Ожившая

Глава 1

Юрий осторожно постучал и, приоткрыв дверь, замер на пороге, наполовину шагнув в кабинет. — Здравствуйте, можно? Мне назначено на пятнадцать.

Доктор, сидевший за массивным столом — не медицинским, но и не офисным, с множеством ящичков и дверок, — поднял взгляд от бумаг. Поправив очки, он закрыл папку и отложил её в сторону.

— Проходите.

Юрий всё ещё колебался: а нужно ли ему это? На мгновение он застыл в проёме, но тут же одёрнул себя. Обратиться к психотерапевту было его личным, хоть и спонтанным, решением. Никто не заставлял, не настаивал — более того, об этом не знала ни одна живая душа.

Он шагнул внутрь и уже увереннее подошёл к столу, по привычке ловя взгляд собеседника. Профессиональная деформация тут же включилась сама собой: «Доктору лет пятьдесят пять, почти пожилой. Это хорошо — значит, опытный, такому можно довериться. Седая, но ухоженная бородка — тоже плюс, следит за собой. Очки тоньше моих — зрение в минус, хотя это ничего не даёт, только зависть: я вблизи вообще слепой».

Он понял, что разглядывание затянулось, и осознал: доктор тоже изучает его. И, в отличие от Юрия, — с профессиональным интересом. Тот смотрел прямо в глаза, не отводя взгляда. Для Юры это был рабочий приём: опусти он хоть раз глаза в суде — сожрут. А этот чего уставился? Неужели не понимает, что прямым взглядом можно вогнать пациента в краску?

Юрий опёрся ладонями о стол и произнёс:

— Здравствуйте, доктор. Я Юрий Сокольский.

Доктор опустил взгляд на руки мужчины. Юрий заметил, что тому неприятно прикосновение к его столу. Мелькнула мысль убрать ладони, чтобы не начинать знакомство с внутренней неприязни. Он не собирался конфликтовать, но десять лет работы юристом в крупной фирме давали о себе знать. Поэтому руки он так и не убрал.

Доктор равнодушно отвёл взгляд и карандашом указал на кушетку:

— Присаживайтесь.

И, тут же заглянув в ежедневник, начал перебирать папки, грудой лежавшие на столе.

Юрий прошёл к небольшому полудиванчику у стены, метрах в трёх от стола, и сел, положив руку на подлокотник.

Доктор наконец нашёл нужную папку и, раскрыв её, поднял глаза на пациента:

— Меня зовут Алексей Викторович, — он поправил очки. Юрий машинально повторил его жест. — Ну-с, Юрий Владимирович, что привело вас ко мне?

Юра замешкался. Вот так сразу, с ходу всё выложить? С чего начать, он не продумывал. Думал, будет просто отвечать на наводящие вопросы. Но это и был вопрос — правда, не наводящий, а прямой. Ему предстояло назвать причину, но он и сам не мог понять, какая из его душевных мук — главная. Собственно, за этим он сюда и пришёл.

— А можно я буду называть вас просто «доктор»? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Понимаете, если я начну обращаться к вам по имени-отчеству, то не смогу расслабиться. Буду чувствовать себя на работе, а там нужна полная концентрация.

Доктор быстро глянул в папку:

— Вы адвокат?

— Юрист, — поправил Юра и зачем-то добавил: — И очень хороший.

— Хорошо, Юрий Владимирович, — улыбнулся доктор. — Можете называть меня так, как вам удобно, — он развернулся к Юрию всем корпусом и опёрся локтем о стол, оказавшийся теперь сбоку. — Может быть, хотите, чтобы и я обращался к вам как-то иначе? Если имя-отчество ассоциируется у вас с работой.

— Да, — Юрий улыбнулся. — Называйте меня «Бублик мой».

Улыбка его стала ещё шире. Лицо доктора не дрогнуло. Юра, заметив это, мгновенно согнал улыбку с лица:

— Простите, неудачная шутка, — он замялся и впервые отвёл взгляд.

— Юрий Владимирович, — доктор снял очки и устало потёр переносицу, — вы же сюда не шутить пришли. В деле указано, что это ваше добровольное решение, значит, вас что-то по-настоящему беспокоит. Я понимаю, вы нервничаете — вы впервые в кабинете врача моей специальности. Но поймите: я всего лишь врач. Такой же, как терапевт. Только он лечит болезни телесные, а я — душевные. Так что перестаньте паясничать, — он скользнул взглядом по идеально отглаженному деловому костюму Юрия и начищенным до блеска туфлям. — Я вижу, вы человек серьёзный. Давайте сразу к делу.

Юрий вздохнул. Он и сам понимал, что ведёт себя глупо, по-мальчишески. Понимал, что это просто защитная реакция. Ему было стыдно. Стыдно рассказывать о своей проблеме, да и вообще находиться здесь. Но он также понимал: если будет юлить и говорить намёками, лечение затянется на годы. А он хотел избавиться от переживаний за пару-тройку сеансов. Максимум — за пять.

Он снял очки, аккуратно достал футляр из внутреннего кармана, убрал их и, сощурившись, посмотрел на доктора:

— Да, я понимаю. Простите, больше это не повторится. Называйте меня просто Юрий.

— Хорошо, Юрий, — всё так же бесстрастно ответил доктор.

Юрий начал озираться, будто что-то выискивая, потом повернулся к доктору:

— Простите, а можно я лягу?

— Ляжете? — переспросил доктор; в голосе мелькнуло удивление, но лицо осталось бесстрастным.

— Ну да. Как в фильмах: пациент ложится на кушетку, закрывает глаза и начинает рассказывать.

— Конечно, если вам так будет удобнее.

Доктор кивнул на диванчик, на котором Юра и без того сидел. Тот встал, снял пиджак и аккуратно повесил его на вешалку. Ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и снова сел. Затем развязал шнурки, снял туфли и ровно, почти по линеечке, поставил их возле дивана. Улёгся, положив голову на один мягкий подлокотник и закинув ноги на другой — так что тот пришёлся как раз на сгиб коленей. Впрочем, обувь можно было и не снимать: ноги всё равно свисали с дивана.

Доктор отметил про себя белоснежные, без единого пятнышка носки, накрахмаленную рубашку, отглаженный галстук и то, как тщательно Юра стряхнул несуществующие крошки с дивана, прежде чем лечь. Он посмотрел, как Юрий закрыл глаза, устраивая руки на груди, и что-то быстро записал в деле.

— Вам удобно? — спросил он, отложив ручку. Юра молча кивнул. — Хорошо, — чуть слышно протянул доктор. — Может быть, всё-таки скажете, что вас привело ко мне? Или вы хотите, чтобы весь оплаченный вами час, — на этих словах он сделал паузу, — я гадал и предлагал варианты, пока не попаду в точку?

Он снова замолчал, наблюдая, как Юрий сильнее сжимает веки, и решил дать ему время.

— Доктор, я никогда в жизни не влюблялся, — тихо произнёс Юра и тут же умолк, словно борясь с чем-то внутри.

Доктор снова быстро глянул в папку, нашёл дату рождения пациента.

— Тридцать два года — и ни разу не испытывать чувства влюблённости. Такое бывает. Это не изъян, не дефект, скорее исключение, но это норма. У каждого светлые чувства приходят в разное время, — он взял ручку и начал записывать. — Конечно, у большинства первая любовь случается в юности, но есть и те, кто обретает счастье в зрелом возрасте. Насколько это вас беспокоит?

— Нет, доктор, вы не понимаете, — произнёс Юрий чуть громче, всё ещё щурясь. — Я ни разу в жизни не влюблялся... до недавнего времени. А недавно так влюбился, что меня словно засосало. Все мысли только о ней. Работать не могу, есть, спать — ни на что не способен.

Он сжал кулаки, несильно ударил ими себя в грудь, а затем разжал, укладывая ладони на живот.

Доктор, видя, что пациент лежит с закрытыми глазами, позволил себе лёгкую улыбку:

— Вот и хорошо. Любовь — очень сильное чувство, к такому невозможно привыкнуть. Я понимаю вас и ваши страхи: это случилось сейчас, когда вы взрослый мужчина, а не юнец.

— Да какие страхи! — прошипел Юра.

Доктор убрал улыбку и внимательно посмотрел на напряжённое лицо пациента.

— Итак, что мы имеем, — начал он, подталкивая пациента к раскрытию. — Вы сказали «мысли о ней», значит, это женщина. В таком случае всё попроще, — доктор заметил, как Юрий широко открыл глаза, и, не давая ему опомниться, продолжил: — Вы хотите сказать, что любовь не взаимна, она не обращает на вас внимания, и от этого вы страдаете?

— Нет, доктор, — Юрий приподнялся на локтях. — Я не хочу это сказать, — раздражённо выдавил он, но, задумавшись, лёг обратно и закрыл глаза. — Хотя, в какой-то мере так и есть, — уже спокойнее произнёс он и замолчал.

Доктор тоже молчал, давая ему время собраться с мыслями.

— Она не настоящая, — тихо произнёс Юра и поджал губы.

— Что вы имеете в виду? — спросил доктор, снова потянувшись к ручке.

Юрий помолчал и всё же начал:

— Она нарисованная. Просто на листе бумаги. Девушка, прекраснее которой нет ничего в мире. Просто рисунок, — с этими словами он резко повернулся набок, демонстрируя врачу спину.

Доктор отложил ручку:

— Вы могли бы показать мне этот рисунок? Если, конечно, кому-то вообще можно на неё смотреть, кроме вас.

Юрий резко повернулся:

— Да, конечно. Я... я не ревнивый, — запнулся он, сел на диване, стараясь не касаться носками пола, потянулся к пиджаку и достал из внутреннего кармана плотный файл. Протянул его доктору и снова лёг, по-прежнему спиной.

Доктор вытащил из конверта несколько сложенных вдвое листов. На первом же был карандашный портрет молодой девушки. Просто эскиз, но очень детальный — вплоть до лёгких морщинок от улыбки на миловидном лице длинноволосой девушки лет двадцати — двадцати пяти.

— Вы говорите, этой девушки не существует, — мягко произнёс доктор. — Но когда вы её рисовали, вы придумывали черты лица, воплощали свой идеал, или это собранные черты разных девушек?

Юрий схватился за голову и почти прошипел:

— Я не рисовал её. Я вообще не умею рисовать. Это Машка. Коллега с работы, она хорошо рисует. Ей в обед заняться нечем: ни подруг, ни личной жизни.

— Маша? — вновь едва заметно улыбнулся доктор. — Расскажите, как она нарисовала этот портрет и как он попал к вам.

— Да что рассказывать, — Юрий нервно потёр голову, не поворачиваясь. — Она бухгалтер. Мы с ней раньше почти не разговаривали, так, по работе. Мне иногда нужны справки из бухгалтерии для судебных исков. Вот и в тот раз я зашёл к ней за какой-то справкой...

Он запнулся, силясь вспомнить, за какой именно, и махнул рукой:

— Ладно, это не важно.

И начал проваливаться в воспоминания.

***

В тот день Юра готовил иск к подрядчику, по вине которого на стройке случился простой. Документы были практически собраны, не хватало лишь справки из бухгалтерии о финансовом ущербе. До обеда оставалось минут двадцать, и Юрий решил зайти за ней по пути в столовую.

Лично с Машей он знаком не был, но за несколько лет успел составить о ней представление как о работнике. Знал, что она не ходит обедать со всеми — то ли сидит на диете, то ли носит еду с собой. Для него это значения не имело. Важнее было другое: она всегда оставалась на месте, и её можно было застать в обеденный перерыв. А это означало, что она не скажет: «Подождите минутку, я занята», — а сразу займётся его вопросом.

Дело было не в том, что Юрий не умел ждать. Он просто не переносил ощущения собственной неважности. Все должны были бросать свои дела и заниматься только его проблемой, едва он появлялся на пороге. Даже директор, когда Юра приносил документы на подпись, был обязан решать их в первую очередь — иначе Юра мог и прикрикнуть. И все это знали. За годы к этому привыкли и старались угодить, потому что Юрий действительно был профессионалом, не раз вытаскивавшим фирму из сложнейших юридических передряг. Начальство ценило его и закрывало глаза на эту слабость — потребность быть самым важным. Что уж говорить о рядовых сотрудниках: те и подавно бросали всё, едва он появлялся.

Юрий понимал, что и Мария Дмитриевна в любой момент отложит свои дела ради него. Но была и ещё одна причина: в обед бухгалтерия пустела, все эти тётки расходились, а значит, не будет привычного: «Юрий Владимирович, вы сегодня замечательно выглядите», «Что-то вы давно к нам не заглядывали», «Может, чайку?» — и прочей ерунды.

Едва наступил обед, он вышел из кабинета и, постояв у двери, дождался, пока последняя сотрудница бухгалтерии закроет за собой дверь и направится в столовую. Затем прошёл по коридору и без стука резко вошёл, заставив Машу вздрогнуть.

Она что-то писала, но тут же отложила ручку и широко улыбнулась:

— Здравствуйте, Юрий Владимирович. Вы ко мне?

Она всегда улыбалась. Поначалу Юрию это казалось странным, но за три года он привык и перестал обращать внимание. Мало ли — жизнерадостная девушка, всем и всему улыбается. Правда, он слышал, что пару лет назад она тяжело развелась, будто бы даже сидела на каких-то таблетках от депрессии. А теперь вон — улыбается во все тридцать два. «Наверное, нашла себе кого-то», — мелькнуло у него в голове, и он шагнул к столу.

— Здравствуй, Маша, — произнёс он без отчества.

Он ко всем обращался просто по имени, если рядом не было посторонних — партнёров или заказчиков. Тогда, конечно, держал официальный тон. Но среди своих давно привыкли к этой его фамильярности. Даже директор лишь вздыхал, когда Юра называл его просто Вовой в его же кабинете. Вздыхал и молчал — не хотел нервировать ценного сотрудника.

— Маша, мне нужен финансовый отчёт по простою за июль, третий объект.

— Конечно, Юрий Владимирович.

Она быстро взяла несколько скреплённых листов, лежавших на самом верху стопки, будто заранее приготовленных, и, снова улыбнувшись, опустила взгляд к своему листку, продолжая что-то писать.

«Наверное, не успевает доделать, вот и работает в обед», — подумал Юрий. Он пробежал глазами переданные документы, но краем глаза всё же заметил: Маша не писала, а рисовала — выводила простым карандашом плавные, изящные линии.

Юрий отвлёкся от бумаг и сделал шаг ближе. Ему вдруг стало любопытно. Мария, увлечённая процессом, не заметила, что он подошёл почти вплотную.

Из-под её руки проступали очертания женского лица: длинные волосы, большие выразительные глаза с резкими штрихами в уголках, тонкие брови и удивительно красивая улыбка, которая невольно заставила улыбнуться и самого Юру.

— Кто это? — спросил он негромко, но Маша, погружённая в рисунок, вздрогнула и резко прикрыла лист ладонями. Тут же опомнившись, убрала руки.

С листа формата А4 на Юрия смотрела изумительно красивая девушка — вернее, только её лицо. Но и этого хватило, чтобы внутри что-то ёкнуло, зажглось. Безумно захотелось прикоснуться к этому лицу. Не к рисунку — к той девушке. Захотелось, чтобы она ожила, проступила сквозь бумагу, встала рядом и улыбнулась ему уже по-настоящему.

Ничего подобного Юрий не испытывал. Ему нравились женщины, случались и отношения, даже совместная жизнь, но всё это рано или поздно разваливалось: он никого из них не любил. Дальше физического влечения его чувства не заходили. А сейчас — наоборот. Нарисованную девушку хотелось нежно обнимать, целовать, трогать — бережно, чтобы она не растаяла.

— Никто, — вырвал его из мечтаний голос Маши. — Просто так. Рисовала, что в голову придёт.

Юрий бесцеремонно протянул руку и, не спросив, взял лист со стола:

— Это точно несуществующий человек? Может, сестра твоя? — спросил он с долей надежды.

— Это просто придуманный образ, — мягко улыбнулась Маша. — Нравится?

Глаза Маши горели, а в сочетании с улыбкой она казалась абсолютно счастливой.

— Нравится, — тихо произнёс Юрий, не отрывая взгляда от портрета, и даже улыбнулся.

Маша смутилась — она никогда раньше не видела, как улыбается Юрий Владимирович, — и отвела взгляд.

Юра понял, что сказал что-то лишнее, тут же постарался собраться и уже с деловым лицом добавил:

— В смысле, хороший рисунок. Хорошо рисуешь.

Он протянул руку и похлопал Машу по плечу, но тут же почувствовал под пальцами мелкую дрожь и резко отдёрнул ладонь. Девушка залилась румянцем и не знала, куда девать глаза.

«Может, заболела», — отстранённо подумал Юра, сам не понимая, почему в голову пришла именно эта мысль.

— Слушай, Маш, можно я заберу рисунок? Тебе он всё равно не нужен. Ты же просто так рисовала, чтобы время убить. Ещё нарисуешь.

Юрий улыбался одними уголками губ, а сам уже складывал лист пополам и убирал во внутренний карман пиджака, не дожидаясь ответа.

— Конечно, Юрий Владимирович, — произнесла Мария, глядя, как рисунок исчезает в чужом кармане.

Ей не было жаль. Она и правда рисовала эту девушку, лишь бы занять руки, но ей было странно, что кому-то могло понравиться её творчество — да так, что захотелось забрать. И не просто кому-то, а самому Юрию Владимировичу — человеку, который, как ей казалось, в принципе не способен интересоваться искусством.

За три года она не раз слышала, как он кричит, видела через приоткрытую дверь его кабинета, как он давит на конкурентов по телефону. В остальное время — лишь серьёзное деловое лицо. В её глазах он был суперпрофессионалом, вызывающим восхищение. А сейчас он любовался простеньким карандашным рисунком и улыбался. Сейчас он был человеком, а не бездушным механизмом, запрограммированным только на идеальную работу. И это льстило. Льстило именно то, что именно она, а не кто-то другой, сумела пробудить в нём эти эмоции.

***

Доктор снял очки, зачем-то протёр их и снова надел.

— То есть Маша просто так отдала вам рисунок и даже не поинтересовалась, зачем он вам? — он сделал паузу и добавил: — Расскажите об этой Маше. Что вы о ней знаете?

Юрий повернулся лицом к доктору и подложил ладонь под щёку.

— Ну, сейчас-то я уже знаю о ней побольше, а тогда — почти ничего. Только то, что она наш бухгалтер. Даже не подозревал, что она умеет рисовать.

Доктор отложил первый рисунок и начал разглядывать второй. Та же девушка, но уже не улыбалась, хотя в глазах угадывалась какая-то скрытая радость. Рисунок был проработан детальнее, но линии стали более резкими, словно его рисовали второпях.

— Расскажите, как у вас появился этот рисунок, — он показал лист Юрию.

Тот снова откинулся на спину и начал рассказ, постепенно погружаясь в воспоминания.

— Это второй рисунок из моей коллекции, — начал он и зажмурился.

***

Весь оставшийся день Юрий не мог работать. Он не отправил документы на подпись директору, не передал их в суд. Просто сидел и любовался девушкой, улыбавшейся ему с листа бумаги. Не мог оторвать глаз — водил пальцами по изгибам её лица, трогал, будто надеясь, что она оживёт.

Вечером, добираясь до дома, он нервничал: ему не терпелось снова увидеть её — ту, что лежала во внутреннем кармане, у самого сердца, и согревала его своей улыбкой. Он торопился и почти не следил за дорогой. Один раз проскочил на красный, в другой — вспышка камеры зафиксировала превышение скорости, а на развязке он едва не столкнулся с грузовиком, выскочив перед ним. В чувство его привёл лишь оглушительный сигнал, но Юрий, хоть и очнулся, только прибавил скорость.

Дома, полураздевшись, он лёг на широкую кровать, стоявшую ровно посередине его квартиры-студии. Лёг на спину и держал перед собой рисунок, не в силах оторвать от него взгляд. В тот вечер он не ужинал, не протирал пыль в и без того идеально чистой квартире. Нет, уборка там не требовалась, но Юра не представлял и дня, чтобы что-то не почистить, не протереть или не помыть. Это была привычка, даже традиция, которая сегодня отступила на второй план и показалась ему неважной.

Глаза болели от напряжения. Он снимал очки, тёр глаза, надевал снова, приближал и отдалял рисунок, но насмотреться не мог. В какой-то момент ему захотелось, чтобы девушка с рисунка сделала хоть что-нибудь: подмигнула, повернулась, показала язык — что угодно. И тут он вспомнил про Машу.

Он схватил телефон. Контакты всех сотрудников фирмы у него были. Нет, он никому не звонил — номера хранились на случай непредвиденной ситуации. И вот она, эта ситуация, пронеслось в голове. Пусть не рабочая, но важная. Очень важная.

Он быстро нашёл контакты бухгалтерии, отыскал Машу, выбрал личный номер и нажал вызов. Гудки шли долго. Юрий уже начал нервничать, когда в трубке раздался сонный, слегка испуганный голос:

— Юрий Владимирович, что случилось? Почему так рано? Что-то важное?

— Рано? — не понял он.

— Ну да, четыре утра, — всё ещё встревоженно ответила Маша.

И только теперь он взглянул на настенные часы: стрелки показывали семь минут пятого.

— Маш, извини, но дело очень важное и не терпит отлагательств.

— Я слушаю вас, Юрий Владимирович, — прозвучало с той стороны.

— Девушка... — Юрий замялся, но продолжил: — Девушка, которую ты сегодня, вернее, уже вчера нарисовала. В общем, мне нужно ещё.

В трубке повисла тишина, а затем — тихий, изумлённый голос Маши:

— В каком смысле «ещё»? Юрий Владимирович, четыре утра, я сплю.

— Ма-ша, — нервно протянул Юрий, — время уже пятый, и я не говорю, чтобы ты прямо сейчас встала и начала рисовать. Поспи ещё, потом позавтракай, умойся, сделай что нужно. Просто найди время на ещё один рисунок. Мне он нужен с утра, я сам подойду.

Снова тишина, а потом — будто испуганно:

— Ладно, хорошо, Юрий Владимирович. Я нарисую ещё один портрет этой девушки.

— Спасибо, Маша, — радостно ответил Юрий и, положив трубку, снова откинулся на спину, любуясь своей придуманной девушкой.

В ту ночь он так и не уснул. А в семь утра, за час до начала рабочего дня, уже стоял у дверей бухгалтерии, ожидая свой рисунок.

Мария пришла без десяти восемь. Этот час ожидания показался Юрию вечностью. Увидев, как он подскакивает к ней, Маша тут же полезла в сумочку.

— Доброе утро, Юрий Владимирович, — начала было она, но он перехватил её руку, не давая достать рисунок.

— Не здесь, — проговорил он, озираясь, будто они замышляли что-то запретное.

Он почти грубо потянул её к себе в кабинет, закрыл дверь и на несколько оборотов повернул ключ. Затем обернулся к Маше и протянул мелко дрожащую руку. И только тогда она сквозь очки заметила его красные, усталые глаза, помятое лицо и измятую одежду.

— С вами всё в порядке? — тихо спросила она. — Вы сегодня спали?

— Ма-ша, — процедил он, — давай уже.

Лицо его было напряжено до предела, и девушка испытывала уже не просто непонимание, а лёгкий страх. Не за себя — за него.

Маша осторожно достала новый рисунок. Юрий почти выхватил лист из её рук и развернул. Маска напряжения начала спадать с его лица, и он снова улыбнулся.

— С вами всё хорошо? — едва слышно повторила Маша.

Юрий сунул рисунок в карман и вдруг схватил её за плечи, прижав к стене.

— Маша, — заговорил он тяжело дыша, — я сейчас кое-что тебе скажу. Это тайна. Наша с тобой тайна. Об этом никто не должен знать, понимаешь?

Глаза Маши расширились от изумления и страха. Она впервые видела Юрия таким и не знала, что делать. Просто тихонько кивнула.

— Пообещай, что всё, что я сейчас скажу, останется между нами. Ни одна живая душа не узнает, — он с силой зажмурился, — и неживая тоже. Вообще никто. Мы можем говорить об этом только наедине. А когда меня нет рядом, ты сама должна об этом забыть. Обещаешь?

Маша снова едва заметно кивнула.

— Ма-ша, — он встряхнул её, всё ещё держа за плечи, — пообещай.

— Обещаю, — произнесла она дрожащим голосом.

Юрий наконец отпустил её и отвернулся. Постояв немного спиной, будто что-то обдумывая, неуверенно произнёс:

— Я влюбился.

Маша напряглась, но тут же расслабилась; на щеках проступил лёгкий румянец.

— Юрий Владимирович... — начала она, но он перебил:

— Я влюбился в девушку с твоих рисунков.

Румянец мгновенно сошёл с её щёк, лицо сделалось озабоченным. Юра резко повернулся:

— Я знаю, это звучит глупо, и ты можешь решить, что я псих. Но мне нужны ещё твои рисунки этой девушки.

Маша стояла с открытым ртом, не зная, что ответить. Мысли путались. Юра снова шагнул к ней и взял за плечи.

— Маша, я всё понимаю. Я знаю, как это выглядит. Я обязательно схожу к врачу, но помни: ты обещала молчать, — он прижал её к себе. — Машенька, мне правда необходимы эти рисунки. Ты нарисуешь их?

Он чувствовал, как обмякает её тело в его объятиях и как она часто, но слабо кивает, уткнувшись лицом ему в грудь.

Юрий и сам на мгновение расслабился. Он осторожно отстранил девушку, заметив, что её глаза блестят от слёз. Списал это на усталость и, слабо улыбнувшись, спросил:

— Маш, а как её зовут?

Маша округлила влажные глаза и, пожав плечами, неуверенно произнесла:

— Назовите её как хотите, Юрий Владимирович, — она смущённо отвела взгляд. — Это же ваша девушка... — тут же осеклась и испуганно поправилась: — То есть девушка, которая вам понравилась. Ваша мечта. Она будет такой, какой вы захотите её видеть.

— Нет, — Юрий резко отпустил её плечи и, схватившись за голову, заходил по кабинету. — Нет, я так не могу. Это неправильно. Она твоя героиня. Ты её придумала — значит, тебе и решать, как её зовут, какой у неё характер и всё остальное.

Он остановился и пристально посмотрел на Машу:

— Я напишу тебе сообщение с вопросами о ней. Расскажешь, какая она?

Маша улыбнулась и, кивнув, ответила:

— Хорошо, я всё расскажу, — она внимательно посмотрела в его взволнованное лицо и мягко произнесла: — Её зовут Марго.

— Марго, — протянул Юрий с широкой улыбкой, будто смакуя имя.

А у Марии от этой улыбки подкосились ноги.

— Я... я пойду, — запинаясь, проговорила она, на ощупь ища за спиной дверь.

— Да, Маша, спасибо, — снова улыбнулся Юрий, но теперь уже ей, и полез в карман за рисунком.

Маша, не помня себя, нащупала ключ, принялась суетливо крутить его. Дверь поддалась не сразу. Вылетев из кабинета, она пулей промчалась к своему рабочему месту и ещё долго не могла отдышаться и прийти в себя.

Через полчаса от Юрия Владимировича пришло сообщение с длинным списком вопросов о нарисованной девушке. Там было всё и ничего. В основном мелочи: цвет глаз, цвет волос, рост, вес.

Маша глубоко вздохнула и начала отвечать.

***

Доктор встал из-за стола, прошёлся до окна — видимо, чтобы размяться, — и тут же вернулся обратно, снова взяв в руки стопку рисунков.

— То есть вы понимаете, что девушка, изображённая на этих листах, не настоящая, никогда не существовала и не будет существовать? Что вы никогда не встретитесь с ней в реальности, как бы вам этого ни хотелось?

— Да, — произнёс Юрий, глядя в потолок, и для верности кивнул.

— Хорошо, — протянул доктор. — Тогда перейдём к Маше.

Юра резко повернул голову и, прищурившись, уставился на него:

— Зачем к Маше? При чём тут она?

Доктор выдержал его взгляд:

— Ну как же. Вы звоните малознакомой девушке среди ночи, заставляете её делать что-то для вас. Она рискует собственным здоровьем ради вашей прихоти, а потом, вместо того чтобы забить тревогу, когда вы её пугаете, соглашается хранить ваши секреты.

Юра широко распахнул глаза:

— Доктор, я ничем её не пугал. И уж тем более ни о каком риске для здоровья речи не было.

— Голубчик, неужели вы думаете, что Маша после ночного разговора спокойно легла досыпать, а утром, между делом, пока чистила зубы, набросала вам этот рисунок? — он снова всмотрелся в рваные линии и тщательную прорисовку деталей. — На такую работу, по-моему, уходит не меньше двух часов.

— Он же карандашный, — попытался возразить Юрий.

— Хорошо, — спокойно сказал доктор, доставая из принтера чистый лист и вынимая карандаш из стакана. — Нарисуйте-ка мне солнышко, дерево, травку и домик. А я засеку, сколько у вас на это уйдёт времени.

Юрий зло глянул на него, сложил руки на груди и, отвернувшись к потолку, пробурчал:

— Я не умею рисовать.

Доктор убрал лист и карандаш на место и снова взялся за рисунки, перебирая их один за другим. На всех девушка то улыбалась, то стреляла глазами, то играла волосами.

— Я так понимаю, Маша начала рисовать вам по одному портрету в день.

Юра заёрзал на диване и снова отвернулся к спинке:

— Не совсем. Иногда по несколько в день. Я ещё в обед заходил к ней, а вечером просил остаться после работы.

— И она оставалась. Ни разу не сказала, что ей некогда или есть свои дела. Вот так легко выполняла всё, что вы от неё требовали, — в голосе доктора не было удивления, хотя вопросительная интонация сохранялась.

— Не-е-ет, — протянул Юрий, не оборачиваясь. — Конечно, сопротивлялась и говорила примерно то же, что и вы сейчас. Просто она не может устоять, когда её называют Машенькой. После этого сразу соглашается. — Он помолчал и добавил: — Но я всегда говорил «пожалуйста» и «спасибо».

Доктор снова улыбнулся, пользуясь тем, что пациент не видит:

— Вы говорите, она теряет волю, когда её называют Машенькой. Это работает со всеми или только с вами?

Юрий едва заметно пожал плечами:

— Не знаю. Я просто случайно это понял. А как с ней общаются другие, не видел. Может, и со всеми так.

— Ну хорошо. И надолго вы задерживались после работы, чтобы она рисовала?

Юрий резко обернулся:

— Да какая разница! Не знаю. Час, может, два, иногда до девяти. Что вы заладили: «Маша, Маша»? Вы меня лечить должны, а не её.

— Я просто пытаюсь разобраться во всём подробнее, — пожал плечами доктор. — Не нужно так нервничать.

Юрий снова откинулся на спину:

— Иногда мы не сидели в офисе, а ехали ко мне домой. Она рисовала там, а я варил кофе и делал бутерброды, — он приподнялся, сел на диване и уверенно поставил ноги в белых носках на пол, глядя на доктора. — Если бы ей самой это не нравилось, не думаю, что она соглашалась бы. Ей просто очень нравится рисовать.

Доктор снова взглянул на рисунки:

— Ну да, рисовать одно и то же лицо в разных ракурсах на заказ, наверное, большое удовольствие, — он перевёл взгляд на Юрия. — Наверное, поэтому она и соглашалась проводить рядом с вами всё свободное время: и в обед, и после работы. Не чувствуя усталости, погружаться в вымышленный мир, забыв о реальном.

— Да в чём я виноват?! — не выдержал Юрий.

— Ни в чём. Я ни в чём вас не обвиняю, — спокойно ответил доктор. — Хорошо хоть вы перестали звонить ей по ночам.

Юрий отвёл глаза. Доктор замолчал, считывая его реакцию.

— Вы сейчас серьёзно? — тихо спросил он.

Юрий резко повернулся к нему; лицо его налилось краской:

— Не каждую ночь! Раз в две, может, через ночь, — раздражённо выпалил он. — Но она сама брала трубку и соглашалась рассказывать мне что-нибудь о Марго. Мы и разговаривали-то недолго: часик, может, два от силы. Зато потом я отлично засыпал. Думаю, и она тоже. Раз брала трубку — значит, ей это было нужно.

Доктор ничего не сказал, лишь глубоко вздохнул и продолжил перебирать рисунки, пока не остановился на очень грустном лице всё той же девушки. Он поднял глаза на Юрия и показал ему лист:

— Почему она здесь грустная?

— Вот! — Юрий сорвался с места и, топая босыми ступнями по полу, подскочил к столу, ткнув пальцем в рисунок. — Вот с этого рисунка всё и началось! Все мои проблемы, из-за которых я пришёл к вам!

— С этого? — уже не скрывая удивления, переспросил доктор, окинув взглядом внушительную стопку уже просмотренных работ.

— Да, доктор, — уверенно произнёс Юрий, забирая из его рук ещё не разобранные листы и раскладывая их по столу. — С этого рисунка она изменилась. Перестала радовать меня, будто потеряла душу. Это уже не Марго, а просто... — он запнулся и тихо закончил: — Просто рисунки.

Доктор осмотрел разложенные перед ним оставшиеся изображения. Девушка была всё той же и по-прежнему улыбалась, но чего-то действительно не хватало. Будто нарисованы они были наспех, без души, из-под палки — просто потому, что надо. Он вернулся к рисунку с грустным лицом:

— Расскажите мне о нём. Как он у вас появился?

Юрий вернулся к диванчику и, снова укладываясь, начал:

— Это была суббота, выходной. Я позвонил Маше и попросил прийти ко мне в гости, — он бросил быстрый взгляд на доктора. — Не с самого утра! Я позвонил в девять, дал ей нормально выспаться.

Доктор ничего не ответил. Юрий откинул голову и продолжил.

***

— Маш, ну Маш, отоспишься у меня, ну пожалуйста, — жалобно тянул он в трубку.

— Юрий Владимирович, — донеслось с той стороны, — как же вы мне уже надоели...

— Машенька, — улыбался Юрий, — мы же договаривались, что наедине будем на «ты» и я просто Юра.

Послышался тяжёлый вздох:

— Юра... ты когда-нибудь дашь мне просто отдохнуть?

— Ну Машенька, — не унимался он.

Ещё один вздох, и усталый голос Маши:

— Ладно. Но не раньше одиннадцати — я ещё даже с кровати не встала.

— Спасибо, Машенька, — радостно выпалил он и тут же положил трубку, боясь, что она передумает.

Маша приехала в половине двенадцатого, заставив Юрия изрядно понервничать за эти лишние полчаса ожидания. Но он не названивал, не торопил. Внутри он знал: она обязательно приедет. Всегда приезжала.

— Кофе, бутерброды, — встретил он её у порога и даже помог снять верхнюю одежду.

— Юра, сегодня выходной. Давай я быстренько нарисую её, и можно мне наконец отдохнуть? — устало произнесла она, проходя к его рабочему столу, где уже лежал чистый лист и свежезаточенный карандаш.

— Конечно-конечно, Машенька, — он пододвинул стул, помог ей устроиться. — Я сейчас кофе сделаю. Ты рисуй, ни на что не отвлекайся.

Он подскочил к кофемашине и, запустив её, то и дело поглядывал через барную стойку, любуясь, как Маша выводит плавные линии. Его рабочее место стояло почти вплотную к стойке, и ему было видно всё: как она щурится, как хмурит брови, как покусывает кончик карандаша, когда задумывается.

Дорисовывала Маша уже с кружкой кофе в руках. Когда оставались последние штрихи, Юра забрал у неё кружку и быстро вымыл вместе со своей. Он всегда мыл посуду сам. С того самого первого раза, когда она, выпив кофе, просто сполоснула кружку и поставила её не на место, а на стол. Юрия тогда внутренне передёрнуло. Конечно, он ничего не сказал, но после её ухода перемыл всё заново. С тех пор делал это сразу, не дожидаясь.

Вот и теперь, едва кружки заняли свои места, Маша с улыбкой протянула ему новый листок. Он, как всегда забыв обо всём, повалился на спину на кровать и, держа рисунок на вытянутых руках, принялся разглядывать его. Маша подошла и осторожно легла рядом, прижавшись головой к его плечу, и тоже уставилась на рисунок.

***

— Постойте, — прервал рассказ доктор, — вы говорите, Маша легла рядом и прижалась к вам?

Юрий непонимающе повернул голову:

— Ну да. А что тут такого? Я же уже говорил, что люблю рассматривать Марго лёжа. Иногда Маша тоже ложится рядом, и мы смотрим вместе.

— И она прижимается к вам, — протянул доктор.

Юрий помедлил, но тут же нашёлся:

— А как по-другому? Рисунок у меня в руках. Чтобы его увидеть, нужно лечь поближе.

— А зачем ей его видеть? Это её рисунок. Она только что сама его нарисовала. Что ей там разглядывать? Что она хочет найти? — доктор пристально посмотрел на Юрия.

— Да она и не разглядывает. Просто иногда показывает мне рукой на какие-то мелкие детали, на которые я должен обратить внимание. И всё.

— Показывает рукой, — переспросил доктор. — То есть трогает рисунок. А вас она касается? Хотя бы нечаянно?

— Да вроде нет, — пожал плечами Юрий и, что-то вспомнив, добавил: — Ну, она, бывает, чтобы что-то показать, ведёт рукой по моей руке до самого рисунка, а потом так же, по руке, убирает. — Он задумался и резко добавил: — Но это нормально! Зачем ей махать рукой, как пропеллером? Это выглядело бы нелепо. А так — плавно, естественно.

— Каждый раз? — уголки губ доктора дрогнули. — И сколько раз за вечер?

— Да какая разница! — почти вспылил Юрий. — Пять, десять, двадцать — я что, считал? Для чего вообще эти вопросы? Какой в них толк?

— Самый прямой, — уже не скрывая улыбки, ответил доктор. — Скажите, Юрий, вы говорили, что уже многое знаете о Маше. Вы разговаривали о её жизни? Расспрашивали?

Юрий нахмурился. Он пришёл сюда не для того, чтобы обсуждать Машу, но понимал: доктор не отстанет, пока не вытянет всё, что ему нужно. Он снова отвернул голову к потолку:

— Я не говорил, что много знаю. Я говорил, что в первый день вообще ничего не знал. Специально мы о ней не разговаривали. Так, случайно. Один раз она сказала, что ей нужно домой к мужу. А я знал, что мужа у неё нет, что она развелась. Ну, слово за слово, она немного рассказала: вышла замуж в двадцать, сейчас ей двадцать семь, развелась несколько лет назад — как раз когда она пришла к нам работать. Мужа никогда не любила, поженились случайно. А три года назад сильно влюбилась в кого-то, безответно, и не смогла больше с ним жить. Не могла предавать ни его, ни себя. Думала, после развода станет легче, а в итоге осталась у разбитого корыта.

— Скажите, Юрий, — перебил его доктор, — вы говорите, Маша влюбилась в кого-то примерно в то же время, когда перешла в вашу фирму?

— Ну, не совсем в то же. Месяцем раньше или позже — какая разница? Она влюбилась в какого-то актёра или политика. В недосягаемого. В картинку, в общем, как я. Я не вдавался в подробности, зачем? Главное, что из-за этой своей любви она понимала мою и поэтому помогала мне.

Доктор встал, молча прошёлся по кабинету и остановился у дивана:

— Скажите, а кроме того, чтобы вести рукой по вашей руке, показывая на рисунок, Маша ещё как-нибудь прикасалась к вам?

— Вроде нет, — пожал плечами Юрий, а затем прикрыл глаза и протянул: — Хотя...

***

Маша в очередной раз повела дрожащими пальцами от плеча Юрия вверх, к листу бумаги. Она двигалась очень осторожно, будто боясь продавить ткань рубашки, и, лишь на мгновение задержавшись на открытом участке кисти, несильно надавила, словно отталкиваясь от него, и указала на уголок губ Марго:

— Смотри, какой тут разрез. Она будто хитро улыбается. Будто что-то скрывает, — улыбнулась Маша.

Юрий тоже улыбнулся и согласно закивал:

— Да, я тоже заметил, — он мечтательно задумался. — Вот бы узнать, о чём она сейчас думает. — Он резко опустил листок и повернул голову к Маше так, что их носы едва не соприкоснулись: — Маш, а расскажи про неё ещё что-нибудь.

Маша мгновенно отстранилась, а затем и вовсе села:

— Я уже всё рассказала. Даже не знаю, что добавить, — улыбнулась она.

— Нет, не всё, — Юра тоже поднялся. — Например, что она любит на десерт? Какие сладости?

Маша закатила глаза, что-то припоминая, и ответила:

— Наверное, фисташковое мороженое.

— Такого не бывает, Маша, — усмехнулся Юрий.

— А вот и бывает. У нас в магазине возле дома продают. По сто восемьдесят рублей.

— Ну ладно, — расплылся в улыбке Юрий, предвкушая продолжение разговора. — А фильмы? Какие она любит?

Маша пожала плечами, но улыбки не убрала:

— Индийские, наверное. Лежит по вечерам, смотрит и ревёт, как дура. Она же одинокая, я же говорила.

— Говорила, — вздохнул Юрий. — А почему именно индийские?

— Ну, там же в основном про любовь.

— Так там всё в тысячу раз преувеличено. Гипертрофировано до предела, — почти рассмеялся он.

А Маша не могла оторвать взгляд от его лица. Она впервые видела Юрия таким счастливым, и от этого по телу пробирала мелкая дрожь.

— А любовь такой и должна быть, — тихо ответила она.

— Маш, ещё! Расскажи о Марго что-нибудь личное. Прямо тайну, — Юрий нежно взял её за руку, и это прикосновение обожгло.

Дыхание Маши участилось. Всё вокруг поплыло. Всеми мыслями и ощущениями она была там, внизу, где его пальцы касались её ладони. Ей не нужно было смотреть, чтобы понять, — она чувствовала каждый его палец. А самое жгучее — как он гладит большим пальцем её запястье.

Маша начала проваливаться куда-то. Сердце стучало так бешено, будто сбивало дыхание в ком, не давая сделать глубокий вдох. С этим нужно было что-то делать, иначе она просто вспыхнет и сгорит, превратится в пепел. И она, принося себя в жертву, осторожно забрала руку. Как бы ни хотелось оставить её в его ладони, она знала: так надо. Так будет правильно.

И тут же пришла мысль: рассказать о Марго что-то нелицеприятное. Пусть он тоже немного остынет. Что-то, что не сильно обидит Юрия, но заставит его перестать видеть в ней богиню.

Маша осмотрелась: сияющая чистота вокруг, белоснежные тона квартиры, где совершенно не к чему придраться — ни пылинки, ни пятнышка, только давящая внутри стерильность.

Она снова легла на спину и произнесла:

— Марго — жуткая грязнуля. Ленивая хозяйка. У неё дома вечный бардак и хлам. Ей вообще лень убираться. — Помолчав, будто обдумывая что-то, вздохнула и добавила: — Да и не для кого. А одной ей и так сойдёт.

Юрий тут же лёг рядом, но не на спину — на бок, уставившись на Машу:

— Нет, Маш, давай она не будет такой. Пусть будет чистоплотной.

Маша повернула к нему голову:

— Ты сам сказал, что это моя героиня и я решаю, какая она. А твоё дело — наблюдать. Хочешь — принимай, хочешь — нет.

Юрий помолчал и снова улыбнулся:

— Ладно. Если что, я сделаю генеральную уборку в её квартире.

Маша нахмурилась:

— А если ей не понравится, что ты вмешиваешься в её личную жизнь и пытаешься указывать, как правильно жить с твоей точки зрения? — на последнем она усилила интонацию.

— Нет, я ни в коем случае... — начал было оправдываться Юрий, но осёкся, поняв, как глупо это звучит.

Маша снова отвернулась, уставившись в потолок, и улыбнулась:

— А ещё у неё есть кот, Пушистик. Вся квартира в его шерсти. Она каждое утро тратит по полчаса, чтобы очистить от неё одежду.

Юрий ничего не сказал, только глубоко вздохнул. Видно было, что это не просто неприятно ему, а по-настоящему пугает. Маша давно заметила его помешанность на чистоте. От этого ей и самой было неловко находиться в его квартире. Она постоянно боялась сделать что-то не то, оставить соринку и этим разозлить его. Эти мысли давили, не давали расслабиться.

— Маш, а как ты думаешь, я бы ей понравился? Смогла бы она в меня влюбиться? — тихо и мечтательно спросил Юрий.

— Понравился бы, — так же тихо произнесла Маша и повернулась к нему всем телом.

Теперь они лежали лицом друг к другу на расстоянии не больше полуметра и смотрели друг другу в глаза.

— Да, она бы влюбилась в тебя. Безумно. Она бы понимала, какие вы разные, какая между вами пропасть, будто разные миры, но всё равно не смогла бы с собой ничего поделать. Просто тихо и молча любила бы.

Они лежали и смотрели друг на друга. Маша не знала, о чём думает Юра, — скорее всего, опять о своей Марго. Но эта пауза стала для неё невыносимой. Нужно было что-то делать, менять тему. Она улыбнулась, протянула руку и сняла с него очки.

— Что ты делаешь? — спросил он, но даже не шевельнулся, чтобы остановить её.

— Марго бы хотела видеть тебя иногда без очков. Ты в них очень деловой. А без них — более мужественный.

Юрий сощурился, когда очки исчезли с его лица:

— Но без них я ничего не вижу ближе трёх метров.

— Можно линзы купить, — произнесла Маша, и он, конечно, не видел, как она широко улыбается.

— Я пробовал. Меня каждый раз передёргивает от того, что нужно касаться глаз. Не могу пересилить, — признался он и тут же ощутил прикосновение к щеке.

Нежные Машины пальцы прошлись сверху вниз, едва касаясь кожи.

— Что? — спросил Юрий, и Маша резко отдёрнула руку.

— Ничего, — испуганно выпалила она. — Там просто пятнышко было. — Юрий почувствовал, как её дыхание участилось. — От кофе, — добавила она и резко отвернулась на спину.

Юрий потёр щёку, пытаясь стереть невидимое пятно, и надел очки. Он увидел, что Маша лежит с закрытыми глазами, а её грудь нервно вздымается.

***

Доктор стоял у окна, спиной к Юрию, и, не шевелясь, вглядывался в даль, слушая его рассказ.

— Пятнышко, значит, она стёрла с вашей щеки, — произнёс он, не оборачиваясь. — Не могу представить, как можно оставить пятно от кофе на щеке. Хотелось бы мне как-нибудь посмотреть, как вы пьёте.

Юрий замер и неожиданно для себя покраснел.

— Ну, может, не от кофе оно было, а от чего-то другого, — зачем-то начал оправдываться он.

Доктор наконец развернулся и, подойдя к столу, сел:

— А от чего могло быть пятнышко у вас на лице при вашей-то чистоплотности?

— Не-зна-ю, — нервно бросил Юрий.

Доктор снова взял в руки рисунок, тот самый, где девушка была изображена грустной.

— Вы так и не сказали, как он появился, — произнёс он, собираясь что-то добавить, но Юрий перебил:

— Доктор, я как раз к этому и веду. Я стараюсь рассказывать как можно подробнее, чтобы ничего не упустить. Потому что сам не пойму, с чего Маша начала так рисовать. Что пошло не так? Ведь всё было здорово.

— Да, вы правы, тут совершенно невозможно понять, — с едва уловимым сарказмом отозвался доктор, продолжая изучать рисунок. — Продолжайте, я слушаю.

Юрий ещё немного повозился на диванчике. Было видно, что он устал и никак не может найти удобную позу, но всё же улёгся, закрыл глаза и продолжил.

***

Они провалялись на кровати довольно долго: то бурно обсуждали что-нибудь о Марго, то молча лежали, каждый думая о своём.

— Маш, скажи, Марго ведь на самом деле весёлая? Она не всё время смотрит эти индийские фильмы и слушает грустную музыку, не каждую ночь мучается от одиночества? Она же умеет смеяться и радоваться? — в голосе Юрия слышалась надежда.

Маша уловила этот тон, и ей отчаянно не хотелось его расстраивать. Она уже сама жалела, что наговорила лишнего. Повернулась к нему и, быстро протянув руку, принялась щекотать:

— Да весёлая она, весёлая! И тебя будет так же веселить!

Она пустила в ход вторую руку и усилила натиск. Юрий весь извернулся и резко вскочил с кровати:

— Перестань! Я терпеть не могу щекотку. Я слишком чувствительный.

Маша поднялась медленно, будто давая себе время обдумать, что делать дальше. Она встала рядом, поймала его недовольный взгляд и, глядя прямо в глаза, сказала:

— А ей нравится щекотать. И если ты будешь думать только о себе, ей будет больно.

— Маш, — почти нервно произнёс Юрий, — если бы меня щекотала Марго, я бы, конечно, позволил и даже подыграл бы. Но меня щекотала ты, а для меня это неприемлемо.

Глаза Маши блеснули от подступившей влаги. Она с трудом вдохнула и как-то скованно выговорила:

— Значит, несуществующей девушке... — она запнулась и поправилась: — Человеку, простой картинке ты позволишь всё, а живой человек для тебя неприемлем.

— Ну Маш, — он ухватил её за плечи и легонько встряхнул, как тогда в офисе. — Не рисунок, а именно Марго, если бы она существовала. Прошу тебя, не нужно ничего надумывать и усложнять. Ты же всё понимаешь.

— Понимаю, — тихо вздохнула Маша и отвела взгляд, затем высвободилась из его рук и направилась к двери. — Мне уже пора. У меня много дел, — произнесла она, не оборачиваясь, и сняла ветровку с вешалки.

— Маш, ты завтра приедешь? — подскочил к ней Юрий.

Но она лишь неопределённо повела плечами и открыла дверь. Юрий резко остановил её и с силой развернул к себе:

— Маш, ну прости, если чем-то обидел. Я хоть и не понимаю чем, но вижу, что ты дуешься.

— Я не дуюсь, Юра, — тихо, через силу улыбнулась она.

И Юрий ответил ей своей — настоящей, открытой улыбкой.

— Значит, всё нормально? И Марго не перестанет любить меня? Это же только от тебя зависит, — улыбнулся он ещё шире.

— Не перестанет, — вздохнула Маша. — Какой бы ты ни был, она всегда будет любить тебя. Со всеми твоими недостатками.

— Маш, какими недостатками? — удивлённо расширил глаза Юрий.

Маша посмотрела в них и уже с искренней улыбкой произнесла:

— Ну, ты думаешь только о себе. Привык брать, что захочешь. Тебе не важны те, кто рядом. Никто не нужен, если тебе это невыгодно. И вообще, любой человек, если это не ты, для тебя автоматически второго сорта. В работе это хорошо. Там ты бог: тебя боятся, уважают, даже завидуют. Но в жизни, Юра... — она приподняла руку; желание снова коснуться его лица распирало её изнутри, но она опомнилась и отдёрнула ладонь, так и не прикоснувшись. — В жизни так нельзя.

Юрий машинально потёр щёку, к которой только что тянулась Маша. Ему показалось, что она снова заметила на ней грязное пятнышко. Стало немного неловко, но это чувство тут же вытеснили её слова. То, что она сказала о нём, задело сильнее, чем стыд за собственный неряшливый вид.

— Маш, подожди, это не совсем так. Это только к чужим людям. К Марго я был бы внимателен и нежен. Я бы всё для неё сделал, пошёл бы на любые уступки, лишь бы она была счастлива.

— Знаю, Юра, — широко улыбнулась Маша, пристально взглянула ему в глаза и, тихо произнеся: «До свидания, Юра», — вышла, закрыв за собой дверь.

Юрий не бросился следом выяснять, в чём дело. Он просто стоял, упёршись взглядом в дверь, и чувствовал, как в воздухе повисает что-то тягучее, какая-то недосказанность.

Ближе к вечеру он несколько раз пытался дозвониться до Маши, но она не брала трубку. Телефон не был отключён — гудки шли до самого конца, пока не сбрасывались автоматически. Она просто не отвечала и не перезванивала. Юрий нервничал, не понимая, чем она может быть так занята, и в этом напряжении прошёл весь остаток дня.

Ночью он с трудом уснул, приняв снотворное. Но в три часа ночи его разбудило сообщение от Маши. Это была фотография рисунка — того самого, где Марго выглядела очень грустной. Юрий вскочил, включил свет и, быстро распечатав изображение на принтере, принялся рассматривать.

Марго на рисунке разрывала душу. Казалось, она долго плакала или вот-вот заплачет. Будто что-то гложет её изнутри, но она не решается выплеснуть это. Будто боится признаться ему, Юрию, в чём-то страшном, что может его расстроить. А он хотел этих признаний. Его жгло от непонимания, к горлу подкатывал ком. Он не мог долго смотреть на этот рисунок и быстро убрал его.

Та ночь не принесла ни сна, ни спокойствия. На следующий день, в воскресенье, телефон Маши был отключён. Юрий не находил себе места. Несколько раз порывался ехать на работу, чтобы узнать её адрес. Продумывал всё до мелочей, вплоть до того, как приедет к ней и спросит, зачем она так с ним поступает, что он сделал плохого. Может быть, даже накричит, обвинит в непонимании. Но каждый раз, отдышавшись, отбрасывал эту идею.

В понедельник утром он узнал, что Маша ушла на больничный. Сильно простудилась — точно никто не знал. Он, конечно, попытался позвонить, узнать, как у неё дела, но она так и не взяла трубку. Юрию было жаль Машу: она заболела, а он не знает, чем помочь. Он бы даже привёз лекарства, какие нужно, — только скажи она. Но, видимо, ей было настолько плохо, что она не могла ни с кем разговаривать.

Юрий понимал, что ему так же сильно жаль и себя: он на какое-то время останется без новых рисунков Марго. Он изо всех сил гнал эти мысли. Он отлично помнил слова Маши о том, что думает только о себе, и осознание того, что это правда, выжигало его изнутри. Охватывал стыд: Маша болеет, возможно, серьёзно, а он переживает о собственном комфорте.

Вечером от Маши пришло новое сообщение с рисунком. Юрий даже обрадовался — но не рисунку, а тому, что ей, видимо, стало легче, раз она может рисовать. Толком не взглянув на изображение, он сразу начал, улыбаясь, названивать Маше, но в ответ снова слышал лишь длинные гудки.

Когда он наконец распечатал рисунок, Марго на нём была какая-то не такая. Нет, все черты лица, улыбка — всё было её, но сама она казалась неживой. Чего-то не хватало. Души.

Всю последующую неделю Маша каждый день присылала ему рисунки, и все они были такими же — неправильными. Это была не Марго. Это была просто несуществующая девушка. Юрий с грустью наблюдал, как его влюблённость, его яркие чувства тускнеют. Он уже не разглядывал рисунки часами, а некоторые, едва взглянув, сразу откладывал.

Он постоянно звонил Маше, хотел понять, почему так, что с ней происходит. Иногда дозванивался, но, услышав её уставший голос, тут же забывал обо всех претензиях. Они болтали недолго и ни о чём. Маша обычно вешала трубку после нескольких фраз. Юрий не настаивал: он понимал, что она болеет и ей тяжело общаться. Да и сами эти редкие разговоры выходили натянутыми. На вопрос, как у неё дела, Маша отвечала коротко: «Нормально. А у тебя?» И тогда Юрий начинал рассказывать о себе: как выиграл очень важное дело на работе, а директор прыгал до потолка и даже выписал хорошую премию; как впервые попробовал сварить борщ — и как всё вспенилось, взбурлило, разбросав ужасные красные пятна по белоснежной кухне, и как он потом полночи всё оттирал. Маша молчала, но Юрий готов был поклясться, что она улыбается в трубку. Однако, когда разговор заходил о Марго, Маша резко останавливала его, говорила, что ей пора, прощалась и клала трубку.

В общем, всю эту неделю Юрий не находил себе места. Он не мог понять, что с ним происходит, почему всё не так, почему его будто выворачивает наизнанку. А главное — почему рисунки перестали радовать. Он хотел вернуть ту яркость, что была раньше. И поэтому, хорошенько всё обдумав, решил обратиться к доктору, который ему поможет.

***

Доктор начал что-то записывать. Писал долго и молча, потом наконец спросил, не отрываясь от бумаг:

— Значит, вы пришли ко мне не для того, чтобы избавиться от этой странной влюблённости в нарисованную девушку, а чтобы я помог вернуть те яркие чувства, что вы испытывали, глядя на неё?

Юрий резко сел:

— Да, доктор, именно! Вы же и сами заметили: с Марго что-то стало не так.

Доктор отложил ручку и, повернувшись к нему, произнёс:

— С Машей.

— Да при чём тут Маша! Посмотрите, — Юра указал на листки, разложенные на столе, — Марго. Она по-прежнему прекрасна, но почему-то уже не хочется к ней прикасаться, не хочется, чтобы она ожила. — Последние слова он проговорил совсем тихо и опустил голову, будто стыдясь их.

Доктор взял один из рисунков:

— Знаете, девушка, изображённая здесь, и правда симпатичная. Но она никогда не была настоящей, с самых первых рисунков. Это, скорее, какая-то инопланетянка. Вы только посмотрите на эти непропорционально большие глаза или слишком маленький рот. Я понимаю, что это преувеличение, задумка художника, сделано осознанно и намеренно. Поэтому я вижу не столько красоту самой девушки, сколько идеально переданные чувства талантливого автора. Внутреннюю красоту художника, его профессиональные навыки — но не более.

Юрий расширил глаза:

— Но, доктор, это же Марго. — Он помолчал. — Вы ведь поможете мне всё вернуть? Вылечите меня? Это ведь что-то нервное, да?

— Увы, Юрий, ничем не смогу помочь. С точки зрения психологии вы совершенно здоровы, и лечить вас не от чего. Нет, конечно, есть небольшая проблема, и я бы назначил вам ещё несколько сеансов. Но говорить мы будем не о ваших внутренних терзаниях, а о чрезмерной тяге к чистоте. Вот тут, к сожалению, есть небольшой звоночек.

— А что не так, доктор? — удивился Юрий. — Что плохого в том, что человек чистоплотный?

— В самой чистоплотности ничего плохого нет, — ответил доктор, снова начиная писать. — Плохо, когда она вызвана маниакальным желанием и возводится в ранг, превышающий всё остальное. Но с этим мы поработаем. Это не самая страшная проблема. Скажем... — он полистал ежедневник, — я запишу вас на пятое число следующего месяца. Вам будет удобно?

— Нет, доктор, это очень долго! Давайте на завтра или послезавтра. И не по этой проблеме, а по той, с которой я к вам пришёл! Вы мне так ничем и не помогли, — зло выпалил Юрий.

Доктор взглянул на него, едва скривив губы:

— Завтра и послезавтра у меня всё плотно расписано, а затем отпуск на две недели. Так что могу записать вас только на пятое. А насчёт того, что я не помог... Вы были предупреждены: один сеанс вряд ли решит проблему. К тому же, — он замолчал, а потом улыбнулся, — вы выговорились, я выслушал. Должно полегчать.

Доктор поднялся из-за стола:

— Давайте прощаться. На сегодня время вышло. Да и рабочий день подошёл к концу.

Юрий отряхнул носки, надел туфли и встал. Молча подошёл к вешалке, снял пиджак. Доктор тем временем собрал все рисунки, сложил их в файл и протянул ему:

— Всего доброго, Юрий.

Юра почти выдернул толстый файл из рук странно улыбавшегося доктора.

— До свидания, — недовольно бросил он и быстро вышел из кабинета.

Доктор аккуратно сложил папки, дописал что-то в деле Юрия, оделся и, оглядев кабинет, выключил свет и вышел.

На улице, у самых дверей, его ждал Юрий. Он так и не уехал домой. Его мучило, что ничего не произошло. Отправляясь на приём, он рассчитывал на большее. Хотя бы на то, что доктор скажет, что делать. Но никакого совета он так и не услышал.

— Доктор, а я вас жду, — произнёс Юрий с какой-то надеждой.

— Вижу, — безучастно ответил доктор и направился к своей машине, не обращая внимания на семенящего рядом Юрия.

— Доктор, но вы мне ничем не помогли! Так нельзя. Я же заплатил деньги, вы должны выполнить свою часть договора!

Доктор уже открыл дверь автомобиля и, вздохнув, обернулся:

— Мужик, что тебе от меня надо? Могу сказать точно: ты не псих. Дурак — да, идиот, без сомнения. Но с психическим здоровьем у тебя всё в порядке. Так что езжай домой.

Юрий выпучил глаза и открыл рот от такой бесцеремонности:

— Да что вы себе позволяете! Я подам на вас в суд! Где ваш профессионализм, в конце концов?

— Там, — доктор указал рукой на окна своего кабинета. — Хоть засудись. Сейчас я тебе не доктор, а просто посторонний человек со своими проблемами. Если хочешь знать, у меня у самого не всё гладко в семейной жизни, и мне срочно нужно свозить куда-нибудь жену, просто отдохнуть. Поэтому я беру отпуск и нарушать свои планы ради такого придурка, как ты, не собираюсь. Знаешь, я был бы осторожнее в словах, если бы у меня оставались хоть какие-то сомнения в твоём психическом здоровье. Но передо мной стоит абсолютно здоровый, туповатый мужик. Чего мне осторожничать?

Глаза Юрия расширились ещё сильнее. Никто и никогда не сомневался в его умственных способностях. Напротив — его уму завидовали, восхищались тем, как легко он находит решения даже в самых, казалось бы, провальных ситуациях. Он не завалил ни одного дела в суде. Все считали его гением, и он этим упивался. А сейчас ему прямо в глаза говорят, что он дурак.

— Позвольте... — растерянно протянул Юрий.

— Не позволю, — перебил доктор. — Хоть в деле этого и не написано, могу с полной уверенностью сказать: ты был единственным ребёнком в семье. Тебя до того разнежили, заваливая игрушками и позволяя всё, что окружающие стали казаться тебе такими же игрушками. В тебя с детства вбили эгоизм и чувство собственной исключительности. Твоё эго распирает, ты зациклен на себе и не понимаешь, что, по сути, пустышка. Да, возможно, ты отличный юрист — но это не ты. Это робот внутри тебя. А тебя как человека, как личности не существует. Есть базовые потребности, которые ты выполняешь лишь для того, чтобы этот робот мог существовать и жить вместо тебя. И ты не замечаешь ничего вокруг. Не замечаешь самого важного, что нужно, — доктор сбавил напор. — Та влюблённость в девушку с картинки — это крик души, попытка что-то изменить в твоей жизни, не более. Но вот это, — он обвёл Юрия рукой, — побеждает то, что там. — И ткнул пальцем ему в грудь.

Юрий стоял опешивший и не знал, что сказать. Он просто не находил слов. Всё пошло не по плану. Не по его плану. А такого раньше никогда не случалось.

— Не могу понять, — продолжил доктор, оглядывая Юрия, — Маша — такая замечательная девушка... Что она только в тебе нашла?

— Да при чём тут Маша! — наконец опомнился Юрий. — Вы о ней вообще ничего не знаете! Никто не знает. Она никогда не говорит о себе! Как можно делать выводы, что она замечательная, по нескольким фактам?

— О-о-о, — протянул доктор. — Поверь, я очень много знаю о Маше. Вплоть до мелочей её быта. Она сама всё рассказывала тебе. Просто ты не слышал.

— Она рассказывала не о себе, а о Марго! — перехватил Юрий. — Это вы ничего не поняли! — он почти кипел. — У Маши вообще всё не так! У неё тёмные волосы, глаза серо-зелёные, а не голубые...

— По внешности она, конечно, придумала. В конце концов, изначально она рисовала не себя. И это неважно по сравнению с внутренним миром: её вкусами, привычками, желаниями. — Доктор замолчал, пристально глядя в глаза Юрию, и тихо добавил: — Её жертвенностью.

Наконец доктор сел в машину и раздражённо хлопнул дверью. Юрий припал к стеклу:

— Так вы поможете мне вернуть мои чувства к Марго или нет?! — почти закричал он, будто доктор мог не услышать, скажи он это спокойно.

Стекло медленно поползло вниз.

— Ты Бублик мой, осёл, — спокойно произнёс доктор в образовавшуюся щель.

Стекло тут же поднялось, а машина с визгом сорвалась с места, вылетая со стоянки на бешеной скорости. Юрий остался стоять один в полном недоумении.

***

Дома Юрий не находил себе места. Он то ходил из угла в угол, шаркая ногами по полу, то хватал рисунки и, быстро перелистывая их, пытался что-то найти, что-то разглядеть — то, что, возможно, упустил. И вот сейчас найдёт и наконец поймёт.

Он начал замечать то, о чём говорил доктор: неестественно большие глаза, непропорционально маленький рот, совсем детский носик. Ему почему-то захотелось сравнить эти изображения с Машей. Он кинулся к телефону, но тут же осёкся: ни одной её фотографии у него не было.

Он закрыл глаза и попытался представить её. Как ни странно, увидел очень чётко: каждую деталь лица, каждую мимическую морщинку. Разрез глаз, выражавших какую-то радостную грусть. Широкую улыбку с чуть неровным рядом верхних зубов. Ямочки на щеках. Маша стояла перед внутренним взором ярко, в отличие от Марго: стоило убрать рисунки, как её образ тут же мутнел и забывался. Может, поэтому он и смотрел на них постоянно. Но сейчас смотреть не хотелось.

Образ Маши назойливо не выходил из головы. Она, такая необычная в своей обычности. Юрий попытался мысленно сравнить её с кем-нибудь и не нашёл в памяти ни одного, даже отдалённо похожего лица, даже отдельными чертами. Она была одна-единственная в своём роде.

Он бросил взгляд на рисунок — и Марго тут же рассыпалась на части. Причёска — как у продавщицы из магазина возле дома. Глаза — какой-то актрисы, он не мог вспомнить какой, но точно где-то видел. Все эти черты были ему знакомы. Даже нос — как у дочки соседей по лестничной клетке. Юрий продолжал листать рисунки и понял, что они больше ничего в нём не вызывают. Даже те, первые, над которыми он когда-то трепетал. Перед глазами стоял только образ их автора — Маши. И она была прекрасна.

«Прекрасна». Эта мысль, вырвавшаяся сама собой, пронесла по телу дрожь. Что-то тускло ноющее обожгло в груди. Он быстро собрал рисунки, подошёл к плите, зажёг конфорку и поднёс листы к огню. Они занялись пламенем. Юрий бросил горящие листки на кафельный пол и распахнул окно. Сквозняк тут же подхватил пепел, развеяв его по квартире, пачкая всё вокруг.

Сожаления не было — ни об испачканном жилье, ни об уничтоженной Марго. Он уже и не мог вспомнить, как она выглядела. Да и не хотел. Все мысли теперь были о Маше. В глазах стояла её улыбка, то, как она морщила носик, как хмурила брови, когда он на чём-то настаивал. И её смех — тот единственный, который он слышал, когда она пыталась его щекотать. Ни до, ни после он больше никогда не слышал, как она смеётся. И этот смех нарастал в ушах, жёг изнутри: ведь тогда он её оттолкнул. Хотелось сгореть от стыда. Хотелось упасть перед ней на колени и умолять о прощении, целовать ей руки.

Целовать! От этой мысли снова бросило в жар. Как невыносимо захотелось просто прикоснуться к ней, провести ладонью по её руке, дотронуться до щеки, шеи. Или хотя бы оказаться рядом — стоять и смотреть, разглядывать, любоваться, вдыхать её запах.

Юрий с силой сжал губы. Терпеть эти невыносимые желания не было сил. Он потянулся к телефону, мысленно умоляя неизвестно кого, чтобы Маша взяла трубку. Рука мелко дрожала. Он открыл контакты, и взгляд выхватил самое замечательное в мире имя.

— Маша, — прочитал он вслух. — Машенька, — повторил уже мягче, смакуя, и нажал вызов.

Замер. Гудки шли, сердце набирало обороты. С каждым новым гудком что-то внутри сжималось. Казалось, ещё немного — и этот сжатый в горошину комок взорвётся до размеров вселенной, разрывая его на атомы.

— Здравствуй, Юра, — прозвучал в трубке тихий голос Маши, и Юрий осел. Ноги сами подкосились, а сжимающийся внутри комок мгновенно растворился.

— Здравствуй, Маша, — произнёс он и тут же услышал резкое, встревоженное:

— Юра, что случилось? Что с тобой? Что с голосом? Тебе плохо?!

— Маш, — улыбнулся он в трубку. — Мне хорошо. Мне очень хорошо. Я сегодня был у доктора. Психолога. Насчёт моей проблемы, — он запнулся. Ему жутко не хотелось больше произносить ни имени Марго, ни называть рисунки ею.

— Что? Что он сказал? — голос Маши стал громким, быстрым, испуганным.

— Он сказал, что я болен. Очень тяжело. Сказал, что я идиот, придурок и осёл. И мне нужно лечиться.

— Не-е-ет! — почти закричала она, перебивая саму себя: — Юра, не слушай его! Ты не болен, ты абсолютно здоров! Ты просто мечтатель, Юра, слышишь? Это нормально! Это наоборот хорошо! А тот доктор — шарлатан! Не слушай его! Не верь! Не принимай ничего, что он выписал! Слышишь? Ты меня слышишь, Юра?

— Я тебя очень хорошо слышу, Маша, — ответил он нежно. Мурашки бежали по телу от её голоса, от осознания, что она волнуется за него. — Это очень хороший доктор, — продолжил он тем же голосом. — Он мне помог. Вылечил за один сеанс. Маш, я сжёг те рисунки.

Он замолчал, ожидая реакции.

— Юра! Юра! — казалось, она сейчас вспыхнет. — Юра, ты только не переживай! — тараторила она. — Это ничего страшного! Я нарисую тебе новые! Сейчас! Через час вышлю один, а к утру нарисую ещё десять! Ты только не замыкайся в себе, слышишь?

— Слышу, Маша. Я очень хорошо тебя слышу. Слышу так, как никогда не слушал и не слышал. Мне не нужны те рисунки, Маш...

— Юра, я же слышу твой голос! Он странный! Скажи, ты что-нибудь принимал? Тебе нужно срочно вызвать скорую! Пусть сделают промывание! Или позвони кому-нибудь — лучшему другу, маме! Пусть кто-нибудь приедет! Тебе нельзя оставаться одному! Юра, не молчи! Юра!

— Я и звоню. Тебе звоню, Маша, — снова улыбнулся он.

А встревоженный голос с того конца не умолкал:

— Юра, позвони не мне, а кому-нибудь близкому, важному! Прошу тебя! Пусть приедут!

— Машенька, я и звоню самому близкому и важному человеку в моей жизни.

В трубке повисла тишина. Затем всхлип. Ещё один. А потом, сквозь слёзы:

— Юра! Юрочка! Я сейчас! Я быстро! Я приду...

Новые всхлипы, шуршание — будто Маша мечется по квартире, не зная, за что ухватиться.

— Маш, постой, — тихо произнёс он, и она замерла. — Можно лучше я к тебе приеду? Ты только ничего не подумай. Мне просто хочется посмотреть, как ты живёшь. Твой быт, окружение. Я просто хочу узнать тебя получше.

Всхлипы стихли. Вместо них — удивлённый голос:

— Юра, я, конечно, ничего не собираюсь думать, но мне не очень удобно принимать тебя в гостях. У меня немного не прибрано. Всё руки не доходили, времени не хватало, — быстро заоправдывалась она. — Мне даже угостить тебя нечем. — Она замолчала.

— Маш, ты не переживай, — всё тем же спокойным, улыбающимся голосом произнёс Юрий. — Я по пути куплю твоё любимое фисташковое мороженое. Насчёт бардака тоже не беспокойся. Хочешь — помогу прибраться. Мне это нетрудно, даже в радость. А хочешь — просто не буду обращать на это внимания. Даже если Пушистик прыгнет на меня и всего обсыплет шерстью, я не прогоню его, а буду гладить. Ты можешь щекотать меня сколько угодно, я не оттолкну. Я буду щекотать тебя в ответ, только бы услышать твой смех. А потом, если хочешь, просто поваляемся у телевизора и вместе посмотрим индийский фильм. Я даже попробую вместе с тобой поплакать над их настоящей любовью...

Всхлипы в трубке нарастали, превращаясь в плач, который Маша отчаянно пыталась скрыть. А затем связь оборвалась.

Юрий хотел тут же перезвонить, но остановил себя. Если Маша бросила трубку, значит, не может или не хочет сейчас говорить. И какое право он имеет настаивать? Чем его желания важнее её? Он с силой сжал телефон, а потом бросил его на кровать.

Внутри всё трепетало. Было страшно, что он опять сказал что-то не то, опять обидел её, не подумав. Но думать он больше не мог. Он схватился за голову, впервые в жизни не зная, что делать дальше. Ни одной мысли, способной решить проблему, не приходило в голову. Впервые от него ничего не зависело. Он замычал от бессилия, рухнул на кровать и накрыл голову подушкой.

И в этот момент — СМС. Юра резко вскочил и прочитал имя отправителя: «Маша». Руки дрожали, непослушный палец не сразу попал по экрану. Страх обуял с головы до ног. Больше всего он боялся прочитать: «Прощай, Юра».

Но в сообщении был просто адрес: «Ленина, 47, кв. 17». И всё.

Юрий облегчённо выдохнул. Он быстро начал собираться, перебирая вещи: что бы надеть — не официальное, домашнее, но чтобы выглядеть достойно. Он ещё раз взглянул на сообщение. Нет, адрес он уже помнил наизусть. Просто его писала Маша. Своей рукой. Для него. Он провёл пальцем по буквам на экране: «Даже адрес у неё самый прекрасный».

Он резко вскочил и кинулся к выходу. Хотелось скорее увидеть её. Его Машеньку. Но по пути нужно было ещё купить мороженое. И обязательно зайти в аптеку за линзами: он твёрдо решил прийти к ней без очков. Но видеть её он был обязан!

Конец.