Ожерелье

Глава 1. Ваниль и кремний

Нет ничего хуже занудных уроков директрисы. Хуже может быть только ее неожиданное появление при замене внезапно заболевшего историка. Класс замер в душной, пыльной тишине, нарушаемой лишь сухим шелестом страниц да жужжанием одинокой жирной мухи, бившейся о грязное оконное стекло. Толстое, с легким свинцовым отливом стекло скрадывало пейзаж за окном, превращая его в фантастические силуэты неизвестных городов.

Елена Викторовна прохаживалась между рядами скрипучих парт. Она бубнила текст двенадцатого параграфа, как робот, впавший в цикл рекурсии, даже не заглядывая в учебник. Ее голос звучал монотонно, без единой человеческой интонации, словно она была не директором школы, а гипнотизером или старым укротителем змей, пытающимся усыпить свою жертву.

— Почти не осталось документальных записей о первых днях Беды Позже, — вещала она, мерно постукивая длинной деревянной указкой по своей ладони.

— И уж тем более мы почти ничего не знаем о самих Древних и добедовых временах. Причина Беды и сама ее суть остаются неизвестной переменной. Это бесконечный источник для домыслов и научных дискуссий даже много лет спустя, в наши дни.— Она остановилась у доски, обводя класс строгим взглядом.

— Время стирает бумажные блоги быстрее, чем наша агрессивная атмосфера уничтожает новые суб-углеродные процессоры, если их вовремя не экранировать свинцом. Уцелевших фрагментов системных архивов нет. Известна лишь одна дикая, совершенно не укладывающаяся в здоровой голове вещь: вся электроника Древних была построена на основе наших цепочек ДНК. Понимаете? Их электроника состояла из кремния, так же как основа нашей теперешней плоти.

Саня Дуров сидел на задней парте, подперев тяжелую голову кулаком. Глаза слипались. Свинцовая тяжесть наваливалась на плечи, заставляя упрямый вихор на макушке клониться все ниже к столешнице. Слева от него пристроилась Оля. Она даже не делала вида, что слушает. Ее тонкие пальцы методично, с тихим шуршащим звуком водили грифелем карандаша по страницам бумажного блокнота. Этот звук — ш-ш-ш, ш-ш-ш — сливался с голосом директрисы в ритм идеальной колыбельной.

— Сейчас все иначе, без дикостей как в прошлом, а абсолютно цивилизованно, — продолжала Елена Викторовна. — Мы строим современные вычислительные мощности на суб-углероде, который является спрессованными останками Древних. Суб-углерод добывается при сверхглубоком бурении на глубине от семи до тринадцати новых миль. В начале поисков пласта суб-углерода, Министерство Бурения горизонт за горизонтом прогрызает твердые недра, добывая из пласта очищенный концентрат древней суб-органики, добедовых Древних. Так прошлое становится частью наших электронных устройств, их новыми процессорами и оперативной памятью.Саня медленно моргнул. В голове мелькнула жутковатая, но привычная мысль: каждый раз, когда он садится за пульт «Василисы» в библиотеке, он буквально нажимает на клавиши, сделанные из чьих-то окаменевших прапрадедов.

— Дуров! Тебе есть что сказать?! — голос директрисы внезапно щелкнул кнутом, вырывая Саню из дремоты. И тут же, не дав ему даже открыть рот для оправдания, она посмотрела чуть правее и добавила ласково, почти елейно:

— Оленька, деточка, он опять тебе мешает заниматься?Оля, не отрывая взгляда от своего рисунка, отрицательно качнула головой.— Продолжим! — удовлетворенно кивнула Елена Викторовна. — Наш мир Беды Позже наполнен элементами полураспада тяжелых металлов. Они составляют часть нашей атмосферы, и именно они глушат в ней любые электромагнитные волны. Нашей с вами кремниевой основе ДНК эти элементы не угрожают, мы к ним адаптированы. А вот для Древних они являлись фатальным фактором, позволяя им выживать лишь считанные минуты, прежде чем их уязвимая углеродная органика получала необратимые, не совместимые с жизнью мутации. Согласно дошедшей до нас мифологии, все телекоммуникационные средства добедовых времен были беспроводными. Как и все их устройства и техника. Невидимыми, вы представляете?! Сейчас же связь проводная. Надежная. Понятная…

Саня шел домой, пиная мусор на обочине и вспоминая обрывки нудной лекции. Внезапно со спины его нагнал знакомый, теплый запах ванили. И почти сразу же между лопаток прилетел глухой, увесистый удар «знаний», от которого он пошатнулся, обернувшись. Прямо на него смотрел потертый дерматиновый портфель, на котором черным маркером были размашисто нарисованы ушастые лунные зайцы.

— Дурак ты, Дуров! — раздался звонкий голос. Оля, как всегда, была резкой, быстрой и абсолютно неожиданной. — Почему самому не догадаться помочь донести тяжелый портфель однокласснице до ее дома?

Они жили на одной лестничной клетке. Дверь в дверь. И с самого раннего детства, сколько Саня себя помнил, они переговаривались по ночам через бетонную стену, прикладывая к ней пустой граненый стакан. Он знал каждую ее интонацию. Знал, что сейчас она ждет от него какой-нибудь неловкой колкости. Саня хотел привычно хмыкнуть, обозвать ее занозой, но стоило его пальцам крепко перехватить лямку ее портфеля, как реальность дала глубокую, звенящую трещину.Запах ванили резко пропал, его перебил тяжелый, тошнотворный запах серы и гниющей углеродной плоти.

Воздух вокруг них уплотнился, стал густым, удушливым, как кисель, смешавшись с едкой вонью жженой проводки. Тусклое солнце над пятиэтажками мгновенно почернело. Широкая витрина продуктового магазина в их дворике, мимо которой они проходили, вдруг выгнулась пузырем и лопнула миллионом стеклянных осколков.Звон резанул по ушам. Из черного провала магазина на залитый серым светом асфальт хлынули твари. Они вываливались из разрыва пространства. Это были существа междувременья — слепые, искореженные жертвы эпохи между До Беды и Беды Позже.Улица начала стремительно наполняться потоком чудовищных химер. Часть из них отдаленно напоминала людей с кусками мертвой техники в конечностях. Некоторые сохранили человеческие пропорции, но их кожа была вывернута наизнанку, обнажая пульсирующие жилы, не имеющие ничего общего с привычной анатомией. Изуродованные руки сжимали добедовое оружие абсолютно чуждой подросткам, нечеловеческой природы.

Мир вокруг наполнился адским, режущим слух металлическим лязгом, гортанными звуками искаженной добедовой речи и голодным, клокочущим рычанием.Оля больше не хихикала. Лицо ее стало абсолютно каменным, лишенным эмоций. Она сделала резкий шаг вперед, грубо, с силой задвигая остолбеневшего Саню себе за спину, чтобы начать свою страшную трансформацию.

Ее хрупкое, девичье тело, только что пахнувшее ванилью, начало жуткое преображение. Из-под нежной кожи ее предплечий, тонкой шеи и груди, разрывая ткань блузки, бешено прорвался матово-алый, зеркально-титановый блеск.Ее человеческий скелет с сухим хрустом ломающихся под ногами лесных веток выворачивался наизнанку, перестраиваясь под колоссальную кинетику тела. Оля росла прямо на глазах. Ее позвоночник удлинился, покрывшись сегментированной броней, а руки вытянулись, превратившись в широкие, ослепительно сверкающие лезвия клинков. Оля уже не девчонка из соседней квартиры, с которой он болтал через стакан. Она превратилась в двухметрового, жаждущего расправы дикого зверя. Хищные обводы и идеальная геометрия выдавали в ней эталонную машину разрушения. Она издала низкий, вибрирующий гул и бросилась вперед, прямо на ревущую толпу.

Она врезалась в них, как ледокол. Титановые клинки замелькали с чудовищной скоростью, прокладывая широкую просеку в телах мутантов. Алая, густая пыль их крови зависла туманной дымкой в спертом воздухе, даже не успевая упасть на асфальт. Клинки Оли молотили с ритмичным, монотонным, гипнотизирующим звоном…

Б-З-З-З-З-З-З! Б-З-З-З-З-З-З!

Саня дернулся и ударился головой об острый локоть одноклассницы, отскочив от которого, впечатался с глухим стуком лбом в столешницу. Парта жалобно зазвенела, но выстояла и не треснула. Саня аккуратно поднял голову и судорожно расстегивал верхнюю пуговицу рубашки, хватая воздух. Сердце колотилось о ребра, как настоящий отбойный молоток. По лицу катился холодный пот. Он ошалело заморгал, но вокруг не наблюдалось никаких мутантов, никакой крови и титановых лезвий. Вокруг снова был душный класс, пахнущий старой, пересушенной бумагой и мелом. Длинный, надрывный школьный звонок на перемену все еще дребезжал над самым ухом, методично высверливая мозг.

Елена Викторовна у доски, так же монотонно, подвела итог урока громким хлопком закрытого учебника истории. Она даже не посмотрела на оживший гомон в зашевелившемся классе.

— На сегодня все, — отрезала она сухо, проскрипев голосом. — Параграф двенадцатый законспектировать и выучить. Завтра буду спрашивать, начну с Дурова. Все свободны!

Класс взорвался звуками: загремели отодвигаемые стулья, загомонили голоса старшеклассников, чтобы мгновение спустя опустеть, погрузившись в тишину.

Саня продолжал сидеть на своем месте за партой, пытаясь отдышаться и рассматривая, как дрожат его руки мелкой дрожью, как при ознобе. С ним в пустом классе осталась только одна Оля, которая никуда не пошла с классом, а осталась ждать Саню, сидя на подоконнике, подтянув одно колено к груди.

Она внимательно, ни разу не моргнув, рассматривала Саню, медленно, словно нехотя, закрывая бумажный блокнот, с которым никогда не расставалась. Но за секунду до того, как картонная обложка захлопнулась, Саня успел увидеть то, что было нарисовано на развороте. Там прыгали ее любимые лунные зайцы, которых она рисовала постоянно.

Оля подняла глаза, посмотрев прямо в переносицу Сане, как она делала всегда, когда была серьезна. Она тихо, одними губами произнесла:— Ну и дурак же ты, Дуров. Опять весь урок проспал.

Она мягко, по-кошачьи спрыгнула с подоконника. От нее, перебивая школьную пыль, потянуло теплой, невероятно уютной ванилью и домашней выпечкой. Саня мгновенно напрягся. Что-то у него внутри всегда реагировало на ее близость ощущением легкого статического разряда, бегущему по загривку. Саня закинул на плечо рюкзак и вышел за Олей в школьный коридор.

Идти домой не было смысла — впереди его ждала смена оператора в школьной библиотеке. Коридоры были освещены тускло: толстые, с руку толщиной, магистральные кабели в свинцовой оплетке змеились под потолком, пульсируя энергией. Внезапно со спины его нагнал тот самый знакомый запах ванили.

Саня обернулся. Прямо на него смотрели два больших, хитрых голубых глаза из-за потертого портфеля, на котором были нарисованы ушастые лунные зайцы.

— Дурак ты, Дуров! — звонкий голос Оли звучал как всегда резко, быстро и всегда внезапно. — Самому не догадаться понести портфель одноклассницы?

Она бесцеремонно сунула лямку портфеля ему в правую руку. Шагнула вплотную и на секунду тесно прижалась своей уже заметной, по-девичьи мягкой грудью к его левому предплечью. Оля тихо, с каким-то торжествующим удовольствием хихикнула, видя, как Саня моментально смутился, одеревенел и покрылся красными пятнами до самых ушей.

— Ты странный, Дуров, иногда совсем дурак. Весь в своих железках, — сказала она, шагая рядом с ним в сторону библиотечного крыла. — А я вот зайцев вижу.

— А ты заноза! — сказал он, привычно хмыкнув,.толкая обшитую металлом дверь серверной-библиотеки.

Глава 2. Ошибка 404

В школьной библиотеке всегда стоял тяжелый, спертый запах перегретого озона, смешанный с горьковатым ароматом старой, пересушенной бумаги. Воздух здесь казался неестественно густым, почти осязаемым, оседающим на корне языка неприятным металлическим привкусом. Помещение больше напоминало бункер, чем читальный зал. Вдоль облупившихся плинтусов и под высоким серым потолком змеились толстые, с человеческую руку толщиной, магистральные кабели в тяжелой свинцовой оплетке. Они слабо, мерно вибрировали, прогоняя сквозь себя терабайты сырых данных — единственная надежная кровеносная система в мире, где агрессивная, насыщенная тяжелыми металлами атмосфера гасила любые беспроводные сигналы.Саня Дуров сидел в глубоком потертом кресле, которое было прикручено к полу, взамен отломанных, чуть ли не в добедовые времена, колесиков. Уверенно закинув ноги на нижнюю перекладину стола, он уставился на лениво пульсирующий перед ним тусклый зеленый фосфорный куб экрана терминала ИИ «Василиса».Машина была огромной. Терминал ИИ «Василиса» занимал треть стола. Он монотонно гудел и гнал теплый воздух из вентиляционных решеток. Сама основная часть ИИ находилась внизу, под полом библиотеки. Под вычислительный блок отдали треть цокольного этажа школы, а все остальное место в подвале занимала громоздкая система охлаждения. Саня положил руки на матово-черную клавиатуру. Подушечки пальцев сразу привычно закололо от слабой статики. Клавиши сделали из первых партий суб-углерода, поднятых с глубины в семь тысяч метров. По сути, это был чистый спрессованный прах. На старой школьной технике в те времена не экономили, поэтому ценный материал пошел даже на клавиши. Раньше Сане было жутковато печатать на чьих-то окаменевших предках, но потом он привык. Это была обычная работа оператора. Теперь его больше интересовала сама машина, чем мертвая органика Древних. «Василиса» постоянно выдавала системные ошибки, и с ней приходилось возиться каждый день.

Работа оператором в основном состояла из разбора глупых запросов. Саня чистил буфер. Какой-то пятиклассник ввел поиск «как мумифицировать кошку марганцовкой в домашних условиях». Стало понятно, почему местный школьный кот с самого утра носился по первому этажу в грязных бинтах и орал. Следом висел запрос из учительской — им понадобились материалы ко Дню космонавтики. В ответ на это «Василиса» сгенерировала подборку старых анекдотов и чертеж ракеты, собранной из пивных банок. Саня представил лицо директрисы Елены Викторовны.

И тут железный ящик под столом с силой пнул Саню в колено. Системник дернулся так, что терминал пошел рябью. Столешница затряслась, алюминиевая ложка зазвенела о стенки пустой кружки. Снизу, из подвального помещения, раздался надрывный гул кулеров охлаждения. Из щелей в пластике монитора повалил вонючий дым. Пахло так, будто горела старая проводка вперемешку с волосами. Машина откровенно давилась массивом чужих данных. Данные пробивали внутренние фаерволы Министерства и лезли с огромной глубины.

Саня с силой ударил по клавиатуре.

— Давай, Вася, отмирай! Полный сброс!

Экран мигнул зеленым и выдал системный отчет по четырем узлам.

«Узел А. Тектонический сдвиг. Глубина 60 новых миль».

«Узел В. Инверсия плоти».

Половину слов из отчета Саня вообще не понял. Терминал выдавал диагностику не школьной сети, а целой планеты. Система висела минут семь. Дышать в библиотеке стало совсем нечем. Оля спрыгнула с подоконника и встала рядом. В этот момент гул вентиляторов в подвале оборвался. Экран поменял цвет с тускло-зеленого на грязно-красный, а по стеклу монитора поползла сетка мелких трещин. Клавиши под пальцами почему-то стали мокрыми и липкими.

— Саня, — Оля сделала шаг назад к двери.

Из вентиляционных решеток системного блока клоками полезли густые черные волосы. Саня замер на стуле. Он попытался отдернуть руки от стола, но не смог. Под ладонями ощущалась вибрация, похожая на редкий пульс. На разбитом экране из битых пикселей начало собираться лицо. Нейросеть вытащила из Саниной памяти старую фотографию матери. Только глаз на фото не было. Из пустых глазниц прямо на стол закапала густая жидкость. Там, где капли падали на столешницу, мгновенно вырастали куски серого кремния.

— Сын, — динамик выдал искаженный хриплый звук. — Нить истончилась. Бусины очень тяжелые. Я голодн-а-а-а...

Сразу после этих слов изображение осыпалось. Кто бы ни взломал терминал, он просто копался в его голове. На красном фоне появилась одна строчка: «Четыре бусины на одной нити. Когда нить прервется, суб-углерод и кремний станут единым».

Саня растер лицо ладонями. Экран резко погас. Оля стояла рядом и тяжело дышала. В руке она крепко сжимала вырванный кабель питания. Саня молча встал и подошел к окну. Снаружи поверх обычных панелек двоились полупрозрачные контуры совершенно других зданий. Он моргнул, и все пропало.

— Переутомился, — сказал он себе.

Он вернулся к столу собирать распечатки. Краем глаза заметил под потолком белую трещину прямо в воздухе. Она пульсировала и быстро схлопнулась. В библиотеке сильно запахло серой. Саня сделал вид, что ничего не заметил.

Глава 3. Черный рынок

Дверь серверной с тяжелым лязгом захлопнулась за школьниками, они прошли через административный коридор к гардеробу и вышли на улицу через боковую рекреацию школы. Небо над городом висело неестественно низко, затянутое сплошной серой пеленой. Дышать здесь, вне школьных фильтров, было откровенно тяжело: исполинские трубы Министерства Бурения на восточной окраине снова нагнали в жилые сектора обычный для вторника химический смог. На зубах моментально заскрипела мелкая угольная пыль.

Обычный углеродный человек из старых, добедовых энциклопедий тут бы загнулся от кровавых язв за пару часов. Но новые люди были другими. Кремниевый каркас, вплетенный в их ДНК, работал как жесткая арматура, блокируя радиацию и фильтруя тяжелые металлы прямо в легких. Саня сглотнул вязкую, отдающую медью слюну, перекинул лямку тяжелого рюкзака на другое плечо и зашагал по разбитому, выщербленному асфальту. Слева, чуть отставая, шла Оля.

Обычно по дороге домой или на свалку она не замолкала ни на минуту. Оля могла всю дорогу рассказывать про новые эскизы своих лунных зайцев, в лицах пародировать скрипучий голос директрисы Елены Викторовны или просто монотонно подкалывать Саню за его вечно торчащий вихор. Сегодня она вообще не разговаривала. Саня сбавил шаг и посмотрел на нее внимательнее. Оля шла, сильно ссутулившись. Ее руки были глубоко засунуты в карманы серой куртки. Если присмотреться, становилось заметно, что ее трясет. Зубы периодически выбивали мелкую дробь.

— Оль? — Саня остановился на обочине. — Ты замерзла?

Она резко вскинула голову. Кожа казалась бледной, а под глазами залегли темные пятна усталости. Но Оля сразу попыталась криво усмехнуться.

— Отстань, Дуров, — голос звучал хрипло. — Сквозняк просто мерзкий. Мы на Яму идем или так и будем тут стоять?

Операторы умеют замечать мелкие детали в логах, и Саня обратил внимание на запах. От Оли больше не пахло ее обычной ванилью. Запах пропал подчистую. Вместо него от ее одежды ощутимо тянуло остывающим, перегретым железом и машинным маслом.

— На Яму, — кивнул Саня, решив пока не лезть с расспросами. — Мне для «Василисы» нужен чистый добедовый контур. Там сгорели два реле на материнской плате. Если до завтра не поменяю, директриса заставит стоимость суб-углерода отрабатывать до конца школы.

Пошли быстрее, свернув с широкой улицы в лабиринты промзоны. Черный рынок, или «Ржавая яма», располагался в русле пересохшей реки. Спуск туда — это обычная выщербленная лестница из бетона. Внизу висел смог, мигали бракованные лампы и кто-то работал сваркой. Мародеры и техники продавали тут то, что вытащили с министерских складов. Под ногами хлюпала серая грязь. Именно здесь толкали «серый» суб-углерод мимо кассы.

— Держись ближе, — Саня закрыл Олю плечом от проходящих мимо мужиков в брезентовых плащах.

Они прошли мимо рядов с ржавой пневматикой и газовыми фильтрами, добравшись до «Железного ряда». За прилавком, заваленным платами и проволокой, сидел Старик Зуб. Половину его лица заменяла стальная пластина с оптическим видоискателем, который громко жужжал при фокусировке.

— Че надо, школота? — прохрипел Зуб, выплевывая самокрутку.

— Аналог добедовых контуров памяти, — Саня положил рюкзак на прилавок. — Не переплавленный шлак, а оригинальный пласт. И два реле с серебряными жилами.

— Губа не дура, — Зуб усмехнулся металлическими зубами. — Шахтеры на пятом горизонте мрут как мухи, чтобы такую дрянь выкопать. Знаешь цены?

Саня молча расстегнул куртку, достал сверток и положил на прилавок три министерские энергоячейки. Он экономил их полгода в библиотеке, урезая питание терминалов. Барыга сгреб ячейки и вытащил свинцовую коробку.

Внутри лежала зеленая плата. Саня стянул перчатку и дотронулся пальцами до пластика. В кожу ударила статика. Операторы умеют чувствовать старое железо. От платы фонило чужой тоской того углеродного человека, чьи кости время спрессовало в этот рабочий элемент.

— Беру. Реле давай, — сказал Саня, пряча артефакт в рюкзак.

Зуб швырнул на прилавок две масляные детали. Саня сгреб их и обернулся.

— Оль, зацени...

Сзади никого не было. Толпа толкалась в проходе, но серой куртки нигде не было. Саня поправил рюкзак и пошел в толпу. Если она упадет с такой дрожью, ее просто затопчут. Он протиснулся сквозь ряды и вышел к «Химическому ряду». Там пахло горелой синтетикой.

В тупике за контейнерами он заметил куртку Оли. Она стояла у железной стены. Напротив находился Фармацевт в грязном фартуке. Саня присел за пустыми бочками. Оля еле стояла на ногах от дрожи. Она достала мамин серебряный браслет и протянула торговцу. Тот забрал браслет и кинул ей бумажный сверток.

— Чистый отсев, — сказал Фармацевт. — Отравишься — я ни при чем.

Он ушел. Оля разорвала бумагу. Внутри лежал кусок суб-углерода с блестками сахарного песка, которые чуть искрились от света фонарей. Она быстро откусила чуть ли не половину брикета и начала тщательно пережевывать, медленно и потихоньку проглатывая. Дрожь мгновенно прекратилась. Оля со свистом выдохнула, проглотив последний кусочек.

Сидя за бочками, Саня почувствовал волну тепла. На секунду сквозь кожу на ее шее резко проступил красный свет: внутренняя топка перерабатывала полученный энергоноситель, который сразу начал плавно затухать. Цвет лица Оли пришел в норму, плечи расслабленно опустились. И тут вместо запаха химии в воздухе запахло выпечкой. Саня зажал рот рукой. Ваниль была просто выхлопом ее внутренних систем. Она сжигала углерод, чтобы подавлять свою природу. И мучилась от этого каждый день. А он спокойно отдавал ей носить свой рюкзак.

Саня тихо отошел назад. Вышел к центральным рядам, постоял пару минут у прилавка с мелкими деталями и позвал:

— Оля! Ты где?!

Она вынырнула из толпы. Шла ровно. На лице снова появилась игривая улыбка. Запах ванили от нее шел такой густой, что кружилась голова.

— Я тут, — она сунула руки в карманы. — Диски для приставки смотрела. Ты выменял плату и остальные нужные штуки?

— Выменял, — Саня похлопал по рюкзаку. — Поперли обратно!

Они пошли к выходу с рынка. В рюкзаке лежала древняя плата, но Саня сейчас думал совсем о другом.

Глава 4. Скрытые директивы

Металлическая дверь серверной захлопнулась. В библиотеке ничего не изменилось. Под потолком горели дежурные лампы. Вдоль стен тянулись толстые магистральные кабели в оплетке.

Оля не пошла к жестким стульям для посетителей. Она забралась с ногами на широкий подоконник, подтянула колени к груди и прислонилась лбом к стеклу. Выглядела она абсолютно вымотанной. Нелегальный суб-углерод снял критическую трясучку, но оставил после себя тяжелый отходняк, характерный для сильного стимулятора.

Саня бросил рюкзак на массивный стол и щелкнул выключателем настольной лампы с зеленым абажуром.

— Тебе бы домой пойти, выспаться нормально, — сказал он, вытаскивая из бокового кармана рюкзака свернутую брезентовую скатку с инструментами. — Я тут до глубокой ночи провожусь с железом, пока все перепаяю.

— Дома холодно, — глухо, не отрывая взгляда от стекла, ответила Оля. — И стены давят. А тут твоя железяка гудит. Убаюкивает. Я тут посижу, ладно?

Саня не стал спорить. Он стянул с себя объемную куртку и бросил ее девушке. Оля поймала ткань налету, благодарно шмыгнула носом и закуталась в нее с головой. Через пару минут под монотонное гудение охлаждающих контуров она крепко уснула.

Саня подошел к массивному терминалу «Василисы». Взяв отвертку, он открутил крепежные болты на задней панели и с лязгом сдвинул тяжелый железный кожух. Внутри все было плотно забито медными трубками водяного охлаждения и свинцовыми капсулами с платами. Сбоивший контур нашелся сразу — от него отчетливо несло паленой органикой и горелым пластиком. Медные контакты на блоке просто расплавились от перегрузки и стекли вниз бесформенной черной кляксой.

Сгоревший кусок памяти пришлось буквально выковыривать плоской отверткой из пазов. Саня выбросил испорченную деталь в мусорное ведро под столом и брезгливо обтер испачканные сажей пальцы прямо о штанины джинсов. Затем он осторожно достал со дна рюкзака купленную на Черном рынке плату. Она была гладкой, с переплетающимися внутри зеленого пластика серебряными нитями, и главное — в ней напрочь отсутствовали казенные министерские ограничители.

Как только Саня взялся за края добедового материала, пальцы неприятно закололо от накопленной веками статики. Он аккуратно вогнал деталь в центральный слот, нажал до упора, дожидаясь громкого щелчка пластиковых фиксаторов. Затем наскоро поменял два масляных реле, проверил надежность пайки на охлаждении и вернул защитный кожух на место, затянув болты.

Сев обратно в скрипучее кресло, он щелкнул тумблером основного питания. В подвальном помещении тут же завыли мощные вентиляторы, с силой втягивая воздух. Экран терминала пару раз моргнул белым светом, после чего переключился на стабильный зеленый фон. Обычно процесс загрузки старой «Василисы» тянулся не меньше десяти минут из-за постоянных запросов к серверам Министерства Бурения для проверки протоколов. Но в этот раз система загрузилась ровно за три секунды. Новая плата без фаерволов сработала как прямой, ничем не ограниченный кусок провода.

Зеленые строчки кода побежали по экрану ровным списком, без задержек. Системные ошибки 404, которые мучили Саню последнюю неделю, больше не появлялись в логах. Он ввел свой пароль оператора, отметив про себя, что рабочий интерфейс перестал тормозить. Решив воспользоваться моментом, Саня запустил плановую проверку локальных библиотечных архивов на наличие битых секторов.

Он вбил в командную строку длинный код корневого доступа. Поиск по теневым папкам, который раньше наглухо вешал машину на полчаса, сейчас прошел за пару секунд. На экране появилось уведомление:

Найден неизвестный раздел с типом кодировки, не поддерживаемым современными драйверами. Источник файла: Системная память ядра. Последнее редактирование: более 13 лет назад.

Саня уставился на цифры. Тринадцать лет назад Министерство запустило первую нейросеть. И в том же году случился пожар на подземной станции, где погибла его мать вместе с другими сотрудниками. Всего более двух тысяч инженеров и рабочих стали жертвами аварии. Саня оглянулся на подоконник. Оля спала. Открывать запароленные архивы операторам запрещали правила. За такое отправляли в исправительный забой. Но год создания файла совпадал с годом смерти матери.

Он придвинул клавиатуру и ввел команду дешифровки. Древний пластик в слоте справился с министерским замком без задержек. Вместо таблиц логов на черном фоне появился массив некомпилированного кода.

Саня вчитывался в строки. У каждого программиста есть свой стиль. Обычно переменные называют стандартными техническими терминами, но тут кто-то прописал значения «Узел_4», «Скорбь» и «Давление_Памяти». Главное отличие было в циклах. В детстве мама учила его логике. Она рисовала ручкой на кухонных салфетках древовидные схемы и называла их «рисунком вечности». Код на мониторе состоял из точно таких же фракталов. Получалось, что мама не просто числилась в штате станции, а была архитектором этого ядра.

Саня прокрутил документ вниз. Схемы больше напоминали устройство большого многоуровневого изолятора. В самом низу висел обычный текстовый блок. Саня выделил его и нажал на переводчик. На экран вывелось:

«Запись 73. Бурение зашло слишком глубоко. Наверху считают, что там источник энергии. Но там скопление суб-углерода, которое под воздействием тектонического давления приобрело некое подобие сознания. Оно ищет выход. Если буры не остановить, вся структура города будет разрушена. Чтобы закрыть разлом, нужна цифровая изоляция. Я назвала проект 'Василиса'. Для фиксации замка требуется колоссальный выброс энергии, контролируемая реакция с биологическим топливом. Я интегрирую свою матрицу с кодом изолятора, поэтому завтрашняя авария на станции будет инициирована вручную. Прости, Саша. Твой отец в курсе. Если этот файл открыт, значит, контур нарушен».

Саня отодвинулся от стола. Кресло стукнулось о металлический стеллаж. Дышать в серверной внезапно стало тяжело. Выходило, что его мать не была случайной жертвой инженерной ошибки. Она спровоцировала эту аварию и пожертвовала двумя тысячами человек, чтобы запитать систему изоляции, а отец знал об этом и все эти годы молчал.

— Это все просто системный сбой, — тихо сказал Саня.

С подоконника послышалось шевеление. Куртка, которой укрывалась Оля, съехала на пол — она ворочалась во сне и сбивчиво бормотала. Под кожей на ее шее проявились алые прожилки. Свет менял свою интенсивность, становясь то ярче, то тусклее, совпадая с эмоциями диалога, который Оля вела во сне. Саня вскочил и подошел к ней.

— Оля, проснись! — он аккуратно коснулся ее плеча. Его взгляд невольно задержался на ложбинке груди, приоткрывшейся из расстегнутой блузки. Не сдержавшись, он наклонился и на мгновение накрыл губы девушки поцелуем.

Она резко открыла глаза. Зрачки на долю секунды расширились, а потом глаза закатились. Через несколько ударов сердца она открыла их снова, одновременно со звонким подзатыльником, который отвесила Сане. Оля со свистом втянула воздух.

— Саня, — хрипло сказала она. — Земля внизу трескается.

Воздух снова наполнился густым запахом ванили.

— Нашел тоже время, — проворковала Оля, но из объятий его не отпускала.

Саня обернулся к терминалу. Древняя плата стала ключом и инициатором распаковки архива, который сломал код саркофага, построенного тринадцать лет назад. Монотонный гул системы охлаждения сменился тяжелым подвыванием. Саня прямо с Олей на шее ринулся к столу, чтобы зашифровать файл и все вернуть обратно. Он создал пустую папку и выделил текст, но система не реагировала.

Экран завис. Курсор пропал. Клавиатура перестала отвечать на нажатия. Оля заерзала и засопела, сидя у него на коленях, и, наконец-то, отпустила Саню из объятий. Металлический блок под столом начал вибрировать. Кулеры в подвале завыли на высоких оборотах. Саня медленно сделал шаг назад. Терминал окончательно вышел из-под контроля. Динамики затрещали, а в левом углу экрана появилось красное уведомление: «Ошибка 404. Целостность ядра нарушена».

Интерлюдия. Дно мира

Жара стояла такая, что пот успевал скатываться по лицу, промывая светлые полосы в черной пыли, чтобы испариться на разгоряченной коже шеи, стягивая ее коркой едкой серой соли и оставляя ощущение удушья. Отметка тринадцать тысяч метров. Дно подземного мира, где давит не только температура, но и вес всей породы между тобой и поверхностью. Макар стоял у пульта главной буровой лебедки, чувствуя, как мелко вибрирует стальной рифленый пол под подошвами его рабочих ботинок с обшитыми сталью носами и пятками. Буры равнодушно разгрызали пласты суб-углерода. Вонь при этом стояла невыносимая тянуло гарью, словно кровь Древних попала на перегретый металл бура. Так всегда пахла спрессованная память суб-углерода, когда ее вскрывали алмазными коронками.

— Давление на забой в норме. Температура кромки бура не превышает триста пятидесяти градусов,— монотонно, без единой человеческой интонации бубнил «Крот-7». — до допустимых рабочих значений более семидесяти трех процентов запаса.— Промышленный ИИ буровой располагался в соседней комнате с операторской, внешние стены которой были часто усеяны дополнительными ребрами охлаждения.

Макар смахнул пот грязным рукавом робы со лба, оставляя на коже темный отпечаток. Глаза слезились от угольной пыли под пластиком защитных очков, которые мешали их протереть. Рядом, прислонившись спиной к распределительному трансформатору, стоял Малой стажер, которого прислали в бригаду на прошлой неделе. Пацан явно нервничал и суетился, глядя то на Макара, то на вращающуюся многотонную колонну труб, постоянно прихлебывая воду из эмалированной кружки. На светлой эмали, рядом с ручкой, красовался свежий скол. Эмаль откололась, оставив отметину в виде молодого месяца.

—Что трясет, салага? — хрипло крикнул бригадир Седой, перекрывая вой моторов. Он стоял у вентилей охлаждения, навалившись на них всем своим грузным телом. — Суб-углерод идет чистый, как слеза, на! К концу смены норму закроем, премию выпишут. Купишь себе нормальные легкие, на! — Малой криво усмехнулся, собираясь что-то ответить, и поставил кружку на край пульта.

И в этот момент люминесцентная лампа под потолком мигнула. Один раз. И еще один раз, перед тем как лопнуть и осыпать все мелкой стеклянной крошкой, которая накрыла операторскую и проходчиков. В воздухе завис запах горелой проводки. Макар не обращая на него внимания и не тратя время чтобы повернуть голову, скомандовал ИИ: Крот, что с питанием? Полный доклад по всем системам, бат!

Шкаф мигал аварийными индикаторами, но из онемевших динамиков не донеслось ни звука. А затем из них вырвался высокий, царапающий мозг дребезжащий визг вместо привычного металлического голоса ИИ.

— Аномалий не выявлено, — выдавил из себя «Крот», заикаясь, как напуганный человек. — В моих цепях обнаружен системный сбой логических синапсов. Рекурсия цикла... 404.

Тональность бура последовала за примером машины: тяжелый вой грызущего породу механизма мгновенно сорвался на истеричный визг приводов. Сопротивление под буром исчезло. Макар бросил взгляд на главный монитор телеметрии и почувствовал, как желудок сжимается в комок. Датчик замера глубины бура, значения которого менялись только лениво и вальяжно, словно нехотя — по миллиметру, съехал с катушек. Фиксации значения глубины не происходило.

Цифры словно сорвались с цепи, фиксируя изменения: 13 100.. 15 000.. 28 000 метров. Многотонная буровая колонна, способная годами крошить крепкий гранит, перестала бурить и проваливалась сквозь планету, падая в абсолютную пустоту и разматывая тросы крепления колонны с такой скоростью, что с гигантских катушек тросов полетели снопы искр.

— Тормози! Макар, рви колодки, на! — заорал Седой, бросаясь к главному рубильнику. На красном счетчике также мельтешили цифры: 45 000.. 48 000. Макар ударил по аварийному тормозу. Гидравлика взвыла. Один из стальных тросов, толщиной с крепкого работягу, вроде Седого, удерживающих колонну, натянулся зазвенев металлом, как струна. Металл не выдержал, лопнул со звуком артиллерийского выстрела. Плеть из сплетенной сверхпрочной стали стеганула по площадке. Макар успел только почувствовать ветер от пронесшегося мимо обрывка, как трос снес верхнюю часть пульта и Малого. Верх стажера просто стерло из реальности, разбрызгав по серым стенам горячую красную пыль.

Макар хотел закричать, но не смог в грохоте новой беды. Оборванный трос рубанул по магистрали охлаждения, из которой мгновенно вырвались на свободу сотни атмосфер давления через лопнувшие трубы. Струя перегретого пара ударила точно туда, где стоял ошарашенный Седой. Он даже не успел закрыть лицо руками: лишь булькнул и затих, когда сварившуюся кожу лица сдуло с черепа за пару секунд.

Макар упал на землю, прижимая каску к голове обеими руками и лежал задыхаясь от сырости пара, вони горящего масла и металла, смотря только на разбитый монитор, на котором застыла невозможная цифра в 69 000 метров. Глубина, где не существовало ничего, кроме жидкого расплава раскалённой мантии планеты. Буры вышки остановилась, одновременно с наступившей тишиной, прерываемой слабеющим шипением пара из пробитых труб. Макар выполз из операторской и пошел, пошатываясь, к развороченному краю шахтного ствола. Заглянул вниз. Оттуда, из бездны глубиной почти в семьдесят километров, где все должно было расплавиться в лаве, поднялись потоки сквозняка, которые изменили движение воздуха в шахте. Подземный ветер принес в себе запах озона, с прохладной свежестью недавно прошедшей грозы и монотонный звук со дна мира. Звонкий перестук металлических колес на стыках. Ту-тук. Ту-тук. Словно звук идущего поезда.

Макара сковал ужас, он попытался закричать и выпал из сна.

Кошмар прервался резко. Макар проснулся от рези в глазах от попавшего под веки соленого пота. Он сел на жесткой шконке, судорожно хватая ртом спертый воздух бытовки, и с силой ударил себя кулаком в грудь, выпуская из нее сухой, надсадный кашель с привкусом ржавой пыли, которую не брали фильтры.

Пальцы сжимали казенное одеяло. Опять этот сон. Словно одна и та же кинопленка, крутилась в башке каждую вахту перед спуском. Сверху, сквозь многокилометровую толщу породы, донесся низкий, утробный гул. Вся комната слегка загудела от вибрации. Зазвенела алюминиевая ложка в пустом стакане на тумбочке. Кора планеты опять стонала. Во времена Беды ось Земли содрогнулась от тектонического сбоя, и с тех пор мир медленно рвался по швам. А здесь, на станции сверхглубокого бурения «Колмекула-13», спрятанной в стабильных пластах, работяги просто продолжали делать свое дело, вгрызаясь в породу миллиметр за миллиметром для добычи суб-углерода.

Макар тяжело поднялся, садясь на шконке, и спустил босые ноги на холодный металл рифленого пола. Нашарил в темноте свой ватник и выцепил из ного кармана мягкую пачку сигарет, помял одну дрожащими пальцами и прикурил от пластиковой, потертой, дешевой и почему-то розовой зажигалки. Огонек пламени выхватил куски тесного пространства их отсека с убогим бытом проходчиков: облупившуюся местами краску, влажные робы с носками, сохнущие на трубах магистралей охлаждения, витающий запах немытых тел и дешевого табака.

— Опять кричал, на? — раздался зычный бас, прокуренного голоса. На верхней шконке заворочался Седой. Скрипнули пружины, перед появлением из темноты контуров головы и волосатой руки с грязными ногтями и серебряным перстнем на мизинце, когда она свесилась со шконки сверху, Макар молча вложил в неё свой хабарик, сделав перед этим затяжку напоследок,. Седой затянулся, смотря на Макару сверху, осветив часть своего лица в глубоких морщинах, которое было живым, с целой кожей, как и полагается, прикрывающей череп,

—Приснится же херня, бат, — глухо ответил Макар, растирая лицо. — Одно и то же, Седой. Я скоро рехнусь, бат.

—Это от нехватки кислорода, на, — пропыхтел бригадир.— Регенераторы, на, буровой уже ни к черту. Забей, на. Выпьем самогона после смены, отпустит, на.

— Давай, подъем, на! — бвс Седого загудел, как теплоход.— Тринадцатый горизонт сам себя не вскроет, на!

Через пару часов бригада стояла у открытых створок лифтовой клети. Макар проверял крепления на рабочем комбинезоне. Вокруг суетились люди, лязгая инструментами. Обычная, ежедневная рутина, никакой мистики, бат. Но когда в клеть зашел Малой, щуплый стажер в рукавицах, у Макара екнуло сердце. «Ты просто не выспался», подумал он про себя. Раздался рев сирены. Створки закрылись, и лифтовая клеть рухнула вниз, в бесконечный ствол шахты, уносясь с ними на глубину тринадцати километров. Прямо к тому, что Макар видел в своем сне.

Час перед спуском был самым тихим временем на базе. Макар шел по гулкому техническому коридору второго яруса, на глубине пяти километров, где находились, в основном, жилые отсеки персонала буровой . Дышалось тут чуть легче, чем в забое, но воздух все равно был сухим, со стойким привкусом талька и машинного масла. Под потолком гудели осевые вентиляторы. Он свернул к шлюзу кислородной заправки. Перед каждым спуском нужно было сдать индивидуальный дыхательный прибор на проверку. Мужики бросали свои баллоны в приемное окно скопом, но Макар всегда ходил сам. За бронированной дверью заправочной станции было прохладно. Здесь не было шума буров. Только свистели компрессоры, перекачивая озон по медным трубкам с намёрзшим льдом. За стойкой распределителя сидела Зоя. За спиной болталлся, ее чистый ватник, а на ней была обычная брезентовая спецовка, растегнутая и надетая поверх белой майки, обтягивающей грудь.

Волосы, как всегда украшал электрод, которым она их закалывала. Кожа Зои была бледная, как у всех, кто годами работал под землей.

—Опять на тринадцатый? —спросила она, забирая его банку.

—Туда, бат буркнул Макар, — садясь на деревянный ящик. — Седой говорит, пласт жирный. За три вахты выберем, бат.

Зоя отщелкнула манометр. Ее пальцы с въевшимся под ногти графитом двигались быстро и заученно. Наизусть. Макар смотрел на ее шею и не мог оторваться от родинки на ее ключице, чувствуя, как липкий страх ночного кошмара начинает отступать, от взгляда простой бабы на глубине пяти километров.

— Твой Седой дурак. И ты дурак, что его слушаешь,— Зоя закончила подсоединять шланги. Стрелка прибора дернулась. Вчера с верхних горизонтов парни приходили. Говорят, из-за смещения оси наверху совсем лихо. Снег пошел в июле. Макар достал свою розовую зажигалку и покрутил в пальцах. Прикуривать здесь было нельзя сразу отправят на штрафной забой.

— Снег это хорошо,— отозвался он.— Грязь хоть прикроет.

—Хочешь, я тебе смесь богаче сделаю? — Зоя обернулась и оперлась руками о стойку.

Макар поймал легкий и свежий запах ее хвойного мыла, — Подкручу озона. Меньше дряни по ночам сниться будет. Сечешь?

Макар потянулся вперед и перехватил ее за запястье. Кожа у нее была прохладной.— Не надо озона, Зой. От него легкие горят на глубине.

— Не справишься, она накрыла его ладонь свободной рукой.— Пальцы у нее мелко дрожали. Каждая бригада, уходящая на горизонт в тринадцать тысяч метров, для оставшихся, числилась в списках потенциальных покойников.

— Уходишь, будто не вернешься. Глаза совсем пустые.— Макар потянул ее к себе, почти вытащив Зою из-за стойки. Брезентовая спецовка зашуршала о его ватник. Он обнял ее крепко, мешая неуклюжей одеждой, которая не помешала ему добраться до цели и уткнулся лицом в шею, прямо к родинке. Зоя крепко схватилась за ткань его ватника. Они замерли и стояли так несколько минут в тишине, которая окружила их от всего мира с грохотом забоя и свиста компрессоров.

— Вернись только,— шепнула Зоя ему в плечо.— Я к концу твоей вахты чай достану. Кладовщик обещал за две банки дефицитного литола уступить. Настоящий Грузинский.

Макар отстранился и убрал прядь волос с ее лица.— Будет чай. Приду, бат.

Она отдала ему заправленный прибор. Макар закинул лямки на плечи и защелкнул замок. Резкий рев сирены шлюза пробил тишину. Вахта начиналась. Макар развернулся и пошел к выходу. Через десять минут он стоял у лифтовой клети, где Седой крыл матом техников.

Глава 5. Меч и плач палача

Путь от тяжелых, обшитых свинцовыми листами дверей школьной библиотеки до родного дома Саня не запомнил. Совсем, ни единого мгновения. Его сознание, перегруженное чудовищным массивом открытой новой информации, оглушало, и сознание попросту отключило восприятие внешнего мира, для снижения нагрузки на разум, переводя тело в режим движения на автопилоте. Он шел, переставляя ноги как робот, шаркая подошвами своих ботинок по выщербленному, покрытому грязными лужами и листвой асфальту. Город вокруг, весь в промышленных островках, разбавленных спальными коробками домов спальных районов. Мегаполис новой эпохи Беды Позже, который жил своей привычной, слегка угрюмой вечерней жизнью. Где-то вдалеке, за туманом пелены смога, непрерывно, словно биение гигантского механического сердца, бились машиностроительные кузнечные молоты Министерства Бурения. Их вибрация отдавалась через почву в подошвы, двигаясь по скелету и позвоночник прямо под черепную коробку, резонируя с мрачными мыслями Сани. Мимо по проезжей части, разбрызгивая грязь, с шипением стравливаемого пара прополз громоздкий, неповоротливый грузовик, обдав Саню облаком вонючего выхлопа.

Редкие прохожие — безликие спешащие тени в безразмерных брезентовых плащах, иногда скрывающие лица за респираторами — торопливо спешили укрыться в своих тесных бетонных квартирах до наступления ночной темноты и начала неприятных, разъедающих одежду кислотных осадков.

Но для Сани весь этот окружающий мир потерял вязкость и плотность живой реальности. Он казался теперь лишь дешевым наброском, плохо нарисованной декорацией, натянутой на зияющую темнотой, рвущуюся из подземной тюрьмы Бездну, которая уже противно трещит и вот-вот порвется от любого неловкого тычка в её ткань. Перед глазами стояли строки, как въевшиеся пятна сварки на сетчатке, они продолжая свой лихорадочный танец в рваном темпе, даже когда Саня жмурил и тер глаза. Пульсирующие строки предупреждения о четырех узлах ошибки 404. Но куда хуже этого было лицо с экрана. Изломанное, собранное из битых пикселей системного мусора, лицо матери, проступившее на экране терминала, и этот низкий, вибрирующий гул ее мертвого голоса в динамиках: «Я голодна-а-а-а».

А её комментарий в коде? Зашифрованный дневник, вшитый прямо в железо загрузочных ядер. Это не наброски архитектора, а отчет инженера и убийцы, добровольно заперший себя в цифровом гробу с абсолютным злом на пару. Расплатившись за это соседство ценой двух тысяч жизней обычных людей, не знавших для чего их собрали и готовили, когда их сжигали, принося в жертву для стартового толчка энергии саркофага. Его мать, чье светлое лицо он в мелких деталях, бережно хранил у себя в памяти все это время. Женщина, которую он помнил только по старым, затертым до дыр бумажным фоткам в отцовском альбоме, и по обрывкам детских воспоминаний про теплые пальцы с запахом машинной отработки и какой-то цветочной пыльцы.

Она оказалась не случайной жертвой того пожара и короткого замыкания, как ему привычно врали всю жизнь, а самым настоящим чудовищем. Она сама спроектировала, собрала и запустила всю эту мясорубку. Она и стала той самой Жрицей, добровольно смешав свой код с тем древним дерьмом, что лезло из-под коры на поверхность. Саня тяжело остановился на пустом перекрестке, навалившись плечом на холодный, давно сгнивший у основания светофорный столб. Его мутило так, что темнело в глазах. В животе туго свернулся ледяной ком, к горлу подкатил кислый, тошнотворный привкус желудочного сока. Он непослушными пальцами разодрал верхние пуговицы рабочей куртки и стянул платок с теми самыми лунными зайцами от Оли, подставляя мокрую от пота шею под колючий, несущий пыль сквозняк. Ему было душно, воздух казался густым, как вода в набранной ванне . Как вообще теперь жить с этой дрянью в голове? Как смотреть в лица прохожих, зная, что их спокойствие оплачено пеплом двух тысяч людей, семьи которых осиротели так же как его собственная, с одной лишь разницей, его мать знала что делала, и что будет дальше. Всем остальным такого выбора не дали.

В голове это разрывалась стройность мыслей, от боли понимания масштаба этой лжи.Саня поднял голову вверх, разглядывая низко висящее небо над крышами многоэтажек. Плотное, грязно-оранжевое без единого просвета, в котором мелькнула хоть одна случайная звезда. Бетонная крышка саркофага, а не небо. Он отлип от столба, и заставил свои ноги делать шаги, чтобы дойти до дома.

Там сейчас находился единственный человек во всем мире, у которого должны быть ответы на все вопросы. Кто просто обязан ответить на них, прямо смотря ему в глаза после всего потока лжи.

Обычная панельная пятиэтажка, где они обитали, ничем не выделялась среди сотен точно таких же серых, уродливых коробок, которые тут натыкали по всем окраинам. Стены с облупившейся краской, рыжие потеки ржавчины у труб, тяжелая, перекошенная железная дверь подъезда. Саня потянул на себя скрипучую створку, шагнув в гулкую темноту. В нос тут же ударил плотный, привычный коктейль из запахов влажного подвала, кошек, и гниющих в мусоропроводе овощей с застарелым запахом въевшегося в краску табака. Диодные лампочки светили на первом и третьем, иногда мерцая от просадок в сети и старой проводки.

Саня потащился наверх, считая пролеты до пятого этажа. Идти было дико тяжело, словно в этом бетонном колодце подъезда кто-то давил сверху, мешая переставлять ноги по ступенькам лестницы. Он дополз на свой этаж с отдышкой финишировавшего марафонцав м с тоской посмотрел на дверь напротив. Старая обитая чем-то непонятным дверь в квартиру Оли. Саня уставился на желтый кусок поролона, торчащий из-под гвоздя обивки, рядом с двумя проводами, вместо кнопки звонка, думая о ней, представляя как она спит зарывшись с головой под одеяло, вспоминая их сегодняшний поцелуй. От этих мыслей внутри все приятно сжалось. Саня, как дурак, расплылся в улыбке от нахлынувших теплых воспоминаний, поворачивая ключ в замке. Саня потянул дверь, и перешагнул порог в темноту квартиры. захлопнул дверь и привалился к ней спиной. Постоял несколько минут с закрытыми глазами, просто пытаясь отдышаться после подъема по лестницы и оставить за дверью события прошедшего дня. Он открыл глаза, которые уже привыкли к полумраку квартиры. И пихнул свои ботинки на полку рядом с массивными рабочими сапогами отца, и повесил куртку за капюшон на гвоздь рядом с тяжелым ватником отца.

Батя точно был дома. Саня стянул грязные ботинки с железными носами, бросив их на резиновый коврик рядом с отцовскими. Скинул куртку. Любой шорох казался сейчас слишком громким в этой дурацкой, гробовой тишине их квартиры. Он скинул тяжелый рюкзак прямо на пол возле шаткой тумбочки для обуви, и пошел по потертому до самого бетона серому линолеуму по коридору. Из приоткрытой кухонной двери тянуло привычным запахом жареного лука на подсолнечном масле. Он заглянул туда чисто на автомате. На грязной плите с толстым слоем черного нагара стояла тяжелая, чугунная сковородка, в которой давно остыла жареная картошка со шкварками. Из нее криво торчала деревянная лопатка с обгоревшим краем. Весь их семейный быт выглядел именно так — неуклюже, дешево и максимально убого. На столе, застеленном старой липкой клеенкой, стояла металлическая кружка с черным, холодным чаем и лежал надкусанный кусок серого хлеба. Саня подошел к облезлой эмалированной раковине и крутанул скрипучий кран холодной воды.

Вода потекла тонкой струйкой, с недовольным бульканьем вырываясь из труб. Он подставил сложенные лодочкой ладони, набрал ледяной воды и плеснул себе в лицо, пытаясь смыть липкий пот и усталость. Вода отдавала хлоркой и железом. Он оперся руками о край мойки и поднял взгляд на маленькое зеркало, висящее над раковиной.

Оттуда на него смотрел подросток с бледным, заострившимся лицом, упрямым вихром светлых волос на макушке и темными, как у добедовых панд, кругами под глазами. Но сейчас Саня вглядывался глубже. Он увидел едва заметные, бледно-серые прожилки, проступающие под кожей на его шее и висках, словно его кремниевая ДНК заложила набросок модных сейчас татуировок на чернилах с суб-углеродной основой. Та самая измененная биология, которая позволила человечеству выжить в добедовые времена. Его плоть, унаследованная от матери и отца. В нем извивались спирали ДНК Жрицы.

Желудок снова предательски сжался в спазме, аппетита не было совершенно. Кусок бы в горло не полез, даже если бы это была лучшая еда в мире, а не остывшая картошка. Он вытер лицо жестким, застиранным вафельным полотенцем и вышел из кухни. Ему нужно было на балкон.

Саня сделал шаг в темную гостиную, но внезапно замер. Привычный сквозняк из приоткрытой балконной двери, всегда несший лишь холод и запах отцовского табака, сегодня принес еще кое-что. Резкий, щекочущий ноздри химический шлейф нафталина, густо замешанный на тяжелом аромате старой консервационной оружейной смазки.

Этот запах Саня знал не хуже ванили Оли.Бабуля Оли с её запахом нафталина, за десятилетия въевшийся в стены школьного кабинета музыки. Наша учительница музыки, уже почти глухая Максана Марсиановна Вафлат, которую мы называли ММВФ — в честь древнего фонда из времени до Беды, которому все были всегда должны. Максана Марсиановна была старая и, казалось, почти глухая. В начальной школе мы смеялись над ней и спрашивали, хорошо ли она помнит добедовые времена, а она только хихикала почти беззубым ртом и отвешивала звонкий подзатыльник зазевавшемуся оболтусу, до которого успевала дотянуться. В любое время года на ней было надето одно и то же серое платье и такое же пальто с высоким каракулевым воротником, от которого всегда пахло нафталином и древней смазкой для порохового оружия. Все думали, что это запах древнего добедового одеколона. Она вела музыку и ни черта не слышала, поэтому на её уроках можно было заниматься чем угодно. Саня обычно читал распечатки блогов «Василисы».

Из полумрака комнаты доносились приглушенные голоса. Саня бесшумно прижался спиной к стене коридора, слившись с тенью.

Один голос принадлежал отцу — глухой, надтреснутый, полный тягучей усталости. Второй скрипел, как несмазанная дверная петля, но сейчас в нем не было и следа старческой немощи. Под слоем хрипоты отчетливо звенел холодный, расчетливый металл.

— Они растут, Витя, — произнесла старуха. Саня услышал сухой стук её трости о бетонный пол балкона. — Быстрее, чем мы рассчитывали. Девчонка жрет грязный технический шлак, сгорая и тратя силы, чтобы удержать себя в руках, а клинки — в теле. Её внутренний реактор голодает.

— Он еще ребенок, Максана, — голос отца дрогнул. Послышался чирк спички и торопливое шипение вспыхнувшего табака. — Они оба дети. Ещё слишком рано.

— Бездне плевать на возраст, Страж, — резко отрезала учительница музыки. — Засов трещит. Твой сын сегодня, походя, вскрыл архивы твоей Василисы. Защита брандмауэра была давно повреждена, а пластырь, который наложил мальчик, долго не простоит. Новый цикл запущен. Саркофаг Жрицы нестабилен, она рвется в наш мир.

В коридоре Саня почувствовал, как его пальцы онемели, и что-то внутри, под кожей, отозвалось колючим статическим разрядом. Школьная учительница? Этот сморщенный «одуванчик» в сером платье знала о саркофаге, о его матери и о силе Оли?

— Я видел трещины, — так же глухо, почти обреченно отозвался отец. — Те-ло-скот жжет мне руки с самого утра, а земля гудит, Максана. Видимо, Министерство бурения отрыло что-то на дне мира, физически пробив изоляцию.

— Твари междумирья уже собираются в орды у будущих провалов. Страж, я пришла сказать, что моё время молчаливого наблюдения истекло, — металл в её голосе стал плотным. — Я поклялась Василисе, что буду присматривать за её сыном и моей внучкой, пока не запустится новый цикл. Завтра, или когда начнется прорыв Бездны, ограничители будут сняты с моей матрицы. Мой долг должен быть уплачен. И будет уплачен.

Трость старухи гулко ударила по бетону, отозвавшись резонансом дрожи по всему дому, когда в ответ на этот стук задребезжали стекла окон.

— Держи свой прибор покрепче. И сразу обеими руками, Витя. Жрица Бездны возвращается. Как бы не случилось новой Беды.— резко сказала Максана.

Саня вжался в стену коридора, когда услышал ММВФ — тяжелая шагая, она размеренные приблизились к двери и вышла из гостиной, на мгновение замерев ровно напротив темного угла, где прятался Саня. В тусклом свете из комнаты, пробивающемся в темноту коридора, он увидел её лицо. Максана Марсиановна медленно повернула голову и её глаза, всегда мутные, подернутые пеленой из-за старческой катаракты, вдруг на долю секунды вспыхнули глубоким, пронзительно-синим светом. Она безошибочно смотрела прямо на него, не сказав ни слова, только едва заметно, уважительно кивнула и тут же отвернулась проходя к выходу из квартиры и с тихим скрипом притворила входную дверь,после того как вышла в подъезд. Шлейф запаха оружейной смазки потянулся следом за ней и растаял в подъезде.

Саня постоял еще минуту, пытаясь унять колотящееся сердце, затем отлепился от стены и вошел в комнату.

Отец стоял с самого края балкона. Неподвижный, безмолвный, он тяжело облокотился обеими руками на ржавые перила. На нем был старый, выцветший шерстяной свитер, делавший его сутулую спину похожей на панцирь, высеченный из кости. В правой руке тлела сигарета, а левая бережно сжимала массивную трубу те-ло-скота.

В ржавом свете оранжевых облаков медно-органический прибор тускло поблескивал патиной. По его длинному корпусу пульсировали темно-бордовые прожилки, похожие на обнаженные нервные волокна. Микроскопические кремниевые иглы на рукояти впивались в кожу отцовской ладони, словно хотели намертво синхронизировать мертвую технику с его нервной системой.

Саня подошел ближе и облокотился на обледенелые перила рядом с отцом.

— Опять в пустоту смотришь, бать? — тихим, но высоким от истерики голосом спросил Саня, разглядывая через плечо отца оранжевое марево над крышами пятиэтажек.

Отца передернуло, как будто его вырвали из транса, и потом вторый раз, гораздо сильнее, когда что-то звякнуло внутри те-ло-скота, размыкая их связь.

Он опустил прибор и сделал глубокую затяжку сигаретой, Саня видел, как сильно дрожат руки отца м чувствовал его страх.

— Будешь курить? Стесняешся при мне? Я давно знаю, что ты покуриваешь и иногда таскаешь мои сигареты — отец выдохнул.— В пустоте нет фальши, Саня, — его голос треснул когда он добавил эту фразу. Достал из кармана мятую фланель ветоши и начал механически протирать загадочный артефакт. — Смотришь туда, где ничего нет, в эту самую суть пустоты и веришь ей, точно знаешь, что тебя не обманут, — добавил он грустно, не поднимая глаз. — Всё, что мы здесь видим — иллюзия, Саня, лживая декорация, слепленная тяп-ляп на костях. А там, за её пределами абсолютная тьма злой правды.

Саня сцепил зубы так, что хрустнуло в ушах. Раньше эти слова для него звучали как депрессивная философия сломленного вдовца. Но сегодня они обрели пугающий своей точностью смысл. Декорации на костях, жизнь в иллюзии нормальности и память жертв, которые стали материалом саркофага.

Всё, что он нашел сегодня в системном ядре программного кода, оставленного матерью, ярко зажглось в его памяти: «Те-ло-скот в его руках направит огонь, только так мы запечатаем дверь». Он взглянул на прибор в бледных руках отца, дышащий чужими жизнями, как воздухом. Ключ, который запер замки на саркофаге в котором заточили зло.

Слова вырвались из груди Сани сами собой, опережая рациональность разума.

— А мама? — голос Сани дрогнул, но он заставил себя смотреть на осунувшийся профиль отца. — В честь нее назвали библиотечную сеть, или это она и есть эта самая сеть? Проект "Лунный заяц", отец? Запись номер семьдесят три в Локальных архивах?

Отец замер, вместе с остановившимся вокруг временем. Рука с зажатой тряпкой застыла над прибором. Даже дым сигареты замер и перестал виться.Время стало густым, на какой-то промежуток полностью остановившись .

Отец резко повернул голову. В его тусклом взгляде была спрессованная годами молчания боль, и мука, что Сане рефлекторно отступил на шаг назад, запуская ход времени обратно.

Всю жизнь Саня слышал одни и те же скорбные факты. О том как геройски и трагически погибла мать, при первом в мире пуске экспериментальной нейронки. Как система вышла из-под контроля, и произошел взрыв вызвавший пожар, пламя которого сожгло две тысячи человек. И его мать — Василису. Задавать какие-то вопросы на эту траурную тему было семейным табу.

Сейчас вся эта ложь вспыхнула и сгорела, как когда-то люди.

— Ты же все знал, — прошептал Саня, почти переходя на визг. — Ты же всё знал с самого начала. Они не сгорели там случайно. Это не несчастный случай! Она с тобой убила их всех. Две тысячи человек.. Вы сожгли их заживо, чтобы создать этот проклятый саркофаг. А ты... ты помог ей, и знал всё это время. Знал про запертое зло под зданием школы, прямо подо мной!

— Страж, — брезгливо бросил Саня, через сжатые губы.

Отец не произнес ни слова в свое оправдание. Не стал возмущенно отрицать, не стал кричать, что Саня переутомился за фосфорным терминалом. В его глазах растворялись крупицы жизни и последние жалкие надежды на то, что сын сможет прожить нормально, в неведении.

Он лишь бесконечно грустно, беспомощно скривился в улыбке, одними уголками потрескавшихся губ. Сделал последнюю, жадную затяжку, обжигая пальцы, выбросил окурок за перила и тяжело отвернулся обратно к ржавому горизонту.

— Иди ужинай, Саня, — тихий голос отца прозвучал бесцветно, словно из-под промерзшей земли склепа. — Картошка совсем остынет.

В этой нелепости фразы, в этой просьбе было сконцентрировано столько безнадежности, что Саню пошатнуло и гнев внутри сменился абсолютным холодом пустоты.

Он только сейчас понял, что отец никогда не ответит на его прямые вопросы. В тот день, когда он сможет произнести чудовищную правду вслух, он окончательно потеряет остатки рассудка и разорвет свой разум на куски.

Отец пока ещё пытался удержать остатки нормальности и единственным доступным способ для этого было полное отрицание как самого факта катастрофы, так и своего в ней участие. На секунду Сане захотелось обнять его и разрыдаться, как ребёнку. Но взглянув в пустой взгляд отца, Саня медленно развернулся, чтобы уйти, замерев на пороге, оттого, что снизу, пронзая бетонные перекрытия фундамента многоэтажки, донесся низкий гул, поднимающийся из недр. Мелко, на грани восприятия, завибрировали железные перила балкона, разбудив ощущение неотвратимости надвигающейся катастрофы. Которое впервые проявилось днём, а сейчас становилось частью мира, расходящегося по швам реальности.

Засов, который создала мать, а отец пытался охранять, треснул перед Бездной пробивающей свой путь наверх в мир людей. Саня бросил последний взгляд на те-ло-скот. Тот, кто всю жизнь должен был стоять на страже, стал выгоревшим дотла человеком. Карающий меч заржавел и затупился. «Значит, придется мне», — подумал Саня.

Где-то глубоко внутри него поднялась волна холодной решимости от которой, как от озноба, передернуло всё тело. Он плотнее запахнул куртку, спасая остатки тепла и шагнул с балкона в тишину, теперь навсегда пустой квартиры.

Глава 6. Критический заряд

Холодный металл единственного во всей школе оранжевого шкафчика в вестибюле гардероба стал единственной твердой точкой опоры в поплывшем мире. Оля привалилась к нему всем телом, прячась за открытой дверцей от утреннего школьного гомона и уткнувшись лбом в ребро жесткой холодной полки внутри.

Пустой взгляд застыл на скомканной куртке, засунутой в узкую щель шкафчика. Внутри перекатывался глухой ужас при мысли о предстоящих усилиях, о предстоящем переобувании в сменку... Каждое движение требовало ресурсов организма, которые истощались на стальной самоконтроль собственного тела, рвущегося в боевую трансформацию и бьющего в набат тревоги от предчувствий нависающей беды.

Оля почти запаниковала от того, что в этом состоянии ей предстоит встреча и разговор с Саней.

Её колотило. Что сказать и как описать моё состояние? Как не оправдываться, а попросить о помощи? Что именно сможет помочь в таком состоянии, когда вживленный внутри её девичьего тела реактор сжигает топливо в бешеном темпе предбоевого состояния, постоянно сжимая время и замедляя его течение вокруг от малейшего шума или движения, пойманного боковым зрением?

Остатки грязного отсева суб-углерода, который она закинула вчера в себя на Яме.

Спрессованный суб-углеродный брикет прогорал слишком быстро, и теперь глубоко под ребрами начинал просыпаться, глухо подвывая, невидимый зверь голода. Чтобы сдержать боевую форму и иметь запас энергии для перехода в нее, аварийная система начала принудительно выкачивать тепло из жара живого тела.

Оля замерзала изнутри. Сотыми долями градусов она отдавала свое человеческое тепло мертвой стали внутри себя.

Привычный запах уютной ванили — окружающий Олю маркер нормальной работы внутренней системы — почти истончился. Сейчас его заменил сухой запах нагретого металла. Губы пересохли и готовы были треснуть до крови. Под полупрозрачной кожей на шее, аккурат над пульсирующей сонной артерией, дергался и тревожно, неравномерной аритмией полыхал матово-алый отсвет. Энергии не хватало, и организм сбоил, захлебываясь в попытках удержать человеческую фазу.

Идет. Знакомое шарканье ботинок уже рядом.

— Оль... — тихо так, почти над самым ухом.

Она с присвистом, сквозь стиснутые зубы втянула пыльный воздух. Шейные позвонки сухо хрустнули, когда она заставила себя вернуться в реальность и повернуть голову в его сторону.

Саня с его взъерошенным вихром, бледный — видно, что не спал ночью, лицо мятое, с темными кругами вокруг глаз.

— Дуров... — её голос был чужим. Связки выдали сухой хрип, потеряв все живые девичьи интонации. Сухие губы отказались слушаться, привычная хитрая улыбка превратилась в судорожную ухмылку. — Подкрадываешься? Иди, Дуров, на х... — Оля осеклась. — иди в класс, сейчас я... сейчас догоню. Куртку уберу и догоню. Сменку еще забыла. Иди короче, утомил, Дуров!

Она отвернулась обратно, словно планировала спрятаться внутри шкафчика, делая вид, что занята кодовым замком. Негнущиеся, деревянные пальцы беспомощно соскальзывали с металлического колесика, не в силах правильно установить цифры. Только бы он ушел. Только бы не разглядывал её в этом состоянии.

Саня не уходил. Он сделал шаг вплотную, сокращая дистанцию до какого-то опасного предела, и его теплая, широкая ладонь твердо накрыла её дрожащие ледяные пальцы.

Сухой, сумасшедший щелчок. Между ними проскочило синеватое пламя статического разряда. Саню ударило в подушечки пальцев так, что его руку до самого локтя свело судорогой, но он не отдернул ладонь. Кожа Оли была обжигающе холодной, словно у утопленника, вытащенного из-под льда, но через этот холод Саня физически почувствовал, как глубоко под её костями тяжело и неравномерно колотится работающий на пределе механический узел.

Все это пронеслось между ними оглушающим товарным поездом их второго поцелуя.

— Оля. Хватит, — проговорил он, и его голос прозвучал неожиданно жестко, взрослым тоном человека, который за одну ночь вырос на вечность. Он смотрел прямо в её зрачки, расширившиеся от ужаса и еще чего-то совсем иной природы, — Я был вчера на «Химическом ряду». Я стоял за бочками у стены. Видел Фармацевта. И видел... как ты ела суб-углерод. Я понял про внутри тебя реактор.

Саня говорил, а Оля думала, что ей пришел конец и терять больше нечего. От отчаяния она сделала шаг вперёд, чтобы нырнуть в этот омут с головой, упасть в объятия и исчезнуть, растворяясь и полностью отдаваясь чувству внутри. Своим шагом она, словно совершила самоубийство, перестала быть собой и превратилась в них, слилась воедино, сбитая с ног ответной волной цунами горячего чувства, волной которая утопила её, и задыхающуюся, заставила терять сознание. В их, наконец-то настоящем, третьем поцелуе.

Механическая дрожь оборвалась в ту же секунду. Оля переполнилась чистой концентрированной энергией, которую не могла познать — она заполнила её до кончиков волос, готовая поднять в воздух. Глаза закатились и закрылись, чтобы открыться через мгновение, сжимая зрачки до точки и мгновенно расширяя их во всю радужку. Ольга поняла, что если она со всей силой ударит сейчас в пол, то просто расколет планету.

Её смущение от происходящего и от того, что её сокровенную, уродливую изнанку вытащили на свет, заставило её тело сработать быстрее разума. Она с нечеловеческой силой вырвала свою руку из его ладони и рванулась назад, впечатываясь спиной в тонкую жесть шкафчика с таким грохотом, что металл прогнулся. Матово-алый свет под кожей её шеи забился в частой аритмии и стеснительно потух на фоне полностью покрасневшего лица.

— Не трогай меня, — хрипло прошептала она, и в этом шепоте зазвенела чистая, кристальная паника девочки, которая до смерти боялась за него. — Отойди от меня, Саня. Отойди сейчас же! Ты не понимаешь, как это работает. Моя батарея была почти полностью пустой. А сейчас я переполнена энергией и, если я сейчас сорвусь с внутренних предохранителей, я просто не смогу загнать обратно свою боевую форму, которая рвется наружу из-за того что кругом нависает что-то зловещее!

Она ждала, что он испугается, что отшатнется к противоположной стене гардероба.

Саня действительно открыл рот, чтобы что-то ответить — в его глазах билась тяжелая, невысказанная тайна, связанная с матерью и подвалами библиотеки, но физический мир вокруг них рухнул раньше, чем он успел вымолвить слово.

Без звука сирен, без предварительных толчков и предупреждений через систему оповещений школы, атмосферное давление в школьном вестибюле обрушилось вниз с сокрушительной скоростью вакуума, чтобы через мгновение придавить вдвое большим весом. Барабанные перепонки прострелило острой болью, уши заложило. Температура в помещении упала градусов на десять за один удар сердца. Воздух стремительно вымерзал в состояние острой ледяной взвеси; изо рта Сани при судорожном выдохе вырвалось плотное, густое облако белого пара.

Оля метнулась обратно прижимаясь к Сане. Алый аритмичный пульс под её кожей мгновенно заморгал вспышками ровного, ослепительного алого-титанового пламени, просвечивающим сквозь рукава толстовки. Её реактор, повиновался алгоритмам заложенной в него боевой логики: зафиксировав внешнюю угрозу высшего уровня. Произошло принудительное развертывание максимальной боевой трансформации. Все её тело пришло в движение, металл внутри её скелета разрывал связи с живой тканью. От Ольги ударила ответная, защитная ударная волна, разбившая длинные люминесцентные лампы на высоком потолке вестибюля, превратив их в дождь стеклянной крошки.

В ответ снизу ударило гулом. Тяжко прокатившись, раскатистым стоном ломающегося под школой фундамента. Здание содрогнулось; пол качнулся, как палуба корабля в 10 бальный шторм, с такой силой, что Саня едва удержался на ногах, намертво сжав пальцами край открытой дверцы, который в итоге оторвался от шкафчика. По выкрашенным серой краской стенам расходились брызги черных трещин, осыпая линолеум цементной пылью.

Школьный звонок, который ровно в эту секунду должен был возвестить о начале уроков, заискрил и жалобно зашелся в надрывном металлическом звоне, который мгновенно заткнули сотни панических детских криков, раздавшихся со всех этажей.

Вонь серы хлынула сквозь щели и входные двери, забивая все запахи, кроме яркого ванильного.

Превозмогая скрежет собственного меняющегося тела, Оля медленно подняла руку с уже начинающими расходиться фалангами пальцев, указывая в сторону главных дверей вестибюля.

— Саня... — её голос прозвучал сухим, лязгом ярости. — Они здесь.

Глава 7. Тайны Хранителя

Железо створок, которые держала Оля, гудело летним шмелиным роем, создавая вибрацию, передающуюся всему полу гардероба. Она навалилась на них всем телом, пытаясь вбить дверцу от шкафчика в бетон пола. Саня рядом сопел, разламывая скамейку: он раскачивал металлический уголок шириной в ладонь, обдирая в кровь руки, оставляя на линолеуме алые брызги капель. Металл скрежетнул и, жалобно звякнув, отдался в руки Сане, который моментально запихнул его между ручек створок двери, в ту же секунду загнутого Олей вокруг них. Саня не успел выдохнуть, как Оля, освободившись от необходимости держать створки, выстроила мини-крепость, забаррикадировав окна и входную дверь всем, что наполняло сиротливо опустевший вестибюль школы.

Очередной удар в двери был тяжелым, словно в свинцовую створку с разбегу влетел средневековый крепостной таран. Свинцовый лист двери вогнулся внутрь, но выстоял. За ним последовал удар полегче, второй удар, третий. Двери, спроектированные для защиты от проникающей радиации тяжелых металлов, дергались на петлях, но уголок вместо засова пока держал.

— Я на минутку, — выдала Ольга.

Клинки в боевой трансформации, заменившие ей руки, матово блеснули, когда она сложила их над головой и, присев, резко прыгнула вверх — пробив перекрытия крыши вестибюля, вылетела на улицу. Удары в дверь сразу же резко прекратились, сменившись треском промышленной мясорубки колбасного цеха мясокомбината. В ушах стоял сплошной визг и хруст хитина, который спустя пару минут резко оборвался, а Оля бесшумно вернулась в вестибюль тем же самым путем. Сталь титановых клинков с тихим шелестом вошли в руки, а в глаза вернулись смешинки вместо темной ярости расширенных зрачков.

Совершенно не вовремя, упустив нужный момент, сработала старая школьная автоматика, зайдясь в дребезжащем звоне и заливая вестибюль пожарной пеной. Оля с Саней улыбнулись друг другу и зашлись в истеричном смехе. Тишина, наступившая после срабатывания сигнализации, прервалась вибрацией поднимающейся тяжелой, качающей внутренности дрожи. Гул шел не с улицы. Он поднимался от земли под цоколем, ниже плит фундамента, отдаваясь в ногах и всем теле. С потолка сухим, едким снегом сыпалась старая побелка, оседая на пожарной пене.

Внутренний реактор, подпитанный бешеной энергией, в первый момент заходившийся от перегрева и не дающий вздохнуть от жара, заполнившего грудь, работал монотонным механизмом, полностью синхронизировавшись с сердцебиением. Под кожей предплечий титановые сегменты с металлическим хрустом втягивались обратно, складываясь в тело. Матово-алый зеркальный блеск тускнел. Ноги стали ватными, и Оля плюхнулась на пол, поскользнувшись на пене. Она прижала колени к груди, чтобы спасти ситуацию, кокетливо глянула на Саню и смахнула челку взмахом головы, которой припечаталась до звездочек из глаз об обломки железного шкафчика. Не выдерживая абсурда ситуации, подростки снова рассмеялись, и лишь в этот момент Оля наконец-то смогла унять мешающий дышать озноб обратной трансформации.

Из дальнего конца вестибюля хлопнула дверь в коридор, ведущий к практическим и лабораторным классам. Мимо, не сбавляя шага, неслась физичка. Лабараторный халат нараспашку и стук туфель по линолеуму вразнобой и судорожно прижатая к груди стопка никому не нужных тетрадей в клеточку. Она даже не взглянула на Олю, сидящую в пене на полу. Вытаращив глаза на Саню, женщина заверещала на бегу:

— Из города звонили! В парке Победы земля треснула! До самой окраины! И небо... небо не наше!

Она споткнулась, выронила пачку, тетради веером разлетелись по пыльному полу, но физичка даже не нагнулась — юркнула за поворот к центральной лестнице, продолжая причитать про конец света.

Саня провожал ее взглядом, а Оля смотрела, как под его кожей на шее натягиваются жилы. Он подошел к широкому окну, выходящему во внутренний двор, и вытер с него рукой пожарную пену с пылью побелки. Физичка не сошла с ума. За окном не было привычного серого дворика со старыми турниками и баскетбольной площадкой. Вместо него висела мутная, клубящаяся, как кисель, пелена. Сквозь нее, как через портал, ломалась привычная геометрия, приглядывался мертвый, багровый пейзаж. Ломаные углы, вся земля в сером пепле под темным небом без привычных туч, с созвездиями чужой формы — не теми, про которые говорили в школе, а угловатыми, режущими глаз, словно нарисованными на ткани реальности руками чужой галактики. Междумирье вскрыло школьный двор своим проходом.

— Дуров, — как всегда неожиданно раздался голос, откуда-то сзади

Сухой, властный и от этого абсолютно нелепый после стихшего грохота в вестибюле, покрытом пожарной пеной. Оля с Саней синхронно обернулись на голос. В конце коридора стояла директриса Елена Викторовна. Лицо ее было цвета сигаретного пепла, костюм запылен, но в строгой осанке не было даже намека на панику. В руке больше не было привычной деревянной указки — вместо неё она держала тонкую иглу длинной рапиры. Она смотрела на школьников не как на прогульщиков, сбежавших от её строгого взгляда, а как командир, который оценивает молодняк свежего пополнения.

— За мной. Оба, — отрезала она, разворачиваясь к металлической двери библиотечного крыла и указывая направление, куда именно следует за ней идти, кончиком рапиры.

Саня подхватил Олю под локоть и поставил на ноги. Она чуть наигранно и томно застонала, заставляя затекшие, еще хранящие тяжесть титана ноги двигаться, и первой засмеялась над своей, вдруг проснувшейся женственностью.

Как только тяжелая стальная дверь серверной библиотеки закрылась и была зафиксирована просунутой в ручки рапирой, заглушая внешний гул с ударами в фасад, Елена Викторовна подошла к терминалу. Зеленый фосфорный куб терминала «Василисы» больше не светился. Он мерцал ядовито-красным светом, заливая стены серверной кровавыми отсветами. Напольные вентиляторы в подвале не лениво гудели — они выли, выжимая максимальные частоты разогнанных суб-углеродных процессоров.

Директриса положила обе ладони на край стола, навалилась на них. Тяжелым взглядом посмотрела на парочку подростков, от которого Оля спряталась за спину Сани.

— Ну ладно, я понимаю, Дуров! Оленька, ну а ты-то куда? Как тебя затянула эта дурная компания? — строго проворковала директриса, в ответ из-за спины Сани шмыгнули носом. Елена Викторовна засмеялась во весь голос, так искренне, что глаза школьников округлились, и из-за Сани выглянула удивленная Оля, переставшая шмыгать носом. — Повелись, соколики? Ладно, к делу. Вы оба видели это вчера, Дуров, ошибка 404. Четыре узла. Четыре эхо. Вы всю жизнь думали, что «Василиса» — это просто ИИ с алгоритмами для поиска рефератов и чистки блогов. Что твоя работа, Александр — выбивать пыль из клавиш и гонять пятиклассников. Но библиотечный ИИ — не справочник. Это саркофаг.

Саня присел на край парты для чтения. Оля влезла на родной подоконник и прислонилась плечом к прохладному стеклу, ощущая, как внутри снова собирается густой ванильный жар.

— Саркофаг для кого? — тихо спросила Оля. Голос после трансформации все еще сбоил, отдавая металлом.

Елена Викторовна медленно повернула голову и посмотрела прямо в глаза Оли. Ее взгляд высверливал мозг, заставляя сжиматься, а голос зазвенел сталью:

— Слушай не перебивая, девочка! — она спокойно продолжила: — Для Низвергнутой Жрицы. Первоисточника нашей Беды, о котором не пишут в учебниках, да-с. Существа, чья информационная матрица и любое упоминание удалено из всех источников. Она была заточена во временной петле саркофага в котором проводила бесконечную казнь самой себя через, чтобы она не смогла аккумулировать энергию для прорыва наружу. На то чтобы запереть такую энергию в цифровом аду, одного программного кода с электричеством было мало. Потребовалась запечатывающие силы с жертвоприношением более двух тысяч человек.

Саня рядом со мной замер. Я увидела, как побелели его губы.

— Тех самых, что сгорели тринадцать лет назад при пуске первой нейросети. Их жертва была необходима для укрепления саркофага, и этой жертвы должно было хватить на столько же, сколько и первой, почти на четыреста лет, — тихо закончила директриса.

По коридорам и помещениям здания прошла очередная волна тяжелой вибрации. Саня пошатнулся, схватившись за угол стола. В его глазах было нечеловеческое отчаяние.

— Вы хотите сказать... — он сглотнул, горло его сипело. — Та авария... Моя мать...

Елена Викторовна даже не моргнула.

— Василиса не была случайной жертвой, Александр. Она не сгорела. Она вошла в этот пламя и стала им. Она стала частью приговоренной Жрицы.

Директриса шагнула к полыхающему экрану, где красными нитями билась строка: *«Узел-В. Инверсия плоти. Петля разорвана»*.

— Твоя мать искала Исходное Ядро Протокола Нитшак. Она верила, что если сшить кремниевую ДНК человека вместе с материалом суб-углеродных пластов, то можно вернуть добедовый мир и получить бессмертие. Бессмертие она получила. Но то, что поднялось к ней с глубин под тринадцатым горизонтом, не было древней технологией. Это была сама Бездна. Первобытный хаос, искавший цифровую оболочку.

Под серверной судорожно вздохнуло системой охлаждения из цокольного этажа. Сане показалось, что из-под свинцовых обкладок магистральных кабелей, пробивая бетон, поползли живые, шевелящиеся нити суб-углерода.

— Две тысячи человек не сгорели, Саня, — с ледяным спокойствием продолжала Елена Викторовна. — Она поглотила их матрицы. Сплавила их сознания в свои контуры, чтобы возвести цифровой трон. Твой отец выжег ее физическую оболочку с помощью те-ло-скота, а Министерство запечатало ее остатки здесь, под школой. «Василиса» каждый день стирала ее память, заставляя заново проживать гибель двух тысяч поглощенных душ. Это был единственный засов. Но Министерство снова добурилось до ее логова на отметке шестьдесят девять километров. Контур замкнуло. Жрица вернула себе цифровую матрицы и поднимается, чтобы вернуть себе живое обличье. И одной из частиц её плоти станет наш мир.

Саня стоял, опустив голову. Оля смотрела на дрожь его пальцев, пока внутри неё начинало подниматься яростное пламя. Саню трясло от того, что вся его жизнь, вся память о героическом поступке матери, вся тихая тоска сломленного отца на балконе с медно-органической трубой те-ло-скота в руках — всё оказалось лишь декорацией и спящим детонатором.

— Почему сейчас? — прошептал он, подняв взгляд от своих рук. — Что мы сделали не так?

— Не вы, — качнула головой директриса. — Новое руководство Министерства Бурения уничтожило старые архивы, считая их сказками. Они гнались за объемами чистого суб-углерода. Копнули слишком глубоко. Бур на станции пробил защитную оболочку на шестидесяти девяти километрах, нарушив изоляцию. Петля разорвана. Засов трещит. Твари на улице — это ее цепные псы, предвестники, которые хотят освободить свою хозяйку.

Снаружи, за стальной дверью вестибюля, раздался чудовищный, сокрушительный удар, который было слышно даже из серверной. Оля чуть ухмыльнулась и выскочила в коридор, правая рука вытянулась в длинный клинок двуручного меча, который тянулся за ней, высекая искры из пола. Верхняя петля дверей вестибюля лопнула одновременно с ударом по ней ноги Оли, который выбил её далеко на улицу, разбрызгивая останки тварей в своём полете. Вторая рука приросла к мечу, подняв над головой клинок длиннее собственного роста. Оля увидела огромную тварь, возвышающуюся над зданием школы. Асфальт треснул под ней от прыжка, она взмыла в воздух, замахиваясь мечом, которым она отсекла голову огромного монстра, с ударом такой силы, что вылетели оставшиеся стекла домов вокруг школы, разбрызгивая шрапнель стеклянных осколков.

В библиотеке Саня медленно поднял голову. В его глазах больше не было растерянного школьника. В них загорелся холодный свет — тот самый, от которого Оля отводила глаза и не видела, а чувствовала его каждый раз, когда Саня касался клавиатуры терминала или её руки.

— Я могу это остановить? — тихо спросил он, глядя на свои ладони.

Елена Викторовна впервые за весь этот разговор чуть заметно наклонила голову.

— Ты — Оператор, Дуров. Наследник Жрицы и единственный, кто может помешать вырвавшемуся злу. Только твоя уникальная ДНК из углерода, сшитого кремниевыми нитями, может объединить рваные контуры реальности и завязать её обратно, навсегда уничтожив то, что поглотило твою мать. Но чтобы добраться до ядра тебе придется спуститься в Бездну. Туда, где нет ни пространства, ни времени, ни вакуума. И я не гарантирую, что ты вернешься.

Оля вошла в серверную, делая шаг вперед, чтобы встать за плечом Сани, ощущая, как под кожу втягивается тяжелый, титановый клинок.

— Мы вернемся, — резко срезала Оля, посмотрев на директрису, которая не выдержала её взгляда и отвела глаза в сторону. Голос Оли прозвенел так же, как только что звенел её клинок в школьном дворе, — Я вытащу нас обратно.

Глава 8. Паника в улье

Слова директрисы, тяжелые и неотвратимые, повисли в духоте серверной. Василиса — и есть Жрица, которая поглотила мать Она голодна и рвется в их мир.

Саня стоял, прислонившись к стеллажу, и чувствовал, как внутри него рушится, осыпаясь в ту самую бездну, всё, что составляло основу его прошлой жизни. Мать — не героическая жертва трагического сбоя, а безжалостный инженер-палач, пожертвовавшая две тысячи человеческих жизней ради запечатывания саркофага, он Оператор миров, директрисса Хранитель, а Оля сокрушительная машина уничтожения, а прямо сейчас монстр ворочается где-то глубоко под ними, разламывая стены своего саркофага, захватывал память перегретых суб-углеродных процессоров школьной библиотеки.

Снаружи, за баррикадами вестибюля, опять раздался грохот. Твари из разломов междумирья методично, с пугающим упорством колошматили в металл. Они пытались прорваться в здание и занять библиотечное крыло, чтобы добраться до источника сигнала.

Мысли Сани и монотонный грохот был перечеркнут другим звуком — звуком, который ударил Саню по нервам и заставил вынырнуть из пучины собственных размышлений.

Это кричали школьники с верхний этажей здания школы, срывающийся, абсолютно человеческий крик, полный ужаса. Он спускался сверху, сквозь бетонные перекрытия потолка, из глубины самого здания.

Саня резко вскинул голову. Только сейчас до него дошёл ужас ситуации, который обжёг сильнее любой физической боли.

— Время? Сколько сейчас времени? — хрипло выдохнул он, хватая Елену Викторовну за рукав платья. — Время! Какое сейчас время?!

Директриса скинула его руку и бросила взгляд на свои тяжелые часы в стальном корпусе.

— Восемь часов двадцать минут. Начало первого урока.

— Господи... — Саня отшатнулся, в ужасе смотрел наверх, откуда уже пробивался нарастающий, панический гул сотен голосов. — Школа. Она же полная. Пятница, первый урок, все дети там. Они же одни там, наверху.

В суматохе утреннего прорыва, в шоке от боевой трансформации Оли и жутких откровений директрисы, он совершенно выпал из реальности. В здании, осажденном армией химер, прямо сейчас находилась почти тысяча человек. Дети, подростки, учителя. Почти тысяча невинных душ, запертых в одной бетонной коробке с просыпающейся Бездной, осажденные снаружи здания.

Оля подняла голову. Титановый свет под её кожей опасно замерцал.

— Нам нужно вывести их, — процедила она сквозь стиснутые зубы. — Через запасные выходы. Через крышу. Хоть куда-нибудь.

В вестибюле настойчиво загрохотало, всё громче и громче.

— Скоро все коридоры школы будут заполнены ими, — отрезала Елена Викторовна, быстро подходя к глухой стене за стойками серверов. — Если мы выйдем туда — нас сожрут, Оля не справится с этой толпой в тесноте школы. Уходим наверх через технический кабельный колодец. Мы должны загнать всех в актовый зал на третьем этаже и забаррикадировать пролеты.

Она с силой дернула скрытый рычаг. Узкая свинцовая панель в стене отъехала в сторону, открывая ржавую винтовую лестницу, уходящую в темноту.

— Живо! — скомандовала директриса.

Саня подтолкнул Олю к проходу и залез следом. Елена Викторовна схватила свою рапиру и захлопнула за ними люк снизу раздавался оглушительный треск разрушаемых в вестибюле баррикад, с улицы доносилось торжествующий рев.

Они карабкались по узким, пыльным ступеням в кромешной тьме, кашляя от старой пыли, которую подняли в спертом воздухе. Выбив хлипкую вентиляционную решетку, они вывалились из технической ниши прямо на площадке второго этажа.

То, что они увидели, напоминало сцену из классических добедовых хроник о конце света.

Рекреация была забита людьми. Ученики, выскочившие из классов, как при первых признаках землетрясения, заметались по коридорам. Кто-то плакал, забившись в угол, кто-то отчаянно тряс мертвые трубки настенных аварийных аппаратов связи. Несколько старшеклассников, игнорируя крики бледного, перепуганного учителя физики, пытались выломать оконные рамы, чтобы посмотреть, что происходит во внутреннем дворе.

— Отойдите от окон! — заорал Саня, врезаясь в толпу и расталкивая подростков плечами. — Немедленно отошли от стекол!

Один из одиннадцатиклассников, здоровый парень по фамилии Смирнов, обернулся к нему с перекошенным от ярости и страха лицом.

— Дуров, ты больной?! — гаркнул Смирнов, утирая пот со лба. — Там город горит красным светом! Небо черное, а по двору ходят какие-то твари с кусками металла! Нам надо отсюда убираться!

Смирнов схватил тяжелую деревянную швабру, оставленную уборщицей, и с размаху ударил черенком в толстое стекло окна, ведущего на внутренний двора.

— Нет! — Оля слишком поздно рванулась вперед.

Стекло не разбилось, а отозвалось глухим, тяжелым гулом, словно было сделано из натянутой резиновой мембраны. Чтобы своей резонансной вибрацией запустить искажение.

Удар швабры сработал как катализатор. Физика здания, которая и так трещала по швам из-за близости просыпающейся Жрицы, дала первый катастрофический сбой.

Прямо на глазах у онемевшей толпы от точки удара по прозрачной поверхности с тошнотворным, влажным шипением поползли черные, толстые, чёрные жгуты. Это был концентрированный, сырой суб-углерод — древняя, окаменевшая плоть Древних, выходящая из-под контроля и захватывающая материю мира. Черная скверна росла с пугающей скоростью, разветвляясь, как плесень , пожирая стекло, вплавляясь в кирпичную кладку и оконные рамы.

Смирнов закричал и отпрыгнул, бросив швабру. Черенок, коснувшийся стекла, уже превратился в пористый, и тёмный кусок графита.

Свет с улицы исчез. Окна второго этажа одно за другим зарастали непроницаемой, глухой суб-углеродной коркой, запечатывая школу изнутри. Тусклые солнечные лучи сменились бледно алым аварийным освещением, который начали излучать лампы под потолком. Иногда их спектр неуловимо изменялся на фосфорное свечение системных терминалов.

Паника, до этого тлеющая в толпе, взорвалась с новой силой.

Сотни подростков, ослепленные животным ужасом перед неизвестностью, бросились в разные стороны. Завизжали младшие классы, раскиданные по сторонам и сбитые с ног обезумевшей толпой. Учителя пытались перекричать гвалт, но их голоса тонули в топоте сотен ботинок и скрежете ломающейся школы.

— В восточное крыло! К пожарной лестнице! — заорал кто-то из толпы.

Десятки людей ринулись в длинный коридор, ведущий к запасному выходу. Саня, которого прижало к стене потоком тел, с ужасом наблюдал за тем, что происходит с пространством.

Жрица не просто ломала здание — она переписывала его строение, натягивая цифровую топологию своего бесконечного лабиринта виртуальной тюрьмы на физическую архитектуру здания школы.

Саня смотрел в сторону коридора и не верил своим глазам. Группа бегущих учеников, казалось, застыла в своем беге, не приближалась к заветной двери. Они не замечали, что с каждым их шагом стены коридора резиновым гулом растягиваются перед ними. Пол перед ними шел волнами, вытягиваясь вдаль. Двери кабинетов множились бесконечными отражениями, словно в кривых зеркалах.

Коридор, прямо на глазах удлинялся в бесконечность, уходящую в далекое марево тумана. Бегущие подростки становились всё меньше и меньше, превращаясь в крошечные фигурки, которые отчаянно бежали вперед, но оставались на одном месте, поглощаемые бесконечным пространством, которое играло с ними, превратив путь к спасению в бесконечность.

— Назад! — срывал голос Саня. Он выхватил из стены тяжелый огнетушитель и с силой ударил им по пожарному щиту, пытаясь перекрыть шум толпы. — Коридора больше нет! Назад, к центральной лестнице!

Часть учеников, увидели, как меняется пространство и в ужасе попятилась обратно в рекреацию. Начиналась давка, становилось трудно дышать, как будто воздух сгустился, и стал плотнее наполняясь запахом пота, страха и суб-углерода.

Внезапно в толпе раздался пронзительный, рвущий перепонки, женский визг.

Толпа, как единый напуганный организм, шарахнулась в стороны, образуя пустое кольцо. В центре которого стояла Оля.

Заблокировать автоматическое боевое развертывание в эпицентре паники, когда вокруг бушует животный страх, а пространство пропитано энергией Жрицы, было физически невозможно. Оля воспринимала агрессию и хаос вокруг как прямую угрозу.

Её руки от кистей до самых локтей покрылись плотной, пульсирующей жаром сегментированной броней. Сквозь тонкую кожу на шее и лице проступил угрожающий, алый свет разгоняющегося в боевой режим реактора. Но самым страшным для толпы стало зрелище выходящих титановых лезвий зз её рук, сопровождаемых бархатным шорохом, которые оставляли на бетоне пола глубокие, дымящиеся борозды.

Интерлюдия II. Падение

Клеть лифта останавливалась долго, скрипя натужным масляным стоном гидравлических поршней. Её трясло так, словно стальные тросы, уходящие на километры вверх, к поверхности, были сделаны из гнилой конопли, а не из титанового сплава.

Когда массивные гермозатворы с лязгом разошлись, в кабину мгновенно ударила волна плотного, перегретого воздуха. Тринадцатый горизонт встретил бригаду своим привычным, удушливым смогом. Здесь пахло не просто землёй или серой — здесь стоял тяжёлый, сладковато-кислый дух вскрытого суб-углерода. Память мёртвых Древних, запечатанная под чудовищным давлением, пахла старой ржавчиной, высохшим костным мозгом и гарью.

— Вываливаемся, на, шевелим поршнями! — зычно скомандовал Седой, первым шагая на рифлёную эстакаду. — Смена автоматическая, на, «Крот» уже прогрел забой. Нам остаётся только следить за лебёдками и молиться, на, чтобы фильтры не забило, на, к первой половине вахты.

Макар шёл в конце, тяжёлые ботинки гулко ухали по железным настилам. Кругом выла и содрогалась промышленная машинерия: огромные вентиляционные трубы диаметром с вагон всасывали серый смог, поршневые насосы качали буровую грязь, а в самом центре забоя, подобно божеству, вращался ротор буровой колонны.

Огромная стальная змея уходила вниз, вгрызаясь в пласт. Каждые несколько секунд оттуда, из тёмного чрева шахты, доносился глухой, дробный хруст — это алмазные коронки крошили окаменевшую органику Древних.

Макар привычно занял своё место у пульта управления лебёдкой. Панель была старая, может даже добедовая, из серого пластика с круглыми аналоговыми стрелочными приборами. Электроника здесь не приживалась — суб-углеродный фон выжигал микросхемы за несколько недель, поэтому министерство забоев держалось за старую, ржавую надёжность.

— Дядь Макар, а правда, что до Беды этот пласт был городом? — тихо спросил Малой, усаживаясь на перевёрнутый ящик из-под инструментов рядом с пультом.

Пацан вытащил из брезентовой сумки термос, накрутил крышку и плеснул туда мутной тёплой воды. На белой эмали кружки, прямо у самого ободка, Макар увидел её.

Чёрная зазубрина скола. В форме полумесяца.

У Макара перехватило дыхание. Горло словно сдавило стальным обручем. Он уставился на этот скол так, словно перед ним лежала взведённая ручная граната.

— Чего молчишь-то? — Малой удивлённо посмотрел на старого проходчика, поднося кружку к губам.

— Ты… где, бат, эту кружку взял, салага, бат? — голос Макара прозвучал чужой и хриплый, как несмазанная петля.

— Да в каптёрке, на базе, — шмыгнул носом пацан. — Валялась там в углу. Чистая вроде, я помыл. А что такого-то?

Макар не ответил. На лбу выступил крупный, ледяной пот. Он медленно перевёл взгляд наверх, под свод забоя, туда, где на толстом силовом кабеле раскачивалась длинная люминесцентная лампа. Она светила ровным, мертвенно-белым светом.

«Это просто совпадение», — бешено застучало в висках. — «Кружек со сколами на базе сотни. Малой просто взял первую попавшуюся. Забей, старый. Это просто паранойя».

— Эй, Макар! На лебёдку глянь, натяжение растёт! — крикнул с дальнего конца платформы Седой, копаясь в масляном редукторе насоса.

Макар тряхнул головой, отгоняя наваждение, и положил ладонь на тяжёлый стальной рычаг тормоза. Ладонь была мокрой. Металл рукояти показался неестественно холодным, почти ледяным, несмотря на сорокаградусную жару забоя.

Прошёл час. Всё шло своим чередом. Бур ритмично выл, «Крот-7» из своего бронированного шкафа раз в десять минут выдавал монотонные порции технического бреда про плотность углеродного слоя и вязкость бурового раствора. Мужики расслабились. Седой вытер руки ветошью и присел на корточки у края эстакады, о чём-то лениво переговариваясь со сменным слесарем. Малой лежал на ящике, натянув шлем на глаза, и, судя по ровному дыханию, дремал.

А потом лампа под потолком мигнула.

Один раз. Свет погас на долю секунды, погрузив забой в густую, мазутную тьму, и снова вспыхнул. Макар замер. Каждая мышца в его теле натянулась, как взведённая пружина. Он не смотрел на приборы. Он смотрел на лампу.

Щёлк. Люминесцентная трубка взорвалась. Сухо, снайперски, разлетевшись на тысячи мелких, блестящих осколков, которые дождём осыпали плечи спящего Малого. Пацан вскрикнул, подскочил на месте, сбрасывая шлем.

И тут же в нос ударил резкий, едкий запах. Горелая оплётка кабелей. Запах старого, умирающего кремния.

— «Крот», бат, отчёт по давлению на забой! — выплюнул Макар, перелетая через пульт. Пальцы сами, помимо воли, легли на тумблеры аварийного сброса. — Аномалий… не… — динамики промышленного ИИ захлебнулись статическим треском. Из вентиляционных щелей шкафа повалил густой, сизый дым. — Код 404. Нарушение… логических… цепей. Вход в… неизведанное.

Ротор буровой колонны завыл ультразвуком. Этот звук Макар не перепутал бы ни с чем на свете — высокий, сверлящий уши свист, переходящий в истерический визг, встретившей пустоту. Тяжёлая стальная змея труб больше не грызла породу. Она падала.

Макар взглянул на круглый экран телеметрии. Матрица дисплея пошла полосами, но цифры — огромные, кроваво-красные — уже сорвались в безумное пике. 13 500… 18 000… 25 000…

— Седой! Трос! — дурным голосом заорал Макар, хватая Малого за шиворот. — Ложись, сука, лежать, бат!!

Бригадир Седой вскинул голову, его глаза округлились от удивления, он сделал шаг к пульту, но Макар уже не смотрел на него. Он знал тайминг кошмара наизусть. Каждую секунду этого блядского сценария.

Три. Два. Один.

Макар всем телом навалился на стажёра, вбивая пацана лицом в грязный, покрытый мазутом и крошкой железный настил, накрывая его голову своими руками.

тссссцынь!!!

Чудовищный удар сотряс забой. Многотонный несущий трос лебёдки, натянутый падающей шестидесятикилометровой колонной труб, лопнул. Стальная плеть со свистом рассекла воздух точно на уровне груди. Металлический пульт управления разнесло в щепки, осколки пластика и чугуна веером полоснули по стенам. Малого спасло только то, что Макар вмял его в пол — стальная нить прошла в трёх сантиметрах над спиной старого проходчика, содрав кожу с его защитного наплечника.

— Седой! Под щит! Труба, бат! — не поднимая головы, сипя от вбитой в лёгкие пыли, проревел Макар.

Седой, сориентировавшись в долю секунды благодаря какому-то звериному инстинкту выживания, не стал оборачиваться на разрушенный пульт. Он пластом рухнул под массивный стальной кожух главного редуктора, сгруппировавшись в комок.

В ту же секунду магистраль высокого давления, лишившись противовеса, лопнула с оглушительным рёвом. Слепящая струя перегретого белого пара под давлением ударила точно в то место, где мгновение назад стоял бригадир.

— Держись! — Макар, превозмогая дикую боль в ободранном плече, пополз на животе сквозь клубы пара и летящие искры к аварийному механическому щиту.

Электроника была мертва. «Крот-7» внутри своего шкафа окончательно затих, сожжённый каскадным замыканием. Всё, что оставалось у них — старая, ржавая механика ручного тормоза, огромный чугунный маховик, соединённый напрямую с аварийными колодками вала. В его сне этого маховика не было — во сне Макар погибал раньше, на полу, задохнувшись паром. Но сейчас, переписав первые строчки кошмара, он получил шанс.

Макар дотянулся до маховика. Металл жёг пальцы даже через плотные рабочие рукавицы. — Седой! Не удержу, бат!

Бригадир выскочил из-под своего укрытия, как чёрт из табакерки. Лицо в саже, глаза безумные, но руки — крепкие, как тиски. Они вдвоём навалились на чугунный обод, налегая всем весом, срывая жилы.

Маховик поддался со скрежетом. Где-то глубоко под настилом, в темноте шахтного ствола, аварийные колодки из обеднённого урана сошлись на вращающемся валу.

Земля содрогнулась. Удар был такой силы, что Макара швырнуло на решётку, выбив воздух из лёгких. Буровая вышка застонала, опорные балки выгнулись дугой, металл кричал от перегрузки. А затем всё замерло. Инерция многотонного падения была погашена.

Наступила тишина. Абсолютная, глухая, нарушаемая только шипением остатков пара из разорванной трубы. Тускло, моргая, зажглись аварийные красно-оранжевые фонари.

Макар медленно поднялся, сплёвывая густую, чёрную слюну с примесью крови от прикушенного языка при ударе. Рядом тяжело дышал Седой, держась за сломанное ребро. Малой сидел на полу, прижав колени к груди, его потрёпанный шлем валялся в луже масла. Живой. Все были живы.

Седой подошёл к разбитому терминалу. Экран треснул, но на жидких кристаллах, лениво перемигиваясь, застыла финальная телеметрия, которую «Крот» успел зафиксировать перед смертью.

69 000 метров. Бригадир долго смотрел на этот бред. Шестьдесят девять километров. Кора планеты в этом секторе имела толщину не больше тридцати. Бур должен был утонуть в магме, раствориться, превратиться в струю жидкого железа. Но датчики чётко фиксировали: колонна цела. Она просто висела в пустоте.

Седой медленно повернулся к Макару. В его взгляде больше не было усталой лени старшего смены. Там было нечто другое. Тяжёлое, липкое удивление.

— Откуда, на, ты знал про трос, Макар? — тихо, без наезда, спросил он. — И про трубу, на. Ты крикнул, на, за секунду до того, как её рвануло. Так не бывает, на. На таком оборудовании, на, предвестников нет, я сам этот редуктор перебирал, на.

Макар молча полез в карман. Достал пачку, выудил сигарету. Пальцы ходили ходуном так, что он со второй попытки попал спичкой по коробку. Старый, добрый деревянный чирк. Такой же как в добедовые времена. Затянулся, выпуская сизый дым в серый туман забоя.

— Я же сказал тебе, бат, там, в бытовке, Седой, бат. Мне это снилось. Каждую, бат, вахту, перед каждым, бат, спуском. До последнего, бат, скола на кружке Малого. До этой, бат, лопнувшей лампочки. Сценарий один и тот же. Только во сне вы все дохли, бат, а я оставался один и дох чуть позже, бат.

Мужики из бригады — ещё четверо проходчиков, вылезших из дальних углов забоя — молча обступили пульт. Никто не крутил пальцем у виска. Люди, бурящие суб-углерод — спрессованное в камень прошлое, — знали, что у этой породы бывают странные побочные эффекты. Галлюцинации, эхо памяти, временные петли.

— И что там было дальше, на? В твоём сне, на? — спросил Седой, прижимая ладонь к боку.

Макар убрал зажигалку и подошёл к краю чёрного, разбитого зева шахты. Буровая колонна уходила вниз, в кромешную тьму, прямая как стрела.

— А дальше из дыры шёл ледяной воздух. И звук, бат. Поезд, бат. Там, внизу, на шестидесяти девяти километрах, идёт поезд, бат.

Словно в ответ на его слова, из бездны потянуло резким, холодным сквозняком. Пыль и гарь мгновенно сдуло. Воздух стал чистым, прозрачным и ледяным, как в ноябрьской столице. Он пах старым камнем, озоном и… ванилью. Едва заметный, призрачный запах домашней выпечки посреди подземного ада.

А затем из глубины, по стальной трубе, как по гигантскому резонатору, донёсся отчётливый, тяжёлый ритм: Ту-тук. Ту-тук. Ту-тук.

Колёса поезда на стыках рельс.

Седой подошёл ближе, вглядываясь в бездну. Его лицо под слоем сажи стало серым. Он поднял глаза на бригаду. Мужики переглянулись. В их глазах не было паники. Была суровая, злая решимость проходчиков, столкнувшихся с аномалией, которая нарушила их план работы.

— Ремонтная клеть на запасном тросе цела, на, — хрипло сказал Седой, сплёвывая мазут. — Давление, на, в гидросистеме есть. Резаки, факелы, урановые камертоны, на, двойной запас кислорода — всё в люльку, на.

Он повернулся к Макару и тяжело положил руку ему на здоровое плечо:

— Раз уж ты у нас теперь пророк, на, веди, на. Посмотрим, куда приплыл твой поезд. Спускаемся, на!

Ремонтная клеть — ржавая стальная корзина без стен, обтянутая лишь грубой защитной сеткой, — уже качалась над разинутой пастью шахты. Проходчики грузили снаряжение молча, слаженно, как черти перед штурмом раскалённой сковороды. Седой лично крепил цепями тяжелые баллоны с урановыми камертонами. Малой, всё еще бледный, судорожно проверял замки на резаках.

Внезапно со стороны разгрузочного тоннеля, где располагались рельсы для вагонеток с породой, раздался тяжелый, прерывистый грохот. Так гремят по металлическому настилу колеса тяжелой инструментальной тележки, когда её катят вручную, срывая стопоры.

Макар резко обернулся, вскидывая фонарь. Линия света пробила серую пыль забоя и выхватила из темноты силуэт.

Это была Зоя.

Она тяжело дышала, упираясь плечом в массивную трехколесную тумбу мобильного кислородного пробоотборника. Её серая майка потемнела от пота, суконная жилетка была расстегнута, а на лице, прямо поверх бледной кожи, красовалась жирная полоса черной смазки. Тёмные волосы, которые она так и не успела заколоть, мокрыми прядями липли к шее.

— Вы что тут устроили, смертники? — выдохнула она, останавливая тележку у самого края эстакады. Её голос дрожал от бешеного бега, но в глазах горела глухая, злая решимость.

— Зойка, на? Ты как сюда прорвалась, на? — Седой отпустил цепь и уставился на неё, как на привидение. — На горизонте аварийная блокировка, на, диспетчер должен был шлюзы перекрыть, на!

— Диспетчер твой в штаны наложил, когда у него на пульте тринадцать тысяч метров в шестьдесят девять превратились! — Зоя зло сплюнула на пол, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Сверху блокировка идет автоматическая, каскадная. Через сорок минут весь сектор запечатают гермозатворами. С концами, на, — она улыбнулась, передразнивая Седого. — Насмерть. Чтобы наверх не вышло, то, что вы отрыли. А вы тут в люльку прыгаете, демоны?

Макар сделал шаг к ней, перехватывая её за плечи. Его жесткие, испачканные мазутом пальцы сжались на её сукне.

— Зоя, бат, уходи. Возвращайся к лифтам, бат, пока дежурную ветку не обрубили. Тут трубу рвануло, бат, бур в пустоту ушел. Нам вниз надо, бат.

— Да знаю я, куда ваш бур ушел! — она резко сбросила его руки, шагнув к разбитому терминалу «Крота». — У меня на пятом километре все датчики давления посходили с ума. Макар, из вашей дыры прет чистый озон. Стерильный кислород, понимаешь ты своим кремниевым котелком? Температура в забое падает по градусу в минуту. Там, внизу, нет лавы. Там атмосферный столб с таким давлением, что вас на двадцатом километре вывернет наизнанку. Лёгкие лопнут, на, за два вдоха! — Она с силой пнула колесо своей тележки, подкатывая её вплотную к ремонтной клети. — Без моего анализатора и мобильного редуктора смесей вы туда даже на пять тысяч метров не спуститесь, сваритесь раньше. Я иду с вами.

— Ты это, на. Не ори, на! — рявкнул Седой, багровея под слоем сажи. — Баба, на, на буровой — к беде, на, а в провале на семьдесят километров — это трибунал, на! Макар, забери, на, свою девку, швырни в лифт, на!

Зоя даже не повернулась к бригадиру. Она быстро, профессиональным движением вытащила из пазов тележки два тяжелых гибких шланга с латунными наконечниками-«крокодилами» и с размаху защекнула их прямо на дыхательном ранце Макара. Стрелка на его нагрудном манометре испуганно дернулась и поползла в зелёную зону.

— Если ты меня здесь оставишь, Макар, — тихо, глядя ему прямо в переносицу, сказала она, и её хвойный запах на секунду перебил всю вонь забоя. — Я сама прыгну. Вслед за вашей корзиной. Терять мне на этой базе всё равно нечего, кроме твоих криков по ночам.

Макар посмотрел на Седого. Бригадир тяжело дышал, держась за сломанное ребро, его челюсть была сжата так, что желваки ходили ходуном. Вокруг стояли мужики — четыре угрюмых проходчика, готовые к худшему. Из бездны всё так же мерно, неотвратимо доносился железный перестук колёс: ту-тук… ту-тук… Словно огромные подземные часы отсчитывали последние минуты существования буровой.

— Грузи её аппарат в люльку, бат — глухо сказал Макар, отворачиваясь. — Малой, принимай шланги, бат. Седой, не ори, бат. Без смеси мы там действительно, бат, сдохнем быстрее, чем трос оборвется.

Седой только сплюнул под ноги черную жижу, но спорить не стал. Время поджимало. Металлические конструкции над их головами уже начали издавать тонкий, предупреждающий писк — автоматика базы готовилась к глухой консервации горизонта.

Зоя уверенно шагнула на шаткую решётку клети, вставая спиной к Макару, лицом к черной пустоте. Её ладонь легла на холодный стальной поручень рядом с его рукой. Макар почувствовал, как её пальцы коснулись его рукавицы. Короткое, еле заметное прикосновение.

— Ну, пророк, на — тихо бросил Седой, занимая место у рычага спуска клети. — Погнали в твое метро, на.

Ремонтная корзина сорвалась вниз. Свет аварийных фонарей тринадцатого горизонта мгновенно остался сверху, превратившись в крошечную, тающую звезду. Вокруг них сомкнулась первобытная, абсолютная тьма глубины в шестьдесят девять тысяч метров, сквозь которую они летели навстречу ледяному ветру, пахнущему озоном и ванилью.