Ойса

Пролог

Пролог

аленькая Ойса задумала постирушки. Подхватив корзинку, в которой пестрели платки сестер, она тихонько выскользнула из избы и поспешила на речку. Солнце только показало розовую маковку из-за чащобы, и хоть первые петухи уже пропели, Ойсе удалось остаться незамеченной. Шлепая босыми ногами по влажной от росы траве-мураве, она углублялась все дальше в лес.

— Вот поможем батюшке и сестрицам, то-то они обрадуются! Так ведь? — Ойса взглянула на берестяную куколку, притаившуюся среди ткани, и куколка вроде бы кивнула в ответ, — А домой я вернусь скоренько, никто и не заметит, что меня не было, — приговаривала Ойса.

На саму реку батюшка ходить воспрещал, поэтому Ойса удумала стирать в ключе, одном из тех, что питал полноводную, вливаясь нее тонкой водяной жилкой. Одно было не хорошо. Ключ находился у старого дуба, кряжистого, сморщенного, разбитого надвое небесным огнем. Было это так давно, что Ойса тогда и по земле не ходила. Батюшка говаривал, что полыхал дуб страшно. Жители селища тогда к матушке-реченьке бежали, защиты просить у щедрой да справедливой.

Среди деревьев уже показались черные ветви, на которых с тех пор не выросло ни листика. Ветви покачивались, и Ойсе стало радостно, вроде как приветствует её старый дуб. Прибавив шаг, она вспоминала батюшкин сказ.

Когда ушел огонь, оказалось, что окромя дуба, ни одно дерево не занялось, а уж дома и подавно. Наградили люди защитницу славно, с тех пор каждый год праздник справляют. Скоро как раз новый будет. Оттого и решила Ойса сестрам платки постирать, к празднику украсить.

Ойсу уже года три как брали с собой. Нравилось ей глядеть, когда сестрицы плели венки из ароматных цветов, да дарили водяницам. А под вечер, входил в воду батюшка, да вносил ягненочка. Ойсе всегда жаль малыша, да только чего для кормилицы не сделаешь? Понимала Ойса, хоть и мала еще, что так надобно. Только ушки ладошками прикрывала, когда он бекать начинал. А уж когда слушать можно, так ей за всегда это куколка подсказывала.

— Вот мы и пришли, — Ойса осторожно спустилась по мягкому мху, окружающему ключ к самой водице, и, поставив корзину в корнях мертвого дерева, принялась вытаскивать платки. Куколку же посадила повыше, чтоб глядела, да предупреждала, ежели кто появится. Разные слухи ходили об этой чаще.

Говорили, что с того бедового дня, как сгорел дуб, завелась в лесу нечисть. Старшие сестры болтали, что из нутра дерева, дескать, выползала старуха. Тощая, черная, как углем мазанная. Только руки у нее тонкие да белые, будто и не кожа на них, а одни кости. Этими костяшками тащила она со дворов деток малых, а не было деток, так хоть уток. Только Ойса ту бабку ни разу не видала. А и увидала бы, так спросила: «Бабушка, а вам зачем дитятки нужны? Вы ежели одна скучаете, так идемте к нам жить, у нас дом велик — всем хватит»

Ойса шмыгнула носом. Попробовала как-то с сёстрами этой думкой поделиться, да куда там, засмеяли окаянные, задразнили курицей пустоголовой. Ойса тогда в сарай убежала и до первых петухов проревела, а пожалеть то и некому было, кроме куколки.

-То-то порадуются родные, то-то подивятся. Ягла так свои зенки вытаращит, что еще больше на квакшу походить станет, — рассказывала Ойса куколке, — А Сива да Казя, в один голос затараторят, ну, как они умеют, — Ойса представила двойняшек и засмеялась, но тут же смолкла, — Только Рада промолчит, — Ойса вздохнула, прижав к себе уже впитавший воду крашеный платок, не замечая, как намокает рубаха, — Может, улыбнется только, ей ведь ничегошеньки не слышно теперь, ни единого звука. Представляешь? — Ойса дотянулась до куколки и попыталась ухватить ее. Да только пальцы, онемевшие от ледяной ключевой воды, стали непослушные. Куколка выскользнула и бултыхнулась в водяное окошко, — Ой! — Ойса отбросила платок и, упав на живот, попыталась выловить куколку. То, что куколка потонет, боязни не было, разве ж кора тонет в воде? Тем более у куколки был алый пояс — нить из праздничной батюшкиной рубахи, но как не старалась Ойса подцепить куколку, та только отплывала дальше.

-Вернись, глупая, — увещевала ее Ойса, — попадешь в поток, унесет к реке, а оттуда по большой воде да в синее море, а уж там тебя быстро чужаки заметят да на лодку свою поднимут, вернись, кому говорю.

Ключ был невелик, Ойса иногда перепрыгивала его ради забавы, а тут, поди ж ты, будто вырос. Нет сил дотянуться до куколки. Ойса огляделась, подобрала палку и постаралась зацепить потеряшку, но не вышло, вместо этого куколка вдруг скрылась в глубине, и Ойса не выдержала, кому же ей теперь плакаться, кто поймет да выслушает? Нельзя бросать друженьку. Не задумываясь, Ойса шагнула в прозрачную воду, где золотился песок, и на самом донышке виднелась белая береста, перевязанная красной нитью.

Ледяна вода в миг обожгла тело, да так, что у Ойсы дух перехватило, в глазах зарябило. Она забила руками по воде, да только куда там, не дна нащупать, ни к солнышку милому не вернуться.

— Зайдусь я тут, куколка, — грустно подумала она, а еще подумала, что сестрицы плакать будут, ведь платки то она без спроса взяла, да и куда пошла, никому не сказала. Как же они теперь на вечерние посиделки пойдут с неприкрытыми волосами?

— А ну-кась, кто это у меня тут тонуть вздумал? — цепкие пальцы ухватили Ойсу за соломенные волосы и больно потянули вверх, — Вот так рыбка в моем колодце завелась.

Ойса еще не разглядела, кто же это ее из воды вытянул, но уже была благодарна. Жесткий кашель скрутил девочку так, что подняться на ноги сил не было.

— Ты кашляй, милая, кашляй, это из тебя вода мутная уходит, нечего ей внутрях оставаться. Незримая женщина, а Ойса была уверена, что это именно так, придержала ее, пока тело не перестало сотрясаться от спазмов, и всё, что проглотила, вдохнула Ойса, не вытекло прочь. Ласковые руки умыли ей лицо, смывая слезы, и она, наконец, увидела ту, что спасла ее от сестринского гнева и батюшкиных бранных слов.

Это действительно была женщина, вроде молодая, а вроде и нет. Светлые волосы, рассыпавшиеся по плечам, поблескивали серебряными прядками, как трава ковыль в поле. Глаза у спасительницы были грустные, глубокие, а на их дне золотились искорки. Точь-в-точь, как песок в водяном оконце.

— Ну, как ты, постреленок? — ласково спросила женщина, и только теперь Ойса почувствовала, какая беда ее миновала. Она утерла рукавом слезы и, встав, поклонилась незнакомке.

— Спасибо вам, бабушка, что не отдали меня водяному, — Ойса покосилась на земной ключ и поежилась, — Жаль куколка потерялась, — закручинилась она.

— Куколка — это не беда, — добрая бабушка махнула рукой, — хочешь, другую тебе сделаю, лучше прежней?

— А можете? — глазенки Ойсы засверкали, от былого страха не осталась и следа. Чиста душа детская, все испуги с нее как с гуся вода скатываются.

— Конечно могу, ты зови меня, милая, Ледой, так-то проще будет.

— Как скажешь, баба Леда, — Ойса еще раз поклонилась и тут же охнула, — Мне ведь домой пора, я к обеду хотела обернуться, а то придет батюшка и сестрицы, а меня нет, криков-то будет, — Ойса взглянула на груду грязных, мокрых тряпок, в которые превратились платки, и снова чуть не заплакала.

— Не горюй, — баба Леда присела у корзины, — Давай-ка помогай, сейчас в раз перестираем!

Когда Ойса бежала домой, по заветной тропке, она все думала о бабе Леде. Еще никто за все пять зим, не был так ласков с Ойсой. Наверное, баба Леда была похожа на ее маму, жаль, ту унесли небесные птицы в миг рождения Ойсы. Да разве стоит о том жалеть теперь? Сейчас главное не прогневать батюшку.

На другой день за обедом батюшка был хмур. Как-то особо зло скреб ложкой по дну миски, и, будто, не чувствуя вкуса, глотал сваренную Яглой кашу. Ойса с сестрицами притихли, чуя батюшкин настрой.

— В лес, чтоб ни ногой, — внезапно заговорил он, хотя по обычаю, до конца трапезы за столом никто рта не раскрывал, ежели токмо не для того, чтобы ложку в него внести, — Две утицы у нас пропали, а у козы молоко скисло, — Сива и Казя в один голос охнули, и батюшка тут же нахмурился, — Поняли меня, пигалицы? От дома ни на шаг, и за Ойсой приглядите, мало ли что.

Ойса, уткнувшись в чашку, старалась стать невидимкой. Ей казалось, что батюшка все ведал и знал. О ее прогулке лесной, о бабе Леде, о кознях водяниц.

Тем временем, батюшка с шумом отодвинув лавку, молча поднялся из-за стола. Стоило ему покинуть комнату, как сестрицы наперебой заговорили.

— Слыхали? Молоко скисло! — шептала Козя, — Не иначе, как старуха дубовая вернулась.

— Будет теперь, костяными пальцами в двери скрестись, да детишек требовать, — поддержала ее Сива.

— Да почто они ей, — усомнилась Ойса и тут же пожалела об этом.

— Ой, пустоголовая! — всплеснула руками Ягла, — Да чтобы съесть, конечно. Старуха дубовая, раз в пять зим приходит, чтобы малышей таскать, кожу с них снять, жир вытопить и самой в нем искупаться.

— Фу! — дружно сморщились двойняшки, а Ягла продолжала:

— Оттого, то она живет вечность вечную, только души у нее нет, чернота одна, — Ягла понизила голос и последние слова произнесла страшным шепотком, как ветер по буераку пронёсся.

— И-и-и! — завыли двойняшки, вцепившись друг в друга.

— Чего дрожите? — удивилась Ягла, как ни в чем не бывало, — Вы то уже большие, жиру в вас того особого, что в мелкоте, нет, — она зыркнула на Ойсу, — Другое дело, пустоголовая, вот кто ей по вкусу придется. Попомните, если старуха вернулась, то нынче же ночью будет в наши ворота скрестись.

— А если батюшка Ойсу не отдаст? — робко спросила Сива.

— Тогда старуха все наше подворье изведет и нас заколдует, чирьями да репьями покроемся, — пообещала Ягла, страшно вращая своими и без того выпуклыми глазами.

— Да кому Ойса нужна, пущай старуха ее заберет, — тут же предложила Козя, Ойса удивленно взглянула на нее, весь разговор она воспринимала, как пустую болтовню сестриц, вроде, как и не о ней речь. Разве эти дылды могут знать, как там, в лесу, или о воде в ключе, или о корнях мертвого дуба? Или о… Но когда Козя так просто предложила ее, Ойсу, отдать незнакомой старухе, она удивилась. Козя же, перехватив ее взгляд, разозлилась, — А чего ты думала, я из-за тебя стану чирьями покрываться? — она оглядела сестер, — Да от нее же одни беды, то козленка проворонит, то зверя лесного высвободит. Даже маму она уморила!

Сестры помрачнели. Сива легонько закивала, поддакивая сестре, Ягла молчала и только Рада улыбалась, ей, глухонькой, не слыхать было, какие гадости говорит Козя.

Ойса выскочила из избы, не слушая крик Яглы. Ноги сами несли ее через дыру в заборе, через поле да в чащу. Лес казался ей дружелюбней злых сестер. Даже мертвый дуб был приветливее, чем злая Козя.

Рубаха то и дело цеплялась за колючки и ветки, но Ойсу это не останавливало. Больше всего ей хотелось найти бабу Леду. Уткнуться в ее колени, почувствовать заботу да доброту, которой не было в отчем доме.

У мертвого дуба задорно журчал ледяной ключ, да чирикала пичуга, укрывшаяся в кустах.

Ойса огляделась, она была здесь одна. С ней не было даже куколки, кому можно пожаловаться, да излить горькие мысли. Ойса присела на мягкий мох и осторожно тронула воду. Нет, не выскочили из водяной жилки водяницы, не застучал копытами речной конь. Может, ей все только причудилось? И серая муть перед глазами, и ласковая баба Леда, с золотыми волосами. Ойса сморщила нос и прошептала:

— Баба Леда, приди ко мне, — на всякий случай она зажмурилась, это всегда помогало, если она загадывала нечто важное. Вот и теперь легкий ветерок лизнул щеку, дернул растрепавшиеся косицы и что-то изменилось.

— Неужто, опять ко мне маленькая помощница пришла? — голос бабы Леды звучал мягко, окутывал теплее шали, согревал жарче печного огня.

— Баба Леда! — Ойса вскочила, запнулась о подол рубахи, чуть не растянулась, но ловкие руки бабушки подхватили ее.

— Ты чего грустишь, милая моя? — баба Леда, села на траву и посадила Ойсу к себе на колени, так славно и уютно Ойсе еще не было, она чувствовала себя как птенчик в гнезде.

— Батюшка сердится, из дому ходить не велит, — пожаловалась она, и замолчала, задумалась, стоит ли говорить о злых сестрах?

— Неужто волк где поблизости появился? — удивилась Леда, — Или медведица малышей вывела?

Ойса помотала головой, она только сейчас поняла, что до вчерашнего дня, ни разу не видела бабу Леду, да и никто не ходил к мертвому дубу, боялись.

— Тогда что же батюшка сказал? — Леда заглянула Ойсе в глаза, и золотые искорки заплясали, забегали.

— Батюшка то смолчал, а вот сестрицы говорят, — Ойса набралась духу, — Старуха дубовая вернулась, по селищам рыщет, малышей ищет.

— А на что же они ей?

Ойса на секунду призадумалась, а после рассказала бабе Леде все как есть, и про уток, и про детский жир, и про вечную жизнь. И про то, что сестры ее отдать старухе решили.

— Вот оно что, — в голосе бабы Леды, тренькнули струны грусти, — А ты сама, Ойса, как думаешь, правда ли это? Есть ли дубовая старуха?

Ойса почесала нос, — Я возле дуба только тебя видала, но если баба Леда, ты та самая старуха, то еще вчера меня бы сварила, так ведь?

— Умница моя, — Леда крепко прижала ее к себе, так крепко, что Ойса услышала, как колотится сердце в груди у бабы Леды, и все ее беспокойство исчезло. Раз стучит там внутри живое, так нет никакой черноты, все это сестрицыны страшилки.

— А хочешь, — неожиданно предложила баб Леда, — оставайся со мной жить?

Ойса удивленно захлопала светлыми ресницами.

— Как же я батюшку оставлю? — удивилась она, — Да и сестриц, они хоть злые, но родные, особенно Рада. Жаль, что после болезни она глухонькой стала, ни звука, ни ползвука не слышит, — поделилась печалью Ойса.

— Так ты, как придешь домой нонче, сядь с сестрицей рядышком, да гладь ее по голове, вот этим — баба Леда подала Ойсе простенький с виду гребешок, — Води по волосам, а сама думай славное, чтоб ушки у Рады слыхали, чтоб здоровье вернулось, чтоб хвори стороной шли.

— Поможет ли? — удивилась Ойса.

— А ты попробуй.

Ягла встретила Ойсу хворостиной, да так приложила, что алые полоски на ногах да мягком месте остались. Но Ойсе было не до того, она все ждала, как выдастся минуточка, чтобы сесть возле Рады, да погладить ее по головушке. Минуточка выдалась только когда домашние стали укладываться. Ойса прижалась к сестрице Раде и стала думать о славном, поглаживая сестрицу по волосам, все как учила баба Леда. Гладила, гладила, так и уснула.

Утром ее разбудил крик Рады. Ойса, спавшая рядом, перепугалась и укрылась с головой.

— Что с тобой доченька? — слышала она голос батюшки, а Рада молчала, только плакала, а после смеялась и снова плакала. Ойсе и самой хотелось разреветься, не иначе как Рада умом тронулась, а все из-за нее, пустоголовой. Вот тут-то она и услышала голос сестрицы.

— Батюшка, какой голос у тебя славный, как я по нему соскучилась! А петухи какие звонкие, а сестрицы — шумные. Батюшка!

Весь день только о том разговоров было, что Рада излечилась. Весть донеслась до соседей, и те пришли порадоваться за красавицу и умницу, которую наказала хвороба. Ойса же никак не могла найти время, чтобы сбежать в лес, рассказать бабе Леде, о своей удаче. Вышло выбраться только на другой день.

— Как ты учила, так и сделала. Рада все-все слышит, раньше не слышала, а теперь слышит, — взахлеб рассказывала она Леде, сидя у той на коленях, как в предыдущий раз. Леда улыбаясь, кивала, слушая Ойсу. В глазах ее светились искорки радости, да гордости, так казалось Ойсе.

Еще два дня прошли славно, Ойса слушала Леду. Та рассказывала про земные токи и лесного зверя. Про колдовской мир и сведущих людей. Чудно Ойсе это казалось, боязно. Но главное было сохранить это в тайне от батюшки, узнай он о бабе Леде, запретил бы с ней видеться, это она точно знала.

— Все еще не надумала, ко мне жить пойти? — спросила ее баба Леда через седмицу.

Ойса смутилась, она своим детским чутьем понимала, что баба Леда, ей куда роднее, чем сестрицы, но кровь не водица, как же из дому уйти?

— Как же без батюшкиного позволения- то? — робко обмолвилась она, не глядя бабе Леде в глаза.

— Так я его спрошу, хочешь? И ежели отпустит, тогда пойдешь? — Леда подцепила Ойсу за подбородок и заглянула ей в глаза и Ойса кивнула.

Домой Ойса шла медленно. Все думала, поймет ли батюшка, огорчатся ли сестрицы. Шла босоногая, а сама думала, каково это чувствовать силу земли? Как травы растут, как мураши возятся. По-иному мир слышать.

Батюшка ждал ее у дыры в заборе. Ойса не успела удивиться, как он больно ухватил ее за ухо и поволок в сарай. Ойса плакала и молчала, пока он хворостиной стегал ее до кровяных следов, а после взглянул исподлобья и заговорил страшным голосом.

— Куда ходишь, окаянная, с кем водишься? Говори, не то хуже будет, — руки его так и сжимались в огромные, пудовые кулаки. На скулах ходили желваки, глаза недобро блестели.

Ойса, скуля как кутенок, отползла в дальний угол, подальше от страшного батюшки. Плечи содрогались от рыданий, но она боялась прогневать его еще сильнее.

— Думаешь, не поняли, что Рада не сама обмагнулась? Древняя Меря, сразу дух чужой волшбы почуяла, тут то Рада и рассказала, как ты по голове ее наглаживала, чаровала. А стали искать так, под подушкой дурной гребень нашелся.

— Я же как лучше хотела, — пискнула Ойса.

Гнев отца внезапно сгинул, он тяжело опустился на солому и закрыл лицо руками.

— Значит, и впрямь ты, — выдохнул он, будто холодом обдало, — Я-то думал брешет Меря, от старости чуять разучилась, ан нет.

— Батюшка, — Ойса хотела было подползти к нему, покаяться, но он поднялся и медленно вышел из сарая. Шел, тяжело ступая, плечи его поникли, приняв разом невидимый, но тяжелый груз горя. Ойса будто перестала для него существовать. Скрипнул засов, запирающий сарай, и Ойса осталась одна одинешенька в темноте.

Стук в ворота раздался глубоко за полночь. Вроде и негромкий, но проникновенный, он разбудил каждого из домашних. Ойса вскинулась и не сразу поняла, где находится. Где батюшка, где сестрицы, она пошарила руками, и только когда пальцы нащупали солому, раскиданную по полу, вспомнила, что она так и осталась в сарае, без еды, без питья, без родных. Вот что наделало ее непослушание, вот чем обернулось. Тем временем на дворе скулили псы. Очнувшиеся от дремоты птицы кричали за стеной сарая, коза блеяла тонко и жалобно. Наверняка, и у домашних сон исчез.

Стук повторился, страшный, монотонный. Ойса вспомнила слова Яглы о дубовой старухе, что приходит за малышами, и всхлипнула. Ей вовсе не хотелось, чтобы ее варили, пускай, она даже это заслужила.

— Кто там? — услышала она сердитый голос отца. По двору метались тени, и алые отблески. Ойса прильнула к доскам. Так и есть, отец в портках, босой стоял перед воротами, держа в одной руке горящую головню, в другой колун.

— Не за тобой пришла, не пужайся, — раздался голос бабы Леды, такой знакомый и неожиданно чужой. Сейчас он не был ласковым да нежным. Скрипел в нем снег, да потрескивал мороз.

— А чего мне пужаться? — откликнулся батюшка, — как пришла, так и уходи.

— Уйду, коли отдашь мне дитятко.

Батюшка оглянулся на сарай, и Ойса отпрянула от досок. Только сейчас она почуяла холод, пробирающий до костей, и это в летнюю — то ночь!

— Сама себе дитятей рожай, а моих — не тронь! — огрызнулся батюшка, поудобнее перехватывая топор.

— Смело, — отозвалась невидимая Леда, странно было, что, хоть ее и не было видно за высокими воротáми, голос звучал так громко, будто стояла Ойса подле нее.

— А я труса не праздную.

— Но ежели скажу, что не отдашь одну, так заберу всех? Что тогда скажешь? — снова спросила Леда.

— Скажу, что как прародителям виднее, так и будет.

— Тога отдай мне Ойсу, поверь, я ее не обижу. Учить стану, ласковой буду, — батюшка молчал, и Леда продолжила, — Да ты ее саму спроси, коли согласится, так чего делить? Тебе она в обузу, а мне в радость.

— Никогда мне мои дети обузой не были и не будут, а ты уходи.

— Ойса, — окликнула ее Леда-невидимка, — Позови меня, и я тебя заберу, негоже дитю на земле в сарае с мышами сидеть, ну же, Ойса! Не будет тебе здесь мира, батюшка сторониться станет, сестры изведут. Соседи бояться будут. Не мужа тебе здесь отныне не найти, не дружек. Только тычки да пычки. Ойса!

Ойса сидела, закрыв глаза и зажав руками уши. Она виновата, вот Леда — дубовая старуха и пришла в их дом. Теперь нашлет хворобы на сестер, и не хватит у Ойсы сил отогнать их. В сарае было душно, пакостно, как на душе Ойсы, но она крепилась и молчала.

— Будь по-твоему, — раздалось в темноте, и Ойсе почудилась горечь в голосе Леды, — живи в отчем доме. Сила с тобой.

Что-то хрустнуло, грохнуло и затрещало. Ойса вновь кинулась к доскам, боясь, не случилось ли что с батюшкой, но тот молча стоял у ворот, опустив топор. Вдалеке, там, где начинался лес, небо окрасилось алым. Небесный огонь угодил в мертвый дуб.

Жизнь шла своим чередом. Только Ойса больше не пела, не веселилась. Все стало так, как сказала баба Леда. Батюшка ходил мрачнее тучи, сестрицы мышами пищали, стоило только Ойсе взглянуть на них. Даже Рада перестала улыбаться и только кривила губы, при виде Ойсы, будто видела козюлю. Ойса старалась не попадаться никому на глаза. Одна уходила в лес по грибы и ягоды, и никто ее не останавливал. Ночевала в сарае, на собранном сене, и никто не перечил. Ойса слушала, как шепчутся по углам мыши с мышатами, и слезы наворачивались сами собой. Никогда прежде она не чувствовала себя более одинокой.

Приближался праздник. Сестры, будто забыв об Ойсе, примеряли новые рубахи, да засиживались до петухов, вышивая дивные узоры на беленых тканях. Ойса надеялась, что батюшка разрешит пойти на реку. Поглядеть, как станут лететь в воду венки разноцветные, как соседи станут одаривать полноводную хлебами, да славить защитницу песнями.

Накануне праздника дверь сарая отворилась. Ойса удивленно взглянула на батюшку, пришедшего к ней.

— Давай- ка, выбирайся отсюда, — начал было он, да внезапно осип. Ойса радовалась и не задавала лишних вопросов, чтобы не прогневать батюшку. Тот привел ее в дом, где Сива и Казя расчесали ей волосы да повели в баню.

Ойса наслаждалась теплом и банным духом. Чувствовала каждую капельку, что скатывалась по плечам из ковша. Не пищала, когда сестрицы парили ее, как взрослую, веником. После, разнежившуюся, на руках принесли в дом и уложили на отцовскую перину. Ягла принесла чаю с лесной ягодой, пирог с мясом. Горячий, ароматный, он пробудил голод, и Ойса слопала его, и пальцы облизала.

— А можно еще? — робко спросила она, и Ягла тут же принесла добавки.

Утром, стоило первым нежным лучам коснуться сурового неба, мазнуть по нему розовым да желтым, как Ойсу разбудила Рада. Помогла одеться в новую рубаху, как у сестер с узорами, да только еще красивее, еще чудеснее. Ойса замерла от восторга, в ней она чувствовала себя совсем взрослой. Рада все так же молча заплела Ойсе косу и вышла из избы, оставив одну. Ойса сидела на лавке и думала, какие у нее славные сестрицы, и до чего же добрый мир кругом. Разве можно променять его на иное?

— Готова? — батюшка стоял рядом и внимательно разглядывал Ойсу. Она кивнула, нутро подсказывало ей, что это будет самый необычный из всех праздников. Да так и было.

Ойсу усадили на колоду недалеко от берега. Все соседи проходили мимо, кланялись, одаривали, её. Кто бусики желудевые, кто ленту алую, кто лепешку сладкую. И Ойса чувствовала важность момента.

Когда отгорели костры, отплясали старшие, да яркие цветы уплыли по реке, уносимые ладонями полноводной, к Ойсе подошел батюшка. Он молча взял ее на руки и отправился к воде.

— Чудно как, батюшка, — прошептала Ойса, — Я все глаза проглядела, да не вижу, козленочек где?

Батюшка запнулся, и, не ответив, продолжил путь.

— Батюшка, — встревожилась Ойса, когда он вошел по колено в воду, — Разве мне можно сюда? Ты же сам говаривал, что это самый сокровенный момент, когда принимает защитница дар людской.

Батюшка, зашедший в воду уже по пояс, взглянул на Ойсу, и той показалось, что глядит на нее страшный незнакомец. С потухшим взглядом, сошедшимися у переносицы бровями да хмурым лбом. Между тем вода уже намочила новую рубаху Ойсы, и та вцепилась в батюшкины руки.

— Значит, не будет козленочка? — тихо спросила Ойса, ей стало страшно, как тогда у мертвого дуба, когда водяной царь зазывал ее к себе в падчерицы.

— Прими, речка-матушка, наша защитница и кормилица, наша хранительница и славница, дар наш. Прими его да очисть жилы свои водяные от нечисти лесной, да от отравы колдовской, да от беды разной, — громко говорил батюшка, не глядя более на Ойсу.

Ойса оглянулась, на ставший маленьким, берег, увидела сестриц, стоявших особнячком, соседей в нарядных одеждах и черную кромку леса, над которым словно перст возвышался обугленный ствол мертвого дуба.

Вода нахлынула со всех сторон. Ойса даже не успела задержать дыхание. Нутро начало жечь, перед глазами дрожали круги, и рябило алое да синее. Батюшкины руки, крепко сжимавшие ее тело, не позволяли Ойсе дотянуться до поверхности, до глоточка воздуха.

«Верно Леда сказывала, никому я тут не нужна. Ни отцу, ни сестрам» — успела зло и обиженно подумать Ойса, прежде чем мир окрасился в серый, стал густым, мутным, что туман над полем. Руки отца более не держали ее, и Ойса оттолкнувшись, шагнула прочь.

— Баба Леда! Прими меня, — хотела выкрикнуть Ойса, да разве крикнешь, когда вода давит на грудь и тянет, тянет, тянет.

Ей не довелось увидеть, что, войдя в реку цветущим мужчиной, отец вышел на берег стариком, и как к враз поседевшему батюшке боялись подойти даже дочери.

— Река взяла жертву, — хрипло гаркнул он, и соседи отшатнулись от него, как от хворого. А он, не глядя, брел в сторону избы, еле волоча ноги. Сжимая в правой руке дочкину берестяную куколку, обмотанную красной ниткой, которую вытолкнула на поверхность речная вода.

Глава 1

Глава 1

Ручей был невелик, всего-то три шага в ширину. Берущий свое начало от земных ключей, он вытекал из лесной чащи и, журча среди камней, пересекал луг, чтобы устремиться к далекой реке, а после - к великому морю.

В чистой воде отражался катящийся по небосводу каравай солнца. Золотые крапины лучей бусинами сияли на водной глади.

Ручей молодой, чистый, не успевший напитаться лиственной гнилью, не растерявший прыть в болотной топи, журча, огибал крупные серые валуны. Камни, нагретые солнцем, словно спины чудных зверей, поднимались над водой.

На одном из них сидела девочка, почти девушка. По фигурке, по взгляду было ясно, что совсем скоро с нее спадет детская непосредственность, и проявится загадочность и красота, свойственная юницам.

А пока что курносая, ясноокая, одетая в белую рубаху, с широкими рукавами, стянутыми у кистей. На левом запястье алая нитка с махонькой прозрачной бусиной. Девочка казалась самим воплощением лета, беззаботного и босоногого.

Над ее ладонями, в воздухе, висел водяной шар, в котором испуганно металась рыбная мелочь. Девочка с любопытством разглядывала мальков, вращая шар.

- Экие вы забавные, – с улыбкой произнесла она, - на черточки похожи, а, поди же ты, вырастите рыбинами! Ну до чего юркие! Мне бы такой быть, - она вздохнула, - чтобы в воде дышать как на суше и не бояться в речку с головой окунуться, – она помрачнела, словно туча на секунду затмила солнце.

Её мысли прервал птичий гвалт. Из березовой рощицы, начинавшейся неподалёку от берега, вспорхнули птицы, испугавшись людских криков.

- Ойса! – звали, звенели девичьи голоса, - Ойса!

Девочка, вздрогнула, и удерживаемый волшебством водяной шар, рассыпался на капли, сливаясь с ручьем.

- Ну вот, - досадливо поморщилась она, - Вспомнили окаянные. Ладно, бегу, бегу!

Мазнув, напоследок, рукой по воде, она легко, словно ящерка, соскользнула с камня в ручей, распугав головастиков и мальков.

Не подхваченный подол тут же потемнел, напитавшись влагой, но Ойса не обратила на это внимания. Ручей хоть и был молод, обзавелся высоким глинистым берегом, из которого, словно кости древних зверей, торчали корни росших когда-то здесь древесных исполинов.

Ойса вцепилась в торчащие из берега корни и как по ступенькам вскарабкалась наверх. Она так спешила, что совсем не заметила, как алая нитка с бусиной, развязавшись, повисла на одном из корней, да так и осталась на нем, чуть покачиваясь на легком ветру.

Выбравшись на берег, Ойса подхватила плетеное лукошко полное грибов-маховиков и поспешила к подругам. Через цветущий луг, тревожа кузнечиков и мошкару, вдыхая ароматы волчатника, мельничника. Все дальше и дальше от берега.

На опустевший камень опустилась легкокрылая стрекоза, но тут же вновь поднялась в воздух, трепеща переливчатыми крыльями. Вода в ручье, до этого журчащая и искрящаяся, потемнела и сгустилась, словно холодец. Откуда-то из глубины потянулась рука. Бледная с тонкими пальцами, заскребла обломанными ногтями камень. Казалось, она ощупывает место, с которого Ойса разглядывала свое отражение. Внезапно рука замерла, и метнулась от камня к берегу. Здесь она вытянулась еще больше. Над водой появились распухшие суставы, буграми выступающие под пергаментной кожей. Наконец, дотянувшись до блестящей в солнечном свете бусины, пальцы сжались в кулак, и так же внезапно, как появились, исчезли в воде.

Выглянувшее из-за набежавшей тучки, солнце осветило весёлый, поющий ручей и пористый серый камень, на поверхности которого появились следы когтей

***

Червень дышал разнотравьем. Ароматная кашка покачивала белыми головками. Шелковица кружила голову. Воробьиные стручки яркими точками рассыпались среди травы.

Девочки устроились в тени трех берез, что словно подруги в белых рубахах хороводили посередь поляны. Лукошки томились в сторонке, прикрытые от мошкары пахучими травами да листьями лопуха.

- Ты погоди, Ойса, - темноокая Осока забрала из ее рук заготовку для венка, - гляди, неразумная, вот так листья клади, а стеблями их оплетай, тогда не развалится.

Ойса улыбалась, глядя как в руках Осоки спорилось дело, и из разрозненных травинок да цветков собирался летний убор, да такой, что сама хозяйка Земля бы не постеснялась на праздник примерить.

- Ты еще вот это возьми, - румяная Нежа протянула Осоке ветку волчатника и, прежде чем Ойса успела выхватить злую траву из рук подруги, Осока, не глядя, взяла ее и тут же вскрикнула, - Ты в своем уме?! – припустилась она на Нежу. – По что мне колючку суешь? Или думаешь она мне к лицу будет?? – соболиные брови Осоки гневно сошлись на переносице, и Нежа под ее суровым взглядом осела, что тесто в кадушке.

- Так ты же не для себя, для Ойсы плела, - пролепетала она, опуская глаза.

- А хоть и для Ойсы, ей, поди, тоже сорняк ни к чему. Да только я передумала. – Осока сунула закровивший палец в рот и задумчиво посмотрела на свое творение.

- Но он же Ойсы, - снова завелась Нежа.

- Оставь, – Ойса махнула рукой. За те пять лет, что она прожила в селении, она привыкла к острому характеру Осоки и мягкому укладу Нежи, – Что я, себе, другой не сплету? Цветов вокруг вдоволь. А этот, – она взглянула на чудо-венец, лежащий на коленях Осоки, - ей и впрямь поболе к лицу.

Осока довольно хмыкнула, быстро доплела венок, скрепила живые стебли хитрым узелком из трав и, осторожно надев на голову, обернулась к подругам:

- Хороша ли я?

- Очень! - откликнулась Ойса, а Нежа лишь коротко кивнула и уткнулась в свое плетение.

Пока девочки заканчивали свои украшения, Осока княжной ходила рядом, то начиная тихо петь и приплясывать, то убегая к заводи, чтобы вдоволь налюбоваться на себя.

Благоухания луговых трав кружили, дурманили, и казалось, что гудение пчелы над ароматными воловьими языками превращает мгновения в вечность.

Но сколь долго не бездельничай, а домой возвращаться надобно.

- Дедко поди меня заждался, - Ойса поднялась с примятой травы, отряхивая рубаху, - я еще коврижки напечь обещала.

-Ну, так иди, - Осока махнула рукой, - а нам торопиться некуда, - она лежала, прикрыв глаза, и тень от листвы, играя на ее лице, делала Осоку странной, неземной.

- И мне пора, - Нежа поднялась вслед за Ойсой, криво надела венок на свои соломенные волосы и потянулась за лукошком, – Матушка ждет.

Осока села, грозно сверкнув очами:

- С вами каши не сваришь, идемте уже! – и, вскочив, первая понеслась к тропе, ведущей через лес, словно это Нежа и Ойса задерживали ее на пути к дому, а не она только что не хотела возвращаться под отчий кров.

Ойса шагала бок о бок с подругами. Лукошко приятно тяжелило руку, венок из полевых трав украшал русую голову, и казалось, не девочки выходят из рощи, а лесные духи направляются к селению. И хотя венок, сплетенный Осокой, был, чудо, как хорош, простенький Ойсин с васильками да незабудками украшал хозяйку, делая ее краше подруг. Осока видела это, шла, покусывая губы и бросая косые, колючие взгляды на Ойсу, а та казалось и не замечала этого. Наконец Осока не выдержала:

- А мне батюшка, обещал отрез алого ситца с ярмарки привезти, - похвасталась темноокая Осока с вызовом взглянув на Ойсу.

- А мне тятенька леденцов привезет, - откликнулась Нежа, круглобокая и розовощекая, словно пряник с торжища.

- А тебе, Ойса, неужто и сказать нечего? – не сдавалась Осока, косясь на полное лукошко Ойсы, в котором один к одному притаились груздочки, чуть укрытые листьями лопуха. У самой Осоки грибы были разномастные, неказистые, хоть и бродили по одним полянкам, а вот ведь, пожалуйста, - Эй, Ойса, язык что ли проглотила?

- Отчего же, - Ойса светло улыбнулась, словно не чуя подвоха, - Да только мне похваляться нечем, дедушка на сей раз дома остался, сама же знаешь.

- Знаю, - согласилась та, - так ведь не дед он тебе.

Нежа охнула и прикрыла рот рукой, будто испугалась злых слов, вылетевших из уст Осоки.

Ойса все с той же блаженной улыбкой на губах обернулась к подруге, и та замерла, наткнувшись на взгляд ледяных глаз Ойсы.

- Не дед, - кивнула Ойса, - Да только мне у него теплее да веселее живется, чем иным с батюшкой родным, и никакой ситец для утешения не требуется.

Осока дернулась, словно от удара, и нервно одернула рукав рубахи, чтобы скрыть следы отцовской «учебы» - пожелтевшие синяки.

Несколько секунд девочки словно играли в гляделки, первой не выдержала Осока - отвела взгляд:

- Домой мне пора, может, уже батюшка вернулся, - и, не оглядываясь, она поспешила прочь от подруг.

Ойса пожала плечами и обернулась к молчавшей до сих пор Неже.

- Тебе тоже пора? – тихо спросила она.

Та утвердительно кивнула, шагнула было вперед, словно желая обнять Ойсу, но не решилась и почти бегом кинулась к темнеющим впереди домам.

Ойса молча проводила ее долгим взглядом. Внезапный порыв ветра заставил ее поежиться, словно и не летний день кругом, а промозглый осенний вечер. И стоит она не на околице, а посреди глухой чащобы. Ойса поудобнее перехватила лукошко и обняла себя руками, стараясь унять дрожь. Ей вдруг почудилось, что от светлой рощицы, от быстрого ручья, тянется к ней чужая тень. Медленно скользит по траве, что гад ползучий, и цветы на ее пути вянут, а птицы умолкают.

Ойса оглянулась, но, видимо, приблазнилось. Разве что громче зашептали березы, да притихли стрекочущие кузнечики. Зато в вышине небесный отец гнал гнедых коней, гнал скоро, отчего из-под копыт скакунов вырывались искры, озаряющие небосклон. Горящий диск солнца исчез, прибранный хозяйской рукой. Кругом потемнело, зло взвыл ветер. Ойса обмерла, зажмурилась, и после первых же раскатов грома, бегом кинулась к дому.

В спину ей метили острые копья дождя.

За окошком лило. Дневная жара истомила небеса, и теперь они смывали с себя минувший день длинными холодными струями.

Ойса сидела за растрескавшимся деревянным столом, перебирая грибы. Листочки да веточки в сторону, а сам гриб в горшок с водой. «Плюх, да плюх».

Дед Гуня устроился подле неё на низенькой лавке и строгал заготовленные баклуши. Стружки так и летели во все стороны, и выходила на свет из невзрачного дерева увесистая ложка. Такую и на пояс повесить не стыдно и кашу из чугунка зачерпнуть не горячо.

Тишину, повисшую в избе, словно паучьи тенёта, нарушал лишь треск лучины, да перестук капель за оконцем.

Гуня, беззвучно шевеля губами, то и дело поглядывал на неё, но молчал.

- Говори уж, дедушка, чего зря в гляделки играть, – Ойса вздохнула, отложила моховик в сторону и повернулась к нему.

- И впрямь, - закивал Гуня, – чего сижу, молчу? С непривычки-то, ужо в ушах звенит, вона как у нас тихо. И ты нынче, что мышка, будто подменили мою птичку певчую.

- О чем говорить? Гуляли с подругами, грибы вот собрали. Осока похвалялась, подарками батюшкиными, и Нежа тоже. Вот и весь сказ. Да и с чего это у нас тишина? Лучина трещит, дождь шумит, чего еще? – отозвалась Ойса, но как-то неохотно, будто через силу.

- Шумит, милая, шумит. А вот ты сегодня притихла, – он пытливо взглянул на Ойсу, но та лишь отвела взгляд. – Может, огорчена, что подруженькам гостинцы с ярмарки привезли, а ты вроде как не удел осталась.

- Да причем тут гостинцы, – Ойса вскочила со скамьи, - не в них дело, дедушка, не в них. Боязно мне, - она опустилась на земляной пол, укрытый соломой и уткнулась в плечо деду. Стружки тут же запутались в ее волосах, но она этого и не заметила.

- Чего боишься, милая? Ты не думай, я тебя в обиду не дам. – Гуня нахмурился, и кустистые брови сошлись у переносицы, - если кто обидел, ты только скажи.

- Разве кому это под силу, - вздохнула Ойса.

Лучина треснула, и тонкий древесный дымок потянулся к потолку.

- Делом может и нет, а словом - всяк горазд сиротинушку обидеть.

- Какая же я сиротинушка при живом батюшке? – голос Ойсы предательски дрогнул, и по щекам покатились крупные слезинки.

- Вот оно что, - Гуня провел широкой ладонью по золотистой косе Ойсы, стряхивая с нее древесную стружку. – Дом вспомнила.

Ойса молча кивнула.

- Оно понятно, как бы там не сложилось, а душа болит, но ты меня послушай. Девка ты видная, хоть и пришлая. Опять же в лета входишь. Вот зима настанет, там, глядишь, и сваты заглядывать начнут, следующей осенью, может, и свадьбу тебе справим. Вот и будет у тебя своя семья.

- Своя у меня и сейчас есть, ты да я, чего еще надо? – возмутилась Ойса, утирая щеки ладошками, серые глаза искрились от возмущения. – Али ты от меня избавиться хочешь?

- Что ты, милая, - смех Гуни напоминал кудахтанье. - Живи, сколько хочешь, уж я всем богам благодарен, что они тебя мне послали.

- То-то же, - Ойса погрозила пальцем деду. - И не выдумывай замуж меня спровадить. Да и кто со мной уживется? – она щелкнула пальцами, и поленья в печи занялись огнем, – Ну, дед, кому в жены ведьма нужна?

- На всяк добычу свой охотник найдется, - хитро усмехнулся Гуня.

- А я не хочу снова стать добычей, - крикнула Ойса, оттолкнув Гуню. – Побыла, хватит!

От ее крика огонь в печи вспыхнул сильнее, и пламя, вырвавшись наружу, враз занялось на стружках, рассыпавшихся по полу. Багряные отсветы заплясали, задергались на стенах, выхватывая из мрака то пучки трав, развешанные под потолком, то ряды горшков, теснящиеся на полках.

Дед поднялся, и стало видно, какой он сгорбленный да неказистый. Тряхнув седой бородой, Гуня, ловко притопывая, словно танцуя, прошелся по горящим стружкам, сбивая с них огонь.

Когда последний алый лепесток исчез, он обернулся к Ойсе и покачал головой.

- Прости, дедушка, – прошептала Ойса, - я сейчас же приберу.

- Завтра приберешь, а нонче давай-ка укладываться.

Ойса кивнула, и в тот же миг раздался стук в дверь.

- Кому это по такой погоде дома не сидится? – нахмурился Гуня.

Ойса метнулась к оконцу, но только вздохнула, – Не видать, темнота - хоть глаз коли.

- Разберемси, – Гуня пошаркал к двери и у порога обернулся. – Ты смотри, держи себя в руках, нам лишние пересуды не надобны, – сказав так, он, не сгибаясь, шагнул за порог в темные сенцы и отпер дверь.

Послышался приглушенный скрип двери, и в избу скользнул Ероха, младший братишка Осоки. Он утер мокрое от дождя лицо рукавом рубахи и замотал головой, словно дворовый пес, отчего во все стороны полетели капли.

- Тише ты, окаянный! – Гуня, вошедший следом за мальчиком, нахмурился, но Ойса видела, что в глазах деда пляшут задорные искорки.

- Прости, дедко, – Ероха виновато шмыгнул носом.

- Не веди себя как зверь, а не то зверем и станешь.

Ероха вытаращился на деда и стал похож на вынутую из воды рыбину. Ойса не сдержала улыбки.

- Нет, дедко, я так никогда более, веришь, да? – затараторил мальчик.

- Верю, верю, - закивал дед, - чего случилось то, что тебя отец по такой погоде ко мне погнал, небось, не сам же в гости наведаться решил? – он вопросительно взглянул на Ероху и тот вздохнул.

- Беда у нас, дедко, Осока занемогла. Ты поди, глянь, батюшка просит очень.

- Ты чего же сразу не сказал? - дед прошаркал по избе, извлек из-под дланей скамьи плетеный короб с травами и обернулся к Ойсе.

- Рушник чистый прихвати, да ту крынку, что на печи стоит.

Ойса кинулась выполнять поручение.

- Дедко, тут вот еще чего, - Ероха тер щеку и косился на Ойсу, явно нервничая, - батюшка просил, чтоб ты один пришел, без неё, – мальчик, дернув подбородком в сторону Ойсы, умолк.

Ойса остановилась, словно ее обдали водой из проруби в трескучий мороз.

- Как это один? - удивился Гуня, - а без помощницы я как же?

- Да что же у нас народу нет? – снова затараторил Ероха, смахивая прилипшие пряди волос со лба, - подмогнем, дедко, но ты уж уважь батюшку, а не то влетит мне, – он понурил голову и уставился в пол.

Ойса медленно подошла к деду, подала ему крынку, замотанную в ткань, и замерла.

Гуня принял у нее вещи, убрал их в короб, после провел рукой по бороде, взглянул на поникшего Ероху и обернулся к Ойсе:

- Ты, деточка, прибери покамест в доме, а я быстро управлюсь, соскучиться не успеешь.

Ойса кивнула и отвернулась, на глазах навернулись злые слезы.

За ее спиной скрипнула дверь, это Ероха выскочил под дождь, будто пол в избе жег ему пятки. За ним вышел и дед Гуня.

Глава 2

К полуночи небо расчистилось. И по его темному полю лунный пастух разогнал сверкающие стада звезд.

Одна лучина сменила другую, а Гуня все не возвращался. Ойса уже и горницу прибрала, и соломы свежей на пол накидала, взамен подгоревшей. Лавку застелила, на которой спала, да на печи дедову постель поправила, а Гуни нет.

Измаявшись выглядывать в окошко, Ойса присела за стол, уронила голову на согнутую руку и стала всматриваться в тлеющий огонек лучины.

Глядела, и мнилось ей, что летит она все ближе да ближе на свет. И вот уже не лучина, а свечи затеплены. И вовсе не у себя в комнате она, а в горнице Осоки, в темном углу притаилась.

Сама подруженька лежит на скамье, одеялами укрытая. На бледном лбу испарина поблескивает. Губы алые потрескались. Воздух в комнате густой от сожжённых трав да хвойных веток. Такой хоть на хлеба ломоть мажь, хоть в горшок сливай на черный день.

От свечей видно кругом, словно в рассветный час. Вот мать Асоки украдкой глаза промокает, вот ее сестрица младшая тряпицу в воде мочит, а вот и дедко с хозяином о чем-то говорят.

Ойса потянулась к ним, и сразу слышней стало.

- Никуда она, кроме как в лес, нонче не ходила, и сам видишь, казюли ее не тонули, и по ветру ничего не принесло. Одно только и может быть, что чужая волшба, – хозяин дома нахмурился, поглядывая на дочь старшую, дочь строптивую, до которой его наука не хворостиной, не полешком не доходит. Смотрит на кровиночку, угрюмится.

- Так и хворь могла прилипнуть не сегодня, а в другой день, - шепчет ему Гуня, - может, с ярмарки чей недобрый посыл привез?

Хозяин глядит на Гуню, усы пышные шевелятся, а слов не слышно.

- Ты, дед, на меня не сваливай, - наконец произносит он, словно что придумав. - Ясно дело, твоя приблуда на нее болезнь наслала. Мне дочка говорила, что Ойса на нее зыркала зло, да, вроде как, во след плюнула. А от этого сам знаешь, что бывает.

- Не Ойса это, - дед хмурится, глаза так и сверкают, - она дитя безвинное.

- Слухи разные ходят, – обрывает его хозяин, - ты слушай меня, дедко, я тебе зла не желаю, но ежели чужачка тут останется, быть беде.

Сказал так, и словно холодом Ойсу обдало, а после холода в жар кинуло. Огляделась Ойса - плохи дела. Стоит она посередине их с Гуней избы, а углы злой дым заволакивает. Вот уже огневицы по крыше скачут, бревна древние тлеть начали.

Метнулась она к кадке, потянулась к воде, пламя залить, а оттуда чья-то рука высунулась и «Хвать!» пальцы костлявые воздух у самого носа Ойсы ухватили.

Взвизгнула девушка, отпрянула и проснулась. Рубаха к спине прилипла, на лбу пот выступил, словно, и впрямь, она в огне металась, дом спасала, а после чуть не поймала ее колдовская посланница.

Ойса огляделась, приснится же такое. Ни пожара, ни чужого дома, только она в комнате, да лучина, потухшая, чуть дымит.

Ойса подошла к кадушке, откинула крышку. Поглядела настороженно в темную воду и зашептала:

- Темная ночь, возьми мой сон с собой, - сказав так, трижды плюнула через левое плечо и ополоснула лицо водой. Теперь ни одному кошмару не найти к ней дороги.

На душе стало светлее. Напевая себе под нос, Ойса прибрала не тронутую постель, и начала готовить завтрак.

Небосвод тем временем из черного стал серым, а по краю, словно канва на рубахе, заалела вышитая солнечными лучами полоса. Сразу видно - заряницы стараются, мир красят.

Дедко вернулся с третьими петухами.

Когда Гуня подобрал Ойсу, в тот страшный день в Вышгороде, ей чудилось, что за каждым углом притаился злодей. Вздрагивала, вслушивалась в скрип ступицы у телеги, пряталась, укрываясь с головой рогожкой. Ждала, вот-вот схватят мозолистыми руками, дыхнут чесночным духом да заклеймят каленым железом.

Гуня же, знай себе, ехал прочь от страшного, объятого огнем города, где озверевшие люди готовы были разорвать даже ребенка. Страх, он из любого животное сделает, так и тут вышло.

Даже когда привел Гуня Ойсу в свой дом, она все избегала доброго слова, щетинилась. После житья у бабы Леды, где не столь тычки да затрещины, сколь мертвяки да чащоба, Ойса сама не своя была.

Но утекла злая весна, и оттаяла Ойса, ровно Снегурочка из сказки, снова улыбаться начала, с девочками-ровесницами по лугам бегать, да стараться натуру ведьмовскую от людей прятать, а ну как снова узнают, испугаются, уничтожат?

Ойса глядела на Гуню, на его крепко сжатые губы, на морщины, которые еще глубже прорезали лоб, на тени под глазами, глядела и понимала, не уберегла тайны.

Кто прознал, кто надоумил отца Осоки, что это ее, Ойсы, рук дело, немочь на подругу навести, неведомо.

- Как там Осока? – Ойса, хотевшая было обнять деда, замерла в ожидании страшных слов.

Гуня вздохнул, опустил короб на пол, прошел к печи, сел на чурбачок и поманил к себе Ойсу.

- Поди-ка сюда, деточка, присядь рядом да послушай меня.

Пяток шагов до печи показались Ойсе дорогой к омуту, но вот коснулась дедовой руки, и на сердце потеплело, может, причудилось все?

- Осока девка крепкая, оклемается, - дедко похлопал Ойсу по руке, - не переживай за нее. Да вот только тревожно мне, вдруг поветрие какое, тебе бы не захворать.

- Да какое поветрие? – удивилась Ойса, - Это ж, поди, она от колючки приболела.

- Какой колючки? – Гуня нахмурился, меж бровей пролегла морщина.

- Мы в лесу венки плели, так Нежа Осоке колючку и подала. Нежа, она ведь в растениях не смыслит.

- Ну, уж волчатник от горицвета отличит, - откликнулся дед. – Спасибо, что сказала, днем понаведую, взгляну на ранку.

- А мне с тобой можно? – Ойса осторожно сжала пальчиками широкую ладонь старика.

- Нет, детонька, не получится, - вздохнул Гуня, - может, то и не поветрие, а поберечься надо. Опять же я давно Шутихе, сестрице своей, обещал отвар привезти, да все оказии не было. Вот и отправлю тебя к ней с гостинцем. Побудешь седмицу-другую, - дедко отвел глаза.

- Седмицу-другую, - эхом повторила Ойса. - Это ж времени-то сколько. Как ты тут без меня справишься?

- А ничего, деточка, помаленьку. Что скучать буду, это верно, но зато и ты погостишь, людей посмотришь, себя покажешь.

- Нужны мне те люди, - Ойса стала мрачнее тучи, - отсылаешь-то, когда?

- Да вот прямо сейчас, - неожиданно хрипло ответил Гуня, - давай-ка, доченька, поторопись, чтобы до полудня в дороге быть.

Ойса молча кивнула, сглотнула ком, вставший поперек горла, и словно зачарованная, начала сборы, стараясь не глядеть на дедко. Да и Гуня от нее взгляд отводил.

Собралась скоро, что ей надобно? Рубах пару, да платок, Гуней подаренный. Ленту свернула, а ну как пригодится, гребень положила да пучок трав пахучих. Вот только нигде не смогла нить алую с бусиной блестящей найти. Уже и под печью глядела, и в подпол заглянула - тщетно.

К одной печали вторая добавилась.

- Не грусти, деточка, найдется твой оберег, - утешал её дедко, - а нет, так я по осени на ярмарку поеду, еще крупнее бусину привезу, еще ярче сверкать станет.

-Спасибо, дедко, - Ойса в светлом платочке, сарафане, босая, поправила кузовок, в котором замотанная в тряпицу лежала склянка с отваром для бабки Шутихи, и, поклонившись, молвила: -Пойду я.

- Давай хоть до околицы провожу, - засуетился было Гуня, но Ойса его остановила.

- Не нужно, дедко, лишнее это. Я же ненадолго, вернусь еще. – И, поймав взгляд Гуни, переспросила дрожащим голосом, - Вернусь же?

Гуня мелко закивал и не сдержался, обнял сиротку.

Ойса спешила прочь от ставшего родным дома, а ссутулившийся знахарь, все стоял да смотрел в след ей, утирая глаза рукавом рубахи.

До соседнего села было полдня, да еще четверть дня пути.

Свернув с накатанного телегами пути, Ойса выбрала не долгий путь до соседей, а короткий через сосновый бор, здесь дорога стала походить на обычную лесную тропу. Солнце едва пробивалось сквозь мохнатые ветви лесных красавиц, и оттого жаркий день кутался в тень, не обжигая путника яркими солнечными лучами.

Леса Ойса не боялась, от зверей диких не пряталась. Идет себе, да идет девчонка русоволосая, по траве, по мхам, по слежавшейся хвое.

Изредка где-то среди деревьев потрескивало, ухало, и Ойса вздрагивала, вспоминая минувшую ночь и страшное виденье, но исчезал звук, а за ним и тревога.

Волк выскочил на тропу внезапно. Бесшумная тень просто появилась из-за лесных исполинов, подпиравших зелеными шапками небо, и замерла аккурат посередине дороги.

- Чур меня, - пробормотала Ойса, а затем сердито взглянула на зверя, не желающего пропадать от древнего защитного слова. – Ну и чего тебе надобно? – обратилась она к волку, словно разговаривала с Нежей или дедко.

Волк повернул лобастую голову, чуть повел ушами и широко открыл пасть, по-собачьи вывалив наружу алый язык.

- Ежели ты меня есть собрался, то уж извини, не получится, - расстроила его Ойса, - а коли просто от дури пугаешь, так лучше бы тебе по добру, по здорову уйти. Давай, - она махнула рукой в сторону чащи, - беги, покуда шкура твоя моей не стала.

Волк слегка затряс головой, и Ойсе показалось, будто серый над ней смеется.

- Ах, ты еще и дразнишься? – воскликнула она, чувствуя, как укрытая внутри магия растекается от самого сердца и тянется ручейками к кончикам пальцев. Ойса даже представила огненный кулак, который опаляет волчью шкуру, и на всю чащобу разносится дикий вой, порожденный болью. Представила и прикрыла глаза стараясь вздохнуть поглубже, прогнать видение.

Волк - есть дитя лесное, к чему его обижать?

- Волк, волчище, серый хвостище, - начала она нараспев, - ступай своей дорогой, а меня не трогай, - договорив, Ойса открыла глаза, ожидая увидеть пустую тропу, но хищник все еще был тут, правда взгляд его изменился, словно он понимал каждое слово, сказанное Ойсой, и теперь думал, что ответить.

- Раз сказать тебе нечего, то беги прочь, – посоветовала Ойса, чувствуя усталость от внутренней борьбы с готовыми вырваться на свет злыми силами. – Беги давай, а нешто так пообщаться хочется, так приходи на вечерки к бабке Шутихе, ждать стану, - усмехнулась Ойса.

Волк чуть склонил голову, словно принимая приглашение, а после одним сильным прыжком исчез в кустах, будто его и не было.

- До чего дожила, - Ойса покачала головой, - Волка в друзья зову, – она тяжело вздохнула и почуяла, как свербит в носу от внезапно накативших слез. – Ну да, - шмыгнула она носом, - людям не нужна, так со зверьем водиться стану, глядишь, и поселюсь в глухой чаще у светлого ручья. Будут ко мне белки, да зайцы прибегать. Станут мне дятлы да сойки дружками, а медведи да волки добрыми гостями. Она смахнула слезинку, одиноко сбежавшую по щеке, и, представив себе уютный домик у чистой речки, улыбнулась. - А ведь здорово бы было, коли так?

С этими мыслями она и пошла дальше, спеша до темноты добраться до бабки Шутихи. Да так замечталась, что и не заметила, как из лесу за ней внимательно наблюдают два желтых глаза, запоминая облик и запах девушки.

До деревни Красная, в которой на околице притулился дом сестры Гуни, Ойса добралась уже затемно. Лямка от кузовка натерла плечо, ноги ныли, непривычные к долгой ходьбе.

С дедко она приезжала сюда несколько раз, но все засветло, теперь же в призрачном сиянии ночного светила, деревушка изменилась. Словно лес, обступавший ее с той стороны, откуда пришла Ойса, укрыл домишки темной шапкой.

Даже привычные запахи людского жилья, хлебный аромат или банный дух, животный смрад, все они не чувствовались, их перебивало хвойное благоухание, разлитое в воздухе, смолянистый привкус которого чувствовался на губах.

Ойса поежилась, огляделась, не видит ли ее кто, и, тронув землю рукой, зашептала:

- А ну, землица, будь проводницей, доведи меня до ворот, где бабка Шутиха живет.

Жаркий воздух, словно кто приоткрыл заслон печной, обдал щиколотки, а затем трава у самых ног Ойсы засветилась, и возникшие искорки поскакали вперед. Ей только и оставалось, что следовать за ними, да поглядывать, как бы о камень не зашибить ногу, или не наступить на острую щепку, скрытую ночной пеленой.

Но вот огневушки добежали до покосившейся калитки и, вспыхнув в последний раз, исчезли.

Ойса подняла было руку, чтобы постучать по изъеденным древоточцами доскам, как калитка резко распахнулась.

Перед Ойсой стояла древняя старуха, скрюченная, опирающаяся на клюку, держащая в руке запалённый факел. Огненные блики прыгали по ее темному морщинистому лицу, по увешанной звериными косточками одежде, по вплетённым в седые космы птичьими черепками и пахучим травам.

Старуха опасливо, по-звериному, глянула по сторонам и, ухватив Ойсу за руку, дернула ее внутрь двора.

За ними, с тяжёлым стуком, захлопнулась калитка...

Глава 3

Глава 3

Позже, когда Ойса вспоминала тот вечер, она кляла себя за то, что, почуяв неладное, не бросилась прочь от старухиной избы. Да только как прошлое не кляни, сделанного не воротишь. Да и не знала тогда Ойса, как все обернется.

Сидя в полутёмной избе бабки Шутихи, она зябко поводила плечами, осторожно глядя по сторонам. Странное было, что всегда радушная и приветливая старуха, больше похожая на легкий одуванчик, в один миг обернулась колким репьём.

Даже сам дом переменился. Куда только делась светлая горница, наполненная ароматами сухоцветов да свежей выпечкой? Исчезли разноцветные самотканые половички, и доски осиротело глазели вверх черными точками сучков.

- Не вовремя ты пожаловала, - проворчала бабка, прилаживая факел к стене.

- Да я не по своей воле, - робко откликнулась Ойса, - меня дедко послал, не возлюбили меня в деревне.

- За что же это? - полюбопытствовала Шутиха, присаживаясь подле девочки на лавку.

Ойса нахмурилась, ей не хотелось оправдываться, но и без ответа вопрос оставлять не следовало:

- Дочка деревенского головы приболела, а раз я деду не родная, то и подумали на меня.

- Сплавные, добрые селяне, - фыркнула бабка, - говорила я Гуне, что его заигрывания с деревенскими добром не обернуться. А он, знай себе, твердит, что ежели к людям с добром, так и они к тебе с тем же. Вот и доигрался.

- Дедко не виноват, - возмутилась Ойса, - да и не обидят они его, коли меня не найдут.

- Хитрый жук, старый хитрый жук, - Шутиха, кряхтя, поднялась с лавки и, прошаркав к печи, рьяно загремела заслонкой. Затем достала из печного зева крынку и, глотнув содержимое прямо через край, протянула посудину гостье, - накось, выпей, а затем спать ложись, утро вечера мудренее, придумаю, что ж мне теперь с таким подарочком делать.

Ойса приняла крынку и принюхалась, пахло медом и горькой полынью, осторожно отхлебнув, она закашлялось. Нутро обожгло, а в голове враз помутилось. Тело стало мягким и слабым, руки сами собой разжались, и крынка наверняка бы выпала, если б старуха не подхватила посудину.

Сонная одурь накатила вмиг, и Ойса, клонясь, легла на лавку и тут же провалилась в забытье, не почуяв даже, как старуха прикрыла ее медвежьей шкурой.

Ойсу разбудил стук, кто-то, не жалея сил, молотил по воротам, желая, чтоб его впустили. Шутиха, накрывавшая на стол, недобро покосилась на Ойсу, а затем вышла из избы, аккуратно притворив за собой дверь.

Не зря на Ойсу ополчились деревенские. Знал старый лекарь, что таится в ней колдовская сила, до времени неповоротливая и легко управляемая потешками да поговорками, но наступит срок и ровни ей в волшбе не найдется.

И люди чуяли эту инаковость приблудной сиротки, чуяли и боялись, хотя сами не знали, с чем это связано. Всегда отзывчивая, кроткая, добрая помощница старику в доме. И все же, нет-нет да косились на нее, и шептались за бревенчатыми стенами, боясь неведомого. Вот и сейчас Ойса не сдержалась, да использовала свой дар.

- А ну мыши, сидите тише, а ты петух мой, погроме пой, - прошептала девушка, не вставая с лавки.

В тот же миг звуки вокруг изменились. Те, что звучали громко, враз угасли, зато самый тихий разговор стал слышен так громко, будто беседовали рядом с ней.

- Что же ты, старая, гостей привечаешь, а знакомить нас не спешишь, - вопрошал мужской голос, в меру звонкий, лихой. Чудилась в нем уверенность в собственной силе и правоте.

- Да какие там гости, - замахала руками Шутиха, - так братьева девчонка пришла, навестить решила. К чему ж мне вас, господарь, беспокоить, да еще и по ночной поре?

- Юлишь, старая, ой, юлишь, - усмехнулся собеседник, - петух уж давненько пропел, ни в жизнь не поверю, что все еще спит твоя гостья.

- Занедужилось ей, - тут же откликнулась бабка, - вчера, как пришла, так без памяти на скамью и повалилась, так что некогда мне лясы-то точить, в дом вернуться надо, отвар сготовить, попоить горемычную.

- Ну, раз приболела, так здоровья ей пожелай, от всех нас, - ласково сказал незнакомец. Да только почуяла Ойса, что в последних его словах кроется угроза.

- Передам, как есть, все передам, - закивала бабка, прикрывая скрипучую калитку, но скрип несмазанных петель внезапно стих.

Видно помешал бабушке гость, - с тревогой подумала Ойса и ощутила, что Шутиха насторожилась.

- Как в себя придет, дай взглянуть хоть одним глазком, представь нам браточадо, а если забудешь… - в воздухе повисло стылое молчание, точно ледяным ветром повеяло.

- Не забуду, - перебила собеседника старуха, - а слово мое сильно, сам знаешь.

После чего калитка как-то уж слишком сильно захлопнулась, и послышались приближающиеся шаги Шутихи.

Едва ведунья вошла в избу, как Ойса поднялась славки:

- Что-то случилась, бабушка? Кто это вас расспрашивал?

Вместо ответа старуха толкнула Ойсу обратно на лавку и зашипела покрепче, укутывая ее в медвежью шкуру.

-Лежи, дурня, и встать не смей!

- Да как же это? – опешила девушка, - Мне бы умыться, да до ветру сходить.

Бабка вытащила из-под скамьи старую бадью и ткнула в нее корявым пальцем:

- Сюда ходи, ежели невмочь, а на дворе чтоб не появлялась! Ясно тебе?

- Ясно-то, ясно, да не ясно почему, - недовольно пробубнила Ойса.

Старуха, поджав губы покачала головой и, не взглянув больше на Ойсу, принялась возиться с тестом.

Скоро по дому поплыл привычный блинный дух, и Ойса повеселела, и хотя ей казалось странным требование Шутихи оставаться на лавке под жаркой шкурой, однако, перечить не смела.

Вот уже на тарелке выросла целая гора румяных солнышек, и бабка, пыхтя подвинув сундук ближе к лавке, точно стол, поставила угощение перед Ойсой.

- На вот, подкрепись, а то, поди, со вчерашнего утра маковой росинке во рту не было.

- Ничего, я привычная, - отозвалась девушка, уплетая блинчики.

Старуха же устроилась рядом и, щурясь, поглядывала на гостью, не притрагиваясь к еде. Заметив это, Ойса удивилась:

- А вы чего, бабушка, блины-то не берете? Они у вас вкусные, ум отъешь.

Старуха слегка улыбнулась отчего ее, и без того морщинистое, лицо стало походить на печеное яблоко:

- Рада, что нравится, деточка, да только мысли у меня другим заняты, да так, что кусок в горло не лезет.

- Это чем же? – насторожилась Ойса, отодвигая угощение.

Думаю, я, - начала Шутиха, - что не спроста господари тобой интересуются, видно, приметил кто из них, как ты ко мне шла. Бедовая ты Ойса, ох, бедовая! Куда не пойдешь, всюду за тобой след тянется.

- Да что с того то? – удивилась Ойса, - ну узнали они, что я к вам пришла, чем плохо?

- Господари эти, не каждый год сюда наведываются. Нам без них славно живется, - фыркнула бабка, - и все ж бывает случается. Самое тревожное, коли зимой приедут, уж знамо, кто из девок, что на выданье, пропадёт. Тут уж реви, не реви, а не сыщешь.

- И что же это господари девушек уводят? – тихо спросила Ойса.

- Они самые, свадьбы у таких завсегда в зимнюю пору случаются, - подтвердила старуха.

- Так сейчас-то, бабушка, лето ясное, а до холодов да морозов еще далече, - отмахнулась Ойса.

- Вот дурня! - вспылила Шутиха, - Раз они летом приехали, значит присматривают, кого зимой брать, уж не знаю, чем ты им приглянулась, видно местные, кто женихаются, не по нраву им пришлись.

- Я замуж не спешу, - вмиг помрачнела Ойса, - сами знаете, проклятая я. Так можете им и сказать, коли вновь расспрашивать станут.

- Молодая ты, да глупая, - вздохнула бабка, - вот и окрутят, охмурят, сама за ними в лес побежишь, по глубокому снегу в самую чащобу.

- Вот уж нет, - криво усмехнулась Ойса, - ведомо мне, как от морока увернуться да от всякой волшбы.

- И не такие ведьмы пропадали, - насупилась Шутиха, - лежи, давай, на лавке, шкурой повыше укрывайся, может, и минует беда, надоест ждать да съедут в другое село себе невест искать.

На том и порешили. День потянулся за днем. Ойса отлежала себе все бока на жесткой лавке, ей чудилась, что она пропиталась крепким звериным духом от тяжелой шкуры, и уже с горечью думала о дедке Гуне. И к чему послушалась? Зачем ушла? Осталась бы с ним, вместе-то справились бы, коли беда пришла. А так сбежала, бросив старика одного, как знать, жив он там?

Покуда Шутиха отлучалась из дому, Ойса нашептывала заветные слова да, воспаряя птичкой-невеличкой, оглядывала округу, а разок дотянулась мысленно и до хаты дедушки и, увидев, как он колет на дворе дрова, не по возрасту легко орудуя тяжелым колуном, обрадовалась. Значит, в порядке он. А дед, точно почуяв на себе колдовской взгляд, опустил топор и завертел головой. Боясь огорчить знахаря, Ойса враз исчезла, и после долго не могла отдышаться, действительно чувствуя себя нездоровой. Так далеко ей ни разу не удавалось взглянуть.

В один из самых обычных дней, Шутиха, вернувшаяся из села, с порога поведала:

- Уезжают господари! Грузят телеги, коней запрягают. Видать, кого еще нашли, не до тебя им стало.

- Значит, я могу встать? – робко спросила Ойса, но тут же наткнулась на колючий бабкин взгляд.

- Лежи, знай, покуда сам дух их из села не выветрится, пущай тебя шкура скрывает.

И все же, на другой день, бабка позволила Ойсе подняться с лавки и сесть с ней за стол, а еще через седмицу выпустила из дому, чтоб помогла в огороде.

Уставшая от безделья Ойса с удовольствием выпалывала сорные травы и прогоняла насекомых.

Вечером того же дня, когда легкий вечер опустил крылья на тихое село, Ойса отпросилась за водой.

- Я скоренько, баб, только до колодца и обратно, – уговаривала она Шутиху, и та сдалась.

- Ладно, ступай, да смотри, бадейку не утопи! – наставляла она, выпуская Ойсу из калитки.

Впервые с того дня, как она пришла к старухе, Ойса почувствовала себя счастливой. Даже эта прогулка до колодца казалась ей чудом, признаком грядущей свободы.

Теперь, когда все наладилось, Ойсу уже не пугало прежнее затворничество, и она с улыбкой думала, что вполне сможет прожить у Шутихи до осени, а там можно воротиться и домой, к деду.

Сруб колодца находился аккурат посередь села, к нему стекались все дороги, рядом с ним кумушки обменивались сплетнями, а мужики договаривались об охоте. Тут же крутились вездесущие дети, говорливые куры и важные гусаки.

А с наступлением ночи колодец служил местом встречи пылких сердец.

Ойсе повезло, в вечерних сумерках площадь пустовала, разве что пара котов топорщили шерсть да завывали, припугивая друг друга, желая пометить территорию.

Черная стрела журавля рассекла наискось порозовевшее небо, точно старый шрам.

Повесив бадью на крюк, Ойса начала осторожно опускать веревку вниз. Журавль заскрипел, противясь чужим рукам.

- Э нет, голубчик, - усмехнулась Ойса, - я без воды не уйду, так и знай, так что давай, клонись к земле.

Она подалась вперед, встав на носочки, как вдруг камешек под ногой выскользнул, и она полетела вниз, туда, где медленная вода облизывала деревянные бока бадьи.

- Утопну, - пронеслась пугающая мысль, она уже ощутила, как тягучая вода плещется над ней и давит на грудь, а она лежит там, на дне, да глядит в лоскут синего неба над собой.

- Э, куда! – чьи-то крепкие руки, точно клещами, ухватили ее поперек тела и резко дернули назад. От неожиданности, Ойса даже не сопротивлялась, обмякла как мешок, растерялась. Спаситель, не рассчитав ее веса, полетел на землю, увлекая Ойсу за собой. «Жива?» – просипел он, пытаясь отдышаться.

Ойса кивнула, зубы стучали от пережитого, и слова не шли на ум. Глянула в сторону и увидела рядом со своим лицом, лицо незнакомца. Молодого, смешливого, с приметной белой прядкой в темных в кудрях. Он находился так близко, что Ойса ощущала его дыхание на своей щеке, видела блеск карих глаз с легкой желтизной по самому краю радужки. От него пахло сеном и зеленым луком.

Светло улыбнувшись, он вскочил с земли и легко, точно пушинку, поднял Ойсу.

- Что, красавица, давай знакомиться, я - Найден, у родичей тут гощу, а ты кем будешь?

- Ойса, - едва пролепетала кудесница, чуя, как щеки заливает румянец, - у бабки там, - она махнула рукой в ту сторону, откуда пришла. Ей хотелось разглядеть юношу, но она не в силах была взглянуть в его глаза вновь.

- Давай-ка, Ойса, я твою бадью достану да до калитки тебя провожу, а то ночь на дворе, вдруг опять что приключится.

Ойса возмущенно взглянула на Найдена, и заметив, как на его щеках появляются ямочки, поняла – шуткует.

- Ну что же, спаситель, - она ухватилась для уверенности за косу. - Пусть так, только до самой калитки не иди, бабка у меня больно сурова.

На том и договорились.

Глава 4

О своем знакомстве Ойса решила бабке не говорить, да та и не спрашивала. Покосилась слегка, ухватила бадейку, вот и весь разговор.

Ойса глядела в потемневшее окошко, и душа ее радовалась. Будто нечто волшебное произошло сегодня, не колдовское темное, а именно доброе, светлое.

«Когда же мы с ним снова увидимся? - задумалась Ойса и, поймав себя на этой мысли, удивилась. - Вот еще, чтоб о ком-то скучать, тем более, если едва знакомы». А все ж сердцу не прикажешь, оно птахой металось в груди, желая устремиться навстречу новому другу.

Случай встретиться с Найденом представился через пару дней.

- Давай-ка, ступай на мельницу, что у омута стоит, да принеси муки, - Шутиха загремела ложкой, помешивая в чугунке.

- А платить чем? – спросила Ойса.

- Ничем, - отмахнулась бабка, - скажешь, что от меня, Мельник поверит. У него ко мне должок, - она криво усмехнулась, продолжая мешать зеленые щи из жигалки, которую они вчера вместе собирали подле старого погоста.

Ойса лишь пожала плечами да, скоренько переплетя косу, пошла к двери.

- Да ни с кем смотри не болтай! – донесся ей в спину наказ Шутихи, но Ойса лишь вздохнула - было б с кем.

Ступая босыми ногами по нагретой солнцем дорожке, Ойса ощущала силу, сокрытую в земле. Чем ближе она подходила к колодцу, тем четче чуяла водяные токи, пронизывающие земляное нутро, что нити в станке. Но приближаться к колодцу она не стала, обошла его стороной. Еще не потускнели в памяти события давешнего вечера, ведь едва не утопла, чудо, что Найден вовремя подоспел.

Опять же становиться поводом для болтовни местных кумушек ей не хотелось. И без того, они все глаза измозолили, выглядывая со дворов, когда они с бабкой возвращались с могильника, неся полные корзины жгучей травы.

С такими мыслями она миновала околицу и зашагала дальше, туда, где спешила к далекому морю шустрая река. Путь пролегал через светлый лес из навьих деревьев. Белоснежные стволы, украшенные черными росчерками, тянулись к далекому небу, в котором кувыркались в солнечных лучах дикие витютни.

Но вот деревья кончились, и открылся безбрежный луг. Ойса, улыбаясь, шла среди трав, слегка касаясь пальцами пестрых соцветий, и следом за ней летело облако пыльцы, точно золотые крылья бабочки.

Меж тем, солнце карабкалось все выше и выше, и Ойса пожалела, что не попросила у старухи воды в дорогу, впрочем, вскоре впереди заблестела лента реки, и девушка прибавила шаг.

Найден появился внезапно. Вынырнул из густой дурман-травы, точно поджидал её.

От неожиданности Ойса вскрикнула и уже вскинула руки, чтобы опалить обидчика небесным огнем, когда разглядела знакомые ямочки на щечках.

- Прости дурака, - улыбался Найден, глядя на нее, - знал, что ты этой дорогой пойдешь, в селе подходить не стал, думал тут дождусь. А солнце вон как парит, разомлел да задремал. Так что пришлось супротив дремы к тебе бежать.

- А если проводить хотел, так чего средь белоствольных не подождал? – Ойса смотрела строго, все еще не решаясь опустить руки, - да и откуда тебе известно, что я тут пойду.

- Так бабка твоя, как ты ушла, выбралась к колодцу, да там старому кузнецу и сказала. Мол, приходи, пироги печь буду. Она его завсегда зовет.

- Ладно уж, смилостивилась Ойса, - поверю тебе, только впредь, чур, меня не пугай.

- Да никогда в жизни! – поклялся Найден и, пристроившись по правую сторону, зашагал рядом.

Так они вместе за разговорами да шутками, достигли реки.

Часть живой воды в реке обленилась, утратила запал и, отыскав в податливом береге заводь, уснула там, подвернувшись ряской.

- Нам сейчас левее надо взять, - подсказал Найден, - мельница аккурат у омута стоит.

- Кто ж тогда там колеса крутит, ежели бегучая вода поодаль? – удивилась Ойса.

- Знамо кто, - помрачнел юноша, - мавки да навки, кто в воде утоп.

Ойса вздрогнула от его слов и, искоса глянув на друга, поджала губы, а он, и не заметив, продолжал рассказывать, - вон гляди, там, среди ив частокол топорщится, так это скудельня, где заложных покойников хоронят. Сначала поодаль их закапывают, а как случится засушливый год так куда бегут?

- Куда? – тихо спросила Ойса, вспоминая свое невеселое детство.

- Так вот сюда, в убогий дом, думают, что ежели вырыть такой труп да кинуть в болото, дождь пойдет. Смешные они, люди, – Найден расплылся в улыбке.

Ойса нехотя улыбнулась в ответ и тут же прищурилась:

- Люди смешные? А сам-то ты кто?

- Я? – оторопел Найден, взъерошивая волосы пятерней, - так и я - людь.

- Людь или нелюдь? – с издевкой спросила Ойса, но заметив, как Найден помрачнел, осеклась.

- Мамка моя там, - ткнул юноша пальцем в сторону могильника среди ив, - если еще не вырыли. Давай пройдем мимо, хоть поклонюсь.

Ойса не посмела возразить. Тропинка в сторону скудельни едва виднелась, и идти по ней выходило лишь поодиночке.

- Ты иди вперед, дорогу указывай, - предложила Ойса, и Найден согласился.

Среди ив, склонивших ветви до самой земли, царил полумрак. Даже звуки тут казались притихшими, а уж реку и вовсе стало не слыхать.

Ойса шла осторожно, ощущая рядом неживое, как оно там, в земле, тревожится, не находя себе место, копошится, да только на землю ему ход заказан.

Поравнявшись с частоколом, Найден и впрямь повернулся, и трижды отбил земной поклон, а затем, смахнув с лица не то мушку, не то слезинку, зашагал вперёд.

Ойса едва поспевала за ним, но вот потянуло ряской, тропинка изогнулась и пролегла по самому берегу. Что-то шлепнуло в воде, будто небольшая рыбешка, и Ойса, чуть приотстав, глянула вниз.

Глянула и обмерла, из мутной воды таращили на нее бельма незрячих глаз мертвяки, и среди них, Ойса перестала дышать от ужаса, почудилась ей ведьма Леда.

- Эй, чего отстаешь? – голос Найдена разрушил морок, Ойса замотала головой и, когда вновь посмотрела на воду, то ничего кроме коряжек, выступающих из воды, не увидела.

- Далеко еще? – спросила она, облизывая пересохшие губы.

- Рядом, дай руку, тут место сыпучее.

Ойса с удовольствием и благодарностью протянула другу ладошку, и тот сжал ее своими крепкими цепкими пальцами.

Миновав опасное место, Найден точно забыв, пальцев не разжал, а Ойса и не возражала.

Мельник долго ворчал, разглядывая нежданных гостей.

- От Шутихи, значит, пришла? А этого меченого почто привела?

- А я не в службу, а в дружбу, иначе как ей одной мешок муки донести? – откликнулся Найден.

- Мешок, - передразнил мельник, тряся козлиной бородой, - на-ка вот, держите, глядишь, вдвоем как раз дотащите,- он вытащил из-за порога небольшой кулек и брезгливо бросил его к ногам Ойсы. Мешочек, ударившись, порвался, и белая мука высыпалась прямо на дорогу.

- Что ж это ты, мельник, шутки шуткуешь? – удивился Найден, поводя плечами, - или ведьмину внучку обидеть хочешь?

- Ты б, заступник, помолчал, не с тобой говорю, - огрызнулся мельник.

- А теперь уже со мной, - стоял на своём Найден, - так что давай-ка, ступай да тащи мешок, целый! И чтоб не ерничал.

- Не много ли ведьма хочет? – мельник вперился своими угольками-глазами в Ойсу.

- В самый раз, - спокойно ответила девушка.

- Тьфу, - обозлился мельник, - такую ж лярву нашла, как сама, да еще блохастого ко мне притащила! - мельничное колесо вдруг загудело, надрывно и опасно, точно того и гляди отвалится. Мельник обернулся, срывая накопившуюся злость, рявкнул, - а ну, окаянные, крутите как надобно, а то в раз имена позабуду!

Ойса с Найденом переглянулись, но мельник не обратил на них внимания. «Ладно, ждите тут, сейчас вынесу», – бросил он им и, поднявшись по скрипучим ступеням, исчез внутри мельницы.

- А что это он про имена толковал? – тихо спросил Найден, обращаясь к Ойсе.

- Говорят, что покуда помнят имя покойника, так душе его легче меж мирами болтаться, а как все позабудут, так и, - она не закончила поскольку дверь со стуком отворилась, и мельник, кряхтя, выволок мешок, окутанный белесой дымкой.

- На-те вот, забирайте, да скажи Шутихе, что я свой долг исчерпал!

- Скажу, дяденька, - улыбнулась Ойса. Найден, легко подхватив мешок, перекинул его через плечо, и они пошли прочь от старой мельницы, не оборачиваясь и оттого не видя, как на плечо мельника легла тощая костлявая рука и рывком втянула его внутрь.

Обратный путь до села, точно свернулся в тугой клубок, вроде только вышли в поле, а уже вот, околица виднеется.

- Давай, как вчера, до калитки донесу, чтоб бабка твоя не видала? – предложил Найден, разглядывая спутницу.

- Давай, - согласилась Ойса и вдруг, не сдержавшись, спросила, - а когда мы снова свидимся?

- Так можно завтра же, - обрадовался Найден, - скажи бабке, что за грибами пойдешь или за ягодой, да вместе и соберем.

- Тогда до завтра, - тихо произнесла Ойса, опуская ресницы.

- До завтра, милая, - шепнул Найден и, шлепнув на дорогу мешок, вмиг скрылся среди огородов.

Ойса едва дотащила тяжеленный мешок до двери в избу. Вроде и недалеко от калитки до двери, а, поди ж ты, какой неподъемный!

«И как только его Найден так легко нес?» – удивленно размышляла она, пытаясь перетащить мешок через высокий порог, не порвав.

Последнее усилие и она со стоном опустилась на лавку.

- Вот, бабуль, на силу дотащила, - выдохнула она, утирая со лба пот, но старуха на нее даже не взглянула.

- Что-то ты долго копалась, с моим делом-то можно было и до полудня обернуться, - заворчала Шутиха, но, едва заметив мешок, сменила гнев на милость, - Экось сколько ты муки-то принесла! - удивилась бабка, отвлекаясь от рубки жигалки для сушки на зиму, - коли знала б, что мельник так расщедрится, я б тебя раньше вечерних петухов не ждала, дорога-то, чай, не близкая, а мешок тяжел.

- На силу справилась, - почти не соврала Ойса, - да волшбой себе помогала, вот и донесла, ой.

- Чего там? – откликнулась бабка, внимательно рассматривая девушку.

- Спина болит, - пожаловалась та, - все ж хоть и с волшбой, а натрудила.

- Так это я притиркой в миг уберу, - пообещала Шутиха, - только знай, девонька, от меня секреты скрывать, как бы тебе дороже не обернулось.

- Спасибо, бабуль, что подсказала, - кивнула Ойса и, осторожно устраиваясь на лавке, спросила, - завтра по грибы, по ягоды пойду, можно?

- Отчего ж нельзя, - кивнула старая и, как-то слишком уж глубоко вздохнув, отвернулась от Ойсы.

Глава 5

День шел за днем, и Ойса не успевала очнуться от того светлого чувства, что затопило ее полностью. Вместе с Найденом они бродили по лесу, рыбачили на мелководье, собирали на болоте сладкую морошку, а в светлом белоствольном лесу, выискивали под листвой крепкие кругляши потаенных грибов.

Шутиха молчала, хотя Ойса видела, что бабка хмурится, но сейчас, в это самое славное лето ее жизни, она не хотела, чтоб его омрачало чьё-то недовольство.

Но случались и дождливые дни, тогда Ойса сидела возле окошка, вздыхала, и, плетя кудель, гадала по водным каплям, что стекали по оконцу, скоро ли радуга.

В один из таких дней, когда небо окутали хмурые, громоздкие тучи, и дождю не было видно конца, в дверь избы постучали.

Шутиха, штопавшая одежу, лишь удивленно вскинула бровь, и Ойса поспешила открыть.

К ее удивлению, на пороге стоял мельник. Промокший до нитки так, что вода стекала с его козлиной бородки и острого носа, он походил на чучело, оставленное под дождем.

- Здравы будьте, хозяева, - заискивающе начал он, - дозвольте зайти, переждать непогоду?

Старуха покосилась на незваного гостя, но кивнула.

Мельник тут же просветлел лицом и, протиснувшись мимо Ойсы, вошел в дом, оставляя на полу мокрые следы.

- Сильно не топай, - одернула его Шутиха, - иж, сколько от тебя грязи да мокроты, кто потом убирать будет?

- Как скажешь, хозяйка, - мелко закивал мельник, - как скажешь, - он притулился рядом с печкой, присев на бочку, в которой старуха мочила яблоки. – А хорошо тут у вас, тепло, – ему явно не терпелось продолжить беседу.

- Может и хорошо, - откликнулась бабка, - Ойса, подкинь еще дровишек, а то гость наш до Марьиной ночи не обсохнет.

Ойса, хмурясь, прошла к печи и, открыв заслонку, пошурудила кочергой, разгоняя угли, а после, вытащив из подпечка пару полешек, осторожно подложила их в горнило.

На дворе залаяли собаки, взвыли так внезапно и остервенело, что Ойса вздрогнула, и заслонка с грохотом упала на пол.

- Что ж это такое?! – осерчала Шутиха, - Никакого покоя нет! – она на удивление проворно вскочила со скамьи и, семеня, направилась к двери. - Эй, неумеха, заслонку не закрывай, а то тепла не дождемся, - буркнула она, прежде чем выйти за порог.

Ойсе показалось обидным, что бабка назвала ее неумехой, ну уронила заслонку, с кем не бывает? Она поморщилась и хотела было вернуться к кудели, как ее остановил мельник.

- Я ж не с пустыми руками пришел, - затараторил он, хватая Ойсу за руку, - я с подарочком пожаловал, вот, гляди, - из-за пазухи показалось зеркальце, небольшое, но в затейливый витой оклад. Блестящее стекло, поймав печные отсветы, тут же размножило их, и по стенам заскакали зайки-огоньки. – Ну, держи, - мельник почти всунул ей ручку зеркала в ладошку. - Твое теперь, с базара привез, что б ты не серчала на меня, старого дуралея, - он заискивающе осклабился, поглаживая жиденькую бороденку.

Ойсе очень понравился дар, да только как взять-то?

- Прости, мельник, не могу принять, - вздохнула она, протягивая зеркальце обратно дарителю.

- Что ты?! - переполошился мужичок, отстраняясь от Ойсы. - Я ж от всего сердца дарю, так что бери, бери, дурного не думай, - он виновато опустил глаза и попятился к двери, - прости меня малодушного, не со зла я.

- О чем это ты? За муку так я тебя и так прощу без отдарков, – удивилась Ойса.

- Вот и прости, вот и славно, а не хочешь в дар брать, так считай, на время дал, наиграешься - вернешь, - просветлел лицом мельник и тут же, вжав голову в плечи, шепнул, - только бабке не говори, иначе несдобровать мне.

Не успела Ойса ответить, как мельник уже выскочил во двор, откуда вновь послышалась брань старухи. Недолго думая, Ойса сунула зеркальце под шкуру, которой все еще укрывалась, и как раз вовремя – Шутиха вернулась в дом.

- Вот что за человечишка? – ворчала она, топая по половицам, - то в неурочный час гостить приходит, то, не обогревшись, бежит, погань, а не человек.

- А псы-то что воют? - Ойса вдруг ощутила неясную тревогу, тяжелой печатью легшую на сердце.

- А поди их разбери, - фыркнула бабка, - мож, прошел кто, а мож, к покойнику, тебе какая печаль?

Ойса только пожала плечами, мол, вам виднее, и вновь села прясть кудель, да раздумывать о внезапном подарке.

Едва улеглись спать, как Ойса стала прислушиваться, уснула ли Шутиха. Но старуха все ворочалась с боку на бок, кряхтела, поудобнее устраиваясь на печи. И все же, наконец-то, она притихла, и, чуть погодя, послышался сначала слабый свит, а после громкий храп – Шутиха спала.

Ойса тут же вытащила зеркальце и ласково провела пальцами по витиеватому узору. До чего ж красивым он ей казался - взгляд не отвести. Однако ж в потемках себя не разглядеть. Покосившись на печь и решив, что от малой волшбы вреда не будет, Ойса затеплила огонёк на ладошке, и в его свете взглянула на себя в отполированную гладь.

Хороша! И с улыбкой хороша, и когда задумается. Даже когда хмурится, такая полоска меж бровями пролегает, ух, не сдюжить обидчику!

А ежели на милого взглянуть? Чтоб вся душа в глазах отразилась, нет, не так, а вот эдак, ох!

Щекам стало горячо, даже в неровном свете магического пламени Ойса увидела, что покраснела. До утра она игралась с зеркальцем: то строила смешные рожицы, то суровые, то тянулась к нему губами, вроде как в шутку, но дух захватывало. И только когда пропели первые петухи, она, припрятав гостинец, сладко уснула.

На другой день Ойса чувствовала себя разбитой. Она то и дело зевала, едва успевая прикрыть рот ладошкой от злых духов. Терла покрасневшие глаза и снова зевала.

- Что-то ты нонче как сонная курица, - проворчала бабка, недовольно поглядывая на браточадо, - точно не в избе спала, а по полям скакала.

- Не скакала я нигде, - отмахнулась Ойса, - сама не знаю, что это на меня накатило.

Иди-ка во двор, козу подои, может, проснешься, - съязвила бабка, - а я покамест за водой схожу.

- Угу, - Ойса только кивнула в ответ.

Коза Муха являла собой зверя дикого и крайне недоброго. Доить себя она позволяла только Шутихе и то, Ойсе казалось, только потому, что чуяла рогатая, что с бабкой шутки плохи. Боднёшь раз и впечь угодишь.

Заприметив Ойсу, зверюга воинственно заблеяла, потрясая бородой.

«Ни дать, ни взять – мельник, - хмыкнула Ойса и, протянув руку, позвала: - Бека-бека, иди сюда!»

Но коза на такое не велась. Ловко взбрыкнув копытцами, она рванула прямо на Ойсу, разбрызгивая во все стороны грязь, не засохшую после вчерашнего дождя.

«Мамочки!» – взвизгнула Ойса, уворачиваясь от острых рогов. Коза уже приготовилась на второй заход, как ее поперек тела сжали крепкие руки.

- Найден! – обрадовалась Ойса и тут же зашептала, испуганно озираясь, - ты чего тут? А вдруг бабка увидит?

- Ну и пусть, - отмахнулся спаситель, - скажу, что козу вам возвращал, прыткая такая со двора выбежала, на силу поймал, – он улыбнулся, но тут же посмурнел, - Ойса, с тобой все хорошо?

Ойса хотела ответить, но мир вдруг поплыл перед глазами, и она наверняка бы упала, если бы Найден ее не поймал.

Выпустив козу, которая тут же, рьяно блея, ускакала за дом, он аккуратно опустил Ойсу на ступени, взволновано всматриваясь в ее лицо:

- Бледная ты что-то, душа моя, не заболела ли?

- Нет, - смутилась Ойса, - не выспалась я, всю ночь не могла глаз от зеркальца отвести, уж такое дивное.

- Зеркальце? – удивился Найден.

- Ну да, - Ойса обрадовалась, что хоть с кем-то может поделиться радостью, - мне вчера мельник подарил, сам сюда приходил, извинялся.

- Не ладно тут, - покачал Найден головой, чтоб этот хмырь болотный и извинялся, а еще гостинец принес.

- Да он чудной дядька, но разве же это беда? – Ойса вопросительно взглянула на друга.

Найден крепко сжал ее ладошку, затем нежно коснулся губами виска и едва слышно выдохнул:

- Не беда, что чудной. Беда, что скрытный, - и тут же, отстранившись от Ойсы, Найден вскочил на ноги и исчез со двора так быстро, точно его тут и не было.

Не прошло и минуты, как в калитку вошла Шутиха, только глянув на Ойсу, она охнула и, даже не спросив про молоко, погнала девушку в дом. Там бабка уложила её, а сама принялась шептать заветные слова и палить свечи.

По избе поплыл запах жженых трав, и Ойсе почудилось, что она плывёт в густом, как кисель тумане. Шлепает ладошками по вязкой воде, а толку нет. И вроде зовет кто-то издали, да не хватает сил выбраться, тут она захлёбывается и тонет, тонет, тонет.

Скрип половиц вырвал Ойсу из душных объятий кошмара. Дом окутала ночь, и только блеклое око луны взирало на мир сверху. В этой темноте кто-то бродил по избе, вытянув руки, точно слепой, то и дело налетая на нехитрую утварь. Ойса, с трудом подняв руку, все еще тяжелую, словно налитую свинцом, провела по лицу, смахивая остатки дурного сна.

Чуть проморгавшись, она увидела, что это женщина, в светлой рубахе и с распущенными волосами.

- Бабушка? - на всякий случай позвала Ойса, но Шутиха не откликнулась, тишиной полнилась изба, ни храпа, не голоса, только унылый скрип старых досок. – Бабушка, - повторила Ойса, чувствуя, как мороз проходит по коже.

Видимо, услышав ее, незваная гостья двинулась на голос. Ойса успела заметить, что женщина босая, и ноги ее перепачканы, точно она шла по грязи. Да и рубаха хоть и казалась белой в холодном свете луны, была покрыта темными пятнами, а кое-где порвана.

- Кто вы? – потребовала Ойса ответа, - чего вам тут нужно? – она все еще не видела лица незнакомки, но чем ближе та подходила, тем отчетливее становился запах. Тянуло тухлой водой, мокрой землей и прелыми листьями. Вот пришлая на ощупь добралась до лавки, на которой лежала Ойса, и, чуть откинув голову, шумно втянула носом воздух.

- Чую тебя, - прошипела она, медленно поворачиваясь к Ойсе, - Чую! – последнее слово ночная гостья почти выкрикнула. Не понять, откуда налетевший сквозняк взметнул ее мокрые темные волосы, и Ойса обмерла от страха, встретившись взглядом с мертвячихой.

Лицо покойницы застыло маской ужаса, по синюшной коже расползлись трупные пятна, раззявленный рот полнили мелкие острые зубы, а из черных провалов глазниц, по щекам, точно слезы, стекала грязь, оставляя на щеках темные полосы.

- Все наглядеться на себя не можешь? – захихикала она, кривя бледные губы, - Так смотрись, смотрись, пока черви гляделки не выели!

Сказав так, она кинулась на Ойсу, целясь отросшими ногтями в лицо девушке. Ойса закричала, чувствуя, как касаются кожи мокрые лохмы утопленницы, а после лишилась чувств.

Глава 6

Очнулась она от того, что старушка трясла ее за плечо. С трудом разлепив веки, Ойса осоловело взглянула на Шутиху и вновь закрыла глаза.

- Ах, ты ж окаянная, да что ж это с тобой? – голос бабки доносился точно со дна колодца – гулкий, неприятный. Ойса хотела отмахнуться от нее, как от мошкары, но не смогла даже двинуть рукой, до того тяжко ей стало. Что-то холодное шлепнулось Ойсе на лоб, и по вискам потекли ледяные струйки.

- Зачем? – шепнула Ойса пересохшими губами.

- Как «зачем»? - откликнулась хозяйка,- горишь же вся! И где только хворобу прихватила? Вроде вчера еще резвая была, а сейчас лежишь бледная, что краше в гроб кладут!

- Спасть хочу, - простонала Ойса, пытаясь отвернуться к стене.

- Э нет, деточка, спать-то тебе сейчас нельзя, а ну-кась давай, давай, бедовая, поднимись-ка, я тут тебе трав заварила. Славный сбор, у одной меня такой. Выпьешь и вновь здоровой станешь, ну же давай, пей, – требовала старуха, точно кукленка усаживая ее на лавке.

Об зубы стукнул край глиняной кружки, и Ойса нехотя сделала пару глотков снадобья. Питье оказалось горячим и чудовищно горьким. Она едва не выплюнула все на бабку, но та, видно зная о таком повороте, ловко закрыла ей сухенькой ладошкой рот – пришлось глотать.

- Болячка, болячка, на тебе куку, что хочешь, то купишь, - забубнила старуха, вновь подсовывая Ойсе кружку с питьем, - купи себя топорок, секи себя поперек! – шумел голос старухи, как ветер в печной трубе.

Ойса, морщась, допила отвар до дна и обессилено повалилась на подушку.

Краем глаза она видела, как тени по углам сгущаются, и нечто мутное, патлатое, как давешняя мертвячиха, тянет к ней свои когти. От этого начинало знобить, зубы клацали друг о друга, и все тело сотрясалось как от падучей. Ойсе давно не становилось так страшно, как при мысли о том, что ночная гостья вновь появится.

«До чего ж мне тяжко, - тоскливо размышляла Ойса, - точно кто на грудь жернов положил, одна радость, - пальцы сами собой нащупали зеркальце, - гостинец». Ойсе очень хотелось вытащить подарок да взглянуть в него, но рядом хлопотала Шутиха, и она не осмелилась.

Бабка все шептала, брызгала по углам избы наговоренной водой, жгла свечи и травы. Изредка она поглядывала на Ойсу и мрачнела. К полудню, влив в болезную еще кружку гадкого настоя, старуха опустилась рядом с Ойсой на лавку.

Посидела, помолчала, вздохнула горько так и вроде как хотела уйти, но не сдержалась:

- Прости меня старую, - прошамкала она, теребя сухенькими пальцами край передника, - не могу я тебя излечить. Бьюсь, стараюсь, а все тщетно, чую, что за мной по избе смерть ходит. В затылок дышит. Через плечо глядит. У самой поджилки от этого стынут, да только не за мной та смерть пришла, а за тобой. Думай, девка, думай, кого прогневала, да еще так, чтоб решили тебя со свету сжить.

- Полно бабушка, - поморщилась Ойса, - зла я никому не творила, даже когда от меня только его и ждали. Как смогла сбежать от той, что меня с того света вытащила, так больше и не оглядывалась. Может, век мой короток, вот черед и пришел? – Ойса прикрыла глаза, - отдохнуть дай, долог земной путь, а подземный еще дольше.

- Не сдавайся, деточка, не вздумай даже, - слезливо запросила старуха, убирая с покрытого испариной лба Ойсы пряди волос, – ты ж ведьма сильная, а ну соберись, ну же!

- Не сдамся, - устало пообещала Ойса. Стиснув зубы, она постаралась собрать те крохи волшбы, что еще бились в ее сердце, собрать их в единый огонек и затеплить его, чтоб стало светлее кругом. Но воздуха не хватало, руки не слушались, думы путались как клубок ниток.

Мир кругом окрасился серым, точно затянутый кисеёй, и Ойса уже не могла понять на том ли она свете или этом. Она лежала на лавке, одновременно и чувствуя свое тело, и вроде как глядя на себя со стороны. Лежала и наблюдала.

Вот та, другая, что жаждала ее лицо и глаза заскреблась, выкарабкиваясь из-под печи, завыла, напоминая о себе. И вторя ей, откликнулись сельские псы, затянув заупокойную по отходящей душе.

- Пора, - поняла Ойса, закрывая глаза.

И словно кто подтолкнул, лопатки опалило холодом, и она покинула свое тело. Не взлетела, как случалось обычно, когда она подглядывала за другим, и не чужими глазами увидела мир, а шагнула вперед. Шаг, и вот уже не в избе она, а посередь улицы. Небо хмурится, курицы зерно в пыли ищут, кошки шипят, видят ее, глазастые.

Еще шаг, и она за околицей, среди белоствольных деревьев, плывет в полуденном зное, что паутинка прозрачная по ветру. Только ветер тот все злее до холодней становится. Ойса оглянулась и обомлела: от самого бабкиного дома за ней тянулась чужая тень. Густая, липкая, поглощающая солнечный свет, она червем ползла вслед за Ойсой, норовя ухватить ее, втянуть в себя, поглотить.

Ойса испуганно метнулась вперед и очутилась на берегу реки. То тут, то там среди ив, склонившихся к самой воде, сидели русалки – утопленницы, оборвавшие нить своей жизни.

Медленно колыхаясь на ветвях, они полоскали длинные косы в мутной воде да выводили песню тихую, но жалобную.

Ойса растерянно взирала на утопленниц, не зная, куда ей теперь податься.

- Сморите, у нас новенькая! – воскликнула зеленоглазая мавка, тыча в Ойсу пальцем, - Чур, меня пусть сменит, сил уже нет колесо чертово вращать! – пожаловалась она, недовольно дуя губы.

- А может меня? – возмутилась другая, с родинкой на щеке, и, внезапно ухватившись за ветку, тряхнула ее так, что зеленоглазая не удержалась и шлепнулась в воду.

- Не ваша она, а моя, - шипение, раздавшиеся за спиной Ойсы, заставило ее оцепенеть. Она не могла даже оглянуться и только смотрела перед собой на водную рябь, в которой как в зеркальце отражалось ее бледное лицо.

- Моя она, на мой гостинец позарилась, пусть мою ношу и тащит, - прошелестело подле уха, и из-за плеча выглянула давешняя ночная гостья. Безглазая, косматая, страшная.

- Сама ли она гостинец твой взяла? – послышался новый голос, и к Ойсе подошла женщина. Молодая, красивая, наверное, при жизни с лукавым блеском в глазах. Теперь же она побледнела, выцвела как лубочный рисунок на солнце. От прежней красоты всего-то и осталось, что в темной косе, светлая прядь. Приметная, такая как у Найдена.

- А мне не важно, сама или нет, - зашипела мертвячиха, - отойди от нее, моя она.

- Пока зоря вечерняя во поле не вышла, ты над ней не властна, - повысила голос русалка, - а ты, дитятко, - она, взяв за плечи, повернула к себе Ойсу, - вернись-ка туда, откуда пришла, рано еще тебе к нам.

Сказав так, она дунула на Ойсу, и ту закружило, завертело. Вот она уже вновь лежит в избе на лавке и видит перед собой не речную гладь, а потолок, да травяной дым, поднимающийся к балкам.

- Очнулась дитятко, очнулась голубушка, - заворковала старуха, непривычно щуря глаза, чтоб сдержать слезы, - держись, деточка, не время тебе еще уходить, держись. Коли сейчас не ушла, так есть у нас еще шанс, вот я еще травок заварю, потягаемся со смертушкой.

Хлопнула дверь, и до боли знакомый голос затараторил:

- Бабка Шутиха, выручай!

- Чего тебе, блохастый, у меня понадобилось? - вскинулась старуха, вставая на пути у найдена, ворвавшегося в избу, - видишь, не до тебя мне.

- Ох, старая, потом объясню! – Найдет, ужом проскользнул мимо бабки, бросился на колени и заглянул под лавку, на которой ни жива, ни мертва лежала Ойса. - Тут нет! - досадливо вскрикнул он, - так куда она его спрятала?

- Да что ж ты ищешь, щенок? Толком скажи! – взбеленилась бабка. - А не то вмиг тебя за шкварник выкину!

- Гостинец проклятый, - откликнулся Найден, - видать то зеркальце, что мельник в подарок принес.

- Какое еще зеркальце? – опешила старуха. – Не знаю ни о каком зеркальце, как же это?

Юноша тем временем легко, точно былинку, подхватил на руки Ойсу. Шкура, укрывавшая девушку, тяжело сползла на пол, а вместе с ней стукнулся о доски и треклятый дар.

- Ага! – радостно завопил Найден и уже хотел схватить зеркальце, как Шутиха резко шлепнула его по рукам.

- Иш, шустрый какой, - шуганула его бабка, морщась так, точно учуяла гниль, - вещица-то и впрямь проклятая, как я ее раньше не узнала? Ладно, чего уж теперь, только такую голыми руками взять, все равно что своей назвать. На вот, - она взяла со стола тряпицу, ту, что прикладывала Ойсе на лоб, и кинула её поверх витиеватого узора, - хватай теперь да неси прочь, туда откуда она взялась.

- Унесу, уж за это можете не волноваться, - оскалился Найден, и старуха поежилась. - Все сделаю как матушка повелела, - между тем шепнул Найден Ойсе, подцепляя зеркальце с пола, - а после к тебе вернусь. Жди, милая.

- Чуяло мое сердце, что девчонка на себя беду накличет, да вот не знала с какой стороны ждать, - только и покачала головой бабка, глядя вслед убегающему со двора Найдену.

А Найден мчался через село, через лес, через поля. Бежал, что было сил, стараясь обогнать ясно солнышко, медленно тающее у линии горизонта.

Вот уже и мельница виднеется, слышно, как колесо со скрипом вращается - то утопленницы стонут от вечной муки, осталось-то чуток всего.

Ворона бросилась на него, метя клювом в глаза.

«Моя, она моя!» слышал он в карканье птицы, но не остановился. Прикрывая лицо рукой от острых когтей, он опрометью кинулся к мельнице. То ли солнце блеснуло, то ли матушка с порога улыбнулась, да только что заперта была дверь избы, а теперь вот уже, распахнута настежь.

- Забирай мельник свой подарок, сам в него смотрись да в колесе вертись! – выкрикнул Найден, швыряя зеркальце в темнеющий зев мельницы.

- Тварь! – хрипло и надрывисто крикнула ворона, и в тот же миг блестящее зеркальце раскололось, разлетелось вдребезги, и в каждом его осколке отразилось чужая мука.

Мелькнуло в окошке искаженное от ужаса лицо мельника, да тут вся изба затрещала, заскрипела и, тяжко вздохнув, словно устав от долгой работы, ушла под воду.

Найден все еще стоял и смотрел, как река поглощает старую мельницу, а вместе с ней и проклятый дар козлобородого, когда в ивах начали зажигаться зеленые огоньки, да послышались песни, тихие, но безмятежные.

Ведь все что надо мертвым – это покой.

Глава 7

- Неужто вот так вся под воду и ушла? – который раз переспрашивала Ойса, прихлебывая ароматный напиток, сдобренный липовым медом.

- Именно что вся! - поддакивала Шутиха, макая в травяной отвар сухарь. – Вместе с гнилым своим хозяином, туда ему и дорога, пущай теперь его мавки да навки на дне гложут.

- А все же жалко его, - вздохнула Ойса.

- Жалко? – взвилась старуха. - Жалко?! Этот старый хрыч чуть тебя, голубушку, к праотцам не отправил, а тебе его жаль?

- Жаль, - согласилась Ойса, может он не со зла, может, нашло на него что, ты просто, баб, не слыхала, как он прощенья просил.

- Знал, что творит, вот и просил заранее, - огрызнулась старуха, - ведь что удумал гаденыш, мертвячье зеркало в мой дом принести, и как я его сразу-то не учуяла?

- А коли бы учуяла, тогда что? – полюбопытствовала Ойса, которая сама ничего не помнила из тех дней, что провела между жизнью и смертью.

- Сама б ему этот гостинец отнесла да прямо в глотку бы запихнула! – Шутиха погрозила сухоньким кулачком в сторону окошка.

- Не серчай, баб, обошлось же все, - Ойса погладила старушку по плечу, та разом сникла, точно угас боевой запал.

- Обошлось-то обошлось, - прошептала Шутиха, - да разве ж все? Как ты додуматься-то могла от меня секретничать? То зеркало это проклятущие, то шашни свои с Найденом.

- Бабушка, - Ойса повысила голос, - Найден0то тут при чем? Опять же ты сама говоришь, если бы не он, то прибрала б меня мертвячиха, а он спас, - Ойса мечтательно улыбнулась.

- Спас, - передразнила ее старуха, - спас, и молодцом, всё, считай, поклонились ему, и более говорить с ним не смей.

- Да почему? – Ойса вскочила из-за стола, - почему ты запрещаешь мне с ним видеться?

- А это он пусть сам тебе расскажет, если говорить с тобой еще захочет, – огрызнулась бабка.

- Захочет, – заупрямилась Ойса, - и ты меня неволить не смей! – в глазах Ойсы сверкнул огонёк.

- Больно надо, - фыркнула старуха, - а глазенками надо было сверкать, когда тебя выходец под землю тянул, или тогда силенок не хватило? Теперича, иш, грозная какая, на старушку-то мудровать.

Шутиха отвернулась от Ойсы и нарочито громко начала хлебать отвар, как бы показывая, что разговор завершен.

- Баб, - Ойса хотела обнять ее, но не решилась и, обидчиво поджав губы, поспешила покинуть избу.

День стоял ясный, погожий, но Ойса безошибочно почуяла скорое приближение осени. Вроде еще и деревья зелены, и цветы качают головками, а все же ощущается грядущая перемена.

Выйдя со двора, она направилась к колодцу, надеясь, что Найден тоже окажется тут, однако кроме нескольких ребятишек и одного пса, тут больше никого не оказалось.

Ойса недовольно нахмурилась, она вдруг поняла, что за все то время, пока они гуляли с Найденом, она так и не узнала, где ж тот живет, у какой родни. Вот и выходило теперь, что ей даже не ведомо, где его искать.

- Эй, ребятня, - окликнула она малышей, - а подскажите мне, где Найден живет?

- Там, - махнула рукой лопоухая девчушка в пожухшем венке из сорной травы, - только он сейчас не дома, он в лес ушел.

- Какая ты глазастая, - похвалила ее Ойса, и пигалица расцвела в улыбке, - может знаешь и куда именно он отправился? – продолжила расспрашивать Ойса, но девчонка замотала головой.

- Не-е-е, не знаю, никто не знает, куда они ходят.

- Кто они? – не поняла Ойса.

- Ну как же? - удивилась мелкая, но тут ее ухватил за руку мальчонка, судя по оттопыренным ушам - брат, и потащил за собой.

- Эй, постойте! – окрикнула их Ойса, но дети уже скрылись среди домов.

- Радуйся, ежели тебя в лес не позвали, - донеслось из-за спины Ойсы. Обернувшись, она увидела женщину. На ее молодом лице, печаль оставила свой глубокий след, и бежали теперь во все стороны от глаз и от уголков рта тонкие тропки-морщинки.

- А меня звать и не надо, - улыбнулась Ойса, - захочу, так сама пойду.

Женщина только покачала головой и направилась к колодцу, придерживая рукой коромысло.

Сколько не выглядывала в тот день Ойса со двора, сколько не бегала к колодцу, а Найдена так и не нашла.

- Ну уж завтра точно свидимся, - решила она для себя, прежде чем потушила в избе лучину. Шутиха с ней все еще не разговаривала.

На утро, встав с петухами, Ойса принесла в дом воды, и, наскоро умывшись, выпорхнула за порог.

Чтобы не расспрашивать местных о Найдене, она свила путевой клубок и, бросив его на землю, пошла следом.

Тропинка вела ее в лес, да не в светлый березовый, а в тёмный еловый, что стоял у самого края болот, где они с Найденом собирали морошку.

Милого друга Ойса приметила еще издали. Он сидел на земле, посреди небольшой поляны, молча глядя в самую чащу леса. Рубаха его валялась подле на покрытом грибами пне.

Ойса задумала подойти тихонько и закрыть ему ладошками глаза – вот удивится её приходу.

Однако задумка не удалась. Едва она вышла из-под тени деревьев, как Найден взвился в воздух, точно кто его подкинул, и в один миг оказался подле Ойсы. Не ожидавшая такой прыти девушка отшатнулась и едва не упала, запнувшись о сухую ветку.

Но Найден успел ухватить ее за руку и, резко дернув вперед, прижал к себе:

- Что ты тут делаешь? – резко спросил он.

- Я искала тебя, - пролепетала Ойса, все еще не понимая, что произошло.

- Я тебя не звал, - Найден отпустил ее и, развернувшись, медленно побрел к тому месту, где сидел прежде.

- А меня и не надо звать, я сама пришла, - вскинулась Ойса.

- Зря, - коротко обронил юноша, вновь усаживаясь на землю.

- Почему это зря? – опешила Ойса, - я пришла тебя поблагодарить, ты же меня спас, зеркальце унес и мельника наказал.

- Не меня благодари, а мою матушку, хочешь так лепешку ей снеси, знаешь, где она лежит, - тихо ответил Найден. – И раз уже все сказала, уходи откуда пришла.

- Да почему же это, - Ойса чувствовала, как в груди комом сжимается обида, - я же к тебе… Мы же вместе…

- Не вместе, - осек ее Найден. - Погуляли и будет. Езжай домой и не возвращайся.

- К Шутихе? – зачем-то уточнила Ойса.

- Домой, - повторил Найден, - туда, откуда пришла, разве это так сложно понять? – он оглянулся, и Ойса вздрогнула. Ей почудилось, что он скалится на нее как дикий зверь.

В тот же миг лес наполнил вой. Не собачий, не тот что слышен по селам да деревням в лихую ночь. Волчий вой, протяжный и лихой одновременно.

- Волки? – едва успела удивиться Ойса, как Найден уже вновь стоял рядом с ней. Не говоря ни слова, он схватил ее за руку и как сумасшедший побежал сквозь лес.

Ойса едва поспевала за ним, ей казалось, что ноги ее не касаются мха, так быстро они бежали, наконец, перед глазами поплыли яркие круги, и она едва смогла выдохнуть:

- Стой же стой! Не могу больше.

Найден и впрямь остановился, и Ойса, не чуя под собой ног, опустилась на землю, в висках стучало, гудело, сердце трепетало так, что того гляди вырвется наружу.

- Село рядом, идем, - потребовал Найден, протягивая ей руку.

- Нет, не пойду, - отмахнулась Ойса, - некуда мне спешить, да и тебе тоже.

- Ты разве не слышал вой? – удивился Найден.

- Слышала, - кивнула Ойса, смахивая с лица непослушные пряди, - да что с того? Лето нынче, не станут на нас серые охотиться. А если и подойдут, уж с ними я справлюсь, - на ее ладошке заиграл огонек.

- Погаси, глупая, - внезапно разозлился Найден, - нашла, чем похваляться, волшбой своей. Всё, отдохнула – хватит, идем.

- Да что с тобой такое? – насупилась Ойса. - То милой называешь, то прочь гонишь. Ладно не хочешь со мной знаться и не надо, верно бабка Шутиха сказала, а я, пустоголовая, ей не поверила, – она поднялась и тут же скривилась - левую щиколотку точно опалило огнем.

- Что случилось? – насторожился Найден.

- Ничего, - огрызнулась Ойса, - ногу из-за тебя, окаянного, подвернула, ладно дойду, - решила она, осторожно ступая и шипя от боли.

- Долго слишком, - решил Найден и, подхватив Ойсу на руки, зашагал вперед.

- А ну отпусти, отпусти немедля, сама пойду без твоей помощи! – заругалась Ойса, но Найден ее не слушал. И ей ничего не оставалось, как притихнуть, прижавшись к его груди и мучать себя думами, отчего он так с ней неласков.

Едва они вышли к околице, как не непонятно откуда появился всадник. Налетел на них, словно ветер, и конь под ним загорцевал прямо перед Найденом, все еще прижимавшем к себе Ойсу.

- Ты только поглянь! – воскликнул незнакомец, не сводя с них взгляд, - Найден себе подругу завел! Вот это диво!

Ойса разволновалась, она сразу узнала этот голос, именно его она слышала в свой первый день пребывания у Шутихи, когда та строго настрого велела не показываться из дома и даже не подниматься с лавки. А молодец точно понял это и, подмигнув ей, спросил:

- Не опозорил тебя Найден? А то не знаю, что думать, отчего это он без рубахи да с девицей из лесу идет, а?

Ойса покачала головой:

- Гуляла я, да ногу повредила, а Найден меня до дому проводил.

- Добро! – вроде как обрадовался приезжий. - Представляю, как отец утешится! Сын, который ему боле не перечит. Счастья для родителя. Верно говорю, а? – парень похлопал коня, и тот выгнул гнедую шею, зыркнул рыжим глазом.

Найден осторожно поставил Ойсу на землю, и подался вперед, вроде как загораживая ее собой:

- Ты отца сюда не приплетай, Деян, - огрызнулся Найден, - не знаю, почему ты вернулся, да только езжай дальше, куда и собирался.

- Так я там, где надо, а ты как обычно не рад меня видеть?! – расхохотался названный Деяном и, легко спрыгнув с коня, шагнул к Найдену. Был он выше него, стройнее и кудри не темные, как брага, а светлые, точно спелая рожь. Но по желтому блеску в глазах, по тому, как оба юноши хмурятся, кривят губу, Ойса поняла - перед ней братья.

Найден вдруг ухватил брата за ворот рубашки, пригибая к себе, и зашептал:

- Будь другом хоть раз, промолчи, отцу обо мне ни слова!

- Да я бы рад, братишка, - вздохнул Деян, - рад бы промолчать, только поздно скрываться-то, - он оттолкнул от себя Найдена и, поправив рубаху, прищурился, - отец уже прибыл!

Ойса насторожилась, услышав насмешку в его голосе, словно он обыграл Найдена в некую неведанную ей игру.

Меж тем над дорогой вилась клубами пыль, предсказывая появление господаря Могуты и его спутников.

Глава 8

Мелкие пичуги стайкой шарахнулись в сторону леса, едва послышался топот копыт. Первыми на дорогу выбежали псы, сопровождающие хозяев. Мощные, клыкастые с опущенными хвостами. Солнце испуганно отразилось от серой шерсти зверей и заблудилось в их желтых глазах полных настороженности и недоверия.

Ойкнув, Ойса ухватилась за плечо Найдена – еще ни разу в жизни она не видела столько волков разом.

- Не боись, красавица, - подбодрил ее Деян, - отцовские хищники без позволения не кинуться.

- Это что же они вашего отца слушают? – удивилась Ойса, все еще опасливо поглядывая на серошкурых тварей, проходящих мимо.

- Отца все слушают, верно я говорю, братец? – Деян ткнул Найдена локтем в бок, но тот лишь посторонился.

- Мне надобно Ойсу до дому отвести, уж потом приду, поклонюсь, - мрачно выдохнул Найден, косясь на все приближающихся всадников.

- Так вот как тебя кличут, девица-красавица, Ойса! – обрадовался Деян, - а чего ж ее хроменькую до дому заставлять ножками идти, ты посмотри какая она статная да ладная! Это ты верно сделал, что из лесу ее вынес, такую только на руках и носить надобно! Но коли есть конь, то к чему землю топтать? Верно я говорю? – он подмигнул Ойсе и ловко обогнув брата ухватил Ойсу за талию. - Любишь верхом ездить? – заговорщицки шепнул он ей на ухо.

Ойса не успела ничего ответить, как Найден рыкнул и бросился на брата точно дикий зверь.

Деян успел отскочить в сторону, но тут же чуть присел и пошел полукругом, скаля зубы, не хуже давешних волков. К слову, серые, уже скрывшиеся средь домов молчаливой стаей, вернулись и, окружив братьев, замерли, будто ожидая приказал.

Найден пошире растопырил руки, желая ухватить брата, свалить его в пыль и от души помять бока. Да только юркий Деян ловко укорачивался, словно насмехаясь над потугами меньшого.

- Куда тебе, неуклюжий, со мной тягаться? – фыркнул он, потрясая золотыми кудрями. – Угомонись, покуда цел.

Найден не желал тратить время на пустые разговоры, он припал к земле и, резко оттолкнувшись, прыгнул на соперника.

Деян ловко перекатился и, вскочив на ноги, неожиданно подбил носом сафьянового сапога ком засохшей грязи. Ошметок, взлетев, врезался аккурат в лоб Найдена, и тот оторопело заморгал, потирая ушибленное место.

Деян, не сдержавшись, расхохотался, и в этом была его ошибка. Еще больше озлившись на брата, Найден метнулся вперед и одним крепким ударом кулака своротил красавчику нос. Алые брызги спелой брусникой легли на дорогу, волки низко зарычали, а юноши сопя катались по земле, отвешивая друг другу увесистые тумаки.

Ойса вначале растерялась. Ей хоть и не впервой приходилось попадать в передрягу, но ни разу в них не участвовал дорогой сердцу человек. Что делать, как помочь? Как не обидеть? Ведь братья же, вдруг она кинется, а зря? Но когда полилась первая кровь, Ойса не сдержалась. Прижав к груди крепко сжатые кулаки, она пробудила силу. Еще миг, и толкнет перед собой шар, свитый из воздуха и ее желания. Покатится тот шар прямо на забияк, да и раскидает их в разные стороны.

Но прежде чем она успела сотворить волшбу, воздух разрезал окрик:

- Шу, ерохвостые! Шу, я сказал! – воздух взвизгнул, рассекаемый кнутом, но лизнуть страшному оружию удалось лишь придорожную пыль. Забияки успели отскочить прочь, и, теперь стоя по разные стороны круга, очерченного волками, тяжело дыша, зло жгли друг друга взглядами.

Левый глаз Найдена затянула лиловая пелена, из рассечённой губы по подбородку стекала кровь.

Деян, прикрывая ладонью покалеченный нос, то и дело сплевывал на землю багряным.

- Хороши сынки, что тут еще скажешь? – мрачно молвил Могута, награждая обоих тяжелым взглядом. – Иш, как расхорохорились, что, перед девчонкой покрасоваться захотелось, а?

- Отец, я ей только помочь хотел, - прогнусавил Деян,- а этот выродок…

- От выродка слышу! – осклабился Найден. - Без твоей бы помощи обошлись.

Могута отвернулся от драчунов и уставился на Ойсу.

Отпраздновавши свою сороковую весну, господарь Могута, выглядел справно. И пускай в некогда темных кудрях на висках и бороде блестели серебряные нити, а правую щеку стягивал побелевший от времени шрам, придавая лицу чуть насмешливое выражение. Взгляд волчьего пастыря оставался лукав и молод, да и от всей его статной фигуры веяло силой и решительностью.

Заметив напряжение, сковавшее Ойсу, он нахмурился:

- А ну, девонька, не шали, нам тут чужой волшбы не нужно, своих недоумков хватает, - он повернулся к сыновьям, - а ну, подтерли сопли, и марш домой, там поговорим. А ты, - Могута замер, вглядываясь в девушку.

- Ойса, - ответила та, не отводя глаз, ее серые против желтых очей господаря.

- Ойса, – отозвался Могута, пробуя имя на язык, точно перекатывая леденец. – Ойса, – повторил он и неожиданно протянул руку, - давай-ка прыгай в седло, довезу тебя до дому, поди ты Шутихина гостья?

- Может и я, - кивнула Ойса не спеша принимать помощь, - да только спасибо вам, но я и сама дойду, тут недалече, – она все еще сжимала кулаки, чувствуя, как в каждой жилке бурлит собранная и не растраченная сила.

- Экая ты твёрдая, тут не каждый бы мне перечить стал, – усмехнулся господарь, поглаживая широкой ладонью укладистую бороду. – Мне такие по нраву, да и не мне одному, – ухнул он, вновь глянув на сыновей, те, словно позабыв про отцовский наказ ступать домой, все стояли и смотрели на разговор батюшки с Ойсой.

Волки, поняв, что опасность миновала, увалились на землю и теперь не хуже, чем псы, лежали нагретые солнцем, вывесив языки, и горячо дышали, ожидая новой команды.

- Бывай, Ойса, еще увидимся, - кивнул Могута, и тут же пустил коня галопом. Деян поспешил сесть в седло и, не оглядываясь, двинулся за отцом. А вот Найден одарил Ойсу нехорошим взглядом, будто она всему виной и, не говоря ни слова, пошел следом за родными.

Меж тем мимо проехали три гружёные телеги и еще несколько верховых. Ойса рассматривала их внимательно, и они отвечали тем же. И у каждого из мужчин глаза отливали золотом да осенней рыжиной, выдавая кровное родство.

Только когда семья Могуты скрылась в селе, и последние из волков исчезли в дневном мареве, Ойса позволила себя выдохнуть и отпустить все, что удерживала.

Воздух вокруг нее тут же загудел, пригнул придорожную траву, сорвал листву с ближайших деревьев, перепугал сонных кур, примостившихся на заборе.

Чувствуя себя опустошённой и несчастной, Ойса, кривясь от боли, побрела домой, надеясь, что Шутиха не станет вновь запирать ее в избе до первых холодов.

Старухи дома не оказалось, Ойса обрадовалась, что не придется слушать ее ворчание и ловить на себе косые взгляды.

Похлебав зеленых щей, она прибралась в избе, оправила бабкину и свою постели, а после, подхватив домотканый половик вышла на улицу, стряхнуть пыль.

Найден сидел на колоде и что-то вытачивал из деревяшки. Светлые стружки одна за другой падали к его ногам, и видно было, что сидит он тут уж прилично.

Ойса, нахмурившись, прошла мимо милого друга и, накинув половик на забор, подняла ветку, чтоб выбить пыль.

Найден молчал, молчала и Ойса, но в каждый удар по половику, она вкладывала всю душу, точно не пыль выбивает из тряпки, а дух из Найдена.

- Прости меня, - первым сдался Найден, - прости, что озлился на тебя в лесу, и что не уберег, тоже прости.

- Да что ж тут такого? – наигранно удивилась Ойса, помахивая прутом. – Я к тебе с благодарностью пришла, а ты меня разве что не за ушко да на солнышко из леса поволок!

- Разве ты не понимаешь? – рассердился Найден, - я чуял, что родные едут, да и ты волчий вой слыхала.

- Ну, едут, что тут с того? – Ойса дернула плечами, - или батюшке своему такую как я и показать срамно? Сиротинка пришлая да убогая. И вот я еще диву даюсь, как же это ты при живом отце да Найденом назван? Или и имя не твое?

- Мое это имя, - огрызнулся друг, - и не отец он мне родной, а дядька. Как матушка утопилась, так он и взял в дом.

- У кого ж ты тогда жил пока отец уезжал? И почему ты с ними не поехал?

- Долгая история, - отмахнулся Найден, - долгая, да не весёлая.

- Ну знаешь, друг сердечный, раз уж бабка меня от твоей семьи прятала, - начала Ойса и, заметив, как вскинулся Найден, погрозила прутом, не прерывай мол, - значит можно мне твою историю знать.

- Как хочешь, - Найден запустил пальцы в волосы, почесал маковку, точно решая с чего начать, но все же молвил, - в нашей семье дочери редкость, все чаще парни рождаются. И все же так вышло, что появилась на свет моя матушка. Говорят, особенной была, доброй, кроткой, не то что другие дети, спесивые да оголтелые. Дядька мой, Могута стало быть, очень ее любил, он сам мне об этом сказывал. А как не любить, когда единственная сестрёнка меньшая? Все трепетал над ней, заботой окружал, да увы не сберег. Полюбился ей парень из местных. Ну она понимала, что Могута, а он тогда уже главенство над родом принял, за простого селянина ее не отдаст, а у нее любовь. Вот она и не сказала никому. А как понесла, так и вовсе срамно стало, да еще и друг сердечный, как узнал о ребенке, обо мне значит, так и пустился в бега, только его и видели.

В общем, как Могута не утешал матушку, как не сулил ей славную жизнь да подарки, а она, говорят, все в окошко глядела, не верила, что любимый бросил.

Как срок подошел, ушла она ночью из дому, а едва родила - кинулась в омут. Говорят, со мной броситься хотела, да видно не решилась, оставила на бреге, под ивами, там меня дядька и нашел.

Братья старшие говорят, что Могута от горя черный ходил, со стаей своей в лесах неделями пропадал. Деревенские тогда за околицу выйти боялись. Но вот ничего, поди ж ты, утряслось.

Вырос я в его доме, вроде и за сына, а вроде и пасынок. Потому, если едет Могута куда, так я не суюсь, я ему и так навроде бельма – памятка о сестре. Живу тогда с родными отца, – Найден вздохнул и, по-детски, шмыгнул носом. – Но ни к кому я того родства не чувствовал, как к тебе. Едва увидал впервые, сразу знал, связаны мы. Вот и весь сказ, хотела – узнала.

Ойса не ведала, что и сказать, ей до боли хотелось кинуться, обнять Найдена, прижать его к себе, баюкать как дитя малое. На себе испытала, что значит без матери расти, да в семье, где на тебя все смотрят косо. Чувствовала боль милого друга, а шагнуть навстречу не могла, своя обида жгла.

- Ну что ж ты молчишь? – не сдержался Найден. - Вот он я, выродок, все как есть тебе рассказал, неужто слов для меня теперь не найдется? – он поднялся с колоды и стоял перед Ойсой, точно дуб подле березки.

- Многим ты о родстве душ ты говорил? – вместо сладкой речи выдохнула она колкие слова. - Многих в лес водил? Ты, да братья твои, что каждый в селе этого как огня боится. Радоваться мне, что приметил меня господарев сын, или остерегаться?

Скрипнула за спиной калитка, и Шутиха тенью скользнула во двор. Заблеяла Муха, и бабка, по-своему рассудив, встала меж Ойсой и Найденом.

- Ступай-ка домой, шелудивый, зализывай раны, а на наш двор боле не ходи, может, глядишь, все и обойдется.

- Бабка Шутиха, - возмутился Найден, - она ж первая меня в друзья кликала, а теперь и вина на мне? Эх, - он махнул рукой и шагнул к калитке.

- Когда это я?! – злясь на себя и на него разом, выкрикнула в спину Найдену Ойса, но тот не ответил, а лишь бросил в золу, то, что строгал все это время, и был таков.

Ойса, отстранив бабку, подняла поделку и почуяла, как сердце взволнованно трепещет в груди. На ладошке лежал деревянный волк, темный от печной сажи. Да светлело подле уха приметное пятнышко.

Глава 9

На ночь Шутиха прилепила Ойсе на ногу тряпицу, смоченную в темном, вонючем отваре, и замотала овчиной. Ойса чувствовала себя виноватой, и все время, пока старуха суетилась подле нее, кусала губы, не зная, как извиниться.

- Баб! - наконец-то не выдержала она,- баб, ты прости, что я тебя не послушала, Найден он ведь и впрямь меня не слушал, я и не думала, что это так, а он, - Ойса осеклась, глотая подступившие слезы.

- Неча ныть, - одернула ее бабка, кряхтя садясь рядом на лавку, - мозгов у тебя, конечно, что у куренка, да видно доля такая. А на мальчишку сильно не серчай, у него жизнь и так не сладкая. Видано ли, при живом отце в подкидышах ходить. Каждый брат носом ткнуть норовит, выше него себя ставят. А сами-то, тьфу, - она и впрямь в сердцах сплюнула на пол, - дрянная порода.

- Так если отец их с матерью бросил, в чем его вина-то? – удивилась Ойса, Шутиха лишь отмахнулась.

- Значит Найден все же хороший? – шмыгнула носом Ойса, косясь на бабку.

- Хорошие они все, покуда в дом к тебе не придут, да со двора не сведут, - старуха помрачнела. – Может, блохастый и спас тебя, да только тепереча все равно погубит, - ведунья тяжело вздохнула, - да и себя тоже.

По утру, едва петухи перестали рвать глотки, пытаясь перекричать друг дружку, в гости заглянул Деян. Хоть и оделся в чистое, и кудри пригладил, а выглядел он скверно.

Свороченный давеча нос тыкался в сторону, а на бледном лице, под глазами, точно лужи, разлилась нехорошая синева.

- Утдо добдое, - прогнусавил он и скривился от собственного голоса, как если б тот царапал ему уши.

- Кому доброе, кому как знать, - Шутиха настороженно разглядывала гостя, - зачем пожаловал-то? Отец прислал, али сам, по нужде?

- И то, и ддугое, - кивнул Деян, - во-первых вот, батенька тебе, бабка Шутиха, гостинец шлет, голову сахадную, да платок с кистями, - сын Могуты положил подарки на стол, но старуха не спешила разглядывать подношение.

Деян чуть подождал, и, не чувствуя одобрения со стороны ведуньи, замялся:

- Тут вот еще для Ойсы педедать велено, вот, гдебешок дезной с солнечным камешком, - он протянул его Ойсе, но бабка опередила.

- На стол полож, к остальному, да говори, зачем еще пожаловал?

- Всю ночь не спал, - признался Деян, - де могу, нос дыханья не дает, голова кдугом. Мало что удодом стал, так даже на коня де в силах влезть. Помоги, бабка Шутиха, вылечи, я не поскуплюсь, у меня с тоджища тоже припасено, - на стол, отстукивая дробь, из широкой ладони Деяна выкатились бусы. Крупные, червленые кругляши, звонко стучали друг об друга, а на пузатых боках так и играли солнечные блики.

Шутиха, взглянув на бусы, кривенько усмехнулась:

- Не для меня ты это припас, так не мне и носить. Дурехе какой подаришь, что согласится зимой за тебя пойти, так что убери, мне они не к чему.

Деян, опасаясь бабкиного гнева, сгреб рябиновое украшение в поясную суму:

- Ты де подумай, что не отплачу, у меня еще кое-что есть, вот, - из той же сумы он извлек три потемневших монетки, - старуха ухватила одну из них, так и сяк покрутила перед глазами, подслеповато щурясь, и кивнула:

- Пойдет плата, садись-ка напротив меня, да вцепись в доску, что есть силы, и учти, хоть раз дернешься – не будет тебе житья.

Деян испугано опустился на скамью и сжал её пальцами так, что костяшки побелели.

- Эх, жаль ты вчера, по горячим следам ко мне не пришел, ну да и сейчас не поздно, - проворчала бабка, подходя к молодцу. Тут она покрутилась, повертелась, потом положила одну руку ему на голову и, вдруг резко, ударила кулаком в нос. Раздался хруст и по лицу обильно потекла кровь.

- Сиди, сиди! – прикрикнула старая, едва Деян попытался вскочить, - Ойса, дай-ка ему тряпку, пока весь пол не изгваздал.

Ойса, и сама не ожидавшая такого лечения, сунула Деяну рушник и затаилась, ожидая, что будет дальше. Но больше бабка чудить не стала. Покрутила только так и сяк Деяна, ухватившись за ухо, как за ручку. Поглядела в глаза, да и отпустила.

- Кровь сейчас уймется, а я тебе пока настой сделаю, и вот что скажу, чтоб седмицу, не менее, лежал у себя и носу из дому наказал. Вот лекарство мое пить будешь, как прежде станешь, а нет, так не о что убогим остаться можешь, а и вовсе сгинуть, тяжел же кулак у брата твоего.

- Од, мде, де бдат! – возмутился Деян, все еще зажимая лицо тканью и широко дыша ртом.

- Много ты знаешь, - фыркнула бабка, гремя чугунком.

Через часок отвар сняли с огня, Шутиха еще шептала над ним, перетирала меж пальцев сушеные травы, но Ойса чуяла по запаху, готов.

Все то время, пока Деян сидел у них в избе, она старалась не встречаться с ним взглядом, но все же чувствовала, что он на нее смотрит. А меж тем, ей самой хотелось взглянуть, что за гребешок передал Могута, что за солнечный камешек в нем?

Подойдя к столу, она покосилась на подарки и замерла от восторга. Гребень выточенный из темного дерева был частым, крепким. Поверху же его украшала резьба, волк бегущий, а за место глаза у волка сиял небесным светом желтый самоцвет.

- Ндавится? – шепнул Деян, и Ойса кивнула, не в силах лукавить.

- Эй, голубки, а ну-ка, что там удумали? – старуха возникла подле Ойсы, точно тень, и, едва взглянув на стол, все поняла, – на-ка вот тебе горшок с отваром, чтоб дома пить, горшок потом верни! А это, - она подцепила крючковатым пальцем гребень, - отцу вороти, скажи, не сгодился. Да убери ты уже тряпку-то, скудоумный.

Деян осторожно убрал ткань от лица, и Ойса улыбнулась, все так же темнели под глазами круги, и лицо теперь перепачкалось кровью, зато нос больше не кривился. Шутиха вправила его так, что едва ли не лучше прежнего стал.

Через прищур осмотрев дело рук своих, старуха кивнула:

- Хорош, можешь домой ступать и мой наказ выполнять.

Деян, ощупывая пальцами нос, тоже заулыбался и, подхватив со стола горшок, кинулся к дверям.

- Гребень, гребень-то забери, дурень! – окрикнула его бабка, но парня уже и след простыл.

- Баб, а может можно мне его оставить, глянь, какой славный, – Ойса нежно коснулась пальцами темного дерева.

- Мало те зеркальца проклятого, так теперь гребешок заветный захотелось? – рявкнула старуха, - на вот, держи, - она силком сунула гребень Ойсе в руки, - сама пойдешь к Могуте кланяться, да гостинец отдавать. А то учти, бедовая, примешь дар, а отдарить силенок не хватит.

Ойсе не хотелось возвращать гребень, но и с бабкой вновь ссориться не хотелось.

- За водой пойду, - вздохнула она, – и гостинец Могуте занесу.

- Занеси, занеси, - закивала старуха, - да смотри, в гостях не засиживайся.

Подхватив ведра, Ойса вышла во двор. Коза Муха тут же вытаращила свои желтые глаза и заблеяла дурным голосом, точно дразнясь.

- Сама такая, - Ойса показала козе язык и выскользнула на улицу, где тут же ее едва не сбила малышня, бегущая мимо.

- Шевелись же, шевелись, - прикрикивал давешний лопоухий мальчонка своей сестре, - дядька Могута все сласти без нас раздаст, будем тогда на других смотреть и облизываться!

Ойса медленно пошла к колодцу, разглядывая разномастную толпу. Казалось, вся деревня собралась тут, в самом сердце селения. А посредине, на телеге, стоял Могута. Засучив рукава, он раздавал с телеги подарки.

- Это кто тут у меня запаздывает, а, мелюзга? Ну-ка подь сюды, хорошо, что кулек вам оставил! – лопоухий пацаненок, бросив сестру, кинулся к телеге, расталкивая остальных, и вот уже сиял точно начищенный пятак, получив свою порцию сластей – пяток петушков на палочках да мелких леденцов в пригоршне.

- А это кому? – не унимался Могута, крутя в пальцах стеклянную брошь, - кто тут у меня самый красивый? Да вот же! – он расхохотался, и вот уже курносая девчонка, заляпанная конопушками как краской, отбегает, пунцовея, и прилаживает брошку к одеже.

Вот сивому пареньку достался багровый кушак, а другому молодцу - расшитый кошель. Девушки крутились, показывая подругам, кто серьги, кто бусы, кто подвесы.

Проковылял мимо старичок, бережно держа позвякивающий на ходу колокольчик. Все благодарили Могуту, кланялись ему, а он, знай себе, смеялся, аж искры плясали в желтых глазах.

Никто не ушел без подарка, и Ойса, видя это, приуныла. Вон как ликует человек, что других порадовал, а она неблагодарная пойдет да вернет ему гребень. А сказать-то что? Ей захотелось провалиться сквозь землю, до того совестно стало.

- Помочь воды набрать? – голос Найдена выдернул ее из раздумий. Вскинувшись, Ойса встретилась с ним взглядом и смутилась, ей еще было совестно за вчерашний разговор. Найден, точно понимая это, молча взял бадью и, подтянув к себе журавля, зацепил ручку за крюк, - Молчи, если хочешь, только я все ж помогу, а то вдруг вновь утопнуть решишь, - ворчал он, но Ойса чувствовала, что ворчание это притворное.

Она подошла к другу и тихо положила ему руку на плечо:

- Ты уж прости меня, не сдержалась, - шепнула она, - я и сама сирота, понимать должна, а вот ведь взыграло.

- И ты прости, - Найден, вытащив ведро со студеной водицей, опустил его на землю и, обернувшись к Ойсе, взял ее за руку, - прости, что не рассказал сразу, чей я буду. Негоже это скрывать от дорогого человека. Только муторно мне от такого родства.

- Да что ж тут муторного? – удивилась Ойса, вон проглянь, как батюшка твой селян радует, кому леденец, кому кушак, кому бусы звонкие. Он ведь и мне подарок передал, да только Шутиха меня погнала из дому, велела вернуть, - Ойса погрустнела, - а мне и боязно доброго человека обидеть, ведь купил на базаре, привез, а ну как подумает, что я его гостинцем брезгую? – она взглянула в глаза Найдена, желая найти в них ответ.

- Ну, если тебе так подарок по нраву, так и не отдавай, - ухмыльнулся он, - уж прости, что мне тебя отдарить нечем.

- Да разве ж мне с тебя нужны отдарки? – возмутилась Ойса. - Ты мне жизнь спас, а это, почитай, самый главный из всех даров, разве какой гребешок пусть и с солнечным камешком, с таким сравниться?

На лицо Найдена, только что улыбчивое и светлое, словно набежала туча:

- Как ты сказала? – тихо вымолвил он. - Гребень с камнем?

- Да, - кивнула Ойса, доставая гостинец из кошеля, - вот какой. И дерево необычное, и волк будто живой, видишь, как глазок горит? Да что же это такое, - переполошилась она, видя, как посерели губы Найдена, - на тебе ж лица нет.

- Не на торжище Могута гребень этот взял, а из шкатулки, что от матери моей осталась, - мрачно отозвался Найден.

- Я не знала, - пролепетала Ойса, – я же, нет, не нужен он мне, он же твой, вот, на, держи, – она вложила гребень в ладонь Найдена и смолкла, не в силах подобрать слова.

- Верно Шутиха тебе сказала, сама такой подарок возвращай, а не надумаешь если, - Найден смолк, отдав Ойсе вещицу, взглянул на ее больными глазами, и молча побрел прочь.