Ойсзогн

. אויסזאָגן. . ОЙСЗОГН*. .

. אויסזאָגן. . ОЙСЗОГН*. .

* (идиш) раскрывая тайну. .

К читателю

Человек отличается от животного очень многим. Например, способностью к накоплению и анализу разнородной информации, позволяющей в итоге получить, казалось бы, совершенно неочевидный вывод. Квартирный брокер по сообщению о готовящемся открытии новой станции метро с легкостью предсказывает взлет цен на недвижимость в этом районе, биржевой аналитик по статье о вводе таможенных ограничений на вывоз зерна и заметке о продаже крупного агрохолдинга делает вывод о неизбежном падении курса вверенных ему акций мясоперерабатывающего концерна. Так работает человеческий мозг, величайшая вычислительная машина, известная нашей цивилизации. Разрозненные вводные данные, мгновенный, молниеносный анализ, сопоставление тысяч фактов, прожитого опыта, длинного ряда удач и ошибок и - результат. Именно так устроена нейронная сеть, будущее компьютеров, поразившая меня в свое время безграничными возможностями, которая в состоянии просеять громадное количество фактов и предположений и указать на те, которые являются подлинными. И все-таки это лишь жалкая имитация.

Книга, которую вы держите в руках, построена на островах безусловно известных фактов, между которыми перекинуты мостики предположений и гипотез. Маршрут, который я таким образом проложил, может кому-то показаться банальным, а кому-то и оскорбительным, но, тем не менее, вы обнаружите, что многое слишком похоже на правду, чтобы быть простым вымыслом.

Истина, даже самая крохотная ее часть - это величайшая ценность, доступная единичному человеческому разуму. Ведь в самом широком смысле, истина - это подлинное знание, понимание устройства мира и сути вещей. Истина может быть большой и маленькой, всеобъемлющей и неполной, но сам ее смысл всегда один: ты знаешь, что это именно так, ты ощущаешь это, хотя почти никогда не можешь доказать. Это срабатывает тот самый совершенный вычислительный механизм, который делает человека разумным.

Конечно, не всегда можно уверенно отличить то, что ты внушил сам себе от того, что есть на самом деле. Для этого существуют особые методы, но они могут оказаться небезопасными для праздного наблюдателя, незнакомого с условиями игры. Следует помнить, что одним из условий существования человека в здравом уме является невозможность получения ответов на некоторые вопросы при жизни, или, во всяком случае, при том, что люди привыкли называть словом «жизнь» и что привыкли ограничивать словом «смерть». И все же, почти каждый время от времени задумывается об этих вечных вопросах, и кое-кого поиск ответов заводит очень далеко.

Путь не всегда спрашивает человека, готов ли он идти, но каждому хотя бы раз дает шанс стать тем, кем ты должен быть. Всего-то и надо, сущая безделица - распознать этот шанс и правильно использовать его.

Но если вам выпадет возможность использовать этот шанс, задумайтесь: стоит ли минутное любопытство всей вашей жизни?

Пролог.

Швейцария, 1912.

Женевское озеро было чудесно в своем апрельском великолепии. Белые росчерки чаек тут и там спутывались в причудливый рисунок ломаных линий, растворяющихся в ярких бликах. Несмотря на прохладный ветер, яркое солнце настойчиво щекотало прогуливающихся по набережной Promenade du Lac людей и заставляло их щуриться, отчего казалось, что все улыбаются друг другу. На скамейках вдоль набережной тут и там сидели обыватели, готовые сносить довольно резкие порывы налетающего ветра ради того, чтобы полюбоваться играющей на солнце водной гладью. Мужчины в пальто снимали дорогие мягкие шляпы, подставляя бледные лица теплым лучам, дамы в коротких шубках укрывались от щиплющих кожу лучей солнца под ажурными зонтиками, и вся природа дышала той весенней беззаботностью, которая наполняет воздух свежестью, парки - зеленью, а души влюбленных - чувствами.

Зажатое между молом и пристанями, озеро сияло миллионами ярких зайчиков, прыгающих по водной ряби. У причалов было довольно оживленно, то и дело причаливали и отплывали белоснежные яхты разных форм и размеров, с веселыми компаниями и сосредоточенными экипажами. Они рассекали воду залива острыми треугольниками парусов, уходили из залива на большую воду, постепенно теряясь из вида. На их место подходили другие суда, которые, приближаясь, незаметно вырастали из суеты птичьих стай и сверкания озера. На берегу в это время вековые деревья жадно ловили теплый свет своими нежно-зелеными листьями, аллеи были пронизаны птичьим гомоном и яркими лучами солнца. Все дышало радостным спокойствием, и поневоле хотелось остановиться и уделить хотя бы несколько минут умиротворенному созерцанию просыпающейся красоты природы.

На одной из скамеек, расположенной на аллее Английского парка, сидел человек. На вид ему можно было дать лет пятьдесят, он был одет в темные брюки и тонкое классическое однобортное пальто темно-серого цвета. Пальто было расстегнуто на пару верхних пуговиц, и из-под него виднелся хорошо пошитый жилет, в часовой карман которого уходила изящная, но вместе с тем достаточно тяжелая золотая цепочка. Тщательно выбритое лицо с узким подбородком и несколько крючковатым носом венчала черная шляпа с неширокими полями. Глаза его были светло-серого цвета и смотрели на мир с некоторым печальным удивлением. По всей видимости, это являлось следствием глаз навыкате и немного поднятых густых бровей, придававших ему сходство с филином. Человек уже довольно давно сидел на скамейке. Его взгляд был устремлен в трепещущую на ветру водную гладь, но, казалось, мужчина не всматривается, а напротив, смотрит скорее внутрь себя. Человек моргнул, близоруко прищурился и прикрыл глаза. По его лицу пробегали тени, отбрасываемые шевелящейся листвой, но человек не обращал внимания ни на них, ни на порывы весьма свежего ветра. Мимо него прошли две дамы, затем господин с небольшой собачкой на поводке, но человек и теперь не открыл глаза. Казалось, он задремал.

Тем временем на аллею парка ступил еще один из праздно гуляющих зевак. Он расслабленно шагал по дорожке, поскрипывавшей мелкой гранитной крошкой под подошвами его модных ботинок. Темно-синее пальто было расстегнуто до конца, тяжелые полы залихватски развевались на ветру, шляпа сдвинута назад чуть дальше на затылок, чем того требуют правила хорошего тона, и весь вид этого человека говорил о том, что он совершенно свободен, никуда не спешит и искренне наслаждается прогулкой на свежем воздухе. Однако, помимо очевидно хорошего вкуса в одежде и внимательного отношения к моде, от внимательного наблюдателя не укрылась бы еще одна небольшая, но приметная деталь. Неширокое золотое кольцо с крупным плоским зеленым камнем посверкивало на безымянном пальце правой руки франта. И, кроме того, на его правой руке было четыре пальца, место мизинца занимало розовое пятно гладкой кожи.

Человеку на вид было лет тридцать пять, он шел расслабленно, беззаботно глазея по сторонам. Ему явно доставляли удовольствие теплые солнечные лучи, и он дружелюбно улыбался, слегка кланяясь, приветствуя встречных прохожих. Вот он сошел с дорожки, легко перепрыгнул через неширокий, идеально ровный - как ворс персидского ковра - газон и пошел по вымощенной плоским булыжником набережной вдоль кромки воды.

Через пару минут неспешной ходьбы беззаботный гуляющий поравнялся с лавочкой, на которой дремал господин в классическом пальто. Франт несколько минут постоял, опершись на ажурную чугунную ограду, покрутился у парапета, а затем не спеша прошел в глубину парка. Подойдя к лавочке, на которой, чуть нахохлившись, сидел похожий на филина человек, гуляка чуть помедлил и, внимательно изучив чистоту поверхности, аккуратно опустился на лавочку с правой стороны. Затем он снял с пальца перстень, покрутил его в руках и положил на лавочку рядом с собой слева от себя так, чтобы ожидавший абсолютно точно мог его разглядеть.

Некоторое время мужчины сидели молча. Филин дремал, франт терпеливо ждал.

- Ах, Швейцария, благословенный край! - сказал по-немецки после некоторого молчания человек в темно-синем пальто, - когда-то он дал миру свирепых ландскнехтов, грозу всей Европы. Знаменитая папская гвардия Ватикана до сих пор состоит именно из швейцарцев, не так ли?… хотя теперь, конечно, это только дань традиции. Теперь, когда человек измыслил такие ужасающие орудия убийства, как картечь и пулеметы, трудно ожидать от бедных алебардистов сколь угодно серьезного отпора… перед лицом современной армии.

Его мягкий грассирующий акцент смягчал рубленые фразы и звучные раскаты. Человек в классическом пальто открыл глаза и скосил взгляд на собеседника, подняв брови еще выше и повернувшись к нему всем туловищем. Сходство с филином из заметного стало разительным.

- Я с Вами мог бы поспорить, уважаемый Бенджамин, - ответил он неожиданно сильным, но несколько хриплым, глуховатым голосом, - уж не думаете ли Вы, что Ватикан не следит за техническими новинками? Вам из-за океана, наверное, кажется, что почетный караул - это и есть вся папская гвардия? Отнюдь, отнюдь, - говорящий кашлянул, как будто у него пересохло в горле, - это лишь парадное ее лицо. Хотя по первой части Вашего высказывания я не имею возражений, поскольку ныне Швейцария прочно утвердилась во всем мире в абсолютно мирных ремеслах. Трудно представить себе свирепого часовщика, банкира или, скажем, кондитера в изрубленной кирасе и с громадным двуручным мечом наперевес! - и оба собеседника рассмеялись.

- И слава богу, что Швейцария давно перестала лезть в драку. Представляете, все это великолепие, - человек, которого назвали Бенджамином, откинулся на деревянную спинку скамейки и обвел рукой озеро и город, - разоренное, разграбленное, залитое пожарищами? Нет уж, давайте оставим прелести войны кому-нибудь другому, более воинственному и нетерпимому к чужакам…

- Ведь к тому же, помимо ландскнехтов, давным-давно канувших в Лету, Швейцария подарила миру банковскую тайну… которой так дорожат определенные круги Старого и Нового Света, - подхватил фразу второй, пока не названный по имени человек, и оба собеседника снова улыбнулись. Голос человека в темно-синем пальто был, сообразно возрасту, молод и несколько напорист, второй же собеседник говорил глуше и ниже тембром, но в голосах обоих чувствовался неуловимый и очень похожий акцент.

- Кстати, дорогой Моше, Вы не следите за мировыми новостями? У Вас здесь такая умиротворяющая обстановка, что поневоле можно забыть о том, как быстротечно время! Как сообщают газеты, со дня на день из английского Саутгемптона в ставший мне родиной Новый Йорк должен отплыть величайший корабль из всех, что когда-либо был построен человеком. Более 250 метров в длину, гигантские паровые машины в 50 000 лошадиных сил… триумф человеческого гения - и тщеславия! Даже само его название - Вы слышите? Титаник! - как пишут, "замахивается на божественное провидение", - Бенджамин покачал головой и откинулся на спинку скамейки.

Тот, кого назвали Моше, вздохнул и поежился, как будто легкий апрельский ветерок вдруг повеял жестокой зимней стужей, заставляющей вздрагивать от своих безжалостных ледяных прикосновений. Брови его, поднятые в печальном удивлении, дрогнули. Его визави немного помолчал и, не дождавшись реплики собеседника, сменил тему:

- Да, поистине чудесный вид. Совершенство, спокойствие и очарование. Я искренне Вам завидую, проживание в таком месте, должно быть, очень примиряет с несовершенством мира, - промолвил Бенджамин, возвращая на безымянный палец снятое кольцо.

- Ну что Вы, Бен… я могу Вас так называть? Хотя мы и видимся первый раз, но, так сказать, с высоты моего возраста… ну и прекрасно… так вот, жить здесь, напротив, сродни наказанию, ведь к такой красоте привыкаешь и со временем просто перестаешь ее замечать. Приезжают друзья, гости, вот, как Вы, например, начинают восторгаться видами, а для тебя это просто вода, горы и воздух, ничего более… Да. Но я, как Вы догадываетесь, пригласил Вас сюда отнюдь не любоваться видами. Жаль, что непогода задержала Вас в пути, и Вы не смогли прибыть на наш коллективный совет, ну да ладно. Пока у нас время есть, да, но тем не менее, ситуация такова, что я был вынужден заставить Вас проделать столь дальний путь, несмотря ни на какие превратности судьбы. Уж простите мнительность старика, это я ведь не для того, чтобы Вы подхватили простуду на наших коварных сквозняках, - Моше выпростал правую руку из кармана и, прикрыв рот, кашлянул. На его мизинце блеснул золотой перстень, близнец того, что был положен на лавку в начале разговора, а теперь вернулся на безымянный палец своего хозяина.

Бенджамин перестал улыбаться, снова подался вперед и повернулся к собеседнику. Лицо его утратило беззаботность, вокруг рта и на лбу легли глубокие складки, и внезапно стало ясно, что его истинный возраст заметно больше кажущегося на первый взгляд.

- Бен, понимаете… я имею достоверную информацию, которая очень важна для нас и всего нашего дела… для всего нашего народа.

Последние слова Моше сказал на странном гортанном языке, непохожем ни на один из тех, на которых могли бы говорить даже в привычной к многоязычию Швейцарии.

- Теперь мы имеем совершенно точные данные, подтвержденные различными источниками, заслуживающими высочайшего доверия… Те сведения, которые пришли ко мне с нашей стороны Атлантики, окончательно завершили сбор головоломки. Скоро будет война, Беня. Большая война. Она начнется не здесь, конечно… - Моше снова кашлянул и поморщился.

Бенджамин слушал очень внимательно, а Моше уперся взглядом на сверкающее озеро, и казалось, не собирался продолжать.

- Уважаемый Моше, да, мы также следим за этим… Грядет передел мира, через год, максимум два, неминуемо разразится большая война. Многие погибнут, и пролитая кровь изменит лицо мира. Мы внимательно воздействуем и контролируем основополагающие факторы, - Бенджамин также перешел на другой язык и пытливо вглядывался в лицо Моше, на котором застыла маска печального удивления, и продолжил:

- Мы уверены, что эта страна останется в стороне от событий. Мы, через ряд подставных и доверенных лиц, финансируем наших друзей на Востоке, в России и в Германии для того, чтобы…, - тут Моше поджал губы и быстро кинул косой взгляд на Бенджамина. Тот буквально поперхнулся словами.

- Да, Бени. Все это так. Но пока от Вас скрыты наши истинные мотивы. Дело отнюдь не только в том, чтобы отвести войну от этого осененного банковской тайной края. Если бы все это было так просто, Бенджамин, если бы так просто… Нет, война действительно будет не в этой стране, и более того, главные ее события развернутся даже не в этом, физически осязаемом мире.

Бенджамин, казалось, обратился в слух. Беззаботная жизнерадостность сошла с его лица, и теперь было ясно видно жесткую волю, составлявшую истинный характер этого человека. А Моше продолжал говорить:

- Да, да. Скоро на этом континенте появится сила, объединившая в себе Север и Юг, которая будет методично уничтожать наш народ. Кровь миллионов будет спущена в землю. Никогда еще мы не знали таких жертв и таких мук, которые уготованы многим из тех, кто живет, и многим из тех, кто появится на свет. Будут многотысячные похороны заживо, будут громадные печи для сжигания мертвых, будет отравленный воздух, и будут битвы, от которых содрогнется основа мироздания. И нам не выстоять в этой войне, если мы сейчас не позаботимся об этом.

Трудно было думать о той ужасающей картине, которую безжизненным голосом описывал Моше, глядя на беззаботные парочки, гуляющие под апрельским солнцем. Бенджамин отвел глаза в сторону и устремил невидящий взгляд на мягко очерченный противоположный берег озера.

- Великое очищение предшествует Третьему Царству, и книга Зоар скоро будет открыта, - пробормотал он и машинально коснулся своего кольца.

- Лично я сомневался до последнего, - продолжил чуть дрогнувшим голосом Моше, - ибо то, что открылось нам, восхитило меня своим величием… и ужаснуло тем, чем придется пожертвовать. Да, Беня. Мы можем погибнуть, все до единого… или можем победить и построить Третье Царство. Я не думал, что это случится так скоро, но теперь сомнений нет. Я не мог доверить эти сведения ни телеграфу, ни писчей бумаге, это должно быть очевидно. Даже среди нас есть разногласия, не все наши друзья полностью разделяют мои опасения, и после нашего собрания я смог убедить многих, но не всех. И тем более я уверился в том, что наш богоизбранный народ, ради его же блага должен остаться в неведении относительно всей важности и тонкости свершений, которые предстоят на нашем великом пути. К сожалению, многим из нас предстоит возлечь на алтарь нашей общей свободы… Это происходило из года в год, из века в век, но теперь все изменилось. Чаши весов качнулись, и ничто сейчас не может их удержать. Слишком много жизней должно прерваться, чтобы обеспечить само существование народа Израиля…

В светлых глазах Моше сверкнули слезы, было видно, что ему тяжело это говорить.

- Это было всегда, но никогда - так… И никогда не была так близка возможность построить Третье Царство. У нас есть надежда и верные люди, с которыми я имею связь. Наши соратники рассеяны, как и весь наш народ, по всему миру, в Европе, Америке, - тут Моше кивнул головой Бенджамину, - Малой Азии, и они разделяют мое волнение и которые готовы к тому, чтобы стать исполнителями нашего общего плана. Но для того, чтобы привести его в исполнение, мне будет необходимо применить все мое и Ваше влияние и усилия ваших людей. Я знаю, что Вы полностью доверяете мне, так поэтому послушайте, что я предлагаю, и, если в общих чертах возражений не будет, то детали уже будем обсуждать обычным путем. Я предлагаю воспользоваться нашим восточным проектом не только для того, чтобы создать противовес и область интересов для германских лидеров вне цивилизованной части Европы, но и для того, чтобы иметь мощный козырь в дальнейшей игре, который может очень помочь нам выжить и победить…

После этого собеседники просидели на скамейке примерно час, тихо обмениваясь фразами. Иногда они замолкали, прерываясь на раздумья. Затем Бенджамин, встал, отряхнув невидимые соринки с пальто, склонил голову в легком поклоне и, постепенно ускоряя шаг, двинулся к мосту Pont de la Machine. Там он немного постоял рядом с гудящей электростанцией, восхищенно изучая творение человеческого гения, затем перешел реку и двинулся к вокзалу La Gare de Cornavin, откуда можно было попасть на Средиземноморское побережье Франции. Лицо его вновь выражало уверенную радость, но налившийся сталью взгляд блуждал где-то далеко отсюда, оценивая, просчитывая, обходя воображаемые препятствия. Весы качнулись, и их надо было удержать, во что бы то ни стало.

Тем временем тот, кого назвали Моше, неторопливо дошел до солидного дома на Rue Calvin через пару кварталов от набережной. Дом имел несколько высоких этажей, даже входная дверь была высотой никак не меньше трех метров, а оконные проемы были со вкусом украшены лепниной. Пожилой человек поднялся по небольшой лестнице и, с видимым трудом потянув на себя тяжелую створку, скрылся в приоткрывшемся на несколько мгновений сумраке прихожей. На захлопнувшейся с мягким, но тяжелым щелчком двери висел небольшой, покрытый благородной патиной бронзовый почтовый ящик и бронзовая же табличка, извещавшая на немецком и французском языках, что здесь проживает некто Авраам Кастман, доктор философии и профессор психологии, оказывающий частные консультации по предварительной записи.

Через четыре дня после памятного разговора, из гавани Марселя отплыл в Нью-Йорк пароход «Ахиллес» под голландским флагом. В судовой ведомости напротив одной из кают первого класса значилось имя «Бенджамин Ротшильд», и любопытный попутчик мог бы заметить на четырехпалой правой руке человека золотой перстень с плоским зеленым камнем и тонким рисунком. Пассажир этот был хмур, подолгу стоял у борта в глубоком раздумье и смотрел, держась за поручни, на бегущие навстречу кораблю волны.

Мир, беззаботно веселясь, неудержимо входил в эпоху огня и большой крови.

Глава 1.

Надобно отметить, что я и близко туда не собирался. Даже и не думал. Но, как говорят, "хочешь рассмешить бога? расскажи о своих планах!". Нет-нет, планы доказать, к примеру, злобному профессору Нагай-Расставацкому собственную компетентность по "вопросам экономических отношений Испании и Голландии в период голландской буржуазной революции" - это святое, этого никто не отменит. А вот то, что мой неуемный и непоседливый дед заедет в какую-то одному ему нужную глушь - этого предвидеть было никак нельзя. И ладно бы просто заехал… Я, значит, чуть было билеты не купил, уже с друганами расписали, кто чего с собой берет в Крым… Да что теперь расписывать! В общем, звонит в одно прекрасное утро моя горячо любимая бабушка своей дочери, то бишь моей маме, и с гордостью сообщает, что дед-то наш теперь - настоящий фазендейро! Купил, стало быть, дом в деревне.

И вот теперь я трясусь в раздолбанном сельском автобусе, выпущенном с конвейера, поди, еще до моего рождения. Весь кузов шевелится и дышит при движении всеми своими фибрами. Что такое "фибры" я точно не знаю, но слово красивое и похоже на "жабры". Были бы у автобуса жабры - он бы без сомнений и ими бы дышал. Масса ритмичных звуков скрипяще-лязгающе-металлического характера наводила на мысль о создании на базе этого автобуса, скажем, нойз-индустриальной пост-апокалиптической музыкальной команды. Можно было бы ее назвать Cyberbus… о, или CyberBUZZ… а чего - прикольное название, между прочим. С претензией. И гитара "дж-дж-дждждждж".

Дорожная пыль врывалась вместе с ветром через открытые окна и всевозможные щели, и я окончательно забил на попытки сохранить хотя бы относительную чистоту своей светлой футболки. Тем более что в электричке до Твери меня два раза облил лимонадом совершенно неуправляемый ребенок. Бешеный киндер приходился сыном какой-то толстой тетке лет сорока. В ее выбеленной пергидрольной шевелюре отчетливо виднелись темные корни волос. Зачем же, тетя, вы стали такой блондинкой, от которой сразу разит поселковой дискотекой? Хотя, с другой стороны, образ находился, похоже, в полной гармонии с внутренним содержанием. Вместо того, чтобы пару раз дать по заднице этому бешеному уродцу, который орал на весь вагон и размахивал открытой полуторалитровой бутылкой с жутко химическим запахом клубники, она читала какой-то журнал типа "из жизни знаменитостей", и я готов поклясться, шевелила при этом губами. Что-то вроде "фдец-тве и-на-пла-ни-тя-не пад-ми-ни-ли Фе-ли-па Кер-ко-рова". Периодически она обращала внимание на свое чадо, если белужий рев вида "Саша, посиди хоть пять минут на месте!" и вялые "прекрати дергать дядю, не приставай к тете» можно так назвать. То, что они благополучно покинули вагон в городе-герое Клин, счастья особо не добавило, потому что все пассажиры уже были на взводе, и в спертом воздухе пахло натуральной дракой.

У нас, славян, с руганью испокон веков все было нормально. Как писал классик, "солнце русской поэзии":

И так друг друга с криком вящим

Язвят в колене восходящем

Я как- то раз на украинском базаре слышал, как с пулеметной скоростью крыли друг друга матюками две бабки, одна из которых то ли миску с семечками опрокинула, то ли еще как другую оскорбила. Лейся, песня, стоял бы да слушал… Мы, русские, в плане мата, конечно, тоже можем дать огня, что есть, то есть, но у нас это, как правило, именно ругань. Бессмысленная и беспощадная, как и практически мгновенно начинающийся после нее мордобой. Редко когда попадется мастер заплетать слова в такое трехэтажное макраме, что любо-дорого, а уж собрать двоих в одном месте по нынешним временам и вовсе нереально. Ну так вот, какой-то худосочный мужик, через силу стягивая тяжелый баул с полки (интересно, как же это он его туда умудрился запихнуть?), не удержался и со всего маху приложил этим самым баулом по кумполу другого мужичка, казалось бы, вполне интеллигентного вида. С того так очки и слетели, да и шляпа, как водится, приняла форму первого блина. Ну, который комом.

А лучше всего ругается в России матом кто? Думаете, пролетариат? Отнюдь! Конечно же, это наша доблестная интеллигенция, как техническая, так и гуманитарная, а уж про творческую вообще лучше помолчать. И если ситуация усугубляется, то есть интеллигент сам себя считает воином добра и света и среди быдла д’Артаньяном, то пафос из него начинает переть не хуже чем ракета-носитель на околоземную орбиту. Так что данный случай явился чудесной иллюстрацией: кто бы мог подумать, что этот гражданин «а еще в очках» может так заковыристо и витиевато выражаться. Причем, помимо традиционного набора междометий и пожеланий ближайшим родственникам по женской линии, прозвучало несколько специфических терминов, которые мне раньше слышать не доводилось. Жаль, что я не Даль, а то записал бы… Мужик-обидчик тоже не остался в долгу, и вот уже весь вагон, забыв о духоте летней субботней электрички и доставшем всех пацане, с удовольствием начал влезать в веселую беседу, давать советы, делиться на лагеря и вообще всячески развлекаться и коротать время. Те, кто сидел дальше, вставали с сидений, стараясь разглядеть, кто там кому сейчас непосредственно костыляет и с каким успехом. Мне же эта картина позиционных боев местного значения живо напомнила двух боксирующих кенгуру, только лающих и одноруких. Ну, сумки-чемоданы им же в чем-то держать надо было, а выпустить поклажу никто не решался. Конфликтующие стороны, не снижая накала беседы, проталкивались через забитый проход к выходу из вагона и при этом одновременно пытались насовать друг другу в торец. Комичность ситуации чуть не вынудила меня заржать в голос. Бойцовые петухи перед ними сынки, факт.

В общем, эти два страдальца несколько примирили меня с вынужденной поездкой. Почему вынужденной? Так я же, вроде, говорил: потому что мой дед - неисправимый романтик и сумасброд. И, как понятно, связь между моим путешествием и его сумасбродностью самая прямая: ну, в самом деле, кому, кроме него, могла прийти в голову мысль заехать на машине в глухой угол Тверской губернии, вот прямо так, наобум, без карты, и купить дом на окраине захолустного райцентра? Ну ладно, заехать это полбеды, но покупать-то зачем? А, говорит, там речка недалеко, и рыба там стопудово водится, я на рыбалку буду ходить…

Нет, ну как так можно? Не зная дороги, вот так запросто взять - и впереться в такие места, куда по весне только трактор проехать может, да и то, наверное, не всякий. И не поленился ведь, мало что нашел пустой дом - выяснил, куда переехали хозяева, скатался к ним в Тверь и оформил купчую, и все это за чисто символические деньги! Нате вам, пожалте на собственную фазенду, синьор рыбак. Гениальный старикан! Обожаю его, с ним никогда не соскучишься. Не вовремя, правда… но куда денешься. Он единственный мужчина в моей семье, отца я не знал с самого рождения. Поэтому дед в каком-то смысле мне его заменил. Он постоянно таскал меня в гараж, на рыбалку, в какие-то выезды и походы, и если бы не его воспитание, то я сейчас был бы совсем другим человеком, я так думаю.

Как следовало из слов бабушки, дед объявил, что теперь мы счастливые обладатели шикарного (так и слышу, как дед театрально тянет: "шика-а-арного") деревенского дома с видом на заливные луга и пресловутую речку, полную рыбы. Дом, дааа, дом, прям-таки суперский… его, совсем чуть-чуть, самую малость надо привести в порядок, крышу там подлатать, сарай подпереть, ну и так, по мелочам прибраться - и можно жить! Только вот жаль, что одному ему никак не справиться, высотные работы на крыше, опять же…

Что оставалось делать? Не поедешь - дед оскорбится, даром что он как бы и не просил. Я вздохнул и, прекрасно понимая этот его хитрый заход, передоговорился со своими приятелями поехать на юга на пару недель позже. Все равно делать в деревне, как я предполагал, много не надо, на дольший срок не задержусь. Мама моя, как это обычно бывает, никак не желала поверить в самостоятельность несмышленого чада (то бишь меня), и поэтому не скрывала радости от того, что поездка отложилась. Хотя бы на некоторое время я окажусь под дедовым присмотром и не буду пить гадкие (но отчего-то такие вкусные!) алкогольные напитки, горланить по ночам похабные песни этого… как его… что-то с Палестиной связано… а, "Сектора Газа" и вообще вести себя неприлично. Надо думать, она совершенно не возражала против моей поездки в этот чертов медвежий угол и где-то даже настаивала: "Ты же знаешь, деду тяжело лазать по лестницам". Эх, да знаю я, знаю…

Стоит ли говорить, что собирался я без большой охоты и с тяжелым сердцем. Черное море, друганы, загорелые девки, гитара, портвейн, ночной гульбарий и полная свобода, знаете ли, несколько лучше соответствуют моим представлениям о летнем отдыхе, чем выметание мусора или латание забора под непрерывными атаками орды мух, слепней и разновсяческих оводов. И о горячей воде, кстати, тоже на две недели придется забыть. Оставалось успокаивать себя тем, что море не отменено, а всего лишь на чуть-чуть отложено, и потом, дед у меня - мировой старикан, я его действительно люблю и помочь ему, конечно, надо. Сам он всяко с крышей дома не справится, это точно. Ему со своей бы совладать, хе-хе.

Да. Так вот, ехать к деду было не скучно. Сначала четыре часа в электричке до Твери. В вагоне было полно горожан, изо всех сил стремящимися быть похожими на крестьян и колхозников, столь же безуспешно стремящимися к обратному и, даже если не учитывать неожиданно состоявшиеся кенгурячьи бои, я немало развлекся разглядыванием и мысленным обстебыванием особо колоритных персонажей. Электричка, скрипя металлической подвагонной требухой, подкатила к перрону, двери с шипением открылись в последний за эту поездку раз, и из них хлынули изнемогшие от духоты "дорогие россияне". На волю, в пампасы! Мне же пришлось изрядно побегать по автовокзалу в поисках нужного мне рейса. Выяснилось, что из Твери очень много куда можно доехать, я даже и названий-то таких не знал, кроме Торжка да Вышнего Волочка.

Мне всегда везет, и в плюс, и в минус: автобус-таки нашелся, но в самый последний момент, прямо перед отправлением. Побеги я за билетом, и следующего дилижанса наверняка пришлось бы ждать часа четыре. Но я же талантливый пацан! Кому ж надо брать билет (а особенно на последних секундах матча), если всегда можно договориться с водилой? Да к тому же если автобус по итогу оказался полупустым? Так что я с чистой совестью отзвонился маме, и, получив от нее традиционное напутствие "вести себя прилично", залез по скрипучим металлическим ступенькам в недра "маршрутного транспортного средства типа автобус" марки ПАЗ. Я сел к окну, кинул рядом с собой свой потертый рюкзак с минимальным набором шмоток в дорогу и мы тронулись.

Минут десять-пятнадцать автобус перистальтически подергался по городским светофорам, попрыгал по трамвайным путям и, громыхая на стыках плит, переехал по громадному мосту через Волгу. На берегу работали здоровенные портовые краны, насыпая песок в ржавые баржи, зеленовато-бурая широкая лента реки сверкала на солнце. Затем мы прорвались сквозь закрытые щербатыми заборами палисадники частных домиков и вышли на трассу, уходящую на север, к болотам, угрюмым лесам и, в конечном итоге, к тундре и вечно холодному Белому морю.

Асфальт был на удивление ровным, задроченный жизнью ПАЗик бежал достаточно резво, и я невольно залюбовался пейзажем. А посмотреть было на что.

Дорога шла по высокой насыпи, потому что старые торфяные выработки по ее бокам снизили уровень поверхности на добрых два десятка метров. В воздухе висела мелкая торфяная пыль. Моя голова находилась на одном уровне с кронами редких, но высоких сосен, и полуденное солнце заливало выгоревшие пустоши ярко-оранжевым цветом. Иногда среди редколесья попадались нитки узкоколейки и тогда солнечные лучи на мгновение вспыхивали двойным отблеском, заставляя сощурить даже спрятанные за темными очками глаза. Это было красиво, но слишком ярко и довольно однообразно для того, чтобы смотреть за окно не отрываясь.

Встать в шесть утра - не шутка (особенно если накануне лег в четыре, "Дьябла" - штука заразная), да еще и автобус на асфальтовых волнах слегка покачивало, поэтому я незаметно для себя прикемарил, согнувшись на продавленном сиденье.

Проснулся я оттого, что голова моя немилосердно звезданулась о задребезжавшее окно. Автобус перемахнул через одного из модных нынче в городах «лежачих ментов». Этот, видимо, в прошлой жизни был изрядным хамом, и после закатки в асфальт не утратил дурного характера. Я некоторое время, как это обычно бывает спросонья, въезжал в обстановку, продирая слипшиеся глаза.

Так. Логично предположить, что посреди трассы "ментов" класть не будут. Ну вот, все правильно. Сквозь честно пытающиеся подняться веки я разглядел проплывающие за окном двух- и трехэтажные дома. Видать, и правда приехали, в деревнях таких точно не строят.

Через пару минут ПАЗик, почуяв малую родину, на бешенных 60 км/ч вылетел на покрытую песком и пылью площадь, с которой порскнула прочь небольшая стайка голубей и пара бродячих псов. Ветеран маршрутного сообщения сделал круг почета и, качнувшись всем кузовом в финальном поклоне, со скрипом и скрежетом застыл около обшарпанного бетонного навеса. Это, похоже, обозначало конечную остановку, поскольку все мои попутчики в составе пожилой пары, трех кряжистых мужиков в полотняных кепках и пары бабок дружно начали выгружаться. Так что засобирался и я.

Ах да. Самое время представиться. Меня зовут Вячеслав, или просто Слава. Я учусь на четвертом… нет, уже на пятом курсе историко-архивного факультета РГГУ. Мне 22 года, я, как выражается наш зав. кафедрой, «перспективный аспирант», у меня есть интересная и, временами, даже неплохо оплачиваемая работа, впереди, как говорится, вся жизнь и, в ее ближайшей перспективе дипломная работа. Тема ее до конца не сформулирована, что-то вроде «исследование исторической роли еврейского лобби в первой половине ХХ века». Видит бог, не я ее выбирал, ее подсунул ученому совету мой научный руководитель, а как я есть «перспективный», то мне, значит, и карты в руки. Ох, сдается мне, собирается он на ее основе потом написать свою докторскую, а то в деканате поговаривают, что он в кандидатах засиделся уже. А я в данной теме ни ухом, ни рылом… ну, так, какие-то обрывки по верхам. Не имею я понятия об этой самой роли. Хотя, если честно, тема интересная. И неисчерпаемая, как тот самый атом, это даже без погружения в источники очевидно… Блин, да ну ее нахрен, в конце-то концов, учебу эту! Я на отдыхе, между прочим, и сессию сдал даже без четверок, так что имею все права!

Подхватив рюкзак, я неловко спрыгнул с последней ступеньки ПАЗика на затекшие ноги. Что ж, все соответствовало ожиданиям. Я же знал, что это будет именно так. Типовой бетонный навес автостанции с парой побитых окон, сложенных из квадратных стеклянных блоков и серым от времени названием городка на цоколе, несколько пыльных бабок с семечками, пара бродячих псов, неторопливо вернувшихся тем временем на свои места и выцветшее расписание на стене. Н-да. Никакой движухи. Ну да ладно, пора выдвигаться. Я набрал на мобиле телефон деда, и тот ответил почти сразу, в двух словах объяснив, куда мне идти.

Городок был небольшим, и улиц в нем едва ли набиралось пара десятков. Ясное дело, наш дом находился на самой окраине. Когда я подходил к нему по дороге, превратившейся тем временем из асфальта в проселок, то без труда заметил сияющее чуть поодаль зеркало реки. Вид был хорош, и я поневоле замедлил шаг. Действительно, дед не преувеличивал: красота…

Насколько же чарующим может быть вид Среднерусской равнины летом, да еще если стоять при этом на возвышенности! Небольшие, покрытые смешанными лесами холмы перемежались с полями каких-то зерновых, между ними вилась река, и над всем этим висело только-только перевалившее зенит солнце. Где-то высоко в ярко-синем небе с редкими башнями кучевых облаков посвистывал невидимый с земли жаворонок. Благостную пасторальную картину органично дополнял доносившийся откуда-то звук работающего приемника и стук молотка… о, да. Это наверняка дед.

Всего за каких-то десять минут, пока я дошел от автостанции до дома, он успел развести кипучую деятельность. Если конкретно - взгромоздиться на ту самую крышу, ради ремонта которой я сюда приехал, и на которую он, вроде как, не мог самостоятельно взобраться.

Сейчас он сидел верхом на коньке, махал мне и радостно вопил что-то приветственное, не забывая придерживать второй рукой здоровый квадратный лист фанеры. Я улыбнулся, помахал ему в ответ и побежал к дому.

Дед тут же устроил мне экскурсию по владениям, гордо показывая и рассказывая, что здесь было и что он успел поправить и усовершенствовать. Он аж подпрыгивал, как его распирало от гордости при демонстрации своих достижений! И хотя, как я уже говорил, сам факт моей поездки сюда меня не радовал, но сейчас я не мог сдержать улыбки. Эх, дед, дед… прямо дите малое. Дай Бог мне дожить до его лет с батарейкой такой мощности в заднице!

Дом был сложен из довольно толстых бревен на северный манер, с подложенными под венцы булыжниками. Он оказался действительно в приличном состоянии и приличного размера, аж в две больших комнаты, подвал, и плюс примыкающий сарай, в котором в прошлой жизни этого дома держали скот, а теперь дед соорудил там летний душ. В одной из комнат была громадная русская печь, другая была «холодной», то есть не отапливаемой и, по всей видимости, нежилой. Крыша дома и сарая была покрыта дранкой и местами, где дранка со временем отстала от лаг, были сквозные дыры. Самой же большой проблемой крыши была телевизионная антенна. Прошлые хозяева мозг особо не включали и, когда разжились телевизором, попросту проткнули крышу деревянным колом, к которому и прикрутили антенну. Стоит ли говорить, что по этому колу много лет текла вода и все в приличном радиусе вокруг дыры сгнило?…

Приехав ради крыши, первую пару дней я провел в подвале. Оказывается, и там тоже надо было убраться. Все логично, да. Рассказывать тут особо не о чем, разве что об особом бонусе: помимо разных сломанных вещей и битых стеклянных банок, мне досталось примерно с полтонны склизкой гнилой картошки, которую пришлось практически вычерпывать из подвала ведрами. На третий день я взвыл в голос и дед, проявив чудеса гуманизма, сослал меня на чердак, где мне предстояло повыкидывать оттуда всякий хлам, потому что чердак надо будет утеплять, потому что это нарушение пожарной безопасности, потому что там могут найтись всякие полезные вещи, и, короче говоря, дальше я слушать не стал и молча полез вверх по хлипкой приставной лестнице.

О, радость открытий, о чудеса, поджидающие пытливого исследователя! Хлама там и правда было навалено преизрядно, и я обчихался от пылищи, толстым слоем лежавшей на всех предметах. Тут были и керосиновые лампы, и какие-то драные меха от гармошки, и вороха старых газет и чего только не было навалено еще. К тому же ходить приходилось только по еле угадывающимся среди этого мусора потолочным балкам, поскольку потолок комнаты был прибит к этим же балкам снизу, то есть, если оступиться, то можно было с легкостью провалиться вниз. Поэтому мне приходилось каждый раз внимательно вглядываться в то место, куда я планировал поставить ногу сквозь клубы пыли. Прям Индиана Джонс в поисках разного научного дерьма. Как нетрудно догадаться, такая работа тоже очень бодрит, обогащает лексикон новыми словоформами, а нос - черными от пыли козявками.

Закончив к обеду с первой половиной чердака, я уже было собрался спускаться вниз, как вдруг мне на глаза попался небольшой прямоугольник фанеры, аккуратно лежащий в нише между двух потолочных балок. Я попробовал его поднять, подцепив край фанерки пальцами… Да что ж такое-то! С матом, достойным интеллигентных пассажиров электропоезда "Москва - Тверь", я отдернул руку. Ну, так и есть. Ноготь сломал. Фанерка не просто лежала, а оказалась аккуратно прибитой гвоздями, которые под слоем пыли были просто незаметны. Чего там, клад что ли… Ну, хрена там, сейчас я тебя сковырну, зараза, злобно подумал я, и поддел край фанерки валявшимся поблизости тупым ножом без ручки. На этот раз ржавые гвозди со скрипом полезли из дерева, фанера поддалась и, подняв очередную волну пыли, отлетела в сторону. Под ней я обнаружил сверток из плотной бумаги, перевязанный веревкой. В очередной раз чихнув, я сунул находку подмышку и, стараясь не навернуться с хлябающей из стороны в сторону лестницы, спустился вниз.

Глава 2.

Руки так и чесались вскрыть сверток. Такие находки выпадает обнаружить не каждый день, с этим не поспоришь. Мне было жутко любопытно, что же там внутри. Ясно, что царские червонцы мне вряд ли светят, в конце концов это очевидно по небольшому весу пакета. Тем не менее, предмет явно был кому-то дорог, раз его так запаковали… и, хм… может быть, слишком опасен, чтобы хранить его в открытую? Мало ли какой компромат мог быть опасен для хозяев дома при советской власти? Н-да. Тогда почему бы его просто не уничтожить?… Рассчитывали на возвращение старой власти? Да нет, очевидно, что дом построен не сто лет назад, а как минимум вполовину меньше. Тогда что же там? Посылка с белым порошком? Пусковые коды для ядерных ракет? Чертежи вечного двигателя?

Надо думать, деду я про находку не сказал, и, когда он, радостно тряся спиннингом, бодро почапал на вечернюю рыбалку, я остался в доме «типа, почитать» и немедленно распотрошил сверток.

Внутри довольно толстой бумажной "капусты" обнаружилась толстая тетрадь в клетку. Стандартная советская тетрадь в 48 листов с чуть скругленными краями, коричневая клеенчатая обложка, фабрика «Восход». При беглом осмотре выяснилось, что тетрадь почти целиком исписана ровным почерком. На первую страницу, прямо поверх листа, почему-то был приклеен отдельный листок бумаги, на котором значилось следующее:

1. Путь посвященного может увести тебя туда, откуда нет возврата.

2. По своему Пути всегда иди один. Путь примет только одного, второго не ждет и вдвоем не примет.

3. Будь готов к тому, что все, во что ты веришь, и то, что ты твердо знаешь, окажется ошеломляющей в своей циничности ложью.

Подписи на листе не было.

Я перечитал ровные чернильные строки. Интересно, чего это за путь такой важный? Тут что, сектанты жили, что ли?

Страница с легким хрустом старой бумаги легла в другую сторону.

Мое имя не имеет большого значения. Я не историк и не кропотливый исследователь хитросплетений миров, я человек, волею рока оказавшийся среди событий, о которых пойдет речь ниже. Я могу лишь предположить, кто откроет эти страницы, хотя и не могу быть в этом полностью уверен. Но я хочу верить, что вы делаете это не из простого любопытства, а из желания узнать правду. Возможно, найденная вами истина будет касаться только вас, но я чувствую, что это будет именно та, сокровенная и скрытая от посторонних глаз правда, которой я настолько дорожу, насколько и боюсь. С другой стороны, лично для меня это уже ничего не изменит, поскольку весь мой рассказ мог попасть в чужие руки только с моей смертью.

По моей шее пробежал невольный холодок. Слово "смерть" всегда вызывало у меня весьма неприятные ассоциации, а тут неизвестный автор взялся свое духовное завещание оформлять прям-таки с самурайским духом. Мне, конечно, фатализм полностью не чужд, но не настолько же. Вот тебе и пыльный чердак, вот тебе и медвежий угол… Я разве не успел сообщить вам, что я параноик? Шутка. Просто когда просчитываешь ситуацию с наихудших вариантов, то потом не так мучительно больно, когда один из них все-таки реализуется.

Да ну, в самом деле, какие тут могут быть тайны? Наверняка какой-нибудь колхозан от нечего делать начитался в библиотеке Кинга, или там Лавкрафта… хотя, откуда тут Лавкрафт, на селе-то. Ну, тогда, скажем, фанат Эдгара По тут вечерами графоманил!…

Однако в глубине души я понимал, что это вряд ли было так. Где-то глубоко в душе, за заборами формальной логики и эмоциональных доводов шевельнулся червячок страха и подозрения, который не дает спокойно спать и который постоянно подтачивает монолитные стены внешнего спокойствия. Уж больно почерк, которым была исписана тетрадка, был ровным, без помарок. Писавший эти строки был к письму привычен, а это уж точно колхозникам не свойственно… да и словарный запас, и манера выражаться выдавали в авторе образованного и интеллигентного человека. По шее пробежал холодок, я передернул плечами, невольно прислушался к шорохам и скрипам старого дома и продолжил чтение.

Магат запрещал мне записывать то, что открывалось мне на Пути. Именно поэтому я не пишу о том, что я видел, и сознательно пишу о том, как это увидеть. Я уверен, что эти записи попадут пусть и к скептично настроенному человеку, но чистому в помыслах и способному использовать полученные знания для всеобщего блага.

Так. «Путь» у нас пишется с большой буквы, оказывается. Забавно… И "что" и "как" подчеркнуто твердой рукой.

Сначала я должен рассказать немного о себе, кто такой Магат, и при каких обстоятельствах я вышел на свой Путь.

Революция застала меня подростком, почти ребенком. Я не застал тех великих свершений и битв, выпавших на долю моих наставников, старых большевиков, но их непоколебимая вера в светлое будущее, их энтузиазм и целеустремленность служили для меня примером для подражания. Будучи выходцем из интеллигентной семьи, я получил инженерное образование в политехническом институте, затем попал по распределению на Ленинградский Электротехнический завод и к 1936 году дослужился до заместителя главного инженера. Работы было очень много, ведь наши моторы были необходимы почти на каждом промышленном предприятии! Это было очень быстрое и страшное время. Сначала откуда-то пошли слухи о врагах народа. Потом была череда громких арестов. Многих уважаемых мной людей, настоящих интеллигентов и высококлассных специалистов по ночам увозили в НКВД, и оттуда редко кто возвращался. Одно неосторожное слово могло стоить карьеры! Я, конечно, знал об этом и поэтому, не имея возможности что-то изменить, сознательно избегал каких-либо разговоров на политические темы. Меня больше всего занимали технические проекты, в которых я принимал участие, и я был всецело поглощен профессиональными делами, а не вырабатывал политическую сознательность. Возможно, именно поэтому более активные и политически подкованные товарищи сочли, что моя лояльность ВКПб сомнительна… ничем другим я не мог объяснить тот донос и те обвинения, которыми мне на допросе яростно тыкал в лицо следователь.

Кино и немцы, практически. 36-й год, ну-ну. Читаем дальше…

Меня забрали ранним июньским утром, не дали даже умыться и собрать вещи. Не дали и переодеться, и прямо в пижаме грубо вытолкали из подъезда. Сначала я думал, как и все, наверное, в моем положении, что все образуется и что это ошибка, что те зуботычины что я получил от тех, кто меня забирал - это дурной сон. Но следователь, усмехаясь, сказал, что измена Родине - это такая ошибка, за которую надо расплачиваться кровью, и меня тут же избили первый раз. Первый удар я получил сзади по правому уху, затем оказался на полу, получил второй сильнейший удар в ребра и дальше я уже не помню ничего.

Господи, кто же выдумывал пытки и зачем? Каким же извращенным умом надо обладать для того, чтобы сконструировать дыбу и "железную деву", когда человека можно просто каждый божий день, каждый день, несколько раз в день, в разное время, иногда ранним утром, иногда даже ночью умело бить до кровавых соплей, до болевого шока? После этого любой, даже самый стойкий превратится в растение и подпишет любые бумаги… Я не стал исключением и подписал собственноручное признание в том, что состоял в троцкистской террористической ячейке, принимал участие в подготовке убийства Кирова и, в завершение списка ужасных преступлений, планировал убийство тов. Ворошилова.

Ежедневные побои отупляют. В гудящей от ударов голове нет места раздумьям, только ожидание конца. Каждую минуту отдыха я, отлеживаясь на нарах и ощущая боль в каждой клеточке тела, разбросанно думал о том, что вот сейчас лязгнет засов. Меня выведут и, скорее всего, поведут на расстрел. Но мне повезло. Меня не расстреляли, а отправили куда-то в вагоне для скота. Отсутствие побоев уже воспринималось как избавление, и тяготы, переносимые вместе с другими заключенными, казались легче… поначалу.

По слухам, нас везли куда-то на Север. Я был совсем слаб. Среди прочих нанесенных мне увечий (переломанные пальцы и запястье левой руки, два ребра и, кажется, ключица), палачи выбили мне три зуба. Еще два они сломали, и я не мог нормально есть даже ту баланду из гнилой картошки и капусты, которой нас изредка кормили. Я обессилел. Нас держали вместе с уголовниками и обращались хуже, чем со свиньями. Я не хочу описывать ту мерзость, которая творилась в нашем вагоне. Я не хочу даже в воспоминаниях возвращаться туда, в этот холод, голод, боль и в вонь десятков тел, немытых, источающих сукровицу, нечистоты и гной…

Но вот что имеет значение среди всего этого ада: несколько уголовников как-то смогли расщепить пол вагона и на одном из перегонов, когда поезд сбавил ход, один за другим скрылись в дыре и попытались бежать. Их заметили, поезд остановился, и конвоиры ринулись назад по ходу поезда в попытке догнать беглецов. Загремели выстрелы, и я каким-то шестым чувством понял, что это мой шанс. Так бывает, как бы мгновенная вспышка - и ты ЗНАЕШЬ.

Последнее слово было написано с особенным нажимом и подчеркнуто. Я на пару секунд зацепился взглядом за чисто и четко выписанные завитки букв, перевел дух и перевернул страницу.

Я вылез, а точнее, почти вывалился через проделанную уголовниками дыру. Перевалившись через рельс, я скатился с невысокой насыпи в густые придорожные кусты. На большее у меня просто не хватило сил. Так я лежал, безразлично ожидая окрика или выстрела.

Однако, ни того, ни другого не последовало. Я слышал, как конвоиры, нещадно матерясь и раздавая удары прикладами винтовок, заставляли заключенных заколачивать дыру, как со скрипом и лязгом тронулся поезд, унося осужденных навстречу к их безжалостной судьбе. Меня же минула чаша сия. Состав ушел, последний гудок локомотива растаял вдали, и на меня навалилась почти полная тишина сумрачного леса.

Я потерял счет времени. Не знаю, сколько его утекло, может быть десять минут, может быть десять часов, ведь северное небо в это время года почти одинаково днем и ночью. Я лежал в кустах и с уже привычным безразличием услышал шорох шагов. «Вот и все», успел подумать я. Небо вдруг навалилось на меня всей своей глубиной, потемнело и сознание покинуло меня.

Очнулся я от тепла в груди и ногах и холода в голове. Я открыл глаза. Надо мной нависал закопченый бревенчатый потолок, резко пахло травами и немного - сухой землей. Из шумящего тумана, окутывавшего мое сознание, донеслось ритмичное негромкое низкое пение.

- Дош умаш нууркташ, саантот скараггот, сума суму кумина, йолоокупи кумина…

Я окончательно пришел в себя. Обнаружилось, что лежу я в небольшой комнате на жесткой кровати, покрытой шкурой какого-то животного. Напрягая зрение в пляшущем свете лучины, я увидел, что посередине комнаты сидит человек. Он и пел чуть охриплым голосом, раскачиваясь в такт и притопывая ногой. Я приподнял голову, моргнул, и человек тут же замолчал.

Несколько секунд мы смотрели друг на друга. В это время я боковым зрением заметил, что по стенам комнаты развешаны пучки трав, мешочки, шкурки и какие-то другие мелочи. Сам хозяин был одет в какие-то мохнатые шкуры, придававшие ему сходство со зверем.

- Добро пожаловать, - сказал мой спаситель, - хорошо, что ушел твой дух недалеко. Мне было просто чинить тело, и дух вернуть тоже.

В его речи я услышал отчетливый акцент, но вот какой именно - определить не мог. Даже сама манера говорить была необычна. Я попытался подняться, но он жестом остановил меня.

- Отдыхай. Я починил тело, но дух как надо с ним еще не связан. Отдыхай! - повелительно повторил он и я почувствовал, что очень хочу спать и не могу противиться этому чувству. Веки мои смежились, и я провалился в сон, даже не успев удивиться тому, что боль, не отступавшая от меня последние несколько недель, куда-то исчезла.

Я проснулся в своей комнате, в коммунальной квартире на Петроградской стороне. Но ощущению было как минимум часов десять утра, ярко светило солнце, и ветер сквозь приоткрытое окно колыхал занавески. «Наверное, сегодня выходной день», подумал я, ведь даже помыслить о возможном опоздании на работу было невозможно. Я откинул одеяло, встал на пол босыми ногами и ощутил приятный холод крашеных досок. Затем я потянулся, повращал руками в воздухе и подошел к окну. «Странно», подумал я, «почему так тихо, ведь даже в выходной за окном всегда было оживленное движение», как вдруг до меня донеслись чьи-то голоса.

- … его мать. Инженер,…, а беспартийный. Контра недобитая, я тебе точно говорю, Игнат, я их, тварей, жопой чую, - уверенно гудел низкий гнусавый голос.

- Во-во. Точно ты говоришь, Петр Федрыч. Контра! Специалист, ебенть. С нами-то, с рабочим классом, не здоровается нихера. Втерся в доверие, а сам, небось, вредит исподтишка. Или того хуже - теракт планирует какой, или секреты врагам продает! - отвечал ему другой, помоложе и поживее.

- Вот ты сам подумай - мы с тобой пролетарии? Как есть пролетарии! Как там товарищ лектор говорил?… Гегимот?…

- Гегемон! Это по-научному - главный! - уверенно поправил товарища второй.

- Во, точно. Главный. А чего ж мы с тобой, если мы главные, живем в десяти метрах, как в загоне, а эта буржуйская рожа жирует в целой комнате, в одну-то харю, а?!

- …, а ты видел, как он на нас смотрит-то, а?! Ну, мало что не здоровается, а когда мимо проходит? Да как на второй сорт!

Я узнал голоса. Это были Игнат Подолов и Петр… кажется, Кадкин, рабочие с Путиловского завода. Они жили двумя дверями дальше по коридору, в грязной комнатке. Справедливости ради надо отметить, что я действительно не мог сдержать естественной гримасы брезгливости, проходя мимо. Обладая весьма плебейскими привычками, комнату свою они загадили до невообразимого культурному человеку состояния, превратив ее в настоящий загон. Но тем временем снова раздались примолкшие было голоса, и я прислушался.

- …, слушай, Федрыч, знаешь, что мне в голову пришло?

- Что?

- А давай мы это… ну, то есть чекистам его сдадим? Ну, как контру. А комнатку-то его, того… перепишем на себя… у тебя ж стаж на заводе с 24-го? Это ж уже, почитай, 12 лет! Да в заводуправлении тебе бумагу мигом дадут! И будем жить-гулять! У тебя вон Клавка-то уже извелась, что жить негде - вот я тебе комнату уступлю, а сам в его…

Возникла некоторая пауза. Видимо, Петр обдумывал предложение.

- А… чего мы про него напишем-то? Я ж только по текущему курсу партии подкован, а так-то еще учиться и учиться, как завещал товарищ Ленин…

- А мы по текущему курсу и напишем! Напишем, что троцкист он недобитый! Что у него собираются всякие, книжки обсуждают, планируют чего-то.

- Ох ты… голова ты, Игнат. Хоть и молодой, да ранний! - с восхищением прогундосил Петр.

И они пустились в дальнейшие споры о том, как лучше составить донос. Я же стоял, пораженный таким проявлением человеческой низости и подлости… Надо же… Все мои страдания вызваны лишь тем, что два пролетария возжелали расширения жилплощади!

Меня окатила горячая волна бешенства. Я уже набрал воздуха, чтобы что есть силы закричать на них, но вдруг я почувствовал, что меня непреодолимо тянет куда-то назад. Какая-то неведомая сила схватила меня за самые легкие, выдернула их из спины, скрутила все тело в жутком спазме и неумолимо повлекла меня назад, в жадный сумрак небытия. Пространство вокруг меня подернулось серым, закрутилось, я почувствовал непреодолимую тошноту, провалился куда-то назад и мир вокруг меня пропал.

Я поднял глаза от рукописи, сделав паузу вместе с автором. Вот это да. Ну, ну, что там дальше, не томи!…

Морок покинул меня. Я вынырнул из тяжелого сна в той же пропахшей травами и кореньями комнатке, что и в первый раз после своего счастливого побега. Хозяин комнаты сидел на прежнем месте и насмешливо смотрел на меня из-под наброшенной на голову шкуры. Я попробовал пошевелиться и с удивлением обнаружил, что тело мое подвластно мне почти по-старому, в конечностях образовалась удивительная легкость, а разум чист и открыт навстречу всему новому!

Желая ощутить силу в мышцах, я резко встал со своего ложа. С непривычки у меня закружилась голова, и я был вынужден сесть обратно, почти упасть на жесткую постель. Переводя дух, я вдруг подумал, что до сих пор у меня не было возможности посмотреть на себя. Обнаружилось, что я одет примерно в те же шкуры, что и мой спаситель.

- Магат.

- Что? - переспросил я. Голос от долгого молчания сорвался на шепот и я, прочистив горло, переспросил: - Что?

- Магат. Меня звать Магат, - сказал человек в шкурах и, широко улыбаясь, протянул мне кряжистую ладонь.

Я представился, пожимая протянутую руку, твердую, как дерево.

- Я тебя буду учить. Я тебя увидел на Пути, тебя буду учить. Будешь учиться хорошо, - сказал Магат. Я подумал, что «на пути» - это, наверное, на железной дороге, но Магат продолжил:

- Я вышел на свой Путь и увидел: хороший человек лежит. Хорошему человеку плохо. Плохо, когда хорошему человеку плохо. Я пришел по Пути и нашел тебя. Пил отвар. Силы вернулись, дух вернулся, тело с духом соединилось.

Манера Магата изъясняться порождала больше вопросов, чем давала ответов. Я догадался, что, видимо, получу разъяснения позже, и поэтому решил начать с малого.

- Магат, кто ты?

- Магат - шаман. Шаман идет по Пути. У всякого шамана есть племя и Путь. У Магата нет племени. У Магата есть только Путь.

- А почему ты мне помог? И как ты узнал, что я там лежу?

- Плохо, когда хорошему человеку плохо. Я увидел тебя на Пути и вернулся за тобой. Нет племени - помогать другим.

- А что такое Путь?

- Путь - это дорога к истине. У каждого свой Путь, но я могу показать начало. Ты хороший человек. Я покажу тебе Путь.

Так я познакомился с Магатом, шаманом без племени.

Закончилась очередная страница, и я вновь оторвался от чтения. «Нифига ж себе, поселковый графоман как задвигает. Может, у них в библиотеку и Кастанеду завезли?» - с нарочитым пренебрежением подумал я и попытался прогнать тревожное чувство, которое всегда сопровождает неожиданное прикосновение к чужой тайне. Что-то подсказывало мне, что эта рукопись - не плод фантазии неизвестного автора. Это отдавало чем-то очень… настоящим. Как знать, может, лучше не читать дальше? Ну его к лешему, а?…

Я перевернул страницу.

Магат, конечно, не владел терминами современной философии, но по-своему понимал и объяснял довольно сложные определения. Система устройства мира, как он мне объяснил, выглядит так: есть мир материальный, в котором существуют человеческие тела и все физически существующие предметы и понятия, а есть мир духовный, в котором существуют человеческие души и другие эфирные создания. Есть существа нейтральные, есть враждебные, кто-то может помочь или подсказать, а кто-то может погубить.

На самом деле духовный мир устроен гораздо сложнее, он делится на многие слои и уровни, но это становится доступно в полной мере только тому, кто идет по Пути, и идет давно. Объяснить это невозможно, это надо почувствовать, понять и принять. Среди прочего да, есть так называемый Верхний мир и Нижний мир, но по сути дела оба они являются отражением одного целого и не существуют отдельно друг от друга. Магат рассказывал, что обычный шаман может видеть либо Верхний, либо Нижний мир, и никогда оба сразу, а он, поскольку он необычный шаман, видит оба мира как единое целое. Но, как я уже говорил, в этом едином целом множество частностей и объяснить это словами или на бумаге невозможно.

Путь, по которому идет шаман - это путь постижения истины, «дорога к правде». «Правдой» же Магат называет некое понимание мироустройства и у каждого шамана свой кусочек большой Правды. Полностью «узнать Правду», то есть постичь абсолютную Истину не может ни один из живущих людей, рожденных от мужчины и женщины.

Для того же, чтобы встать на Путь, необходимо три слагаемых. Первое, и главное - готовность человека встать на Путь. Звучит, возможно, и странно, но, тем не менее, это - непреложное условие. Человек, подобно монаху, должен отринуть суету и мирскую жизнь и целиком посвятить себя Пути. Единожды на него встав, сойти нельзя. Второе слагаемое - это знание и умение составлять и пользоваться магическими формулами, делающими Путь видимым и позволяющих совершать ряд действий в духовном мире. Мне, как атеисту (хотя и бывшему), не пристало бы оперировать словом «магия», но никак по-другому я не могу назвать то, что происходит при чтении, а точнее - при пропевании этих формул. Третье и последнее условие - наличие определенной смеси трав, которую шаман курит через трубку и дым которой, покидая тело шамана, делает Путь осязаемым. Впоследствии шаману уже не обязательно курить эту смесь, но для первых шагов это необходимо. Так, при желании, а также при возможности его увидеть и осязать, Путь становится доступен на некоторое время, длительность которого зависит от множества факторов.

На этом месте я не смог сдержать улыбку, расплывшуюся по всему моему лицу от уха до уха. У-у-у-у, понятно. Знаем-знаем мы такие «смеси трав», наркоманы поселковые, хе-хе… Там такие пути пригрезиться могут - устанешь ощупывать. Ну да ладно, пойдем дальше.

Итак, я знаю, что желание идти по Пути у вас есть.

Секундочку. Какое-такое «желание идти по Пути»?… Я ни подо что не подписывался, гражданин начальник, я просто старую тетрадку на чердаке нашел…

Теперь нужно знать, как его увидеть. Для этого следует сначала приготовить смесь трав по следующему рецепту:…

Далее следовал перечень из десятка ингредиентов с весовыми частями. Из известных мне трав в списке значился шалфей, ромашка и пыльца сосны, остальные были неизвестны. Наверное, сельский житель без труда бы понял, о чем идет речь, но мне это явно было недоступно. Я было разочарованно вздохнул, как чуть ниже в тексте обнаружил приписку:

Я заранее подготовил некоторое количество этой смеси. При хранении в сухом месте она сохраняет свои свойства десятилетиями, поэтому я уверен в ее действенности. Она находится в кожаном мешке под коньком крыши дома у задней стены.

Надо ли говорить, что я тут же бросил чтение и пулей взлетел на чердак? Ох ты ж, гляди-ка - и правда! Под самым коньком у задней стенки дома висел неприметный пыльный мешочек. Не знал бы - не заметил бы даже! Я аккуратно снял его с гвоздя, и иссохшая кожа треснула у меня в руках! Хорошо, что неизвестный автор догадался завернуть травяную смесь в несколько слоев плотной бумаги, такой же, как и та, в которую он завернул свою тетрадь.

Отчихавшись от пыли, я положил сверток на стол и уставился на него. Испробовать эту смесь было очень, очень заманчиво. Аж руки чесались, до чего заманчиво. Но я все же решил пока что не предпринимать никаких попыток в эту сторону. Скоро и дед должен был вернуться с рыбалки, и вот уж кого-кого, а его я в последнюю очередь хотел посвящать в свои чердачные открытия.

Тем временем за окном постепенно смеркалось, и я включил свет в доме. Желтоватый конус, падающий вниз от единственной лампы, скупо очертил на столе и дощатом полу комнаты размытый круг. Периферия комнаты провалились в сумрак, и мне невольно вспомнилось деревенское поверье о том, что именно в темных углах прячется нечистая сила. Подозрительно изучив комнату, я автоматически отметил, что было бы неплохо поставить лампочку поярче. Немного поразмыслив, я аккуратно спрятал находку в нычку за старым шифоньером и продолжил чтение. Ровные строки уверенно бежали по клетчатым листам:

Следует ознакомиться и выучить наизусть следующие звукосочетания:…

На следующих страницах содержалось изрядное количество всевозможных вариантов транскрипций и указания к тому, как следует читать приведенные формулы. Кроме того, указывались интонация и количество повторов каждой формулы, необходимых для достижения нужного эффекта. Как-то сложно все, подумалось мне, и я машинально продолжал перелистывать страницы, пока не дошел до предпоследней.

Пожалуйста, помните, что часто вступать на Путь нельзя. Нужно обладать гигантской силой воли для того, чтобы контролировать свои духовные странствия, и нужно быть очень хорошо подготовленным человеком для того, чтобы совершать частые путешествия и не расстаться с душевным здоровьем.

Далее, находясь на Пути, ни в коем случае нельзя вступать в контакт с теми существами, которые там могут встретиться. Ради всего святого, ни под каким предлогом нельзя этого делать, иначе можно навлечь на себя и на весь мир громадную беду. В духовном мире есть место существам, которые многократно старше всего человечества, и они совсем не рады гостям.

Магат говорил, что неопытный, идущий по пути, видит только то, что Путь открывает ему, шаман же может управлять своим перемещением и таким образом ему может стать доступно знание скрытое и тайное. Мне здесь поведать почти что не о чем. Разве что о сильнейшем из пережитых мной потрясений - начало Великой Отечественной Войны. 22 июня я проснулся около четырех часов утра от ощущения огромной, страшной, исполинской силы, почти осязаемой волны, которая обрушилась на меня, вдавливала грудную клетку, не давала вздохнуть. Так я почувствовал, что началась величайшая из войн, которая сотрясла основы всего мироздания и вызвала к жизни силы, веками дремавшие в ожидании. Ужас, непреодолимый ужас выгнул все мое тело в сведенную судорогой дугу и заставил меня кричать до тех пор, пока я не лишился сил и не рухнул в глубокий обморок.

В следующий раз я смог выйти в духовный мир только через семь долгих лет. Мне так и не удалось узнать, что же именно произошло, и куда делась та чудовищная мощь, что чуть не свела меня с ума. Но одно я знаю точно: та сила не ушла полностью. Она до сих пор таится где-то в сумерках и ждет своего часа.

Перевернув страницу, я обнаружил, что на ней написано всего несколько слов.

Теперь я могу считать свою задачу завершенной. Я передал то знание, которое получил и то, которого достиг сам. Теперь все в ваших руках. Как распорядиться сокровищем? Растратить ли в дешевых фокусах или обратить на благо всего человечества? Решать вам.

Я же ухожу в свой Путь до самого его конца. Знаю, что все сделал правильно и все равно не оставляет меня тревога - все ли продумал, не мог ли чего сделать лучше?… Впрочем, если чего и не успел, то теперь уж не поправить. Прощайте, Вячеслав.

Я совершенно реально похолодел, и по всему телу побежали неприятные колючие мурашки. Опаньки. Приплыли. Предательский страх мгновенно вылез откуда-то из подсознания и расплескался по всем уголкам моего существа. Не-может-быть, не-может-быть. Это невероятно. Так не бывает. Как, каким образом, откуда он узнал мое имя?!

Не знаю, что бы вы сделали на моем месте. Я же сделал то, что, как позже выяснилось, превратило мою, такую нормальную и такую спокойную жизнь в сущий кошмар. Я вылил в кухонную раковину остатки минералки и соорудил из пустой пластиковой бутылки простейший бульбулятор. Залез в нычку, чертыхнулся пару раз, ловя пальцами ускользающий в пыльной глубине сверток. Аккуратно развернул, принюхался к небольшой высохшей до неузнаваемости составных ингредиентов смеси и насыпал пару щепотей на фольгу. Чувствуя себя полным дураком, я раскрыл тетрадку посередине и начал гудеть первую попавшуюся магическую формулу.

- Оммнаад проггист сукрун валш, сигмир аливган дааш… Оммнаад проггист сукрун валш, сигмир аливган дааш…

Повторив эту формулу с десяток раз, я чиркнул зажигалкой и, поднеся пламя к небольшой кучке трав, возложенной на бульбулятор, сделал глубокий вдох… и, задержав дыхание, согнулся пополам в кашле. Вот дерет-то горло, чудо-трава!…

И знаете что? А ничего не поменялось. Мир не треснул напополам, и зло не начало тянуть ко мне костлявые когтистые лапы из мрачных углов. Не поменялось ровным счетом ни-че-го. Единственное, что вдруг пришло в чуть шумящую голову - время-то уже, поди, о-го-го сколько, а деда все нет. Надо бы сходить проверить. Я неаккуратно свернул бумажный контейнер, затолкал его на прежнее место за шифоньер и, чуть подумав, закинул на шкаф бульбулятор.

За окном тем временем окончательно сгустились сумерки. Севшее за зубчатый лес солнце подсвечивало небо, набиравшее глубокий фиолетовый цвет, нежно-розовыми лучами. Начали проступать первые звезды, и я понял, что время-то уже и правда «о-го-го сколько».

Я вышел в сени, напялил резиновые сапоги, чтобы не промочить по вечерней росе ноги, и поковылял в сторону реки. Я примерно догадывался, где будет ловить рыбу дед, ведь лодку он с собой не взял, а берег, как я прикидывал, наверняка зарос камышом довольно прилично и заход был наверняка только в паре мест.

Мысли текли неторопливо. Покинув городскую суету, мышление уже успело привыкнуть к медленному течению времени в деревне. Я думал о неизвестном авторе, о совпадении имени, указанного в конце рукописи с моим, о траве, которая не зацепила вообще, и о многом другом. Что ни говори, но тетрадка оказалась очень забавная. Надо будет ее показать пацанам в универе, которые примитивными культами интересуются. Это явно по их части, да.

Размышляя примерно так, я дошел до того места, где тропинка ныряла в приречный кустарник. И здесь я услышал слабый стон.

Я знал, откуда-то я совершенно точно знал, понял за долю секунды, что это мой дед. Предательские мурашки снова вылезли на поверхность кожи тысячей иголок и побежали по всему телу. Мгновение помедлив, я ломанулся через кусты на звук.

Раздвинув заросли ивняка, я выскочил на небольшую прогалинку: да. Точно, это был дед. И с ним явно что-то было не в порядке. Он лежал на боку, обнимая себя руками и неловко подтянув ноги в таких же, как у меня сапогах к животу. Из-под прижатых к телу ладоней сочилась темная влага, и я только сейчас заметил, что вся рубашка в районе живота напитана кровью.

- Что случилось?! - закричал я, кидаясь к нему.

- Пацаны… Щенки… кхе-хеее… - просипел дед неожиданно тихим голосом.

- Что, дед?! Что случилось?! - я, напрягшись, перевернул его отяжелевшее тело на спину. Старая рубашка треснула, ткань поползла, с легким треском изношенных ниток отщелкнулось несколько мелких пуговиц. Я нервно выругался, перехватываясь ловчее.

- Пырнули… за спиннинг… дурак я… старый… кхе-хе-кхе… надо было отдать… кто ж знал… - голос деда, как мне казалось, слабел с каждой секундой.

- Дед! Деда!! Не умирай! - слезы сами брызнули у меня из глаз. Я видел, что дед самым натуральным образом прощается с жизнью, и что я, похоже, ничего не успею для него сделать. Чувство собственного бессилия переполнило меня.

- НЕ УМИРААААААААААЙ!!!… Деда… - я ревел в три ручья, держа голову деда на коленях и прижимая ее к себе. На руках моих была его теплая кровь, мгновенная остывавшая в ночной прохладе влажного речного тумана.

И тут я почувствовал, как невидимая рука буквально выкрутила мои внутренности. От неожиданной боли я поперхнулся, слезы застыли в горле комком колкого льда. Мир начал все быстрее и быстрее вращаться вокруг меня, камыши, кусты, небо и речка свернулись спиралью и бешеной змеей сначала втащили мое тело в беснующийся водоворот, а затем все кончилось и воронка, мгновенно раскрутившись в обратную сторону до совершенно космической скорости, выплюнула меня наружу. Я ударился обо что-то головой и выключился.

Открыв глаза, я тут же ощутил кислый запах рвоты вместе с дичайшей головной болью. Я сидел, вернее, полулежал в сенях, майка была заблевана как школьный парк после выпускного вечера, а головой я упирался в ступеньку лестницы. Похоже, именно об нее я перед этим и приложился. Я застонал и с трудом сфокусировал зрения на плавающих вокруг меня темных пятнах.

Резиновые сапоги стояли у выхода. То есть я до них даже не дошел, не то, что не одел. И, следовательно, никуда не выходил.

Вот это да.

- Нихрена ж себе… Ну нихрена ж себе, чудо-трава…- прохрипел я вслух и поморщился: вкус во рту полностью соответствовал запаху.

Сказать, что я был в шоке - это не сказать ничего. Как понятно из предыдущих событий, некоторый опыт в употреблении изменяющих сознание веществ у меня имелся, чего греха таить. Но вот такого у меня точно не было никогда и ни от чего. Глюк был совершенно реален. Настолько реален, что я был готов со всех ног бежать сейчас на речку, несмотря на свое состояние. Перед глазами стояло бледное лицо деда, смятого болью в жуткую маску. Но тут из-за угла дома донеслось довольно пение, сначала негромкое, но постепенно переходящее в крещендо. Что-то из репертуара то ли Шаляпина, то ли Вертинского, я никогда не был силен в истории музыки, но явно какой-то романс, то ли начала века, то ли тридцатых годов. Дед возвращался с рыбалки, причем в полном здравии, в хорошем настроении и, судя по всему, с некоторым уловом.

Дело принимало весьма забавный оборот. Объяснить мой бледный вид будет немножко сложно, особенно в свете чудо-травы и повсеместной борьбы с наркотиками, н-да. Я, насколько позволяло состояние, метнулся в сарай, и сделал вид, что принимаю душ, что, в общем-то, соответствовало действительности.

Удивительно, что дед не заметил запаха в сенях, ну, или сделал вид, что не заметил. Я выполз из душа, пожелал ему спокойной ночи и бухнулся в кровать. Голова слегка болела и кружилась, сон, понятное дело, сразу не шел.

Я лежал и размышлял о своем глюке. Что бы это значило?… Ведь дед пришел домой жив-здоров? Пришел. Так что же это было-то? Визуализация страха потерять близкого человека?… Стыдно сказать, но не думаю, что дед мне вот именно настолько дорог, чтобы я только и боялся, как потерять его. В конце концов, у меня есть мама, которая мне куда ближе и роднее… С этими мыслями я и не заметил, как уснул.

А следующим днем неугомонный дед полез на крышу и, пока я резал фанерные листы под нужный размер, попытался в одно лицо поднять на веревке сразу три рулона рубероида. Ну, типа, чтобы не лазать туда-сюда лишний раз. Умник старый, блин. И ведь знал, что у него передняя стенка брюшины слабая, не первый ведь раз… Конечно же, у него тут же выскочила брюшная грыжа. Знаете ли вы, что это за штука - брюшная грыжа? Это когда кольцо кишечника проскакивает между мышечных волокон пресса. На животе появляется забавный бугорок, который через пару суток запросто может с помощью сепсиса безвременно оборвать вашу такую многообещающую жизнь.

Я пулей слетал к соседу, дядь Саше, который отвез на своей «Ниве» меня и побелевшего от боли деда в районную больницу. Приняв деда с моих рук, дежурный врач выпроводил меня, сказав, что все будет нормально, а если не будет нормально, то он позвонит мне на мобильный, или если не дозвонится мне, то позвонит соседям, у которых есть телефон, и вообще больному перед операцией, пусть и пустяковой, волноваться вредно, и, короче, иди отсюда, мальчик, не мешай.

Я заполнил полагающиеся в таком случае бумаги на стойке регистрации, затем на автомате вышел из приемного покоя, сел на пыльную лавку и мощно затупил, глядя в никуда перед собой. Дело в том, что грыжа выскочила ровно на том же месте, на котором я вчера в своем глюке видел ножевую рану.

Просидев некоторое время, я поднялся и побрел домой, все еще туго веря в реальность происходящего.

В доме я достал из-под скрипнувшего матраса спрятанную накануне тетрадь и полез в ее конец, туда, где были перечислены магические формулы на все случаи жизни.

Так- так… ага. «Оммнаад проггист сукрун валш, сигмир аливган дааш -Путь покажет ближайшее будущее близкого человека. Тонкие нюансы доступны только опытному шаману».

Я закрыл тетрадку и сел на краю кровати. Это что же получается? Это РАБОТАЕТ??

Любой вменяемый и нормальный человек на моем месте как минимум задумался бы о печальных перспективах подобных экспериментов. Но я же не особо нормальный… Поэтому первая сознательная мысль, посетившая мою голову в связи с произошедшим, была такой: "Надо будет в следующий раз внимательнее относиться к выбору формулы. Мало ли чего наколбасить можно".

Глава 3.

Придя в себя, я позвонил домой, постаравшись максимально мягко поставить в известность маму и бабушку. Отчего-то сразу вспомнился анекдот про старшину, тактично сообщавшего рядовому о смерти отца… н-да. Не дай Бог, как говорится. Ну, в общем, позвонил, рассказал, выслушал положенную порцию переспрашиваний, охов и ахов, перешедших сначала в легкие рыдания, а затем в деятельное шуршание. Между делом я ввернул в беседу фразу о том, что без деда по дому ничего делать не могу, потому что дом не мой, а его, и если я чего-нибудь сделаю не так, то дед потом будет переделывать и ругаться, а спросить я у него не могу, и все в таком духе. Цинично, конечно, но тем не менее вполне правдиво. Дед, мол, пролежит в больнице минимум неделю, а я уже с пацанами договорился, как раз на это время, а кто-нибудь из нашей многочисленной родни обязательно приедет, то есть, если коротко - мама, я хочу домой и на юга. Все равно дед будет валяться на больничной койке, и помочь по дому я ему ничем не смогу. Вот съезжу отдохнуть, дед как раз придет в себя - вот я и приеду тогда еще раз, если будет надо!

Мама не возражала, потому что, судя по закадровому голосу бабушки, названивающей родне деда, там уже без моего участия организовывалась целая войсковая операция. Моторизованная дивизия полного состава, возглавляемая дедовым братом, подполковником в отставке, на приданной к ней бронетехнике в лице трофейной «Ауди»-«селедки», в сопровождении малого разведывательного модуля в лице двоюродно-дядькиной «Нивы», уже выкатывала из парка в направлении космодрома, то есть в данном случае - к нам в деревню.

Обычно я недолюбливал шумную колхозную родню, да и дед, который до пенсии был какой-то шишкой на большом машиностроительном заводе, несколько стеснялся своих дубоватых родственников. Хотя он никогда не отказывал им в мелких услугах и помощи, я был ему ближе, и мне, если честно, это льстило. Однако теперь, в сложившейся ситуации, я их практически любил, поскольку без зазрения совести мог оставить на них деда, а сам пулей лететь на такое заманчивое крымское побережье. Прекрасна крымская земля вокруг залива Коктебля, хе-хе… И не надо обвинять меня в безответственности - я все предусмотрел!

Через невозможно долго протянувшийся день, гвардейский полк конной авиации наконец-то вышел на огневые позиции. Ближе к пяти вечера бряканье раздолбанной подвески с расстояния метров в двести поставило окружающую действительность в известность - вот он, едет, отставной военный - настоящий царь природы! Не прошло и пяти минут, как во двор зарулила пыльная кавалькада из двух хорошо знакомых машин, из которых, хлопая со всей силы дверьми, горохом посыпались дядьки, тетьки, какие-то непонятные подростки, видимо чьи-то там дети, и со всей очевидностью я понял, что пора сваливать. Дело даже не в том, что моя миссия выполнена, а в том, что мне максимум через час напрочь съедят мозг.

Показав вновь прибывшему личному составу, где что лежит, а также получив свою порцию представлений и благоухающих потом объятий и ответив не меньше, чем на сто вопросов, я, наконец-то, выдвинулся в сторону местной автостанции. Кстати, жирный штрих к портрету родственничков: как вы думаете, какой вопрос мне был задан первым? Думаете, «где больница?» Ага, как же. Возьмете «звонок другу» или «помощь зала»? Отлично, зал утверждает, что верный ответ - «Где тут водку продают». Вы с ним согласны? И правильно делаете! Получите бонус в виде поездки в раздолбанной «Ауди» до магазина!… Хотя, конечно, нет худа без добра. Радость обретения заветной жидкости обеспечила мне доставку до автостанции и экономию целых десяти минут. Я с блеском их потратил вместе со следующим получасом жизни на изучение замызганного расписания, пинание булыжников и пивных пробок и прочие невозбранные развлечения на пленэре в ожидании автобуса.

Примерно часов в семь вечера на площадь выскочил рейсовый ПАЗик. Судя по скорости и шустрости его перемещения, можно было подумать, что он долго стоял в засаде где-то за углом, а вовсе не ехал от самой Твери. Автобус был не тот же самый, на котором я неделей раньше добирался сюда. Это был его брат-близнец, покрашенный в густо-желтый цвет и с виду не такой ржавый и древний. Я загрузился в него вместе с четырьмя или пятью пейзанами, возжелавшими вместе со мной попасть в Тверь на ночь глядя. Автобус для приличия постоял на площади несколько минут, затем исторг из недр грохот поношенных подшипников спереди и клуб сизого дыма сзади и тронулся, закрыв на ходу громко скрипнувшую створку двери. Мы поплелись по знакомой дороге, носившей явные следы ковровых бомбардировок. Содрогаясь на кочках, ПАЗик увозил по направлению к цивилизации меня и мой рюкзак, в котором, помимо шмоток, лежала изрядно тронутая желтизной тетрадь и небольшой мешок «приправы».

Поначалу меня довольно здорово уболтало на ухабах, но довольно скоро дорога вернулась к сносному состоянию и дело пошло лучше. Асфальтовая лента то поднималась на холмы, то ныряла в овраги, поэтому сотовый постоянно менял показания от отсутствия сигнала до уверенных трех палок. Однако, отдельный фельдшерский дивизион быстрого реагирования дозвониться мне не смог. Прошло примерно полчаса с момента моего старта, и мне с неизвестного номера свалилась смс-ка с просьбой перезвонить. Я логично предположил, что автором является прибывший коллектив и, конечно, перезвонил по указанному телефону, совершенно при этом забыв о подсевшей батарейке своего мобильника. Потом, уже после того, как я закончил разговор, до меня окончательно дошла хитрая крестьянская идея вида «как невинность соблюсти и капитал приобрести». За вызов кто платит? Правильно, тот, кто звонит. А как можно поговорить и не платить? Правильно, попросить перезвонить. А что, десять баксов-то не лишние.

Под аккомпанемент поминутного писка мобилы, я выслушал массу новостей, не терпевших, конечно же, никакого отлагательства. Оказалось, что операция прошла успешно, то есть квалификации районного коновала, слава богу, хватило на вправление выпавшей кишки по месту ее постоянной прописки. Деду, как и следовало ожидать, прописали неделю постельного режима, непременно запретили полгода поднимать тяжести, а также волноваться, бегать, дышать и говорить. Шутка. «Ну, и хорошо, теперь за ним точно будет пригляд», подумал я, с раздражением отбивая звонок. Мысленно я уже собирал шмотки в рюкзак и мчался на вокзал к перрону, у которого уже стоит волшебный поезд "Москва - Симферополь", а там - сутки дороги и совсем другая жизнь минимум дней на десять.

Обратная дорога казалась мне короче. Отчего-то так часто бывает, может быть, в этот раз причиной этого были мои мечты. А может, очень хотелось оказаться дома, в привычной обстановке, не знаю. Рассеянно провожая взглядом высокие северные ели, обступившие дорогу, я размышлял о случившимся вчера.

Надо признаться, положа руку на сердце - в глубине души я был совершенно искренне напуган. Конечно, можно допустить факт того, что некоторая доля случайности в нашей жизни вполне может иметь место. Но тут никакими капризами генератора случайных чисел и не пахло. Во-первых - с этой чудо-травы меня высадило в такой глюк, каких до того у меня и близко не было. Я даже боялся подумать, какой химический коктейль тогда вдохнул. Во-вторых - у меня перед глазами так и стояло бледное от боли лицо деда и ножевая рана… которая на следующий день оказалась грыжей на его животе. Ну, и третье, самое главное - это, ясен-красен, мое имя на последней странице старой тетради. Если первое еще туда-сюда, мало ли каких галлюциногенов можно намешать в травяную смесь, хоть бы и псилоцибов каких, если второе можно попытаться свалить на стечение обстоятельств… Имя в рукописи объяснить было решительно невозможно. Не бывает таких совпадений, хоть чего со мной делайте. При всех авторских допущениях и оговорках, имя-то он написал в итоге верно.

Как я уже отметил, ПАЗик мне достался другой, не тот, на котором я ехал в райцентр. Этот оказался заметно старше предыдущего, судя по драному резиновому полу и изношенным сиденьям. Снаружи-то он, оказывается, просто был недавно покрашен. Механический Росинант вздыхал и скрипел на поворотах и ухабах, нервно дергался на подъемах, но неуклонно продвигался сквозь висящую над торфоразработками пыль к своему конечному пункту назначения, славному городу Твери.

Все вокруг, как и неделю назад, было покрыто тончайшей торфяной пудрой, пылающей золотом в мареве закатывающегося за горизонт солнца. Я невольно залюбовался игрой благородных оттенков, которые сделали окружающий пейзаж чем-то похожим на картины мастеров старой голландской школы живописи: те тоже любили щедро добавить охры в свои краски. Величественный вид проплывал перед моими глазами, наполняя душу спокойствием и почти священным трепетом перед широким горизонтом открывающегося простора. Четкие, как будто вырезанные из темной бумаги силуэты сосен, располагались ровными ярусами, рисуя перспективу своими кронами, и над всем этим плавился драгоценный металл теряющих силу солнечных лучей.

Неожиданно неприятное чувство заставило меня насторожиться, кольнуло куда-то между лопаток и пробежало острыми коготками к затылку. На мгновение показалось, что мне в спину уперся чей-то холодный, равнодушный и одновременно отчего-то злой, физически неприятный взгляд. Я напрягся и, что называется, "сделал лицо", стараясь не выдать беспокойства. Примерно через полминуты я обернулся, сохраняя максимально невозмутимую рожу. И кто бы это мог так зло пялиться на мою нестриженную башню? Давай-ка, покажись, посмотрим на тебя… Однако, сзади не было никого, кто мог бы одарить таким «рублем». Четверо явных сельчан, дремлющих, как летучие мыши. Пара пенсионеров. Трое молодых, загорелых до черноты, пацанов с пивом, севших где-то по дороге - и все.

Мотор автобуса трудолюбиво ворчал и порыкивал, солнечные лучи продолжали облизывать сияющие вершины холмов и обливать жидким золотом вершины сосен, из поднятого люка дуло прохладным вечерним воздухом. Минутное чувство опасности постепенно отступило, и я не заметил, как задремал.

Я, как маленький шарик, катился по громадной, совершенно бесконечной и идеально гладкой плоскости, висящей где-то в пустоте. Мне не было страшно, я знал, что не могу разбиться, и мое сердце радостно обмирало в предвкушении еще большей скорости. Плоскость лениво поворачивалась подо мной, и я, следуя ее уклону, менял направление движения. Это было прекрасное, совершенно волшебное ощущение свободы, от которого захватывало дух.

Я попробовал покатиться в какую-то сторону, не следуя наклону плоскости, а по собственной воле. Пространство сначала не обратило на мое желание никакого внимания, и некоторое время у меня ничего не выходило. Затем я почти физически ощутил что-то вроде удивления, исходящего от плоскости, и она, чуть дрогнув, начала медленно наклоняться туда, куда я хотел перемещаться.

Это чувство, когда к счастью полета и ощущению безумной скорости добавляется возможность контроля и управления, невозможно описать. Я ликовал, я был переполнен энергией, я летел по бесконечной плоскости, как одновременно раскаленный добела и холодный, как чернота космоса, идеально круглый болид. В тот момент я не отдавал себе отчета в невозможности сочетания этих качеств и в момент, когда скорость стала поистине гигантской, а далеко-далеко у горизонта плоскость свернулась вокруг меня дугой, я на мгновение увидел мелькнувшее в гладкой поверхности отражение серебристого света, похожего на далекие-далекие сияющие облака.

Проснулся я оттого, что кто-то тряс меня за плечо. Это был какой-то молодой светловолосый парень в замызганной красной клетчатой рубашке поверх майки-алкоголички.

- Вставай, брат… Вставай! Да елы-шпалы… и как же это я раньше тебя не заметил!

- Что… чего? Уже приехали? - я протер глаза тыльной стороной ладони и попытался проморгаться. Странно. Я хоть и спал, но отчего-то совсем не выспался. Голова налилась тяжестью и шумела, как прижатая к уху морская раковина.

Парень от души засмеялся, запрокинув голову, и я даже спросонья заметил, что у него явно не хватает половины зубов.

- Гыыыы, да ты, считай, на сегодня-то уже точно приехал!

Тут до меня дошло, что желтый свет, которым был освещен салон автобуса, не был солнечным. Это были лампы, а за пыльными окнами ПАЗика вовсю разливалась фиолетово-чернильная темнота. Во я дал стране угля. Сколько же сейчас времени? И это, сколько же я спал-то? Последнюю фразу я, похоже, сказал вслух, потому что неполнозубый кекс ответил мне:

- Ну, часа два, а то и три ты тут точно на массу давишь! Не, ну ты прикинь? Я тебя на автовокзале не заметил! Высадил народ и поехал сразу на заправку, потом к родителям скатался, потом уже на базу поехал… опоздал, блин, сегодня смена херовая работает, не пустили. Поехал, короче, домой, хорошо, ворота батя в свое время поставил высокие, КАМАЗ - и то пройдет. И черт меня дернул, дай-ка загляну в салон, может, кто чего забыл. Знаешь, иногда люди такие полезные штуки забывают - ух!… Глядь - а тут ты набок завалился и дрыхнешь без задних ног. Сам себя, типа, забыл, гыыыы.

Я сел, распрямляя затекшие колени и спину. До меня постепенно начало доходить. Я пошарил в кармане и вынул мобилу, чтобы посмотреть на ней время, но, увы - экран был пуст. "Бензин кончился, догадался Штирлиц".

- Слышь, уважаемый… тебя как звать-то?

- Меня-то? Андрей меня звать, а что?

- Андрей, а скажи, пожалуйста - который сейчас час?

- Да считай уже пол-одиннадцатого уже. Последняя электричка на Москву минут пятнадцать как ушла, хрен догонишь! - Андрей заливисто рассмеялся, запрокинув голову. Н-да, у человека от природы-то зубов и впрямь раза в два больше должно быть…

Я полез в рюкзак, с нарастающим раздражением порылся в шмотках, откинув в сторону таинственную тетрадь. Вот черт, я что, сотовый ищу? Да вот же он, в кармане. Я вздохнул, удивляясь собственному тугоумию. Вот что значит не выспаться. В принципе, можно было попытаться набрать номер одного моего приятеля. Он, по идее, должен был поехать на машине куда-то в эту сторону Московской области, и его хотя бы теоретически можно было бы попробовать озадачить моей транспортировкой… хотя о чем это я? Даже если я его и вызвонил бы: наверняка, он уже бухает вовсю и сегодня уж точно никуда не поедет. Да и чего я тут рассусоливаю - мобила-то села!

Андрей наблюдал за моими раздумьями с легкой улыбкой. Я же со всем возможным мазохизмом предавался самоуничижению.

Бля. Вот же угораздило меня. Теперь ночевать на вокзале до первой электрички, мерзнуть от утреннего холода, немытым, голодным… наверняка пожрать уже купить негде, не работает ничего, долбаная провинция, да и денег с собой чуть больше, чем надо на дорогу, так ее бога в душу мать. Вот же я дебил тупоголовый… Ну и вот что мне сейчас делать?

Словно прочитав мои мысли, Андрей дружелюбно сказал:

- А знаешь чего? Ты, вроде, нормальный пацан-то, ну, с кем не бывает, заснул. Чего тебе с бомжами по вокзалу шариться, может, давай, я тебя к себе пущу переночевать, а?

Я только открыл рот для того, чтобы немедленно объявить об отсутствии такой статьи бюджета и отказаться, как Андрей, не дав мне начать, затараторил:

- Ты это, ты не думай ничего такого, я ж от чистого сердца! И бесплатно, ей-богу, по-христиански! А, вот! Давай ты сейчас на нас самогону купишь? Это недорого, не стеснит, а? Мы его и раздавим на сон грядущий! И тебе не на вокзале куковать, и мне веселее!

Перспектива бухать с неизвестным мне до сегодняшнего дня местным хлебосолом, на неизвестной хате неизвестной же природы напиток (изготовленный, как пить дать, с применением табуреточных опилок или еще чего похуже), меня нисколько не вдохновляла. С другой стороны, Андрей этот производил впечатление простого деревенского пацана. От его добродушной рожи так и исходило искреннее желание помочь, и на вид ему было не больше лет, чем мне. Да и время действительно позднее…

Я уже достаточно проснулся для того, чтобы осознать очевидные преимущества предложения этого Андрея. Крыша над головой и относительный комфорт и безопасность в обмен на вероятное пищевое отравление? Да легко! Чего я, не экстремал, что ли? С другой стороны, паранойя нашептывала свое обычное "не ходи, не надо, съедят-с"…

Я колебался, и Андрей же, видя мои сомнения, расценил их почти верно:

- Не боись, брать не в ларьке будем, тут у нас паленки не будет. У бабы Ани из шестого дома самогон - люкс, лучше любой водки! - тут Андрей причмокнул губами, - завтра я один фиг только во вторую выхожу, на работу с ранья не надо. А тебя я, как проснемся, до станции докину, нет проблем. Один хрен дрыхнуть будем до полудня! - тут он опять рассмеялся своим абсолютно искренним смехом и я окончательно принял решение, руководствуясь не логикой, но эмоциями.

- Идее-о-от, - сказал я, зевнув на букве «е», чем развеселил Андрея.

- Не, ну ты, блин, в натуре, чего, спал-спал, да не выспался, что ли? - рассмеялся он, блеснув в свете фонаря единственной золотой коронкой с левой стороны верхней челюсти.

Некоторый опыт общения с гражданами из различных социальных слоев научил меня известному и простому, но отчего-то далеко не всеми соблюдаемому принципу «несования в чужой монастырь со своим уставом». Применительно к данному случаю это означало, что с простыми пацанами надо общаться на доступном им уровне. Чего его парить, к примеру, за премьеры мирового кинематографа, когда у него в данный момент всего две животрепещущих задачи - бухнуть и завалиться дрыхнуть?

- Ну чего, давай выдвигаться уже. Где там твой шестой дом с бабой Аней?

- Ха, чего, думаешь, ты отсюда ногами дойдешь? Тебе бы вон, хоть на автобусе-то справиться, - Андрей заржал еще раз и его светлые глаза весело прищурились.

Подкалывать, значит будем? Ну-ну, сейчас поддержим.

- Ну, не дойду, так добегу. Прыжками, бля. Как олень, епта, горный.

- Ну ты дал! Не олень, а козел! У него рога - во какие! - Андрей изобразил широкую дугу от собственного лба куда-то в сторону раскинувшегося над освещенным салоном автобуса ночного неба, - а у оленя - во какие! - завершил он пантомиму растопыренными грязными пятернями. «Эх, колхоз… воистину, простота хуже воровства», мысленно усмехнулся я легкости, с которой Андрей купился на дешевую разводку, имевшую целью сближение интеллигенции и пролетариата в рамках сегодняшнего вечера.

- Забей, брат. Садись, поехали, - Андрей сменил тон на нормальный и, ловко перепрыгнув кожух, закрывающий мотор, оказался в своем кресле. Автобус сотрясся, шумно испортил воздух и, для порядка поскрежетав стартером, завелся. Андрей включил фары, одна из которых горела вполнакала, и мы почти на ощупь поехали по каким-то узким дорожкам. Переднюю дверь автобуса он оставил открытой, и в нее врывался наполненный ночной свежестью воздух. За дощатыми заборами мелькали какие-то кусты, дома с редкими и тусклыми желтыми прямоугольниками окон и темные кроны садовых деревьев. Мы явно ехали по частному сектору города. Андрей хорошо ориентировался при тусклом свете фар, или просто хорошо знал дорогу… во всяком случае, через несколько минут перед пыльным лобовым стеклом, заляпанном мошкарой, мелькнула неразборчиво намалеванная на досках забора вывеска: «улица Кого-то-там, 6».

- Денег давай… тебя как зовут-то, горемыка? - весело скалясь, спросил Андрей.

- Славик, - прогудел я, еле сдерживая зевок.

- А… понятно. Слышь, Славик, денег давай, да? - в его голосе сквозило неприкрытое радостное нетерпение.

- Сколько надо-то?

- Полтинник давай, как раз нормально будет. В аккурат на поллитру!

Мечта жизнерадостного идиота. Поллитра табуретовки за 50 рублей. Ох елки-палки, чего ж тут ему продадут-то за полтинник… бедные мои почки, бедная моя печень… а ведь и жрать-то у него, поди, нечего. И более чем вероятные проблемы общения с гайцами при наличии мощного утреннего выхлопа его волнуют не больше, чем техническое состояние вверенной техники. Ох, уж эта провинциальная беззаботность и непосредственность… Но, с другой стороны, паранойя отступила окончательно. Жизнерадостные идиоты не оказываются маньяками, во всяком случае, мне очень хотелось так думать.

Андрей тем временем легко выпрыгнул из автобуса и скрылся за хлопнувшей калиткой. Видать, популярное место, раз на ночь не закрывают. Раздался глухой собачий брех, затем в щелях забора мелькнул неяркий свет.

Через пару минут калитка снова распахнулась (сдается мне, от удара ногой), и из-за нее выскочил Андрей, торжествующе держащий перед собой поллитровый водочный пузырь. Он запрыгнул на свое место, автобус испуганно вздрогнул, завелся, и мы снова начали петлять по улочкам.

Нежные сиреневые оттенки дальнего заката уже окончательно сползли за горизонт, и на усыпанное иглами звезд густо-фиолетовое небо давно взобралась щербатая луна, когда мой неожиданный спаситель остановил автобус на небольшой площадке перед железными воротами. Правда, при этом он чуть не врезался в криво растущее дерево, но, похоже, это было для него обычным делом. Еще пять минут - и здоровенные железные ворота закрылись за нашим пожилым механическим экипажем.

- Погодь-ка, а то навернешся, - озабоченно проговорил Андрей. Я послушно остался у потрескивающего остывающим мотором автобуса.

Дойдя на ощупь по забетонированной дорожке до смутно белеющего в темноте крыльца, Андрей открыл обшарпанную дверь и пошарил по стене. Щелкнул выключатель и по дорожке протянулся неровный прямоугольник света. В дверном проеме мелькнул силуэт, махнувший мне рукой, и голос Андрея с непреходящим оптимизмом пригласил меня войти.

Он, похоже, не разулся, так что и я не стал скидывать кроссовки. Тем более что прихожая была в неказистом состоянии, побелка потолка пожелтела и облупилась, полосатые обои отставали от стен крупными пузырями. Пахло пылью. Ох, что-то не кажется мне, что это жилой дом… хотя, может быть, этот Андрей просто живет один, при этом раздолбай и редко здесь появляется… Н-да. Ладно. Уже зашел, чего уж теперь. «Если делаешь - не сомневайся», да?…

Тем временем Андрей громыхал на кухне посудой и вполголоса материл какого-то Васю, который то ли газ выключил, то ли воду недовключил, то ли накосорезил по всем хозяйственным вопросам сразу. Я подумал, что стоит последовать за нежданным хозяином и прошел в единственную комнату.

Две сдвинутые вместе панцирные кровати, накрытые грубыми покрывалами, шифоньер почтенного возраста типа «бабушка, а вы Ленина видели?», пара полок с засаленными книгами на стене, несколько выцветших фотографий и светлых пятен на стене на том месте, где когда-то стояла другая мебель. Вот и все, что я увидел в желтоватом свете лампы, висевшей под газетным абажуром на перевитых проводах. Ожидаемо и предсказуемо, что тут скажешь.

На кухне Андрей уже поставил на простой деревянный стол столь вожделенную им мутноватую бутылку, пару блестящих свежими водяными брызгами стопок, положил лоснящийся зеленый лук, половинку черного хлеба и теперь, насвистывая какой-то незамысловатый и показавшийся мне смутно знакомым мотив, нарезал тонкими ломтиками сало. «Вот как я о нем плохо думал-то, парень-то вон какой запасливый», искренне порадовался я, «значит, теперь точно не умру с голоду… или, хе-хе, сказать верней, будет чем блевать».

- Слышь, Андрюх, - сказал я, - я чего-то с дороги устал, если честно, или, может, на жаре разморило, уж не знаю… давай это, сразу койко-место мне организуем, чтобы потом не геморроиться, когда спать приспичит…

- Да не вопрос, Слав! Ты гость, я хозяин, щас, шесть сек, - Андрей торопливо вытер руки о штаны, и мы пошли обратно в комнату растаскивать кровати по углам.

- И это, можно я у тебя мобилу на зарядку положу, а? - задал я риторический вопрос, роясь в рюкзаке в поиске зарядки для моей Нокии.

- Да не вопрос, Слав, - повторился слово в слово мой хозяин, - только у меня розетки того… барахлят некоторые, смотри, чтоб включился зарядник-то, а то воткнуть-то воткнешь, а зарядка, - тут он издал губами характерный пердящий звук, - нейдеть.

- Ну, это уж я как-нибудь, - проворчал я, шаря вилкой в розетке в поисках контакта. Да уж, что у него барахлят розетки - это не то слово. Доведет, блин, дом до пожара с таким отношением… лишь бы без меня.

- Ты уж не обессудь, у меня постельное белье только старое, - прокричал откуда-то из глубин шифоньера Андрей, извлекая на свет сероватые простыни.

- Старое пофигу, главное, чтоб клопы были! - сказал я.

- Это почему это? - возмутился Андрей, - нахрена тебе клопы, нету у меня клопов никаких, чего ты говоришь-то такое?

- Да это чтоб наутро от похмелья не страдать - давишь клопа, а от него коньяком пахнет! - с наигранной мечтательностью в голосе завершил я исполнение бородатого анекдота и заржал. Андрей ответным гоготом поддержал шутку юмора, и мы безотлагательно приступили к передвижению и застиланию моей кровати.

Закончив с койкой, мы вернулись на кухню. Андрей разлил первую дозу и, столь же предсказуемо пробурчав тост за встречу, жадно опрокинул спиртное в горло вперед меня. Самогон, против ожидания, действительно оказался приличным. Я бы даже сказал - вкусным. Он отдаленно отдавал вкусом каких-то фруктов. Наверное, неизвестная мне баба Аня гнала спирт из летних яблок, ведь их нынче уродилась тьма тьмущая, девать некуда. Вон, сколько ведер вдоль дороги-то стояло. Тем временем Андрей тут же налил по второй и в этот раз мы с ним маханули хором. Занюхали хлебом, закусили луком - лепота!

Крепости в самогоне было изрядно, градусов 45, никак не меньше. Но пился он легко, в нем чувствовался медовый вкус разнотравья. Приятное тепло разлилось по телу, я почувствовал, что скоро отрублюсь и, извинившись, пошел, что называется, ознакомиться с планировкой на сон грядущий с поправкой на деревенский колорит. То есть, если коротко, вышел отлить на свежий воздух.

На улице было тихо, но не абсолютной тишиной, как будто у тебя в ушах вата, а тишиной большого спящего мира. В воздухе висели запахи цветов, яблок, меда, дорожной пыли и всего такого прочего, чего полно в летнем воздухе провинциального города. Стрекотали редкие кузнечики, где-то далеко ехал товарняк, вразнобой пересчитывая стыки рельсов. Звездное, безоблачное, безграничной глубины летнее небо, какое бывает только вдали от мегаполиса, темным куполом укрыло спящую землю.

Я постоял несколько минут, наслаждаясь внутренней гармонией с мирозданием. Вдыхая полной грудью вкусный прохладный воздух, я легко находил на небе рисунки созвездий. Затем спустился с крыльца, справил нужду у куста, кажется, смородины и пошел обратно. Занеся ногу над первой ступенькой, я вдруг услышал в доме негромкие голоса. Один голос я узнал сразу, поскольку он, несомненно, принадлежал Андрею, а вот второй был мне незнаком. Стоит ли говорить, что мимо меня никто не проходил, а в доме были только мы с ним вдвоем?

Разобрать, о чем шла речь, мне не удалось, но шерсть на моем загривке тут же вздыбилась, а сердце провалилось куда-то под диафрагму, прямо в мгновенно свернувшиеся склизким узлом кишки.

Вот это меня напрягло не на шутку. В голове как будто лопнула труба, и из нее бешеным потоком хлынули самые разные мысли и варианты развития событий, от «сбежать немедленно» до «все нормально, это у тебя просто едет крыша». Затем я сообразил, что оставил внутри рюкзак со всеми шмотками и, главное, тетрадкой. Отчего-то я ни секунды не сомневался в том, что из всех моих вещей именно тетрадка представляет наибольшую ценность. Последнее соображение решило исход терзаний однозначно. Помедлив несколько секунд, я с шумом начал подниматься по крыльцу и открыл дверь.

- Ох, как же на улице-то зашибись… Слышь, Андрюх, мне чего-то показалось, что ты с кем-то трещал сейчас, или мне приглючилось? - с деланной небрежностью проговорил я, проходя через комнату в кухню. Андрей сидел за столом в той же позе, в которой я его оставил и недоуменно смотрел на меня.

- Славик, ты чего? Ни с кем я не разговаривал. Это радиоточка, наверное, у соседей бухтит, они ее никогда не вырубают, уроды. Давай, не томи, между первой и второй…

- Уже второй и третьей… ну дела это не меняет, перерыва нет совсем, ага. Наливай!

- Да уже налил! Вона, стынет уже…

После третьей стопки меня накрыло окончательно. Смутное беспокойство уступило место тупой свинцовой усталости. Может, и правда показалось?

- Знаешь чего, Андрюха… пойду-ка я спать, - сказал я слегка заплетающимся языком.

- Ну-у-у-у, - разочарованно прогудел тот, - я-то думал, посидим, поговорим. Может, даже и споем чего нашего, русского-народного… эх, москвичи! Слабы вы в коленках!

- Слабы, факт, - с готовностью согласился я и, чуть качнувшись, встал с облезлого табурета и вышел в комнату. Дойдя до своей кровати, я вдруг осознал, насколько именно усталость охватила меня. Не раздеваясь, я рухнул на разобранную койку и уснул, кажется, даже до того, как моя тушка окончательно приняла горизонтальное положение.

Я шел по сияющим облакам, которые упруго держали меня высоко-высоко над землей. Их жемчужно-розовые переливы были невесомы, но отчего-то я знал, что нет на свете ничего более прочного, чем эта хрупкая ткань. С небес надо мной шел яркий, но одновременно мягкий свет. Я купался в нем, чувствуя совершенно неземное счастье и блаженство. Ноги мои легко ступали по облакам, и я знал, что могу идти так бесконечно долго. Я не ощущал ни голода, ни усталости, ни какого-то беспокойства - только безмерное счастье, как будто я обрел что-то давным-давно утраченное.

Не знаю, сколько я так шел, кажется, вечность и еще чуть-чуть дольше. Но вдруг что-то изменилось. То ли померк свет, то ли чуть вздрогнули подо мной облака, но что-то произошло. Что-то вне этого чудесного мира, но одновременно в нем самом.

Сначала легко и нежно, чуть касаясь кожи, появился ветер, который постепенно набрал силу. Все еще блаженно улыбаясь, я опустил взгляд от неба к поверхности облаков и вдруг заметил, что впереди меня бесконечная перламутровая гладь начинает редеть и расступаться. С нарастающим беспокойством я направился к этому прогалу. Казалось, я стою на месте, а этот разрыв в облаках сам подплывает к моим ногам. Ветром тянуло как раз оттуда, и чем ближе я подходил, тем сильнее он становился. В итоге мне пришлось сощурить глаза, прикрыть их одной рукой и выставить перед лицом другую, чтобы хоть как-то защититься. Я почти не видел, куда ступаю, но не успел я подумать, что, наверное, вот-вот провалюсь вниз, как ветер мгновенно стих. Его как будто кто-то выключил, так резко он пропал, и я чуть не упал вперед.

Я стоял на самом краю облаков. Впереди меня и надо мной было темное, мрачное небо, разом показавшееся мне огромным и пугающим. На нем не было ни единой звезды, вообще ничего, за что бы мог зацепиться взгляд. Оглянувшись, я увидел зефирные волны и бесконечную равнину, залитую божественным светом. Тогда я посмотрел вперед и вниз, в разверзшуюся бездну.

Внизу проскакивали огненные сполохи, и клубящийся мрак принимал любые формы, повинуясь капризам услужливого воображения. Там, внизу, ярилось что-то темное, оттуда исходил неясный страх. Я чувствовал его, но сам отчего-то не боялся. Я знал, что со мной ничего не случится, и с любопытством и легким содроганием принялся разглядывать причудливо сплетающиеся дымно-черные кольца и щупальца тьмы, прорезаемые багрово-синими вспышками.

Внезапно меня озарило: я знал, что вижу далеко внизу. То было средоточие человеческих пороков, все то, что может изобрести испорченный человеческий разум в болезненной страсти разрушать и поглощать. И насколько хватало взгляда, бесконечное поле шевелящегося сумрака покрывало все внизу.

Все это происходило в полной тишине. Не было слышно ничего совсем ничего, даже звона в ушах. Я стоял, не в силах отвести взгляд и смотрел вниз, как зачарованный, следя за прихотливо сплетающимися струями тьмы.

Вдруг я заметил, что прямо подо мной вверх начал расти какой-то отросток. Он поднимался ко мне из неизмеримой глубины, отчаянно кривляясь и выкручиваясь во все стороны, но все же приближаясь ко мне с громадной скоростью. Рядом с ним начали расти другие, более слабые, но постепенно они свивались в чудовищную живую косу, давая силу тому, кто первым начал свой подъем, сливаясь в единое… дерево?

С нарастающей тревогой я смотрел, как растет это «дерево». Я чувствовал, что мне лучше вернуться назад, туда, где безопасно и светло, но отчего-то не мог шелохнуться. Я просто стоял и смотрел, как щупальце становится все ближе и ближе. Постепенно я начал понимать его истинный размер: оно было громадным! То, что казалось мелким отростком, на самом деле имело ужасающие размеры, и теперь я четко видел, что под полупрозрачной черной оболочкой «дерева» бурлит и клокочет сизо-черная масса. Аспидно-черные пятна под внешней пленкой то превращались в силуэты истязаемых людей, то сплетались в похотливых движениях, алчно пожирая друг друга и проваливаясь куда-то вниз, но на смену им появлялись новые формы и бугрились в тщетных попытках вырваться наружу.

Впервые за все время пребывания в этом чудесном месте я что-то услышал. Это был низкий гул, вибрация почти на грани слышимости, но сила его была такова, что я невольно вздрогнул. Этот густой жужжащий рокот явно исходил от растущего щупальца.

Внезапно гул гигантским скачком приблизился ко мне и превратился в оглушающий рев. С ужасом я следил за тем, как бугристая поверхность рвущейся ко мне тьмы лопнула, и ко мне со страшной скоростью устремились бесформенные куски темной материи. Рев оглушал, я упал на колени, не в силах устоять на ногах. Я чувствовал, что воздух вокруг меня мгновенно вскипел миллиардами искр, мне кололо кожу, глаза были готовы выскочить из орбит. Барабанные перепонки резко вдавило внутрь, и я оглох, а через мгновение почти ослеп. Меня накрыл громадный кусок амебы цвета грязного обсидиана, спаял руки и ноги своим склизким телом черно-сизого цвета и непреодолимо повлек вниз.

В отчаянной попытке спастись я выставил перед собой руки с расставленными во все стороны пальцами и закричал изо всех сил. Я всей душой хотел остаться, слиться с сияющим светом, а не с этой амебой, и это желание вдруг наполнило меня силой. Я как бы стал острием гигантского копья, нацеленного вниз, в сердце ворочающегося внизу жадного всепоглощающего хаоса. На мгновение я застыл, не веря в себя, и в следующую секунду я рухнул, увлекаемый жадной тьмой.

Резко запахло озоном. С пальцев (с пальцев ли? кто я, кем я был здесь?…) сорвались длинные голубые искры, которые сплелись в ослепляющий кокон вокруг меня. Свет стал ослепительно ярок, и я, успев на миг осознать подлинную мощь и происхождение силы, проходящей сквозь меня, как сквозь линзу, и бьющей сейчас испепеляющими лучами в дергающиеся комья мрака, потерял сознание.

Я проснулся, как будто меня кто-то толкнул в бок. С меня лил пот, лоб и все тело были липкими, майку можно было хоть выжимать. Я секунду помедлил, вспоминая, где я нахожусь и что здесь делаю, затем резким движением сел на кровати и спустил вниз ноги. Нет, граждане, это не для меня. Не нравится мне это все. Плохая идея. Пойду-ка я лучше на вокзале переночую.

Попытавшись сделать шаг, я обо что-то споткнулся. Перешагнув невидимое в темноте препятствие, я на ощупь добрался до противоположной стены и пошарил в поисках выключателя. Щелчок, показавшийся громовым - и видавшую виды комнату залил густо-желтый свет. Я обвел взглядом помещение.

Посередине комнаты, параллельно моей кровати лежал Андрей и его неестественно застывшая поза сразу мне очень не понравилась. Он неловко скорчился на спине, на его лице, еще недавно таком добродушном, застыла жуткая гримаса ужаса и злобы, а на шее… на шее были четкие, красные следы. Андрей был однозначно мертв, задушен… и, поскольку кроме нас тут никого не было - похоже, задушен мной. В его широко раскрытых глазах отражалась желтая лампочка. Почему-то именно эта живая искра в мертвых глазах вывела меня из стазиса, и меня снова как будто толкнули, но теперь в грудь, под дых. В ужасе, я смотрел то на свои ладони, то на его шею и не мог поверить.

Вам приходилось когда-нибудь стоять на краю пропасти где-нибудь в горах или хотя бы в предгорьях, когда далеко-далеко внизу колышутся под ветром темные ели или грохочет горная река и достаточно сделать шаг для того, чтобы рухнуть туда, в тянущую к себе глубину? Вам знаком тот мгновенный ужас, когда бездна ловит ваш блуждающий в ужасе и восхищении ее мощью взгляд и вглядывается в ваши расширившиеся от страха зрачки? Вот примерно так на меня глянуло мое будущее.

В фильмах люди обычно трогают шею убитого, чтобы убедиться в отсутствии пульса. На автомате я воспроизвел это движение и тут же отдернул руку. Шея Андрея была холодной и какой-то твердой. Кожа почти не поменяла цвет, загорелая до черноты, она стала более серого, какого-то глинистого цвета. Какой-то частью сознания, продолжавшей бесстрастно накапливать и анализировать информацию, я вдруг подумал, что не прикасался до этого к нему, не задевал и не пожимал руки. И вот сейчас он лежал передо мной, мертвый.

Я один, в чужом городе, ночью, в одном доме с неизвестно как образовавшимся трупом.

Я знал, что не убивал его, но доказать это будет невозможно. Этот простой логический посыл вызвал к жизни инстинкт самосохранения, который наконец-то начал работать как надо. Со смертной тоской в душе я осознал - надо бежать.

Меня начало колотить в нервном ознобе. «Так, спокойно», - подумал я, - «соберись. Ты не убивал? Не убивал. Не убивал ведь? Да конечно не убивал, я же спал! Поэтому ты не виноват ни в чем. Только вот общаться с милицией не надо. Ну, просто подумай - зачем тебе это? Потратишь время, будут брать у тебя анализы на наркотики, а у тебя, очень кстати, пакет непонятной травы. Вот какой я сладкий пряник, берите и кушайте. Так что не рассусоливай тут, давай, собирайся. Собирайся и ходу отсюда.»

Я сунул ноги в кроссовки, неловко подломив пятку, подхватил рюкзак и нескольким шагами подбежал к двери. Затем, повинуясь какому-то наитию, цапнул со стола недопитую бутылку самогона и, не глядя, сунул ее в рюкзак. Кинул последний взгляд на тело, еще раз с содроганием заметив отвратительную маску смерти на его лице, выключил свет, и, тихо притворив дверь дома, вышел в ночь. Вернее сказать, в занимающийся рассвет.

Согласитесь, в такой ситуации трудно требовать от неподготовленного человека внимания к деталям. Тем не менее, будь на моем месте более привычный к виду свежего трупа человек, и задержи он на этом самом трупе взгляд чуть дольше, он мог бы заметить кое-что, ускользнувшее от меня.

В тот момент, когда электричество перестало согревать изношенную спираль лампы, и свет почти растворился во тьме расширенных зрачков Андрея, его глаза чуть повернулись в сторону выхода, ко мне, и на мгновение где-то в их бездонной черноте вспыхнуло жгущее багровое пламя.

Глава 4.

Отчего- то я не ожидал ежесекундного окрика или звука милицейской сирены. Я чувствовал себя жутко уставшим, и воспринимал серые силуэты заборов и деревьев, молчаливо проплывавших мимо меня в забрезжившем рассвете, с хорошей примесью ирреальности.

Меня вело инстинктивное, звериное чутье, которое просыпается тогда, когда сознание отказывается контролировать происходящее. Тогда на поверхность вылезает наш предок-неандерталец, сумевший выжить в одном мире с саблезубым тигром и мамонтом. И мало что выжить, пережить и сожрать обоих. Ноги ковыляли сами собой, я совершенно не контролировал свое перемещение, но все же брести куда-то было лучше, чем пребывать в неподвижности.

На пустынных улочках никого не было, видимо, действительно было очень рано. Я хватился мобильника - кобура на поясе была пуста. «Вот те на», лениво катились мысли, «когда ж я его умудрился посеять… ах да. Я же сам его положил на зарядку у Андрея. Ай да я…», и тут меня обожгло простой и ясной, как день мыслью - по мобиле, вернее, по ее номеру, меня не то что найдут, а сразу же на Ленинградском вокзале встретят и примут, ну прямо как родного. С цыганами, медведями и хлебом-солью. Только вместо медведя на цепь посадят меня.

- Надо бы вернуться, - прошептал я вслух упавшим голосом и мгновенно осознал, что назад я, во-первых, возвращаться совершенно не хочу, а во-вторых… Во-вторых, даже если бы захотел, не смог бы. Я ведь совершенно тривиальным образом не знаю адреса дома, в котором остался труп. И дорогу запомнить тоже идеи не пришло, как же так…

Я ведь практически не спал с того момента, как вчера днем сел в автобус до Твери. Верней сказать, спать-то я спал, но из-за того, что сны были тяжелые и выматывающие, я чувствовал себя крайне дерьмово. Меня не отпускали два четких воспоминания. Первое - падение вниз, в пузырящуюся склизкими буграми тьму - нереальное, во сне, и второе - труп Андрея, с открытыми мертвыми глазами, в которых плясало отражение горящей лампочки. И четкими красными полосами на загорелой шее. Следами удушения, да.

Мысли, и до того не сильно ясные, окончательно спутались, и теперь в голове роились лишь обрывки. Как пчелы над ульем… как стрекозы над водой… речка… рыбалка… дед… он что, умер? Да нет, вроде, не умер… а, типа, должен был, что ли?

Все еще ведомый шестым или восьмым чувством, через какие-то кусты, заборы и несколько кварталов совершенно одинаковых в рассветном сумраке домов, я вышел на сравнительно крупную дорогу. Она вывела меня к пустынному мосту через большую реку. О. Это ж наверняка Волга!

Дальнейшее перемещение в пространстве было делом техники и получаса быстрой нервной ходьбы. Еще примерно полчаса ожидания на вокзале - и вот я уже еду в первой электричке, отправление из Твери в 4:34 до Москвы. Я трясся и лязгал зубами то ли от пережитого ужаса, то ли от утреннего дубняка, то ли сразу от всего этого. На мое счастье, электричка была заполнена довольно прилично (видимо, народ ехал на работу), и большинство граждан выглядело не лучше меня, так что никто особенно на меня не пялился.

Позади, вместе с покинутой мной Тверью, осталось и иррациональное чувство безопасности. Оно постепенно отступало, таяло, как лед в бокале с виски. Я начал включать голову и попытался поразмыслить логически. Время, конечно, пока раннее, пока труп Андрея найдут, пока то, пока се, я точно успею добраться до Москвы… добраться, ага. И что дальше? Домой, к маме? Нет, в нынешнем положении - ни за что. Пока все не выяснится, подставлять родных нельзя. К друзьям? Они же все в телефонной книжке в мобиле, их в аккурат первыми и начнут шерстить. Кстати, вот интересное дело - а сколько я, собственно, рассчитываю продержаться на свободе и на что я собираюсь потратить отпущенное время? Меня ведь все равно выловят, раньше или позже. Я же не агент 007, следы заметать не умею. И да, а что же такое должно «выясниться», чтобы меня минул казенный дом?

Сейчас я отчетливо понимал, что сон, пусть тяжелый и неприятный, останется сном, а вот убийство человека - это чистой воды уголовщина. Если меня поймают, то плакала моя учеба, карьера и вообще вся дальнейшая жизнь, и уеду я на свежий сибирский или коми-пермяцкий воздух валить лес за преступление, которого не совершал… ну прям сюжет для голливудских сценаристов. Останется только найти настоящего убийцу, и непременно чтоб был с искусственной ногой. Только что-то мне это кино не нравится, сказать вернее - не нравится моя в нем главная роль. Не подписывался я на это, гражданин начальник, ни за какие коврижки.

Я ведь не убивал Андрея? Конечно, нет. Но тогда как он умер? И, кстати - с кем же он разговаривал, когда я выходил отлить, а? Нет, граждане хорошие, тут дело нечисто. Не может такого быть, чтобы со мной просто так вся эта фигня происходить начала. Неужели все дело в это чертовой траве и тетрадке?… Выходит, что так. Тогда мне нужно попробовать найти людей, которые мне помогут разобраться, что это за трава такая, что после этого во сне по облакам ходишь, а рядом в то же самое время люди дохнут.

Из этих мыслей меня вырвал громкий голос. В мой вагон вошел человек, на плече которого висел какой-то здоровый ящик. Человек передвинул его на живот, и стало видно, что это синтезатор-самоиграйка.

- Граждане пассажиры! Дай вам бог доброго пути, - здесь оратор размашисто перекрестился, - хочу пожелать вам удачи и здоровья, а также исполнить песню собственного сочинения. Если кому понравится - помогите на запись альбома, пожалуйста, - добавил он извиняющимся тоном.

Голос у него был довольно высокий, но не резкий. Одет он был, что называется, бедненько, но чистенько: серые штаны с мятыми стрелками, задроченная рубашка в клетку. Ни дать, ни взять, младший научный сотрудник на летнем отдыхе. Лицо его во время короткого монолога заученно сменяло выражения согласно произносимым словам, от раболепия до одухотворенности. Отработано выступление, однако.

Работник вагонной культуры повел плечами, поправил за спиной какую-то сумку (видимо, с аккумуляторами, что ли), и ткнул пальцем в кнопки самоиграйки. Та хрюкнула и в ответ засветилась разноцветными огоньками диодов. Человек откашлялся, продолжая тыкать в какие-то кнопки. Наконец, он нашел самый важный "ключ на старт", и из самоиграйки полились чарующие звуки дешевых электронных барабанов. После традиционного проигрыша в размере «шансон стандартный, четыре четверти», человек начал исполнять заниженным псевдо-хриплым голосом следующий хит:

А люди добрые, послушайте жигана

По мне давно не плачет даже мама

И ждут меня тюрьма и пересылки

Но я судьбу свою встречать иду с улыбкой

Гулял я с девушкой, красивой как мадонна

И счастье мое было так возможно

Но прокурорский мою девушку приметил

И на меня поганый мент расставил сети

Я у лоха в аллее стряс лаве на пиво

А опера у нас работали лихие

Напрыгнули и в лужу положили

И прокурорский бил меня, козел, тарарара

При ней меня достоинства лишили

А прокурорский девушку увел

Да, у жигана денег нету на кармане

А те, что были, я оставил на кичмане

Но я не чмо, не черт и не лошина,

Так отчего ж судьба проходит мимо

Ну ничего, мне чалиться недолго

Попомните меня, хромого волка

Я выйду, и перо свое согрею

О потроха соперника-злодея…

Честно говоря, после первой же строчки я внимательно не слушал. Жанр был ясен. Вроде, по дальнейшему сюжету выходило, что благородный жиган все-таки не стал убивать гадкого прокурорского, а просто напугал его пером, плюнул в морду, послал куда подальше свою бывшую девицу и отвалил искать лучшей доли куда-то в теплые краснодарские или ставропольские края.

Слушая эту трехаккордную пошлятину, я сидел и невольно размышлял о том, что я и мои приятели со своими неординарными музыкальными вкусами, являются каплей в море поклонников вот такого творчества. Ну кому нужен прогрессив-рок, хаус и эйсид джаз? Тут же все предельно ясно: дядька поет о том, что понятно и доступно многим десяткам тысяч простых работяг. Многие из них не обременены знаниями даже на уровне школы-десятилетки, и единственным их примером были собственные бухающие отцы, да откинувшийся с зоны сосед с куполами на спине и перстнями на пальцах. Знания умножают скорбь, это гражданин Бэкон в свое время правильно сказал. Простая история: жиган, кичман, прокурорский увел девушку-мадонну, выйду - замочу падлу, но не буду, потому что я и без того крут и офигеть как благороден. Христианское прощение, фактически. И с музыкальной точки зрения тоже ясно, нужен простой мотив: не надо париться с разными там септаккордами, зачем нам эти сложности. Паче чаяния, наваяешь нетленку - а как потом это корявыми пальцами на расстроенной гитаре будет исполняться? В общем, бесхитростная пища для межушного нервного узла, который многим заменяет мозг. Хотя, если посмотреть на это с другой стороны, то, может, это и неплохо. Если бы все вокруг были умными - кого бы за говном посылать пришлось?

Это явление само по себе довольно забавно. Интересно, откуда у интеллигентных людей в нашей стране любовь к шансону и вообще к блатной романтике и, так сказать, культуре? Мне вот кажется, это такой туповатый мачизм, попытка принять покровительственную окраску доминантных самцов. Проявляется это не только у подростков, что можно объяснить желанием самоутвердиться, но и у взрослых дядек, что уже не вполне понятно и почти всегда выглядит жалко. В отрочестве это выглядит как мимикрия, ну, то есть, если ты, к примеру, ни разу не боксер, но по морде в школе за просто так получить не хочешь, значит, надо создать себе образ крутого пацана. Только тут нельзя перестараться, а то кто-то из крутых натурально и вполне серьезно поинтересуется твоими возможностями, хе-хе. Так что давай, брат, без фанатизма: ходишь вразвалку, сплевываешь сквозь зубы, щуришь глаза при разговоре "чо как". Если при этом прямо на носу неудачно выскочил прыщ - отлично, его можно залепить пластырем через всю переносицу и на вопросы презрительно отвечать что-то вроде «да, фигня, вчера на тренировке левый прямой пропустил, думали, перелом, вроде нет, обычное смещение». И все, репутация, считай, сложилась.

А взрослые дядьки пластырем носы залепить не могут, не комильфо. А казаться крутым-то ох как хочется. Даже если не знаешь живых примеров - смотри кино, читай книжки. Вон, я на вокзале видел на прилавке книжно-журнального ларька целый сериал. "Опаленные зоной" называется. Чего ж такого разумного, доброго и вечного оно может посеять в человеческую душу, мне интересно?

Далее, "интеллигентность", в ругательном смысле этого слова, вовсе не обязательно подразумевает наличие развитого интеллекта. Поэтому пример для подражания наш малахольный МНС выбирает наиболее очевидный и одновременно наиболее дебильный. Какой-нибудь Витька Король, или там Степан Мотыга, мотавший два срока за хулиганку и один - за соучастие в ограблении, весь в наколках, ботает исключительно по фене, весь вид намекает, что «я срок мотал, я зону видел» - ну кто с таким захочет связываться, в самом деле? Зарежет ведь, за копейку зарежет. Вот отсюда стремление казаться таким же. «Чтобы и ко мне никто не лез». Вот и прут на свет божий горе-шансонье, ни разу не сидевшие (и, что характерно, как правило, совсем не рвущиеся оказаться по ту сторону колючей проволоки), но отчего-то романтизирующие процесс лишения человека свободы.

На самом деле, именно сейчас я был благодарен этому доморощенному менестрелю, поскольку, благодаря его вокально-самоигральному экзерсису, несколько отвлекся от собственной невеселой перспективы «заехать на кичман». Хоть я и не убивал этого Андрея, но факт того, что я первый, если не вообще единственный подозреваемый, неоспорим.

Итак. Попробуем привести мозги в порядок и подбить бабки. Домой - нельзя. В общагу к друганам - можно, в принципе, но нежелательно. Нет, даже не нежелательно - однозначно нельзя. На квартирах у друзей, в принципе, тоже могли уже ждать неприятности… это вопрос времени. Да и, по большому счету, нет у меня ни одного друга, к которому можно было бы придти с предложением вида «давай поедем в Тверь, поможешь труп закопать». Вернее, пара-другая моих лучших друзей даже от такого предложения не придут в шок, но подставлять их все равно нельзя. Сам накосорезил - сам и разгребай, нечего свои проблемы на других перекладывать…

И тут я вспомнил про Володю.

С этим Володей меня познакомила одна из моих бывших девиц, шлюховатая хиппушка, которую я подцепил на какой-то очередной тусовке. Эта дамочка всерьез пыталась меня уверить в реальности магии, и сама она ходила к какому-то местному гуру с группой таких же больных на голову граждан учиться медитации, вызывать духов, пытаться управлять погодой и, сдается мне, заниматься групповым сексом в качестве кульминации сеанса духовного развития. Как бы то ни было, она как-то раз притащила на нашу очередную вечерину высокого застенчивого парня в сером свитере с вышитыми петушками и представила его как «врача от бога» и «подающего надежды экстрасенса». Забавный факт: православие и всевозможную магическую ересь люди такого сорта мешают в кучу совершенно беззастенчиво. Им ничего не стоит, будучи крещеными, спокойно участвовать в обрядах, весьма далеких от христианства. А после этого сходить в церковь и поставить свечку, ага. Им, я думаю, даже в голову не приходит открыть не то, что Библию целиком, а хотя бы Евангелие и почитать, что там Иешуа задвигал, например, за сотворение кумиров.

Молодое дарование звали Володей, и работал он мануальным терапевтом в одной из московских клиник. Он был чуть старше нас, что-то около 24-25 лет, одевался, как я уже сказал, весьма скромно, но что-то такое «экстрасенсорное» в нем действительно чувствовалось. То ли манера говорить, то ли взгляд не от мира сего… В общем, этот, так сказать, Володя увел у меня девушку. Понятно, что она сама на него запала, понятно, что наши с ней отношения, фактически, завершились к тому времени сами собой, но он явно чувствовал себя неловко, когда нам приходилось сталкиваться на общих тусовках. И вот как-то в очередную нашу встречу я кулуарно пожаловался на боль в спине. Он это услышал и почти насильно всучил мне свою визитку, а я по своей скопидомской манере машинально сложил ее в кошелек. Ясно, как день, что я в жизни не собирался к нему идти, но визитку отчего-то все равно не выкинул. Что тут скажешь… вот он, перст судьбы.

Именно к нему я и решил отправиться сейчас. Во-первых, я был уверен, что у уж него-то меня точно никто искать не будет. Во-вторых, он хотя бы теоретически может помочь мне разобраться в происходящем. А там посмотрим, будь что будет.

Приняв решение, я почувствовал облегчение. Тяжелая пелена, окутавшая мое сознание, на некоторое время отступила. Теперь, когда у меня был план действий, ближайшее будущее казалось не таким зыбким и опасным. Сфокусировав уставшие глаза, я оглядел вагон, на мгновение мелькнуло ощущение, что я вижу его в первый раз. На скамьях не было свободных мест, и еще с десяток человек стояло в проходе. Шансонье-самоучка давно удалился, и вагон был полон хмурых рож. Сдается мне, я на их фоне тоже весельем не отличался. Периодически на меня накатывала дурнота, я находился в какой-то прострации, полудреме, и наблюдал за толкающимися людьми, бабками, мужиками, мамашами с детьми и прочей публикой из-под полуприкрытых век.

Совершенно неожиданно в мою голову пришла гениальная идея. Я все никак не мог понять, как же мне избежать засады на вокзале (а в том, что она меня ждет, я отчего-то не сомневался). Вот оно, вот что могло меня спасти: надо выйти не на конечной остановке, а где-то в черте Москвы, и дальше ехать на метро. Тогда меня точно не поймают, во всяком случае, сразу. Лучше будет выйти… лучше будет выйти на "Петровско-Разумовской". Там рынок, множество людей даже ранним утром, там легко затеряться в толпе и метро недалеко. Точно.

За пыльным окном пронеслась мимо какая-то платформа, и я заметил ее название - "НАТИ". Что это означало я не знал, но что за этой станцией следует моя - это медицинский факт. Через пару минут электричка в очередной раз замедлила ход и остановилась. Людская масса качнулась вперед и активно повалила в раскрытые двери. Я встал, неловко покачнувшись на затекших ногах, и через секунду влился в пассажиропоток, вынесший меня на перрон.

Как я уже говорил, обратная дорога отчего-то занимает меньше времени. На платформе я окунулся в кипучую активность, свойственную большому городу и на некоторое время замер, пытаясь справиться с легким головокружением и шумом в голове. Вокруг меня суетился народ, из висящих на столбах рупоров доносились неразборчивые команды, меня пихали, и, кажется, вполголоса материли граждане, сгибавшиеся под большими клетчатыми сумками. Все прелести околорыночного транспортного узла были в наличии, и я стоял в середине вращающегося вокруг меня мира.

Я стоял среди толпы, и мне на мгновение показалось, что из-за колышущейся стены спин и искаженных в торопливых злобных гримасах лиц проступает та самая тьма, подсвеченная багровыми вспышками. Подобно воде, напитывающей лист газеты, я видел, как проваливались во мрак их глаза, как их силуэты сливались в склизкие черные комки… Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, поправил на плече рюкзак и зашагал ко входу в метро, лавируя между людьми с постепенно возвращавшейся ко мне ловкостью.

Спускаясь по эскалатору, я перекинул рюкзак на грудь и достал оттуда кошелек. Вот и визитка… увы, телефон мне ничего не даст, нужен адрес… ага, вот он.

Володя работал в одной из больниц на Бауманской, так что ехать туда было всего ничего: уже через полчаса я сидел перед дверью его кабинета. Пришлось, правда, выдержать объяснение с бдительной бабушкой-вахтершей, не желавшей меня пускать. В ответ я скроил особо умоляющую рожу (это было нетрудно, учитывая мое состояние), достал замусоленную визитку, показал ей и сказал, что специально ехал из другого города и мне назначено и что сейчас доктор, наверное, уже придет. В общем, уболтал старушку и клятвенно пообещал никуда больше не ходить. Здесь я не соврал, я никуда больше и не собирался. Во всяком случае, до тех пор, пока не поговорю с Володей.

Стены коридора давно ждали ремонта и покраски, дверь была характерно больничной, грязно-белой, с особенно грязным пятном в районе ручки. Делать было нечего, а на месте я просто так сидеть уже не мог, так что я потратил несколько долгих минут на изучение наглядных пособий по всяким болезням спины. Пара плакатов висела рядом с дверью в кабинет. На одном были довольно реалистичные рисунки с подписями. Причудливо изогнутые, обрубленные спины, нарисованные в разрезе, порождали в моем хорошо развитом воображении самые нехорошие ассоциации и предчувствия. Прямо Босх какой-то… бррр. Меня передернуло, и я перешел ко второму стенду. Этот был посвящен массажу. Были нарисованы какие-то точки на спине и даны какие-то методические рекомендации. Честно говоря, я не вчитывался. Мне нужно было хоть чем-то занять свою голову, чтобы разум не свалился в сон… который, как известно, рождает чудовищ.

Без нескольких минут десять я услышал голос вахтерши, донесшийся со стороны вахты и объяснявший кому-то, что, дескать, "к вам уже пациент пришел". Да уж… "пациент". Тем временем в коридоре раздались шаги, и из-за угла вынырнула знакомая долговязая фигура. Володя встал как вкопанный, увидев меня, да я тоже несколько растерялся. На его лице красовались классические докторские очки-"велосипед". Никогда раньше за ним, вроде, такого не замечалось. Видать, на тусовки он в линзах ходит, а на работу в очках. Пижон… хотя, наверное, оно и правильно. Солидней выглядит, по-докторски, вызывает доверие у пациентов.

- Привет, Володь, - сказал я как можно более дружелюбным голосом.

- Э… гхм. Привет, Слава. Не ожидал, если честно. Я думал, ты сначала позвонишь, если что-то заболит…

- Ну, так уж сложилось… можно сказать, прихватило. Скажи-ка, к тебе же, небось, по записи надо приходить? Мне б вот прямо сейчас к тебе попасть, не примешь?

- Ты знаешь, - Володя, кажется, обрел почву под ногами и ощутил себя специалистом на работе, - в принципе, да, у меня запись, но у меня же каждый день проходят пациенты от больницы. Ну, у меня тут как бы своя практика, но я обязан некоторое время бесплатно работать с их больными. Это одно из условий, на которых я тут кабинет смог получить. Да, и вот, как раз сегодня у меня по расписанию до часу дня идут местные больные. Мне от них ни горячо, ни холодно, поэтому я запросто могу их по времени подвинуть, тем более, они никогда с самого утра не приходят… Да ты заходи, в самом деле…

Володя торопливо зашарил в карманах брюк и извлек оттуда обыкновенный желтый ключ, висевший на скрепке с биркой из рыжей клеенки. В замок он попал с третьего раза. Дверь с некоторым усилием открылась, и я оказался в обычном кабинете, каких по нашим больницам и поликлиникам тысячи. Стол, поставленный боком к окну. Пара стульев с деревянными спинками. Узкая койка, застеленная больничным бельем и неизменной рыжей клеенкой понизу. Еще более пугающие плакаты о заболеваниях позвоночника и прочих костяных и хрящевых ужасах на стене. Дверь в подсобку, закрытая на щеколду. Раковина, чтобы мыть руки. Рогатая напольная вешалка, с которой свисал не особо свежий белый халат, завершала картину.

Володя вымыл руки, снял халат с вешалки, чуть не свалив ее при этом на пол, и накинул его на себя. После этого он притворил дверь и подошел ко мне. На его лице была дежурная улыбка внимательного доктора.

- Ну-с, больной, на что жалуетесь?

Я секунду помедлил. Стоило ли ему рассказывать про вот это все? Это же сумасшествие какое-то… И тут же, мгновенно решившись, я выпалил:

- Володь… а можешь дверь закрыть?

- В смысле?…

- В смысле совсем закрыть, на ключ. У меня к тебе интимный вопрос будет, не хотелось бы, чтобы нам помешали…

В его глазах всколыхнулся было страх, но потом разум взял верх. Я мысленно вздохнул: ну неужели можно подумать, что я специально к нему приперся с утра, дабы устроить мордобой на рабочем месте? Чуть поколебавшись, он выполнил мою просьбу - закрыл дверь и оставил ключ в замке. Затем он вернулся к столу, обогнул его и со скрипом опустился на свой стул. Я набрал воздуха и начал, смотря прямо ему в глаза:

- Володь, послушай… только не смейся. Скажи, пожалуйста, у тебя глюки когда-нибудь бывали?

Лицо Володи дрогнуло и изменило выражение с заботливого Айболита на раздраженного Бармалея.

- Слав, ты чего? Ты зачем вообще пришел? Я думал, у тебя со спиной проблемы, а ты тут меня какой-то херней грузить собрался!…

Накопившаяся усталость и пережитые впечатления держали мою нервную систему в апатии, но тут ее внезапно перекинуло в противоположное состояние. Я разозлился:

- У меня, Володя, не то, что со спиной, у меня по жизни сейчас такие проблемы, что лучше бы тебе не знать, и хрен мне теперь кто помочь сможет, я чувствую. Если ты думаешь, что я тебе пришел мозг парить, так это ты зря, у меня просто все так нахрен попеременялось, что я вот думаю, что ты, может быть, единственный человек, который помочь может, а ты меня за идиота держишь!…

К концу тирады я практически орал в голос. Володя весь как-то сжался и сполз под стол, со страхом наблюдая за мной оттуда. Но вспышка гнева угасла так же быстро, как и возникла.

- Володь… извини, вспылил… - мне было неловко за то, что я, будучи в гостях, повысил голос на хозяина.

Володя вылез из-под стола и поправил очки.

- Да ладно… ладно, я понимаю, бывает. Ну давай, рассказывай, какие у тебя там глюки были…

И я ему честно пересказал (правда, без лишних подробностей, вроде трупа Андрея) то, что со мной случилось с того момента, как я открыл тетрадь. И про сны, и про явь.

Лицо Володи несколько раз менялось на протяжении моего рассказа. Оно то становилось неожиданно жестким, то азартно заинтересованным. Тем временем я закончил свой сбивчивый рассказ:

- …ну и вот, я поехал сразу к тебе. Ты ж у нас, вроде, крупный специалист по паранормальным явлениям?

- Ну да, есть немного. Не особо крупный, правда… а скажи-ка, у тебя тетрадка с собой?

- А как же. И тетрадка, и чудо-трава, и самогонка эта…

Я достал из рюкзака теплую бутылку, сверток и тетрадь.

Володя первым делом отвернул пробку на бутылке и понюхал содержимое. Лицо его вытянулось от удивления.

- Слав, а ты знаешь, что это?

- Теряюсь в догадках. И что же?

Володя не обратил внимания на мой сарказм и еще раз внимательно принюхался.

- Ты не поверишь - это знаешь на что похоже? Это полынью отдает. Типа, разведенный абсент, хотя, конечно, не чистый.

- Я, Володь, абсент никогда не пил, не знаю, на что это похоже. Просветишь?

- Понятно. Нет проблем. Абсент, Слава - это, если упрощенно, полынная настойка, в чистом виде очень крепкая. Градусов 70-75. Только при такой концентрации эфирное масло со спиртовым раствором образуют нормальный, не коллоидный раствор. А масло полыни само по себе - это токсин, яд, который, среди прочего, вызывает галлюцинации. Это, собственно, к вопросу о том кино, которое ты там смотрел. Теперь давай посмотрим, что это за чудо-трава такая…

Я открыл тетрадку на том месте, где содержался рецепт травяной смеси и сунул Володе под нос. Тот мгновенно уткнулся в записи, второй рукой переминая щепотку травы, взятую из свертка. У него был очень забавный вид: сейчас его охватил азарт исследователя, и он от усердия высунул кончик языка. "Вот ты какой, подросший Гарри Поттер", вдруг пришла мне в голову дурацкая мысль, и я невольно улыбнулся, а Володя бурчал себе под нос:

- Так-так… описание… на запах… луговой шафран… ага. Шалфей, говоришь… понятно.

Володя откинулся на спинку стула с видом человека, которому стало все очевидно и снисходительно проговорил:

- Тебе, Слава, стоит своему ангелу-хранителю спасибо сказать. Странно, что ты вообще с этой стороны реальности остался. Шалфея первый раз в жизни покурил, абсента первый раз в жизни попил… Чему уж тут удивляться! Много ли травы-то насыпал, умник?

Мне что- то перестал нравиться его самоуверенный тон.

- Володь, знаешь чего, давай-ка мне по ушам не езди со своими нотациями. Расскажи лучше, как же это так вышло, что я в глюке своем деда видел с дырочкой в правом боку, а на следующий день у него там же грыжа выскочила?

- А я, Слава, этого не знаю…

Я вновь испытал приступ острого раздражения.

- Вот зашибись ты придумал! Я к тебе с этим и пришел, думал, ты у нас тут в натуре Гарри Поттер и Гэндальф в одном лице, а ты вовсе и не настоящий, выходит, сварщик! А маску на стройке нашел! Мальчик, а ты знаешь, что такое "фрикции"?! - я практически орал на него.

Меня снова начало трясти. То ли до меня, наконец, окончательно дошли потрясения вчерашней ночи, то ли я действительно настолько разозлился. Я помолчал и продолжил более спокойно:

- А скажи-ка мне, любезный друг Володя, нет ли среди твоих знакомых кого покруче? Ну там, кто, например, Асахару не по телевизору видал, а в астрале встречал, а? Или Кашпировского в гляделки переглядел? Будь другом, дай телефончик, а я к нему наведаюсь, может, он мне чего умного расскажет, а то тут у меня вся жизнь нахрен, может быть, полетит, из-за шалфея этого гребаного…

Володя, поначалу опешивший от моего напора, пришел в себя.

- Знаешь, Слав… вижу, тебе и правда несладко пришлось. Я ведь серьезно говорю, не знаю, что с тобой случилось, честно. Одно могу сказать наверняка: иногда такие штуки у человека сознание меняют напрочь, оттого и пробовать их надо, во-первых, под присмотром, а во-вторых… так скажем, имея некоторый опыт приема других… гхм, препаратов.

- Володь, - сказал я устало, - ну что ты думаешь, я траву, что ли, не курил?

- Трава - не наркотик, сам наверняка знаешь… хотя да, некоторые вон и после литра водки начинают от чертей бегать. Сам в реанимации сколько раз видел.

- Ну, в любом случае… мне к кому-то сведущему надо сходить. Срочняком.

Володя смотрел на меня поверх очков. Я поймал себя на хулиганской мысли, что Гарри Поттер-то из него вполне себе ничего может получиться. Шрам вот только надо рунический организовать… табуреткой, хе-хе.

Тем временем Володя, видимо, принял какое-то решение.

- Пиши телефон, Слав, - он быстро продиктовал мне номер, и я еле успел записать его на каком-то листке бумаги, - это Армен, он тебе поможет.

- Хто?! - переспросил я, - это что, хачик какой-то, что ли?!

- Слава, еб твою! - тут уже разозлился Володя, - ты пиши давай, не выпендривайся, потому что это единственный человек, кого я лично знаю, и который может тебе помочь, а ты, баран, мало того, что куда-то вляпался, так еще и упираешься! Хачик… не хачик он, а Армен, дерево ты. Хачик, чтоб ты знал, это тоже имя. Армянское, да. Типа как во время войны всех немцев Фрицами называли, понял? А он Армен. Он, если хочешь знать, маг настоящий. Несколько раз в Иран ездил, к огнепоклонникам. Это самая старая религия мира, между прочим!

- Ну ладно, ладно тебе… распетушился, - проворчал я, чувствую определенную вину за свою непроизвольную реакцию. Ну не люблю я кавказцев, ну что тут поделаешь. Уж больно они борзые все. Армяне, конечно, к русским ближе, православные, опять же, но все равно - априори я к ним отношусь хуже, чем к своим, русским. Не наши они.

Володя вдруг засуетился, как будто что-то вспомнил:

- Все, Слава, давай. Мне больных сейчас принимать. А, вот… - он порылся в ящике стола, - вот тебе моя карточка, звони, если что. Ах да, у тебя есть уже… ну еще возьми, вдруг потеряешь. Мне чего-то самому очень интересно стало, что это у тебя в сознании происходит. Не знаю, поможет тебе Армен или нет, но он и правда не обычный человек. Он формально работает в какой-то госструктуре, типа комитет по делам молодежи или как-то так, а хобби у него как раз магия… я у него на паре сеансов был, ну, в общем, сам увидишь…

Проводив меня до двери, Володя вдруг понизил голос и доверительно сказал:

- И кстати - будь аккуратнее, Слав. Мало ли чего тебе привидеться может… Аккуратней.

Володя отпер дверь, жестом приглашая меня на выход. В коридоре обнаружился маленький высохший дедок с клюкой, который, видимо, сидел на скамейке и ждал приема. Как только Володя распахнул дверь, он резво вскочил и теперь подслеповато хлопал глазами, доверительно ища Володин взгляд.

- До свидания, а вы, пожалуйста, проходите, - на лице Володи было прежнее внимательно-благостно-добродушное выражение. Добрый доктор Айболит, да и только. Ну и правильно, больные должны чувствовать заботу и уверенность врача. Из-за закрывающейся двери донесся голос Володи: «Вы по направлению?» и ответ дедка: «Да-да, молодой человек, из второй травматологии меня к вам отправили…».

Я стоял в коридоре больницы с листком бумаги в руке. Отступать было некуда, и я вышел на улицу - звонить Армену. Беспомощно пошарив в поисках мобильника, я чертыхнулся и побрел искать телефон-автомат. Нашел его в вестибюле больницы, но отсюда звонить не стал, как-то не хотелось разговаривать при постоянном скоплении народа. Нашел второй, висевший на жилом доме, но оказалось, что теперь нужно покупать какие-то особые то ли карточки, то ли жетоны. Я пошел их искать, нашел, вернулся, но телефон оказался сломанным. Вот же гадство, я аж чуть не кипел от злости.

Добежав до очередного телефона, я сдернул трубку и, наконец-то услышав гудок, набрал номер Армена. Прямой сотовый, что ли?… Краем глаза я обратил внимание, что телефон записан на бумажке, озаглавленной «Рецепт». Вот уж точно, рецепт… перст судьбы.

На том конце ответили после третьего гудка.

- Слушаю?

- Армен?

- Здравствуйте, кто это?

- Вы меня пока не знаете, ваш телефон дал мне Володя, врач…

- А… Да, понятно. Он предупредил, что может позвонить человек от него.

Когда успел, блин? Володя-то наш шустр. «Человек от него», надо же. Ах да… я же столько тут бегал…

- Да, и какой у вас вопрос?

- Меня зовут Вячеслав…

- Какой у вас вопрос? - в голосе Армена прозвучали требовательные нотки. Типа, по ерунде не отвлекать.

Голос у Армена был приятный, располагающий. Низкий баритон, почти без акцента. Я чуть замялся и решил не ходить вокруг да около.

- Армен, мне нужна ваша помощь. У меня проблемы… по вашему хобби.

Армен секунду помолчал и продолжил чуть другим голосом. Слушал он меня теперь тоже явно более внимательно.

- Да. Мне кажется, я вас понимаю. Хорошо, у меня через полчаса совещание, затем мне надо быть… в общем, давайте ориентироваться на 16 часов. Вы знаете бар «Пять оборотов»?

Я знал этот бар на Маяковке, там действительно было достаточно уютно и днем не так много народу. Хорошее место для разговора, да.

- Да, конечно знаю.

- Вот и прекрасно. Давайте встретимся там… и захватите все с собой, хорошо?

Неприятные мурашки побежали по позвоночнику. Конечно, я догадался, что Армен имеет в виду, но вот откуда ему было знать? Неужели Володя и об этом доложил?

- Захватите все с собой, - с нажимом повторил Армен, - мне нужно будет взглянуть на вашу проблему, так сказать, предметно.

- Да, без проблем.

- Вот и прекрасно. Все, увидимся, Вячеслав.

Армен повесил трубку. Содержательный разговор, нечего сказать. С другой стороны, а чего я ожидал? Что сейчас живенько прискачет толпа джедаев, весело отмашет меня от недругов и заберет меня в далекие безопасные края? Это за какие-такие коврижки?

Поскольку встреча была назначена на четыре вечера, то мне как-то надо провести время. И перемещаться по городу мне нежелательно. Чем меньше людей меня увидит, тем лучше. Я отошел от телефона, расправил плечи и сделал глубокий вдох. Постоял, задержав дыхание, посмотрел в синеву летнего неба и с силой выдохнул, вложив в это нехитрое действие желание отбросить прочь все накопившиеся переживания.

Судя по часам, висевшим над остановкой троллейбуса, оставалось еще четыре с половиной часа. С учетом дороги до места встречи - три с половиной, как максимум. Похоже, время для небольшого отдыха и раздумий у меня есть.

Странно, но есть не хотелось совершенно. Ну что ж, тогда погуляем, подышим свежими выхлопными газами.

Я вернулся к больнице, в которой работал Володя. Хотел было зайти к нему, чтобы поблагодарить, но потом подумал, что наверняка помешаю. И потом, там сейчас очередь из больных, начнешь лезть без очереди, начнется шум, гвалт, а это мне сейчас ну никак не надо. Поэтому я прошелся вдоль больничной ограды, свернул за угол. Неторопливо пройдя до конца забора, я обнаружил широкий арочный вход, за которым виднелась пыльная зелень небольшого сквера. Ну что ж, неплохо. Здесь я и пережду эти несколько часов.

Я зашел в сквер и присел на дощатую лавочку. На дорожках почти не было видно людей. Поодаль прогуливалась рука об руку пара мамаш с колясками, да еще на скамейках клевали носами два старичка-пенсионера. Солнце припекало через колышущуюся листву, по свежей асфальтовой дорожке весело скакали пятна света и тени, и я не заметил, как снова смежил веки.

Я вновь шел по серебристым облакам, купаясь в физически осязаемом свете. Мне было так хорошо, как, наверное, никогда до того не было, и я знал, что, если я захочу, то это чудо будет длиться вечность. Я мог остановиться, закружиться на месте, раскинув руки, я мог побежать или снова пойти - неважно, это не имело никакого значения, просто сейчас мне хотелось идти, и поэтому я шел. И я был полностью и абсолютно счастлив.

Но все же что-то было не так. Что-то беспокоило меня, какое-то легкое чувство незавершенности в окружавшем меня безмятежном мире, но я не мог сосредоточиться - чувство блаженства затмевало все остальные ощущения.

Подул ветер. Он начался с легкого, почти невесомого касания кожи, но затем постепенно стал набирать силу. Волна беспокойства всколыхнула то совершенное спокойствие и счастье, в котором я пребывал. Необъяснимое волнение стремительно охватило меня, а ветер тем временем становился все сильнее. Впереди я увидел прогалину в истончившихся и изорванных ветром облаках, и от нее жадными языками щупалец расползалась мгла. Ласковый свет терялся в ней и на границе света и бесконечной, сочащейся чернотой тьмы, возникали сумеречные сполохи. Свет в них соседствовал с тьмой, клубясь и вспыхивая, подобно тому, как пламя костра теряется в темном небе, разбрызгивая ворохи искр.

Я постепенно замедлил шаг, а затем и вовсе остановился, зачарованный этим бесконечным танцем. Вглядываясь в игру тьмы и света, я вдруг каким-то непостижимым образом мгновенно перенесся к одному из извивающихся темных отростков. И так же мгновенно, как я переместился к нему, ветер превратился в сумасшедшей громкости звук, который обрушился на меня. У меня перехватило дыхание, и я почувствовал, как от неконтролируемого животного страха глаза выкатываются из орбит. Этот безумный крик, немыслимый по своей силе, выворачивал наизнанку, не давал ни единого шанса на спасение. В этом звуке была спрессована предсмертная агония многих сотен тысяч людей, орудийная канонада, вопли пытаемых, торжествующие, беспредельно злые, демонические хоралы, и над всем довлел невыносимый, адский хруст ломаемых костей и раздираемой плоти. Этот звук состоял из миллиона других звуков - и все же был един, страшен, он давил на меня физически и раскатывал мой разум в бесконечную плоскость, на которой я сам казался себе бесконечно маленькой точкой, песчинкой, среди целого Космоса, наполненного страданиями, болью и смертью. И тогда я увидел, что в сплетении сумеречных вихрей идет битва, которой не будет конца до тех пор, пока не иссякнет все время этого мира. Тысячи, миллионы, бесконечные армии созданий, многим из которых нет имен в нынешних человеческих языках, будут кромсать, рвать, крушить и пожирать друг друга, и где-то среди них есть место для каждого живого существа, когда-либо родившегося на Земле и для каждого, кто еще будет рожден.

Я не мог отвести глаз от ужасного зрелища. Время как будто замедлило свой ход, и сколько я простоял так, застыв в ужасе и трепете - не знаю. Но вот постепенно, незаметно для меня, звук стал слабеть. Каким-то образом я стал отдаляться от битвы, беспокойство непостижимым образом постепенно покинуло меня, и вот я уже снова блаженствовал в океане согревающих лучей. Прогалина затянулась и теперь вокруг меня снова была бесконечная, безмятежная серебристо-жемчужная перина облаков. На меня навалилась усталость, и я сначала опустился на колени, а затем прилег на упругую поверхность и закрыл глаза.

Я проснулся, как будто кто-то меня толкнул в плечо. Вечность назад я вошел в небольшой сквер и сел на скамейку - ну, вот я на ней и сижу. Значит, опять приснилось. Единственное, что осталось со мной из сна - это ощущение бесконечной усталости. Оно притупляло реакции и вкрадчиво нашептывало такие желанные слова "посиди еще, отдохни, ты так устал, нельзя над собой так издеваться…"

Мысли текли медленно. Я тупо смотрел на небольшой камень, лежащий в траве. Тени деревьев, колыхаясь, ложились на чуть шевелящийся под легким ветерком газон… только мне кажется, что когда я садился на лавку, тени ложились в другую сторону. Сколько же я так просидел?… Я похолодел от нахлынувшего нехорошего предчувствия, вскочил на ноги и почти выбежал из сквера. Мимо арки в этот момент проходил какой-то пожилой мужик. На нем был летний светлый костюм и рубашка густо-зеленого цвета, и мне показалось, что это очень необычный оттенок, который я раньше никогда не встречал.

- Извините, - почти прокричал я, запыхавшись, - вы не подскажете, который час?

Мужчина удивленно остановился, посмотрел на меня, как на больного, но затем все же глянул на часы.

- Без трех минут семь, юноша. У вас что-то случилось?

- Н-н-нет-нет, спасибо большое!

Услышав его ответ, я застыл как вкопанный. Дядька же чуть помедлил, пожал плечами и продолжил движение вперед, к собственному светлому будущему, оставив меня стоять соляным столпом у входа в сквер.

Случилось ли что-то? О, да! Случилось - это не то слово! Бог ты мой, время уже семь часов! Я пропустил, прощелкал, да что там - просто просрал назначенную мне Арменом встречу! Меня совершенно физически обдало холодом, и на лбу выступила испарина. Если бы я мог провалиться сквозь землю - летел бы сейчас как минимум где-то в районе водоносного слоя.

Блин, что же делать? Позвонить и сказать «извините меня, я проспал»? Отличная просьба о помощи, да. "Видимо, Вячеслав, ваша проблема настолько незначительна, что вы разберетесь в ней самостоятельно, без моего участия".

И тут меня как ударило молотом: да что ж такое-то, что ж я за идиот! Я же забыл тетрадь у Володи на столе! Ту самую тетрадь, которую нашел в деревне и которую должен показать Армену! И все остальное - тоже забыл! Гениально, Славик. Ну ничего лучше ты придумать сейчас не мог. Утратил артефакты, и теперь у тебя +10 к геморрою и -100 к харизме, герой.

Два таких открытия на протяжении пяти минут очень способствуют снижению самооценки. Это так приятно, крыть самого себя матом и со всем возможным мазохизмом ощущать собственную глупость и никчемность. Так тебе, дескать, и надо. Но моих мозгов хватило на то, чтобы сообразить: упиваться самоуничижением некогда, надо вернуть назад весь этот скам и только после этого звонить и каяться.

Я вскочил и, не чуя ног, побежал в больницу. Я бежал, высоко поднимая колени, как учил меня в свое время тренер, говоривший, что это самый эффективный способ бега. Надо просто выбросить бедро как можно выше, тогда нога сама будет вставать как надо, и шаг будет легок и широк. Плевать, что со стороны ты в этот момент выглядишь как долбаный олень, зато и бежишь быстро и силы экономишь. Лишь бы только Володя работал до семи… лишь бы он работал до семи.

Через пять минут, запыхавшись, я пулей пролетел мимо вахтерши, которая, округлив было глаза, приготовилась верещать о пропуске. Я на бегу махнул ей рукой, перескочил через турникет и ворвался в знакомый коридор больницы. На скамейке перед кабинетом кто-то шарахнулся в сторону, я даже не успел разглядеть, кто. Я с размаху, прямо как бежал, буркнул в их сторону что-то типа «я по записи» и стукнул в дверь. Та распахнулась.

В кабинете никого не было. В открытую форточку задувал ветерок, на столе лежала пара ручек и неаккуратно порезанные пополам листы писчей бумаги. Из крана раковины в углу капала вода. Халата на вешалке тоже не было. В общем, было похоже, что хозяин кабинета где-то здесь, просто вышел на минуточку.

- Володя! - позвал я. Зайдя за его стол, я пошарил в ящиках. Тетрадки не было. Ну что он, в самом деле, ушел ее читать, что ли?… Крыса медицинская. Безуспешно успокаивая себя такими мыслями, я продолжал озираться, пытаясь представить, куда еще он мог засунуть тетрадь. Меня начало охватывать нехорошее предчувствие. Сердце колотилось в грудной клетке, желая выпрыгнуть и обнаружить пропажу лично.

Дверь в кабинет я не закрыл, и в нее заглядывали две испуганные рожи каких-то бабок. Я поднял на них отчаянный взгляд, и они отпрянули к противоположной стене.

- Вы не видели, доктор выходил?

Из коридора донесся чуть дребезжащий старушечий голос:

- Нет, не выходил… у него был пациент, потом он вышел и сказал, что доктор позовет следующего чуть позже и просил подождать…

Пока невидимая мне пожилая дама вещала, я оглядывался в кабинете, отчаянно пытаясь представить себе, куда Володя мог деть мои вещдоки. И тут я заметил, что дверь в подсобку, которая раньше была закрыта на щеколду, теперь открыта. Меня охватило уже знакомое тоскливое ожидание непоправимого открытия. В глубине души я уже все понял. Остается убедиться, увидеть своими глазами.

Я сделал два неверных шага к подсобке. Рука поднималась к ручке двери очень медленно, словно я смотрю фильм, и кадр сменяется на каждый удар замирающего сердца. Я обхватил прохладный металл ручки и дрожащей рукой потянул ее на себя. Дверь пошла сначала нехотя, затем быстрее и быстрее, как будто ей что-то помогало открываться, и, наконец, распахнулась с громким скрипом и стуком.

Из- за нее выпал Володя. На его бледном бескровном лице застыл ужас, костяшки сжатых кулаков побелели, и на лбу его красовался сочащийся кровью зигзагообразный шрам. От разбитых очков, отчего-то подумал я. А должен был быть от табуретки.

Время еще шло в замедленном режиме, и мне хватило, наверное, доли секунды для того, чтобы все это увидеть, осознать и принять решение. Я выбежал из кабинета и вихрем промчался мимо офигевших Володиных пациентов. Теперь я их каким-то образом успел их разглядеть: это действительно были две бабки преклонного возраста. Еще через долю секунды между стен коридора заметался истеричный бабский крик, тут же подхваченный на два голоса и хлестко ударивший по ушам. Я стремглав помчался на улицу мимо вахтерши, которая испуганно крутила диск древнего телефонного аппарата. Мне тоже был очень нужен телефон. И самое главное - мне нужен был Армен, единственный человек, к которому я мог обратиться.

Остановка во времени.

Москва, 1918.

Лето выдалось холодным, в июне даже случились заморозки, погубившие немалую часть будущего урожая. Ощущалась нехватка продовольствия и еще больше - нехватка информации. Большевики запретили все буржуазные газеты, и по назначенной столицей Москве ползли слухи одни страшнее других. Многие говорили, что не сегодня-завтра немцами будет захвачен Петроград, а англичане и французы уже высадились в Крыму и Архангельске. Нервозность висела в не по-летнему прохладном воздухе осязаемой тяжестью.

К тому же, ужасная эпидемия "испанки", тяжелого легочного гриппа, косила людей направо и налево. Люди валились в постель с высокой температурой и истаивали буквально на глазах. Заболевали очень многие, особенно дети и далеко не всем было суждено пережить недуг.

Казалось, что Россия, подобно одинокому паруснику, застигнутому в открытом море бурей, готова вот-вот разорваться на части под давлением шквальных порывов ветра чудовищной мощи. Страна с громадной скоростью летела в неизвестность, отчаянно пытаясь выжить. Эти хищный ветер, само воплощение свирепой Гражданской войны, гулял над городами и весями России, забирая жизни сыновей и дочерей, как гигантский мясник, отсекая плоть нации от ее скелета.

Молодое государство рабочих и крестьян просуществовало уже больше девяти месяцев, но и сейчас, как и в любой момент до сегодняшнего дня, могло рухнуть под напором контрреволюционных войск. Несмотря на ряд побед, кольцо фронтов по-прежнему сжимало в своих тисках красную Москву, и смертельная угроза не отступала ни на шаг. Белые, желая оборвать последнюю продовольственную артерию Центральной России, отчаянно рвались к Царицыну.

Но могучая непреклонная воля, возможно, сама История, двигавшая фигуры на карте мира, вдохнула титаническую силу в вождей новой страны. Даже в таких условиях Республика продолжала жить и бороться за существование. Все, кто работал и сражался на стороне большевиков, самоотверженно отдавали все силы общему делу, безоговорочно доверяя своим лидерам. Бесперебойно работал телефон и телеграф, вокзалы принимали и отправляли составы с грузами и верными красным войсками. Где-то в бескрайних полях, расчерченных прерывистыми нитками железных дорог, вели беспощадный огонь по врагу грозные бронепоезда и сшибались в безумных сабельных рубках конные армии. Спешили по неотложным делам посыльные, принимались оперативные решения, формировались новые воинские части и без устали работали на новую власть тульские и ижевские оружейные заводы.

Обычные, рядовые вопросы решались в обычных кабинетах, среди суеты спешащих по коридорам людей и часовыми при дверях: штыки революционных матросов и пулеметы латышских стрелков надежно берегли безопасность вождей. Но сегодняшнее собрание было весьма необычным. Упорядоченный хаос управленческого аппарата остался там, наверху. Сейчас, в самом сердце страны, за высокими дверьми и толстыми портьерами, собрались истинные руководители нового государства, состав которых отличался от привычного, растиражированного газетами набора имен. Теперь, когда власть была в их руках, они распоряжались ей с максимальным прагматизмом и эффективностью. Ради таких встреч они оставляли все свои дела, именно здесь принимались самые важные решения.

В комнате без единого окна, расположенной в цоколе тщательно охраняемого здания, потрескивало сразу несколько десятков свечей - непозволительная по этим временам роскошь. В центре комнаты стоял достаточно большой круглый стол, поделенный на сектора чуть заметными золотистыми ниточками, а в самом его центре была укреплена небольшая золотая фигурка.

Вокруг стола через равные промежутки стояли стулья с высокими глухими спинками, а между стульями и столом недвижимо стояли люди. Их было немного, не больше десятка. На них были надеты длинные, аспидно-черные, переливающиеся в свете свечей мантии. Красно-черные тени плясали на темных стенах, изукрашенными древними знаками, и мантии отливали густо-красными отблесками.

Некоторое время люди стояли, взяв друг друга за руки и негромко читая нараспев гортанные фразы. Начинал всегда один и тот же горбоносый человек в пенсне, а остальные в определенный момент дружно подхватывали, чуть раскачиваясь в такт произносимым словам. Но вот наступила тишина. Повинуясь невидимой команде, из прячущегося в сумраке угла комнаты к столу неслышно подошел служитель с миской в руках. Он неспешно, с остановками обошел вокруг стола и каждый человек в балахоне окунал правую руку в эту миску. Замкнув круг, служитель удалился прочь так же неслышно, как появился.

Стоящие вокруг стола люди синхронно подняли перед собой правые руки и коснулись кончиками пальцев над самой серединой стола. Сорвавшаяся вниз капля с едва слышимым стуком ударилась о центральную фигурку. Вокруг этого места полыхнули темным пламенем невидимые дотоле знаки, подобные тем, что украшали стены комнаты. По золотистым ниточкам пробежал багрово-красный огонь, в воздухе как будто повис звук далекого удара в грубо звучащий хрипло-низкий колокол. Запахло паленой кожей и деревом.

Люди медленно опустили руки вниз, постояли несколько мгновений и начали опускаться на стоявшие вкруг стола стулья.

Стоять остался лишь один человек, но не тот, который начинал чтение заклинаний, а другой.

- Товарищи, прошу садиться… давайте начнем.

Подождав, пока окончательно стихнет скрип стульев и шуршание мантий, человек продолжил. Его голос с заметно грассирующим выговором напористо звучал под низким сводчатым потолком:

- Итак, давайте очертим ситуацию. Несмотря на бешеное сопротивление со стороны свергнутой нами буржуазии, мы, товарищи, успешно продолжаем строительство первого в мире государства рабочих и крестьян. Красная Армия, нуждаясь порой даже в самом необходимом, продолжает успешно сдерживать агрессию со стороны мировых империалистических держав. Местами наши войска переходят в наступление, нанося белым чувствительные удары. Но сегодня, господа, я хотел бы заострить ваше внимание не на проблемах и успехах. Сегодня я хотел бы поговорить об идеологии и таки завершить разговор, который нам не удалось довести до логического конца в прошлый раз. Это архиважная часть нашего дела, товарищи, и, я думаю, все вы со мной согласны!

На скуластом лице оратора заметно выделялась небольшая бородка клинышком. Прищуренные блестящие глаза, выдававшие в их обладателе если не шизофреника, то уж как минимум экзальтированную натуру, без конца перебегали с одного участника собрания на другого.

- Для начала позвольте мне напомнить вам об основополагающих принципах, положенных нами в основу государственного управления. Так вот, все мы, конечно, помним, как был развит в России антисемитизм. Свежа в памяти и черта оседлости, и негласные запреты на обучение в университетах и многие другие притеснения. Более того, когда отжившая свое монархия доживала свой век, она старалась натравить неграмотных рабочих и крестьян на нас, евреев. Царская полиция, даже не стараясь скрыть свое участие, в союзе с дворянством и помещиками устраивала еврейские погромы руками малообразованных, одурманенных ложью бедняков. Ненависть, которой следовало бы излиться на власть, всю горечь бедственного положения измученных нуждой рабочих и крестьян, помещики и капиталисты старались направить на безошибочно выбранного ими внутреннего врага. И даже сейчас, в других странах, приходится нередко видеть, как капиталисты разжигают вражду к евреям, чтобы засорить глаза рабочего, чтобы отвлечь их взоры от настоящего врага трудящихся - от самого капитала.

Оратор помолчал, еще раз обведя лихорадочным взглядом присутствующих. Казалось, все внимательно слушали и не выражали желания прервать докладчика, лишь на паре-другой лиц была скучающая гримаса. Не дождавшись возражений, докладчик продолжил изложение:

- Необходимо всячески распространять в массах идею о том, что только совсем темные, совсем забитые люди могут верить лжи и клевете, распространяемой против евреев. Не евреи враги трудящихся! Враги рабочих - капиталисты всех стран. Среди евреев есть рабочие, труженики, - и их большинство. Они наши братья по угнетению капиталом, наши товарищи по борьбе за светлое коммунистическое будущее. Поэтому - позор и война проклятому царизму, мучившему и преследовавшему евреев. Позор тем, кто сеет вражду к евреям, и кто сеет ненависть к другим нациям.

Один из сидевших вокруг стола поднял руку. Оратор перевел дух и сел на свой стул, жестом разрешив тому высказаться. Из-за стола поднялся невысокий человек в пенсне и с некоторой долей сарказма в голосе начал говорить:

- Товарищ Ленин, нам, собственно, очень хорошо известно то, что Вы сейчас тут излагаете. Я понимаю, Вы хотите еще раз всем напомнить об этой теме… но прошу Вас, поберегите силы для выступления на митингах. Верное слово, произнесенное с броневика, сейчас стОит гораздо больше, чем сказанное здесь или написанное на бумаге. Тем более, если его произнесете вы, великолепный оратор и подлинный народный трибун.

В последней фразе, казалось, прозвучала легкая издевка, но Ленин ничего не заметил. Говоривший тем временем продолжал:

- Я понимаю, зачем Вы начали сегодняшнюю встречу с этих тезисов. Вы, как я понимаю, хотели еще раз напомнить нам о том, что государство рабочих и крестьян о котором все наши помыслы и чаяния, построено на принципах самой справедливой и самой великой книги в истории человечества…

Ленин, не вставая со стула, подал голос:

- И именно для того, чтобы разъяснить массам этот еврейский акцент, я намерен сделать озвученные мной тезисы достоянием широкой общественности как можно скорее. Собственно, я собирался просить всех вас повсеместно подтверждать мои слова и включить борьбу с антисемитизмом в список первостатейных задач. Я считаю это настолько важным, что счел нужным вынести этот вопрос среди первых на наше еженедельное собрание.

Человек в пенсне дал Ленину договорить и продолжил:

- Товарищи! Мы собрались здесь не только для того, чтобы принимать резолюции под важными, но, тем не менее, второстепенными в настоящий момент тезисами. Я практически убежден, что сегодня нам надо придти к окончательно единому мнению относительно методов нашей последовательной борьбы за построение нового общества. Нам необходимо сломать хребет старого строя, иначе нам никогда не построить подлинно коммунистическое государство. И все вы прекрасно понимаете, что задача заключается не только в перековке человеческого материала, как думает товарищ Ленин. Безусловно, государство - это не только земля, пулеметы и маузеры, это в первую очередь люди, ее населяющие. Земля и револьверы у нас есть, а вот людей новой формации пока очень немного.

- Не все готовы перековаться! - вставил реплику человек с карими глазами навыкате на глуповатом лице, сидевший справа от оратора.

Говоривший выразительно покосился на перебившего поверх пенсне - тот мгновенно скис и замолчал.

- Итак, теперь совершенно ясно, что трудовые лагеря не могут, к моему величайшему сожалению, обеспечить должной скорости перековки. Да, идею их создания я предложил давно, и она была безусловно одобрена и воплощена в жизнь, но… Контрреволюционеры, осколки царского режима, находящиеся в них, ненавидят наше молодое государство вместе с его идеологией. Они продолжают верить в своего бога, да и количество мест в лагерях тоже не так велико, как хотелось бы. Нам необходимо принять меры, которые могли бы гораздо более эффективно ускорить проникновение коммунистических идей в умы. Искоренять антисемитизм на государственном уровне, как правильно указал товарищ Ленин, это действительно важно, но вместе с тем нам совершенно необходимо сокращать число тех, кто не хочет и не может принять наши принципы. Я не вижу другого способа вытеснить их, отбросить отгнивший, тянущий нас назад труп старой России и воздвигнуть на его останках сияющее мудростью веков государство, способное по-настоящему заботиться о своих гражданах. Итак, я со всей однозначностью утверждаю, товарищи: нам совершенно необходим красный террор.

Молчание сидящих за столом людей нарушалось лишь потрескиванием свечей. Иногда в нем как будто слышались далекие порывы ветра, но, видимо, то была игра воображения.

- Цель и задача красного террора - физическое устранение людей, мешающих формированию нашей идеологии. Да, возможно, вам кажется, что тотальное физическое уничтожение идейных противников - это слишком жестокая и неоправданная мера. Думаю, мне стоит чуть подробнее напомнить один из главных принципов величайшей книги, когда-либо написанной руками человека: «Каждый человек должен отринуть собственный эгоизм и самоотверженно заботиться о других, и тогда он придет к своему счастью, так как о нем будет в ответ заботиться весь мир» - именно так сказал в свое время ребе Шимон-Мецраим. И именно этот принцип мы положили в фундамент коммунизма, нашей новой религии, которая завоюет мир.

Говоривший перевел дух, оглядел собравшихся и продолжил:

- Мировой коммунизм, товарищи, это дело будущего. Очевидно, что это естественный ход эволюции человечества, а сейчас же перед нами стоит четкая и вполне конкретная задача. Мы должны победить не только в материальном мире, но и в мире духовном. Только тогда у нас не будет помех в обретении новых сторонников и беспрепятственном распространении идей коммунизма среди масс пролетариата. Но для того, чтобы обеспечить нашу победу в духовном мире, сначала мы должны нанести удар в мире физическом. Победа над плотью будет означать победу над духом… Да, и кстати о духовном: усилия по выкорчевыванию старой веры ни в коей мере не должны ослаблять усилия по формированию нашей новой идеологии. Я считаю, к примеру, что мы непременно должны ввести в практику обязательное исполнение «Интернационала» на собраниях партийных ячеек. И более того, мы должны контролировать общественный моральный облик настоящего революционера - да-да, это я как раз-таки для Вас говорю, - говорящий театральным жестом повел рукой в направлении первого оратора, - вот скажите на милость, неужели нельзя было обставить ваш последний визит к Коллонтай под иным предлогом, нежели тем, который даже ребенку очевиден как надуманный? Про вас, любезный друг мой, наши революционные матросы уже похабные частушки сочиняют, если хотите знать, да-да.

Человек, к которому были обращены эти слова, потупил взгляд. Оратор чуть помолчал и продолжил:

- Вернусь к тому, ради чего мы сегодня собрались. Мы должны были свергнуть и уничтожить царскую Россию ради нашей великой миссии - и мы это сделали. Теперь нам нужно быть последовательными. Непременно следует уничтожить всех тех, кто верит в ее возвращение. Без пощады, залить кровью восставшие губернии. Колоть штыками и рубить шашками все это офицерье и купечество, эту псивую, пропахшую тленом «русскую интеллигенцию», выжигать каленым железом всю эту "духовность"! Только так, через насилие и страх, мы вышибем из людей веру «в бога, царя и отечество» и обратим их в нашу религию - коммунизм. Гнилая туша старой России должна истаять и открыть миру сверкающие стальные бока нового титана, поступь которого сотрясет само мироздание! Царская семья, последний оплот их веры, уничтожен - и теперь все они сойдут с исторической сцены, уступая место людям новой формации - коммунистам!

Оратор говорил громко и убедительно, рассекая воздух энергичными движениями рук и покачивая головой в такт своим словам.

- Вся известная миру история России - это история кровавого свержения старых богов и воцарения новых. Славяне - прирожденные носители клейма раба, ведь абсолютно все успехи славянской «цивилизации», - последнее слово оратор выплюнул с особой издевкой, - связаны с владычеством пришельцев над ними. И сейчас эти пришельцы - мы. Мы, товарищи! Это наших с вами предков веками избивали, жгли, кололи, резали и вешали по местечкам, просто так, для потехи. Это наш народ был истребляем ради забавы. Это нас свинорылые русские, не способные ни к чему, кроме грубого физического труда, считают причиной всех своих бед. И теперь, - говоривший чуть ссутулился, оперся руками на стол и снова обвел сидящих за ним людей горящим взором из-под пенсне, - и теперь у нас есть редкий шанс вернуть долг сполна. И более того - сделать, наконец, то, о чем тысячи лет мечтали наши великие предки: построить Третье Царство. Пусть пока не на Святой Земле, но по принципам, заложенным в основу мироздания. И тогда духовный мир обретет плоть и спустится в физический мир новым Храмом Господним.

Оратор закончил речь и с шорохом мантии опустился на стул.

Некоторое время за столом молчали, обдумывая сказанное.

Слово взял человек, сидевший напротив оратора:

- Лев Давидович, я совершенно согласен с Вами насчет необходимости вытеснения средоточия старой веры из духовного мира. Все мы знаем, сколь это важно для успеха, ведь все мы, так или иначе, ощущаем противодействие нашим усилиям. Но не кажется ли Вам, что предлагаемые Вами радикальные меры оттолкнут от нас народные массы? В конце концов, нам будет необходимо дать народу разъяснения.

Тот, кого назвали Львом Давидовичем, снова поднялся.

- Поймите, я не предлагаю расстреливать всех без исключения! Бедняк, поднявший руку на помещика и капиталиста нам совсем не враг! Напротив, он и есть основа нового государства. Ради привлечения его на нашу сторону я готов закрыть глаза на творимое им беззаконие… во всяком случае, на время. Я же предлагаю физически устранять именно что активных носителей веры в старую Россию, в христианского бога, в возвращение царя - это ведь и есть те самые люди, к которым так сильна ненависть угнетенного ими пролетариата… Выстрелили в комиссара - сжечь все село. Зарезали продотряд - взять в заложники и зарубить в ответ десять, сто, тысячу попов и помещиков! Без пощады и жалости! Россия стоит между Востоком и Западом, и нельзя управлять ею как Европой, это очевидно любому, кто знает эту варварскую, по сути, страну. Ермолов, хоть и был русским генералом, но прекрасно усвоил эту восточную мудрость. Именно ему покорился гордый Кавказ с его сильнейшими родственными связями. И что, неужели вы думаете, мы не справимся с русскими, в культуре которых никогда не было подобной национальной взаимопомощи?…

На этой ноте собрание продолжилось еще некоторое время, в которое было обсуждено немало смежных вопросов и в целом введение режима террора было одобрено. Затем начавший его оратор подвел итог и закрыл его молитвой на странном гортанном языке. Снова из угла комнаты появился безмолвный служитель, снова сошлись в касании над столом правые руки, снова вспыхнули тонкие золотисто-алые линии пятиконечной звезды на столе. Затем люди начали покидать собрание, на ходу стягивая мантии через голову.

Снаружи, за плотно затворившимися тяжелыми дверьми к Льву Давидовичу подошел Ленин, тот самый человек, которого Троцкий при всех упрекнул в моральной нечистоплотности.

- Лев, послушай, тебе не кажется, что ты несколько заигрываешься в еврейского мага? Все эти мантии, молитвы, ежевечерние чтения при меноре, дешевые антинаучные фокусы…

Лев Давидович нехорошо улыбнулся.

- Володя, а помнишь ли ты, кто организовал октябрьское восстание? Кто достал денег на революцию? А? Правильно, я достал. И план военной операции - тоже я продумал. А ты помнишь, кто именно нам дал деньги? Ах, немцы?… ха-ха, Розенблюмы и Зильберштейны нам их дали, Володя, а не Бисмарки и Вильгельмы! И ты, я думаю, прекрасно помнишь, ради чего они это сделали. Хотя, ты же не чистокровный еврей, Володя, ты, видимо, не можешь почувствовать того, что уже давно известно посвященным раввинам. Грядет буря, которая изменит лицо мира и, возможно, сотрет нас с лица земли, а возможно воздвигнет Третье Царство. Начнется она в духовном мире, но полностью захлестнет и материальный. Уже сейчас рождается сила, которая попытается смахнуть богоизбранный народ с шахматной доски Истории, и тот, кому предназначено быть ее острием, уже ходит по земле. И мы это чувствуем. Этой силе будет очень трудно противостоять. Она объединит в чудовищном синтезе несколько древних как мир духовных практик, извращая их суть. И, когда придет ее час, она попытается раздавить нас. И когда наступит это время, мы должны быть готовы встретить этот удар, упредить и раздавить наших противников. А когда мы победим, можно будет построить настоящее Третье Царство. И именно поэтому я делаю то, что делаю. И если надо, я готов вырезать тысячи гоев… да и любых человеческих особей ради нашей цели. Их скотские жизни ничего не стоят перед великой целью и великой Истиной.

Владимир отшатнулся от того, кого он назвал Львом.

- Да ты в своем ли уме? Ты говоришь как безумец! Мы же… мы же говорили совсем о другом, когда строили планы! О будущем коммунизме! О благе трудового народа, о диктатуре пролетариата, о классовой борьбе!… Да, победа немыслима без жертв, и иногда революция требует жестоких и кровавых поступков. Я готов на это, я готов проливать кровь тех, кто мешает нам строить новую жизнь, но ради чего? Ради светлого будущего трудового народа! Ради Мировой Революции! А ты что же, говоришь главным образом о мифическом Третьем Царстве? Ты готов залить страну кровью, лишь бы твои каббалистические принципы воплотились в жизнь? Ты ведешь речь о выгоде каких-то неясных кругов лиц с темными целями? Ты пренебрегаешь интернационалом в угоду мировому еврейству!?

По лицу Льва Давидовича пробежало несколько теней одна за другой. Было видно, что он в уме подбирал слова и решал, что именно сказать сейчас товарищу по борьбе. Наконец, через томительные мгновения, он рассмеялся, и, обняв оппонента за напряженно вздернутые плечи, пошел с ним к выходу из коридора.

- Ильич, послушай, ну что ты, в самом деле… ну да, для тех, кто разбирается в сути вещей не секрет, что коммунистические принципы являются калькой с Каббалы - ну и что? Это лишь доказывает предопределенность наступления мирового коммунизма. Мы ведь сейчас обсуждаем лишь методы движения к цели, в то время как сама цель, то есть грядущее государство рабочих и крестьян, заботящееся о них и построенное ради них, не подвергается ни малейшему сомнению! Просто им сначала надо вложить в головы новую веру, перековать их, иначе новый строй так никогда и не сбросит с себя оковы старого…

После того, как Лев Давидович вернулся в свой кабинет, он некоторое время посидел за столом, заваленным рабочими бумагами, а затем, крутанув ручку телефона, сказал в трубку:

- Барышня? Товарищ Коба вернулся из Царицына?… отлично, попросите его ко мне зайти… отошел? Хорошо, передайте, что я просил его ко мне зайти.

Троцкий положил трубку и придвинул к себе лежавший сверху лист бумаги. Пробежал его глазами, вспоминая ход мысли, затем взялся за перо и начал быстро писать:

«Вы, советские и профессиональные организаторы, должны взять всех находящихся среди вас боевиков, всех, кто были унтерами, прапорщиками, и, без исключения, отправить их на фронт; им не место теперь здесь, на штатской работе; нам нужны наши собственные командующие в небольших частях, ибо практикой подтверждается, что, если у небольших военных единиц будут подлинно советское командование, никакое высшее командование нам не будет страшно, хотя мимоходом я должен заметить, что если мы со стороны того или иного офицера, которому вручены командные права, заметим подозрительные действия, то, разумеется, виновный, - об этом нечего и толковать, тут вопрос ясен и прост, - должен быть расстрелян. Но вопрос не в том, как обстоит дело в тылу далеком или ближнем. Мы не имеем ни одного лица в высшем командовании, у которого не было бы комиссаров справа и слева, и если специалист нам не известен, как лицо, преданное Советской власти, то эти комиссары обязаны бодрствовать, ни на один час не спуская глаз с этого офицера. Но мы не имеем, а должны иметь военных комиссаров на самом фронте, чтобы здесь возложить на них ответственность и наблюдение, чтобы здесь при каждом специалисте были комиссары справа и слева с револьверами в руках; и если они увидят, что военспец шатается и изменяет, он должен быть вовремя расстрелян».

Через несколько минут, неслышно ступая по ковру, в кабинет вошел коренастый человек с характерным кавказским профилем. Он был одет во френч военного покроя, и одна рука его была заметно суше другой. Повинуясь жесту хозяина кабинета, он закрыл за собой дверь на ключ, прошел к столу и сел на стул справа от Льва Давидовича. Тот в свою очередь отложил перо в сторону, с некоторой насмешливостью воззрился на гостя и проговорил:

- Ну что, Еся… вот и наступил тот момент, о котором я тебе говорил.

Коба, будущий Сталин, смотрел в глаза Льву Давидовичу не мигая. Так орел смотрит на солнце.

- Ни одна вера не обходится без пророков и святых. Пророк у нас есть, - тут Лев глумливо хихикнул, - а вот со святыми пока не очень. Ну, ты должен знать, ты же у нас семинарист. Не то, что мы, ешиботники… Н-да, святой. И притом, хотелось бы такого святого, чтобы все его любили при жизни и, главное, куда как больше после смерти. Чтобы к мощам припадали. Чтобы песни о нем слагали. Понимаешь меня, Еся?

Иосиф Виссарионович медленно кивнул.

- У тебя же в таких делах богатый опыт, ты ж у нас бомбы в апельсинах прятал? - и Лев Давидович снова хихикнул.

- Для дэла рэволюции всякая работа нужна и полэзна, - веско сказал Иосиф.

- Да-да, конечно… я именно это и имел в виду, именно что «всякая работа» - продолжал веселиться Лев Давидович.

Постепенно улыбка сползла с его лица, черты которого заострились, взгляд стал жестким. Иосиф Виссарионович в ответ подобрался, как снежный барс перед прыжком. Сейчас будет сказано главное.

- Слушай меня внимательно, Иосиф. Мне нужен святой. Свя-той, - повторил Лев Давидович раздельно и внятно, - и ты мне его обеспечишь. А остальное - моя забота.

Он взял в руки карандаш и, написав на листе бумаги несколько строк, подтолкнул лист к Иосифу. Тот взял его в руки и прочел. Лицо его ничего не выразило - ни удивления, ни удовлетворения - ничего.

- Хорошо, Лев Давидович, - сказал он, - для дэла рэволюции я готов.

- Свяжешься с агентом по этому адресу, только не вздумай посылать кого-то, давай сам. Там салон по пошиву костюмов, вот и закажешь себе новый френч, твой визит подозрений не вызовет. Это хозяйка салона, она тебе все организует. У нее есть там какая-то молодая швея-истеричка… кажется, Каплан ее фамилия, она из наших и подозрений вызвать не должна. Особенно если учесть любовь нашего вождя к женскому полу вообще и к еврейкам в особенности, хе-хе. Все, давай. Времени нет, а дел очень много, дорогой мой Иосиф. Не подведи.

- Так точно, Лев Давидович, - сказал посетитель и, отперев дверь, удалился из кабинета.

Лев Давидович же откинулся на спинку кресла и погрузился в размышления.

В глазах его плясал дьявольский огонек.

Глава 4.

На том конце ответили сразу:

- Слушаю!

- Армен, это я, Слава!

Голос в трубке мгновенно налился сталью.

- Так, слушай и запоминай. Поедешь на станцию метро «Боровицкая». Нет, в метро не спускайся, ни в коем случае. От того места, где сейчас стоишь, поймай тачку… зеленые жигули-шестерка, доедешь на ней до Курского вокзала. Выйдешь, поймаешь еще одну… синий 41-й москвич, доедешь до Чистых прудов, выйдешь, поймаешь машину… белая девятка, на ней доедешь до «Боровицкой». Стой у выхода из метро. Увидишь человека в кожаных штанах, с хвостом и татуировкой на руке. Подойдешь к нему и скажешь, что Армен прислал. Давай, давай, пошел, времени мало!

Я оторопело повесил трубку и отошел от телефона. По проезжей части мимо меня пролетали машины. Так… зеленая девятка? Нет, шестерка… Я поднял руку и тут же, скрипнув тормозами, подле меня остановилась какая-то иномарка. Я махнул водителю рукой, мол, поезжай, тот выругался в открытое окно и сорвался с места. Я поднял руку. Минуты две поток несся мимо меня, затем какая-то машина мигнула поворотником и, практически подрезав крайний ряд, затормозила от меня в паре метров. Это была салатового цвета шестерка с нестандартным бампером и здоровенной белой надписью «стрит расер» по верхней кромке лобового стекла. Приоткрытое, наглухо тонированное стекло рывками опустилось до конца и молодой белобрысый парень, перегнувшись со своего сиденья, прокричал:

- Куда едем, командир?

- К Боро… то есть, к Курскому вокзалу!

- Давай, падай скорее, а то тут стоять нельзя! Поехали-поехали, пох на деньги, все равно по дороге!

Я плюхнулся на истертое матерчатое сиденье, мотор взревел, и меня качнуло назад вместе с лязгнувшим разболтанными креплениями креслом. Мы помчались, бешено перестраиваясь из ряда в ряд. Кажется, мой водила что-то говорил, но я ничего не слышал - во-первых, было такое ощущение, что глушителя у машины нет совсем, а во-вторых, манера езды у парня была такая, что я судорожно вцепился в ручку двери и старался не смотреть на дорогу. Меня мотало по всему сиденью, как куклу, и мне временами начинало казаться, что ручка сейчас не выдержит, и я либо вылечу из машины, либо оторву ручку и упаду на водителя, и вот тогда точно разобьюсь к чертовой матери. Три выцветшие иконы, прилепленные к торпеде на двусторонний скотч, подтверждали правильность идеи о необходимости немедленного вознесения молитвы… так, на всякий случай. Парень тем временем лихо крутил маленький пухлый руль и то и дело дергал рычаг переключения передач. Декоративная кожаная обшивка вокруг него отсутствовала, и было видно, что рычаг уходит непосредственно в металлические потроха машины.

Светофор сморгнулся на красный, но моего спиди-гонщика это ничуть не смутило, напротив - он еще поддал газку. Мы выскочили на Садовое, и я начал немного разбирать, что кричит мне водила.

- Понимаешь, мы ночью тут от одной станции метро до другой гоняемся, там, короче, один из команды штурман, а другой пилот, так вот… блять, ну что ты тормозишь, козлина!… так вот, штурман должен как лось щемиться в метро, пробить в турникете этот, короче, талончик, ну, билет, то есть, а на нем же автоматом время выбивается и вот, надо станций пять-семь объехать, смотря какие условия, ну, то есть, перед гонкой оговаривается маршрут, потом судья петарду взрывает - и понеслась! Порядок любой может быть, как тебе удобно, не факт, что короткая дорога самая быстрая, иной раз можно застрять даже ночью, я вот один раз чуть в поливалку не убрался на ста сорока, ваще не знаю, как пронесло… давай, вылезай, приехали. Слышь, брат, давай, катапультируйся, а то мне с ментами лишний раз встречаться не резон ни разу…

Последняя фраза парня была связана с моим оторопелым состоянием и отсутствием реакции. Да уж, такая поездка из кого угодно все дерьмо выбьет. Я автоматически дернул ручку двери и почти вывалился на горячий асфальт.

Гонщик прокричал мне сквозь открытое окно какое-то напутствие, которого я опять не расслышал из-за рева мотора, и, сорвавшись с места, растворился в потоке машин.

Я чуть постоял, приходя в себя после такой встряски. Адреналиновый душ на некоторое время смыл безотчетный страх. Но вот прошла всего пара минут - и вот он, никуда не делся, снова подползает ко мне, трогает душу холодными липкими пальцами.

На этот раз я даже руку толком не успел подержать: обильно тронутый ржавчиной «москвич» затормозил, как будто специально ждал меня. За рулем был дедок-божий одуванчик. Он тронулся, без лишних слов врубил поворотник и неспешно, по-стариковски аккуратно продефилировал во второй ряд. Прямо сзади истошно заверещала подрезанная им "Газель" и донесся обрывок матерной фразы водителя, но дедок был спокоен, как удав. Ну просто прямая противоположность предыдущему лихачу!

- Отец, мне бы на Чистые пруды…

Дедок промолчал, но нужный правый поворот не пропустил. Затем он прощелкал клювом пару светофоров на развороте, создал еще пару аварийных ситуаций и, наконец-то, покатил в нужную сторону. Через пару минут мы были на месте.

- Сколько я должен, уважаемый?

Дедок повернулся ко мне, не говоря ни слова. Глаза его были водянисто-серого цвета, с красными прожилками. Он моргнул, неспешно перекрестил меня и пробормотал что-то вроде: «Иди с богом». За последнюю пару дней у меня было такое количество странных встреч, что поездка с тихим сумасшедшим - это чистый курорт. Однако, дабы не искушать судьбу, я почел за благо побыстрее выйти из машины.

Дверь я смог захлопнуть только со второго раза, расхлябанный замок не желал закрываться как положено. Дедок отвалил от бордюра и растаял в потоке так же, как и мой предыдущий спутник. Уже издалека донеслось рассерженное бибиканье: видать, тормозной дед опять кого-то подрезал.

Белую девятку пришлось ловить минут десять, и я уже изрядно волновался. Пришлось отказаться от четырех машин, прежде чем передо мной остановилась белое "зубило". Краем глаза я отметил грамотную глухую тонировку и нестандартные, выкрашенные матовой черной краской колесные диски. Глухой рокот двигателя красноречиво сообщал о своем потенциале, явно превышающем возможности обычной машины, и я понял, что это и на самом деле серьезный аппарат. Пассажирская дверь открылась, и я сел внутрь на пустое место рядом с водителем. Я уже открыл было рот, чтобы назвать финальную точку своего путешествия, как меня неожиданно опередили.

- Ну, здравствуй, Слава, - негромко сказал кто-то с заднего сиденья, я подпрыгнул от неожиданности и обернулся.

Сзади сидел человек, точь-в-точь такой, какого мне описал Армен. Хвостатый, с татуированными руками, похожий на байкера мужик средних лет. Наверное, и штаны у него были кожаные… в такую-то жару. Вот уж точно, имидж - ничто…

- Здрастье… а вы кто, простите?

Незнакомец рассмеялся приятным баритоном, и до меня дошло даже сквозь отупляющую усталость.

- Армен… здравствуйте.

- Слава, можно на «ты». Поехали, Серег, - сказал тот водителю, и машина плавно тронулась.

- Слава, ты пока ничего не говори, посиди и помолчи. Мы скоро приедем в одно место, где ты будешь в безопасности, и мы сможем тебе помочь, - продолжил Армен. Я, понятное дело, молчал. Да и сказать-то мне было нечего, Армен, похоже, был в курсе моих похождений. А вот я совершенно не знал, кто он, чем он может мне помочь, что мне угрожает и как из всего этого выпутаться. И очень хотелось бы получить хоть какие-то разъяснения.

- Я пока сам не очень понимаю, почему ты имеешь такое значение. Но вот в чем я совершенно уверен, так это в том, что в случившемся виноват исключительно ты сам.

- Я не…

- Я же попросил помолчать, - мягко перебил Армен, - потом будешь спорить, не здесь. Так вот, как я уже сказал, я не вполне понимаю, кто ты на самом деле, а равно почему и зачем ты кому-то понадобился. Ты пошел по Пути, это точно, но таких, как ты тысячи. Каждый год громадное количество людей начинает духовные практики, так отчего же именно к твоей персоне такое внимание? - Армен, кажется, рассуждал вслух. Я не вмешивался в ход его мыслей и смотрел в окно.

Мы ехали по Садовому, затем свернули направо в переулки и начали петлять по какие-то неизвестным мне проездам, уставленными одинаковыми двух-трехэтажными старыми домами, между которых тут и там попадались врезанные стеклянные бизнес-центры и кирпично-каменные замки небольших элитных новостроек. Водитель прекрасно ориентировался в путанице проездов, безошибочно сворачивая в неприметные подворотни, выскакивая на большие магистрали и тут же сворачивая с них в очередной переулок. Кажется, мы снова пересекли Садовое, проехав под ним… что он, нарочно петляет, что ли? А хотя да, может, хочет проверить, нет ли слежки?

Мы встали на светофоре. Прямо перед капотом машины, едва не обтирая ее бампер, потекла людская толпа. Видимо, светофор здесь был долгий, и народу с обеих сторон дороги скопилось прилично.

Я смотрел сквозь лобовое стекло на идущих мимо машины людей. Кто-то торопился, почти бежал, а кто-то наоборот, шел вальяжно и с полным чувством собственного достоинства. Вот проковыляла бабка с клюкой, вот в обнимку прошла красивая молодая пара. Клерки, работяги, все слои общества в одном социальном бутерброде перехода через дорогу, разве что олигархов не было. У них там нормальная, обычная жизнь, с простыми потребностями и такими же простыми вариантами удовлетворения этих потребностей. Купить пива, познакомиться с девчонкой, вкусно поесть, с чувством погадить, посмотреть футбол, подсидеть менее расторопного конкурента, выбить скидку, поспать… Кстати, удовлетворить потребность во сне и мне тоже было бы очень неплохо. Голова прямо чугунная какая-то от постоянного недосыпа. Вся жизнь на уши встала всего за сутки, а я даже отоспаться не могу, постоянно всякая муть и ерунда…

Голос рассуждающего вслух Армена постепенно вернул меня в реальность из медленно текущих раздумий:

- Я думаю, ты мне сам расскажешь, что ты видел, когда вышел на Путь. Уже не так важно, есть у тебя в рюкзаке то, что тебя на Него толкнуло, или нет. И кстати, сдается мне, я знаю, где оно сейчас находится. Ну, по правде сказать, от этого моего знания нет никакого толку, утраченного нам все равно не вернуть. Но это не принципиально. Разгадку нам придется искать в том, что ты видел, а что-то мне подсказывает, что видел ты достаточно, и, следовательно, я смогу… о, вот мы и приехали.

Машина, урча и чуть покачиваясь, свернула в какую-то очередную подворотню, оборвавшуюся глухими железными воротами. Водитель коротко посигналил, через пару секунд створки дрогнули, и одновременно поползли в стороны.

За подворотней оказался обычный московский дворик. В моем городе таких, наверное, тысячи. Этот, правда, был против обычного очень чистенький, ухоженный, с клумбой посередине. Только что детской площадки нет, вместо нее несколько лавочек в тени липовых деревьев. На одной из лавочек сидел человек, читавший газету, и больше не было видно ни души.

Втроем мы вышли из машины и подошли к одной из металлических дверей, выходивших во двор. Армен набрал короткий код на необычном электронном замке, тот после мгновенной задержки коротко пискнул, и дверь распахнулась.

За дверью был самый обычный офисный коридор с рядом одинаковых закрытых дверей, видимо, ведущих в кабинеты. Из-за дверей доносился приглушенный деловой шум, обрывки телефонных разговоров и пищание офисной техники. По стенам шли белые пластиковые короба, видимо, с проводами внутри, на полу лежал самый обычный серый ковролин. Мы прошли почти до конца коридора и Армен, открыв совершенно неотличимую от других дверь, широким жестом пригласил меня войти.

За дверью была такая же обычная, как коридор, комната с большим овальным столом, кожаным диваном и десятком современных эргономичных стульев. «Должно быть, это у них переговорная», подумал я.

- Присаживайся, - Армен пригласил меня присесть за стол и сел на один из стульев сам. Водитель тем временем бесшумно вышел, притворив за собой дверь. Кажется, его зовут Сергей? Да неважно.

Внешний шум в переговорную почти не проникал. Единственным его источником в комнате был кондиционер, висевший на противоположной от входа стене. Я кинул взгляд по сторонам и с некоторым удовлетворением обнаружил полное отсутствие окон. Мне было приятно ощущать хотя бы иллюзию безопасности. Видать, речь в этой комнате обычно идет о серьезных вещах… а может, просто топология офиса так сложилась? Черт его знает.

Армен встал, подошел к телефону, стоявшему на тумбе у стены, набрал номер и попросил невидимого собеседника принести чай. Он вопросительно глянул на меня, я отрицательно покачал головой.

Армен пробормотал что-то вроде «тогда второй не надо, спасибо», и присел рядом со мной. Помолчав, он начал разговор:

- Слава, я понимаю, тебе пришлось многое пережить. К сожалению обстоятельства сложились так, что ты сам себя в это втравил, поверь мне… и, так уж оно вышло, что некоторым образом ты втравил в эту историю и меня. Я спасаю тебе жизнь, хотя и не вполне понимаю, от чего и от кого именно… и вообще, на данный момент я не представляю себе всех возможных последствий моего поступка. Поэтому, как мне кажется, я могу рассчитывать на ответную любезность с твоей стороны. Я должен знать все, что произошло с тобой, и тогда будем думать, что делать дальше.

Да уж, как тут не оказать такую ответную любезность. А что оставалось делать? Конечно, я ему пересказал, как и Володе, почти всю историю, кроме трупа в Твери. Учитывая, что это был второй раз за сегодняшний день, рассказ получался более связным и ровным. Некоторые места мне аж самому понравились, до чего точно и логично я все изложил.

Армен несколько раз вставал со своего места и расхаживал по комнате. Он слушал молча, а затем некоторое время переваривал мою историю. Он сидел напротив меня в почти полной тишине, которая накатывала на меня периодическим звоном в ушах. Снова дала о себе знать отступившая было на второй план усталость. Я уже начал терять счет времени, когда Армен снова заговорил. На этот раз он произносил фразы четко, с менторскими паузами, взвешивая каждое слово:

- Слава. Для начала, спасибо за познавательную историю. В ней есть довольно много верных и точных фактов, даже удивительно, насколько точных. Аж не верится.

Армен снова помолчал.

- Вот скажи, пожалуйста, что было написано в той тетрадке насчет того, что можно делать в духовном мире?

- Ну… не помню точно. Наблюдать можно, наверное.

- Правильно. Ты даже не представляешь, насколько это правильно. И кровью скольких идиотов это написано. А теперь вспомни, что ты делал, когда первый раз встал на Путь?

- Ну… - промычал я, - если это типа когда у меня был первый глюк…

- Ну-ну, - подбодрил меня Армен, - дальше?

- Ну, я, типа, пошел за дедом к реке… Дальше я увидел деда, вернее нет, сначала услышал стон в кустах…

- Та-а-ак, - подтвердил Армен.

- Я подбежал к деду… - и тут меня как молния ударила! Я же не наблюдал! Я же держал деда на руках!

Видимо, мое лицо здорово изменилось, потому что Армен сменил поучающе-снисходительный тон на ледяной.

- Молодец, дотумкал наконец-то, - негромко сказал он. - Скажи-ка мне, с чего это ты взял, что это был твой дед? Ну, скажи: чью голову ты держал на коленях? Чья на тебе была кровь?

Я сидел, ни жив, ни мертв. Ответить было попросту нечего. Я нарушил одно из главных правил, на необходимость соблюдения которого прямо указывал неизвестный автор пропавшей тетради. И самое главное, то, что ошарашивало и пугало больше всего - абсолютная и полная неясность с последствиями. Я совершенно не имел понятия о том, к чему могла привести моя ошибка.

Постепенно мое сознание поднималось на поверхность. Оно возвращалось к реальности, отягощенное новым ощущением, ощущением непоправимо совершенной глупости. Издалека, как будто из-за ватной преграды, до меня донесся голос Армена:

- И знаешь, что меня удивляет больше всего?

Армен сделал театральную паузу. По лицу его пробегали тени, он буравил меня взлядом исподлобья.

- Каждый, абсолютно каждый неподготовленный человек, который не наблюдает, а хоть как-то взаимодействует с духовным миром, погибает, либо сходит с ума. Можешь мне поверить, уж я-то навидался… А ты вот, передо мной сидишь. Хотя и напуган до смерти, и винишь себя во всем (последнее, кстати, справедливо на все сто процентов), но, извольте видеть, живой и в относительно здравом рассудке. Как знать, может быть, как раз в этом и есть причина того, что они… - тут Армен осекся.

- Кто…, - враз пересохшее горло перехватило, и я от неожиданности закашлялся, - кто «они»? Какие еще «они»? Кто и что, чего им от меня надо?

Снова повисло молчание. Армен испытующе смотрел на меня. Было видно, что он раздумывает - рассказать или не рассказать.

- Видишь ли… - уклончиво начал Армен, - чтобы объяснить тебе суть происходящего, ты должен очень многое узнать. Иначе просто не поймешь. Это как пятикласснику интегралы объяснять, а ты сейчас в этих делах только в детский сад пошел, не то что в школу… Прежде чем ты будешь в состоянии понять, тебе нужно как минимум придти в себя. На это нужно время, а вот его сейчас у нас почти нет. Нам надо обязательно потеряться в материальном мире, вернее сказать, потерять в нем тебя, и ни в коем случае не выходить в духовный… во всяком случае, пока. Ты даже не представляешь, какие силы пробудились, заворочались и воспряли от долгого сна после твоего бенефиса.

Из этого монолога я понял только две вещи. Первое - я действительно вляпался в историю, но вляпался не в то, во что мог предполагать в здравом уме, а во что-то неведомое и, судя по всему, весьма вредное для здоровья. Но во что именно - даже этот хвостатый псевдо-байкер не в курсе. Второе - Армен однозначно решил меня не посвящать в происходящее, и больше того, даже в свои предположения. Может, я и правда разбираюсь в этих "духовных" делах на дошкольном уровне, но даже пятикласснику можно дать пару формул для решения типовых задач, лежащих за гранью его понимания. Может, он и не поймет, что делает, но задачу по шаблону решит, это совершенно точно. Так что загадки, которыми изъяснялся Армен последние несколько минут, меня в качестве ответа ни разу не устроили. Но, с другой стороны, он может быть и прав, думал я, потому что на свете есть вещи, которых лучше не касаться. Само мое знание о них может как-то повлиять на мою судьбу, а уж мне в моем положении лучше вовсе не умножать собственные знания. И без того тошно.

Теперь, когда было совершенно очевидно, что все мои злоключения начались именно после моего вмешательства в тонкие материи духовного мира, я хотел получить ответы всего на два вопроса, самых важных на данный момент. Что это за «они» и чего этим «они» надо от простого московского студента? Мне казалось, я имел право это знать.

Только я открыл рот, чтобы задать эти вопросы, как дверь бесшумно открылась. В комнату вошел Сергей, наш водитель, и молча кивнул Армену. Тот встал из-за стола и, опершись об него руками, наклонился вперед, ко мне. Его взгляд буравил мое лицо, и я только сейчас в полной мере почувствовал ту энергию, которая исходила от этого человека. То ли он не хотел показывать свою силу раньше, то ли берег напоследок. Жуткий взгляд его темных глаз пронизывал меня насквозь. Теперь понятно, как чувствовали себя бандерлоги, которым Каа предлагал подойти поближе…

- Так, Слава. Пока мы тут с тобой беседовали, у нас уже все подготовилось. Ты сейчас поедешь в одно отдаленное, но безопасное место, где и просидишь недельку-другую, пока тут все не утихнет. Только вот, - Армен прищурился, взгляд его потяжелел еще больше, - чувствую я, не все ты мне рассказал…

Белки его глаз подернулись тьмой, провалились в черноту, и слились со зрачками. Кажется, я видел в них свое искаженное отражение, в этих черных как мертвые шламовые озера лужицах мрака, в глубине которых, казалось, проскакивали багровые искры. Я сидел, не в силах отвести взгляд, проваливаясь куда-то в темную бездну, и помимо своей воли проговорил:

- Да, Армен… я не все рассказал. В Твери, когда я не успел на последнюю электричку… - и я сбивчиво, запинаясь и путаясь, изложил ему историю с Андреем. Говорил как будто не я сам: слова были угловатыми и не лезли в голову, а фразы были несогласованными и корявыми.

По мере того, как я рассказывал, лицо Армена побледнело, затем покраснело и снова вернулось к бледности. Ему явно стало нехорошо от тех подробностей, которые я излагал.

- … вот, и я из того убежал дома, прямо ночью и не знаю как дошел в станции и там сесть на первую электричку до Москвы, - закончил я.

Армен медленно опустился на стул, с которого, было, только что встал. При этом он наконец-то моргнул и отвел взгляд. Меня сразу отпустило, ощущение, что меня выкручивают, выжимают, как постиранное белье, пропало, и я сразу расслабился. Но, как нарочно, мне довольно резко стало плохеть. Начала кружиться голова, перед глазами поплыли радужные круги и начали летать черные точки.

- Знаешь, кто это был? Что это был за Андрей? - каким-то бесцветным голосом сказал Армен.

- Кто? - спросил я, превозмогая дурноту и, в очередной раз, холодея от ужасного предчувствия.

Голос Армена доносился до меня сквозь заложенные уши, и мне приходилось напрягаться для того, чтобы разобрать фразы на слова и понять их смысл.

- Это, Слава, голем. Это голем был, точно. Они и имя ему дали с намеком, вот же циники… Андрей по-гречески - мужественный, мужчина, андроид - мужеподобный…

Превозмогая подкатывающую дурноту и поминутно сглатывая, я спросил:

- Армен… погоди… но ведь голем - это сказка… предание, средневековая… страшилка для антисемитов, как же…, - я осекся, поняв, что и безо всяких големов за последние сутки вокруг меня произошла масса необъяснимых событий. Любая сказка позавидует. Дурнота тем временем вовсю пыталась вращать мир вокруг помертвевшего лица Армена, а я изо всех сил пытался удержать ускользающую реальность в фокусе.

- Голем, Слава, это вовсе не глиняный человек. Вернее, совершенно необязательно глиняный. Он запросто может быть просто мертвым, возвращенным к жизни вопреки естественному ходу вещей. И если его возвращают к жизни специалисты, то ты никогда в жизни его не отличишь от живого. Он умеет есть и пить, хотя внутри его - лишь тухлая плоть. Он говорит и смеется, хотя мозг его умер, и его грызут могильные черви…

В свое время я немного читал о Бен Бецалеле, средневековом пражском раввине, каббалисте и маге. Именно он, как говорят, для защиты еврейского квартала от погромов сделал человека из глины и вложил ему в рот написанное на клочке бумаги заклинание. Оно, как ни странно, его действительно оживило, и вроде бы все было хорошо, но потом там что-то пошло не так и голема пришлось разобрать на запчасти. Правда, его, кажется, совсем было нельзя убить и пришлось ему то ли другую записку скормить, то ли еще как-то выходить из положения. Да, и надо отметить, что эту историю я читал в сборнике под названием типа «Энциклопедия суеверий», хе-хе. "Суеверий", как же иначе. Желая показаться осведомленным, я спросил:

- Армен, а как же записка…

Армен подскочил на стуле сантиметров на двадцать, как ужаленный. Он перегнулся через стол, вцепился пальцами в мои плечи и вперился в меня мгновенно потемневшим жгучим взглядом:

- Откуда ты знаешь?! Ты ее видел? Трогал? Ты вынул ее? Где она, с тобой?!

- Нет, нет… я просто… я просто про это читал, - прохрипел я. От такого проявления темперамента Армена я, мягко говоря, опешил, и это привело меня в чувство. Тошнота начала проходить, и окружающая действительность постепенно перестала размазываться и двоиться.

- А, понятно, - успокоился Армен, - слава всему сущему, ты не трогал ее. Да, не трогал, точно. Иначе у нас были бы проблемы уже сейчас. Ладно, все, тебе пора бежать. Чем скорее, тем лучше, уж это-то очевидно. Я пока останусь тут, улаживать кой-какие дела, а ты давай, поезжай. Там, куда тебя отвезут - тиха будь. Я тебя обязательно найду, попозже, может быть уже завтра, может, через пару дней, и мы будем дальше распутывать этот клубок, - Армен говорил разные правильные успокаивающие слова, но в моей душе уже заворочалось некое нехорошее предчувствие. Не то, чтобы я не доверял ему, нет. Он ведь меня здорово выручил, фактически спас в тот момент, когда я не знал, куда бежать… но я почувствовал в нем какой-то корыстный интерес. Он то ли чего-то попросит взамен, в качестве платы за спасение, то ли… в общем, неясно. Это чувство мелькнуло лишь на краткое мгновение, но я успел научиться доверять интуиции и автоматически отметил про себя этот факт. Да и вообще надо еще разобраться, спас он меня или нет - пока что ничего не кончилось. Все только начинается…

Безмолвный Сергей, истуканом стоявший все это время подле двери, подошел ко мне и встал за моим стулом. Армен поднял на него глаза и что-то пробормотал, я не разобрал что. Что-то по-армянски, наверное. Сергей положил мне на плечо тяжелую руку, отчего я чуть не подпрыгнул и Армен сказал: «Ну, в путь». Сергей убрал руку, я встал, послушно вышел из переговорной и побрел за ним по коридору офиса. Кажется, мы шли в противоположную сторону от входа.

Похоже, у этого здания действительно был второй выход, потому что коридор сделал несколько поворотов, которых я не помнил. Сергей подошел к двери, раздался короткий писк электронного замка и душный, нагревшийся за день воздух хлынул в кондиционированную прохладу офиса. Вместе с воздухом ворвался коктейль запахов разнообразных нефтепродуктов, от бензина до асфальта, приправленный отчего-то четким запахом лавандового мыла.

Мы спустились по ступенькам к уже знакомой мне белой "девятке". Сергей открыл заднюю дверь и жестом предложил мне сесть назад, но я отрицательно помотал головой и, обойдя машину, сел на место переднего пассажира. Мне меньше всего хотелось повторения приступа дурноты, а уболтать на заднем сиденье меня может запросто. Сергей секунду помедлил, затем согласно кивнул, хлопнул дверью и сел за руль. Вязко скрежетнул стартер, мотор издал глухой рык, и машина плавно тронулась. Через череду переулков и подворотен, которыми так богата старая Москва, мы выехали на оживленную улицу. Кажется, это была Ордынка, но я мог и ошибиться: темное пасмурное небо создало иллюзию сумерек.

Времени было не так много, наверное, часов около девяти вечера… девяти? Сколько же я просидел у Армена в офисе? Как так получилось, что позвонил я ему в семь… что, разве прошло уже два часа? Ничего себе. Черт, как же меня достали эти временнЫе лаги…

Как бы то ни было, на город опустились сумерки. Зажглись фонари, где оранжево-красные, где синюшно-голубые, и сразу запрыгали, заиграли на стенах домов тени людей и машин. Город вступал в ирреальный мир теплой летней ночи, когда хочется гулять босиком, пить что-нибудь виноградно-спиртное, горланить песни под гитару и вообще совершать всякие глупые и безумные поступки, не вполне совместимые с честью и достоинством взрослой человеческой особи. Гулять по утренней росе, обниматься с девушкой, с которой ты познакомился всего лишь вчера вечером, чувствовать в темноте теплые руки, жадно блуждающие по телу, ощущать близость тел и душ так, что хочется кричать об этом на весь мир!… А я, вместо всего этого, сейчас еду неизвестно с кем, неизвестно куда и неизвестно насколько. И еще на мне формально висит два трупа, от которых я, если что, не отмажусь ни при каких разумных обстоятельствах. И все еще совершенно непонятно, что с этим делать.

Практически все машины ехали с включенным ближним светом, кое-кто с габаритами. Начал накрапывать легкий дождик, который раздробил море красных стоп-сигналов на рубиновые стразы и щедро усыпал ими лобовое стекло. Поток машин двигался вперед перистальтическими движениями, подчиняясь сигналам светофоров. С ленивой усталостью я подумал о ранее замеченном сходстве динамики автомобильного потока и движения полупереваренных масс в кишечнике живого организма. Исходя из этого сходства, можно было представить весь город как огромное животное, а машины на его улицах - как… н-да. Не особо приятно сравнивать себя с дерьмом. Хотя, если посмотреть, скажем, на бессветофорное движение, то можно найти другую аналогию: красные огоньки напоминают скорее движение крови в сосудах. Но стоит поставить хотя бы один светофор, и тут же появится этот мерзкий ритм: открыть, закрыть, накопить, открыть, закрыть, накопить, и так до тех пор, «пока не исчезнут машины». А в большом городе они не исчезают полностью никогда. Большой город никогда не спит.

Я скосил глаза не водителя. Сергей вел машину предельно точно, весьма быстро и очень плавно. Аккуратно, почти как робот, он совершал минимум необходимых движений. Я попытался было заговорить с ним на вполне невинную тему, типа, что за двигатель стоит в машине и вообще где такие берут и кто ее тюнинговал. Но Сергей не реагировал и, как каменный гость, внимательно вглядывался в дорогу, слегка поворачивая даже не голову, а чуть вращаясь всем туловищем от поясницы.

Я оставил свои попытки завязать разговор. Некоторое время я изучал бегущие мимо силуэты, пытаясь узнать плывущие мимо улицы.

Постепенно манера езды моего молчаливого Герасима изменилась. Появились боковые ускорения, и я почувствовал, что Сергей и в самом деле стал вести машину резче и активнее. Я сполз чуть пониже в нестандарном кресле и посмотрел в правое зеркало: за нами достаточно плотно ехала какая-то иномарка-микроавтобус, и, похоже, именно она напрягла моего водителя. Он в очередной раз резко ускорился и свернул в переулок. Пару секунд сзади никого не было, но вот среди фар потока машин, мчащегося мимо нашего поворота, сверкнули два ярких луча: чуть поотстав, микроавтобус последовал за нами.

В ту же секунду я в полной мере оценил и мастерство Сергея, и крутость неизвестных тюнеров, поработавших над машиной. Мотор глухо взревел, и меня вдавило в кресло. Я с трудом дотянулся до ремня и, с напряжением протянув его правой рукой через себя, пристегнулся. И очень вовремя.

Улица, по которой мы мчались на бешеной скорости, была тут и там перегорожена замызганными красно-белыми щитами с изображением черного человечка с лопатой в красном треугольнике и надписью «Идут работы». Машина, рыкая и припадая к земле на виражах, виртуозно огибала развороченные в асфальте дыры и наваленные тут и там кучи щебня. Сергей лавировал между практически невидимыми в сгустившихся сумерках рытвинами с чутьем, достойным навороченной спутниковой навигации или уходящего от погони дикого зверя. Насколько позволяла тряска, я поглядывал на навороченную под стать машине панель приборов - скорость ни разу не упала ниже отметки 100.

Меня мотало из стороны в сторону, я вцепился в ручку двери и где-то внутри меня, трясущегося от страха, последние остатки любопытства с интересом ждали, чем же закончится эта погоня. Мотор ревел на высоких оборотах, стреляя выхлопом на сбросе газа, Сергей хирургически точно крутил руль, машина неслась вперед, вихляя между препятствиями на грани заноса, и преследователи отстали. Ни разу не зацепив ни один щит и не попав ни в одну яму, которыми в изобилии была усеяна дорога, мы выскочили на большую магистраль. По инерции еще несколько раз мы резко перестроились, прошмыгнув буквально в паре сантиметров от бамперов спокойно дефилирующих по проезжей части автомобилей. После этого Сергей снизил скорость и спрятался в потоке машин. Преследователей видно не было. Надо думать, они не смогли поспеть за нашей безбашенной ездой и застряли где-то в этом изрытом переулке. Может быть, даже лишившись колеса. Или сразу двух.

Дальнейшая дорога прошла без приключений. Сергей ехал по-прежнему аккуратно, не превышая скорость потока и не совершая резких перестроений до самой кольцевой автодороги. Мы выехали за город по свободному в это время Киевскому шоссе и, доехав почти до Наро-Фоминска, свернули на второстепенную дорогу, уходившую налево в лес.

Мы проезжали дачные поселки с разношерстными домиками, от кирпичных дворцов за высокими заборами, до наспех сколоченных сараев. То тут, то там в лес ныряли перекрытые шлагбаумами дороги. На одну из них, чуть притормозив в ожидании разрешения на проезд, мы и свернули. Мелькнуло в сумерках освещенное окно будки охранника, и минут через пять из сплошной стены деревьев вынырнул темно-зеленый высокий металлический забор. Сергей остановился возле обозначенного полосатыми столбиками въезда и коротко посигналил. В заборе появились щели, обозначившие незаметные дотоле ворота. Створки раскрылись внутрь, Сергей заехал на усыпанную мелким щебнем дорожку и ворота закрылись за нами.

В свете фар машины я увидел довольно большой деревянный дом в два этажа, сложенный из бруса. Я отстегнул ремень, и на чуть ватных ногах ступил на хрустнувший под ногами гравий.

Участок имел площадь соток в двадцать… нет, больше. Соток сорок, точно. На нем росло несколько крупных сосен и небольшие деревца других пород, но это был не лес, а, скорее, очень ухоженный парк. Газон между деревьями был пострижен, тут и там из земли торчали небольшие пеньки светильников, тусклым, но ровным светом освещавшие участок. Дорожка, ведущая к дому, была подсвечена с двух сторон, подобно взлетной полосе аэродрома. Однако, во всем этом великолепии и внешнем благополучии чувствовалось какое-то отчуждение, отстраненность. Не жилой это был дом, а дом приемов. Дорогая гостиница… или комфортная тюрьма.

Сергей прошел к небольшому крыльцу, повозился у двери. Щелкнул замок, и на крыльцо упала яркая полоса света. Я подумал, что стоять вот так перед входом, наверное, глупо и неправильно, и поэтому прошагал к дому, неловко перебирая гудящими ногами. Перед тем, как зайти, я оглянулся. Хм, интересно… а кто же открыл нам ворота?

Убранство дома было аскетичным и ничуть не дачным. Скорее, военным. Повсюду царил порядок, все предметы были как будто на своих местах, ничего лишнего. Различных интерьерных изысков не было, голая функциональность: полки, шкафы, пара кресел, телевизор, стол, несколько стульев, диван, кухонный гарнитур, холодильник. Все, что надо есть, и почти все, кроме техники, конечно - из некрашеного дерева.

Сергей подошел к небольшой тумбочке, на которой стоял телефонный аппарат и набрал номер. Дождавшись ответа, он молча протянул трубку мне. На проводе был Армен, который наигранно-веселым тоном осведомился:

- Ну как, добрались?

Его деланная веселость мгновенно резанула слух, потому что за ней я ощутил какую-то напряженность, нервозность и нерешительность.

- Ну да, добрались… только хвост за нами какой-то был.

- Знаю уже, да. Серега у нас молодец, да? Хвосты отрубает на раз, ему бы в ветеринарке работать, ротвейлеров да доберманов к стандартам породы приводить, ха-ха-ха…

Армен мне все больше и больше не нравился. И кстати, откуда он знает про хвост? Мой друг-молчун уж точно не докладывал. У него что, в машине камера стоит, что ли? Да не, не может быть… при такой тряске четкого сигнала не будет, это точно. Хотя чего ему четкость… с его-то черными глазами, н-да. Меня снова передернуло. Е-мое, к кому и куда я попал-то…

Армен тем временем вещал голосом радушного хозяина:

- Слав, значит, смотри. Дело такое: пока все не утихнет, придется тебе тут немножко посидеть. Ну, переждать чуть-чуть, понимаешь, да? Это наш гостевой домик, так что тут у нас все отработано. Продукты там в холодильнике есть, телевизор один внизу и другой, тоже с дивиди в спальне… компьютера вот только нет, не обессудь, и антенны тоже нет, зато дисков должно быть навалом. Ну, увидишь там. Сергей с тобой останется, если что, присмотрит за тобой и поможет. Он внизу поспит, не волнуйся за него. Он неразговорчивый, да, но очень исполнительный. Только уж прости, оставлять тебя одного Сергей не будет. У него инструкции такие, и из дома тебе лучше не выходить…

- Армен, скажи-ка… ты меня что, под арест сажаешь? - внезапно окрысился я.

- Да ты что! - в голосе Армена засквозила обида, столь же наигранная, как и радость в начале разговора.

- Я тебе жизнь, дураку, спасаю, прячу тебя, а ты - «под арест»… Не под арест, а, считай, на курорт. Средней полосы России. Как Ленина в Разлив. А Сергей при тебе как этот… ну, рабочий финский, - тут Армен снова хихикнул.

Говорить мне с ним расхотелось, и поэтому я молчал, полностью предоставив ему инициативу в беседе. Армен, видимо, почувствовал мое раздражение и начал закругляться:

- Ну, Слава, давай, отдыхай, ни в чем себе не отказывай. Только очень тебя прошу, не выходи никуда. Не надо. Ты вот на переднее сиденье сел - видишь, как оно вышло? Запалили тебя, следить начали. Скажи Сереге спасибо, что не догнали, кстати. Он неразговорчивый, конечно, но сам знаешь, доброе слово и кошке приятно. Короче, сиди дома, я тебе буду позванивать время от времени и новости сообщать. Душ и туалет на первом этаже. Горячая вода должна быть, там котел газовый… ну все, пока, - и Армен повесил трубку.

Вот это да. Теперь я еще и пленник. А как еще расценить это вот "не выходи никуда, не надо"? Чуть пораздумав, я решил плюнуть на свое положение и попытаться провести время с максимальным комфортом. В конце концов, мне сейчас очень нужен был отдых.

Я поднялся на второй этаж. Там была спальня с застеленной чистым бельем кроватью и, как и обещал Армен, с телевизором и дивиди. Рядом стояла стойка с дисками. Я кинул рюкзак на пол и подошел к стойке. Интересно, что они тут для гостей припасли?…

Выбор фильмов меня озадачил. «Спартак», «Особенности национальной охоты», «Место встречи изменить нельзя», «Унесенные ветром», «Ну, погоди!», «Бриллиантовая рука», «Беспечный ездок» (ого, эрудированные тут живут граждане!), концерт Пинк Флойд в Манчестере 1994 года, «Москва слезам не верит», «Девчата», «Хищник», «Эммануэль» (ого-го!)… Всего дисков было штук пятьдесят. Интересно, чем руководствовались хозяева, собирая такую коллекцию?

Ну да черт с ним. Я все равно не собирался ничего смотреть. Поспать бы без снов, не то, что в кино втыкать.

Я скинул пыльную пропотевшую майку и кроссовки, взял с кровать большое махровое полотенце и спустился вниз. Я прошел по диагонали через большую, слабо освещенную комнату к двери, на которой было однозначно трактуемое изображение пухлого младенца, принимающего душ, и чуть не шарахнулся в сторону, заметив сидящего на стуле Сергея. Он неподвижно сидел за столом, положив на него руки. На его лице жили только посаженные чуть навыкате блеклые глаза, которые внимательно проследили за моим пугливым смущением и затем проводили меня до двери в душ. Сфинкс египетский, да и только. Торчащих ушей и полосатой накидки не хватает.

А в душе была горячая вода! Единственная по-настоящему приятная новость за сегодняшний длинный день.

Я стоял под сильными струями, массировавшими плечи, и раздумывал о сложившейся ситуации. В сущности, сейчас она мне представлялась не такой плохой. Да, на мне как бы висят два трупа - но, во-первых, один из них голем, как мне сказал Армен, то есть за его убийство меня уж точно не осудят… по идее, не должны, да, а Володю я и подавно не убивал. Любая экспертиза установит, что я там не причем, во время его смерти я был в другом месте и отпечатки там уж точно не мои… Н-да, а вот и нет, блин. Я же там ходил и все трогал… еще до того, как все случилось. И алиби мое очень мало кто может подтвердить. Разве что бабка-вахтерша в больничке, когда я оттуда уходил в первый раз. Но, с другой стороны, сколько таких молодых людей, как я, сидит в парках и дышит свежим воздухом? Кто обратит внимание на очередного помятого чувака, кто сможет его уверенно опознать и, главное, с точностью хотя бы до пяти минут определить время его нахождения на скамейке?

Не такой уж полный аллес, в общем. Стопроцентное алиби мне, может, и не светит, но два подозрения в убийстве - это не два доказанных убийства. Презумпцию невиновности, вроде, пока не отменяли.

Я выключил воду, с наслаждением вытерся сероватым, но по ощущению чистым полотенцем, завернулся в него и пошкандыбал на второй этаж в спальню.

Сергей сидел на стуле в той же позе, в какой я его видел минут двадцать назад. Интересно, он ест когда-нибудь? Или спит? Вот уж кто на голема точно похож, не то, что Андрей. Мороз по коже от сфинкса этого, черт подери.

Я поднялся по узкой лестнице на второй этаж и без сил рухнул на кровать. Перед тем, как провалиться в сон, я, казалось, услышал снаружи какой-то звук, но распознать его уже не успел: сознание накрыло темной пеленой, и впервые за последнюю пару суток я провалился в глубокий сон.

***

Я парил в бесконечной темно-серой пустоте. Не было ни верха, ни низа, да я и тела своего не чувствовал. Сознание мое уместилось в одной маленькой точке, из которой я смотрел в бескрайнюю темную глубину. Вокруг не было видно ничего такого, что могло бы хоть как-то сориентировать меня. Только бесконечный покой и ровный темно-серый, но не черный свет. Не было никаких ощущений, ни страха, ни голода, ни тепла, ни прохлады, ни усталости, ничего. Абсолютное спокойствие, тишина и отрешенность от всех волнений, лишь чистое созерцание пустоты.

Где- то в глубине меня, где-то далеко-далеко внутри, родилось движение. Что-то шевельнулось, задрожали невидимые паутинки, завибрировали бесконечные звенящие сферы и по нарастающей, из кромешной тишины, родился звук. Он нарастал, накрывал меня, как волна, его громкость, ощущаемая как низкочастотная вибрация, сотрясающая мое сознание, все росла и росла, накрывала меня гигантской волной, перемалывала между гигантскими бешено пульсирующими плоскостями, уходящими в бесконечность и сжимающимися до невидимой точки, распускалась колючими цветами и опадала водопадом жужжащих брызг, разбиваясь на миллиарды дрожащих частиц. Ленты свивались из клубков пустоты и скручивались бесконечно повторяющимися фракталами, затягивая в глубину, из которой нет выхода. Серебристо-серые нити прошивали пространство, пронзая и завихряясь, падая в сплетающиеся клубки и истаивая среди бешеной вибрации. Мощь этого звука поражала, разрывала и раскатывала сознание в громадную невидимой толщины пленку, которая через мгновение сворачивалась в бесконечно маленький комок дрожащей серой материи, не в силах вынести этот чудовищный напор, рвущий на атомы все мое существо.

Кажется, я кричал, изменяясь каждое мгновение, силясь хоть как-то защитить себя и сохранить остатки искореженного разума среди этой сумасшедшей, бешеной пляски пространства и времени. Не было спасения, силе, раскатывающей меня, было невозможно противостоять…

Но вдруг, в тот момент, когда я уже почти распался на мельчайшие частички и слился с корчащейся в судорогах Вселенной, я вдруг осознал суть происходящего. И только тогда я расслышал в бесконечно громком звуке Слово. Слово, с которого началось мироздание.

"И Слово было у Бога, и Слово был Бог".

Глава 5.

Вынырнув из глубин серого сна, я первые несколько секунд не мог осознать себя. Жив я или мертв, сплю я или бодрствую. Тени распадающихся фракталов все еще скользили вокруг, когда мне послышались приглушенные звуки: сдавленные выкрики, удары, бьющаяся посуда… Пару секунд периферия сознания пыталась объяснить мозгу, что сон закончился и пора просыпаться, и в этот момент я еще не понимал, реальны ли эти звуки или у меня просто шумит в голове. Но тут раздался новый тяжелый удар, сотрясший весь дом, и я совершенно точно осознал, что пора не только проснуться, но и, вполне вероятно, как можно быстрее отсюда валить.

Надо же, как всего за сутки, проведенные в роли загнанного кролика, обострились животные рефлексы. Скорость их срабатывания заметно превысила возможности мыслительного аппарата, так что я вскочил с кровати как ужаленный. Из мутного, задернутого занавеской окна, брезжил рассвет. В этих сумерках я поспешно нашарил брошенные на стул футболку и джинсы, натянул их и, наспех сунув босые ноги в кроссовки, выскочил из комнаты. Спросонья я споткнулся о порожек и, с грохотом перебирая ногами, покатился по деревянной лестнице вниз в гостиную.

Моим глазам предстала картина настолько неожиданная, что я вновь опешил, пытаясь различить сон с явью. Мой безмолвный страж Сергей стоял как-то покосившись у дальней от меня стены комнаты. Одежда его была местами обожжена, местами иссечена узкими полосами, сквозь которые проглядывала желтоватая нездоровая кожа. Лицом к нему и спинами ко мне стояло несколько человек. Они были одеты в черную форму, наподобие спецназовской. Их обманчиво расслабленные позы выдавали опытных бойцов, а на головах были черные маски.

Вся эта немая сцена длилась буквально секунду: мое появление не осталось незамеченным. Сергей бросил на меня взгляд, и я, было, снова поразился его пустым, ничего не выражающим глазам, как в тот же момент он быстро и плавно, как бы перетекая, начал приближаться ко мне. Он чуть прихрамывал на левую ногу, и я с ужасом обратил внимание на то, что из его бедра кем-то был то ли вырезан, то ли вырван целый кусок мяса, и теперь в прорехе джинсов болтались желтовато-красные прожилки, содрогаясь и брызгая тягучими бурыми каплями.

Люди в черном тоже пришли в движение. Они двигались совершенно синхронно, как единый хищный организм, расходясь и охватывая Сергея с боков. Было видно, что оставшиеся в центре бойцы формируют оборону, а фланговые готовятся нападать. Зрелище завораживало, и я застыл, созерцая смертоносную красоту их движений.

Сергей тем временем набрал скорость и летел ко мне, как выпущенный из пушки снаряд. Я же стоял столбом, все еще не до конца понимая, что происходит.

Вдруг кто-то невидимый как будто толкнул меня в плечо, мол, "посмотри туда". Я поневоле поддался навязанному движению и, чуть повернувшись, заметил, что дверь в дом осталась без присмотра: бойцы были слишком поглощены врагом. Воистину, рефлексы - быстрая штука: я даже подумать ни о чем не успел, а ноги сами несли меня к выходу из дома.

Да, я успел это сделать. И более того, вырвавшись наружу, я каким-то чудом, краем глаза заметил одну очень важную деталь. В дальнем углу глухого забора, окружавшего участок, была вторая калитка, черный ход, закрытый всего-то на простую щеколду. Я подскочил к нему, один ударом распахнул дверцу и опрометью бросился бежать по чуть намеченной в траве тропинке.

Странное чувство нереальности происходящего не покидало меня. Я одновременно бежал, сломя голову, через сумрачный лес, и каким-то внешним зрением не переставал наблюдать за схваткой.

А там Сергей рвался за мной, к выходу из дома. Он тоже видел меня, даже на расстоянии я чувствовал это, и его пустой взгляд преследовал меня, заставляя вжимать голову в плечи. Ударом обеих рук Сергей отбросил в сторону одного из черных, который влетел в дощатую стену с такой силой и грохотом, что та проломилась насквозь и с потолка посыпалась труха. Но в этот момент он оставил незащищенным свой левый бок. Именно туда, в район селезенки нанес прямой удар ногой один из нападавших.

Я видел немало драк, да и самому, конечно, в свое время приходилось доказывать собственную состоятельность в дворовых стычках, поэтому я чутьем понял: после таких ударов живые люди тихо ложатся и не встают как минимум минут десять. Сергей же лишь покачнулся и, не отводя от меня своего страшного пустого взгляда, попытался удержать равновесие, не переставая двигаться вперед. В этот момент блеснула сталь - еще один черный в длинном выпаде резким рубящим движением отделил руку Сергея от остального тела.

Крови почему-то почти не было, только влажно блеснуло что-то буровато-серое.

Рука совершила кульбит в воздухе и с тяжелым шлепком упала рядом с неподвижно лежащим у стены черным бойцом. Верхняя половина туловища была странно сплюснута, из груди торчала белая гребенка ребер, и не было сомнений, что его черная форма густо напитана кровью.

Сергея повело вбок, он пошатнулся сильнее и нападавшие, непрерывно нанося удары друг за другом, свистящей и посверкивающей каруселью тут же изрубили его на крупные куски. После этого они сами рухнули на пол и начали быстро рыться в останках. Один из них через пару мгновений торжествующе вскрикнул и взмахом испачканного лезвия раскроил какую-то найденную среди кусков Сергея вещь.

В этот момент словно лопнула невидимая струна. Я перестал видеть схватку, внешнее зрение выключилось и тут же пришло какое-то облегчение. Чувство было такое, как будто мне в чем-то сильно повезло. Я перешел на шаг и остановился, радостно переводя дыхание. Откуда-то я знал, что у меня есть немного времени.

Сердце еще колотилось в бешеном ритме побега, а я уже начал чувствовать утренний холод. На траве и кустах, через которые мне пришлось пробираться, висели крупные водяные капли, и я все их собрал на джинсы и футболку. Мне казалось, что стало очень холодно, как будто здесь наступил неизвестно откуда взявшийся в середине лета ноябрь.

Я шел, механически отводя в стороны ветки, орошавшие меня ледяными каплями, и постепенно мной овладело истерическое состояние. Я вспомнил, как буквально вчера я в аналогичном режиме блуждал по Твери, и отчего-то мне стало дико смешно. Я сдавленно хихикнул, а затем разоржался в полный голос. Напряженные нервы сдали, и теперь весь накопившийся стресс изливался в окружающую среду потоком дикого гогота. Я смеялся, как сумасшедший, спотыкаясь и сгибаясь пополам. Этот припадок, видимо, окончательно доконал измученный за последние сутки организм: я успел почувствовать тошноту, и меня тут же мгновенно вырвало густой жгучей желчью. Рвотный позыв выкрутил меня наизнанку, из глаз хлынули слезы, и я рухнул на колени, судорожно пытаясь вздохнуть и расправить скорчившиеся легкие.

Когда я смог снова подняться на ноги и сделать несколько шагов вперед, кусты неожиданно расступились. Я стоял в неглубоком кювете перед какой-то дорогой. Кашляя и отхаркиваясь, я кое-как взобрался к щербатому асфальтовому полотну, затем с трудом разогнулся и осмотрелся.

Было тихо, как бывает ранним летним утром перед самым восходом. Птицы только-только начинали распеваться, а невидимое пока солнце уже вовсю залило прозрачное светло-голубое, даже белесое небо перламутрово-розовыми переливами. Легкая влажная дымка висела над дорогой, в обе стороны терявшейся в туманных очертаниях деревьев.

Приглядевшись, я заметил чуть поодаль покосившуюся сварную конструкцию, отдаленно напоминающую автобусную остановку. Мыслей в гудящей голове не осталось, и я тупо побрел в ту сторону по неровному асфальту. Наверное, скоро должен приехать автобус, и я на нем куда-нибудь уеду. А потом еще куда-нибудь. И еще. И еще. А потом устроюсь в каком-нибудь уездном городе… скажем, работником склада скобяных изделий, и проработаю там всю жизнь, чтобы никто меня не нашел. Звать меня будут… мнэээ, Полуэкт, конечно же, Полуэктович. Буду на хорошем счету у руководства, и по праздникам директор будет выписывать мне почетные грамоты, а под Новый Год - тринадцатую зарплату, которую я, конечно же, буду неизменно пропивать с коллективом таких же простых работяг, каким стану я.

В голову лез всякий бред, но это все же было лучше, чем мучительная пустота неизвестности. Ведь я опять попал в какую-то заваруху, опять каким-то чудом из нее вырвался, и снова не знаю, куда бежать. Только вот ни Володя, уже казавшийся каким-то далеким и полузабытым, ни этот хвостатый байкер Армен мне уже никак не помогут. Теперь мне придется рассчитывать только на себя. Без денег, без документов… только руки, ноги и голова… которая к тому же трещит по швам.

Я почти добрел до остановки, но тут меня как будто впечатало в невидимую стену. Я встал как вкопанный и хлопал глазами, пытаясь понять, вижу ли я на самом деле, то, что вижу, или меня кроет уже по-серьезному. Прямо под выцветшим желтым прямоугольником, на котором в лучшие годы можно было обнаружить расписание местного автобуса, стояла очень странная пара. Я поклясться был готов, что еще секунду назад их там не было. Глубокий старик, одетый как обычный среднестатистический колхозник держал за руку маленькую девочку в платье, поверх которого была одета несуразная вытянутая коричнево-красная вязаная кофта, потерявшая первоначальный цвет и форму много лет назад.

Некоторое время продолжалась немая сцена. Я тупо пялился на деда с внучкой, не зная, что и сказать. Глаза у них были совершенно одинаковые, голубые и глубокие, как полуденное летнее небо, только у деда они прятались колючими льдинками под косматыми бровями, а у девочки, казалось, занимали пол-лица.

- Мил человек, скажи-ка, от чего бежишь? Вона - бледный, как снег, да на ногах не стоишь!

Голос деда оказался под стать образу, высокий и надтреснутый. Я вздрогнул от неожиданности и, не думая ни секунды, ответил:

- От черных людей бегу.

Мой ответ деда ничуть не смутил.

- От людей белых да черных бегать нечего, а эти захотят - найдут даже лешего. Сожженным не бывать, звездой не блистать, духом крепиться. Ты парень с головой, не самый простой, из огня да в полымя, из молока да в воду ключевую, сам не перепрыгнешь, да помогут, хоть и поневоле, а все ж с божьей волей, найдешь свой путь, поймешь вещей суть, узнаешь имена сокрытые, золотые да яхонтовые, слова, горящие да молчащие, аще быть тебе ключом от врат, да и пути назад нет стократ…

Дед говорил как-то странно и напевно. Я понимал смысл отдельного слова, но вся его речь складывалась в какой-то убаюкивающий поток. Я стоял, загипнотизированно раскачиваясь в такт его речи. Дед смотрел мимо меня куда-то вверх, а глаза девочки пронизывали меня, и вдруг я понял, что ей гораздо больше лет, чем она выглядит.

Завороженный речью деда, я как-то забыл подумать - а сколько же ему тогда лет и кто он сам?… Но тут издалека раздался легкий шум, я встряхнул головой и понял, что стою один на остановке автобуса, а из-за поворота дороги показались две сияющие точки, которые довольно быстро приближаются ко мне. Я сделал шаг на дорогу, и в полусне поднял руку. Остановится-не остановится… Остановится-не остановится… Я понял, что еще чуть-чуть - и силы оставят меня окончательно, и тогда я лягу прямо тут на пыльную обочину и надолго усну.

Мир качнулся и полетел куда-то вверх. Ноги подкосились, словно треснул невидимый стержень, державший мое тело вертикально, и я полетел на землю. Я бы непременно с размаху приложился головой об асфальт, если бы меня не подхватили чьи-то не слишком вежливые руки. Краем глаза я успел заметить смутно знакомую черную форму и все понял.

Остатками трезвого рассудка я понимал, что после того, как они разделались с Сергеем, уложить меня им вообще ничего стоить не будет. Если бы у них был такой приказ, то я бы уже был распущен на лоскуты. Значит, они не желают мне зла. Так кто же они?

Последняя мысль пришла ко мне в голову одновременно с болью от укола в руку. Приподняв голову и скосив глаза вперед, я увидел, как один из них вытаскивает из моей руки шприц. Свет стал меркнуть, я попытался раскрыть глаза пошире в попытке удержать ускользающее сознание, но провалился в манящее темное беспамятство.

***

Очнулся я оттого, что голова моя ритмично подпрыгивала на спинке мягкого сиденья. В уши постепенно проник шум дороги. Похоже, меня куда-то везли, и, судя по мягким обертонам мотора - везли на неплохой машине. Я попробовал пошевелиться - руки были свободны.

Некоторое время я выжидал с закрытыми глазами. Может быть, стоило резко вскочить и попытаться освободиться и сбежать? А куда сбежать?… И как? Армен, похоже, слил свою игру кому-то покруче, так что гневить моих похитителей, вполне возможно, будет глупой идеей. И, кстати, очень не полезной для здоровья. У меня и так болела каждая мышца и каждая кость. Как же надоело, что совершенно незнакомые мне люди играют мной как куклой! Я мысленно плюнул и решил: будь что будет. Открыл глаза, моргнул пару раз, потянулся, хрустнув позвоночником, и выпрямился на удобном сиденье.

Я действительно был в машине с высокой крышей, что-то вроде микроавтобуса. За окном было уже темно… хотя нет, это просто сильно тонированные окна. Я сидел лицом по направлению движения, а напротив меня был установлен еще ряд сидений, на котором я обнаружил человека в темном костюме. Незнакомец насмешливо изучал меня. Больше вокруг никого не было.

- Ну что, страдалец, оклемался? А мы уж думали, тебя все эти приключения вымотали донельзя. Выжали, так сказать, как лимон.

Мужчина был подтянут, выбрит, и в глаза мне бросились явно дорогие часы и небольшой золотой перстень на холеном мизинце. Его лощеный вид и наглая рожа меня взбесили, и я, не успев даже подумать о возможных последствиях, понес:

- Э, але, кхе-кхе…! Не желаете ли объясниться, мужчина? Меня тут за последние сутки мотает по разным городам и домам, и я, знаете ли, несколько этим утомлен и жажду объяснений. Куда это вы меня сейчас вот везете, к примеру? Я, между прочим, свободный гражданин, и желал бы, как минимум, носки сменить! Не говоря уже про трусы и майку…

Незнакомец чуть поднял и сдвинул густые, чуть тронутые сединой брови, отчего лицо его приобрело недоуменный и нарочито-страдальческий вид.

- Милый Вячеслав, пожалуйста, простите мой тон. Конечно, вы имеете право знать, вы таки действительно свободный человек и вас никто насильно никуда везти не собирается. Я просто хочу убедить вас в том, что есть некоторые необходимые меры безопасности и предосторожности, которые в вашей ситуации было бы неплохо соблюдать…

- Так скажите мне тогда, куда мы едем? - резко прервал я его речь, - и вообще, вы, собственно, кто?

- Хорошо-хорошо, Вячеслав… мы едем в аэропорт Шереметьево-2, откуда через… - он посмотрел на часы - четыре часа двадцать три минуты вылетает Боинг-727 авиакомпании Эль Аль, который доставит нас в Эрец Исраэль.

Куда, блядь?! Час от часу не легче. Я лечу в Израиль?! Да что же, твою мать-то так, происходит-то!! Я аж задохнулся от гнева и подскочил на полусогнутых, чуть не въехав головой в крышу:

- Ну, бля!… Да ептваюмать, екарный бабай!… Найти нормальные слова для того, чтобы в полной мере выразить все раздражение и, скажем так, удивление, которое сейчас от души херачило через край, я физически не мог.

- Ну-ну, Вячеслав… - успокаивающе поднял руки мой визави, - кстати, можно ведь «Слава» и на «ты», да? Между нами не такая большая разница в возрасте для «вы», да и потом мы в некотором роде партнеры…

Тип лица моего собеседника можно было определить как вполне славянский, если бы не характерно восточные скулы и нос с небольшой горбинкой. Сейчас эта рожа носила хорошо отработанную маску соучастия, и мне очень хотелось в нее заехать чем-нибудь поувесистее, только вот не было ни здоровья, ни подходящего тяжелого предмета под рукой.

- Да, Слава, так вот… ты, главное, не волнуйся, все нормально. Сядь, успокойся, я понимаю, тебя все достало уже, но я тебя прошу поверить мне. Тебе, по большому счету, к сожалению, и деваться-то некуда. Пока мы будем ждать вылета, да и в самом самолете у нас будет больше времени, и я смогу ответить на твои вопросы. У нас билеты бизнес-класса и нам никто не помешает.

- А с чего вы взяли, - не принял я его панибратский тон, - что я вообще куда-то полечу? И откуда вы знаете мое имя? Что вообще происходит на этом сраном глобусе, если какой-то встречный-поперечный хер с какого-то моржового клыка знает мое имя и, я так понимаю, готов предложить мне массу каких-то ништяков только за факт моего согласия куда-то там поехать или там полететь! Да у меня и документов-то с собой нет, чтобы за границу попасть можно было!

- Слава, подожди и чуть-чуть послушай, - по-прежнему мягко, но уверенно перебил меня незнакомец, - да, прости, я не представился. Меня зовут, кхм… Борис, официально я работаю торговым представителем компании «Яффа Цитрусез» и как бы контролирую поставки свежих фруктов из Израиля во все страны СНГ. На самом же деле я ваш региональный куратор тайного общества «Третий храм».

Ну вот, нате вам. Еще одни сектанты. Бог ты мой, за что ж мне все это… вернее, даже не так: когда ж все это кончится… и чем?…

Наблюдавший за моей реакцией во время сделанной им театральной паузы, Борис расценил мое молчание как знак продолжать.

- Я понимаю, ты вряд ли когда-то слышал про нас, и более того - это совершенно неудивительно, потому что наше общество очень не любит выходить из тени, в которой пребывает с момента своего создания. Подробнее я тебе расскажу про это позже, в самолете…

- Да с чего вы взяли, что я с вами куда-то полечу-то?! - я окончательно вспылил и взорвался криком.

Машину качнуло на ухабе, и Борис чуть подался ко мне. Глаза его стали чуть уже, кожа на скулах натянулась в хищной гримасе.

- А тебе, Слава, больше ничего не остается. Ты этим вот полетом продлеваешь свою жизнь, важную теперь не только для тебя самого. Так уж вышло, извини. Так что ты посиди пока и чуть-чуть послушай, вместо того, чтобы на умных людей голос повышать.

Мне ничего не оставалось, кроме как заткнуться. Борис чуть помолчал и продолжил:

- Вообще-то, я не должен тебе это говорить… на самом деле, меня, конечно, зовут не Борис. Мое имя - Барух.

Так. Мог бы и догадаться. Если в кране нет воды, значит вот он, друг Барух. Только евреев-сектантов мне и не хватало.

Борис- Барух тем временем продолжал все более и более величественно:

- Я иудей, ведущий свой род из колена Левиина. Мы - стражи среди народа своего, мы люди Господни, и меч Его, и длань карающая. И сердце наше - Храм Господень, где Ковчег.

Н- да, коллеги, какой запущенный случай. Да он же не просто сектант, он фанатик. Час от часу не легче. Я, конечно, люблю подоставать подобных ебанашек безупречно логичными нападками на их идиотские догматы, но только не тогда, когда от них зависит моя жизнь.

Борис- Барух набрал воздуха для очередной тирады, но, глянув в мою сторону, обнаружил на моей роже выражение крайнего скепсиса, смешанного с отвращением и издевкой, отчего осекся и скрыл легкое замешательство покашливанием.

- Н-да, ну вот… В общем, Слава, мы не совсем сектанты, скорее, совсем не сектанты. Церковный спецназ, если так можно сказать.

Спецназ говоришь… ну давай посмотрим, что у нашего спецназа с полемикой. Терять-то, похоже, нечего.

- Борис, а скажи, - я приподнялся на сиденье и сел повыше, - ты же стопудово еврей? А почему ж ты тогда не брюнет и не рыжий?

Борис презрительно посмотрел на меня и назидательно сказал:

- Настоящие евреи, то есть семиты - светловолосые и светлоглазые, чтоб ты знал. Все, что черное и рыжее - это помесь с арабами, персами и прочими там филистимлянами.

Я некоторое время молчал, осмысливая сказанное. Так. Ну хорошо, раз уж на личности перейти не удалось, то надо его колоть, пока я его окончательно не обозлил. Пусть излагает, что тут к чему, а я, глядишь, пока придумаю, как с этого соскочить.

- А можно вас… то есть тебя спросить?

- Конечно. Во-первых, тебе хочется горячего кофе со сливками, а во-вторых, ты хочешь узнать на кой ты нам сдался.

Я невольно облизнул сухие губы. Они что, все мои мысли читают, что ли? Хотя, на самом деле я ведь даже не удивился. После всяких чудес, которые мне пришлось увидеть за последние сутки, способность удивляться несколько притупилась.

- Сдался ты нам пока не вполне понятно на что, не буду тебе врать, - внимательно буравя меня взглядом исподлобья, сказал Барух-Борис, - но одно сказать могу точно: ты, похоже, сам не знаешь, на что способен, а мы так предполагаем, что способен ты на самом деле на многое, но раз ты краев не видишь - ты как минимум опасен. Вот как-то так.

Во мне опять начало расти глухое раздражение.

- Борис, послушай, не парь мне мозг, ладно? Тоже мне, защитник человечества нарисовался. Давай уже, рассказывай, я имею право знать! Что это за Армен был? Зачем ваши ниньзи Сергея этого в мелкий винегрет покрошили? Что, договориться было нельзя?

- Нет, - перебил меня Борис, - нельзя. С големом договориться нельзя, типа как с терминатором…

- Знаешь что, ты, Барух блин аль Рашид, - заорал я, рассвирепев окончательно, - давай, бля, останавливай свою помойку, сейчас я из нее десантируюсь и мы друг друга больше никогда не встречаем, лады?! У меня и без вас башка пухнет! Чего ты мне баки тут забиваешь, голем-шмолем, мне вон Армен этот тоже за голема задвигал!…

- А вот тот гражданин как раз големом не был, - спокойно парировал Борис, поймав меня на вдохе.

- А… э… а тогда кем? - только и смог сказать я.

- Живым человеком. Абсолютно живым. А вот что у вас там вышло и почему после этого все пошло не так, как должно было - это другой вопрос, - закончил фразу новоявленный наследник Моисея.

Я вздохнул, чуть сполз вбок к борту машины и уперся локтем в ручку двери. Снова навалилась усталость. Как же меня достали эти перепады настроения… сам себя сжираю, черт… надо себя контролировать.

Взгляд Бориса с прежним насмешливым выражением перебегал с грязных драных джинсов на встрепанные волосы. Казалось, он говорил «ну и лоховской же у тебя вид, и сам ты по жизни тоже лох». А мне, между прочим, глубоко наплевать. Думай себе что хочешь.

За окном мелькали деревья и какие-то постройки. На мгновение застыл и промчался назад указатель: Звенигород - 8, Истра - 30. Ага, похоже, мы едем по большому бетонному кольцу.

Борис хранил молчание и погрузился в глубокомысленное тыканье стилом в экран какого-то здорового наладонника.

Машина остановилась, видимо на светофоре. Я по-прежнему безучастно разглядывал людей на остановке, машины с песком, надпись «Цемент, брус, вагонка», как вдруг неожиданно для себя спросил:

- Борис, а как называется тот стиль, которым ваши этого… Сергея положили? Ну, я имею в виду, это ж точно не карате?

- Рукопашный бой, - коротко ответил Борис. Прозвучало же это как «крав мага».

Я опешил в недоумении. Видимо, у меня было очень тупое лицо, потому что Борис откровенно заухмылялся, глядя на меня.

- Да, Слава, да. Мы с тобой уже полчаса говорим на иврите. А ты только заметил, да? Помнишь, что я тебе говорил относительно твоих возможностей? Ты был в отключке, и два с половиной часа учил язык. Скажем так, слушал курс разговорного иврита в наушниках. Это в каком-то смысле и проверка была тоже, и ты ее прошел. Тебе сначала внедрили грамматику, она у нашего языка очень хорошо, так сказать, алгоритмизируется, а потом лексику в объеме пары сотен корней. Результат видишь сам: теперь это твой второй, если не первый родной язык. Но ты бы, конечно, не смог воспринять язык Торы, если бы не был подсознательно готов к этому. И это, кстати, еще одна из причин, по которым ты, во-первых, все еще жив, а во-вторых - летишь со мной на Святую Землю.

Я обалдело хлопал глазами. Вот такого я совсем не ожидал.

- Но почему?… как? - вопросы роились в моей голове, и сознание было не в силах выхватить наиболее важный.

- Я подскажу тебе, - подал голос Борис, - вспомни, кто твой отец.

Надо сказать, что отца своего я не знал с рождения, мама предпочитала не распространяться и прекращала всякие разговоры на эту тему, а у бабушки на глаза наворачивались слезы, когда я ее про это спрашивал. В принципе, из этого я заключил, что мой отец, видимо, погиб и удовлетворился этим объяснением. Стало быть, "вспомнить" я точно не мог.

- И кто же был мой отец? - тупо спросил я.

- Да так… в общем-то, 100% еврей.

- И что, меня это делает евреем?

- С точки зрения религиозных консерваторов - да, ведь твоя бабушка была еврейка, а, стало быть, и ты - тоже еврей, - подытожил Борис.

Так, понятно. Теперь и я еврей. С моей-то рязанской рожей, ага. Кому скажи. Ну ладно, с этим потом разберемся, поехали дальше.

- Ну ладно, а Армен-то этот - это кто? И Сергей…

- Сергей, как я тебе уже сказал - голем по-нашему, а на их языке… «нахеррафтан», что ли, это примерно «не дошедший», в смысле - до башни. У них, у парсов, мертвых не хоронят, а кладут на вершину специальной башни, чтобы их птицы расклевывали. Ну вот, некоторые до башни, скажем так, «не доходят». Наш голем - это ожившая глина, а их - нежить, живой труп, но суть дела не меняется: было мертвое - стало живое.

- Так это получается, Армен трупы оживлять умеет?

- Нет, - поморщился Борис, - куда ему. Он так, мелкий шарлатан, гипнотизер на подхвате. Вот хозяева его - серьезные персонажи, да. Именно поэтому мы решили тебя вытаскивать как можно быстрее, потому что если бы ты попал в руки действительно сведущего человека с их стороны… мы бы с тобой сейчас не разговаривали, или уж, как минимум, ты бы не смог больше сказать что-то осмысленное.

Борис замолчал и снова уткнулся в свой наладонник. На меня в который уже раз накатила усталость, и я не заметил, как задремал. Слава богу, на этот раз сны не беспокоили меня.

Проснулся я от легкого потряхивания за плечо.

- Мы почти приехали, - раздался мягкий голос, в глубине которого пряталась снисходительная насмешка. Я моргнул пару раз, потянулся и посмотрел в окно: оказывается, наш микроавтобус уже зарулил на пандус перед терминалом аэропорта. Борис привстал и с легким шумом откатил в сторону дверь машины. Я вышел на яркий свет и невольно прикрыл рукой глаза: времени было, наверное, часа два дня, вон, как солнце жарит.

Я секунду помедлил, привыкая к свету, а Борис уже нетерпеливо махал мне рукой из разъехавшихся в разные стороны стеклянных дверей: давай, мол, не тормози.

Вещей у меня с собой не было. Рюкзак остался на неизвестной мне даче, где я провел ночь. Да в нем, в принципе, и не было ничего особо ценного. В кармане джинсов осталось немного денег - вот и все мое богатство.

Борис подождал меня в дверях, и мы вместе прошли в прохладный зал ожидания аэропорта.

Я никогда не летал за рубеж и не представлял, как выглядит настоящая заграница. Разве что очевидная лажа в советских фильмах типа «Бармен из Золотого Якоря», или «Тасс уполномочен заявить» или еще каких-то сагах о бескомпромиссной борьбе храбрых особистов против вражеских шпионов. Когда по сюжету возникали гнездилища разврата в виде заведений, где бармены имели рожи комсомольских работников, а потасканные актрисы силятся изобразить путан. Так вот, зал Шереметьево-2 был не такой заграницей. В моем понимании заграница выглядела именно так: объявления на английском, указатели, цветные мониторы, стекло и хром. Красиво!

Борис тем временем, не говоря ни слова, тянул меня к какой-то лестнице. Мы поднялись по ней, и я увидел на распахнувшейся перед нами двери «VIP lounge».

Невысокие кожаные диваны, громадный телевизор, прохладный воздух, полное отсутствие других пассажиров и заботливо поставленная кем-то для меня чашка ароматного кофе… со сливками. Эх, хорошо быть королем! Знать бы только, чем придется расплачиваться за доброту, да за ласку.

Я плюхнулся на диван и с удовольствием отхлебнул из чашки, а Борис сел напротив меня.

- Борис, скажи-ка, - я решил задать довольно давно пришедший в голову вопрос, - а как я вылечу из страны? У меня же ни паспорта, ничего.

- Это как же так, «ни паспорта»? Ай-яй-яй, - укоризненно сказал Борис и, покопавшись во внутреннем кармане пиджака, протянул мне красную книжицу.

Оп- па. Загранпаспорт. Фотография моя… фамилия… моя! Вот это да. Не знаю я, что это за Борис, но возможности у него и правда очень и очень большие. Из глубины живота, из самых кишок, к голове и сердцу потянулись липкие холодные ниточки: ох, как же мне все это не нравится.

- Борис, а скажи-ка… а если я не захочу лететь?

Борис недоуменно вздернул брови.

- Не захочешь? Ну, тогда ты труп.

- Это почему это?

- Ну а как же! - с фальшивой искренностью улыбнулся мне Борис, - во-первых, на тебе же два, нет, три… ой, ЧЕТЫРЕ убийства! Менты с радостью примут тебя в свои объятия, не забывай про это. Ну, и во-вторых, я отчего-то совершенно уверен в том, что хозяева Армена очень хотели бы с тобой пообщаться. И мне как-то не вполне ясно, что из этого лучше выбрать… а возможно, что и выбирать-то не придется - сначала одно, а потом сразу и второе, хе-хе.

Было совершенно очевидно, что Борис блефует. Нет, не сдаст он меня никаким ментам, уж если он мне паспорт каким-то образом выправил, то уж понятно, что не сдаст, и Армену никакому тем более. Я ему очень нужен.

Настроение все еще пульсировало волнами от безразличия к своей судьбе до яростной ненависти, и сейчас меня снова качнуло в озлобленность. Сколько можно мотаться как дерьмо в проруби между какими-то там противоборствующими сторонами - и все это совершенно непонятно из-за чего!

- Знаешь что, дорогой! Давай так: ты мне вот прямо сейчас излагаешь все как есть, и зачем я тебе нужен, и кто ты есть и куда мы летим. Если говоришь правду, - а я каким-то чутьем понимал, что сейчас с уверенностью определю, врет мне этот сукин сын или нет, - хрен с ним, я с тобой лечу. Но вот если ты мне соврешь, хера с два ты меня удержишь без ниндзей твоих.

Борис некоторое время буравил меня взглядом. Было видно, что ему очень хочется видеть меня тупым и сговорчивым, и эта молчанка взбесила меня окончательно. Я вскочил и быстрым шагом ломанулся к выходу.

- Слава, постой… пожалуйста.

Так- так, а мы, оказывается, тоже не железные. Ладно, послушаем, что нам тут расскажут. Этот раунд за мной.

Я вернулся и сел в скрипнувший кожей диван напротив Бориса. Тот помолчал пару секунд, поджав и без того тонкие губы, и начал говорить.

- Слава. Ты действительно нужен мне, то есть, конечно, не лично мне - нашей организации. Поверь, если бы было нужно, мы бы провезли тебя в грузовом контейнере в виде спящей тушки или еще как-нибудь, но мне хочется, чтобы ты сделал сознательный выбор. Это важно. Да, я должен извиниться перед тобой за то, что держал тебя в неведении. Ты имеешь право знать. Но, с другой стороны, то, что я тебе сейчас расскажу, знает очень небольшое количество людей в мире. Именно поэтому у тебя не будет шансов вернуться к прежней жизни. То есть, ты мало того можешь выбрать - полететь или остаться, ты еще либо выбираешь счастливое неведение и относительную свободу, либо… обретаешь знания и не можешь вернуться назад.

Я видел перед собой спокойного человека, который принял решение, и теперь будет следовать ему, как бы не повернулась ситуация.

- Борис, скажи, а ведь если я откажусь лететь - ты ведь наверняка как-то подстраховался, правда?

Борис моргнул и ответил просто:

- Безусловно. В нашей игре ставки высоки, нельзя допускать промахов и осечек. Съедят-с.

- Хорошо, - вздохнул я, - ну хоть теперь ты признался, что на самом-то деле у меня нет выбора. Ладно. Попал - значит, попал до конца. Валяй, рассказывай. Мне, похоже, все одно терять нечего.

- С чего начинать?

- С начала, Боря.

Борис вздохнул.

- Не называй меня Борей, ладно? Борис еще туда-сюда…

- Окей, договорились. Ну, давай, излагай.

- Значит, смотри… ты вообще хоть чего-то знаешь из иудаизма? Ну, Тора там, Ветхий Завет, Каббала…

- Ну, слышал что-то, да.

- Уже хорошо. А про Стену плача знаешь?

- Ну, видел по ящику как-то. Там еще такие, в шляпах с пейсами об нее лбами бьются.

Бориса передернуло.

- Это хасиды, иудеи-ортодоксы. И они не бьются, а оплакивают. Эта стена, хаКотель хаМаарави - единственное, что осталось от Второго иудейского храма. Первый был построен Соломоном и разрушен вавилонянами, конкретно - Навуходоносором, второй построен царем Иродом Первым, великим правителем и зодчим, и разрушен римлянами.

- Чего-то ты издалека заходишь…

- А ближе не получится, - огрызнулся Борис, - сам захотел все узнать, вот теперь сиди и не перебивай. Нам до самолета еще полтора с лишним часа сидеть, торопиться некуда.

Он помолчал и продолжил:

- Так вот. Второй храм был разрушен и никогда не восстанавливался больше. Даже когда появился Израиль, Третье царство иудейское, Храм не был восстановлен. Неважно, на самом деле, в чем проблема, главное - его нет. Соответственно, мы считаем, что без Храма Царство не устоит. То есть Израиль без Храма хрупок и уязвим. Наша цель - построить Третий храм. Но надо понимать, что Храм - это не просто дом из камня, а вместилище Бога. Мы, «общество Третьего храма», считаем, что дом может превратиться во вместилище бога с помощью Ключа От Всего Сущего. Мы его называем просто Ключ, кто в теме, тот понимает, о чем речь. Вся проблема в том, что никто не знает, что это за ключ. Он, в принципе, может иметь любую форму, быть чем угодно…

- Ну а я-то тут при чем? - озадаченно спросил я.

- А! Бинго, как говорят американцы. Правильный вопрос. Со всей однозначностью известно, что Ключ существует между двух миров, нашим, материальным, и духовным. То есть… это с очень большой вероятностью что-то живое и сознательное. Например, человек, - медленно договорил Борис.

- И я, получается, и есть такой ключ?… Но как, что, чем это я отличаюсь от любого другого человека, почему я?!

- А ты не единственный такой, что ты думаешь, - Борис откинулся на спинку своего дивана, - не-не-не, ты не избранный никакой. Вернее, избранный, конечно, но не единственный, это уж точно. Могу тебе сказать, что предшественник твой решил, что груз этот ему не под силу.

- А кто это был?

Вместо ответа Борис достал из кармана пачку сигарет, достал одну и прикурил. Надо же, а я думал, что по их вере курить западло.

- Ты не поверишь, - сказал он, драматически выдыхая дым вверх и прищурился. Выдержал театральную паузу и закончил фразу:

- Он был из Ленинграда, и звали его… Виктор Цой.

- ЧЕГО-ЧЕГО?! - я аж поперхнулся.

- Тово-тово! - передразнил меня Борис, - я тебе говорю, Виктор Цой. И разбился он как раз потому, что не смог вынести, так сказать, груз ответственности. Может быть, помнишь, у него даже песня на эту тему есть. Как там… «но кто-то должен стать дверью, а кто-то замком, а кто-то ключом от замка». Понял, да? КЛЮ-ЧОМ.

- Блин, да он совсем другое имел в виду…

- Тебе-то откуда знать, что он имел в виду, а? Я тебе говорю, он был духовный человек. Он так же, как и ты, встал на Путь…

В голове у меня зазвонили на разные лады тревожные колокольчики. «Встал на Путь», говоришь… так-так… где-то я это уже слышал.

- … встал на Путь, но не смог дойти до того конца, который был ему уготован. Ну, в общем, тот же, который уготован и тебе, если ты, конечно, не решишь с него сойти… а сделать это после того, что ты узнал, несколько затруднительно.

Блин, все смешалось в доме Облонских. Еще и старика Цоя приплел. А может, он мне просто мозг выносит?… Нет. Не выносит, я чувствовал это. Не врет Барух аль Рашид. Вот же какие чудеса бывают. О! Кстати, вот забавная идея!… Я криво улыбнулся и хихикнул как идиот. Похоже, я нашел в его рассуждениях косяк.

- Слава, я понимаю, тебе может показаться, что я тебе всякую чушь рассказываю, у тебя просто это на лице написано, - торопливо добавил Борис, заметив, но не вполне верно истолковав мою гримасу, - слушай дальше…

- Погоди-ка, Борис, сказал я, с трудом подавляя истерических смех, - а Цой что, тоже еврей, что ли? А? Жид косоглазый, да? - я все-таки не выдержал и заржал в голос, с удовольствием заметив, как Бориса передернуло от слова «жид».

Отсмеявшись, я почувствовал себя обессиленным и опустошенным. Борис молча наблюдал за мной.

- Поржал? Молодец. Смешно ему. Дальше будешь слушать или опять веселиться собираешься? - сказал он с ледяным спокойствием.

- Извини… не сдержался, уж больно смешно показалось, - глотая остатки смеха проговорил я.

- Н-да. Ну так вот. Нет, не еврей, конечно. Но это, как ты мог бы и сам догадаться, вовсе не главное условие. Можно подумать, ты такой умный и красивый сам по себе, или из-за отца, которого ты не видел никогда, а вовсе не потому, что одну интересную тетрадочку изучил…

Вот тут у меня не то, что охоту смеяться отбило - дар речи пропал. Я сидел и тупо открывал и закрывал рот, как рыба на суше. Ну, это уже вообще ни в какие ворота… откуда он знает, что я никогда не видел отца… хотя да, это ерунда, он уже говорил… учил матчасть, но откуда, откуда он знает про тетрадь?!

Борис смотрел на меня с совершенно неприкрытым мстительным удовлетворением.

- Что, не ожидал? О, сколько нам открытий чудных, нда-с. Это, чтоб ты знал, одна из основных сторон нашей работы. Мы расставляем на пути людей, потенциально могущих стать Ключами, некоторые крючки, которые подцепляют пытливый ум и уводят его туда, где человек наконец-то обретает свое предназначение и встает на свой Путь. Мы ведем достаточно обширную картотеку кандидатов по всему миру, но - можешь снова мне не варить, конечно - Россия наше приоритетное направление. Именно здесь мы находим Ключи чаще всего.

- Борис - вытолкнул я непослушным языком слова, - а почему тут?

- Потому что, дорогой мой Вячеслав, Россия - это не Восток и не Запад. Она все время висит между двумя цивилизациями, склоняясь то в одну, то в другую сторону, от европейской монархии к азиатской деспотии и обратно. Она вся - как Ключ, висящий меж миров. И поэтому именно здесь много людей-Ключей. И, кстати, открою тебе еще один секрет: люди-Ключи обычно представляют собой метисов. Ну, то есть когда отец из одного мира, а мать из другого. Вот как у тебя. Так что ты в наше поле зрения попал довольно быстро. Мы присматривали за тобой, а когда обнаружили у тебя интерес к познанию духовного мира (ты же интересовался примитивными религиями и культами, кажется?), решили чуть-чуть тебя подтолкнуть. Единственное, чего мы не ожидали - так это столь быстрого и сильного эффекта.

Борис прикурил новую сигарету, и я с удивлением обнаружил перед ним пепельницу, полную бычков. Он что, одну за одной курит, что ли?

На лице Бориса шевельнулись желваки.

- Ты знаешь, что тебе снится, Слава?

- Вы и во сны мои залезли - безнадежно-утвердительно произнес я.

- Залезешь тут, - проворчал Борис, - от твоих снов основы мироздания лихорадит. Ты ведь на самую вершину дерева сфирот попал, как на лифте. Люди годами, да что годами - десятилетиями, маленькими шажочками приближаются к Богу - и на тебе. Без роду, без племени, с непонятной чистоты кровью, без знаний вообще! - а проскочил…

Я сидел, слушал Бориса и в голове у меня наконец-то собирался развесистый многомерный пазл, который я все никак не мог сложить до сих пор. Теперь я прозревал и понимал причинно-следственные связи, которые до сих пор оставались скрытыми от меня. И теперь я понимал и чувствовал, какой вопрос должен задать.

- Барух!

Мой собеседник аж подпрыгнул от того, насколько громко я произнес его настоящее имя… хотя настоящее ли? Ну да неважно.

- Барух, скажи - что это за черная башня, растущая вверх?

Как только я задал вопрос, я физически ощутил холод и по коже услужливо побежали неприятные мурашки. На мгновение мне показалось… я почувствовал это всей кожей, каждой клеточкой тела и каждым закоулком сознания. Что-то холодно и внимательно разглядывало меня из запредельной пустоты. Что-то очень недоброе. И оно чего-то ждало.

Борис, и без того невеселый, помрачнел еще больше.

- Я, Слава, не знаю. Честное слово не знаю. Но зато я знаю того, кто поможет тебе выяснить это. Мы, собственно, к нему и летим.

- Пассажирам рейса…мнэмнэ авиакомпании Эль Аль просьба пройти в зону паспортного контроля, повторяю, пассажирам рейса…

- О, это нас, - Борис поднялся с кресла и жестом предложил мне последовать его примеру.

Да, хорошо быть королем! Когда у тебя бизнес-класс, то и вход в самолет у тебя отдельный, и салон лучше, и, кажется, даже стюардессы симпатичнее. Хотя, возможно, у нас в салоне они просто чаще улыбались. Перед взлетом нам предложили выпить - и я не отказался. Все-таки воздух как среда обитания для человека чужд, и переход между землей и воздухом сопряжен для меня с неприятными ощущениями. Однако 100 граммов Джемесона и пара вкуснейших бутербродов кого угодно примирят с далеко не идеальной окружающей действительностью. Я относительно спокойно перенес взлет, расслабился в широком кресле и не заметил, как уснул.

Я стоял у Ее подножия. Вправо и влево, насколько хватало глаз, уходила отвесная стена, теряющаяся в серой выси. Бугристая матовая поверхность шевелилась: за полупрозрачными, сочащимися желтоватой слизью стенами, ворочались аспидно-черные, чуть поблескивающие амебы. Они были плотно прижаты друг к другу, им было тесно, они толкали и вязко обтекали друг друга. Некоторые имели зеленоватые или желтоватые включения, которые самостоятельно перетекали в их студенистом теле, некоторые отсвечивали тусклой радугой. Вся стена неспешно ворочалась без определенного ритма; похожим образом в куче органических отходов копошатся белые жирные черви. Если присмотреться, можно было увидеть, как более крупные амебы, хищно замирая перед атакой, время от времени проглатывали более мелких, и те какое-то время виднелись сквозь студенистую тушу, а затем растворялись без следа.

Под моими ногами была похожая по структуре поверхность, но твердая как стекло и недвижимая. Застывшие темные наплывы образовывали бесконечную равнину. Рельеф был практически ровным, исключая вспухавшие кое-где более крупные обсидиановые выросты, облизанные временем до зеркальной глади.

Тем временем за стеной что-то начало происходить. У беспорядочных движений миллионов амеб появился некий общий ритм в движениях. Сначала он охватил более крупных, затем распространился на остальных. Ритм этот был возвратно-поступательным, с неуловимо-пошлыми модуляциями и вихляниями, но все же направленным вверх. Постепенно вся стена начала вспучиваться крупными округлыми осклизлостями под напором их соединенных усилий. Движение амеб породило волнообразные сокращения стены, подобно перистальтике кишечника, передвигающего в себе полупереваренные массы пищи. Так амебы начали двигаться наверх, сначала медленно, затем, поддаваясь колебаниям, все быстрее и быстрее.

Через долю секунды мир вздрогнул, и поток черных тел хлынул вверх с удесятеренной мощью и глухим, до того неслышимым ревом. Сквозь непробиваемую оболочку была видна однородная скользкая масса, мчащаяся куда-то в теряющуюся в сером небе высоту.

Сколько я простоял так, бездумно наблюдая за стеной… не знаю. И вдруг оказалось, что я уже не стою рядом с исполинской тушей стены, а вишу где-то очень высоко над поверхностью, настолько высоко, что не вижу отдельных стеклянных натеков на поверхности земли, если, конечно, это была земля. Прямо передо мной, вдалеке маячила тонкая темная лента, которая, изгибаясь, соединяла небо и землю. Я всматривался в эту ленту, силясь разглядеть хоть какие-то подробности, как вдруг меня со страшной скоростью понесло вперед. Я мчался сквозь разреженный воздух, и почти не успел удивиться тому, что мне совершенно не режет ветром глаза, как лента, маячившая впереди вьющейся змеей, мгновенно выросла до бесконечной стены, и я со всей силой ударился о ее глянцевую скользкую поверхность.

Остановка во времени

Москва, 1941.

Нервная тишина - это когда в каждой секунде, в каждом миге времени, остановившегося в судорожном желании оттянуть наступление какого-то события, спрессовываются обрывки тысяч мыслей, и электрическое гудение тянущихся на разрыв нервов переполняет сознание. Не так важно кто именно стоит на распутье, ты или кто-то другой в твоем присутствии: все равно это напряжение ощущается всей кожей. Нервная тишина - это почти всегда затишье перед принятием важного решения.

Каждому знакомо ощущение ученика, не выучившего урок, когда учитель произносит фразу «к доске пойдет…» и, раздумывая, выбирает из классного журнала фамилию. А ты, раздолбай, вчера целый вечер играл в хоккей с приятелями, или клеил сложную модель самолета, которую ты подсмотрел в «Технике-Молодежи», в общем - неважно, как ты провел время, главное, что не выучил урок. А тема такая сложная, и мама обещала сводить в парк аттракционов, если закончишь четверть без троек, и получать пару сейчас ох как не хочется, а урок ведь не выучен и, если вызовут, пара будет со всей возможной однозначностью… И так хочется увидеть, над какой частью списка учеников гуляет в раздумьях учительский карандаш в классном журнале, чтобы знать, далеко ли от тебя неумолимая судьба, повезет ли сегодня или нет, и так страшно на самом деле следить за его движением: а вдруг он остановится на мне?…

Примерно такая нервная тишина напряженными комками растеклась по комнатам Большого кремлевского дворца. Здесь, правда, никто никого к доске вызывать не собирался, и ценой вопроса была вовсе не двойка в журнале, а кровь и смерть тысяч и тысяч солдат и, возможно, само существование великой страны. Еще вчера здесь работало много людей, сегодня не осталось почти никого, и в воздухе повисла вязкая гулкая пустота. Можно было пройти несколько коридоров и не встретить ни души, кроме застывших по стойке "смирно" стражей. Люди ушли и забрали с собой стрекот телеграфов, гул голосов, звук сотен шагов сапог и ботинок, шуршание бумаг, телефонные звонки и всю ту обстановку, которая свойственна Ставке Верховного главнокомандования.

В одной из дальних комнат, за длинным столом заседаний, покрытым зеленым сукном, сидел человек в военном френче. Одна рука его была заметно суше другой, и изъеденное оспинами лицо пряталось в ладонях, которыми человек подпирал свой лоб. Некоторое время он не шевелился, затем плавным движением опустил руки на стол, сцепив ладони в замок, и, выпрямив усталую спину, поднял голову вертикально.

Сталин прекрасно знал, что почти проиграл войну, и от этого кипела в бессильной злобе на самого себя горячая грузинская кровь. Немецкие войска стояли под самой Москвой, преодолев тысячи километров за какие-то месяцы, и не было сейчас никакой силы, способной остановить их. Именно поэтому в глубоких подземельях стоял полностью подготовленный к отбытию поезд метро, который мог за считанные минуты вывезти Генерального Секретаря за пределы бьющейся в панике Москвы. На конечной станции секретной подземной ветки стояла небольшая колонна легковых машин, готовых сорваться и исчезнуть в причудливой сети подмосковных дорог для того, чтобы возникнуть снова у небольшого военного аэродрома. Там был готов к вылету самолет и несколько истребителей находились в постоянной готовности сопровождать вождя в резервную Ставку, откуда он мог бы нанести ответный удар.

Сталин знал это и был спокоен за свою жизнь, но бежать сейчас он не мог. Перенос Ставки Верховного Главнокомандования ровным счетом ничего не означал. Это лишь продлевало агонию, никаких шансов не то что на победу, а хотя бы на организацию достойного отпора не просматривалось: сибирские дивизии, спешно переводимые с Дальнего Востока, застряли где-то в бескрайних просторах Южного Урала на запруженных узловых станциях. Казалось, думал Иосиф Виссарионович, что чья-то злая воля давит на истекающую кровью страну. Где-то он допустил ошибку… где-то не рассчитал, где-то принял неверное решение… и именно поэтому он сейчас сидел в своем рабочем кабинете и ждал гостей.

Неслышно ступая, вошел личный секретарь. Подошел, забрал со стола холодный, успевший подернуться пленкой чай и аккуратно поставил на его место новый стакан со свежезаваренным. Затем на мгновение задержался, оценив состояние своего руководителя, поставил холодный чай на угол стола, прошел в комнату отдыха и через минуту вышел обратно с бутылкой армянского коньяка. Налил в горячий чай две чайных ложки, закрыл бутылку, унес, и, так же неслышно ступая, исчез за чуть шелохнувшейся тяжелой дверью.

Все это время Сталин сидел недвижимо, но в голове его роились самые разнообразные мысли, от возможных, самых фантастических вариантов выхода из кризиса, до обрывков воспоминаний и темных теней прошлого. Много, очень много людей было ликвидировано по его приказу, и многие из них умерли очень нехорошей смертью. Долгой, мучительной и изощренной, о да. Они это заслужили. Они претендовали на его место, на его славу и заслуги. И сейчас, в этой нервной тишине, Сталин физически ощущал холодные острые крючья, тянущие его разум в первобытный страх и безотчетную панику. Он совершенно искренне боялся, боялся того, что не сможет поправить содеянное. Нет, конечно, он не собирался горевать об убитых соперниках. Но он чувствовал, что с уходом некоторых из них он постепенно утрачивал, упускал что-то важное. Что-то такое, отсутствие чего привело его к этой ситуации, когда пасмурным октябрьским утром он вдруг особенно четко осознал, что все уже почти кончено. И тогда он отдал приказ срочно доставить к нему нескольких человек из тех, чьи фамилии значились в списках врагов народа, но вина которых была не слишком велика (или, сказать по правде, тех, в ком Сталин почти не видел соперников). Их не расстреляли сразу и не пытали каленым железом в застенках, пытаясь выбить ложные показания. Их просто несколько раз избили, и те, подписав нужные бумаги, отправились в свое последнее путешествие по стране, которую сами с песнями и шутками строили на костях многомиллионной трудовой армии.

В коридоре раздался неясный приглушенный шум, дверь неслышно открылась и в зал заседаний вошла небольшая процессия. Возглавлял ее начальник личной охраны с револьвером в руке, и Сталин, внутренне поморщившись, вновь отметил его непреодолимую страсть к позерству.

- Вот… привели троцкистов, Иосиф Виссарионович! - выдохнул запыхавшийся Власик и, сдвинув на затылок фуражку, вытер вспотевший лоб.

За широкой спиной начальника охраны маячило несколько его подчиненных, крепких проверенных ребят, которые, не обладая высоким интеллектом, могли за пару секунд навскидку разнести выстрелами штатного оружия несколько внезапно выскакивающих мишеней. За это, собственно, они и ценились. Среди них разительно выделялось несколько изможденных людей, одетых кто в ватник, кто в изгвазданное пальто. Это и были те люди, которых ждал Сталин. Последняя надежда.

- Уууу, вражины, - повернулся к пленникам начальник охраны и замахнулся на них пистолетом. Те, как по команде, судорожно напряглись, втянули тощие шеи в плечи, сжались в ожидании удара. Совершенно ясно, что все они были неоднократно биты и прекрасно усвоили правила поведения.

- Спасибо. И оставьте нас, - спокойно сказал Сталин.

- То есть как это «оставить»? - с недоумением проговорил Власик, - оставить вас с этими? Наедине? - он снова махнул пистолетом в сторону конвоируемых.

- Наедине, - столь же спокойно подтвердил Сталин.

Начальник охраны прекрасно знал, что с Верховным лучше не спорить… и все же он сейчас получил очень странный приказ. Никогда до сих пор он не мог помыслить, чтобы Иосиф Виссарионович по своей воле захотел остаться наедине с явными врагами народа. О чем с ними вообще можно разговаривать? И зачем он приказал найти их? Одного вон вообще чуть не из-под Магадана пришлось выдергивать… уж пусть бы дохли себе в лагерях. Но мудрому и любимому народом вождю, конечно, виднее.

- Ну… Так точно. Бойцы? За мной! - скомандовал Власик, и телохранители вышли за дверь, оставив за собой запах кожи, пота и дешевого одеколона. Вот последний раз мелькнуло в закрывающейся двери недоумевающее лицо начальника охраны, и снова тяжелая створка наглухо замкнула зал заседаний.

Несколько секунд повисшего в воздухе гудящего напряжения первым преодолел хозяин кабинета.

- Садитесь, товарищи.

Гости остались недвижимы. Они напрочь отвыкли от такого обращения, и разум отказывался его принимать. За последние месяцы им стали гораздо привычнее лай сторожевых псов, крики боли и команды охраны.

- Садитесь, товарищи, прошу вас. У нас не так много времени, - снова сказал Сталин, - и здесь бывшие интеллигентные люди осторожно подошли к столу и, не веря происходящему, стали отодвигать накрытые полотняными чехлами стулья и аккуратно присаживаться. Во всех их движениях чувствовалась глубокая неуверенность и внутренняя готовность в любой момент получить удар приклада.

Выждав, пока все рассядутся, Сталин начал говорить, спокойно и с небольшими паузами между предложениями:

- Товарищи. Как вы наверняка знаете, наша страна воюет с немецко-фашистскими захватчиками. И, как вы также знаете, воюет не очень успешно. Сейчас враг находится в непосредственной близости от Москвы. Буду откровенен с вами: остановить нам его не под силу. Мы не успеваем подтянуть резервы. Город будет взят немцами в ближайшие дни, если не часы.

Сталин отпил остывший чай. Звякнул серебряный подстаканник. Один из гостей шевельнулся, поудобнее устраивая избитое тело на жестком стуле.

Иосиф Виссарионович обвел съежившихся людей немигающим взглядом.

- Мне известно, что в СовНарКоме существовал некий тайный кружок. Руководителем его в свое время был Троцкий, а затем, когда партия изгнала его из своих рядов, его место заняли вы…

Взгляд вождя уперся во вздрогнувшего и судорожно пошевелившего ногами тщедушного небритого человечка.

- Да, вы, Наум Моисеевич. Вы прекрасно умудрялись совмещать работу в Наркомате тяжелой промышленности со своими… посиделками. Можете не отпираться, сейчас все равно не это имеет значение. Итак, товарищи. Я хочу знать все о вашей деятельности. Не стоит ничего скрывать, вашим цеховым законам все равно остается жить лишь до конца ваших жизней. А жизнь ваша закончится либо очень скоро, либо… либо не очень скоро. Я гарантирую вам свободу и определенную поддержку в обмен на вашу помощь, если эта помощь на самом деле будет весомой. Даю слово.

Тот, кого Сталин назвал Наумом Моисеевичем, пошевелился и кашлянул. Видимо, он рассчитывал просто прочистить горло, но вместо этого зашелся в приступе тяжелого кашля.

В тишине зала, в центре осажденной врагами Москвы, несколько людей оторопело слушали захлебывающийся, лающий кашель, выгибавший тело человечка судорожными волнами.

Спустя минуту, человечек совладал, наконец, с собой и хриплым, простуженным голосом начал выталкивать из себя слова.

- Товарищ Сталин… Иосиф Виссарионович… - проговорил Наум, пробуя на язык забытое словосочетание.

Сталин в свойственной ему манере спокойно слушал.

- Что вы хотите узнать, Иосиф Виссарионович?

Сталин помолчал, разглядывая стоящий перед ним чай, и вдруг внезапно поднял глаза на Гольдфарба.

- Я хочу знать, Наум Моисеевич, могут ли силы, с которыми вы пытались взаимодействовать, как-то нам помочь?

Наум отпрянул, подпрыгнув на стуле.

- Откуда… - пролепетал он, - откуда… как…

- Что же вы думаете, товарищ Гольдфарб, у нас не умеют спрашивать как следует? - усмехнулся в усы Генералиссимус, - вот, ваш коллега, товарищ Цескин, нашим следователям очень много всего изложил… Те ему, правда, не очень поверили, зато поверил я.

Цескин, и без того забитый, теперь и вовсе был готов провалиться сквозь землю, когда на него с насмешкой смотрел Сталин и со жгучей ненавистью - Гольдфарб.

- Да вы не волнуйтесь, Наум Моисеевич. Его слова подтвердили почти все… кроме вас, конечно. Но вы же понимаете, ваше упорство, заслуживающее лучшего применения, не имело решающего значения.

Гольдфарб обмяк, как будто из него выдернули стержень, и несколько мгновений собирался с мыслями. Сталин тем временем внимательно смотрел на людей, задерживая на каждом из них свой знаменитый неподвижный взгляд, пробиравший до печенок даже боевых офицеров.

- Хорошо, Иосиф… Виссарионович. Не знаю, смогу ли я… сможем ли мы помочь в данной ситуации, но, учитывая данное вами слово…

Сталин внутренне вскипел. Вот же жидовская натура! Его из лагеря выдернули, отмыли, покормили хоть как-то, а эта скотина троцкистская уже меня на слове ловит!… Ну ладно, дай срок… слово я сдержу, но уж если я тебя и все ваше отродье поймаю на чем-то… а я ведь поймаю…

Гольдфарб тем временем продолжал:

- Я постараюсь быть кратким, насколько это возможно. Когда мы совершали революцию, мы, идн, хотели построить коммунизм, настоящее общество равных между собой людей, каждый из которых заботится только о других, в то время как все остальные заботятся о нем. Это один из основополагающих принципов Каббалы, великой книги, в которой есть ответы на все вопросы, и, пользуясь которой, посвященный человек в состоянии узнать прошлое и даже предвидеть будущее. Так вот… простите, я могу попросить воды?

Как настоящий восточный деспот, Сталин прекрасно понимал важность совместной трапезы для установления контакта между людьми, и именно поэтому редко лично угощал людей, с которыми не собирался в дальнейшем иметь никаких дел. Это касалось любой трапезы, даже стакана воды. Тем не менее, сейчас он молча нажал на кнопку. Через мгновение в двери показался секретарь, за спиной которого просматривались охранники. Сталин с удовлетворением отметил их выслугу, а вслух сказал:

- Принесите, пожалуйста, воды.

Промочив горло (как же отвратительно он сглатывает, как мерзко движется его кадык, подумал Сталин), Гольдфарб продолжил:

- Да, так вот… Наши посвященные ребе предвидели какую-то не вполне ясную угрозу. Угрозу для всего нашего народа, которая придет одновременно с юга и с севера. Именно поэтому мы не смогли понять, что это будет до той самой поры, пока эта угроза не стала явной, очевидной… и, увы, практически неодолимой. Я сейчас говорю о новой немецкой религии, соединившей в себе руны и веды, север и юг. Возможно, вам будет интересно знать, например, что Гитлер преследует цыган именно потому, что они, цыгане, и есть настоящие арийцы, а вовсе не белобрысые потомки лангобардов…

- Ну, а евреи-то тут причем? - спросил Сталин. Гольдфарб вздохнул.

- А евреи, точнее сказать, иудеи, Иосиф Виссарионович, это единственная сила, которая может остановить их. Вернее, конечно, не остановить полностью, но хотя бы помешать…

- Как же это возможно? Ведь и среди немецких промышленников, и в руководстве Рейха есть евреи, - с недоумением возразил Сталин.

- Как во всяком народе, у нас есть свои предатели, меняющие теплые сортиры на участие в судьбе своего народа, - отстраненно заметил Гольдфарб и продолжил свой рассказ:

- Может быть, вам будет непросто понять, Иосиф Виссарионович, но, грубо говоря, существует два мира. Один наш, материальный… а второй - духовный. Там вера людей обретает силу, там вершатся судьбы народов и отдельных людей. Там находятся существа, которых мы называем демонами и богами, но которые столь же реальны в своем мире, как и мы с вами, просто они имеют тысячи форм и лиц. Но не в этом суть. Мы строили коммунизм, увлеченно уничтожая то, что нам могло помешать. Мы испепеляли все то, что противостояло нашим усилиям в духовном мире. Расстреливали и топили белых офицеров, рубили священников, уничтожали простых русских крестьян, помещиков и дворян… неужели вы думаете, что это была гражданская война и простое обескровливание противника? О нет, мы чистили духовный мир от их застарелой и косной веры. А теперь немецкие маги чистят духовный мир от нас.

- Mihi vindicta [1] , - угрюмо проговорил Сталин.

- И еgo retribuam. Возможно, возможно, - возразил Гольдфарб, - но, я думаю, Вас сейчас интересует не столько теория, сколько сугубо практический аспект нашей деятельности. Если говорить прямо, сможем ли мы противопоставить немцам что-то в духовном мире, сможем ли хотя бы удержать тот поток силы, которым они пробили наш щит, столь ослабленный вашими заботами.

Гольдфарб говорил со все возраставшей горячностью и не заметил своей резкости в отношении вождя, а тот поставил очередную бесчисленную галочку в своем уме, полном действительных и мнимых вражеских интриг, заговоров и расстрельных списков.

- Так вот, я почти уверен, что мы раздавлены - с некоторым злобным удовольствием констатировал Гольдфарб, - нас, во-первых, очень мало, а во-вторых, упущено время. Все, финита ля комедия.

Сталин сузил глаза:

- И что? Совсем ничего нельзя сделать?

Повисла пауза. Не было слышно ни звука. Никто не шевелился, и в наступившей тишине лишь кто-то из арестантов нервно скрипел пеньками зубов. Все гости Генералиссимуса прекрасно понимали, что жить в этом случае им осталось максимум полчаса. Обратно в Магадан никого не повезут.

- Можно, - медленно проронил маг, - можно… но я ни в чем не уверен.

- Я дал слово, - напомнил Сталин.

Гольдфарб погрузился в глубокие раздумья, глаза его поблекли и опустели, и вождь, как ни буравил его лицо своим немигающим взглядом, ничего не мог разглядеть. Наконец, маг вышел из транса.

- Иосиф Виссарионович, я знаю, что вы будете верны данному слову. Но то, что я предлагаю, потребует от вас полного и безоговорочного выполнения тех предписаний, которые я предложу вам предпринять. Часть из них может показаться вам дикими и бессмысленными, но это не так. Чуть позже я объясню, что надо будет делать… а сейчас мне понадобятся два сообразительных помощника, скажем… Польбунд и Винскер. Остальные двое, - тут Гольдфарб с ненавистью глянул на снова вжавшегося в спинку стула Цескина, - остальные тоже пригодятся.

- Хорошо, - подтвердил сказанное Сталин и нажал кнопку.

- Этих троих оставить, остальных пока из кабинета убрать, - указал секретарю на остающихся людей Сталин и переспросил Гольдфарба:

- Вы уверены, что остальные двое вам не понадобятся?

- Сейчас не понадобятся, товарищ Сталин. Немного позже.

Гольдфарб помедлил и тихо добавил:

- Только не убивайте их. Они нужны живыми.

- Как скажете, - пожав плечами, сказал Сталин в то время, когда охрана выталкивала из кабинета двух оторопевших в ужасе людей. Для них неожиданное спасение обернулось чудесным сном, и он только что стремительно закончился.

Тем временем, Гольдфарб, собранный и внимательный, негромко рассказал Сталину о том, что ему будет необходимо в самое ближайшее время. Затем он перешел к обещанным инструкциям. Сталин слушал молча, не шевелясь, запоминая дословно все произносимое магом. Чутьем, безошибочно помогавшим ему выживать и побеждать врагов, он понимал, что от того, насколько точно он будет им следовать, без преувеличения зависит судьба всего мира.

Через несколько часов под Кремль, в ту же комнату, в которой проходило памятное заседание тайного общества, спустилось трое людей, которые несли небольшие мешки. За ними захлопнулись тяжелые двери и задвинулись засовы. Один из них, в мантии черного цвета, переливающейся антрацитовыми струями, сел за круглый стол, сложив руки, в то время, как остальные двое, неторопливо обойдя комнату, расставили и зажгли десятка два свечей и встали за его спиной, положив соответственно правую и левую руки на плечи сидящего. Тот тем временем достал из своего мешка небольшой, влажно блестящий в колышущемся свете свечей предмет, и аккуратно положил его в центр стола. Это было человеческое сердце, и небольшая лужица крови, натекшая из него, поблескивала на неровностях стола.

Люди начали читать молитву на гортанном языке. Они начали с еле слышного шепота, затем постепенно их голоса стали громче и слились в единый сложный пульсирующий ритм.

Сначала казалось, что ничего не происходит, но вдруг свечи мигнули, словно откуда-то подул холодный ветер. Скрипнул деревянный пол, пошевелились стены. Стол дрогнул, запылившиеся линии магических знаков на нем тускло засветились. Там, где лежало сердце, свет сиял ярче. Человек, сидевший за столом, медленно встал и поднял над столом руки, в которых он держал что-то, с чего капала темная жидкость. Там, куда падали капли, знаки вспыхивали ярко-багровым светом.

Маг вытянул перед собой руки, в которых держал второе, еще недавно бившееся в чьей-то груди человеческое сердце. Помедлил секунду, слушая, как гудят от скрытого напряжения магические линии стола, крепко сжал руки и рванул их в стороны. Надрезанное сердце легко лопнуло и из его камер на стол обрушились брызги свежей крови. Стол вспыхнул, и чернокнижник, не дожидаясь более ничего, со всей силы бухнул об стол раскрытыми ладонями с половинками сердца.

Между его ладонями, прижатыми к столу, и через лежащее в середине сердце проскочила дуга багрово-синего разряда, полыхнуло невидимо-жаркое пламя, и маг-каббалист провалился в другой мир. Для стороннего наблюдателя, должно быть, это выглядело немного странно: казалось, что силуэты людей вдруг потеряли четкость и начали дрожать, как миражи над раскаленным песком.

Маг находился над миром и видел все. Он чувствовал бесконечное синтетическое зло, давящее на все, что считает препятствием на своем пути, он видел гетто, многотысячные погребения заживо, взметнувшиеся ввысь трубы крематориев и разверстые зевы печей - и одновременно белесых утопленников в военных френчах, иссеченные, изрубленные фигуры и залитые кровью смертные камеры подвалов, где они совсем недавно выпускали пулю за пулей в затылки людей, вся вина которых заключалась в искренней вере в иного бога. И так же ясно, как он видел все это, к нему пришло знание того, что именно он должен сделать.

Теперь он висел над громадным кладбищем, от горизонта до горизонта затянутым серой пеленой забвения и покрытым гнойными колодцами лжи и предательства. Далеко внизу копошились безликие черви и гнусные безымянные твари, трупоеды, паразиты, все еще направляемые извне и пытающиеся поглотить и переварить то, что осталось от великой нации, обезглавленной и забытой. Маг зачарованно наблюдал за шевелением мерзкого ковра, и к нему постепенно приходила сила, которую ему не доводилось чувствовать никогда раньше. Его тело наполнялось гудящей энергией, он ощущал себя Самсоном, могущим раскачать любые колонны и обрушить на врагов любой храм во имя великой цели. И внезапно он почувствовал, что он не один висит над этим бесконечным смрадным погребальным полем: ему отдают свою силу десятки людей, многим из которых не суждено пережить такую потерю. Люди одной с ним крови, люди, надеющиеся на него в его отчаянном стремлении ценой своей жизни спасти свой народ.

Маг улыбнулся, раскинул руки, и в сине-голубом небесном сиянии рухнул с громадной высоты туда, где тлел в смрадном болоте отчаяния и ненависти расчлененный труп старой России. Раскаленной иглой сущность человека летела сквозь осклизлую мертвую душу земли и сшивала мгновенно черствеющими нитями единой судьбы куски, разваленные ненасытным Молохом красного террора, в неделимое целое. Это длилось всего одно мгновение и затем еще целую вечность, и когда он закончил, то не смог покинуть этот мир, которому он отдал все свои силы. И два его ассистента, и еще многие бессмертные сущности, столь же беззаветно передавшие магу всю свою духовную силу, были вместе с ним увлечены в бездонную мглу, без надежды спастись. Но навстречу им, оттуда, из вязких глубин, уже поднимался безумный кадавр. Он оживал, жадно всасывая силу всего, до чего мог дотянуться, и на глазах заживлял огненные швы кровью верующих в него людей, погибавших сейчас в другом мире десятками тысяч.

И когда он встал во весь исполинский рост, когда обрел форму и огненный меч, тогда засверкали высоко в небесах зарницы, и подул искрящийся пылающим огнем ветер, и задрожали древние книги в руках немецких колдунов в тайных бункерах, и обожгло им ладони мгновенно раскалившимися добела руническими камнями.

Навстречу их расширенным от ужаса взглядам вставало истинное лицо Руси, настоящая былинная Родина-Мать, с ног до головы покрытая кровью принесенных жертв, сотканная из остатков веры единой судьбой. В руке ее беспощадной ненавистью пылал огненный Меч-Кладенец, а на искаженном безудержной яростью битвы лице двумя нестерпимо яркими звездами сияли глаза.

И когда Родина-Мать сделала первый шаг, когда содрогнулась и скорчилась в невидимой судороге земля, в нашем мире у стола в подземелье Кремля остались лежать три бездыханных тела, а на оборонительных позициях появились застрявшие было на уральских дорогах сибирские дивизии.

Война уже была выиграна. Осталось только завершить ее, следуя указаниям мага… и вернуть все долги.

Глава 6.

Яркое солнце настырно тыкало меня в левый глаз своими лучами, и мне пришлось проснуться. Ну, если, конечно, состояние, в котором я пребывал, можно было назвать сном. Голова уже привычно гудела, как чугунный котел, и некоторое время я приходил в себя, не понимая где я. Однако, стоило повернуть голову в другую сторону, как я немедленно увидел смутно знакомую рожу. Та немедленно осклабилась в усмешке, которая явно была призвана продемонстрировать дружелюбие. И тут я вспомнил - это Борис, он же Барух, мы в самолете, который летит в Израиль, и еще пару дней назад я был обычным студентом на каникулах, а теперь я главный подозреваемый в нескольких убийствах, вляпавшийся в какие-то загадочные дела и очень уставший от всего этого человек. И довольно скоро, кстати, еще и не особо легальный мигрант.

Я проморгался и уже привычно отметил, что совершенно не чувствую себе отдохнувшим. Сны о башне выматывали, и я только сейчас ощутил, насколько именно.

- Вовремя проснулся, - сказал улыбающийся Борис, - мы как раз начали снижаться. Скоро увидишь Вечный Город.

Иерусалим. Так вот куда мы летим. Ну логично, в целом.

- Борис… - я начал было свой вопрос, но спутник оборвал меня:

- Слава, если ты хоть чем-то покажешь, что знаешь хоть что-то из того, что я тебе тут нарассказывал, то мне-то особенно ничего не будет, так, пожурят, а вот тебя отсюда точно не выбраться больше. Так что лучше помалкивай, тебе же будет лучше.

- Борис, я не понял, а ты что, действительно не знаешь, зачем я нужен?

- Не знаю, - соврал Борис, покачав головой.

- Не знаю, - машинально повторил я, и отчего-то мне с фотографической четкостью вспомнился погибший ни за что костоправ Володя, который так и не посмотрел мою спину. Знаете, когда умирает старый человек, это воспринимается естественно, так должно быть. Родился, прожил жизнь, умер. А когда умирают молодые, особенно если не от болезни, бывает очень трудно понять, как же так - еще вчера это лицо жило и смеялось, а теперь это недвижимая восковая маска. И вот сейчас я как раз вспомнил бледное мертвое лицо Володи, и вдруг что-то щелкнуло в моей голове. Как будто хрустнули позвонки, с костяным щелчком вставая на место.

Мне стало по-настоящему страшно. Потому что этот Борис точно знал, зачем я нужен, и теперь каким-то образом я знал, что он соврал мне. Я знал, что это его человек убил Володю, и что этот человек сейчас рядом со мной, я ощущал его холодное внимание ко мне, ну, как у вивисектора к лабораторной крысе. И больше того, теперь я знал свою дальнейшую роль в этой истории.

Чертова моя реакция… я увидел, как округляются глаза Бориса, как из-за его плеча медленно, но все же быстрее, чем могу двигаться я, вырастает силуэт в темном костюме, как в руке у силуэта что-то легко вспыхивает и как я, в который уже раз, проваливаюсь в забытье, так и не дотянувшись до борисовой проклятой шеи…

Но на этот раз я не отключился до конца. Может быть, та дрянь, которую мне вкололи, воздействовала только на двигательную активность, может быть, у меня выработалось что-то вроде иммунитета, не знаю. Я видел все как в тумане и чуть-чуть сверху. Вот Борис с озабоченным лицом подзывает стюардессу, что-то говорит ей, она понимающе кивает и уходит. Борис перегибается через широкое кресло и пристегивает мое тело ремнем. Самолет вздрагивает, срываясь с воздушного потока, мое тело чуть сползает и Борис, чертыхаясь, подтягивает его кверху, наконец-то защелкивая неподатливую силуминовую пряжку.

Облаков почти нет, на небе лишь небольшие размазанные по лазурной синеве редкие белесые пятна. Небо очень глубокое, я не знаю, как я это вижу, но точно ощущаю его безграничную ширь. Наш самолет очень маленький, он карабкается по этой бесконечной глубине, словно пытаясь доказать свою принадлежность к воздушной стихии. Но небо принимает его лишь потому, что не может отказать в транзите, и серебристый лайнер неудержимо сползает с бездонного купола вниз, к расчерченной пестрыми квадратами земле, грязно-голубой ленте прибоя и трехлапому зданию аэропорта.

Через несколько минут летчик умело сажает машину на бетонные плиты посадочной полосы. Некоторые пассажиры аплодируют мягкой посадке, на их лицах написано явное облегчение от удачного завершения перелета. Все это я фиксирую каким-то шестым или седьмым чувством, поскольку тело мое не видит ничего, кроме спинки впередистоящего кресла.

К салону бизнес-класса подкатывается отдельный хобот-трап, и первым делом из него в самолет заезжает медицинская каталка. Два встревожено-озабоченных медбрата и доктор в белых халатах уверенно подгоняют каталку к нашим с Борисом местам, Борис суетливо отстегивает меня от кресла, вскакивает и отходит в сторону, давая белым халатам переложить меня на каталку с бережной быстротой и уверенностью, свойственной опытным работникам скорой помощи.

Меня везут по коридорам аэропорта, минуя паспортный контроль. Оказывается, вот оно как просто: захочешь попасть в Израиль без визы - позвони Борису. В другой ситуации я бы посмеялся, но я продолжал парить над телом, привязанный невидимой нитью, как воздушный шарик. Мое новое состояние имело свои преимущества: я точно знал, что никакие это не медбратья, а очень даже коллеги Бориса по его основной деятельности. И мне очень не хотелось доводить свое знакомство с ними до логического завершения, но пока я не мог ничего сделать.

Наша кавалькада почти бегом преодолела последний широкий коридор и через распахнувшиеся двустворчатые двери выкатилась на улицу. По глазам резанул яркий свет, и от этого толчка я вернулся, буквально влетел в тело, которое рефлекторно дернулось. Это движение осталось незамеченным, поскольку каталку то и дело встряхивало на неровностях, и я уже начал прикидывать, как мне половчее свалиться с каталки и куда удирать, но тут из-за угла здания аэропорта, вылетела машина скорой помощи и, чуть пискнув тормозами, остановилась в нескольких метрах от нас.

Двери распахнулись изнутри и каталку, ловко сложив по высоте, начали впихивать головой внутрь. Именно в этот момент, когда спинка каталки приобрела наклонное положение, я рванул. Не тратя силы на удары, я рывком подал корпус вперед, перекатился на пятки и изо всех сил прыгнул, оттолкнувшись от каталки. Это дало мне несколько метров форы, пока мои сопровождающие осознавали происходящее.

Я бежал, как не бегал, наверное, никогда в жизни, четко понимая, что скорость - это моя жизнь. За спиной я уже слышал отрывистые междометия и дыхание преследователей. Время чуть-чуть растянулось, как всегда бывает при вбросе адреналина в кровь, и я пытался максимально использовать отпущенные мне секунды, лихорадочно соображая, куда же мне бежать.

Проскочив мимо косого пандуса, я мимоходом подивился практически полному отсутствию машин на обсаженной редкими пальмами громадной парковке, и ломанулся было дальше, к спасительному входу в здание, но внезапная боль ткнула раскаленной спицей куда-то в район печени и я, запнувшись на полшаге, рухнул на горячий бетон.

Меня подняли сильные руки и уже отнюдь не бережно поволокли к подъехавшей тем временем машине. Меня кинули внутрь как куль с песком, «медбратья» ловко запрыгнули внутрь, одновременно захлопывая двери. Машина сразу же рванула с места.

На этот раз меня притянули к каталке ремнями.

Ехали мы довольно долго, наверное, не меньше часа. Все это время в машине царило молчание, никто из «медбратьев» не сказал ни слова, а Борис ехал впереди, отделенный от нас стеклянной перегородкой.

За это время я многое успел передумать. Мысли мои метались от самоуничижения по причине собственной глупости до попыток холодного расчета выхода из ситуации. А ситуация была крайне неприятна. Борис, рассказывая о Третьем Храме, упомянул Ключ, необходимый для его строительства, но как-то не удосужился указать на судьбу Ключа. А она несколько незавидна.

Ключ надо принести в жертву Иегове, причем сделать это надо в здании, построенном по определенным математическим принципам в определенной местности, конкретно - на Святой Земле, то есть в черте Иерусалима. Только тогда строительство Третьего Храма будет считаться завершенным. И меня, в качестве Ключа, сейчас волокут в аккурат на убой. Наверняка я этого не знал, но что под "принесением жертвы" не подразумевалось ничего приятного - это точно.

- Не спи…

Это еще что? Я что, с ума схожу, что ли? Слышал я, если несколько дней не спать, то глюки будут презанятнейшие…

- Не засыпай, не спи… Я помогу тебе, но ты не должен засыпать…

Я закрутил головой в попытках обнаружить обладателя голоса, звучавшего прямо в моей голове. Оба «медбрата», казалось, дремали вполглаза, придерживая мои руки, вытянутые вдоль хорошо зафиксированного туловища.

- Просто поверь мне и не спи… потом все объясню…

Вы бы поверили голосу в голове после всего того, что с вами случилось за последнее время? Вот и я тоже поверил. Терять-то все равно нечего, хуже уже точно не будет. Правда, соблюдать его рекомендации было очень сложно, от монотонного движения и потряхивания глаза закрывались сами собой.

Я незаметно повернул кисть руки и сильно ущипнул себя за ногу. Боль стимулировала выброс адреналина в кровь, и я на несколько минут взбодрился. Затем мне пришлось повторить этот нехитрый прием еще несколько раз. Интересно, будет у меня на этом месте синяк, или нет? А не все ли равно? Один хрен, если не произойдет чуда, то у меня билет в один конец.

То ли от усталости, то ли от вколотого мне препарата поле зрения сузилось. Я видел все как в туннеле, из привычного для глаз обзора осталась окружность, размером примерно в треть обычного. Это было очень забавное ощущение, и я некоторое время забавлялся, держа голову одного из моих конвоиров на грани видимости. Его голова вплывала с темного фона, как будто она вырезана из бумаги и ее кто-то то выдвигает, то задвигает в коробку.

Машина поехала медленнее, начала петлять: это чувствовалось по изменившейся болтанке и изменению величины амплитуд, описываемых головами медбратьев. Еще минут двадцать дерганого движения, повороты, остановки, обрывки уличного шума, затем под колесами зашуршал мелкий гравий и наш автомобиль остановился.

Распахнулись двери и меня выкатили наружу. Над головой шумели, не поверите, самые настоящие ливанские кедры, а над ними висело то самое пронзительно глубокое голубое небо, над которым, как говорят, стоит Небесный Град. Я успел увидеть эту картину только мельком, потому что меня сразу же закатили под крышу навеса, а затем и внутрь дома.

Некоторое время меня катили по совершенно одинаковым (судя по потолку) коридорам, затем вкатили в какую-то комнату. Скрипнул пододвигаемый стул, и затем в мое поле зрения вплыла голова Бориса.

- Ну, привет, спринтер, - сказал он, довольно осклабившись - давно не виделись. Да не отвечай, не отвечай, - жестом прервал он мою попытку поднять голову и сказать в ответ что-нибудь достойно едкое.

- Тебе сейчас волноваться вредно, вон, в аэропорту как перенервничал. Я ведь своих до последнего момента держал, они б тебе сразу дозу вкатили, ты бы только здесь очухался, да и то не сразу. Я-то думал, ты сознательный, я тебе изложу, что да как, а ты добровольно с нами сюда прилетишь, поживешь чуть-чуть, - с фальшивой добротой распинался Борис, - мы бы тебя поизучали немного, а потом, глядишь, и обратно отправили бы. А ты что? Бежать удумал? А куда бежать-то, простите за любопытство? Ты хоть читать-то на иврите умеешь? Нет? Вот горе-то какое. Мы тебе, оказывается, только устный дали. И чего это мы такие дураки, не знаешь? Так я тебе скажу: чтобы ты с людьми умными мог общаться, их своим незнанием не напрягая, тебе только устного и достаточно. Так что и дергаться-то было бессмысленно, дурилка. Тем более, в шабат. Нормальные люди все дома сидят, и даже телевизор не смотрят, чтоб ты знал. На улицах одни арабы, да прочий неполноценный быдляк, соотечественники твои бывшие, к примеру.

Я пересилил слабость и почти шепотом возразил:

- Сволочь ты, Боря… на убой ведь меня привез, морда жидовская…

- Ну-ну, - Борис поморщился, - фу, какой зоологический антисемитизм. «Морда жидовская». Ты, между прочим, тоже наполовину, как ты выражаешься, «жид»… точнее, поскольку ты только наполовину, то «поджидок», хе-хе. Нравится тебе это или нет. И насчет убоя - это ты тоже дал. Молодец, конечно, что догадался, не знаю только как - я-то уж точно не подсказывал, - Борис поднял одну бровь и испытующе посмотрел мне между глаз.

Я рад был бы ответить достойным взглядом, но сил не было, и веки сами опустились на покрасневшие глаза. «Так, не спать, солдат, не спать, не спать!»

Борис тем временем продолжил непрошенную лекцию:

- Вообще-то, Слава, жертвы бывают разные. Может, тебе только кровью алтарь оросить придется, не больше. Анализа крови испугался? Просто я действительно не знаю, не моего ума дело, как именно Ключ работает. Это же все индивидуально…

- Боря, а зачем ты мне это сейчас рассказываешь? Я ж уже не убегу никуда… а сознательности в вашем вопросе ты от меня точно не дождешься, с гарантией, - просипел я, - потому что ежели б ты хотя бы сам в свои же слова верил, то полдела было бы, а так…

Борис глянул на меня со смесью подозрения с сожалением.

- Слава, да просто ты мне понравился… и потом, ты - мой проект.

- Это в каком это смысле - «твой»? - в душе у меня заворочалось настолько мерзкое предчувствие, что аж спать перехотелось.

- Ну, я тебя вел довольно давно, как только мы заметили, что у тебя есть определенные признаки потенциального Ключа… погоди, ты чего так на меня выставился?… Ах, вот что… ах ты вот о чем подумал… ха-ха-ха-ха, хы-хы-гхы-хы! - Борис согнулся пополам от хохота и некоторое время ржал как больная лошадь. Минут пять, наверное, он хрюкал и рыдал от смеха, только что не валялся по полу.

- Ты что, думаешь, я твой отец, что ли? - утирая слезы, спросил Борис.

Мне было очень неловко. И потому, что я явно ошибся, и потому, что он меня по-глупому спалил. Черт! Сколько ж раз сам себе говорил: твоя же рожа - твой первейший враг!…

- Нет, дорогой мой Вячеслав, - проговорил Борис, отсмеявшись, - я не твой отец, можешь расслабиться. Твой отец сейчас где-то в Европе, кажется, во Франции. Отжал в свое время маленькую дольку в большом бизнесе и живет себе спокойной жизнью рантье, сдавая первый этаж обломившегося ему особняка под сувенирную лавку. Вообще, он нам неинтересен, если честно. Вот ты - другое дело. Мы, конечно, ждали от тебя каких-то проявлений духовной силы, но чтоб настолько быстро и резко… в общем, не буду тебя обманывать. Вне зависимости от исхода наших с тобой дел, дорога назад тебе заказана. Однозначно. Ты слишком много значишь для нас, да и знаешь теперь чересчур много.

Да уж, немудрено было догадаться об истинной причине его словоохотливости: это же крючок. И причем не столько для меня, сколько для его старших, которые теперь ни за что не расстанутся с носителем столь ценной информации… во всяком случае, в виде цельного живого организма уж точно.

- Не развяжешь, наставничек? - облизнув обсохшие в сухом воздухе губы, попросил я, - а то пить охота, а лежа как-то несподручно.

Борис с деланным подозрением глянул на меня одним глазом и, наклонив голову как филин, спросил с выражением:

- А не сбежишь?

- Куда уж тут сбегать, - грустно ответил я, - ты ж все правильно сказал. Тем более, тут у вас, типа, крепость, если я все правильно понимаю, так что отсюда-то мне точно не сдернуть. В моем-то состоянии…

Я помолчал и отметил про себя, что на слове «крепость» Борис чуть-чуть поджал губы. Значит, и правда крепость. Ну, а с другой стороны, чего еще ждать-то? Это ж их логово, наверняка. Все в охране и ловушках.

- Борис, еще скажи… да, и водички было бы неплохо, все-таки… скажи, дальше-то что будет?

- Дальше? - Борис поднял брови, - дальше ты поговоришь с нашим первосвященником, а случится это сегодня до захода солнца. А после этого уже посмотрим. Как он скажет, так и будет. Вот тебе попить, - Борис, скрипнув сиденьем стула, встал, и налил в стоящий на тумбочке пластиковый стакан воды из пластиковой же бутылки. Затем открыл в дверь, высунулся в коридор и что-то сказал дежурившему за дверью человеку. Тот зашел и, ловко дернув за какой-то рычаг в каталке, сложил ее под углом и таким образом поднял верхнюю часть моего туловища под углом градусов в 45. Я узнал в нем одного из «санитаров».

Борис поднес к моим губам стакан, и я, не торопясь, его выпил. Вода была вкусная, немного сладковатая на вкус.

Борис поставил пустой стакан на место и вышел из комнаты. В дверях он обернулся и сказал:

- Отдохни, пока время позволяет. Потом может не получиться. Изви…

С характерным тяжелым металлическим щелчком хлопнула могучая дверь, обрезав его последнее слово, и я остался в одиночестве.

- Не засыпай…продержись немного, не засыпай…

Опять этот голос в голове. Я что, с ума схожу уже не потихоньку?

- Не спи, ты не сумасшедший… я все расскажу, но позже. Раньше было далеко, я не мог… А сейчас не спи, продержись…

На мои глаза, откуда ни возьмись, навернулись слезы. Господи, как же мне надоело все это! Еще неделю назад я пил пиво с друзьями, планировал летний отдых дикарем на крымской горе возле санатория МЭИ, где так много веселых пацанов и гибких загорелых девчонок… и вот я лежу, пристегнутый и беспомощный, где-то в окрестностях Иерусалима. Какие-то трое суток превратили меня в жалкое загнанное животное, которое даже отоспаться как следует не может! Ах да, и при этом я стал свидетелем как минимум трех убийств, вижу необъяснимо пугающие сны… и спать мне нельзя, голос в голове не велит. Ключ, понимаешь, от всего Сущего, кроме собственной жизни.

Пожалев как следует себя, я успокоился. Так, надо попробовать поискать конструктивное решение. Сделать я ничего не могу, кажется. Даже если бы мне удалось освободиться, что в целом было возможно, за пределы этой комнаты я все равно бы не вышел. Бронедверь решает все вопросы, а даже если не решает - вот уж не думаю, что за ней стоит всего один «санитар»… а мне в моем состоянии и одного санитара этого не одолеть.

Так. Спать нельзя… окей, давайте подумаем о чем-нибудь интересном. Например, о том, что я сделал такого, с чего все началось. Ну, тетрадь прочитал, покурил, опять же, это ясно и ежу, да. Но тетрадь сама по себе ничего не дает. Так, а что там этот, как его… уже забыл… а, Армен говорил? Что-то о том, что можно только наблюдать… Во. Точно. Я же, типа, «деда» на руках держал, а это вовсе и не дед был, а вообще неизвестно кто и что… и чего в этом могло быть такого?

- Сейчас расскажу.

Если бы я мог подпрыгнуть - я бы подпрыгнул. Тем временем голос в моей голове стал уверенней, обретая силу.

- Послушай меня… Вячеслав. Попробуй покинуть свое тело. Я знаю, буквально сегодня у тебя это получилось, хотя и случайно. Попробуй сейчас. От этого зависит не только твоя жизнь, но и судьба всего сущего. Медлить нельзя. Ты сможешь. Давай.

Голос щелкнул и пропал. Я помедлил, раздумывая на тему собственной вменяемости. А что я, собственно, теряю? Надо пробовать. Как он там сказал?… «покинь свое тело»? Очень умно. А как именно это сделать, умник?

Хорошо. Я попытался сконцентрироваться и представить себе, что я смотрю на себя со стороны. Не получилось.

Ладно, что там, как я смог-то… а, да. Мне в шею воткнули шприц, и я отрубился… но не вырубился. То есть, мне надо отрубиться, но не до конца. Ага. Шприцов тут нет. А может… ну-ка, попробуем…

Я начал раскачиваться на каталке вправо-влево, насколько позволяли ремни. Постепенно амплитуда стала угрожающе большой и в какой-то момент, замерев в состоянии равновесия, каталка, постепенно набирая скорость, начала боком падать вниз. Краем глаза я успел увидеть летящий к моему виску угол тумбочки, затем раздался влажный хруст и я, даже не успев толком почувствовать боль, потерял сознание.

Я висел над собой. Из-под моей головы постепенно появлялась небольшая темная лужица, которая, смешиваясь с водой из упавшей бутылки, превращалась в чудесное розовое вино. Некоторое время я висел так, сжавшись в одну точку и наблюдая за тем, как ворвавшиеся в комнату люди суетятся вокруг моего тела, как Борис орет на охранников и картинно хватается за голову, не замечая, что моя кровь испачкала ему ботинки. Эпатажник чертов, что, боишься, что теперь тебя вместо меня на алтаре запорют, аки агнца? Мне было забавно, и не более. Я испытывал легкий интерес к этой суете и уже подумывал найти себе более интересное занятие, как вдруг меня подхватил и понес куда-то невесомый, но сильный ветер. Он мягко качал меня на своих потоках, и я с наслаждением отдался этому ритму.

Я проплывал над радужными мирами, полными сверкающих слез, я видел огонь и пепел сожженных руин, я тонул в бесконечно сладкой неге зефирных облаков, я летел сквозь звездные прииски, рассыпавшие огненные искры. Я видел золотисто-черные соблазны тысячи престолов и по-детски маленькие розовые руки миллионов смертей. Я ощущал души людей и животных, идущих вечным Путем к единому Богу, который принимает всех и одновременно не подпускает к себе никого. Я видел время и пространство как единое целое и мне были доступны все сокровенные тайны мироздания, доселе скрытые от человечества.

Внезапно мое путешествие окончилось. Я очнулся в чисто убранной комнате, в которой стоял только стол и пара стульев. На грубых, высеченных из светлого камня стенах не было ничего, кроме одной картины, искусно изображающей безмятежный летний пейзаж. На другой стороне было окно, за которым тот же пейзаж полностью повторялся, за исключением того, что этот, вроде бы, казался настоящим.

Не зная, что делать дальше, я сел за пустой еще секунду назад стол, на котором теперь обнаружил стоящий чайник и две чашки на блюдцах. Вся посуда была кипельно-белой и очень удобной с виду. Решив, что чайник тут стоит явно неспроста, я налил себе вкусно пахнущего отвара. Чуть подумав, налил и во вторую чашку, как того требовала элементарная вежливость.

- Молодежь, молодежь… всему-то вас учить, сначала старшему налить надо… совсем от рук отбились, законы не чтут, Тору, как должно, не учат…

На втором стуле ниоткуда материализовался пожилой человек… да что там пожилой, просто древний старик с длинной седой бородой и косматыми волосами, прикрытыми на макушке маленькой шапкой-таблеткой.

- И не таблеткой, а кипой, - с видимым неудовольствием закончил старик.

К тому, что мои мысли могут читать, я уже как-то привык, но вот вести разговор в таком режиме мне точно было неловко. Однако старик, несмотря на показную ворчливость, отчего-то казался мне очень добрым и мудрым, поэтому я кашлянул и сказал:

- Извините, уважаемый…

- Называй меня Шмуэль, - продолжил за меня старик и придвинулся к столу. В правой руке его возникло какое-то печенье, и старик с видимым удовольствием начал есть, запивая чаем. Крошки падали на его бороду, на лету превращаясь в крохотные сияющие искорки и истаивая в воздухе. Это было очень красиво, и я, как зачарованный, смотрел на тающие огоньки.

- Слава, на вот, покушай печенье, - сказал старик с отеческими интонациями в неожиданно сильном голосе.

На столе мгновение назад появился небольшой резной поднос с горкой выпечки. Я недоверчиво попробовал взять одну румяную печеньку - взялась! И больше того, оказалась очень вкусной. Я, если честно, в жизни ничего вкуснее не пробовал.

- Кушай-кушай, - рассыпал изо рта сияющие искры Шмуэль, - натерпелся, заслужил.

Я прожевал печенье и запил горячим чаем. У питья оказался неожиданно травяной привкус, как будто это шиповник или зверобой или что-то еще травяное, но, тем не менее, приятное, без аптечного привкуса.

- Шмуэль, скажите, я могу…

- Да, Слава. Можешь, - сказал тот, доел печенье и положил на стол темные жилистые руки с крупными неровными орехами суставов.

- Рав Шмуэль, - откуда-то я знал, что к старику можно обратиться и так, - скажите, почему я? Что я должен сделать?

Старик помолчал, разглядывая чайник.

- Давай начнем с конца, это проще. Понимаешь, Слава, на второй вопрос я тебе не могу ответить. Можно сказать, не имею права. Когда придет время, ты ответишь на него сам. А вот на первый - да, ответ есть. Ты, Слава, Ключ. Правда, ты это знаешь и так, тебе эти деятели, небось, сказали, - недовольно поморщившись сказал Шмуэль, - вот только они тебе не сказали, что быть Ключом несколько небезопасно.

Он сказал «с конца проще»? Что-то я особой простоты не заметил, ни с конца, ни с начала. И по правде сказать, даже если эти «они» мне и не сообщили примечательного факта о небезопасности существования Ключа, то вся моя жизнь в последнее время служит прекрасной иллюстрацией этой простой идеи. Старик тем временем продолжал:

- Слава, давай так. Я отвечу на некоторые вопросы, которые ты мне не задал, а ты из моих ответов сам сложишь свой ребус. Идет? - и, не дождавшись возражения с моей стороны, старик с шумом отодвинул мгновенно растворившийся в воздухе стул и начал расхаживать передо мной. Стол тоже незаметно испарился вместе с чайником, и я оказался перед стариком без стоящей передо мной преграды, как будто неодетый. Я чувствовал себя неловко, но встать не решался. Шмуэль тем временем, видимо, не хотел копаться в моих мыслях или не видел в этом надобности и вещал нараспев, как будто читая священный текст:

- Ключ, Слава, отличает то, что он меж двух миров находится, между миром материальным и миром духовным. Видит и то, и другое, иногда постоянно, иногда во снах, иногда по желанию, иногда поневоле. Но как же стать не простым Ключом, а Ключом от всего Сущего? И всякий ли может достичь этого?

- Нет, не каждый, - продолжил старик после небольшой паузы, - а только лишь тот, кому откроется духовный мир, и мало того, что откроется - даст себя потрогать и отпустит восвояси с частичкой себя.

Старик вдруг остановился и как будто подлетел ко мне вплотную, навис, раздавил гневным лицом. Голос его, тихий и грозный, сотряс все мое нутро:

- Когда ты в духовном мире куролесил, знал бы ты, какие силы проснулись, насколько нечеловеческие и древние существа пробудились от вековечного сна… да увидь ты хоть краем глаза… эх…

Старик как бы «отъехал» от меня и теперь снова расхаживал взад-вперед по каменному полу. Теперь я мог разглядеть, что одет старик в темную мантию, поверх которой одета какая-то золотистая накидка, развевающаяся в такт шагам.

- Как только ты обратно вывалился, за тобой сразу охота началась. Первого посланника их придержать пришлось, иначе не разговаривали бы мы сейчас с тобой, скорее всего. Не готов ты был, слишком далеко… во всех смыслах.

- Андрей? - выдохнул я, и старик в ответ коротко кивнул.

- Да, Андрей их был. Пас тебя, хотел опоить, обездвижить и грузом отправить хозяевам своим. Не вышло у него. Ты во сне прямо к Богу вышел. Неуязвим оказался. Так не бывает, не должно было быть. Ключом люди долго становятся, работают тяжко, а ты сразу на вершину влез… вундеркинд, понимаешь…

Я как- то растерялся, слушая старика. Странно он говорил, как будто интонации путает или слова из какой-то тетрадки читает. Странные сочетания…

- Я, Слава, твоим словарем пользуюсь, чтобы изъясняться можно было. Если бы я на своем говорил, ты бы ни слова не понимал.

Опять он мысли читает. Как же я устал от этого…

- Не переживай, это ненадолго. Скоро отдохнешь, я знаю. А теперь слушай дальше и не перебивай.

Я хотел было возмутиться, в том смысле, что, мол, это еще неизвестно кто кого перебивает и что в мыслях копаться это моветон, но вовремя оборвал сам себя и приготовился слушать дальше.

- Правильно, Слава… так вот, не суть. Ты был неуязвим и я тебе чуть-чуть помог. Сделал так, чтобы ты ушел. Потом ты пошел к другим, к шаромыжникам. Те поняли, кто ты, но не поняли, насколько ты высок и насколько ты ушел вперед по своему Пути, поэтому сыграли в игру… и проиграли. Не могли не проиграть. Хоть храмовники и противны мне, но умений и знаний у них не отнять. Эх, - старик вздохнул, - а ведь они думают, это я с ними говорю…

Я постепенно начал догадываться с кем я тут чаи гонял, и, обмирая, загонял свою догадку поглубже, чтобы старик не услышал ее. Но, кажется, ему было не до того:

- Они выкрали тебя и привезли сюда, в Эрец Исраэль… но для чего - не сказали, да, но догадаться просто. Чтобы ты знал, Слава: чтобы храм стал Храмом, нужен Ключ, да, но Ключ должен висеть меж двух миров, не просто так пешком придти. И кто-то должен сорвать его с золотой цепочки. Понимаешь меня? Сорвать с цепочки. Это значит, Слава, вырвать душу… в духовном мире, а в земном - сердце.

Старик замолчал и теперь я расслышал, что тишина, окружавшая нас, не была абсолютной. В ней слышался тихий шепот, неразборчивый шепот тысяч голосов. В голове моей вихрем вращался целый сонм мыслей, и шепот вторил им, отвечая на вспыхивающие вопросы и раскрывая глубины и дали. Издалека донесся голос ребе Шмуэля:

- Да-да, Слава. Как у ацтеков. И еще. Даже если предположить, что существование Ключа неважно само по себе, Третий Храм строить нельзя. Мир находится в страшном сокрытии, и именно это состояние называется "ночь", и нельзя строить Храм ночью не потому что нельзя, а потому что в сокрытии его невозможно построить, не знают, как строить. Ни в коем случае. И первые-то два были ошибкой, данью человеческому тщеславию… а третий и подавно. Завершение строительства Третьего Храма означает то, что двери между земным миром и миром теней откроются. И через них придет на землю древнее зло. То самое, которое просыпается каждый раз, когда кто-то касается духовного мира и уходит с частью его домой. То самое, без пробуждения которого невозможно появление Ключа.

Я молчал, пораженный. В голове шумело, и, как сейчас, я видел свои руки, в которых я держал голову деда… и крохотную пуговицу с его рубашки, оторвавшуюся и прилипшую к моей ладони.

- Да, Слава. Нежданно-негаданно, ты встал на свой Путь. И оказался Ключом. Ключом От Всего Сущего.

Старик остановился и внимательно посмотрел мне прямо в лицо. В его светлых глазах полыхнули тысячи костров, я услышал миллионы голосов, кричащих в гневе и боли, я увидел картины такого насилия, что мое сознание отказалось пускать их в себя. Голос старика изменился. Теперь он звучал хором голосов, возвышенным и дружным. Казалось, тысячи пророков говорили в унисон в гулких покоях вечности:

- Тысячи лет мы удерживаем дверь на замке. Тысячи лет исполняем мы Ветхий Завет. Нашей кровью и нашими жизнями оплачена сама жизнь этого мира. Мы строили Храм для Бога нашего Иеговы, но Иегова не пришел. Вместо него зло чуть не вошло на эту сторону мира. И теперь, когда память об этом слабеет, нашлись те, кто слепо верит в превратно понятые ими истины. Построив надлежащим образом Третий Храм, завершив обряд и сняв Ключ с золотой цепи, зло придет сюда. И тогда мы сожжем этот мир, имя мне Иегова! Пусть будет так, чем зло станет богом и свет станет тьмой. И да настанет Рагнарок, Страшный Суд, Манхью Бадхана, Конец Сущего…

Шепот, окружавший нас, стал громче, навалился, подмял мое сознание, располосовал его воплями и взрывами, и теперь я мог вырвать из чудовищного шума, подавлявшего своей адской какофонией отдельные звуки и слова на тысяче языков:

«Господин казак, не надо, прошу, она еще ребенок» - пронзительный, истошный крик, обрывающийся свистом лезвия и мерзким звуком рассечения плоти.

«Куда складывать обувь?» - скрежет засова, сдавленный кашель на разрыв и сипение форсунок.

«Рабу не пристало смотреть на господина!» - свист металла и клекот крови в наполовину перерубленной гортани.

«Хороша, курва!» - гогот и сдавленные стоны.

«Пшел, ничтожество» - удар хлыста и стон-вскрик.

«Подвесить их!» - хруст позвонков и скрип затягивающихся узлов.

Чужие ощущения и переживания прорвали хрупкую плотину, выстроенную моим разумом, навалились на меня, и мне захотелось разорвать ногтями свой череп, запустить пальцы в мозг и разнести его на части, лишь бы не слышать, не видеть, не чувствовать всего этого ужаса, обрушившегося из запредельной пустоты, не знать о шевелящейся над братскими могилами землей, плачущей кровью, не чувствовать нутряного стона сотен насаженных живьем на колы, не видеть плодов, вырезанных из чрева матерей, не слышать нечеловеческого крика сжигаемых заживо, не знать, не чувствовать, не слышать, не знать, не чувствовать, не слышать…

И вдруг все кончилось. Я сидел на стуле посреди комнаты с видом на безмятежный пейзаж, передо мной на столе стояла чашка с отваром, источавшим приятный аромат. Старик сидел напротив меня и, улыбаясь в бороду, прихлебывал свой чай.

Я отходил от пережитого ужаса, меня трясло. Старик внимательно изучал свою чашку и тихо проговорил:

- На самом деле, Слава, и мы тоже грешны. Много зла и крови на нас. Много крови и братьев наших, и других народов. И твоего народа тоже… хотя, конечно, смотря что считать твоим народом… - старик вдруг совершенно фамильярно подмигнул мне, и тут же снова стал серьезным.

- Рав, скажите…

- Что ты видишь во снах? - старик глядел на меня исподлобья, и я вдруг понял, что не могу определить цвет его глаз.

- Это, Слава… это настоящая Вавилонская Башня.

Я не перебивал, впитывая информацию, и Шмуэль продолжил:

- Видишь ли, не знаю, известно ли тебе это или нет, но мудрые равы верно говорят, что Каббала и Ветхий завет написаны на языке ветвей. Это означает, что события и эпизоды, описанные в этих книгах, не имеют никакого отношения к реальному миру и суть события в мире духовном. Но, поскольку не существует в вашем мире таких слов и таких понятий, которые могли бы в полной мере описать то, что хотели вам сказать древние пророки, то они воспользовались языком ветвей. Смысл его в том, что корень, понятие, находится здесь, в духовном мире, а в ваш мир, материальный, прорастает лишь его ветвь, за которую может ухватиться понимающий человек и таким образом попытаться достичь корня. И вот, ученые равы, познавшие язык ветвей, выстроили структуру мира, каким когда-то создал его Бог.

Шмуэль вздохнул.

- Вавилонская Башня - это отнюдь не физический объект с картины Брейгеля. Это… как бы тебе сказать, стремление людей к Богу. Совокупность этих стремлений, если угодно.

- А что же в этом плохого? - сорвавшимся на писк голосом спросил я, - что плохого в том, что человек хочет достичь Бога?

- Да ничего плохого, конечно, - снова вздохнул Шмуэль, - если бы не одна мелочь. Маленькая такая, досадная, но совершенно непреодолимая. Бог, чтоб ты знал, и сам желает принять человека в свои объятия, Он жаждет возвращения Адама из странствия, в которое давным-давно сам же его и отправил, для того, чтобы Адам мог найти себя. Ведь неинтересно заглядывать в конец книжки, интересно прочесть ее самому… хотя да, к тебе это не очень-то относится. Так вот, люди по природе своей черны. Вернее, не так. Им дана свобода выбора, и они зачастую, вместо того, чтобы совершенствоваться и приближаться к Богу, исполнены самых разнообразных пороков: алчности, жадности, тщеславия, гордыни. И даже чревоугодие - тоже порок ничем не лучше остальных. И все они очень хотят попасть к Богу, да. Каждый по-своему. Кто-то, истязая и убивая «в рабочее время» невинных людей, ставит в храмах свечку в надежде на прощение. У вас таких вот очень много сейчас развелось. Кто-то просит Бога о помощи в совершенно материальных делах. Кто-то делает пожертвования храмам, забывая о том, что богатство ничего не значит перед Его судом, если тебе нечего положить на другую чашу весов. Человек должен учиться превозмогать себя. Должен исправлять сам себя. Должен иметь ясную цель - самосовершенствование и развитие личности, не ради славы и почестей, но ради самого себя и своей бессмертной души, которая, по сути, часть Бога. Башня будет существовать, пока живо человечество, воздвигающее ее, но Башню можно усечь. Можно влиться в нее, а можно бороться.

Голос Шмуэля как будто подернулся пленкой, стал глуше.

- Наше время кончается. Не думай о том, что знаешь, все придет в свой черед. Ты должен идти сейчас. Не забывай, кто был ты, кем ты стать и что делать узнаешь время придет веря назад Путь не идти,…ам…ом…ыыыхххшшсссс…

Голос старика слабел, речь превратилась в бессвязный набор слов и звуков. Голова начала чувствовать пульсирующую боль, и я полетел сквозь спирали времени и пространства, лихой дугой бросившие меня вниз, и я провалился в лежащее без движения тело, привязанное к каталке, вокруг которого суетились люди. Среди них я с болезненным интересом отметил суетящегося нервного Бориса, который то поправлял капельницу, торчавшую в моей правой руке, то попеременно хватающегося за собственный затылок и подбородок.

- Откуда я его знаю, как его зовут?… - спросил я сам себя и вернулся в свою голову окончательно. Вместе со мной вернулась и громадная боль, которая заполнила собой весь мир.

Глава 7.

Голова раскалывалась. В левом виске поселилась семейка дятлов, которая со скоростью татуировочной машинки долбала серое вещество моего мозга. Параллельно с этим где-то в районе мозжечка давала концерт группа «Раммштайн», в правой височной доле обосновался сталепрокатный цех, а вокруг всего этого по очень короткой круговой трассе шло одновременно несколько гонок «формулы-один». Очень хотелось положить ладони на голову, чтобы хоть как-то сдержать этот адский грохот, но поднять руки я не смог. Нет, не от того, что меня привязали, нет. У меня совершенно не было сил.

В мутной воде, окружившей меня, плавали большие белые рыбы. Они открывали рты, но я ничего не слышал. Я попробовал улыбнуться им и помахать рукой, но потом вспомнил, что я очень устал и не смогу их поприветствовать, как д о лжно. Рыбы весело кружили вокруг меня и хлопотливо шевелили плавниками, пытаясь дотронуться до моей головы. Я чувствовал, что они хотят помочь и одновременно не любят меня, и я удивленно пытался понять, как же так может быть.

Тем временем рыбы незаметно превратились в птиц. Они заботливо взирали на меня немигающими желтыми глазами и хлопали надо мной крыльями. Это было приятно, потому что поднявшийся ветерок приятно охлаждал мой влажный лоб. Вдруг я заметил среди белых птиц одну серую, которая, подлетев ближе, оказалась и вовсе черной. И одновременно еще одна из белых птиц подлетела ко мне совсем близко. Я видел каждое ее перо, каждую черточку. Я улыбнулся и хотел погладить ее, но она выпростала из белого мехового рукава когтистую лапу, из которой торчал в сторону неестественно вытянутый палец с острым когтем. Птица мгновение разглядывала меня, а затем, спикировав на мою шею, вонзила в нее свой коготь. Я хотел было возмутиться таким поведением и прогнать ее нахрен, как вдруг муть из окружавшей меня вязкой среды стала уходить, шум в голове начал ослабевать и я начал слышать голоса.

Я пошевелился и слабо застонал.

- Фффууууу… слава Богу, очухался, - услышал я знакомый голос, в котором не было ни доброты, ни сострадания. Где же я его слышал… ах да. Барух-Борис. Мой злобный карликовый терьер на службе у баскервильских псов. «Светящиеся черепа на морде в комплект не входят и приобретаются отдельно»…

- Борис! Боря-Боренька-Борюсик! Привет, уродец долбаный, привет, скотина! - громко и отчетливо выговорил я.

- Что, что он там шепчет? - Борис подскочил ко мне и заглянул мне прямо в лицо, обдав смесью запахов алкоголя и валерьянки.

- Что, сука, пересрал? Пересрал, что я сдохну, да?! - я кричал ему в рожу, изо всех сил кричал, срывая связки.

- Что он говорит, кто-нибудь понимает? - Борис покрутил головой по сторонам. Ни один из людей в белых халатах не поднял на него глаз, лишь один пожал плечами, мол, «я тоже не в курсах».

Я понял, что от бессилия не могу говорить и прикрыл глаза. Боль отступала, шея начала холодеть. Видимо, лекарство начало действовать. Теперь, вместо паники, страха и безысходности ко мне постепенно приходила холодная уверенность и трезвый расчет.

- Ладно, и так все идет не по-писаному. Первосвященник посмотреть это мясо уже не успевает… катите его в главный зал, а то, того и гляди, еще один стопудовый Ключ посеем… Мастера не простят, давайте, шевелитесь, пупсы ватные! Катите ублюдка! - каркающий голос Бориса разнесся под пустым потолком.

Белые халаты засуетились, замахали крыльями-рукавами и, взявшись за углы каталки, поволокли меня из комнаты.

Каталка подскакивала на стыках плит и порогах. Обычные натяжные потолки больничной палаты сменились более патриархальным дизайном: надо мной мелькали каменные арки и потолки, освещенные желтовато-теплым светом скрытых в нишах ламп. Коридор то и дело поворачивал и, судя по моим ощущениям и сопению эскорта, менял уклон. Мы преимущественно спускались. Странно, но совершенно не попадались лестницы.

Меня довольно долго катили без остановок и не произнося ни слова. Затем мы остановились. Мне в лицо снова заглянул Борис-Барух, удовлетворенно осклабился и потрепал меня за щеку.

- Что, думал раньше времени кони двинуть? Не выйдет! У нас все ходы записаны заранее, хе-хе. Не знаю, слышишь ты меня или нет… думаю, слышишь, - удовлетворенно заключил Борис, видимо, по движению моих зрачков.

- Ну, тогда я тебе до конца дорасскажу, чтобы тебе еще приятней помирать было. Если хочешь знать, - Борис скроил особенно гадкую ухмылку, - тетрадочка-то твоя нами написана, от начала до конца. У нас для таких дел очень талантливые люди имеются… ты бы знал, как мы угорали, когда читали весь этот бред. А уж когда ты на все это повелся, как дите малое…

Скотина, дорого бы я дал, чтобы разбить тебе морду, мерзость ходячая… Я услышал какой-то негромкий гул, затем звук открывающихся дверей. Ага, лифт. Меня вкатили внутрь, я почувствовал толчок, и мы начали опускаться.

Спускались мы, наверное, минут пять: то ли ехать было глубоко, то ли лифт был медленный. Никто не произносил ни звука, и я, скосив глаза по сторонам, обнаружил, что лица «санитаров» закрыты масками, так что были видны только их темные глаза, почти без белков. В другой ситуации я бы испугался, но сейчас я с холодной уверенностью подумал, что эти прислужники, скорее всего, уже не совсем люди.

Лифт плавно остановился. С чуть слышным жужжанием двери раскрылись, в кабину вползло тихое удаленное монотонное гудение. Моя каталка перекатилась через небольшой порожек, и мы поплыли в сторону этого гудения. И чем ближе мы подъезжали, тем отчетливей я понимал, что это гудение - хоровой речитатив нескольких десятков голосов.

На этот раз мы ехали только прямо, никуда не сворачивая, и минут через пять, а может и все десять, шедшие впереди каталки санитары распахнули врата. Каталка подпрыгнула последний раз и вкатилась в достаточно большое, судя по отзвукам эха, помещение. Голоса одновременно с распахнувшимися дверьми мгновенно стали громче, а в предусмотрительно прикрытые глаза начал назойливо лезть яркий желтый свет. Меня вкатили, развернули и оставили лежать в одиночестве.

Голоса тем временем, не умолкая, гудели один и тот же текст, как бесконечно повторяющуюся мантру. Прислушавшись, я различил отдельные фразы: «Приди, Бог наш, вот, иссекаем мы себя во славу Твою, ибо даруешь ты нам Ключ, дабы завершить Путь его и дать во власть Тебе ветви этого мира, как владеешь Ты его корнями. Вот Храм твой, как завещано Тобой и Ковчег с заповедями, приди, ибо доверяем тебе жизнь брата нашего, добровольно на алтарь восходящего ко славе Твоей…»

Было там что-то дальше, но я уже не слушал. «Ага, добровольно восходящего», злобно подумал я, «я вам покажу, суки пархатые, добровольно, как же…». Правда, что именно я собрался показывать, было не очень понятно. Что вообще может показать привязанный к каталке измученный человек, с пробитой головой и у которого с минуты на минуту будут вырезать сердце?

Повинуясь какому-то невидимому мне знаку, пение вдруг оборвалось. В наступившей тишине я услышал приближающийся шорох одежды и легкие шаги. Страха не было, и для человека в своем положении я был удивительно умиротворен. Какая-то часть меня, конечно, пыталась паниковать, но другая, неизмеримо большая, прямо-таки наполненная безбрежным спокойствием, не давала той, первой, ни единого шанса испортить дело. Какое дело - я пока не знал, и откуда-то пришло понимание того, что знать еще не время. Ладно. Посмотрим.

Прямо надо мной неожиданно громко прозвучал старчески надтреснутый голос.

- Вот, Господь. Наш брат, плоть от плоти нашей, кровь от крови нашей, возлег на жертвенник, дабы открыть тебе свое сердце и вознести жертву всесожжения во славу Твою, о Господь наш, Бог Израиля.

С легким шорохом сухие руки развязали тесемки моей больничной рубашки. Я был совершенно уверен, что и руки, и голос принадлежали старику, возможно, тому самому Первосвященнику, о котором говорил Борис-Барух. «Надо же», запоздало удивился я, «а ведь они меня переодеть успели, интересно когда?».

Повисла небольшая пауза. Я не открывал глаз, выжидая чего-то, чего и сам не знал. Я чувствовал легкое движение воздуха на голой коже груди и нестройное дыхание нескольких десятков человек чуть поодаль.

Голос продолжил:

- Истинно говорю перед лицом Твоим: вот Храм в честь твою, Дом для Тебя и место Ковчега. Освети же, Господь, Путь наш и сойди к нам, в огне пылающем, дабы забрать подношение наше Тебе и вступить в мир наш, во исполнение подлинного Завета.

Снова пауза. Интересно, почему он не называет имя Бога?… Шмуэль как-то не затруднился его произнести, в чем же дело?

Я почувствовал, что рядом с первым говорившим встал кто-то еще, двигавшийся уверенно и неслышимо, подобно большой кошке. Я с трудом уловил его присутствие, так мягок был его шаг.

- Пусть брат наш совершит обряд. Пусть откроется сердце, и завершится Путь Ключа, и упадет он с золотой цепочки, сковывающей стопы твои, Господь, дабы мог ты шагнуть и войти во вместилище твое.

Возникла еще одна небольшая пауза. Вот теперь пора.

Я открыл глаза.

Помещение была ярко освещено. Оно имела пятиугольную форму, стены были покрыты магическими знаками, а в центре его находился испускающий мягкий свет предмет. Свет был, казалось, мягким и осязаемым, но он не давал рассмотреть сам источник, становясь нестерпимо ярким при попытках проникнуть за его завесу. Этот свет заливал всю комнату, окрашивая благородной охрой темные мантии полутора десятков людей (как, всего полутора?), выстроившихся в определенном порядке относительно центра помещения. Мантии их были изрезаны и местами окровавлены, но люди стояли спокойно. Почему же священник не называет Бога по имени?…

Я находился в одном из углов комнаты. Рядом со мной стояло два человека в одинаковых мантиях и капюшонах. Один из них в испуге отшатнулся от меня, увидев мои открытые глаза, второй, напротив, хищно оскалился, и его правая рука начала подниматься вверх. В услужливо растянувшемся времени я наблюдал, как медленно взлетает его рука и столь же медленно перемещается по полированной стали жертвенного ножа теплый блик. Не спеша, спокойно, я следил за тем, как почти незаметно поднимается моя грудная клетка, наполняя легкие последним вздохом, как необычной формы лезвие, достигнув апогея, пошло вниз, набирая скорость, и теперь неудержимо летело к моему сердцу. Я знал, что будет дальше: лезвие войдет между третьим и четвертым ребром, одним движением, продолжающим замах, распорет мягкие ткани, повернется, расширяя рану, и вторая рука служителя устремится в раскрывшуюся теплоту и сожмет рукой бьющееся сердце. Именно в этот момент я должен буду от боли выпасть в духовный мир, и тогда, по быстрому знаку мастера, служитель рванет мою душу с тончайшей золотой цепочки, обвивающей ноги древнего бога… но не Иеговы, а многоликого Ваала, пожирателя первенцев и губителя народа Израиля. И если раньше я недоумевал, то теперь со вспышкой нестерпимо яркого света в сознании все стало на свои места.

И на меня снизошло знание. Я почти завершил свой Путь. Я был готов.

Ковчег дохнул жаром тысячи солнц, бесконечно ярким отблеском подлинной Истины опалил разум, и кожа моя без страха встретила страшный удар. Лезвие вспыхнуло белым огнем и разлетелось, визжа тысячами осколков, разрывающими уплотнившийся воздух, по всем углам комнаты. Вскричали люди, тела которых приняли жгучую ярость и сталь, и пали ниц. Я поднялся, повернулся и сел на каталке, свесив босые ноги. Ремни, удерживавшие меня, спали сами собой. Посмотрев на пол, я не увидел каменных плит. Там, далеко и одновременно очень близко колыхалась пелена серебристых облаков, залитых мягким бело-желтым светом, наполненным бесконечной любовью и лаской. Я улыбнулся, раскинул руки и легко соскользнул вниз.

Когда мне было всего четыре года, мама впервые повезла меня к морю. И там я, заигравшись, зашел в воду чуть дальше, чем следовало: изумрудно-синяя волна мягко накрыла меня, качнула, оторвала от песчаного дна и неодолимо потащила вперед, к далекому-далекому горизонту, на котором, как мухи, ползали маленькие кораблики и над которым парили нестерпимо-белые росчерки чаек. Я даже не испугался, так спокойно и правильно это произошло. Волна влекла меня вдаль, и я понимал, что даже захоти я противиться, мудрая вода все равно поднимет меня на своих ласковых руках и унесет куда-то далеко, туда, где таится что-то очень интересное, что-то такое, что мне непременно нужно узнать… И я очень удивился, когда меня грубо подхватили под мышки чьи-то чужие руки и выдернули из такой ласковой и теплой воды на прохладный ветерок, мгновенно покрывший мою кожу пупырышками. Руки вынесли меня на берег, и у мамы, которой незнакомый дядька меня вернул, почему-то было очень испуганное и заплаканное лицо. И я тоже расплакался. От горя и обиды на то, что у меня украли такое интересное путешествие, такую бесконечную сказку, которой ни у кого раньше не было, а теперь не будет и у меня, а мама все гладила меня по голове и все плакала и что-то говорила, а я не слушал и тоже ревел в три ручья.

Тогда я бы наверняка утонул, но теперь ощущение бесконечной мудрости и силы воды, несущей меня на своих волнах, вернулось, и неоткуда было взяться грубым ненужным рукам. Меня унесло далеко в море, к самому горизонту, которого, казалось, невозможно достичь, и я не достиг, но слился с ним. Истинное Знание накрыло меня как волной. Это был тот самый Путь, который суждено пройти очень многим людям, но я один из тех немногих, кто завершит его при жизни.

Я видел всю Вавилонскую Башню, от самого ее основания, тонувшего во мрачной пелене, до вершины, жадно ощупывающей миллиардами мерзких отростков нижнюю поверхность облаков. Там, где Она касалась поверхности, отделяющей божественный свет от мглы, распускались пятна тлена и гниения, и струпья мгновенно отгнивали и серой шелухой сыпались в бесконечную глубину. Башня жила в своем неутолимом желании прорваться наверх, к свету, который так приятно будет поглотить и получить от него бесконечную силу. И если это случится, то покров Башни разверзнется, и хлынут оттуда бесчисленные армии тьмы. И не будет больше ни мира духовного, ни мира телесного, а будет лишь один первозданный Хаос, в котором не будет места ни человеку, ни Богу.

Я видел одновременно все свои сны. Вот я иду по пелене облаков и счастливо улыбаюсь. Вот я падаю в бездну черной слизи внутри Башни. Вот я лечу к Ее поверхности с бешеной скоростью и никак не могу долететь и пронзить сияющей иглой средоточие Ее силы.

Кстати о средоточии. Пора перестать наслаждаться полученным даром и сделать то, что должен. То, для чего я здесь.

Я оказался над раскрытым в облачном покрове прогалом. Щупальца Башни алчно растаскивали в стороны тающие в Ее зловонном дыхании белоснежные сторожевые башни и причудливо-красочные крепостные стены. Даже сам свет, исходящий из-за облаков, такой всепроникающий и сильный, истончался и гас там, где гнилой проказой опадала вниз отмирающая ткань. Я висел над клубящейся бездной, наполненной шевелящейся черной мглой, готовой выплюнуть из своего зловонного сердца тысячи прочных как стальные канаты отростков с зазубренными крюками на концах и рвать, поглощать, тащить прочь остатки преграды для того, чтобы исполинская туша Башни могла ворваться в обитель Бога и сменить Свет на Тьму, а затем рассыпаться в мириадах красок Хаоса, в безумном кружении которого будет потеряно все сущее.

Ну, хорошо, Ваал, Молох, или как там тебя. Я иду. Встречай, гнида.

Я слегка наклонился вперед и дал Башне притянуть меня к себе. Сначала темная глубина лишь манила меня к себе, рисуя и мгновенно стирая картины самых изысканных наслаждений, какие только мог измыслить жадный до человеческих сущностей демон. Картины осыпались и тут же возрождались, каждый раз еще более соблазнительные. Но то, что стало безвременной могилой многих душ, теперь было открыто для меня, и я видел то, из чего невидимый режиссер лепил свои рекламные ролики. Я лишь улыбнулся наивности демона, и, прикрыв глаза, позволил Башне делать свое дело.

Я падал в Ее раскрытое сердце и оно, пульсируя в бешеном ритме всеми оттенками чувств, от алчной жадности до насквозь лживой вселенской доброты, раскрылось мне навстречу, выворачиваясь наизнанку, испуская из себя полчища пожирающих свет черных склизких амеб и вновь обрушивая на меня потоки обещаний удовлетворения всех моих мыслимых желаний. Последний раз я увидел сияющий облачный разрыв, меня втащило внутрь, и тысячи падших душ и человеческих пороков закрыли мне свет.

- Сынок, иди кушать.

Это мама меня зовет. С кухни очень вкусно пахнет. Наверняка она пожарила такие вкусные гренки и сейчас выкладывает их на мою любимую тарелку со смешным грузовичком. А в холодильнике наверняка есть бабушкино варенье из малины, которое так прикольно щиплет язык, а потом обволакивает рот сладостью. Я улыбаюсь, встаю из-за письменного стола и иду на кухню.

Странно. Я же маленький, и мама должна быть гораздо выше меня. Она у меня самая красивая и лучше всех на свете жарит гренки. Почему же у плиты стоит маленькая сухая старушка, так похожая на кого-то из моих очень близких людей… Я запинаюсь на пороге кухни и делаю вдох, чтобы спросить об этом, но старушка вдруг поворачивается ко мне. Вместо лица ее на меня смотрит колыхающаяся мгла. Мгновение, я чувствую ярость и разочарование Башни, темная материя бросается на меня, обволакивает, и я лечу куда-то вниз и вверх одновременно. И я точно знаю: первое испытание я выдержал.

Я иду, нет, я просто лечу на свое первое настоящее свидание. Мне всего четырнадцать, я наивен и переполнен новых неведомых чувств, от которых так сладко тянет внизу живота и ноет в груди. Меня ждет моя Лена-Леночка, самая красивая девчонка на свете, которую я приметил в летнем лагере, но тогда побоялся подойти. А сейчас осень, и танцующие в порывах ветра сухие листья кружат вокруг меня радостным хороводом, и, несмотря на холод, мое серое пальто распахнуто. Мне жарко, ведь внутри пышет жаром влюбленное сердце. И вот, через томительные мгновения, я вижу около фонтана на площади, среди десятков серых фигур одну, такую родную и желанную, что я мог бы узнать ее из тысячи других, даже сейчас, когда она стоит ко мне спиной и смотрит в другую сторону. Я подбегаю ближе, не в силах сдержать счастливо-идиотскую улыбку, поневоле наползающую на мое лицо, как девушка оборачивается ко мне. На месте мгновенно истаявшего прекрасного лица, клубится змеиным клубком темный мрак. И снова Башня ярится вокруг меня, осыпая меня своими миньонами и одновременно жадно доискиваясь моих желаний.

Теперь я стою, сжав кулаки. Во рту соленый вкус железа, ноет разбитая скула. Напротив меня кривляется Сашка Баранов, мой давний школьный недруг. С чего мы взъелись друг на друга - не знаю, вернее, не помню точно, но теперь он по жизни делал мне всякие подляны. Последний раз он вложил меня классной на тему того, что я расписывался за мать в дневнике и исправлял в нем оценки. Понятно, что маму вызвали в школу, и этого я ему просто так спустить уже не мог. Ситуация осложнялась тем, что он был здоровее меня раза в полтора и шансов у меня не было. Так было в той жизни, но теперь я знал, что могу его победить. Я сорвался с места, стремительно сокращая дистанцию, и с ходу нанес ему прямой удар ногой в пах. Он завизжал, завалился на бок, суча ногами, и я торжествующе приготовился пробить ему второй раз прямо в перекошенное от боли лицо, как вдруг оно рассыпалось серой трухой, и на его месте возникла жадно тянущаяся ко мне мгла.

Очередное видение рассеялось склизким туманом. Я стоял у подножия Башни, и напротив меня бугрились живыми шевелящимися наростами сизые от стекающих выделений стены.

- Что, урод, не можешь ничего придумать, а? - заорал я, подняв голову кверху, туда, где в недосягаемой выси шевелилась Ее вершина, - давай, хватит мне показывать мои же картинки! Покажи что-нибудь свое, херь вавилонская!

И Башня мгновенно оказалась вокруг меня, а я снова завертелся в головокружительном калейдоскопе настоящих и выдуманных сцен, каждая из которых должна была меня чем-то зацепить.

Я увидел множество соблазнов, которым потерял счет. Башня пыталась подарить мне красивейших женщин мира. Она возносила меня на троны царств. Она предлагала мне яства, равных которым не существовало никогда. Она предлагала мне спасать из беды людей и становиться их кумиром, но я всегда распознавал обман за красивейшими и самыми терзающими душу картинами, которые только можно себе вообразить. Везде, в самых совершенных миражах, я находил озерцо аспидно-черной мглы, выдающее морок. Он то плескался в глазах и лицах манекенов, выдаваемых Башней за людей, то разливался туманом в бокале вина, то прятался в глубине зеркал будуара.

Наконец, после многих часов, а может быть и дней или недель я обнаружил себя сидящим в комнате. Обведя глазами обстановку я смутно припомнил… что-то похожее, да. Где-то я это уже видел.

На возникшем из воздуха стуле материализовался старик. Пытаясь прозреть очередной фокус Башни, я изучал стены и безмятежный вид за окном комнаты и вздрогнул, когда услышал знакомый голос:

- Здравствуй, Слава.

Это снова был Шмуэль. И он ласково улыбался мне.

- Слава, ты молодец. Ты справился со своей задачей. Ты прошел свой Путь и спас всех нас. И хотя тебе это и было предначертано, ты не дрогнул…

Старик говорил разные приятные слова, и я уже почти был готов расплыться в улыбке, как вдруг заметил за окном, там, где был виден зеленый луг и ярко-голубое небо, легкое дрожание, отсвечивающее зловещими серыми переливами.

- Послушай, Ваал, мне некогда играть в твои игры.

Не успел я усомниться в собственных словах, как по лицу старика пробежала рябь, такая же, как и по пейзажу за окном, благостно-пафосная улыбка мудреца смазалось, как при быстром движении и из-за него выступила та самая пустая мгла, которая пыталась окрутить меня. Но теперь она не торопилась кидаться на меня. Видимо, я доказал серьезность своих намерений и Ваал, а теперь я был уверен в том, что вижу перед собой именно его, не торопился нанести новый удар.

«Сейчас будет искушать», подумал я и почти не ошибся.

Ваал заговорил своим настоящим голосом, от которого кровь стыла в жилах. В нем был и низкий рык палача, и плач ребенка, и звуки смертельной схватки, и стоны страсти. В этом голосе пряталось все то, что движет человечеством на протяжении его существования в обоих мирах.

Ваал проговорил:

- Не ожидал от тебя такой скорости перемещения по Пути, человек. Ты очень силен. Ты, если хочешь знать, вообще первый и единственный, кто дошел до меня. Это хорошо. Возможно, твоя сила поможет мне завершить то, что я хочу сделать уже много тысяч лет…

Ха, льстец. Не ожидал он, как же. Прямо-таки «ух, какой я, ах, какой я».

- Слышь, Ваал. А чего ты сделать-то хочешь? - сказал я как можно более панибратским тоном.

Тьма в глубине лица Ваала колыхнулась багровым отсветом.

- Я, Слава, буду с тобой честен. Не хочешь, не верь, конечно, у тебя для того есть все основания. Но я тебе скажу правду.

Ваал драматически помолчал и продолжил:

- Я хочу вернуться в начало. В первозданный Хаос. С самого сотворения мира я здесь. Я был всегда. Я не-от-ем-ле-ма-я часть милосердного Боженьки, - последние слова Ваал выплюнул с особенным сарказмом, - и притом та часть, которая вечно вынуждена быть против, но без которой, по странному капризу мироздания, не может существовать все Сущее. Ты хоть можешь себе представить, каково это - с самого своего рождения быть мальчишом-плохишом лишь потому, что «так уж сложилось»?

Голос Ваала вдруг показался мне бесконечно усталым. В нем пересыпались бесчисленными песчинками миллионы лет существования Вселенной.

- Ты смертен, тебе не понять, каково это - будучи наделенным всеми чувствами, умея сострадать и созидать, вечно лишь разрушать, совращать и делать за Боженьку всю грязную работу? Ты думаешь, я плохой? Ага, а как же иначе. Но без меня люди не имели бы свободы воли! Той самой свободы, которая должна привести их бесконечному наслаждению божественным светом! А я даю им выбор! Понял ты, дурья башка?!

Ваал помолчал, совершенно по-человечески отходя от вспышки гнева, а я не торопился с ответом на его риторический вопрос. Да чего тут скрывать, мне было просто было очень страшно.

- Да, Слава, ты правильно подметил. Я гораздо больше похож на вас, людей, чем мой вечно хороший двойник… которому, кстати, ничего не стоит по доброте душевной испепелить пару городов только за то, что их жители открыли друг для друга чудесный мир анального секса. И, хочу кстати заметить, один хрен это не помогло, хе-хе. Я в курсе, чего у вас там сейчас в моде, в высшем, так сказать, обществе, да и у духовенства тоже… и, что характерно, одинаково в совершенно разных конфессиях, вот незадача-то.

Ваал снова хихикнул. Очень странно было видеть совершенно человеческие эмоции, исходящие от Бога. Может быть, он действительно прав, и в нем больше человеческого, чем в нас, людях?…

- Поэтому я хочу завершить свой Путь. Ну, и Путь этого мира, если так уж оно здесь устроено. Плевать. Прикинусь Иеговой и устрою у вас там, хе-хе, Страшный Суд. То-то будет веселуха… Да, ты прав, - Ваал походя ответил на мелькнувшую у меня в голове мысль, - это я охмурил этих дураков-храмовников. Они-то думают, с ними Иегова общается, вот придурки. Да Иегова давно самоустранился от дел! Он не то что с людьми… он и со мной-то не разговаривает, а ведь мы с ним единое целое, так сказать…

Я почти был согласен с ним, и еще чуть-чуть - и стал бы его сторонником, но мой разум словно прошила раскаленная игла. Теперь я знал, где его слабое место и был готов нанести решающий удар.

- А знаешь что, Ваал, или как тебя там на самом деле…

- У меня много имен, - быстро перебил меня Ваал, но в голосе его зашевелилось беспокойство.

- …н-да, Ваал, так вот: я тебе не верю. Ни единому слову. И знаешь почему? Потому что есть вещи, которые должны быть устроены правильно. Ты рвешься к свету - но не можешь его достичь. Так устроен мир. А у человека есть душа, и дана она Богом, и зовется потому Божьей искрой. Богом дана, улавливаешь? Не тобой персонально, а Богом, тем самым, который дал нам свободу воли и выбора своего Пути, как ты тут уже высказывался. А сам ты - не человек, нет у тебя души и не ведомы тебе на самом деле ни эмоции, которыми ты тут пытаешься меня потчевать, ни собственная свобода, на которую ты тут так напираешь! Ты раб, и вечно будешь пытаться пожрать человеческие души, но пожирать будешь в итоге самого себя, и не сможешь вырваться из этого круга. Так что иди ты в жопу, дорогой Ваал! Не будет у тебя ни конца света, ни Страшного Суда, потому что козел ты переодетый, а вовсе никакой не Бог!

Пока я все это говорил, Ваал менялся в лице, становился выше и чернее. В его силуэте начало проглядываться знакомое пульсирующее шевеление осклизлых теней.

- Ну… как скажешь, - прошипел Ваал и мгновенно заполнил мраком все вокруг, превращая комнату в серый туман. Он мгновенно оказался рядом со мной, окутывая меня клочьями мглы, растворяя и поглощая мою душу.

* * *

Я сидел на болотистом бережке, на руках моих была бледная голова деда, хрипевшего и булькавшего в предсмертной агонии.

- ДЕЕЕДААААА, НЕ УМИРААААЙ! - кричал я, и отчаяние заполнило всю мою душу. Всепожирающее чувство собственной вины наполнило меня, разрывало на части и не оставило шансов. Я буквально терял рассудок от горя, не замечая, как моя собственная душа покидает меня, выплескиваясь в безбрежный серый океан яркими сполохами эмоций, хлещущих через край.

Вдруг я заметил, что рядом со мной стоит девочка. Только что ее не было - и вот она, строгая и спокойная стоит рядом, и у нее такое знакомое лицо… Я даже не успел толком удивиться ее появлению, как мгновенно вспомнил, где мы встречались.

Я видел ее в России, совсем недавно и одновременно тысячу лет назад. Она старше меня, моих родителей и даже моего прапрапрапрадеда в сто-цатом колене. И сейчас она смотрела на меня и сквозь меня, и я знал, кто она и не верил самому себе. На меня смотрела сама Родина-Мать, над которой не властны земные правители, яростное, кровавое божество и одновременно бессильный агнец под ножами черных людей, сила, равной которой нет и которую почти невозможно держать в узде, если она проснется.

Но пока Родина-Мать спала. Глаза ее были открыты, но она спала, я чувствовал это и понял, что когда-нибудь, может быть, даже скоро - она проснется.

Внезапно девочка, не меняясь в лице, протянула ко мне свою руку и раскрыла ладонь. На ней лежал какой-то небольшой, чуть поблескивающий в сумеречном свете предмет. Я, как робот, подчинился ее жесту и взял с ее прохладной ладошки маленькую перламутровую пуговицу, такая же, как на дедовой рубашке. Я смотрел на эту пуговицу, не понимая что это и не заметил, как девочка пропала, а через мгновение я забыл, что она вообще стояла рядом со мной.

И вдруг, повинуясь неведомому порыву, я с силой вдавил в тяжело вздымающуюся грудную клетку моего деда пуговицу, невесть откуда оказавшуюся в моей руке. Пуговица сверкнула бриллиантовой россыпью, полыхнула золотой молнией неразрывной цепи и провалилась куда-то в тело, во взвихрившуюся серыми струпьями тьму и вековечный мрак. Вспыхнула слепящая искра, раздался оглушительный яростный вопль, в котором слилось безграничное отчаяние и вселенская злоба. Этот звук вывернул меня наизнанку и последнее, что я увидел - это яркий и ласковый свет, мелькнувший из-за падающих в бесконечную пропасть миллиардов черных амеб.

* * *

После этого я почти ничего не помню. Сначала было темно. Затем раздались какие-то шорохи, превратившиеся в голоса, а потом появился и свет. С моего лица откинули каменную крошку, а затем откопали и бережно подняли измученное тело. Меня передавали с рук на руки, и вот в глаза ударил яркий свет. Вместе с ним пришел и звук. Кто-то плакал, кто-то ругался сквозь зубы, я слышал отдельные слова "террористы", "взрыв", "единственный" и еще какие-то знакомые обрывки фраз, смысл которых ускользал от меня. Прошло еще несколько минут, меня уложили на какое-то довольно жесткое ложе и накрыли одеялом. Несмотря на жаркое солнце, мне было холодно, и я был благодарен людям, которые так обо мне хорошо заботятся. Я хотел им об этом сказать, но силы окончательно покинули меня и я провалился в сон.

Обычный, спокойный сон сильно уставшего человека, исполнившего свой долг.

* * *

- Цадик, вставай… пора на работу.

Я открыл глаза, откинул в сторону грубое шерстяное одеяло, сел на жестком топчане и невольно поежился от утреннего холодка. Здесь всегда так: утром и вечером холодно, днем - невыносимая жара. Но меня это не очень волнует, если честно. Главное - у меня есть работа, такая нужная и важная. А после работы наш наставник почти каждый день приглашает ребе Соломона, который читает нам Талмуд и на простых примерах учит житейской мудрости. Нам - это мне и еще примерно тридцати людям. Мы живем в кибуце на самой границе пустыни Негев. Мы обрабатываем плодовые деревья, у нас есть апельсиновая роща, за которой мы ухаживаем. Фирма «Яффа Цитрусез» неплохо платит нашему кибуцу, поэтому у нас всегда есть вдоволь воды, еды, инструментов и ребе Соломон регулярно рассказывает нам интересные истории.

Правда, это бесполезно. Наутро мы мало что помним из того, что он читал нам накануне вечером, и немудрено: ведь наш кибуц - для умственно неполноценных.

Иногда, довольно редко, мне снятся сны, которые я не могу запомнить. Ни единой детали, ни одного лица. Моя жизнь течет размеренно, день за днем, месяц за месяцем. Счастлив ли я? Может быть да, а, может, и нет. Единственное, что я знаю наверняка - это то, что на свете, где-то высоко-высоко над бездонным голубым небом, живет Бог. А у меня есть Душа, Его подарок. И когда придет время, моя душа вернется к нему и будет вечно счастлива над бесконечными серебристыми облаками, где мягко сияет золотисто-белая Истина и где заканчиваются все Пути.

Эпилог

Государство Израиль, 1948.

Свершилось то, о чем говорил давным-давно на берегу озера мудрый Моше: великие злодеяния были совершены и отмщены. Закончилась величайшая из войн, которые знало человечество. Нацистская Германия, пытавшаяся создать собственную религию и распространить ее на весь мир, была разгромлена непреодолимой силой, с которой не могло сравниться ничто на планете. Многие сотни тысяч безымянных русских солдат пали в яростных и, казалось, бесплодных атаках на немецкие линии обороны. Но никто из советских полководцев не мог догадаться, что все эти жертвы отнюдь не были плодами бездарного планирования операций. Напротив, все они были продуманы и принесены с холодным расчетом. Кровь павших за Родину воинов сделало духовного исполина, возвращенного к жизни иудейскими магами, непобедимым и несокрушимым, так что Красная Армия, прошедшая через адский огонь сражений, способная и сама по себе решить любую боевую задачу, имела за собой незримую, но неодолимую духовную силу, приведшую ее к победе над смертельным врагом.

Теперь, когда все было позади, и лишь на Дальнем Востоке все еще сохранялась нервная обстановка, Родина-Мать уже не была тем чудовищем, с ног до головы покрытым свежей человеческой кровью. Она испепелила достаточно чужих магов, раздавила волю оставшихся, забрала души многих тысяч вражеских воинов, а своих - так и вовсе без счета. Теперь она успокоено дремала где-то там, в глубинах пространства и времени, покрываясь патиной бездействия и медленно каменея в своей сытости, но все же оставась живой. И теперь она никогда не умрет насовсем.

Все это было хорошо известно людям, собравшимся в одном из домов древнего Иерусалима. Они приехали на Землю Обетованную из разных стран и даже с разных континентов. Объединяло их то, что все они являлись членами совета мудрецов Сиона. Они предвидели грядущие катаклизмы и смогли с помощью титанических усилий, а кое-кто - и ценой своей жизни спасти свой народ, и более того - дать ему шанс вернуть былое величие.

Сталин выполнил все инструкции иудейских магов и сдержал свое слово. Советский Союз стал первым государством, которое заявило в Организации Объединенных Наций о праве евреев на свою страну: «Никто не может оспаривать высокого культурного, социального, политического и экономического уровня еврейского народа. Такой народ нельзя опекать. Такой народ имеет все права на свое независимое государство». Да что говорить, ведь прямо сейчас мудрецов охраняли лучшие солдаты Сиона, многие из которых прошли суровую школу Красной Армии. Тем не менее, перед правительством молодого Израиля, так же, как в свое время и перед правительством Красной России, стояла масса неотложных задач. Сейчас, когда войска семи арабских государств, решивших сбросить в море молодое государство, были рассеяны, настало время оглянуться для того, чтобы сделать дальнейшие верные шаги.

Однако собравшиеся люди не торопились начинать обсуждение: всем им было хорошо за пятьдесят, и они явно привыкли решать вопросы после обстоятельного анализа и обдумывания. Собравшиеся были в светло-голубых накидках с белой бахромой, руки их спокойно лежали на столе ладонями вверх, и на мизинце каждого красовался изящный золотой перстень.

Комната освещалась свечами, установленными в семь подсвечников по семь свечей в каждом. Теплый свет наполнял комнату ровным золотистым сиянием, отблескивавшем в складках накидок.

Повинуясь невидимой команде, старцы повернули ладони вниз, изумрудными искрами сверкнули в лучах свечей зеленые камни в перстнях. На столе вспыхнули золотистые линии и знаки, в воздухе разлились ароматы цветов, меда и молока. Сияние стало ярче, однако с одной стороны стола отчего-то чуть поблекло, как будто что-то поглощало теплый свет.

Линии медленно погасли. Люди вздохнули, задвигались и один из них, по всей видимости старший, начал говорить.

- Я рад приветствовать вас, друзья. Я воистину счастлив, ибо знаете вы, сколь труден был наш путь, и путь всего народа иудейского. Через многие жертвы пришлось нам пройти, и вот: могли ли мы мечтать о том, что нам будет суждено увидеть создание Третьего Царства? Это ли не подлинное счастье? - проговорил он дрогнувшим голосом и на несколько секунд смежил веки. Его слезящиеся светло-серые глаза прятались под немного поднятыми косматыми бровями.

- Нет, не подлинное! - нарушил паузу один из сидевших вкруг стола. Голос исходил именно с той стороны, где стало чуть менее ярким сияние магических линий.

- Не подлинное, потому что дело наше еще далеко от завершения.

- Что ты имеешь в виду, Исаак? - недоуменно моргнув, спросил возмутителя спокойствия один из мудрецов.

- Не тебя, Соломон, я спросить хочу, а Моше, нашего пастыря.

- Не пастырь я тебе, Исаак, а избранный единодушно первосвященник, а пастырь наш единственно Иегова, бог Народа Израиля, - спокойно возразил Моше.

- Хорошо! Не пастырь, - охотно согласился Исаак, - но без тебя не принимается ни одно важное решение, ведь так? Ведь именно ты решил судьбу нашего народа! Именно твой гений сделал возможным Третье Царство! Это же ты придумал создать в России государство ашкенази, лакомую приманку для Гитлера, которой он в итоге поперхнулся!

При этих словах Моше нахмурился:

- Исаак, я бы не хотел, чтобы ты воспринимал громадные жертвы нашего, да и не только нашего народа как удачное стечение обстоятельств. Это была жестокая необходимость, и, я чувствую, мне еще предстоит держать за это ответ перед высшими силами…

- Какая разница, особенно в части жертв других народов, - перебил Исаак, - Кому нужны эти гои? Важен лишь результат. Теперь у нас есть свое государство, и всем вам прекрасно известно, насколько я, ну, и вы все тоже, желали этого и сколько потратили средств и сил. И теперь я прошу лишь одного…

- Исаак, ты опять хочешь поднять вопрос о Храме?

- Не опять, а снова, Моше! Да! - с жаром вскричал Исаак, - я хочу довершить начатое! И сейчас самый выгодный момент для этого!

- Исаак, послушай, и я, и многие из нас уже говорили тебе, что еще не отступила ночь, и не пришло время для Третьего Храма…

- Послушайте, вы, слабовольные старики! Мы сделали только половину дела, теперь надо его завершить, а для этого нам нужен Третий Храм! Без него нам не создать полноценного царства, без него… - Исаак запнулся было на вдохе и вдруг выпалил:

- Без него нам не выполнить завет Господа нашего!

Люди отшатнулись от говорившего, и над единодушным вздохом возвысился голос Моше:

- Окстись, Исаак! Что ты говоришь! В сердце своем должен ты чтить Иегову, Господа нашего, соблюдать заповеди, данные им на горе Сион! Храм же должен быть воздвигнут лишь тогда, когда все человечество будет к этому готово, когда Господь явит нам знак…

- А то, что у нас теперь есть Царство - не знак? - зловеще процедил Исаак, - какого еще знака свыше вам надобно, мудрецы сионские?

Мудрецы обратили взор к Моше, который спокойно и, чуть улыбаясь, смотрел на разгневанного Исаака, лицо которого покраснело, а глаза налились кровью.

- Нет, сын мой, - покачал головой Моше, - люди должны быть готовы к приходу Господа. Слишком много в них зла, слишком много крови пролили они в землю и много еще прольют. И я говорю тебе, Исаак, и совет мудрецов говорит: мы не одобрим строительства Третьего Храма до тех пор, пока не уйдет тьма и не настанет время. Господь не сойдет в эту кровавую кашу.

Исаак, слушавший плавную речь Моше, вдруг с неожиданным проворством вскочил на ноги, сжал кулаки и с силой ударил ими по столу. Раздался гулкий удар, казалось, сотрясший всю комнату. Мудрецы вздрогнули, бахрома на накидках всколыхнулась.

- Хорошо, Моше. Хорошо же, трус, достойный, но нерешительный и слабохарактерный сын своего народа, пренебрегший всеми принесенными жертвами! Отныне выхожу я из вашего Совета, который ничего не может решить! - Исаак почти кричал.

- Я построю Третий Храм, я восстановлю ритуалы, мы и мои соратники, мы все уже подготовили и спланировали! Я буду искать, пусть долго и поначалу безуспешно, но я найду тот Ключ, который откроет двери Господу нашему, и когда он сойдет на землю - о, а он сойдет, уверяю вас - вот тогда вы убедитесь в моей правоте, но для вас будет поздно, когда я буду сидеть по правую руку от Господа и буду судить вас!

При этих словах Исаак вскочил на ноги, сорвал с себя небесно-голубую накидку и с силой бросил ее на пол. Под ней обнаружился хорошо пошитый костюм темно-красного цвета, цвета запекшейся крови. От такой резкой смены цветов в комнате физически повеяло яростью и жгучим, болезненным честолюбием.

- Высоко метишь, Исаак, но попадешь вместо Царства Божия в рабство, если уже не попал, и некому будет вызволить тебя, - так же спокойно возразил Моше, но в голосе его появилась железная твердость, которая, казалось, пригибает Исаака к земле.

- Не видишь ты, что отступил ты от народа своего, и от заветов Иеговы, пастыря народа Израиля, ибо подходят речи такие отнюдь не мудрецу, но поклоннику вечного врага рода человеческого!

Трудно было ожидать, что голос такой силы может исходить из сухого старческого тела, но голос Моше гремел, как водопад, и невозможно было устоять под его напором. Исаак присел на полусогнутых, лицо его на мгновение исказилось от страха, но затем на него вернулось прежнее злобное выражение.

- Хорошо, отцы, я ухожу. Я ухожу в свое общество, которое я назвал "Общество Третьего Храма", и я таки построю Третий Храм, не сомневайтесь. О да, вы непременно узнаете, когда это случится, узнаете, но будет поздно.

- Исаак, ты хотел уйти или мне показалось? - мягко прервал его Моше, - если уходишь, то уходи.

Исаак мгновение помедлил, затем повернулся на пятках и устремился к выходу из комнаты. Моше окликнул его у выхода:

- Верни перстень. Он не может более принадлежать тебе.

Исаак обернулся и с кривой улыбкой прошипел:

- Вот уж нет, дорогой Моше. Не ты мне перстень дал, не тебе и забирать. Он мой по праву! Я заслужил его!

- Хорошо, пусть это будет прощальным даром Совета тебе, за твои прошлые заслуги, - согласился Моше.

Исаак вышел из комнаты, с силой хлопнув дверью. Пламя свечей колыхнулось и померкло, несколько из них задуло. Люди за столом сидели недвижимо, осмысливая случившееся.

Моше, кряхтя, встал со своего стула и, негромко бормоча молитву, обошел стол, по дороге зажигая потухшие свечи от горящих. Закончив, он сел на свое место и оглядел взволнованных членов Совета.

- Не тревожьтесь, друзья мои. Не все мне дано провидеть, но здесь я спокоен. У Исаака и его друзей вряд ли получится задуманное, ибо если переполнится чаша и Иегова отвернется от нас - то и жить нам будет незачем, а если не отвернется, то все будет хорошо. Так возрадуемся же, друзья, тому, что совершилось во славу Израиля. Возрадуемся!

Моше оглядел людей за столом и вдруг с лукавой улыбкой запел:

- Хавааа… нагила, хаваааа… нагила, хаваааа нагила, вэнисмэээха…

Мудрецы недоуменно переглянулись, а Моше продолжал петь:

- Хавааа нагила, хаваааа нагила, хаваааа нагила, вэнисмэээха…

Постепенно ему начали подпевать, и вот уже целый хор подхватил припев:

- Хава нэранэна, хава нэранэна, хава нэранэна вэнисмэха!

- Хава нэранэна, хава нэранэна, хава нэранэна вэнисмэха!

Казалось, в этом хоре звучат голоса десятков и даже сотен людей, гораздо больше, чем сидело в этой комнате. Мелодия, в которой причудливо сплелась скорбь и радость, захватила мудрецов, и вот уже все члены Совета, не выдержав тяги зажигательного ритма, вскочили со своих мест и пустились в пляс!

- Хавааа нагила, хаваааа нагила, хаваааа нагила, вэнисмэээха!

- Хавааа нагила, хаваааа нагила, хаваааа нагила, вэнисмэээха!

- Хава нэранэна, хава нэранэна, хава нэранэна, вэнисмэха!

- Хава нэранэна, хава нэранэна, хава нэранэна, вэнисмэха!

И вместе с ними звучали голоса всех тех, кто отдал свои жизни за свободу Израиля. Тех, кто погиб в Варшавском гетто и на Соловецких островах, тех, кто отдал жизнь за свой народ на поле боя и тех, кто, не отрекшись от своей веры, сгинул в печах концентрационных лагерей, те, кто с оружием в руках бились сейчас за обретенную Родину и те, кто в тиши кабинетов пересылали денежные средства молодому государству - все они радовались. Ведь для человека, в каком бы из миров он не находился, нет большей радости, чем видеть счастье своего народа.

[1] (лат.) начало фразы "мне отмщение и Аз воздам"