Ожившие камни
Камень первый. Персей. Глава первая. Неведенье-невиденье.
ОЖИВШИЕ КАМНИ.
Камень первый.
ПЕРСЕЙ.
"Я не вижу", - сказала Любовь.
Пролог.
Взгляд в прошлое.
Говорят, когда моя мать зачала, шёл золотой дождь. Говорят даже, что это был не просто дождь, а семя бога, а то и сам бог... Глупости – в ту комнату, где отец прятал от света мою мать, не проник бы ни дождь, ни бог – у них не хватило бы на это никакого золота.
Моего отца некоторые считают отцом моей матери, а меня – его внуком. Глупцы. Да, он действительно старше её, но он не отец ей – муж. Отец он мне. А золотой дождь? Ну что ж, наверное, кому-то повезло.
***
Не всё то золото, что блестит, - сказал кто-то. Что – блестит? – мог бы спросить я когда-то. Что такое – "блестит"?
Теперь не спрошу. Теперь я знаю.
Меня зовут Персей. Глупое имя, не спорю. Наверняка каждый из нас когда-нибудь да бывает недоволен своим именем. Я привык.
А почему Персей? Отец говорил, что груди, прекраснее, чем у моей матери, нет ни у кого в мире. Не "на свете" – так бы он ни за что не сказал при мне, - а именно "в мире". А ещё он говорил, что я единственный мужчина, который касался этой груди, кроме него самого, конечно. Мне он мог это простить и разрешить, но всё равно поспешил отучить от материнского молока. Мясо – вот пища настоящего мужчины. А грудь – это не пища. Для настоящего мужчины, конечно.
Но это всё глупости. Как и то, что мой отец решил назвать меня Персеем. В честь того, что я единственный, кто кроме него прикасался к груди моей матери. Смешно? Не пытайтесь меня обмануть – я же слышу, как вы смеётесь. Я слышу...
***
Её называли Медузой Горгоной – Горе Гонящей. Те, кто встретился с ней взглядом, не знают больше горя. Или – не знают большего горя? Никто не знает, а те, кто знает – не скажут. Всё, что от них осталось – камень. Немой, холодный камень. А какое горе может быть у камня? Не жалуется ведь.
Настоящее.
- Бог любит тебя, - утешают люди друг друга.
А бог смеётся.
Бог любит...
Глава первая.
Неведенье-невиденье.
Глухой зал без окон, казалось, дрожал – отблески огней метались по стенам, сталкиваясь, сплетаясь с тенями, и вновь разрывая неверные и недолговечные узы. Факела не чадили, дрова в каминах почти не трещали – всё было спокойно. И только отблески огней метались по стенам, то гоняя тени, то убегая от них – и оттого казалось, что стены дрожат.
В зале сидели двое – за столом, рядом с одним из трёх каминов. Хозяин – лицом к единственному входу, гость – лицом к хозяину.
- Хорошее вино, Оракул, ты зря отказываешься, - похоже, не в первый уже раз повторил хозяин.
Тот, кого назвали Оракулом, прикоснулся к золотому кубку – а какая ещё может быть посуда в царском доме? – но, посмотрев, отставил его, расплескав несколько капель. Руки гостя дрожали.
- Богов, конечно, надо чтить, Оракул, - сказал царь, взглянув на влажные пятна, оставленные пролитым вином на скатерти, - но не отдавать же им всё!
- Они сами возьмут, Акрисий. Даже здесь, под землёй – доберутся и возьмут. Ты ведь веришь в богов, царь?
- Я приношу им жертвы и даже иногда молюсь.
- Но ты веришь в них? – Оракул подался вперёд, едва не опрокинув кубок с вином.
За спиной гостя хлопнула входная дверь. Неожиданный звук заставил Оракула вздрогнуть и вжать голову в плечи. Хозяин же явно обрадовался – то ли тому, что не придётся отвечать на вопрос, то ли тому, кто вбежал в зал.
Мальчик. Лет тринадцати, с чёрными, до плеч волосами, с длинными, как у девушки, ресницами и широко открытыми, кажется, даже не мигающими глазами, цвет которых невозможно было разобрать по вине мечущихся в них отблесков потревоженных огней.
- Здравствуй, отец! Это ведь дядя Оракул? Здравствуй, дядя Оракул!
- Погуляй, Персей, нам надо поговорить.
- Хорошо, - легко согласившись с необходимостью уйти, кивнул мальчишка и побежал обратно к двери. – Но ты помнишь? – не оборачиваясь, спросил он. – Сегодня ты учишь меня обращаться с мечом!
- Я помню! Ступай.
"Ступай", - услышала уже захлопнувшаяся дверь. Тени утроили в честь убежавшего новый танец и долго ещё не могли успокоиться.
- Красивый мальчик, - пробормотал Оракул, подходя к чаше для омовения рук – бокал с вином всё-таки опрокинулся, и теперь по скатерти расползалось багровое пятно, а дрожащие руки Оракула казались перепачканными кровью.
- Лучше бы ты на девочек внимание обращал! – усмехнулся Акрисий.
За дверью, где-то далеко в коридоре, ведущем к глухому залу под землей, раздался детский смех, заставив Оракула вздрогнуть снова.
- О, боги! Он смеётся!
- Дети должны смеяться, Оракул, - произнёс, вставая из-за стола, царь Акрисий и снял со стены меч – кривое лезвие походило на улыбку – ту, которая исказила лицо гостя после слов хозяина. Холодная улыбка, улыбка смерти.
- Я сегодня видел сон, царь.
- Я вижу их каждую ночь – если засыпаю, - сказал Акрисий, рассекая воздух несколькими ударами. Тени на стенах испуганно замерли, мелко дрожа.
- И это снова был страшный сон, царь.
- Именно поэтому я предпочитаю не засыпать, а любить свою жену. Любить, забывая обо всём и забываясь уже под утро. Поэтому и советую тебе – обрати внимание на девочек, Оракул.
Гость сделал вид, что не услышал последних слов.
- Почему смеётся твой сын, царь? Я давно не слышал человеческого, а тем более, детского смеха - почему же смеётся твой сын?
- Он не видит страшных снов, - пожал плечами Акрисий, преувеличенно внимательно разглядывая лезвие меча у себя в руках.
Оракул хмыкнул недоверчиво, но ничего не сказал.
- Я, наверное, пойду, царь...
- Иди. И – посмотри на девочек.
У самых дверей гость обернулся.
- Почему ты сам учишь сына фехтованию, Акрисий? – спросил он, глядя не в глаза хозяину, а на кривую усмешку клинка у того в руках.
- Тебе лучше не знать, Оракул.
Меч в руках царя превратился в маленький вихрь – и было уже не разобрать, похож ли его клинок на улыбку.
Оракул осторожно прикрыл за собой дверь и пошёл вверх по коридору. Лестница. Ещё коридор с дверями вдоль стен и стражей у некоторых из дверей – всё-таки царский дом. Ещё одна лестница наверх – и в новом коридоре уже есть окна, и погашены факела – здесь в них больше нет надобности. Снаружи день.
Но день вот-вот закончится - и придёт ночь. И снова будут сны – страшные сны, которые отучают людей смеяться.
- До свидания, дядя Оракул! – крикнул, пробегая по коридору Персей, сын царя Акрисия и красавицы Данаи. Он бежал – и смеялся.
Снаружи был день, и не было надобности в свете факелов – в коридоре есть окна. Отблески пламени не мешали разглядеть глаза мальчика.
Мешало другое.
Глаз не было...
Нет, за длинными, похожими на девичьи ресницами не зияли чёрные пугающие провалы – но и глаз не было за ними. Два маленьких зеркала, в которых ничего не отражается.
Мальчишка пробежал мимо, смеясь и не ощупывая осторожно дорогу, а уверенно ступая, не боясь споткнуться, задеть что-то...
"Он не видит страшных снов", - вспомнил Оракул слова Акрисия.
Он не видит...
***
- Лови!
Я не поворачиваюсь на голос – я просто протягиваю руку и достаю из воздуха брошенное яблоко. И следующее, которое летит следом за первым – тоже. И бросаю его обратно – мне хватит одного.
- Я завидую тебе, - говорит отец. – Я бы так не смог.
Его слова меня удивляют, потому что я отчётливо слышал, как он поймал брошенное мною обратно второе яблоко. "Я бы так не смог". Правда, обратно я бросил только один из двух пойманных плодов, но уверен, что отец поймал бы и оба. Я не стал проверять и просто захрустел своим. Через секунду мы хрустим уже вдвоём. Дуэтом.
- Отец...
- Да, Персей?
Яблоки съедены, можно и поговорить.
- Вот есть ты, я, мама, наставники, Оракул, стражники и слуги во дворце... А ещё?
- Ещё? – произносит он так, словно не понимает, о чём я спрашиваю.
- Ещё люди – есть? И почему я с ними не встречаюсь? Ведь тот же дядя Оракул живёт не во дворце.
Отец молчит. Он почему-то не хочет говорить со мной об этом. И не только об этом – я давно почувствовал, что в моём присутствии о многом не говорят. Стоит мне войти, и плавно текшая беседа сбивается, натыкаясь на неосязаемые пороги; говорящие начинают подыскивать слова, боясь сказать лишнее, а то и вовсе умолкают.
Что, отец промолчит и сейчас?
- Людей много, Персей. И не только людей.
- А где они – все эти люди и не только? Во дворце их нет!
- Я приглашу кого-нибудь.
- А нас?
- Что – нас?
- Нас кто-нибудь пригласит?
***
Мы не стали ждать приглашения. Мы поехали в город. Управлять квадригой отец мне не доверил – "это тебе не царский ипподром". То, что город оказался буквально вокруг дворца, меня нисколько не удивило – я не раз слышал его звуки, вдыхал запахи, рождённые за стеной. И вот теперь всё это было вокруг меня.
Радостно кричащие люди, брешущие на сто голосов собаки, с грохотом летящие навстречу колесницы – чаще двойки, но была и одна квадрига. И запахи: деревья, цветы, травы... Много навоза – во дворце такого не встретишь даже в конюшне.
- Царь! – шумели люди, и их становилось всё больше вокруг, так что отец остановил колесницу, а его воины, шедшие пешком, успели нас догнать и теперь, когда мы сошли на землю, чеканили шаг позади нас. Но мы с отцом шли быстро, и телохранители, подчиняясь желанию царя, чуть отстали – на длину половины копья, чтобы в случае необходимости успеть ударить нападающего первым. Второй бы и каждый следующий за ним нападающий уже наткнётся на сомкнутый строй – главное успеть ударить первого.
Вокруг стало свободнее – мы поднялись на какой-то холм, и люди, оставшиеся за какой-то гранью, возможно, за стеной из щитов телохранителей отца, притихли.
- Радуйся, народ Аргоса! – громко, разрывая тишину в мелкие клочья, воскликнул отец. – Сегодня я решил представить вам своего наследника Персея! Когда-нибудь он займёт моё место на троне, но надеюсь, место в ваших сердцах он займет уже сейчас!
Люди кричали и, похоже, были рады мне. А мы – уехали. Почти сразу.
- Ну, как? – спросил отец, когда квадрига пересекла ворота дворца.
- Их так много! Я думал – оглохну!
- Их ещё больше, сынок. Гораздо больше.
- А боги? Они тоже были там, на площади?
Отец не ответил, и я, не касаясь его лица, мог уверенно сказать, что губы его сжались, а меж бровей легла морщина.
- Они были там, Персей, - вместо отца ответил мне дядя Оракул, молча сидевший до этого в кресле у камина, спиной к нам. Отец вздрогнул и даже схватился за рукоять меча – я слышал, как звякнула рукоять о кованый пояс - но потом устало вздохнул, и, подойдя к камину, сел рядом с Оракулом. – Они любят, когда много людей. Их легче убивать тогда, - договорил Оракул.
- Не забивай парню голову, дружище, - вздохнул отец и дёрнул за нить колокольчика, зовя слугу-виночерпия. – Иди погуляй, Персей. Во дворце.
- Кого тогда легче убивать, дядя Оракул? – спросил я, уже выходя из зала. – Людей или богов? Когда много людей?
И даже стоя у двери, я почувствовал, как оба они вздрогнули. И, наверняка, у дяди Оракула затряслись руки. Очень сильно затряслись. И, когда придет виночерпий, Оракул откажется от кубка – он не хочет, чтобы кто-то решил, будто руки у него трясутся из-за вина. Но люди всё равно думают именно так, только уверены, что пьёт он у себя, в полном одиночестве, а в гостях просто стесняется.
Но он не пьёт – я знаю. От него не пахнет вином.
От дяди Оракула пахнет страхом.
Но я не говорю об этом отцу и никому не говорю – пусть думают, что Оракул просто пьёт в одиночку.
Я шёл, а в ушах гудели голоса – сотни? тысячи? И запахи – дразнящие, раздражающие, отвратительные и приятные, новые и знакомые, забивающие друг друга, заставляя то принюхиваться, то затыкать нос... Сотни, тысячи...
Так много!
"Они любят, когда много людей. Их легче убивать тогда".
***
- Улыбнись, мама! Ну, пожалуйста...
Она улыбается – и я ладонью ловлю эту улыбку, которая повторяется на моих губах. Повторяется – потому что я похож на мать.
- Красивый мальчик, - слышу я вслед голоса служанок, когда иду по коридорам. – Такой красивый...
Пойманную на ладонь улыбку доношу до камня – и холодная скульптура начинает улыбаться…
- Поразительно, - произносит мать. – Так похоже... Не знаю, всегда ли так хороша моя собственная улыбка, и бывает ли она вообще так хороша.
Я прикоснулся к мраморному лицу статуи – и отдёрнул руку.
"Так похоже…"
Мать стоит в трёх шагах от своей мраморной копии – и я знаю, что она не сделала ни шага, но...
"Так похоже…"
Я ловил её улыбку ладонью, чтобы донести до камня, чтобы пальцы в любое мгновенье могли вновь ощутить этот нежный рисунок губ, чьи уголки лишь чуть приподняты кверху... Я ловлю эту улыбку ладонью, пальцами, иногда чувствую её прикосновение к своему лицу...
"Так похоже…"
Три шага – между моей прекрасной матерью и созданной мною статуей.
Левой рукой я касаюсь улыбки на мраморном лике, делаю шаг – и правой ловлю растерянную улыбку на живом лице.
- Так похоже, - повторяю я её слова. – Но это другая улыбка, мама.
Она молча подходит на шаг и прижимается лицом к моей груди. Слезы.
- Мальчик мой...
Я вырываюсь и выбегаю прочь из комнаты матери.
Мальчик...
Отец рано приучил меня к пище настоящих мужчин, но имя у меня осталось. Персей.
Я уже работал со служанками, с гостьями, создавая их мраморные подобия... Говорят, скульптур, равных моим, нет. И отец разрешил мне ещё раз прикоснуться к груди моей матери – и не только груди. Нет, ничего такого, конечно, не было, но, создавая скульптуру, я ловил каждую линию её тела.
- Это твоё лучшее творение, - скажет мне царь Акрисий, мой отец. А мне в лицо бросится огонь. Царь усмехнётся, через всю комнату почувствовав объявший меня жар, и повторит: - Это твоё лучшее творение, Персей. Пожалуй, не стоит его повторять. Не хочешь ещё раз высечь... – Тут он запнётся на полуслове, засмеётся над собой, а потом исправится: - Ещё раз создать эту девочку – пастушку Галатею?
Ему смешно, а мне слышатся перешёптывания всех этих служанок-пастушек-прях за моей спиной:
- Какой красивый мальчик...
Когда я создавал с них статуи, когда ловил изгибы бедер и округлости грудей, их дыхание сбивалось, губы оказывались слишком близко – так, что обжигали прикосновением...
А я спешил перенести это возбуждение в камень. И потом говорили, что скульптур, равных моим, нет...
Только все эти пастушки-служанки обиженно сопели, будто я чего-то им не дал, а их: "Мальчик…" – звучало потом насмешливо.
Мальчик.
Да, я вспыхивал рядом с ними, чувствовал, как внезапно пересыхают мои собственные губы, вздрагивал от влажных и горячих прикосновений – и спешил прочь, ближе к холодному камню, чтобы отдать ему возбуждение моих натурщиц – и собственное возбуждение, которое пугало меня.
- Мальчик...
А когда я поймал в ладонь улыбку своей матери Данаи, когда нёс её к камню... Я захотел вернуться. И поэтому горел, как пламя в любом из трёх каминов этого подземного зала, когда отец хвалил мою работу и советовал заняться другими – пастушками-служанками.
Только ведь у других нет этой удивительной улыбки, а изгибы и округлости можно найти и в камне. Я понимаю тебя, отец, и завидую твоему счастью – у тебя есть моя мать. У меня она тоже есть, но для меня она – мать. И улыбка, пойманная в ладонь...
Служанки-пастушки-пряхи-поварихи.
- Мальчик... – слышу я вслед. Насмешливо и томно, и слова их жарче прикосновений. Но я касаюсь их губ – и не нахожу ТОЙ улыбки. Поэтому они и насмешливы напоказ, поэтому и обижены в тайне.
А я прихожу к этой скульптуре – моей лучшей работе – и провожу кончиками пальцев по лицу... Если бы этот камень мог потеплеть! Если бы забилось сердце в этой холодной груди, если бы эти губы могли шептать мое имя...
- Персей! Отец ищет тебя!
И я бегу от своих мыслей.
Но...
Если бы...
***
В этом зале стоят мои работы. Служанки-пастушки... Это даже не зал – двор с садом и многочисленными портиками. И в этом саду-зале стоят мои работы. Очаровательные служанки-пастушки и прекрасные гостьи – обиженно-прекрасные, разочарованно-очаровательные, с чьих губ, кажется, вот-вот слетит стон или сладостный вздох... И воины – в доспехах, с оружием. Мужчины получаются у меня хуже – я не чувствую их тел, а панцири не дышат. И лица их – излишне невозмутимые, эдакое сверхспокойствие. Разве что у лохага дворцовой стражи на лице лёгкая улыбка – но это не исключение, потому что его улыбка спокойна. С такой улыбкой на губах идут в бой, говорит отец. С такой улыбкой идут на смерть – и живут с ней, покуда смерть не пришла.
- Как и положено хладнокровному бойцу! – смеётся мой отец. Наверное, он прав, но я знаю, что мужчины у меня получаются хуже – доспехи не дышат и не греют ладоней, и ударам сердца сквозь них не пробиться.
В этот-то зал-сад я и вошёл, и, двигаясь меж многочисленных колонн, клумб, касаясь "лиц" своих творений, направился вглубь, к фонтану. Тихое журчание воды не скрывало присутствия двоих человек. Один из них – мой отец Акрисий. Вот он сейчас усмехнулся. А второй?
- Неужели это чудовище добралось и сюда? – спросил этот самый второй.
Дядя Оракул. Наверное, его руки снова мелко трясутся. О каком чудовище он говорит? В саду нет больше никого кроме этих двоих и меня. Ну, разве что ещё мои скульптуры.
Отец смеётся.
- Обернись, Оракул! Сейчас это чудовище доберётся и до тебя!
Дядя Оракул наконец слышит мои шаги, испуганно вскрикивает – и падает в бассейн под хохот моего отца, который тут же начинает помогать ему выбраться. Дядя отбивается, но потом утихает и позволяет достать себя из воды.
- А, это ты, малыш Персей. А я испугался, что это и впрямь – ОНА...
- Слышишь, Персей? – хлопает меня влажной ладонью по плечу отец. – Оказывается, есть мастер, чьи скульптуры не хуже твоих!
Вообще-то я уже знаком с работами десятков ваятелей – в том числе и тех, кто признаны лучшими. Я ведь учился на чём-то. Учился у кого-то. Так что я с уверенностью могу сказать:
- Наверное, это потому, что у него лучше получаются мужчины.
Отец хохочет так, что кажется – ещё чуть-чуть, и ближайшие портики обрушатся. Но ведь изваять женскую фигуру лучше, чем я – нельзя. У кого-то удаются лица, у кого-то – руки, у кого-то что-то ещё, но у меня получается всё это, и ещё – движение, которое не просто застывшая неподвижность модели, а именно движение – пойманное на половине, когда вот-вот опустится поднятая вдохом грудь, когда ещё миг – и дрогнут губы... Так больше никто не может – я знаю. И отец это знает – он касался моей Данаи...
Но отец смеётся.
- Боюсь, до этого мастера тебе далеко, Персей, сынок.
- Бойся, Акрисий, - дробно стуча зубами, мрачно произносит промокший до нитки Оракул. – Только бояться и стоит, если твоему сыну вдруг станет близко до этого мастера.
- Уже ему-то, - потрепав меня по волосам, говорит отец, - нечего бояться подобной встречи!
Стук зубов дяди Оракула стихает на миг, а потом дядя нехотя соглашается:
- Ты прав, Акрисий, ему можно не бояться...
Потом служанка принесёт дяде Оракулу сухой хитон и тёплый плащ, заденет меня теплым и мягким бедром, проходя мимо. Потом другая принесёт вино и фрукты – та, возле скульптуры которой я стою, и, проходя рядом, вдруг чмокнет меня в уголок губ. Я мог бы увернуться, но не стал, так что на мгновение она оказалась так близко ко мне.
- Но ведь эти фигуры, - спросит просохший, но всё равно трясущийся дядя Оракул. – Это – ЕЁ работа?
И снова смех отца, и служанка убегает прочь, оставив тепло своего излишне горячего прикосновения и тень слов "мальчик мой..." у меня на губах.
- Это всё - его работы, Оракул. Сравни убежавшую девчонку и статую, у которой стоит мой сын!
- Поразительно! – выдохнет изумленно дядя Оракул. – Так похоже...
Десять шагов.
Десять шагов между Оракулом, моим отцом – и мной, стоящим рядом со скульптурой, изображающей убежавшую девчонку. И эта девчонка, принеся вино и фрукты, не приближалась к Оракулу на расстояние прикосновения. Потому что все знают – он не пьет вино в гостях, да и отец предпочитает угощать его сам, не доверяя прислуге. Десять шагов, но...
"Так похоже…"
Даже если, идя к бассейну, он коснулся руками этой статуи – он не может сравнивать её с оригиналом. Она не приближалась к нему на прикосновение...
Можно в бою чувствовать противника за пределами прикосновения – бряцание доспеха и оружия, запах пота, звук дыхания, тепло разгоряченного схваткой тела, движение и гул рассекаемого воздуха - обещающие, указывающие движение... Я знаю – я умею, никто из моих товарищей по учебным поединкам не может застать меня врасплох. Но ведь здесь не бой. Да, от девушки исходит запах – но ведь он не позволяет угадать её линий и форм – хоть с десяти шагов, хоть с трёх. Для этого необходимо касание. А скульптура и вовсе – не запаха от неё, ничего... Но...
"Так похоже…"
- А ты уверен? – вырывает меня из раздумий голос дяди Оракула. – Ты уверен, Акрисий, что среди этих скульптур нет ЕЁ работ?
Отец не отвечает ему. Вместо этого он обращается ко мне.
- Персей, ты сможешь изваять дядю Оракула? Пусть он убедится...
- Нет, его не смогу. Он всё время трясется – камень так не может.
- А ты попробуй.
Я попробовал. Дядя решил "ваяться" без доспехов. Правда, после этой работы я решил, что отныне мужчин буду изображать только в доспехах. Потому что у дяди Оракула нет тех изгибов и округлостей, зато дыхание его учащалось, как и у всех этих служанок-пастушек... Да и не только дыхание у него учащалось. Неприятная работа. Когда я работал бедра, дядя пару раз дергался и шептал, как те девчонки: "Мальчик...". Поэтому бедра я поспешил сделать как можно быстрее, при этом не выпуская резец из руки – это удерживало дядю от ненужных движений. Мало ли что – вдруг что лишнее отобью у скульптуры. Или у оригинала. Жалко же будет – вся работа насмарку.
Отец был рядом, если не оказывался занят срочными делами, и то и дело повторял:
- Обращай внимание на девочек, Оракул! – и смеялся.
Статуя удалась. Даже дрожь – нет, камень не дрожал, но если коснуться его, то легкая шероховатость заставляла думать, что мраморное тело мелко трясется...
- Поразительно! Даже ОНА так не сможет!
- Она? – спросил я у дяди Оракула, с трепетом касающегося своей мраморной копии.
- Медуза, - ответил он. – Горгона. Горе гонящая...
Так я впервые услышал о Медузе.
Странно – скажете вы? Ведь о ней знали все…
Но ведь я тогда многого не знал даже о себе – а о Медузе тем более не мог знать. Отец не пугал меня рассказами о том, чего боятся другие люди, и эти другие тоже молчали.
Так что только тогда я услышал о ней впервые.
- Ты-то можешь её не бояться, мальчик, - сказал дядя Оракул, не спеша оторваться от своего повторения в камне. – Ты – можешь...
- А почему её должны бояться другие? – спросил я.
Ответить дяде Оракулу не дал мой отец.
- Я потом тебе это объясню, Персей. Потом – ты слышишь меня, Оракул?
- Да, Акрисий...
Я много тогда не знал себе. Одной единственной малости.
"Потом, Персей..."
***
Я начал ходить в город. Один, тайком. Я шёл пешком, потому что грохот царской квадриги мог меня выдать. Я одевался в грубый солдатский хитон, цеплял пояс с кривым мечом, на ноги – тяжёлые, но прочные сандалии – чтобы даже прикосновение к одежде, звук шагов не выдали того, кто я. Я не боялся – не умел. Просто был осторожен, чтобы не было причин бояться у отца и матери.
Город встречал меня сотнями запахов, сбивавших с толку, тысячами прикосновений, которых я избегал – как в боевом танце, только не обнажая при этом меч.
Сладкий запах женских благовоний – излишне сладкий, такими не пользуются даже служанки во дворце, а моей матери благовония и вовсе ни к чему. А тут, вдобавок к приторному запаху – фальшиво томный вздох – и голос:
- Такой красивый мальчик... Не хочешь приятно провести время?
И прикосновение к лицу руки, словно желающей поймать мою улыбку...
Я ускользаю от профессионально нежного касания – и теряюсь в толпе, успевая избегать других прикосновений.
Запах металла, звон перекладываемого оружия, тёплый привкус ржавчины, касающийся губ... Потом мягкие шаги сбоку – и по плечу меня хлопает тяжёлая рука:
- Нравятся клинки, юный воин?
Ускользаю из-под тяжёлой руки, заставив её хозяина потерять на миг равновесие, и с лёгкой – как витающий здесь привкус ржавчины – улыбкой на губах говорю:
- У меня уже есть клинок.
Я не обнажаю меч – просто скольжу дальше. Не стоит портить торговцу день – пусть продолжает хвалить свои клинки, так и не коснувшись моего.
Скольжу дальше – меж тел, движений, звуков, запахов...
Новый запах – дразнящий ноздри ароматом горячего хлеба и мяса под терпким пряным соусом.
- Не жалей денег, красавчик! Съешь кусочек моего мяса!
- Я предпочитаю баранину, - и скольжу дальше, чувствуя, словно касаюсь их кончиками пальцев, как изумлённо хлопают ресницы торговца – он ведь именно бараниной и торгует.
Смех сзади – похоже, он понял-таки мою шутку и свою ошибку.
Запах и шелест тканей, треск разрываемых и разрезаемых материй – и приторный голос владельца вместе с изучающим прикосновением к краю моего плаща:
- Пристало ли юному герою ходить в таком простом наряде? Оденься в моей лавке, юноша, и не за героя – за бога станут принимать тебя люди!
- Я ещё успею стать богом, торговец, - и скольжу дальше, высвободив из его цепких пальцев свой плащ.
От прикосновения к прикосновению, от касания к касанию. И снова – от. Прочь, прочь... От голоса к голосу, от запаха к запаху. И снова – от. Ускользаю, будто меня нет среди них, будто их нет вокруг меня.
А вот – тишина и пустота. Прохлада меж высоких стен соседствующих домов, лёгкий ветерок, случайный луч, тепло касающийся щеки... Замираю, не спеша ускользнуть, удалиться от этого прикосновения...
Шаги – и луч сам убегает от меня - наверняка, греет сейчас затылок человеку, вошедшему в пустой коридор проулка. Ещё двое заходят с другой стороны.
- Заблудился, парень?
- Нет, я уже ухожу, - и скольжу вдоль стены мимо этого, который один...
Рука, грубо толкающая меня в плечо, и хохот тех двоих, что стоят уже всего в двух шагах позади меня, в двух шагах друг от друга.
- Нет, ты ещё не уходишь, красавчик.
И снова – смех. Смеются по-прежнему те двое у меня за спиной, причём, один делает шаг вправо.
- Я уже ухожу, - повторяю и скольжу под руку, вдоль солнечного луча скрытого от меня человеком, заступившим путь. Смех за спиной стихает, рука пытается поймать моё плечо, звук, с каким сталь покидает дешёвые ножны... Да и сама сталь, судя по звуку...
Скольжу – от тела к телу, от движения к движению, от запаха, от звука – прочь, прочь, от...
- Ах, ты!..
Сталь рассекает воздух, который не может скользить, как я. Сталь касается плаща, который не может скользить так же быстро, как я. Сталь хочет коснуться и меня – но я скольжу - и скольжу быстро. Ускользаю.
Рукой – по лицу. Со всего размаха, но так, чтобы ладонь успела запомнить кривую линию сломанного носа, широкие, выступающие надбровья, шрам на щеке, изгиб полных губ...
Ладонь запомнила.
Скольжу вдоль луча, потом резко выхватываю меч, чьё лезвие изогнуто подобно улыбке – и поворачиваюсь к забиякам.
Звук рассекаемого мечом воздуха заставляет их на время замереть.
- Я уже ухожу, - громко повторяю, не спеша, впрочем, делать шаг назад.
Они молчат, тяжело дышат, они перекладывают из рук в руки свои дрянные мечи.
- Да это же Слепой! – восклицает один из них. Похоже, они приняли меня за другого, о чем я и спешу им сообщить.
- Я не Слепой, я – Персей...
Один скользит вдоль правой от меня стены, другой на четвереньках, стараясь сопеть как можно тише, подбирается ко мне поближе и замирает, сдерживая дыхание, у самых моих ног. Третий, тот, что по ошибке назвал меня Слепоем, остаётся там же, где стоял.
- Подойди ко мне, красавчик, и я помогу тебе выйти из этого проулка.
Тот, что был справа, уже сзади, он уже не скользит, он с грохотом, подобным издаваемому мчащейся квадригой, несётся в мою сторону. Шаг влево – и грохочущая "квадрига" спотыкается о того, что сдерживал дыхание, стоя на четвереньках у моих ног. Третий, прыжком обходя место их столкновения, бросается ко мне...
Запах... Движение... Шелест плаща, скрип сандалии, звон монет в худом кошельке на его поясе... И свист стали – меч в левой руке...
Всё как на уроках фехтования с отцом и его воинами – шаг в сторону, лезвие встречает лезвие, скользя гардой к гарде, потом – поворот кисти против движения не успевающей остановиться руки, выброшенной вперёд в довольно бестолковом колющем выпаде...
Похоже, я перестарался. Его меч со звоном падает на камни улицы, а кисть от резкого поворота неприятно щёлкает. Вот он уже стоит на коленях, воя от боли в вывихнутой руке – я перестарался.
Легко скользнуть ладонью по лицу, запомнив каждую черточку, не искажённые, а подчёркнутую гримасой боли – и прочь из коридора-улицы.
От запаха к запаху, от звука к звуку, скользя между движениями...
- Но он же слепой! – обиженный голос в спину. Не "это же", а "он же". А значит, "слепой" – не он. "Слепой" – какой. Я – Персей. И я же – слепой.
Кто? Персей.
Какой? Слепой.
Что значит – слепой?
Дворец, ворота, молчаливые стражники, застывшие на зависть статуям. Хотя статуи не потеют и не пахнут нагретой бронзой доспехов.
Сбросить плащ – и в бассейн.
Хорошо-то как! Прохладная вода ласкает тело тысячей одинаково нежных касаний, сливающихся в одно...
А теперь – в мастерскую. Нет, эти лица не стоят мрамора – подойдет глина, готовая послушно принять форму, сохранённую ладонями.
Теперь глина высохнет в специальном очаге – и любой сможет при касании узнать эти лица...
- Где ты был?
Голос отца. Запах отца. Шаги отца – мягкие, но не осторожно крадущиеся, а уверенные. Шелест тонкого плаща, который может пройти сквозь кольцо с мизинца моей матери – настолько хороша материя. А это что за шелест? Мой "выходной" наряд.
- Я был в городе.
А что скрывать? От плаща так и пахнет всеми этими "купите", "не хотите ли?", "такой красивый мальчик"... Ну, и мой запах, конечно, ещё остался.
- Твой плащ порван. Клинком. Чьим?
- Вот эти двое и ещё один с ними... Только не касайся сейчас – они ещё не высохли!
- Хорошо, пусть подсохнут. А я пока позову лохага охраны и прикажу поймать их – до того как высохнут эти головы.
Отец уходит. Касания не было – три шага до ближайшей "головы". И мягкие, уверенные, удаляющиеся шаги...
- Что значит – слепой, отец?
Он остановился.
- Почему ты не коснулся этих голов, отец?
Он повернулся.
- Тебе ведь не надо их касаться?
Он молчит. Молчит долго.
- Тебе ведь не надо их касаться? – настойчиво повторяю неудобный вопрос.
- Мне – не надо...
***
- Что он делает? Танцует?
Кажется, ноги мальчишки не касаются многократно просеянного песка гимнасия. Так кажется потому, что окружившие его воины в полном вооружении поднимают целые тучи песка, раз за разом ухая по арене тяжёлыми эмбатами, или же падая всем весом заключенных в панцири тел наземь, не в силах успеть за движениями мальчишки, который не оставляет на песке следов... Кажется.
Царь Акрисий лишь улыбается, и только сейчас Оракул замечает, что у всех участников "танца" в руках сверкают клинки. Сверкают – значит, не деревянные. Но, может быть...
- Они затуплены?
И в этот момент кривой меч, что сжимает в руке мальчишка, одним махом срезает верхнюю треть круглого щита в руках ближайшего к нему воина. А один из прямых, обоюдоострых клинков в руке другого бойца ловит на излёте уголок плаща "танцующего", ловит случайно, уже возвращаясь после неточного удара, но тонкая ткань, опустившись на лезвие, расходится ровным разрезом.
- Они же убьют его! – восклицает Оракул. – Или он их...
- Они не смогут. Он не станет, - уверенно говорит Акрисий.
- Но мальчишка же не види-и-и... не знает, что делает! – сам себя оборвав на полуслове, произносит Оракул, после чего зажимает себе рот руками и виновато смотрит в глаза царю.
- Он не видит, что делает, - отчётливо произносит царь, и от его голоса даже шум схватки на песке арены, кажется, становится тише. Но только кажется – бой не стихает, и ещё один воин хлопается наземь, подняв тучу песка. Крови нет. Только песок и обломки щитов, шлемов, панцирей, со следами ровного среза по краю – совсем рядом с местом, где скрывалась за ними живая плоть, так и оставшаяся живой, пусть и оставшись без защиты исковерканной улыбающимся лезвием бронзы. Крови нет.
- Значит, он уже знает?
"Танец" постепенно гаснет – как костёр. Устало оседают потревоженные песчинки, отплёвываются и отряхиваются, поднимаясь, воины. И – мальчик с кривым мечом, похожим на улыбку, в руке, и с кривой улыбкой, похожей на меч, на лице, стоит в центре, повернувшись лицом к спрашивающему.
- Я знаю, дядя, Оракул.
После этого он уходит. Уверенно уходит – не вытягивая перед собой руки, не нащупывая ногами дорогу, не боясь споткнуться и упасть.
- Он знает дворец, но сможет ли он?..
- Он сам уходит в город, Оракул. И сам возвращается.
- Он не видит, что творит, Акрисий.
- Но он творит, Оракул. Ты видел его творения.
- Он погубит тебя, - изменившимся голосом произносит Оракул, и руки его в этот момент не трясутся. Нет, он не взял себя в руки, но, похоже, кто-то это сделал за него. – Он погубит тебя, потому что не видит, что творит. Как мы не замечаем раздавленного муравья...
Голос Оракула дрогнул, а вслед за этим дрожь вернулась и к телу. Разве что, руки задрожали чуть сильнее обычного.
- Как муравья? Как боги не замечают нас? – усмехается царь, заметивший эти перемены в собеседнике. Оракула не зря зовут Оракулом. Это не только имя. Но царь Акрисий лишь усмехается, услышав пророчество. – Я не боюсь, Оракул. Мой сын не видит страшных снов, как мы с тобой, как все прочие – и это главное. А если он погубит меня – как бог... Что ж, я не против такого бога!
- А других богов? Против?
Взгляды встретились, слова замерли...
- Лучше бы ты думал о девочках, Оракул.
Вот и весь разговор. А боги? А что - боги?
Камень первый. Персей. Глава вторая. Лишённые горя.
Глава вторая.
Лишённые горя.
"Наш мир – мир слепого страха перед неведомым".
Руки дрожали, но почерк был на удивление разборчив – дрожь не касалась страниц. Дрожали руки, державшие стилос, дрожало пламя свечей, освещающих стол, дрожали занавеси на окнах, дрожали тени на стенах...
А буквы вставали ровными рядами – как бойцы в фаланге.
"Люди видят страшные сны и просыпаются утром, чтобы встретиться со своими кошмарами. Говорят, боги посылают нам такие сны, чтобы мы видели и знали, что нас ждёт. Видели, знали – и боялись?
Я завидую юному Персею. Он не видит, а значит, не боится. Он не калека – он не искалечен нашими страхами. Это мы калеки рядом с ним. Мы – убогие калеки, обречённые видеть – и бояться. Химеры, сирены, гарпии, сфинксы, львы, вепри – один только вид их заставляет стыть кровь в наших жилах. Один только вид – но можно не видеть, не знать, не бояться...
Уже и до Аргоса доходят слухи о Медузе. Не доходят - они были и раньше - приближаются. Говорят, её видели... Правда, те, кто видел её, молчат. Они теперь застыли мраморными памятниками самим себе, готовые поспорить в совершенстве исполнения с работами юного Персея Акрисида.
Я видел своё изображение, выполненное им – оно совсем как живое, оно совсем как я. Оно даже боится, как я – просто кровь слишком сильно застыла от страха в его каменном теле.
Увидевшие раз Медузу, что прозвана Горе Гонящей, становятся камнем. Интересно, способен ли её взгляд оживить камень? Может, если это чудовище глянет на мою скульптурную копию, созданную Персеем, то в мире станет два Оракула, совершенно одинаковых? Хотя, я об этом не узнаю – если она доберется сюда, похоже, я окаменею прежде, чем оживёт моё изображение. Но и в этом случае будет два совершенно одинаковых Оракула – сможешь ли ты отличить свою работу, малыш Персей?".
Буквы продолжали ложиться ровными рядами, подобные строю готовых к бою гоплитов...
Чуть сильнее колыхнулись занавески на окнах, испуганно дёрнулись огоньки свечей, и тени выросли, словно расширившиеся от страха зрачки...
Скрип двери стих. Теперь еле слышно скрипели половицы под лёгкими шагами. Тень перегнулась через плечо дрожащего писаря...
Новый лист был только начат, а прочие убраны в аккуратную стопку.
- "...два совершенно одинаковых Оракула...", - прочитала гостья. Именно гостья – ибо и тень со змеящимися локонами прически, и нежный голос могли принадлежать лишь женщине.
Огни свечей выровнялись, и тени перестали дрожать. А тень женщины, стоящей за спиной Оракула…
Тонкая, нежная шея, изящные хрупкие плечи. И ещё - завитки волос, подобные свившимся в клубок змеям...
Пишущий больше не дрожал – и правая рука быстрым росчерком стилоса обвела силуэт тени, брошенной на лист той, что стояла сейчас у него за спиной. Тонкая шея... Изящные плечи... И змеящиеся локоны волос...
- Разве ты не хочешь нарисовать глаза?
И рука дрогнула, едва не уронив стилос.
Он не мог не повернуться, не мог отказать себе в праве посмотреть в глаза этой женщины.
Он повернулся.
- Как ты прекрас...
Так перехватывает дыхание от любви, когда стрела маленького шаловливого бога вонзается тебе в сердце. Но может ли биться сердце, пронзённое стрелой?
Перехватывает дыхание, стынет кровь...
Снова всколыхнулись занавески, задрожали испуганно огоньки свечей – и погасли. Тени наполнили маленькую комнату, слившись воедино, любуясь силуэтом, начертанным на почти пустом листе.
Только вверху – строчки:
"... два совершенно одинаковых Оракула – сможешь ли ты отличить свою работу, малыш Персей?"
И ещё – через силуэт, через змеящиеся локоны, через изгиб плеч, через изящную шею...
Дрожащие буквы, разбросанные вкривь и вкось, воины, не сохранившие строя.
"Как ты прекрас..."
***
- Что это?
Рука скользит по лицу. Рисунок губ, слегка приоткрытый в страстном вздохе рот.
- Это дядя Оракул, отец.
- Что с ним?
- Он больше не дрожит...
Город переполнен страхом. Город визжит от ужаса.
- Она!.. – летит по улицам единый вопль, сшибая с ног тех, кто ещё не слышал.
- Она здесь!
- Медуза...
Почему они так боятся? Чего?
- Отец, почему они так боятся? – спрашиваю, закрывая ставни узкого окна, заставляя успокоиться взволнованные занавески, прогоняя прочь любопытный ветерок, перебирающий бумаги на столе.
Ветерок убегает, смолкают шуршание и шелест, и не спешит отвечать мой отец, и изумленно переглядываются телохранители за его спиной – я слышу, как трутся при повороте голов их шлемы о верхние края панцирей. Один шлем - вправо, другой – влево... Они – переглядываются.
- Чего они боятся?
- Дядя Оракул... – отец запинается, не зная, что сказать. – Разве ты не понимаешь?
- Но ведь он же счастлив, отец! Разве ты не… видишь?!
Эти губы – они изогнуты подобно губам всех тех девчонок-служанок, шепчущих страстно и жарко: "Мальчик...". Это тело не тряслось от страха, оно всё направлено, устремлено к той, что стояла перед ним.
Губы. Если коснуться их ладонью, то можно услышать не успевшее слететь с них:
- ...сна...
Я знаю, что он говорил. Что говорит до сих пор и будет говорить вечно. "Как ты прекрасна...". Скульптура, выполненная мной, сильно уступает этой... Этому оригиналу. Тогда дядя Оракул был готов прошептать: "Мальчик мой..." - напрягаясь под моими прикосновениями, и мой отец насмешливо советовал ему обратить внимание на девочек. И ещё – тогда он дрожал, и не только от противоестественной страсти. Он боялся...
А теперь – он спокоен, он счастлив, он весь устремлен к ней...
- Как ты прекрас...
"Сна..." – ловлю я ладонью, касаясь холодных губ.
Это лишь сон. Сон, в котором дядя Оракул счастлив. Прекрасный сон.
- Помнишь, отец, ты говорил дяде Оракулу, что завидуешь мне – я не вижу страшных снов?
Отец вздрагивает. Он читал написанное на сложенных в стопку листах (шелест листов пергамента, едва уловимый шорох ткани при движении головы из стороны в сторону...), читает, касаясь букв глазами, взглядом – с некоторых пор я знаю, что такое возможно, хотя и не могу этого понять. Один лист, лежавший в стороне, падает со стола и плавно летит к полу...
Я успеваю подхватить его. И – "прочесть". Стилос давил на пергамент сильно, твёрдо, оставив след, которого можно коснуться пальцами.
Силуэт... Плечи, шея, змеящиеся локоны волос на изящной головке. И – буквы, разбросанные подобно павшим в бою воинам, не отступившим, не сдавшимся...
"Как ты прекрас..."
И пойманный в ладонь слог-выдох с мраморных губ.
"... сна".
С-с-с... – шипят змеи-локоны. С-с-с... С-с-сна...
- Он тоже не видит теперь страшных снов, отец. Только один сон. Прекраснейший из снов. Если бы у тебя не было моей матери, я сказал бы, что теперь ты можешь позавидовать ему.
***
Город визжал от страха. Он не завидовал – боялся. Он... Они... Все эти люди приходили ко дворцу и кричали, кричали...
- Защити нас, царь!
Мать не отпускала меня, но я был даже рад находиться сейчас рядом с ней. Я ловил в ладонь выражение её лица – на нём был испуг, но даже так она была прекрасна. Ты, отец, можешь не завидовать дяде Оракулу. У него ведь не было такой супруги.
- Ты прекрасна, мама.
И она улыбнулась. Эту улыбку я успел поймать – и был счастлив.
Отец был в городе. От страха город жесток и жаден. Люди спешили сделать всё, что хотели: съесть, выпить, насладиться... Всё, всё...
Грабежи, убийства, изнасилования, пожары...
И эти люди боялись того, что случилось с дядей Оракулом?
- Защити нас, царь! – гремело за стенами, звенело, натыкаясь на ровную стену щитов. А потом отец мчался в город – и защищал, и наводил порядок…
А ОНА больше не давала о себе знать. Несколько раз ещё пробегали неверные слухи о новых ЕЁ жертвах, но потом оказывалось, что это просто статуи.
Город начал успокаиваться, затихать. Как перед бурей.
- Защити нас, царь! – звучало иногда, но уже без прежней истерики.
И царь Акрисий защищал их – от них же самих и защищал. Защитил. Город затих – и однажды я снова выскользнул за ворота. Плащ, сандалии, меч... И я – не я, я лишь тень, скользящая от звука к звуку, от запаха к запаху, от движения к движению.
Люди вокруг меня молчаливы, словно утомлены собственными недавними истерическими воплями, и теперь тихо скользят вокруг меня, тоже подобные теням, занимаясь своими привычными делами.
Приторно-сладкий запах благовоний, приторно-сладкое прикосновение унизанной кольцами ладони, приторно-сладкий голос:
- Какой красивый мальчик...
Я хочу ускользнуть от этого запаха-голоса-касания, и вдруг ловлю иной запах – свежий, чистый, в котором нет и намёка на благовония, в котором всё так естественно и нежно… И чья-то тень мешает солнечным лучам добраться до моей спины. Рука с кольцами на пальцах, коснувшаяся моего плеча, замирает, стынет – и к запаху благовоний добавляется... Что это? Запах камня. Розовый мрамор...
Тень, холодящая прикосновением мне спину. Тонкая кисть с нежными пальцами, касающаяся шеи.
- Не поворачивайся, мальчик. Я уже ухожу...
Что в этом голосе, подобном журчанию ручья, звону струны, пению птиц, шелесту листьев?
Нежность.
И – печаль одиночества.
- Не поворачивайся, мальчик...
И тень исчезает, и снова лучи греют мне затылок и спину.
Но осталось это почти невесомое прикосновение тонких пальцев к моей шее, остался этот удивительный запах – и голос... Голос...
- Не поворачивайся, мальчик. Я уже ухожу...
- Не уходи!
Но тень исчезла, затерялась меж людей и теней, и запах её растворился в тысячах других запахов.
И ещё – розовый мрамор застывшей гетеры в переулке за моей спиной. Она больше никогда не скажет никому: "Какой красивый мальчик…", её не напугают страшные сны. Сон мраморно застывшей женщины прекрасен – и вечен.
Я убежал из переулка – и каменные глаза смотрели мне вслед. И не видели.
Я скольжу по улицам – и слышу страх, вдыхаю страх, касаюсь страха. Город не кричит истерично и бессмысленно – он молчит. Молчат застывшие в белом и розовом мраморе лица – и я касаюсь ладонью безмолвного счастья на них. Живые же лица искажены страхом.
Ещё немного, и...
- Защити нас, царь!
Я не спешу во дворец. В конце концов, отец скоро сам будет здесь.
- Она!..
- Она здесь!..
Живой ужас и застывшее в мраморе счастье.
- Медуза! Она здесь!
Грохот квадриги. Где-то очень далеко – тяжёлый топот отставших пеших воинов. Очень далеко.
Отец.
- Защити нас, царь! Она здесь! Медуза!..
Они кричат ему, куда идти, и он, оставив колесницу, которой мешает двигаться собравшаяся толпа, идёт по улице, вдоль которой застыли статуи. Белый, розовый мрамор тел – и бесконечно счастливые лица.
Отец идёт один, никто из этой безумной толпы не сделал даже шага. Нет, я скольжу за ним следом, но никак не могу догнать – он спешит, он защищает свой город.
А я иду следом и чувствую этот удивительный запах. Её запах...
Шаги впереди стихают – шаги отца. Вот он повернул в следующий проулок, вот обнажил меч и вошёл в тень между домами...
И – лёгкие шаги из тени ему навстречу, и запах свежести, и запах мрамора, которые я не могу чувствовать отсюда – я слишком далеко, я никак не могу догнать отца...
Шаги – отец продолжает идти навстречу выходящей из тени.
Она ждёт, и он идёт к ней.
Сейчас он скажет: "Как ты прекрасна", - и я уже никогда не почувствую его запах, не услышу голос, не...
- Как ты...
Я бегу к этому проулку, в котором мой отец и Она – бегу, но знаю, что не успею. Сейчас он скажет: "прекрас...", а "...сна" я услышу-додумаю, коснувшись ладонью уже каменных губ.
- Как ты... повторяет отец. – Как...
Я спотыкаюсь – впервые в своей жизни.
- Как ты...
Плащ! Плащ мешает мне подняться, став подобным тяжёлым оковам – я снова и снова падаю.
- Уходи... – слышу вдруг хриплый голос отца. – Уходи!
Я всё-таки поднялся, добежал до этого проулка...
Тишина. Замирающее вдали эхо лёгких, как тень, шагов – и тишина. Запах мрамора, тенистая прохлада – и тишина, холодная как камень.
Но ведь было же это слово – "уходи"!
Вздох... И человек в доспехах тяжело опускается на колени.
- Отец!
Запах мрамора доносится с другой стороны, а здесь...
- Отец!..
Он жив. Только странно холодна его кожа, и дрожат могучие плечи, и бессильно опущены руки.
- Она прекрасна, Персей... – лихорадочно шепчет он, и тело его холоднее камня, которым вымощена улица. – Но ты был прав – я могу не завидовать дяде Оракулу... Ведь у меня есть твоя мать...
Слёзы по холодным, как камень, щекам – горячие, как огонь, слёзы.
- Но Она так прекрасна...
- Она ушла, отец. Мама ждёт тебя.
Во дворец квадригу вёл я.
Город замолчал – Она больше не приходила. Только мраморные статуи стояли там, где она прошла.
"Не поворачивайся, мальчик..."
Мой отец видел её – и остался жив. Ведь у него была моя мать. Только иногда он вдруг замирал и шептал в пустоту: "Как ты прекрасна..." А потом говорил: "Уходи!" И тело его била дрожь, и огонь всех каминов не мог его согреть.
Но у него была моя мать – прекрасная Даная.
И только у меня не было никого. Даже страшных снов я не видел.
- Я хочу найти Её, отец.
***
Он не стал меня слушать. И мать не поняла. Никто не понял. Они – все – боялись Её. Даже отец – он боялся сильнее всех, потому что он видел Её.
Я не спрашивал у отца, какая Она. У отца была прекрасная Даная, которая отогревала его, любила его – и я не спрашивал о той, которую он встретил в тенистом переулке.
У моего отца есть моя мать – поэтому он до сих пор жив, и я не посмею больше спросить его о Ней. Потому что боюсь, что он прошепчет: "Она так прекрасна", - а я почувствую запах умирающего мрамора, перестающего быть моим отцом.
Я почти забросил ваяние. Всё, что я сделал с тех пор, как дядя Оракул – умер? уснул? ушёл?.. Всё, что я сделал с тех пор – безликую фигуру: плечи, шею, змеящиеся локоны волос... И маленькую ладонь с нежными пальцами. Всего остального не было – лица, линий тела. Камень не отдавал мне этой тайны. И не было Её запаха, Её голоса...
"Не поворачивайся, мальчик".
И я бежал в город, так похожий теперь на одну большую мастерскую великого скульптора. Нет, не на мастерскую – на храм походил город. Её храм.
И, касаясь ладонью застывших лиц, я ловил их последний выдох:
"Как ты прекрасна..."
Город жил – перепуганный, молчаливый, он продолжал жить, готовый снова закричать на сотни голосов: "Защити нас, царь!". Но Она больше не появлялась здесь – потому что у моего отца есть моя мать, потому что он сумел сказать: "Уходи..."
Сумел бы я?
Камень первый. Персей. Глава третья. Воля богов.
Глава третья.
Воля богов.
- Что говорят жрецы? – перекрикивая шум бури за окнами, спросил аргосский царь Акрисий у старшего священнослужителя, пришедшего на смену Оракулу, недвижимо сидящему нынче в царском дворе-саду рядом со своим скульптурным изображением.
- Это воля богов, царь, - сказал жрец, пожимая плечами. Он не дрожал как Оракул. Он дрожал по-своему – если Оракул не прикасался к вину, то этот с ним почти не расставался. – Они не довольны тем, что ты прогнал Медузу, вот и послали нам новое испытание. Это гнев богов...
- Так гнев или воля? – спросил царь, вплотную подходя к жрецу. – Чего они хотят?
Жрец судорожно сглотнул, закашлялся – и Акрисий брезгливо оттолкнул его, потому что выпитое вино наконец полилось через край...
Пока испуганные служанки прибирали, в зале было тихо. Если, конечно, не считать грохота бури снаружи...
- Они требуют жертву, царь Акрисий, - произнёс жрец, когда они снова остались в зале вдвоём. – Они хотят жертву – от тебя... Самое дорогое... Или жена, или сын...
Глаза в глаза – и что значат громы и молнии снаружи, когда здесь...
Акрисий отвернулся и снова отошёл. Жрец сглотнул и трясущейся рукой вытер выступивший на лбу холодный пот.
- Я хочу сам увидеть волю богов – я ведь и жрец тоже?
- Да, царь... – священнослужитель был уже совершенно трезв. И всё равно дрожал.
***
Быки и бараны не хотели умирать на алтаре – и кидались на людей, которые их туда волокли, так что в храме в тот день лилась не только звериная кровь.
Царь сам изучал внутренности. Всё-таки он был ещё и жрецом.
Триста быков, полтысячи баранов, лучшие кони.
Царь сам изучал внутренности.
Всюду было одно и то же.
Мало!
- Чего же вы ещё хотите?
Жрецы испуганно бежали прочь от алтаря, у которого, испачканный кровью, с мечом в руке стоял царь – и кричал в бушующее небо:
- Чего же вы ещё хотите?!!
Три молнии – не ветвящиеся, а ровные как стрелы, - указали на царский дворец.
- Им нужна царская кровь, царь, - шептал верховный жрец, как и прочие хотевший убежать от страха, но ещё больше боявшийся не остаться здесь. – Или твоя жена, или твой сын... Они погубят твой город, царь! Решай! Твоя жена, сын – или этот город!
Жрец не видел слёз на лице своего царя – жрец боялся смотреть в это лицо, обращённое к городу. Городу, который требовал от него жертву.
- Это не боги... - шептал Акрисий, крепче сжимая липкий от крови меч. – Это они...
Люди. Испуганно глядящие на него, стоящие по колено в воде, на улицах, ставших ручьями, на улицах, готовых стать реками, посреди города, который может стать морем.
И дождь не прекращается.
Они ждут. Они смотрят на тебя, царь...
- Или жена, или сын, царь, - бормочет жрец, цепляясь за край твоего плаща. – Отдай сына – наплодишь других с той же Данаей... Персей ведь всё равно слеп...
Пинок – и жрец скатывается по ступеням. Он уже не скулит – визжит. Злобно, бешено...
- Ты не пойдешь против воли богов, царь! Люди узнают их волю – и ты отдашь то, что от тебя требуют!
Он убежал – визжа от страха, от ненависти к тебе – остановившему, заставившему уйти отсюда Медузу. Может быть, и этот жрец мог бы быть сейчас камнем, мраморным памятником самому себе...
- Он этого не достоин, - прошептал Акрисий, идя во дворец. Телохранители молча шли следом. У них нет родственников в городе, поэтому на них можно положиться. А прислуга? Кто-нибудь откроет горожанам ворота – и толпа сама принесёт положенные жертвы. Значит, всю прислугу – прочь, пока они не узнали от жрецов о воле богов. Оставить только воинов-наёмников и бессемейных, запереть ворота...
Дождь становился всё сильнее.
- Выгнать прислугу за ворота, царь? – спросил лохаг наёмников, подойдя к Акрисию, замершему на стене. – Мы сможем разобраться с плебсом...
Он прав – они смогут.
Дождь становился всё сильнее – уже видно, как улицы из ручьев превращаются в реки, как идёт по пояс в воде ко дворцу, стоящему на возвышенности, толпа вооружённых чем попало горожан.
- Закрыть ворота, царь? – спрашивает лохаг.
- Не надо... Задержите их. Просто задержите.
- Как долго?
- До моего возвращения. Скажи им, что я выполню волю богов. И – задержи...
***
По подземному коридору можно выйти из дворца прямо к заливу. Коридор был наполовину затоплен, и мы брели по пояс в воде, а то и глубже.
Мы – я, моя мать, отец...
- Может быть?..
- Нет! – отец не хочет слушать, он всё уже решил.
Нас не ждал корабль – часть флота в море, остальные суда погибли в самом начале бури – боги последовательны в изъявлении своей воли. А то, что ждало нас в порту - так, посудина, больше похожая на деревянный ящик. Большой, конечно, но всё-таки ящик. Ощупав его стенки, я спросил:
- Мы поплывём в этом?..
- Вы поплывёте, - поправил меня тоном, не допускающим возражений, отец. – Не корабль, конечно...
Ковчег – так он назвал этот ящик. И море, казалось, было радо принять нас с матерью, и течение понесло, будто только и дожидалось, когда отец оттолкнёт неправильное судно от берега.
Царь Аргоса Акрисий решил принести жертву, какую потребовали от него боги.
- Молний было три, Персей, - сказал он мне, прощаясь.
- Что такое молния?
Он не ответил. Или я просто не услышал за шумом дождя и моря.
Море, казалось, только и ждало...
***
- У них оружие, царь! – доложил лохаг. – Если мы прямо сейчас опрокинем этот сброд, то они ещё долго не посмеют сунуться...
- Не надо, лохаг. Я выхожу к ним... Один! – добавляет Акрисий, видя, что командир наёмников надевает шлем. – Я выхожу один...
Толпа ждала его, ощерившись кольями, топорами, а кто и копьями с мечами, оставшимися от дедов-воинов и не успевшими ещё проржаветь насквозь. Толпа затихла, увидев, как расступились, пропуская царя, воины.
- Где твои жена и сын, царь? – крикнул верховный жрец. – Боги требуют своё!
- Боги получат своё! – произнёс царь. Не громко – но небо притихло, и толпа расступилась перед ним.
Проходя мимо застывшего с раскрытым от изумления ртом, из которого так и не вылетел очередной истерический вопль, верховного жреца, Акрисий остановился на миг.
- Молний ведь было три, жрец? Объясни людям, что это значит.
И спокойно пошёл дальше. Прочь от этих людей, не превратившихся в холодный мрамор статуй со счастливыми лицами, но ставших вместо этого безликим чудовищем по имени Толпа.
- Молний было три, - летело в спину. – Или его жена, или сын... Или он сам...
Царь Акрисий шёл к алтарю – в полном доспехе, со щитом и мечом... Только шлем он надевать не стал.
- Вы получите своё...
Храм. Портики. Центральный двор, не скрытый от неба крышей, и алтарь посредине, всё ещё залитый кровью жертвенных животных.
Дождя уже не было – небеса готовились получить своё.
- Ты пойдешь туда один, царь? – окликнул тебя, догоняя и стараясь идти в ногу, лохаг наёмников. Улыбчивый такой парень...
И тебе вдруг стало легко – легко подниматься по ступеням алтаря, легко поднимать глаза к небу – потому что ты шёл туда не один. И не как баран или бык, не как жертва...
- Боги получат своё, лохаг?
- Получат, царь...
Боги не пришли сами – они прислали ваши самые страшные сны – твои и этого улыбающегося воина.
Ты даже не знал, чьи сны были страшнее – ты просто дрался. С быкоголовым монстром и полулюдьми-полуконями, с чудовищными птицами и гигантскими пауками, с гидрами и львами, грифонами и драконами, уродливыми карликами и одноглазыми киклопами, с громадными вепрями и огнедышащими конями-людоедами, с многоглавыми псами и огромными змеями...
Ты не заметил, когда остался один – только увидел, как безмятежно улыбается, прижавшись спиной к алтарю, храбрый лохаг, и его мёртвая улыбка защищала твою спину так же надёжно, как если бы он был ещё жив и рубил мечом все эти ночные кошмары, воплотившиеся наяву. И, как он тебя, так и ты защищал его от этого безумного зверинца...
- Они получат своё, лохаг! Они получат своё...
А потом пришла Она – и ты выронил меч. Кровь стыла в жилах и губы шептали против воли: "Как ты прекрасна...", и оставшиеся в живых чудовища вокруг тебя каменели, глядя на Неё... И только мёртвые оставались мёртвыми – и смеялся над тобой успевший умереть лохаг-наёмник. Он – успел...
- Как ты прекрасна...
Жена... Твоя прекрасная жена Даная и сын Персей в деревянном ковчеге сейчас уносятся прочь от проклятого города. Твоя прекрасная жена Даная...
- Как ты прекрасна... – против воли шепчут губы, и ты забываешь имя своей жены. Как её зовут? Не помнишь... Имя – не помнишь. Но лицо, глаза, губы, плечи, грудь, бёдра...
- Ты сильный, царь Акрисий, - шепчет это чудовище, опускаясь на окровавленный пол рядом с тобой. Опускаясь – потому что ты стоишь на коленях.
- Как ты прекрасна, - шепчут твои губы, и ты сходишь с ума, потому что видишь Её – видишь, но не можешь, не хочешь забыть ту, что зовет тебя мужем. А как зовут её? Даная! Ты помнишь! Даная... Но губы шепчут этой, другой: - Как ты прекрасна...
- Ты очень сильный, царь Акрисий. Наверное, у тебя очень красивая жена. Даная – её ведь так зовут?
Ты сходишь с ума – потому что есть Даная, и есть Она...
- Это ведь её изваяние? – спрашивает Она, поднимаясь.
Ты не можешь отвести взгляд от Её лица, но знаешь, куда указывает Её рука – ты сам отдал лучшую работу Перся в храм.
- Она прекрасна, - произносит Медуза, подходя к мраморной фигуре, касаясь её пальцами...
Они рядом – а твой разум безнадёжно далеко, и только шубы продолжают шептать:
- Как ты прекрасна... – но ты уже не знаешь, которой из этих двоих говоришь эти слова. – Как ты прекрасна...
- Ты очень сильный, царь Акрисий. Но у тебя ведь есть сын? Персей? Эта скульптура – его работа? – Она улыбается. С сожалением. – Я, пожалуй, должна с ним повидаться. С глазу на глаз...
И тогда ты начинаешь смеяться – безумно, во весь голос, - и лёгкая грустная улыбка на Её лице сменяется растерянностью, почти страхом...
Потом она уходит – только ты продолжаешь смеяться и кричать, давясь смехом, забывая про боль от полученных ран:
- Как ты прекрасна!
Люди найдут в храме трупы чудовищ и лохага дворцовой стражи, найдут каменные кошмары из своих снов... И ещё люди найдут в храме тебя. Ты будешь смеяться, обнимая колени скульптуры, изображающей твою жену. Смеяться и шептать:
- Как ты прекрасна...
Ты не будешь смотреть в её каменное лицо – потому что перед твоими глазами, кажется, навсегда застынут два лица.
Прекрасная Даная и прекрасная Медуза.
И ты не помнишь кто из них кто, ты обнимаешь мраморные колени и шепчешь в упоении:
- Как ты прекрасна, - шепчешь, не зная, которой из них ты говоришь эти слова...
- Боги получили своё, - скажет жрец. – Этот человек безумен. Аргосу нужен новый царь...
- Как ты прекрасна, - хохотал безумец, когда его вместе с изваянием жены выносили из залитого кровью храма, где он принёс в жертву богам свой разум.
Боги получили своё...
Но он продолжал смеяться.
- Как... ты... прекрасна...
***
Это не дождь. Я знаю, что это не дождь и не капли солёной морской воды, перелетающей через высокие борта нашего ковчега.
Она плачет. Она глотает рыдания, прячет лицо в ладонях, отворачивается – но я всё равно чувствую, как вздрагивают её плечи. И ещё эти соленые капли, одну из которых я поймал на ладонь...
- Мама...
- За что?
Она плачет...
Который день мы уже в море? Я не считаю. Нас влечёт на восток – я знаю, потому что каждое утро нас встречают тёплые лучи солнца.
Какое оно – солнце?
На восток – всё дальше и дальше от Аргоса, где остался отец – один на один с волей богов, с тысячами безвольных людей, которых он спас и теперь собирается спасти ещё раз...
Мама плачет. Я касаюсь её лица и знаю, что горячие солёные капли – это не дождь и не морские брызги.
- Ты веришь в богов, мама?
- Конечно... – отвечает она. - Ведь я их ненавижу!
Я не слышу и не чувствую того, кто появился у меня за спиной – но его видит моя мать. Я знаю – я чувствую ладонями, как искажается её лицо. От страха. Страха перед тем, кто появился у меня за спиной.
А я не слышу его, не чувствую его запаха, не ощущаю движения... Только знаю – он есть. И он один. И так страшно искажено лицо моей матери...
И тогда я улыбаюсь ей, по-прежнему не поворачиваясь к стоящему за спиной. Улыбаюсь – и знаю, что моя улыбка подобна изгибу клинка, подаренного мне отцом.
- Не бойся, мама...
И только теперь поворачиваюсь, обращая свою улыбку навстречу стоящему за спиной. Улыбку-меч и меч-улыбку – и пусть попробует увернуться!
Воздух поёт, воздух кричит вокруг меня, рассыпаясь на куски. И вдруг – визг боли...
Я достал его – кто бы он ни был.
- Это был бог, Персей, - сказала мама, когда я снова обернулся к ней. Её лицо было спокойно – как море за высокими бортами нашего ковчега. Мы снова остались одни.
- Это был бог, Персей. Бог, который мог бы быть твоим отцом...
Был золотой дождь. Было всё, чего может желать человек, всё, о чём может мечтать... Но мой отец отказался – и богу пришлось уйти ни с чем – потому что царь Акрисий поднял на него меч. Меч-улыбка и улыбка-меч заставили бога уйти тогда.
- У тебя такая же улыбка, Персей, мальчик мой...
Только двое мужчин касались моей матери – мой отец Акрисий и я. Он – как муж, я – как сын.
- А золотой дождь - был... Но твой отец только рассмеялся тогда. У тебя такая же улыбка...
Она не плакала. И уснула спокойно впервые с того дня, как мы отплыли из Аргоса.
Беспокоился только я – как я почувствую присутствие бога, если он снова появится? Ведь мама спит и не видит... Я не отходил от неё.
Бог не осмелился прийти.
Ещё бы – ведь у меня такая же улыбка, как у моего отца.
***
- Вот это улов!
Голос был незнаком, но, во всяком случае, это был человеческий голос.
- Гляди-ка, Диктис, какой огромный ящик! Как думаешь, что там внутри?
- Не хочу думать, - ответил другой голос. – Я лучше посмотрю.
Ковчег качнулся, и чья-то тень закрыла от меня тепло лучей.
Тень замерла, словно отбрасывающий её окаменел.
- Что там, Диктис? – нетерпеливо спросил первый у застывшего обладателя тени, предпочетшего не думать, а посмотреть. Потом появилась ещё одна тень – она коснулась моей руки.
- Ух, ты! Баба!
Застывшая тень поднявшегося первым на борт ковчега дёрнулась и снова осталась одна – вторая отправилась вслед за своим обладателем в воду, и мою руку снова ласкало тепло лучей. Громкий всплеск, крик – и брызги, долетевшие через борт до моего лица.
- Ты чего, Диктис? Очумел? Вот расскажу царю Полидекту!
Названный Диктисом перебрался через борт и подошёл к нам.
- Радуйтесь! – произнес он, приблизившись. – Я Диктис – рыбак, брат Полидекта – царя острова Сериф. Всю жизнь я забрасывал в море сети, но такой улов... Должно быть, ты сама богиня, о прекраснешая...
- Радуйся, Диктис. Я не богиня. Я Даная, супруга Акрисия, царя Аргоса, а это наш сын Персей.
- Но что вы делаете здесь, царица?
- Воля богов, Диктис, - уклончиво ответила моя мать. - Мы просим твоего гостеприимства.
- Мой брат, царь Полидект...
- Я не думаю, что нам с сыном найдётся место во дворце. Это ведь не наш дворец!
- Что ж, будьте тогда моими гостями!
От Диктиса и впрямь пахло рыбой. А ведь брат царя!
И ещё – он до сих пор не увидел, что я слеп. Он – не увидел, а я не спешил показывать ему это.
Его болтливый напарник тоже не видел моей слепоты. Но меч я ему показал – и улыбнулся. До самого берега он сохранял молчание. Зато, едва днище их лодки коснулось дна, он с дикими криками:
- Улов! Царский улов! – убежал прочь.
- Боюсь, прекрасная Даная, я не смогу уберечь тебя от глаз моего брата, - вздохнул рыбак.
- Проводи нас с сыном в храм, Диктис. Я отдаю себя милосердию и справедливости богов – надеюсь, твой царственный брат не пойдёт против их воли?
И мы поселились в храме – уж не знаю, которого из богов. Люди приходили, чтобы увидеть мою мать, и уходили восхищённые, шепча, что сама богиня поселилась у них.
Иногда приходило сразу много людей, причём, одни из них шагали в ногу, побрякивая доспехами, а другие шелестели длинными нарядами из дорогих тканей и звенели богатыми украшениями. Один из них, чей голос напоминал голос Диктиса, сулил моей матери золотые горы.
Она только смеялась и рассказывала царю про то, что за неё уже обещали золотые дожди – не хочет ли царь Полидект поспорить с ТЕМ обещавшим? Царь Полидект смущался, пугался – но приходил снова и снова.
Я занялся ваянием, моя мать – вышиванием, этим и жили. Добрый Диктис приносил нам слухи и новости, а в тяжёлые времена – и еду. Рыбу, в основном.
- Твой брат обещает моей матери золотые горы, Диктис. Но от него так же пахнет рыбой, как и от тебя... Не обижайся, просто у меня острый нюх. Твой брат – он правда так уж богат?
- Нет, - вынужден был признать добрый Диктис. - Но он царь здесь. И я не знаю, чего он больше боится – гнева ли богов, или же войны с Аргосом?
Потом Полидект стал являться чаще – после того, как через море доползли слухи о безумии Аргосского царя Акрисия, восставшего против богов. Требования Полидекта становились всё более настойчивыми, а обещаний он уже не давал. Вывести мать из храма не давали ему я и толпа, собиравшаяся здесь днём. Храм стоял возле рынка – городок был совсем невелик, так что толпа здесь собиралась каждый день.
Однажды ночью пришли трое – утром их нашли посреди рыночной площади со сломанными руками и ногами. А пришедшему узнать, что случилось, Полидекту я сказал:
- Следующих убью!
О моей слепоте слышали уже все, и мою победу над наёмными похитителями восприняли как проявление воли богов.
Все, кроме, пожалуй, Полидекта.
Следующих было пятеро. Их тоже нашли на рыночной площади – проливать кровь в храме я не стал, иначе люди перестанут верить в божью волю.
Трое, пятеро...
Их легче убивать тогда – ты был прав, дядя Оракул. Если бы они приходили по одному, возможно у меня и не поднялась бы рука для убийства, а так...
***
После того, как пришли семеро – чужаки, каждый на голову выше любого островитянина, к тому же одурманенные каким-то зельем, - только после этого я сам пошёл к Полидекту. После того, как этих семерых утром нашли на площади.
- Чего ты хочешь, царь?
- Я хочу твою мать, мальчишка!
Звякнули доспехи слева, справа... сзади...
- Твоих воинов девять – я убью их всех.
Он кивнул – я слышал, как шелохнулся его плащ, - и они отступили. Восемь из девяти. Я не стал ничего говорить – просто ударил девятого в лицо.
- Я убью всех, царь Полидект. И меня простят. Они будут рады избавиться от такого царя.
Кажется, он понял, что я имел в виду, говоря "всех". Поэтому дал мне уйти.
А ещё через день город закричал. Сразу в сотни голосов – как в один голос.
- Защити нас, царь!
Город был невелик, и дворец располагался недалеко от храма, поэтому я слышал эти крики – и слышал такие крики раньше.
Я вышел на пустые улицы. И ловил запах мрамора и удивительной свежести, касался губами каменных губ, продолжающих шептать одно и то же, и никак не могущих закончить свою последнюю фразу-выдох: "Как ты прекрас..."
"...сна...".
"...сна...".
А возле дворца город не шептал – кричал:
- Защити нас, царь!
Что он мог сделать, жалкий, пахнущий рыбой царёк Полидект? У него ведь нет моей матери. И нет человека, у которого она была...
- Персей Акрисид! Полидект, царь острова Сериф, зовёт тебя во дворец!
Похоже, он решил, что всё таки есть человек, у которого есть моя мать. У кого есть такая мать.
Я. Её сын.
- Говорят, твой отец Акрисий однажды остановил Медузу, – от царя Полидекта пахло страхом. Рыба гниёт с головы – и от рыбного царька пахло страхом и гнилью. Уж он-то точно не смог бы остановить Медузу. – Докажи, что ты его сын – и я оставлю в покое твою мать!
"Твою мать!" – он уже визжал – так, что прозвучало это словно площадная брань. Ему было страшно. Страшно от того, что он собирался сказать.
- Принеси мне голову Медузы, Горе Гонящей!
Ему было страшно. Им всем – страшно.
И только я не вижу причин бояться.
Только я – не вижу.
Только я...
Камень первый. Персей. Глава четвёртая. Все дороги ведут...
Глава четвёртая.
Все дороги ведут...
- Мама, я должен найти Её!
Она не понимала. Она не хотела меня слушать. Она хотела меня видеть.
И тогда я сделал свою статую. Себя сделал – и, кажется, неплохо получилось.
А она плакала – как будто я и был этим окаменелым истуканом, будто это я уже стал таким после встречи с Медузой.
- Не надо, мама...
Она не хотела меня слушать. Она хотела меня видеть.
- Я выйду замуж за царя Полидекта... – шептала она, пряча лицо в складках моего плаща, и никак не желая отпускать. – Я отдамся этому похотливому богу, которого прогнали твой отец и ты, если он этого хочет... я... я... Только не уходи!
Наверное, она была права – насчёт бога, конечно, а не царька Полидекта. Зачем бы ещё богам посылать Медузу именно туда, где находится моя мать? Затем же, зачем Полидект посылал сначала троих, потом пятерых, потом семерых наёмников в храм.
Я хочу твою мать! – словно бы говорит этот неведомый бог.
- Ты прекрасна, мама, - говорил я. – Я не хочу, чтобы ты плакала. Но я должен найти Её. Не для Полидекта, не для людей этого острова, даже не для всего этого мира – для себя. Я должен Её найти...
***
- Почему они каменеют, Диктис? – спросил я у рыбака. Тот лишь пожал плечами – для иного слепого, не для меня, этот жест остался бы незамеченным. Но я слышал, как шелохнулся его хитон, как затрещали еле слышно мышцы могучих плеч гребца... Я услышал его жест. А потом и слова.
- Никто не знает, Персей Акрисид. А кто знает – уже не могут сказать.
Никто не знает. А кто знает...
Я вспомнил – мой отец, царь Аргоса Акрисий, не ставший камнем. И лихорадочный шепот:
- Как ты прекрасна...
Неужели, только поэтому?
Остров Сериф молчал – только волны да ветер, да ветви деревьев непонятно шумели о чем-то.
Она не приходила – боги выразили свою волю и теперь ждали, поймут ли, исполнят ли её люди.
Я ступал по молчаливым улицам, слыша, как уходят с моего пути люди, как хлопают закрываемые двери и ставни.
А на улицах стояли статуи, и дышали единым вздохом:
- Как ты прекрас-с-с...
Змеящиеся локоны волос над нежной шеей, чарующая линия плеч, пойманные стилосом в не дрожащей больше руке дяди Оракула…
- Чего ты ждёшь, Персей Акрисиад? – спросил меня посланец Полидекта, запершегося в своём дворце. Как будто, это может его спасти.
- Я ищу путь к Ней...
Звякнули латы – он пожал плечами. Скрипнули сандалии и песок под ними, колыхнулся плащ – он повернулся ко мне спиной. Шаги – он ушёл.
Где же мне тебя искать, Медуза Горгона?
Я снова касаюсь каменных лиц, некоторые из которых могу сравнить с собственными работами – этих людей я знал, среди них жил, живу и теперь.
Если коснуться их лиц, нагретых неведомым и непонятным для меня солнцем, то может возникнуть иллюзия, что все они живы. И мои работы, и эти люди.
Только их лица теплеют после полудня.
Всегда после полудня.
Потому что все они смотрят на запад!
***
Ковчег не подходил для путешествия – и рыбак Диктис довёз меня до материка на одном из лучших кораблей царя Полидекта – большой, удобной лодке. Рыболовной, конечно.
Залив Аргоса... Города, потребовавшего жертву от моего отца – и получившего эту жертву.
Ведь не боги требовали – боги просто выразили свою волю. Требовали люди, очень много людей – плотная, единая в своём безумии, густо пахнущая одним запахом Толпа.
"Тогда их легче убивать...".
И не только их – вообще легче убивать – когда много людей. И им легче, и их...
- Куда ты дальше направишься, Персей? – спросил, прощаясь Диктис. Он не верил, что я вернусь. Он прощался со мной.
- Дальше на запад. Я должен Её найти.
Он тоже не понимал меня, но, во всяком случае, не удерживал.
- Позаботься о моей матери, Диктис.
- Хорошо, Персей.
Он уплыл. Я остался.
Здравствуй, город Аргос, вот мы и снова встретились.
***
Город встретил меня смехом,
Встретил хохотом в лицо,
Развеселою потехой
Над вернувшимся слепцом...
- Здравствуй, отец, - сказал я знакомому запаху, голосу, шагам...
И только смех – незнакомый. Чего-то не хватает в этом смехе. Чего-то очень важного.
Он смеётся – и шепчет, захлебываясь, давясь глупым, чужим смехом, закашливаясь словами:
- Как... ты... прекрасна...
- Отец!
Он смеётся. Он не видит, не слышит – не знает. Он даже не живёт сейчас – потому что живёт не сейчас и не здесь.
Его рука ищет рукоять меча, а губы шепчут: "Как ты прекрасна...".
Он сражается – и я не могу ему помочь, и стать плечом к плечу с ним в этом бою не могу. Но его рука шарит в поисках меча – и я протягиваю ему свою ладонь.
Смех. Страх. Но вот...
Пожатие – твёрже камня, тяжелее неба. Не здесь, не сейчас – но его рука нашла рукоять меча.
Я сделал, что мог, отец. Сражайся. Ты не видишь меня, не слышишь, не знаешь даже, что я здесь – но в твоей руке снова меч. Меч, который не здесь и не сейчас. Меч, который поможет тебе там и тогда.
- Радуйся, отец! – шепчу я смеющемуся над временем человеку. Тихо шепчу – сам себя не слышу. А он – тем более...
- Как... ты...
Смех. И я знаю, что он скажет дальше. "Прекрасна...". Радуйся, отец, мы всегда желаем друг другу радости – встречаясь, прощаясь... Радуйся, и – сражайся.
Ухожу, чтобы не мешать тебе в этом бою. И, уже уходя, слышу вслед:
- Как... ты... вовремя, сынок...
И – смех. Но я слышал это – сквозь смех, сквозь слёзы – слышал!
- Как ты вовремя...
И смеюсь сам, и плачу.
Сражайся, отец. Побеждай. Снова побеждай – снова и снова. Побеждай неизбежное, смотри в глаза неотвратимому... Не здесь и не сейчас – всюду и всегда.
В этом бою мы будем рядом. И не важно, что ты снова смеёшься безумно и шепчешь бездумно о красоте Её...
Я иду к Ней, царь Акрисий. И я вернусь.
- Радуйся, отец.
***
Город смеялся мне вслед. Город моего отца. И пусть кто-нибудь попробует напасть на меня сзади. Сначала этому кому-то придётся пройти сквозь этот смех, мимо человека, в руке которого меч.
Я мог быть уверен – никто не пройдёт. Не здесь и не сейчас...
***
Каменная дорога вела меня прочь от каменного города, переполненного каменными людьми.
Камень. Жизнь, застывшая под чьим-то взглядом, жизнь, влюблённая в чьё-то совершенство.
- Как ты прекрас-с-с-сна... – шептала застывшая жизнь, становясь вечностью, способной противостоять времени. Время когда-то кончается и с чего-то ведёт отсчёт – вечность не знает границ и форм.
Путаница. Бессмыслица. Невозможность возможного – застывшая в камне вечность.
Кем ты была, дорога под моими ногами? Змея? Дракон? Червь-переросток? Теперь ты лишь груда камней, влюблённая в увиденную красоту...
Увиденную.
Опускаюсь на камни дороги, горячие от солнца, касаюсь их ладонями.
Ты прекрасна, дорога. Как ты прекрасна...
Если бы я мог ощупать ладонями город – не отдельно каждый дом, храм, дворец, а весь город целиком, - я сказал бы то же самое.
Как ты прекрасен...
Хотя я могу это сказать и так. Я коснусь дерева – и скажу. Коснусь травинки – и скажу. Недоверчивой морды вышедшего мне навстречу волка – и ему скажу. Удивленного лица человека – и скажу...
Как вы прекрасны!
И буду смеяться – как смеётся сейчас мой отец, сжимая несуществующий меч, ведя несуществующий бой.
Улыбка кривого лезвия рождается в моей руке, опережая ощущение.
Ощущение присутствия.
Я чувствую тебя – не слышу, не улавливаю запаха, не ощущаю касания и уже тем более не вижу... Но я чувствую тебя.
- Ты – бог? – спрашиваю в пустоту.
- А ты? – спрашивает пустота.
Я протягиваю руку – правую, продолжая в левой сжимать меч. Пальцы встречают камень. Статуя, какие стоят в храмах. Я бы сделал лучше.
- Значит, ты бог.
Это я сказал? Или это сказали мне? Обо мне?
Камень отстранился, вздохнул.
- Значит, ты бог, если твои творения могут быть лучше НАС. МЫ не смогли создать подобного себе – и не сможем уже создать лучше.
- Поэтому делаете хуже? – спрашиваю в пустоту.
- Всё, что не делается – к лучшему, Персей Акрисиид. Мой отец не стал твоим отцом – и к лучшему. Иначе, вместо тебя могла бы родиться какая-нибудь очередная Химера, Медуза, Сирена, Гарпия, Сфинкс... Хорошо, что появился ты.
Трепет крыльев. У самой земли – словно мой собеседник давит ногами птиц – но те не кричат, и крылья эти бьются с радостью.
- Ты ведь убьёшь Медузу?
Камень. Застывшая вечность – и маленькие трепещущие крылья, переносящие вечность с места на место... Моя рука всё ещё у самого его лица, и губы, шевелящиеся, задавая вопрос, обжигают касанием мою ладонь.
- Ты ведь убьёшь Медузу?
- Я бы сделал лучше, - на этот раз я произношу эти слова вслух.
- Значит, бог – ты, - говорит пустота у моей ладони, обжигая памятью присутствия. Только что здесь была вечность. Только кто здесь был вечностью?
Трепещущие крылья - у самой земли. Словно маленькие птицы, прижатые к земле тяжестью неба. Наверное, я буду легче неба. Наверняка.
Шаг вперёд – и душа уходит в пятки, уходит туда, к крыльям на подаренных мне сандалиях.
Значит, теперь бог – я?
- Сделай лучше, мальчик, - шепчет мне пустота. – Сделай лучше.
На запад. Туда, куда уходит солнце.
А может – вверх? К самому солнцу? Неведомому, невидимому, непонятному? Коснуться его кончиками пальцев...
- Сделай лучше, мальчик…
Я иду босиком. Пешком. По каменной дороге – не по небу.
А маленькие крылья бьются у самого сердца. И мир – у ног.
Я иду пешком.
***
Застывшая в вечном восторге змея-дорога мелко дрожит под ногами – будто где-то внутри раскалённого солнцем бесконечного тела билось влюбленное сердце. Ты ведь тоже ползёшь на запад, дорога-змея? Неужели, тоже к Ней?
Я не ощутил присутствия – но почувствовал удар. Запах смерти, сидящей на кончике медного жала копья в чьих-то руках. Страшный удар – лохаг отцовской охраны учил меня такому. Такой удар, нанесённый умелой рукой, находит брешь между воротом панциря и нижним краем шлема, а если и не находит – всё равно соскальзывает именно в эту брешь.
"Но у меня нет панциря и шлема", - говорил я лохагу, и тот весело смеялся, раз за разом натыкаясь острым на язык копьем на пустоту, которой я уступал место.
"Это правильно, - смеясь, говорил он. – Нет доспеха – нет брешей. Ты неуязвим, маленький Персей".
Я и сейчас был без доспеха – я и сейчас был неуязвим. Копье лизнуло жалом ангела за моим плечом, и я улыбнулся ударившему. Я смеялся смехом моего отца, шепча о красоте, о которой не имею понятия.
- Как ты прекрасна! – смеюсь я, рассекая мечом-улыбкой невидимую красоту, невидимую жизнь, невидимую, невидимую, невидимую...
Я бил снова и снова, бил слева и справа, бил сверху и снизу – не видя, не ощущая, не зная, только чувствуя – копьё продолжает искать брешь.
И я смеялся – и бил. Смеялся – и был. Потому что бреши нет, так как нет шлема и панциря, меж которыми она могла бы быть – брешь. И копьё устало – теперь мой меч встречал сталь, кулак – плоть, а крик – собственное эхо, словно сталкивались с самими собой – меч с мечом, но не с другим мечом; рука с рукой, но не с другой рукой; крик...
- Как... ты... прекрас-с-с...
Шевельнулась змея-дорога под ногами, уходя из-под ног.
Меч встречал собственное лезвие, рука сама отбивала свой удар, крик сталкивался со своим эхо – я бился сам с собой.
А потом крик натолкнулся на крик – не на эхо, а на чужой крик. Сталь нашла плоть. Кулак прогнул металл доспеха.
Крик принадлежал женщине, плоть принадлежала женщине...
Теперь я чувствовал её – не копьё, ищущее брешь в несуществующем доспехе, а женщину.
Крик принадлежал женщине, плоть принадлежала женщине...
А потом эта женщина принадлежала мне – крик, плоть, холодный металл злобы, расплавивший сладким потом, горячей влагой страсти...
Потом мы лежали на спине дороги-змеи. Женщина лежала на спине.
- Какой красивый мальчик... – шептала она, касаясь жёсткими ладонями моего лица. – Если бы ты знал, как ты красив...
Меч натыкается на собственное лезвие, крик встречает свое эхо...
- Если бы ты знал... Ты мог бы стать цветком, любующимся своим отражением в роднике – как Нарцисс...
Меч сталкивается не с лезвием – с отражением. Меч влюбился в себя, крик влюбился в себя.
Отражение.
- Ты всё еще ищешь брешь в моем доспехе, богиня? – улыбнулся я. Когда так улыбался мой отец, боги не смели приблизиться. А богини? Впрочем, у моего отца была моя мать.
Она пыталась вырваться – и сама же не хотела, чтобы я её отпускал. Её крик, её плоть, вся она принадлежала мне.
- Зачем тебе идти дальше, Персей?
Она всё-таки искала брешь – её губы, руки, всё в ней было копьём. Но на мне не было доспеха – и я оставался неуязвим. И улыбался. Боги бегут от этой улыбки, богини бегут за ней...
- Ты всё равно уйдёшь?
Последний удар. Но и сейчас копьё, занесённое, чтобы остановить меня, натыкается на клинок моей улыбки-меча, и вновь бессильно опускается.
- Я уйду, богиня.
- Но почему? Чем я хуже?!!
- Она так прекрасна...
- Хотела бы я увидеть её… – зло прошептала-прошипела богиня. – Её голову!!!
Мы расстались. На память о себе она подарила мне свой щит. Щит, в котором меч натыкается на собственное лезвие, а крик встречает своё эхо.
- Зачем мне щит, богиня?
- Я хочу увидеть её голову!
Я не понял, что она хотела сказать. Хотя... Пока у меня не было доспеха, я был неуязвим. Теперь у меня есть щит – а значит есть и уязвимое место. Что-то не так? Но почему же? Подумайте сами: нет панциря и шлема – нет бреши между ними. Так? Вот и со щитом...
- Ты так прекрас-с-с... – привычно шипела под моими босыми ногами змея-дорога. И дрожала, будто где-то в глубине её каменного тела билось сердце.
***
Щит откровенно мешал. Откровенно, ничем не прикрываясь, не пытаясь притворяться – просто мешал. Оттягивал ли руку, болтался ли за спиной – а всё одно, словно вставал на пути. Работа у него такая – вставать на пути. Откровенно, ничем не прикрываясь – ибо сам прикрытие. Защита, преграда... И вот он изо всех сил мешал мне, преграждая путь, защищая что-то там, возле головы змеи-дороги.
- Я ведь тебя могу просто выбросить, - сказал я этому стражу и защитнику, делающему меня уязвимым для того, чтобы ему было что прикрывать. – Просто выброшу – и всё!
В ответ я услышал смех – так что едва и впрямь не отбросил щит в сторону. Не отбросил. И сам стал щитом – отразил смех эхом, засмеялся сам.
- Радуйтесь! – приветствовал я хохотушек.
- Мы давно уже радуемся! – раздался голосок, вслед за которым послышались и другие, подобные вместе звону ручья, шелесту листвы на ветру, пению птиц в вышине.
- Такой красивый мальчик к нам зашёл!
- А в нашу-то сторону и не глядит!
- Сам собою любуется, с собою разговаривает!
И – смех. Бьёт ключом, брызжет прохладой, обещая покой и утоление жажды.
Я стараюсь не улыбаться – у меня улыбка как у отца, у меня улыбка как меч. Разит наповал. Боги бегут прочь, увидев её, богини...
- Какой красивый мальчик!
- И стоит столбом!
И – смех. Моя улыбка – меч. Их смех – ливень стрел.
И я улыбаюсь. Я встречаю каждую стрелу, каждую, каждую... Но их становится больше и больше, и звенящий ручей сменяет полноводная река, бушующее море, океан...
Водоворот касаний, круговерть движений, танец-смех, кружащий меня в своём ритме, сбивающий с ног, выбивающий из-под ног землю...
Я перестаю улыбаться – я хохочу от души, от окрыленного сердца – и ногам моим уже не нужна почва, опора. Я кружусь над вихрем, над самым центром, всё сильнее раскручивая края...
- Ох!..
- Ах!..
И – смех. Но смех усталый, удивлённый.
Тепло тел, нежность рук...
- Зачем тебе уходить, герой?
- Куда тебе уходить?
- Останься!
- Тебе будет хорошо с нами!
- Вечно хорошо!
Звякнул щит, отразив страшное слово "вечно". Звякнул, упав на камень дороги.
Я должен уйти, хохотуньи-плясуньи. Она так прекрасна...
- Оттуда не возвращаются, герой!
- Никто не ходит туда!
Улыбаюсь, как мечом пресекая уговоры.
- Если никто не ходит, некому и возвращаться. А я пойду. И вернусь...
- Вернёшься никем, - словно эхо, шепнула одна из хохотушек. Кажется, так её и зовут – Эхо. Неправильное эхо. Обманчивое. Или наоборот – правдивое? И потому не повторяющее лжи, а отражающее её правдой?
Если никто не ходит – никто не возвращается. Если я пойду – я вернусь. Я – никто.
У моего отца была моя мать, оставшаяся верной ему вопреки воле богов. У моего отца был город, предавший его. Был разум, покинувший его. Было что-то, ради чего он жил, ради чего его рука сейчас сжимала меч, которого нет здесь и сейчас, но который нужен ему там и тогда...
Что есть у меня?
Улыбка – как у него. И умение не видеть. Умение любить – слепо, ибо ненавидеть я просто не умею. Не видеть – да, это я могу лучше всех прочих, а вот ненавидеть – не могу.
- Вернешься никем, - билось эхо, отражаясь от стен всех городов, от гор и лесов, от неба и земли, сбивая, путая...
- Ты ошибаешься, Эхо. Если я вернусь...
- Если... Если... Если... – плачет Эхо.
- Когда... Когда... Когда... – смеётся Эхо.
- Когда я вернусь, я буду кем-то.
- Или останешься... – вздыхают ручьи-ветви-птицы.
- Или останешься... чем-то... – бормочет неправильное эхо. – Камнем холодным останешься ты, увидев Её...
Они знают. Не могут не знать, куда и зачем идет Персей Акрисиид. Они не знают одного.
- Я не увижу.
Я не смеюсь, не улыбаюсь, сейчас я не меч – щит. Помеха над прорехой, защита над брешью.
Тонкие руки тянутся к моему лицу – не веря.
- Не может быть!..
- Не может!..
- Не!..
Я могу увернуться от этих рук, могу поймать и даже причинить боль. Я не делаю этого. Не вижу смысла.
- Ой!
- Ах!
- Ох!
- Бедненький!
- Ты совсем-совсем не видишь?
Они плачут. Снова звон ручья – или, скорее, весенней капели. Им так жаль меня – не способного увидеть мир.
- Ой! Я придумала! – вспорхнула лесным ветерком плакса-хохотушка, которую я звал Неправильной Эхо. – Ты не видишь мир – пусть же и он не видит тебя! Ты дашь ему то же, что дал тебе он – того же не дашь ему!
И снова смех.
- Вот!
- Возьми!
- Носи!
- На голове!
Шлем – не шлем. Шапка – не шапка. Лёгкий колпак с мягкой маской-забралом, не из металла, а скорее из кожи. Миг – и это "украшение" у меня на голове.
- Теперь вы квиты – ты и мир!
- Вдвоём не видите друг друга!
- Вы оба слепы – он и ты!
- Кто теперь мир? Кто – Персей?
- Кто? Кто?
Смех. Веселье. Хоровод, неловко цепляющий меня, спотыкающийся о меня...
- Кто?
- Кто?
- Кто теперь Персей? Кто – мир?
Я знаю ответ. Уже уходя, я произнес его вслух:
- Никто...
***
Я снял колпак и спрятал в сумку. Мы квиты, мир. Теперь и ты можешь не видеть меня.
Странно, но я не знаю, что это такое – не видеть. И не знаю, что значит быть невидимым. Не знаю. Хотя могу и то, и другое.
Не видеть.
Быть...
Мерно бьётся сердце дороги, струящейся под моими ногами. Бьются крылья моего сердца – я иду пешком. Я иду к Ней. И решаю дурацкую задачку.
Никто не может Её увидеть.
Я не могу видеть.
Я – никто. Для Неё я– никто.
Но кем-то я вернусь. Чем-то я останусь.
***
Всё-таки колпак притягивал меня. Снова и снова я доставал его из сумки и цеплял на голову. Ждал. Прислушивался, принюхивался, замирал.
Ничего не менялось.
Мы квиты, мир? Теперь ты так же не видишь меня, как я тебя? Но чего я не вижу? Дорогу под ногами? Вот она – дорога, чего я в ней не видел? Я переступаю трещины, перепрыгиваю разломы, спокойно ставлю ногу на мосты. Деревья на обочине? Прислушавшись, я могу сказать, сколько листьев на каждом из них, на какой ветке сидит птица, и что это за птица. Могу даже камнем попасть в ветку, на которой сидит пернатая, заставив её, возмущённо чирикая или галдя, улететь. Конечно, могу попасть камнем и в саму птицу – но не стану.
А ты, мир? Ты так же не видишь меня? Считаешь мои листья, осторожно переступаешь через меня, а можешь при желании – и камнем? Куда кинешь камень – в ветку-дорогу, на которой я застыл, или же в меня?
Не понимаю.
И снимаю дурацкий колпак, уравнивающий меня с миром. Или – мир со мной? Кто - мир? Кто - Персей?
Прячу шапку-мир в сумку – и ведь помещается. Хорошая сумка, раз в неё помещается то, чего не хватает мне до мира. Или – миру до меня? Не вижу разницы.
Не вижу...
***
Дорога кончилась. Что же ты? Ты стала мне дорога, дорога, я привык к стуку твоего сердца и теплу твоего тела…
Она не ответила. Каменная змея тянулась тупой мордой к западу, замерев в судорожном броске, уже не способная двинуться с места.
Ну? Что же ты?
Последний раз стукнуло мне в пятки каменное сердце, и словно ветер принёс:
- Как она прекрас-с-с...
Дорога дальше смотрит свой сон, а мне идти через явь.
Острые камни бросились под ноги, жаля тысячами змей, скорпионов. Они не хотели пропустить меня к Ней, ревниво охраняя прекрасное чудовище от не умеющего видеть.
- Она так прекрас-с-с...
Мне оставалось сжимать зубы и самому шипеть от боли, продолжая, словно эхо, это бесконечное "с-с-с..." у себя под ногами.
Где-то у сердца бились крылья – поднимись ввысь, что может быть проще? Зачем тебе эти каменные клыки, вонзающиеся в пятки?
Но это – Путь к Ней. И поэтому я иду пешком, а крылья бьются у самого сердца. И боль уходит.
Камни, глыбы, скалы, пыль, крошки, острые осколки, тупые булыжники, замершие, глядя на запад.
Все эти горы, хребты, построенные людьми города и храмы, высеченные из мрамора скульптуры – всё это любовь к Ней, застывшая в камне. В мраморе, граните, дешёвых самоцветах и бесценных драгоценных камнях.
Весь мир – любовь к Ней, замершая, застывшая, вечная любовь.
- Она так прекрас-с-с... – выдыхал мир, глядя на запад.
И вдруг последний выдох замершего в восхищении мира был прерван. Словно камни шевельнулись – и заговорили.
Неужели – разлюбили Её?..
- Какой красивый мальчик! – мечтательно прошамкал один из оживших камней старушечьим голосом. Мне не надо было даже касаться обладательницы этого голоса, этого ожившего камня, чтобы суметь повторить в мраморе или в глине каждую чёрточку и линию. Передать и дрожь сухих рук, и вечно приоткрытый беззубый рот... Хотя нет, один зуб там есть, и очень большой зуб...
Но я не собирался повторять этот камень в другом, и хотел уже пройти мимо, когда рядом с первым обломком скалы, забывшем о восхищении Ею и вечном стремлении на запад, зашевелились ещё два таких же точно обломка.
- Дай! Дай и нам посмотреть! – дуэтом шамкали беззубыми ртами второй и третий валуны-старухи. Вслед за этим – возня, сопение, шлепанье ладонями по лицу, по другим ладоням, ищущим что-то важное, очень важное, самое важное…
- Ой! – взвизгнули все три и затихли, словно надгробья. Мёртвое над мёртвым. Тишина.
Я стоял и ждал. Мне было... Не то, чтобы интересно, но хотелось понять, что же случилось.
- Лучше б вы у меня зуб попросили! – крикнула, наконец, первая из старух, беззвучно плача и хлопая ладонями по камням вокруг себя. Словно камнем о камень стучит – сейчас родятся обжигающие плоть искры.
Жду. Молчу.
- Оставь зуб себе!
- Карга старая!
- На себя посмотрите!
- Чем?
- Лучше спросите: "на что?"!
Снова возня, и уже все три старухи ползают по камням, осторожно водя вокруг себя ладонями и неосторожно сталкиваясь лбами.
- Где же он? Где? – причитали на три голоса ожившие валуны, и мне слышалось, как осыпается с них каменная крошка, пыль, песок. Или это слёзы у них такие? – Где же он?
- Кто – он? – подал я голос, наивно полагая, что ищут так усердно именно меня, и удивляясь, что ищут, ползая по земле. Что тут искать-то?
- Красивый мальчик! – воскликнула та, что с зубом, и до меня не сразу дошло, что она обращается ко мне, а не называет предмет их усердных поисков. – Помоги нам найти наш глаз, чтобы мы могли любоваться тобой так же, как и ты нами!
Глаз. Любоваться. Как и я... Я едва не засмеялся. Едва. Удержался.
- Любуйтесь мною, как и я вами. Глаз для этого не нужен.
От этого я не удержался. Мы квиты, мир? Почему же мне стыдно?
Они на мгновенье умолкли. Но потом закопошились снова, после того, как одна из них – опять же та, что с единственным зубом, - сердито пробурчала:
- Ишь ты! Не нравятся юному герою наши старческие прелести! Глаза б его на нас не глядели, говорит он! Его бы на наше место!
Они, конечно, всё поняли по-своему. Всё они поняли неправильно. Ничего-то они не поняли.
- Какой он, ваш глаз? – спросил я, вспоминая трепет ресниц под пальцами, смыкающиеся веки своих натурщиц... Какие они – глаза?
Ответом мне был радостный хор, обрушившийся подобно лавине, горному обвалу:
- Он такой!..
- Он!..
- Карий!
- Нет, синий!
- Им всё видно!
- Круглый он!
- Склизкий на ощупь – слезится и выскальзывает всё время!
"Карий!", "нет, синий!" и "им всё видно!" мне ни о чём не сказали. А вот круглый и склизкий я едва не отбросил с отвращением – что и собирался уже сделать. Вовремя они это сказали.
Круглый и склизкий...
***
Замерли, словно что-то почувствовав, старухи-камни, старухи-грайи. Всё замерло. А круглый и склизкий уже не норовил выскользнуть из моей руки.
Им всё видно...
Мы квиты, мир? Ответь – квиты?
Рука сама нашла в сумке шапку, подарок нимф-хохотушек. Вот она уже на голове.
А в руке – глаз.
И крылья бьются не у сердца – на самом лице. Ресницы, веки...
Будем квиты, мир?
Мир молчал. Замер. Умер. Ни звука, ни запаха, ни движения – ничего. Но – можно взглянуть. Можно УВИДЕТЬ...
- Я могу тебя увидеть, мир. Мы квиты?
Могу. А значит – квиты.
И я, не глядя, отдал "круглый и склизкий" старухам. Потому что – могу...
Слышали бы вы, что потом было. Особенно, когда они узнали, что я слеп...
***
- Ты станешь моей женой, Даная? – в тысячный раз спрашивал Полидект.
- У меня уже есть муж, - в тысячный раз отвечала женщина.
- Он же безумен! Он...
- У меня уже есть муж, царь Полидект.
- Я возьму тебя силой, - бессильно грозил пахнущий рыбой и страхом владыка острова Сериф.
- У меня есть муж, Полидект. И он безумен. Подумай. Что будет с тобой, если он доберётся сюда...
- Он не доберётся!
- У меня есть сын.
- Он не вернётся!
- Тогда попробуй взять меня силой...
И только что кричавший владыка уходил, злобно шепча себе под нос.
Рыбак Диктис, в тысячный раз выслушивавший этот разговор из-за колон храма, облегчённо вздыхал и прятал свой нож, больше похожий на меч.
- Ты опять был там? – спрашивал он через некоторое время у своего царственного брата, "встречая" его на улице.
- Нет! Это ты был там! – огрызался царь, не зная даже, насколько прав в этот момент. – Её муж – безумец, сын – слепец, сама она – дура!
Рука рыбака касалась рукояти ножа, губы сжимались, глаза становились щёлочками...
- Никогда больше не пойду к ней! – обещал сам себе царь.
И на следующий день шёл снова. Чтобы хотя бы увидеть, хотя бы услышать голос...
А рыбак Диктис качал головой и думал, что понимает, почему сошёл с ума царь Аргоса Акрисий. В то, что он остался в живых после встречи с Медузой – кто ж в такое поверит? А вот сохранить здравый рассудок, встретив такую женщину, как Даная... Голову можно запросто потерять. И, стоя в укрытии за колонами храма, в тысячный раз выслушивая разговор Полидекта и Данаи, Диктис держал наготове нож, так похожий на меч, готовый воспользоваться им против человека, так похожего на себя.
***
- Теперь у тебя есть меч, царь! – радостно смеялся лохаг твоей гвардии, прикрывая тебе спину.
- У меня есть меч! – смеялся ты – и убивал один за другим ожившие ночные кошмары.
- Мы выстоим, царь! – смеялся лохаг.
- Мы выстоим! – отвечал ты, нанося удар за ударом. И всё время боялся оглянуться. Потому что недавно вспомнил – лохаг мёртв. Он успел умереть. Ты – нет...
Но сейчас лохаг прикрывал тебе спину и кричал:
- У тебя теперь есть меч, царь!
- У меня теперь есть меч! – отвечал ты, и кошмары уходили прочь – в ночь, в сон. Уходили из яви, оставляя тебя в ней.
Оставляя тебя с Ней.
С каменной фигурой, посмотреть в лицо которой ты с некоторых пор не находишь в себе сил. Потому что боишься не узнать её лицо. Или – узнать. Потому что забыл, чьё у Неё лицо…
Но у тебя теперь есть меч.
И страхи уходят.
***
Бог стоял у входа в храм – и не решался переступить порог.
Стоял – и молчал.
А ещё – слушал собственные слова, произносимые кем-то ещё, отражающиеся от стен храма:
- Я возьму тебя силой!
- У меня есть муж... – слышал бог ответ на не собой произнесённые свои слова. – У меня есть сын...
Бог так и не решился войти. Может, потому, что знал – за одной из колон храма стоит рыбак, держа наготове нож, похожий на меч, готовый поднять его на царя, на брата, на бога...
И бог уходил.
И возвращался снова.
Стоял – и слушал свои слова произносимые другим.
***
У края дороги стояла женщина. Не женщина – богиня. Её взгляд был устремлен на запад.
- Где твой щит, воительница? – спросил её брат-бог, под ногами которого бились крылья.
- Защищает моё сердце...
- А где сердце?
Взгляд богини был устремлен на запад.
Ищет.
Ждёт.
- Если будешь долго смотреть туда – окаменеешь, - предупреждает бог. – Однажды оттуда придет Горе Гонящая...
- Не придёт, - шепчет богиня. И смотрит на запад.
Там солнце падает за горизонт.
***
Не было давно дороги, но земля под ногами дрожала. И жило своей жизнью небо – словно о чём-то пело. И катилось на запад солнце, целуя лицо мне лучами. И, казалось, земля и небо шепчут: "Ну, где ты так долго? Мы тебя уже так давно ждём!".
Какое ты, солнце?
И кажется – склизкий комок в ладони...
Мы квиты, мир?
Мы квиты.
Я мог тебя увидеть.
Я ведь мог отобрать у старух их единственный глаз после того, как вернул, после того, как услышал всё, что хотел. Мог. Не стал.
Мы квиты, мир...
***
- Они ведь нам сёстрами приходятся.
- Они? – удивился я.
- Их три – сёстры Горгоны. Нас – три: Дейно, Энио, Пемфредо. Их – три: Медуза, Сфено, Эвриала. У нас один на троих зуб и один на троих глаз. У них – одна на троих смерть и одна на троих жизнь.
Вот такой был разговор. А ведь я мог увидеть...
Мог.
Мы квиты, мир?
***
Три грайи, три горгоны, три гиспериды, три хариты, три по три музы...
Три, три, три и три – получается мир-дыра. Большая дыра – для всех. Одна на всех...
Три, три, три...
***
Мне море прибоем лизало ноги,
Волною в лицо: "Возвращайся обратно!
Ужели не видишь? Нет дальше дороги!
Лишь солнце решится идти до заката...".
Не вижу –
И бьются у сердца крылья.
И море бессильно...
Наверное, это было безумием. Наверняка. Но было что-то ещё.
Щит – огромный и круглый, оттягивавший мне руки, делавший меня уязвимым.
Волны касались его глади – словно встречались с другими волнами. Или встречались с самими собою – и отступали, легонько касаясь.
Меч встречает собственный клинок.
Крик сталкивается с эхом своим.
Волна набегает на волну, в которой узнаёт себя – и отталкивает прочь.
Это не ковчег и не лодка, и уж тем более не корабль. Это щит, который делает меня уязвимым. Подо мною бездна – я слышу её, чувствую, касаюсь...
И плыву над ней. И прикрываю щитом крылья, бьющиеся у самого сердца.
Только солнце решится идти до заката...
Только солнце? А потом? Когда оно пропадает на западе – кто приходит ему на смену? Новое солнце? Я? А кто идёт за мной?..
Я не знаю, как долог был путь по волнам. Просто однажды он закончился. Щит качнулся – и сбросил меня в воду, словно спрашивая: "Как ты собираешься войти в свой закат? Со щитом или на щите?".
Я не знал, что ответить – но подо мной уже не оказалось бездны, от которой отделал меня щит, неся через море. Под ногами оказалась земля.
"Одна на троих жизнь и одна на троих смерть", - вспомнил я слова грай.
"Нас – три, их – три, гисперид – три, харит – три, муз – три по три...".
Три-потри – и дыра, бездна у твоих ног, пустота вместо глаз, и ты сам себе бог. Как придумаешь мир – так и жить тебе в нём. Ты расплатишься с ним и заплачешь потом.
***
Море за спиной мешало. Ветер в лицо – мешал. Шум и холод не давали мне слышать и чувствовать, избегать касаний... Я падал – снова и снова, чтобы снова и снова подняться. Но море и ветер всё так же шумели и холодили тело, острые камни лезли под ноги, здоровенные глыбы поднимались на пути – и я всё время опаздывал, не успевал их почувствовать и избежать, увернуться...
Касание. Падение. Удар. Снова и снова...
Но я вставал и шёл дальше. Потому что злобные камни вокруг злобствовали лишь по одной причине – они были ближе всех, ближе всего мира к Ней. И не хотели подпускать меня ещё ближе.
Одна на всех жизнь...
Одна на всех смерть...
Ты так прекрасна...
Я буду ближе всех. Ближе оскалившихся скал и окаменевших солнц, нашедших здесь свой закат. Вот этот огромный круглый валун до сих пор горяч – наверняка одно из последних добравшихся сюда солнц.
Но я буду ближе всех.
Касание.
Падение.
Удар...
Но у самого сердца бьются крылья – и я поднимаюсь. Я буду ближе... Ещё ближе...
Ближе всех...
***
Море и ветер стихли как по команде.
- Не оборачивайся, мальчик, - шепнул мне знакомый голос, знакомый запах, знакомое тепло. – Не оборачивайся...
Мы ведь квиты, мир?
Мир согласно качнулся под ногами. И я надел шлем-невидимку.
Мы квиты...
***
- Я не вижу тебя, мальчик...
Она не боялась – чего бояться Ей? Она была просто удивлена. Она была просто уверена, что я ловко убежал от касания. Она...
- Я тоже тебя не вижу, - произнёс я.
Она оглядывается, пытаясь меня найти. Но зачем? Вот же я – прямо перед тобой – только протяни руку.
- Счастливчик...
Я не посмел пойти за Ней – потому что в голосе Её услышал слезы. Так отчетливо – будто коснулся их губами – я мог даже сказать, как сладки они на вкус и как обжигающе горячи.
Счастливчик?
Почему?
***
"Как ты прекрас-с-с..." – шепчут камни из своего тяжёлого сна. Шепчут – и не могут договорить до конца, тяжело замирая в этом сне.
"Как ты прекрас-с-с..." – ловит моя ладонь последний выдох дяди Оракула.
"Как... ты... прекрас-с-с..." – смотрят с тоскливым ожиданием на запад тысячи статуй.
"Как ты прекрас-с-с..." – шипит змея-дорога, совсем чуть-чуть не дотянувшаяся до Её убежища.
"С-с-с...".
А дальше – грань вечного сна, за которую они переступили. И теперь они счастливы – как не были счастливы при жизни.
Но почему же тогда счастливчик – я?
***
Ревниво-острые камни пытаются ранить мне ступни, но я снова уверенно избегаю их касаний. Это как бой – но сейчас и вы не видите меня, а значит, я сильнее. Ваши движения беспорядочны и бестолковы, касания – неумелы, тепло и холод одинаково выдают вас...
Я не мщу тебе, мир, не хвалюсь своим преимуществом – я просто забыл снять этот дурацкий колпак, я обо всём забыл. Я бегу за Ней.
Холод и тепло впереди. Изменчивы, обманчивы...
Этого касания я не избежал – может, потому, что не хотел избегать этого касания. Но ладонь встретила холод мрамора... Пальцы бегут по лицу – впитывая, задыхаясь, захлёбываясь каждой чёрточкой; сердце бьётся обезумевшей птицей, впервые попавшей в тесную клетку...
Откуда этот каменный холод? Откуда?!
Отшатываюсь, едва не падаю, и единственное, что удерживает меня от падения – новое касание. И мраморный холод Её черт мне вновь обжигает ладонь. Камень. Холодный, не живой и не мертвый камень...
Но что-то не так – и моя ладонь помнит изгиб губ, уловленный при первом касании, заставившем меня отшатнуться... Ладонь помнит – я не мог ошибиться, я могу хоть сейчас повторить в глине, в мраморе, в бронзе, в дереве эти горько опущенные уголки губ, боящихся улыбнуться, не верящих в радость.
Но второе касание, удержавшее меня от падения, пугает меня иллюзией – каменные губы плотно сжаты, их линия пряма и жестока.
Но камень не может двигаться!
Не может!
В одной руке у меня по-прежнему щит, делающий меня уязвимым, в другой - заливающийся хохотом меч, делающий щит бесполезным и бессмысленным.
От чего я защищаюсь?
Руки опускаются. Щит брошен под ноги, меч спрятан в ножны – руки пусты и свободны. А сердце захлёбывается трелью...
Обе руки свободны.
Я просто развожу их в стороны – как крылья.
Два касания. Два касания – упрямо поджатые губы и горько искривленный рот.
Два касания.
"Нас - три, их – три, харит – три, муз – три по три...".
"У нас – один на троих зуб и один на троих глаз..."
"У них...".
"У них...".
У НИХ!
Одна на троих жизнь, одна на троих смерть!
Одна – на троих...
А потом я слышу плач. И на губах моих – снова вкус Её слёз, которого я ещё не ощутил, но уже не могу не узнать.
Ещё не могу.
Шаг вперед. Ещё.
- Как ты прекрасна, - шепчу я, и чувствую, как она вздрагивает – чувствую не касанием, не слухом, не... Просто...
Я словно вижу. Мне даже не надо касаться Её.
Словно вижу.
- Как ты прекрасна!
Прохлада переулка. Отец. Эхо лёгких шагов убегает вдаль, возвращаясь эхом эха...
- Но Она так прекрасна... – шепчет отец.
Он тоже произнёс это – ты просто не услышала. Не успела. Как другие не успевают это сказать, так и ты не успеваешь услышать.
Но теперь всё изменилось. Мы успеем. Сказать – и услышать.
- Как ты прекрасна...
А потом было касание. Первое касание, неловкое, словно извиняющееся, словно просящее...
А потом мы отдали друг другу всё, что только было в нас, и тысячи прикосновений слились в одно.
- Как ты прекрасна...
Я успел сказать, ты – услышать.
Камень первый. Персей. Глава пятая. Одна жизнь, одна смерть.
Глава пятая.
Одна жизнь, одна смерть.
Ладонь ловит рисунок губ – и теперь успеть донести до мрамора, успеть...
Не успеваю – на губах играет улыбка, играет со мной, играет мной... И вот я уже ловлю её выдох ртом, и рисунок губ отпечатывается на моих губах и улыбке.
Где-то в стороне лежит меч и криво ухмыляется, слыша нашу возню. Я и рад бы забыть, где он находится, но его холод, запах неотрывно преследуют меня.
- Я не вижу тебя, - шепчет Она.
Недовольно бряцает меч, соскальзывая с одного камня на другой, но мне сейчас не до него.
- Я хочу тебя увидеть...
Кто это сказал? Она? Я?
И опять не руками – губами касаюсь её рта...
Улыбки нет. Игра окончена.
- Я хочу тебя увидеть...
Я снимаю свой шлем-невидимку, равняющий меня с миром. Снимаю – и снова жду этих слов.
- Я хочу тебя увидеть...
Значит, это всё-таки произнёс я – потому что шапку я комкаю в руках, а потом и вовсе отбрасываю в сторону.
Я хочу быть на равных с тобою, мир.
Я хочу не коснуться – увидеть улыбку на этом лице.
Хочу...
- Мальчик мой...
Снова губы касаются губ – а потом я чувствую твёрдость и холод камня.
Одна на троих жизнь.
Одна на троих смерть.
Одна на троих любовь?
Я всё время забываю, кто из них кто – для меня она одна, и меняется не тело – меняется её настроение. А тело, лицо... Я скульптор. Наверное, лучший. Большего сходства невозможно даже представить.
- Ты у меня один, - шепчет Она. – Я не хотела бы тебя потерять.
Её рука мягко ложится мне на голову, гладит волосы... Тепло и мягкость кожи, нежный запах, музыка голоса.
- Я хочу тебя увидеть, - повторяю упрямо. – Мне нечего терять – я только приобрету...
- Потеряю я.
- Я останусь.
- Камнем? – рука застывает и холодит мне щёку мрамором.
Теперь Она слева от меня – у самого сердца...
- Грайи ведь приходятся тебе сестрами? – спрашиваю, не поворачивая головы. Зачем, если я всё равно не вижу?
- И ты хочешь воспользоваться их зубом? – улыбается Она. Я не вижу – я знаю, что Она улыбается. Но почему я вспоминаю про свой меч? Почему улыбка рубит меня наотмашь, вонзаясь в самое сердце?
Нет, Она не улыбается, не смеется надо мной. И это не меч вонзился слева в мою грудь – просто дрогнуло сердце. Слева, совсем рядом – только руку протянуть... Моё сердце. Оно давно уже не во мне и не моё – с тех пор, как пальцы уловили силуэт обведенной тени на листе, лежащем на столе в комнате Оракула.
Я успею сказать тебе: "Как ты прекрасна".
И никто не заставит меня замолчать на полуслове.
- Я хочу тебя увидеть...
- Не оборачивайся, мальчик...
Она снова стоит у меня за спиной, руки Её на какой-то миг закрывают мои пустые глазницы, заполняют их касанием.
- Ты прав, грайи приходятся нам сестрами, – успеваю услышать я.
Я успел услышать – перед тем, как звуки исчезли. Исчезли запахи, касания, земля ушла из-под ног, но тело не ощутило удара. Ни боли, ни холода, ни жара.
Ничего.
И только...
Ничего – и только.
Не слышу. Не чувствую запахов и прикосновений. Не могу издать не звука.
Потому что...
Вижу?
Это и значит – видеть?
Новое чувство было чужим и непонятным, оно оглушило, затмило все прочие.
Я был беспомощен и нелеп. Я падал – и не чувствовал боли, вставал – и не знал, куда идти. Да и как идти – не знал. Когда чувствуешь запах – успеваешь обойти источник. Когда слышишь шорох – всегда можно отойти в сторону. Когда ощущаешь начало касания – если хочешь, успеешь избежать его.
А когда видишь – что делать?
Что здесь – камень?
Что – вода?
Что – меч?
Что – я?
Она?..
Она спасает меня от безумия – её ладони закрывают мне глаза. Её глаза...
И снова – касания, звуки, запахи.
Я боюсь, что она уберёт руки. Я боюсь, что снова буду видеть – и стану ещё более слеп, чем был прежде.
- Лучше бы ты дала мне зубы, - пробую я пошутить, чувствуя, как всё тело бьёт дрожь. – Раз уж ты приходишься сестрой грайям, то это ты тоже можешь!
- Зубы у тебя уже есть, - смеётся Она. А я целую Её глаза, которые лишили меня чувств.
- Ты видел? – спрашивает Она.
- А ты? – спрашиваю я.
Мы одинаково слепы, когда я вижу, а ты – нет. Я тогда не знаю, что вижу, ты – чего не видишь. Пусть всё будет, как было. И я буду знать о том, чего не вижу, а ты – о том, что видишь. И будем одинаково зрячи.
А потом я заканчиваю её скульптуру. И когда касаюсь ладонью мраморного лица, на нём словно бы меняется выражение. Вот-вот она засмеётся; вот – заплачет; а через миг становится серьёзна, а то и сердита.
- Я хотела бы быть ей, - шепчет Она, касаясь взглядом своего изображения, созданного мной. Она чуть слева от меня – там, где сердце. Моё сердце.
***
Когда слепому снится, что он слеп,
И он не в силах вырваться из сна,
Любовь молчит, застыв меж "да" и "нет",
Пропав в невидящих глазах без дна.
А он – слепой – впервые ВИДИТ сон,
И ни закрыть, ни распахнуть глаза...
В ладонях скрыв незрячее лицо,
Слепой мечтает вырваться назад.
И ночь спасительный накинет мрак,
Средь запахов и звуков скрыв цвета,
"Ты снова слеп, - прошепчет, - всё в порядке".
Но промолчит Любовь меж "нет" и "да".
***
Калека. Я не просто не вижу – я не могу видеть. Для меня зрение хуже смерти, хуже безумия – потому что несёт то, чего я не знаю.
Калека. Я спотыкаюсь о камни, я всё время вытягиваю руки перед собой и осторожно переставляю ноги. Я боюсь. А слух, обоняние, осязание – они уже не спасают. Словно я утратил часть этих раньше полностью подвластных мне чувств – часть от каждого из них, большую часть.
Я уже не ласкаю – беспомощно тычусь в Её совершенное тело, я не в силах уловить черты лица, изгибы фигуры, не умею перенести это на камень и даже сохранить в себе.
И ещё...
Я утратил часть чувств – часть от каждого.
Но одно чувство я утратил целиком.
Не зрение.
Любовь...
Я просыпаюсь.
В моих снах нет красок – я не знаю, что это такое. Есть звуки, запахи, горечь и сладость, тепло и холод, твердость и мягкость.
А ещё – слова. Их можно говорить и слышать.
"Но одно чувство я потерял целиком. Не зрение. Любовь...".
Именно после этих слов я просыпаюсь. Именно...
Я шепчу: "Как ты прекрасна," – но руки касаются камня. Статуя. Одна из... Трёх? Четырёх?
Из трёх. Четвёртая фигура, неподвижно застыв где-то слева от меня, там, где сердце, плачет. Я слышу. Чувствую.
- Ты опять перепутал меня с ней...
Я пытаюсь подойти к Ней, успокоить, коснуться.
Ладонь встречает холод камня. А Она – снова чуть левее – там, где сердце.
Я мечусь по кругу, от одной фигуры к другой – и раз за разом заключаю в объятия статую. Одну из четырех? Одну и ту же? Они так похожи – большего сходства добиться невозможно.
И в очередной раз коснувшись мрамора, я прижимаюсь к камню губами.
- Как ты прекрас-с-с...
И просыпаюсь снова. И локоны Её волос змеятся по моей груди, шутя, касаются лица – и этот яд я принимать готов без страха, без конца – и умирать, и воскресать, и жить в плену такого сна.
Неужели, опять проснусь?
Холодом обжигает ладонь стальная улыбка забытого меча. И откуда-то издалека словно доносится голос отца:
- Как... ты...
И его рука ищет меч – этот меч.
А ещё – шею, которую, смеясь, перерубит этот меч.
И снова голос – визгливый голос Полидекта, царька пропахшего рыбой острова Сериф:
- Принеси мне голову Медузы!..
И я просыпаюсь снова.
- Ты могла бы пойти со мной, и пусть весь мир обратится в камень – такой он уже не сумеет, не сможет, не посмеет встать между нами!
Отец. Мать. Люди. Города. Острова. Мир...
Камень. Один сплошной камень.
Пусть!
- Нет, - еле слышно шепчет Она.
И я просыпаюсь снова. Снова и снова. Основа основ. Слово-основа и слов ослов. Снова с уловом. С условием. Слово слева – любовь; слово из слов, основа основ...
Слева – там, где сердце. Прикасаюсь ладонью – не бьётся. Пусто – куда могло деться?
И просыпаюсь снова...
***
Улыбается, касаясь ладони, меч, а я второй раз в жизни режу руку о его лезвие. Предыдущий был, когда отец впервые дал мне его.
На этот раз боли не было. Почему? Потому что была большая боль. Чуть слева, там где сердце.
Я обнимал камень левой рукой, а правая ладонь угадывала улыбку клинка, слизывающего мою кровь.
Боли ещё не было.
Такой боли ещё не было...
Я шёл по кругу – от статуи к статуе, ища знакомое тепло. Левой ладонью. Так ближе к сердцу.
Но натыкаюсь вновь и вновь на холод камня. Холод. Холод. Холод. Холод...
Я не считал круги – я шёл по кругу. Не было четырех мраморных фигур – было бесчисленное множество их, одинаково холодящих руку. Но где-то, после очередной мраморной фигуры круг замкнётся – и ладонь встретит знакомое тепло...
Я не ходил кругами – я шёл по кругу. Я искал и ждал касания, которое согреет меня.
Холодно. Холодно. Холодно. Холодно...
Круг не хотел замыкаться – и смеялся, норовя выскользнуть из скользкой и липкой от крови ладони, меч. Круг не хотел замыкаться...
Оскальзываюсь на тёплом и горячем. Это моя кровь. Круг замкнулся. Фигур всего четыре – и я не встретил тепла ни в одной из них. И холодею сам...
Холодно. Холодно. Холодно. Холодно...
Я не помню, как упал снова.
***
Слабость.
Что-то сделало меня слабым. Бессильным. Беспомощным. Уязвимым.
Была только одна вещь, делавшая меня уязвимым. Щит. Подарок богини, встречающий клинок клинком, крик – эхом.
Щит, который держат в левой руке – с той стороны, где сердце. Уязвимое место.
Меч сталкивается со своим лезвием, крик сам себя заглушает... Чем ты отвечаешь брошенному в тебя взгляду, щит? Что видит в тебе смотрящий?
Меч встречает меч. Крик – крик. Смотрящий видит себя...
Вот эта фигура – лёгкий поворот головы, и лицо обращено туда, где стоит, прислонённый к камню, подарок богини, делающий меня уязвимым.
Смотрящий видит себя...
Меч всё-таки выскальзывает из правой руки – и хохочет, заливаясь звонким смехом, бряцая о камни.
Я касаюсь лица статуи правой рукой – потому что теперь уже всё равно, потому что левая больше не ближе к сердцу, потому что сердца больше нет.
Камень.
Рисунок губ. Такой знакомый – на скольких лицах я встречал этот изгиб? Я знаю, что это значит.
- Как ты прекрас-с-с...
"Сна" – вот, что не успевает сказать ни один из бросивших взгляд.
Конец сна. Пора просыпаться. Пора открывать глаза.
Я хочу видеть. Сейчас – как никогда. Я хочу бросить только один взгляд – на Её лицо. И застыть таким же камнем рядом с Ней.
Всего один взгляд, мир! Дай мне этот один взгляд – и мы квиты!
Один взгляд.
Круг из четырех фигур, встречающих одинаковым холодом мои касания. Я иду по кругу.
Холодно. Холодно. Холодно. Холодно...
- Как ты прекрасна...
Я успел это сказать. Ты успела услышать.
Ты жила ради этого?
Одна жизнь, одна смерть – на всех.
И любовь – одна. На всех? На двоих... Возьми двоих, любовь – меня и Её! Или отпусти Её ко мне! Ведь Она одна! Она такая одна...
- Ты теперь тоже один, - произносит кто-то.
- Радуйся, богиня, - узнаю я голос. – Это ведь ты? Пришла забрать свой подарок, сделавший меня уязвимым?
Она усмехается – я слышу. И подходит, чтобы поднять свой щит.
Со щитом – или на щите?
Щит – у неё. Значит, она уязвима. А у меня? У меня – меч. Я ударил сзади, пока она не успела обернуться, закрыться... Мне больше нечего терять – там, чуть слева, где должно быть сердце – холод камня.
Я ударил сзади. По склонённой шее.
Клинок словно наткнулся на камень. Но нет – не камень. Я не промахиваюсь. Фигура, склонившаяся над щитом. Богиня, ставшая уязвимой...
Клинок словно наткнулся на камень – и прошёл как сквозь масло. Упал с гухим стуком камень, бывший головой.
- Спасибо за подарок, богиня. Теперь мне нечего терять.
Мне никто не ответил. Холод камня вокруг.
Пора возвращаться.
Камень первый. Персей. Глава шестая. Созвездий рой.
Глава шестая.
Созвездий рой.
Созвездий рой украсит небеса –
Украсит, изуродует, прожжёт.
То светятся безумием глаза
Слепца с сожжённой звездами душой.
Я не закрывался от моря щитом, плывя по нему назад. Я рассёк море надвое ударом меча – и море расступилось. Что ты можешь у меня отнять, бездна? Теперь?
***
Щит я оставил той, что подарила его мне. Той, что теперь лежала каменным крошевом в окружении четырех статуй, так похожих друг на друга.
Одна на всех жизнь. Одна на всех смерть. Одна любовь...
Море отступало. А если какая-то глупая волна пыталась преградить мне путь, я улыбался. И поднимал меч.
И когда трусливо бежало море, когда задрожала под ногами земля – мне навстречу качнулось небо.
Падало сочное яблоко. Запах, звук рассекаемого плодом воздуха – хлоп! Точно в протянутую ладонь.
- Убери от него руки! – раздалось сверху, и небо качнулось, огрев меня по затылку.
Я не отбросил запретный плод – я впился в него зубами. И с хрустом начал жевать. Что ты можешь отнять у меня, небо? Теперь?
- Ты, наверное, чувствуешь себя выше богов, маленький наглец? – злобно шипело небо, давя мне на плечи. – Увидишь, что я сделаю с тобой...
Тогда я засмеялся и поднял к небу лицо – навстречу голосу, движению, тяжёлому и злому запаху. Так говорить, двигаться и пахнуть может оживший камень. Но камни не оживают. Поэтому я чувствую себя выше богов – и не увижу, что ты сделаешь со мной, гигант, раскачивающий небо. Что бы ты ни сделал – не увижу.
Я смеялся – и наносил удар за ударом. Всему миру – трусливо шелестящему за спиной морю, мелко дрожащей под ногами земле, давящему на плечи небу.
- Что ты делаешь, безумец?!!
Он кричал – а я смеялся, рассекая атласную кожу. Он истекал кровью – а я смеялся. Он плакал – а я смеялся. Он умирал...
А я мечтал, чтобы небо рухнуло, раздавило меня, лишило боли и памяти.
И небо отпрянуло в испуге, и каменный великан с атласной кожей, державший небо на плечах, снова стал просто камнем – громадной статуей, глядящей на запад. Туда, откуда когда-то пришла Она. Откуда Она уже больше никогда не придёт.
А камни не оживают и не говорят, великан. Прежде, чем такое случится, скорее уж небо упадёт на землю. А оно не упало.
Униженно трётся о ноги море, прося пощады,
Дрожит земля, покорно сгибая спину,
И небо страшится встретиться со мной взглядом,
Боится свалиться в глазниц пустующих дыры...
***
По миру шёл человек. Против солнца. Против неба. Против...
Когда-то старый Оракул, глянув ему в лицо, встретил зеркала вместо глаз. Теперь зеркала разбились – и за ними оказалась бездна. Мир больше не отражался в невидящем взгляде, миру там больше не находилось места.
Человек улыбался – и с пути его в испуге уползали ядовитые змеи. Даже небо старалось держаться от него подальше.
А он всё шёл и шёл – против солнца. Против всего мира.
- Ты отнял у меня самое дорогое, мир – ты вырвал мне сердце. Я же лишу тебя солнца.
Он шёл на восток. Навстречу солнцу. Против солнца.
- Я лишу тебя света, мир. И мы будем квиты. Во мраке все кошки серы, и все дела одинаково темны.
- Мы будем квиты, мир. Теперь – точно квиты.
И шёл на восток. Навстречу солнцу. Против солнца.
***
Всё вокруг было камнем, давящим тяжестью неба, обтянутого гладкой атласной кожей.
Всё было камнем.
Города, встречавшиеся на пути, клали под ноги камень мощёных улиц, распахивали каменные стены домов, дворцов и храмов. Лица людей были холодны и безразличны – камень. Слова тяжелы и бессмысленны – камень.
- Медуза мертва?
Что я мог им ответить? В груди слева холодел кусок камня – а камни не оживают.
Но я не отвечал – не видел смысла. И шёл дальше, не разбирая дороги. Зрячий сказал бы – куда глаза глядят. Я тоже могу так сказать – потому что иду никуда.
- Медуза мертва? – спрашивают меня одни камни, не знавшие Её, не видевшие Её.
- Она так прекрас-с-с... – силятся договорить те, кто знал Её, кто успел Её увидеть.
- Медуза мертва, - могу я ответить первым.
- Она так прекрасна, - могу я договорить за вторых.
Но я тоже не видел Её – никогда, как и эти первые. Поэтому молчу как эти вторые, и молча иду через царство камня.
Одна на всех жизнь.
Одна на всех смерть.
Одна на всех любовь...
***
Должно быть, я сбился с пути.
Берег моря по правую руку и холодный камень скал слева. Шум прибоя и молчание скользких утесов. Они ждали – заходясь в крике и предательски молча, - когда я оступлюсь. Я просто не умею этого, море и скалы, вы ждете напрасно.
Но прибой всё так же шумел, стараясь лишить меня слуха, а камни подсовывали под ноги расщелины и трещины.
- Вы ждёте напрасно!
Осмелевшая, или просто не знающая обо мне волна бьёт в лицо, норовя сбить с ног. Сверху падает обломок скалы, желая столкнуть меня в воду. Волна уносит обломок, я остаюсь.
- Вы ждёте напрасно!
И следующую волну встречаю улыбкой клинка и смехом, рвущим мне рот.
- Вы ждёте напрасно!
И они смиряются, наконец, с этим. А я иду дальше. Куда глядят глаза, которых нет. В никуда.
***
Этого не может быть.
Со всех сторон - камень. Небо – каменный купол, поддерживаемый скалой-гигантом с атласной кожей. Люди – скульптуры, города – груды камней, море – тоже камень - раздробленный, раздавленный в пыль, выжатый, растаявший осколок льда. Всё – камень, безжизненный и бессмысленный...
Справа – море, слева – отвесная скала. Холодное равнодушие неба над головой. Я ничего не жду от них – и они не дождутся меня.
Ждут – не дождутся.
И вдруг...
Этого не может быть.
Камень дрогнул –
Как будто ударило сердце.
И ожившая статуя
Теплом обожгла мне пальцы...
Показалось? Очень легко проверить – сделать шаг назад и снова коснуться молчаливой фигуры. Показалось? Показалось...
Совершенны изгибы холодного тела – словно я сам создавал эту фигуру. Или Та, от памяти о которой я бегу сейчас. И ещё... Она так похожа – на Неё.
Холод. Это просто камень. А я боюсь поднять руку – и коснуться лица, и узнать черты, узнать...
Так не бывает – этого не может быть. Всего лишь камень, всего лишь память, играющая со мной в игры. Не имея зрения, я, похоже, лишился наконец и разума.
- Как ты прекрасна, - шепчу я статуе и делаю шаг вперед, прочь от неё, на прощанье ловя ладонью черты холодного лица. – Как ты прекрасна...
И вдруг - словно тысячи змей оплетаются вокруг руки. Но у скульптур не бывает волос!
И дёргается от боли застывшее сердце – словно тает лёд. И губы против моей воли повторяют:
- Как ты прекрасна...
И, лишённый зрения, утративший разум, - я замечаю, что теряю и прочие чувства, сам становлюсь камнем, холодея от страха в оттаявшем сердце – страха поверить.
Камни не оживают.
Одна на всех любовь...
Щит, встречающий крик его же эхом, а смотрящего – его же взглядом, уже сделал меня уязвимым когда-то. И вот теперь моя левая рука пуста – в ней нет щита, и там, где замерло беззащитное сердце, возникает новая рана...
Но ведь камни не оживают!
Горячие капли обжигают мне руку – солёные, как и море, но...
У самого сердца – крылья. Бьются, неся меня в небо...
- Как ты прекрасна!
Я успел сказать, ты - услышать.
Море по правую руку взрывается хохотом. Жадная, огромная тварь разевает пасть, чтобы лишить меня Той, которую я снова нашёл...
- Я слеп и безумен – я просто боюсь поверить! – шепчу я Ей. – Но скажи мне, что это – ты! Скажи!!!
Молчание. Там, слева - где сердце. Молчание камня, статуи...
У скульптур не бывает волос, из их глаз не катятся слезы, и прикосновение к ним не заставляет забиться сердце.
"Научились же делать..." – хочу сказать я разочарованно и насмешливо – смеясь над самим собой, желающим поверить, обмануться... Хочу. Но вместо этого молчу, шепчу, кричу:
- Скажи мне, что это ты!!!
***
Море сбило меня с ног. Оглушило грохотом, заморозило холодом ледяных волн, забилось в нос и глотку, не давая чувствовать запахи и произносить слова.
Ты само виновато, море.
Я поверил в то, чего нет.
Я поверил, что просто не услышал того, что не было произнесено. Не услышал, оглушённый тобою, море. Но – поверил.
И встал между Ней и морем.
Слева от меня – там, где сердце, - Она.
А в правой руке у меня меч, море.
- Я просто не расслышал, - шептал я себе – слепой, безумный, глухой, немой, замерзший...
Но у самого сердца бились промокшие крылья, бились – и заставляли биться меня, заставляли улыбкой встречать чудовищную неодолимую силу.
У меня нет щита – я сам щит. И я неуязвим. Я силу встречаю силой, насмешку над собой – улыбкой, а на пути смерти я сам становлюсь смертью.
- Тебе страшно, Персей?! – рычала оскаленная бездна вставшего на дыбы, вышедшего из берегов моря.
- Посмотри на меня, Персей! – гремела прибоем необузданная мощь. – Тебе страшно?!
Но я не вижу причин для страха – и не чувствую страха.
Тысячи брызг полетели к небу, волны в ужасе разбегались, уступая дорогу страху, идущему из бездны.
Это так просто – шагнуть со скалы, когда не видишь причин бояться. Когда не видишь...
Силу я встречаю силой, а на пути смерти сам становлюсь смертью.
Я нанёс только один удар. Удар – за удар. Смерть за смерть. Одна на всех...
***
Чьи-то руки касались лица, обжигая живым теплом. Я попробовал улыбнуться – и руки, вздрогнув, отстранились.
А где же запахи? Где шорохи и колебания движений? Где тепло и холод? Где я? Где?..
Тело не чувствовало мира. Хотя... Ведь были же эти руки, испуганные моей улыбкой!
- Он жив? – спросил чей-то голос, прорываясь откуда-то издалека, из другого мира, в котором меня нет. Значит, слух вернулся, хотя и не совсем. Я не смог бы сейчас сказать, каково расстояние от меня до говорящей... Или – говорящего?
- Он жив?
Вопрос. А где ответ? Почему я не слышу его?
"Скажи, что это ты!".
И – тишина. И – "да", которое я придумываю, но не слышу, и делаю вид, и верю, что не расслышал его за шумом моря.
Что теперь мне мешает услышать "да" в ответ на вопрос, жив ли я? Ведь спрашивают обо мне.
И снова, не услышав ответа, я придумываю его сам. И сам говорю:
- Да.
И чьи-то горячие руки касаются моих губ, и губы – глаз, и слёзы – лица...
Мои глаза не видят, эти губы – молчат.
- Ты так прекрасна, - шепчу я, и чувствую, как маленькая ладонь ловит движение моих губ, в горсть собирая произнесённые слова.
Я успел сказать. Но успела ли ты услышать? Скажи!
- Мою дочь зовут Андромеда, герой. Она не может сама поблагодарить тебя за своё спасение...
О чём ты, обладательница такого далёкого голоса? Она уже благодарит меня – и зачем слова? Не говори ничего, уйди, оставь нас наедине – и мы отлично поймём друг друга. Не слыша, не говоря, не видя – просто зная и чувствуя.
- Она от рождения лишена слуха и речи.
Я придумал её слова, а мои она прочтёт, лишь сняв их ладонью с самых губ. Хотя, она ведь видит! Взглядом коснётся губ, слов...
- Ты убил чудовище…
На миг я снова лишаюсь чувств, снова оказываюсь в бесконечном хороводе из четырёх каменных фигур с одним лицом. Чудовище? Я? Убил?
- ... – Кита, в жертву которому потребовали мою дочь всемогущие боги.
Чувства снова остры – словно меч. И я улыбаюсь.
- Как тебя зовут, говорящая издалека? – спрашиваю я.
- Моё имя Кассиопея, я супруга царя Кефея. Назови и ты своё имя, герой.
- Персей.
- Ты, должно быть, сын бога?
И я смеюсь в ответ.
- Нет. На это не хватило бы никакого золотого дождя. Даже, если бы он лил сорок дней и ночей!
Ты не поймёшь меня, царица Кассиопея. А твоя дочь, поймавшая мои слова на самые кончики пальцев...
- Ты так прекрасна... – говорю я обладательнице этих пальцев, касающихся моего сердца.
Я знаю – никто не говорил тебе этого, потому что все были уверены – ты не услышишь. ЕЙ тоже никто не успел сказать этих слов – до меня. Но я сказал, успел сказать – и она успела услышать.
И теперь я говорю это тебе, Андромеда.
- Как ты прекрасна...
Ты слышишь? Я чувствую твои пальцы у себя на губах, и знаю, что это значит.
Да.
То да, которое я всё-таки расслышал за шумом вставшего на дыбы моря.
И слева, там, где сердце, у меня бьются крылья.
Снова.
***
Запах счастья щекочет мне ноздри. Тепло чужого тела, ставшего моим, сжигает меня без остатка. Нам не нужны слова и звуки, цвета и краски – мы счастливы тем, что есть. У нас есть мы. И нам не надо больше ничего – а больше ничего и нет.
И запах счастья щекочет мне ноздри.
Тревожит ноздри...
И вот уже пахнет бедой и дымом – счастье не может быть вечным. Вечны только боги.
Дым набивается в ноздри, в рот...
- Эта женщина принадлежит богу!
Она не слышит – и слава этому богу, он всё-таки знает о милосердии. Она не слышит.
Слышу я.
- Эта женщина принадлежит богу!
Человек. Мужчина. Молодой. Длинное жреческое одеяние, мягкая поступь, уверенные шаги. И – что это? Звон доспеха? Лёгкий, но прочный панцирь под плащом. А где панцирь, там и меч.
И только я безоружен и беспомощен перед жестоким и властным голосом. Он так думает.
- Эта женщина принадлежит богу! – повторяет жрец в третий раз. И добавляет: - Я пришел забрать её!
А вот это – зря.
Если принадлежит богу – почему заберёшь её ты, трусливый воин, прячущий доспех под жреческим нарядом; трусливый жрец, прячущий под жреческим одеянием доспех?
- А ты уверен, что ты – бог? – улыбаюсь я. У меня улыбка как у отца. Как меч.
Он замирает, каменеет от моих слов, даже кажется перестаёт дышать – чтобы дать мне услышать шорох шагов и бряцание оружия.
- Эта женщина... – пробует заговорить он.
- Ты прав, жрец, - согласно киваю я. – Она принадлежит богу. Лишённая слуха и голоса в мире людей, она слышит голоса богов и говорит с ними. Я сам это видел – одарённый умением видеть богов. А тебя я не вижу, жрец. Поэтому уходи – ты не заберёшь её... у бога, - добавляю я, улыбаюсь.
Понимай, как хочешь, жрец. Но сейчас и здесь – я бог. Способный карать и миловать, не видя, не замечая людей.
- Слепец! Ты умрёшь!
- Высшие силы направят мой меч, - улыбаюсь я у самого его горла, чувствуя лезвием, как судорожно дёргается кадык. – Прикажи своим людям уйти. И сам...
Они уходят.
Она не слышала, о чём мы говорили. Но она всё видела. Иногда не знаешь, что хуже.
Я – не знаю.
***
Жреца, явившегося забрать ту, что принадлежит богу, звали Финей.
Не я звал. Я не звал ни Финея, ни Рета, ни Эвритоя, ни...
Я не звал их.
Единственная, кого я звал, ловила своё имя, касаясь пальцами моих губ, поэтому можно было не говорить вслух. Мы понимали друг друга без слов.
А их я не звал.
Они пришли сами. И теперь их всех – звали...
Кефей и Кассиопея выдавали замуж дочь. Они отдавали её мне, когда загрохотали тяжёлые сандалии, заскрежетали доспехи, зазвенело оружие – в один голос произнося:
- Эта женщина принадлежит богу! Я пришёл забрать её!
У меня улыбка как у отца, Финей. А потому – лучше бы тебе было быть богом – они бегут от этой улыбки. Лучше бы...
Ты не бог, Финей. Это вижу даже я. В первую очередь - я.
И ещё, Финей – я больше не собираюсь терять. Потому что больше потерять уже нельзя.
Мне – уже нечего.
А ведь у тебя ещё есть жизнь, Финей-не-бог. Пока ещё есть – и тебя никто не звал сюда, и о тебе ещё не говорят: "Его звали...".
Шаги. Шум. Голос:
- Возьмите её!
Слишком много "богов". А когда много – легче убивать...
***
Как тебя звали, Финей?
- Играй, музыкант! – кричу я, слыша, как испуганно умолкает звон струн. – Играй! – И сам не знаю, о чём прошу, зачем прошу, кого прошу. Кто ты музыкант? Не спрашиваю, забываю об этом. Сейчас – другие вопросы...
Как тебя звали, Финей?
Слишком много "богов"...
Бросок копья – оттуда, откуда только что прозвучал приказ: "Возьмите её!".
Не гул рассекаемого копьём воздуха слышу я – голос отца.
- Лови!
Яблоко. Я просто беру его в руку – и бросаю обратно. Как тебя звали, Финей?..
Нет, хрип чуть дальше, а значит, умер кто-то другой. Кто?
- Он убил Рета! – отвечает мне на незаданный вопрос чей-то крик. И я бросаю ответившему приз – бронзовую чашу для вина. Кто назовет мне твоё имя?
- Он убил Эвритоя!..
Как всё просто – надо лишь слушать имена. Поминать, как звали.
Камни. Холодные, бездушные камни, не способные ожить – а значит, и убить их нельзя. А значит, не убийство то, что я совершаю.
Стены, колонны, скульптуры...
Мрамор, гранит, глина, гипс...
Холодно, холодно, холодно...
Я скульптор – я просто придам вам форму, изменю - к лучшему. Всего-то и надо – правильно нанести удар.
Застывшие глыбы камня, мёртвые от рождения. А я даю им возможность побыть живыми – на миг, но живыми. Потому что лишь живое способно умереть – и они оживают. Всего на миг.
Музыка. Сумасшедший, сводящий с ума ритм – кифаред иссуплёно бьёт по струнам, а не перебирает их. Не мелодия – удар. Не музыка – игра.
Удар за ударом.
Что ты играешь, кифаред? На чём ты играешь? Кем?
Смех в ответ – и музыка. Удар за ударом. Как ваятель наносит удары по бесформенной глыбе, заставляя её меняться, подчиняя камень своей воле.
Я жалею, что не лишён слуха – именно слух, улавливающий звуки этой сумасшедшей музыки, лишает меня жалости.
- Перестань играть! – кричу я музыканту и задыхаюсь смехом. Своим смехом, его смехом.
- Это уже не игра! – смеётся кифаред надо мной. – Это...
Да, не игра, музыкант, высекающий из души искры. Ты прав. Но, отвечая мне, ты на миг сломал ритм, не нанёс лишь один удар...
Ты ведь был богом, да, кифаред? Бессмертным, не способным умереть, мёртвым...
Ты сломал ритм – всего на миг, не нанёс лишь один удар – и тогда удар нанёс я. Лишь на миг я сделал тебя не бессмертным – живым. Но - всего на миг.
Истошно взвизгнули струны – и музыка оборвалась под застывшими пальцами.
Камень. Холод камня вокруг.
Как вас звали?
- Ты победил, Персей! – голос Финея дрожит, подобно самой тонкой из струн. – Оставь Андромеду себе! Подари мне жизнь!..
Лишь на миг, Финей. Всего на один миг – потому что только живое может умереть...
Я дарю тебе жизнь!
Лопнула последняя струна. Тишина оглушает, сбивает с ног.
И не голос – эхо, память:
- Эта женщина принадлежит богу...
- Оставь Андромеду себе...
Я способен дарить жизнь – даже камню. Пусть всего на миг. Я – бог?
Я способен убить и даже не заметить этого. Я – бог?
Я способен изменить мир, так как сам не от мира сего. Я – бог?
Я не вижу мира, привычного всем, я создаю свой, который не видит никто. Я – бог?
Тонкие пальцы касаются губ, ловя узоры слов.
"Эта женщина принадлежит богу".
- Я – бог?
Твои пальцы так холодны, Андромеда. Как камень. Я способен дать тебе жизнь...
- Ты – бог, Персей.
Мир вздрагивает, уходит из-под ног, бьёт в лицо.
Безумная фантазия, игра слов – но что это?
Не запах, не тепло, не звук, не вкус, не прикосновение, не слово.
Все чувства исчезают, я беспомощен, но...
Я вижу.
Я вижу Её.
А Она?
- Ты – бог, Персей.
Она говорит и слышит – со мной, меня...
Ничего и никого больше. Игра слов, переставшая быть игрой. Что я сказал тогда, Финей?
" – Ты прав, жрец. Она принадлежит богу. Лишенная слуха и голоса в мире людей, она слышит голоса богов и говорит с ними. Я сам видел...".
Мир изменился.
Я – бог?
Хочется смеяться, но улыбка не кривит губ. Потому что у меня улыбка как у отца. Улыбка, от которой бегут боги.
Куда бежать мне?
Хочется смеяться – но не могу.
Я – бог.
***
- Где голова Медузы, Персей?
Хочется смеяться, но - не могу. Я не улыбаюсь, царь Полидект. Я просто подарю тебе жизнь.
На миг.
Камень. Холодный, послушный ударам резца в руке ваятеля, камень. Я меняю мир, я дарю ему жизнь – на миг.
***
- Радуйся, рыбак Диктис.
- Чему, герой Персей?
- Ты теперь царь.
- А разве ты – бог, чтобы решать за меня?
Я не улыбнусь тебе, Диктис. Я просто отвечу:
- Да.
***
- Радуйся, мама!
Знакомый запах, знакомое тепло касаний...
- Ты всё так же прекрасна, мама.
- Кто эта девушка с тобой?
- Андромеда, моя жена.
- Эта женщина принадлежит богу, Персей.
Почему так холодны твои руки, мама?
- Может быть, было бы лучше, если бы это был золотой дождь, - шепчешь ты. – Может быть, тогда всё осталось бы прежним...
***
Аргос. Две статуи, чьи лица так похожи...
- Радуйся, дядя Оракул. Помнишь, тебя удивило моё умение смеяться? Теперь и меня оно удивляет. Неужели, когда-то я мог?..
Я подарю тебе жизнь, дядя Оракул. Всего на миг.
Меч проходит сквозь камень, как будто сквозь масло, и на краткий миг холод сменяется теплом, живым теплом...
- Чего ты хочешь, дядя Оракул?
- ... сна.
И холодный камень распадается на куски. Ты успел сказать. Я – услышать.
Я – бог? Я – чудовище?
- Не казни себя, Персей, - шепчет женщина, которую слышу только я, которая говорит лишь со мной, единственная, кого я вижу.
- Я не казню себя, Андромеда. Я дарю жизнь. На миг...
***
Радуйся, город Аргос, бестрепетно исполнивший волю богов. Радуйся!
Игры. Пышные игры в мою честь. Топот бегунов, грохот колесниц, пыхтение борцов, запах пота, возбуждённые крики толпы.
Игры. Ты играешь мною, город? Во что? За что?!
- Не казни себя, Персей.
- Я не казню, Андромеда...
Радуйся, город, пришествию нового бога – отныне тебе не страшны никакие другие чудовища – у тебя есть я.
Слепое правосудие.
Слепая ярость.
Слепая любовь...
- Я вижу тебя, Андромеда.
- Что же удивительного в этом? Ты ведь бог!
Но любовь слепа – как ярость, как правосудие. А значит, я - не люблю.
Я не люблю тебя, город Аргос, послушно исполняющий волю богов. Я ненавижу тебя!
Игры. Пышные игры в мою честь. Игры – во что? За что?
Струны – звенят и лопаются.
" – Чего ты хочешь, дядя Оракул?
- ... сна".
И груда камня у ног.
***
У нас с Андромедой было семеро детей.
Мы не жили – долго и счастливо.
Мы – боги.
Я не видел никого и ничего кроме Неё. Она говорила только со мной.
Потом появились наши с ней дети, живущие в нашем с ней мире. Не видящие, не слышащие, не знающие о мире ином. Я знал, что и Перс и Амфитрион видят лишь нас с Андромедой, да ещё своих братьев с сестрой. Что Горгофона не слышит никого кроме меня, моей жены и своих братьев – наших детей. Что Сфенел и Электрион...
Мы жили в другом мире. Только мы.
Не видя, не слыша, не зная, забывая о другом мире. Только так его и можно любить. Слепо, безумно, не находя слов.
- Бог любит меня, - шепчут люди, которых я не слышу.
- Бог любит тебя, - утешают они друг друга.
Они молятся – мы не слышим. Спрашивают – не отвечаем. Не чувствуем запаха, прикосновения. Не видим. Даже не говорим о них.
Но – ведь любим?
Любовь ведь тоже чувство. Одно на всех...
***
- Радуйся, отец...
Он смеётся. Он – может. И от его улыбки я хочу бежать. Потому что я – бог. Бесчувственный. А он – человек. Безумный.
- Радуйся, отец...
" – Дети должны смеяться, Оракул...".
Я ведь слышал, отец – сквозь закрытые двери, через весь тот длинный коридор – слышал.
Но теперь я не умею смеяться – и хочу бежать, слыша твой смех.
- Радуйся, отец...
- Ты – бог?
- Да, отец...
Взмах руки, в которой должен быть меч... Твои пальцы сжимают пустоту, отец, но почему мне так больно, когда рука твоя проносится вблизи моего лица, не задевая?
Улыбка – как меч.
- Ты – бог?
- Да, отец...
И рука, сжимающая пустоту, снова наносит удар. Пустотой по пустоте.
- Ты – бог?
- Да, отец...
Смех – это так похоже на "смерть".
Он смеётся – и ранит меня.
- Ты – бог? – смеётся безумец.
- Я – бог? – смеюсь я.
У меня улыбка как у отца.
Я не вижу.
Я – знаю.
А ещё – люблю. Ведь любовь слепа.
***
- Бог любит тебя, - утешают друг друга люди.
А бог смеётся.
Бог - любит.
Камень второй. Пигмалион. Глава первая. День без происшествий.
ОЖИВШИЕ КАМНИ.
Камень второй.
ПИГМАЛИОН.
Весь мир у ног моей любви.
Глава первая.
День без происшествий.
Где-то очень далеко внизу, под ногами, пересекаются призрачные магистрали мегаполиса, по которым несутся тени автомобилей.
Где-то очень недалеко вверху, над головой, пролетают по привычным линиям самолёты со своими призрачными пассажирами.
Где-то… Далеко, близко, под ногами, над головой… Под тем, что под ногами, над тем, что над головой…
Мир велик. И посредине всего этого – я.
Меня зовут Лион – папа с мамой назвали. По имени больших и сильных кошек, чьи морды в обрамлении шикарных грив напоминают безжалостные и безразличные солнца. Сильные звери, красивые. Я вот тоже – Лев. Папа и мама так назвали…
Мир велик. И, находясь здесь – посреди всего, в центре – как никогда чувствую себя великим. Львом. И так же точно – как никогда ничтожным, незначительным, маленьким таким… Пигмеем.
Коротышка-лев. Пигмей-Лион.
Мои друзья примерно так меня и зовут иногда.
Пигмалион.
Где-то очень далеко внизу… Вверху… Вокруг.
И я – в самом центре.
Лев-коротышка.
Пигмей-Лион.
***
Радио за окном пробуждается с радостным воплем. У него всегда так – и людям это нравится – первый вопль радио "Ор фей". Наверное, феи так не кричат – хотя, кто их знает? Людям ведь нравится.
Конечно, радио не спало – "Ор фей" вещает круглосуточно, но… Вот именно – но. Это ведь "Ор фей". А феи – существа сказочные, волшебные – как говорит мой друг. И потому они, эти феи, всегда очень чудесно выбирают момент для своего ора. Это не приёмник проснулся – я. А приёмник – вместе со мной. Как-то так у него получается всегда вовремя – и впрямь что ли чудо? Спрашивал у Орри, как он это делает – он только смеётся. "Ор фей" – его детище. Сначала была маленькая станция, вещавшая в очень узком диапазоне, забиваемая, почти не различимая в шуме помех, да и сама казавшаяся не более чем одной из эфирных помех на пути к ушам и душам слушателей многочисленных FM-станций. А вот на тебе – была помехой, шумом, а стала – ором, криком, "Ором фей" – последним криком моды. Сейчас телевизоры и компьютеры так не привлекают, как это FM-детище моего друга Орри.
Приёмник за окном продолжает радостно орать всякую чушь о том, какой сегодня прекрасный день, и алые отблески, отражённые сверкающими стенами небоскребов напротив, подтверждают – уже день. А потому открываю окно, за которым надрываются динамики приемника, и вхожу в квартиру. Если уж Орри обещает хороший день – так тому и быть, против этого не попрёшь.
Хочется найти себе работу. Именно сегодня – и, желательно, до обеда. А после обеда её сделать, выполнить, сработать, устать, умереть… И проснуться утром следующего дня всё ещё разбитым – но довольным.
Решено! Завтрак – и отправляемся искать.
Это будет удивительный день.
***
Сначала был лифт. Вышел наугад – первый этаж. Попал.
Потом – метро. Вошёл наугад, вышел через три остановки, а потом ещё долго путал следы, желая окончательно заблудиться, предварительно нацепив наушники, из которых раздается конечно же "Ор фей", заглушая объявления, позволяя не знать, на какой станции вышел, в какой поезд сел, и какая станция – следующая. Сесть наугад, выйти, где угодно – и снова, и снова…
И я таки заблудился. Теперь можно начинать искать. Это самый верный способ что-то найти – потерять себя. Я обычно так и поступаю. Сначала теряюсь сам, теряю себя окончательно и безнадежно – и только потом уже ищу.
И, когда, наконец, нахожу, могу себе сказать: "Ты нашёл себя", или: "Ты нашёл своё место", или ещё что-нибудь такое же глупое в том же роде.
Раз, два, три, четыре, пять – я иду искать.
Кто не спрятался - я не виноват.
***
- Нравится? – спросил, вежливо улыбаясь, невысокий узкоглазый человечек с лицом цвета солнца, глядя на меня снизу вверх.
- Да, - говорю я, переходя на пару шагов в сторону. – Очень, - теперь в другую и чуть назад. – Безумно…
Человечек следит за мной со всё той же задумчиво-вежливой улыбкой. Наверное, я так же смотрю на эти в кажущемся беспорядке разбросанные камни в пятне кристально чистого, кажущегося белым, песка. Или это искусственный снег? Он сейчас в моде – лето всё-таки. Но нет, люди с таким разрезом глаз не любят искусственности в красоте – её достаточно в жизни и помимо этого. Значит, песок.
Сад камней. Девять камней, разложенных так, что из каждой точки видно лишь восемь. И почему я не бывал здесь раньше? Это же… Это!..
И не нахожу слов, и остаётся лишь улыбаться, подобно этому желтолицему человечку в одежде, стилизованной под кимоно – задумчиво-вежливо. А потом – восхищённо. А потом…
- Я хотел бы…
Он кивает – несколько торопливо, понимающе кивает. Первый раз кивает, разрешая, второй раз – указывая на табличку с указанной ценой самодеятельности. Второй раз он кивал, словно бы извиняясь – но, мол, что поделаешь?
- Попробуйте, - кивает он третий раз, увидев, что цена на табличке меня не сразила.
Мы отходим чуть в сторону. Такое же пятно невозможно белого – как снег – песка ждёт меня, ждёт, когда меня приведёт к нему этот улыбчивый уроженец восточных районов мегаполиса.
И ещё – камни. Любой формы, размера, структуры, цвета.
- Попробуйте, - кивает человечек на камни и песочное пятно.
И я пробую.
И у меня получается – с первого раза.
И внимательная задумчивость улыбки японца сменяется удивлением, а после и восхищением.
- Это?.. – он не находит слов, не находит себе места, суетливо бегая вокруг проросшего камнями песочного пятачка.
Он не верит – и пересчитывает камни. Но я не обманул его и себя – камней действительно не восемь. Но этого никто не заметит – будут пересчитывать, сбиваться, пытаться запомнить форму и цвет каждого, и тут же забывая, будут бегать по периметру, как сейчас это делает улыбчивый хозяин Сада. И своего, и моего. А на восьмом все будут сбиваться – как и этот желтолицый человечек, - сбиваться и считать сначала.
- Но… их десять… - шепчет он, изумленно поднимая на меня взгляд ставших круглыми, как солнце на флаге его прародины, глаз. – Это невозможно!
Он ещё не понимает.
- Можно, я заберу одиннадцатый камень? – спрашиваю я.
Хозяин Сада привычно-вежливо кивает, не совсем понимая, о чём речь, но тут же обрывает кивок на середине.
Если бы глаза могли быть квадратными наверняка, я видел бы сейчас это чудо. Но – не могут.
Он потом бежал за мной до самой станции метро, падая на колени, сгибаясь в бесчисленных поклонах – умоляя взять его в ученики.
- Я сам не знаю, как это получилось, - сказал я ему в ответ на просьбы. – Просто… День сегодня такой…
И зашёл в вагон, провожаемый взглядом невозможно круглых глаз. Камень я нёс под мышкой. Одиннадцатый камень – который не было видно из любой точки Сада.
Этот потомок японцев не знает, что вместо песка должна быть особым способом посеянная трава, - думал я по дороге. – Или не знает, или считает, что нам, жителям западных районов мегаполиса, хватит и песка?
И то и другое казалось обидным – но я не обижался. У меня под мышкой был неправильный одиннадцатый камень.
Я нашёл его.
Скоро обед.
Потом – работа.
***
Работа спорилась, и камень не спорил с резцом, с легкостью отдавая, отбрасывая от себя ненужное, лишнее, неважное.
Стараясь попадать в такт движениям резца, радостно вопил о чём-то приёмник – Орри был сегодня как никогда в форме и в голосе. "Я уверен, дружище, что бы ты ни делал сегодня – у тебя всё получится здорово!".
Я невольно усмехнулся невесело, представив, что "Ор фей" сейчас слушает, к примеру, палач или наёмный убийца. У тебя всё получится просто здорово, дружище!
Только не услышат этих слов ни киллер, ни палач. Орри умеет вести свои программы так, что его слышат лишь те, кто действительно хочет услышать, что он им проорет, да и из тех – лишь те, кем хочет быть услышан сам Орри Феер. Фамилия у него такая, и он, не без оснований, дополняет ее громогласным "Бах!". Орри Феер-бах! И его радиоволна "Ор фей".
Забавно…
Резец и руки давно уже жили какой-то своей, бесконечно далёкой от меня, но столь близкой мне жизнью, отыскивая что-то неуловимо живое в камне. Совсем-совсем неуловимо – но вот! Движение резца, ещё… Ещё…
- Я рад за тебя, приятель! – гаркнул мне в спину, заставив вздрогнуть, радиоприёмник.
За окном тихонько, стараясь не шуметь, стояла восторженная ночь, разглядывая мириадами светящихся от восторга глаз моё новое (никогда не говорю – последнее) творение.
Я вижу перед собой бога.
Маленького смешливого божка, который всем своим видом говорит то же, что минуту назад кричал голосом Орри динамик моего приёмника.
"Я рад за тебя, приятель!".
Я так и назвал эту фигурку. И пусть кто-нибудь попробует заявить, что у забавного пузана каменное сердце.
Никто не посмеет. Даже я.
- Я рад за тебя, приятель! – в один голос сказали мы друг другу – и можно долго спорить, чей же это был голос.
- А теперь – крепкий, здоровый сон!
- Специально для тебя я подыскал одну чудесную песню, дружище! – интимно прошептал динамик голосом Орри. – "Ах, что это был за день!" команды "Рулез".
Песенка была что надо. А что ещё надо?
***
Проснулся я, конечно, на карнизе. Струились туманом призрачные магистрали далеко внизу, в которых мелькали спешащими в убежище после неудачной ночной охоты вампирами машины, неся своих владельцев по каким-то их вурдалачьим делам.
- Да, утро сегодня не очень! – посочувствовал приёмник. Если бы у аппарата была голова, он бы ею покачал. Если бы он ею покачал – я бы ему её оторвал. Если бы…
К счастью, головы у приёмника не было, отрывать было нечего. Оставалось вернуться в квартиру, усиленно стараясь не смотреть за грань. Облегченно вздохнуть, оглянувшись на пройденный путь. Ф-фух!
Динамик взвизгивает гитарными рифами и лупит по ушам барабанной дробью – под настроение.
Бросаю взгляд на вчерашнее творение.
Каменный божок, кажется, задумчиво и как-то даже беспомощно пожимает плечами: мол, ничем не могу помочь, у меня-то всё хорошо.
Я могу ему только позавидовать и сказать с самой зелёной завистью в голосе:
- Я рад за тебя, приятель!
И отвернуться сразу – зависть не самое лучшее из чувств, а этому каменному малышу можно как раз только завидовать – потому что у него-то и впрямь всё хорошо. Но ещё – я знаю, что ему меня жалко. Ведь сердце-то у него не каменное.
Не надо меня жалеть, малыш. У тебя всё хорошо – я рад за тебя. И ты за меня как-нибудь тоже порадуешься.
Стук в дверь. Это наверняка Циклоп. У остальных хватает ума найти кнопку звонка. А у Циклопа – не хватает. "Что я тебе? Звонарь?". Хочется ответить в том смысле, что: "Нет, конечно, ты не звонарь – стукач". Но – не отвечаю. С дураками связываться – себе дороже. А уж с обидчивыми дураками, тем более. У Полифема (это у него имя такое – у Циклопа-то) вместо ума – сила. И мускулы, из которых я мог бы высечь добрый десяток Полифемчиков – потому что в твердости они не уступают камню. Я даже не уверен, уступят ли они резцу. Поэтому достаю из ящика стола пистолет и иду открывать.
- Привет, Лион! – довольно ухмыляется Циклоп.
- Чего тебе?
- Большие люди тебя в гости зовут. Ты ж у нас этот… Знаменитость!
Иногда это даже мешает. То, что ты этот… Знаменитость! Потому что иногда большие люди жаждут твоего общества – и присылают таких вот Циклопов. Мальчиков, значит, на побегушках.
- Скажи, Циклоп…
Он не обижается на прозвище. Он им гордится. И собой тоже. Вот и сейчас щерится довольно.
- Скажи, Циклоп, когда уже ты сам большим человеком станешь?
- Скоро! – радостно всхрапывает он, мрачно оглядываясь по сторонам, будто в поисках конкурентов на ближайшую вакансию в среде "больших людей". – А чё?
- Барабан через плечо! – отвечаю. – Уж ты-то меня к себе звать не будешь – как те большие люди, которые большие сейчас? Тебе-то зачем знаменитости всякие?
- Это ты верно сказал! – хлопает меня по плечу пока ещё, временно, конечно, маленький человек Циклоп, отчего я бабочкой влетаю в разинутую пасть лифта. – Хотя… Когда стану большим человеком… - Мечтательно тянет Полифем. - Может и буду приглашать. Теперешние-то приглашают. Я, правда, не знаю, зачем – но, наверно, так надо! Все ведь так делают!
"Не станешь ты большим человеком", - хочу сказать я, но оставляю своё мнение при себе – в лифте тесно из-за Циклопа, а пистолет в прихожей остался (не брать же с собой к большим людям – всё равно на входе отберут), да и не помог бы пистолет. Поэтому лишь вздыхаю. Потому что большим людям иногда хочется побыть рядом со знаменитостями. А я как раз из этих.
Лимузин стоял на обочине, призывно сверкая всем, что у него могло сверкать – а могло у него всё.
- Моя тачка! – гордо возвестил Циклоп, и я понял, что ошибся в отношении него – очень даже может статься, что он и впрямь дорастёт до Большого Человека.
- А как она выглядит в призрачном режиме? – с солидной долей искренней заинтересованности спрашиваю у своего на глазах растущего провожатого.
- Комета! – хвалится он. – Но сейчас смотреть придётся изнутри – мы спешим!
Впрочем, в сумерках магистрали "тачка" производит впечатление и при взгляде изнутри. И впрямь – комета.
Тень Циклопа на водительском месте, мелькающие вокруг тени встречных и попутных машин с их пассажирами, моя собственная тень… Изредка мы сталкиваемся, наслаиваясь друг на друга, задевая осколками мыслей и переживаний души или что там у нас внутри есть.
За это и люблю и не люблю автомобильные магистрали. За столкновения. Иногда поймаешь какое-то светлое, доброе ощущение… Но чаще – что-то такое же, как и сама магистраль сумрачное, озабоченное, злое. Не зря состояние внутри автомобильной магистрали зовется "режим-призрак". Тысячи мертвецов спешат куда-то, сталкиваясь, пересекаясь, и ты сам – такой же мертвец, и твои собственные чувства становятся такими же затенёнными и сумрачными. А потом – оживаешь и оглядываешься на магистраль как на что-то…
Невольно щёлкаю пальцами, не находя подходящих слов. Пальцы проходят сквозь друг друга, и щелчка не выходит – я же даже не водитель, я – пассажир, то есть призрачен на все сто процентов – чтобы не мешать в управлении.
Интересно, а что будет, если совместить свою голову с бритой башкой Циклопа?
Чужие мысли – как сжатые зубы, как напряжённые перед ударом мышцы. И ещё – злоба. Испепеляющая, страшная…
Машина дёргается вместе со мной, когда я спешу убраться подальше от, кажется, ничего не заметившего Полифема. Но машина дёрнулась – под влиянием моих мыслей, частично пробившихся сквозь призрачную черепную коробку моего водителя-сопровождающего.
Устроенная нами "пробка" просто великолепна. Мы "смешались" и проехали сквозь десяток машин. В одном месте произошло даже четверичное наложение – какой букет ощущений!..
А потом Циклоп припарковался, и мы вышли из магистрали.
- Ты больше так не дури, скульптор, - процедил он, тихонько пихая меня под ребра…
Здесь не лифт – не так тесно. Ойкнув от неожиданности, мой провожатый по замысловатой кривой кувыркается вперёд и вбок. Не по своей воле – я ему помог. В отместку (или под влиянием?) за ту злобу, что почувствовал в нём, совместив головы в призрачном мире автомагистрали.
- Ты тоже больше так не дури, громила, - бросаю я брошенному мною Циклопу, демонстративно потирая бок, не сильно-то и ушибленный его кулаком. Надеюсь, в ближайшее время нам не придётся оказаться рядом в тесном помещении. Броски – это хорошо, но когда противнику кроме как на тебя падать больше некуда, а, упав сверху, он придавит тебя не хуже гранитной плиты…
- Ладно, - неожиданно легко простил мне наглое самовольство будущий большой человек. – Я тебя уважаю, скульптор. Только ты всё же не дури со мной больше.
- Насколько больше? – интересуюсь с самым невинным видом.
Он не понял. И вот теперь, похоже, обиделся. Ну да и бог с ним! Меня большие люди (теперешние! действующие!) пригласили – друг другу меня показывать, угощать, да попадать со мной в кадр, когда поблизости щёлкают камеры. Одно ведь дело, когда ты просто большой человек, и совсем другое, когда ты можешь вот так вот запросто с этими… Со знаменитостями!
***
- Привет, Орри! – обрадовался я знакомому лицу в этой круговерти светского до не хочу раута. – Ты тут как?
- Да вот… Пригласили.
- Я слышал тебя с утра, - говорю о чём-нибудь кроме погоды, чтобы просто продолжить разговор и подольше не возвращаться к большим людям. – Пока меня тоже не пригласили.
- Да? – оживился Орри. – Слышал? Ну и как?
- Ты прямо как знал.
Орри хватает меня за локоть и тащит в какую-то нишу, украшенную одной из моих ранних работ. Кажется, "Как я рад вас видеть". Точно, она и есть.
- Знаешь, - заговорщически шепчет, сверкая глазами, мой приятель, - я ведь и впрямь – как знал. Да так и знал – наверняка. Ещё и поставил эту симфоническую вещь – с оркестром которая.
- Там был хард, - уверенно возражаю я, подозревая, что мой друг просто желает меня "подловить". – Никакого симфонического оркестра. Зато шикарная гитара…
Орри оглядывает меня с головы до ног с видом доктора, готового сказать пациенту: "Хорошо… Хорошо… Хорошо, что это не у меня".
Вместо этого он, глянув мне за спину, произносит задумчиво:
- Да-а… Как я рад вас видеть… Может быть, ты и прав, но сегодня я точно не ставил ничего гитарного. Даже близко. Сначала было что-то модное и электронное, потом эта жутковатая симфония… Но может ты и прав, Лео.
Разговор зашёл в тупик. В тот самый, в котором мы укрылись от излишне радушных хозяев за фигурой моего "Как я рад вас видеть". Вслед за разговором в тупичок зашёл и Циклоп.
- А! Как я рад вас видеть! – произносит он, заставляя меня вспомнить историю Одиссея Лаэртовича, а заодно и о том, что в нашем тупичке куда теснее, чем в лифте. Да и с баранами здесь, в отличие от Гомеровской сказки, худо. Только я да Орри. Но всё обошлось. – Большие люди собираются посмотреть на знаменитостей. Так сказать, себя показать! – всхохатывает Полифем в довершение своей тирады. Оказывается, наш Циклоп не лишён некоторого остроумия – что косвенно подразумевает наличие и собственно разума в этом твердокаменном типе, условно относящемся к двуногим и прямоходящим.
И мы снова пошли помогать большим людям показывать себя друг другу и тем, кто ещё не видел. Улыбаться в камеры, жать чьи-то руки, унизанные невозможными перстнями, браслетами и часами. С кем-то выпить, потанцевать с чьей-то пассией.
Это не особенно утомляет – это вообще ничего не оставляет после себя.
- Я слышал про эту историю с одиннадцатым камнем, - подходит ко мне какой-то вылитый якудза. Уверен, если сейчас его раздеть, то места, свободного от татуировок, на теле не будет. А если посветить ультрафиолетовыми или инфракрасными лучами, то наверняка какая-нибудь из драконьих частей обнаружится и на лице, и даже под волосяным покровом на голове. Я слышал от кого-то про эту новую моду – невидимые тату. - Вы уже что-то сделали из него? – заинтересованно спросил якудзаглазый.
Осведомлённость случайного собеседника, мягко говоря, поражает. От того неправильного хранителя неправильного Сада Камней я отделался довольно быстро, и не думаю, что набивавшийся ко мне в ученики потомок жителей страны восходящего солнца знал меня в лицо – иначе он называл бы меня по имени. А он не называл – я, конечно, знаменит и известен в широких кругах, но даже в Аду кругов девять – попасть во все сразу едва ли возможно. Однако вот же… Попал, что называется.
- Я ничего не делал из него, - улыбаюсь я потенциальному покупателю. – Я лишь отыскал то, что в нём было.
- И что же было в одиннадцатом камне созданного вами Сада?
- Я рад за тебя, приятель! – отвечаю я.
На лице моего узкоглазого собеседника резко проступают очертания драконьей морды. Оказывается, не надо ни ультрафиолета, ни инфракрасного свечения. Искусный рисунок, однако – мастером делался.
Спеша успокоить вспыльчивого, но от того, надеюсь, не менее потенциального, чем был за миг до моих слов, клиента с маской красного дракона вместо лица, я указываю ему на скульптуру в тупичке, где нас не так давно отыскал Циклоп.
- Что вы думаете, глядя на эту фигуру?
Дракон хищно оборачивается… И вдруг произносит изменившимся, чуть ли не ставшим радушным, голосом:
- Как я рад вас видеть!
Морда обернувшегося ко мне дракона – цвета золота с голубыми узорами. Ого! Многослойная татуировка с рисунками, проступающими в зависимости от настроения? Встретиться бы с этим умельцем.
- А моя новая работа, - не забывая о делах насущных, говорю я этому якудзе, который уже у меня в руках, - "Я рад за тебя, приятель". Она так называется.
Дракон исчезает, и я снова наедине с милейшим человеком.
- Я хотел бы купить…
Дальше – дело техники. Как резцом по камню, только с обратным результатом. Там я убираю лишнее, здесь – забираю нужное. Хотя, наверное, для моего узкоглазого клиента названная мною сумма была всё же лишней. Я помог хорошему человеку, избавив его от чего-то совершенно ему не нужного, придав ему нечто новое, просто необходимое.
Что тут скажешь?
Я рад за тебя, приятель.
Может, этот день не так уж и плох.
- Кстати, передайте Хранителю Сада, что в настоящих Садах Камней был не песок, а специальным способом посаженная трава.
- Хорошо, - кивает заранее довольный покупкой клиент. – Правда, он сразу после этого сделает себе харакири, как это у вас обобщённо называется... Но – будь по-вашему.
После этого приходится долго убеждать вылитого якудзу забыть о моей последней просьбе. Хитро поулыбавшись для виду, он неожиданно легко соглашается, но, подумав, говорит, обращаясь скорее к самому себе: "Но если я больше не буду нуждаться в его услугах, то, пожалуй, всё же передам ему ваши слова. Чтобы зря не привлекать посторонних".
Надеюсь, услуги каменного садовника ещё долго не будут в тягость моему последнему клиенту. В отличие от работ, каждого нового покупателя я зову последним. Так хочется поработать просто так – ни для кого, даже не для себя… То есть не за деньги…
- Ну как? – оказывается рядом Орри, провожая взглядом моего очередного последнего покупателя. Именно так – моего последнего покупателя. Словно меня самого купили – и так хочется себя уверить, что это был последний раз. Это тоже одна из причин, по которым я зову каждого нового клиента последним.
- Я могу жить долго и очень безбедно, как бы глупо это не звучало, - отвечаю я.
- А хочешь? Долго, безбедно и глупо?
- Не знаю… - вздыхаю.
- А что это за байка с одиннадцатым камнем?
Так. Секрет полы шинели, как говорит кто-то из моих очень близких друзей. Вот этот и говорит, который сейчас совсем близко ко мне, буквально рядом, можно даже сказать – в двух шагах. Сказать – и самому себя же и поправить – не в двух шагах, а буквально руку протянуть…
Приходится рассказывать байку. Про то, что камней в Саду должно быть девять, но видно с любой стороны должно быть только восемь…
- Классная тема для передачи! – хлопает меня по плечу Орри. – Запущу сегодня в эфир. Или завтра.
Что тут можно сказать?
- Я рад за тебя, приятель.
Интересно, какого цвета дракон проявился бы на физиономии Орри Феера, будь он разрисован так же, как мой последний клиент? Не могу придумать, а представить – и тем более. Ну какой из Орри дракон?
- А я тут поспорил, - строго по секрету сообщает мне на ухо Орри, посекундно оглядываясь по сторонам, - что с утра завтра и до утра послезавтра проведу эфир – и во всём мегаполисе не будет совершено ни одного преступления.
Это-то ещё ладно, но когда он сказал, на какую сумму поспорил…
- Ты дурак? – искренне поинтересовался я у своего друга.
- Нет, Лион. Я – бог, когда я в студии. Я это просто чувствую! – блестя глазами, шипел он мне в ухо. - К тому же были примеры в истории – телевизионные эфиры "Битлз" в шестидесятых годах двадцатого века…
- Ну и где ты возьмешь новых "Битлз"? Да ещё на целые сутки? – мрачно осведомляюсь я у приятеля, предчувствуя, что после завтрашнего эфира Орри поселится у меня на пару месяцев – пока не наладит дела. Всё-таки спорить на такую сумму…
- А при чём здесь "Битлз"? – недоумённо спрашивает он. – Завтра богом буду я! Ты, кстати, тоже можешь послушать.
Похоже, Орри плохо себе представляет, в какой именно компании мы с ним сегодня мило проводим время. Уж эти-то Большие Люди не могут не знать, что такое преступность. И они-то точно уверены, что не может такого быть – чтобы совсем ни одного преступления за целый день.
Но Орри, вопреки здравому смыслу, о наличии которого у него я догадывался когда-то, сияет на зависть всем нимбам.
- Завтра богом буду я!
Что ж? Я рад за тебя, приятель. Так уж и быть – я буду человеком. Поживёшь у меня пару месяцев, я сделаю с твоей натуры фигуры "Безмолвное разочарование жизнью", "Предчувствие" и "Я снова могу гордиться собой".
- Хорошо, я послушаю тебя завтра. И потихоньку, чтоб никто не заметил, стяну в магазине какую-нибудь мелочь…
- Не сможешь! - убеждённо заявляет Орри, снисходительно оглядываясь на всех этих Больших людей, которые уже вроде бы и не нуждаются в нашем с ним обществе. – Завтра я буду богом!
***
Спать я ложился переполненным мелко- и крупноуголовными наклонностями. Что-нибудь от разбития булыжником магазинной витрины до ограбления века! Это ж только представить себе – ограбить целый век! – полоскались в мозгу пьяненькие мыслишки. Например…
На этом "например…" я уснул, так и не придумав ничего, кроме разбития витрины. Ну, разве что ещё поезд метро угнать… От станции до следующей…
В общем, я окунулся в сон, твердо решив на следующий день совершить что-нибудь противозаконное. Назло моему другу Орри.
А вот радио я всё-таки выключил. Я не верю в богов, но если Орри что сказал…
"Завтра я буду богом!".
Мне снился мой одиннадцатый камень, всем своим видом говорящий: "Я рад за тебя, приятель!", - валяющийся в витрине серди осколков битого стекла.
***
День начался как-то неожиданно – с утра…
- Я не буду убеждать вас вести себя хорошо сегодня, милая аудитория, - сообщил мне радиоприёмник голосом Орри, едва не заставив шагнуть с парапета навстречу сумеречной магистрали, туманно стелящейся где-то очень далеко внизу. Если честно – до сих пор не знаю точно, на каком же этаже живу – квартиру я когда-то выбирал так же, как обычно ищу себя в мегаполисе. Просто ткнул, не глядя, пальцем в кнопку лифта. И так и не удосужился посмотреть, что же за цифра изображена на той кнопке – просто выхожу всё время на одном этаже, и до сих пор ни разу не промахнулся. Или я купил несколько этажей? Надо будет поинтересоваться у управляющего…
Считать этажи на лету я передумал – и зашёл в квартиру, закрыв за собой окно.
Приёмник, настроенный конечно на "Ор фей", разразился мне навстречу каким-то до идиотизма радостным маршем.
- Я ведь тебя выключил, - упрекнул я аппарат, вполне способный украсить собою любой музей бытовой техники. – Из сети выключил, блок автономного питания с корнями выдрал…
- Я не думал о том, что будет завтра – и завтра не наступило! – пропели динамики. И где Орри берет такие песни?
Хотелось совершить что-нибудь эдакое… Криминальное. Противозаконное. Витрину разбить, к примеру.
Ничего более толкового, в смысле, действительно преступного, в голову не приходило. Это было даже обидно!
- Пойду сейчас – и разобью витрину! – мрачно пообещал я аппарату, обрывая его излияния способом грубым, но действенным – перерезав сетевой шнур, каким-то неведомым путем добравшийся до розетки. Ведь помню, что выдернул на ночь! – Две витрины разобью!
Тишина действовала на нервы, напрочь лишала уголовных склонностей, и мелодичный голос дверного звонка, возвестивший приход раннего гостя, прозвучал Благой Вестью.
- Кого это черти принесли? – спросил я по пути к двери у фигурки "Я рад за тебя, приятель". Оказалось, не зря я обратился именно к этому каменному болванчику – за дверью улыбался давешний якудза в драконах.
Мы долго раскланивались, осведомлялись о пустяках, а потом я показал ему свою новую работу. Наблюдая за восторженным выражением лица клиента (на котором проступили золотые чешуйки с серебристыми прожилками), я мог сказать ему только одно.
Да-да!
Я рад за тебя, приятель!
Но не сказал. Вместо этого, прокашлявшись, спросил, состроив как можно более глупую физиономию:
- Если между нами… Вы ведь имеете какое-то отношение к… как бы это сказать? К преступному миру?
Потомок японцев вежливо улыбнулся, но, к моему вящему удивлению, лицо его помимо улыбки не осветилось ни одним из многочисленных и многоцветных драконьих оскалов.
- Самое прямое отношение, - не переставая улыбаться, ответил гость, передавая мне кейс с наличностью. – Но эти деньги совершенно чистые.
- Нет, нет! – торопливо машу руками, извиняясь за косноязычие. – Я о другом! Что в нашем теперешнем мире можно совершить… Противозаконного?
- То же, что и в любом ином мире, в любом ином времени. Кражи, грабежи, разбойные нападения, вымогательства, шантаж, убийства, причинение телесных повреждений разной степени тяжести, распространение всеобразных, запрещённых к этому самому распространению, препаратов, торговля людьми…
- Нет, - осмелился я перебить улыбчивого и до жути откровенного гостя. – Как это применимо на практике?
Он задумался – похоже, давно уже сам не "ходил на дело" – всё-таки большой человек!
- Ну, например, - подумав, проговорил мой ранний гость, - я сейчас сверну вам шею, заберу вашу последнюю…
- Новую, - нервно дернув кадыком, всё же поправил я этого улыбчивого человека.
Он только пожал плечами и продолжил:
- Вашу новую работу, а заодно и свои деньги… Ну, может, ещё дом взорву – для очистки совести и чтобы следы замести. Но я этого не сделаю, - поспешил он заверить, заметив должно быть смену выражений на моем лице.
- А почему не сделаете? – спросил я уже у самых дверей. – День сегодня какой-то особенный?
И тут он засмеялся – громко и заразительно, блеснув изумрудно-ярким драконьим – лицом? рылом? ликом?
- Нет, день совершенно обычный, - успокоил он меня, отсмеявшись вволю и утерев выступившие от неожиданного веселья слезы. – А что до пари, заключённого вашим приятелем с радио с одним из моих глубокоуважаемых конкурентов по опасному бизнесу…
"Опаньки! – подумал я. – Опять секрет полы шинели".
Мой гость меж тем продолжил свою мысль, уже держась за старомодную ручку двери моей скромной квартиры:
- Я мог бы вам посоветовать кое-что – если вы действительно намерены…
- Да-да-да! – торопливо заверил я, не желая выслушивать всякие там "подставить", "подложить свинью" и прочие не самые лицеприятные вещи в свой адрес.
- Сходите к садовнику, - ухмыльнулся кроваво-красный дракон. – И скажите ему то, что сказали вчера мне о его Саде Камней. Про траву и песок.
- Но ведь это будет самоубийство!
- Это будет именно убийство, милейший мастер. Вы ведь знаете, к чему могут привести ваши слова.
И он ушёл.
Я не отправился искать случайно найденный в нашем мегаполисе Сад Камней и его хозяина и смотрителя. И даже витрину не разбил. Вместо этого я починил шнур и всё-таки включил радио и весь день слушал "Ор фей". И уснул под музыку. С мыслью, что совершил-таки своё преступление. Я просто пробездельничал – а значит не сделал ничего хорошего.
Это ведь плохо?
Проснулся я на карнизе, и луна смотрела на меня с раздражающим сочувствием, за которое очень хотелось сказать ей, что на самом деле она должна быть не небесным телом и естественным спутником, удалённым от планеты на триста восемьдесят тысяч километров, а головкой сыра.
Да-да, Луна! Ты должна быть головкой сыра! Я знаю! Я читал! Так думали люди когда-то – не могли же они ошибаться!
И пусть луна от обиды делает себе харакири или ещё какую сиппуку.
А стереовиденье, радио, Интернет и все поголовно периодические печатные издания, которых даже в наш век было на удивление слишком много, - все они вещали, кричали, сообщали, пестрели заголовками, и выполняли ещё кучу самых разнообразных действий, сводившихся к одному.
"День без происшествий".
Похоже, Орри выиграл своё пари.
- Я прощаюсь с вами, друзья. Услышимся завтра! А на прощанье я поставлю вам песенку, под которую люди когда-то забывали, что такое убивать, воровать, крушить, жечь, воевать…
Он всё-таки поставил "Битлз".
"Всё, что вам нужно – это любовь".
Как жаль, что день без происшествий закончился так скоро.
Камень второй. Пигмалион. Глава вторая. Другие дни.
Глава вторая.
Другие дни.
- Спорим, я смогу ударом ноги выбить у тебя сигарету! – горячился парень.
Спорить с ним не хотелось. Потому что было видно – выбьет. И сигарету, и зубы – ещё и мозги вышибет для верного.
- Ты пей-пей пиво, - посоветовал кому-то из нас бармен. Кажется, он тоже не горел желанием следить за разрешением подобного спора.
Мы спокойно пили пиво в приятной компании друг друга – а этот новый знакомый моего знакомого всё больше горячился. Он хотел спорить.
- Поспорь с ним, Лион, - улыбнулся Серж – классный художник, легко копирующий манеру и Дали, и Пикассо, одухотворённость и какой-то внутренний свет лиц с картин Жана Батиста Грёза и розовую прелесть юных купальщиц и натурщиц Буше. Он даже знаменитый "Черный квадрат" Малевича, что называется, "снял". Есть легенда, будто сам Малевич пытался сделать копию этого своего шедевра – но так и не смог повторить сам себя, не оставшись довольным ни одним из "дублей". А критики современности, млея, в один голос блажат, что "Квадрат" Сержа не отличить от оригинала – даже спутать можно. К сожалению, собственные работы Сержа - авторские, а не копии и подражания чужой манере – критика и публика не ценит. Потому что Серж не любит весь этот "сюр", импрессионизм, голую натуру и очень человеческие лица. Серж пишет "батальные натюрморты". Все эти фрукты-овощи, блюда и вазы, полузасохшие букеты и недоеденная селёдка на треснувшей тарелке… Но при всём этом, при взгляде на его работы, становится очевидно, что там – внутри незамысловатого рисунка, за пределами видимого, попавшего в рамку, - война. Можно даже угадать, какая именно. Самые страшные – это про Третью мировую. И это при том, что на холстах только блюдца и снедь, да разве что ещё забытые книги на заднем плане… Очень страшные работы.
- Поспорь с ним, Лион, - улыбнулся Серж.
- Да-да! – затанцевал на месте этот любитель выбить кому-нибудь или у кого-нибудь что-нибудь. – Дайте ему сигарету!
Серж достал портсигар из внутреннего кармана, но сигарету дал не мне, а этому каратэисту. А когда тот попытался всучить её мне, чуть не запихнув в кружку с пивом, которую я как раз поднёс ко рту, мягко взял его за рукав и улыбнулся мне так, как улыбаются попавшие "в рамку" фотографии, гипсовые бюстики и прочие неживые изображения людей на его картинах.
- Сигарета для тебя, Брюс.
Бармен ухмыльнулся и вручил Сержу ключ. У него тут же при баре есть тир, правда, сейчас он не работает, но специально для нас…
- Закуривай, Брюс, - открывая бронированную дверь, произнёс Серж. – Потом отойди шагов на двадцать и повернись анфас.
Ещё ничего не подозревающий специалист по руконожью пошёл вперед, выпуская прощальные кольца дыма.
С собой у меня пистолета не было, но при тире находился солидный арсенал. Когда я передёрнул затвор, рукопашник вздрогнул. Чуть-чуть. Но я заметил.
- Анфас – это когда оба глаза на нас! – крикнул ему Серж.
А когда оба глаза продолжателя шаолиньских традиций уставились в нашу сторону, я выстрелил.
И он вздрогнул. Чуть-чуть. Точно как надо…
- Фильтр не проглоти! – помахал ему рукой Серж.
Каратэист (его, как я уже знал, зовут Джордж-Мария – он объяснял это желанием папы иметь дочь и папиной же глубокой религиозностью) очень долго шёл в нашу сторону. А тут всего-то шагов двадцать.
К его чести, сделав-таки двадцатый шаг, он уже совершенно пришёл в себя.
- Теперь моя очередь!
Чтобы его как-то утешить за пережитое, я согласился. К счастью, он не промахнулся. И выбил у меня сигарету. Ногой, конечно – пистолет Серж уже убрал.
- А теперь – по пиву! – подвёл итог нашим спорам мой друг художник.
Как выяснилось в разговоре, Джордж-Мария практиковал не каратэ, а этот самый латиноамериканский боевой танец – капоэйра, кажется. А танцует он и впрямь здорово – девушки, присутствовавшие в зале, были в восторге. Правда, сигарету он больше никому не предлагал подержать.
Кажется, у меня появился новый друг. Это очень неплохо – и особенно отчётливо это понимаешь, когда смотришь на картинки Сержа. На его авторские работы, которые так не любит публика и критика.
Потому что на них видна Третья Мировая. И ясно так видно, что она, похоже, неизбежна.
Очень страшно себе представить, что кому-то может быть мало отстрелить кончик сигареты на спор – что кто-то предпочитает выстрелить в голову.
***
Иногда, проснувшись в очередной раз на карнизе за окном, бросив взгляд в текущую киселем сумеречную магистраль внизу, мне хочется молиться. О том ли, что как здорово, что я проснулся всё-таки на карнизе, а не на полпути до той самой магистрали; о том ли, что лучше бы я всё-таки проснулся на полпути.
Хочется – иди и молись. Сначала по карнизу – в комнату, потом в душ, потом на лифте – вниз, потом – в метро…
- Следующая станция – "Пантеон"!!!
Поезд я никогда не выбираю – вообще никогда. Сажусь наугад и некоторое время просто теряю себя. А после в очередном случайном вагоне просто начинаешь прислушиваться к объявлениям и очень скоро обязательно услышишь:
- Следующая станция – "Пантеон"!
- Вы позволите? Мне на следующей… Вы на следующей не выходите? А жаль…
Я не знаю и никогда не задавался вопросом, сколько их – Пантеонов? Или они как Рим – все дороги ведут к ним? То есть – к нему, если он всё-таки один. Не знаю. Но куда бы ты ни ехал в пределах Мегаполиса – обязательно одной из очередных станций окажется "Пантеон" – и можно выходить.
Один он или их много во всех концах – не так это и важно. Главное, что очень удобно. Выходишь из метро, заходишь в тень портика, окружающего центральное здание, в котором можно узнать и скупую тяжеловесность готики, и византийскую кружевную утончённость, и золочёные купола, и очертания устремленного к небу минарета, и "слоёнку" пагоды… Зайди – и найди себе бога. И молись – кому хочешь, в кого веришь. Хоть себе самому – если настолько уверен.
Желание молиться до входа в Пантеон успевает немного выветриться, но это уже не имеет значения. Как и при поисках работы, я успел уже потерять себя – и вот сейчас буду искать… Найду ли? Себя ли?
Пантеон – значит "всебожие". Здесь все – боги, и всё – бог. Или наоборот – здесь есть "всё" и "боги". Два в одном, единство противоположностей.
- Нашли что-то? – стоило мне войти в полумрак Пантеона, спрашивает у меня девушка, которую, уверен, я вижу впервые.
- Да, - отвечаю. – Вас.
Она смеётся.
- А зачем вы здесь? – снова интересуется незнакомка.
И не ответить нельзя.
- Я здесь случайно. Сначала проснулся где-то между падением и полётом, потом вышел из дома, усердно терял себя… И вот я здесь!
- Ну и как? Нашли себя?
- Нет, но вы мне тоже подходите. Когда найду ещё и себя, то обязательно вас познакомлю. Давайте поищем вместе?
Она отказалась. А потом ушла – я даже не успел разглядеть толком её лицо, узнать имя. А ведь мне ещё себя искать в этом всебожии. Интересно только, где мне себя-то искать – среди всего, или среди богов?
Я так и не узнал её имя.
- Привет, Лион! – неожиданно нашёл меня кто-то. К сожалению, нашёл слишком поздно – и познакомить себя с ней я уже не смогу.
- Как ты меня нашёл? – потерянно интересуюсь у приближающегося Орри Феера.
- Очень просто – я тебя не искал!
- Тоже способ – надо будет попробовать. А здесь что делаешь?
- Позавчера я был богом – сегодня пришёл на себя молиться!
- И о чём ты будешь просить у себя?
- Денег на пиво! – не задумываясь, ответил этот новоявленный бог. – Присоединишься?
Похоже, на сегодня я себя уже нашёл.
Бар нашёлся в непосредственной близости от Пантеона, буквально стена к стене. Я бы не удивился, узнав, что оба помещения связаны проходом, а то и просто являются естественным друг друга продолжением, хотя мы с Орри и зашли в бар с улицы.
- Странно, что вход отдельный, - после первой кружки согласился с моими невысказанными вслух мыслями Орри.
- Как тебе это удалось? – спросил я.
- Что именно?
- День без происшествий.
- А как ты делаешь… или ваяешь? Высекаешь? Короче, как ты производишь свои скульптуры? – Орри пожал плечами. – Мы все немного боги – каждый в чём-то своём. А если уж ты в чём-то бог, то ты в этом всемогущ!
Я не хотел соглашаться с ведущим горлодером "Ора фей" хотя бы уже потому, что хотел поспорить.
- Свои работы я не делаю, не ваяю и не высекаю. Я нахожу. Себя – и их. Если и себя, и работу я нахожу в одном месте – значит, это то, что надо.
- В одно время, - произнёс Орри.
- Что?
- В одном месте, в одно время. Иначе ты можешь найти свою новую работу – а себя ещё нет. И – всё, ничего не выйдет. У меня тоже так, - добавил он, заметив, как мои брови поползли через лоб в сторону затылка.
- Что-то я не видел ни одной твоей скульптуры, - заметил я с максимальной дозой яда в голосе. Тоже мне – "у меня тоже так"!
- А ты хоть одну мою скульптуру высек? – резонно возразил Орри, не поняв моей иронии. - В смысле – нашёл? Нет! Вот и не видел ни одной. Ты ищешь эти фигуры в камне – и себя рядом. А я ищу музыку – и себя рядом со слушателем. Чтобы дать услышать даже не то, что ты хочешь услышать, а то, что тебе надо – именно сейчас и здесь!
На сцене играла какая-то группа – молодые ребята в чёрной коже с допотопными гитарами. Не совсем в настроение, но и никому не мешая.
- Ты смог бы прокрутить их у себя на станции? – кивнул я в сторону сцены. Тогда и там, где и когда это надо? Причем – где и когда это надо ВСЕМ?
Орри почесал подбородок краем кружки и надолго задумался, разглядывая музыкантов и прислушиваясь к тому, что же они играют.
- Не знаю, - сказал он наконец. – Здесь – не знаю. Если бы я был у себя в студии, я бы тебе ответил, а может и поставил бы сразу – и ты бы понял, что именно там и тогда это тебе и нужно. Но здесь – не знаю.
Музыка меж тем стала чуть жёстче, солист начал даже покрикивать на публику – мол, пора танцевать! И, что странно – люди вставали. И отнюдь не затем, чтобы утихомирить разошедшихся служителей муз. У сцены одна за одной возникали пары – и пары эти танцевали.
- А ведь парень нашёл себя, - вполголоса заметил себе в кружку Орри, в такт песне покачивая головой. Но я уже слушал его вполуха. Я вставал из-за стола – и шёл танцевать.
- Разрешите? – чувствуя себя несколько потерянно, подошёл я к первой попавшейся девушке за первым попавшимся столиком.
- Ищите повод познакомиться? – спросила она, улыбаясь так же, как недавно в полумраке Пантеона.
- Нет, я ищу себя, - ответил я, обнимая её за талию.
- Всё ещё не нашли? – спросила она, клады руку мне на плечо.
- Нет, но, кажется, я нашёл кого-то ещё. Гораздо лучше.
Потом мы танцевали. Потом обменялись телефонами, забыв узнать имена друг друга. Потом музыка кончилась – и мы друг друга потеряли среди аплодисментов и требований сыграть на бис.
Орри я нашёл не сразу. Наверное, сегодня какой-то особенный день – всё время что-то теряешь, находишь, теряешь снова, чтобы снова найти… Нашёл я Орри беседующим с солистом уже сворачивающей аппаратуру группы. Разговор их как раз закончился, так что я не помешал – музыкант кивнул и пропал.
- Как они называются? – спрашиваю у своего друга, когда его собеседник уже ушёл, а я ещё нет.
- Надо же – забыл спросить! – хлопнул себя по лбу Орри. – Но парень оставил мне диск… Черт! Без вкладыша конечно! Но мы обменялись телефонами – так что, возможно, я их всё-таки прокручу в эфире.
Вот такой вот это был странный день. Как я добрался домой – не помню. А уже засыпая – под голос заступившего "на вахту" Орри из динамиков вечно живого приёмника – я понял, что завтра буду искать работу. И ещё – возможно, позвоню…
Мне снился Пантеон. И – моё место там. Пустая ниша в стене и мраморный пьедестал с моим именем. Надо только сделать шаг – и занять на нём место. Своё место.
Почему-то я не решился сделать этот шаг.
И проснулся как всегда на карнизе. В шаге от края.
***
Я искал себя почти весь день – и никак не мог найти. Станции метро одна за другой, пересадки из поезда в поезд, снова и снова "следующая – "Пантеон", и опять - проезжать мимо. Я искал не бога – себя.
- А какая разница? – спросил очередной сосед. Странная внешность – борода и длинные волосы; непонятный возраст – где-то между молодостью и вечностью; раритетные очки, которые никто давно не носит – кроме него. Странное лицо – если он снимет очки – вылитый Иисус. Если снова водрузит их на нос – Джон Леннон.
- Ну что вы! – смеётся он. – После таких сравнений меня остаётся только распять или пристрелить – опять же раз пять.
Похоже, я встретил родственную душу. И душа продолжала развивать мысль:
- Тот же кумир шестидесятых, которого вы вспомнили (даже спустя столько лет никому не надо объяснять, "шестидесятые" какого именно столетия имеются в виду – словно в прочих и не было шестого десятка), пел: "Я не верю в бога, верю только в себя". А про рождённого на рубеже нашей и не нашей эры и говорить нечего!
- Я что – думал вслух? – интересуюсь на всякий случай.
- Нет, - отвечает он, отворачиваясь и смущённо теребя переносицу. – Просто мы проехали станцию "Пантеон".
- Понятно, - ничего не поняв, ответил я и вышел на следующей. На всякий случай.
Потом было погружение в магистраль. Несущиеся сквозь тебя машины, наполненные мыслями тех, кого несут – это, знаете ли, захватывает. Протащит десяток метров вслед за собой, потом, словно опомнившись, оставит и мчится дальше. Несётся, уносится, сносит... И всё это несущееся призрачное месиво откладывает в тебя - как курица откладывает яйца - оттенки, отпечатки чужих и часто чуждых чувств, мыслей, переживаний…
Изготовители "сумеречного" или "призрачного" режима автомобильных дорог в один голос с физиками, химиками, биологами и просто врачами утверждают, что находящиеся внутри магистралей продлевают себе жизнь. Материальный носитель разума – тело, вечно стремящееся к разложению, в "сумеречном режиме" утоляет временно это своё природой вложенное стремление, а потом – вновь воплощаясь за пределами магистрали, - стремится к росту – как организм новорождённого.
И находятся сумасшедшие, живущие в магистралях. Естественные потребности в пище и сне там уменьшаются до минимума, близкого к нулю – клетки, переведённые в чистую "сущность", ничего не хотят – в отличие от "вещностного", материального состояния.
Иногда эти "призраки" выбираются из магистралей – чтобы хоть чего-то захотеть. Когда не хочешь есть, хочется этого хотя бы хотеть. Интересно, что с ними будет, когда они перестанут хотеть испытывать какие бы то ни было желания? Вечная жизнь?
"Вечная смерть", - проносится сквозь меня чей-то разум, цепляя, как бес багром в описанном поэтом Аду, волоча за собой…
- Я хочу!.. – ору я, не зная, чего – хотя бы просто отстать, отцепиться от этого воплощённого нежелания жить.
- Я хочу… - шепчу я, выбираясь за пределы магистрали. И убеждаю себя поесть – закусочная рядом, и меню там очень даже очень.
- А где ваша машина? – спрашивает парень, видевший из-за своей стойки, откуда я вышел.
- Я пешком, - говорю, и он тут же отворачивается, словно я ему – неприятен?
- Из этих, значит, - говорит мне его затылок. – Которым ничего не надо…
Я понял, что ему привиделось во мне. Скульптура под названием "Мне ничего не надо".
- Мне всего – и побольше, - говорю я затылку, тут же оборачивающемуся лицом. – И ко всему, пожалуй, пива.
- Вот это дело! – довольно улыбается бармен, отоваривая меня. К сожалению, я могу согласиться с ним только частично.
- Это только твоё дело, парень. А моё меня пока ещё где-то ищет, ждёт…
Случайно брошенный взгляд тонет в аквариуме во всю стену закусочной. И дно выложено камешками. И один из них тянет меня за собой на это дно, и держит там, и топит…
- Сколько стоит окунуться в этот стеклянный ящик? – киваю я на аквариум.
- Да хоть всю жизнь ныряй, раз хороший человек, - пожимает парень плечами, делая мне очередной бутерброд.
Похоже, я сделал закусочной неплохую рекламу. Зрителей было – хоть отбавляй, хоть в шею гони. Уверен, с завтрашнего дня в штате этой забегаловки появится профессиональный ныряльщик.
- Вы не против, если я заберу вот это? – камень норовит выскользнуть из мокрых рук, но я-то его уже узнал, я-то уже нашёл.
- Да хоть всю жизнь забирай, раз хороший человек… - растерянно хлопнул глазами этот тип у стойки. Наверное, будь я дьяволом, то не хлопал бы ушами, и, пользуясь его растерянностью…
- Ты такими словами не разбрасывайся зря.
За камень он денег не взял. Если бы он только знал, сколько я на этом "довеске к бутербродам" заработаю!
Переходить призрачную магистраль теперь было гораздо легче – камень держал меня, не позволяя чужим чувствам увлечь, отвлечь, оттянуть хотя бы на шаг в сторону…
Дорога домой тоже оказалась на удивление коротка – словно и не было долгих часов отчаянных блужданий, доведших меня до "сумеречного состояния".
Студия встретила восторженной тишиной ожидания – и началась работа. Итак, что у нас тут?
Камень был невелик, но ведь не в этом дело. Как я сказал тому парню за стойкой? "Это твоё дело, парень. А моё меня где-то ищет, ждёт…".
Как же мало лишнего оказалось в этом ещё склизком от тины булыжнике! И я нашёл в нём то, что искал. Или – искал то, что нашёл?
Нашёл… Искал…
Звонок в дверь. Как раз вовремя – я просто должен поделиться этим! Моя новая работа…
- Ого! – воскликнул Орри, входя в мастерскую. – Нас ждут великие дела!
Орри угадал, конечно. Названия моих работ всегда легко угадать – достаточно только взглянуть на них и произнести первое, что придёт в голову. Вот, например, это – пробивающийся из камня, едва различимый цветок, похожий сразу на открытую ладонь, чьё-то лицо и что-то ещё…
Я убрал совсем немного лишнего.
Как я там сказал бармену? "Это твоё дело, парень. А моё меня где-то ищет, ждёт…".
Она так и называется, моя новая работа – "Нас ждут великие дела".
- Я уже пуст, - говорю я ему, стараясь не смотреть на творение своих рук – чтобы не сказать того, что оно может заставить меня произнести.
- Сколько стоит?
- Тебе я не продам.
- По-твоему, они меня уже не ждут? – мрачнея на глазах, спросил мой шумный радиодруг. – Дела-то? Великие которые?
- Какие ещё великие дела могут быть у бога? Всё так мелко…
- Я к тебе потому и пришёл, Лион. Меня очень убедительно просили больше не быть богом. Что называется, "вся студия завалена письмами радиослушателей". И в каждом письме – самые искренние пожелания.
- Не быть богом?
- Или быть – но другим богом. Потому что моё первое явление отрицательно сказалось на "бизнесе" некоторых весьма почтенных и уважаемых людей.
- Так значит?.. – я не верил, боялся поверить в это. Газеты, телевиденье – это одно. А вот "письма с искренними пожеланиями" от весьма уважаемых людей – совсем другое дело. - Значит, правда? День без происшествий? Ты – смог?
- Я же тебе говорил, - грустно, но всё же гордо усмехнулся Орри. – В моей студии я – бог!
- А-а… Ты можешь быть другим? Другим богом?
Он не отвечает. Но я успеваю поймать его взгляд. И вижу в нём одно единственное слово: "Могу".
И – натюрморты Сержа. Тихо вянущие в вазах букеты, сохнущие конфеты, не дождавшиеся своих сладкоежек, просто пустые вазы с еле заметным слоем пыли, забытые книги, нарезанная колечками колбаса… И – третья мировая вокруг всего этого.
Бред!
Кажется, я начал трясти головой, пытаясь отогнать эти мысли. Орри заметил – и повторил моё движение. Словно помогая мне отгонять навязчивые страхи.
- Зайди ко мне на станцию как-нибудь, - попросил он – и ушёл. Только оглянулся на прощанье – не на меня. На каменное "Нас ждут великие дела" посреди моей мастерской.
"Зайди ко мне на станцию как-нибудь", - сказал он, уходя. Я отлично понимаю, что на радиостанцию, но в голове почему-то звучит навязчивое:
- Следующая станция – Пантеон!
Пантеон – значит "всебожие".
И, похоже, мне пора выходить.
***
Телефонный звонок вернул меня на землю, да так резко, что едва не расшиб о грешную.
- Алло? – неуверенно спросил юный женский голос и надолго замолчал.
- Будем говорить или подождём сигнала автоответчика?
- А он тоже симпатичный?
Голос собеседницы с того конца провода я почему-то никак не мог вспомнить, а уж тем более узнать.
- А вы случайно номером не ошиблись, девушка?
Трубка разразилась радостным смехом.
- Разве что случайно, - согласилась она. – Я тут перебирала бесчисленные визитки, пачки из-под сигарет и просто клочки бумаги с телефонами знакомых, которых я не всегда даже успеваю запомнить в лицо…
- И что? – уже заинтересованно и в то же время с самого меня удивившей ревностью ("я тут перебирала бесчисленные…"!) интересуюсь у улыбающейся мне в ухо телефонной трубки своего старого, как мир, но безотказно надёжного аппарата.
- Одним из самых таинственных клочков оказался ты. Ни имени, ни лица я вспомнить не смогла… Даже теперь!
- Ну, это легко исправить, - замечаю глубокомысленно и тут же слышу не менее глубокомысленный вопрос.
- Что легко исправить – лицо или имя?
- Нет, то, что ты их так и не вспомнила.
- То есть можно уже не вспоминать?
- Зачем же так?
- В самом деле – зачем?
И я чувствую, что начинаю теряться. Ещё немного – и я пропал. Совсем.
- Как тебя можно найти? – спрашиваю с лёгкой дрожью в голосе.
- А как ты обычно ищешь?
- Обычно я сначала теряю.
- А ты хочешь меня потерять?
И после этого вопроса вдруг понимаю – не хочу. Более того – боюсь.
- Боюсь…
- Не бойся, - смеётся она. – Это совсем не страшно!
Но раздавшиеся гудки всё равно пугают меня. До нервной дрожи, до холодных бисеринок пота.
Визитки, пачки из-под сигарет, билеты и просто клочки бумаги…
И я всё-таки нахожу тот самый клочок, от которого сейчас зависела моя жизнь – не больше не меньше.
- Алло?
- Как тебя найти?!
- Сначала потеряй… Как обычно. И ещё – забудь этот номер!
Словно подчиняясь её словам, по комнате пробегает случайный ветерок, подхватывает этот обрывок и тянет в раскрытое настежь окно…
- Подожди!
Поздно. В трубке – гудки, за окном – многоэтажная пустота Мегаполиса.
- Подожди!
У меня всегда было плохо с цифрами – я их просто не запоминаю.
А клочок бумаги с единственно важной, но уже вылетевшей из головы комбинацией, уже за окном, на самом краю карниза – и он медленно ползёт, подталкиваемый шаловливым ветерком, чтобы через миг скрыться за краем.
И я бросаюсь следом.
Надо только сделать шаг. Но я просыпаюсь…
Сейчас я не могу проснуться. Потому что я сделал уже этот единственный шаг.
Пустая ниша в Пантеоне. Пьедестал с моим именем.
И сумрак магистрали кидается мне навстречу.
Интересно – на каком всё-таки этаже я жил? Не успеваю сосчитать – у меня всегда было плохо с цифрами.
***
- Хорошая новость в том, что вы живы.
Что и говорить – не плохая. Поэтому молчу пока.
- Плохая новость в том, что не понятно, почему вы живы, господин Лион. Упасть с такой высоты…
- С какой? – спрашиваю, не сумев удержаться. Интересно ж всё-таки, на каком этаже я жил… Живу.
- Когда будете прыгать снова – захватите с собой рулетку – мне тоже интересно будет узнать, - то ли шутит, то ли совершенно серьёзно говорит этот скорее всего врач.
- Но что плохого во второй новости? – недоумеваю я, осознав наконец, что со мной всё в порядке – кроме, разве что, того, что я почему-то жив и при этом ещё и цел и невредим.
- Вам придётся задержаться у нас на недельку – для исследования феномена. Тесты, анализы…
- Ладно, - решаю я не спорить с неизбежностью в лице науки и медицины. – Анализы могу начать сдавать прямо сейчас. Прямо в кровать.
- Только, пожалуйста, не здесь! – засуетился доктор или кто он там… тут… здесь. – У нас здесь всё стерильно!
Это в больнице-то? У вас, поди, и больные не болеют? Впрочем, чему я удивляюсь, если я сам – цел и невредим, но нахожусь здесь?
В коридоре играет музыка. Когда песня кончилась, я с удивлением узнал голос Орри. Мой приятель как всегда орал. Это ж додумались – врубить "Ор фей" в больнице!
Но, к моему вящему удивлению, звуки радио никому не мешали. Даже, похоже, наоборот.
"Чтобы дать услышать даже не то, что ты хочешь услышать, а то, что тебе надо – здесь и сейчас!". Так, Орри? Ты снова бог?
Или - это уже навсегда?
***
После того, как в первое утро своего пребывания в странной больнице я попытался проснуться на карнизе за окном своей квартиры, мне прописали, во-первых, по первое число; во-вторых, строгий постельный режим; в-третьих, снотворное. А на ночь привязывали к кровати эластичными ремнями.
Однако привычка просыпаться на карнизе оказалась не столько привычкой, сколько натурой – поэтому, как мне казалось, я так и не проснулся.
- Это сон?
- Нет, это я.
- А кто ты?
- А ты кто? – спросила Она и засмеялась. Точно, сон. Или родильная горячка – что мне, как мужчине, едва ли свойственно, но как творцу, всё же присуще.
- Я тебя всё-таки нашёл.
- А ты хорошо искал?
- А надо было?
Наш бредовый диалог прервало заглянувшее ко мне медицинское светило. Пылая негодованием, светило потребовало от моего сна, чтобы он (вернее, она) ушёл (ушла), так как больного надо оставить в покое.
- А он где? – поинтересовался мой бредовый сон, улыбаясь светилу.
- А он здесь!
- А кто он?
Заинтересованный сонный взгляд (в том смысле, что взгляд сна) мягко упал на краешек кровати, пощекотал мое самолюбие…
- Или немедленно выйдите – или я выйду из себя! – предъявило светило ультиматум тем не терпящим возражений тоном, которым, должно быть ставит диагноз. – Ему, между прочим, нужен крепкий здоровый сон!
Немного напуганное этим ультиматом (или всё же – ультиматумом?), моё чудесное сновидение поспешило растаять. Я хотел уже было потребовать обратно этот самый замечательный, очень крепкий и, несомненно, здоровый сон – как раз то, что доктор прописал, не более… Но только тут увидел, что у сна моего вроде как гипс на руке. Или - рука из гипса? Что за бред! В любом случае, если мой чудесный сон находится здесь, то есть вроде как в больнице – значит, он не совсем чтобы крепкий и здоровый. От одной только мысли об этом мне сразу же стало хуже.
- А кто она? – спросил я у светила.
- Кто – она? – спросили светило – и вопрос был исчерпан. Возник другой вопрос.
- У вас не найдётся и для меня?.. – спросил я, намекая на гипсовое украшение руки моего чудесного сновидения.
- Зачем вам?
- Ну, если я что-нибудь тут сломаю…
Наверное, в моём голосе прозвучало что-то очень далёкое от предосторожности, но излишне близкое к предостережению. Поэтому светило почесало контактную линзу в левом глазу и разрешило мне пользоваться местными залежами гипса.
- Только не надо ничего ломать.
- Я аккуратно, - пообещал я.
Светилу было невдомёк, что я нашёл. Ему даже не понять было, что нашёл я себя. А то, что я не смог толком проснуться – на карнизе, как привык? Ну что ж, искать и находить себя можно и во сне.
Работать с гипсом одновременно и легче, и труднее, чем с камнем. В камне я нахожу что-то, в гипс же приходится вкладывать.
***
- К вам посетитель, Лион, - отобрав у меня очередную партию анализов, сообщило одно из занятых мною светил.
Измотанный поисками себя и новой работой (вон же она – скрытая от меня широкими плечами светила в белом халате), я лишь кивнул.
- Наконец-то я тебя нашёл! – блеснув единственным глазом в сторону моей новой работы, оскалился довольный Циклоп. К сожалению, это был именно он. – Ну, ты как?
- Сам ты – как, - вяло отругнулся я, всё же польщённый тем, что моя работа понятна и доступна даже такому типу как Циклоп, с его очень однобоким взглядом на жизнь, цели и средства. Жизнь он хочет прожить, цели – поразить, а в средствах – не нуждаться. Но вот, гляди-ка ты, и он понял, что значит эта гипсовая лепнина.
- А я ведь стал таки большим человеком! – гордо признался Полифем.
- Стал каки?
- Нет, стал Большим Человеком! – произнёс он. Так и произнёс – с большой буквы.
- А где прежний? – резонно поинтересовался я судьбою предыдущего Большого Человека.
- Ушёл из дела. Там такое творится… Но я наведу порядок! – состроив максимально кровожадную рожу, пообещал Циклоп.
- По мне – так пусть лучше творится что-нибудь, - рискнул посоветовать я новому Большому Человеку. А то он наведёт там!
- Что – пусть творится? – не понял Циклоп. Человек-то теперь большой – пока дойдёт!
- Такое… - говорю. И добавляю для ясности: - Там.
- А! Шутишь, значит? – он засмеялся. - Ну, ладно! Главное, что наконец-то я тебя нашёл! – снова кинув взглядом в сторону моей работы, повторил Циклоп. – Я теперь Большой Человек, а потому хочу, чтобы ты у меня побывал на приёме! Кстати, эту штуку, - ещё один взгляд и кивок в сторону моей скромной лепнины, - я у тебя куплю. Сколько?
- По весу, - тихонько наглею я. – Золотом.
Полифем даже глазом не моргнул. Даже одним. Даже тем, который есть.
- Ну, так я тебя жду, - говорит. – Завтра. Здесь.
Когда я уже заикнулся было, что здесь завтра его буду ждать я, он пообещал, что завтра меня здесь уже не будет, а здесь – это здесь. И дал визитку. В золотой рамке. Там был адрес этого самого завтрашнего здесь.
- Хорошо. Жди. Завтра. Здесь…
И Циклоп ушёл. Только уже в дверях обернулся, и, подмигнув мне, повторил в третий раз:
- Наконец-то я тебя нашёл!
Хорошо ему, такому большому и одноглазому. А мне ещё искать и искать. Да и пора, наконец, проснуться. Как положено. Как обычно.
И я отправился на поиски изучающего меня конгломерата светил мировой величины и такой же важности. Поиск увенчался частичным успехом.
- О! Здравствуйте, доктор! Как вам мои анализы? Выяснили причину моей жизни?
- Нет, - расстроено призналось светило. – Даже жаль, что придётся так рано с вами расстаться.
- Неужели всё так плохо?
- Да нет, - потускнело светило. Но потом вспыхнуло с новой силой: - Скорее наоборот!
Потом светило рассеянно пожимает плечами, явно сожалея об утраченной возможности изучать мои свежие анализы каждое утро, и кивает каким-то своим бесконечно светлым мыслям. Рассеянно пожимаем друг другу руки и расстаёмся навсегда.
А, вернувшись в свою палату, я просто не смог удержаться от фразы. Какой?
- Наконец-то я тебя нашёл!
Она улыбнулась. Гипс уже сняли – да и был ли гипс? - и сон мой был здоров и крепок.
- А что тебе нужно от меня? – спросила она.
- Крепкий и здоровый сон, - ляпнул я, не успев прикусить язык, то, что на нём вертелось. – Врачи прописали.
- Просыпайся, - посоветовала она. – И – не бойся меня потерять.
- Почему?
- Если это вдруг случится, будет легче.
И, мимо меня, она прошла к двери, даже не глянув в сторону моей новой (последней?) работы.
- Наконец-то я тебя нашёл – а ты уходишь? – искренне возмущаюсь.
- Это ты уходишь, - снова улыбнулась она. – А мне - ещё два дня.
- Я думал ты немного старше.
Она засмеялась. Но всё равно ушла.
Я уже не боюсь тебя потерять, - подумал я вслед ускользающему чудесному сну. – Я знаю, что найду тебя снова – но уже наяву. И уже навсегда.
На следующее утро я проснулся. Как положено. Стоя в шаге от пропасти, ждущей за карнизом. Внизу текла сумеречно-призрачная магистраль. Внизу была жизнь. "Теперь её там нет", - почему-то подумал я, проснувшись. Но, сбросив далеко вниз ненужные мысли, вернулся в квартиру.
- Привет, приятель! – именно ко мне обратился радиоприёмник голосом Орри Феера. – Недавно мне попалась в руки книжка… Такое тоже случается! Так вот – я не стал перечитывать её целиком. Только на название глянул. "Город без происшествий". И я подумал – а как насчёт целого мира? Мир без происшествий – каково? Оглянись, приятель, это мир уже вокруг тебя!
Он, должно быть, сошёл с ума. А из динамиков уже звучала "Представьте" Джона Леннона.
Мир без происшествий. Мир, в котором не за что умирать и убивать, без границ и религий. Бог не нуждается в нашей вере в него – он просто решил сделать этот мир немного лучше.
Это уже навсегда, Орри? Или теперь можно звать тебя просто – богом?..
Представляю, как расстроится Циклоп – при его-то бизнесе жить в мире без происшествий!
Кстати, он ждёт меня сегодня. Если не идеальный мир, то Циклоп-то уж точно.
Камень второй. Пигмалион. Глава третья. Наконец-то я тебя нашёл.
Глава третья.
Наконец-то я тебя нашёл.
Циклопа я нашёл не сразу. Некоторое время бродил потерянно по его шикарным апартаментам, толкаясь с большими людьми и всеми прочими, размером помельче, кто попадался на пути. Потом просто встал в углу – и тут же нашёл хозяина взглядом.
- Наконец-то я тебя нашёл! – завопил он, подбегая и выхватывая у меня из рук новую работу. – Знакомьтесь – это Лион! – провозгласил он, да так, что зазвенели напряжённо стекла в многоцветных мозаиках витражных окон.
Может, я и не скромен, но, похоже, меня знало куда большее число гостей, чем представившего меня Полифема. И это при том, что он – хозяин дома.
- Привет, Лион! – кивнули, махнули рукой, послали воздушный поцелуй, подмигнули и ещё многими способами отметили моё присутствие многие бывшие и потенциальные мои клиенты, а также просто знакомые – среди больших людей можно найти и таких. Драконоликий якудза кивнул так, словно поклонился достойному противнику на татами перед поединком. Или всё-таки – зрителю?
Неужели, будет бой?
Большие люди – большие проблемы, и мозаика оконных стёкол гудит от копящегося в стенах напряжения. Похоже, новая величина в лице одноглазого Полифема по вкусу далеко не всем. Жутко хочется уйти – потому что жутко.
- Ну, чувствуй себя как дома! – указал мне на ближайшее кресло Циклоп. Кажется, отпускать меня он не собирался. Похоже, ему тоже нужна была публика. Зрители. Болельщики. Почему только он решил, что я буду болеть за него, когда всё начнётся? Тут не то что болеть – не умереть бы случайно – из-за моего радушного хозяина и его милейших гостей.
Ох, я уже болею!
- Наконец-то я тебя нашёл, - подошёл ко мне на расстояние удара знакомый якудза с драконами в лице.
- Эта работа уже нашла своего покупателя, - поспешил заметить я, чтобы потом не возникло недоразумений. Но он подошёл за другим.
- А ты сам не продаётся, Лион?
- Нет, я не продаюсь. И даже не ищу покупателя, - тому, что мы с Драконом на ты, я не удивлялся, напротив – поддерживал это в меру сил. Вежливость прежде всего.
Он улыбнулся, став на время зеленоватым змием с красными усами, кажущимися струйками крови у уголков плотно сжатых губ. Губ, которые всё же изображали улыбку.
- Ты действительно его друг? – спросил золотой с льдистой просинью дракон. – Циклопа?
- Я не враг ему, - пожимаю плечами.
- Тогда тебе лучше уйти, Лион. Тут есть люди, которые говорят: "Кто не с нами, тот против нас". И ещё – слова этих людей не расходятся с делами.
- А ты - с ними, Дракон?
На меня смотрел человек, и его глаза-щёлочки не смеялись.
- Я сам по себе. Но я успею уйти. Успею – узнав, как сильно изменился мир, в котором мне предстоит жить. Буду ли я делить его с вашим одноглазым не-врагом, - внезапно перешёл он на вы, - или с прежними конкурентами, станет ясно сегодня.
- Зачем же делить?
Белый как снег дракон смотрел на меня с усмешкой, будто я сказал глупость. Хотя, - говорил его взгляд из щёлочек глаз, - что ещё стоит ждать от творца?
- Ваша новая работа так же хороша, как и прежние, - похвалил Дракон.
- Вы ошибаетесь, - не боясь оскорбить его в лучших чувствах, возразил я. – Она хороша по-своему.
- А как она называется?
- Наконец-то я тебя нашёл!
Это произнёс не я. А ещё раньше, чем это прозвучало, зал наполнился событиями.
Сначала громче зазвучала музыка, которая, собственно, и помешала мне ответить драконоликому собеседнику – я решил дождаться паузы между композициями.
Среди многочисленных гостей началось довольно осмысленное движение – кто-то пробирался через весь зал к Циклопу, горделиво окидывающему взглядом присутствующих с небольшого возвышения в центре, у лестницы на второй этаж.
Как-то неожиданно часть присутствующих оказалась при оружии – о чём думал Полифем, приглашая их? Сейчас начнётся, - подумал я, инстинктивно втягивая голову в плечи. А ещё подумал, что мой драконоликий собеседник успеет уйти, уяснив для себя, в каком мире ему предстоит жить, и испугался, как бы мне не пришлось покинуть этот мир.
А потом музыка затихла, но в уже гаснущих звуках я всё-таки узнал позывные "Ора фей" и почему-то решил, что всё обязательно будет хорошо – Орри обещал нам мир без происшествий.
Глупая мысль.
Вот тогда-то и прозвучал ответ на вопрос Дракона, как же называется моя новая работа. Именно новая – никогда не говорю о своих работах – последняя…
- Наконец-то я тебя нашёл! – произнёс человек, протолкавшийся сквозь толпу к самому возвышению в центре, где стоял Циклоп. Кроме Циклопа там было ещё кое-что – моя новая работа.
А потом этот знаток скульптуры выстрелил.
"Мир без происшествий – каково? Оглянись, этот мир уже вокруг тебя".
Пуля попала в моё творение. В самое что ни наесть "наконец-то я тебя нашёл!", превратив его в сотни маленьких наконец-то-я-тебя-нашёльчиков.
Нервно хохотнул Циклоп, уставившийся "во все глаза" на стрелка.
Подавился очередной – растерянной – улыбкой чёрный с фиолетовым дракон у меня за плечом.
Опустили стволы удивлённые невероятным промахом своего "собрата по оружию" гости. В самом деле – промахнуться с такого расстояния!
"Оглянись, этот мир уже вокруг тебя!".
Это уже навсегда, Орри? Отныне они всегда будут промахиваться, стреляя друг в друга и попадая по камням? Всегда, Орри? Или можно звать тебя просто – богом?
Впрочем, ни один бог ещё не справлялся со всем один. Будь он Будда, будь он Один, будь он Макаронный Монстр.
- Ну кто же так работает с камнем, господа? – не особенно понимая, что делаю, подошёл я к несостоявшемуся убийце, вынимая пистолет у него из руки. Он не сопротивлялся, несколько слишком сильно шокированный собственным промахом.
Услышав мои слова, уже увереннее засмеялся перепуганно-бледный Циклоп. Улыбнулся мне в спину ярко-желтый, но без металлического блеска дракон. Начали посмеиваться, пряча оружие и излишне широкие (по собственным меркам) улыбки, собравшиеся Большие Люди.
- Это была хорошая работа, - обратился я с упрёком в голосе ко всем этим "шишкам", шевеля носком туфли осколки "Наконец-то я тебя нашёл!". – Но стоило приложить к ней руку непрофессионалу…
Стрелок и вовсе смешался, поспешив смешаться с толпой. А отобранный пистолет так и остался у меня в руке.
- Я готов попробовать сделать то же самое – но лучше! – ляпнул я, имея в виду не покушение на Циклопа, конечно, а новую работу. К счастью, меня поняли верно.
- Пари? – спросил Дракон с человеческим лицом. – Только работаете тем, что держите в руках.
В руках у меня был пистолет неудачливого киллера, и, судя по весу, разбивший мою работу патрон не был единственным в обойме.
- Мне нужно будет очень много патронов, - попытался я отвертеться. Но тут же нашлось достаточное количество спонсоров, готовых предоставить мне "орудие труда" в любом количестве.
- И ещё – никто из вас не терял в последнее время большой такой камень? – я изобразил в воздухе нечто сферическое, диаметром с мой рост с вытянутыми руками.
С этим у них было сложнее, на что я, признаться, и рассчитывал.
"Выручил" меня всё тот же Дракон. Или другой? Разглядеть через зал, сквозь дым раскуренных гостями сигар, сигарет и трубок, цвет его лика я не мог – так что может и другой.
- Я как раз видел подходящий булыжник недавно, - сказал он. – Только не помню, где точно – я ехал по магистрали мимо Пантеона…
Всё – не отвертеться. Да и не хочу – хочу искать. Хочу найти. Хочу сказать очередному камню: "Наконец-то я тебя нашёл", – и увидеть, что же я сумею в нём отыскать.
- Пари? – выглянул из щёлочек-глаз настоящий Дракон, так разительно отличающийся от бесчисленных цветных масок на лице этого человека.
- Пари, - согласился я, уже теряя себя, уже начиная поиск.
- Вы создаёте свою лучшую работу – не пользуясь ничем кроме пистолета, - Дракон озвучил условия.
- Или? – чисто риторически поинтересовался я условиями поражения.
- Или вы создаёте свою последнюю работу, - улыбнулся Дракон.
За моей спиной хохотнул довольный Циклоп – устроенная им вечеринка удалась на славу. На его славе это тоже отразится.
***
Искать камень мне помогали все эти Большие Люди – разослав во все концы людей поменьше.
Я же сам воспользовался давно проверенным способом – метро.
- Следующая станция – Пантеон!
Мне выходить.
На месте меня ждали Дракон и Циклоп. Потом подтянулись и остальные.
Камень был велик и великолепен. Что-то в нём ещё отыщется?
- Сколько магазинов тебе надо? – спросил, разглядывая глыбу, Дракон.
- Мне хватит моей мастерской, - ответил я, не сразу сообразил, о чём он, так как всё моё внимание было сосредоточено на камне.
- Я имел в виду – магазинов с патронами.
- Парочку, - отвечаю, заставив его брови подняться к затылку. Но на этот раз не понял меня он. – Пару магазинов, специализирующихся на боеприпасах к пистолетам и весь их товар на месяц.
Последний шанс. Но они не дрогнули – спонсоров оказалось достаточно.
Обычно я просто убираю лишнее в найденных работах. Теперь предстояло лишнее отстреливать – веяния времени, – не убив при этом ничего важного, не убив части себя в этой новой работе.
- Да, и камешек надо бы перенести ко мне – здесь я работать не смогу, - поставил я последнее условие, недовольно оглядывая слишком оживлённую площадь у Пантеона.
- Да здесь тебе этого никто и не позволит, Лион, - согласился со мной якудза.
- Хотя я мог бы порешать! - напыжился было Циклоп, едва не лопаясь от собственной важности.
- Найдите грузчиков – пусть перетянут камешек в мастерскую.
Собравшиеся вокруг Большие Люди согласно закивали, довольные тем, что не им придётся заниматься такими "мелочами", а заодно – приказным тоном потомственного якудзы – Циклопа они пока ещё не принимали как равного. А вот в качестве грузчика-перевозчика… Принеси-подай-положи-вон-там… Это им нравилось.
Циклоп тона не заметил – во всяком случае, и глазом не моргнул. Тем, который есть. А что у его там под чёрной повязкой творится – кто ж его знает.
"Камешек" перевезли.
- Пока будете работать…
Он, наконец, определится – ты я ему или вы?
- Искать, - поправил я Дракона.
- Пока будешь искать – рядом постоянно будет кто-то из тех, кто присутствовал на вечеринке у вашего одноглазого не-врага.
Не согласиться я не мог.
- Это должна быть твоя лучшая работа, Лион, - напомнил на прощание Дракон. – Или последняя.
Он улыбнулся, кивнул – и ушёл.
Заряженный пистолет тяготил руку. Словно что-то лишнее. Целых восемь кусков металла…
Я выпустил их, почти не целясь. Почти. Камень дрогнул, плеснув в стороны искрами и несколькими мелкими осколками.
Оставшийся со мной "контролёр" посмотрел на камень с сомнением – он не видел в нём того, что видел я. Но он увидит. И все они. Я им покажу!
- Сделай радио погромче, - пьянея от собственной наглости, "повелел" я своему "контролёру". Большие Люди не доверили контроль "шестеркам" – они дежурили сами.
- Так пойдёт?
- В самый раз, - киваю, не оборачиваясь, и перезаряжаю пистолет.
Контролёр отошёл поближе к двери. Или, если хотите, подальше от меня.
В этот вечер я выпустил около двухсот патронов, напрочь оглохнув, отбив руки, запоров один из пистолетов.
"Контролёр" упорно глох вместе со мной – но мне было не до него. Как и ему было далеко до меня. Он – не видит.
А я…
Это будет моя лучшая работа. А вот будет ли она последней?
***
- А?!
- Телефон! – проорал мне в ухо очередной наблюдатель.
Я присмотрелся к камню. При чем здесь телефон? Ничего похожего…
- Звонил телефон! – орёт он.
- Кто? – ору в ответ, сам себя не слыша.
- Что! Телефон!
- Кто звонил?
- Сказала, ты знаешь.
- Кто?
- Ты!
- Сам ты!
- Да пошёл ты!
Телефон у него звонил! Или – у меня? Мне было не до них – не до него, не до телефона, не до меня.
Я искал.
Не отсекал – убивал лишнее. Выстрел за выстрелом, осколок за осколком.
А в это время, оказывается, звонил телефон.
- Кто?
- Телефон!..
***
- Это нормально? – спросил заступивший "на смену" Дракон.
- Что?
- Твои предрассветные выходы в окно.
- А что в этом ненормального?
- В самом деле…
- А что с радио?
- А что с ним?
- Оно молчит!
- Ты всё равно стреляешь…
- Пусть играет! – решаю я показать характер, а заодно и перезаряженную только что "пушку" в руке.
- Ты бы лучше стрелял – всё равно ничего не слышишь.
Мне хотелось его убить. Пустить ему пулю в лоб и спокойно продолжить работу.
Я не сделал этого. Главное, что радио продолжает работать. И я – тоже. А то, что кто-то не слышит – не так важно.
"Мир без происшествий – каково? Оглянись – этот мир уже вокруг тебя!".
Это уже навсегда, Орри?
А стрелять я буду в камень.
Раз за разом убивая лишнее, отыскивая то, единственное, что скрыто от взглядов в этой глыбе.
- Что это будет? – интересуется томящийся вынужденным ожиданием Дракон.
- Увидишь. Когда будет видно. Жди.
И они ждали. По очереди.
А я – работал. Искал. Стрелял. Убивал…
***
Это странно – проснуться ночью. Словно проснулся во сне – и остался в этом сне, и мучавший тебя кошмар не спешит растаять, и страшно включить свет, и жутко заглянуть под кровать.
Это странно – я проснулся глубокой ночью, но всё равно на карнизе. Даже интересно, когда же именно я успеваю туда выйти?
Луна – полная, даже можно сказать, толстая, лоснящаяся от самодовольства. Луна тоже была мне странна – я просыпаюсь обычно, когда её уже не видно. Или я просто не смотрел на неё – обычно? Почему же поднял глаза теперь?
В голову тут же дружной толпой навязчивых гостей полезли такие же странные, как моё нынешнее пробуждение, мысли о тоскливо воющих на ночное светило волках и собаках.
Бред какой-то, но не проснувшееся до конца сознание упорно ждало воя, вопля, крика… Ора.
Я понял, что ещё странно – молчало радио. "Ор фей" затих – и не только потому, что мой приёмник выключен. "Ор фей" молчал совсем – везде. Даже не знаю, откуда знаю это.
- Они же работают круглосуточно! – бормочу себе под нос, возвращаясь через отворённое окно в мастерскую.
Дракон спокойно дремал, спрятав щёлочки-глаза. Он "дежурил" чаще других – всё-таки пари было его идеей. Я бросил взглядом в отнявшую уже столько времени "работу", потом в Дракона – тот даже не дрогнул, потом в ящик с патронами, ещё успев испугаться, как бы они не загремели, столкнувшись с моим взглядом. Последними на глаза попались несколько пистолетов – вполне легально оформленных на моё имя "спонсорами".
Радио молчало – не было даже треска помех там, где раньше шумел "Ор фей" Орри Феера и его команды.
- Мир без происшествий, Орри? – бормотал я, одеваясь и стараясь не шуметь. – Решил богом побыть? Небось и команду всю уволил, не желая перепоручать божественные функции простым смертным. А сам сейчас дрыхнет без задних ног… Бог не отвернулся от мира, бог просто уснул.
Просто уснул. Ещё иголкой под ноготь кольнула мыслишка: "А проснулся ли ты сам, Лион?". Очень уж всё казалось… Ненастоящим?
Прикрывая за собой дверь, я оглянулся. Показалось в темноте – или Дракон сменил цвет? Показалось, наверное. Наверняка показалось.
***
"Зайди ко мне на станцию как-нибудь", - не так давно приглашал Орри. Я знал, что он имеет в виду свою студию, но…
- Следующая станция – Пантеон!
Выхожу. Пустой вагон зевает, выпуская меня в ночь, и бесшумно захлопывает пасть.
Кажется, раньше это называлось Эйфелевой башней. Или – Останкинской? Сейчас это "восьмое чудо света" из прошлых веков кажется карликом рядом с окружающими колоссами жилых домов и административных центров. Так всё-таки – Эйфелева или Останкинская? Хотя, Останкинскую, кажется, разобрали после третьего большого пожара, а Эйфелеву переплавили в период экономического кризиса. Но потом ведь реставрировали? Нет, не помню, да это и не важно.
Важно не название, а то, что "Ор фей" звучит именно отсюда. Звучал.
- Привет… - встретил меня у входа парень со знакомым лицом. Кого только он со своим лицом мне напоминал? Ах, да! Группа без названия в кафе у самого Пантеона, танцы, диск без вкладыша, который Орри собирается прокрутить в эфире…
Не помню, успел ли я ответить на его приветствие, да он этого и не ждал. Он ждал другого.
- Я – бог, - произнёс он еле слышно, заставив меня вздрогнуть. – Танцуй…
Он не пел, и гитары у него не было, чтобы играть… Хотя, я ведь тоже в последнее время работаю не обычными своими инструментами. Кажется, это теперь стало модным – творить при помощи оружия.
Потому что у парня в руке был пистолет.
- Я – бог, - повторил он, передёргивая затвор. – Танцуй!
Страшно не было почему-то. Почему-то это казалось естественным и единственно верным – увидеть этого парня и начать танцевать, глядя в чёрный провал ствола пистолета, который он сжимает в руке.
Я танцевал. Жаль, поблизости не было Джорджа-Марии – он бы, думаю, оценил. Я отплясывал самозабвенно, будто только и жил, что ради сегодняшнего танца при свете полной луны…
А потом, изобразив очередное па, споткнулся и спиной вперед влетел в протекавшую мимо магистраль. И всё кончилось.
"Всё, отплясал своё", - подумал я, видя, как явно чем-то удивленный парень выжимает спусковой крючок, как дёргается, сплёвывая презрительно в мою сторону, пистолетный ствол…
Пуля прошла насквозь, пронзив мозг холодной и бездушной яростью, вслед за которой в сознание ворвался потусторонний голос, орущий:
- Я – бог! Танцуй! Я – бог!
На меня надвигается призрачный автомобиль, на мгновение сливаясь воедино со мной в этих неживых сумерках.
Удивление водителя от происходящего настолько ярко, настолько схоже с моим, что наши призрачные тела связывает этим единым ощущением в одно целое – и меня "тянет" следом за не решающей остановиться машиной. А сквозь наши совместившиеся головы насквозь пролетают иглы ледяной, бесчувственной ярости…
Меня "протянуло" около ста метров. Потом отпустило – и машина с уже не удивлённым, а испуганным водителем продолжила, постоянно увеличивая скорость, свой путь в сумерках автомагистрали.
Я понял, чем были эти холодные иглы. Пули – парень стрелял в меня. В голову. Меня спасло только то, что я находился в "сумеречном режиме", нарочно созданном в целях (от одного этого слова холодеет в голове) избежания жертв при дорожно-транспортных происшествиях, в целях избежания самой возможности таких происшествий.
Таких?!
На протяжении преодолённых мною "на попытке" ста метров магистраль успела сделать резкий поворот, так что теперь мне не было видно стрелявшего в меня парня. Но по-прежнему был слышен его крик:
- Я – бог! Танцуйте все!
Я боялся выйти за границу дороги – боялся снова подчиниться этому приказу.
Мир без происшествий, Орри? А то, что происходит сейчас у входа в твою студию? То, что творит этот…
Или это тоже часть твоего "божественного" плана, Орри? Пули-то всё-таки не убили меня.
Случайно не убили. Он начал стрелять, когда я вышел из-под его контроля, когда я ввалился мешком в сумрак автодороги!
Как же так, Орри? А твой мир без происшествий? Тот, который уже вокруг?
Но ведь радио молчит! – дошло до меня.
И безумец у входа орёт, что он – бог, требуя танцев. И не танцевать нельзя – и вовсе не потому, что у бога пистолет, а просто потому, что он – бог.
"Я – бог, когда я в студии", - сказал когда-то, очень недавно, Орри.
Где же ты теперь, бог?
Радио молчит.
А другой бог ("И в каждом письме – искренние пожелания." – "Не быть богом?" – "Или быть – но другим богом…" – "А… ты можешь быть другим?") сжимает в руке пистолет и требует танцев. У самых дверей той самой студии, в которой бог – ты, Орри Феер. Где же ты, бог?
Я всё-таки выбираюсь из магистрали. И, пританцовывая на ходу, спешу к себе в студию. Или в мастерскую – кому как больше нравится.
У меня тоже есть пистолет.
***
В мастерской меня встретил кроваво-алый (или это лишь игра пламенеющего восхода и моего воспаленного воображения?) Дракон. Встретил сочувствующей и соболезнующей улыбкой.
- Ты можешь не улыбаться?! – ору я, хватаясь за пистолет.
- Ты можешь не торопиться, - спокойно (улыбаясь!) говорит он, словно не замечая ни моего состояния, ни оружия у меня в руке. Почему-то меня посещает уверенность, что, если я выпущу в него всю обойму, он будет продолжать улыбаться.
Буквально падаю на пол, опуская как-то вдруг сразу потяжелевший пистолет. Сажусь на задницу, словно мой знакомый, имеющий самое непосредственное отношение к преступному миру, ненавязчиво порекомендовал мне сидеть на ней ровно. Сижу.
– Ты ведь знал? – спрашиваю, всё ещё боясь сам поверить в собственную догадку. Поверить, что…
- Что твой друг с радио убит?
И не верить уже не возможно. Бог ушёл, унеся с собой свой идеальный мир без происшествий. Теперь это уже точно навсегда.
- Как это случилось? – не зная, что делать с пистолетом, направляю ствол на каменную глыбу - и стреляю. Снова и снова – боясь услышать ответ на свой вопрос. Как будто, если Дракон не ответит, или я не услышу, то то, что случилось, сможет не случиться.
- Я не знаю – как, - подождав, пока кончатся патроны в обойме, всё-таки отвечает якудза. – Меня не было там, когда это произошло, - добавляет он, поймав мой удивленный взгляд и не отпуская его уже. – Я знаю, почему это случилось. Ты веришь в бога, скульптор?
"Бог ушёл, унеся с собой свой идеальный мир без происшествий", - молчу я, глядя в узкие прорези драконьих глаз. Поймёт ли он? Не знаю – а потому молчу.
Пусть говорит он.
И он говорит.
- Я расскажу тебе одну историю – как рассказали её мне. Я верю в неё – поверишь ли ты, Лион, решай сам.
Жил-был на свете патрульный полицейский. Ему оставалось два года до пенсии, и служил он в дорожной полиции, почти всю свою жизнь проработав на одном посту. Он не брал взяток – такое тоже бывает, исполнял свои обязанности в меру сил, стараясь, чтобы дорожное движение, за которым он следил всю жизнь, было безопасным. Похоже на сказку, правда? У него была семья – жена и трое детей, у него был хороший дом, собственная машина и надежда на обеспеченную старость – это странно, но его честная служба была прибыльной, - усмехнулся наполовину позеленевший от зависти, на другую – побелевший с досады Дракон. Да, честные полицейские для таких как он…
- Постой! – я даже вскочил, когда до меня дошло. – Что значит – "дорожная полиция"? И что значит – следил, чтобы дорожное движение было безопасным?
- Ты не дослушал, - спокойно продолжил Дракон свою сказку. – Этот патрульный очень не любил аварии, поэтому с нарушителями был неизменно строг. Конечно, его за это не любили – ибо, какой водитель не любит быстрой езды?
- Тот, который понимает, что остановиться уже не успеет, - вспомнил я старую поговорку, которой никогда не понимал.
- Верно, - согласился мой желтолицый – друг? Не знаю. Но он согласился и продолжил: – И в последнюю секунду этот водитель не вспоминает всю свою жизнь, а проклинает этого хренова инспектора, что не отобрал у него вчера права за превышение скорости, а согласился на скромное вознаграждение… Наш герой никогда не соглашался. Но ведь аварии случались всё равно, пусть и не возле его поста (где они, кстати, вообще не случались во время его дежурств), но ведь дорога длинна, да к тому же не одна.
- И что же, у его поста не произошло вообще ни одной аварии? – принял я правила, принятые в его сказке. – За все годы службы?
- Не одной.
- Почему?
- Он не хотел.
"Я – бог, когда я в студии", - сказал Орри…
- И что дальше?
- Семья полицейского погибла в автокатастрофе. Очень далеко от его поста. Какой-то пьяный урод… На следующий день после похорон наш герой снова был на посту. И он захотел, чтобы никто никогда больше не смог умереть в автокатастрофе. Он как раз стоял на посту, когда захотел этого. Такая стандартная будка стационарного поста чуть в стороне от дороги – ты мог видеть в музее…
- Не видел, - развожу руками, словно извиняясь.
- Не важно. Когда он задумался об этом – о дорогах без смертей, - какой-то пьяный урод выехал за обочину – и возвращаясь к дороге, врезался в эту самую будку поста, стоявшего, естественно, чуть в стороне от дороги. Урод умер сразу – его вдавило двигателем в заднее сиденье. А полицейского отвезли в ближайшую больницу.
- И что?
- Он умер. Через три дня. А в бреду, перед смертью, - а может, и пришёл на минуту в сознание, - сказал, о чём он так сильно замечтался тогда на посту. И тогда сразу стало ясно, как дороги стали "сумеречными". Как машины стали "призрачными". Как все корпорации разом, не сговариваясь, додумались до систем "Призрак" в автомобилях и до блоков защиты, не позволяющих технике двигаться вне "сумеречных магистралей". Это всё произошло в один миг – когда наш полицейский у себя на посту захотел, чтобы не было смертей на дорогах.
- Почему же он погиб?
- Тот водитель – он въехал в пост не со стороны дороги. С другой стороны.
- А потом – в больнице? Раз уж он – бог?
"Я бог – когда у себя в студии"… Так, Орри?
- Он уже не был на посту.
- А откуда ты это знаешь, Дракон?
- Инспектор был японцем. Из очень древней и уважаемой семьи. То, что он отказался от дела семьи, ничего не меняло – и мой дед был у его постели в последние дни.
- А если бы инспектор пожелал, чтобы на дорогах наоборот все погибли? Чтобы не у него одного?
- Значит, было бы именно так… Это был очень великий бог – только узнал об этом поздно.
***
Как всё, оказывается, просто – "точка божественности". Найти своё место в жизни, занять его – и стать богом. И всё будет так, как ты захочешь.
Милые узкоглазые ребята с татуировками на всё тело всерьёз занялись этим вопросом. Но людей много, а точек на теле мира – ещё больше. И попробуй найти, кого куда поставить, чтобы он стал… Или наоборот – куда человек ни в коем случае не должен попасть, чтобы ни в коем случае не стать, не осознать, не успеть понять, что он – бог. Причём именно здесь.
- И много вы нашли? Богов?
- Нет не много. Но мы нашли закономерность – успевший осознать себя богом, убив другого осознавшего себя, занимает и его место. У него появляется еще одна "точка божественности".
- Этот парень из кафе – бог?
- Да. И у него теперь две "точки". И одна из них – станция "Ор фей". Целиком – вся башня с прилегающей площадью.
- Но Орри никого не убивал!
- Точки бывают разные. Одни – что на них едва уместишься, стоя на одной ноге. Другая может быть размером с континент – и слава тому богу, который никогда не найдёт эту "свою точку", так и оставшись навсегда всего лишь человеком.
У меня в руке был пистолет. А там, на площади у башни, из которой вещал когда-то "Ор фей" – там бог, заставляющий всех плясать.
- Но ведь Орри, получается, был… всемогущ!
- Твой друг не верил в смерть. Он верил, что делает лучше для всех.
- А кому стало хуже в тот день без происшествий? Кому помешал такой бог?
- Тот день принес столько убытков стольким Большим Людям, Леон…
Я не знаю, почему не выстрелил, почему дал ему договорить, почему поверил.
- Не только моя организация знает о "точках божественности", Лион. Не наши люди выявили этого музыканта-божка и объяснили ему то, что я объяснял сейчас тебе. Даже у нас бывают утечки информации – и теперь многие ищут себе послушных богов, либо пытаются стать богами сами. Орри Феер не стал послушным богом – его решили заменить другим, незначительным, но более покладистым божком. Только божок, расширив сферу влияния, стал богом…
- Он убил Орри?
- Он должен был сделать это сам, чтобы занять его место. Но – одно дело, замерев на сцене, заставлять танцевать посетителей в маленьком кафе. А совсем другое дело – понять, что ты бог, пусть маленький, ничтожный – но бог. А потом суметь убить человека, убить другого, по-настоящему великого бога – и занять его место. Парень, похоже, просто свихнулся.
"Я – бог! Танцуйте все!". И все танцуют – в пределах слышимости. Но ведь "точка божественности" Орри Феера не была ограничена зданием студии.
- Частота трансляции… - бормочу я себе под нос.
- Что? – переспрашивает Дракон.
- Точки бывают разные. И площадь влияния у каждого бога – своя. Один в своей точке – только на эту точки и действует, другой же – на весь мир, хоть и стоит при этом на одной ноге. "Точка божественности" – это не только место! Частота трансляции в FM-диапазоне и зона распространения волн этой частоты от станции. Транслятор-то был в башне, но радио слушал весь Мегаполис! Потому и возможен был день без происшествий. Представляешь, что будет, если ваш послушный бог начнёт трансляцию? Ты уверен, что мир без происшествий был хуже того, что может?..
Приёмник захрипел, закашлялся – и ожил, не дав мне договорить. Он так и был настроен на волну "Ора фей", но в принципе было не важно, включён ли приемник. Волны распространяются не потому, что их кто-то ловит, а потому, что их кто-то посылает.
- Танцуйте все!
Я выпустил обойму в динамик – оружие плясало в руке.
Рядом переминался с ноги на ногу Дракон. Я не сразу понял, что мне напоминало его топтание, потом дошло – модный в последние полгода, благодаря одноимённой песенке и клипу на неё, танец "Мабуту". Мелкие движения, резкие сокращения мышц при кажущейся малоподвижности, это самое топтание на месте… Когда разом танцуют три-четыре человека, которые умеют это делать правильно, трескаются мраморные плиты, превращаясь в крошку под их ногами.
Наверное, у меня случилась истерика, но я хохотал, глядя на Дракона – и просто не мог удержаться, остановиться.
По мозгам как наждак скользила знакомая мелодия – её исполняла группа нового бога, когда он ещё развлекал посетителей в кафе.
- Танцуйте все! Я – бог!
***
Мы с Драконом были не первыми, кто добрался до площади перед башней радиостанции. Танцы там к нашему прибытию поражали воображение многообразием, как и танцоры. У многих в руках было оружие, которым они не могли воспользоваться против бога, заставившего их плясать "под свою дудку".
Вот он – бог. Стоит в дверном проёме, сжимает в руке микрофон и орёт в него:
- Танцуйте!
Прямой эфир. Приказ звучит на фоне всё той же знакомой мелодии – наверное, у парня и была-то одна эта песня на том диске, что он вручил Орри Фееру. Чтобы в эфире прокрутить.
Я пробовал стрелять. И не я один. Но, если "танец с саблями" и придумали, то пляску с огнестрельным оружием хореографы как-то не предусмотрели. А забавные ковбойские штучки из древнего фильма "Назад в будущее"… Что ж, мы палили друг другу под ноги, и все вместе изображали "лунную походку" – похоже, не я один любил фильмы второй половины двадцатого.
А новоявленный бог продолжал как попугай орать в микрофон:
- Танцуйте все!
Мы с Драконом отплясали в "сумрак" автомагистрали – я вёл.
- Что произошло? – удивился мой партнёр, останавливаясь.
- Ваш легендарный дорожный инспектор был весьма оригинален в своём последнем "божественном" желании. "Чтобы никто никогда не мог умереть на дороге"? Так? Состояние, в котором люди и машины пребывают, находясь в пределах магистрали, похоже, не зря зовут "призрачным режимом".
- Мир иной? – догадался мой криминальный драконоликий собеседник. – Царство теней?
Когда удивление от догадки прошло, он предложил попробовать подстрелить нового бога из "сумрака".
Пули упали на "обочине".
- Если бы ваш инспектор замечтался чуть раньше, пьяный урод, что его убил, просто не смог бы выехать за пределы дороги. Можно выйти отсюда – живым. Но умереть здесь – нельзя. Нельзя убить – здесь. И отсюда нельзя убить. Ваш мифический инспектор был весьма последователен в своих мечтах о безопасности автодорог – она абсолютна.
- Что же делать? – ни к кому не обращаясь, спросил Дракон.
- Никто не пригласит меня на танец? – оборвал наши печальные раздумья на тему "быть или не быть" очень знакомый женский голос, услышав который, мне захотелось смеяться, плакать и много чего ещё захотелось. Например, танцевать.
И я пригласил Её. И мы танцевали – потому что хотели танцевать друг с другом. А то, что этого хотел ещё и бог? Бог с ним – а мы танцевали друг с другом.
- Ты всё ещё ищешь? – улыбнулась Она, как будто не было этих оставшихся безответными звонков, на которые если кто и отвечал, то только мои "большие" контролёры.
- Я всё уже нашёл.
- И не боишься потерять? – тревожным телефонным звонком, грозящим не дождаться твоего "да", звучит её голос.
Вокруг кружили пары, блистали мастерством одиночки, кто-то водил хороводы.
Все танцевали – и никто не мог остановиться, и ничего нельзя было сделать, и страх потерять всё, что нашёл, заставлял душу уходить в пятки и раз за разом ударяться о мостовую – с каждым шагом, притопом, прыжком, па…
Где-то рядом, стараясь не потерять меня из виду, изображая нечто похожее на боевые комплексы восточных оздоровительных систем, плясал, если так это можно назвать, Дракон. Красиво у него выходит – эти рукопашные системы слишком похожи на танцы.
Но потом на площади появился Джордж-Мария – и его заметили все, и даже бог начал возбужденно посвистывать в микрофон, следя за его танцем.
Как он это называл? Капоэйра? Не бой-танец, а танец-бой. В первую очередь – танец.
Все смотрели только на него, образовав притопывающий и хлопающий в такт круг. И в центре – бог и Джордж-Мария. Они совсем рядом, и танец заядлого спорщика, не так давно ставшего мне другом, завораживающе красив, и движения его так легки и плавны, и…
И уже в самый последний миг я понял, что произойдёт. Бог требовал танца – он его получил. Капоэйра это всё-таки танец. А то, что па могут быть опасны…
Бог требовал танца.
А то, что его па могут быть смертельны…
Но бог требовал танца!
"Спорим, я ударом ноги могу выбить у тебя сигарету?".
Видно – выбьет. И сигарету, и зубы, ещё и мозги вышибет.
У бога не было сигареты – бог просто требовал танца…
Удар!
И бога больше нет.
Нет?
К Джорджу-Марии очень целеустремленно двинулись несколько недавних танцоров весьма солидного вида, который они умудрились не утратить во время всех этих плясок. Дракон, пылая золотом узоров на лице, был первым.
А потом они все сразу оставили Джорджа-Марию в покое – он не был богом. Во всяком случае, он не был им здесь, и не успел осознать свою божественность нигде раньше. Он просто танцевал – ведь бог требовал танца. Бог просто не знал, как это опасно, бог просто не спорил с Джорджем-Марией раньше.
- Дураки какие-то! – улыбаясь, заявил Джордж, пожимая руку мне и галантно кланяясь моей – партнерше? знакомой? Кто она мне – и кто я ей?
- Мы дураки? – делано возмутился я, хотя чувствовал себя именно по-дурацки.
- Да нет, я про этих, которые в костюмчиках, - ухмыльнулся Джордж, поправляя совершенно невозможное пончо, в которое был облачен. Ему бы ещё сомбреро для полноты картины. - Один даже спросил в глаза, не бог ли я.
- А ты?
- А что я?
- Я вас оставлю, мальчики! – улыбнулась нам моя… - да кто же она мне?! – и пропала в магистрали, сев в подъехавшее так не вовремя такси, оставив меня с разинутым от неожиданности ртом.
- Ничего себе красотка! – прищёлкнул языком Джордж, восхищённо глядя ей вслед.
- Спорим, я тебе язык отстрелю? – грозно спросил я, демонстрируя разряженную пушку.
- За что?! – возмутился Джордж-Мария.
- Не "за что" – а на что! – был я грозен и суров. – Спорим?
- Нет, давай лучше сигарету, - предложил Джордж-Мария, пряча язык за норовящими расплыться в ухмылке губами, но всё же несколько настороженно поглядывая в сторону пистолета.
- На тебе сигарету – а спорить не будем, - вздохнул я.
Из студии выносили Орри. Бога, который унёс с собой идеальный мир без происшествий. А нам остались только призрачные магистрали мечтательного дорожного инспектора, да пустующая "точка бога", которую некому занять. Теперь это будет просто радиостанция – как любая другая. Без божественной искры.
- Может, по пиву? – предложил Джордж-Мария, этот танцующий богоубийца.
- Может, покрепче? – согласился я. Повод был. За упокой – не чокаясь…
- Орри Феер был богом, - сказал я после третьей.
- А тебе кто мешает? – спросил Джордж-Мария.
- Никто, - пришлось признаться. – Мне надо только найти своё место.
- А мне подыщешь? Я сейчас без работы как раз.
Потом мы смеялись, представляя себе объявление в газете или ещё где: "Освободилась вакансия. Требуется бог без вредных привычек с опытом работы".
Это был невесёлый смех – и пришлось выпить по четвёртой, чтобы утопить его. Потом Джордж-Мария танцевал по очереди со всеми девушками, которых видел, а я ему даже не завидовал – потому что с моей девушкой он не танцевал. И завидовал тоже – потому что так, как он, я с ней тоже не станцую.
***
Проснулся я на карнизе, бережно, но крепко удерживаемый за локоть Драконом.
- Доброе утро, - сказал я сам себе. Он понял и потому не ответил. Про пари напомнил.
- Приглашай остальных – сегодня я закончу.
- Сколько тебе нужно патронов?
- Один, - не задумываясь, ответил я и пошёл чистить зубы. Настроение было потерянное, но я чувствовал, что найду сегодня то, что мне надо.
Камень второй. Пигмалион. Глава четвёртая. Весь мир у ног.
Глава четвёртая.
Весь мир у ног.
Столько больших людей собралось. И только я среди них…
- Привет, коротышка! – хлопнуло меня по плечу лопастью весла, торчащей у Циклопа оттуда, где у нормальных людей должна быть ладонь. – Зацени, кого я к тебе на презентацию подвёз!
И я смотрел во все глаза, разом забыв и про хама Полифема, не отличающего "пигмея" от "Пигмалиона", и про всех прочих гостей, и про то, зачем мы собственно все здесь собрались.
- Странно, да? – улыбнулась Она, протягивая мне ладонь. – Мы ведь даже не ищем друг друга нарочно.
- Мы нарочно не ищем друг друга, - поправил я, лишь бы только возразить, чтобы только снова услышать Её голос.
- Но почему-то всё время находим, - улыбнулась Она.
- Нашёл время любезничать, - выдернул меня из бездны Её глаз голос Дракона. – У тебя тут, между прочим, главное дело жизни, - напомнил он, чтобы я не забыл случайно.
- У меня тут главное дело жизни, - шепчу я Ей, глядя в глаза, вне которых всё так не важно и мелко. Но пора было возвращаться к мелочам. – Я не потеряю тебя! – обещаю Ей, отходя к гудящим в ожидании Большим людям, даже не подозревающим, насколько же они незначительны в этот момент.
- Не бойся, - улыбнулась Она.
И я не боялся. Я знал, что уже нашёл…
- Похоже, ты лохонулся, - с великосветской непринужденностью хохотнул Полифем, бросив оценивающий взгляд своего единственного ока на бесформенную до сих пор глыбу в центре моей студии.
- Смотри в оба! – советую ему, и он не смог возразить – всё-таки у меня в руке был пистолет.
- Ты уверен, что тебе хватит одного патрона? – спросил из-за моей спины Дракон. Интересно, какого он сейчас цвета? Золото? Синь? Багрянец на горизонте, ещё не решивший, закату ли он принадлежит или рассвету? Не оборачиваюсь.
- Хватит, - уверяю себя, глядя в глаза (в глаз!) Циклопу, который старается незаметно утечь в задние ряды собравшейся публики.
- Только глупостей не надо делать, - посоветовал Дракон (ядовито-зелёный!), заметив, как я почесал стволом висок. И закончил своё предупреждение какой-то старинной японской мудростью: - В конце-концов, не корову проиграл!
Все дружно заулыбались, за стеной из спин изящно хохотнул одноглазый Полифем. Они почему-то были уверены, что я проиграл.
А потом я выстрелил – всего один раз.
Сеть морщинок-трещинок оплела громадный камень, старя его, приближая к неминуемой смерти – за которой просто обязательно должно было случиться перерождение.
Морщины становились всё глубже, уродуя поверхность булыжника странным узором…
Я слышал, как они умолкли, как затаили дыхание – а в голову настойчиво, навязчиво, назойливо лезла фраза, оброненная когда-то Орри Феером: "Я бог – когда я в студии…".
Крошечные осколки начали один за другим медленно отваливаться от поверхности с тихим звуком, так похожим на:
- Бог…
- Бог…
- Бог… Бог… Бо-ох!
"Ох!" – это разом облетели все пока державшиеся осколки, пылинки, облаком оседая у подножия камня…
А потом снова тишина – ни вздоха, ни слова.
А потом (опять – "потом", всегда – потом, потом, потом…) кто-то произнёс-выдохнул (или - все в один голос?):
- Весь мир у ног…
Это относилось не только ко мне. Это было имя моей новой работы. Лучшей. И уж ни в коем случае не последней, Дракон.
- Ну, как? – спрашиваю у этого якудзина сына.
- Весь мир у ног, Лион, - повторил он то, чем дышала сейчас моя переполненная мастерская.
- Да ладно тебе! – поспешил я утешить потомка жителей страны восходящего солнца. – В конце-концов, не корову проиграл!
Кто-то засмеялся, оценив своевременность произнесённого мною афоризма. Или ещё по какой причине – потому что смеялся, конечно, Полифем - Циклопище одноглазое, блудное дитя крёстных отцов сицилийских кланов, поднявшийся до высот не так давно, а потому не успевший еще перенять изысканность манер у своих более старших и более опытных товарищей по оружию.
- А я-то думаю – на что она похожа! – гудел Циклоп, поражённый не в бровь, а в глаз сделанным открытием. – Ну-ка, где эта красотка?!
Она была рядом со мной – заставляя присутствующих изумлённо переводить взоры с себя на мою новую работу.
"Весь мир у ног" – так они её назвали?
- Ты и впрямь Пигмалион, скульптор, - блеснул золотом Дракон. – Оживить такое чудо!
Странно, но произнося "оживить", он смотрел на статую, а вовсе не на живую девушку, чью ладонь я прятал в своей. Но почему рука её так холодна?
- Попробуй найти меня ещё раз! – улыбнулась, уходя, та, другая, оставляя меня сжимающим в ладони холод камня. – Найди меня! Не в камне… И – спасибо за весь мир у ног.
Лифт жадно проглотил Её, унеся неизвестно куда, а я как дурак продолжал сжимать руку статуи.
- Похоже, девочка утекла у тебя меж пальцев как вода, - криво усмехнулся одноглазый Полифем, который решился вновь приблизиться, видя, что оружия у меня больше нет. – Но за её копию, которую ты сейчас за руку держишь, я заплачу по весу – золотом, - тут же сделал деловое предложение Большой Человек Циклоп.
- Я плачу вдвое! – перебил чей-то голос.
- Втрое!
- Всё, что хочешь!..
- Всё, что имею!..
- Вдвое!
- Втрое!..
Весь мир был у ног – я мог потребовать любую цену за свою новую (или всё же последнюю?) работу – хватило бы на добрый десяток миров.
Но чего-то не хватало мне именно теперь, когда мир лежал у ног.
Зачем мне мир?
- Вы хотите войны кланов? – сверкал на кого-то гневным оком Полифем, стоявший рядом со мной. – Эту игрушку заберу я – или никто!
Как-то вдруг у всех этих Больших Людей оказались телохранители, свою не очень значительную социальную величину компенсировавшие с лихвой величиной чисто физической. Как-то вдруг у всех присутствующих, кроме меня, в руках оказалось оружие, а в студии стало так тесно, что меня буквально выдавили, как зубную пасту из тюбика, на плиту-пьедестал, с которой взирала на происходящее моя новая (последняя?!) работа, протягивающая ко мне кажущуюся такой живой руку.
"Сейчас они станут стрелять", - понял я.
И ещё понял – не хочу.
Весь мир у ног…
Стало свободнее. Настолько, что теперь возможно было отойти от статуи, как следует рассмотреть её самому, не боясь услышать чьего-либо ненужного мне сейчас мнения.
- Как ты это сделал? – всё-таки раздался за спиной чей-то голос. Разумеется, это был Дракон. У него не было пистолета – он в самом начале передал свою пушку мне для того, последнего выстрела.
- Это? – киваю на "Весь мир у ног". – Я просто нашёл…
Он не дослушал. Повернул меня к себе лицом. Рисунки-маски не искажали его черт – передо мной был человек. И это оказалось страшнее всех драконов вместе взятых. Или только казалось страшнее?
Я отшатнулся, споткнулся, упал – оказавшись у ног каменной фигуры. Кроме нас – меня, моей новой ("Последней?" – истерически билась в голове мысль, вернувшаяся, стоило только мне заметить красивый такой клинок в руке узкоглазого) работы и самого Дракона в мастерской никого больше не было.
Очень не хотелось умирать – но в пустоту между ушей лезли всякие глупости. Например: танцующий на площади у башни радиостанции Джордж-Мария; ускользающая, как вода меж пальцев, девушка, которую я не ищу, но нахожу, теряю, теряю снова – и не боюсь потерять; Орри с его "Я бог – когда я в студии", которого очень хотелось спросить: "А там, где ты теперь – кто ты?"… Всякие глупости лезли в голову – и последнюю я произнёс вслух:
- Я – бог! Танцуй!
И он танцевал. Не "танец с саблями", конечно, но тоже красиво. А потом лифт выплюнул Джорджа-Марию, который с криком "твою бога-мать!" тоже пустился в пляс, но уже через пару секунд также неожиданно остановился, нежно отправив в глубокий нокаут моего драконоликого друга.
- Ты почему не танцуешь? – спросил я, чувствуя себя при этом идиотом. Полным идиотом.
- Не хочу, - очень просто ответил Джордж-Мария, чувствуя меня идиотом.
- А придётся! – сообщил я ему с дурацкой улыбкой. И он пустился в пляс.
Бог требует танцев – он просто не знает, как это опасно…
Я пропустил то мгновение, когда, исполняя очередное хитровыделанное па, Джордж-Мария задел меня в челюсть. Потом я пропустил ещё несколько мгновений. А когда пришёл наконец в себя, этот плясец… Плясун этот стоял надо мной с нашатырем и мокрым полотенцем.
- Ты так больше не делай! – пригрозил он.
- А так я больше и не смогу, - признал я, глядя на свою новую работу со стороны. – Может, станцуешь? – прищурился я, ощущая набухающий синяк на поллица.
- А в глаз? – по-доброму так поинтересовался Джордж.
Пришлось признать его правоту. Подумать только – достаточно сделать три шага – и весь мир у ног.
Но для этого ж надо ещё подняться.
Я пробовал…
- А в глаз? – с прежней заботой спросил Джордж.
- Мария ты все-таки, Джордж, - грустно обругал я его.
- Я знаю, - не мог он не согласиться. – А япошке скажи, что если шевельнётся – в окно выкину.
- Выкинет, - послушно сказал я медленно приходящему в себя Дракону. Тот послушно замер. В позе умирающего лебедя.
- Что делать будем? – спросил деятельный Джордж.
- Может, чайку? – поинтересовался вынужденно неподвижный Дракон, зелёная чешуя которого приятно сочеталась с багровым пятном на поллица (Джордж что – по-другому не бьёт?).
- Тогда уж по пиву, - обречённо согласился я. – Кто побежит?
Звонок в дверь возвестил о прибытии нового участника.
- Пиво есть? – крикнул я, не решившись подняться под тяжёлым взглядом Джорджа-Марии.
- Пиво пить надо, - нравоучительно изрёк вошедший Серж. – Я как раз захватил – для натюрморта.
- Ну, заходи, раз мимо не прошёл вовремя, - радушно пригласил я, оглядывая мастерскую незаплывшим хозяйским оком. Самая натура для натюрмортов Сержа – на застеленный газетами стол поставить пиво, а если оглянуться, то вокруг – третья мировая.
А он и впрямь пришел с пивом.
- Дракон, расскажи им про дорожного инспектора, - попросил я минут через десять, когда все уже были близкими друзьями и почти братьями. Во всяком случае, состав крови был примерно одинаков – в смысле процента пива на душу населения.
- Да что тут рассказывать… - пожал плечами гордый потомок японцев и тут же всё рассказал.
Дальше снова было пиво. Потом мы спорили, легко ли убить бога, и бог ли он, если его можно убить.
Потом пришлось открывать водку (была одна заветная…) и помянуть Орри.
Потом Дракон попросил меня наколдовать саке.
- Это как? – хором удивились мы, которые не Дракон, хотя уже похожи.
- Скажи: хочу саке!
Я сказал. Результат нашего узкоглазого друга ошеломил.
- Ты, наверное, что-то не так сказал. Скажи: хочу саке!
- Давайте, я лучше сбегаю! – предложил Серж.
- Давайте без давайте! – разразился очередным древнеяпонским афоризмом Дракон. – Пусть говорит.
Я сказал. И – ничего. Тогда я сказал Дракону ещё много всего разного, после чего он испуганно ощупывал себя, ожидая каких-то чудовищных метаморфоз.
И – ничего.
- Давайте, я лучше сбегаю, - снова вызвался Серж. И у него получилось.
- Ты, наверное, что-то не то сказал! – упрекнул меня Дракон, засыпая в студии.
- Щас я с него натюрморт напишу! – пообещал Серж.
- А в глаз? – очень по-доброму поинтересовался Джордж-Мария.
- И с тебя тоже, - успокоил его Серж, укладывая танцора рядом с якудзой.
- Про что будет натюрморт? – спросил я.
- Третья мировая, - подтвердил мои худшие опасения Серж. Странно, но меня это не удивило. Удивило другое – Серж был совершенно трезв…
Проснулся я на карнизе.
В мастерской было пусто – в смысле, никого не было. Только моя новая работа, куртка Джорджа-Марии и рисунок.
Самурайский меч, танцевальные туфли на высоких, почти женских каблуках (почему – почти? женские и есть), помятая икона с невыразительным и перекошенным лицом какого-то бога, висящая на глобусе, бутылки из-под пива и чего-то ещё… А за краем рисунка, невидимая, но очевидная – Третья Мировая. Но при этом почему-то совсем не страшно. И помятая икона на глобусе…
Весь мир у ног…
***
Третья мировая за рамкой картины мира не пугала совершенно. Да и мир в этой рамке не казался уже натюрмортом. Мир казался значительно шире рамки, в которую был вписан.
В общем, мир был велик и прекрасен, он весь лежал у ног, ластился мурлыкающей кошкой, щекотал пятки кончиком пушистого хвоста, не давая уйти в эти пятки душе.
С самого утра, с привычного пробуждения на карнизе за окном, когда никто и ничто не держало готовое упасть тело, во мне родилось какое-то безобразно светлое настроение… Или правильнее было бы сказать – бесподобно светлое? Как же это всё не важно!
Моя новая работа белела посреди мастерской, словно кто-то слил Млечный Путь в идеальную форму – и заставил застыть его в этих очертаниях.
Молочно-белая поверхность камня (да полно тебе, Лион! – камень ли? Вот-вот вздохнёт…) манила, соблазняя обещанием чуда прикосновения к себе.
Мир – такой идеальный, чудесный такой мир.
И ты – всего лишь скромный, пусть и модный до не хочу скульптор, коротышка, возомнивший себя богом, котёнок, в шутку названный львом.
Пигмей-Лион. Пигмалион…
Неужели, я влюбился?
Я бесконечно долго смотрел в эти черты, любовался линиями, восхищался…
"Попробуй найти меня ещё раз – не в камне…".
Это ведь твои слова? – спрашивал я у холодного камня, застывшего посреди пустой студии. У камня ли?
Млечный Путь, мириады звёзд, застывшие в совершеннейшей из форм – в форме любви.
И – весь мир у ног этого совершенства, в чьих глазах – звёзды.
- Ты – мир! – шептал я, сходя с ума, опускаясь перед Ней на колени. – И ты прекрасна и удивительна… Я нашёл тебя!
"Попробуй найти меня ещё раз – не в камне…".
Но ведь не камень ощущают пальцы – обжигающее тепло и свет спустившихся с неба звезд, упавших вниз, чтобы дать исполниться всем желаниям, желаниям всех…
Совершенный мир – мир любви.
Телефон разрывался довольно долго – я не сразу понял, не сразу вынырнул из плена этого совершенства.
- Это я, - сказала Она просто.
- Наконец-то я тебя нашёл, - прошептал я мимо трубки, норовящей выскользнуть из пальцев. – Весь мир у ног…
- Ну что ж… Тогда не бойся меня потерять.
Трубка гудела, пытаясь попасть в такт с моим сердцем…
Но в груди было холодно. В груди был осколок Млечного Пути – холодная звезда, так похожая на камень.
Весь мир у ног – но почему мне кажется, что я потерял нечто очень важное?
***
- Мне нужна эта красавица! – от порога заявил Циклоп. – Любую цену даю, хоть на вес золота…
- Вдвое, - пошутил я.
- Хоть втрое! – не понял он юмора.
- Я подожду других предложений
- Дождёшься у меня, лепила!
Моя мастерская не лифт, и теснота не пришла на помощь моему одноглазому в недавнем прошлом не-врагу… Кажется, теперь это изменилось.
- Я ведь могу прийти и не один! – прорычал Полифем, поднимаясь. – Я из тех людей, которых называют мафией, мальчик! Слышал такое слово? А мафию никто не может победить!
- Можешь звать меня Никто, Полифем. И уходи, пока я не рассердился и не победил тебя как следует.
- Я к тебе не на блины зашёл, вояка! – распалялся Циклопище. Смотреть на него было страшно до смешного.
- Смотри – выйдет тебе первый блин колом! В глаз! – мы, кажется, соревновались в знании древнеяпонских афоризмов. – Кстати, я не вояка – ваятель.
- Да хоть паятель! Втрое – по весу! Золотом!
- Я подожду других предложений, - пожимаю плечами, чувствуя, что разговор начинает идти по кругу.
- Я тоже подожду этих других! – пригрозил Полифем, погрозив двери кулаком. – А вот ты будешь ждать напрасно.
И ушёл.
Он ошибся. Или просто не стал ждать "других предложений", решив, что назвал максимально возможную сумму за "Весь мир у ног". Мне и самому-то было трудно представить, но всё-таки я продолжал чего-то ждать.
А они шли, звонили, просили, предлагали, обещали, требовали, соблазняли, угрожали, гарантировали…
Чего же я ждал? Даже не знаю. Всё-таки, весь мир у ног, практически у меня в руках…
Я оставался с Ней наедине и говорил, что она – мой мир, а я – её… Она не отвечала. Наверное, тоже ждала – других предложений.
- Ну, не замуж же тебя звать!
Она молчала. И продолжала гудеть телефонная трубка, брошенная мимо рычагов после последнего звонка, на который я не то что не ответил – даже слушать не стал. Просто бросил трубку, так и не узнав, кто звонил.
А гудки продолжались – и сердце болезненно отвечало их постоянному гулкому ритму, отвечая, оживая, переставая быть камнем.
"Это ведь звонила Она", - понял я, уже не глядя на статую. Что там в этих белоснежных чертах и линиях, холодных и безответных? Мир?..
"Она больше не позвонит", - понял я, подойдя к самой статуе. И от этого понимания всё изменилось – зачем мне мир у ног? Только чтобы с рук сбыть…
Сбыть или не сбыть? – вот в чем вопрос.
На глаза снова попался натюрморт Сержа, по вине кого-то из сегодняшних гостей оказавшийся на полу.
Там была война – за рамкой рисунка. Третья Мировая – потому что воевали за весь мир.
"Весь мир у ног"…
***
На улицах гремели выстрелы – кланы вели по отношению друг к другу политику геноцида. Некоторых, правда, убивали и тихо – травили, резали (самурайский меч на рисунке Сержа – что это за пятна на его лезвии?), душили… Но чаще всё-таки стреляли.
"Как в старые добрые времена", - написала одна из жёлтых газет. Похоже, в эти самые старые и добрые времена мало кто доживал до старости. Но зато всё по-доброму.
Я старался не бывать дома – но просыпался всё на том же карнизе, всё за тем же окном. И мир был у ног – струящийся сумрак призрачных автомагистралей; грохот выстрелов из старого доброго оружия; бесчисленные боги, пытающиеся стать собой, найти и занять своё место под солнцем.
А ещё – где-то была Она. Не белоснежный камень статуи, а - Она.
Ты способен оживить своё творение, Пигмалион? Или обязательно нужно найти для этого богиню? Твой тёзка нашел когда-то.
И я искал. Просыпался – и искал. Засыпал – и искал. И не находил.
Иногда знакомый силуэт мелькал совсем близко – толькотперейти на ту сторону улицы. Свернуть за угол. Выйти из очередной кафешки.
Иногда её голос заставлял меня вздрагивать, оглядываться, продираться сквозь недовольную толпу в вагонах метро, в супермаркетах, просто на улицах, в залах разных клубов.
Иногда я ловил на себе её взгляд – но глаза, бросившие его, терялись, стираясь среди тысяч ничего не значащих лиц.
- Следующая станция – Пантеон!
Может, правда, обратиться к кому-нибудь из богов? К той же Афродите безрукой – тому же Пигмалиону она вроде как помогла. Может, и этому может?
- Вы позволите? – спрашиваю стоящего на пути мужчину, напоминающего одновременно Христа и Леннона без очков. Когда я его встречал?..
- А если я скажу – нет? – не дает он мне вспомнить, где же мы виделись.
На миг встречаемся глазами.
- Где твои очки, Джон? – пробую пошутить.
- Зачем они всевидящему? – улыбается этот Христос воплоти.
- Мне выходить…
- Она же сказала не искать её в камне, - продолжая улыбаться, произнёс этот тип – и где я его видел? – так похожий на сына бога и на человека, который смог стать популярнее, чем сын бога.
- Откуда ты знаешь? – выдохнул я. – О Ней?
- Мы ведь проезжали возле Пантеона, - как-то устало пожал он плечами и отодвинулся с моей дороги, цепляя на нос круглые "ленноновские", или "бабушкины" (как их часто звали до того, пока ни заметили их на носу автора песни "Всё, что вам нужно – это любовь") очки. И тут я вспомнил – в метро-то я его и встречал!
"Осторожно! Двери закрываются!".
Я не вышел у Пантеона. Да и что бы я нашел там? Безрукую богиню любви? Кусок камня…
- Ты ведь бог? – вырвал я из задумчивости забывшего о моём существовании двуликого очкарика. Грубовато так спросил – на случай, если вдруг ошибся.
- Проехали, - грубит он в ответ. А потом, несколько растерянно улыбнувшись, добавляет: - Я не верю в бога, верю только в себя.
- Тебя распять или пулю пустить? – хмурюсь я, чтобы не улыбнуться. Это действительно тот самый чудак – я его вспомнил и узнал.
- Пулю пусти, - хмыкает эта четверть без четвёрки. – Раз пять… Револьвер не забыл, Марк?
- Следующая станция – 9 декабря! – объявляю я на весь вагон, но улыбаемся только мы двое.
А на следующей выходим, провожаемые растерянными взглядами свидетелей нашей беседы. Кто-то даже поинтересовался у Иисуса-Леннона, не звякнуть ли в полицию – "у меня сотовый…".
- А у меня двухсотовый, - ответил ему очкарик. И на полном серьёзе протянул парню гвоздь. "Двухсотку". В буроватых пятнах, так мало похожих на ржавчину. Добровольный помощник гвоздь взял, но тут же поспешил отбросить и затеряться в толпе.
- Мне показалось, - поинтересовался я, когда нам в спину прозвучало решительное и бесповоротное "Осторожно, двери закрываются", - или у тебя и впрямь на ладони эта штука…
- Стигмата, - кивнул он, показывая ладонь. Мечта хироманта, испещрённая затейливой руновязью, да ещё с этим жутковатым шрамом посредине. Как раз таким, какой мог бы оставить подаренный случайному доброхоту гвоздик.
Руку я пожал.
- Меня Лион зовут.
- Меня – Джон.
- Привет, Джон!
- Привет, Лион!
Вот и познакомились. Жил этот тип в "Пещере". Самая настоящая пещера посреди города, высеченная в остатке какой-то скалы, сохранённом для разнообразия пейзажа. Над входом висела табличка:
"Пещера".
- Битлы в "Пещере" начинали, - поделился я глубокими познаниями в истории шестидесятых годов того самого, богатого на события века.
- Я тоже каждый день начинаю отсюда. А вечером умираю. То распнут где, то пристрелят.
- Да ты шутник! Я б тоже тебя пнул.
- Плохо кончишь.
- Много ты понимаешь в концах!
- Ну, твой-то я насквозь вижу!
- Через штаны, что ли?
- Через два дня… Но ширинку тоже застегни, пожалуй.
Тут он меня поймал – я скосил взгляд вниз, а этот урод захохотал. Я его и пнул – раз только. Не сильно и не больно. Для смеха… И пообещал, что ещё раз пну, если он не прекратит ржать.
- Распинать меня надо в вагоне метро, - стал учить он. - За станцию до Пантеона начинать, а кончать со словами "Осторожно, двери закрываются" и "Аминь!".
Потом он включил музыку. Не трудно догадаться, какую.
Потом (опять это слово!) мы пили что-то крепкое, помня, что истина – в вине. Мы не виноваты – это древние римляне придумали.
- Что ты там пел про мой конец, Джон?
- Ну, вот! Как будто начинаем заново, - вздохнул он, объявляя следующую песню. Там ещё в начале звон. - Тебя не станет через два дня. Мир у ног, знаешь ли, слишком тяжёлая ноша.
- Так он же – у ног!
- А представь, если сверху.
Я представил. Если вместе с постаментом…
- Мокрого места не останется, - пришёл я к печальному выводу.
- Мокрое останется, - утешил меня Джон.
- А потом? – спросил я, веря в чудесную силу этого странного слова.
- А что – потом?
И вера пропала. В самом деле – что? Мокрое место… Место под солнцем… Под миром – тем, который весь у ног.
- Как ты узнал про Неё? – спросил я, решив не думать о плохом. О себе решив не думать. В конце-концов, если я через два дня уже мертвец, то обо мне, как говорили древние (японцы? или ещё какие римляне?) – или хорошо, или чего уж там…
- Ты ведь сам понял, - пожимает плечами. И я действительно понял. Точка бога. Его точка – от станции до станции.
- То есть, там, в вагоне ты – бог? А здесь?
- А здесь и сейчас я популярнее Христа, - хмыкает он, несколько неточно цитируя своего тёзка.
- Это ещё почему?
- Ну, ты же пошёл не в Пантеон, а ко мне.
- У тебя дыра ничем не лучше Пантеона.
- У меня – Пещера! – гордо блеснул он солнцами круглых линз. – Но здесь ты Её тоже не найдешь, - продолжил он без всякого перехода. – В Пантеоне тебя встретят безрукие боги из камня, а здесь тебя провожу я – человек, боящийся лечь на рельсы и стать богом навсегда, а не только проезжая от станции до станции, зная, что следующая – Пантеон, но только ты там будешь уже никем…
- Но там ты всё ещё будешь.
- Это-то меня и утешает. Но однажды я всё-таки лягу на рельсы!
Прощаясь, я пожал ему руку. Стигмата кровоточила.
- Когда умрёшь… - снимая очки и близоруко щурясь, сказал Джон на прощанье. – Приходи ко мне. Расскажешь, как это – умирать. Может, и я рискну. – Он замолчал, но через пару секунд, уже в спину мне бросил: - С Ней приходи.
***
- Привет! – встретил меня у лифта Дракон. – К тебе можно?
- А я не к себе, - попытался я отделаться от визитера.
- А я тебя с собой и не зову.
Немного опешив от такого хамства, я молча и как всегда наугад ткнул кнопку лифта. Попал.
- Ну, заходи, раз пришёл.
Дракон сначала подошёл к рисунку Сержа – похоже, впервые видел его.
- О! Это я! – радостно ткнул он пальцем в меч. – Ого! А вокруг что творится!
- А что там вокруг? – прикинулся я валенком.
- Ты давно на улице был?
- Только оттуда.
- И что там?
- То же, что вокруг этого рисунка, на который ты пялишься. Почему вы воюете?
- Из-за этого, - ткнул он пальцем в глобус на рисунке, другой рукой указывая на мою работу, все ещё стоящую посреди студии. – Весь мир у ног.
- Это всего лишь кусок камня, - поскромничал я для приличия. – Гениально, конечно, слов нет…
Чем меня напоил этот очкарик? Надо ж, чтоб так развезло – "гениально, конечно…".
- Мой человек пробрался к Полифему, - зачем-то сообщил Дракон.
- К Циклопу что ли?
- Да, к этому одноглазому потомку сицилийцев, не так давно ставшему Большим Человеком… Знаешь, что было потом?
"Мокрое место потом", - подумал я, но промолчал. Пусть расскажет сам.
- Мой человек достал нож – похожий на того меня, что на рисунке твоего друга, - кивнул он в сторону меча на картине, - только поменьше. А потом он сказал твоему не-врагу замечательные слова…
Дальше я догадался сам – без подсказок. И сам произнёс, зная наверняка, что так и было:
- Твой человек и Полифем сказали друг другу: "Нас ждут великие дела" – и разошлись, решив, что для них обоих найдутся более великие дела, чем убивать друг дружку. Тем более, что дела, как они сказали, ждут именно "нас", а не кого-то одного – то есть, им двоим никак невозможно было умереть.
- Так и было. Я хотел убить своего человека в наказание за то, что он не прирезал Циклопа. Но вместо этого я сказал ему: "Я рад за тебя, приятель" – и отпустил, довольный тем, что он вернулся живым. Я и впрямь был рад. И видел, что он тоже был рад за меня – уж не знаю, почему.
Я смеялся – очень долго, взахлёб, повалившись на пол, дрыгая ногами и держась за живот, представляя себе эти сцены – "Нас ждут великие дела", доставшаяся в конце-концов Циклопу в утешение за разбитую выстрелом "Наконец-то я тебя нашел!", и "Я рад за тебя, приятель!", не позволившие пусть и не очень-то хорошим людям убить друг друга. Замочить им друг друга не давшие, не оставившие мокрого места.
- Перестань смеяться, урод, - вздохнув, сел на пол рядом с моим дергающимся в истерическом хохоте телом Дракон. – Лучше скажи: "Хочу саке!".
Я сказал.
- Ты, наверное, говоришь не правильно, - снова вздохнул Дракон. – Продай мне "Весь мир у ног". Или отдай – пока тебя не убили за него.
- Ты хочешь, чтоб убили тебя?
- Кто сможет-то – когда весь мир у ног?
- Это очень тяжело – когда весь мир, - вспомнил я разговор с Джоном-очкариком, богом от станции до станции. – Придавит – и мокрого места не останется.
- Останется, - опять вздыхает японец. – Ладно, ты думай пока, а мои люди посторожат у входа.
- А ты?
- А у меня дела, - поднимаясь, в очередной раз вздыхает этот потомственный якудза, или кто он там на самом деле.
- Я рад за тебя приятель, - бросаю ему вслед, заставляя Дракона вжать голову в плечи по самые уши, а после долго ещё хохочу, представляя себе эту сцену у Циклопа. "Нас ждут великие дела!" – заявляют друг другу опытный киллер и его потенциальная жертва, после чего мирно расстаются…
Так, хохоча, я и уснул.
И проснулся за карнизом – на полпути к сумраку магистрали.
На этот раз страшно не было – покойный дорожный инспектор был весьма оригинален в своих предсмертных желаниях, равных божественному акту творения.
За несколько метров до поверхности я был уже призраком в царстве теней – так и влетел в скользившее мимо такси, надолго слившись воедино с пассажиром…
Пассажиркой.
Кажется, я нашел то, чего мне так не хватало.
- Привет! – подумали мы одновременно одной на двоих головой.
- Платить будете двойной счетчик, - не оборачиваясь, предупредил водитель. Спорить, доказывая, что сел позднее, я не стал. Я не сел позднее – я просто наконец-то нашёл потерянную половинку себя.
В себе и нашел.
- А где ж ещё? Не в камне же! – засмеялась Она.
- Можно, я не буду звать тебя Галатеей?
- Хорошо, пусть будет Бланш, - легко согласилась Она.
- Это от слова "фингал"?
- Это от слова "болван", - она капризной надула губки. – Галатея значит – молочно-белая Бланш – примерно то же самое.
- А Белкой можно?
- Лишь бы не Горячкой!
- Извини, Бланш.
- Ничего, Лион.
- Хочешь, я тебе весь мир к ногам?
- Лучше синица в руках, чем мир под ногами…
Люблю я эти японские афоризмы.
***
- Ты снова убежишь, как вода меж пальцев?
- Ты снова останешься на месте, как лежачий камень?
- Вода камень точит.
Похоже, все мы не чужды японской культуры с её странными афоризмами.
- Где мне искать тебя, если снова потеряю?
- Где нашёл в последний раз… - и, словно чувствуя, что я вспомнил при этих словах свою последнюю (новую!) работу с Её лицом, усмехнулась и объяснила для особо тупых: - Не в камне. В себе… - и ткнула пальцев в грудь. Туда, где сердце.
Мы давно уже вышли из машины, но всё ещё оставались в пределах магистрали. И при этом продолжали любить, хотеть – вопреки призрачности мира вокруг нас.
Её палец коснулся моего сердца, а потом сердце уже целиком легло в Её ладонь. И Её сердце – в мою.
- Поменяемся?
Это оказалось так просто в этом нереально-сумеречном мире без смерти. И сердца поменялись местами, слившись на полпути от груди до груди.
- Не бойся меня потерять, Лион. Я буду здесь, - Она снова коснулась моей груди. – Всегда.
***
- Ну и почему я должна выбрать тебя? – улыбаясь на зависть всем в мире Джокондам, спросила моя Галатея у Джорджа-Марии.
- Он совершенно не умеет танцевать, - состроил в мой адрес презрительную гримасу Джордж.
- А ты?
- А я умею – совершенно. Спорим?
Тут с ним не поспоришь – я уже видел, как он танцует. Боги мрут от зависти.
Мы сидели в том самом кафе, где Орри когда-то обратил внимание на своего будущего убийцу. Наша компания расположилась за столиком у самой сцены – "точка бога" того безумного парня была сейчас в двух шагах от нас, и по ней вовсю скакали назойливо весёлые ребята в дурацких зелёных пиджаках и с красными гребнями на головах. Их инструменты поражали своей экзотичностью и одинаковой отвратностью звучания – однако, случайно затесавшаяся гитара в создаваемой музыкантами какофонии каким-то образом превращала всё это в музыку. Мало того – в танцевальную музыку.
Кто-то у сцены изображал "мабуту" – я невольно сравнивал зрелище с тем, что показал Дракон, в тот день, когда мне стало известно о гибели Орри. Сравнение было не в пользу танцующего. Скорее во вред. У Дракона получалось в тысячу раз лучше. Элегантнее, что ли?
Об этом я и рассказал Джорджу-Марии и Белочке.
- Это ты про своего друга Глаза-как-щёлки? – вспомнил этот спорщик, фыркнул, и, презрительно отвернувшись от меня, обратился к Бланш: - Брось его, красавица. Пойдём со мной.
- Ну и почему я должна выбрать тебя?..
Конечно, моя Галатея решила убедиться в совершенстве его искусства воочию.
- У меня пистолет, - пригрозил я Джорджу, когда он протянул руку, приглашая мою спутницу на танец. – Дома в столе лежит! – добавил я как можно более грозно.
- Ну, нельзя, так нельзя, - легко согласился Джордж. – В конце-концов я сам себе Мария. Да и к тому же "мабуту" танцуют в одиночестве.
И он начал танцевать.
- Ну, всё пропало, - предупредил я женщину, забравшую моё сердце. Я успел сказать это до того, как Джордж-Мария "пошёл"…
Всё пропало. Официант уронил на пол поднос, наткнувшись на столик. Бармен лил пиво на пол. Музыканты замерли, а один даже сел на самую "точку бога", до которого ему было бесконечно далеко. Посетители застыли – с надкусанными бутербродами, с недожёванными кусками в разинутых ртах, с оборванными на середине фразами, повисшими в воздухе, на половине очередного па…
Я видел, как Джордж-Мария убивал бога.
Теперь же мы все видели нечто иное – рождение бога. Всё пропало – никого и ничего больше не существовало здесь и сейчас, только этот человек и его невозмутимый танец – без музыки, без единого звука…
Он замер на короткий миг, чтобы сказать:
- Ну что же вы все? Танцуйте!
Это не было безумным приказом – это было даром. Это было чудом.
Мы танцевали – самозабвенно, веря, что теперь всё будет прекрасно, что иначе и быть не может, что…
- Здорово, правда? – улыбался Джордж-Мария, проходя мимо устремлённых на него восхищённых взоров, мимо нарастающих аплодисментов.
- Ты бог… - выдохнул я, сам боясь поверить.
- Ты убьёшь меня? – совершенно серьёзно, так же, как только что танцевал, спросил он.
- Но я-то не бог, - мямлю я, напуганный его серьёзностью. – Зачем мне это?
- Ну и дурак, - похвалил меня Джордж. И добавил, улыбаясь не мне: - Бланш, ты бы хотела, чтобы твой парень танцевал как я?
- Конечно! – тряхнула она челкой.
- А он не хочет. Дурак ведь, да?
Белочка изучила меня так пристально, словно я был орешком золотым с ядром – чистым изумрудом.
- Зато какие у него скульптуры! - вздохнула она.
Группа уже убиралась со сцены, и кто-то поставил в проигрыватель диск, чтобы не было скучно.
- "День в жизни" "Битлз", - узнал песню Джордж-Мария.
- Ты и под неё сможешь танцевать?
- Сейчас не стану. Вот когда мне останется один день…
Я попытался представить себе, как можно танцевать под звучащую мелодию – и не смог. Но я ведь и не Джордж.
- Вечереет, - заметил он.
А я вспомнил слова Джона-Иисуса. Получалось, что как раз один день мне и остаётся.
- Потанцуем? – рискнул предложить я Бланш, как-то странно притихшей во время нашего шутливого в общем разговора.
- А потом ты умрёшь – чрез день? – оказывается, Она всё-таки всё слушала.
- Не бойся меня потерять…
Кафе как-то вдруг стало очень тесным – от втиснувшихся в него людей.
- Привет, Полифем, - узнал я Циклопа. Он сразу двинулся к нашему столику – его ребята вежливо уступали ему дорогу, вытесняя прочих присутствующих поближе к дверям, образуя узкий коридор, проскользнуть через который мимо моего одноглазого не-врага было невозможно.
Окинув меня тяжёлым взглядом единственного ока (если бы их было два, взгляд наверняка раздавил бы меня), Полифем уставился на замершую Бланш. Потом ткнул в её сторону пальцем, едва не коснувшись лица, и заявил:
- Мне нужен оригинал. Даю тебе один день!
- Можешь танцевать, - пробормотал в мою сторону мрачный, как грозовая туча, Джордж-Мария, зажатый с трёх сторон бугаями Циклопа. Сказал – и усмехнулся. "День в жизни" как раз заканчивался оркестровым безумием, за которым вот-вот последует мощный аккорд нескольких фортепьяно и клавикорда.
Бланш, обиженная тем, что её практически обозвали "копией", гордо молчала.
- Твой косоглазый дружок тебе уже не поможет! – единственный глаз Циклопа оказался у самого моего лица, и казался при этом раза в три больше размера обычного глаза. Теперь во всём Мегаполисе одна мафия – и это я. И никто – слышишь? – никто меня не одолеет! Даже такое никто, как ты, Лион!
Было тесно. И пистолет у меня был – дома.
- Жду тебя здесь, - буравил меня взглядом Полифем. – Целый день – и всё. Если не будет оригинала – закатаю твою подружку в цемент, потом выковыряю, а в получившейся форме отолью тебе на память копию из чистого золота. У тебя один день!
Я не знал, что ответить, не знал, что делать. А в груди испуганно билось чужое сердце – которое было мне ближе собственного.
- Один день, - неожиданно произнёс Джордж-Мария, очень похоже передразнивая раскалённого добела Циклопа. – Не хочешь станцевать, Лион? Ну, тогда я сам…
В кафе было тесно. Я уверен, что кроме нас троих и Циклопа с его быками, плотно заполнившими помещение (как сардины в бочке… или – кильки в банке?), больше уже никого не было. Однако проигрыватель ожил – и снова заиграл "День в жизни".
"Сейчас не стану. Вот когда мне останется один день…".
Джордж-Мария начал танцевать. Он никак не мог бы подняться со стула, со всех сторон прижатый к столу шкафами, похожими на людей – но он поднялся. Тесный живой коридор за спиной Циклопа как-то неожиданно стал шире, а собственно за спиной у этого человека-мафии оказался пол. И потолок перед глазами.
Джордж-Мария танцевал – но вокруг было слишком тесно, и коридор снова зарастал, становясь стеной. Даже если убить их всех сейчас – они лягут штабелями, не позволяя выйти.
Сардины в бочке, кильки в банке, камни в стене.
И всё-таки я вылетел прочь – не знаю, как Джордж смог сделать это, но знаю, что сделать это кроме него никто не мог. Танцующий бог…
Я был снаружи – один, с чужим сердцем в груди, со своим сердцем, оставшимся там, за спиной, за стеной из каменных спин, впрессованных в маленький, кажется, готовый лопнуть, зал.
- У тебя один день, Лион! – слышал я из-за этих спин голос танцующего бога. – Целый день! Ты должен успеть!
Что успеть?!
Люди-комоды оказались и снаружи – и они уже неслись ко мне.
Что успеть?!
Я бежал – туда, где весь мир у ног, где третья мировая где-то за краем рисунка, где всё легко и совсем не страшно…
Один день – а что потом?
Они стреляли мне вслед, но никто не гнался – пытались общими усилиями выковырять своего одноглазого босса из того месива, что заполнило слишком тесные для божественного танца стены.
Я потерялся – как всегда. Но почему именно теперь, когда я этого не хочу?! Я отдам этому одноглазому уроду весь мир – лишь бы… Только бы… Моё сердце продолжало биться – я чувствовал это – в самом центре безумного божественного танца, хранимое пляшущим богом, а я не знал, где искать себя – и как искать.
Это было больно, страшно, невыносимо – сжатое теснотой сердце, потерянное, но всё ещё бьющееся, бьющееся…
Я метался по городу, спрашивая встречных и поперечных, мчался в вагонах метро, скользил в магистралях.
Несколько часов метаний – и я упал. Без сил, без надежды.
Надо было вставать – и искать, искать, искать выход…
Я вставал – и искал. Не находил – и валился с ног от усталости и тоски. И вставал снова.
Вечер умер – и готовилась к уходу ночь. Ещё немного – и верхушки небоскрёбов поймают алые отблески встающего солнца.
Встать самому – обязательно встать!
Спотыкаюсь, падаю, больно ударяюсь о холод рельсы…
- Следующая – Пантеон! – радостно орёт мчащийся на меня поезд.
- У меня ведь ещё целый день! – кричу я, поднимая руки навстречу приближающемуся свету…
И это – смерть?
Надо будет рассказать об этом тому человеку с лицом мессии и музыканта.
Мимо мчались машины – но не было привычного призрачного сумрака магистрали. Наоборот, автомобили даже на первый, самый беглый взгляд были вполне реальными.
"Такая дура стукнет бампером на полном ходу – и пойди, отскреби мозги от лобового стекла, когда сольёшься с ним воедино", - думал я, старательно уворачиваясь от так и норовящих сбить меня четырехколесных монстров.
Что случилось? Истёк срок действия предсмертного желания дорожного инспектора? Или?
Уйдя, наконец, за пределы "проезжей части" (откуда я слова-то такие вспомнил?), оказываюсь в призрачном городе. Серый сумрак, оттенки эмоций проходящих сквозь тебя людей.
Это было уже слишком – я повалился прямо на тротуар – и уснул.
Чтобы проснуться на карнизе, на пугающей высоте, отделяющей меня от пролетающих внизу автомобилей. И сумрак вокруг – туманный, призрачный, но вроде прозрачный.
Кто-то выглядывает из моего окна, внимательно осматривает карниз.
- Привет, Дракон!
Он старательно отворачивается, словно не замечая.
Как будто не меня искал!
Шагаю внутрь – хорошо хоть он раму додумался не закрыть. Всё тот же сумрак вокруг, не смотря на заглядывающее мне через плечо любопытное солнце. На что смотришь, светило?
Холодно-белая фигура из камня кажется единственным реальным предметом – и я иду именно к ней, подбадриваемый, даже подталкиваемый в спину солнечными лучами, некоторые из которых, перестаравшись, пронизывают меня насквозь, играя бликами на поверхности статуи.
Она холодна и пугающе безжизненна – и в то же время она одна действительно реальна в окружающем меня сумеречном безумии.
Холод камня. Холод смерти. Единственное, что теперь реально для меня.
Смерть? И так теперь будет всегда?
Грудь взрывается болью, гремит барабанным боем, требуя выпустить наружу что-то твёрдое и живое, запертое за решёткой грудной клетки.
Сердце…
Моё?
Нет, моё молчит и не бьётся, замершее, раздавленное в самом центре оборванного танца…
А это? Которое в груди?
Это Её…
Я так долго искал – и нашёл. Руки делают всё сами. Пальцы касаются обжигающего, трепетного комка в груди – и переносят его внутрь холодной каменной фигуры.
Так будет правильно, так и надо – там как раз было пусто, а теперь…
Удары сердца, судорожный вдох, испуганный крик. Должно быть, ей снится, что весь мир у её ног.
За спиной вздрогнул Дракон, наверняка, сменивший добрый десяток оттенков. У него в руке меч – совсем как тот, на рисунке Сержа. Может, оттуда и достал?
Но я не оглядываюсь на лист бумаги, чтобы убедиться, чего же на нём не хватает. Там хватает всего – я уверен. Там, на холсте – война. Третья, мировая – да какая угодно! Главное – последняя. Потому что всё остальное – вне этого рисунка. А война – не более чем натюрморт – она своё отжила…
- Ты снова меня нашёл, - шепнула Она, протягивая мне руку. Весь мир у ног моей любви…
- Ты – любовь, - сказал я.
- Это слишком тяжело - для меня одной.
- А со мной?
- А нашей с тобой любви хватит на всех.
Мир у ног. И любви должно хватить – на всех.
- Мир без происшествий – он уже вокруг! – оживает голос Орри в приёмнике. – Оглянитесь! Мир – это любовь!..
Джордж-Мария танцует в центре кафе, тесные стены которого рухнули – и Циклоп, держась за единственный, да к тому же подбитый глаз, вместе со своими человекоподобными шкафами, пытается попасть в такт, топоча следом за Джорджем. Люди, идущие мимо, смеются, глядя на них – и присоединяются к танцующим.
- Я так и знал! - стоя посреди моей мастерской, горячо шепчет Дракон. – Он создал "точку бога" – не нашёл, как те, кому повезло стать божками и богами, а сам создал свою "точку бога"! Хотя, он ведь и не делал – он всегда искал…
Непонятый мастер натюрмортов по имени Серж с удивлением рассматривает собственный рисунок. Там война, хаос – в рамке, внутри... А вокруг – мир. Мир без происшествий, мир у ног любви.
Возле кафе с рухнувшими стенами стоит молодой парень с гитарой, и, радостно глядя на танцующих, что-то бормочет себе под нос. Он поёт. Новую песню. Под неё непременно будут танцевать – так же самозабвенно, как делают это сейчас швыряющие наземь оружие бугаи во главе с одноглазым здоровяком, а может даже так же искусно, как тот парень в самом центре хоровода, подойти к которому ближе музыкант почему-то боится… Он просто шепчет:
- Танцуйте! – и сам присоединяется к остальным.
***
- Умирать не страшно, - говорит сам себе человек, похожий одновременно на Иисуса Христа и на Джона Леннона, стоя у самых рельс выползающей из-под земли ветки метро. – Страшно умереть зря…
Солнце ещё не встало – и он не знает, что призрак талантливого скульптора, которого некоторые называют Пигмалионом, ещё не добрался до своей мастерской – и даже не знает ещё, как же туда попасть.
Человек у рельс поправляет нелепые круглые очки на носу – и не знает о гибнущих в давке среди беспорядочных выстрелов и бестолковой брани шкафообразных тел танцующем боге со странным именем Джордж-Мария и девушке, стесняющейся своего имени – Галатея, предпочитающей чтобы её звали Бланш.
Снова и снова снимая очки, протирая сверкающие линзы, и опять водружая их на нос, человек, стоящий у рельс, не знает о потомственном якудза по прозвищу Дракон, с мечом в руке замершем у входа в мастерскую Лиона – не давая никому из Больших Людей добраться до "переносной точки бога", и не решаясь сам занять эту точку – потому что, трудно ли быть богом – бог знает, а вот стать им – это просто страшно.
Человек не знает всего этого. Он просто последний раз поправляет очки и прячет платок, которым протёр их выпуклые стёкла едва ли не до дыр.
Он принял решение – и не знает, что художник по имени Серж, взгляни он сейчас – пока не начался день, на свой последний рисунок, забытый в мастерской у приятеля Лиона, не заметил бы ещё никаких перемен. Пока ещё – не заметил бы.
Но человек поправил очки – и ступил на рельсы.
Это страшно – стать богом.
Но он принял решение – пусть даже и приняв перед этим для храбрости.
Не зря он так похож на тех двоих. Или они – на него?
- Всё, что вам нужно – это любовь… - сказал он миру, встречая мчащийся навстречу поезд распахнутыми объятиями.
И мир стал таким, каким стал.
Любви хватит на всех.
Надо только решиться – и стать богом.
А умирать не страшно.
Камень третий. Сизиф. Глава первая. Виртуал.
ОЖИВШИЕ КАМНИ.
Камень третий.
СИЗИФ.
"Я просто очень люблю жизнь".
Не всё то Греция, что есть.
Эпиграф.
Часть первая.
Виртуал.
"Я просто…".
Стена с лёгким шелестом смыкается за спиной, становясь сплошной и снаружи и изнутри. Биопластик плюс лёгкая голография для усиления визуального эффекта – и ищи-свищи!
- Радуйся, Гестия!
"Дом" наполняется светом. Гестия – богиня домашнего очага и "хозяйка" всей сети моих постоянных и временных жилищ. Светлая и девственно-чистая богиня уюта встречает меня светом и теплом – значит, мой дом всё ещё остается моей крепостью. Если бы "девственность" жилища была нарушена посторонним, я бы просто не попал сюда. Весталок, нарушивших обет безбрачия, в Древнем Риме придавали смерти. То же было бы и с домом. И с посторонним в нём.
Я вообще слегка помешан на греческой мифологии. Когда-то цитировал "Илиаду" и "Одиссею" едва ли не целиком. Софокл, опять же, Эсхил, Еврипид. Рим – в меньшей степени, это всё-таки уже подражание и продолжение. Куном зачитывался с детства, Гомера читал чуть ли не в оригинале… Да что там! И в оригинале читал – из рук в руки получил томик от самого Великого Слепого! Так программку и назвал – "Встреча с поэтом". Входишь, а там – Он! И слепые глазницы, в которых живы Ахилл и Патрокл, в которых Гектор убивает первого ахейца, в которых… Много чего было в тех невидящих глазах. Я потом эту программку потёр – чтобы больше не повторять такое событие. Данте вон тоже с Вергилием встретился – куда тот завёл наивного итальянца? Рай-то был в самом конце – да и то, не дай мне бог в такой попасть! В общем, стёр я "Встречу с поэтом".
- Проснись, Эллада!
Оживает монитор, сразу же выводя своё увеличенное изображение-голограмму в центр комнаты.
- Как у нас дела?
- Боги благосклонны, Сизиф.
Сизиф – это я. Имя у меня такое в Виртуале. Ну и машинку свою я, естественно, зову "Эллада". Греция, так Греция, а там, как известно, всё есть.
Теперь прочь все эти тряпки – и под душ! Обтереться кусачим, как злая и глупая собака, полотенцем, выпить чаю с чем-нибудь вкусненьким – и в Виртуал.
Шлем на голову, поудобнее устроиться в кресле-приёмнике…
- Хайрэте, Эллада! Радуйся!
- Хайрэте, Сизиф! – отвечает машинка, уводя меня прочь из этого такого неправильного реального мира.
С Реалом я никогда не прощаюсь, но никогда же не забываю поприветствовать Виртуал.
Просто я очень люблю жизнь.
***
Для большинства Виртуал – модная игрушка. Что-то вроде компьютерной забавы в Интернете. Эти "отдыхающие" входят в Виртуал под присмотром контролёров-программ, в нужное время выдергивающих их из сети, либо людей-экспедиторов, следящих за состоянием "ушедших". Кажется, о чём-то подобном кто-то когда-то писал. Ну что ж? Сначала было Слово.
Есть ещё безумцы, уходящие в Виртуал без контролёров – они не возвращаются. Живут там, там же умирают (а заодно и здесь), если кто-то случайно не найдет их в Реале и не "выдернет".
Всё – в кавычках. Никто не знает, что такое Виртуал. Догадываются, предполагают, придумывают, строят теории, выдвигают гипотезы – но никто не знает.
Почти никто. Кроме, разве что, тех, кто умеет войти в Виртуал и самостоятельно выйти – без помощи живых или программных наблюдателей. Я – из таких.
Что, прямо дежа вю? О таком тоже писали? Я же говорю: сначала было Слово.
Виртуал – это не сеть, не программа, не улучшенный вариант Интернета, не "информационное пространство". Это – мир. Можно сказать, что параллельный, хотя можно этого и не говорить – и так всё ясно. Это мы – страники – придумали название этому миру – Виртуал, в противоположность Реалу – миру, в котором живут все. Страник – это и странник-путешественник-бродяга, это и странный человек, да и "страничник" заодно – всё-таки аналогия с компьютерной сетью, всякими сайтами-страницами глубоко запала в сознание, даже нам, если и не знающим, то хотя бы понимающим, что такое Виртуал.
Мир. Он не зависит от нас – в той же мере, как не зависит от людей Реал. Можно уничтожить флору и фауну, сжечь планету в ядерной бойне – Реал останется. То же и в Виртуале. Можно войти в него, можно выйти, можно остаться там навсегда или никогда в него не входить – Виртуал будет. Можно отключить и разобрать на запчасти все компьютеры – Виртуал останется, просто мы уже не сможем попадать в него по своему желанию.
Люди не создали Виртуал, изобретя компьютеры и создав глобальную сеть. Они просто нашли Путь. Равно, как изобретя космические корабли, человечество не изобрело космос, а просто нашло способ до него добраться. Но космос – это часть Реала. А Виртуал – это Виртуал.
Параллельный мир. Параллельная жизнь.
Та самая, которую я так люблю.
***
Момент "перехода" уловить почти невозможно. Только что ты был Там, а теперь ты Здесь.
- Радуйся, Сизиф, - радостно облаивает меня Виртуал, виляя хвостом.
- И ты радуйся, Кербер.
Кербер – это программа. Моя программа. Всё-таки компьютер позволяет не только попасть в Виртуал. При наличии определенных способностей на этот мир можно воздействовать. Не все хакеры это умеют, а если умеют – они уже страники. Но не всегда понимают это. Многие продолжают "играть". Нарисуют всяких чудищ и рубятся в эдакий "Doom". Хорошо, если умудряются выставить себе достаточные бонусы – Виртуал не всегда положительно реагирует на вмешательство в своё устройство. Это всё равно, как в Реале начать цепную реакцию расщепления атомов. Да-да, тот самый атомный взрыв, со всеми его излучениями, выделением жуткого количества энергии и прочими прелестями.
Мой кибер-Кербер в этом отношении безобиден. Если брать понятия из Реала, то он – не следствие воздействия на материю. Он – что-то вроде голографического рисунка. Вроде и есть, даже каким-то свойствами обладает, но на самом деле – иллюзия, проекция программы из Реала в Виртуал. Довольно милый песик. Посторонний, увидев его, начинает палить из всех стволов, или что там у него с собой, у этого постороннего. Кербер охраняет мой "вход" в Виртуал и предупреждает, если кто-то оказывается слишком близко. Знаете эту дурацкую примету – что собака воет под окном к покойнику в доме? Если Кербер воет – лучше выйти. Потому что его вой значит, что либо кто-то подобрался к моему "оператору", либо к машине, что, по сути, одно и то же, либо к моему, сугубо индивидуальному "входу".
Оператор – это не компьютер и не программа. Оператором страники зовут своё тело. Своё физическое тело – материальный носитель сознания в Реале.
- Гуляй, Кербер.
Страж пропадает из виду.
Можно оглядеться.
Вот она – жизнь!
Потягиваюсь всеми своими конечностями, сколько их у меня сейчас. Кажется, воспользовался при входе бонусом-гекатонхейром. В сложившихся обстоятельствах – не лишняя предосторожность.
Небо отпрянуло, вздрогнула земля – пугаются моей мощи. И правильно. Потому что, захочу – переверну. И точка опоры мне для этого не нужна.
Вот это – жизнь!
***
- Куда он мог деться?
Ребята в штатском – подтянутые, элегантные даже. Золотая молодёжь. Светлое будущее, гордость родителей, надежда нации.
Ребят двое. Невооруженным взглядом заметно, что братья. Не близнецы – разница в два-три года, но…
Но. Не братья. Просто похожи. Они даже родились за три тысячи километров друг от друга, и общих родственников у них нет – если не считать Адама или той самой обезьяны сэра Дарвина. До седьмого колена – точно ничего общего. Но – похожи как родные братья.
- Покарауль меня, - говорит тот, что выглядит младшим братом. Из тех, что по сказкам сначала дураки, а в конце – и яблоки молодильные, и принцесса, и полцарства, и ещё много всего всякого.
- Прямо здесь? – ухмыляется второй.
Переглядываются, кивают, словно соглашаясь с чем-то, сказанным не вслух. Заходят в ближайший ресторан – отдельную кабинку. Официанты не начинают переглядываться со значением – видно же, что братья. Если бы не были так похожи – приняли бы за голубых.
- Что будете заказывать?
Наугад пальцем в меню, дождаться заказа, попросить не беспокоить.
Официанты всё-таки переглядываются – кто их знает, что там у этих ббратье? Ну, да это их семейные дела.
"Младший брат" раскрывает дипломат-ноутбук, надевает на голову что-то вроде шапочки-маски, только без прорезей для рта и глаз, и с проводком, соединяющим "шапку" с машинкой.
- Вернёшь меня через полчаса.
"Старший брат" кивает, хотя второй и не видит его жеста, потом осматривает принесённый заказ.
- Мне больше достанется, - вздыхает он с деланным сочувствием.
- Достанется тебе, когда выйду! – бубнит из-под маски ещё не "ушедший" младший. И уходит.
***
Вой Кербера слышен так, будто кто его на куски режет прямо у меня за спиной. Едва удерживаюсь от того, чтобы обернуться. Но – удерживаюсь.
Вой Кербера слышу только я – так воет его третья голова. Первая и вторая сейчас, должно быть, облаивают вошедшего. Странно, что не слышно пальбы.
Горизонт чист. Горизонт пуст. Горизонта просто нет – тело-гекатонхейр не воспринимает мир обычными человеческими мерками, даже если этот мир – Виртуал. Представьте, как ощущает ваш реальный мир энергия ядерного взрыва, чистая мощь, сила. Так и я сейчас воспринимаю Виртуал – с точки зрения силы.
Однако нужды в сверхсиле нет, не смотря на завывания Кербера – и я перехожу в режим тела обычного. Тело разума, не отягощённое программами-бонусами. Странно, до чего похожи мы в Виртуале на свои реальные тела. Хотя – что странного? Наверное, так и должно быть.
- Привет, Сизиф!
- Здравствуй, красавица.
Новое лицо – всегда приятно. Особенно, когда вот так неожиданно. Приятный сюрприз. Общение с безликими невозможно, а вот новые лица всегда интересны. Кстати, знает мое имя.
- Мы знакомы?
- Кто в Виртуале не слышал о Сизифе? – улыбается незнакомка. И подмигивает. Неплохо было бы "развить" знакомство в Реале. Если она, конечно, живет не очень далеко, и если это её "тело" – не чистый бонус. А то вдруг она сейчас сидит на какой-нибудь промозглой полярной станции среди вечной мерзлоты Антарктиды в окружении верных пингвинов, а сама – кривая, хромая, горбатая, столетняя, беззубая карга.
Ты что, страник Сизиф? Это – её тело. Или разучился чувствовать Виртуал?
Какого бога так заливается Кербер?
Стараясь не обращать внимания на вой, улыбаюсь и подмигиваю в ответ неожиданной новой знакомой. Кстати, ещё не знакомой.
- Давно в Виртуале? – спрашиваю.
- Третью жизнь.
Игрок. Стразу становится скучно. С игроками всегда скучно. Для них Виртуал – часть Интернета, и не более. Хотя, она знает мое имя…
- Как же тебя зовут, красавица?
- Лена.
Жмёи друг другу руки.
- А ты правда Сизиф?
- Ага, а камень у меня за пазухой. Показать?
Улыбаемся друг другу, но у меня на душе скребут кошки. Что там с Кербером?
Новые лица в Виртуале – это здорово, но в то же время как-то… неуютно. Словно кто-то заглядывает в твоё окно сквозь задернутые шторы. Я привык, что Виртуал – мой. Точнее – наш, узкого круга понимающих. Точнее – узкого круга широко мыслящих. А Лена, хоть и красавица, но – чужая. Пока… И к тому же – игрок.
- Во что играешь? – спрашиваю я уже просто из вежливости.
- Я не играю.
И – улыбается. А Кербер всё воет. И у Лены в руке какая-то штука, похожая на новый джойстик. Джойстик и есть. А в Виртуале придумать оружие опаснее почти невозможно. Да и достать трудно, лучше сразу с собой приносить. Мимолетно жалею о снятой "шкуре" гекатонхейра, но ничего предпринимать не спешу. Может, ещё обойдётся.
- А что же ты делаешь? Здесь?
Лена, кажется, хочет улыбкой затмить несуществующее здесь солнце. И у неё неплохо получается – еле сдерживаюсь, чтобы не прищуриться, не прикрыть глаза ладонью.
- Я жду тебя, Сизиф.
Это и впрямь джойстик – у неё в руке. А пальцы другой руки дергаются мелко, словно бегают по клавиатуре. Я тоже так умею, но опять же пока не спешу это показывать. Тем более, раз уж она знает имя…
- Ты дождалась. Что дальше?
- Я собираюсь тебя похитить, - произносит она и снова начинает смеяться. И, боги, как она смеётся! Я уже почти влюблён.
- Оригинально, - решаю блеснуть я интеллектом, а заодно потянуть время. – Обычно похищают как раз Прекрасную Елену, а потом у героев-похитителей начинаются всякие мелкие неприятности: пока Тесей застрял в Аиде, братья Диоскуры разрушили Афины; потом греки и троянцы десять лет дружно режут друг дружку, а после ещё десять лет не знают, куда себя деть – лишь бы не домой, потому что вернувшихся…
- Ты вернёшься раньше, Сизиф, - улыбается она. Искорки в небесного цвета глазах, ямочка на левой щеке, алый яд губ… Да я уже влюблён! – Ты вернёшься раньше – если захочешь.
Кербер взвыл на совсем уж невозможной ноте – кажется, даже Прекрасная Елена его услышала, хотя это и невозможно. Но она всё-таки вздрогнула.
Пора!
И мои пальцы "побежали" по клавиатуре – пальцы обеих рук. Но у неё этот суперджойстик… Надо было себе такой же достать! Или хотя бы старый починить – там починки-то на две минуты. Теперь же на одной клавиатуре я с ней не справлюсь.
Лена улыбается.
Кербер воет.
Мои пальцы замирают – я сдаюсь. Как будто.
А потом нажимаю "ввод".
Еленина улыбка меркнет, её взгляд устремляется куда-то сквозь меня, словно не находя, словно теряя.
Тень. Сзади – там, куда устремлён брошенный сквозь меня взгляд моей Прекрасной Незнакомки.
Ещё раз щёлкаю пальцем по клавиатуре, заканчивая команду. Я называю это "двойной ввод", хотя на самом деле второй раз ударяю рядом с клавишей.
Что я там ввёл?
Имя бога.
И я смотрю на Виртуал с позиции Силы.
Я слишком люблю жизнь, Лена. И ты, отбрасывающий тень у меня за спиной, заставивший визжать Кербера – тебя это тоже касается!
Я слишком люблю жизнь.
И ещё, Лена… Тебя я тоже уже почти люблю. Почти так же, как жизнь. Может ты и не сделала того, что хотела, но что-то ты всё-таки похитила во мне, из меня…
***
"Младший брат" начинает заваливаться набок вместе со сделанным под "гамбсовский" стулом, на котором сидит. "Старший" бросается, едва не поперхнувшись дарами местной кухни, на помощь, срывает одной рукой эластичную шлем-маску, одновременно другой нажимая жёсткую перезагрузку.
Лицо младшего бледно, на губах – пена.
- Что с тобой?
Ладонями по щекам, украшая бледность красными следами от ударов, привлекая внимание проходящего мимо кабинки официанта.
- Что с ним? – интересуется и официант.
- Всё в порядке.
- Вы уверены?
"Старший" отрицательно мотает головой, но всё же произносит:
- Уверен… Уверен-уверен! – и задергивает плотную занавесь, отделяющую кабинку от общего зала, от любопытного официанта.
"Младший" наконец приходит в себя и некоторое время недоуменно трясёт головой.
- Что там? – спрашивает "старший".
- Где?
В ноутбуке что-то оскорбленно фыркает, потом щёлкает, корпус начинает искрить и вдруг вспыхивает.
- Ого! – оба "брата" переглядываются и одновременно присвистывают от удивления. Потом долго, около минуты молчат.
"Дипломат" гаснет сам – эта новая техника максимально безопасна. Но даже этого максимума, похоже, мало.
- Как здесь кухня?
- Попробуй сам.
"Братья" молча приканчивают заказанные блюда и выходят, оставляя на столе деньги по счёту вместе со щедрыми чаевыми.
- Что там было? – спрашивает один официант у другого – того, что заглядывал в кабинку.
- Бог их знает.
Из соседней с "братской" кабинки выходит девушка. Улыбается.
- Привет, Лена! – делает ей ручкой любопытный официант, забывая удивиться тому, что не видел, как его миловидная знакомая заходила.
- Пока! – улыбается девушка ещё ярче. Солнце просто отдыхает рядом с этой улыбкой.
В руках у симпатичной девушки Лены "дипломат". Чуть больше того, что был у братьев. Только у них - был. У неё – остался. И ещё этот суперджойстик…
***
Я очень люблю жизнь. Потому и имя себя такое выбрал. Каждый из нас бывает когда-нибудь недоволен именем, полученным при рождении. Впервые войдя в Виртуал, я словно родился заново. И дал себе новое имя. И принял его. И ношу.
И оно меня устраивает.
Меня зовут Сизиф.
А кто в Виртуале не слышал про Сизифа?
***
- Лена, ты ведь стра'ница, да? Ну, признайся – ведь стра'ница?
Она смеётся, запрокидывая голову, смело глядя в лицо солнцу, дразня небо лучезарностью своей улыбки.
Идти задом наперёд неудобно, но я хочу обязательно видеть её лицо, а она не собирается останавливаться, поэтому…
Я падаю. Тот недоносок, что подставил мне ножку, гадко хохочет и подмигивает моей смеющейся богине, виновнице всех бед, Елене Прекрасной…
И впервые я увидел её не смеющейся и даже не улыбающейся. Этот тип, который помог мне упасть, собираясь с этого поистине героического поступка начать "клеить" мою богиню, подавился всеми теми сальностями, что хотел ей сказать, даже закашлялся.
- Ну, чё вытаращилась, коза? – хватило его на нарочитую и бессмысленную грубость, но я отчётливо слышу страх в его голосе.
Подняться я успеваю, но не успеваю увидеть чего-то, что увидел этот… Короче, когда я встал на ноги, он уже торопливо семенил к своей машине, крутя пальцем у виска. То ли в Ленин адрес, то ли в мой, то ли у себя там что-то в порядок приводил. В пустоте-то легко порядок поддерживать – пальцем только пыль протеререть.
- Что ж не заступился, герой? Не ответил гордо и смело?
- Сейчас, догоню – и плюну ему на ботинок.
- У него туфли.
- Ну и тьфу на них!
Наверное, мне должно было бы стать стыдно. Но не стало – она так улыбалась, что можно было не стыдиться.
- Ты – стра:ница! – сказал я уверенно, тыкнув в её сторону пальцем. – Что ты ему сделала?
Хлыщ в так и не оплёванных мною туфлях как раз уезжал на своей крутой тачке, сделав круг, чтобы ещё раз кинуть в нас тяжеленным взглядом. Кинул. Я успел увернуться, а Лену не задело – а то бы наверняка пришибло, пришлось бы красоту от асфальта отковыривать. Эх ты, герой древнегреческий! "На ботинок плюну"…
- Прямое воздействие, - ответила она наконец на мой вопрос, заставив вздрогнуть и оторвать взгляд от уносящейся прочь машины.
- В Реале? Прямое воздействие? Ты шутишь!
Она улыбнулась. Но…
Короче, я почувствовал себя глупо. Героем древнегреческим. В оплёванных ботинках на босу ногу. Прямое воздействие в Реале…
- Попробуй, - предложила она.
Я неуверенно хмыкнул, "побежал" пальцами по воздуху, "перебирая" клавиатуру. Как бы перебирая. Мы ведь в Реале – какая к Гадесу клавиатура?
- А ты не по воздуху пальцами бегай, Сизиф, - посоветовала Прекрасная, сочувственно улыбаясь. – Ты найди свою клавиатуру… Ты ведь любишь жизнь?
Это уже удар ниже пояса. Я едва не согнулся от неожиданности. Но не это главное. А что может быть главным для Сизифа?
Только одно – это знать имя бога. Знать, кому его назвать, кому им назваться.
- Ищи свою клавиатуру, страник Сизиф! Галеайне!
В ответ на традиционное прощание древних греков я уже только разинул рот. А моя Прекрасная Елена сделала мне ручкой – и пропала. Я знаю эту комбинацию команд, что она "задала", делая мне ручкой – я сам её придумал. Но…
- Галеайне, Лена…
Но мы ведь в Реале!
Кажется…
Да нет, точно в Реале! Точно…
Оглядываюсь, ищу её взглядом – и не нахожу. Даже улыбки не осталось, как от Чеширского Кота. Как сквозь землю. Есть такой код при прямом воздействии на Виртуал. Повторяю эту комбинацию, шевеля пальцами в воздухе и чувствуя себя идиотом. Ничего, естественно. Если не считать того, что на меня начинают оглядываться. Я, оказывается, стою на проезжей части.
Классная всё-таки тачка у этого хлыща без ботинок. А как уверенно несётся в мою сторону…
Кидаю тело в сторону середины проезжей части – без всяких "кодов". Мы в Реале, Сизиф! Ты всё еще любишь жизнь? Ну так живи!
Нестандартное решение – то, что сбивает с толку любую программу. Когда "взломав" игру, не увеличиваешь, а наоборот обнуляешь броню – и вопреки всему становишься неуязвим – потому что несуществующую броню невозможно пробить. Элементарная логика, доступная самой тупой машине. Или не броню – обнуляешь свою огневую мощь – и получаешь абсолютное оружие, которому ни один из монстров не может противостоять.
Или когда кидаешься не к бордюру и за тумбу, а к центру проезжей части, между двумя ошалевшими от твоего пешеходного хамства байкерами.
Хлыщ дёргает свою тачку в сторону тумбы (ох уж эти мне прямые извилины!), потом, пытаясь всё-таки достать меня – обратно. Но уже поздно. Я уже на противоположной стороне, а его смачно целует в бок машина с красно-синей мигалкой на крыше.
Что будет дальше, мне уже не интересно – стражи порядка не любят нарушителей правил.
Где ты, Елена моя Прекрасная? Пойду и в Трою, и в царство мрачного Аида, и вернусь, плюну хлыщу на ботинок, и… и…
Сходить в Виртуал?
Подкрепиться перед "уходом" забыл – ну, да ладно.
Дом встречает теплом и уютом.
- Хайрэте, Эллада! Радуйся!
Кербер виляет змеей-хвостом, похожим (похожей?) на телефонный шнур, и довольно скалится.
Боги благосклонны.
***
Все в хитонах и плащах, и вообще жизнь хороша.
Это я так – собственные мечты, где я древнегреческий герой с древнегреческим мечом в древнегреческой руке, с древнегреческой улыбкой на древнегреческих губах, с древнегреческими шрамами на древнегреческом теле – шрамами от ран глубоких и несомненно древнегреческих, но отнюдь не смертельных, полученных, конечно же, в борьбе с чудовищами. Герой, бросающий вызов богам и побеждающий их в неравной борьбе.
В Виртуале всё гораздо банальнее – тот же Реал, но с теми возможностями, которых лишает нас тело. Душа и разум, чувства и мысли, не отягощённые трупом.
Виртуал вообще-то многослоен. Первый слой – плоскость входа. Здесь я и есть тот самый самый древнегреческий герой. И тот тоже, и тот… И сторукий гекатонхейр, и… и…
Предбанник, короче, который оформляешь на своё усмотрение. Индивидуальная раздевалка для спортсмена, где вешаешь на дверцу шкафчика календари, портреты кумиров и родственников, и просто всякую порнографию. И – свой замочек на дверце.
А дальше – второй, основной слой, где всё как у людей, где все – как люди. Ринг, на котором ты можешь отличаться от других только цветом и покроем трусов, да еще умением и опытом. Плен тела – привычный плен физического тела удерживает посетителей. Посетители не пользуются, не умеют пользоваться возможностями, высвобождаемыми при "выходе" из "оператора". У них есть бонусы – умение летать, умение драться почти как Брюс Ли, десять рук и прочее… Короче – цвет и покрой трусов. Не более того. Сотри эту программку-бонус – и всё, человек, как человек. Как все прочие. Как в Реале.
Страники в бонусах не нуждаются.
- Привет, Сизиф!
- Радуйся, Крейзи!
Жмём друг другу руки, хоть это и не в обычаях страников – избавившись от тела, многие пытаются избавиться и от телесных ритуалов. В чём-то они и правы, но Крейзи я всегда пожму руку. Потому что он – страник из страников. Иногда я даже думаю, что он – Первый…
- Как там в мире трупов?
- Всё так реально!
Привычно смеёмся – это вроде пароля. Посетители его не знают – они-то не знают, что даже здесь остаются трупами, связанными физическими законами и рефлексами своего физического тела.
Крейзи мрачнеет также легко, как перед этим улыбался.
- А здесь хреново, - говорит он, не спеша отпускать мою руку.
Это что-то новое. Самому Крейзи стало вдруг "хреново" в Виртуале. Тому самому Крейзи, который может оставаться в Виртуале годами, оставив "оператора" на попечение врачей – специалистов по летаргии. Нет, не по литургии – это ещё рано, да и не известно, понадобится ли… Для них это – интереснейший эксперимент, а для него – настоящая жизнь.
- Ты что, заболел? – заботливо интересуюсь я, пытаясь высвободить из его клешни руку. Говорю, и сам понимаю, что глупо. Какие болезни – тут? А там – вокруг него только врачи и находятся. Отвечают, вылечат, поставят на ноги, утрут сопли.
- Нет, мне это не грозит, - вздыхает бывалый страник. – Уже не грозит. Просто у меня больше нет оператора.
Воет Кербер. Во все свои глотки. Эдакое трио "Лунный голос" с шипящим соло на хвосте.
Собака воет под окном.
- Как же?..
- Мне уже тридцать два года… там… было…
Не "ещё", не "всего" – уже тридцать два. В этом – весь Крейзи. И ещё – в этом "там".
Там – это в Реале. Весь Крейзи… Весь. Был да весь и вышел. Из Реала вышел. В Виртуал…
Вышел.
И живой.
Без "оператора".
Так не бывает. Там.
Но здесь…
- Значит, смерти больше нет?
- Жизни больше нет, Сизиф. Так – Виртуал…
Я едва не сказал ему, что мне очень жаль.
Едва-едва. Е-2 – Е-2.
И хвала богам, что я топтался на месте.
Потому что Крейзи шагнул с Е-7 на Е-Бесконечность. Не в ферзи – в боги.
Он захохотал и дернул меня за руку – куда-то вверх, в небо, в свет…
- Смерти больше нет, Сизиф! Можно не заковывать в цепи Танатоса Жестокосердного, не обманывать доверчивого Аида – можно не возвращаться!
И Кербер не воет – поёт.
- Постой! Но как это случилось? С оператором?
Мы спустились с небес на землю, или что тут в Виртуале.
- Ворвались одинаковые со спины ребята, отключили докторов, потом машинку, а потом один из них выпустил обойму в моего "оператора".
- А ты откуда знаешь?
- Отсюда, Сизиф, отсюда.
***
Город привычно распахнул мне навстречу гостеприимные объятия. По улицам бегали посетители-doom-овцы, стреляя по всему, что движется в их сторону. Игроки. Doom-овцы. И Doom-бараны. Боксёры в одинаковых семейных трусах в цветочек. Иду прямо на одного из них, ловлю пулю зубами, сплёвываю на асфальт.
- Киай!
Почти похоже на удар в прыжке. К тому же – частичное уменьшение силы тяжести, двойное ускорение. Хороший бонус у парня, но разработчик, похоже, сам знаком с каратэ по не самым лучшим фильмам.
Ловлю посетителя в воздухе, успеваю ударить два раза, оба – в голову. И – дух вон…
Виртуальное тело моего противника бьётся о стену, каучуковым шариком пружинит и отлетает от стены в мою сторону, так что мне приходится посторониться. Падение, туча пыли. Всё. Сейчас, наверное, контролёр даёт ему в Реале нюхнуть нашатыря, а сам посетитель стонет, чувствуя, что у него каждая кость сломана как минимум в двух местах. Потом это пройдет, но в Виртуал его в ближайшие пару месяцев не затянешь даже обещанием вечной жизни.
Кстати, надо будет узнать про Крейзи – может, он так шутит? Но тогда он ещё узнает, почему я взял себе имя Сизиф. Тот ещё шутник был, если верить древним грекам. То ли ещё будет!
Все эти резвящиеся стрелки начинают меня сторониться, бегая за и от скелетов, минотавров и прочих милейших созданий серийной сборки или ручной работы. Вот за эту бессмысленную суету и не люблю Город.
Виртуал бесконечно велик, но и мал бесконечно. У него нет конца и края – и поэтому нет горизонта. И, где бы ты ни был, ты можешь быть везде. Город, Лес, Горы, Море, Катакомбы, Река, Деревня… Всё с большой буквы, всё в единственном экземпляре, но во множестве проявлений. Когда знаешь, куда хочешь попасть – ты там. Когда тебе всё равно, ты можешь оказаться где угодно. В Городе ли, в Лесу… Или где-то ещё, чему сам дашь имя – с большой буквы. Я, например, первым побывал в Пустыне.
- Привет, Сизиф! – сбивает меня с ног Матылёк. – Слыхал про Крейзи?
- А-то!
- Как там в мире трупов? – запоздало произносит он ритуальную фразу. Или – виртуальную?
- Одним трупом стало больше, - не к месту пробую пошутить я, но, увидев, как настораживается Матылек (точнее – настороживается – у него начинают расти несколько голов на длинных шеях, увенчанные рожами самого гнусного пошиба), добавляю, примирительно подняв руки: - Всё так реально!
Матылёк хлопает меня по плечу, улыбается и исчезает. Через миг с той стороны, куда он рванул, раздается беспорядочная стрельба, взрывы и многоэтажная, не лишённая некоего изящества ругань – парень больше, чем кто-либо еще из страников, любит забавляться с этими любителями компьютерных игр "вживую". Но Матылёк – это не запрограммированные монстры; после встречи с ним игроки обнаруживают, что их "оператор" поседел, часто хватаются за сердце, не выходят из дому без валерьянки, аптечки и туалетной бумаги, и, что самое главное, никогда больше не выходят из Реала.
И – правильно. Нечего им здесь делать.
А что до "изящной словесности" в несколько этажей – это у Матылька коды такие. Он предпочитает клавиатуре звуковые команды, а свои коды программирует сам – чем ярче выразишься, тем эффектнее действие. Он потому и Матылек, а не Мотылек. Потому что без мата тут никак.
А вообще у нас тут всё как у людей.
А люди встречаются, люди влюбляются…
- Привет, Лена! Как там в мире трупов?
Моя Елена Прекрасная вздрагивает, услышав вопрос, оборачивается…
Улыбается.
- А, это ты, Сизиф.
Будь на моём месте Матылек, на его лице Лена могла бы увидеть то, что уже увидел я, неудачно пошутив про "на один труп стало больше". Она бы увидела настороженность. И услышала бы много очень неприятных, но действенных фраз… Но на моём месте был сейчас я. А вот Лена – что она делает здесь?
В прошлый раз я не спросил толком, да и не вошли мы ещё в собственно Виртуал, были в "предбаннике".
Но теперь…
- Как там в мире трупов?
Ты ведь стра'ница, Лена? Тогда почему не отвечаешь?
Движение пальцев. Прямой контакт. Это покруче удара ногой, это…
Я не щёлкаю по своей клавиатуре – просто ловлю её руку. Потому что каким-то триста семьдесят шестым чувством понимаю, что за код взламывала она… Так и хочется свободной рукой почесать у себя под черепной коробочкой. Потому что – "чешется". Потому что кто-то пытался "влезть" в эту саму коробочку. Улыбается ещё!
- Что я должна была ответить?
Не зря "чесалось". Она не только догадалась, что я жду ответа – она успела в этом убедиться. Только ответ "считать" не успела. Кажется.
- Всё так реально, - говорю я. А что скрывать? Не у меня, так у другого, но она "прочтёт". К тому же она явная страница, хоть и странная. – Добро пожаловать в НАШ Виртуал.
- МЫ тоже вам рады.
Кафе выныривает из-за ближайшего угла. И игроков не слышно, все тихо-мирно. Всё так реально.
- Зайдём? – спрашиваю я.
- Конечно, - отвечает она.
Если бы она не хотела, кафе могло бы и не оказаться. Или оно могло бы быть на перерыве или на ремонте – я-то всё-таки хотел.
Виртуал – большой такой компромисс между желаниями всех, кто в нём, дающий возможность любое желание осуществить. То же кафе могло быть открыто, но переполнено посетителями. А я мог бы попытаться договориться с владельцем, или увидеть знакомых и подсесть с Еленой к ним – если бы она хотела, чтобы я её уговорил.
Большой компромисс. Между желаниями – и нежеланиями тоже. Потому что нежелание – это тоже желание, а значит и оно может осуществиться. Как там говорится в Реале? Если чего-то очень не хочешь, то это обязательно случится. Только в Реале это так лишь говорится, а здесь…
Ладно, не до того.
- Мороженное или что-нибудь покрепче?
Смеёмся вместе – на нас даже оглядываются. Хвала пресветлым богам, оглядываются не только посетители – подходит и официант.
- Ну? – спрашивает он строго.
Короче, нас выгнали из этой кафешки – мы слишком громко смеялись и никак не могли успокоиться. И хорошо. Компромисс желаний. Как выяснилось, не очень-то мы оба и хотели "мороженного или чего-нибудь покрепче".
- Осень, - неожиданно заметила она, глядя на небо, начинающееся прямо у нас под ногами в этом мире без горизонта.
Когда в глазах девушки горят звёзды – стоит ли смотреть на небо?
Я могу, конечно, сказать, что сам не замети, как… И тогда совру – заметил я, конечно, как поцеловал ее.
- Я же сказала, что похищу тебя.
Не слушаю, не слышу, не замечаю, как…
- Перестань.
Она отстраняется, но сама продолжает держаться за меня – и улыбаться.
- Ты ведь знаком с Крейзи?
Бум! Как по голове дали.
- Почему ты спрашиваешь?
Говорить и целоваться одновременно трудно даже в Виртуале, поэтому мы теперь идём под ручку и просто разговариваем. Я предпочел бы, конечно, целоваться… Но, похоже, мои желания сейчас не доминантные.
- Он потерял оператора.
Она сказала – и я понимаю, что уже не буду узнавать в Реале, правда ли это. Крейзи мог пошутить. Матылёк его друг – это раз; а два – Крейзи мог пошутить и над Матыльком.
Но когда об этом сказала Лена, я понял – правда. И всё было, как рассказал Крейзи. Парни, одинаковые со спины, отключили докторов, машинку. И – всю обойму в пустующего "оператора".
- За тобой тоже охотятся, Сизиф. Смерть нельзя держать в цепях – мир не может без смерти.
- Реал не может, - поправляю я, но сам чувствую, что очень неуверенно это говорю.
- Не только Реал – весь мир.
- Но ведь… Крейзи теперь… Смерти больше нет!
Ладонь на лицо – мягко, нежно. Тонкий палец замирает на миг на моих губах, не давая срываться ненужным и глупым словам, словно налагая печать.
- Не говори, Сизиф. Думай. Чувствуй. И – делай что-нибудь. Я не хочу тебя потерять.
Она исчезла – как тень в сумерках. Не поймать, не удержать, не найти.
Смерти больше нет.
И жизни больше нет – прошлой, привычной. Прошлая и привычная – это уже две жизни. А теперь – третья? Какая она?
"- Давно в Виртуале?
- Третью жизнь…".
И становится интересно. Потому что это – не игра.
Прохожу мимо Кербера, чешу за ухом каждую из голов.
- Спокойной ночи, Эллада!
Экран гаснет.
Стены кажутся цельными. Кажутся монолитными, неприступными, непреодолимыми.
Кажутся.
Я всё-таки схожу к Крейзи. Хотя бы на похороны.
В Реале мы с ним никогда не встречались.
Оказалось, что его зовут Сергей. Звали.
- Радуйся, Крейзи! – сказал я на похоронах. Кое-кто из присутствующих переглянулся недоумённо, кто-то повертел пальцем у виска, протирая пыль, кто-то бросил осуждающим взглядом. Но четверо поняли.
- Радуйся, Крейзи! – повторил каждый из них, плюнув на осуждающий ропот.
Смерти больше нет.
И жизни больше нет. Прошлой, привычной.
Двое стояли в хвосте пришедших проститься с Сергеем-Крейзи. С его "оператором".
Эти двое были похожи как братья, особенно, если смотреть сзади – и мне почему-то стало не по себе. У каждого в одной руке был ноутбук, а вторая рука что-то скрывала за отворотом плаща. Любая похожесть меня пугала теперь. А одинаковость со спины едва ли страшнее одинаковости с лица.
Мне стало не по себе. Всё стало как-то не по-моему.
- Ты ведь Сизиф?
Это не один из одинаковых. Это один из четверых, которые поняли и повторили мое "радуйся!".
Киваю в ответ, не выпуская из виду "близнецов".
- Как… - парень запинается на полуслове, но потом таки договаривает, разумно опустив привычное "там", - в мире трупов?
- Всё так реально.
Улыбаемся друг другу – и уходим впятером. "Близнецы" провожают нас, но, хвала богам, или кто там нынче вместо них – только взглядами.
- Кто эти двое?
- А кто их знает! – беспечно махнул рукой Рикошет. Ни в Реале, ни в Виртуале мы не встречались, но были наслышаны друг о друге от общих знакомых, одним из которых был Крейзи.
- Крейзи сказал, что его "оператора" такие вот и…
Рикошет и остальные оглядываются, никого не замечают, и, как по команде, облегчённо вздыхают.
- Как думаешь, что происходит, Сизиф?
- Много будешь знать – не успеешь состариться…
Выстрела никто не слышал. Просто Рикошет вдруг дёрнулся, и в груди у него появилась здоровая дыра, кровь из которой забрызгала меня с ног до головы.
Второму разорвало голову, и я бросился в первый попавшийся подъезд – улочка была узкая, дверей предостаточно. Уже захлопывая дверь за собой, успел увидеть, как упал третий. Четвёртый успел в подворотню на противоположной стороне, но туда уже бежали двое "одинаковых со спины". Оба с пистолетами, у одного к тому же ноутбук. Наверняка ещё парочка бежит за нами – за мной и каким-то чудом ещё способным передвигать ноги Рикошетом.
Парень хрипел, плевался кровью – и говорил. Кровью можно не только писать – но и говорить.
- Вир… туал… я прошу, Сизиф…
И – хрип. И – кровь. И в глазах – страх. Страх, что я не успею.
- Я успею, Рикошет.
Дверь в квартиру слетает вместе с петлями. Хорошая, красивая дверь – за такой дверью не может не быть машинки с "выходом". Так и есть. То, что за машинкой оператор, уже не важно – срываю с него маску-шлем, цепляю на голову уже не хрипящему – шипящему пробитым баллоном Рикошету.
Парень-оператор, которого я так грубо "выдернул" из Виртуала, не может сообразить, где он сам, и что здесь происходит. Пусть думает, что это супер-игра. Не до него сейчас.
Компьютер у него – ого-го! И весь запороленный, и на индивидуального пользователя – биоритмы сверяет, отпечатки пальца ему, рисунок сетчатки, плюс словесный код и определитель голоса…
Я "ломаю" всю эту защиту настолько грубо, что грубее – только молотком. Пальцы живут без меня – живут за другого, за Рикошета, давая ему "войти" в Виртуал раньше, чем прекратится его хрип-шипение-свист…
Тишина.
И струйка холодного пота по моему лицу.
- Радуйся, Рикошет. Смерти больше нет.
Хозяин квартиры приходит наконец в себя.
- Что здесь происходит? – и тянется к ящику стола.
Игрок. Из тех, что бегают по Виртуалу, стреляя во всё, что движется. Он и сейчас собирается стрелять. И мне сразу становится скучно. Тоскливо прямо.
Я бью его. По-настоящему. Ногой в голову. Как учили в течение семи лет в секции. Я-то умею это не только в Виртуале.
Хозяин опрокидывается вместе со столом, из открытого ящика которого выпадает автоматический пистолет, уже снятый с предохранителя. Вбежавшие люди в одинаковых костюмах под одинаковыми плащами спотыкаются, один роняет своё оружие, другой поднимает пушку хозяина, не выпуская из другой руки ручку ноутбука…
А мои пальцы сами по себе выбивают дробь по воздуху – короткая команда и "ввод". И тело становится лёгким и быстрым, и воздух держит меня, но не задерживает, и ноги успевают сделать столько движений, что будь противников семеро – они бы просто упали. Но этих только двое – и они просто уже не поднимутся.
Шаги на лестнице – значит, туда нельзя.
Руки продолжают свою самостоятельную жизнь. Этот код – "стена-туман" – я придумал сам, и работает он только с моей машинки.
И работает он только в Виртуале.
Но стена пропускает меня и смыкается за спиной. И следующая. А здесь уже соседний подъезд, а в нём есть чёрный ход – люблю эти дома старой планировки, поэтому они, наверное, и попадаются мне так часто в Виртуале.
Не думать – двигаться. Шевелить ногами. Мозгами будем шевелить потом – если будет ещё, чем…
Такси – то, что надо!
- У тебя хоть есть, чем платить-то, парень?
- У тебя хоть есть, чем сдачу-то давать?
Водитель почему-то успокаивается при этих словах, и мы едем.
Не домой.
- Куда?
- Катаемся! Покажи мне самое интересное в вашем городе!
Наверное, я слишком выделил интонацией это "в вашем" – он даже обернулся.
Но это – их город. Наш Город – Город с большой буквы. Он не здесь, не в Реале.
Кажется, не здесь.
Но пальцы меньше десяти минут назад перебирали несуществующие клавиши – и я зависал в воздухе, вопреки такой реальной силе земного притяжения; пальцы жали невидимый "ввод" – и я шёл сквозь стены…
Теперь эти пальцы пребольно щипают меня сквозь рукав. До слёз в глазах.
- А я своему малому давно говорю, что нечего сутками сидеть в компьютере, - говорит меж тем водитель. – Иногда луплю даже.
- Ты о чём? – спрашиваю, обратив внимание на то, что даже он говорит "сидеть в компьютере", а не "у компьютера". Они не знают – но чувствуют, что там, "в компьютере" – больше чем просто игры и программы. И не пробуйте меня убедить, что таксист просто случайно оговорился. Случайностей не бывает.
- Ты о чём? – спросил я у него снова, когда он оглянулся.
- Да взгляд у тебя… - несколько неуверенно пожимает он плечами. – Как у этих, что сидят в этих игрушках. А жизнь мимо-то проходит! Они от компьютера-то отходят иногда – поесть там, или ещё в какой сортир сбегать, - а отойти-то и не могут от него! Смотрят, как не от мира сего…
- Высади меня здесь!
Расплачиваюсь.
- А сына не лупи за компьютер.
- А вот это уже моё дело!
Я не бью его по лицу, хотя и хочу это сделать. Просто знаю – сдачу он даст сыну, после того, как "выдернет" его из Виртуала, сорвав шлем-маску. "Выдернет" – и выдерет.
Поэтому я не бью его.
И ещё по одной причине.
Потому что однажды, в ответ на очередную порку, его сын шевельнет пальцами, перебирая несуществующие клавиши, и…
Щипаю себя снова. До слёз. До кровоподтека.
"Ты найди СВОЮ клавиатуру". Так ты сказала, Елена моя Прекрасная?
Пробегаю пальцами по воздуху… Ничего.
"А ты не по воздуху пальцами бегай, Сизиф. Ты найди свою клавиатуру… Ты ведь любишь жизнь".
И то верно.
Теперь ещё одно такси, потом ещё одно – и домой.
- Радуйся, Гестия! – говорю я дому.
Светло и уютно, и стены кажутся сплошными и такими надежными…
Кажутся?
Дом чист. Постороннему надо долго ломиться сюда, а потом и здесь ещё… Не зря же я ставил эту защиту с самоуничтожением при взломе.
- Проснись, Эллада!
Теперь – в Виртуал. Поговорить с Крейзи.
- Как у нас дела?
- Боги благосклонны…
Кербер повизгивает от удовольствия.
- Глупая собака! – говорю, ещё не видя его. – Хорошая глупая собака!
И вхожу в Виртуал. Режим?
"Режим бога".
Ввод.
***
Как всякий порядочный бог, от испуга и неожиданности я начал колебать землю.
Крейзи так мне и сказал потом:
- Заколебал ты…
Чего я собственно испугался? Это же Крейзи. Хороший Крейзи – мертвый Крейзи, можно сказать, несколько переиначив не лишённое своеобразного остроумия выражение первых американских колонистов.
Хороший Крейзи. Лучше некуда.
Только встретил я его в "предбаннике" Виртуала. И хороший до невозможности Крейзи чесал за ухом моего Кербера!
Всё бы хорошо, даже Крейзи.
Но дело всё в том, что "точка входа" у каждого своя. И чужой на входе, да ещё рядом со сторожевой программой, которая на него и в ус не дует и ухом не ведёт…
Нет, ухом-то он ведёт, чучело трехголовое да змеехвостое! Но!
Поколебав для порядка землю, я возмущенно высказал свои претензии всем присутствующим в их наглую рожу:
- Это моя собака!
Вот тогда-то Крейзи мне и сказал сокровенное:
- Заколебал ты…
И добавил, ухмыляясь:
- Испугался?
- Ага! – признаюсь. Потом медленно, но верно прихожу в себя, убирая лишние "божественные длани". Руки, то есть – я их для страховки штук сто отрастил.
- Как там в мире трупов? – продолжая развлекать "мою собаку", поинтересовался Крейзи.
- Всё так реально… - привычно отвечаю я.
- Ты ведь был на похоронах? Моих?
Услышать от Крейзи "я" в отношении собственного "оператора", пусть даже и бывшего? Что-то в лесу сдохло. Что-то очень большое.
- Ага! – подтверждаю как можно более жизнерадостным тоном. – Меня сразу и на мои пригласили, - добавляю, вспоминая послепохоронное приключение. – Я не пошёл.
- Одинаковые такие ребята?
- А ты откуда знаешь?
- Отсюда, Сизиф. Отсюда многое можно узнать.
***
- Зачем тебе такой большой камень? – усмехаются страники, глядя на меня.
Одни из них не знают, другие не понимают, а третьи – и таких большинство – уже смирились. Ну и пусть их!
Я толкаю свой груз.
И это не камень, как кажется им.
А зачем он мне?
Я просто очень люблю жизнь…
***
- Пойдём, кое-что покажу, - приглашает Крейзи.
Он хочет меня куда-то привести, я хочу пойти с ним, даже не зная ещё, куда – компромисс желаний.
Город.
И – новое, никогда ранее мною не виденное здание.
- Это что за бред? Новая игра-лабиринт?
- Это не игра, Сизиф. Игры кончились.
Они одинаковые – люди входящие и выходящие туда и оттуда. Строгие костюмы, отрепетированная походка, причёска одна на всех, волосок к волоску – всё одинаковое.
И ещё – у них ноутбуки в руках. В Виртуале.
- Игры окончились, Сизиф.
И в самом деле – ни одного мало-мальски приличного монстра нам по дороге не встретилось. Да и неприличного тоже.
- Всё так реально… - говорю я, словно какое-то заклинание произношу. Вроде "чур меня!".
- Вот именно, - ухмыляется Крейзи своей обычной улыбочкой. – Ну что? Ху вант то лив форевер?
- Тоже мне, Фредди Меркьюри, - хвалю я его вокальные данные. В Виртуале и я могу петь как Шаляпин, но страники предпочитают здесь делать что-то, чего не могут другие – и поэтому я не пою как Шаляпин. И Крейзи не копирует лидера "Queen" – у них и без того теперь много общего. Крейзи провыл "кто хочет жить вечно" своим реальным голосом, который вкупе с полным отсутствием музыкального слуха дарит поистине непередаваемые ощущения. Шаляпин так точно не споёт – просто не сможет. Рука не поднимется. – Кто эти парни? – спрашиваю я, кивая на одинаковых.
- Это Виртуал, Сизиф. Знакомься.
"Алиса, это – пудинг. Пудинг – это Алиса!" – мгновенно приходит в голову. Причем пудинг напоминаю себе я. Сейчас начнут есть – не успев познакомиться.
Дальше и впрямь всё было как в плохом сне или в хорошем боевике. Потому что нас заметили.
"Алиса, это пудинг…".
- Готов? - спросил Крейзи, усиленно не замечая движущихся к нам "одинаковых". Его пальцы уже "бежали" по клавиатуре.
Его пальцы!
- У тебя ведь нет оператора! – уж не помню, шепчу или кричу я от изумления, продолжая следить за его руками.
- А зачем?
Они рванулись к нам – не руки Крейзи, конечно, а эти одноликие ребятки.
- Готов?
И времени для ответа уже нет – пора действовать.
Дробь указательным пальцем – и "ввод".
Я не бегу от них. Ни в коем случае не от…
Прямо на них. Вопреки всем законам логики. Ты ведь меня этому учил, Крейзи? И обнулённая защита становится абсолютной.
Прямо к многоэтажному коробку нового здания, словно кегли, разбрасывая одинаковых на своем пути. Конечно, у них есть оружие. Но у меня – фора, выигрыш во времени, заработанный на их секундном промедлении.
Всё против правил – вот главное правило страника.
***
- Зачем тебе такой большой камень, Сизиф?
Одни не знают, другие не понимают, третьи – и таких большинство – уже смирились
- Зачем тебе такой большой камень?
Потому что это против правил.
Потому что я очень люблю жизнь.
***
Вспышки разрывов сминают пространство – и я вхожу в подпространство. Не знаю, есть ли оно в Реале, но здесь его не может не быть. А дальше – перемещение без движения. Я здесь – и вот я уже там, которое теперь здесь, которое теперь я.
Рядом появляется довольный Крейзи – и сразу шагает сквозь стену. Я – следом. Через миг стена за спиной становится дырой – но нас там уже нет.
- Куда дальше?
- Возвращайся в оператора! – орёт Крейзи, кидаясь навстречу парочке "близнецов".
Я успеваю заметить, как он размазал "одинаковых" по стене – и шагнул сквозь эту стену. А я – в оператора…
- Как у нас дела, Гестия?
Дом молчит. Всё ясно без слов. Та штука, что целует мой затылок, может быть лишь стволом пистолета. Ясное дело, дом не стал устраивать в себе конец света – потому что я был в нём. Аутодафе не произошло. А выдернуть меня из Виртуала Эллада не могла – я сам ставил запрет.
И вот те раз.
- С кем имею честь?
Мне не ответили. Во всяком случае, я не могу считать ответом удар по затылку. Свет померк перед глазами.
Вой Кербера…
Потом – тишина и темнота.
***
- Фамилия?
За ярким светом вижу лишь строгий костюм и смутное пятно вместо лица.
- Вы у меня спрашиваете?
- Нет, у себя! – у пятна в костюме отвратно с чувством юмора. Впрочем, мне тоже не до шуток.
- Ну, сами и отвечайте.
Что-то пишет. Какой анахронизм! Писать на бумаге чернильной ручкой! Он, наверное, ещё и расписаться меня попросит в конце. Так и скажет: "Распишитесь в конце". А я ему: "Это ещё не конец", - и откажусь расписываться…
- Фамилия?
- Это вы опять у себя?..
Тяжёлая затрещина даёт мне понять, что мы с пятном отнюдь не наедине. Есть ещё кто-то, кто даёт затрещины. Как сурово, однако, устроен мир – если есть тот, кто даёт, обязательно должен быть и тот, кто получает.
Пятно в костюме что-то держит в руках, и это что-то смутно напоминает мне моё удостоверение личности. И как нашли только? Я сам не мог, например. Сразу видно, профессионалы!
- Будем говорить?
- А мы чем занимаемся? – спрашиваю у любопытного сверх меры пятна, втягивая голову в плечи – мир, он, знаете ли, суров.
Похоже, вопросы здесь задаю не я. Во всяком случае, отвечать мне никто не спешит. Вместо этого снова спрашивают.
- Знаешь, в чём виноват?
- Виноват – не знаю!
- Неразрешенное воздействие на Виртуал организованной группой, повлекшее причинение существенного морального и физического ущерба двум или более гражданам… - Заметив моё очевидное недоумение ("Виртуал" – официальный, закрепленный в законе термин? Где я был, что такое пропустил?), пятно добавляет сурово: - Незнание закона не освобождает от ответственности.
- А для вас закон не писан? Людей отстреливать?
- Всё в рамках. Крайняя необходимость, необходимая оборона интересов общества и отдельных граждан при противоправном посягательстве на их жизнь и здоровье…
Зеваю. Похоже, мой светлый собеседник сейчас не цитирует какой-нибудь кодекс, а сам слова подбирает. "Необходимая оборона при противоправном посягательстве"! Значит, во-первых, обороняться необходимо именно этим противоправно посягающим, а во-вторых, значит есть и вполне правовое посягательство на жизнь и здоровье! Я конечно не юрист, но из языков знаком не только с Паскалем и Бейсиком. По-русски могу, английский без словаря… А с кем приходится беседовать? "Необходимая оборона при противоправном посягательстве"!
Эх, помню, хотел папа, чтобы сын юристом стал. На первой лекции сын уснул, со второй сбежал, на третью не пошёл. И вот теперь, похоже, буду вынужден прослушать весь курс. Ох, ты! Прослушал!
- О чём вы? – переспрашиваю.
- На какие средства ты вообще живешь, Игорь?
- На ваши не посягал! – завожусь я от звуков своего реального имени. Когда тебе в школе в шутку говорят: "Пошёл бы ты на вы!", поневоле имя своё разлюбишь. А кто там на вы ходил – Игорь ли, Святослав, или ещё какой Вещий Олег – это всем по барабану гулкой дробью.
- Ты нигде официально не работаешь, - мягко укоряет меня светлое пятно, взявшее на себя, похоже, роль скорбного ангела. Умом скорбного. – Иногда – сторож, иногда – грузчик…
- Это было так давно, что можно уже забыть! Кроме того, всякий труд у нас почётен!
Он не слушает меня – он говорит со мной:
- …чаще – незаконное программирование, взломы охранных систем крупных корпораций…
- Взломы – по просьбе разной степени важных руководителей этих самых корпораций, - вяло отмахиваюсь я, зная, что всё равно зря. – Они свои системы безопасности проверяли на надёжность, и я им в этом помогал. Никто не жаловался. Мы даже трудовые соглашения заключали на разовые заказы.
- А разрешение у тебя есть на занятие такого рода индивидуальной деятельностью?
- Усы, лапы и хвост! Вот моё разрешение!
Дальше уже даже не обращаю внимания на его вопросы и свои ответы – они не имеют значения. Причём, для спрашивающего тоже. По схеме работает. Дурацкие вопросы ни о чём, клиент начинает зевать… А потом – о главном его спросить, когда он почти спит.
- Свет можно выключить?
Это не он задал свой Самый Главный Вопрос. Это я. Простейшая защита – не дожидаться следующего вопроса, спросить самому. Разрушить заложенный в программу алгоритм. О мелочи спросить, о пустяке – но схема поломана. Правда тогда могут начаться новые оплеухи – не хочешь по науке, получишь по затылку. По лицу-то бить не станут…
Тот, что стоял сзади, обходит мой стул – и бьёт по лицу. Закон не писан дуракам – и тем, кто его охраняет.
- Справился, здоровяк? – сплевываю ему на ботинок (попал!) кровь из разбитой губы. Следующий удар – носком ботинка под рёбра. Похоже, им тут всё можно.
- Может, я лучше стану на вопросы отвечать?
- Конечно, так ты станешь отвечать лучше, - и новый удар под рёбра – для закрепления пройденного материала.
- Где твои машины? Я имею в виду – для входа в Виртуал? – пятно в костюме снова с нами, и я разумно полагаю, что лучше беседовать с ним, чем с представителем такого сурового мира оплеух и пинков. А любитель ещё своё получит…
Пару адресов "сдаю" легко и даже весело, заранее предвкушая, как встретит в моё отсутствие нагло ломящихся через запертые двери незваных гостей локальным концом света на ограниченном пространстве умница Гестия. Домашний очаг полыхнёт покруче Хиросимы.
- Какая защита?
- Никакая, - говорю. И они, похоже верят – в дом, где меня взяли, они-то вошли при мне, поэтому и вышли из него. А насчёт того, что защита "никакая"… Не буду же я им объяснять фокус с "обнулённой" защитой. И "никакая" в данном случае значит ещё и то, что "никакая не поможет". Но в этом пусть убедятся на месте. Это им за Крейзи, Рикошета и тех парней, чьих имён я даже не успел узнать.
- Надеюсь, вы понимаете, что будете содержаться под стражей и лишены возможности работать с Сетью?
- Свидания и передачи-то разрешены?
- Конечно! – пятно делится на две неравные части улыбкой от уха до уха. Лица разглядеть так и не могу.
Безликий. Как в Виртуале.
- Крейзи вы убили?
- Ваш друг был "остановлен" нашими оперативниками при попытке запрещённого воздействия на всеобщую Сеть, грозящего моральными и физическими травмами гражданам-пользователям, а также изменением и повреждением самой глобальной информационной сети. Так что – крайняя необходимость и необходимая оборона законных интересов и прав…
- "Оператор" был беззащитен.
- "Оператор" сам по себе был безопасен… - перебивает меня пятнолицый, и тут же умолкает, прикусывая себе от досады язык.
Поздно.
Болтун – находка для шпиона. "Операторы", значит, для них безопасны!
Игры кончились.
- Уведите задержанного!
Досадует пятно-вместо-рожи – на себя за болтливость, на меня за усидчивость.
В камере нас было четверо.
- За что сел? – спрашивает растатуированный здоровяк с лицом человека, не подозревающего, что после счетов и арифмометров уже изобрели компьютеры. Впрочем, арифмометры для него, скорее всего, тоже загадка вроде летающих тарелок. – А? За что?
- За решётку.
Этому я ударить себя не дал. И через пару минут уже был в одиночке. Так-то лучше. Теперь – спать.
Уже перед самым погружением в сон, рождается мысль.
Насчёт того, что, засыпая, я ведь тоже оставляю "оператора". А куда ухожу?
Оглядываюсь.
Это явно не Виртуал. И не Реал, в котором остался пустующий "оператор".
Что же тогда?
Не морочь себе голову, Сизиф! Это всего лишь сон.
Приснилась мне Лена-Елена Прекрасная. И я похищал её, и воевал из-за неё всю жизнь, и прошёл через Ад, и отказался от Рая…
И – она улыбалась мне.
Хороший сон.
***
Стены имеют уши. Стены скрывают души. Молчи, умеющий слушать. Молчи – и слушай.
Или - иди и смотри?
- Радуйся, Сизиф! – говорит мне она и улыбается.
А стены имеют уши, стены умеют слушать.
- Радуйся, Лена. Что ты делаешь здесь?
Она улыбается. Стены слушают. И понимают даже меньше, чем я.
- Я пришла тебя похитить, Сизиф.
- Покоя ты меня уже лишила. Теперь хочешь забрать меня всего?
- Да, - улыбается она. – Только и всего. А вот покой мы оставим в этих стенах…
Её пальцы "бегут". Невидимая клавиатура, наверное, кипит от напряжения.
За дверью грохот – кто-то пытается открыть замок, торопится.
Лена тоже спешит. Попытайся сейчас кто сосчитать на глаз её пальцы – ничего у него не получится. Я насчитал дюжину.
Кто-то ломает ключ в замке – ничего-то у него не выходит. Дверь в камеру, похоже, берут штурмом. А вот и тараны. Удар…
Один, последний щелчок – правым мизинцем по клавише "ввод".
Дверь падает – вход открыт.
Мы входим в Виртуал. Мой "оператор" бездумно таращится на одинаковых ребят, ворвавшихся в его скромное пристанище. Один из них плюется словами, которых я не слышу, и достает пистолет и кобуры. Другой бьёт его в челюсть и отбирает оружие. Потом бегло осматривает моего "оператора", щупает пульс, заглядывает в пустые глаза…
Рядом со мной заливается радостным лаем Кербер.
- Хайрэте, Эллада! Радуйся! – привычно приветствую я Виртуал. Я никогда не забываю поздороваться с ним – как никогда не прощаюсь с Реалом.
Просто я очень люблю жизнь. Уж и не знаю, за что.
Особенно теперь, когда смерти больше нет.
- Как там в мире трупов? – спрашивает у меня Крейзи. Хороший Крейзи – потому что мёртвый. Вечно живой – как Ленин.
Оглядываюсь, замечаю запоздало, что Лены-то как раз рядом уже нет.
- Всё так реально… - отвечаю, всё ещё не веря в происходящее и продолжая глупо озираться. – Лену не видел?
- Какую?
- Прекрасную…
Крейзи смеётся – думает, шучу.
- А с Рикошетом что?
- Он здесь.
- Это хорошо…
- Он здесь умер. Сначала там, потом здесь.
Ты боишься, Крейзи? Почему твой голос кажется мне чужим? С чего это ты решил тембровой программой воспользоваться? Волнение прячешь?
- Кто его?
- Одинаковые… Он теперь совсем умер?
Ты меня об этом спрашиваешь? Ты – первый страник? Ты – первый страник без "оператора"? Ты – открывший, как казалось, дорогу в бессмертие? Спроси что попроще.
- А ты? – спрашиваю я, просто не зная, что ему ответить. – Ты – совсем умер?
- Значит, ты считаешь, есть и третий слой? Реал, Виртуал – и?..
- И…
Я не знаю уже, что и думать, Крейзи. Давай попробуем вместе. То, что одна голова хорошо – это глупость. Спроси у Кербера.
- Матылёк где? Надо обмозговать всё это.
- А что там у тебя в Реале?
- Это тоже надо обмозговать.
И мы выходим из "предбанника". Почти боги. Почти бессмертные.
Совсем недавно у нас были жизнь и смерть – и казалось, что больше ничего нет. Совсем недавно мы обнаружили, что жизни и смерти нет – и поверили, что больше ничего нет.
Оказалось, что есть нечто большее, чем ничего.
"- Значит, ты считаешь, есть третий слой?..".
Это тоже надо обмозговать.
А пока – пальцами по невидимой, несуществующей, но почему-то отвечающей на команды клавиатуре. Прямое воздействие…
- Опаньки! А я, блин, вас как раз ищу, за ноги вас и с третьего этажа! – очень по-детски радуется нам с Крейзи Матылёк.
Странно, до чего часто вижу я улыбки в последнее время. Кажется, я и сам улыбаюсь.
- Как там в мире трупов? – спрашивает между тем Матылёк. У меня, конечно.
- Всё так реально… Всё как здесь.
Коробка нового здания громоздится где-то за квартал от нас, стремясь заслонить собою небо, не имеющее границ, стараясь накрыть землю, не знающую про горизонт.
Тень. Ровная, прямоугольная, холодная, пугающая, похожая на смерть.
- Видали какая фигня? – кивает на отбрасывающую во все стороны тень башню нового строения Матылек. – Гнойный свищ! Я пробовал проломиться в центр, когда кто-то устроил диверсию, пробив одну из внешних стен… Но эти парни мгновенно коды поменяли, такие там защиты понавтыкали…
"Кто-то" улыбается в две глупые рожи, слушая Матылька.
- Ваша работа, уроды? – лыбится он. – А вы знаете, что я едва не прошёл Виртуал насквозь, когда меня по вашей, блин, вине выкинуло оттуда?
Вот так-то! Виртуал - насквозь?
"- Значит, ты считаешь, есть третий слой?..".
Переглядываемся с Крейзи, что не ускользает от всевидящего взора возмущенного нашим затянувшимся молчанием Матылька.
- Надо обмозговать всё это, - примирительно предлагаю я.
И Матылёк не спорит.
А потом уходим в Пустыню. С большой буквы. Я нашел её первым, теперь идём туда втроём. Где те дьяволы, что будут сулить нам награды, ввергая в искус?
Один песок вокруг. Вместо земли – песок. Вместо неба – песок. А воды здесь нет. Песок один – Пустыня всё-таки. Горизонта здесь тоже нет.
***
Девушка сдёргивает шлем-маску с головы. Пальцы замирают над клавиатурой – но не так, как учат "десятипальцевые" самоучители. Совсем немного – но не так, чуть в стороне, словно стандартная клавиатура ещё продолжается влево… Туда, где сердце.
Лицо, освобожденное от маски, всё-таки ещё остается некоторое время в плену того, что было там, и глаза смотрят в пустоту – глаза видят не то, что здесь.
Здесь всё так реально, а там…
Пустыня. С большой буквы П, всем пустыням Пустыня, Пустыня-бог, троичная и единая, бесконечная и безначальная.
И в пустыне – трое, думающие над тем, чего же больше нет – смерти или жизни.
- Значит, есть третий слой?…
Это забавно – и девушка улыбается, продолжает улыбаться, уже не видя троих в пустыне. Трое – взрослый уже человек, мальчишка, и с ними дух бестелесный.
Так хочется стать дьяволом-искусом, что она не удержалась, и, не надевая шлем-маски, пробежалась по клавиатуре, несколько раз слепо, но уверенно ударив мимо кейборда. Чуть слева – там, где сердце…
Он вздрогнул и оглянулся.
- Радуйся, Сизиф.
- Лена?
Мальчишка и "дух" тоже оглянулись. Удивились они не меньше своего приятеля – потому что, в отличие от него, ничего не увидели.
- Ты чего, Сизиф?
- Сам ты – чего, Матылёк!
- Скажи ему, Крейзи!
- Матылёк прав – чего ты, Сизиф?
А Сизиф улыбается – будто что хорошее ему привиделось.
Не здесь привиделось – но не надо снимать шлем и возвращаться из этого "не здесь", потому что нет никакого шлема. Зато "не здесь" – есть.
- Хочешь, к ногам твоим положу мир? – спрашивает он у той, которую видит не здесь.
- Кто кого искушает? – улыбнулась она.
Alt+F4.
Закрыть окно.
В небе пусто…
- Я согласна на мир, Сизиф, - улыбается девушка, глядя в пустой экран монитора. – Рай в шалаше тоже подойдёт..
***
Где-то на самой грани ощущений заливается лаем трехглавый пёс.
***
Где-то одинаковые со спины люди в строгих костюмах решают для себя, что делать с пустующим "оператором" того, кто известен в Виртуале под именем Сизиф.
***
Где-то…
Не здесь.
Девушка улыбается.
Enter.
И манна небесная сыплется с небес в Пустыне с большой буквы П.
***
Целую секунду дверь была взрывом…
Целую секунду взрыв выплёскивал в комнату людей, похожих, как игрушки серийного производства. Не как близнецы – именно как игрушки. Потому что лиц не было, были маски со встроенными респираторами, способными в любой атмосфере найти необходимые составляющие для дыхания, и даже, пусть и не очень долго, синтезировать их, если вдруг всё-таки не окажется естественных.
Они слишком торопились. Той секунды, что прошла после взрыва, было недостаточно, чтобы вдохнуть газ. Но они торопились, потому что не ждали, что обитатель будет ждать, когда газ наконец подействует на него. Они бежали всей толпой – около десяти человек, - чтобы схватить, прижать к полу, к стене, зажать между собой в конце-концов – и удержать до тех пор, пока газ всё-таки окажет достаточное воздействие, когда можно будет отпустить кажущееся безжизненным тело.
Они шагали сквозь ещё не утихший взрыв, словно сами были его частью.
Целую секунду.
Пальцы ударили по клавиатуре. Голографическая проекция посреди комнаты, сверкающая немыслимой тысячецветной радугой, выгнутая подобно лукавой улыбке, гласила:
"Целую, мальчики!"
А сразу за восклицательным знаком последовал взрыв – взрыв навстречу взрыву.
Тела в защитных (в смысле и цвета и функций) костюмах кеглями разлетаются в стороны, продавливая своим весом хрупкие стены, не имеющие окон, в комнате с единственной дверь, целых две секунды назад бывшей взрывом, изрыгающим пламя, газ и людей с оружием.
Единственная дверь?
За обожжённым проёмом бывшей двери были люди – в бронекостюмах и в строгих тройках, с автоматическими винтовками и с чемоданчиками ноутбуков в руках.
Единственная дверь?
Да, так было – две секунды назад.
Спроецированная на центр комнаты шаловливая надпись-улыбка тает, уступая место иному рисунку.
Дверь.
Не настоящая, конечно – тоже проекция.
Люди в бронекостюмах, оглушенные двойным взрывом, отброшенные к стенам, либо ещё не успевшие войти, бросаются к тонкой фигуре, поднявшейся в заполнившем комнату дыму и шагнувшей в сторону нарисованной двери.
А газ всё ещё не успевал подействовать, да и никто не успевал.
- Целую, мальчики! – смеётся-издевается девичий голос, а фигурка, окутанная дымом и пылью, похожая на привидение, шагает в "открывшуюся" дверь-голограмму, из-за которой пробивается яркий свет.
Когда люди в бронекостюмах, успевшие отлепиться от стен или ворваться через обугленный проём, сталкиваются посреди комнаты, нарисованной двери уже нет. И девушки тоже. Только струйка дыма под потолком изгибается, становясь похожей на улыбку.
"Целую, мальчики!".
Дым тоже "нарисованный". И после восклицательного знака – третий взрыв.
Четыре секунды назад это была обычная комнатка-номер в гостинице для людей, чья жизнь не отягчена излишним грузом богатства.
Дым и копоть. Отблески пламени. Люди в защитных костюмах выносят своих товарищей, с которых маски слетели при втором или третьем взрыве, на которых газ успел подействовать.
- Где она?
Один из бронекостюмов, снявший маску сам, но всё равно ещё не совсем твердо стоящий на ногах, сплевывает под ноги спрашивающему и цедит сквозь зубы:
- "Целую, мальчики!". Поцелуйте меня в зад, уроды! Я вам больше своих людей не дам! Мы ловим людей, а не нарисованные фантомы с киношными спецэффектами!
Строгие костюмы равнодушно переглядываются, пожимают одновременно плечами.
- Это не фантом, капитан. Просто вашим людям стоило быть порасторопнее.
Капитан явно хочет плюнуть снова – уже повыше чем в первый раз, но сдерживается. С трудом.
- А людей вы нам дадите, капитан, - уверенно заявляет один из костюмов, открывая ноутбук, и больше уже не глядя на опешившего от такой наглости оперативника.
Капитан всё-таки сплевывает (правда, всё-таки под ноги), резко поворачивается кругом и уходит к ждущей внизу машине.
Строгие костюмы во всю стучат по клавиатурам своих переносных машинок, не обращая уже внимания на окружающее. Одни, которые надели шлем-маски – в Виртуале. Другие стоят рядом, следя за состоянием "вышедших", готовые вернуть их обратно в Реал, если возникнет необходимость.
- Игрушки у них… - бормочет капитан. Его люди постепенно приходят в себя – газ был не смертелен, распоряжение на этот счёт однозначно гласило: "Взять живой".
- Всё зло от баб! – говорит один из оперативников.
- И от компьютеров, - добавляет другой. И все кивают, размышляя о том, стоит ли наорать на жену и выпороть детей, если вернувшись, застанут чад у мониторов, занятых очередной "ходилкой", или попробовать поиграть самим – выслушав упрёки жены в невнимании, но побив таки поставленный отпрыском рекорд.
А у капитана перед глазами стоит хрупкая призрачная тень в дыму посредине гостиничного номерка, а в ушах звучит насмешливо:
- Целую, мальчики!
***
Матылёк выругался. По привычке, наверное, даже не давая каких-либо команд своей машинке – просто от души. Хакер-матюгальник, чьи взломы были на первый взгляд грубее многоэтажной брани, но при детальном рассмотрении - так такой изыск! Его и узнавали по "грубости" работы. Только доказать ничего не могли. А потом Матылёк нашёл для себя Виртуал, и вот…
Матылёк выругался. Изящно, изысканно, можно даже сказать – куртуазно. Надо будет ему сказать – тоже ведь в качестве ругательства использовать будет словечко. Он умеет – то же слово "сугубый", например, слетевшее с его уст в чей-либо адрес (будь то человек или машина, или жизнь вообще во всём своем многообразии) было равносильно смертельному оскорблению. В лицо плюнуть было бы мягче. А взломы Матылька не примитивны – оригинальны, просто непосвящённому этого не понять. Для непосвящённых это просто – мат. Для посвящённых – шах и мат. Красота шахматной комбинации, сочетание не связанных между собой выражений-команд, сбивающих программы с толку, а потом наставляющее их на ум… Шах и мат.
- Ёшкин кот, девятая педаль! На что ты там уставился, Сизиф, в этом грёбаном небе?
- Мираж…
- Кухня китайская… - изумлённо присвистнул Матылёк, когда с "грёбаного неба" посыпалось. – Мороженное! – радостно сообщил он через секунду, попробовав на язык опускающиеся снежинки. И добавил с удивлением: - Шоколадное мороженное, блин, кони вы мои деревянные…
"Снежинки" были белыми – как и положено порядочным снежинкам.
Высунул язык и Крейзи.
- Бифштекс! – вслед за языком полезли у него из орбит глаза. – Реальный такой бифштекс! Средней прожарки!
Я тоже слизнул "снежинки" с ладони. Салат "оливье" – как мама делала. Да, похоже, что не гурманы мы трое, а самые банальные, можно даже сказать – сугубые обжоры. Другим бы, небось, икра какая чёрная, суперсоусы, фугу с маслом…
- С кем это ты болтал, Сизиф? – спросил один из банальных обжор.
- С богиней.
Пальцы сами ищут клавиатуру. И находят.
- Присоединяйтесь, барон! – хмыкнул Матылёк, не бегая пальцами, а стуча кулаками, словно его "клавиши" были с ладонь размером.
Крейзи, не оригинальничая, выбил ту же команду просто пальцами – как положено, как все… Безумие какое-то. Матылёк-то ладно – он свободен, его "оператор" сидит перед машинкой со шлем-маской на башке, всё как положено. Но мой-то валяется в каких-то застенках – и вряд ли его подпустят даже к калькулятору. А Крейзи вообще черви уже по тарелочкам раскладывают: "Передайте мне вон тот кусочек, будьте так любезны, пожалуйста!".
Безумие…
- На что это похоже, Сизиф?
- Что – это?
- Всё это. Виртуал.
Чтобы ответить, мне не надо копаться в сети, перебирая многочисленные энциклопедии, задавая общие черты окружающего безумия, не давая ему имени… Сеть ответила бы сама, и сама дала этому имя. Но я не нуждаюсь в её помощи – я знаю ответ. Это больше всего напоминает смерть.
- Не смерть, Сизиф, - с умным видом заявляет Крейзи, первым узнавший, что смерти больше нет. – Не смерть. Мир смерти. А мы – исторгнутые души, вольные, либо невольные вернуться.
Это я проходил. Об этом я читал. Царство мрачное Аида.
- Ты не прав, Крейзи. Из царства мёртвых почти никто не возвращался. И уж мало кто входил туда добровольно.
- Ну, тебе виднее. Тесей, Геракл, Орфей, Одиссей…
- Сизиф опять же, блин! – давит лыбу Матылёк. Это он не про меня – "опять же, блин!". Это он про того, чьё имя я ношу. – Тот вообще дважды обманывал смерть, - добавил он, гордясь своей информированностью. И, понимая, что выбивается из имиджа, добавил: - Рассолёный огурец!
Кто же этого не знает, Матылёк? Сизиф заковал Танатос в цепи – и люди перестали умирать. Зевс послал Ареса - сурового бога войны, и тот освободил смерть, которая, не долго думая, первой жертвой избрала хитреца. Но тот всё предусмотрел – и жена его не спешила принести погребальные жертвы, и Сизиф отпросился из Аидова царства, чтобы провести с супругой профилактическую беседу – и не вернулся, проведя с ней вместе ещё немало весёлых деньков и ночей…
Короче, вместо Танатоса – доверчивой смерти, послали хитреца Гермеса – проводника душ, душевода, душеблуда. Клин клином – как пароль кодом. Гермес забрал Сизифа Эолида в Аид – с тех пор катает Сизиф в гору огромный камень и никак не может завершить свой труд. Как зацикленный алгоритм – шаг за шагом, пока за предпоследним вновь не последует первый.
- Всё равно не то, - говорю. – Хотя и похоже. Но вот тебе, например, Крейзи, как вернуться? И – куда?
Думаем мозгами, думаем пальцами, думаем всей системой – Интернеты, Даркнеты… Нету ответа и нету.
Вот он!
- В другого оператора! - произносим мы чуть ли не хором, и переглядываемся, как новые ворота с баранами.
- А потом в Реале придумывают сказки про бесов, вселяющихся в людей. Все эти "изгоняющие дьявола", "имя мне – Легион, адрес мой – www.Легион.com"!
- Но ведь компьютеров тогда не было, туды его в Интернет! – роняет Матылёк рациональное зерно в вязкую почву затягивающих нас фантазий и суеверий.
- А у меня сейчас есть комп? – вскидывается Крейзи. – А у него? – кивает в мою сторону. – Не в компьютерах дело – машинки лишь предлог, талисман, символ – а не средство. Фокусник произносит "сим-салявим" – но делает всё руками, без помощи волшебного слова.
Мы говорим долго, даже спорим, хотя со всем уже согласились. Виртуал – астральный мир.
- Может, его лучше Астралом и звать?
- Может.
- Виртуал – привычнее.
- Тогда уж Вертеп – созвучнее.
***
- Зачем тебе такой тяжёлый камень, Сизиф?
***
- А как же смерть?
- А что смерть?
- Не может так быть, чтобы смерти не было. Ведь предки-то "выходили" без компов – а в смерть верили. А мы тут до чего договорились втроём?
- Смерти больше нет, - удовлетворённо повторил сделанный Крейзи вывод Матылёк. – Нет смерти!
Даже колесом пришёлся. Мальчишка.
Смерти больше нет.
Хочется верить. Но я не зря взял себе имя, которое ношу. Если смерть можно обмануть – значит она есть. А настоящий Сизиф её обманывал. Значит, есть и смерть, и яростный Арей, который её освободит, и хитрый Гермес, который заведёт тебя в Аид.
Смерти больше нет… Не просто "смерти нет", а именно - "больше нет". Абсолютный максимум. Или минимум – обнулённая защита становится непреодолимой, а значит обнулённая жизнь становится смертью, становится максимумом, абсолютом, пиком, вершиной, выше которой…
- С ума сойти можно, - вздыхаю я.
И вижу безумие – в натуральную величину. Потому что песок за спиной Крейзи вздымается холмом, взрывается вулканом…
Только сейчас до меня доходит, что Кербер заливается уже минуты две кряду.
Песок осыпается, являя взору дикую смесь Чужого из популярного во второй половине двадцатого века фильма и Эйфелевой башни. Только голов у этого чучела две.
- Бред какой-то, - улыбаясь, высказывает общее мнение Матылёк и меняет себя. Хакер без бонуса в Виртуал не сунется, а Матылёк как раз из них.
- Ёпрст металлический! Педаль от танка! Акакий Назарыч Зирбинштейн!
Каждая фраза – метаморфоза. Овидий отдыхает со своим бессмертным произведением. Матылёк рос во все стороны разом, выпускал какое-то жуткого вида оружие, постепенно увеличиваясь до размеров медленно, но неотвратимо приближающегося противника.
Рядом с "эйфелевым чужим" бежали одинаковые, как однояйцевые близнецы, люди. Император Нерон мечтал когда-то, чтобы у народа была одна шея – и перерубить её одним ударом. Найти бы то самое одно для всех этих "близнецов" яйцо – и одним ударом…
Яйца поблизости не было – ни в утке, ни в зайце, ни в ларце под деревом.
Жаль.
- Поиграем? – скучным голосом спросил у меня Крейзи.
Мне тоже скучно. Это Матыльку – забава, а нам, бывалым страникам…
- Поиграем, - киваю.
"Режим бога".
"В доступе отказано".
Это как это? Дробь пальцами.
"Введите имя".
Не отвечать. Не отвечать, пока система, так и не дождавшись ответа, не начнет отключаться.
А теперь, как в метро – "осторожно, двери закрываются!".
Но "закрываются" – это ещё не "закрыты".
Вперёд!
Богу не нужно имён – зовите его как хотите! Он будет богом. Бессмертный – значит и безжизненный, значит, нечего терять, значит…
Матылёк уже обламывает "башню". Такого крутого облома противник явно не ожидал, но сдавать не собирается. Ладно, Матылёк и сам справится. А что у нас?
Я строю Лабиринт прямо поверх бегущих. Если кто-то попал в стену – я не виноват. С остальными проведём краткий экскурс в историю компьютерных "ходилок-стрелялок". Здоровье – неограниченно. Боекомплект – неисчерпаем. Уровень защиты – неуязвимость. А что у вас?
Приятно чувствовать себя Минотавром. Я даже сделал себе бычью башку для пущего эффекта.
Дальше была бойня. Кто не стал частью стен при постройке, того я сейчас по этим стенам размазывал. Одного за другим – так, чтобы легче было закрасить, чем отскоблить.
А потом я увидел Нить.
Дошло не сразу.
Только потом – когда уже увидел парня в хитоне и сандалиях на босу ногу.
- Радуйся, Тесей! – реву в голос с визжащим на краю сознания Кербером.
Герой салютует мне мечом. Невозможным мечом. Запрещённым правилами мечом – ибо входящий в Лабиринт идет на убой.
Пока кто-то один не откажется от роли жертвы.
И тогда…
Виртуал – это компромисс желаний и нежеланий. Я хотел встретить достойного противника.
- Радуйся, Минотавр! – улыбается светловолосый герой. У него всего лишь меч – а значит, боекомплект не исчерпаем. Достойный противник? Ну, что ж…
***
Бог шёл в мир. Единый в трёх лицах, в трёх телах. Три сущности пронизали мир насквозь.
Быть богом не трудно – богом трудно не быть.
Бог шёл в мир. Шёл по миру. Шёл миром.
И – был богом.
Один. Единый в трёх лицах, в трёх телах, в трёх сутях, в трёх смыслах, в трёх истинах, противоречащих друг другу, в трёх правдах, лгущих самим себе.
- Радуйтесь, люди! Я пришёл!
И они радовались.
Они – люди. Он – бог.
Они могут верить и не верить в него – потому что третьего не дано. А неверие в векторном отражении – та же вера, просто стрелка направлена в другую сторону, просто общая вера становится в два раза больше за счёт неверующих. Вера-неверие. Третьего не дано.
И только он – один в трёх…
- Радуйтесь, люди! Я пришёл!
И они по-прежнему верят, и не верят по-прежнему же, что, впрочем, одно и то же.
Пальцы бегут по клавишам.
Серия команд.
Ввод!
- Радуйтесь!
***
"Esc", потом сразу – "Enter".
Я не думал, что делаю. Просто это слишком походило на компьютерную игру. Ходилка-стрелялка – я ведь сам решил, что будет так?
Слишком похоже на игру.
А потому – "Esc".
Мне не нужен экран – я и так знаю, что высветилось не нём. "Основное меню". И первая строчка – "Сохранить".
Это слишком похоже на игру.
А потому – "Esc".
А я слишком люблю жизнь.
Поэтому – "Enter".
Сохранить? Конечно, да!
Сохранить жизнь – и себе, и этому светловолосому-голубоглазому.
Ты кое в чём ошибся, герой. Тесей был черноволос, смугл и не велик ростом. Тебя Нить не выведет.
Мы не защищаемся – мы нападаем.
Ничего не вижу от крови, заливающей глаза. Его крови. И куски рваной плоти всё ещё свисают с моих рогов. И белый хитон давно стал красным, и я с бычьим безумием топчу копытами останки в лохмотьях красной тряпки.
Зачем ты умер, герой? Неужели, ты не любишь жизнь?
"Esc". Но теперь не сразу "Enter", а сначала на одну позицию вниз – "Загрузить".
- Радуйся, Минотавр! – улыбается светловолосый. У него меч…
Там, вне Лабиринта, Матылёк и Крейзи сражаются с сотнями противников, давая мне возможность…
Мы не защищаемся – мы нападаем.
И снова – кровавые лохмотья у ног.
"Esc".
Загрузить.
Там, вне Лабиринта, Матылёк и Крейзи сдерживают толпу программ-убийц, давая мне возможность…
- Радуйся, Минотавр! – улыбается светловолосый. У него в руке меч…
Давая мне возможность заставить этого придурка полюбить жизнь! Научить его любить жизнь – так же, как люблю её я.
И я защищаюсь. Не нападаю – защищаюсь. Учу его любить жизнь. Свою, мою…
Кровь заливает мне глаза. На этот раз это и моя кровь тоже. А у моих ног – кровавое крошево, так пугающе похожее на человеческое тело.
"Esc".
"Загрузить".
- Радуйся, Минотавр! – улыбается светловолосый. У него в руке меч… И он не помнит, не помнит, не помнит!
И – умирает, умирает, умирает…
- Да полюби же ты жизнь, сволочь! – бросаюсь я на меч. Грудью – на клинок. Глазами в глаза, в этот взгляд, перепуганный моим поступком.
"Esc".
"Enter".
Сохранить. Во что бы то ни стало – сохранить это чувство в его глазах, сохранить мой крик в его памяти.
- Да люби же ты жизнь, сволочь!
Что дальше? Смерть. Так непривычно.
Что дальше? Что у нас там в меню?
"Начать сначала?".
"Enter".
- Радуйся, Минотавр, - светловолосый не улыбается. И опускает меч. - Радуйся…
А потом он уходит. Не глядя на Нить. Лабиринт выпустит. Я его отпускаю.
Просто я слишком люблю жизнь.
Всё кончено. Матылёк сыплет своими детскими ругательствами, Крейзи морщится от всех этих "ядрёных фень", "ёшкиных котов", "японских городовых" и прочих "ёпрстов". И ещё – от боли. У Крейзи что-то не так с правой рукой.
- Как у тебя, Сизиф? – спрашивает Крейзи в то время, как Матылёк пробует "залечить" ему руку.
- У меня всё отлично.
Я успеваю заметить, как ковыляет согнутый пополам и, похоже, связанный в узел "эйфелев чужой", уходя за горизонт. Уходя живым.
- У нас тоже.
Рядом с "чужим" ползут букашки прочих нападавших, об которых отбил руку Крейзи. Ползут. Двигаются. Существуют. Живут.
У них тоже всё в порядке.
- Что дальше?
Пожимаю плечами. Наверное, где-то сейчас должна высветиться надпись. Что-то вроде "Переход на следующий уровень".
"Enter" мы жмём, не сговариваясь.
Мы готовы.
***
Светловолосый и голубоглазый, совершенно неправильный Тесей салютует вслед уходящим в следующий этап.
Там не будет влюбчивой волшебницы, которая передаст путеводную нить и запрещённый меч. Там не будет героя, который придёт, чтобы вывести тебя из Ада. Там будет только утёс, с которого можно шагнуть в бездну, устав ждать. Устав ждать вестей о смерти – как Эгей; или самой смерти – как постаревший и всеми преданный Тесей на Скиросе.
Не надо ждать смерти или вестей о ней – надо просто любить жизнь.
Неправильный – светловолосый и голубоглазый, Тесей улыбается. Он любит жизнь. И переходит на следующий этап.
"Enter".
Камень третий. Сизиф. Глава вторая. Ритуал.
Часть вторая.
Ритуал.
"…очень люблю…".
Нет времени. Просто – нет. Не то, чтобы его всё время не хватало – нет его, и всё. И нельзя ни поспешить, ни опоздать. Всё вовремя, но всё – зря. Потому что можно больше не торопиться.
- Ты торопишься, Елена.
Нет пространства. Просто – нет. Нет расстояний и объёмов, нет перемещения, а значит, нет и смысла двигаться. Ты всегда всюду и нигде, можешь быть где угодно и где угодно не быть. И быть одинаково ненужным и там, и здесь, потому что ни "там", ни "здесь" нет, и можно никуда не торопиться, потому что всё равно придёшь никуда.
- Ты торопишься, Елена. Ты была там…
Нет вопросов и ответов, нет знания и незнания, и нет смысла быть, а не быть – нет возможности. Задавать вопросы глупо – никто не ответит. Отвечать бессмысленно – никто не прислушается. Можно не отвечать – ни за что. И всё абсолютно безразлично – и нет смысла быть, а не быть – нет возможности. Не к чему стремиться, нечего хотеть, можно не спешить не стараться.
- Ты торопишься, Елена. Ты была там. Зачем?
Что ты ответишь вопрошающему? Задающему вопрос, но не интересующемуся ответом.
Или?..
-Тебе это интересно? – спрашиваешь ты вместо того, чтобы ответить.
- Мне безразлично.
- Тогда почему ты спрашиваешь?
- Почему ты не отвечаешь?
Бессмысленная игра, слова, – как о стену горох, - не имеющие ни смысла, ни веса. Можно не спрашивать, можно не отвечать.
- Потому что мне интересно. А тебе – нет. Ты просто спрашиваешь. А я хочу…
- Чего? – усмехается он. Он уже не хочет даже хотеть – да и не может уже.
- Не знаю… Чувствовать, думать, двигаться, бороться… Чего-то стоить, что-то значить!
Ты сама не замечаешь, что кричишь.
- Попробуй покатать камень в гору, - говорит он, и – что это? – усмехается?
- Они уже на втором уровне…
- Играют, - пожимает он плечами, словно не услышал ничего нового.
- Живут!
- Играют. Им не понять.
- Но страники…
- Помнишь всех этих пророков, миссий, героев без страха, упрёка и угрызений совести, могучих волшебников – входивших на третий уровень, как к себе домой? Что они теперь? Кто они? Игра воображения, сказка, миф. То же будет и со страниками. А остальные так и будут – просто играть.
Мимо идут неразумные и бестелые. Можно причинить им боль, можно приласкать. И там – на первом уровне – кому-то будет хорошо или плохо. Они не будут знать, почему.
- Но они будут искать причину! Не все, но…
- Я уже принял меры.
Одинаковые, похожие на близнецов люди, рождающиеся за тысячи километров друг от друга – с предназначением. Они быстро учатся, выполняют то, что должны, и…
- Что потом?
- Когда?
Нет времени. Просто – нет. Ни поздно, ни рано.
- Ты напрасно торопишься, Елена.
- Я боюсь опоздать.
- Опаздывают именно те, кто торопится. Они потому и торопятся…
***
Хочется хлопнуть дверью.
Хочется нажать жёсткую перезагрузку или просто выдернуть вилку из розетки. Хотя – аккумулятор с практически неисчерпаемым зарядом. Розетки и вилки – прошлый век. Позапозапрошлый.
Тогда – просто напиться и забыться. Не очень женское желание? Это почему ещё? И какие же желания тогда – очень женские?
- Привет, Лена.
- Сизиф?
Ты не удивлена. Наверное, "снять" подходящего мужика для компании – вполне женское желание. А за его спиной – вполне небезалкогольный бар.
- Не хочешь угостить меня выпивкой?
Его заметно коробит от твоего тона. Он даже морщится.
- Извини, - уже мягче произносишь ты, беря его за руку, и буквально чувствуя, как он "тает". – У меня был плохой день, и всё ещё есть плохое настроение. А как у тебя?
- Отлично. Жизнь вообще прекрасная штука, - произносит он рассеянно, будто даже забывая о тебе. Это он зря. Надо вернуть его…
- Ты наверное очень любишь её – жизнь?
Тут главное слово – "любишь". Смысл фразы не важен – можно было спросить, например о сорте пива или о пельменях – "любишь?". А уж он подумает не о пиве и не о пельменях, и даже не о жизни – а о красивой девушке, что сейчас рядом с ним.
- Да, я очень люблю жизнь… - устало соглашается он. Странно, но он все ещё "не здесь". А ведь ты могла бы поспорить, что он влюблён в тебя по уши.
Пиво кажется безвкусным. Что-то не так. Со всем – с тобой, с этим парнем, увлекающимся древностью, любящим жизнь…
- Что ты имела в виду? Когда сказала про клавиатуру? Про МОЮ клавиатуру?
- Не помню. Просто… Наитие…
Глаза в глаза.
- А я нашёл её.
И из его глаз смотрит бог. Живой бог. Не равнодушный бог.
Его пальцы собираются "пробежать" команду… Но потом он машет рукой.
- Извини, Лена. Ты действительно хочешь напиться? Или поищем что поинтереснее?
- Отведёшь меня в Пустыню?
- Там увидишь…
Он хватает тебя за руку – вы убегаете из бара, "забыв" заплатить за казавшееся безвкусным пиво, и тебе жутко весело – и жутко, и весело одновременно, и ты готова идти за ним.
А потом вы оказываетесь в Раю.
- Хочешь, я положу к ногам твоим мир?
И мир у ног.
- Я согласна… - говоришь ты, но не успеваешь договорить. Нет надобности. Потому что видишь – в этом Раю есть шалаш. И в этом шалаше, конечно, тоже есть Рай. И дело не в сексе и не в выпивке – просто этот парень очень любит жизнь, просто из его глаз смотрит бог, просто…
Всё так просто.
И нет времени. Просто – нет. Для вас двоих…
***
- Тебя будут искать? – спрашивает он.
- Кто? - спрашиваешь ты.
Дурацкая привычка – не давать ответов. Дурацкая уверенность в их ненужности.
- Не будут, - отвечаешь ты ему и чувствуешь себя дурой. Человеком себя чувствуешь.
- Кто ты, Лена?
Можно улыбнуться и сказать, что ты – богиня. Можно сказать это без улыбки. И ведь он поверит в обоих случаях.
- А ты хочешь это знать? – ты снова не отвечаешь. Ты снова не человек. Больше? Меньше, чем человек? Вопросы без ответов.
- Хочу.
До сих пор это был Рай. Агнец и лев лежали бок о бок, спокойно тёк, журча, прозрачный хрусталь ручья, в невозможно синем небе кружил орёл…
Сейчас лев порвет агнца в кровавые лохмотья – и даже не станет есть, потому что не голоден вовсе, потому что – сильнее. И пусть не прав – главное, что он лев. Сейчас хрустальный ручей, опьянённый пролившейся в его воды невинной кровью, вздуется порванной веной, превратится в бурную реку, не терпящую преград, сметающую всё на своём пути. Сейчас парящий в чернеющей высоте неба орёл окажется вороном – и спустится пировать дымящимся мясом, ещё не остекленевшими глазами так и не успевшего ничего понять ягнёнка…
- Зачем тебе это, Сизиф?
Впервые он морщится при звуках этого имени. Все мы бываем недовольны своими именами – сколько бы ни было их – и имен, и нас. Похоже, сейчас он назовет тебе своё настоящее имя…
Но он молчит.
- Ты права, называя меня так, Лена, - усмехнётся он, словно прочитав твои мысли, как будто почувствовав твоё ожидание. – Моё имя осталось там, в Реале…
- Ты хочешь вернуться?
- В камеру? В руки одинаковых как близнецы ребят, выпустивших полную обойму в беспомощного "оператора" Крейзи?
- Я слышала ваш разговор… В Пустыне. Крейзи прав – можно войти в чужого "оператора". Простенький код – "переселение душ".
- А обратно? – спрашивает он, в то время, как его пальцы сами по себе, кажется, вовсе без его участия, нащупывают этот самый "код". Нет, не просто фраза, гораздо сложнее – но его пальцы уже рядом… Ещё… Осталось только щелкнуть по "вводу".
- Тем же путём, - отвечаешь ты.
Осталось нажать "ввод".
- А что будет с тем, кто… в кого?
Ему осталось только нажать "ввод".
- Он останется здесь… Навсегда.
Alt+Tab+Del.
Снять задачу?
Да.
- Почему? – удивляешься ты.
- Просто… Я очень люблю жизнь, Лена. Любую жизнь. Должен быть другой путь.
- Ищи, - пожимаешь ты плечами, удивленная его нерешительностью (или всё-таки – решительностью?), и отворачиваешься, чтобы уйти. Навсегда. Пусть любит жизнь – любую…
- Не уходи!
Ждёшь. Ты хочешь остаться, ты…
- Ты - моя жизнь.
Так не бывает. Так влюбляются только люди – глупые, наивные люди, чей век так краток.
Так не бывает. Но так есть. И ты не уйдёшь от него. Где бы ты ни была теперь – от него уже не уйдёшь.
И если он спросит, кто же ты, ты знаешь теперь, что ответить на его вопрос. Не "богиня" – ни с улыбкой, ни всерьёз. Ты – его жизнь. Теперь ты точно знаешь, что ответить – но, конечно, никогда так не скажешь. Потому что так это сказать может только он.
Глупый, наивный человек, чей век так краток.
- Ты - моя жизнь…
***
- Любуешься?
Голос – чуть сзади, чуть справа, чуть свыше.
Сзади – не потому, что ты обогнала его. Потому что пошла не в ту сторону.
Справа – не потому, что слова не доходят до сердца, не потому, что говорящий не хочет задевать твоё сердце, твои чувства. Справа – потому что он прав. Он в своём праве. Он там, где правда, где правота – и они лишь там, где он. А ты пошла в другую сторону.
Свыше… Тебе никогда не достичь его высот. Олимп, Голгофа, Эверест. Ты пошла в другую сторону…
Вслед за тем камнем, что сейчас с грохотом катится от вершины. Вслед за тем человеком, что спускается вниз, вслед за сорвавшимся камнем. Спускается – но не опускает рук. Не опускает голову, не отводит взгляда.
- Это – Сизиф, - сообщает тебе голос сзади-справа-свыше. – Тот самый.
Ты не оборачиваешься на голос, ты смотришь в лицо тому, что не отводит взгляд, не опускает рук…
- Зачем тебе такой большой камень, Сизиф? – шепчешь ты, касаясь губами куска неба меж вами, застывшего, словно прозрачная, но непреодолимая стена.
Смех сзади-справа-свыше.
- Ты пошла не в ту сторону, Елена!
А человек снова толкает камень в гору. От подножия к вершине. А что дальше?
- Потом камень снова сорвётся! – уверен голос сзади-справа-свыше.
Зачем тебе такой большой камень, Сизиф?
И ты никак не можешь понять.
Несколько ударов пальцами – и "ввод".
Выход в Виртуал.
- Что ты сказала? – недоуменно спрашивает он, встречая тебя на пороге вашего Рая-в-шалаше.
- Зачем тебе такой большой камень, Сизиф?
Смеётся. Берет тебя за руки, поднимается с тобой на какой-то холм, с которого можно оглядеть весь этот Рай из края в край.
- Я просто очень люблю жизнь, Лена!
Ты не понимаешь. И всё время боишься услышать голос сзади-справа-свыше.
***
- Знакомьтесь. Это – Матылёк. Хакер из хакеров. Это - Елена.
Матылёк изображает поклон, шокируя своей галантностью Сизифа.
- Целую ручку, о, прекраснейшая…
- Где Крейзи? – обрывает его излияния твой ревнивый герой.
- Ветер ловит, - ухмыляется Матылёк. Мальчишка совсем. Здесь, в Виртуале, нет большой разницы, но всё равно видно – мальчишка. Ершится-ерепенится. Самоутверждается. Приятный мальчик. Только злой, по-хорошему злой. И ещё – запрограммированный какой-то? Хочется пробежаться пальцами по кейборду, разобрать мальчика по полочкам… Не надо. Всё-таки только-только познакомились. "Алиса, это – пудинг. Пудинг, это - Алиса".
- В Виртуале нет ветра, - замечаешь ты. И лёгкий ветерок начинает играть твоими волосами. Ну, конечно – кулаки Матылька мелко отбивают ритм по воздуху. Короткие такие удары, почти незаметные.
- В голове у нас у всех ветер, - откровенно забавляется Матылёк, поднимая очередным порывом твою прическу дыбом. – Только голова-то не у каждого есть! Вот Крейзи и ищет.
Мальчик перестает "махать кулаками", но ветер не прекращается сразу. Значит, Матылёк работает из Реала, сохраняя часть сознания там, не погружаясь в Виртуал полностью, а как бы чуть со стороны. Может глянуть на экран, а может и быть внутри картинки на мониторе – одно другому не мешает. Способный мальчик.
Дракон закрывает собою полнеба, не имеющего здесь границ. Здоровенный такой дракон. Огнедышащий.
- Компромисс желаний? – зло косится на Матылька Сизиф. – Рыцарь без страха и упрёка? От кого бы спасти прекрасную даму?
- Блин… - растерянно соглашается Матылёк и краснеет. Сизиф, впрочем, тоже похож на варёного рака.
Компромисс желаний и нежеланий – в этом весь Виртуал. Твой возлюбленный герой и этот мальчик одинаково хотят совершать ради тебя подвиги, одинаково же желая посрамить соперника у тебя на глазах.
Дракон тяжело опускается наземь, вздымая тучу пыли, в которой его почти не видно.
Потом из пыльного облака, прямо рядом с тобой высовывается оскаленная пасть, разящая наповал одним уже только запахом из не знающей о зубной пасте пасти с густым частоколом огромных зубов.
Ты, конечно, уверена в собственных силах, но уже очень даже не прочь, чтобы тебя кто-нибудь спас.
- Ёпрст!!! – взвизгивает, выныривая из не желающей оседать пылевой завесы, Матылёк, размахивая полутораметровым мечом. И – никаких бонусов, он и впрямь умеет им пользоваться.
Но, оказывается, что у дракона есть ещё и хвост – и одного из твоих защитников отбрасывает в сторону и вверх. Похоже, Сизиф всё-таки больше Матылька хотел тебя спасти, блеснув удалью.
Компромисс.
Серия команд, "ввод" – и Сизифу придётся обойтись сегодня без славного подвига в твою честь.
Но чудовище не исчезает!
"Ввод"!
"Ввод"!!!
Зловонная пасть совсем рядом.
Всё так реально, что тебе даже хочется ущипнуть себя – ущипнуть, чтобы убедиться, что это всё-таки Виртуал.
Голова дракона изумлённо отворачивается от тебя и через миг теряется во всё ещё не спешащем осесть облаке пыли.
Ты кашляешь, слезятся глаза – и ты почему-то вдруг думаешь о том, что, была бы тушь, наверняка потекла.
Удары, вой, крики.
- Ёханый бабай!..
- Ёшкин кот!
- Таганская дивизия!
- Иосиф ты мой Вессарионович!!!
Кричит в основном Матылёк. Ему помогают ещё два голоса, издающие нечто среднее между визгом истерички и кошачьими воплями в марте. Значит, защитников у прекрасной дамы уже трое. Тот самый Крейзи?
Пыль, наконец, оседает.
- Что это было? – спрашивает новое лицо.
- Дракон, блин, - признаётся Матылёк, видя, что скрывать уже нечего. – Большой, блин, зараза!
- Знакомься, Крейзи, - кивает в твою сторону Сизиф. – Это Лена… Елена…
- Прекрасная, блин, - вворачивает Матылек, всё никак не могущий отойти от схватки. Кстати, в руках у него теперь уже два меча. Полутораметровых.
- Так не бывает, - протягивая для приветствия руку Крейзи, киваешь одновременно на вооружение Матылька.
- Это Виртуал, Леночка, - назидательно и злорадно заявляет мальчишка. – Здесь всё бывает… Блин! – добавляет он, разглядывая изрубленную в фарш драконью тушу. – Я, честно, не хотел!
- Ага! – говорите вы втроём в один голос – ты, Сизиф и безропотно ставший на вашу сторону Крейзи.
Матыльку стыдно, но он умело это маскирует. Просто-напросто выходит в Реал. Его безликая тень вскоре теряется, словно унесённая ветром.
- Никогда не думал, что выход их Виртуала со стороны выглядит именно так, - говорит Сизиф, провожая взглядом тающую безликую тень. Кажется, он впервые видит выход со стороны и так близко. – Это же…
- Безликий, - заканчивает за него Крейзи. – И, похоже, это ничуть не удивило.
И ведь он прав.
Словно голос сзади-справа-свыше.
- Я ведь прав? – спрашивает Крейзи.
- Кто ты, Лена? – спрашивает Сизиф.
- Не спрашивайте… Пожалуйста.
Где этот Рай на двоих? Где? Где шалаш, в котором нет места для вопросов, где не надо давать ответов?
Компромисс желаний и нежеланий – в этом весь Виртуал.
Ты очень хотела, чтобы что-то помешало тебе ответить.
Они появились сразу со всех сторон – похожие как близнецы.
И можно не отвечать. Не до того.
***
Они стреляли. Трудно найти аналоги из Реала – трассирующие, разрывные, со смещённым центром, со ртутью в пуле, или что-то из НФ – лазерные лучи, плазменные заряды, вакуумные… Скорее, это что-то из антиматерии, аннигиляция какая-нибудь…
Хлоп! И часть Виртуала стёрта. Закон сохранения информации аналогичен законам сохранения материи и энергии, но согласитесь, это большая разница – быть живым человеком или разбросанными в атмосфере органическими и не очень частицами.
Хлоп! И можно забыть о том камне с удивительно гладкой поверхностью, который казался зеркальным. Можно забыть – и забываешь. Объём информации от этого не уменьшается, скорее даже наоборот – информация не пропадает в никуда, но вполне может взяться ниоткуда, из полного отсутствия информации или из сочетания разных информационных векторов. С материей, вообще-то, то же самое, но в это никто не поверит – информационный вектор направлен не в ту сторону. Скажите какому реальному физику, что материя, вещество, энергия не пропадают никуда – он кивнёт или пожмёт плечами, мол, зачем говорить о вещах очевидных? А вот скажите тому же физику, что материя, вещество, энергия могут появиться ниоткуда. Он кивнёт. И потихоньку, стараясь не раздражать вас резкими движениями, пододвинет поближе к себе телефон и вызовет санитаров.
Хлоп!
Так, пора забыть об этих отвлечённых мудрствованиях, если не хочешь забыться сама. Вспомнить самой себя довольно трудно.
- Лена! Пригнись!
Ты послушно падаешь, пропуская над головой нечто, похожее на пламя. Протуберанец? Сизиф, солнышко ты моё, ты где таким вещам учился? И ведь не опалило же, не задело даже!
Хлоп-хлоп-хлоп!
"Разрывы" идут по окружности, отрезая площадь боя. Даже интересно, что задумали одноликие.
- Сизиф! Они не по нам! – удивленно сообщает швыряющему протуберанцами светилу рядом со мной Крейзи, опуская внушительнейшего вида пушку. Или что там у него в руке? Метла? Отбойный молоток? Впрочем, оружие это меняется с каждой минутой, так что не стоит задумываться над тем, что же оно из себя представляет. Программа-шут, действующая по своему усмотрению, но всегда эффективно, хотя бы уже потому, что всегда неожиданно – даже для владельца.
Сизиф тоже останавливается.
Хлоп-хлоп-хлоп! – бегут странные разрывы по кругу с нами в центре.
- Что они делают?
- Почему вы у меня-то спрашиваете? – прикидываешься ты наивной провинциальной девочкой, впервые приехавшей в столицу с целью стать звездой, но ещё не разучившей эту популярную позу. – Ты вот, Крейзи, местный – пораскинь мозгами-то!
- Не так буквально, Крейзи!.. – пытается остановить его Сизиф. Но поздно.
Вспышка сверхновой на месте недавно занятом Крейзи – и лучи по диаметру отчерчиваемой хлоп-разрывами окружности. Наверное, именно это в Реале и зовут озарением.
Хлоп-хлоп…
От вспышки-Крейзи на миг меркнет в глазах, потом зрение возвращается – вместе с силуэтом Крейзи, а потом и самим им во всей красе, вернувшимся в псевдо-реальную свою форму.
- Когда это кончится, Сизиф… Или лучше ты, Леночка – скачаете меня в Интернет!
Хлоп-хлоп-окружность почти завершена.
- В смысле? – спрашивает Сизиф у своего друга.
- Они создают локальную сеть в глобальном пространстве Виртуала, Сизиф. И мы с тобой сейчас станем программами в эдакой очень маленькой сеточке, и искать нас… Короче, искать нас будет не нужно вовсе – стоим у всех на виду, открыты всем ветрам как в поле чистом. Так и сотрут – вместе со всей локальной сетью.
Хлоп-хлоп…
- Лена, возвращайся в "оператора", - очень серьёзно говорит Сизиф. Просит, приказывает. Более того – командует. Я не успеваю понять, что он там пробежал пальцами, прежде, чем щёлкнул… Не "ввод". Перезагрузка? На мою машину со своей – даже не дублируемой в Реале клавиатуры? Быстро же учится мой герой с богом во взгляде!
Остальное я вижу уже на мониторе. Всё так реально…
Одноликие похожи на хохочущих бесов.
Забавная игра – в виртуальную смерть. Кое-кому из реальных людей противопоказаны игрушки, где персонажа могут убить – отрицательно влияет на психику. А тут…
Окружность уже завершена – она теперь выглядит словно арена в огненном кольце – костры? прожектора? И в центре – двое. Крейзи изменил форму – что-то вроде льва, но грива огненная – буквально. Аж искры сыплются. Клин клином – неплохое решение. А Сизиф…
- Сизиф, нет!
Монитор тебя не слышит. Ты сейчас перезагружаешься – не машинка твоя, а ты сама, Елена Прекрасная. Перезагрузка. Все не сохранённые данные будут утеряны.
Твой герой просто шагает навстречу огненному краю арены.
- Нет…
Он не слышит. Перезагружайся, Лена. Все не сохранённые данные будут…
Голос. Сзади-справа-свыше.
- Забавное зрелище?
Он спрашивает. Он не знает, что такое забавно, что такое страшно, что такое больно. Он не знает – ему всё равно.
Его нет на мониторе. То есть, есть – отражение, упавшее на экран поверх картинки, отражение, не знающее, что там происходит.
- Они ведь погибнут! – кричишь ты, отворачиваясь от монитора, от отражения поверх картинки – к тому, кто его отбрасывает. Там он – поверх всего. Здесь – сзади-справа-свыше.
- Ты пошла не в ту сторону, Лена.
- Да пошёл ты!..
Вслед за твоим криком и "машинка", оставшаяся сейчас за спиной, вспоминает, что у неё есть звуковая карта. И с удивительной прямотой компьютер сообщает, куда именно стоит идти твоему равнодушному собеседнику. В нескольких вариантах. В нескольких направлениях.
И всё это – голосом Матылька. Грубияна, никогда ещё не употреблявшего при тебе нецензурщины. А теперь из динамиков неслось такое… Взломщик работал, что называется, от души.
- Этого не может быть, - недоумённо звучит сзади-справа-свыше, когда ты поворачиваешься к монитору, а потом тонкие пальцы тянутся через твоё плечо к твоей клавиатуре…
Наверное, ты и впрямь пошла не в ту сторону. И ногти, на маникюр которых было столько потрачено нервов и времени, впиваются в чужую кисть, тянущуюся к твоей клавиатуре, разрисовывая её багровыми полосами…
А хлоп-окружность на мониторе сжимается.
А Крейзи вдруг пропадает из самого центра огненной арены.
А голос Матылька несётся из динамиков:
- Я скачал Крейзи! Сизиф, на тебя у меня нет памяти! Выходи в "оператора"!
А Сизиф стоит на самом краю хлоп-окружности, стоит, хотя знает, что это опасно. Но возвращаться ему сейчас в "оператора" ещё опаснее – оттуда можно будет уже и не выйти, потому что выйти будет уже нельзя – если одинаковые с лица ребята надумают выпустить обойму в "заполненного оператора". Даже не обойму – хватит одной пули.
Окровавленная кисть сзади-справа-свыше дотягивается всё-таки до клавиш, и хлоп-окружность сжимается быстрее…
Хорошая вещь – кресло на колесиках. Умные люди придумали, предусмотрительные. Можно оттолкнуться – и отлететь от машинки, отлететь, опрокинуться вместе с тем, кто сзади-справа-свыше, не давая ему снова коснуться клавиатуры…
А на мониторе творится странное.
Сизиф машет рукой – и ещё одна окружность вдруг пересекает огненную арену по диаметру под прямым углом к ней. И в эту перпендикулярную плоскость, забывая про реальные законы гравитации, ступает Сизиф, замирает в её центре, параллельно земле, снова машет рукой…
Хлоп-окружность, и новая, перпендикулярная ей, нарисованная взмахом руки страника, не довольного своим именем, пропадают одновременно. Только, если хлоп-окружность сначала сжимается до точки, а потом исчезает, то вторая начинает вращаться, превращаясь в сферу с человеческим силуэтом внутри. А потом эта сфера расширяется, заполняя весь экран, вытесняя одноликих чертей.
Рука сзади-справа-свыше дотягивается снова до клавиатуры. Чуть сбоку, туда, где расположены "виртуальные кнопки".
Поздно. Монитор уже пуст. Абсолютно.
- Как он это сделал? – удивляется стоящий сзади-справа-свыше.
- Что он сделал? – удивляешься и ты.
Монитор пуст. Мёртв…
Ещё через миг ты остаешься одна перед навёрнутой машинкой.
Это две большие разницы – машинка навороченная и машинка навёрнутая. Это очень различные навороты.
А перед глазами – надпись, которой, конечно, на самом-то деле нет на мёртвом, слепом и глухом мониторе:
"Перезагрузка. Все не сохранённые данные будут утеряны".
***
С богом удобнее всего встречаться в Реале, где всякий облик – лишь маска, скрывающая истинную суть. Вам удобно. Слыхали, небось, как являлся своей очередной смертной жене Зевс Громовержец в истинном своем облике? Ну, не слышали, так читали, наверное. И что было дальше? Кучка пепла…
Поэтому с богом удобнее всего встречаться в Реале. Лучше всего в каком-нибудь храме. Конфессия не имеет значения. Был бы минарет – ты зашла бы и туда, не особо заботясь отсутствием паранджи.
Церковка. Обычная, православная, обшарпанная, облезлая – недогляд старых. Со знаком зверя и матюгами на грубо выбеленной стене – проделки молодых.
Внутри – пахнет пылью и слежавшимся временем. Очень долго лежавшим временем, не смотря на то, что церквушке – едва ли больше полувека.
Солнце заглядывает в застеклённые оконца и в щели меж досками в окнах заколоченных – храмец божий готовился к ремонту, снаружи вдоль одной из стен стояли перекошенные леса. Чем дольше лес, тем больше бог. Ремонт откладывался уже второй год, и церквушка чесала облупленной маковкой пасмурное небо, стыдясь отсутствия позолоты на маленьких купольцах, подставляя стены ни в какое время непереводимым нищим и попрошайкам, греющим убожество стен убожеством тел. Даже храму бывает холодно и обидно. Даже храм бывает жалко.
Священник, довольно немолодой уже, посмотрел с укоризной, недовольный твоей молодостью и, что уж скромничать, красотой. Не молительница – искусительница заявилась в дом божий.
Едва удерживаешься, чтобы не показать батюшке язык. Удерживаешься.
И остаёшься наедине с богом, глядящим сурово сквозь полотно старинной иконы.
Глаза у бога – синее неба, глубже моря.
В глазах у бога – безбожно пусто.
Глаза – как зеркало – заполнены тобою,
Так почему от этой встречи – грустно?..
- Радуйся, Елена! – молчит тебе в глаза бог.
- Где он? – спрашиваешь ты у бога.
Столько раз прокрутить предстоявший разговор в голове, в душе – чтобы теперь задать глупый вопрос.
- Ты у меня спрашиваешь? – голос бога звучит как всегда сзади-справа-свыше.
- Не можешь же ты всегда не давать ответов!
- А могу я не знать ответов на некоторые из вопросов?
Иконка вспыхивает яркими красками, это заметно редким молельщикам, батюшке, таращащему удивленные глаза.
Пусть удивляются – а ты видишь не лубочную иконку. Монитор. Очень навороченной машинки монитор. Надо только нащупать клавиатуру.
Запрос.
В доступе отказано.
Пароль – имя Бога.
В доступе отказано.
Другое имя…
В доступе…
Ещё одно – у бога много имён!
- Я не знаю ответа, Лена. Это другой уровень.
Не веришь – и перебираешь все известные тебе Его имена во всех возможных транскрипциях.
В доступе отказано.
- Я не знаю ответа, Лена. Это другой уровень… - в голосе смотрящего сквозь монитор иконы – усталость. И ещё – удивление.
- Это другой уровень.
- Уровней всего три! Где мне его искать?
- Это – другой…
В глазах темнеет от обиды и злости на беспомощного бога. Хочется порвать, разбить иконку, хочется что-то сделать, чтобы сделать хоть что-то!
- Леночка! А я вас сразу узнал! Ещё со спины! Блин!
Матылька ты узнаешь сразу, хотя в Реале он и выглядит моложе даже, чем в Виртуале.
Парень на скейтборде в храме божьем вызывает у батюшки такую реакцию, как если бы он беса встретил. Бес был изгнан немедля на пару с искусителем в твоём лице и теле. На прощанье ты строишь святому отцу глазки, заставляя его истово креститься обеими руками сразу.
- Как ты меня нашёл? – интересуешься у Матылька, когда вы отходите на достаточное, чтобы не попадать лишний раз в поле зрения людей верующих, но колеблющихся, расстояние.
- Да я и не искал особо, - пожимает твой спутник плечами. – Я тут Крейзи выгуливаю – очень уж он по Реалу соскучился.
Встретив твой недоумённый взгляд (синее неба, глубже моря), Матылёк снова пожимает плечами и добавляет чужим каким-то голосом:
- Зря, кстати, соскучился. Всё так же реально, как было.
Чужой голос кажется знакомым, хоть и немного искаженным.
- Крейзи? – спрашиваешь ты, вглядываясь внимательнее в ясны очи лыбящегося Матылька.
Не глаза – два монитора. А за ними – две машинки. А за ними – два "оператора"…
Матылёк и Крейзи.
Тебе только кажется – или глаза у мальчишки разного цвета?
- Да ладно вам, Леночка! Пойдёмте, я вам всё объясню!
И ты послушно идёшь следом, одновременно дублируя себя в Виртуал. Без машины сложно, поэтому почти сразу возвращаешься. Сразу после того, как увидела, что рядом с тобой идут двое. Там они, конечно, безликие, так как не "погружены" в Виртуал, но угадать, кто же именно эти двое, не составляет труда.
- А что с Сизифом? – уже в Реале спрашиваешь ты у обоих.
Матылёк оборачивается. Глаз у него по-прежнему всего два. И в Виртуале рядом с твоей тенью скользят только двое безликих. Так что же с Сизифом?
- Мы надеялись, вы нам поможете разобраться, - произносит Крейзи. И добавляет: - Блин…
Вот уж в правду – блин. Комом.
***
Все, наверное, видели эти здоровенные шахматы, где фигуры в человеческий рост, а поле – чуть меньше футбольного? Детская болезнь левизны, юношеский максимализм, зрелая гигантомания…
Наверное, у Матылька именно это и есть – или что-то из той же серии. Незрелый максимализм, недетская такая гигантомания. У него клавиатура… Несколько великовата. Он и впрямь на ней кулаками "играет". Это мы пальчиками бегаем, а тут эдакая макивара. А у клавиш ещё и амортизаторы – чтобы нажать, надо именно ударить, и покрепче. Постоянная тренировка.
- Это что?
- Это моя машинка! – гордо хмыкнул Матылёк, покровительственно, как ему кажется, мне подмигивая. – Грандиозно?
Очень подходящее слово, блин, - подумала я, но промолчала, ограничившись кивком.
- Присоединяйтесь, Елена Не-знаю-как-по-батюшке! – пригласил этот юный гигантоман, набирая-набивая пароль – что-то там "по-матушке". Этажа в два-три.
Он был уже в шлем-маске, поэтому уже входит в Виртуал. Я потерянно ищу второй шлем, но Матылёк уже из вне советует мне следить за экраном из Реала.
- Сейчас будет кино!
И было так.
На экране, в пейзаже виртуального Города, нарисовался, выбравшись из тени, тип мужской наружности, чем-то кого-то напоминающий… Компромисс изображений – словно два лица слились в одном, стремясь остаться узнаваемыми.
Я знала, что такое возможно – я видела Двуликого Януса в упор. У него не два лика – у него два в одном.
А лица человека на экране начали "разливаться"… Зрелище то ещё – мне захотелось себе налить.
Вы видели кентавра, "выпрыгивающего из седла"? Я видела. Но то, что я видела сейчас на экране, было круче во сто крат, чем "спешивающийся" кентавр.
- Круто, да? – интересуется Матылек, от которого по ту сторону монитора отлипает наконец Крейзи.
- Вы теперь делением размножаетесь? – интересуюсь, продолжая тупо пялиться в экран. Похоже, микрофон в его шлем-маске работает на широкий радиус восприятия – эти двое там меня слышат.
- Почкованием, - буркает Крейзи, с явным неудовольствием оглядывая себя и своё недавнее вместилище – Матылька, чей "оператор" сейчас лупит кулаками по своей буфф-клавиатуре, рисуя себе бонусы. Что-то ослепительно яркое, скрывающее в себе кучу оружия. Кстати, вовремя – к ним бегут несколько рисованных уродов, и мальчишка медленно и с удовольствием закрашивает их кровью экран. Игрушки ему всё!
Когда стало спокойнее (там, в Виртуале), я пошла следом. Через нот-бук, найденный возле "грандиозной" машинки. Хотя, могла бы и напрямую… Но пусть сегодня удивляют они меня.
Короткая вспышка – прохожу "прослойку", не задерживаясь. Здравствуй, Виртуал!
- Как это смотрелось снаружи?
- А что это было?
Они объяснили мне то, о чём я уже могла догадаться, да и догадалась наконец сама.
Матылёк просто-напросто (хорошенькое – просто!) "списал" Крейзи из того хлоп-круга. И – на дискетку. Буквально. Заархивировал, ещё там что-то… Поместился – благо, и дискета была - ого-го! А с дискетки уже – в своего "оператора" сгрузил позднее. Вот вам и раздвоение личности. И сдвоение – её же. Их же… Как там у сатирика в двадцатом веке? "Мы же, вже же…".
- Я из их локальной сеточки…
- Из хлоп-круга, - автоматически поправляю я, давая предмету обсуждения привычное мне название.
- Ага! Я, короче, прямо в их сети быстренько создал ещё одну – в отличие от ихней, соединённую с общей, с Виртуалом то есть. А чтоб не закрыли выход – я Крейзи сначала в Интернет скачал. Здорово быть в паутинке, Крей? Набором информации? Единички-нолики?
- Сам попробуй как-нибудь. Кстати, у тебя в башке почти такая же мешанина, что и там. Нолики одни…
Голова идёт кругом. Из мира в мир (Реал и Виртуал все же миры) – ладно. Но в Интернет? Всё равно, что душу в скульптуру мраморную вложить. Крейзи – как прообраз будущих Галатей и Командоров. Вдохните жизнь в холодный камень – пусть тоже дышит полной грудью, пусть кровью каменное сердце обольётся – и бьется, бьется…
- Так не бывает, - шепчу, не веря.
- А вы нам, Леночка, и расскажите – как бывает? Я вот Сизифа искал всеми возможными и невозможными способами… Мы с Крейзи искали… - поправляется под насмешливым взором Крейзи-Командора (или Крейзи-Галатеи?) Матылёк. – Короче, Крейзи мне рассказал, как искать – нет Сизифа ни в Реале, ни в Виртуале. Ну, если не считать пустого "оператора" в застенках у ребят, одинаковых с лица. А ведь душу вне живого "оператора" совсем убить нельзя! Это каждый знает! А "оператор" евоный – целёхонек. Только души нет.
- Разума нет, Матылек, - вздыхаю, собираясь кое-что им объяснить.
- Значит, душа на третьем уровне? – без всяких моих объяснений догадывается Крейзи, не-имеющий-тела. – И как он называется – третий? Первый – Реал, второй – Виртуал, а третий?
- Ритуал.
- Я так и думал.
Хорошая улыбка у Крейзи. Живая. Не скованная телом, а, что называется, до ушей. И глаза смеются.
- Три уровня, мальчики, - объясняю, не обращая внимания на оскорбленного моим обращением Матылька. Мальчики они рядом со мной. В сто раз пра-пра-…-правнуки годятся - если по реальному возрасту. – Только первый не Реал, а как раз Ритуал. Ритуал – душа. Виртуал – душа и разум.
- Реал – душа, разум и тело?
- В общих чертах.
- Какого чёрта! Что за Ритуал? Шаманские камлания, Господь везде ссущий и Господь в езде сущий, "отче наш, иже еси на небеси", человеческие жертвы и прочая муть? – ещё больше, чем обращением "мальчик", возмущается подобным отрывом от реальности Матылёк. – А если я, блин поминальный, атеист?
- Тогда, блин, захлопни поддувало и сопи в две дырки через тряпку! – обрывает его Крейзи. – А как туда войти? Сизиф там? А как он смог? А кто ещё знает?
- А кто ж его знает, Крейзи…
Я не знаю. И даже тот, который сзади-справа-свыше, который вроде бы всё знает – даже он не знает.
- Я и сама хочу Сизифа найти.
- Зачем? Так – поюзить, или он впрямь тебя зацепил?
- А ты ревнуешь, что ли?
Матылёк вспыхивает – и исчезает, оставив на память о себе безликую тень, слепленную из отпечатков его разума и души, которые он сейчас забрал с собой в Реал. А здесь – отпечатки, следы, тени…
- Ревнует, - улыбается виновато Крейзи. – Кто ты, Лена?
- Если я скажу, что богиня – поверишь?
- А как ещё относится к богам? – пожимает он плечами. – Только верить или не верить.
- Нас ещё и любить можно…
Не понимает. И даже не верит. Пожимает плечами. В Ритуал поверил сразу, а вот в то, что богов можно любить…
Только верить, Лена-Елена-Леночка. А любить тебя? Это только для Сизифа. Любовь – она ведь тот же бесполезный труд. И так же тяжела – и для Сизифа, что катит этот камень в гору, и для камня, и для горы.
- Нас ещё и любить можно, Крейзи.
- Это уже Третий уровень, Леночка.
- Первый, Крейзи. Любить, знать, творить. Душа, разум, тело.
- Или – ненавидеть, не понимать, разрушать. Бесчувственность, безумие, трупы. Всё так реально.
Наверное, он прав. Но ведь любит же меня Сизиф! И мальчик Матылёк – ревнует. И… и… И я ведь тоже люблю! Разве нет?
- Давайте найдем Сизифа. Я вас прошу… Крейзи? Матылёк?
Крейзи кивает. А Матылёк с той стороны, лупя кулаками по клавишам, зажигает в небе звезду. Для меня. Знамение.
- Это значит – да?
- Ага, блин… - нарисовывается рядом улыбающийся Матылёк. А слёзы, что сейчас утирает его "оператор", здесь не видно. Но я-то смотрю и оттуда тоже – из Реала. А в Ритуале слёзы и вовсе скрыть невозможно.
Короче, мы начали искать снова.
Сизифа.
И приключения – на эту самую, что между спиной и ногами. На поясницу.
И приключения не заставят себя ждать – этой самой чувствую.
***
- Как его звали-то? По-настоящему? – спросил после очередного безуспешного поиска Матылёк. – Имя ж нужно знать, блин!
Все мы когда-нибудь бываем недовольны своим именем. Поэтому мало кто знает, что Крейзи, например – очень даже Серёжа. Матылёк так и вовсе – Денис. А Сизиф?
- Сизиф он и есть, - вздыхает Крейзи, а у меня перед глазами – горный склон, громадный камень и человек, идущий вперёд и вверх, заставляя этот камень подниматься. Они потом вернутся – но тот ли это будет человек? Тот ли камень? Что там на вершине, что снова и снова заставляет их возвращаться? Возвращаться другими…
- Значит, ты вот так запросто – локальную сеть в Виртуале нарисовал? – спрашиваю я у Матылька, стыдясь, что даже не могу назвать им имени человека, которого – люблю?
- А что проще? Коротенькая цепочка, выход в космос и в Крейзи… Всё зациклить вокруг Крейзи, поставить простенькую защиту, чтобы с окружающей сетью не смешался – а потом на дискетку его милого, в единички его и в нолики!
- А объём памяти?
- А я его наизнанку вывернул! – хвалится мальчишка. Как у любой точки – внутри-то ноль, но вокруг – вся Вселенная. А площадь поверхности и изнутри и снаружи – одна и неизменная. Стремящаяся к нулю. Вот я и обнулил Крейзи…
- А может ты случайно и Сизифа – того? Обнулил? – интересуется с той стороны монитора Крейзи. – В себе поищи-ка! А лучше надень шлем и дай мне войти – я сам в тебе покопаюсь!
- Тоже мне патологоанатом, - бурчит Матылёк, но "впускает" Крейзи.
И начинают копаться… Интересно, я бы в себя так впустила чужой, более зрелый разум, к тому же – безвозвратно утративший собственного "оператора"? Мало ли, что ему придет в твою голову – ещё вытеснит…
- Это не ваша почка? – бормочет в Реале Матылёк голосом Крейзи. – А что у нас с печенью? Малыш, в твоём возрасте столько пить…
Руки, а потом и всё тело мальчишки начинают мелко дрожать. Словно от боли, словно пьяный хирург без наркоза тупым скальпелем его вскрывает… А ведь не так давно он его ещё и "выгуливал" – уступая власть над телом, над своим "оператором" - пусть и не надолго.
Я бы так смогла?
Я бы…
- Уф! Пусто в тебе, Матылёк! Особенно в голове – там вообще абсолютный вакуум, меня чуть не засосало.
- Ну, спасибочки! Утешил! А то я уже сомневаться в себе начал – а нечем сомневаться-то! Слава богу!
И экран полыхнул нестерпимо ярким светом.
Прямое воздействие… Блин…
- Радуйся, Лена! Это твои друзья? – ласково спрашивает экран, не позволяя видеть Крейзи по ту сторону. – Те самые?
- Это что за в бога-душу-мать? – лупит свою клавиатуру-макивару Матылёк, словно собирается "кнопочки" как кирпичи поразбивать. Вдребезги-пополам. Трам-пам-пам, тара-рам! В бога-душу-мать…
В дверь стучат, но занятый отработкой своих клавиатурных ката Матылёк, этого не слышит. Дверь падает внутрь квартиры – но Матылёк этого не видит. Он занят богом по ту сторону экрана, он лупит его хуками и апперкотами, кажется, сейчас начнет ногами махать.
Следующий удар он наносит кейборду головой. Лицом примерно в "Alt", украшая серое красным. Не раздумывая, по-прежнему не снимая шлема, теперь уже глядя на происходящее в комнате с экрана, который сейчас весь – его лицо, оттуда управляя собственным телом, Матылёк действительно начинает работать ногами. Только не по клавишам. Сначала – того, что приложил его головой о кейборд, потом ближайшего за ним…
Потом – крик Крейзи: "Бросай оператора, Мат!", и тело Матылька обмякает, и уже никак не реагирует на бьющего его прикладом по затылку спецназовца. То ли потерял сознание, то ли спрятал.
"Рисую" дверь – прямо перед собой, посреди комнаты.
Переписываю "оператора", обнуляя его, "выворачивая наизнанку" словами Матылька – и ухожу в Первый слой. В Ритуал. Если переносить с собой обнулённого "оператора", то почему-то в Ритуал гораздо легче, чем в Виртуал. Всё, что останется в Реале от вынесенного тела – тень. Вроде безликих в Виртуале.
Слышу в спину возмущённый голос одного из ворвавшихся в квартиру ребят в форме:
- Опять та же баба, чёрт! Всё зло от них!…
Он ещё пускает очередь – но тени это до фени, а тело у меня с собой. Лишь бы там "оператора" Матылька не задел.
А теперь, из Ритуала – на шаг назад, в Виртуал. Сейчас не до чувств и переживаний – сейчас, чтобы всё это пережить, думать надо. Думать, что же делать.
Город оказывается вокруг меня, такси оказывается под рукой.
В Виртуале тоже есть Церковь. С большой буквы. Даже не Церковь – Храм. С большой буквы "Х". Пантеон. Дом всех богов, архитектура которого узнаваема в той мере, в какой ты хочешь её узнать. Готическая суровая прямолинейность и византийская изящность католических соборов, золотые купола православных церквей, пагоды, минареты, пирамиды… И не отличишь, где кончается одно и начинается другое – одно другому не мешает, и видишь лишь то, что хочешь. Хоть себе молись – и узнаешь на образах своё лицо. Или не узнаешь – смотря по тому, как хорошо ты знаком с собой. Даже неверующие находят здесь то, что хотят – пустоту на иконах и унылые очертания какого-нибудь казенного дома вокруг.
Компромисс желаний.
- Я ждал тебя, Лена.
Вздрагиваю испуганно. Замираю настороженно.
- Что ты делаешь здесь, Сизиф?
- Я ждал тебя, Лена, - повторяет он. – Я столько думал о тебе… Здесь это очень естественно – думать. В Реале – делать, в Виртуале – думать…
- В Ритуале – чувствовать.
- Значит, Ритуал? Подходящее название.
Кого ищут в храме, Елена Прекрасная? Кто твой Сизиф, поднимающийся вверх, не смотря на всю тяжесть ноши, чтобы вернуться, не смотря на лёгкость?
- Ты был наверху?
- А где здесь верх?
Шаг вверх – и потолок стал полом, и мир стал с ног на голову, и…
Кого ты встретила в храме, Елена Прекрасная? Бога?
- Кто ты, Сизиф? Теперь?
- Хочешь, я назовусь Лаэртом? Говорят, мой тёзка так и сделал – откуда бы ещё у Одиссея Лаэртида взяться этому таланту – спускаться в Аид и возвращаться обратно? Не от Лаэрта же, кормчего "Арго"…
Не хочу.
- Хочешь, я назовусь Зевсом? Когда-то мой тёзка назвал это имя одному речному богу, чью дочь соблазнил сам… Бог поверил – очень на Зевса обижался. А тот – на моего тёзку, потому что Сизиф не дурак – у Зевса же её и спрятал, дочку-то речного бога. Она и сама верила, что с Зевсом у неё все это было… Главное знать имя бога – и знать, кому его назвать, а кому им назваться. Хочешь, назовусь Зевсом?
Не хочу.
- Хочешь, я назовусь Сизифом?
Не хочу.
- Хочешь?..
Не…
- Игорь меня зовут. Папа с мамой постарались. Радовались. А радости без горя не бывает, рассудили должно быть, вот и имечко подобрали – Игорь. Радость, значит, которая и горе тоже. Правда, это я сам для себя решил, почему они так меня обозвали – они, наверное, и не задумывались об этом. И горе, и горы… Как мне было не стать Сизифом?
Горы, горе…
Тем ли возвращается Сизиф с вершины? Тот же ли камень он возьмёт в очередной раз – или каждый раз новый?
- Зачем тебе такой большой камень, Сизиф?
Говорят, в древности люди укрывались в храмах – под защиту богов. И их не смели трогать.
Двустворчатая дверь распахнулась от удара.
У них ужасно похожие лица.
Хлоп-хлоп-хлоп!.. Окружность вокруг нас – нас двоих. Та самая – "хлоп-окружность". Похоже, бог оставил тебя, Елена Прекрасная.
- Подойди ко мне ближе! – звенит сталь в голосе Сизифа. Сталь – и усталость. Даже сталь устаёт.
Знакомый взмах рукой – и мы уже в другой окружности – под прямым углом пересекающей хлоп-круг.
Хлоп! – линия разрывов замкнулась, но и рука завершила движение – и оба круга схлопываются в точки. В какой из них окажемся мы?
- …ближе ко мне!..
Одинаковых вокруг нет. Да и самого вокруг – нет. Вообще ничего нет. Только мы.
- Где мы? В Ритуале?
- Ты чувствуешь что-нибудь?
И вдруг я понимаю – холод. Банальный физический холод.
- Но ведь… Это не может быть Реал! Тут всё так… нереально! Тут ничего нет!
- А это и не Реал. Это полный Unreal, Лена. Понимаешь? Это – изнанка миров!
Я уже ничего не понимаю. Полный Unreal.
***
- Я просто очень люблю жизнь, Лена…
Камень третий. Сизиф. Глава третья. Unreal.
Часть третья.
Unreal.
"…жизнь".
Хлоп-окружность – забавно… Со стороны – когда не знаешь. Хлоп! – и круглый ноль. Вот тогда не до смеха.
Матылёк создал уменьшенный вариант Интернета за несколько секунд – наверняка ведь была готовая программка, только надо было успеть запустить… Успел – и Крейзи по-прежнему с нами, и Крейзи по-прежнему Крейзи.
Троичность я понял и принял сразу. Известно ведь, что бог троицу любит, он и сам – троица. Отец, сын, святой дух. Плоть, плоть от плоти (в том смысле, что не плоть уже), которая разум, ну и душа бесплотная, само собой.
Выход из хлоп-окружности нашёлся сразу – другая окружность, перпендикулярная плоскости Виртуала и Реала одновременно. Одновременно – потому что из одного мне надо было бежать, а в другой – нельзя возвращаться.
И – ничего не могу понять, ничего не могу сделать. Только чувствую – страх, усталость, ненависть даже…
А ещё – любовь. Во всю душу, во всё небо.
А ещё – чувствую, что жив.
- Привет, Сизиф.
Рикошета я узнаю сразу, хотя почти и не знал его до его смерти в Реале.
- Я думал, ты мёртв, Рикошет.
- А ты не думай… Здесь.
И я не думаю – чувствую. Чувствую, что жив. И я жив, и Рикошет, которого я успел "скачать" в Виртуал.
- Как там в мире трупов, Сизиф?
- Всё так реально, - на автомате слетает с языка. – А как здесь?
- Все сидят и улыбаются. Дантов Рай – тот самый, что хуже Ада. Ты сейчас тоже сидишь, смотришь невидящим взором, улыбаешься невидимой никому, но счастливой и идиотской улыбкой – и ничего не можешь сделать… Чувствуешь?
- Я могу вернуться.
- А ты хочешь?
А я хочу? Улыбаюсь – как все. Невидяще, невидимо. Мне ничего не надо, я ничего не хочу. Мне не надо знать – я чувствую, мне не надо делать – я чувствую.
Не надо бороться – если можно чувствовать себя победителем.
Не надо напрягаться – можно просто почувствовать себя усталым.
Не надо стремиться, добиваться, любить – достаточно почувствовать…
- Чувствуешь, Сизиф? Ты уже счастлив?
Счастлив ли я?
Так тяжёл камень понимания, стремления – когда можно просто почувствовать.
Так тяжело действие, движение, даже мысль – когда можно просто…
Зачем тебе такой большой камень, Сизиф?
Зачем?!!
Я просто очень люблю жизнь…
- Я просто очень люблю жизнь, Рикошет.
Упрямо кидаюсь в запутанный коридор Лабиринта чувств. Стены – из страхов, из болей, из волнений.
Упираюсь рогами – и толкаю эти стены, заставляя отступить передо мной, толкаю каждый камешек, каждую песчинку, пылинку…
Зачем тебе такой тяжёлый камень, Сизиф?
Стен больше, чем четыре, их даже больше, чем шесть – это не куб, это уже куб в кубе, это лабиринт без коридоров и выходов, с Минотавром, запертым подальше от жизни – всё дальше и дальше, потому что куб в кубе, в кубе, ещё в кубе, и ещё…
- Радуйся, Минотавр! – салютует мне мечом неправильный светловолосый Тесей в этом неправильном Лабиринте. – Ты всё ещё любишь жизнь?
Рычу, мычу, кричу:
- Да!!!
И меч в его руке открывает выход.
Никто так не любит жизнь, как знающий, что такое смерть. Спасибо, неправильный Тесей – на прощание, чувствуя боль в пронзённом сердце, я отвечаю тебе тем же, нанося удар рогами тебе в грудь.
Чувствую боль.
Чувствую…
И всё.
Боль можно чувствовать. Боль можно не чувствовать – но это тоже чувство, то же самое чувство, та же самая боль, только с другой стороны.
Я сам теперь боль.
- Понимаешь? – спрашивает неправильный Тесей.
И мы снова калечим, рвём, рубим то, что мы есть.
И, спрашивая друг у друга: "Понимаешь?", отвечаем: "Нет".
Не понимаю. Не знаю. Это тоже знание, то же самое знание.
Мы не спрашиваем: "Что будешь делать?". Мы делаем.
Смерть – тоже жизнь, та же жизнь.
Кровь заливает мне грудь – моя кровь. Кровь стекает по моему лицу – чужая.
- Смерти больше нет!
Неправильный Тесей смеётся, извлекая меч из моей груди – и рана смыкается, прощаясь с лезвием.
Смерти больше нет? Дурак ты, Сизиф! Это та же жизнь. Нужно только уметь её любить!
Любить…
Её.
Пантеон. Всебожий храм с безумной архитектурой, похожий на все храмы мира.
Компромисс желаний.
- Я ждал тебя, Лена.
Вздрагивает испуганно. Замирает настороженно.
- Что ты делаешь здесь, Сизиф?
- Я ждал тебя, Лена…
***
Хлоп! Хлоп! Хлоп!
Лопаются мыльные пузыри чужого бессилия.
Хлоп! Хлоп!
Я просто рисую круг – и перехожу из плоскости в плоскость, меняя направление вектора гравитации, вектора времени…
Хлоп!
Мыльный пузырь лопается и здесь – только не разрываясь на сотни мелких ошметков, а "сворачиваясь". Взрыв наоборот.
Я держу её за руку…
- Ближе ко мне!
Плоскости хлоп-окружности и нарисованной мною начинают вращаться вокруг общей оси, но в противоположных направлениях, многократно пересекаясь, сливаясь в невидимую ни снаружи, ни изнутри сферу… Не сферу – новую плоскость бытия.
- Где мы? В Ритуале?
Подходящее название – Ритуал. Но это не Ритуал.
- Это полный Unreal, Лена, - вспоминаю я модное словечко. – Понимаешь?
Я и сам не особенно понимаю – и не стараюсь особенно понять.
Изнанка понимания – неведенье. Святое неведенье, когда не знаешь, не чувствуешь, не можешь ничего сделать.
Бегу пальцами по "клавиатуре". Последняя цепь… Ввод… Хлоп!
Хлоп! – это та самая сфера, в которой мы. Она не лопнула – она захлопнулась.
- Локальная сеточка? Вроде тех, что может создавать Матылёк?
Похоже, там у них что-то произошло серьёзное, раз уж Матылек раскидывается подобными ноу-хау. Почти мгновенное создание сети внутри сети, с самостоятельным выходом в Реал, да ещё и блокированная от общей сети Виртуала?
- Это не сеточка, Лена, - объясняю я, ничего не понимая сам. Или только желая – не понимать? Не трудно быть богом – трудно знать об этом. - Это мир. Здесь я могу создать, точнее, разделить то, что есть, на Реал, Виртуал, Ритуал… И ещё что-нибудь.
Она отстраняется – и я не держу.
- Ты – бог?
- Я не знаю. Не хочу знать.
И закрываю глаза – чтобы не видеть только что созданный мир. Богом быть не трудно – трудно знать об этом.
Реал, Виртуал и Ритуал? Или Ад, Чистилище и Рай? Велика ли разница?
- Я согласна на мир у ног, Сизиф, - то ли слышу, то ли вспоминаю я. То ли – боюсь забыть.
И забываю. Теряю память, сознание, мысли – все, которые были, есть и будут.
"Зачем тебе такой большой камень, Сизиф?".
Они не понимают. Они спрашивают не у того – я сам и есть камень. Краеугольный камень, гранит науки, основа мироздания – это себя я толкаю наверх, себя роняю и поднимаю вновь.
"Зачем тебе?..".
***
Как в плохом кино. Когда актёры и режиссёры не знают, не могут изобразить должным образом то, что должно произойти, когда события "зависают"… Пауза, экран на миг становится чёрным. А потом – новая сцена – и надпись внизу или посредине:
"Десять лет спустя".
И мир изменился. Так сильно, что даже незаметно. Те же герои, часто даже в том же гриме и в тех же костюмах, что и "десять лет назад" (если фильм уж совсем плохой), договаривают друг другу фразы, начатые, но оборванные на полуслове чёрным экраном.
Только сейчас и здесь на экране промелькнула надпись:
"Тысячу лет спустя".
Мир изменился – а я даже не заметил этого. Я – камень, толкаемый в гору хитрецом, обманываю его на самой вершине – и, сломя голову, бросаюсь вниз.
Или - не так?
Заставив подняться, доведя этого человека до вершины, я качусь вниз – за следующим.
"Ты не хочешь закатить меня наверх?".
И если он поймет, что главные слова здесь "ты" и "наверх", а не "меня" и "закатить" – я подпускаю его, и мы поднимаемся вместе.
Зачем тебе такой большой камень, Сизиф?..
***
- Где мы?
- Ты боишься?
- С тобой – нет.
И всё-таки и голос, и руки её дрожат.
Вокруг темно и страшно. Темно – потому что страшно? Или страшно – потому что темно? Как в той песне у поэта в конца двадцатого века: "Объясни, я люблю оттого, что болит, или это болит оттого, что люблю?".
Хорошая песня. "Посошок" называется. На прощание, значит.
Темно и страшно.
Сказать: "Да будет свет!"?. И ведь будет – я знаю, я могу, я имею право сказать…
- Да будет вам!
Это не я. Хотя голос знакомый.
- Как там в мире трупов, Крейзи?
- Всё так реально…
И вот уже не страшно, хотя темно по-прежнему. Лена не отстраняется от меня – только уходит прочь её дрожь – убегает ловить бессмысленный страх.
- Как ты сюда попал?
- Не знаю. Матылёк сказал, что нашёл новый слой в Виртуале. "Хочешь, - говорит, - я тебя туда скачаю?". Ну, я и согласился. Знаешь, как он меня скачал? Как текстовый файл!!!
Невидимый в нестрашной уже темноте Крейзи был возмущён до глубины своей не имеющей тела души.
- Представляешь, Сизиф, меня, оказывается, можно по бумаге расписать, в смысле – распечатать. И подтереть этой бумагой за… Здравствуйте, Леночка! – каким-то образом замечает он наконец, что я не один не только потому, что и он тоже здесь. – Я нарушил ваш интим? Ну и славно!
Вот такой он – Крейзи. Полный unreal.
- Матылёк имеет выход на тебя?
- Конечно! У меня сейчас на лбу четыре глаза: двумя я смотрю, а двумя – он.
Я не говорю "да будет свет!". Даже не думаю об этом. Просто…
Светло вокруг. И – Крейзи. С двумя глазами. Своими, конечно.
- Как я вас поймал! Рулез? А вы небось и уши развесили?
- Рулез, - соглашаюсь я, заглядывая ему в глаза. Зеркала, прозрачные с одной стороны. И с той стороны за тобой наблюдают, пока ты корчишь себе рожи.
- Привет, Матылёк! – говорю я, и он машет мне в ответ рукой – рукой Крейзи. Крей возмущенно хватает себя за руку и бормочет что-то в адрес нашего юного друга – один из "кодов", которые так любит наш юный друг использовать.
- Лена, ты сможешь отсюда выбраться?
- А я хочу?
Мир у наших ног. Один на двоих.
Ну, есть ещё, конечно четырёхглазый, не смотря ни на что, Крейзи, так грубо нарушивший наш "интим". И Матылёк где-то за его глазами.
- Я сделаю другой мир, - обещаю я ей. – Только для нас.
- Меня устроит рай в шалаше, Игорь.
И смущённо краснеет, розовоперстой Эос ставший подобным, Сизиф.
Рядом ухмыляется Крейзи, узнавший на пару с Матыльком моё настоящее имя. Но вдруг улыбка его меркнет.
- У меня всё очень плохо, ребята, - произносит он не своим голосом, так похожим на голос Матылька. И, чтобы стало ещё больше похоже, добавляет: - Блин!
Мы с Крейзи смотрим друг другу в глаза, и там, за прозрачными с одной стороны зеркалами ребята в камуфляже вместе с одинаковыми как клерки-близнецы парнями вяжут Матылька, успевающего наспех закрыть паролем вход в этот "мир".
Локальная сеть – мир в мире. И единственный выход-вход закрыт паролем, поставленным Матыльком, которому сейчас лупят прикладом по затылку, срывают шлем-маску с опустевшей головы…
А потом мониторы-зрачки вежливо сообщают, что "пользователь отключился". И в глазах Крейзи – только Крейзи.
- Почему ты не ушла?
- Я… не хотела…
***
Она не будет объяснять ему, что не хотела не только уходить.
- Я… не хотела…
Не будет. И он не увидит в её глазах меня. Просто в мире вновь стало слишком тесно от богов. А я хочу остаться один.
А этот, созданный им мирок, в котором они оказались заперты, благодаря своему малолетнему другу… Пароль не раскусил даже я, имея под рукой "машинку", с которой этот пароль ставился. Имея под рукой "оператора", который ставил этот пароль. Имея его сознание, тело и даже душу. Набор символов был случаен – он просто упал лицом на клавиатуру, при этом продолжая "стучать" пальцами задуманное. Да ещё плюс звуковой сигнал через микрофон шлем-маски. В сумме получился полный бред, который не смог восстановить даже я – а значит, и они не смогут. И не выйдут.
Прости, Елена, я не спросил тебя, хочешь ли ты. Но я думаю, что поступил правильно.
Ведь я – бог. Я всегда прав.
Я отключаю "камеры", которыми смотрел из твоих глаз, Елена. Я уже о тебе забыл.
***
- Мы можем выбраться?
Можно сколько угодно долго и упорно стучаться головой в кирпичную стену с надписью "Password". Что самое обидное, не возможно не то, что стену пробить – даже лоб себе разбить не получается.
- Ты знаешь пароли Матылька?
- Ага! А то ты не знаешь его паролей! – усмехается Крейзи. Грустно так усмехается. Потому что все эти "блин", "ёпрст", "ёшкин кот", "ядрёна бомба" и выражения покрепче мы перепробовали во всех возможных и невозможных комбинациях.
"Пароль набран не верно, - пружинит кирпич стены. – Попробуйте ещё раз".
И хоть башкой бейся о "клавиатуру", подбирая нужное сочетание. Бьюсь – с размаху, всеми фибрами души чувствуя, как вжимают испуганно головы в плечи клавиши… Блин!
- Радуйся, Эллада! – говорю я растерянно, узнавая "пейзаж".
И – слышу вой Кербера. Не вой даже – радостный заливистый лай, который разливается бальзамом по моей натруженной душе.
Кербер. Тот самый, мною написанный, ни на что не похожий.
Полный Unreal.
***
Три жутковатые почти собачьи морды, тёрлись о мои колени, радостно виляя хвостом-змеей, счастливые узнаванием.
Я тоже узнал тебя, Кербер, мой верный страж МОЕГО предбанника Виртуала.
- Крейзи, до того, как мы встретились с тобой, у Виртуала был… первый слой?
- Предбанник-то? – сразу понял он. Мне бы так понимать – сразу. - Не было, Сизиф. Не было его до тебя.
Мне бы так – пожать плечами, принять как должное, как единственно возможное.
- Мы можем выйти? – спрашивает моя жизнь, согласная на рай в шалаше даже когда у ног – мир.
- Можем, Лена. Рай в шалаше? Ты ведь хотела?
Чем ты так испугана, Елена моя Прекрасная, виновница войн и бед?
Сизиф катит камень к вершине, толкает вверх и вверх, напрягается изо всех сил – начало одно и то же. Всегда одно и то же. История Сизифа начинается не с рождения; не с того дня, когда он обманул и запер Смерть; не с того дня, когда могучий Арей освободил пленницу, и та, не долго думая, первым взяла хитреца. И даже не с того дня, когда сын Эола, внук Эллина, отец Главка, дед Беллерофонта, вновь обманув доверчивых богов, вернулся в подлунный мир, чтобы обратить похороны в праздник, чтобы никогда не приносить жертв богам-попрошайкам, чтобы… Нет, история Сизифа начинается не с этого.
История Сизифа начинается с камня. С подножия, с крутого склона…
Начало всегда одно и то же – без конца. Словно не было жизни и смерти, и обмана богов, и откровенных подлостей по отношению к людям, и ещё одной жизни и ещё одной смерти.
Ничего этого не было.
Камень. Всегда одно и то же.
А потом – всё меняется.
Можно быть камнем самому.
Можно возвращаться снова и снова, поднимая камень за камнем – каждый раз новый.
Можно.
Камень на вершине – это ещё не конец.
И вот он срывается.
На этот раз не назад – вперёд. Преодолев вершину, перевалив через неё – и вниз. С другой стороны.
У палки два конца, у монеты – аверс и реверс, даже правд – и тех всегда, как минимум, две.
Камень не возвращается назад – он скатывается в новый мир. По ту сторону горы.
И я спускаюсь следом. На ту сторону.
Привычная, знакомая до мелочей комната, шлем-маска снята и отброшена подальше. Экран "машинки" светится радостно и приветливо.
- Спи, Эллада!
Монитор послушно гаснет.
Теперь – в душ. Потом – поесть. Потом…
Все остальное – потом!
Как-то непривычно снова ощущать себя в "операторе". Рамки, конечно, форма ограничивает содержание, тело – тюрьма для души. Но как приятен этот плен!
Бреюсь, с некоторым даже удовольствием разглядывая свою гнусную рожу в зеркале.
Будильник срабатывает через три часа – и я бодр и свеж. Радуйся, мир!
Взгляд натыкается на компьютер. Снова в Виртуал? Ну уж нет! На улицу!
Её я встречаю почти сразу.
- Здравствуй, Лена!
В руках у меня, естественно, цветы. Поцелуй краток, но нежен, жизнь прекрасна и удивительна – а я так люблю её.
А потом мы вдвоём идём в гости, и нам там рады.
Матылёк лупит по своим клавишам-буф, уничтожая каких-то монстров, на экране перед ним – последняя разработка "Визарда". Для парня это даже не семечки – сахарная вата.
Крейзи, в кои-то веки вышедший в Реал, плюнул на все предупреждения обслуживавших его "оператора" докторов всяческих наук и припёрся к Матыльку, где и спит сейчас нормальным реальным таким сном. Храпит, между прочим, как готовый к извержению Везувий.
- Матылёк, к нам гости! – сообщаю я радушному хозяину, расправляющемся с главным монстром своей "ходилки-стрелялки".
- Ну так открой, блин! – бросает он через плечо, не переставая лупить по "клавишам". Монстра на экране отбрасывает так, будто бьёт малыш не по своему кейборду, а по морде этому самому чудищу.
- Привет! – хлопает меня по плечу Рикошет. – Слышал новость? Крейзи вышел в Реал!
- Я даже видел эту новость, - потирая плечо, буквально сшибаю его с ног известием. И добавляю, в качестве "контрольного в голову": - Можешь сам зайти глянуть.
И Рикошет стоит на коленях перед храпящим на диване, воткнув бороду в потолок, Креем, любуясь кумиром страников, первым страником. А храпит он так реально…
- Проводишь меня домой? – спрашивает Лена. У меня, конечно.
- А где твой дом?
- А это имеет значение?
Конечно, нет. Хоть на край земли, хоть за край.
И всё у них было хорошо, жили они долго и счастливо, и так никогда и не умерли – потому что смерти больше нет.
Компромисс желаний? Как в Виртуале? Нет – не компромисс. Диктат. И всё так реально.
И жили они долго и счастливо, и так никогда и не умерли – потому что смерти больше нет.
Что ты испытывал, мой древнегреческий тёзка Сизиф Эолид, когда Смерть лежала в надежном сундуке, когда смерти больше не было, когда можно было жить – долго и счастливо, вечно…
Арей ли освободил Танатос из плена?..
И однажды, спустя множество – дней? лет? веков? тысячелетий? – счастливой жизни без конца, проснувшись утром, я натягиваю на голову своего "оператора" (как давно ты забыл об этом понятии, страник Сизиф!) шлем-маску, стираю слой пыли с клавиатуры и кричу в микрофон:
- Проснись, Эллада!
Кричу, заглушая подобные пению сирен звуки этого мира. Заглушая криком голоса Лены, Крейзи, Рикошета, Матылька – даже свой собственный голос, пытающийся отменить команду.
- Проснись, Эллада!
Желание и нежелание борются, сливаются, сплетаются в клубок брачующихся змей, свиваются в узлы, слипаются в неразрывную массу.
Компромисс желаний?
"Компромисс не для нас!" – как пел один из молодежных кумиров в конце двадцатого века, когда рок был ещё музыкой протеста.
Не компромисс – диктат?
Желания и нежелания – пусть даже они мои собственные – я отрываю эту клейкую массу от себя, отбрасываю прочь – и ору в микрофон, ждавший моего голоса, безнадежно, бессмысленно ждавший все эти дни-годы-века-тысячелетия. Ждавший вопреки моим собственным желаниям.
Не истлевший, не рассыпавшийся в пыль – ждавший.
- Проснись, Эллада!
Сколько же прошло времени?
"Я не ношу часов – я предпочитаю дневной свет", - лезут в голову всё те же песни.
Здесь нет других компьютеров с выходом в Виртуал. Здесь Матылёк разнёс свою машинку вдребезги парочкой эффектных гери и юко. Здесь утопил в унитазе свой в пыль раздробленный комп Крейзи, а за ним и другие страники. Здесь…
Только у меня, скрытая от прочего мира толстым слоем пыли, осталась машинка с выходом…
- Проснись, Эллада! – прошу я, задыхаясь от скопившей внутри шлем-маски пыли, кажущейся сейчас каким-то чудовищным химическим оружием, защищающим единственный выход.
И – монитор оживает.
- Как у нас дела? – шепчу я, не думая, едва не плача, отыскав, откопав эти слова где-то на самом дне себя, под тысячелетиями накапливавшимся хламом.
- Боги благосклонны, Сизиф.
- Хайрэте, Эллада. Радуйся…
И – радостный лай Кербера.
Здравствуй, трехглавый страж. Похоже, твоя шкура побита молью и покрыта всё той же пылью – словно ты стоял в музее набитым опилками чучелом, и за тобой никто не следил.
Камень. И гора.
История Сизифа началась с камня.
Тело – это, виртуальное, - отвыкло от таких "упражнений".
Вверх – шаг за шагом. Упираясь ладонями в громадный валун, оскальзываясь забывшими о таких трудах ногами, закрывая глаза, которые разъедает пот. Вверх, только вверх…
Ещё можно уронить камень, сбросить тяжесть с плеч – и вернуться. Якобы за камнем. А на самом деле – навсегда. В пыль. В пыль…
Ещё можно – пока вот она вершина, пока она ещё впереди, пока ещё… Просто сделать шаг в сторону – и можно возвращаться. За камнем. Пока ещё можно, пока вершина ещё впереди.
Я толкаю его – изо всех сил. Из последних сил. Через вершину – на ТУ сторону…
А теперь – без сил, сам как камень – перетащить натруженное "тело" через горный пик – и скатиться по склону. За камнем. На ту сторону… На нужную.
***
- Ты всё-таки вернулся?
Они не верят. Я тоже не могу поверить, что смог.
- Я очень люблю жизнь, Лена. А моя жизнь – здесь.
Я смотрю ей в глаза. Я просто очень люблю…
- А я знал, что ты вернёшься, - говорит Крейзи. – Вот те крест! – говорит. И добавляет, как всегда ухмыляясь: - Наверное, Пилат Христу то же самое сказал.
"Вот те крест!".
И я смеюсь над не очень смешной шуткой. Долго, безудержно, бесконечно, вечно…
- Пусть похохочет, - слышу я, как обращается к Лене Крейзи. Слышу, но перестать смеяться не могу. Пусть.
Вот те крест…
Вот тебе камень, Сизиф.
***
Это мой любимый фокус.
Сделать то, что делать не разумно – и программа "сбоит", не рассчитанная на откровенную глупость. А обнулённая защита становится абсолютной.
Я вернулся в "оператора". В своего "оператора". По эту сторону.
Зачем-то я был им нужен – моё тело сейчас обслуживали врачи, и, в отличие от Крейзи, в моего пустующего "оператора" никто не собирался выпускать обойму.
За моим… Надо же – сказать "за мной" не поворачивается язык. За моим бренным телом наблюдали врачи. И, конечно, не в условиях каменного мешка камеры-одиночки.
И ещё – они не ждали, что я вернусь по собственной воле.
Белые халаты пили чай - или что там у них было в гранёных стаканах? При этом очень удачно сидели спинами ко мне.
Все эти трубочки-иголочки вместе с датчиками-проводочками, вызвали внезапную и резкую неприязнь. Странно и приятно было то, что тело оказалось послушно и готово к действию – кто-то поддерживал меня зачем-то в форме.
Компьютера под рукой разумеется не было, но меня устраивало и то, что было. Вот например забытая при уборке швабра с металлической ручкой. Как там это делается в киношных боевиках?..
Всё-таки это были ИХ врачи. И один из четверых умудрился не только увернуться от моего удара, но и врезать мне в челюсть – хорошо ещё, что вскользь. А ещё он умудрился дотянуться до какой-то кнопки.
Один из халатов вполне подошёл, как и штаны с туфлями. Разоблачённого эскулапа – под кровать, а сам – навстречу охранникам, сияя радостно набухающим синяком на скуле (ничего себе – вскользь!).
Есть такая старая как мир шутка – называется "Он побежал туда!". А потом самому вслед за преследователями, если конечно не хватит наглости лично возглавить погоню.
А вот и нужная комната.
- Что там у вас происходит? – спросил настороженно парень Рука-на-кобуре. Лучше б ты корпус прикрывал.
- Пациент сбежал, - говорю. И – прямой в челюсть. Теперь к компьютеру, надеть шлем-маску на оглушенного охранника…
Выход в Виртуал.
"Крейзи, это я".
"А я где?".
Указываю ему путь.
Ввод.
- Да, неплохой костюмчик, - придирчиво оглядывает себя с ног до головы пришедший в сознание охранник. – Так и хочется сказать: я сегодня не в себе! Всё так реально!
Рука судорожно дёргается к кобуре, но, после недолгой внутренней борьбы, опускается.
- Подожди! – говорит Крейзи – и снова шлем-маску на голову, и пальчиками по клавишам. - Меня Матылёк научил.
- Что ты делаешь?
- На дискетку сбрасываю. Вдвоём нам в этом тесно, - тычет в себя пальцем. – А в Виртуале его одного оставить – нехорошо выйдет. Пусть лучше на дискетке, а потом я его верну на место.
Мы успели выйти из здания раньше, чем голый доктор пришёл в себя и выбрался из-под койки.
Дальше всё просто. У меня было несколько квартир, и одна из них наверняка не засвечена одноликими.
Стена с лёгким шорохом смыкается за спиной, становясь сплошной и снаружи и изнутри. Биопластик плюс легкая голография.
- Неплохо ты устроился! – присвистнул Крейзи. Завидует что ли?
- Ты, главное, не расстраивайся, - успокаиваю я его. – И у тебя всё наладится и устроится.
- Почему мы вернулись в Реал?
- Надо же откуда-то начинать! Не с середины же.
А Виртуал как раз самая середина и есть.
Гестия радуется. Дом дышит уютом и теплом, чем и делится с нами. Обед, сон…
- Ну?
- Он сказал: "Поехали"… - бурчит Крейзи.
Начали мы не с Виртуала – с Интернета.
***
Новости были.
Какая-то супер-пупер международная корпорация монополизирует Виртуал. Какие-то судебные иски к этим супер-пупер ребятам, действующим по своим законам, но уже не вопреки общепринятым. Поправки в законодательствах, обязательные для всего мирового содружества. Силовые структуры этой самой супер-пупер команды…
- А кто во главе?
Ищем. Ни фотографий, ничего. Зато адрес есть. И выразительный портрет забора, за которым расположен не хилый такой небоскрёб. И вход – только для своих. И выход – только для тех, кого выпустят. И охрана – с земли и с воздуха. И…
- Нам туда? – вздыхает Крейзи. И ищет давно уже снятую кобуру – дурацкая привычка чужого тела, моторный рефлекс. Заводится потихоньку наш Крейзи, значит. А это хорошо. Потому что нам и впрямь…
- Туда, - вздыхаю я в ответ.
- Привет, мальчики, - открывается "дверь" прямо посреди комнаты. "Гестия" ревниво гудит, решая, что бы такого сделать с нежданной гостьей, но я её успокаиваю.
- Здравствуй, Лена. Знакомься, теперь это – Крейзи.
Крейзи сгибает "оператора" в поклоне, изо всех сил стараясь вести себя непринуждённо.
- Может, я вас наедине оставлю? – спрашивает он.
- Да оставь ты, Крей! Дела у нас, - говорю. А сам от её лица не могу взгляд отвести.
- Первым делом, первым делом – самолёты, - напевает Крейзи, отворачиваясь к монитору. Мы смотрим туда же.
- Нам ТУДА? – спрашивает Лена.
- НАМ туда, - поправляю я её, имея в виду только себя и Крейзи. Только зря я так.
- Без меня не справитесь. И ещё – Матылёк же там. Живой…
- Нам туда, - подводит итог Крейзи.
***
Как там в одном старом фильме про сплошь виртуальный мир, созданный машинами для того, чтобы питаться энергией погружённых в сон людей?
Нам нужно оружие. Много оружия…
Гораздо больше, чем то, что помещается в кобуре уведённого нами "оператора", "надетого" сейчас на Крейзи. Потому – идём по знакомым. Хакеры, страники.
- Ну, хоть не столовые ножи, - одобрительно ворчит Крейзи, разглядывая собранный с миру по нитке, с бору по сосенке арсенал. Допотопные обрезы, пистолеты – газовые и пневматические. Даже сабля. Настоящая. С насечкой на заточенном до бритвенной остроты лезвии. Пара хороших игрушек – действительно игрушек, но если усилить немного спусковой механизм, то очень даже сойдет для сельской местности.
- Давай ещё кубик Рубика возьмём, - предложил Крейзи.
- Зачем?
- Посеем панику в рядах противника.
- Что посеешь… - грустно улыбается Лена.
Как в кино. Мы даже плащи надели. И очки. Солнцезащитные. Чтобы головы не напекло.
- Пошли?
- Посылать нас Матылёк будет. Когда мы до него доберёмся.
Вот так-то. И никаких компьютеров.
***
По дороге Лена предложила в церковь зайти. И никто не засмеялся. Тем более, что действительно по дороге.
- О чём будем просить? – поинтересовался Крейзи.
- Мы будем предлагать, - ответил ему я, вглядываясь в икону.
Дурацкая привычка – всякое изображение воспринимать как идущее с монитора. И пальцы сами "пробегают клавиатуру". Даже не глядя, я знаю – Лена и Крейзи сейчас так же "стучат". Молимся, значит. Не просим. Предлагаем. По-хорошему пока.
***
Как они назвали это? Три слоя? Реал, Виртуал, Ритуал…
Бог усмехнулся – и задумался. Да так, что дым из ушей пошёл. И искры из глаз. И земля из-под ног…
Новый мессия? Бог первым скажет "не верю" – и бросит в него камень…
Камнем в Сизифа?
Бог засмеялся.
И поперхнулся – а вдруг закатит-таки на вершину? Поставит на самую верхушку – сам взгромоздится сверху, поднявшись выше, чем дано простому смертному?
Простому ли?
Кто в Виртуале не знает Сизифа? Талантливого программиста, не скатившегося до хакерства. Одного из самых первых страников, из тех, для кого Виртуал – это не просто мир вокруг. Для страников Виртуал – это мир внутри. Они сами – Виртуал. Боги второго слоя? Или – полубоги? Те самые герои с серебристым ихором в крови. Герои, для которых "сила есть – ума не надо" - не просто обидные слова, а нечто большее – определение, суть разделения мира на Реал и Виртуал. Потому что справедливо и другое – "ум есть – не надо силы", пусть и справедливо в другом из существующих миров. Люди, живущие в двух слоях. Тело и разум, Реал и Виртуал. Хорошо, что те герои, древние, были простаками – если не дураками, что ещё лучше. А когда начали умнеть… Когда появился Сизиф, которого пришлось убивать два раза, когда появился хитроумный Одиссей – его сын, которого не удавалось убить в течение добрых трёх десятков лет…
Удалось – всё-таки те были ещё новичками в Виртуале, мире разума. Гостями, а не хозяевами в собственных мозгах.
А эти – уже хозяева. Они придумали высшую математику и физику с их законами и теоремами, они придумали больше, чем могут увидеть и потрогать руками – и нашли этому обоснования. Теория относительности, геометрия Лобачевского. Да что там говорить! Уже одни отрицательные числа чего стоили! Ну как – как?!! – можно представить себе минус-яблоко? Десять минус-яблок? Сто? Что такое минус-кошка? Минус-единица? Ведь это же невозможно!
В Реале невозможно.
А они – додумались. Значит, додумаются и дальше.
Реал – не просто тело. Реал – это тело-разум-душа.
А Виртуал? Ну? Разум-душа? Нет! Это минус-тело-разум-душа.
А Ритуал – минус-тело-минус-разум-душа…
И ведь додумаются. Если успеют.
А потому – стереть!
Страник – это не призвание. Страник – это повод для смерти.
Одно плохо – их трудно искать. Особенно в Реале, где личность имеет материальную оболочку тела. Сколько их там – этих тел? Миллиарды. Это даже не иголки в стогу сена искать. Не иголки – потому что там с хорошим магнитом всё бы быстро закончилось. В этом стогу приходится искать соломинки. И все одинаковые на первый взгляд, и каждую надо под микроскопом рассматривать, выискивая нужную.
Через Виртуал? Где тел нет, есть потоки информации, цепляющиеся за материальные привычки? Тоже сложно.
Легче всего искать кого-то в Ритуале – души не имеют размеров и форм. Чувства не ограничены рамками. Любовь, ненависть, страх, боль, зависть даже… Они у всех одни – потому что одни на всех. Одна большая душа.
Покопаться в себе самом, найти в себе, в своей собственной душе эту болезнь, психическое расстройство, отделить, выгнать из себя, излечиться…
И бог копается у себя в душе – одной на всех, забывая уже, что душа – одна. На всех. И каждый может быть богом – надо только отыскать себя в этой огромной душе. Надо любить – за всех. И ненавидеть так же, и бояться, и… и…
С ума можно сойти – и многие сходят. Сходили. Поэтому богов так мало теперь – потому что "что же делать, и боги спускались на землю", теряли себя в Реале, в материальной оболочке, отделяющей личность от личности, сознание от сознания, разрывающей душу в клочья.
Надо только покопаться в себе, докопаться до самой души – как до клада, но не ради процентов вознаграждения – а ради всего целиком.
Кто сможет принять – всё?
***
- Я нашёл тебя! – шепнул бог с иконы.
- Это я тебя нашёл, - ответил я и щёлкнул "резет".
Я не просил – предлагал.
Теперь буду приказывать.
- Идём? – спросил Крейзи.
- Идём.
Бог на иконе, у которой застыла Лена, смотрит через её плечо, словно указывая ей на нас, словно спрашивая и не веря: "Неужели, ты с ними?".
- Идём, - прошептала Лена.
И порвала икону.
Батюшка лишь захлопал глазами – от холста поднимался дым и воняло перегоревшей проводкой.
Одноликие появились сразу со всех сторон. Разве что на самом алтаре было свободно от них – но там было тесно.
- Расходимся…
Кажется, мы трое произнесли это одновременно. Ни и расходились…
Одноликие работали парами. Один стреляет, второй стучит по клавишам
У мира три слоя – Реал, Виртуал, Ритуал. Но это три слоя одного мира.
- Кто нам сказал, что именно это – Реал? – кричу я Крею, взбегая по стене на потолок, не переставая при этом стрелять. Не переставая – не смотря на вместимость обоймы, которая давно уже должна была бы быть пустой. Но кто нам сказал, что именно это – Реал?
И он, кажется, понял. Потому что нет двуствольных обрезов, стреляющих очередями. Кроме того, что в руках у Крейзи.
А Лена, похоже, знает всё и так.
Вслед за одноликими подтягиваются ребята в камуфляже и чёрных масках.
Кто нам сказал, что именно это – Реал?
И Крейзи прыгает на добрых пятнадцать метров, не переставая палить во все стороны чем-то, больше похожим на плазменные лучи из фантастических фильмов прошлого.
Кто нам сказал, что именно это – Реал?
И моя Елена Прекрасная наносит около десяти ударов ногами в прыжке – в одном прыжке.
Кто нам сказал, что именно это – Реал? И одна из икон набухает, плоский холст принимает какую-то форму… Не какую-то – форму человеческого тела.
Я стреляю – и клочья бумаги взвиваются в воздух испуганными бабочками. Но икон здесь слишком много – Лена порвала только одну, я – другую…
Стреляю теперь по ним – в бога-душу-мать! – оставив одноликих и спецназовцев на попечение Крейзи и Лены. Стреляю, чувствуя, что всё равно не успею.
И последний холст выплёвывает мне навстречу человека.
- Я нашёл тебя! – шепчет он. Есть такой прием – говорить очень тихо, чтобы тебя услышали, чтобы к тебе прислушались, чтобы невольно замолчали.
А я молчу. Потому что это я его нашёл.
За спиной удивительно тихо – значит, кто-то победил. Я не знаю, кто именно – я просто верю. И потому говорю:
- Лена, Крейзи, подстрахуйте меня!
У человека с иконы лицо младенца. Ребёнка. Юноши…
- Растёшь на глазах, Матылёк. Был Денис - стал Дионис?
Хлоп!
Что это? Мы просто выплеснули навстречу друг другу миры, что были в нас. Один и тот же мир. Теперь он един, и теперь он не внутри нас – вне. Мы в нём.
- Двоим богам слишком тесно, Сизиф, в одном-то мире.
- А миру? В одном боге?
Он не слушает. Он включает все свои "бонусы". Боевая машина. Герой ходилки-стрелялки в "режиме бога".
В эту игру можно играть и вдвоём.
Жаль, что это не игра.
***
- Лучше сдавайся, Сизиф!
Это голос Крейзи.
- Лучше сдавайся.
Это уже Лена. Ещё лучше…
А потом – вой. Душераздирающий. Средняя голова моего Кербера – мы ведь не сдадимся, пёсик? Конечно, нет – потому что сейчас ты воешь так, что тебя слышат все. Воешь на весь Виртуал, словно топором перерубая многочисленные "входы", отсекая всех "пользователей", сжигая изнутри машины.
Это безумие.
Боевое безумие.
Божественное…
Прежде, чем "горят" все предохранители на моей машине, я набираю свою любимую команду. "Ввод". И сразу ещё один, контрольный клик – рядом с клавишей "enter". Рядом!
Имя бога.
Это очень важно – знать имя бога. И знать, кому его назвать, а кому им назваться.
Режим бога – и я смотрю на мир с позиции силы. Одноликие ребята превращают моего иллюзорного Кербера в иллюзорное решето. Прости, друг. И – спасибо…
Потому что больше одноликие ничего не успевают – "вой" моего трёхглавого четвероногого обрубил связь с Реалом. А одноликие – не более, чем программные отображения игроков, сейчас изумлённо таращащих глаза в дымящиеся мониторы.
- Лучше сдавайся, Сизиф!
Целый хор. Испуганный хор – и лучше будет (если я сдамся) только для них. Никто ведь не ожидал, что трёхмерная картинка трёхглавого монстра способна на такое. А это ещё не последний сюрприз – из "написанных" мною.
- Радуйся, Эллада! Как у нас дела?
- Будь благосклонен… - испуганно не сообщает – просит программа. Просит за них – за предлагающих мне сдаться. Как вам это? Программа, наделённая чувствами?
Я потягиваюсь всем телом, сотнями рук – и сотрясается земля, и колеблется небо.
Я просто очень люблю жизнь. Слишком люблю…
Так, что готов умереть за это.
А уж убить…
Бог с лицом Матылька пятится, поминая всех матерей и прочих родственников. Палит мне под ноги Крейзи, словно желая заставить "плясать", как это делают герои старых и не очень вестернов. Шепчет что-то Лена…
***
Кажется, я один.
С этого стоило начинать.
Ну что ж, начнём!
Матылёк бьёт, не задумываясь, словно по клавишам своего компьютера, всеми известными ему мавашами, гери и прочими юко. Красиво у него получается, только сейчас это просто удары – от "клавиатуры" его отрезал последний вой Кербера. А в руконожестве у меня, Матылёк, опыта поболе будет.
Удар – блок, удар – блок, уход… А потом на его "вертушку" (неплохо у него получается ура-маваши-гери – на ура, что называется) ответить своей, уходя под ударной ногой, и доставая его в голову, пока он ещё стоит на одной ноге… Всё – лежит.
И в этот момент кто-то сзади и мне подбивает опорную ногу.
- Хороший выстрел, Крейзи, - хвалю я, любуясь расползающейся лужей крови вокруг простреленной голени. – Долго тренировался?
- Само получилось, - бурчит он и подходит ближе, держа оружие наготове. У него до сих пор не кончился заряд в этой двустволке.
- А ты уверен, что это именно Виртуал, Крей? – улыбаюсь я, когда он подходит совсем уже близко. В самый раз…
Граница между личностями в Реале – их физические тела. В Виртуале – привычки и мысли, набор информации… В Ритуале границ между личностью и личностью нет. Там есть чувства. Ненависть – одна на всех, хотя у кого-то больше, у кого-то меньше. Страх, любовь, зависть…
Ты ненавидишь меня, Крейзи? Нет, я вижу, что нет.
Боишься? Да. Но только вот я тебя не боюсь, так что и это мне ничего не даст.
Завидуешь? Немного. Но я не завидую тебе ни капельки, так что снова мимо.
Любишь? Да, но не так, как я тебя…
Любовь.
И я понимаю, что Крейзи мог и не приближаться. Зачем? Ведь ты-то любишь меня, Лена? Так же, как и я тебя? Одно чувство на двоих, чувство, стирающее границы между человеком и человеком. Прости, Лена, но я очень люблю жизнь. Ты – часть моей жизни, даже большая часть, но к сожалению, не вся. Что-то было до, что-то есть кроме. Я предпочитаю остаться с этой – всей своей жизнью, которая и до, и после, и кроме.
Нет границ между мной и Еленой. Какое имеет значение, что есть наши тела и мысли? Главное – чувство. Одно. Наше. Моё…
Я смотрю Крею в спину, когда он приставляет ствол к моему лбу. Забавно, да? Смотрю в спину, когда он собирается выстрелить мне в лицо. Но он-то не знает, как мала, как ничтожна разница между мной и ней в Ритуале.
- Не делай этого, Крейзи, - говорю я. И стреляю. По ногам. Око за око, нога за ногу, поза раскована и непринужденна.
- Какого чёрта!!!
Конечно, женское тело имеет свои прелести, но как мужчина, я предпочитаю наблюдать эти прелести со стороны, а не изнутри. И возвращаюсь в себя – раз уж опасность миновала, то какая теперь разница, кем быть? Крейзи будет занят размышлениями на тему, в кого стрелять, а в кого потом… И не успеет выстрелить ни в кого.
Только ногу жалко.
Поэтому быстренько заращиваю лишнюю дырку. Режим бога не подразумевает неуязвимости – герои Троянской войны ранили олимпийцев не раз. Убить только не могли.
- Бьюсь об заклад, у тебя так не получится, Сергей, - "залечив" рану, улыбаюсь я, называя Крейзи его реальным именем. Именем из "мира трупов". Он понимает намёк.
- Об стену головой побейся, придурок! Думаешь, самый сильный?
- Я не вижу иных кандидатур на это звание.
Я улыбаюсь. И ухожу. Моя-то машинка была защищена от последнего концерта Кербера. Программа-эхо. Стена-зеркало, отражающая воздействие именно этого сигнала.
- Лена, ты со мной?
- Кто ты, Сизиф?
- Ты не о том спрашиваешь. Спроси себя, кто вы? Не боишься ответа?
Боится. Жаль. Боится – значит не сможет этого принять. Принять – и забыть, перестав обращать внимание на это знание.
- Не бойся, Лена. Я люблю тебя. Ты главное не бойся…
- Мне… Мне надо подумать…
Это хорошо. Просто чудесно. Если подумать – значит может преодолеть свой страх, подавить чувство разумом. Значит, мы ещё встретимся. Не сейчас. Потом. Скоро. Подумай, Лена, не зря же я оставляю тебя в Виртуале.
Оставляю.
А сам выхожу.
***
Стена кажется сплошной.
- Как дела, Гестия?
Дом дышит теплом и уютом. Мой дом.
- Эллада, спать!
Монитор гаснет. А я ложусь спать.
Завтра попробую ещё раз.
Стена не кажется сплошной. Она сплошная – сейчас. И сейчас за ней ничего нет. Всё будет завтра.
***
Каждый день похож на ритуал. А на что ещё походить дням в Ритуале?
Просыпаясь, я творю мир. Сегодняшний мир. И с головой кидаюсь в него, в придуманные события, в смешение событий и людей, думающих мои мысли, чувствующих мои чувства. Каждый из них – я. И я – каждый из них. Система знаков, ограниченная физической формой… Каждый. Я.
И так – каждый день.
День в Ритуале – жизнь. Короткая, яркая жизнь, как всякая жизнь, не могущая не стремиться к смерти.
И люди-программы, написанные мною, спешат убить меня.
Расстрелять физическое тело проще простого – и это оставляют на финал.
Важнее другое – мысли и чувства.
И "написанные" мною люди переворачивают мир с ног на голову, меняя местами Реал и Виртуал, выводя меня к Ритуалу – к понятию, которое я стираю в начале каждого дня.
И этот переворот мира должен свести с ума меня-программу. Убить тело разума.
С телом души, живущим в Ритуале, ещё сложнее. Для этого у меня-программы должны быть друзья, должна быть любимая, должны быть – и предать в конце. Убить дружбу, любовь, убить даже ненависть – очень трудно заставить себя ненавидеть тех, кого любишь. И тогда чувства отмирают – должны отмереть…
А уже потом они убьют и физическое тело – материальную оболочку.
Потом.
Пока у них это снова не удалось.
Завтра я проснусь и напишу программу покруче, с большим числом допустимых случайностей – вдруг им всё-таки удастся меня одолеть? А то и – чем я не шучу? – убить? Интересно, что тогда будет с их миром – миром, написанным мною на один Ритуальный День? И что будет со мной, вписанным в этот День?
А Лену надо будет вписать без изменений. Я устал быть один, так пусть хотя бы там… Хотя бы так… У меня должна быть любимая. И может быть однажды она не предаст.
***
Пальцы бегают по клавиатуре.
Лица не видно под шлем-маской.
Бог пишет себе жизнь на день. Бог хочет любить и быть любимым.
А ещё – бог любит жизнь. И боится разлюбить. Потому допускает в программе дня-жизни свою смерть. Чтобы любить жизнь ещё крепче.
Пальцы бегут по клавишам…
***
Стена с лёгким шелестом смыкается за спиной.
Жизнь началась.
За этой стеной хоть что-то есть, ради чего стоит жить.
И пальцы бегут по клавишам…
***
История Сизифа начинается с камня.
Не с того дня, когда он назвал Асопу имя бога – похитителя его дочери.
Не с того дня, когда разгневанный Зевс послал к Сизифу Танатос.
Не с того дня, как хитрый сын Эола и Эпареты обманом пленил смерть.
Не с того дня, когда Арей освободил смерть, и та избрала своей первой жертвой обманувшего её хитреца.
Не с того дня, когда хитрец соблазнил Тиро - дочь брата своего Салмонея, чтобы брата же и погубить.
Не с того дня, когда он явился к Антиклее, чтобы зачать Одиссея, которого после упрямо будут звать сыном Лаэрта.
Не с того…
История Сизифа начинается с камня.
Тяжёлый камень катит в гору герой, перебирая пальцами шероховатую поверхность, словно клавиши кейборда. Вершина – что дальше?
У горы одна вершина. Но как много путей к ней и с неё – почему бы не попробовать и этот? Или тот?
И последний толчок отправляет камень вниз, по новому пути, который ещё только предстоит пройти.
Последний толчок. "Enter". И сразу же – ещё один клик, мимо всех клавиш.
История Сизифа начинается с камня…
***
Пальцы бегут по клавишам.
Лица бога не видно под шлем-маской.
Но бог улыбается под этой маской.
Потому что сегодня он будет любить и будет любимым. А ещё – сегодня он может умереть. Он сам так решил. Страшно? Наверное. Но поздно что-то менять – нажат "ввод", сделан контрольный клик мимо всех клавиш. Последний толчок – и теперь снова надо катить камень к вершине.
Тяжело? Конечно. Но это – жизнь.
Пальцы бегут по клавишам.
Лица бога не видно под шлем-маской.
Но бог улыбается.
Бог любит жизнь.
***
- Я просто очень люблю жизнь…
***
- Здравствуй, красавица! – улыбаюсь я. Увидеть новое лицо в Виртуале всегда приятно.
- Здравствуй, Сизиф, - улыбается она в ответ.
- Знаешь моё имя?
- Кто же в Виртуале не знает Сизифа?
- Что ты здесь делаешь?
- Я собираюсь тебя похитить…
***
Пальцы левой руки бегут по клавишам. Правая – на джойстике.
Богиня улыбается.
В эту игру можно играть и вдвоём. Только вдвоём в неё и можно играть.
А иначе – какая же это жизнь? Так, бессмысленный ритуал…
Спасибо за чтение
Вернуться к книге