берегу возле знаменитого арчатого моста. Тяжелое, рыжеватое здание в виде древнеегипетского храма, с фресками на угловатых башнях: плоские, развернутые вбок египтяне пашут, жнут и пасут стада, с изумлением глядя на снежные заносы. С фронтона над колоннадой сияло крылатое солнце, но вряд ли Амон доволен.

— Странный какой стиль, — сказала Анна, — вот чего бы не ожидаешь. Как им там должно быть холодно и дико. Ведь декабрь еще не начался.

— Тут много чего не ожидаешь, дикий народ… но снег с сентября по май дело привычное, — Максим вписал азиатского тигра в поворот. — а вы сами…

— Я из мест потеплее.

И замолчала.

Гостиница, этажи стекла и бетона советского образца, соседствовала с оперным театром белого мрамора, квадратно-призматической архитектуры. По его фасаду гуляли бронзовые музы, а на площади с молчащими пустыми фонтанами с колонны присматривал за девами Аполлон. Укреплял вертикаль власти.

На полосатой, похожей на египетский обелиск, башне «Красноярских курантов», на неуместно раззолоченном круглом циферблате стрелки показывали третий час дня. Со шпиля сорвался черный комочек, упал на площадь, раскинул крылья и спланировал.

Максим свернул к театру, легко одолел ледяной накат:

— Предлагаю заглянуть в ресторан, тут через дорогу. Сибирская кухня, с поправкой на владельца-армянина. Но кормят прилично. Я угощаю, конечно. Мадемуазель, мы уже сколько нежрамши.

— Ладно, ведите, гастротур так гастротур.

— Ага. Как в лучших домах Филадельфии.

«Лексус» зарулил на расчищенную, хвала гастарбайтерам, парковку меж театром и гостиницей. Максим вышел первым, открыл пассажирскую дверцу и подал ладонь.

Перед Анной пал с небес черный ком. Здоровенный ворон приземлился, раскинул крылья, уставился именно на нее зло и дерзко. Крикнул загробным голосом, может, и «никогда» на вороньем. Женщина отступила, ворон подскакивал на снегу, вертел клювастой башкой, ворчал ругательно.

— Lugna ner dig, din brute1,ясумэ, отзынь! — Максим заслонил ее плечом. Ворон еще что-то неприличное кракнул, Анне показалось явственно, сверкнул алым огнем в глазу. Тяжело взлетел, подняв снеговой вихорек, и пошел ввысь.

— Наглая скотина, не обращай внимания, — Максим взял ее под руку.

— Ты его знаешь?

— Мой личный демон… шучу.

Почти пустой ресторан с наивными портьерами и лепниной оказался приличным. Пельмени с тремя сортами мяса ей понравились.

Они окончательно перешли на «ты». Вышли и Максим предложил:

— Чуть прогуляемся вкруголя театра. Посмотрим на Енисей. Как раз и солнца хоть малость.

Солнце не разогнало туман, но подсветило, обратило театральным занавесом. От площади, от театра, открылся вид на набережную и Коммунальный мост. Мост терялся в тумане, будто уводил на тот свет. Где-то далеко в мареве вставали темные треугольные сопки, сторожащие город.

— Воон стела дикого камня, памятник нашему другу. Чехову, — пояснил он без улыбки.

— Максим, что там за деревянные постройки?

Постройки походили на дощатые обелиски.

— Снег собирают. Будут резать снежные скульптуры и ёлку ставить. Снега хватит до мая… — он подставил серую замшевую ладонь планирующей снежинке. Сказал:

— По мосту ходил трамвай. И тут, на берегу, было кольцо конечной. Трамвай убрали много лет назад, но я помню себя ребенком. Родители водили меня сюда, и мы ехали на тот берег. Зима, елка, горки, каникулы только начались, пока обежишь снежный городок, три трамвая уйдут, а нос потом салом натирали. Но не ругали.

Летом иногда ездили на тот берег на «Ракете», такие быстрые кораблики на подводных крыльях. Уходили вот оттуда, в ясную погоду видно, шпиль речного вокзала.

— Завидую. Славное детство. Давно?

— Давно.

— Я помню трамвай на одном мосту. И тоже давно. Идем, замерзнем.

Тем временем у подножия Аполлона собрался официально дозволенный митинг. Хмурые тети-бюджетницы с флагами на одинаковых пластиковых палках, «Газелька» с откинутыми бортами и лозунгами. За всё патриотическое противу всего чуждого.

На палубе «Газели» у микрофона говорил упитанный дядя в дорогих очках, в чуждом иностранном тулупчике, отмахивал ладонью в кожаной перчатке от «Гуччи».

— И мы не потерпим, чтоб всякие враждебные вихри качали нашу суверенную национальную культуру и портили наших детей! Пропагандировали всякую пакость! Особенно детям, с нежными неокрепшими душами…

Максим остановился за рядком бюджетниц, притормозил Анну. Уставился на дядю.

— А ведь я про него знаю. Ох, дети, несчастные дети, эти птенцы асфальтовых гнезд... Погоди.

Анне показалось, его глаза блеснули золотом.

— Ага. Ну, милок, наворовал на три жизни себе и своим детям, да построил две виллы в Италии, пёс с тобой, не ты первый, есть и пожадобней. Но детский бордель в Турции и три бача-бази в Египте это ты перестарался. Любопытно стало, я понимаю.

— Что ты, Максим?

— Прости, забылся. А чтоб ты своим поганым языком подавился, ботало. Пойдем отсюда.

Анна уже не увидела, как дядя поперхнулся на полуслове, схватился перчаткой за упитанную шею и рухнул с автотрибуны, хрипя и срывая галстук. Забил ногами, стуча плешивым затылком о мерзлую плитку, под жалобные стенания патриотических дам. Вылупил соловые глаза, посинел и затих незадолго до вопля сирены «скорой помощи».

Утром, когда Анна выглянула в окно на своем пятом этаже, ей показалось, на белый платок парковки кто-то уронил вишневую каплю крови. «Мазда» стояла там. Анна второпях оделась, стянула шевелюру (ух, чертовкина грива) в неопрятный хвост (ключ, полоумная, захвати ключ) и поспешила вниз. Чертов лифт, покойников только возить, те не торопятся.

Ее машина, аккуратно припаркованная. И целехонькая, бампера на месте, вмятины на пороге как не бывало. Пикнул брелок, Анна села за руль. Прогретый мотор завелся сразу, стрелка показывала полный бак, хотя, Анна точно помнила, оставалось едва на четверть.

— Ну и ладно, — сказала шёпотом, — ну и тебе же хуже. Да, тебе же хуже.

Но не уточнила, кому.

1Уймись, нахал — шведск.

Глава 4

Пряный запах темноты,

Леса горькая купель,

Медвежонок звался ты,

Вырос — вышел лютый зверь.

Мельница

Тремя днями ранее Максим выбрался из «Лексуса» там, где закачивалась проезжая дорога, да и вообще какая-нибудь дорога. Ближе к цели обжитых мест не было.

«Хомячья твоя натура» — сказал он себе, — «куркуль ты и есть, всё в дом, всё в пасть».

Поселок, полуживой, заваленный снегом, встретил его слепыми окошками и покосившимися заборами. Но возле домика автостанции ждали, по уговору, двое промасленных ребят в одинаковых «горках» и теплых камуфляжных куртках, и даже ушанки как из одного барана.

Рядом стояла серенькая «Нива», их обратный транспорт. И нечто в краях сих невиданное. «Ленд-Крузер» сотка, белый, с правым рулем и на четырех широченных гусеницах.

На крыше экспедиционный решетчатый багажник с принайтованным алым реечным домкратом, с «люстрой» внедорожного света. К включению на трассе запрещено, и правильно, так точно, ослепит не хуже зенитного прожектора.

Какие-то вьюки, сверток желтой слоеной палатки-«глобуса», ящики и коробки. Тросики от багажника натянуты к передним крыльям, отбойники древесных лап, на передней стойке ненужный сейчас, зимой, черный гриб шноркеля-воздухозабора. Хоть под лед ныряй. Но я не погоню, Сивка, не бойся.

Ребята пожали Максиму руку в неизменной серой перчатке, передали брелок. Он сразу распахнул тяжелую заднюю дверь белого чудища. Да, три оранжевых пластиковых канистры зимнего дизеля, не забыли.

— Обижаете, Максим Алексеич, — сказал близнец постарше.

— Не сердитесь. Сами понимаете, ценой жизнь одна.

— Да мы ничего. Инструмент и запасные траки, вот тут, презент от фирмы.

— Вот это спасибо, братцы. Доброй дороги. Ни гвоздя.

— К черту, Максим Алексеич!

Истинно. К черту.

Максим забросил в необъятный багажник вездехода несколько сумок и вьючков, помахал уезжающей «Ниве» и пожал плечами. Полагалось бы закурить на дорожку, но он так и не пристрастился к зелью никоциане. Осталось привыкнуть креститься двуперстием, и местные кержаки примут как родного, ага. В скиту колдун пригодится.

«Лексус» он загнал во дворик автовокзала, напомнил про уговор присмотреть, подарил коробку конфет и попрощался с местной автобусной феей, замотанной в шерстяные кофты-юбки тетей необъятных размеров и доброты. Кто тут позарится. Детей нет: молодежь уехала, остались старухи, вот разве волки приблудные пометят.

И сел за руль белого слона. Рулить на японский лад ему, урожденному сибиряку, было едва не привычнее обычного.

Могучий мотор тянул по тракторному снежнику легко, белый кит чуть покачивался на волнах, проскакивал порожки поваленных и вдавленных стволов. Снег разлетался из-под брюха, шуршал по бортам. Отопление кочегарило вовсю: скоро Максим скинул и без того не толстую серую парку с капюшоном, остался в свитерке. Так, даже опережаем график. В салоне стойко пахло новогодними мандаринами… а, братцы-кролики прилепили на решетку торпедо ароматического утенка, в шлеме с пропеллером. Ну, братья-пилоты.

Долго, коротко ли, но «Танк-Крузер» выкатился на лесосеку. Максим немного еще повилял меж пней, но с сожалением остановился. Хватит, надо и пожалеть Сивку. Чинить тут гусеницу дело посильное, но геморройное до крайности.

Снег опал, Максим соскочил с подножки. Достал сверху широкие камусовые лыжи, ручная работа, из багажника высокий синий рюкзак, потом, ворча «едешь на день, бери патронов на роту» из чехла вытащил новенький, едва освобожденный от консервационной смазки и пристрелянный самозарядный карабин. СКС блеснул синеватой сталью сложенного ножевого штыка, приклад ореховый, особой полировки. Мавзолейному часовому делалось, да. Отобрали небось, когда помахал маме с поста.

Собаки вот нет. Но ладно, незачем еще и ей рисковать жизнью. Слухи всякие бродят.

Зимушка, зима, холодна ты и бела. И славно.

Осенью или весной тут утонут в грязи и армейские вездеходы. А летом… летом ад людоедов, крохотных, беспощадных и вездесущих. Хоть испускай огненную ауру, пока не упадешь, миллионы испепеленных живоглотов не смутят триллионы оставшихся. Мошка не пьет крови. Она вгрызается в плоть челюстями, похожими на головки фрезерного станка, и жрет и жрет живьем.

Максим ощутил памятный взгляд в спину, обернулся… заснеженные еловые лапы и никого в мире. Медведи спят уже, волков рык вонючей повозки распугал на километр.

Лыжи он давненько не надевал, но тут уже без снегоходов обойдешься. Тропа не тропа, так, звериная стежка, вывела через час-полтора к невеликому озерку. Лед вполне уже нарос по краям, человека выдержит, только в середине темнела протаина, напомнившая Максиму черную пентаграмму. Ели и сосняк кругом, холодно, не вдохни лишний раз, поморозишь потроха.

Легкий пуховый снежок полетел из серых небесных перин.

Максим отщелкнул крепления и прошел по берегу, проваливаясь едва не по колени. Что ж, именно сюда цвет показал, вон, обломанная сосна, верхушка в снегу повисла надо льдом. Холод теперь не враг, ни холод ни жара. Но купаться в проруби, прямо скажем, не хотелось. Он не моржевать пришел.

Ладонь обожгло под перчаткой, как давно не было.

Плеснуло, булькнуло в черной воде, лед звонко хрустнул.

Из проруби поднималось даже и не чудище. «Человечья многоножка», мелькнуло у Максима в голове.

Нечто, состоящее из человеческих останков. Полусгнившие, иногда до костей, ноги, руки, хребты. На… наверное, торсе мерзости, на паре позвоночных столбов, разведенных в стороны, сидели два голых черепа. Один в довольно сохранной офицерской фуражке российской Императорской армии, второй в полуистлелой островерхой буденовке. Черепа двигались, скалили желтые редкие зубы, меж челюстей вытягивались склизкие темные языки, в глазницах блестело черное, живое, та же пакость склеивала, похоже, этот алкогольный бред судмедэксперта воедино.

Угробище вывалило длинное тело на лед, по белому побежали трещины, но этоуже вытягивалось, двигалось, чвякало и хлюпало, скрежетало чем-то изнутри.

Сторожить, гадина, заклята. Кто ж столько народу положил и покидал сюда, ведь издалека гнали или везли, гниды… и кто это вот создавал, чаровал в черной воде, ублюдок семени колдовского.

Максим скинул рюкзак, сорвал с плеча карабин и откинул штык. Вот уже толку… выдрал из бокового кармана зеленый шарик американской гранаты, кольцо, лови, двухпартийное!

Рвануло горячим дымом, под дрянью раскололся лед и она плюхнулась, распадаясь на куски. Максим кинул вторую, больше не взял… но черт-ма, кто бы знал?

Второй порыв огненного ветра, завоняло толом, головы мотануло, отбросило, но шапки, похоже, приклеились к черепам. Тварюга завозилась среди колотого льда, зашипела, заскрипела и принялась восстанавливаться. Часть плоти и костей она потеряла, стала меньше и теперь двигалась медленнее, тяжелее… но ведь двигалась.

«Симонов» затрещал, посеребренная пуля дум-дум пробила коммунистическую голову, выплеснула черную жижу, стрелял Максим порядочно, всё же не сладить, нет, надо уходить… если еще успеешь, а похоже, некропакость решила его преследовать, выбираясь, выскребаясь из всё большей полыньи.

Над головой, в кронах сосен, заорал нормальный, живой голос, там крутился здоровенный ворон, спикировал на тварюгу, даже отвлек офицерскую голову, та метнула черный язык как плеть, не достала. Эк, держись подальше, цыпа.

Максим содрал с пульсирующей болью ладони перчатку, опустил карабин и вскинул кисть. Соберись! Поджигай, главный поджигатель!

— Цветик, спали!

Из круглого цветка-ожога на ладони выплеснулся ярый рыже-золотой язык огня, ударил меж шеями гадости. Она загорелась, забилась, зашипела как раскаленная сковорода. Горящие куски тел отваливались, падали в снег, проваливаясь до земли, гасли.

Но оно всё равно двигалось, тяжело изгибая тушу, размахивая не в лад мертвыми конечностями, тряся головами. Фуражка загорелась, огненным венцом окружила череп. Оно двигалось, перло и хотело убить, разорвать и втянуть, врастить в себя. Огонь угасал, хотя должен был ого как полыхать… смертный холод его гасил, не обычный.

Максим подхватил лыжи, закрепить уже не успевая, вверх по берегу, проваливаясь, выдирая ноги. Выхлоп внутреннего огня заметно обессилил, чего там, не молоденький.

И когда он понял: нагоняет, и вскинул карабин, задержать, слева, с берега, на тварюгу скатился громадный бурый шар, так показалось.

Шар развернулся в медведя, налетел прямо на тлеющую нежить, заработал страшными лапищами, заревел трубно.

Под его когтями гнилая плоть летела в стороны, отлетали оторванные конечности, руки, ноги, кости. Медведя покрывала черная жижа, но он только сверкал глазками и дрался. А главное, после его ударов тварь не восстанавливалась, уменьшалась, словно таяла.

— Ну, медведушко мой батюшка, бля...

Максим подвел мушку, выстрелил раз, другой, третий. Череп в обгорелой фуражке лишился нижней челюсти, попытавшись хватить медведя. Черт-ма тебе в зубы. Спокойно, не задеть бурого камерада, есть, минус рука, минус… опаньки!

Наконец-то разрывная перебила позвоночный столб, и белогвардейская башка отлетела.

Вторую зацапал и оторвал медведь. Потом уже просто, разорвал и раскидал остатки мерзости, не звать же останками.

И повалился на мерзлую траву у воды, снега там не осталось. Теперь Максим разглядел его раны, кое-где шкуру сорвало широкими полосами и алело живое мясо. Дорого победа далась. Как теперь медведю первую помощь оказать? Примет?

Медведь странно задвигался, будто из шкуры вылазил. Максима резануло по глазам жаром не жаром… эманацией силы. Он зажмурился, смаргивая слезы. А на месте медведя лежал мужик в драном ватнике и ватных штанах, босой, окровавленный, с всклокоченной бурой шевелюрой и бородой. Лежал на боку и смотрел Максиму в лицо темными, малость раскосыми глазками. Тот подбежал, наклонился.

— Не хватало такой пакости в моем лесу… — явственно сказал человек-медведь голосом низким и сиплым. Вытянул палец с длинным желтым ногтем-когтем в сторону:

— Там… зимовье моё… недале…

Ворон заорал над головой, кажется, довольно.

Из лыж Максим кое-как сладил волокушу, благо, ходил на заре юности в турсекцию. Пригодилось. Взвалил тяжеленного, хоть по виду не скажешь, Медведя и потянул привязанную веревку, в рюкзаке предусмотрительно нашлась. Умен, Максимка, а по дурости чуть не пропал. Топ-скрип-топ-скрип, скрипи нога…

Зимовье правда оказалось недалече. Хоромина из лиственничных бревен, с заснеженной двускатной крышей. Широкая дощатая дверь не заперта. Но не так чтобы дикое место. В окошечке пластиковая рама с двойным стеклом, труба над крышей жестяная.

Внутри сенцы и большая комната с топчаном, застеленным шкурами, не медвежьими, положим, волчьими, хорошей выделки. Печка, обложенная камнями, уже с сухими дровами, и еще вязанка рядом. Низкий самодельный стол и сидалища вроде банкеток, обитых лосиной шкурой. Света чуть, но Максимову улучшенному зрению хватало. А хозяин, небось, нюхом ориентируется. Пахло в зимовье у зверя приятно, сушеными травками, золотым корнем, брусничником, ромашкой и чуть-чуть дублением шкур. Пол дощатый, не земляной, не промерзнет, как и стены, и всё идеально подогнано-законопачено. И потолок: под нормальный рост венцы ставили. С любовью слажено.

Медведя Максим уложил, (ох тяжел ты, хозяин тайги), осмотрел раны на грязном, остро пахнущем зверем теле, не столь могучем сколь жилистом, как перевитом мускулами. Вроде зашивать не треба, все поверхностные. Да, видок хм, зверский, но жизни всё не угрожает… если не загноится.

Не сберегая чудную силу, поджег дрова в печи мановением меченой огненным цветком ладони, плевать. Медведь завозился, забормотал. Бредит?

— В сенях ведро, грр, тьху. И трряпки чистые. Снега натопи, протрри мне рраны. И хватит, сам залечусь. Тебя как… парря?

— Максим. А ты, косолапый?

— Узнал тайну… да Медведь и есть, чо там. Не съем, не бзди.

— Аптечка у тебя есть? У меня кое-что в рюкзаке.

— На хер аптечку. Себе побереги. Природа вылечит, я не ты. Промой только.

Максим нагрел воды, промыл (Медведь сопел и вздрагивал). Заварил из своих запасов густого, черного, нефтяного почти чифиря. Кружка жестяная хозяину нашлась тут, в незамеченном поначалу шкафчике. Соль, немного плиточного чаю, пара банок тушенки… маловато для зимней жизни.

Ага, а ведь снег на тропе к зимовью нетронут, и дверь пришлось откапывать.

— Сахару бухни побольше, — попросил Медведь.

Максим сыпанул и себе в термокружку, глюкоза не помешает после такого-то дурдома. Отхлебнули, отпустило.

— Так ты не отсюда пришел, Потапыч? Спасибо, кстати.

— Да и не мне… Максимка. Ворон меня привел, его я давно знаю. Почти приятель, я летом мяса оставлял. А разбудил черт-те знает кто.

— В смысле…

— В смысле я обернулся и в спячку лег. Нужны вы мне все. Неподалеку берлога, сам вырыл. И тоолько задремал, может, неделя прошла… тут будит. Скотобаза лохматая. Серая, с хвостом, рожа вроде твоей, почти человечья. Разрыла мне крышу лапами. Когтями как хватит за жо… и орет «вставай, рядом нечисть, к бочаге беги, лес спасай!» Да чтоб тебя! Дак еще и крылатый засранец орет дуетом с ветки, потом полетел, я за ним. Эта хвостатая сволочь как провалилась. Ну, вовремя я пришел, как вышло. Мне еще срани из дохлых покойников не хватало. Чистая тайга же была…

— А откуда это… пакость, и кто ее наколдовал не знаешь?

— Хер пусть знает. Думаю, еще с гражданской, видел бошки? Ты сам откуда тут влез-то вопще и на кой?

Максим заколебался на секунду… потом решился. Медведь вызывал невольное доверие.

— Тут вроде то ли колчаковцы, то ли зеленые клад в бочаге утопили. Откуда и как знаю долго болтать, но решил вот проверить. А раз ты меня, считай, спас…

— Да чо спас, так, выручил.

— Выручил. Половину отдам тебе. Я так-то подаянием не живу, деньга водится. Просто… раз лежит не так и далеко, надо ж забрать. На хозяйство.

— Половину мне на кой? В тайге? Ну, прямо ты даешь. Ох, мне ж теперь снова не заснуть… придется тут жить, человеком.

— Так вот и оно. Человеку деньги всегда пригодятся. Продуктов, одежду, транспорт…

— Не люблю я ваши перделки-вонялки. И куда мне ездить? С печи на полати? Но ладно, убедил. Десятую часть возьму.

— И лады. Только помоги достать, там вроде неглубоко, но морока же.

— Во! Вот для чего я те нужен! Корыстолюбец ты, Максимка, хитрожопый. Ладно, святое дело вытянуть. Уговор.

— Так-то недобрых людей не встречал тут? Может, бродил кто, искал?

— Не, с лета людей не видел. Как в тайгу из поселка ушел в начале осени. Я там в магазине бываю. Ох, и ведь придется теперь переться…

— Погоди, — Максим обрадовался, — так я тебя обеспечу, за мой счет, подарком. На новый год, да. У меня недалеко на старой лесосеке вездеход, там запасов, консервов, сублиматов, барахла всякого походного на троих на месяц хватит, а тебе до весны, бери. Я с запасом тащил.

— Запас рот не дерет. — сказал Медведь. — пожалуй, тут не откажусь. А если увижу лихих людей, дак быстро спроважу. Чо тут долго думать. Видел же, меня обычные когти-пули не сильно ранят, даже нечисти.

— Ох не хвались… девять грамм свинца в зубы, знаешь, любого заставят раскинуть мозгами, — сказал Максим. — А вообще, тощеват ты для медведя. Откуда что берется.

— В окно давно глядел? — оборотень блеснул темными глазками, — ау, ветеринар-диетолог, там снег валит! Ты встречал толстого шатуна?

— Я никаких шатунов не встречал, слава лешему, — ответил Максим, — ты первый. Так бирюком и живешь?

— А чо, посватать есть кого?

— Ну я не знаю… знал бы принцессу какую, познакомил тебя для души.

— Какие однако прынцессы, паря? — горько сказал Медведь, — на отбивные что ли? Тут от медведиц озабоченных с мая по август драпать не успеваешь… ладно, они спят теперь. И нам пора, темнеет, а завтра пахать с твоим кладом. Валетом уместимся. Жрать только охота.

— Это у меня найдется. Сублимат хорошая штука, оценишь.

Медведь оценил. Разом слопал половину Максимова разогретого энзэ: паэльи с мясным соусом и гречневой каши с грибами. Да не жалко.

Клад они нашли назавтра.

По чести сказать, не Максим нашел. Медведь вышел вперевалку на берег, такой же босой. Максим думал, не перекрестится ли. Нет, пал в снег, обратился и встал бурой тушей без следа ран или шрамов. Силен. Вот как пар из ноздрей повалил.

Момент обращения Максим опять прозевал, глаза буквально отказывались видеть процесс.

Зверь бултыхнулся в черную воду, ломая наросший за ночь ледок. Высунулся по плечи, заросшие седоватым уже мехом. Побрел поглубже, теперь на задних, снова нырнул.

И выбрался на берег с ящиком в лапах. Вроде снарядного, а может и он, Максим не разбирался в таком старом оружии. Медведь взломал заколоченную крышку просто когтями с перочинные ножики длиной.

Крак! Дощечки отлетели.

На утреннем солнышке блеснули рядки золотых слитков, с пробой и двуглавым орлом каждый. Их везение и чья-то смерть. Тебе. Макс, вершки, медведю корешки.

Медведь нашел и вытащил еще пять таких ящиков. Слитки в четырех, в двух николаевские червонцы во вполне сохранных пергаментных опечатанных мешочках. Исполнилось чертово обещание, да с лихвой, подумал Максим. Из червонцев он и предложил Медведю долю, продать проще. Тот согласился и отложил своё сразу.

Даже жаль, некому было смотреть.

В румяном солнечном свете на лесосеку вышел навьюченный ящиками здоровый медведь, за ним человек на лыжах, с карабином и рюкзаком, как конвоир. А сверху, с верхушки сосны, насмехался ворон.

Вездеход ждал в полной сохранности. Медвежья силушка пригодилась, погрузили споро. Максим предложил было помочь дотащить обратно продукты и снарягу, но уже человеческий Медведь отмахнулся. Переступил по снегу здоровыми босыми ступнями. Не от холода, холод вовсе его не брал в любом обличье.

— Уж донесу, своё не тянет. Спасибо, Максимка. Не зря разбудили, знач. Знать бы всё же, кто. Зарраза. Ты вот чо. Если какая нечисть еще полезет, зови. Я быстро карачун устрою. Не забудь.

— Не забуду, может, понадобится. — Максим скинул перчатку, протянул меченую ожогом ладонь (Медведь покосился, но, умница, не стал спрашивать), — давай лапу! Не жми сильно тока.

— Дак я чо, нежно. Да вон, эй, пернатое!

Ворон сделал над ними круг.

— Проследи за Максимкой, голодранец! От нечисти обереги.

Ворон кракнул согласно, полетел к поселку. Ишь ты, мудрый птах.

Гусеничный белый «Ленд Крузер», уже оживленный встроенным подогревателем, заквохтал, заплевался дымом выхлопа и взревел.

Максим поймал последний раз взглядом фигуру в ватнике в зеркале, бибикнул и перевел рычаг на Д.

Глава 5

Держи свою погибель при себе,

Не отпущу, и ты не отпускай.

Нет времени противиться судьбе.

Нет времени опять тебя искать…

Мельница

Максим пригласил ее в ресторан при гостинице в тот день, когда на стоянке явилась машина. Чудесное явление. «Часа в два устроит?»

О «Мазде» ни слова. Пустяки для него, да.

Поразмыслив, она выбрала винно-красное платье. Закрытое, в пол. Всё что нужно оно обтягивало, но не превращало её… ой, к черту. Сколько у неё уже не было обычных свиданий? Ох. Духи с запахом бергамота и чуть мускуса.

Ты знаешь, что делать, дитя порока.

Максим ждал за столиком в почти пустом сумрачном зале. Не во фраке, как Анна втайне опасалась. Джинсы, жемчужно-серый тонкий свитер, вещи дорогие, но не для впечатления девушек. И часы самые обычные, неубиваемые вороненые Сейко. Похоже, на барахло ему плевать. Впечатлять он предпочитает иными средствами.

На белой скатерти стоял подсвечник с парой необожженных белых свечей и узкая хрустальная вазочка с единственной белой розой, подвядшей, с мороза, но милой.

Как Анна относится к рыбе? Спокойно, но на вкус нравится.

Черно-белый молоденький официант, немного заторможенный, но аккуратный, принес блюдо холодных закусок и судок со стейком из лососины. Максим выбрал мозельское белое, хорошее, хоть и не слишком дорогое. Тарелки с золотой каймой и тяжелые столовые приборы, купеческий шик. Свет рассеянный, ледяная белизна за бурыми бархатными шторами, за панорамными стеклами. Там опять шел снег.

— Очень прошу, не заморачивайся, — сказал Максим, — терпеть ненавижу пердимонокли: «эта вилка для язя, рыбу ножиком нельзя», ешь как хочешь. Я сам плебей, мне уже поздно в лаптях по паркету.

Анне показалось, смугловатый хорошенький официантик в чистейшей белой рубашке с черной бабочкой, откупоривающий бутылку, едва не захихикал. Молодо-зелено.

Они дошли до шампанского, «Вдова Клико», подняли узкие бокалы. «За знакомство».

— Максим, давай я буду банальной и даже пошлой?

— Валяй.

— А расскажи о себе. То, что не в секретном архиве… эфэсбэ, да? Мужчины любят представляться рыцарями тайных дел.

— Увы. Я самый натуральный бездельник-сибарит. Правда, немного колдун.

— О! — Анна состроила взгляд наивной девочки, она знала свои способности. — Неужто? Расскажи подробности… или покажи.

— Так вышло. Я получил кое-что с вот этим, — он протянул руку: она давно заметила отметину на правой ладони, но не татуировка… скорее, да, ожог. Красноватый, давний, похожий на смятый венчик цветка.

Максим щелкнул пальцами. Свечи вспыхнули. Достал из вазочки зябкую розу, протянул: «возьми на минуту».

Анне снова почудился желтый, звериный блеск в серых глазах.

Роза шевельнула лепестками, расправила бутон и запахла жизнью. Стебель потеплел, один шип уколол руку. Она стерпела, смахнула темную капельку с запястья. Кивнула и поставила распустившуюся розу обратно, долила в почти пустую вазочку немного минералки. Пей и поживи ещё.

— Всё равно умрет, — сказал Максим, — я не умею исцелять, так, влить каплю сил. Перед девушкой выпендриться. Не люблю срезанные цветы. Обреченные. Знать язык растений и зверей иногда довольно печальная участь.

— Спасибо, — сказала Анна серьезно, — то есть тот ворон…

— Мой приятель, я говорил.

— Но ему я не понравилась? Да еще как.

— Может, ревнует. Птицы странный народ.

— Как оно? Язык зверей и растений, как ты ну… понимаешь?

— У зверей образы. Картинки, звуки, запахи. Уу, звуки и запахи так просто бьют по мозгам, мы-то их почти не слышим. Безносые бедолаги.

Я думаю, пойми я, ну пусть бродячего пса полностью, я бы протёк крышей, серьезно. Хорошо, человеческая психика гасит и смягчает.Воспоминания, предостережения. «Не лезь, укушу, почеши и уходи». У растений скорее ощущения себя. «Мне сухо, мне холодно». Вот розе ты понравилась. Но она предчувствует свою смерть и боится.

Анна глянула на цветок. Надо же. Подруга.

— А помимо языка зверей и пиромании? И как ты распорядился гм, талантом?

— Ещё умение находить клады. Полезно, хоть иногда мешкотно. Когда я взял первый клад и превратил в доходы, пошел по накатанной. Деньги, дом в Ницце, много женщин и машин. Машины оказались вернее дам, кстати. Но я ваше племя не виню, нет. Закрыл давний гештальт, помотался по свету. От Нью-Йорка до Берлина, от пирамид до телебашен, столицы и древности. Из любимых Краков, Стокгольм, Брюссель и Прага.

— Прага дивная, — сорвалось у Анны, — как тебе там?

— Не висят ли головы казненных чешских панов над Карловым мостом? — он улыбался, немного пьяно, хоть пьян не был и близко, такое она чувствовала всегда. — Нет, давно не висят. А вот про троих безголовых призраков в доме, нагло вылезающем на Староместскую площадь, болтают до сих пор.1 Ищут дурные головы. Надо бы познакомить с призраком сарацина, таскающего там у паперти голову своей неверной невесты, может, им сойдет.

Я сиживал за пльзенским с кнедликами на улице Чертовки, наливался, а потом шел к Орлою. Если не мог узнать даже время суток, бросал пить и гулял по мосту, проветривался. Нет, не пел, у меня слуха нет.

Прага дивная. Древняя, стобашенная2, жуткая. Люблю ее как бабушку, впавшую в детство. Собор под небеса, с проклятой короной, сам мрачная колючая легенда.3 Бывала?

— Конечно, — она ощутила влагу на ресницах, — у меня как раз прабабушка чешка. Оттуда. Как родня попала в Россию отдельная романтическая сага. Я на нее похожа, говорили. И тоже немножко ведьма.

— Ну-ка, теперь твоя очередь. Исповедуйся отцу инквизитору, юная дщерь порока. И грехи твои как снег убелю, вон, снаружи намело, не жалко.

— Так, по мелочи кое-что. Я потому тебе и не удивилась особо, не обижайся. Чуять близкую смерть, о-очень неприятное ощущение, и видеть чувства человека… ауру чувств. Не со всеми. У тебя не вижу.

— Мужчин присушивать?

— Нет, сознательно нет. Тебя вон не больно присушишь.

— Но ты старалась?

Она фыркнула.

— Анечка (нахал, но приятно), я не просто так тебя пригласил. Хотя на тебя и поглядеть приятно («хитрый дьявол, знаю я ваши подходы», подумала она). Я, в общем, вижу, да, ты девушка способная.

«Что еще ты видишь, пан ведьмак?»

— Сможешь мне помочь в одном деле? Дело неприглядное и не факт чтоб безопасное. Но заплачу хорошо.

Она назвал сумму в долларах. Щедро, чего уж.

— Только за первый месяц. Плюс текущие расходы. Мне ясновидящая панночка очень-очень может пригодится. Сразу не соглашайся, конечно. Послушай сначала.

— Давай, поведай, чародей. Страшная история?

— Кому как. Каждому своё.

1Легенда реально существует. Впрочем, вокруг одной Староместской площади насчитывают с десяток привидений.

2В наше время прозвище устарело: башен в Праге за четыре сотни.

3Собор св. Вита, надо полагать.

Глава 6

...Я не отдам тебе детей,

не трать напрасно бледный пламень.

Мельница

Мы с двоюродным братом никогда особо не роднились. Он много младше, и виделись редко. Как говорится, «хороший ты Колька мужик». Вот именно. Тыжмужик. Вот прямо всё как положено. Футбол: поболеть, не поиграть, гараж, женился рано. Двоих сыновей родил, ну, продолжение рода, огого. Положено ж. Кем, когда… положено.

Само собой, бухнуть с мужиками по выходным. За политику потереть, исключительно патриотически, в духе «будет приказ, морды всем набьем, от тайги до британских морей».

Виделись мы редко. Родству по крови не верю, предпочитаю родство по духу. Да и детей не люблю.

— Колдуну положено?

— Нет, пожалуй. Не сюсюкаю, ну, чуть гуманнее чем ко взрослым. Дети лучше взрослых, так—то. Но шумят, орут, вопросами донимают, обуви не напасешься. Не люблю. Так что отдаленных племянников я видел редко, подарки передавал иногда. А тут еще и Колька начал попивать уже всерьез, калымная работа в автопродажах, обмыть, опять же, да «ты меня уважаешь». Он велся.

И тут узнаю, его младший, Игорёк, десять не исполнилось, в больнице. Позвонил им. Коля меня под белы руки и туда, я едва успел подарков накупить. Нужна же от неведомого дядьки практическая польза.

Анна кивнула.

— Он странно смотрелся. И страшно. Вместо обычного русого мордастого пацана старичок. Морщинистый, выхудал. И седой на всю голову.

Главное, непонятно, что с ним.

— Ты сам не пробовал помочь?

— Не вышло. Не мой дар спасать. Я подключил свои связи, из Москвы приезжали, из Варшавы. Еще китаец один. Феномен внезапного старения. Пара случаев на миллион. С таким живут недолго.

— А Игорь?

— Четыре месяца. Ушёл тихо, угас без болей, и то хлеб. Уже после похорон, мы с Колькой сидели вдвоем в их квартире. Жена со старшим уехала к родне. Я принёс, да у Кольки с поминок осталось. Он сам чёрная туча, глаза пустые, рубаха не заправлена. Раньше аккуратист был. Младшего он любил, что там. И рассказал, с чего у Игорька началось.

Ты не слышала, в Красноярске метро строили? Ну да, строили мы строили, наконец построили… и зарыли обратно. Его то отрывали, то консервировали раз пять, пожалуй. Кто и сколько там отмыл и напилил, вряд ли хроники упомнят, но немало. Так по сей день и стоят вентиляционные башни за бетонными заборами, два так просто громадины, одна в центре, возле громадного Ленина в кепке, вторая на отшибе, в бывшем призаводском районе.

Вот там, неподалеку, Колина семья и жила. И однажды они младшего едва не потеряли. Где—то загулял, стемнело, телефон не отвечает, тревога, бегут сигналить в органы.

Да Колька, выскочив, его почти у подъезда увидел. В странном виде. Думал даже, не нанюхался ли чего, хотя за сыновьями не водилось. Вялый, взгляд соловый и говорил несвязно про какого—то доброго красивого дядю. В подземелье, где метро копают. Колька за топор, какой такой дядя… но ни следа насилия, и одежда цела. Вещи при нём, с разряженным телефоном вместе.

Бормочет, температуря слегка. Добрый красивый дядя показывал такую жизнь, такую… не кино. И не тикток. Под землёй у него хоромы, сплошной восторг. Бредит и бредит Игорёк иной жизнью, будто провалился в подвал внутри себя.

На следующее утро Алина, мать, седые виски и увидела. А потом пошло как с горки, ускоряясь. Месяца полтора до больницы.

Кольке и семье его я уж ничем помочь не сумел. Денег подкинул, семейного психотерапевта нашел, и только. Но оставить дело так не смог.

— Позвал кого—то?

— Кого, Аннушка? Полицию с экзорцистом? Спелеологов? Юных натуралистов? Сам пошел. Вечером, там всё одно всегда темно. Оделся—снарядился, фонарь, хотя в темноте вижу и так, инструмент кое—какой прихватил, если придется проходы вскрывать. Хотя запертые двери да холод или жара не забота. Пистолет, без серебряных пуль, зато вполне легально.

— Так незаконно?

— Нормальные герои всегда идут в обход не только в старой песенке. Закон лбом не тарань, обойди да иди. С моими средствами и связями, невинная детская игра. Даже волшебную силу применять не надо.

Дорогу я нашел. Там словно были отпечатки… тропа. Да неважно. В общем, попасть в туннели оказалось до смешного просто. Я как ни искал, не нашел толком в сети снимков или схем, в каком состоянии, наконец, несчастный метронедострой. Подозреваю, фото или видео внутри не делали специально. Чтоб вопросы ненужные не задавали, мол, сколько миллионов там закопано и когда же, когда...

Я когда шел, знаешь, думал, там до черта крыс. Они умные, но очень уж… как бы сказать… враждебно—целеустремленные. И людей крепко не любят. Понятно за что, Хм, хотя мне если выбирать, дети или крысы, пожалуй, крысы. Но ни крыс, ни вообще никого живого там не нашлось. Да, живого никого. Удивительно, правда, но оттуда тебя точно выталкивает… радиация, эманация, там неприятно, мешкотно быть. Думаю, не только мне, живому вообще.

Я думал, провоняю плесенью и сыростью, а нисколько. Вполне сухо, потеки почвенных вод кое—где, всё же годы и годы стоит без толку. Но плесени и вони нет. Зато есть вполне ощутимый ветер. Ветронапорные башни вентиляции на поверхности работают, простая физика.

Оказалось, недострой в виде скорее приличном. Бетонные арки установлены, проводка и трубы по стенам, на полу туннеля даже шпалы местами уложены и отсыпаны. Только рельсов нет. Ни обычных, ни контактного.

Черт знает, чего я там ждал найти. Что из стены выйдет добрый дядя, колдун вроде меня или похлеще? Что там подземный храм Дагона или Велеса какого? Храмов и самодельных капищ не видал, хотя пробродил изрядно, наверное, километров пять накрутил. Вряд ли кто—то там столько болтался, а тем более столько увидел, даже специальные товарищи, кто когда—то инспектировал.

Похоже, строили там вовсе и не только в новые времена. Я не сильно—то разбираюсь, но те коридоры были старше. Намного старше. Защитная военная краска на электрощитках, потолочные лампы тускло, а горят в таких решетках вроде намордников, табличек нет, но видно, не для метро строили. Проходы узкие, с поворотами, ударную волну гасить. Хотя на такой глубине оно паранойей пахнет.

Думаю, послевоенные убежища в метростройку плавно вошли. Как раз Карибский кризис, в ООН по пюпитру башмаком, все дела. А Красноярск важный центр, пару боеголовок для него уж наверное с той стороны приготовили.

Там я нашел технический коридор. И дверь не заперта. Зеленая крашеная гермодверца, уже поржавела, с красной табличкой ПОСТОРОННИМ НЕ ВХОДИТЬ. Они почему—то не заперты, хотя должны бы, такие двери.

Я думал, показалось. Пистолет нащупал, дятел. Включил фонарь и различил. Блестит красная с золотом звездочка. С какого—то драного мешка, набитого ватой.

Я когда чуть не носом ткнулся, понял.

Мумия. Совсем маленькая, в половину моего роста. Хоть кожа и бурая, ссохшаяся, но видно: древняя старушка в морщинах, с длинными снежно—седыми волосами, когда—то заплетенными в косу, теперь растрепанными. Гниль ее видимо не коснулась. В остатках темной хламиды с костяными пуговицами, вроде пальто. А под пальто школьная форма. Старая, коричневая, с черным фартучком. Даже манжеты и воротничок сохранились, их девчонки ненавидели, стирать—подшивать, столько мороки. Только кружева пожелтели до соломенного оттенка. Из манжет коричневые ручки торчат, пальцы сухие веточки. И на фартуке блестит октябрятская звездочка. Я такие еще помню, золотистый ангелочек, праведный младенец Володя Ульянов, и эмалевые алые лучи вокруг.

Я дико тупой, Аннушка, я долго понять не мог. И сложить два и два. Только в памяти крутилась фраза «сам не замечает, как стареет». Старая книжка, бумажная обложка черно—синяя, из уже моего детства. Черт—ма, я уже сам так стар, помню бумажные книги.

Там дети стали стариками, злые волшебники постарались. Волшебников победили, искоренили, в детство герои вернулись… но вот, не все. Игорёшка тоже.

Она лежала головой на чём—то буром, я медленно, словно разбудить боялся, дурень, вытащил портфель. Старинный портфель, теперь не делают, натуральной кожи. Латунный замочек. Пара тетрадок, крупным почерком, пером с переменным нажимом: Кольцовой Марины, 1 «А» класс. И букварь в целлофане. Со школьницами на обложке, выходные данные: АПН РСФСР, 1961 год.

Открыл на странице сорок девять, заложенной синей ленточкой.

Полкан и зайка.

У куста зайка. А за сосной Полкан!

Полкан увидал зайку. Зайка — в кусты.

Полкан за ним. Полкан поймал зайку.

А что с зайкой сделал Полкан, то нежным детям добрые дяди объяснять не стали. Незачем. Прости, зайка. Мы тебя не забудем.

Еще карандаши и деревянная ручка с перышком, советская медная мелочь, трехкопеечные, двушки и копейки. На пару стаканов воды с сиропом бы хватило. И позвонить маме, сказать, чтобы не волновалась.

— Ты заявил… куда положено?

— Нет, конечно. Чтобы пойти в свидетели и отвечать на много—много тупых вопросов? Я оставил всё как было.

— Сам узнал что—то… потом? Ведь узнавал, да? — спросила Анна, опустив взгляд, постукивая по столу полированным ногтем.

— Пробовал. Архивы давно ушли в топки, какое. В газетах тем более ничего не писали. При Советской власти дети не пропадают без вести. Нашел пару однофамильцев подходящего возраста. Оба умерли поболе тридцати лет назад, судя по кое—каким официальным бумажкам, спились. Такая жизнь вместо сказки

Максим пожал плечами:

— Я только уходя понял, она что—то прижимала к груди, как младенца.

Он достал откуда—то из—под стола, показалось Анне, котенка.

— Обеззаразил и вычистил, конечно.

Протянул серого мехового зайчика, потертого, с проплешинками. Но темные глаза и мордочка с черным носиком—пуговицей остались веселыми и лукавыми. Мягкие ушки полуповисли, лапки он растопырил, просил обнять.

Ты со мной поиграешь, девочка? Я дождался?

Она взяла игрушку, тоже как живого зверька, раз и выпрыгнет.

— Хозяйка так и не бросила зайку, до конца, — сказал ведьмак, казалось, от него потянуло жаром.

— У меня был почти такой. Лет в пять. — сказала Анна,— его отняли большие мальчишки. Ох и ревела, курва…

Ее голос надломился тонкой льдинкой.

Глава 7

Потому что снег летит вертикально вверх, Потому что не будет выше, смелее, слаще. Потому что жизнь легко перешла на бег, Мы бежим друг от друга и дальше, дальше. А за гранью свода небес Тикает часовой механизм — Значит, времени нам в обрез, Главное, не обернуться вниз.

Мельница

— Надо же тебе где-то жить. — Максим вырулил с парковки гостиницы. «Лексус» взбивал колесами снежную пену, как миксер молоко. Снег падал и падал. — Тут недалеко. Прости, я подобрал пару квартир по своему вкусу, но если не понравится, найдем другие.

— Центр меня устроит. Всё рядом. А сам ты где живешь? Здесь, не в Ницце? — Анна сменила одежду, теперь на удобный серый брючный костюм. И алый шарф, как напоминание.

Максим остался в том же виде и не изменил дорогой, но тонковатой, не по погоде серо-серебристой куртке. И не мерзнет в ботиночках, дьявол, подумала Анна. Ну да, я-то привыкла к местам пожарче.

— Уединенный домик на Удачном. За Академгородком, на берегу. Я там пацаном бегал. Милое место, тихое, мирное. Сосны. На рассвете и на закате сижу у окна и пялюсь. Скоро поставлю подрамник и айда рисовать картины.

— Писать. Место для художников и колдунов?

— И маньяков. Или всё вместе. Там неподалеку монастырь. Колдовать как-то неуместно, братия скандал устроит.

— Сжечь прибегут?

— Какое. Не псы Господни. Скорее донос накатают, за оскорбленные чувства. Римляне были умнее.

— В смысле?

— Если виновный оскорбил божество, вот пусть оно преступника и карает, земное правосудие тут неуместно.

Они пронизали снеговую перину, и Максим остановил возле высокого светло-серого здания новой постройки, с окнами, выходящими на набережную, и мост виден с верхних этажей, подумала Анна.

—Надеюсь, высоты не боишься? Там и воздух чище, и вид краше.

—Посмотрим, мсье Корбюзье, посмотрим.

Подъезд с камерами, стальной сейфовой дверью в серой порошковой краске, мой дом — моя крепость, нищим ловить нечего, проходите, не подают.

Но один нетрудовой элемент у подъезда к ним приблизился. На вид лет сорока, бомжик-бомжом, даже на «бывшего интеллигента» не тянул. Телогрейка на драный свитер, советские спортивные штаны, синие с полосками, и стоптанные валенки. Несло от него ощутимо: немытым телом, сивухой и даже немного мочой. Человеческое существо состроило жалобную небритую гримасу. Закатило воспаленные бесцветные глазки.

— Шеф, ну одолжи мелочь, сколь найдешь? Ну ради прекрасной дамы, а?

Анна наблюдала. Максим пожал плечами, кивнул ей «на минуту», отвел бомжика в сторону, аккуратно и отстраненно придерживая за рукав. Что-то проговорил, глядя в глаза.

Тот закивал, покачнулся, меняя траекторию, и на диво твердым, деловитым аллюром почесал со двора, «бразды пушистые взрывая», почему-то вспомнил Максим.

— Что ты с ним сотворил, демон? — Анна встревожилась.

— То же, что в конце концов с братом Колей. Изувечил психику и сломал остаток жизни… намертво запретил бухать и послал искать работу, — пояснил ведьмак. — Жесть как есть, но иначе не отстал бы, а я без мелочи, всё на картах.

— Да, уж послал так послал… а ты дьявольски жесток, — кивнула Анна, — мне нравится.

Максим открыл коричневую, «под дуб», стальную дверь своим ключом. Последний этаж.

— Выше ангелы и воздушные бесы, но тебе не помешают.

— Я и сама ведьма.

— Помню. Летать на шабаш из окна будет удобно. Можешь не разуваться, я закажу уборку.

Но она стянула сапожки и с удовольствием осталась в носках. Прошла по медовому паркету, вдыхая чуть стоялый, тёплый домашний дух. Как в детстве. Кошка идёт, когти блестят, мышки, бегите! Хотя какие мышки в бетонном человейнике. Ага, сопла очистки воздуха, ну да, центр, смог...

Трехкомнатная квартира оказалась светлой и просторной. Минимум мебели, серые и палевые стены без рисунка. Окна с жалюзи выходили на Енисей, на речную, ледяную и снежную перспективу с сопками на горизонте. Разъяснело, снегопад унялся, стало видно голубое небо с полосками розоватых облаков. Вечерело уже.

— Слушай, тут можно выжить, — Анна заглянула в кухню, повертела рукоятки большущей черно-серебряной индукционной плиты, погляделась в хромированный бок роскошной кофемашины. — Можно, можно, и даже неплохо.

— Так устроит? Первое слово дороже второго.

— Устроит! Ты отличный квартирьер.

— Тогда попозже перевезем тебя с вещами. Я оплачу аренду и всю коммунотдельную дребедень на три месяца, до весны. С тебя кофе в любое время.

— Ого, и сразу запросы! — она заглянула в гостиную, тоже современную и легкую, светлые плоскости, изящная мебель… темная картина на бежевой стене. Как окно на тот свет.

Не очень большая, с полметра в длину и треть высотой.

Черный дьявольский конь с горящими алым глазами, раздвоенными копытами, витой железный рог во лбу, шагал на зрителя. А в седле скрючился всадник. Художник нарочно исказил фигуру, выписал одно плечо ниже другого, и кираса вороненого металла повторяла природное безобразие. Меча не было, на плечи накинут черный плащ с капюшоном.

Глаза живописец затенил, но злобы в темных провалах Анна не увидела, скорее насмешку. Тонкий птичий нос, бледная, бескровная кожа. Лицо не уродливое или порочное, но ни родинка возле узких губ, ни очень белокурые длинные волосы не делали его не то что женоподобным, хотя бы просто симпатичным. На волосах сидел узкий золотой венец с зубцами.

А позади коня корчилась масса существ, которую не хотелось разглядывать. Как войско, следующее за полководцем, к счастью, скрытое ночной тенью. Освещал картину только горящий замок на заднем плане.

Анна поискала внизу подпись живописца, но на ее месте разглядела пентаграмму, заплетенную линиями, как печать Соломона на горлышке кувшина.

— Несчастный уродливый король, — подумала она вслух. — И Ад следует за тобой.

— Я нашел в шкафу и повесил. Думал, тебе будет любопытно. А недурная рука, погляди на блики доспехов. Живой свет.

— Решил порадовать? Мерси. Кто он?

— Понятия не имею. Может, наш сибирский Гойя. Снимем, конечно, если раздражает. Хоть сейчас. Я могу увезти к черту, вдруг побоишься ночевать в одной квартире.

Она фыркнула.

— Ох, уморил. Гойя… хотя стиль хорош, есть что-то от Брандля1, тени и свет Кьяроскуро2, — Анна вгляделась снова, ей показалось, от картины исходит тонкий аромат: белладонна? Опиум? Глупости. — Пусть висит. Напоминает мне… о некоторых вещах.

В машине Максим, нажимая кнопку пуска, кивнул скорее своим мыслям и сказал:

— Прошу, съездим к моим знакомым. Это по делу. За вещами успеем, пока подумаешь, что ещё надо на новоселье. Я привезу.

— Поехали… меценат.

— Раз взял под покровительство хорошенькую девицу.

— Девицу, скажешь тоже.

Но этого она не ожидала. Рабочий район, задворки каких-то гаражей. Одноэтажное здание барачного вида с табличкой «Поисковый отряд «Ангара».

И теперь они сидели в невеликой темноватой комнатке, в продавленных засаленных креслах прошлого века. Еще сильнее Максим удивил, когда показал хозяйке красное удостоверение.

— Вы простите, мы с коллегой кое о чём поспрашиваем. Не под запись. Вам волноваться нечего, Надежда Антоновна.

Вот скорпион плаща и кинжала.

На обшарпанном конторском столе шелестел старый компьютер. За столом приятная, увядшая женщина крепко за сорок, в вязаном сером свитере и камуфляжных штанах. Древние облезлые батареи грели еле-еле, из углов полз холод.

Светлые, коротко стриженые волосы, голубые, не такие яркие, как у Анны, но когда-то красивые глаза, едва заметный макияж. Неправильное, скуластое, милое лицо, морщинки у губ и век. Из украшений простое обручальное кольцо.

— Спрашивайте, конечно, — она казалась обеспокоенной, не дивно, но не испугалась. Ещё и не то видала, решила Анна, и ощутила на миг сестринское чувство. — Может, вы чаю хотите? Наши на выезде, не скоро будут.

Она подбородком указала на дешевый пластиковый электрочайник.

— А давайте, — Максим извлек из кармана большую роскошную шоколадку, — калорийный, с орехами. Как раз в мрачный холодный день.

Он положил шоколадку перед Надеждой.

Они пили чай без сахара, дешевый Гринфилд, пакетики, конечно.

— Я как-то не ожидала, — сказала Надежда, аккуратно пробуя шоколад, — нет, из вашего ведомства у нас бывали, редко, но бывали. В поле как-то ездили с нами. Но без угощений. У нас сегодня точно, тяжелый день. Днем был муравейник.

— Это так про тело?

— Вы слышали, да? Вроде кодового слова. Ну да. Нашли бабульку одну… пропала неделю назад. Жалко. Маразм, ушла в ночь по морозу. Но хуже всего когда дети. Да если долго искали. Хуже нет.

Она тихо вздохнула и поежилась.

— А как иные… органы? Помогают? — спросила Анна. Поймала Максимов взгляд и сдержалась, чтобы не показать язык.

— Полиция? Да у нас с ними хорошие отношения. Нормальные ребята. Только их десяток на район, хоть разорвись. Дело заведут, найти вряд ли. Им так-то ещё бандитов надо ловить, и мелкую шпану, своих забот.

— Мы как раз о детях, — сказал Максим, мягко ставя чашку, старенькую, с Кремлем и надколотым краем. — Точнее, не было ли случаев странных. Когда детей находили, скажем, седыми… на вид старше возраста… заметно старше. Перепуганными чем-то непонятным, букой какой, или наоборот, радостными. Все странности, нелепости.

Она задумалась.

— Из такого, свежего, ничего не припомню. У нас меж своих секретов нет, всё бы все знали. Дети пугаются, конечно… не всегда, кстати. Маленькие самые бесстрашные. Бука… хотя вот был случай.

Как раз с возрастом, как вы сказали. Давно уже, лет десять. Я тогда только сюда пришла волонтерить. Девчонка, дурочка.

Сёма его звали. Семён. Лет… да лет тринадцать. Но взрослый не по возрасту. Родители, вы понимаете… сильно пьющие. Отец в тюрьме, мать… ну что мать. Не просыхала. А парнишка нормальный, такое часто бывает. Когда родители свинячат как дети, дети взрослеют рано.

Пропал. В школе поднялись, второй день не пришел. Тогда старшее поколение учителей ещё было. Пришли домой, тут не очень далеко, Покровка, частный сектор. Их теперь большей частью снесли, и к лучшему, так то.

Максим кивнул. О лихой Покровке он слышал, конечно, не раз.

Мать в зюзю. Сына нет уже вторые сутки, растолкали, зенки продрала и ревёт, пропал мой сыночка, ушел куда не знаю.

Мы искали недолго. Он сам вышел. Прямо к машине нашей вышел, мы у дома их стояли, и упал. Без сил, худой страшно. Осень, конец октября, холодрыга, снег вот-вот, он в какой-то куртейке драной. Мы под руки, скорую, в больницу. А он улыбается так счастливо, и чего-то про ангелов и другую жизнь бормочет. Мы не слушали, бредит, а может, и зря.

Врачи в приёмной всё допытывались на осмотре, давно нюхает или колется. А с чего он у вас в эйфории такой? А он вообще ни-ни. Натерпелся от родителей, возненавидел это дело. Они не поверили, конечно. Потом анализы сделали, чисто. Решили, детская шизофрения. Её тогда кому попало клепали, как печать на лоб.

Я была одна, без семьи, ну я ему в больницу приходила, конфет носила, апельсины. Он апельсины не видел в жизни. Конфеты в школьных подарках получал, апельсины нет.

Он немного поморозился, но в общем был здоров. А в больнице начал сдавать. Я прямо видела, день за днем, он… старел. Морщины на лице, руки как птичьи лапки. И седина. Был темненький, стал перец с солью, потом вообще поседел. И полысел, с темени. Я прихожу, он в шапке чьей-то. Не сразу расколола, стеснялся.

Врачи понять не могли. И лимфому искали, и рак мозга, и токсикологию, может, отравился. Или облучился где, в городе всякое есть, с советских времен. Ничего.

— Сколько он прожил? — спросила Анна. Опять вспоминая зайчика.

— Месяц, — Надежда прикрыла глаза, выдохнула, потом глянула на них сквозь слезы. — Мать один раз пришла. Рыдала, орала «сыночек, миленький, что с тобой наделали, суки». Врачей материла, обещала президенту писать. В хлам, конечно. Он ее не захотел видеть.

Я ему костюмчик подарила. Синий, вроде морской формы, с якорем на рукаве. Совсем же в обносках ходил.

Мы в нем его похоронили. Самом лучшем что было. Скинулись отрядом, гроб, самый простой, сколько смогли. Автобус. И проводили. Он совсем на себя не похож был. Старичок. Сморщенный, седой.

Она шмыгнула носом:

— Вы извините.

— Он ничего не рассказывал? Где был, что видел? — спросил Максим.

— Мне ничего. Когда понял, его ненормальным врачи считают, совсем замолчал. Только в последнюю встречу посмотрел, и сказал «Тёть Надя, ты не переживай. Я там был уже, у него, там здорово. Не плачь только».

И больше ни слова я не добилась.

В машине Максим молча смотрел в стекло. Они свернули к гостинице, секунда в секунду проскочили перед вспыхнувшим красным.

— Кстати, ты правда того? Из органов, официально?

— Угум, — Максим хмыкнул, — почетный великомученик. Но главное, там есть кому ответить, если запросят. Не переживай.

— Я не переживаю, ещё чего. И что теперь? — спросила Анна. Ей отчего-то было холодно, хоть печка работала отлично, и подогрев сиденья Максим ей включил. Холодно глубоко внутри.

— Отряду завтра придет анонимное пожертвование. Столько, что хватит переехать в бизнес-центр на Стрелке и пару Геликов закупить с вертолетом. Надя тоже в бедности не останется. Этого маловато, но это я сделаю.

Глянул ей в глаза, и снова зрачки блеснули золотом.

— Помнишь, я говорил. Сказка про злых волшебников, ворующих время. У детей. У кого энергии много, ума мало. В каждом маленьком ребенке… есть по двести грамм взрывчатки, или даже полкило.

— Да уж знаю. Дети страшно бризантны. Вампир времени? Но и бредово же звучит.

— Увидим, чего ж. Подойдем планомерно. У нас есть вопросы «кто?», «где?», «как?». И наконец «зачем?» Ответим зачем, разберёмся с остальными.

И мне нужна твоя помощь. Очень.

1Пётр-Ян Брандль, полунемец, получех, 1668-1734, художник эпохи барокко, известен монументальными картинами, хранящимися в Чешской Национальной Галерее.

2Стиль живописи с резкими переходами светотени. От итальянского chiaro е scuro — свет и тень.

Глава 8

И зачем мне, право, моя душа,

Если ей у тебя, мой гость, хорошо…

Мельница

...Теперь осталось совсем недолго. Тело устало, а душа чует. Был я бродягой, потом моряком, был солдатом, но умереть Господь мне позволит монахом. И не только по одежде.

Как померла моя Мари, я и собрался в монастырь, сыновья заворчали было, а у снох глазки сразу загорелись. Как же, маслобойня, дом, хозяйство. Наследство. Кто для мира умирает, всё одно что умирает телесно. Помогай им святой Мартин, пусть радуются. Не жаль.

А я теперь сижу в старой башне да скриплю пером. Разглядываю маргиналии на полях старых книг. Как бы я без грамоты, ума не приложу. Последние годы в мире и благости, спасибо, Господи. И когда придёт час, не откажи в просьбе. Хочу увидать моего ангела-хранителя и поблагодарить. Бедняга столько раз меня за волосы выдирал из адской пасти. Теперь, правда, и тонзуру-то выбрить не на чем, иди себе, плешивый…

Третий раз я увижу ангела, когда буду умирать. Дважды мне милосердный Иисус позволил видеть ангелов в грешной и мерзкой моей жизни.

Второй раз то была дивная дева в доспехах.

Тогда мы осадили Жаржо1.

Луара, казалось, в то утро пахла кровью. Серые камни, серая вода, серый дым и цветные знамена.

Ударили наши пушки, требуше взмахнули журавлиными шеями. Ядра расколотили несколько зубцов, а горящие снаряды улетели за стены, жаль, мы не видели, куда.

И перед воротами замка явилась она. Латные доспехи блестят, черные волосы коротко острижены. И сама маленькая, росточком, может, мне до сердца, а я великаном не уродился.

Она стояла перед осажденными, прямо и гневно, тонкая, даже доспехи не скрывали, какая тонкая. Вынула из ножен освященный меч Карла и крикнула:

— Во имя Господа, вперед!

Никого она не боялась. Наша дева Жанна, ангел, посланный нам небом. А мы не уберегли ее по грехам нашим, проклятые ублюдки. Воистину, за гордого принца сошла бы, не за простую пастушку!2

И тогда кто-то, может, и я, заревел:

— Монжуа и Сен-Дени!

Королевские преступники, плевать3. Тысяча глоток ответили:

— Монжуа!

Крылья у нас выросли, крылья за спинами, и мы поднялись, как стая орлов.

Я уж не юноша тогда, двадцать шестой год, и отметин на шкуре успел наполучать. Но молился и верил как дитя. Ветер дул сильный, ветер пах порохом, гарью и железом. Адом пах ветер, дьявол смотрел на нас со стены замка, щурил бойницы. Но ангелы смотрели тоже, с ясных небес им хорошо было видно. А слезы не мешали нам драться.

Все наши никчёмные жизни, всю подлость душ наших она омыла и очистила, Дева-воин. И повела нас на штурм. Я тогда вошел в город через пролом в башне, не из последних. Жаржо пал, и колокола трезвонили отчаянно, и наши трубачи серебряной трелью сигналили: «город пал, город завоеван!» Их знамена мы пошвыряли со стен, как грязные тряпки.

Говорили, ей камень из баллисты разбил шлем, но царапины не нанес. Господь простер ладонь над нашей маленькой великой Жанной.

Продали, продали поганые бургундские псы, шлюхи дьявола, английским скотам. В аду сейчас, в Коците, вмерзли рядом с Искариотом, лижут лед языками, надеются растопить. Напрасно. Вовеки не растопите.

Иуда, небось, развлекаешься, на них глядючи, хороши же потомки тебе достались, всё веселее. Продешевил я, думает. Надо было как они, брать за погибель души золотом.

Скотный двор её судил, и главная свинья, хрюкая латынью, приговорила4. Только говорят иное. «Всяк думал, свидимся мы с ней». Восстала она из пепла, или вынесли ее из огня дружеские руки. Было то чудо Божье или человеческое, не мне судить. Но верую, Господи, верую в Твою милость.

Довольно Тебе одной жертвы. Сына Ты не укрыл, ради нас, грешных и подлых, но дочь-то должен.

Только впервые я встретил ангела гораздо раньше. Когда бродил по милой Франции, сам себе молодец. Последняя родная живая душа, тётка, умерла, дом забрали за долги. А мне указали на дверь, сума да старые деревянные башмаки, вот тебе доля наследства. На дворе, однако ж, сентябрь в исходе, дожди, а скоро и снег.

Что же, Omnia mea mecum porto, хоть фразы сей я тогда не знал, да и вульгарной латыни-то едва смыслил после уроков нашего славного патера, но как истый стоик, взял мешок на палку и пошел в Марсель. Там я думал наняться на корабль, хоть палубы драить, но поглядеть иные страны. Да и найти клад на далеком острове недурно.

Понятно же, какова каша в моей почти семнадцатилетней рыжеватой головушке варилась.

Деревня та звалась, припоминаю, Фавер, но за давностью могу и позабыть.

Но вот что помню прекрасно, её молчаливость. Пара людей навстречу в сумерках едва от меня не шарахнулись, хоть сами походили на разбойников куда больше моего.

И прекрасно помню, как подошел я к крайнему домишке и хотел постучать. Просить ради Христа я стыдился, но найдется же какая-никакая работа, хоть воды натаскать.

Но я не постучал. Если и нужна была вода жителям дома, то вовсе не для еды или мытья, для последнего омовения разве. Дверь была накрест заколочена. На досках чернел размашисто выведенный дегтем крест, будто еще один запор. Или печать.

Слыхал я, что значат такие кресты. И как далеко надо держаться. Я прислушался, но внутри не уловил и звука. Мертвая тишина. Мне почудился сладковатый запашок, но думаю, то пахло моим страхом.

Кишки у меня прихватило изморозью. Я так не боялся даже когда батюшка помирал от Антонова огня, ногу топором рубанул во хмелю. Всё руками размахивал, да ругался, красных чертей ловил.

Шагом, шагом, за калитку и подальше.

Перевел дух я только шагов за триста. Если дом и ждал кого, то разве божедомов с вилами и жуткой телегой. Я закрестился и зашептал молитвы, какие знал, три раза «Отче наш», три раза «Богородице». Видел бы мою горячность наш падре, воистину, только страхом Божьим и спасешься.

Еще дома, столь же тихие. Был ли там кто живой, и свободны ли двери, проверять я не стал. Одно желание, уйти поскорее, выбраться на тракт и вздохнуть с облегчением, больше я не соображал ничего.

Брести на ночь глядя по ледяному ветру, под темными тучами, почин такой себе. Продует, споро протянешь ноги. И когда я увидал низкое строение у дороги, то ли овин, то ли сеновал, я свернул туда. Вряд ли, рассудил я, еще кто-то из деревни там сейчас окажется.

Однако я ошибся.

Спал я всегда крепко, как камнем пришибленный, было бы где голову преклонить. Старая солома не так чтобы княжеское ложе, но лучше хвороста и голой земли. Ничего, к весне и тут будет пусто, скормят скотине. В сарае не дуло, я почти согрелся под дырявым, но родным плащом. Черта с два я им поделился бы с нищими, пусть им святой Мартин плащи раздает.

Но в ту ночь всё мне чудился черный крест на двери, а за ним я старался не думать, что. Потом дверь медленно открылась, я вздрогнул всем телом. Но темноту одну успел увидеть, проснулся.

Кто-то всхлипывал рядом, в соломе. А потом женский голосок сказал:

— И кто тут трусливый заяц? Жак-простачок отсырел совсем. Сопли текут, в речку впадут.

— Ага, больно умная. Пусть к тебе конь посватается, у него башка большая, вроде твоей. — Мальчишка, малявка.

Я зашевелился и захотел зарычать, ух они бы стрекотнули… но решил погодить.

— Ой кто тут? — спросила девочка.

Я выбрался из соломенного ложа, ух, похолодало, и увидел двоих.

Перед ними горел маленький костерок из хвороста, солому, сообразили, отгребли в стороны, глубокие тени покачивались кругом.

Черноволосые оба, бледные, по чертам худых лиц и темным глазам понятно, брат и сестра. Брат ну точно, малявка. Лет пяти, может. В таком же почти как у меня костюме, широкая туника, штаны, домотканина, только вместо моих сносу не знающих деревяшек кожаные опорки навыворот. Девочка с платье того же серо-немаркого оттенка, в платке и переднике. Волосы богатые, в две толстые косы, прямо принцессе впору.

На вид и шестнадцати нет. Даже хорошенькая, если б не худоба и дикий, робкий взгляд. Оба они накрылись бурым плащом явно со взрослого, на них как раз. Ну, хоть свой святой Мартин им нашелся, расщедрился.

— Ты кто, такой рыжий? — спросил нахальный пацан, кривя рожицу от дыма. Потом вытянул немытую руку, сжал кулак и забормотал: «куда кулак, туда дым, куда кулак туда дым».

— Колдуешь, ведьмино семя? — я придвинулся, хоть немного тепла. — А сам на костер?

— Да не думай ты, — сказала девочка, — он дурак еще. Жак-дурачок. А я Софи. Дурью он мается.

— Премудрая, голова как у вола, а всё кажется мала! — я бы дал подзатыльник, но эта страстотерпица только замахнулась. Жак пискнул и откачнулся. Кто жалеет пендель, погубит ребенка, угу.

— Кристиан. Не люблю, правда, так длинно. Лучше Крис. Вы откуда и куда такие хилые? Не из деревни? Я там крест на двери видел, чего, правда Черная смерть приперлась?!

— Не из деревни. Просто к родным идём. И ничего такого не слышали. -Девочка смутилась, подозрительно. — А ты куда? У нас немного сухарей есть, хочешь?

Задабривай. Евино семя.

— В Марсель иду. На корабль наниматься. Давай сухарь. У меня луковка есть и чесноку головка.

Ножик мне подарила тетка Августа за полгода перед смертью. Копила, небось. Прочный, хороший ножик в кожаных ножнах, с деревянной ручкой. На ручке я выжег К и якорь. Якорь у моряка надежда на спасение, вроде креста у монаха. Я вспомнил, как тетку хоронили, на гроб денег не было, положили так, в дерюге... помотал головой. Тем, за дверью, и такого не видать, в яму да известью засыплют. Главное, отпевать еще будут ли. Так мимо чистилища пролетишь со свистом, прямо в котел.

Тетка в раю, конечно, святая душа. В жизни муху не убила. Она в молодости ногу поломала, срослось, да криво. Хворую да бедную кому в жены надо. Так и прожила девицей. Старые девки бывают злющие, а тетка Августа добрая, всем светила, меня и то хворостиной хоть бы раз. Глянет так жалобно, скажет «сиротка ты мой», я уж сам прощения просить бегу, выворачивает нутро-то. Она погладит, волосы так пошевелит, «рыжий рыженький, будешь счастливый». Понимали мы друг друга, как воришки на ярмарке1.

Чего о ней плакать-то, верно. Радоваться надо, улетела из юдоли скорбей птицей белой. И патер как положено прочитал, и старухи спели жалостно «спаси нас от огня неугасимого!» Я здоровый мужик ведь совсем, я и не плакал.

Ну, почти.

Мы разделили трапезу, ржаной сухарь с долькой чеснока и луковыми кольцами лучше пустого брюха. Захрустели постным, ну очень уж, угощением.

— Пятница же, — сказал я, — в самый раз. Завтра попробую силок сделать на кролика. Если подаришь малость волос. Из волос самые лучшие. Прочно и не видать.

Софи испуганно ухватилась за косу. Потом вздохнула.

— Сколько надо?

— Да несколько волосков, ничего не заметно будет. Если задержитесь, добуду вам скоромное.

Не очень-то они торопятся «к родственникам», подумал я. И снова вспомнил черный крест и мороз в животе. Не к добру.

— А говорят, отец наш папа каждый постный день воот такого марлана съедает, с головой прямо, — Жак попробовал поджарить сухарь над огнем.

— Дурью не майся, — сказала сестра, — думаешь, уголь вкуснее станет?

У них был старый невеликий мех с пивом, кислым, как уксус, но я привычный.

Потом мы еще поболтали про дальние страны и моря, про зверя камелеопарда в пятнах и с шеей длинной, как у гуся. Хотел я рассказать пару страшных историй, я умею, поглядел… Жак, щенок мокрохвостый, потом не уснет и сестре не даст. Ладно, как-нибудь ещё.

Ну на кого я их теперь брошу? Тьфу ты, пропасть. Навязал себе осел вязанку на холку.

А наутро выпал снег. Немного, так, припорошил. Но зима-то вот-вот показалась, я близко, я иду. И студенеет. Красиво конечно, будто все человечьи грехи убелило разом. Солнце в небесах блестит, как монета золотая. Пахнет свежестью, как обещание, что лучшая жизнь впереди. Да какая лучшая, холодрыга крадется, тянет ледяные лапы.

Костерок погас, хорошо, хвороста зайцы вчера натаскали кучку. Я поглядел на снег, на голый лесок рядом, на пустой тракт, вернулся и хотел уже просить Софи косу расплести, она о чем-то с братом шепталась. Но услышал стук в дверь. Вот ещё принесло. Бродяга? Разбойник?

Зря боялся. Монашек. В бурой грязной рясе, вервием подпоясанный. Капюшон надвинут. Францисканец бродячий? Резное распятие на груди, тонкой вроде работы, темное от времени, но без украшений.

— Заходите, святой отец, — Софи ручки бледные сложила, как мученица на иконе, — нечем приветить, хоть отдохнете.

Ага, еще монаха прожорливого нам не хватало. И ведь хватить стыда у бедных сирот на свой монастырь клянчить.

Только он не стал клянчить. Скинул с плеча увесистый дорожный мешок, капюшон отбросил.

Вы как хотите, а я таких красивых людей не видал. После в жизни всяких видал, но чтобы таких не припомню. Даже дева Жанна была все ж попроще ликом. Волосы золотые волнами, лицо гладко бритое, хотя тонзуры не видно. Черты как у ангела на росписи в нашей церковке, у алтаря. А глаза темно-синие, такие, как медуница летом. И вот как скажу… теплом от него повеяло. Добром. Откуда взялся только.

— Я из ордена святого Франциска, — и глянул на меня, будто подтверждая, — люди теперь зовут Стилиан, как принял постриг. У вас уютно. Вы не откажитесь, разделите со мной что Господь послал. День нынче скоромный, вас и порадовать можно.

И достает из мешка, смотри, пышный круглый хлеб, пироги, ломоть свинины копченой, и выкладывает нам прямо к костерку. Ну, намолил! Монах, а! Ему и глядеть-то должно быть грешно на такое.

— А вас как звать, дети мои дорогие?

Мы назвались.

— Кристиан, друг мой, ты еще хвороста принеси, а мы с Жаком костер пока разведем из чего осталось. Пир не хуже Каны Галилейской сладим. И вино найдется, истинный гипокрас1, подарок доброго человека.

Он перекрестился, как полагается. Нет, не искуситель, что я глупости думаю. Вон и башмаки подвязаны, и заплата на подоле. Хотя грязи на волосах и лице я не заметил, да и нечистым телом от него не пахло. Правда, мы сами-то к себе притерпелись давно.

От него словно весной веяло. И я смотрю, зайчата мои повеселели, да и чего ж не повеселеть. Ну, я и пошел за хворостом, тут неподалеку хватало, и помешать некому.

И правда, устроили мы пир не хуже папского. Костер греет, пищи вдосталь, какой мы и не едали никогда. И у вина вкус райской амброзии.

Несносный Жак, не такой уже и простачок, наевшись, с перепачканными вином губами и масляными пальцами, спросил Стилиана.

— А вот скажите, чего, папа и его кардиналы каждый день так обедают? А почему не поделятся ну хоть с такими как мы? Пару пирогов, не обеднеют ведь?

— Может и не обеднеют. Только всех голодных и нищих и папа не накормит. Проще не давать никому, обид меньше.

— А как же юноша, ему Христос сказал имение раздать бедным? Я проповедь слышал. Чего папа не раздаст?

— Жак, язык прищеми, дурында. Тебе задарма бы брюхо набить! — вступила Софи, — чего ты понимаешь в папах, олух.

Мне тоже стало любопытно, правду сказать.

— Нет, девочка, он разумно говорит.

Стилиан подбросил хвороста. Огонь вскинулся и затрещал, гоня к нам тепло.

— Был такой человек Божий. Святой Иоахим из Калабрии. Это в Италии.

— Где всегда тепло и виноград? — Жак, ну не лезь.

— Где виноград. Он путешествовал, видел черную смерть в Константинополе. Постился и молился в пещере Галилейской сорок дней. Потом долго изучал Писание и предания, и вывел такую историю. Вернее, три истории.

Первая история Отца, от Авраама до Иоанна Крестителя, это где Ветхий завет. Вторая Сына, это когда Христос воплотился. Она и сейчас идет. Только церковь после вознесения Иисусова сильно испортилась. Как непослушное дитя. Воевать стала не за веру, а за королей, обижать сирот, жадничать. И Новый завет не исполнять.

Но будет и третий, Вечный завет. Иоахим его относил к тысяча двести шестидесятому от Рождества, но ошибся, бывает. Вовсе не должен равняться год — дню Бога. Теперь я слышал, говорят про тысячу шестьсот семидесятый, когда Антихриста свергнут после трех с половиною лет власти. Люди станут чистыми и добрыми, церковь обновится, как гусеница становится бабочкой. И будет тысяча лет царства Божия на земле. Иоахим даже монастырь основал, Флорский, новых людей готовить в новую жизнь, и его самого прозвали Флорским2. Хорошо будет всем. Ни еллина, ни иудея, богатые станут делиться с бедными, прославятся добрые милостивцы, не тираны. Сладко жить, честно и дружно.

— Главное, тепло да сытно, мне и того хватит, — сказал я. Не сдержался.

— Мы же не доживём, — сказал Жак. — Даже я не доживу. Это пропасть лет ещё.

Мы долго еще говорили о том, о сём, за полдень перевалило. Со Стилианом легко было говорить о чем хочешь, он слушать умел и слышать.

Жаку никак не сиделось спокойно.

Мне не понравился его голос и вид. Щеки раскраснелись, но уж слишком, не так и жарко у нас стало. Он как-то блестел глазами, словно развеселясь во хмелю. А ведь гипокриса нам досталось совсем по чуточке.

Я поглядел на Софи. Ну, девчонка, пялилась на красивого монаха как на святую икону. И тоже, мироносица выискалась, разрумянилась, глаза блестят, прямо красавица стала.

Только меня их радость чего-то не обрадовала. Не к добру показалась.

— А давайте споём? — Жак руками размахался, чуть в костер не влез, — песню про волка и кузнеца, «луп гаро, луп гаро, я скую себе серп, луп гаро, будет он тебе смерть!»1

Он споткнулся на ровном месте, закашлялся, надсадно, мучительно. Прижал к губам руку.

А когда отнял, я увидел кровь. Яркую.

Тут не то кишки, меня от затылка до пят проморозило.

Черный крест.

Заколоченная дверь.

И тишина.

«Иисусе сладчайший, Дева Мария, — мысленно я взмолился, — ну пусть это простая простуда, полежат денек и к вечеру оклемаются. Ну их-то за что?! Уж меня ладно, я давно заслужил, по грехам, и заповеди нарушал, и по мечтаниям ночным… а они, чистые души?»

Похоже, монах тоже многое понял. А может, и раньше подозревал.

«Сбежит теперь», мелькнуло у меня.

Нет. Привлек их к себе без страха, только с печалью в прекрасных очах.

— Ну-ка, присядьте рядом, я вас погрею!

И они послушались. Стилиан приложил им ладони ко лбам, будто благословлял обоих. Как мне тетка когда-то проверяла, нет ли жара. А до того, наверное, мама, только маму я не помню совсем.

Лицо его строгое и сосредоточенное меня испугало не меньше крови.

Они к нему прижались, как к брату старшему. Для отца он очень уж юным смотрелся. Разрумянились, разомлели, прямо принцесса и ее паж из сказки, злая мачеха их в обноски нарядила, из дому выгнала, а добрый принц лесного народа приютил.

«А имя той мачехи — Черная смерть».

Заткнись, заткнись, дрянной лукавый ум.

Теперь и Софи закашляла. Так же. Тяжело, надсадно. Монах погладил ее по волосам, она затихла. А мне показалось, в черных косах блеснула седина.

Монах тихонько запел старую колыбельную, я ее от тетки слыхал, когда болел.

«Спи, мой котёнок, спи, мой птенец, снов золотых милосердный Отец пусть принесет тебе полный ларец!»

Они быстро уснули, прямо до конца невеликой колыбельной. До меня доносилось тяжелое хриплое дыхание. Но хоть не кашляли.

Стилиан мне кивнул и глазами указал в темный угол, поближе к двери.

Осторожно уложил их в солому и подошел со своим мешком.

Я чуть его за руки не ухватил.

— Они умрут, да?

Он покачал головой, золотые волосы откинул, будто правда принц. А что я про него знаю? Не из сермяжных, ясно же. Руки вон белые. И почему в монахи подался. Может, на ристалище кого убил, и кается. Или чужую жену увел, вот уж это запросто, за таким сотня жен пойдут толпой, передерутся ещё.

— Крис, я им помогу. Я могу помочь. Положись на меня, ладно.

Он легко коснулся пальцами моего лба.

— Ты здоров… пока. Я такое чувствую. Только тебе тут оставаться нельзя. Надо уходить. В Марсель. Еды я тебе на дорогу дам. И вот ещё…

Он вытащил из мешка тугой кожаный мешочек, протянул: загляни.

Матушка Владычица, полон чистого серебра! Монетка к монетке, что чешуйки.

— Молчи, дитя, — я заткнулся, — тебе нужнее. Считай, церковная помощь, от будущей небесной церкви, помнишь разговор? Пойдешь на закат, через Ла-Барас, потом Ла-Помм. Запоминай. Вон в ту сторону, верст через пять будет деревня, там купишь одежду и обувь получше. Только кошель не свети перед всеми, не искушай добрых людей.

Монах достал из-за пазухи светлую плашку. Образок свинцовый со святым Христофором. Грубовато отчеканенный великан, по колено в реке, несет младенчика Христа, пригибаясь от неземной тягости. Такие паломники носят.

— В Марселе найдешь каракку «Святая Агнесса». Отдашь капитану, Жоффре. Он на лицо дик, как этот Христофор, но сердцем добр. Скажешь, от чада Иоахима с просьбой взять тебя на корабль. Послужишь, поучишься. Всё ли понял?

Он оглянулся на моих зайцев. Кто-то из них нехорошо закашлял. Нет, спят.

— К ним лучше не подходи близко. Я передам твоё прощание. Благословляю, дитя, Даст Господь, увидитесь.

Но мы не увиделись. Никогда.

В шумном, солнечном, несмотря на зиму, Марселе, пахнувшем смолой и рыбой, я нашел черную крутобокую «Святую Агнессу». Она тихо покачивалась у причала, кивала мачтами, приглашала в синеву беспредельную, где море сходилось с небом.

Чернобородый, смуглый и ражий, в грубой рубахе и штанах, но в дорогих красных сапогах, мэтр Жоффре выслушал и хлопнул меня по плечу, чуть спину не переломил.

— Иди к команде, будешь пока на жалованье матроса. Учти, я с меньшего начал, а был старше твоего.

Обошел я с ними половину христианского мира, да половину света нехристей. В Константинополе видал живого камелеопарда, того самого. Сошел на берег, солдатом стал, когда дева Жанна, второй мой ангел, позвала нас, негодяев, под знамя.

Теперь, мешок костей, жду в покое и тишине, когда вострубит мне третий, последний ангел. Кажется, он будет похож на Стилиана. На всё Твоя воля, не по грехам, по милосердию прошу: пусть увижу мою Мари, молодой, красивой, как в первую встречу.

И Софи с Жаком. Тоже таких, какими оставил. В Раю не стареют, и нет смерти, печали и воздыхания.

Верую и надеюсь.

1Самые ранние сохранившиеся тексты европейских песен относятся примерно к XV веку.

1Вино с медом (позднее сахаром) и пряностями.

2Неудивительно, что папы объявили его взгляды ересью.

1Пословица

110-12 июня 1429 г.

2Строка из популярной песенки. Версия о незаконнорожденности «пастушки» Жанны от особ королевской крови всё ещё вполне убедительна.

3Боевой клич Капетингов имели право выкликать только по приказанию и в присутствии короля Франции.

4Фамилия организатора процесса и председателя суда над Жанной, Пьера Кошона, означает «свинья».

Глава 9

Только никогда, мой брат-чародей, Ты не найдешь себе королеву, А я не найду себе короля.

Мельница

Георгий Сергеевич никогда не изменял жене.

Да, в его положении государственного человека всякие сомнительные приключения не то чтобы губили карьеру, но репутацию пачкали заметно. И кто скажет, когда «аморалка», старинным слогом выражаясь, выплывет, расписная, благоухая.

Но и не потому. С годами «дух един и плоть едина» стали девизом, если хотите. И улыбаться над древними словами Георгию не хотелось. Особенно после истории с Леркой, дочерью, единственной, принцессой на горошине, кошью драгоценной; эт сетера.

Лизонька тяжело её носила. И роды были сложные… кой чёрт, в двадцать первом веке, как там, эпидуральная анестезия, да кесарево наконец. И всё одно он половину седых волос заполучил тогда. Седые бобры дороже, угу.

А вторую половину, когда узнал Леркин диагноз. Шестнадцать лет, красавица, умница, в МГУ нацелилась всерьез, да они бы выложились, Господи, не хрен без соли доедают, полная чаша, и дом, и машины…

И вот за это за всё — острый лейкоз. Мышцы болят от любого движения, выхудала, глаза как у котенка голодного… какая красота, жива бы осталась. Да они бы с Лизой сами в могилу легли… без толку.

Если бы не чудо. Чудо, подаренное кем-то, страшно похожим на ангела.

Прием был довольно официальный. Загородная резиденция, зимний сад, оркестр скрипичный, народец из окружения губернатора, Сам не приехал, правда. Но иностранные гости, китайцы какие-то в одинаковых серых костюмчиках, маленькие и востроглазые, как бурундуки. Все без жён, понятно. А так бы Лизка там ух насияла… а и чего, она ого ещё, хоть куда, краса-русая коса.

Но всё же эта дама в красном, брюнетка, вот дьявольщина, такая кого угодно обморочит и без кошелька, вилл и лимузинов оставит. Без штанов за ней радостно хоть евнух поскачет, не вопрос. Мысленно… кто поглядит на женщину, тот уже… ай, бред. Такую женщину. Тот святой или импотент, пардонте.

Нет, Георгий себя в ничтожестве не числил. Чего там. Молодые девахи поглядывают, и не только на службе. Седой, правда, как лунь стал. Но в остальном ну сорок пять, но не полтинник с хорошим хвостом. Хоть куда ещё. И всё равно, не изменял. Не был, не привлекался, не состоял. В порочащих связях не… характер стойкий, нордический. Из Сибири всё же.

И с Анной бы в нумера не поехал, нет. Но она и не намекала. И даже платье огненное вполне закрытое, хоть бы на губернаторский прием… облегающее только. Кой чёрт, ну нельзя такие формы так облегать, побойтесь ревнивых жён, девушка. Кудри черные выдерут. Как и с чего она именно его выбрала в собеседники? Кто-то шепнул чего?

Ещё не хватало, если щелкнут и Лизке фото кинут, как они под ручку любезничают. Но дамочка интересная, чего там, мозги прямо как совет министров… хотя нынешние министры, ой, молчи, грусть.

Но сумела войти в доверие, сущая шпионка. Он и не заметил, как разговорился. Да и что? Ну что? Даже если прознает кто посторонний? Уголовное дело пришьют? Нравственно осудят с бойкотом?

Взрослый мужик, смешно.

Анна читала мысли и переживания собеседника без заметного труда. Ну да, опыт, сын ошибок. И успехов. Уж мужчин она изучила недурно.

— Наверное, вам очень тяжко пришлось? Я вообще бы в обморок рухнула сразу. А после с ума сошла.

Он криво улыбнулся краем рта. Крепкая натура.

— Да Лиза, жена, можно сказать, и рухнула. А я еле на ногах устоял. К счастью, умом у нас с ней порода крепкая, из кержаков-староверов. Как мы те месяцы пережили, вспоминать неохота.

— Вы и не вспоминайте лишнего. Незачем травить кровь. Ну а потом, как всё вышло? Вы же понимаете, о чудесах слухи всегда поползут… или вы в чудеса не верите? Даже теперь?

— Раньше не сильно верил. То есть до одного случая.

Говорить не о себе было легко и просто, истинно, чужую-то беду не то что руками, вокруг пальца обведу.

— У меня друг был давний. Еще с юности. Всякое вместе прожили. Пошел в коммерсы, хорошо поднялся. И всё бы ладно, но с женой беда. Они как мы с Лизой, чуть не с детства дружили. После аварии она коматозницей стала. Он лишнего не говорил, мало кто вообще знал, но устроил её в лучшую частную клинику, надеялся. Верил. Но всё равно, считай, покойница.

И тоже дочка, только старше моей Лерки лет на десять. Красивая девка, волосы золото, глаза синие, парни стадами бегали. Замуж собиралась. Свадьба, платье по цене Мерседеса, то-сё.

И прямо дня за три перед свадьбой. Скоропостижно. Платье то самое примеряла и упала. В нём и хоронили. И я на похоронах был. Помню, цветами завалено всё, белые розы прямо сугробами. Катафалк роскошный, оркестр чуть не пражского симфонического. Гроб белый, и она в белом платье и фате. Как статуя.

А я видел, с каким лицом отец стоял. Кто ж знал… у меня тогда сердце жгло, ясно. Лерке лет пять было, ой, думаю, на приведи Боже вот так у могилы единственной оставшейся радости стоять. Какое там притворство, он живым мертвецом стал.

И потом, через месяц-два, распродал заводы-пароходы, да уехал. За кордон, на запад. Все связи порвал, будто под воду нырнул. Я, кстати, его не виню, я-то понимаю.

Но главное, Аня, верьте не верьте…

Анна кивнула, голубые глаза потемнели.

— Видели его дочку в городе. После похорон. Ну не та была девица, чтоб спутать. С каким-то парнем чернявым, не с женихом. А вот жених как раз чуть в психушку не отъехал, вроде явилась она ему… с клыками во рту и в фате той, что хоронили… когда он с новой бабой, простите, в интересной позиции… долго потом от нервов лечился… и от, гм… ну, понятно, какой беды.

После, года через два или три, мой давний знакомый встречает милую такую компанию богатеньких русских американцев. В Штатах.

Отдыхали они семейно на курорте. Вчетвером. Он, живёхонькая жена… и блондинка с чернявым, вроде уже мужем, один в один их дочка. Да она на жену так походила, не спутать. Просто точка в точку.

Анна усмехнулась.

— И правда, Георгий, дичь какая-то. Нет, я верю. Но мистикой так и разит.

— Разит, разве же я спорю. Главное, знакомый человек надежный, и зрение до сих пор отличное, подводником был. Так вот, я раньше атеистом не был, а тут и вовсе качнулся. Да. А потом, когда уже с моей дочерью случилось.

Анна положила ему на рукав узкую ухоженную руку, ногти изящно обработаны, не длинные, ничего когтисто-нелепого, природной формы и розово-теплого цвета. А кольца нет.

Нет, Георгий Сергеевич не поплыл от её близости и запаха духов, лилии и свежесть реки… и голубые пронзительные глаза под темными и чуть изломленными бровями, ресницы как опахала, явно свои, какие накладки-подделки у женщины такого класса… или чуть-чуточку поплыл?

Оркестр издали застонал тягуче-скрипичное, рромантика, мать её. Они неспешно прогуливались по галерее с окнами в зимнюю темноту и холод. Паркет цвета мёда, золоченые шандалы, что ли, с притененными лампами. Наверное, так гуляли по палубам «Титаника» в последний вечер.

— Я женщина, и я бы ревела целыми днями, если с моим ребенком…

— Реветь мне было некогда, простите. Как там у классика… вы кидаетесь к врачам, потом к гадалкам… я кидался как беглый грешник от сковородки. И ни-че-го. Врачи, больницы, анализы, круг за кругом. Дантов ад.

Диагноз неблагоприятный. Приложим все усилия. Не теряйте надежды, да мать вашу разэтаковски. Меня с тех пор от запаха того больничного… обеззараживателя мутит. А уж что Лера пережила. Я думаю, по десять лет жизни мы потеряли, на троих тридцать. И когда я совсем, хоть повеситься, упал духом, написал один давний знакомый. Из серьезного ведомства. Вот, так и так, есть один человечек. Ты с ним поговори. Он прямо чудеса делает. Он сам тебе позвонит.

Он позвонил. Назвался Силаев, без имени. Как агент под прикрытием. Да я бы, Ань, верите, в омут уже готов. Он ко мне на службу пришел. Я сперва даже подумал, ну, киноактерчик. Или чей-то альфонс, и хорошо если дамский. Молодой совсем, сорока точно не дашь. Красавчик, блондин. Глаза такие… синие, но темнее ваших. А нет. Заговорил, сразу ясно, не пустобол. Точно до деталей про диагноз, и про Лерино будущее. Прямо профессор медицины, я уже их навидался.

Так и сказал, «я думаю, её могу спасти, если и вы мне поможете».

Я говорю, да Боже мой, чем? Дом вам с машинами? Вклады? Акции? Плевать. Кроме жены, всё, только скажите!

Ему потребовалось зачем-то посещать наши детские больницы, не простые, хосписы. Вы понимаете. Я так даже мутно заподозрил дурное, но зря. Он просто сказал: не думайте чего, хочу при свидетелях с детьми посидеть, своих нет, а так поболтать с детьми люблю, они славные. Я тогда в этой системе вертелся, хоть и краем. Я ему «и всего-то?» говорю. Да дадим мы вам доступ, грамоту царёву напишем, вы им какую спонсорскую помощь принесите, вас за святого будут числить. Сами на шею кинутся.

Он мне: не надо за святого, давно не хочу. Хватит с меня святости. Давайте я вашу девочку погляжу, дома у вас, в вашем с женой присутствии. Только одно. Вот вы, честно ответьте на один вопрос. Из глубины души.

Я подумал, может, наболтал обо мне кто что? Вроде и нечего. Но за спрос не бью в нос… хотя какой ещё вопрос.

Конечно, спрашивайте.

И тогда он спросил самую странную вещь, что я слышал.

«А вы бы ради дочери пожертвовали жизнью чужого ребенка? Совсем чужого, может, из другой страны. Вы его не знаете и не узнаете никогда. Но он умрет чтоб Лера жила. И грех, если это грех, на вас».

Меня чуть смех не разобрал. Но и я кое-что вспомнил.

«Вы, — говорю, — хоть святости против, но и меня в святые не записывайте. Это вот, святой Серафим Саровский, чудотворец, сказал одной монашке умереть вместо ее брата. Брат, вроде, ему был еще нужен, для монастыря. Работал он там, что ли. А монашка ничего, причастилась да померла. Брат живой остался. Так чем я лучше?

Так вот да, я ради Лерки сам в ад ухну, не то что какого-то засранца на небеса отправить. Ангелочком больше. Устроит?»

Он кивнул и попрощался.

И ведь пришел потом. К нам. Мы ее предупредили, еще один доктор посмотрит, да ей всё равно было. Устала девочка страшно от всего. Кружка крови, кожа и кости. Волосы выпадают, а у нее шикарные, с рыжиной, гордилась всегда. Как вспомню.

Присел у Леркиной постели, мы рядом. Положил ей руку на лоб, она, смотрю, заулыбалась, глазищами захлопала. Он чего-то пробормотал, вроде мантры. Поднялся и нам уже, «всё будет хорошо, не волнуйтесь так».

Она после говорила, как, не знаю, как согрел он, от головы до пяток.

Георгий Сергеевич смотрел куда-то в прошлое, медленно кивая.

— А через день анализы взяли. Лейкоциты оживают. «Уникально, один случай на тысячу», сами ни уха не понимают, клистирные души.

И боли прошли через неделю. И когда Лерка позже, куда позже, слопала три пирожка с мясом за раз, мы уже поняли: спаслась.

Анна кивнула и сказала:

— Ох как я понимаю. Ну, счастья ей. И вам.

Максима она нашла в маленькой комнате с окном на темный, неосвещенный зимний сад. Он расселся на вычурном диванчике с бархатной синей обивкой… костюм в тон, темно-синий, дорогой, но снова со свитером, только бирюзовым.

— Ты похож на голливудского кагэбэшника, — сказала Анна серьезно, — только без бабочки.

— Терпеть не могу галстухи, — признался он. — Удавка модника. Но ты тоже без декольте… иначе тут уже шел бы бой быков. Как он? Увела бы Одиссея от жены и детей при нужде?

— Ох, люблю я ваш подход, мужланы, — сказала Анна. — Увела злодейка. Козла на веревке. Собственный разум мужчине не полагается. Всё зло от баб.

Она отставила длинную безукоризненную ногу в черном чулке и вишневой бархатной туфельке. Платье закрытое, но разрез до бедра позволял.

— А как же, — сказал Максим, вольно или невольно оценив, — Ева, Елена, Екатерина Великая. Сосуд греха. Шерше ля фам. А у нас мозг на линии органов малого таза, если вообще головы не теряем. Без головы тоже, знаешь, не сады.

Уж похоть Анна вычисляла мгновенно. Но чёртов ведьмак смотрел не то чтобы просто с похотью… вот еще жалеть её не хватало!

— Я мерзну в сем ледяном дворце. — Она прошла манекенщицей, цок-цок, и уселась рядом с Максимом. Привалилась плечом. — Сначала согрей, потом гутарь… ох ты!

Он осторожно, как фарфоровую, обнял ее плечи: горячий! Как печка.

— Один момент. Терморегуляция, я ж говорил. Холода не боюсь, жары тем более. Можно прикрутить, можно зажарить. Ведьму, например.

— Ага, пригрел змею на груди.

— С кем еще колдуну и водиться? Рассказывай, подколодная.

Она передала разговор. Колдун задумался. Покачал седеющей головой.

— Молод, значит. Интересно, сколько лет он молод, этот ангел-утешитель?

— Есть подозрения?

— Так. По мелочи. Например, как тебе такое…

Он нараспев прочёл:

— Каждый год, когда зеленые листья маиса начинают золотиться, а початки наливаться спелостью, народ майя избирает совершенное дитя, мальчика или девочку, не старше пятнадцати зим. Жрецы вечно юного, златовласого, прекрасного Юм Кааша отводят дитя на священное поле маиса, где лунными ночами отдыхает бог.

Если жертва угодна Юм Каашу, он изопьет ее юность, возьмет ее из земной грязи и посадит одесную себя в царстве вечной весны. Тогда тело жертвы станет иссохшим старческим телом, и жрецы похоронят его в священной земле с честию, как залог божественного союза с майя.

Народ майя возрадуется и скажет "благословение Юм Кааша на нас и нашем труде, даст бог продление жизни нашей, дарует приплод скоту, и чадородие женам майя", и воскреснет Юм Кааш в силе и величии, будет великий урожай и великая радость, и празднования от новолуния до полнолуния…

— И жертвы шли добровольно, конечно, — сказала Анна, хмурясь. Сидеть у живой печки было дьявольски приятно, она сделала внутреннее усилие… без толку. Ладно, отодвинуться и принять гордый вид успеет.

— Красивое имя, высокая честь. Страшновато может, да, но раз народ требует…

— Откуда у тебя в голове эти тексты? Учил наизусть, как мулла?

— Нет нужды. Мудрость мне не светит, но уж вытащить знания людские из сетей мой полужидкий компьютер может не хуже железного. Пришлось доработать, но совсем немного.

— Вот почему ты такой зануда.

Максим улыбнулся и пожал свободным плечом.

В сумеречном углу соткалась из тени здоровая четвероногая фигура… дог? Молосс? Нет, какой пёс, скорее на кота с длинным хво… и гривой. И почти человеческой физиономией. Серый мех, красноватые, умные и пронзительные глаза, нос широк и губы толсты, но уже точно не морда, лицо.

Максим ощутил, как напряглась Анна, но от неё не страхом повеяло, жгучей досадой, смешанной с тоской. Он не успел понять, изготовил ладонь к огненному удару, закрывая её рукой… когда этот заговорил.

Приятным, впору теледиктору, мужским баритоном.

—Привет, о смертные. Сия возлюбленная пара. Явился подобно ἀπὸ μηχανῆς θεός1что вечно хочет зла, и вечно благо вершит…

— Привет. Это ты вроде рояля из кустов? — спросил Максим. Говорить с чудо-юдом на “вы” было бы как-то и вовсе дико. “Возлюбленная пара” его позабавила. Как же. Хотя, конечно, позы. Пришлец явно не собирался нападать, хотя лапки, ух, да, лапки мощные. Если еще и когти такие. Нос ощутил легкий запах, но не звериной шкуры, псины или падали, скорее напомнивший разогретую канифоль.

— Вроде чертика из коробочки, — сказал Анна вполне спокойно. Не цветок, стебелек из стали, мда. Она заметила Максимово движение. И отметила.

— Двуногие. Лишенные шерсти, — закончил людозверь с невыразимой гримасой на подвижной физиономии. — Благодарность, угум. А я еще медведя в берлоги будить не побоялся, этому ферту помочь.

— Так ты тот серый шкодный? Медведь очень негодовал, прости, я даже повторять не буду, но вышло-то ладно, — Максим, правду признать, обрадовался. Ещё одна деталька легла в пазл, ах да… — А не ты ли за мной следил в деревне… хотя неважно, на кладбище?

— Я. Само собой. Мы, народ сэкка, страшно любим наблюдать за чужими космического масштаба глупостями. Да, меня можешь звать Бродяга, по сути будет верно.

— То есть откуда ты, как тут оказался, почему выглядишь вот… так… мы не узнаем? — Анна уставилась ему глаза в глаза. Сэкка мигнул и на секунду, невероятно, смутился.

— Откуда я моё дело, странничать могу и в миру и во времени, а вас хотел предупредить. Кое кому ваши розыски могут не понравиться.

— За медведя спасибо, кстати, — сказал Максим. — Сердечное, нет спору. Ладно, мы-то любопытство придержим. А ты знаешь ммм… всю историю? Целиком? Про ту тварюгу и про реаниматора нашего?

— Нет. Жаль, но нет. Ни то, ни то. Я о таких как ваш благостный божок только слышал, и очень давно. Но у него хватает… фанатов, уж поверьте. Даже теперь, даже тут. Вы, конечно, полезете на рожон всё равно… как ваш дорогой медведь. Но хотя бы в сети к службистам опять не лезьте… Они, может, и не Спинозы, но сложить пару единичек смогут. В решеточку. А вы исчезать мгновенно пока не умеете… мессир маг.

— Погоди, — Анна выпрямилась и снова подумала, как приятно греет живая печка. Проклятый ледяной ведьмак, да уж. — А тебе-то какая корысть? Только любопытно? На кошку ты не очень похож. Пожалел человечьих детушек?

— Как вам сказать, — заметил сэкка, — детушек мне доводилось… гм, и устранять. Давно, в иные времена. А так-то мы корыстны.

Такого вот колдуна, обожженную руку, лично я не встречал никогда. Мало ли где пригодится твоя благодарность. Соломки подостлать не вредно. А вам пора отсюда исчезать. По бокалу, по бутерброду с фуршетного стола и баиньки. Уж очень заметна ваша… подруга. Пара хозяев жизни собрались к ней подрулить, сейчас ищут. Хотя если дама желает слетать в Дубай… или получить норковую шубу за благосклонность на ночь…

— Спасибо, не хочется. Да и начинать продаваться, так минимум за бриллиантовое колье.

— Я учту, дорогая, — Максим не без лёгкого сожаления отпустил плечо женщины и встал, — жаль, тебе, лохматый друг, предложить закатиться на фуршет не могу. Не поймут приматы.

—Да я уж спас тут из кладовой семгу, до утра с ней дотянем, — сказало чудовище и сделало длинным мохнатым хвостом жест, очень похожий на пожатие плечами. — Увидимся, соколы без перьев.

И пропал мгновенно, бесследно.

Анна поднялась, развела руками.

— Вот звали бы меня Алиса, я хоть спокойнее выносила ваш скорбный дом. Идём, что-то сёмги и шампанского захотелось. Ты ведь меня защитишь от тех бешеных самцов бабуинов?

И взяла Максима под руку.

1«Божья машина» (греч.) — устройство вроде крана, в развязках античных трагедий спускающее с небес божество-спасителя. У одного только Еврипида использован в восьми местах.

Глава 10

В тумане зверь или человек?

Мельница

Анна предпочитала по утрам поваляться подольше. К счастью, Максим тоже не был жаворонком… может, он и вовсе мог не спать? Он заехал к обеду.

Сам приготовил в кофемашине что-то райски сладкое и грешное, «тайный рецепт тамплиеров, о лилия между тернами», с каплей коньяку и еще бехеровки. Взял из кухонного шкафчика самую большую чашку, целую глазурованную синюю чашу с широкой ручкой. Тогда Анна потребовала такую же и себе. “Я тебе птичка что ли, орошать клювик?”

Максим, паршивец, оглядел ее со слегка и изящно растрепанной головы до босых ног с прекрасным педикюром и кивнул, доставая вторую, красную:

—Да, у тебя нет крыльев, не создана для полета, а для страусихи недостаточно стройна…

Яду мне, насыпать в его кружку прямо с горкой, подумала Анна, запретив себе улыбаться: еще углядит.

Но он реабилитировался: достал коробку в голубой крафтовой бумаге. Полную пирожных, отличных, «облико морале разлагаем до упора», и сам уцапал полосатое песочное, «из детства, из кулинарии Академгородка». Анна взяла заварное с желтым кремовым цыпленком. Кайф и нега, умеет, негодяй, практикует.

Максим, на сей раз в синей рубашке с открытым воротом и джинсах, расселся на низком диванчике, прихлебывал, вкусно жевал и с удовольствием разглядывал Анну. Та устроилась в кресле. Голубой, в цвет глаз, байковый халат сойдет за пеньюар, подумала. А столовая, пожалуй, за будуар. Черт с ними, приличиями. Но его внимание было приятно.

Она сказала:

— Вот бы как на твоего вора времени выйти. Найти болящую бедняжку, потом выходы через нужных людей… да того же Георгия. Проследить.

— Тут если бы толпился полк смертельно больных бедняжек. Хотя что-то в идее есть. Боюсь только, нам с тобой не доверятся. Допустим, мы предъявим болезное дитя… оно нам кто? А чего бы вы, милые дамы и кавалеры, о сей сиротке печетесь? Народец в высших эшелонах едет циничный и подозрительный, жизнь такая.

Он поглядел на картину с королем-некромантом. Цыкнул зубом. Сказал:

— Думаю, не везло ему с женщинами.

— А женщинам с ним?

— Еще хлеще. Король, да колдун… колдун, да в короне… к таким чаще льнут довольно специфичные дамы. Человеческая суть их интересует мало. Если даже риск превратиться в красивую, но жабу не останавливал.

— А у тебя? Осталась человеческая суть?

— Хочешь проверить? — он глянул ей в глаза желтыми огоньками и, дивное дело, Анна едва не смутилась. — Все что требуется осталось… и даже сверх. С турбонагнетателем, ага.

Анна предпочла бы сменить тему, ой, нашлась дева юная, подумала она, уржаться же полковой кобылой.

Он улыбался:

— Расскажу одну историю. Сама решай, насчет человекости.

Академгородок — передовой форпост Красноярска с юго-запада. Здесь тайга окончательно сдается, и стоят первые панельные да кирпичные многоэтажки, вырастая из зелени летом, обдуваемые ледяными ветрами зимой.

Когда-то те дома строили для молодых ученых, строили студенты стройотрядов: для себя будущих. Верим и знаем: счастье, счастье ждет нас впереди. Полной чашей, для всех, даром. Кое-кто и осел тут, обзавелся семьей, состарился, отдав жизнь науке. Кому и на что она теперь?

Корпуса институтов, иногда и секретных. Антенное поле, приемники космических сигналов, странные причудливые установки, роскошный дендрарий. Академгородка получилось два. Нижний, с пятиэтажками начала космической эры, на высоком берегу Енисея, и верхний, стандартные девятиэтажные панельки на горе, и там, за рощей, корпуса университета.

Новейшая история добавила к казенной советской застройке кирпичные «сливочники», что для сливок общества. Как ни странно, социальной ненависти жители не испытывали, и Порше без опаски стояли на парковках рядом с Солярисами и Жигулями.

Идеальное место для детства, думал Максим. Долгого, светлого и памятного. Шастать по светлым сосновым лесам, кататься с Блин-горы по горнолыжной трассе зимой и носиться на катке с клюшкой, летом кормить собой клещей, а кедровыми орешками белок, нахальных и бесстрашных, как росомахи. В походы ходить, хоть бы и с ночевой, до домашней постели, если продрогнешь, а сибирское лето коварно, полчаса ходу.

Города не видно и не слышно, он где-то там, висит на паре асфальтовых ниточек. Если начнется зомби-апокалипсис, перерезать, выставить блокпосты с пулеметами и отсидеться милое дело.

От Удачного рукой подать. Максим любил приезжать в теплые дни августа, оставлять машину у последних домов на берегу и бродить по сосновым лесам и березовым рощам, неустанно, ведомый странным чутьем. Лежать над обрывом и слушать колокола не так и давно построенной на яру церкви, куда Максим ни разу не зашел. Облака плывут, облака, может, и в Абакан, тут недалеко, однако.

Он поднялся, отряхнул ветровку и потопал кроссовками: не забилось ли чего. Насекомая жизнь его не кусала. Зашагал на запад вдоль берега. Все выше и выше над речным непокоем.

Вот геодезический знак: крашеная кузбасслаком, словно могильная ограда, сварная стальная пирамида выше человеческого роста, со стрелками наверху: стороны света. Спасибо, сталинские геодезисты, пригодится. Енисей горячей чешуей отблескивал в закатных лучах, золотое руно меж обрывов: солнце склонялось.

Он прошел до последнего цивилизованного многоэтажного дома, двадцать первого, кажется.

Тут расположилось кольцо конечной, у стены деревьев стояла пара пыльных пустых автобусов, белый и голубой, голоногая мелюзга носилась и орала «ты крипер, нет ты крипер взорватый». Молодое поколение развито не по летам, подумал Максим.

Дальше начинался настоящий лес, прохладный и сумрачный, старые березы переходили в молодой сосняк, умирали стоя, но не сдавались колючим захватчикам. Холмы заросли дикой, по пояс, путаной травой. Пахло хвоей, березовым мокрым листом и медуницей. Тут вполне реально было заблудиться… не колдуну, конечно.

Максим сел на траву прямо джинсовой задницей, простудить седалищный нерв он не боялся. Зажмурился и втянул носом запахи. А вот опята, кстати. И почему-то шампиньоны подале. Их тут до чёрта, благородных грибов. Собакой бы побыть, подумал он. Перекинуться, как Медведь. Пописать на стволы, грибочков пожевать, на белок побрехать попусту. Собака, правда, выйдет знатная, в футболке с тигром и джинсах. Он не Медведь, одежку под шкурой носить не умеет, тоже не так просто. Увидят мужики, и на вилы.

Жаль, тот говорил, это врожденное. Талант нужен, даже если через ножик скакать. Мутация. Так кувыркаться без толку.

И тогда он услышал тонкие крики: «Бася! Баасяаа! Ко мнее! Ко мнеее! Баська, ты где!»

И тут мне нет покоя, эти дети и оборотня достанут до требухи.

Потом всхлипы. А, пожалей плачущее дитя, а потом оно каак прыгнет на шею, а из оврага явится семейка вурдалаков. Вкушать семейные ценности.

Но дитя, довольно великовозрастное, на чуткий слух, и мужеска пола, не приближалось. Продолжало распускать нюни невдалеке, под четой дряхлых берез, одна уж надломилась. Снова звало, без толку.

Максим подошел ближе, как всегда, бесшумно, и подумал: дети хуже упырей, тем хоть айфоны не нужны, довольно крови.

Пацан сидел, привалившись к березе, и разводил сырость. Обычный, лет двенадцати, не очень чистые темные волосы, темные глаза с уже красными веками. Не красавец, не урод, в полосатой синей майке и шортах, ноги в сандалиях не мешало бы помыть. Хотя его всего не мешало бы продезинфицировать, подумал брезгливый Максим, как это, в семи водах со скипидаром. В руке пацан держал зеленую катушку с собачьим поводком. Без собаки.

Максим пожал плечами и выступил из тени.

Пацан уставился на него с еле заметным испугом. Но ничего ужасного во внешности пришлеца не нашел. И спросил севшим голосом:

— Вы собачку не видели? Щенок, черно-белый, французский бульдог?

— Потерялся? — надо же как-то коммуницировать.— Большой?

— Удрал, я хотел, чтобы побегал, пожалел, поводок отцепил. Я зову-зову. Он еще маленький. Два месяца всего.

«Ну и лопух ты». Но колдуну стало его жаль. Вот уже бессмыслица. Или помоги, или свали. Максим прищурился, потянул носом, прислушался…

— Слушай, как тебя…

— Никита.

— Богатырские сопли подбери… а. Ага.

Максим видел, или не видел, чуял… или ощущал теплый след вправо, как раз в овражек. Странно, но лая или сопения не слышно. Бульдоги сопят паровозиками, как их, брахицефалы. Уродцы-мутанты, оборотни ушастые.

Пацан смотрел с надеждой.

— Так, — сказал Максим, — реветь отставить, жди здесь. Время у тебя есть? Дома не хватятся?

— Да бабушка через две часа из гостей придет, а родители уехали…

— Как сОбака зовут? Полным именем?

— Баскак. У него в паспорте, а так мы Басей.

«Вот надо тебе все вываливать до пятки, а если я маньяк?»

— Тогда посиди… -Максим пошарил по карманам ветровки, была у него привычка брать с собой… а, вот и шоколадный батончик. Жаль, но пусть слопает. Молодой организм, прожорливый, калории нужны.

— Держи, подсласти горькую жизнь, лишенец. Я схожу, думаю, найду твоего зверя.

Максим зашагал в овражек, через кусты, хлестнувшие свежей зеленью, трава пружинила, странно, что нет папоротника. Ох воспоминания.

Он уже чуял: что-то не то. Что-то не так, с собачонкой и с лесом. И куда она, вправду, к лешему, пропа… а это мысль.

В распадке скорчилась согнутая древняя береза, почти черная, почти голая, ветви как щупальца, верхушка обломана, наверное, молнией приложило. Знал Перун-громовник, кого приласкать, нет?

И там Максим остановился, приложил к черной коре ноющую, горячую ладонь и сказал:

— Выходи, подлый трус. Выходи-выходи. Я тебя чую. И собаку верни, живодер.

Молчание.

Ладно.

Максим пустил на волю скопившийся жар, кору лизнул огонек, пополз сивый дым, кора лопнула, а по белому потекла бурая жижа. Не березовый сок.

Хоть ветра и не было, береза заскрипела, затрясла сучьями, и колдун услышал слезливый голос из среды ветвей:

— Сам ты живодер. Убери грабку. Жжешься же зараза. Отдам я, чо. Убери.

— Явись предо мной, как лист пред травой сначала. Хамло дикое.

Но руку убрал. Сказал:

— А то со мной базар короткий. Я черный маг и нигромант, запалю и уйду, иди потом, водяного ищи, тушить, нужен ты ему.

Из-под корней березы вывинтился, иначе и не сказать, бурый холмик, вытянулся, встряхнулся. И оказался лохматым парнем, даже без бороды. На теле рубаха бурая и порты, ступни несообразно здоровые в обрезанных опорках от сапог, как бы не хромовых, с ремешками для шпор. Космы в прозелень, кожа смугло-землистая, глаза ярко-зеленые. Открыл губастую пасть со щербатыми желтыми зубами и выдохнул:

— Не базлай ты так. Ну разул я глаза. Моё почтение.

Парень нагнулся и невесть откуда поднял из травы черно-белого упитанного кобелька. Бульдожонок расплылся в акульей улыбке и порывался его лизнуть, крутя пупкой от хвоста и брызгая жирными слюнями.

— Сытый он, снедал ужо. Я кабанятины дал. Бери, чо. Я те не балабол.

Максим легко устроил на руках песика — тот и его постарался обслюнить, фу, блохоносец.

Глянул в глаза лесному диву и увидел слезы.

— Жалко хозяину отдавать? Своего зверья мало, что ли?

— Хозяин… рот раззявил. Он у меня освоился уж. Ты глянь, баский щен, никода таких не видал. Он служить умеет, ты б глянул. Лапки сложит и сядает. Мордень така брыласта.

— Чужую собаку сманить последнее дело.

— Последнее, — сказал лесовик и утер широкий курносый нос грязной ручищей. — Я ж не грю ничо.

— Этот не твой. А ты такого хочешь? Можно пестрого, можно полосатого, как лесной кот. Принесу завтра, если обижать не будешь. И волки не съедят. С одним условием.

— Да ты чо! Ты чо, ведьмак, да ни жисть! Я им в пасти зубы повыдергаю, так и скажу. У меня ж как за печкой! Я чо, я дедовой бородой зарок дам. Ни клещ, ни паут не сядет!

— Молод чужой бородой клясться.

— Дак триста зим давно есь, женицца не на ком.

— Разбежались девки?

— Ай, злые стали. Все им не в гать. Чо в лесу люди блукают, чо зимой холодрынь, древорубы прутся, гадят опять, а бабы в тепло хотят. Суседка была, с заповедника, ничо собой, в теле… годков двести сорок, заневестилась… и на море умызгнула, шмара. Утыря нашла, оттуда, я видал издаля, рожа как голодный обморок. Кыпарыси ей каки-то, духмяные, банбук, каки кыпырыси, шалашовка, ты ж под сосной родилась, жаба, тут и женись. Банбуку ей в ж…

Хоть потрепаться с кем, с волками базар не разведешь, лишь бы жрать и дрыхнуть. Рыси шипеть тока и плеваться. Дед дело тянет, не до меня.

Он вздохнул.

— Не соврешь? Условие кажи, а?

Максим сказал, кивнул и пошел обратно, собачонка с рук не спуская.

Назавтра он привез к березе в большой переноске полосатого, рыжевато-серого, крепкого и сурового с виду бульдожонка. Открыл дверцу и достал песика: тот выпучил глаза и запыхтел, разевая пасть во всю мордочку. Нет, лизаться мы не будем. Максим прошептал в лопушистое ушко:

— Не бойся, не обидят. Ты эту лесную шатию в строгости держи, особенно белок. Наглые.

— Принес! От серденько!

Из-под земли выскочил вчерашний, хм, кадр. Расплылся в улыбке, щербатый, вытянул темные руки с длинными ногтями и бережно, как стеклянного, принял щенка. Тот тут же умыл его, чего зря слюням пропадать.

— Ты б оделся не в отрепья, костюм спортивный достал, хоть кроссовки. Лешачихам понравится.

— Дак низя. Зверей напугаешь, они симтетику не любят. Даже кода нитки тока прошиты. Ой ты ж мой хороший, пельмешек ушастенький!

Колдун поглядел, как лешак сюсюкает и обглаживает приемыша. Ну а без родословной, так даже лучше. Неродовитые умнее.

— Барагозом назову. Вишь, ласковый, лижется. А ничо, если разрешу с Баськой играться, когда пацан выведет? Он ничо пацан, Никитка, добрый. Я видел. Он Баську свово любит. Я им нини, заблукать не дам. Ничего не сделаю. Не с волчатами ему всё бегать, они шебутные, обидят еще. А он вона маленький. Ему мяса надо по фунту в день.

— Смотри, раз обещал. Да не заморозь бульку зимой, он считай голый.

— Да ты чо! У меня в логове тепло, ведмедь и то завидует!

Максим повернулся и пошел к реке. Слыша, как тявкает довольный бульдожек. Растаял таки, песий сын. Не пропадут.

Анна затрясла головой и отмахнулась.

— Если ты лешему впарил бульдога, точно, страшный ты колдун, мессир Максимус. Так сколько в милой истории вранья?

— С четверть фунта, душенька.

Максим достал мобильный, потыкал пальцем в экран и вслух прочел: «Среди красноярцев ходит предание: если заблудился возле города в лесу, надо закрыть глаза руками и громко сказать: «Барагоз, холодный нос, выведи из лесу, твой хозяин слово дал помогать балбесам». И слушать. Как услышишь собачий лай, идти в ту сторону, и скоро выйдешь к людям. В народе говорят, многие пробовали и помогло».

— Твое условие?

— Сам приговорку сочинил. И на пять сотен лет. Дальше пусть сами выкручиваются. Да фольклор столько и не живет.

— Фольклор, фольклор… — Анна потерла переносицу, — ты говоришь, сети ты прошерстил? Про нашего временщика.

— Сети да, и держу на контроле.

— Многое в сети не попало. Из старых бумажек, отчетов, того же фольклора. Оно лежит где-то мертвым грузом, под спудом в шкафах. Там бы поискать.

— Архивы?

— И архивы. А первым делом место, куда стекается вся история. Ну, включи тыкомку. Что ты мне показывал в первый день, когда привез в город? Я еще жалела, в морозину и без штанов, в одних повязках.

— Музей? Краеведческий?

— Правильно, царь Соломон! Уж там точно тебе и мифы, и наскальные рисунки. Да и что мы теряем?

— Не просто рисунки, писаницы. А, точно ведь. О женское коварство. Погоди.

Максим достал из кармана коробочку красной кожи, протянул Анне. Щелчок: на вишневом бархате остро блестели серьги с голубыми брильянтами в окружении мелких белых. Точно в цвет глаз, подумала Анна.

— Это не входит в оплату, — сказал колдун, — даже в премию. Просто подарок. Раз уже я не подарю тебе собаку. Видишь, если ты не выдержишь и сбежишь, хотя бы останешься с профитом. Бери, тебе пойдет, я представил.

Анна взяла коробочку, подумав: ах, быть бы просто корыстной бабой. Какое бы облегчение. Жизнь удалась, с тобой лучшие друзья девушки.

— Спасибо, Максим. Я сейчас.

Она пошла в ванную, сменила прежние жемчужинки. Глянула в зеркало: черные локоны, белая кожа, голубые очи как звезды, голубые звезды в ушах. Далила. Иезавель. Французская волчица. Королева проклятых. Черт побери. Вот именно. Что будет, когда дело закончится. Так или иначе.

Хотя к дьяволу гадания. В музей так в музей.

Она вернулась, откинула волосы, плавно повернула голову, глянула искоса: само совершенство.

Максим улыбался, змей-искуситель.

— И знаешь, — сказал он, — ты даже не спросила, сколько они стоят. Тебе ведь и в голову не пришло. Я так и думал.

Глава 11

Дом без дома, без камина, без кота…

Вечность — мое ремесло

Преданный, честный слуга мой — время.

Мельница

Они встретились на парковке, той, у оперного театра.

Ясное небо и ультрафиолетовое какое-то солнце, самый раз для путешествия во времени, подумал Максим. Как обычно, сам в легкой курточке, джинсах и туфлях уж точно не по зимней погоде.

Анна в норке, без шапки, голубые расклешенные брюки и дорогие сапожки тисненой кожи. И голубые камни в ушах, он идеально подобрал.

Она взяла Максима под руку рукой в вышитой кожаной перчатке и сказала:

— Вперед, Индиана, ковчег зовет! Тем более зимой змеи спят.

Золотой диск Ра с раскинутыми крыльями сокола над фронтоном и квадратные колонны у входа. Максим помнил музей из детства: когда-то по сторонам лестницы на постаментах лежали чугунные казачьи пушки, потом их убрали, очень уж неуместное сочетание. Хотя древнеегипетский храм в Сибири норма, да?

За спиной стыл Енисей, слева поднималась бурая арка Коммунального моста, первая из многих, еще сухопутная, над автодорогой. Пахло выхлопами, негромко перекликались моторы под мостом и на мосту.. Город машин, город холодного солнца и срочных дел. Даже башенные часы неподалеку недавние, квадратно-гнездового стиля. «Скучно живем, современно», вспомнил колдун.

А они шагнули в прошлое, в теплые залы мезозоя.

Последний раз Максим был тут ребенком. До ремонта, закрывшего музей лет на десять. Срок достаточный, чтобы после войны из щебня поднять Варшаву краше чем была. Надо было сходить, подумал он, просто из любопытства. Из детских воспоминаний остались туберкулезно-голубые стены, скелет мамонта и зуб нарвала в витрине.

Скелет мамонта остался. Теперь рядом с ним стояло чучело шерстистого носорога, вполне реалистичное. А дальше — ряды витрин с природными диорамами. И никакой облупленной масляной краски.

Посередине центрального зала стоял макет казачьего коча в натуральную величину, с разухабистыми восковыми казаками на палубе. Однако ж. Из музея мадам Тюссо, пожалуй, разбежались бы все персонажи от таких переселенцев.

Наброски картин Сурикова, оружие и доспехи первопроходцев, чум северного охотника и крестьянская изба. Моряки и полярники, летные шлемы на вытертом меху и зажигалки из медных патронов

Авиатрассы тридцатых и пути самолетов ленд-лиза. И немного того, что осталось от невезучих крылатых машин. Клочья ржавого металла, гнутые лопасти винтов.

Трон для цесаревича Алексея по соседству с маузерами большевиков: народ сибирский был крутенек, и отстреливали классовые враги врагов запросто и без буржуазных мерихлюндий.

Царская каторга, декабристы, красный террор, колчаковский террор, снова красный. Потом война, и снова террор. Куда без него русским. Великие стройки ГЭС, огромные самосвалы сбрасывают гранитные глыбы в бешеные ледяные реки: и стал свет. Электрический.

«Правильно староверы послали вас всех к бесу лысому, картавому и затихарились в тайгу», подумал Максим невольно.

Чего только не напридумывали музейные гномы: старинные сигнальные фонари и указатели, даже полосатые шлагбаумы вместо унылых веревок с табличками «Хода нет» (И выхода тоже, и не будет вовеки).

— Самая древность внизу. Цокольный этаж, мистер Джонс, — сказала остроглазая Анна, перелистывая буклетик в три краски. Фифа, подумал ведьмак, вот образцовая же фифа. А если б мы не встретились? Хотя глупости, “история сослагательного склонения не имеет”. Но судьбы-то нет, правда?

В голубом брючном костюме она сама годилась в экспонат музея моды. Но на замечание не обиделась:

— Вот и хорошо, надо вашим лешакам-кержакам поучиться стилю и вкусу.

— И главное, лешачкам? — Максим хотел обидеться за сибирячек, но раздумал.

— Всем, всем, всем. Я ведь работала и моделью. Она была в Париже, мон ами. — сказал Анна, поправляя прическу у витрины с «бальным платьем бархатным» восемнадцатого века, вздохнула, глядя на покрой и фижмы: Максим промолчал.

Тот, кто проектировал обновленный музей, все рассчитал. Спускаться в освещенный приглушенным желто-розовым светом цокольный этаж что в раскопанный древний курган. На тот свет. Витрины и диорамы, от яранг и электрических кострищ манекены в шаманских одеждах смотрят не живыми и не мертвыми глазами.

Ох, двуногие, бесшерстные. Вцепиться в шкуру времени как блохи и выжить, и дать потомство, и удержаться в трех мирах.

От рубил раннего палеолита и костяных наконечников копий до роскошных бубнов: кожа в цветных значках лоснится, хоть сейчас камлать. Колотушка из оленьего рога повешена рядом: ударь, созови голодных духов. Фигуры оживут, застучат в такт, закружатся, завоют пронзительно, найдут, кого ты ищешь, укажут дорогу. И Ворон понесет тебя на ту встречу.

Восковые мертвецы, подумал Максим. Никогда не жившие и живые в глазах смотрящих. В вас чудится подобие живого тепла, не жизнь пока, но отголосок труда и вдохновения. Лгал ли измученный безумием Даниил Андреев, когда видел в райских мирах души детских игрушек. Плюшевых мишек.

И тряпичных заек. Может, они первыми встречают хозяев-детей там? Успокоить и обрадовать?

Анна уже беседовала с неким старичком в сером костюме-тройке. Вида интеллигентно-кроткого. Он один сидел тут на складном стульчике, с большим кожаным блокнотом, что-то записывал, вглядываясь в витрину с ритуальными нагрудниками эвенков: драгоценный бисер и соболий мех. Да и сам походил на северянина, смуглый, немного раскосый. Седая бородка клинушком, лысина и круглые чеховские очки. И острый взгляд темных глаз поверх стекол. Максима обдало странным ощущением: его просветили живым рентгеном. Прямо мистика. Но Анна, само собой, всегда могла отвлечь на себя любого мужчину, хоть далай-ламу.

— Это Антон Виленович, — сказала она, улыбаясь убойно, — историк и лучший знаток музея. Нам повезло.

— Ох, уж лучший знаток, льстите, льстите, красавица, — старичок хихикнул, превращаясь в доброго дедушку-профессора, любителя птичек и самого тонкого пения сопран: Максим чуть не поддался.

Старичок встал и оказался ростом невелик, ниже Анны на голову. Склонился над ручкой ведьмы, сухой, изящной рукой пожал ладонь Максиму: словно кольнуло иголочками онемения. Цвет давал о чем-то знать, понять бы.

— Воскресенский! — представился историк. Не иначе, предки из крещеных коренных народов. Ничего неуместного, впрочем, ведьмак не ощутил. Доброжелательный интерес. Немного стариковского кокетства: мы еще ого-го какие пони, мадам… Но и что-то еще.

Максим глянул вниз. На свои ботинки, недешевые и почти новые, но траченые соленым снегом и его идеальные кожаные туфли без пятнышка. Ну, сменил на работе, что такого. Аккуратист. Но туфли не Габбаны ли? Для музейного мухомора недурно.

— Тут Анна Витольдовна интересовалась...(Максим едва заметно вздернул брови, но Анна сохранила полное спокойствие, впрочем, паспорт ей он не заглядывал, упустил… может, она еще и Гужеедова? А звучит).

— Насчет человеческих жертвоприношений… уж простите, мы, женщины, страшно до ужасов любопытны. Но вы говорите, девушек они не убивали?

— Нет-нет, этого не водилось. Это южнее, где много народу, тут каждая живая душа была на счету. Тем более, будущие матери. Оленей, оружие обычно, да.

— А детей? — спросил Максим.

— В некоторых, редчайших случаях. И то самых, знаете, неудачных. Больных, слабых, тех, кто все равно не выжил бы. Их жизнь была сурова. Хотя встречал я кое-какие свидетельства. Выкупить жизнь жизнью. Если, например, при смерти был отличный охотник, могли предложить вместо него хилого мальчика. Гм, неравноценно, да. Но на то и шаман, чтобы уломать духов.

— Интересно, если бы сейчас что-то такое жило? — Максим пожал плечами: — Отдал ракового старичка за здоровяка и ладно, и дух лихорадки, радостный, усвистал в Нижний мир. Взаимозачет.

— Ох, не касались бы вы, молодой человек, и рукавицы тех, кого не понимаете.

— Приручим вендиго, — сказал Максим, — занесем в Красную книгу. Заповедник организуем, и черепа отработанного обменного фонда на ограде. Бешеные суммы подымем с умирающих миллиардеров.

— У нас нет вендиго, — сухо сказал старичок, — у нас Сибирь. Тут не кончался ледниковый период. Его Силам вендиго сошел бы за перекус после завтрака. И я не шучу, шутить надо умнее. И не всякого миллиардера те Силы будут спасать.

— Простите, — ответил Максим, — увлекся. Свалял. И вам, значит, попадалось что-то наподобие? Может, даже в прошлом веке? Очень уж любопытно.

— Все б вам кровищща… жертвоприношения, я понимаю.

— Правда, мы не из кровожадности… — Анна улыбнулась, мягкая сила. Неодолимая, как морской прилив. — Видите, я собираюсь писать книгу… про историческую сибирскую жуть. Популярную, но достоверную. А Максим Алексеевич мой гид в Красноярске. Вы позволите на вас сослаться в предисловии? С благодарностью?

Если выйдет, вам в числе первых с моим автографом.

— Только, знаете, фактов, фактов держитесь, не насочиняйте страстей вроде этих… ну, целую серию «сибирских жутей» навыпускали. Я дальше первой не осилил, признаться, там еще куда ни шло. А так чего же не рассказать, и даже показать, — сказал историк с историчным сочетанием фамилии и отчества. — Приходите завтра часам к пяти, но не сюда, а с заднего крыльца, воон там, обойдете слева, и служебный вход. И запишите мой номер, позвоните когда будете, я позабочусь, пустят. Чего ж в таком деле не помочь.

В урочный день, в урочный час… без десяти минут, они стояли у серой стальной двери «служебный вход». «Где все имеет подлинную цену, где все не так, где все наоборот...»1 мурлыкал Максим зацепившееся в памяти. Хотя нет, там был театр. Здесь от актеров несколько косточек, а то и костей не осталось, горшки и иголки: вещи вечно переживают хозяев.

— Черта с два бы он согласился, если бы не твое обаяние. Странный дедок.

— А мне понравился, — сказала Анна, отбрасывая рукой в перчатке вороной локон, — такой милый реликт, и куда галантней тебя… но не спорю, мое обаяние страшная сила. Ты же поддался.

— Не дразнись, ведьма, я путаю галантность и галантереей, куда мне. Я из дикого леса, с медведем и лешим дружу.

— А, все же ревнуешь к дедушке?

— О жены, порожденье крокодилов! — сказал Максим, набирая номер, — великий был драматург, хоть и тырил сюжеты повсюду. Видишь, о вас как в бронзу отлил.

Галантный дедушка скоро открыл лично, поклонился Анне, подал руку Максиму. В другом костюме, бежевом, еще более изящном, и со столь же выглаженными манерами. Максим ощутил зависть. Костюм-то добыть не беда, хоть и индпошива, но вот так держаться нужна порода. Барбос ты, Максимушка, перед пинчером.

И хорошо, Максим у вешалки успел помочь Анне снять шубку, не растерялся. Антон Виленович провел их в небольшой просмотровый зал, где работал проектор, подключенный к ноутбуку. Предложил кофе или чай. Анна выбрала чай с медом, Максим кофе, пусть растворимый, злее буду, подумал он. Сибирское гостеприимство, он вспомнил чаи у поисковиков. Кружка чаю отлилась тем парой снаряженных внедорожников и немалой суммой на расходы, ха, от неведомого дарителя. Гадайте, соколы.

В полутьме Максиму бросились в глаза три больших черно-белых фотоснимка на стене рабочего, судя по хозяйским манерам, кабинета историка.

На первом, если подходить исторически, старик в полном шаманском костюме, с бубном и колотушкой в руках. Жаль, Максим не различал, какого племени. Этнограф определил бы с точностью до версты, где, когда и кто. Старик сидел почему-то на венском стуле в обычной светлой комнате с паркетным полом, устало свесил лысоватую голову в расшитой меховой шапочке. «Бороденка паршивая, головенка плешивая», непочтительно вспомнилось колдуну.

На втором, в очень похожем интерьере, на том же, по виду, венском стуле капитан НКВД в форме тридцатых годов, лет сорока. Без фуражки, правда. Петлицы с одинокими звездочками, звезды политсостава на рукавах. На поясе кобура, почему-то от Парабеллума, не спутаешь. Лицо не то чтобы неприятное, длинноватое, узкогубое, светлоглазое, но неулыбчивое, закрытое на три замка. «Малость на Гумилева похож, отлюдник», подумал Максим.

На третьем американская «Аэрокобра» в полете, с белым как бы газетным шрифтом на фюзеляже: «Красноярский рабочий». Снято близко, качество прекрасное, с другого самолета снимали. Странно, но Максим, сибирской авиатрассой ленд-лиза интересовавшийся и про «газетную» эскадрилью знавший, не видел фото раньше, в печати.

Антон Виленович пошаманил, вот прилипло словцо, над ноутом и вывел в яркий прямоугольник затрепанную книжку на светлом фоне, листы не то что пожелтели, по краям побурели и растрескались, бурая ледериновая, что ли, обложка открыта и на первой странице различить даже глазам Максима удалось только «Днев… эксп...».

Еще кадр: значок «Ворошиловский стрелок» II степени, алая эмаль звезды чуть пооблупилась, но сохранился неплохо, рядом красно-бурые разбухшие документы-книжечки. Кадр: изрядно поржавленный тульский наган (Максим кое- вспомнил с легким дежавю), рядом несколько патронов в длинных позеленелых гильзах.

— Все что осталось от экспедиции. Широко жили, да? — Антон Виленович вздохнул и перекрестился, — ну, царство им небесное. Тридцать восьмой год, конец сентября. В заготконтору пришел охотник-эвенк с мешочком желтого песка. Рассказал, что намыл в верховьях таежной речки, приметы обещал описать. Привлекли нужные органы. Вопреки нынешним взглядам, его не только не расстреляли, но оплатили находку и выписали премию. Собирались споро, время и правда золото.

Летом туда не сунуться, гнус… ну, вы должны знать. Это ад земной, седьмой круг Вельзевула. Зима понятно, весной снег будет лежать где и до июня. Осень самое время, успеть до снегопадов. Да и подарок стране и товарищу с трубкой к седьмому ноября в виде золотой россыпи неплохо бы предъявить.

В сторону гор Бырранга уходит партия из трех человек, начальник Степан Мальцев, комсомолец, заочник, хороший таежник, родом из Хакасии, по сибирским меркам это недалеко. На такое дело отправить бы партийного, но просто не нашлось.

И всё. Дальше тишина.

Без малого через сто лет мой коллега находит в архивах одного богоугодного заведения пронумерованную коробку с ярлыком «Совсекретно. В архив». Мы такие сюрпризы меж собой «секретики» звали. К вещам приложена служебная записка. Вот это вот всё занесла в заготконтору в начале зимы того же года какая-то эвенкийская девчонка. И ушла. Пока у служивых до мешка руки дошли, поминай как звали, ясен пень.

Ну а в дневнике, когда начали разбирать... В общем, я понимаю, почему никто не стал копать глубже, дело закрыли и похоронили. Мистика, бред больного человека. К тому же начальника, что отряд Мальцева отправлял, к тому времени сняли, осудили и отправили в края южнее, ага, типа южного побережья Охотского моря, как говорится. Не за политику, кстати. Тогда за хозяйственные преступления, представьте, тоже вполне сажали. А где золотишко блестит, соблазна хватает.

Распечатки моей расшифровки дневника я вам дам, только, просьба, в сеть не выкладывайте и если используете, то измените имена. Сроки, понятно, давно вышли, но вдруг. Родственники еще найдутся, вам с претензией, нам… мало ли.

— Конечно же, — сказала Анна, — вы не думайте, я прекрасно понимаю.

— Скажите, — Максим потянулся, от ладони шло явственное тепло, — а можно потрогать дневник хм, своею собственной рукой? Очень осторожно.

— Вы человек умудренный, — добавила Анна с честными красивыми глазами, — не удивитесь. Максим Алексеич скажем так, кое-что умеет. Чутье рук. Это у него наследственное.

— Да я давно понял, что-то в вас, молодой человек, есть. Такой внутренний огонек. У меня прадед был шаман. Настоящий, сильный. По трем мирам бродил как по тайге у дома. Я не застал, поздно родился, но мать про него чудеса сказывала. Сам я, правда, бездарь, не на понюх табаку. Хорошо, минуточку.

Он принес и положил на полированную столешницу картонную коробку вроде обувной, достал завернутый в промокательную бумагу предмет и развернул. Тот самый дневник.

— Только осторожно! Давайте я открою. Обработан закрепляющим, но мало ли.

— Не надо открывать, — Максим кивнул, медленно положил на обложку меченую ладонь. Пальцы защекотало, тепло прогрело старую бумагу, главное, не возгорелось бы… ерунда, цвет прекрасно понимал, что требуется.

Анна поежилась: глаза у Максима блеснули знакомым желтым отсветом, он выдохнул сквозь зубы и медленно заговорил.

1Л. Филатов

Глава 12

Словно раненый зверь, Я бесшумно пройду по струне. Я не стою, поверь, Чтоб ты слезы лила обо мне.

Чтоб ты шла по следам моей крови во тьме — По бруснике во мхе, До ворот, за которыми холод и мгла, — Ты не знаешь, там холод и мгла.

Мельница

Поганым начальником экспедиции оказался Степан. Себе-то уж можно признаться. Поздно, теперь-то, лежа в кедровнике с пулей в ноге и медленно умирая. И сложилось все погано, а ведь починали неплохо.

Главное, мужики, холостых в такие походы брать, говорил Никодим, помощник и зам. Положено, раз есть начальник партии, должен быть и зам. Хотя бы один. «По политработе», это Лешка по кличке Леший, третий, с титулом разнорабочий, и верно, работник на все руки.

Степан был самым молодым, хоть и начальник. Комсомолец еще. Те двое беспартийные, «а сознательности как у ведмедей», снова Лешка, трепач, рыжая борода. Что за неуемные люди бывают, всю жизнь по лесам-по горам, ни дома, ни детей. Бабы и той постоянной «не прижил, братва», и подмигнет ржавыми ресницами. Никодим тоже одинокий, ну, тот из кержаков, кряжистый, надежный и спокойный. Такие женятся на хорошей, правильной девушке из родного села, чтоб коса русая до пят, и только когда в года войдут, после тридцати. Их, таких, раскулачили немало дураки-перегибщики, работают много, тайгу знают, ну и хозяйствуют, умеют, богатеют помаленьку.

Обоих погубил Степан-болван, болдырь полоротый, да и самому не выбраться. Начальничек с наганом, ни разу пальнуть-то не пришлось. Гордиился. Гордился ведь, доверило государство, не поглядело на годы молодые. Прошвырялись товарищи начальники, с виду и не сказать, что цена тебе, Степан, куча дерьма, да и то переценок.

Лешку Степан с Никодимом искали мало не сутки. До тех порогов ведь все шло нормально. Рябчиков в тот день на утренней зорьке Лешка и настрелял, он нес дробовик. От медведя не отобьешься, но в смысле добыть пропитание куда полезней их с Никодимом «берданок номер два», времен Очакова и покоренья Крыма, воистину.

Вышли в последних числах сентября, так-то даже и поздновато, но уж очень начальство разгорелось, если золото для партии аккурат к седьмому ноября, это же просто шик-блеск, премии, благодарности, в газетах «припечатают», как говорила Степкина бабка, пока жива была. Может, даже ордена. Ох за такие дела не орден, ордер тебе, Степка Мальцев, светит как маяк коммунизма. И по заслугам. Как так изломалось-то все?

К устью речки, что текла, как и положено, на север1, они приплыли вовремя. Лодка была не так чтобы баская, тяжелый дощаник из почти черных от времени досок, но не текла. Эвенк назвал речушку Делум2, Лешка предложил перевести на русский, Тайная. Да чего и нет.

Приметы все попали в яблочко. И двуглавая сопка слева, и разбитая громом старая береза. Бабка говорила, под такими леший живёт, вроде указателя у него.

Извилистая, довольно резвая, Тайная должна была привести почти куда надо, а дальше по ручью, и вот, приплесок с золотыми крупинками. Про золото, впрочем, не говорили, из суеверия и так: мало кто услышит.

Лешка, как грузились в лодку, чуть шапку не утопил, выловил в последний момент, «а то б поперед тебя поплыла, водяному на плешь», сказал Никодим. Лешка беззлобно ругнулся, мол, своя плешь замерзнет. Кажется, то была последняя их шутка.

Пороги охотник слышал, но шел-то он берегом, по звериной тропе, и только помянул, рокот, если на лодке, поберегитесь.

Поберегитесь, ага.

Камни как чертовы зубы из речной пасти торчат, упустишь минуту и амба, развернет, кинет под замоину у берега, вон, древесный комель торчит, как семафор: не лезь.

Пристали к берегу, стали думать.

Втроем в груженой лодке дурость даже пытаться. Лодку оставлять, сколько еще километров по чащобе? Лешка предложил, брать крейсер на бечеву им двоим, часть вещей выложить тут, а он будет править. «Не впервой, ребя, чо, я порогов не брал? Во таким пацаном…». Леший и правда.

Знать бы заранее. Шест вырубили, хорошую сосенку пришлось загубить.

Береговая тропа неудобная, гляди под ноги, береги чуни. Плечо дергает, режет как ножом.

Бечева натянулась струной, но Лешка не боялся. Лодку кидало, трясло, его водой окатывала как из шайки банной, да ледяной водичкой, осенней. Скалился. В последний миг, когда бечева лопнула, и лодку ринуло на подлый камень, крикнул чего-то, вроде, «не ссать!»

Так и ушел под черный борт. Лодку днищем вскинуло на воде, и канула в глубину.

Долго искали. Надеялись чего-то, звали, Степан из берданки пальнул. Без толку. Ни шапки, ни хоть рукавицы. Ни жены, ни детей не оставил рыжий смешливый бродяга.

Никодим молитву потом прочел, за упокой. Степан, хоть начальство и комсомолец, ничего не сказал. Устали до чугунного холода в телах. Крови нет, моча не греет, говорила же бабка.

Снов в тайге Степан не видал никогда, то есть не помнил напрочь. А тут приснился Леший, мокрый, сидит у костра растелешенный3, без шапки, скалит белые зубы, лохмы рыжие ко лбу прилипли. Степан сперва обрадовался до сердца, жив! Потом почуял, не согревается Лешка, холодом от него тянет, тухлым духом, а глаза мутные, не родные, серые с рыжиной, а вроде у выловленного хариуса бельма. Сказал: «зря ты, начальник». И Степан проснулся.

Что зря? Шел зря, пустил в лодку или убиваешься зря?

Дрянь сон.

Все Степан записал в полевой дневник. Честно, себя не выгораживая, пусть читают, к делу подшивают. Он вилять не станет, как пьяная лодка. Набросал кроки местности, и у топографического значка, ряда треугольников, подписал свежеочиненным карандашом: «Порог А. Расточина». Хоть так помянуть.

Никодим тоже постарался для Лешки: сладил из лиственницы крест невеликий, без гвоздей, как полагалось. Осьмиконечный голубец, с крышей,1 хоть какой из Лешки кержак. Обтесал топориком дерево прочнее и долговечней железа, вбил обухом в берег против того места. Вырезал «А. Расточин» и дату смерти, где и когда Лешка родился, они не знали, сам он отшучивался.

Двое остались. Пошли дальше, дело делать.

Нашли золото!

Тот самый ручеек, начало у здоровенного седого курума2 в человечий рост. Читал Степан про ледник, льдинищу с многоэтажный дом. Сам хотел на геологический, может, подать. Куда теперь.

Первая же смывка — и заблестели крупинки в породе, немного, но признак. А главное, не то чтобы один песок, а прямо на глаз заметные попадаются.

«Не пирит ли?» Никодим поднял крупинку на палец, попробовал на зуб: «золото дураков» твердое. «Мягкий».

На фарфоровой пластинке испытали, Степан носил чайное блюдечко, крохотное, барское, откуда занесло только в его рюкзак. Чистая золотая черта. Оно, проклятое. У людей с гнильцой бы, может, в головы шарахнуло, «мы богачи». А там и до поножовщины недалеко. Степан хоть к Никодиму, хоть к Лешке спиной повернуться не боялся. Лешка, Лешка, вот бы шутковал сейчас, дурью маялся. Может и ордена дадут. Только ему посмертно, много с того ордена в омуте. Водянику разве похвастать, тьфу ты, лезет в голову.

Беда пришла когда не ждали. Всегда так бывает. Пошли поглядеть вверх по ручью, когда Степан под кустом задержался. Дробовик у Никодима был. Когда выстрел начальник услышал, сразу понял, чего-то не то. Вместо буханья старого ружья хлесткий удар винтовки. Откуда винтовка, чья? Штаны еле надернуть успел, с гашником завошкался, со спущенными штанами вовсе срамно помирать.

И услышал выстрел уже Никодимов. А потом еще два винтовочных, не спутать. И крик Никодима:

— Драпай!

Прости, Никодим, но драпать Степан не стал. Ломанулся на крик, вскинул берданку, вот вроде тут кричал, распадочек у кедровника, папоротником зарос.

И новый выстрел. Удар в правое стегно, сильный, но тупой, сперва без боли. Болью нога взорвалась потом, когда Степан сгоряча скакнул вперед: услышал крик «гады, га...», выстрел: крик оборвался. Хотел Никодимушка отвлечь их на себя, не успел.

Степан споткнулся и полетел в папоротневую зеленую гущу, сырую и жесткую, потом сам собой, не думая, пополз под корневища, зарыться, затихнуть.

Долго ли полз, не сообразил, встать не мог, нога как бревно, только болью отдает. Как медведь рвет, подумал, хотя с медведем, леший миловал, не дрался, но человека после шатуна видал. Что осталось, понятно. Полголовы, полноги, полгруди…

Собак у них не было. Вот странность, но с собаками, конечно, нашли бы, добили.

А так отлежался, сперва от боли полоумный, потом немного отошел. Стянул штаны, кого соромиться. Дырка одна, выше колена, багровая дыра от крупного калибра на белой, незагорелой коже. Кровь почти и не течет, но нашел платок, полосу от рубахи оторвал, перевязал. И понял, может, и лучше бы в сердце.

До лагеря не добраться, какое. И тут если кровью не истечешь, опять же конец. От жажды и голодухи нет, в рюкзаке фляга, сухарей и сушеного мяса немного. На Степанов век хватит. Если не найдут, помирать придется долгонько. Но куда без ноги по буеракам? Ладно, доползет до лагеря (Степан представил муки от похода и сплюнул от отчаяния) там что? Если бы радио было с папиросную коробку… да и то, кто и как сюда прилетит? Кто придет?

Кости звери растащат. Даже не зароют. Да черт с ней, с могилой, обидно, без толку сгинули. Никто про золото не узнает, словом не помянет.

Степан достал из-за пазухи увесистый сверток, развернул промасленную ткань. Мешочек тяжеленький, из-за тебя все, проклятое. Хотя разве золото виновато, когда ума рожоного нет. Отложил, и взял символ должности. Вот где ты пригодишься.

Достал наган, заряжен, как положено. Еще десяток патронов в мешочке. Сунуть тонкий ствол к сердцу, вот так. Недолго. Как комар куснет. Но это потом, когда станет невтерпеж. Это Степан успеет — он мрачно усмехнулся.

Вон паутинка летняя висит на шиповнике. Ягоды пожухли, пропали, а она висит. Дунуть и нет. А ведь переживет паучок Степана.

Попробовал двинуться, мир почернел и куда-то завалился. Да на хрен.

Сколько он пролежал, отдышавшись от боли, не помнил, кажется, начинался жар, холода совсем не чуял. Кусты чуть поодаль зашевелились, он вытащил и поднял наган. Живым даваться незачем. Считай: себе последний, седьмой, перезарядить не поспеть. Тонкий молодой голос сказал:

— Пэктыруде-ми, луча!3

Это чего за чучело?

— Юде-ми!4

Завозилось, зашебуршало, и вышло… именно в среднем роде подумал Степан. Потом только понял.

Уродка. Под меховыми одежками, перекроенными, перешитыми из нормальной малицы скрюченное, горбатое тельце ребенка. Ножки в расшитых пимах как у паучка, кривенькие, плечи перекошены.

И редкостной красоты и нежности девичье лицо, брови птичьими крыльями, кожа смуглая, золотистая, черные колдовские глаза, лишь чуть раскосые. И косища черная вокруг лба намотана, чтоб не мешала в тайге: эвенкские женщины так не ходят, но ей, похоже, все равно.

Хорошо, речь Степан понимал довольно.

— Ты не бойся, — сказала она, — я тебя не выдам. Вы с тем, другим, к святилищу Алтама Сэвэки5 вышли. Я думаю, не нарочно. Только они стреляют, потом спрашивают, кто да зачем на священную землю.

— Хуже зверей, те хоть зарычат сначала.

— Алтама если луча, русские, найдут, большая беда. Весь народ без удачи и еды останется. Ты замерз небось? Давай помогу, тут не увидят. Костер слажу, согреешься, поешь. У меня мясо есть.

— У меня тоже есть. Поделюсь.

Степан знал, если пищу разделил, считай, породнился, но сказал без задней мысли. Он и так верил, что калека не выдаст. Угораздило же… видел он такое уже. Не от рождения, хворь парня скрутила, может, заразу подхватил. Родился нормальным, как в рост пошел, как деревце переломанное, чем дальше тем хуже. Разгибаться и то не мог.

Она принесла лапника, бережно подстелила ему зеленую постель, набрала веток, смолистых, но сухих, достала из-под одежд кресало и споро запалила костер, с пары ударов. Котелок малый у него в рюкзаке был, как без посуды. Девка (уродкой он ее мысленно старался не звать больше) принесла воды, поставила кипятить. Степан подумал, какая жена была бы, если бы. Сама золото.

Спросила:

— Ногу ранили? Давай погляжу, чего уж. Не меня же стыдиться.

Он нехотя, но стянул штаны. Вокруг грязной повязки разошлась под горячей кожей дурная краснота, и подзнабливало явственно, хоть не вечер еще. Погано дюже. Конец, чего там. Готовься. Раз так выпало, теперь вой не вой. Думал пацаном, вырасти до двадцати и героически пасть за свободу угнетенных. Китайцев или немцев, или вот испанцев. Гренада, Гренада. Все уже, Теруэль просрали, Мадриду конец. Не вышло с Испанией, хотя в тридцать шестом надеялся, даже в партком писал.

Оркестр, трубы рыдают, вожди смаргивают слезы, девчонки ревут нецелованные. И голос могильщика: — Брат, откуда ж ты родом, солдат? Над Уленем1 носится снег, здесь жил и дышал человек, которого к лону земли испанцы как брата несли.

Да провалиться. Кому ж ты там сдался, варнак сибирский.

Она сняла повязку, ловко, почти и не больно, теплой водой промыла запекшуюся, потемневшую рану. Покачала головой недовольно, Степан невольно залюбовался длиной и густотой ресниц.

— Ай нехорошо, — сказала. — Лихорадка придет, драть будет. Тебя как называть?

— Степан. А тебя?

—Синнигды меня прозвали, — сказала она, указывая на себя, — убогая, видишь, какая, кривая да горбатая. Ни мужа, ни детей не будет у меня никогда. — она подложила в огонь ветку, и продолжала шепотом: — тебе скажу, ты луча, ты наших духов не боишься, тебе можно знать. Меня от рождения не так звали. Аякан, красавица. Смешно ведь, правда?

Степану не было смешно.

— Я тебя лучше Аякан буду звать. Мне теперь можно. Никто не узнает. Конец мне.

Русская стала бы спорить, уверять, будто на его свадьбе спляшет… лесная дева вранью не училась, обнадеживать не стала.

— Смерть не обманешь, Стэпэн. Но она за всяким придет. Меня вот тоже хотели отдать Алтама, Золотому. Он за такую никчемную жизнь даст богатую охоту, а может и больного в среднем мире оставить, лихорадку или желтую старуху2 прогонит. Если даже человек совсем помирает, вылечит. Ни один шаман такого не может, как Алтама. Говорят, те, кто с ним побыл, счастье узнают, они как ошалелые…

Она покачала головой,

— Только сохнут и помирают скоро. А я его не боюсь. Чем такой жить сто зим. День бы красивой да любимой, день один.

Степану показалось, глаза ее влажно блеснули.

— Меня мать у шамана отняла, когда он выбирал. Говорит, сыновей нет, две девки с мужьями, одна я, эта синнигды, хоть уродка, а по хозяйству годится, и шить умею как никто у нас. Пусть в старости за мной ходит, отец-то на охоте пропал давно. А чтоб ей хэрги3 в очи наплевал… карге.

— Не зови ты себя синнигды, хоть сейчас, — попросил Степан. Ему словно бы легче стало, когда рядом, руку протяни, чужая беда.

— А как? Синнигды и есть, луча. Ты добрый, тебе жалко. Другие гонят, злые духи испортили, и нас испоганишь, дрянь неплодная.

Она замолчала, заварила сушеной морошки, в мешочке на поясе несла, напоила его терпким, кисловатым отваром с твердыми зернышками. Глотал Степан через силу, но лекарство, надо.

— Ладно, луча, ты поспи пока, я пойду, смеркается. Хватятся ведь. Дрова вот, под рукой, костер я умею ладить, долго будет греть. Поспи. А нет, костры небесного стойбища считай. Если духи морочить станут, плюнь туда и скажи «Тулиски, мэлкэн! Поди прочь!» Вот тебе оберег, одёдё-ми, рядом положи. Сама плела.

Она положила в его ладонь куколку, а пальчики смуглые, маленькие, красивые. Какая девчонка пропала.

Плетеная ловко из тальниковых веточек, в малице из беличьей шкурки, лицо орешек лесной, вместо волос — перо воронье. Легонькая. Таких эвенкские девчонки делают в свободную минуту, кормят и спать укладывают.

—Шаманка ты, — сказал Степан и улыбнулся.

— Где мне… если бы могла, давно в ученицы к нашему пошла. Духи меня не слушают, но хоть отстали, жить больше не мешают. И так досталось, решили.

Степан остался совсем один. Будто раньше, когда ребята погибли, пол одиночества узнал, теперь — полное. Сумерки пришли, на небе загорелись костры небесных людей. Глупенькая Аякан. Жить бы да жить, молодой и прямой, как сосенка.

Нога ныла, тягостно и нудно. Иногда боль толкалась, словно бы стучала в кость. Хоть жар и спал, сон не шел. Наган вот он, рядом. Вторая игрушка, в тайге бестолковая, только одно дело осилит легко.

Но теперь он даже не думал, какое. Все равно что Аякан предать, плюнуть ей в глаза за доброту. Да ничего, ей недолго хлопотать. Когда она меняла повязку, Степан видел: краснота расползлась выше и ниже, захватила бедро и залила пах. Даже в больнице московской не спасут. Какое ампутировать, всё ниже пояса что ли.

Он пристроил куколку так, чтобы та смотрела на костерок. Достал тетрадку и начал писать, может, и дойдет до своих. Аякан не попросишь отнести, где ей такой добраться. Если только других луча встретит, может, расскажет. Ну, завернуть поплотнее, кусок кожи найдется.

Он услышал шорох, цапнул наган. Рано еще девчонке возвращаться. Зверь? Медведь и то сейчас сытый, не полезет. Но то пришел не зверь.

Про наган Степан и то забыл. Вышел к костерку молодой человек в бурой хламиде до пят, вроде поповской рясы. Веревкой подпоясан. Среди тайги, эге. Откинул капюшон. И оказался как принц из сказки, золотые волосы до плеч, лицо правильное, не совсем русское, но и не эвенкское. Кисти рук белые, ненатруженные, и сам незагорелый. И отметок от комаров или гнуса не видно, будто прям из дворца. Он кивнул, как своему, и сказал на чистом русском:

— Не бойся, дитя. Можно присесть?

Степан уже решил, кровь испорчена, вот и двинулся умом, сжал куколку, укололся веточкой, отпустило.

— Да садись… кто ты там, — сказал хрипло. Вот уже и нечистая сила. Бабка-то права выходит была. А на Степане и креста нет. — По мою душу пришел?

Тот сел на коряжину, где Аякан сидела. «Сокол с места, ворона на место», подумал Степан. Так еще и босой?! В тайге? На блазня1 не походил, вполне материальное явление природы. И горячечного озноба Степан не ощущал, холодновато да, но терпимо.

— Душа мне твоя без надобности, — сказал пришлец, — да ты пиши, пиши. Можешь и про меня написать, не жалко. За золотом пошли? Вот и сыскали.

Он пожевал губами скорее печально, без злорадства. Глаза блеснули, но не красным или там желтым, как у кота. Может, Степану и показалось, но глаза темно-синего цвета, он и не видал таких никогда.

— Не для себя шли, — чего с ним турусы трясти, сам приперся. — Погоди… Так ты не Алтама ли?

—Слышал? И так меня здешние зовут.

— Тебе жертвы приносят? Людей?

—Приводят. И людей. То правда, я могу взять жизнь у одного и отдать другому. А кому они сами решают.

— Так ты черт все же?

— Хочешь перекрести. Давай.

Степан, ох и дурь, комсомолец, но сложил троеперстие (а может, кержацким двуперстием надо?) и перекрестил явление. Эксперимент.

А ничего не вышло. Как сидел, глядя в огонь, так и сидит. Может, и бред, но Степан ему поверил. Какие фокусы, к черту, перед умирающим, ради чего?

— Ты откуда такой взялся, из попов? Или беспоповцев?2

— За поповича еще не принимали. Там таких больше нет, успокойся, и не из ваших бестолковых попов, — жестковато сказал парень, кивнул будто себе и продолжал:

— Я чую, лежит кто-то, совсем дуннэнит чагидалдан3, на тот свет собрался. И обо мне думает. Думал ведь?

— Ну, подумал пару раз, было.

— Вот я и пришел.

—Вылечить не предлагаешь, золотой божок? — Степан разозлился.

Но вместо гнева встретил тоску во взгляде. И твердый голос:

— Тебя вылечить не оленя заарканить, луча. Чью жизнь предлагаешь забрать, чтоб спасти твою? Есть желающие?

Степан родителей вспомнил покойных… потом ещё одно лицо.

—Слушай, бог, — сказал он, ощутил, как расправляется что-то в груди, и оставляет гнусь отчаяния, — а ты за мою жизнь вылечить человека сможешь? Жизни, правда, немного осталось, да, чо врать. Но сам отдам. Добровольно.

—Говори, что же.

Под утро пришли Аякан. Степан её встретил улыбкой, показал куколку.

—Видишь, сберегла меня. Живой пока.

— Вот славно. А я рыбы принесла вяленой, будем сербу4 варить. Погоди, перевяжу.

—Слушай, Аякан, — Степан перехватил ей руку. — Слушай, обещай, не будешь бояться и сделаешь, чо прошу. Я не сам по себе в тайгу пошел, дело у меня пропадет.

— Ты говори, я пойму.

— Ты не удивляйся, если завтра проснешься ну… не такой, как была. Ты умница, всё поймешь. Если будет так, вот, возьми.

Он положил ей на колени сыромятный мешок.

— Ты его луча, русским отнеси. Любому начальству, хоть в поссовет, хоть куда. Просто отдай и все, уходи, с тебя спросу нет. Сделаешь?

Она поглядела ему в лицо, кивнула.

— Отдам.

— Вот и ладно. Теперь можно и перевязать. И поснедать.

Он уже чуял: жжение и боль разошлись в пах и колено, и знал, что увидит.

Когда Аякан ушла, сытый Степан откинулся на лапник, потянулся: вот теперь порядок. И помирать можно.

Позвал вполголоса, зная, услышат:

— Эй, Алтама, как тебя по батюшке. Выходи.

Откуда, неведомо, но златовласый чёрт появился. Присел рядом на корточки, взял его за руку прохладной, но не мертвой ледяной, приятно прохладной белой рукой. Похоже, у Степана опять начинался жар и потряхивала лихоманка. В паху рванула боль, отдалась в ступню.

— Дитя, ты готов?

— Всегда готов, — ответил Степан, поглядев на сосны кругом, на белое крученое облако в небе, далеко-далеко. Туда, что ли? А кто встретит атеиста и комсомольца?

Черт едва слышно, потом все громче запел. Степан узнал слова, услышанные от матери-покойницы чуть не в зыбке еще. Голос и напев совсем такие, чудеса.

Баю, баю, зыбаю,

Дед пошел за рыбою.

Матушка коров доить,

А бабушка уху варить,

Малых детушек кормить…

Максим отодвинул дневник и уселся, как провалился в кожаное полукресло.

— Вот и все, ребята, — сказал и вытер влажный лоб.

— Впечатляюще, — историк кивнул, блеснув очками,— только почти ничего этого в дневнике нет.

— А я приврал похлеще. — ответил Максим. — Так веселее.

И подмигнул Анне, та покачала головой, глядя, как на школьника.

— Дело ваше, — сказал Антон Виленович, словно речь шла о сорте пирожных для чаепития. — Но спасибо, познавательно. Слушайте, чтобы не зря вы ездили. Есть у меня знакомая в Хакасии, шаманка. Я ей позвоню, связь-то у нее в поселке есть. Правда, добраться будет не так и просто, там дорогу заснежило, я слышал, наглухо. Но ведь у вас не горит?

— У нас не горит, успеем — сказала Анна свет Витольдовна.

«Зато подгорает» подумал Максим.

Показалось, историк принял его мысль и закашлялся.

1Призрак

2Ответвление сибирского староверчества.

3За границу (эвенк.)

4Уху (эвенк.)

1Село в Хакасии

2Представление о духе черной оспы

3Злой болотный дух

1В Сибири традиционно кресты на могилах делали с «крышей» из дощечек. Никакие никонианские запреты не слушали. Потому и «домовина».

2Камень, оставшийся после отступления ледника. Курумник — россыпь таких камней.

3Не стреляй, русский! (эвенк.)

4Выходи! (эвенк.)

5Золотой бог (эвенк.)

1Реки восточной Сибири почти все текут на север из-за геофизических условий.

2Потаенная — эвенкск.

3Расстегнутый

Глава 13

Он колдун, он ведун, он шаман, он проклят Сам собою в трех мирах. Под его ногой танцуют камни, Или бубен у меня в груди? Скоро снег, скоро лед, скоро на охоту...

Мельница

Рев могучего дизеля в салоне белого гусеничного «Кукурузера» превращался в усыпляющее гудение. Анна и задремала, отвернув красивую породистую голову, черные космы растрепались и скрыли лицо.

На сей раз она предпочла пуховик и обычные брюки с зимними ботинками, мерзлячка.

Максим привычно плотно держал руль, конечно, такие заносы медицинский «уазик-бобон» не возьмет, но его танк-самоход плевал на сугробы, пробивал дорогу, всё пригодится другим. Эхдороги.

Поселок открылся сразу, под низкими снеговыми тучами, «тогу богу», что значит «пусто-пустынно». Ни единой души живой, даже собак не видно.

Если Анна и ожидала, после музея, расписных чумов и оленьих упряжек, разочарования не выдала. Обычнейшие лиственничные домишки, заборы, где половину заостренных дощечек унесла река времен. Максим вспомнил другую, вымершую деревню, но летнюю. Там хоть солнце светило и трава росла…

Но экзотику они все же увидали. Когда вездеход с горячим вздохом стал перед двором шаманки, на отшибе, как принято.

За невысоким забором обычная избушка, крыша тесовая, черная от времени. А во дворе чум, шкуры украшены блестящими бляшками на цветных веревочках, дымок идет из соны, дымовой дыры. Словно из кочевья духи перенесли.

На конец чимки, самой высокой центральной жерди, сел черный ворон и уставился на белый «Крузер». Ага. Нашел.

Максим помог высадиться Анне. Калитка не заперта, дерни за веревочку, задвижка откроется. Собаки тоже нет. Зачем собака, когда кто надо и так охраняют.

— Минуту, — попросил он. Подошел к чуму, в снегу дорожка расчищена. Узенькая, на одного. Задрал голову и тихо сказал:

— Привет. Передай ему, дело есть. Ведь не уснул же?

Ворон кракнул недобро.

— Я так и думал. Мне с ним надо поговорить. И ты на нее не злись. Она хорошая. В общем-то.

Ворон поглядел с презрением, как на умственно отсталого ребенка, снялся и улетел. Ну, попутный ветер в… перья.

Шаманка встретила их на пороге. Стара, росточком мала, полновата, морщиниста, коса, когда-то видно, густая, теперь седая и тонкая, как крысий хвост. Верно, в юности хороша была. В теплом байковом халате немарко-бурого оттенка, в тапках поверх шерстяных полосатых носков-копытец.

Маленькими темными глазами-угольками оглядела, Максим ощутил от нее опаску и неприязнь, на приветствия ответила скрипуче по-русски:

— И вам здравствовать, хэгдэгу того и садери хактыра1, заходите. Виленыч мне звонил уже. Просил принять. Приму. Люди меня Дэгиланой зовут, да давно бабка Дэгилана2. Кто надо про вас сказали, прими, пособи. Я не могу отказать. Чаю приготовлю, в горнице садитесь.

Они разулись, прошли через темные сенцы с запахом сухих трав и кедровых лап в большую комнату. Потолок низковат, стены бревенчатые, без обоев, но пол добротный, чисто и половики вязаные лежат. Стол и стулья старенькие, досоветского образца, топчан под медвежьей шкурой, а на столе, однако ж, скатерка голубая и самовар электрический. В доме не сказать тепло, но зубы не стучат.

Максим глянул в красный угол.

Вместо икон там скалил клыки медвежий череп.

«Кое-кому бы сильно не понравилось».

А под черепом, на божничке, чуть не подумал Максим, бубен и колотушка из рога. Как в музее. Только этот поношен, кажется, залатан даже. Нелегко быть щитом шамана.

Максим открыл сумку с дарами: Антон Виленыч специально уточнил, чего не брать. Никакого вина, никакой электроники, а вот табаку хорошего, «Золотое руно», несколько пачек Максим припас. Конфет разных, шаманы после камлания до глюкозы весьма лакомы. Ткани хорошей отрез в лесных цветах, на летнее платье. Шаманка кивнула и показала — туда положи, на топчан, ладно, хоть не отвергла с порога.

Анна, как и полагалось по легенде, заговорила первой. Путешественница в полярный Икстлан, этнографиня. Как и принято, о постороннем. Про морозы, про цены на электричество — тема для северян болезненная и родная. Ох, толку в нашей конспирации, подумал Максим, язва старая видит насквозь. Да пусть её, не хватало опасаться. Зла она, хотя бы, не держит.

Чай с лимонником, с кедровым и сосновым медом, печенье, правда, обычное, «Юбилейное». Кто-то в подарок, небось, принес. За услуги.

Анна кружным, кружным путем, как лисица чернобурая, дошла до тетеревиного гнезда. Про Алтаму спросила, вроде и по касательной, не слыхала ли уважаемая Дэгилана…

Уважаемая покачала головой, как китайская автомобильная собачка:

— Слыхать слыхала, да где мне, дуре старой, упомнить. Так, мелочь, труху всякую.

— А нам и мелочь сгодится, почтенная Дэгилана, я не гордая, — и ведь обращение у Анны вышло совершенно искренним, будто к матриарху своей семьи.

— Ты-то не гордая, да, аси садери?3 — старуха пристально глянула ей в глаза, угольки в голубые озера, да что я, в поэты умом двинулся на старости, подумал Максим. — Я молода была, — продолжала шаманка, — встречала одну девку из лесных эвенков, — Степанидой звали. Ее вроде как Алтама от калечества вылечил. А что забрал за то, она не сказала.

Только лесные не очень-то чужих привечали, а про Алтаму молчали как поселенцы4 подо льдом. Та девка из рода ушла, к русским подалась, имя новое взяла, старое забыла. Не знаю уже, чего с ней стало.

Посидите еще, чай допейте, потом идите в чум, оденусь, буду вас ждать, урэ и аги мусунин5 спрашивать, а чего ответят, вам ведать. Раз Виленычу обещалась, надо. Больше ничем не помогу. Потом уедете.

«И дорогу забудете» не сказала, но хотела, безо всякой телепатии видно.

Максим почтил култыр, порог чума, как полагалось, добрым словом и крошками табака, разулись снова и вошли, пригнувшись-поклонившись. Старуха указала им почетные места за очагом. Печки тут не было, все по старине устроено, по истинной: камни в круг, того6 нежарко горит, над его рыжими космами на крюке-оллоне котелок малый повешен, медный, закопченный. Пахло от котелка травами и лесным, подземным духом. И воздух куда теплее чем в доме.

Они с Анной уселись на корточки, на меховые подобия подушек, та на диво ловко устроилась, лучше Максима. Привыкла где-то?

В тепло шаманка одела меховой доспех, бусами разноцветными расшитый, шапочку-элдэн с бисерной вышивкой. На ногах унты, расшитые зеленой и красной нитью, с соболиными хвостиками при голенищах: следы заметать, злых духов дурачить, вспомнил Максим.

Скрюченными, птичьими пальцами пробежалась шаманка по бубну, родился рокот, тихий, громче, как перекат на реке, когда ближе подплываешь. И не обойти тот перекат, ни перепрыгнуть.

Колотушка поднялась и стукнула, метнулось воронье перо, привязанное к рукоятке. Еще удар и еще. Шаманка заныла сквозь сжатые губы, затянула додревний напев. На секунду Максиму показалось, вокруг сгустился туман, завихрилась поземка, но не из снега, подтянули шаманке жалобные и грозные голоса. Руку задергало, но боли не было, ожог только предупреждал.

Шаманка словно засветилась, блестки бус стали искорками, вокруг головы появился голубоватый венчик света. А вот Анна стала темной-темной, как туча, волосы зашевелились змеями и алым блеснуло в глазницах.

Максим тряхнул головой: наваждение пропало.

Шаманка насколько раз ударила в бубен, гулко, слышно в трех мирах, подумал он, повсюду летают, крыльями шелестят, вороны-зоркие вороны. Видят и знают, на чем сердце успокоится, когда стукнет в последний раз… но не здесь и не сейчас. Далеко-далеко и еще дальше кончится твоя жизнь, сказал бестелесный голос, иди, раз решил, иди и помни.

Бум-бум-бум, колотушка бьет по сердцу, птицы кричат, но замолкает олень, пронзенный колом в сердце: пируют охотники, режут жирное мясо острыми ножами у самых своих губ.

На помосте упокоится тело, распадется плоть, станет едой для воронов, так и надо. Ушла душа, душа слышит ропот темной волны не ушами, чует запах мертвой воды не носом.

За рекой Энгдекит7 нет печалей и голода нет, никто не обидит слабого и ласкового, никто не зарежет новорожденное дитя важенки: туда путь детским оми8, туда пусть летят птицами-синицами, щебечут про покой и отдых, даже орлы и гагары переночуют там, но им дальше лететь, через миры и небеса.

Нет им приюта в родовых засмертных селеньях, они шаманы, проводники, они искупители и спасители, чужие самым родным. У притоков смертной реки им раскинуть черные чумы, высоко летать, одиноким, вечно одиноким.9

Где найдешь оми в подруги себе, шаман? Где найдешь мужа, шаманка, достойного твоих крыльев?

А смерти нет, и жизни нет, есть небесное колесо, лунная дорога. Там, где всегда тепло, тебя ждут, там, где не дотянется зло, тебя встретят, но не на этом свете, шаман огненного цветка, ох, не на этом.

Прощай, и если навсегда, то навсегда, помнишь? Помнишь.

Старая шаманка грузно осела на подстилку, открыла глаза. Зашевелилась, пришла в разум. Глазки со страхом глянули на кротко сидящую Анну, на Максима.

Он, как наученный кем-то, достал из сумки невеликий планшетник, вдавил резиновую кнопку, засветилась заранее подготовленная карта. Протянул шаманке без единого слова.

Та кивнула, повела скрюченной бурой лапкой и ткнула в точку северо-восточнее Красноярска. Сильно северо-восточнее. Там и до плоскогорья Бырранга недалече.

Здесь. Точка зажглась желтым огоньком.

— Здесь, — хрипло подтвердила, — они попросили показать. А чтоб позвать Золотого бога, пролей огненную кровь у его ног, услышит и придет. Запомнишь?

— Запомню, оннёр энекэ10, как твою помощь запомню, — сказал Максим почтительно.

— Но просто там не пройти. Иди уже… нэкукэ11 нашелся. И её прихвати.

Впервые за визит на сухих старушечьих губах Максим увидел подобие улыбки. Да не почудилось ли?

— Заедем ко мне? Кофе выпьем, моего, фирменного. А то я без задних ног, — попросила Анна, когда они пересаживались из вездехода в Лексус. Снег опять повалил, хорошо, мелкий, и заледенеть не успеет.

Народ, наверное, дивится, подумал Максим, туристы, что ль, или нечистая сила какая?

— Кофе вечером? Ты назавтра останешься без конечностей вовсе. Безконечной.

— А и черт со мной, тебе можно и чаю. Но мне охота кофе. Заедем?

— Заедем, радость моя, приказ понял.

1Господин огонь и ведающая тьму.

2Имя со значением крылатая, летающая.

3Жена ведающая, ведунья (эвенк.)

4Прозвище налима в Сибири.

5Лесные и горные духи (эвенк.)

6Очаг, огонь (эвенк.)

7Загробная река забвения у эвенков.

8Название для главной души у эвенков, примерно «творение». У обычных людей в ином мире до рождения имели вид синиц, у будущих шаманов — перелетных птиц, орлов и т.д.

9Души шаманов после смерти не могли присоединиться к умершим своего рода, становились проводниками и помощниками новым умирающим.

10Почтенная бабушка (эвенк.)

11Внучок (эвенк.)

Глава 14

Из кувшина через край Льётся в небо молоко; Спи, мой милый, засыпай… Завтра ехать далеко…

Как у двери Тамерлановой выросла трава; Я ли не твоя стрела, я ль тебе не тетива?

Мельница

Тепло Максим все же любил.

В будуаре, подумал он, точно, в будуаре у королевы Анны. Только картина на стене портила впечатление. Картина с королем-некромантом. Будто ржавые латы предка в бальной зале. Вместо пасторальной девы в рюшечках и кринолине. Но это Анна, именно такой она и…

Она как раз поставила перед ведьмаком чашечку. Взбитая пенка, немного корицы, тонкий фарфор, саксонский, с синими мечами. Ее стиль. Села рядом на кожаный минималистический диванчик, выпрямилась как гимназистка-террористка. В черном халате с кружевами на рукавах и золотыми дикими кошками, кажется, пеньюар именно так и выглядит, и босая. По дому всегда босая, сиротка ты моя. Отхлебнула свой кофий, брякнула чашечкой о блюдце и сказала:

— Похоже, сила и богачество правда пробивают крышу. Тебе жить надоело? Тебе нет, не кажется, там ловушка?

— Вполне может быть. Роль сварливой супруги тебе идет, кстати. Кто кроме меня? Есть очередь желающих? И я не вижу.

— Ладно. Уперся. Чугунный лоб, бетонная шея. Тогда возьми меня с собой. Я здоровая, и в походы ходила.

— Аня, ты не поедешь, сказал Максим, — речи нет.

— Ослов и ученых в середину, я поняла. И маркитанток тоже, да?

— Ай не хватало тебе судьбы юной маркитантки. Не один поеду. Есть у меня надежный...человек. Выручит. Погоди, пока у меня правда не потекла крыша. Вот тебе ключ.

Он вложил ей в вялую ладонь почти насильно светлый плоский ключик.

— Ячейка в Сбере, Маркса сто двадцать пять, недалеко от Оперного. Номер сто двадцать пять, помнить легко. Оплачено на пять лет, ты успеешь.

— О чем ты?

— Там документы. Синяя папка. Если не вернусь, заберешь. Ключи от моего дома, машины, доверенности. И там же пара карточек с вкладами, дождаться, пока меня признают официальным покойником. Патентованным. Все перейдет к тебе, кроме пары вещей, о тех я позаботился. Акции, вклады, счета. Домик в Ницце, с гаражом и бассейном, если захочешь в тепло. Хватит трижды по полвека, если не играть в казино. Ты ведь не будешь играть в Монако? Обещаешь? Единственное, чего прошу.

Странно, но он совершенно не представлял Анну плачущей. С саблей на баррикаде пожалуйста, но не в слезах.

— Я тебе башку свернуть обещаю, когда вернешься, маньяк. Заузило его. Останься со мной, уедем, да хоть в Ниццу твою, лягушачьими лапками угостишь. На яхте покатаешь, я и паруса ставить могу. Уедем! Никто нам не нужен, к черту всё, пока есть время.

—Не могу я. Прости. Себя съем.

— Прости, ясно. Всё что ты хотел мне сказать? Ты хуже любого некроманта, Максим. Те хоть с живыми так не обращались.

— Нет, есть еще одно.

Глухо бьется сердце, глупое. Он притянул Анну к себе и поцеловал в губы. Она ответила, обняла сильными, нежными руками за шею, не давая отодвинуться. Теплая, гибкая, сильная. Бархат кожи и травяной дух волос, как запах папоротника.

Максим поднял ее на руки и понес в спальню. Там она сама освободилась от халата, стянула с него рубашку и снова прижалась, обхватила, приросла: не пускать, не разделяться.

Максиму, огненному шаману, она показалась горячей-горячей.

И очень сильной — сжала его, будто хищная лоза. Руками и бедрами, не оторвать, не остановиться.

Ночью Максим проснулся, осторожно освободился из ее объятий и пошел по делу. Вернулся: она не спала.

Села в лунном блике, прекрасная и печальная, волосы черным шелком, груди как снежные холмы с темными чумами сосков. Сказала:

— Знаешь, почему я ведьма?

— Скажи.

Максима ничуть не удивил вопрос: это же Анна.

— Из-за прабабушки. Ты помнишь, я говорила, как люблю Прагу. Она была оттуда. Чешка, и звали её Агнешка, в день святой Агнессы родилась. Уже лет… да больше сотни назад. Красивая выросла девчонка, только семья небогатая. Как обычно, поклонники, колечки-браслеты, клятвы-серенады, и среди них самый красивый, богатый, речистый.

Анна пожала обнаженными плечами. Максим сидел рядом и смотрел, не мог насмотреться.

— Любовь безумная, предложение и венчание. В соборе святого Вита, платье с вооот таким шлейфом, хор мальчиков, солнце и небо без облачка. Колокола звонят, народ рукоплещет… И стали они жить… она дочку родила, мою бабушку. А красавец обернулся чудищем. Стал нажираться, гулять, руку на нее поднял.

— И она простила?

— Тогда женщина была вещью мужа, домашней скотиной, только подороже. Потом он по пьяни измесил ее на пятом месяце. Она скинула плод. Он все попрекал, девчонку родила. А сына родить не дал.

— Она терпела? За топор не взялась?

— Прабабушка была разумная женщина. Бабушке одной она оставила мемуар, только для ее глаз. Потом и я прочла, когда подросла.

Утерла наша Агнешка кровавые нюни, вымыла дом и увлеклась лекарственными травами. И заодно починила чулан в подвале, хранить свои запасы. Месяца через три она накормила похмельного мужа супом. В награду получила пару зуботычин и вышла с кротким лицом.

Очнулся муж прикованным к стене в чулане. Пред ним стояла Агнешка в кухонном фартуке.

И держала садовые ножницы. А на столе рядом лежали полезные в хозяйстве инструменты. Пилы, клещи, ножи, молотки.

Часа через три он уже умолял о смерти. Только она не торопилась. Глаза и язык она оставила ему до последнего.

Я помню строчку: «Сколько же в человеке крови. Какой он живучий».

Он видел себя до конца. И всё-всё понимал.

Влтава-матушка надежно скрывает грехи. Скрыла недоношенного младенца, скрыла и груду кровавого мяса.

Если и заподозрил кто, чего предъявить? Слухи?

Уехал и уехал, а там может разбойникам попался, может сам сбежал от долгов… соломенная вдова пустила слух, будто во хмелю играл он вчерную, и набрал денег у серьезных людей, да спустил. Никто особо не удивился.

А после пришла к ней подруга с мужиком-мордобойцем не лучше Агнешкина. И просила помочь, нет ли средства от запоев. От запоев прабабка не лечила, но средства знала всякие. Не даром, конечно.

Кончилось все плохо, как и должно было. Повесили её. Соседка же на допросе сломалась. Хотя что её винить, дети, тюрьма.

И с тех пор весь наш род по женской линии проклят. Ни любви, ни жалости, ни замужества нормального, людского.

— Я шаман, — сказал Максим, — колдун уж почище твоей прабабки, хай ей грехи простятся, бедняжке. Снимем с тебя проклятие. Официально. Платье присмотри, хочешь, белое в пол, и фату, хотя веришь, красный тебе идет больше.

Он осторожно коснулся губами ее сухих век, бормоча:

— Спи, глазок, спи, другой…

И добавил, когда она опустила голову на подушку:

— Познакомлю тебя с другом, когда вернемся. Он тебе понравится.

Глава 15

Хэээй-о,

Взрезаны вихри узорами крылий.

В вое ветров

Мы слышали песни последних валькирий…

Мельница

С надсадным турбинным воем вертолет опустился на снег, поднятая поддельная метель опала, но винты продоложали вертеться: посадка ненадолго.

Старина Ми-8, белый с красными полосами, поношенный, нечистый, но живучий.

Пилоты переглянулись, когда двое пассажиров сами открыли кормовой двустворчатый люк, опустили аппарель и выкатили из брюха винтокрыла пару снегоходов, навьюченных сумками, точно ослики.

Очень уж легко одеты для сибирского мороза. Куртки и штаны на свином меху, как говорится, да хорошие, но легкие ботинки с зубчатыми подошвами. Будто летом в горы собрались. Ведь минус тридцать ночью будет, чего гадать. А этот хмырь даже без шапки.

— Задачу помните, — сказал пассажир и заказчик рейса, помоложе с виду, закрыв хвостовой люк и проверяя (а молодец) створки. — Через двенадцать часов сюда.

— И ждем четыре часа, — продолжил седой командир экипажа, не обижаясь. Хоть и лет двадцать за штурвалом, но дисциплина, да и лишний раз забить в память гвоздь не мешает.

— И ждете четыре часа. Всё, ни пуха.

И не слушая дружеских чертыханий, шагнул в боковую дверь, задвинул. Свершилось.

Максим с Медведем еще раз проверили машины: Ски-Ду Фрирайд, лучшее, что удалось добыть. Вертолет стрекотал в темнеющем небе, уходил, может и навсегда. Хватит, ни к чему долгие проводы. Максим вспомнил карканье ворона. Далеко теперь вещий птиц.

Они достали из вьюков укороченные автоматические винтовки, выкрашенные белыми разводами. Синхронно загнали магазины. Вставь обойму, услышь щелчок… Максим не спрашивал Медведя, где и у кого учился, но опыт-то не пропьешь.

Закинули оружие за спины. Закон остался там, за сотни небесных километров, на городских улицах. Тут закон тайга, прокурор… Медведь ухмыльнулся.

Радио, маленький наушник в ушной раковине, тангета под пальцами.

— Михайло, слышно меня?

— Как с полатей.

Снегоходы — черный металлик с серебряными молниями и серебристый с черными. На капотах пернатые силуэты, раскинули крыла, и снова: серебряный на черном, черный на серебряном. Под ними руны: Хугин и Мунин.

Максим мигнул фарами, морды машин уж очень напоминали черепа чудовищ с горящим светодиодным взглядом. Погасил свет: нам не нужно, у самих дурной глаз. Щелкнул ногтем по экранчику спутникового поводыря: работает, курс проложен, координаты запомнил. Пробормотал, усаживаясь в широкое мягкое седло вороного Хугина:

— Всюду летают, видят весь мир,

Страшно за Хугина,

Ещё страшней за Мунина:

Вернутся ли вороны?1

Медведь молча проверил серебряный снегоход, подергал переметы, махнул ручищей. В качестве модного аксессуара к стильному жемчужно-серому горному костюму, подарку Максима, он нацепил рыжий лисий треух. Для маскировки, что ли.

Интересно, потеряет треух или гвоздём приколочен?

Ветер усилился, человека простого даже в мехах пронизал бы насквозь. Этой нечисти было плевать.

Где-то к северу, далеко-далеко и еще дальше, но уже ближе Красноярска, оскалили скальные челюсти горы Бырранга. Как хорошо, что нам туда не надо.

Как скверно, что не так уже далеко место силы и смерти, их цель. И чем встретит, неведомо. Вот только об оставшейся дома думать не надо.

Максим повернул ключик, нажал красную клавишу на руле, рукоять на четверть оборота, нежно… чертова пятисотсильная бандура зафырчала, загудела, завоняла сизым бензинным дымом, бака хватит скататься туда-обратно дважды, но будем надеяться, и одного раза за глаза.

Он отпустил тормоза и тронулся. Ох и дикая штука, а ревёт белугой. Но лихая, дьявол побери.

Лицо резануло ветром, еле успел снова сделаться каменным. Снег полетел по сторонам тугим напором, словно вода из-под торпедного катера.

Раскидывая белые усы, ревущие снегоходы ушли к темному лесному пологу. В сизом небе доживал закат, дожигал легкие перистые облака, надеялся выжить… зря. Ночь наступала, и волчьими очами сверкнули первые звезды.

Их встретили раньше, чем Максим ожидал. На подходе к святилищу. Сосны стояли всё чаще, пришлось сбросить ход и маневрировать, но снегоходы проходили, до густой чащобы далеко.

Округлый, изрядно заросший пихтачём пригорок, не сопка, но хорошая позиция: сверху вниз, и прибывающих хорошо видно.

Ни «стой, кто едет», ни предупредительных.

Убить. В случайных гостей тут не верили, понятно.

На месте охраняющих Максим включил бы прожектор, ударил световой оглоблей, ослепил. Но нет. Кто бы те ни были, видели они в темноте. И первая очередь сверкнула трассерами перед снегоходом, что-то серьезнее автомата.

Непривычный по мишени с такой скоростью, ждали лыжников… или вездеход.

Пулеметчик сдвинул прицел… не успел. Обе машины разошлись в стороны, ухнули куда-то в пихтовые заросли, затихли. Даже тепловым очкам не различить в переплетении хвои.

«Ай, молодца», подумал Максим про Медведя. Без команды соображает. Тут их легкие бронежилеты, пожалуй, не потянут.

Скатился с седла, отполз подальше от сияющего теплом снегохода. Нащупал на поясе рубчатую рубашку гранаты: совсем как шишка. Будут вам рождественские ёлки, и серые звери, щенки Фенрира.

Он заставил разгореться уголек в правой ладони, забавно, этого тепла им не увидеть, но угроза от него куда страшнее. Зрение обострилось, но вместо кладов Максим выглядывал иное. Ага. Семь стволов, тусклое багровое свечение, кажется, сами чем-то вроде термонакидок обернулись, но от цвета папоротника и зимой не утаиться. Один, тот, с трассерами, не ручник, станковый пулемет, ого. Как раз прочешет просеку, грамотно разместили. Серьезная дура.

Прикрывают друг друга, связь у них, конечно, тоже есть… и место паскудное, распадок, обходить по чащобе дохлое дело, в снегу по уши невесть сколько, уж успеют, приготовятся… и в лом переть амба.

Максим размял пальцы правой… ну, не сжечь аж семерых в мороз, но попортить им в штанах…

И ничего не ощутил. Да, он мог и видеть, и чуять, его-то способности никуда не делись.

А на этих словно накидку набросили, одну на всех. И ничем не пробить, цветов жар как вязнет в вате, не встречая сопротивления. Да кто вас оберегает, неуки? Ни отвлечь, ни усыпить… ни обжечь причинные места. Магия сбоит, берем пушки?

Нет, не лопушки-салажки, только одного Максим, пожалуй, мог бы снять, не открываясь. Остальные сидели надежно, не достать, сами же держали оборону качественно.

Семеро смелых плохо. Пятеро бы ничего, они с Медведем с двух сторон…

От пулеметного окопа хлопнуло, засвистело, дымная полоса ушла туда, где прятался Медведь… ммать: там рвануло, круглым оранжевым шаром взбухло пламя. Бак снегохода, с запасом на обратный путь, подумал Максим. Да чтоб...

— Медведко? Медведь, жив?

Слабый, незнакомый голос:

— Слышу я. Тут, понимаешь, Максимка…

— Ты чего? Обожгло?

Максим ощутил пакостную тревогу, «я разучился бояться, разучился».

— Да огонь чего, так, морду опалило чутка. Словил я пару осколков этой шняги.

— Куда?

— Да в печень. Они, походу, серебряные.

«Танк бы взяли… за пару дней доехали… серебро, кто же знал».

— Ты оборотень, окстись. Ты справишься. Сколько попало?

— Да штук десять. Я один вытащил, неглубоко засел. Чистое серебро, я такого не видел. Если и обернусь, не заживет.

Кой чёрт лесной.

— Так, сиди тихо, думу буду думать.

—Ты лечить такое не умеешь. И никто не умеет. Ты посиди там, а я уже пойду. Прости, раз так вышло.

— Это ты прос… Медведь? Мед…

— Смотрри. воррону ррасскажешь !— Прервалось рычанием.

Они тоже увидели, но поздно, поздно.

Уж Максиму цвет давал прекрасное ночное зрение. Хоть луна и за тучами.

Из чащи, куда улетел снегоход, вырвалось темное, темнее лесного сумрака, косматое, дико, нелюдски быстрое. Понеслось вверх по склону, молча, истинно смерть идёт,хозяин.

Максим прицелился в крайнего, тот как раз высунулся, обалделый: так, ещё чуть… дал короткую, успел проследить замедленный полет гильз и как повалился тускло светящийся багрянцем силуэтик.

Медведь несся вперевалку, как медведи и бегают, но несказанно быстро. И как раз достиг первого. Взмах длинной лапищи, отлетел круглый темный предмет, Максим не сразу понял: голова.

Второй успел выстрелить, очередь оборвалась, жалобный, заячий словно крик прервался хрустом раздавленных ребер. Оборотень метнулся к третьему.

Один не выдержал, побежал, размахивая руками, крича молодым баском что-то нерусское, может и «амик, амик»1. Максим точно и легко повел стволом, испытав сквозь гнев укол острой жалости: гррр, прорычал автомат — бедняга повалился, погас.

Тем временем застучал пулемет, третьего уже не спас, тот куклой взлетел и повис на ветках сосны метрах в пяти над снегом, тряпично-неживой.

Но обжечь оборотня пулемет успел. Медведь заревел, и Максим услышал муку в голосе. Медведь был у самого пулемета, врытого в снег в подобии окопчика на двоих. Длинные лапы сграбастали чуть сбоку второго номера.

Максим услышал хруст и чавканье даже сквозь пальбу, когда Медведь насадил врага спиной на пулеметный ствол, ещё стреляющий, плюющий серебряной смертью в пахнущую кровью и мускусом тушу.

Оборотень ударом лапы раскроил череп пулеметчика и упал, наконец, с двумя десятками серебряных пуль в груди, застонал почти по-человечьи, задергался.

Максим подбежал, проваливаясь, нет бы летать уметь, когда Медведь стал человеком. Полуголым, одни обрывки штанов держались на ногах, с кровавой кашей вместо груди и живота. Борода опалена, и лицо закопченное, глаз заплыл ожогом, но второй блестит, как раньше.

Он сумел качнуть полуседой головой Максиму, клочья бороды шевельнулись:

— Раз Вальх...лу отменили, я в Иррий… ты давай. До…

До встречи? Доберись? Доделай?

Максим отчетливо видел: ушел. Воняло свежей кровью, распоротыми кишками, кислятиной бездымного пороха. Но трупы уже подмерзали, если не найдут волки и засыплет, останутся так до весны.

Пулеметный ствол, заслуженный потертый СГ-43, торчал из развороченного живота человека в северной одежде. С вполне современной серо-бело-черной разгрузкой поверх оленьей кухлянки. Смуглый, косоглазый, индейское словно бы лицо. На шее сорванный со лба с куском кожи прибор ночного видения, новый и дорогой.

Трубу от «мухи» он нашел рядом, отброшенную в снег.

«Повезло, одна была», вот уже правда, ох и повезло. Да в глотку вам ее и запихать до афедрона.

Максим почуял не звук, скрытое биение жизни неподалеку. Пошел туда, скорее уж, побрел, ноги казались пудовыми, в ладони саднил ожог, дергал, как больной зуб.

Ни хрена ты не смог. Привёл. Уговорил. Подставил.

Урод. Какой из тебя ведьмак, не смеши, черт-ма. Ведьмак бы предвидел. Уберег. Не полез на рожон.

Парнишка, тот, что побежал, ещё жил. Тоже меховой костюм северян, новая разгрузка. Максимова пуля пробила ему шею сбоку, сонная артерия, даже будь тут скорая, и то вряд ли.

Максим не умел лечить. Да и стоило ли?

Он сел рядом и взял парня за руку в вязаной домашней перчатке. Кровь чернела на снегу, прибывала. Стыла на глазах. Крепкий, раз еще дышит. Охотник?

Черные раскосые глаза нашли его лицо. Парень что-то пробормотал и сказал по-русски:

—Не смеешь… не дадим… обиду… он… бабушку спас… уходи...те.

Затих, глаза остекленели, по лицу побежала знакомая Максиму волна желтоватой бледности.

Ни документов, ни денег у них при себе на было. Импортные пайки в окопчиках, саморазогревалки, спирт во флягах (одну Максим взял), запасные магазины. Хорошие северные ножи в глубоких кожаных ножнах, рукояти покрыты берестой, но не лучше Максимова ножа. Ни приметы, ни следа.

Медведя Максим забросал снегом погуще, да тот вряд ли бы хотел убогую человечью яму. Зверь в лес уходит, какой ни есть, тайга родила, тайга похоронит.

Какой я ни есть, прости, Медведь. Ты ведь увидишь теперь оттуда, из золотых небесных чащ? Пришли друга-ворона, как доберешься. Когда закончу.

А я иду.

Не так уже и далеко оказалось то… святилище? Храм? Капище?

У вершины холма, под мощными соснами, расщелина. Каменная пасть на снежной шкуре. Максим подошел ближе и убедился: вниз ведут природные ступени, невысокие, спускаться легко. Скальный козырек скоро прикрыл природную лестницу от снега. Хотя вот, следы тесла, и ещё. Кто-то тут поработал очень-очень давно. Стальной инструмент Максим, пожалуй, определил бы, поболтался с археологами. Тут работали не иначе каменным. Сколько времени, сколько трудов.

То ли пиктограммы, то ли рисунки, похожие на писаницы. Но непонятные совсем. Максим даже ощупал голыми пальцами, как слепой музыкант, но втуне, спирали, линии, человечьи фигуры в стиле палка-палка, побольше и поменьше. Ничего связного.

А если завалено? Или забетонировано?

Нет, подумал Максим, такие места не должны запираться от верных. Если уж люди готовы умереть, значит, знали, чужаки смогут пройти и найти. Что?

А вот и дары, большая сухая ниша вроде могильной в катакомбах: консервные банки, наверное, деликатесы. Современные и другие, странные, похожие на банки из-под краски, с отдельно запаянными крышечками… на полустертом боку Максим, подкрутив, хм, ночное видение, различил буквы «Пищевые консервы для войскъ. Щи съ мясомъ и кашею», сколько же им лет? Сто? Больше?

Драгоценная вещь для простого эвенка или якута. Ещё круглые пули в остатках замшевого мешочка, вовсе зеленая медная чеканная пороховница, трубка из оленьего рога, старинная берданка номер один, приклад неродной, вырезан из потемнелого дерева и украшен силуэтом бегущего оленя… мастерская работа. Самое дорогое отдали.

Насколько дорогое, он понял, когда вошел.

Пещера открылась за поворотом скального прохода, почти круглая, с высоким, метра три или более, каменным куполом. Там изрезанная прожилками порода поблескивала, чёрт его знает, в геологии Максим не понимал почти ничего, даже чужие знания тут не помогли бы, раз не отличаешь гранит от кварца.

И большая. Вполне уместился бы пусть не семьсот сорок седьмой, но уж ми восьмой. Пол понижался подобием плавной неглубокой воронки.

И она не была пуста. Вокруг чего-то, пока едва различимого в середине, алтаря, статуи, или черте-чего ещё.

Кругами на корточках сидели мумии. Маленькие, иссохшие, седые. Бурокожие и узкоглазые. На вид старички, безбородые и безусые, и старушки, с длинными белыми косами. Максима продернуло ощущением узнавания.

Они разместились по огромной спирали. Ближние к выходу, он отчетливо видел, в почти современной одежде. Вот один в спортивном костюмчике, когда-то синем, с белыми двойными полосками, не потерявшими яркости. На высохших ступнях китайские кеды «два мяча», маломерки, тщательно завязанные истлевшими шнурками. Поверх костюма голубая болоньевая куртка с надвинутым капюшоном.

Старушка в пёстром кримпленовом платьице невообразимого уже цвета, разве что видно, в горошек. Седые косы уложены вокруг черепа, обтянутого пергаментом кожи. В руке (Максим ощутил горечь во рту) целлулоидная игрушечная корова, точнее, облупленная голова с торсом, резинки, крепившие ножки, рассыпались, и части валялись у её добротных кожаных сапожек, совсем целых. И черты, кажется, скорее славянские… полукровка? А ведь сюда могли попасть не одни северяне, как знать, кто еще в тайном культе? Был и есть.

Тленом тут не пахло, воздух на удивление свежий… но и не столь холодный, как снаружи. Может, пещеру подогревала близкая магма.

Чем ближе к центру, тем старше становились мумии. Сначала в облезлых, истлелых кухлянках, с ножами на крученых поясках, и столь драгоценных предметов не пожалели привезшие их… в нерповых чунях или собачьих унтах. В капюшонах и шапках с лисьими хвостами.

Потом их сменили вовсе древние останки, в звериных шкурах и с костяными или каменными инструментами рядом, видно, приносили с собой в торбочках. Как переселенцы. Хоть в старину люди росли невеликими, но уж в анатомии Максим ошибиться не мог.

Дети. Одни дети. Младшим от пяти-шести, старшим… примерно до двенадцати. Много явно больных и искалеченных, даже слишком много. Скорченные сколиозом, переломанные, с плохо сросшимися костями. Может, кто в теплых краях и присылал божеству лучших из лучших, прагматичным северным жителям было не до того. На тебе, что нам негоже?

Но и их не отвергла та сила.

Тот, кто отнял их время и жизни.

Не золотая баба. Но золотая статуя. Максим решил, вряд ли позолоченная только снаружи. Фигура в рост современного мужчины, похожая на ангела, с не вполне европейскими чертами лица, но и не азиатскими, сочетание непривычное, высокий лоб, высокие скулы, прикрытые тяжелыми веками глаза, чуть раскосые, а нос прямой, греческий… лик вполне привлекателен. Волнистые волосы до плеч, тонко проработанные, совсем живые. Одеяние как длинная рубаха, широкие рукава крыльями, руки раскинуты приглашающим и оберегающим жестом. Хороша работа, очень хороша. Идол ты или памятник?

Статуя стояла на невысоком, по колено Максиму, вырубленном в камне круглом постаменте. У золотых босых ног углубление-чаша, с тарелку, темный глянец внутри, словно бурая глазурь.

Как ни прислушивался Максим к себе, как ни пытал ожог на руке, ни адского тоскливого жара, ни светлой радости небесной не ощущал.

Нечто в статуе было. Мощное, непонятное, старое. Очень старое. Но ни угрозы, ни страха, ни злобы. Покой. Они заслужили покой, ну как же.

Максим сбросил с плеча автомат, положил так, чтобы схватить, если что, и присел на корточки. Обряд прост, и молитвы тут не нужны, так?

Он достал нож с пояса. Свой походный, булатная сталь, роговая рукоять, лезвие в четыре сложенных пальца, а больше и не надо. Как обычно, от ожога на ладони нож потеплел и Максим ощутил его продолжением руки.

Надрезал боковую сторону левой кисти, чтобы не задеть крупного сосуда. Сжал-разжал кулак, и ещё. И капнул тяжелыми багряными каплями в чашу: одна, вторая, третья. Почти не больно, Максимушка, как комарик куснёт.

Встал, зажимая ранку, запекая кровь жаром цвета. И всем телом ощутил далекое присутствие. Пол не дрогнул, но ему показалось, волна жара прошла по мертвым, коснулась его лба и высушила проступивший пот.

Статуя, начиная с лика, Максим успел увидеть точно, засветилась теплым золотистым сиянием. Ярче, ярче, не ослепляя, согревая. Где-то далеко-далеко, может, в Максимовой голове только, раскатился громовой рокот, Перун или Бальдр, или Юм-Кааш, имена не имеют значения, правда же? Но ты не бог воинов и не божество весны, ты что-то иное… приди, я жду.

Я очень хочу с тобой поговорить, о да.

Максим подумал, скоро. Статуя теперь светилась ровно и приглушенно, ряды маленьких мумий выглядели в теплом свете почти живо… почти зрителями. И появился слабый, слышимый только Максимовой душе звук вроде пения.

Не хорал. Немудрёная и радостная мелодия: мокрый от слепого дождя березняк трясет водяными брызгами и смеется тысячами зеленых губ, теплая пыль дачных тропинок на босых ногах, закатное солнце золотыми молниями бликует в стеклах родного дома, едем, Максик, мы едем отдыхать, ты ведь хотел увидеть мир, пока он не проснулся, он наш с тобой... шалые любимые глаза смотрят на тебя и в тебя… но они не зеленые. Теперь не зеленые. Ярко-голубые.

Песенка пастуха. Или Гаммельнского крысолова.

«Да, на детском утреннике. Зайчик… тот самый зайчик».

Мелодия оборвалась ломким аккордом. Из-за статуи вышел тот, кого звал ведьмак.

1Медведь на одном из эвенских наречий

1Старшая Эдда

Глава 16

О, не с тобой ли все пропавшие, погибшие в горах, Что обрели покой там, где пляшут ветры под твоей рукой...

...Пахнет снегом прозрачная боль — То ли даль, то ли высь, то ли смерть...

Мельница

Максим не удивился. Всё удивление осталось в прошлом, далеко-далеко и ещё дальше.

В потертой и не очень-то чистой бурой монашеской рясе, капюшон откинут и длинные волосы золотятся, как стебли маиса. Подпоясан вервием, ноги белы и босы. Он присел на краешек своего постамента и поднял лицо. Не слишком похожее. Правильное, красивое, но не совсем то. Чем-то оно напомнило Максиму Анну, может, четкостью черт.

И глянул в глаза Максиму темно-синими глазами. Лет двадцать пять бы дал демону ведьмак. Может и меньше.

— Здравствуй, Максим, — сказал демон мягким, чуть глуховатым голосом, вполне человеческим, — я помню о тебе.

— Может, и это вспомнишь, дьявол? — у Максима пересохло во рту, он достал из бедренного кармана и поднял перед собой выцветшего серого зайчика.

— И это помню. И его хозяйку. Максим, я помню их всех, каждого, всё что они пережили. Это тяжело, но я не могу забыть.

Максим не раз представлял момент последней встречи… но уж точно не так.

— Тебе хочется в меня выстрелить? — демон участливо кивнул, — Хочется, так стреляй. Стреляй, тут это не работает, но ты хоть себя утешишь, дитя.

Максим сунул игрушку обратно и поднял автомат. Щелкнул переводчиком, с одиночных ставя на автоматический.

И выпустил очередь.

В потолок, чуть в сторону, чтобы не достал рикошет.

Оружие загрохотало, забилось, но вместо огня из ствола вырвались золотые искры, рассеялись под сводом. Ни единого взвизга пули.

— Вот видишь, — сказал демон, — нет здесь, в старом месте, ни еллина, ни иудея, ни печали, ни воздыхания. Успокоился немного?

— Успокоился, — сказал Максим, чувствуя себя изрядно глупо. — Как звать тебя?

— Настоящее имя тебе не выговорить. Можешь Стилианом, чего б нет. Я уже сказал, я её помню. Я ошибся в ней. Думал, она вернется домой и спокойно встретит конец этого тела. А она пошла искать меня снова. Слишком натерпелась, бедная.

— Чего натерпелась?

— Ты знал он ней хоть что-нибудь? Нет, конечно. Ее родители… биологические, да. Так вы говорите.

Если есть ад на земле, она в нём жила. Ты бы видел счастье в глазах, когда я дал ей прожить ту жизнь, о какой она мечтала. Взамен на срок земной жизни. Она хотела стать стюардессой, понимаешь ли. Ну, романтичное дитя. Я дал ей прожить жизнь в полетах, любовь, семью и детей. И мирную кончину там, уже при коммунизме. То поколение детей верило в коммунизм. Всего за час или два, но она-то ощутила до последней капли меда.

Веришь ли, я ни разу никого не забирал насильно. Никогда. Только по доброй воле.

— Гаммельнская тварь… ну да. Обманом? Ты покупаешь их иллюзией жизни?

— Прекрасной иллюзией, живей чем жизнь, — сказал демон печально, но с ноткой самодовольства. — Из дерьма лебедей не лепим.

Да весь мир иллюзия! Очнись, Максик из спичечной коробки! Ты всю жизнь видишь облака атомов и пустоту. Ты, что ли, в Майтрейи собрался, разрушитель иллюзий? Червовый валет с золотой звездочкой в руке. Вставай, обманом опоённый?

— А как насчет Игоря? А?

— Твоего племянника, да? Вы немного похожи лицом. Ты вообще знал, что с ним? А, ты не интересовался братом, пока не нашелся повод мстить… острые ощущения. Кровь за кровь, ну да.

Максим хотел гнусно выругаться, не тебе, твари… но смолчал. Не интересовался ведь? Пока… да чтоб тебя.

…У него росла аневризма в мозгу. Можешь мне не верить, какая разница. Год или два он еще прожил бы, наверное. Твой Коля тратился на выпивку с закуской, не на медиков, хотя они бы не помогли… ну болит иногда головёнка у младшего, так ведь проходит же потом… да?

— Не пудри мозг хоть мне, — сказал Максим, — ты ведь не я, ты можешь лечить других.

— За счет отнятых жизней. Да, силу можно потратить: здоровье, урожай, кукуруза и рожь, и приплод скотины. Ты-то ведь знаешь про закон сохранения энергии? Чтобы где-то прибыло…

— А, да, чтобы продать что-то ненужное, надо купить что-то ненужное.

— Точно. Умник. Тут то же самое. Я не могу даже раздать свой долгий, слишком долгий срок, я чужой тут. Я только переливаю из одного сосуда в другой, если такой уговор.

Он сжался, глядя в камень пола.

— А они приносят тела потомков сюда… отовсюду… оставляют и оставляют. Думают, тут моё место силы. Думают, я буду радоваться. А это просто станция, я сюда попал, когда свалился в ваш проклятый мир. Я не был здесь уже сколько лет, зачем? Пока ты не позвал. Вот, любуюсь. И статую ведь где-то отлили… или откопали… похож? Золотой елдырь. Лучше бы расплавили, на роддома и детсады себе потратили с яслями, ей-дьявол.

— Знаешь, мы... — Максим хотел сказать про Медведя, но зачем? — я разнес охрану перед тем как сюда прийти.

— Я их не ставил, сами. Сотни лет уже сами тут дежурят, поколениями. Глупые дети. Ну вот, дождались, и что? Всех?

— Всех, — признал Максим. — Но они…

Он вспомнил оторванную голову, пулеметный ствол, торчащий из растерзанного живота, и не закончил «не мучались».

— И снова трупы, да? Почему тут у вас столько смерти-то. Везде. Всегда.

Демон по имени Стилиан поднялся и потряс худощавым бледным кулаком.

— Да, я аггел смерти. Дьявол в овечьем руне. Тот, кто уводит детей за границу. Сам не могу в светлые обители попасть, не по чину, зато они там уже не страдают. Их больше не изувечат, не заморят голодом, не изнасилует пьяная родственная мразь. Они останутся собой, не вырастут в чудовищ, убийц, садистов. Они в безопасности. А я вычерпываю их, вливаю другим, тем, у кого больше шансов на нормальную, ну хоть похожую на нормальную человеческую жизнь.

Жаль, тебе нельзя меня убить, устал, устал я бродить и смотреть, смотреть и слушать, они плачут и мучаются, мрут как мухи, век за веком, ничего не меняется, никто не приходит, никто не спасет… видеть сожженные села, младенцев, пойманных на копья, потом чумные города, потом концлагеря и расстрельные рвы, улицы после бомбежек, и кто там ещё хуже, чьи времена да нравы, да провалитесь вы, пожиратели своего потомства. Как сношаться, вы завсегда, как растить и защищать, дождешься от вас.

«Узконосые бесшерстные приматы» вспомнил Максим другой голос. Он ощутил холод под сердцем, хоть ожог нагревал ладонь, как раньше.

— А они идут ко мне сами, идут и идут, верят и надеются. А я не могу отказать в счастье для всех, даром.

Хуже всего, когда я шёл с крестовым походом детей. Через Альпы. Из немецких земель. Я пробовал отговаривать этих безумных. Без толку. Море расступится и сарацины разбегутся, ох, идиотия на марше. Обычно кто-то постарше нес самодельный крест, как их пастушок-апостол, вот ему бы я тогда открутил голову, ей-ей, если бы встретил. А вокруг шли остальные, помладше. Как овцы.

Только пастушок тоже остался в горах, когда возвращался с позором. Море не расступилось, знаешь.

Я тащился по горам, по льду, цеплялся за камни, и видел то там, то тут, из сугробов торчат эти их кресты. Редко-редко я успевал утешить и дать мирно уйти тем, кто под крестами лежал. Но чаще нет. Они уже замерзли, голодные и раздетые. И ни одного ангела в крылышках. Демоны тоже не пришли.

Только я.

Видел бы ты их, в обнимку, скорченных и белых-белых. Говорят, смерть от холода как сон. Вранье.

— Вранье, — сказал Максим, он видел замерзших в горах.

— И тут вранье. Любите вы себя утешать враньем.

— Чем еще утешать, — сказал Максим. Мститель. Кровник. Медведь, слышишь меня? Ты ужетам, помоги малым сим, а?

И ощутил взгляд, направленный в спину. Воткнутый, как раскаленная спица. Кто тут еще?!

В проходе, поодаль от неподвижных фигур, его зоркий глаз различил вишневое пятно. Светлеющее. Краснеющее. Оно вспухло точно лавовым пузырем, и лопнуло. Из-под камня, из магмы, может быть, явилась голова, плечи, потом вся здоровенная, кряжистая фигура. Знакомая. Чем-то очень…

Ах да. Вот уже не ждали-не просили.

— Это кто? — детский аггел поглядел с удивлением. Потом, присмотревшись, кивнул. — Кажется, я таких видел. Но давно.

— Ты не менжуйся, Максим, — фигура сделала шаг, стукнув раздвоенным копытом в камень… кажется, там остался след… теперь уже вполне осязаемая, жар огня остался только в маленьких глазках под нависшими бровями. Он был гол, с неприличных размеров хозяйством, на голове кинжальные рога, и знакомая рожа ухмылялась злорадно.

— Старый приятель, — сказал Максим, не то чтобы испугавшись, но напряженно. Стрелять нельзя, интересно, цвет тут поможет? Подождем проверять пока. — Архип, чёрт рогатый, навязался ты на мою шею.

— А не хер спирать мой цветок…

— Не твой, харя, — Максим поднял ствол автомата. Демон, вот ты точно демон, вряд ли в курсе, как тут с законом Салливана1 — Того кто взял. Уж меня больше не обдуришь.

Странно, но златовласый аггел теперь казался ему более «своим», чем старый знакомый. Может, потому что не врал?

— Место непростое, — констатировал Архип-бес, — давно о нем слыхал. Моё почтение, ваша светлость, — он криво изобразил галантный поклон, шаркнул копытом. Аггел Стилиан покачал головой, и на вечно юном лице отразилось неожиданное омерзение.

«Ты что же, не из их компании, а?»

— Тебе тут делать нечего, мелкая тварь из бездны. Я пока терплю тебя. Пока.

— А я не к вашему благородию, — Архип, кажется, чуть язык не показал, дикое дитя ада, но сдержался, — я к вот ему. Ты крестись если кажусь. Рука не отвалится. Но не поможет. Худо будет, и не тебе.

Рогатый поозирался, изобразил подобострастное выражение, неплохо получилось, видно, часто практикуется лизать копыта вышестоящих, подумал Максим.

— Ваше превосходительство, пан Стилиан, у вас тут чудное место, бездна вкуса, вы не извольте гневаться. Я на три минутки. Можно ведь предложить вот ему сделку? Базару на пару слов?

— Ну базарь уже, — сказал Максим. «Рога б тебе отшибить».

От Архипа явственно тянуло серой, гнилым мясом и еще как-то невнятно, но гадко. Вот уже достал таки. До печени достал.

— Ты еще можешь отдать мне цветок, Максимушка. Моя рука, твоя рука, ожог пройдет и ты свободен. Именем господ моих клянусь, не стану тебя больше искать и донимать. Да ты сам, поди, к нам после того… попадешь. Ждать недолго, по нашим-то срокам.

«Может и так, отчего нет. Только хрен тебе», подумал Максим.

— А взамен отдам жизнь вот её. Пользуйся. Радуйся. Владей. Узнал?

Из тени за его спиной выросла фигура, тоже до боли знакомая, и в знакомом красном длинном платье.

— Ты не дивись, — сказал Архип, осклабясь, показывая желтые кривые клыки, — а ты думал, она так, случайно пришедцы? На жентьлмена не нужен нож, ему бы деву в беде, да, Максимка? Моя креатура, отличная профессионалка.

Анна стояла молча, глядя Максиму в лицо в непроницаемым выражением. Глаза блеснули красным, и не отсветом от платья, подумал Максим.

— Ну, ты-то объяснись, — сказал он устало. — Как, что… почему с этим… крупнорогатым? Ну так-то на его секретаршу ты не похожа, прости.

Архип забулькал: хихикал.

Она сказала:

— Потому как нужна была приманка. Потому и предложений у меня было два, Максим. Или к тебе, или остаться в аду. Поганое место, веришь ли. Ты не думай, я там по заслугам. Я и не просила простить и помиловать, и перед казнью не просила. И тебя прощать не прошу. Говорила же, останься.

— Давно так?

— Как сказать. Побольше века прошло. Если не считать командировок сюда, к вам.

— И часто на задания? — Максим покачал головой, то ли осуждающе, то ли утешая, она не поняла.

— Довольно часто, — сказал Архип, щелкнув себя толстым ногтем по рогу, вот еще, у чертей, оказывается, есть дурные привычки. — Она из лучших. Натуральный суккуб, белая кость. Серьезно, я упросил техдля тебя расщедриться. После князей крови и миллионеров, как тебе колдун, душечка? Но и ты, друг ситный, узуфрукт, понимаешь, да еще с этим цветиком.

Ну так. Теперь просто, как вилы для грешников. Или ты отдаешь цвет, я от тебя отстаю и отдаю тебе её… ну, лет на сорок-пятьдесят ее красы и сексапила хватит, успеете надоесть взаимно. Или ты остаёшься при своём козырном семицветике. Тогда, прости, шантра па (он пристукнул копытом и завонял сильнее). Птичку в духовку. А тебе надо бы знать, чего с ней сделают. Связь меж вами хорошая установилась, любо-дорого. В любой момент покажем и просветим. Жаль, нет в тебе истинной садической жилки, мы проверяли.

Нет, ты не думай, она же не человек даже. Тело-то отменное, дивное, живучее, сам знаешь. Из наших материалов, от заказчика. Но и мучить-пытать будем без риска. Не умрет.

Ей уже умирать некуда. Вечность впереди. Костры горят горючие, котлы кипят кипучие… мясо нежное ждут, ножи булатные точат, эгей. Говорил ей, работай холодней, козочкой станешь.

Аггел за плечом молчал, кажется, и не дышал. Зачем ему. А вот Анна дышала, Максим слышал. Сердце пропустило удар. Не иллюзия, уж это он бы и без цвета сказал, настоящая Анна.

— Он тебе врет, — сказала она. — Я-то его знаю. Как отдашь цвет, он на тебе отыграется, ты поверь. Смертному не справиться, хоть закрестись. Ты ведь не подвижник, пропадешь.

— Насчеттебяон не врет? — Максим считал про себя, раз-два-три-четыре-вдох… где же он слышал про этот способ. Если сейчас ударить Архипа цветом… если он хоть покачнется, рогоносец…

— Нет, — сказала она, — я сейчас сама не могу врать, не дают, прости, он не врет. Но я уже привычная, Максим, я выдержала раньше, — она слабо улыбнулась, уголками губ. Глаза снова поголубели. — И я им еще нужна. Не отдавай цвет. И прости, если сможешь.

Врать умеет. Видна практика, подумал Максим.

— Валяй, — Архип потряс рогами, — да, не дрыгайся тут, меня, может, ушибешь. Но её не спасешь, подстраховка хороша. Покруче моего делали. Нужна ты нам, секс-бомба? Ну, после нонешнего дела вряд ли восстановят в должности, они ваше Евино племя знают. То жалость, то сердечко кому попало сбагрите. Ненадежный народ.

Он опять забулькал.

Максим и сам ощущал всё четче: вокруг стройной фигуры Анны что-то клубится, невидимое, едва ощутимое, благодаря цвету, но липко-мощное, она как в невидимой клетке. Ударить можно единожды, больше не дадут.

— Э,э, колдун! Не балуй! — Архип щелкнул ногтями. На руках у Анны появились золотые браслеты с цепями, уходящими куда-то назад, в темноту. Она пожала плечами, взглядом говоря «не дури». И еще что-то очень важное.

Не дадут.

— Ладно, — сказал Максим, — сначала убери бижутерию, и я согласен.

Архип протянул правую, ладонью вверх, снова щелкнул кривыми ногтями, цепи пропали, но теперь Анну отделяло от них словно толстое стекло. Прозрачное идеально, подсвеченное снизу багрянцем, как витрины в квартале красных фонарей. Любуйся.

Максим закинул автомат за спину и протянул руку. Ладонь у черта даже на вид была горяча, такую и не обожжешь.

За спиной у него шевельнулось, и рука в широком буром рукаве, белая и ненатруженная, отвела его кисть.

— Хватит— сказал аггел мертвых детей. И голос его звучал оружейной сталью. — Хороши. Пара молодых идиотов. Тварь, я же сказал, тебе тут не рады. Пока цел, оставь её тут, а сам провались сквозь землю. Хоть бы к твоей бабушке.

— Ты не того… — Архип нагнул голову, может, и карикатура на минотавра, но смотрелись рога грозно, черные и блестящие острия. — Я пока-то с уважением. Но она-то наша, наша по любому, а этот сам согласен. Согласен ведь?

Что-то жалобное почудилось Максиму в его басе. Ну да, так удачно складывалось… сила, власть, могущество. Орден адский вручат, алой пентаграммы например.

— Я не согласен, — сказал Стилиан тем же тоном. Сколько ему веков? — И хватит с тебя, вол холощеный.

Он сказал Максиму… кажется, и Анне тоже, уже спокойно, буднично:

— Вы правы. Устал я. Хватит. Боли, смерти, хватит вашего мира поганого. Вы меня победили. Никто никогда больше не выпьет жизни у ваших детей.

Максиму показалось, ряды мумий шевельнулись, нет, морок ведь, но аггел кивнул им, словно гордый родитель.

— Вы, маленькие, простите, если можете.

Вскинул ладонь и ударил.

Холодная, яркая, золотая молния сверкнула под сводом. Вспыхнули волосы и одежды мумий, огонь охватил Архипа, и рогач заревел от боли. Стекло-не стекло перед Анной треснуло огненной трещиной, рассыпалось и пропало, пропали золотые цепи, она рванулась в объятия Максима.

— Ушла? Ушла?! — Архип поднял охваченную червонным огнем ручищу, кривясь, указал на Анну пальцем. — Ну так чёрт с тобой, — Максим с удавлением понял, бес смеется, смеется сквозь огонь, — ты думала, ад тебя заново сделал, из огня и греха, теперь плоть человечиной станет?

Лишаем тебя покрова и силы, сука!

Он взревел и провалился куда-то в камень и глубже, в лавовые бездны.

Анна обвисла у него на руках. Закричала отчаянно. В черных волосах показались и со скрипом проросли загнутые рога, с пару дюймов каждый. Она глянула на Максима: глазные яблоки стали алыми, зрачки вертикальными, белая кожа словно подернулась чешуей. И черный раздвоенный язык меж сухих губ.

Пещера дрогнула, сильнее. Мумии в огне начали распадаться, свод затрещал, для слуха Максима вполне отчетливо.

— Вон отсюда, дети, и помните... — аггел ощутимо толкнул его в плечо.

Максим подхватил уже и не женщину, подумал, хорошо, автомат за спиной, приборный ремень пригодится, привязать ее к снегоходу. Надо греть по дороге, ай…

Он выскочил в проход, бережно прижимая ношу. Не споткнуться.

Так, за спиной, с громом и скрежетом рушилось, проваливалось, трещало и рокотало. Пещера уходила в глубину, может быть, в адскую, но уже навсегда.

С хозяином вместе.

1Закон о лицензировании и правилах ношения оружия от 1911 года, штата Нью-Йорк, одна из первых попыток ограничить право американцев на оружие. Частично отменен в 2022 году.

Глава 17

Ничего не останется от нас, Нам останемся, может быть, только мы, И крылатое бьется пламя между нами, Как любовь во время зимы.

Мельница

В полутьме Максим сидел у ее постели, и смотрел на картину. Анна сама попросила перевешать сюда своего проклятого короля.

Ему доводилось вот так же, когда при всём могуществе ты не можешь спасти? Не умеешь спасать. И сидишь, ощущая, как уходит, уходит время по каплям, и жизнь уходит, и ладно бы твоя, бестолковая. Та, что тебе дороже твоей, и света белого дороже.

Теперь на пальцах бледной руки, покрытой подобием мельчайшей чешуи, у Анны красовались черные ногти, скорее когти. Прощальные подарки ада. Бедная девочка. Максим хотел поцеловать руку на одеяле, не решился.

— Не смотри на меня, — попросила она. Голос остался почти прежним. — Не смотри. Лучше вообще свет выключи… ах да, — она вздохнула, — с тобой же бесполезно.

— Бесполезно. Я всё вижу, — подтвердил он.

— Знаешь, когда я уйду…

— Перестань. Устроить отпевание? — Максиму не нравился разговор, — чтоб бухой иподиакон возглашал «вееечная паамять»? Мечтаешь, чтоб на тебя в церкви полюбовались? Ох они и впечатлятся. Пара старушек-богомолок сразу в рай отъедут, точно говорю.

С ней не надо было кривить душой.

— Да какое мне отпевание, — она усмехнулась. — Когда я закончусь, сожги это тело. Пожалуйста. Обещай. Никаких похорон и памятников, сжечь и развеять адскую тварь. В красивом месте, над Енисеем, ты найдешь. Там, где с лешим подружился.

— Положите меня на отвесном яру, чтоб внизу протекала, сверкая, река…

— А дальше?

— Чтоб застыла на влажном холодном ветру у того, кто глаза мне закроет, рука... Да ладно, приходит на память всякая хрень. Насочинял в юности. Поэт из меня что китайская балерина.

— Ничего, мне нравится. В общем, ты обещал. Балерун.

— Тьфу на тебя. Ты кого угодно забодаешь.

— Вот как раз… — она повозилась, устраивая тяжелую, изуродованную рогами голову поудобнее, — знаешь, из памяти всплыло. Про «тьфу». Старый-старый фильм в кино. Я еще совсем девчонкой смотрела. Черно-белый. Названия не помню. Там молодой солдатик идет с войны, и по дороге попадает в замок. Как положено, старинный, с черной магией. И его встречает красивая брюнетка, хозяйка. Шуры-муры, он в нее влюбляется. Спасает от какой-то нечисти, снимает проклятие…

— И пирком да…

— А хрена лысого. С последним ударом часов замок рушится, он выносит эту свою красотку на руках, целует… и она на глазах превращается в скелет. Ну, не выходит у мертвых с живыми. Так знаешь, меня так зацепило…

— Давай, колись до пятки.

— Хорошо, не до копыта… хоть они не выросли. Я бы ничего, если бы он испугался. Подскочил, заорал, убежал. Ну, нормальная реакция храбреца-вояки.

— Змеишша.

— От змея слышу. Но он не испугался… не заплакал от горя. Он так, знаешь, брезгливо плюнул и рот вытер рукой. Я как сейчас помню. Люблю безумно, жизнь готов отдать, ла-ла. А как стала на вид противна, так тьфу и рот вытереть, ах, я это целовал, какая гадость. Вы, мужики, все такие?

— Не знаю, — Максим всё же взял ее руку и поцеловал. — Видишь, не плюнул.

— Ну, ты вообще маньяк. И честно, я же видела. Ты как-то не удивился, когда этот (ее непритворно передернуло) меня притащил и тебе показал. Ты подозревал?

— Дитя ты еще наивное, Анька. Подозревал… когда на дороге из случайно застрявшей машины случайно выходит женщина твоей мечты… оно как-то смущает, да. А потом я уже знал точно.

— Как?

— Да ворон мне рассказал. Кто ты и откуда. Я же говорил: птицы странный народ. Видят ангелов и демонов под любой маской, к примеру.

— И ты меня не испепелил?

— А за что? Что ты мне сделала тогда? Мне стало люто любопытно, радость моя. Тем более, ты личность неоднозначная, это я и так видел, сам. Решил тебя переагитировать, Анечка.

— Никогда бы не подумала. Чтобы я.

— Вот да. Ты расскажи о себе, как дошла до жиз… ладно, до карьеры такой. Теперь можно. Обо мне ты, я думаю, в пору подготовки узнала почти всё… ну не идиоты же в вашем хмм, ведомстве сидят.

— Не идиоты. Но твари те еще.

Она отвернулась, поморщилась: рога мешали:

— Украшение впору вашему полу, милый мой. Козлы вы мужики, уж прости. Какие козлы. На том и этом свете, рогатый, комолый, все одно козел. Жила в стобашенной златой Праге девчонка, с виду сущий ангелочек… Агнешка звали. Белье у Карлова моста полоскала во Влтаве. Она тогда почти чистая была. Ни мазута, ни химии, ни иной пакости. И пела девчонка нежно: где ты, мой дружочек, приди, приди на бережочек. И нашелся дружочек. И стали они жить… только не долго и не счастливо.

Отправила его девочка в ад, ох и по заслугам, насильника-живореза. А потом и других помогла отправить таким же как сама была, дурам. Но плодов я не изгоняла, безгрешных душ на мне нет, поверь. И спалила одна дура. И посадили девочку в Панкрац1, за высокие стены и решетки… а потом отправили в ад, законно. Даже кости не отпели, тюремный пастор запил.

Максим включил раскидистую свою память… когда же последний раз в Чехии проговаривали женщин к смертной казни? Ох и давненько. Агнешка, ну да.

— Помню, в последний вечер солнышко сквозь решетку… окно маленькое, больше приговоренным не положено. И где-то милуются и смеются, за тюремным двором, парень с девчонкой. Совсем молоденькие. Так мне знаешь, не завидно… горько, обидно стало. И я тогда в последний раз молилась. Чтоб завтра утром быстро. И чтоб Господь не по грехам, по милосердию… ой, да, не для меня.

Казнь почти и не помню. Ветрено было, я на эшафоте все юбки придерживала и волосы… дура дурой. А потом подумала, да на что последнюю минуту трачу. Гнусная смерть, в петле, но быстрая. Тут я не ошиблась. Потом, как из тела вылетела, всё чудилась, горло давит…

Она потерла шею, царапнув когтями подбородок. Облизнула губы раздвоенным языком: он чуть мешал говорить, звонкие согласные глохли.

— В аду девочке-ангелочку перышки поощипали. Дали новую кровь с адским огнем вперемешку. А отправляли, хитрые гады, к тем, кого я бы при жизни отравила. Их мне и теперь не жалко, варитесь в котлах, за баб и девчонок тоже.

До тебя вот. Будешь плеваться?

— Агнешка, так тебя называть?

— Не надо. Анна хорошее имя… и не напоминает. Мне нравится, как ты говоришь: Анечка.

— Ты твоего там не видела?

— Что он там, знаю точно, — она усмехнулась, — но мне не показали. Так отвезешь в крематорий? У вас теперь быстро, я узнавала.

— Да уж, напрактиковались за прошлый-то век…

— Больше ничего не прошу. Ни памяти, ни особенно верности… поганой адской твари, тоже нашлась.

Они услышали нарочитое покашливание из угла. А потом знакомый гладкий баритон.

— Гнусное зрелище, если со стороны смотреть. Вы уже простите, приматы.

Бродяга сидел, обернув лапы хвостом, глаза мерцали багрянцем и хитростью. Явился.

— А как же дум спиро сперо и прочие духоподъемные речевки? Вы еще живы, детки.

— Тебе не хочется его испепелить? — задумчиво спросила Анна-Агнешка. — Так рраз и.

— В лобешник фаерболом. — Максим пожал плечами. Да какая разница. — Зачем явился-то, высшее существо в шерсти? Чтоб у тебя лохматость повысилась.

— Завидуешь, голый и скользкий лягушонок.

— Шерсть это атавизм, — сказал Максим. Злиться ему расхотелось. — И в ней блохи живут. Жирные кусачие блохи.

— Попрошу не выражаться, — Бродяга погрозил ему лапищей, — на себя поглядите, не я тут тигра рогатая. Ладно не оленьи. Так даже мило. В теле, небось, приятная гибкость образовалась?

— Ты победил, иномирянин, — сказала Анна. — Я рыдаю в отчаянии. И слезы струятся по рогам. Полюбовался? Потешил гордыню? Свободен как...

Она высунула раздвоенный язык.

— Вот теперь мне в вас нравится понимание истинного статуса кво, — Бродяга встал на лапы и потянулся: кот котом, передние, задние, задницу не забыл, отклячив хвост. — Вишну-милостивец, почему я постоянно лезу в дела таких вот двинутых парочек? Упыри, русалки, теперь колдун с демонессой. У меня извращенные вкусы, точно. Но я вас о другом спрашиваю. Фер-то ке? Как спасать положение? К тебе, чертовка, прости за честность, это особо относится. Пока твоим именем не назвали улицу, а вы, обалдуи, не стали легендой. Есть идеи?

— Нет ничего, — Максим снова хотел пожать плечами… да что за придурь.

— Слушайте, бандарлоги. Вы не виноваты в вашем мизерном ай-кью и культурном багаже. Мысль есть у меня. В этом мире тебе, подруга моя, не житье. А в другом? Кроме нашего… и твоих адских бань, есть ведь и другие. Слои, страницы… как хотите. Просто иногда переход вылечивал самые жуткие болезни… или мутации. Я знаю, сам кое-что видел. Мы-то по реальностям прыгаем за милую душу.

— Ты хочешь посадить ее к себе на спину и алга?

— Щаз! — Бродяга демонстративно обиделся, — я вам что, конек с аршинными ушами? Горбы видите? И я нет. Да и не унесу я её, тут сумку-то с барахлом с собой утянуть морока, а живого… тем паче полуживого.

— Слушай, — у Максима блеснуло в сознании, — как хочешь, но не пудри мозги. Чтобы вы, любопытнее кошек, и не пробовали перенести с собой что-то живое… хомячка там… или канарейку.

— Да на кой пес… разве притащить мелочь мезозойскую какую, разводить динозавриков для фастфуда? — Бродяга на секунду заткнулся. Потом сказал: — Крысы дохли. Всегда. И прочие тоже. Причину кончины не, не знаем. Даже один знакомый ученый... упырь, и то не докопался. Совсем как живые переходят, да. Какой-то там временной ритм у них сбивается, если так, с нами. Мы-то уникальны, ты понимаешь.

— Ясно. Спасибо, подразнил.

— Погоди. Есть дороги для обычных, убогих, вроде вас. Правда, не всегда и не везде пройдешь. Вот, например, переход у вас же в стране. В Черном море. Можно на катере махнуть. И мир довольно симпатичный, у меня там друзья. Беда в чем… вход не так просто найти, и открывается раз в три года, в июне. И как раз года полтора назад сработал последний раз… ну, там своя история.

— Еще три года ждать? Я не доживу, у меня неделя, может, две… — Анна показала ладонь, видимо ссохшуюся уже, «тает на глазах», подумал Максим со злостью и болью под сердцем.

— Не доживешь, — кивнул зверолюд. Деликатность не входила в число его пороков. — Но я думаю, есть способ. Были случаи… вот с поездом этим.

— В Италии? Я думал, брехня.

— Нет, не совсем. Правда, мы его из виду да, потеряли в конце концов. Тут такое дело… знаю одного примата. Башковитый. Не здесь и не теперь. Он бы мог вам помочь. Вы слушайте, народ джунглей…

1Тюрьма в Праге, названа по одноименному району. Построена в 1889 году, работает до сих пор.

Глава 18

— А если бы он спросил, почему

Ваш дом опустел теперь?

— Погасший очаг покажите ему,

Открытую настежь дверь.

Мельница

Варшаву замело.

Вечный столпник, часовой у королевского дворца, король Стефан на колонне, оделся в белый овчинный тулуп.

Серенка на Рыночной площади Старого мяста накинула песцовое пушистое манто. Богобоязненная матушка-покойница запрещала Адаму на нее смотреть ребенком, он всё равно смотрел. Где еще увидишь хоть половину голой девы? Мама теперь была бы довольна, правда, Серенка стала явственно похожа на дикую казачку из скифских степей.

Адам Штернман, ещё молодой, подающий надежды, талантливый эт сетера, физик и немного химик. Да не так уже и плохо для тридцати девяти лет. Вот и совпадение, прямо мистика, тридцать девятый год, witamy serdecznie1,осталось три дня. Зузанна с Мирой у бабушки, самое то посчитать косинусы и порыться в Национальной библиотеке. А поди ж ты, сидит и пялится в окно, как сурок в норе.

Славная квартирка, совсем рядом с Маршалковской, и так приятно, дьявольски приятно лениться в постели с утра, паровое отопление греет, кофейник с вечера на плите, служанку он отпустил до завтра… нет, по жене и дочке чуть-чуть, но соскучился… приедут утром, последний день почти холостой жизни. Малость жаль, но именно чуть. К счастью, ему повезло в браке. Про гениального ребенка, Мирку, и говорить нечего. Ученой она станет, как папа… ой, девочка-серенка, не выдумывай. Лучше в певицы… или генеральши. Будешь мужем командовать, а он целой армией. Генеральшей скучно? Генералы старые и в морщинах? Ну не все же. Ладно, провались эти генералы с саблями, станешь учёной, конечно, папа подтверждает.

«Как Гипатия», пришло ему тогда на ум. Тьфу ты, пся крев.

Он с удовольствием оглядел зеленые обои и тяжелый стол, зеленое сукно, кожаное кресло в стиле рококо. Ну чем не семейное гнездо? И пусть немного безвкусно, Мирке страшно нравится стоять коленями на кресле, грызть леденец, когда папа, считая в уме, вышагивает по кабинету: «ты как журавль во поле». А ты лисичка-сестричка. Кто кремового зайца с пирога на Пасху украл? Ну не мама же, не стыдно? Ах, серый волк приходил...

Он подошел к окну, поймал взглядом отражение. Что же, пристойно. Тонкий нос, высокий бледный лоб, почти «чело», профессорская бородка… весь в дедушку, говорила маман. Дедушка раввин в местечке близ Кракова, внук кандидат физики и математики в столице. Недурно, пся крев! Ладно, ле хаим!

Адам полюбовался на снегопад, на свежемороженный вишневый трамвай, с негромким заоконным лязгом пробирающийся к повороту на Маршалковскую, вот коротнуло и пролетела длинная голубая искра. Он обернулся на полумрак, рассеянный зеленой настольной лампой, отраженной в стеклах дубовых, под высокий потолок, книжных шкафов. Математики справа, физики слева, внизу, в удобном доступе, романы Зузанны и яркие книжки Мирки.

И увидел дьявола.

«Серый, мохнатый, с длинным хвостом. Ну какой волк... Вроде кикиморы, как ее знают поселяне. Или лесного демона. Глаза красноватые, мерцают, будто угли, и умные. На спине какая-то сумка вроде портфеля из непонятного материала. Я даже испугаться забыл, подумал в первую минуту, может, у чертей есть своя почта? И он случайно попал ко мне? Ну, нес посылку, порошок из костей висельника или книгу черной магии, заплутал, решил спросить адрес… кто у меня из чернокнижников в соседях-то может быть? Доктор Остролуцкий, почтенный холостяк? Вдова Завранская, хотя да, старушка всегда в черном и бородавка на носу… вылитая ведьма...

А он уселся и сказал человечьим, мужским голосом, на чистом польском.

— Сердечко не пошаливает? Ты хочешь, крестись, не жалко. Я не исчезну.

Я, так, на всякий, перекрестился и вспомнил, сколько уже не был в церкви. Может, это мне за измену предков? Явился за душой, диббук? Но бросил синагогу и крестился-то отец, меня и в проекте не было!

А он кивнул и продолжал:

— Я, кстати, не черт. И душа твоя мне не нужна. А вот помощь очень даже. Ты хорош в физике пространства и времени, я знаю. Я именно к тебе, пан Адам.

— И кто послал?

— Я сам себя послал. Можно звать меня Бродяга, не чертом же… Сужу по лекции твоей у политехников. Про четность множества реальностей. Я подслушивал.

То что черти ходят на мои лекции я не удивился, кому и ходить, кто еще в Варшаве понимает в разных мирах… однако же, честь сие или позор?

— Моим друзьям надо помочь, физик. Пере… перепрыгнуть в соседний… слой, мир… континуум. Соображаешь, о чем я? У них есть сила, то есть полно энергии, есть кое-какие способности и чуточка мозгов. У тебя мозгов куда богаче. Ты даже не перепугался, гляжу. Другой бы тут верещал «освятить помещение, Матка Боска Ченстоховска...»

— А, ага… — я начал успокаиваться. Разрывать меня или тащить в ад этот… явно не собирался. — Погоди, пан Бр… Бродяга, а за помощь ты мне что-то дашь? Ну просто положено же.

Пусть раскроет карты.

Он прищурился и закивал.

— Вот! Вот за что люблю ваших интеллектуалов. Порода. Кровь. Ни слова даром. И правильно. Кстати, твоя порода может принести тебе массу бед, да и твоим родным. Так. Слушай, о беглое дитя Израиля.

Он достал серой лапой из сумки что-то, похожее на блестящий желтый кирпичик. Потянул поближе. Вот тут я правда чуть не позвал деву Ченстоховску. Золотой слиток, с польским орлом и девяносто девятой пробой.

— Будет твой. И еще пару тысяч злотых добавлю. Не краденые, не бойся.

(Он точно не покупает души?)

— А еще важнее, бумаги из моего, ну, почти моего времени. Из вашего… или почти вашего будущего. Тут наши ученые вас обошли, и далеко.

Он достал из черной, мягкой с виду, а не кожаной, сумки-полупортфеля толстую пачку очень белых листов в такой… ярко-синей папке вроде целлофана, но не целлофан. Мягкий, как каучук. Только полупрозрачный. Достал и сунул мне в руки. Плотная бумага, тонкая, прочная. С четкими, прямо врезаются в глаза, шрифтами, формулами и схемами.

Я начал читать… и пропал. Помилуй, Иисусе, да даже если Яхве, я пропал. Похоже, он все же хотел купить мою душу. Вот за это. Знал, на что ловить, нечистый дух. Не золото.

Вот теперь мое сердце и правда пропустило пару тактов. Ну нельзя вот так сваливаться на голову и открывать тайны, которым человек жизнь посвятил. Запросто. За интересную работу. Да еще сулить кучу денег.

Я тихонько себя ущипнул за запястье. Этот дьявол заметил и ухмыльнулся нахально. Промолчал. Не выдержал я.

— То есть если вот здесь… вектор потока через косинус от суммы сил… и если брать среднее по сумме, можно приложить примерно…

— Берешься, двуногий четырехглазый? Бумаги я оставлю, еще принесу хоть десять томов, скажи только темы. Есть, правда, одно дело. Это уже от меня. Хочу показать тебе будущее, пан профессор Штернман. Сам решишь, как жить дальше, я дам тебе эту возможность, решать. Шанс.

— Может, не надо? Чего-то никому в мифах счастья не принесло…

— А ты не скачи козой-оракулом, как Кассандра, не баламуть народ, ты делай что можешь, и будь что будет. Готов заглянуть? Хотя как пожелаешь. Ценой вообще-то на твоя жизнь.

— Погоди, ты о ком?

— О твоей дочке, Мирославе. Ее будущее не хочешь узнать? Это даром, говорю ж, шанс. И безопасно. Положи руку мне на спину, я покажу.

Я положил. А кто бы не положил. Если бы обо мне еще.

Он был теплый, мех плотный и немного жесткий, как у охотничьего пса, и пах… не противно, не серой или псиной… а вроде горячего воска.

Я провалился в темноту, и снова вернулся к свету. Тусклому, но не зеленому. Обычному свету от открытого огня.

И чуть не пропахал носом груду битого кирпича. Очки не надел, раззява. Остались в ящике стола, ах.

Что-то завыло над головой, гулко, бешеной коровой, потом удар, кажется, стены вокруг затряслись. Старые стены, совсем не моей квартиры. Погодите… вот полузасыпанная мусором раскрашенная статуя, святой Казимир в короне, вот доски… скамьи? Ну конечно, мы в церкви. Только полуразрушенной.

— Нас никто не увидит, и ничто нам не повредит, помни — сказал пан Бродяга, он стоял рядом на четырех лапах, вглядывался в полумрак. Мотнул головой: вперед.

Там, впереди, очень уж ясно для иллюзии пахло кровью, нечистотами, и кажется, пороховой гарью.

Кто-то негромко ругался по польски с литвинским, что ли, акцентом, кто-то стонал. Да, впереди были люди. Военные. С оружием, винтовками и странными короткими полукарабинами, не знаю. Форма… я в тусклом свете из выбитых стрельчатых окон понял: не военная, дикая смесь гражданской одежды, польских мундиров и конфедераток, каких-то серо-зеленых френчей.

Нас никто не заметил, никто не показал пальцем… невидимы, и правда.

— Год тысяча девятьсот сорок четвертый, — голос пана Бродяги, — Гитлер нападет на вас в твоем будущем тридцать девятом году. Раскатает Варшаву бомбами. Твой дом в щебень, как и другие. Потом будет много чего. Мировая война. Охота на евреев, немцы постараются истребить вас поголовно. И восстание в еврейском гетто Варшавы. Тут последние выжившие. Скоро немцы пошлют что-то вроде маленького танка с управлением по проводам, взорвут собор. Кто не ушел по канализации, всем конец.

Теперь и я начал узнавать. Матка Боска, собор святого Иоанна! Красный кирпич и готические своды. Я же тут был когда-то, мы с Зузой даже думали тут венчаться… не получилось.

Вот боковой придел, тут, кажется, отпевали покойников.

И тогда я увидел её. Лежала на грязном брезенте, очень бледная, вытянувшись.

Фигурка с кожаной куртке с чужого, мужского плеча, спортивные шаровары и рыжие солдатские ботинки на пару размеров больше чем надо. Бело-красная повязка на рукаве, пыльная, измятая. У неё на волосах была кепка, тоже слишком большая, серая, с белым орлом. И я не сразу разобрал черты под длинным козырьком.

Но нагнулся и понял.

Брови черные и ресницы, и волосы светлые, светлого золота, скрученные в пучок. Старше, как раз лет на пять старше. Совсем взрослая девушка. Невеста. Чья-то уже невеста, подумал я, помню. Не может быть, чтоб за такой не ходили толпой парни. Мирка.

Рядом лежало оружие… странное, словно из водопроводной трубы сляпанное, короткое, с прямой, как палка, рукояткой сбоку и гнутым прикладом из сплющенной трубки. Я потрогал его: теплое и скользкое. Совсем настоящее. Я такого не видел в жизни.

У нее пальцы были в смазке, грязной, бурой, и копоть на щеке, у носа, она из этого стреляла, очевидно. И плечо перевязано под курткой, повязки побурели и залубенели, один рукав просто наброшен. Я не понял, она дышала еще или нет.

— Никто, — сказал Бродяга над ухом. — Никто тут не выжил. Нам пора.

И тут от главного нефа ударила очередь, наверное, пулемет, кто-то там запел на идиш. Хрипло запел, плохо, фальшивя, но за ним подхватил другой голос, потом совсем детский, третий:

Что идешь в последний путь — не говори! Пусть на небе нет ни проблеска зари, Верь: придет еще наш выстраданный час, Содрогнутся палачи, услышав нас.

От моря южного до северных снегов…

— Пора! — рявкнул голос дьявола и мы провалились в темноту. И снова были в моей милой квартире, только теперь я сидел на полу, вцепившись в шерсть на чертовой холке. И рука у меня, вымазанная бурым, пахла оружейной смазкой...»

...Сто пятьдесят лет со дня рождения великого ученого, «моего брата в безумии физики», по выражению Альберта Эйнштейна, «провидца, беглеца из будущего», как писал Нильс Бор. Конечно, его фамилия есть в любом школьном учебнике физики, но не везде сказано, что академик, дважды нобелевский лауреат, Адам Стерн от рождения носил фамилию Штернман и родился близ Кракова.

Весной тысяча девятьсот тридцать девятого года он, уже маститый, признанный ученый, эмигрирует с семьей из Варшавы в Лондон, легко получает британское подданство. Работа над секретными военными изобретениями, системы связи, локаторы и прочие «весьма нужные вещи от подонков вроде Гитлера», по его выражению.

После войны Стерн, уже академик и руководитель лаборатории, романтично названной им «Бродяга», выдвинет несколько революционных научных теорий. Вводит термин «параллельные» и «хордовые континнумы» в официальную науку. Открытия в физике пространства-времени являются одно за другим, «он, несомненно, маг, и к счастью человечества, светлый», скажет великий Дирак.

Увы, гений не дожил до первых практических опытов, но это его лаборатория в тридцатых годах нашего века перебросит груз: коробку конфет, первой нуль-системой. То, что сейчас пресса восторженно именует «нуль-прорыв», «зеро-джамп», «путь насквозь» родилось в мозгу единственного человека.

Космический международный проект «Драконы пустоты», отправивший беспилотный корабль-приемник к Марсу, в следующем году через «нуль-путь» готовит высадку на красной планете. Это тоже дитя лаборатории «Бродяга». Мы следим за происходящим в Центре подготовки и собираем для вас самые последние новости под рубрикой «Драконы на Марсе». Четверо «драконов абсолютного нуля» из четырех стран проходят финальные тренировки, их биографии вы можете найти в нашем приложении «Великие личности века: разговор по душам».

Адам Стерн, по воспоминаниям дочери, известной художницы-анималистки Мирославы Джексон, был в быту невероятно скромен. «Отец всегда говорил: я просто ворую идеи из будущего, чем уж тут хвастать». Мирослава предоставила нам найденный в личном архиве ученого приведенный выше отрывок. Да, гений нуль-физики пробовал себя в жанре фантастики.

Критик Закари Стикер: «Конечно, детский лепет с точки зрения литературного стиля и мастерства, наивное подражание популярным при жизни Стерна фантастам. Но личная скромность автора отразилась и в этом ученическом рассказе. Нелепость явления вездесущего разумного чудовища, глуповатого «пана Бродяги» не мешает старомодному обаянию вымысла. Физики тоже умеют шутить, как видим».

Поперек последнего абзаца накорябано алым маркером: «Ну пагади, критег! Я тя найду. Пан Б.»

1Добро пожаловать — польск.

Глава 19

Кто летит за пургой из обители молний, Тот единственный в силах шагнуть через край. Так гряди из-за гор, из-за синего моря, И у этого мира меня — забирай:

Эту ложь, горе, нежить и небыль, Я стеклянный сосуд со свечою внутри; Мы отвержены — что ж, упади же из неба И у этого мира меня забери!

Мельница

— Транспондер, коды свой-чужой, официально мы — бизнес-джет, и хрен кто разглядит на десяти километрах… это я давно отладил, вчера заново проверял.

Максим сидел у стеклянно-алюминиевого стола в своем кабинете, перед панорамным окном. Бело-белое поле и сопки на горизонте, темные, мохнатые, «тогу богу», «пусто-пустынно». И холодно. Весны не будет, весна придет на другой планете… в другом мире?

Зверолюд свернулся на кожаном диванчике у стены, с комфортом. Зевнул:

— Главное на мне, организовать встречу там, на том берегу. Ты пойдешь на мой зов, как мы пробовали. Ну, полетишь, да. Главное, сил пробиться бы тебе хватило.

— Ввязаться, а там посмотрим?

— Давай другие прожекты.

— Нету. Ладно, пролетели. Так ты говорил, подходящее место? Длины хватит?

— И полосу, и привод организуем. Тормозной парашют приготовь. Там хороший народ, кое-кто и с вашей помойки есть. И назад не рвутся. Я сам им аппаратуру таскал.

— Стыренную, конечно, а, Бродяг?

— У лучших хозяев, а то. У военных. Те не обеднели.

— Но удивились.

Бродяга то ли хмыкнул, то ли фыркнул:

— Главное, ты курс и скорость держи. Не меньше пары махов.

— Как чуял я, придется убираться. Давно готовил. Но чтобы совсем с концами, на мировую изнанку. Ладно, завтра в десять начинаем. Так барахло, говоришь, у них пригодится?

— С торговлей чем угодно у них в порядке, верней, в прекрасном беспорядке. Налогов на продажу нет, там как это, фиксированные умеренные взносы. Потому и торгаши прут. И я не знаю народа, чтобы не интересовался твоим списком вовсе. Время устраивает?

— Как раз рассветет. Интересно, когда мы пропадем с радаром, пошлют они искать?

— Принято. То есть мяу. Я пока смотаюсь туда, поговорю с людьми… ох, обезьяны вы летучие…

И Бродяга исчез.

Аварийная полоса средь тайги, последний шанс. Со времен советских такие позабросили, мало где они вообще остались. Но эта выглядела удивительно целой. Бетонка без ям, разметка, и даже цветные фонари: небитые и неразворованные. У конца полосы стоял красно-белый клетчатый прицеп с решетками антенн, последнее «земле прощай» Максимовых связей.

Совсем посветлело, небо ясно, серо, правда, и бессолнечно, но так лучше. Облачность не помеха тому, что открывали взгляду ворота подземного капонира в начале полосы.

Двое проверенных ребят, кто когда-то пригнали Максиму белый вездеход, маленьким желтым трактором вывели на подновленные белые линии бетонки муарово-серый бесхвостый самолет.

«Сааб Грипен», все еще лучший в мире фронтовой истребитель. Острый нос, треугольные крылья и малые передние плоскости, оттянутый назад киль. Блистер двойной кабины поблескивал, открытый под углом.

На киле белый восьминогий конь и руны: Слейпнир.

Максим, уже в противоперегрузочном костюме, подошел к подвешенному под крыло контейнеру. На концах крыла прицепили ракеты воздух-воздух, белые “Сайдуиндеры», он лично выдернул из замков страховочные чеки с красными лентами.

Коротким трубчатым ключом Максим открыл лючок на грузовом контейнере, заглянул. Видел бы кто.

Пять тонн золота, платины, редкоземов, драгоценных камней на подвеске. Даже монеты из медвежьего клада пригодились. Эх, зверь ты мой.

Кошелек с собой и полон.

Максим захлопнул гнутую крышку и запер. Остальное он упрятал на счетах по миру, недвижимость переписал надежным людям… ох, кто в наше время может назваться надежным. Впрочем, если всё получится, будет еще проход в море… через три года, так? Где они будут, кем они будут… главное, Аня, она же Агнешка. Отставной суккуб, ад побери. Не плачь, девчонка.

Он поднялся к передней кабине по короткой, крашеной в рыжий лесенке, оглядел «многофункциональные дисплеи», ладно, ряды стрелочных будильников и правда пещерный век.

На киль приземлился черный ворон, вцепился когтями в радиопрозрачный полимерный обтекатель антенны, царапины оставит: каркнул приветственно.

— Прости, — сказал Максим вслух. — Не уберег. Ты же его знал. Он и не берегся.

Ворон взъерошился и закивал клювом. Что-то проворчал.

— Нет, она со мной. Она хорошая, не переживай. Выдеремся. Да, и ты прощай.

Взгляд черного глазка, ворон взлетел, сделал над истребителем круг почета и пропал в низком небе. Ветер усиливался.

На полосу выкатила белая полноприводная «Делика», и Максим поспешил к ней. Не придется ли нести на руках.

Не пришлось. Анна вышла сама, уже в таком же высотном костюме. Вот шлема подобрать не удалось. Никто не спросил о черных рогах, никто не шарахнулся: дело помощники знали.

Максим под руку довел ее до лесенки, помог подняться в кабину. Прикрепил кислородную маску, воткнул штекеры и пристегнул ремни.

— Там микрофон. Скажи что-нибудь.

— Хорошо я упакована. Не растрясет. В крайнем случае, стану скелетом.

— Хоть тушкой, но я тебя утащу. Да, твою картинку с некромантом я положил тоже, летит с нами. Держись, внучка Розмари.

— Спасибо, Максик. Прости, твой намордник…

Максим сам поцеловал ее в лоб, к дьяволу суеверия.

Забрался в кабину, подключил связь. Фонарь неспешно опустился, отделяя их от этого мира.

В шлеме заскрипело, и почти не искаженный голос спросил:

— Конь, как слышите?

— Изба, слышу нормально. Включаюсь. Транспондер включен. Зажигание.

Пара тумблеров, самолет легонько задрожал, и правда, небесный алюминиевый конь. Засвистел турбиной, пока тихо, но все громче и громче.

«Делика» укатила с полосы. Ничего, вам хорошо уплачено… долгой счастливой жизни и легкой смерти, как говорится.

Максим взялся за ручку управления между коленей, левой тронул удобную, просящуюся в ладонь черную рукоять тяги. Огоньки замигали вокруг дисплеев, ожили и экраны, вот окошечко рулежной видеокамеры: полоса под самолетом, снег несет по расчищенному бетону, вот курс, вот температура двигателей и воздуха вокруг. Слева внизу ряды огоньков: все системы зеленые, как летний сад.

Привычно еще по тренажеру.

—Разрешите взлет, Избушка.

— Разрешаю.

— Земля прощай.

— Добрый путь, Макс.

Он вырулил на начало полосы, выпустил взлетную механизацию и поддал газ. Анна ойкнула в задней кабине, когда «Грипен» прижал их к мягким спинкам «Мартин-Беккеров»,1 завыл вьюгой, засвистал норд-остом.

Покатил, покатил, задрал острый нос… и в несколько секунд оторвался, пошел выше и выше.

Максим убрал шасси и лег на курс. Ускоряемся.

Ожили наушники в шлеме:

—Полетный контроль Красноярска, сообщите о себе.

Проснулись, аналоговнеты.

—Я двадцать три ноль семь, частный рейс пятнадцать двадцать шесть, Красноярск-Пулково. Вылетел из аэропорта Бородинского, укажите эшелон.

Никакого Бородинского в мире внизу не существовало. Вымышленный аэропорт только кодовое слово, говорящее диспетчерам, какая служба на самом деле скрывается за «частным рейсом». Те, кому положено «оказывать содействие» и вопросов не задавать. Диспетчер не пацан, понял, сказал после секундной паузы:

—Вас понял, двадцать три ноль семь. Займите эшелон семь тысяч, подтвердите.

—Я двадцать три ноль семь, ухожу на семь тысяч, подтверждаю, эшелон семь тысяч. Спасибо, друг. (Уже вовсе неофициально и даже против инструкций, плевать, недолго тут болтаться).

—Вас понял, принято, двадцать три ноль семь… удачного полета.

Тоже не по инструкции. Наш человек.

Максим довернул машину и легонько потянул ручку: бизнес-истребитель начал набирать высоту. Тяжеловат, пожалуй, но своя ноша не тянет.

Ладонь саднило, сводило, теперь пора сделать погорячее… как там они тренировались? И как Бродяга, скоро ли подаст весть?

Бродяга отозвался. Будто из-под земли, так слабо. Но отчетливо.

«Навстречу движению Земли, ты помнишь. Два маха, и заставь свою лапку пробить проход. Чуешь меня?»

Мысленно Максим ответил «чую, лохматый», и правда, как огонек в пустоте, где-то там, далеко и еще дальше. Сил, похоже, хватит на одну попытку, не более.

Бродяга отозвался «голый бубен».

«Сааб» шел вверх, словно радуясь: наконец-то, как ему, неверное, надоело стоять в темном ангаре, как стреноженному коню в стойле, хотя скорее птице в клетке… в полетах живут самолеты, а мне летать охота, ноги-крылья… какая гиль лезет в голову.

Руку кольнуло. И за загривке зашевелило лапками чувство опасности.

Кто? Откуда?

Он нацепил маску… автоматически. На всякий случай. Сначала на себя, да.

Кажется, знакомый запах… Максим понимал, само собой, обман чувств, проверенная, фильтрованная кислородная смесь ничем пахнуть не может, это же не советский МИГ с прохудившимся спиртовым бачком. Запах он уже некогда чуял. Вспышка в памяти. Пещера. Адская вонь, но сейчас слабая, если б не обостренные ощущения, упустил бы.

За левым плечом: он глянул в чистейшие зеркала на переплете фонаря.

Там среди облаков чернело. Тень, все больше, все гуще. Нагоняла самолет, ничего себе скорость. Шторм? Ураган?

Он попросил помощи у цветка. И увидел на секунду.

Да эта пакость больше аэробуса. Раза в три больше. Крылатый змей, пасть распахнута, там пробегают блики молний, как клыки сверкают. Змей стал всадником в рогатом шлеме: тевтонский пес-рыцарь, сверкают длинные шпоры-ножи, (бедный коник) потом птица, коршун, может быть, с блистающим острием загнутого клюва.

Он нагонял истребитель. И Максиму не нравился.

— Макс… душно, давит, дышать! — позвала Анна из задней кабины.

Пять тысяч. Пять с половиной.

Максим двинул рукоять газа вперед, пришпоривая «Грипен». Хлопок, дрожь по фюзеляжу: скорость звука.

Коршун снова стал темной тенью. Анна что-то забормотала, голос перешел в хрип.

Раз, два, перед левым глазом загорелось красное колечко нашлемного прицела. Максим отключил предохранитель на ручке управления, головой в шлеме навел кольцо на тень и снова увидел рыцаря. Тот доставал из ножен меч: сияющий желтым и голубым клинок. Вытянул острие к самолету.

— Максим! Прости…

Она еле дышала в наушниках.

Колечко стало зеленым-алым-зеленым-алым, чертова электроника не могла решить, что перед ней, слишком нечеловеческая цель.

Всадник стряхнул с меча голубовато-белую молнию и послал в самолет.

Максим автоматически сделал полубочку, огненная полоса ушла за хвост, но истребитель тряхнуло, запищали индикаторы радиоактивности… вот еще не хватало.

Колечко-колечко, стань зеленым. Есть.

В далекий край...

Палец до боли вдавил пусковой курок.

Из-под левого крыла вырвалась черная игла «Сайдуиндера», потащила дымную нить, ушла к всаднику. Помаши, помаши оглоблей, урод небесный, попробуй мечом отбиться от осы.

..товарищ улетает…

Максим ждал, пока проползут секунды, как же медленно, боги мои. Как ежа рожает.

Подрыв.

Перед шлемом всадника вспух дымный сполох, рассеялся. Там сейчас разлеталось облако поражающих элементов, зазубренные песчинки для адских шестерен.

Максим услышал вой… рев, стон, вместе и всё не ушами. Злой, отчаянный и разочарованный. «Грипен» качнуло, когда рыцарь осадил облачного коня и провалился вниз, разваливаясь, рассеиваясь, рогатый шлем еще крутился в потоках высотного ветра, но развеялся и он.

..на хер обратно в ад.

— Максим, отпустило. Что за дрянь была?

— Последняя шутка черта, солнце мое. Пять килограмм серебра мне пустил по ветру. Да еще освященного. Но не зря. Ты как?

— Держусь. Двигай, roztomily, хоть тушкой, но валим отсюда.

— Слушаюсь, мэм.

Максим кивнул и включил форсаж. Костюм привычно сдавил тело, главное, Анна в сознании, выдержит. Обратного пути и правда нет.

Пять.

— Аня, начинаем. Ты как?

— Пока жива. Газуй.

Он раскалял ладонь, рукоять стало больно держать, сверлит раскаленным прутом… но надо, надо, Муций. Как же просто, старинный паровоз толкает по рельсам машину времени, и искры вокруг. И мигают цифры отправления и прибытия на древних индикаторах. Нам бы ваши проблемы, док.

Четыре.

Воздух уплотнился, небо налилось темнотой, хотя солнце… а где солнце? Вот этот голый нестерпимый шарик? Двигатель кашлянул, но тянул, тянул, хвала Одину, молодцы, свеи. Максим двинул сектор газа до упора вперед, выходя на форсаж, поднял ладонь… и увидел, как дымится черная перчатка. Боль отдавала в плечо и дальше, куда-то под сердце. Однажды под сердцем кольнет…

Три.

Раскрыть впереди вход: Адам описывал в инструкциях, как оно может выглядеть, меж строк читалось, сам страшно сожалел, что не увидит. Живи спокойно, мил человек. Не лезь в черные дыры.

В черноте огненное кольцо перед носом, тонны летящего истинно как пуля металла в космическом холоде, обмерзают кромки крыла и переднего оперения, интересно, откуда тут воздух, из прежнего мира или уже нового? С концов переднего оперенья срываются голубоватые сполохи.

Бродяга сигналил, пульсировал мыслью, сюда, сюда, бесхвостый, жми, я устал держать тебя на линии. Я уста...

Два.

Самолет содрогнулся, двигатель смолк. Заглох. Максим мгновенно, отработанно сотни раз на тренировках, выключил зажигание, снова включил, за бортом минус девяносто Цельсия, это ненормально, коллеги, мы его теряем….

Двигатель взвыл и загремел снова. Огненная дыра приняла самолет и выплюнула через долгие три секунды куда-то еще.

Один.

Экраны мигнули.

«Сааб» потерял под крыльями воздух, провалился на сотню метров, поймал поток.

Максим сжимал зубы, думая неуместно, а есть ли там, ну, там, зубной врач? Похоже, челюсти он переломает.

Он уже погасил полыхнувшую перчатку, благо, материал негорючий. Но вонь жареной плоти заполняла кабину, боль удалось подавить, пока, потом придется худо, силы ушли все, и цвет… цвет вряд ли поможет. Максим хотел проверить, прожгло ли в ладони сквозную дырку, но некогда было. Положит самолет на курс… Бродяга высветил в мозгу алую линию… сюда, павиан. Теперь курс появился и на дисплее, подключилась новая карта, зверолюд притащил флешку перед самым вылетом.

Чужие земли. Другие очертания, два материка в этом полушарии, восточном, оба близ экватора, один похож на пьяного осьминога, со щупальцами фьордов, второй на репу. Но главное, остров. Вот же он, подсвечен на карте розовым.

«Грипен» снижался, в ушах заломило, череп иногда жмет слишком умным, это правда. Но зато они покинули космическую черноту, пробили облака, в кабины хлынуло розовое, вечернее солнце, а внизу появилось море, синее-синее, в сиреневой туманной дымке. Закутано в цветной туман, так ведь.

Убрать форсаж… не свалиться в штопор.

— Максим!

— Жива? Жива, чертовка?

— Максим, твою так, они отпали! Они просто отвалились, и язык человечий… я живее всех живых, я как огурец! Кой черт, я горы сверну! Давай, милый, сажай нас… нежно.

Она больше не пришептывала.

— Рога сохраним. Ань. А то не поверит никто. Формально мы на том свете, ты свободна.

— Ага, мне сделаем гребень, тебе мундштук.

Запищала связь, автоматически подстроилась, в наушниках шлема зазвучал мужской голос, незнакомый, средних лет:

— Алоха, Конь, вы слышите? Конь, вы слышите?

Максим переключил связь, стараясь меньше двигать рукой. В перчатке горелая дыра, с обеих сторон… как он и опасался. Боль, ты не зло, но уйди, скройся пока… будет время.

— Слышу, кто вызывает?

— Капитан-командор Фората, наш друг просил приготовить встречу. Лохматый, он самый. На вашем компасе это юго-запад архипелага, заходите оттуда. Второй остров, там твердая полоса. Ваш одр должен сесть, да еще с тормозным парашютом. Включаю систему привода посадки, подтвердите.

На экране засветились желтые и зеленые огни, красных не было. Проекционная система отбросила зеленые линии на лобовое стекло. Идеально.

— Нормально, снижаюсь. Есть у вас медики там? Мы оба убогие, инвалидные. У меня рука, у… (нее рога, но пока промолчим).

— Найдем вам медиков, лучших, хоть людей, хоть колдунов. Республика свободных островов Антилии приветствует вас! Официально вышло?

— Сойдет.

Миляга этот Фората, похоже.

Где-то на фоне знакомый баритон сказал кому-то:

— Приперлись ваши летучие обезьяны, Сарочка, как обещал...

Остров, зелень, пышная, роскошная до неприличия.

Приводы посадки: ОК, двигатель: ОК, скорость и высота… устроит.

Он осторожно, нежно потянул ручку газа назад. Тише, тише ползи. Тумблеры и кнопки слева… раз, два, посадочная механизация выпущена.

Три минуты.

Еще три зеленых огонька.

Шасси выпущены.

«Сааб» легонько задрожал, потеряв аэродинамическое совершенство. Теперь он неуклюже цеплялся за плотный, густой воздух выпущенными закрылками. Качнул носом, зашевелил автоматическим передним оперением. Лови волну, не падай.

Две минуты.

Берег, человеческие фигурки, кто-то смуглый в одних алых трусах машет, как ненормальный… черные лодки у дощатого причала...

Минута.

Полоса началась сразу. Бело-красный полосатый бетонный барьер, и серая лента понеслась под крылья, ближе и ближе. Роскошные деревья по сторонам, гибкие, голые стволы: не пальмы, у пальм не бывает золотой листвы в алых цветах.

Асфальтированная, что ли, с белой прерывистой линией. Немного коротковата, но с парашютом пойдет.

Максим плавно опустил нос и убрал тягу.

Касание.

Колеса почти без толчка раскрутились, истребитель встал на три точки, обжимая амортизаторы стоек. Неслышный за свистящим гулом хлопок: за хвостом расцвел бело-оранжевый бутон тормозного парашюта.

Посадка.

«Слейпнир» стал за три метра до конца полосы, перед морем голубоватой травы. Свист утих.

Славно как. Дальше тишина.

Анна спросила в наушниках:

— Идем жить заново?

— Идем, — ответил он и отпер фонарь кабины.

20 апреля 2026 г.

1Марка катапультных кресел