Отзвуки. Отсветы.

Часть 1. Отзвуки

~ ~ ~

Музыка и живопись были всегда. Сначала говорила природа — её звуки, её краски. Пришло время, и человек научился сам извлекать первые мелодии и рисовать… Звуки и образы утешают, вдохновляют, тревожат, дарят покой, навевают печаль или рождают восторг. В этом сборнике — мои встречи с ними.

Первая часть книги — «Отзвуки». Вторая — «Отсветы».

~ ~ ~

Отзвуки

~ ~ ~

К сожалению, алгоритм этой платформы плохо справляется с большим количеством картинок: многие из них исчезают, а добавлять каждую вручную сложно.

Полная версия без купюр — на других ресурсах.

В начале были звуки. Всё началось с высшей музыки хаоса.

Потом — шелест, шорох, журчание, грохот, рык, трель, крик, стон, шёпот, шаги, голоса…

Звуки стали музыкой. А человек — homo musicus.

Композитор сочиняет музыку.

Она живёт. Звучит для других.

И вот случается встреча: музыка выбирает тебя, ты выбираешь её.

В этой точке пространства-времени пересекаются композитор, исполнитель и ты.

И рождается чудо со-участия.

«Эту оперу я уже слышал» — не работает. Ведь в памяти остаётся то самое волшебство. И хочется снова пережить его, хотя понимаешь, что на этот раз оно уже будет другим.

Классическая музыка всегда была страстью немногих. Всякий «поп» быстро и до отказа вдавливает клавишу самой грубой настройки: «Нажми на кнопку — и получишь результат!». Для того чтобы обнажить вибрирующие потайные струны тонкого душевного резонанса, нужно постараться, поискать, подумать…

~ ~ ~

Часто перед сном закольцовываю и слушаю «Лебедя» Сен-Санса. Не оркестрового, а камерного, того, что для виолончели и фортепиано. Эта музыка всегда успокаивает и погружает в тихую, светлую печаль.

Нежная мелодия виолончели — как плавное скольжение лебедя по воде, а лёгкие всплески фортепиано — словно тихий разговор обтекающих его струй.

Виолончель особенная, трогательная: её тёплый, глубокий, нутряной звук и мягкий тембр расслабляют и убаюкивают…

А перед глазами, на чёрном бархате сцены, плывёт непостижимая белоснежная Майя Плисецкая, и живут её невероятные руки — крылья…

В детстве меня всегда околдовывал именно её лебедь. Он так красиво умирал. Моё маленькое сердце замирало, когда, пытаясь подняться, лебедь взмахивал крыльями, всё отчаяннее и отчаяннее — но напрасно, ему уже не летать. Он складывал ослабевшие крылья и бессильно ронял их, а потом одна ладонь балерины вдруг слегка разворачивалась, медленно опадала — и мизинец-пёрышко тихо опускался на пол.

Мы с папой снова и снова, затаив дыхание, ждали именно этого мгновения. Увы, не могу найти то самое исполнение. А жаль — в той упавшей ладони было столько боли и смысла.

~ ~ ~

Бродили поздним вечером по Римскому форуму. В это время он особенно красив: воздух свеж, туристов нет, лучи прожекторов выхватывают из тьмы древние арки, храмы и дороги, а вдалеке темнеет Палатинский холм, где, по преданию, Ромул начал строить город почти три тысячи лет назад. На фоне холма Форум выглядит сказочной декорацией и светится призрачно и таинственно. От ушедшего античного величия Рима осталось немного, но и этого достаточно, чтобы представить, как оно было.

И вдруг в дыхание тишины вторглось что-то чуждое, тревожное, нарушающее дремотный покой древнего города: сначала едва слышно, потом всё громче и громче… Музыка, Carmina Burana! Мы быстро спустились с холма и заторопились на звук — он доносился со стороны Колизея. За освещённым кольцом фасада мы увидели сцену, на которой оркестр репетировал знаменитую кантату Карла Орфа.

Прошли через Арку Константина, опустились на неровные, отполированные временем камни мостовой, по которым когда-то катились колесницы и маршировали легионеры, — и заворожённо слушали, слушали…

Удивительное, почти нереальное ощущение: сидишь прямо на пороге истории и вслушаешься в музыку судьбы — страстное и отчаянное обращение к богине:

«O Fortuna, как луна ты изменчива в своём настроении…»

Музыка нарастает, пульсирует, закручивается словно гигантский смерч, от которого невозможно спастись. Такова жизнь — во всей своей мощи, первобытности, драматизме, непредсказуемости, непостоянстве.

Всё было потрясающе красиво и символично: музыка, место, время. Мы словно попали в мистическую воронку эпох... Совсем не хотелось уходить, пока не осознали, что метро закроется через четверть часа.

~ ~ ~

Музыкальные предпочтения меняются, и со временем мы с мужем выбрали классику, а может быть, она выбрала нас. Она вне моды, в ней бесконечная глубина; к ней возвращаешься — и каждый раз открываешь новое. Она проникает в тебя, остаётся и живёт. Её первозданная чистота питает душу и дарит незабываемые переживания.

Просто найди немного времени и откройся ей. Загляни в скрытое, вглядись в неочевидное, расслышь тихое, попробуй непробованное. Вдруг понравится?

Мы ходили в Консерваторию, Зал Чайковского, Дом музыки, Новую оперу, Геликон-оперу, Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко.

Когда куда-то ездили, старались попасть в оперу и заранее покупали билеты, если позволяли даты.

В Венской опере бывали очень и очень часто. Ла Скала и Арена ди Верона в нашей жизни не случились, просто постояли, посмотрели и вздохнули с сожалением, а вот Опера Бастилии в Париже и Немецкая опера в Берлине – да.

В Ковент-Гарден я не попала – получалось только «Лебединое озеро», и цены сильно кусались. Знакомые английские старички пригласили меня в гольф-клуб пообедать, и мы шутили, что наш столик находится как раз у лебединого озера.

Зато мне удалось посмотреть «Призрак оперы» в Театре Её Величества на знаменитой Хей-стрит (купила недорогой билет в день спектакля). Всё оказалось потрясающим: костюмы, декорации, музыка, голоса, пластика! Не поверите, но на последних минутах все женщины в партере плакали.

Музыка бесценна теми мгновениями, когда в мире остаёшься только ты, невозможная красота звуков и безграничное, беспримесное счастье…

~ ~ ~

«Ноктюрны» Шопена — что-то трепетно поэтичное, нежное, изумительно красивое. Само слово ноктюрн представляется мне россыпью хрустальных шариков на мягком бархате глубокой синевы…

Особенно проникновенно, утончённо и интимно эта музыка звучит в маленьком зале, когда ты можешь приникнуть к ней щекой, утонуть в её лёгком дыхании, раствориться в прозрачной, светлой грусти и унестись туда, где чистота чувств и прозрачная дымка гармонии…

Меня необыкновенно трогает этот, №2 — удивительный, невесомый, мерцающий. Послушайте.

~ ~ ~

Дети и музыка

Внук слушал классическую музыку ещё до появления на свет: мама все последние месяцы не расставалась со сборником классики, который мы с мужем ей подарили. Для малыша эта музыка была родной: он с упоением кружился под «Вальс цветов» и засыпал на груди у дедушки под джазовые композиции. Теперь мы иногда слушаем сборники песенной классики, рока, романсов и народных мелодий, собранных специально для внука.

Он любит «весёлые музыки» вроде «Турецкого марша» или «Маленькой ночной серенады»Моцарта и ритмичные мелодии, совсем иного рода — увы.

Научить ребёнка слушать классику — задача. Даже если ты сам её любишь, не факт, что он за тобой потянется. Вокруг слишком много соблазнов и лёгких удовольствий. Если пустить всё на самотёк, «попса», несомненно, победит.

Давайте уютно устроимся вместе — дети любят такие посиделки. Послушаем музыку и пофантазируем, какие образы она навевает: вот шорох ветвей, шум воды, порывы ветра, пение птиц, звон колокольчика; вот кружатся в вальсе цветы (какие?), танцует фея в хрустальных туфельках (какая она?). Детям понравится. Можно устроить соревнование: выбрать, чьё описание оказалось самым красочным и интересным, или придумать что-то ещё. Это поможет ребёнку замечать нюансы, чувствовать красоту и понимать, что музыка — не просто набор звуков, а целый мир образов, чувств и переживаний.

Сначала — совсем недолго, потом — подольше. Постепенно, без нажима. Такое требует внутренней работы, и дети быстро устают. Но это очень полезное занятие — оно удивительно развивает, учит его слышать, различать, строить связи.

Сходим все вместе на концерт. Послушаем живую музыку в зале с чудесной акустикой в исполнении замечательных музыкантов. Это подарит совершенно особое праздничное настроение! Мы можем приоткрыть нашим детям необыкновенный мир музыки, а дальше всё уже зависит от них.

Мои самые незабываемые музыкальные впечатления рождались в оперных театрах, консерватории, храме на острове Валааме, в Камерном зале Дома музыки, в маленькой музыкальной гостиной Царицынского дворца, под звуки органа в Пражском соборе…

~ ~ ~

Приходилось ли вам слышать оперный бас в хорошем зале? Если да, то вы помните, как тело отзывается и вибрирует на низких нотах, как замирает дыхание, и в душе поселяется тихое изумление. Увы, бас сильно теряет в записи: она не передаёт объёма зала, и та самая «звуковая волна» не обнимает тебя. Нам уже никогда не узнать, как пел Шаляпин. А его публика то затихала, то плакала, то ликовала и неистовствовала.

Ну, чем богаты… В воскресенье мы были на концерте в опере, и там выступал очень хороший бразильский бас Матеус Франса. На его самых низких нотах внук шептал мне: «У меня прямо в ушах гудит. Как он может так громко петь?!»«Громко» — это единственный эпитет, который он смог подобрать. Было несколько настоящих «profundo»!

Вообще для нашего маленького ценителя существует два типа голоса — весёлый и грустный. Этот певец был «весёлый», поэтому ребёнок с воодушевлением хлопал и даже поднимал вверх большие пальцы. Сомнительный жест в опере, конечно, но от души.

«Грустное» тоже было — молодая американская певица Альма Нойхаус с приятным, бархатным меццо-сопрано. Её он слушал притихший, опершись щекой о руку, в задумчивости. Взгрустнулось ребёнку. Хотя, конечно, «весёлый мужчина» ему понравился гораздо больше.

Меня поразило, насколько быстро — уже по первой фразе — он различал, на каком языке поют. Я ещё не успевала сообразить, а он уже шептал: «Это французский, это — английский». С немецким и русским, ясное дело, проблем не было, а вот итальянский и португальский озадачивали: «А это какой язык?»

Хороший концерт, камерный зал, доброжелательная публика. После окончания певцы провожали нас, стоя у выхода. Можно было поговорить, выразить своё восхищение. Внук даже получил автограф от «весёлого» певца.

Мы с мужем всегда любили такие концерты — и в Москве, и в Вене. Они бывают очень тёплыми.

А однажды — вы не поверите — нам довелось услышать колоратурное контральто в Зале Чайковского. Временами это был почти бас! Певица была то ли из Бельгии, то ли из Франции, уже не вспомню.

~ ~ ~

Любовь к этой прекрасной музыке Сен-Санса разбудил во мне папа. Слова «Интродукция и рондо каприччиозо Сен-Санса» казались мне загадочными и завораживали. Так же, как и сама музыка: красивая, живая, капризная, непостоянная. Она всегда возвращает меня в детство и окутывает тёплой ностальгией.

Её иногда исполняет Юношеский симфонический оркестр под управлением Юрия Башмета. Нам приходилось бывать на концертах Башмета и слушать тёплое звучание и глубокое бархатное «ворчание» его редкого альта работы Гварнери XVIII века. А муж однажды даже курил с ним вместе в перерыве на лестнице Малого зала консерватории. Своим обликом и порывистостью музыкант всегда напоминает мне мятежного Паганини.

~ ~ ~

Классическая гитара — что-то совершенно особенное! Она звучит тепло, мягко, интимно, приближая слушателя к тому сокровенному, что таится в бесконечных глубинах музыки, или взрывается яркими, неистовыми страстями.

Нам посчастливилось бывать на концертах удивительных артистов. Особенно запомнился Фредерик Белинский — французский гитарист с русскими корнями и огненным темпераментом. Он ласкал и терзал свою гитару, и она отвечала ему со страстью, яростью или нежной покорностью. Билась, стонала, кричала, плакала, пела, шептала... Абсолютно живое существо, беззащитное и опасное одновременно! Потрясающе, виртуозно, необыкновенно!

Мы слушали его в Камерном зале Дома музыки. Уютный маленький зал с хорошей акустикой — в нём всё звучало особенно волнующе и трогательно. Связь между музыкантом и слушателями возникала мгновенно, жила, пульсировала, искрила, трепетала. В Большом зале этого нет — он холоден, надменен и отстранён.

Бывали прекрасные концерты классической музыки в Атриуме Царицынского Хлебного дома, в Музыкальной гостиной Большого дворца, в Музыкальном павильоне. Не знаю, как сейчас.

~ ~ ~

Люблю «Осеннюю песню»Чайковского. Она так грустна, нежна и светла, что в душе расправляются все складки, сглаживаются все неровности — становится необыкновенно покойно, тихо и хорошо.

Чистая и ясная гармония, без прикрас, — неслыханная простота! Иногда хочется именно такой музыки. Она тоже одна из моего «расслабляющего и усыпляющего» списка. Слушаешь — и плывёшь-паришь между не сном и сном… Что ещё нужно…

Послушайте.

~ ~ ~

Как-то слушала интервью музыканта Евгения Фёдорова (Tequila Jazz). Некрасивый, безумно обаятельный, умница, потрясающий рассказчик, тонкой души человек. Говорит, что сейчас многие музыканты используют «ухудшители», чтобы звучало немножко грязнее — но теплее: добавить дрожание, неравномерность, поскрипывание, сделать музыку живой. Уйти от идеальности. Обнажить прелесть, что таится в чарующем несовершенстве.

Но это не про классику.

~ ~ ~

Разговоры

Ты спрашиваешь о современной опере. Если остаётся собственно опера, то почему бы и нет. Но если вся «новизна» только для того, чтобы прикрыть неумение петь, напрячь мозги зрителя разгадками режиссёрских ребусов, да заставить какого-то несчастного беднягу петь, стоя на голове, то тут и говорить не о чем.

Мне ближе сдержанная театральность и красивые костюмы. В своё время удивительному ЕвгениюКолобову в «Новой опере» удавалось очень гармонично соединять традиции и новизну. Там почти не было декораций, только намёки, сцена небольшая, зал тоже, костюмы — замечательно красивые, не копии исторических, а тонко стилизованные под время, и певцы — очень неплохие. Когда он умер, всё изменилось. Увы…

Так хотелось бы, чтобы вселенная музыки не схлопнулась до тесного мирка «традиционных ценностей».

~ ~ ~

Гравюра из японской коллекции сына — Кацусика Хокусай,1820 год.

Одна из моих любимых оперных певиц — Мария Каллас. Её голос не был абсолютно совершенным, но он был особенным и способным передавать такой поток чувств, что зрители, слушая её, плакали.

Увы, сегодняшние ритмы и мода часто не дают голосам оперных певцов развиваться и созревать постепенно, бережно и естественно. Поэтому таких мягких тембров и такого безукоризненного мастерства, как у великих исполнителей прошлого, в наше время трудно сыскать.

Но мне довелось испытать божественные ощущения от красоты звучания голоса и бьющихся в нём эмоций — несколько раз в Москве и однажды в Вене. Эти мгновения, когда внезапно останавливалось дыхание и из глаз струились слёзы, хранятся в памяти.

Я вижу полутёмную глубину зала, декорации, костюмы и… то место, где стояло моё кресло (удивительно, что сохранилось это ощущение пространства). Одинокий артист, мягко удерживаемый на сцене лучом света, его тоскующий голос, невероятные, дрожащие ноты, плывущие в притихшем зале…

~ ~ ~

Это Арсений Яковлев. У него удивительный голос, из тех, что были у оперных певцов прошлого, с глубоким, объёмным и каким-то несегодняшним звучанием. Если ему посчастливится не растерять свой талант, сохранить и отшлифовать голос, его ждёт большое будущее. Конечно, если у оперы есть будущее, и она найдёт такой новый режиссёрский язык, который будет уважать и бережно сохранять редкое и настоящее вокальное мастерство.

А режиссёры не будут «пытать» исполнителя, принуждая его петь лирическую арию и одновременно сохранять равновесие, свисая с декораций вниз головой. Или брутально бросать соперника через плечо, ведя свою партию в драматическом дуэте. Во что же тогда превратится оперное пение, если не в «мелодичный» рёв нашего доисторического предка?

Немного чувства меры — всегда неплохо. Ведь так?

~ ~ ~

В первый день нового года, в Золотом зале Венской филармонии, проходит Праздничный Новогодний концерт Венского филармонического оркестра. Он транслируется по всему миру, и в нём всегда звучат вальсы Штрауса — эти красивые, стремительные, увлекающие своим ритмичным вихрем и закручивающиеся в головокружительные спирали мелодий.

С вальсами у меня связано тёплое воспоминание. В далёкие 60-е годы мы с родителями и младшей сестрой путешествовали по Крыму на нашей старой, доброй и надёжной «лошадке» — машине марки «Победа». Мы ненадолго остановились в Ялте, и я отпросилась прогуляться по набережной.

Долго шла, наслаждаясь солоновато-свежим морским воздухом, пропитанным пряными ароматами неведомых цветов, пока не добралась до городского парка. Там задержалась, увидев, как на эстраде готовился к выступлению небольшой оркестр. Народ потихоньку подходил, собирался в группы, струился, перетекал по площадке в ожидании танцевального вечера. Это было одно из любимых развлечений молодых и не очень людей того времени, ещё не знавшего современных ритмов, дискотек и ночных клубов.

С первыми звуками вальса «На прекрасном голубом Дунае» пары начали кружиться, а я, словно заворожённая, наблюдала за их плавным скольжением. Тогда все танцевали очень даже неплохо. Один вальс сменял другой, музыканты были в ударе, пары менялись, сладкий, дурманящий вечерний воздух кружил голову, я всё смотрела и смотрела, не в силах уйти.

Спохватилась только когда начало темнеть. А ночь там спускается почти мгновенно! Бегом кинулась обратно и добралась до родителей уже совсем в потёмках. Увидела их тревожные лица, тут же покаялась и рассказала о вальсах. Они сами любили хорошую музыку, прекрасно танцевали и сразу же всё поняли и простили.

~ ~ ~

Последний стрим этого сезона из Венской оперы — «Евгений Онегин». Сначала — впечатления.

Костюмы удивили. Взяли двадцатый век и смешали всё со всем, добавив намёк на XIX. Наверное, решили не привязывать сюжет к России XIX века, а показать, что такие страсти вне времени.

Татьяна — девушка в состоянии депрессии, обуреваемая гормонами и разрываемая страстями. То она, как Снегурочка, абсолютно заморожена, то разбрасывает руками мебель, то внезапно нежна, то потеряна.

Ольга простовата и чересчур глуповата, гости местами ведут себя малоприлично и в открытую смеются вместе с ней над Ленским, беднягой. А сам он ходит с папочкой стихов, а потом появляется в тулупе и шапке-ушанке, с берданкой в руке. Поёт свою прощальную арию под мелькание горничных, убирающих залу, и цокот каблучков Ольги, которая мечется туда-сюда. Да ещё и престарелая кокетка рядом с ним сидит, красуется, завлекает.

Режиссёр упростил декорации до одной-единственной. Всё происходит в парадной столовой. Там же Татьяна пишет письмо, там же происходит дуэль. Парни борются, вырывают друг у друга из рук берданку, и она, конечно, выстреливает, отбрасывая Ленского. Он летит и эпично приземляется на стол. Finita la commedia.

В последнем акте, на приёме у князя Гремина, зал меняет провинциальную простоту на роскошную торжественность. Но Онегин на этом празднике жизни оказывается лишним, и ему приходится позаботиться о себе самом, заняться самообслуживанием.

Вообще стол играет в постановке не последнюю роль. За ним пируют, по нему бродит Татьяна в состоянии нервного срыва, на нём умирает несчастный поэт, за него, как за последнюю опору, хватается отвергнутый Онегин. Стол как центр мира, как средоточие страстей. Неожиданно.

Голоса прекрасные, но сценический антураж и радикальные местами режиссёрские «находки» мешают. Хочется закрыть глаза, отвлечься от суеты на сцене, вслушаться, срастись со звуками.

Дмитрий Черняков — очень известный и очень спорный молодой режиссёр, выпускник ГИТИСа. Кто-то в восторге от его постановок, кто-то недоумевает и бурчит. Я, пожалуй, где-то посредине.

Певцы в основном российские, Ленский — украинец, Татьяна — из Вильнюса. Приятно слушать и смотреть, когда голос льётся легко, без напряжения. Такими были Татьяна, Ленский, Гремин. Их исполнение — не только «красивое» пение: они живут, тоскуют, страдают и безумствуют на сцене. Каждый — по мере таланта.

Татьяна, Асмик Григорян, — фантастически артистична. Она сейчас одна из самых ярких оперных певиц. Не «дива», а талантливая актриса с редкой для оперы правдивостью. Это очень подкупает. Её драматическое сопрано может звучать лирично и прозрачно. В её Татьяне — и ранимость, и чувственность, и ярость, и достоинство.

Ленский Богдана Волкова — эмоциональный, естественный, чувствительный и одновременно одержимый. У Богдана светлый, лёгкий лирический тенор.

Гремин — Дмитрий Ульянов. Бас с мощным глубоким голосом. Не монументальный, не статичный, а живой и какой-то человечный. Он пел в Большом театре.

Меньше понравился Онегин — Борис Пинкасович, но, скорее, просто как типаж. Он некрасиво артикулирует и немного преувеличенно жестикулирует, на мой вкус. На большом экране это заметно, хотя из зала, наверное, нет. И ростом не вышел. А зрители со мной согласились: ему хлопали не так бурно, как остальным. Он — петербуржец. Его баритон — сильный, объёмный, благородный.

Все певцы очень заметны в оперном мире, признаны и выступают на лучших сценах. Одна Ольга — Дарья Сушкова — пока ещё только начинает в Венской опере. Она из Тамбова, и у неё красивое меццо-сопрано.

~ ~ ~

Когда-то меня совершенно зачаровала балетная сюита Бартока «Чудесный мандарин», которую я слушала в консерватории в исполнении оркестра Мариинского театра. Она поразила резкой сменой ритма и переходами от драматической мощи к волшебной мелодичности. Чуть слышные хрустальные ноты перетекают в ней в бурные, пульсирующие потоки звуков и вновь рассыпаются щемящими, хрупкими, невесомыми переливами. И вдруг снова — нарастающие, рваные, тревожащие ритмы на грани выносимого. Необыкновенно сильная, волнующая, трепещущая, страстная, гипнотическая музыка!

На меня она воздействует не через привычный гармонический ряд, а напрямую, всем потоком, обращаясь к чему-то глубоко спрятанному, неосознаваемому, заставляя вибрировать и резонировать первозданное. Я её воспринимаю интуитивно и ощущаю скорее телом, чем просто ухом, наверно, поэтому она меня так трогает и захватывает.

Пожалуй, самое сильное исполнение — Лондонский симфонический оркестр под управлением сэра Георга Шолти, венгерского и британского дирижёра. Его интерпретация — не просто точная, а обострённая, как дрожащий, звенящий нерв. Это уже не язык гармонии, это обнажённый, шокирующий, властный, древний язык самой жизни. Послушайте и вы, только лучше не на сон грядущий.

~ ~ ~

«Цветочный дуэт» — это удивительно красивый дуэт для сопрано и меццо-сопрано из оперы «Лакме» французского композитора Делиба. Девушки поют, собирая цветы у реки. Дуэт необычайно выразителен, полон хрустальной мелодичности и словно напоён нежным цветочным ароматом: голоса соревнуются и при этом чудесно дополняют друг друга, сливаясь в трепещущей гармонии.

Послушайте.

~ ~ ~

Клод Дебюсси — французский композитор времени перехода от XIX к XX веку, эпохи поисков и сомнений. Его музыка пленяет меня примерно так же, как полотна импрессионистов. Её необычная, сложная гармония, пластичность, размытость, прозрачность, зыбкость вызывают яркие, живые образы природы, воды, света. Она сродни картинам Моне или Синьяка — с их тонкими, струящимися переливами цвета, неуловимой изменчивостью световых бликов и загадочной утончённостью.

Только вслушайтесь в эти названия: «Лунный свет», «Затонувший собор», «Шаги на снегу», «Музыка слёз», «Грёза», «Послеполуденный отдых фавна».

Послушайте и вы эту красивую, светлую музыку, почувствуйте себя утомлённым фавном и отдохните, ощущая мягкое прикосновение ветра, прислушиваясь к нежному шёпоту листвы, бормотанию ручья и волнующим голосам нимф. У меня получается.

~ ~ ~

Нет, Сальери не отравлял Моцарта. Итальянец, в юности попавший в Вену, он вовсе не был завистливым. Да и зачем? Его любили и императоры, и публика, а его оперы и оратории исполнялись по всей Европе. У него учились Бетховен, Шуберт, Лист.

Слухи об отравлении озорного, беспечного волшебника Моцарта — всего лишь сплетни. Даже Александр наш Сергеевич не устоял: уж слишком драматична и притягательна история — бездарный и злобный соперник губит гения!

Мне нравится красивое, меланхоличное Адажио с нежными, лёгкими мелодичными переливами из «Концерта для фортепиано с оркестром си-бемоль мажор». Сальери явно оказал влияние на композиторов-лириков, пришедших за ним: в некоторых пассажах это очень заметно.

~ ~ ~

Проникновенная и поэтичная ария Чио-Чио-Сан из оперы «Мадам Баттерфляй»Пуччини. Из неё рвутся любовь, тоска, боль, надежда, вера, предчувствие…

Слышу — тихое, как молитва: E aspetto, e aspetto gran tempo — «И буду ждать, ждать долго».

Или — встревоженное: Chi sarà? Chi sarà? — «Кто это? Кто это?» Замираю, мой вдох прерывается, и… вновь я там:

Венская опера. Балкон. Левая сторона. Второй ряд.

Пятно света на сцене. Одинокая, хрупкая девушка. Затаивший дыхание зал...

Послушайте эту арию в исполнении невероятной Марии Каллас. Она не просто пела. Её интонации, паузы, дыхание — были больше, чем искусство: в них струились, бились и дрожали бесконечная чистота любви, горечь страдания и муки. Когда звучал её голос, зал рыдал. Вот о чём она поёт:

Однажды мы увидим,

Как из-за горизонта, где сливаются море и небо,

Поднимется струйка дыма.

Потом покажется корабль.

Потом белый корабль

Войдёт в порт, и загремит его салют.

Видишь? Он вернулся!

Я не пойду ему навстречу. Нет.

Я встану вот здесь, на краю холма

И буду ждать, ждать долго —

И мне не будет тяжело

Это долгое ожидание.

И... выйдя из толпы набережной,

Мужчина, маленькая точка,

Пойдёт в гору по тропинке.

Кто это? Кто это?

И как он дойдёт?

Что скажет? Что скажет?

Он крикнет: «Баттерфляй!» издалека.

Я — не отвечу,

Спрячусь,

Чуть-чуть — чтобы подразнить,

Чуть-чуть — чтобы не умереть

Сразу, при первой встрече.

А он, немного встревоженный,

Позовёт, позовёт:

«Маленькая жёнушка,

Запах вербены…» —

Так он меня звал, когда приходил.

Всё это случится — я тебе обещаю.

Удержи свой страх —

Я жду его с уверенностью и верой.

~ ~ ~

Белая акация расплела свои душистые косы, в траве — капли маков такого невообразимо алого цвета, что хочется смотреть и смотреть. Распушили пёрышки пионы, слегка загрустили ирисы — их время, увы, проходит. Просыпаются прелестные, невинные и волнующие розы…

А мне захотелось вновь послушать тот самый романс — «Белой акации гроздья душистые…» из «Дней Турбиных». Хрустальный голос Людмилы Сенчиной. Когда я слушаю его, вспоминаю историю о том, как Чайковский искал «волшебный» инструмент для «Танца Феи Драже» из балета «Щелкунчик». Чистая челеста!

~ ~ ~

Однажды, много лет назад, я задумала совершить «нисхождение»с горы Каленберг в Вене. Хотя она и называется Лысая гора, ведьмы там, к счастью, не водятся. Подготовительный этап — восхождение — я осуществила на автобусе, а вниз спускалась по прелестной тропе Wanderweg. В Австрии таких вандервегов — видимо-невидимо: бегут, петляют и вьются сквозь леса, виноградники и луга, ведут в далёкую даль.

Внизу — спокойный Дунай и сонная Вена в дымке… А в душе — умиротворение и покой. Спускалась — мимо церкви и старинного кладбища, где надгробные камни с ангелочками тесно приникли к головокружительному склону, хватаясь за кусты, чтобы удержаться:

Здесь покоится в Боге

Анна Майер

род. 3 мая 1821 — сконч. 14 июля 1840

Тихая, благочестивая душа.

Бог призвал её домой.

Обогнула виноградники, вышла на дорожку, змеящуюся вдоль ручья, — и неожиданно встретила там… Бетховена.

Он вообще-то хорошо наследил в Австрии — в любом уважающем себя местечке неподалёку от Вены найдётся дом с табличкой: «Здесь жил Бетховен». Говорят, это потому, что он был неуживчивым, шумным, да ещё и слух плохой. Музыка грохотала, хозяевам не нравилось — вот он нигде надолго и не задерживался. Ну, по крайней мере, живёт такая байка. Может, это и апокриф.

Прошла через очаровательный, почти пасторальный район — и это в столице! Вокруг — красота: сады, воздух, птички щебечут...

И вот — чудный домик с идиллическим двориком: цветочки, герань. Именно здесь квартировал Бетховен. Нашла-таки!

Я спокойно отношусь к Баху. Признаю грандиозность, мощь его фуг, их строгость и величие. Но — сердце не замирает.

А вот Бетховен… да. Всегда взъерошивает и тормошит чувства! Его музыку не втиснуть в орган или клавесин, она — вулкан, огонь, бунт, страсть, неистовость, отчаяние и… неожиданная, тихая, меланхоличная нежность.

В невыносимо тяжёлый момент моей жизни, когда душевная боль буквально расплющивала меня и не давала дышать, я почему-то цеплялась за Бетховена — снова и снова слушала «К Элизе» и Адажио из Пятой сонаты. И боль стихала.

«К Элизе» — одна из моих любимых. Она проста, прозрачна и трогательна. В ней — и грусть, и свет, и лёгкость, и печаль. Мелодия перетекает, приникает, успокаивает — как мягкое касание руки любимой. Мудрая нежность взрослого человека, на которого снова робко взглянула любовь.

~ ~ ~

Помню, как в Праге мы слушали победителя международного конкурса органной музыки в Базилике святого Иакова — той самой, где уже 400 лет на цепочке болтается засушенная, почерневшая рука незадачливого воришки. Там потрясающая акустика и старинный орган, звучащий ещё со времён Иоганна Себастьяна.

Захватывающая высота полутёмного собора, позолота убранства… Бах… С нарастающими последними аккордами постепенно зажигается свет — всё ярче и ярче… и — внезапная тишина.

Я поднялась, почти без сил от переживаний. Но душа, освободившаяся и лёгкая, летела ввысь. Обезоруженная, обнажённая, беззащитная и невообразимо счастливая — я разрыдалась.

Очень люблю старинные русские белокаменные маленькие церкви. Они трогают и умиляют своей сдержанной простотой, округлостями, закомарами, кокошниками, куполами. Но в тот момент я подумала: наши тесные, тёмные храмы со строгими ликами на стенах и горячим запахом бесконечных свечей заставляют почувствовать себя крошечным, грешным, ищущим милости. Туда приходишь — просить.

В католических соборах приподнимаешься, распрямляешься, воспаряешь. Сюда приходишь — думать.

Кощунство? Да нет. Просто то, что я тогда ощутила — и что до сих пор живо во мне: непрошенные мысли, разбуженные музыкой.

Конечно, всему этому есть научное объяснение. Низкие частоты органа пробирают «до печёнок». Звуки повсюду: они отражаются от каменных стен, обнимают, обволакивают… Тело откликается, вибрирует, трепещет. В нём просыпается первобытное, тревожное, возвышенное — и ты вырываешься за его пределы. Но ведь наука никак не снижает глубины того, что ты испытываешь, правда?

~ ~ ~

Посмотрела запись оперы Верди «Nabucco» в Ла Скала. Май 2026 года.

В постановке красивые костюмы. Правда, это не VI век до н. э., времени царя Навуходоносора. Вавилоняне скорее напоминают европейскую знать и военных условного XVIII века: мундиры с галунами и эполетами. На женщинах щедро расшитые золотом платья. На головах — высокие витиеватые причёски. Власть, сила, роскошь и великолепие.

А на иудеях свободные одежды пыльно-голубого оттенка, куртки, вязаные кофты, шарфы, у кого-то головы покрыты шалями, другие в стилизованных шапочках-ермолках. И вся эта многоликая толпа живёт как единое, страдающее, мечущееся тело. Кто-то плачет, кто-то молится, кто-то надеется, кто-то отчаивается, но они — один народ, один голос, одна боль, одна память.

На фоне золота Вавилона в этом неброском, размытом пыльно-голубом есть что-то от неба, песочной пыли пустыни, дальнего пути.

Декорации и свет лаконичные. Но есть несколько театральных сцен, которые очень оживляют спектакль.

Это выезд Набукко на тройке механических коней — очень впечатляющий. Сцена безумия, где он (дублёр) балансирует на проволоке, сражается с демоном и красиво падает вниз.

И казнь иудеев. Их «расстреливают» — на груди появляются красные пятна лазерного прицела. Каждый переживает последние мгновения по-своему. Почему бы и нет? Получилось сильно.

Единственное, чего я не поняла: зачем Фенену обрили наголо? К чему такая андрогинность? Ведь у неё есть возлюбленный. Может быть, это дань египетской моде? Или способ отделить её от остальных придворных, сделать особенной, подчеркнуть её духовную инакость? Как знать.

В опере есть вставка — представление «Семирамида». В либретто такого нет, это изобретение режиссёра Алессандро Талеви. Там изумительная пластика, изящная, стильная. Это, наверное, танец-фантазия Абигайль о самой себе.

Хореография в спектакле очень выразительна. В ней угадываются и древняя мифология, и понятные живые люди, такие же, как мы. Мне понравилось, как решены сцены избиения пленных: ненавязчиво, но пластически точно.

Я слушала эту оперу в Вене в конце нулевых — начале десятых, но она мне вспоминается нечётко, хотя Абигайль пела, помнится, Мария Гулегина. Наверное, не было в том исполнении откровений.

Запомнился только хор пленных иудеев и призрачный антураж той сцены. Очень трогает эта музыка. Красивая, тихая, щемящая, земная и эмоциональная. В этой опере вообще очень много мощных и красивых хоровых партий.

В теперешней постановке больше страстей, драматизма, столкновения характеров.

Абигайль считается чуть ли не самой опасной вердиевской партией для сопрано: нужно мгновенно переходить от предельно высоких нот к низким, почти меццо-сопрановским, от ярости к тишине.

Анна Нетребко справилась. Когда-то она была юной и звонкой, с лёгким, чистым, серебристым голосом, очень живым и тёплым. Теперь голос потяжелел, загустел, стал драматичнее. Но и верхи сохранились. Поэтому она и жёсткая, властная, и мягкая, лиричная.

По-человечески она мне не слишком симпатична, а её этические и эстетические воззрения далеки от моих. Но отдаю ей должное за эту роль.

Остальные — итальянцы, и они не просто поют ноты. Даже не зная языка, ощущаешь, как ясно звучат фразы, как хорошо они артикулируют, как чётко проговаривают согласные.

Царь Вавилона Набукко — Лука Сальси. Сильный баритон. Убедительный и во власти, и в надломе, и в слабости.

Его дочь Фенена — ВероникаСемиони. Её меццо-сопрано пластично и может быть не только драматичным, но и тёплым, человечным.

Первосвященник иудеев Захария — МикелеПертузи, известный бас. Его голос благороден и глубок, с объёмными нижними нотами.

Племянник царя Иерусалима Исмаил, тенор ФранческоМели, не слишком заметен, но у него в этой опере просто партия скромная.

Прекрасный спектакль. Он красив, в нём много вкуса, а театральность гармонично сочетается с естественностью и новизной.

Послушайте.

~ ~ ~

Ещё одна из моих любимых женских оперных арий — Джильда из «Риголетто», Gualtier Maldè, в трепетном исполнении Марии Каллас.

Она так хороша, чиста, прозрачна, хрупка, что от неё щемит сердце. В ней — лёгкое дыхание девичьей любви, мерцание надежды, мечта о счастье и едва уловимое предчувствие… беды.

Я придала подстрочнику поэтическое звучание и попыталась сохранить интонацию, нежность, наивность и волнующий ритм слов:

Гуальтье Мальде… драгоценное имя,

ты живёшь в моём любящем сердце.

Это ты, дорогое имя, разбудило его,

заставило впервые затрепетать.

Ты всегда будешь напоминать мне

о сладости любви.

Мои желания рвутся к тебе,

ты растворилось в моих мыслях,

и даже мой последний вздох —

предназначен только тебе.

Гуальтье Мальде! Гуальтье Мальде!

Слушала оперу несколько раз, но особенно запомнился спектакль в Музыкальном театре Станиславского и Немировича-Данченко. Мы любили туда ходить — уютное, камерное место, где всегда чувствуешь себя совсем рядом с исполнителями. В голосе певицы звучала такая искренность, нежность и тишина, что её пение трогало сердце.

~ ~ ~

«Summertime» — музыка любви, полуденного зноя, струящегося в солнечных лучах воздуха, дыхания утомлённой летом реки… и надежды.

Джорджу Гершвину, сыну иммигрантов из России, удалось почувствовать и понять живую душу американского Юга. Найти её — в джазовых ритмах, в тягучей блюзовой тоске, в щемящей печали спиричуэлз, в уличной суете и тишине полей — узнать и превратить в чудо.

Медленный, качающийся ритм навевает грусть, успокаивает, обнимает теплом.

Это — колыбельная из оперы «Порги и Бесс», которую мать поёт своему малышу, убаюкивая его:

«Лето, и жить легко, рыба клюёт, и хлопок созрел… твой папа богат, а мама красива. Так что тише, малыш, не плачь…»

Но она — не просто колыбельная. Это — молитва-заклинание о невозможном счастье. Безыскусная и бесконечно глубокая.

Эта музыка в моём «Списке на сон грядущий».

~ ~ ~

Мы знаем немецкого композитора Рихарда Вагнера как творца длинных, эпохальных и брутальных оперных творений. Признаюсь, однажды со мной произошёл курьёзный случай в Венской опере. На бесконечном, почти пятичасовом спектакле «Закат богов» я со стыдом поймала себя на том, что задремала.

А вот «Зигфрид-идиллия» — камерная вещь, написанная в честь рождения сына Зигфрида. Это совсем другое — светлое, нежное, тёплое и трепетное. Послушайте её.

~ ~ ~

В Венской опере давали «Летучего голландца». Посмотрела в стриме. Понравилось. Это ранняя, совсем не монументальная опера Вагнера, самая короткая — всего два часа пятнадцать минут без антракта. Но это уже Вагнер. Он не про «сходить на оперу», а про настоящее погружение. Его музыка непрерывный поток, в ней мало привычных номеров и пауз. Она — море, буря, судьба, рок, тревога, обречённость, но вместе с этим — и свет, и надежда. Слушать её — это напряжение и узнавание себя.

Мне понравились сдержанные декорации, дозированный, говорящий свет, костюмы. Одна деталь, правда, насмешила: кричащий жёлтый «попугайский» галстук у капитана-отца. Похоже, режиссёр хотел показать, что тот не только златолюб, но и пижон.

Очень хороши хоровые вставки: живые, лёгкие девушки-пряхи, сумрачные моряки-призраки.

Сюжет «Летучего голландца», с нынешней точки обзора, морально сомнителен. Скиталец, конечно, страдает, вечно блуждая по морям. Но его не смущает идея спастись через любовь девушки, освободиться от проклятия через её жертву. Героиня — впечатлительная обсессивно-компульсивная особа с суицидальными наклонностями, одержимая мессианской идеей. Впрочем, таковы многие мифы и сказки. Шучу, но в каждой шутке…

Вагнера петь нелегко. У него нет «хитовых» арий, партии эмоциональные, драматичные, непрерывные, не слишком певучие. Часто это наряжённая декламация. Просто красивый сильный голос не спасёт, нужна выучка, выносливость. Весь венский состав специализируется на Вагнере (слово звучит не очень, но это никак не отменяет их мастерства и артистизма). Мне кажется, что все справились.

В главных партиях — южноафриканская певица Эрика Эллоф и поляк Томаш Конечный. Её голос не уходит в громкость, он не только драматичен, но красив и лиричен. Его бас-баритон глубок, с металлом, к тому же певец очень артистичен, на него приятно смотреть.

Послушайте и вы.

~ ~ ~

Второй фортепианный концерт Рахманинова

В нём — сначала знаменитые, сильные, тревожные аккорды… потом постепенно то вспыхивает, то пропадает надежда, перемежаются свет и тень…

Следом — необыкновенно красивая, светлая, поэтичная, текучая, напевная средняя часть.

В ней слышатся и видятся: зелёные леса, бесконечные поля с волнами шелестящих трав, быстро пробегающая по воде лёгкая рябь, шорох ветвей, голоса птиц, порывы ветра, переливы света, солнце, небо, воздух…

В этих звуках — волнение, трепет и тишина.

А дальше — порыв, взлёт и новая жизнь. Сильная, прекрасная, исповедальная музыка о себе и о вечном!

~ ~ ~

«Miserere»Аллегри — музыка XVII века, но она из тех, что будет жить, пока живы мы. Так поют ангелы.

«Miserere mei, Deus» — «Помилуй меня, Боже». Ноты этого «Покаянного псалма Давида» Ватикан больше века держал в секрете: за их копирование грозило отлучение от церкви. Исполняли его лишь дважды в год — в Сикстинской капелле, в Страстную неделю.

Но однажды гениальный мальчик Вольфганг Амадей услышал «Miserere» и дома по памяти записал. Узнав об этом, тогдашний Папа не наказал Моцарта, а, поражённый, наградил его и по слухам снял свой запрет.

Прислушайтесь: один хор выводит простую и ясную мелодию псалма, а второй отвечает эхом. Чистые, кристальной прозрачности и неземной красоты звуки уносятся в небеса, а с ними — и те, кто слушает эти божественно нежные голоса. В сердце — покаяние, на глазах — слёзы.

У Пруста есть о Шопене что-то вроде: «Она научилась ласкать эти длинные, гибкие фразы, изящные, как лебединые шеи». Слово «ласкать» — очень интимное и точное, и в нём бездна смысла. Действительно, любую мелодию, проникающую в твою душу, ты обнимаешь, прижимаешь к груди или нежно держишь в ладонях, вдыхаешь, видишь, ощущаешь, осязаешь, зарываешься лицом в её невыразимую прелесть. Это — разговор. Разговор двоих. Разговор о любви.

~ ~ ~

Если мы услышим «Равель», первое, что подскажет память, — «Болеро».

Оно гениально! Так и закручивает тебя в свою бесконечную, пульсирующую спираль... Ритм задаёт дыхание, повторение гипнотизирует. Новые и новые инструменты вступают в танец-хоровод, звучание обрастает красками, пульс бьётся, накал растёт. И на самом пике все инструменты выдыхаются, гармония ломается, и музыка внезапно обрывается со странным скрежетом. Барабанные палочки, смычки, флейты, гобои, тарелки выпали, зацепились за пюпитры, скользнули вниз... Оркестр, как живое существо, отдал всё и рухнул без сил. Сильно!

Но вот и другое чудо.

Фортепианная пьеса «Игра воды» (Jeux d’eau) — это уже не музыка, а живой голос воды. Пять минут она течёт, струится, искрится, перетекает, переполняет, срывается, падает, распадается на струи, разлетается каплями, растекается, обнимает, затягивает в водоворот, отпускает, поднимает, выносит на поверхность… Нет мелодии, но есть волшебство!

Мне нравится исполнение Святослава Рихтера: у него вода стремительная, нежная, драматичная, дышащая, непредсказуемая. Послушайте её.

~ ~ ~

24-й каприз Паганини — виртуозный скрипичный аттракцион, полный сумасшедших эмоций.

Скрипач пилит, бьёт, щиплет, гладит, терзает струны, вынимает душу из скрипки. Скрипка стонет, плачет, трепещет, млеет, кричит, смеётся. Бешеные, хаотичные звуковые взрывы сменяются хрустальными, замирающими трелями; ленивое, тягучее тепло — ледяным холодом, резкие ноты и рваный, на грани выносимого, темп режут нервы — и вдруг отпускают.

Как играл его сам Паганини, уже не узнать. Современники говорили: женщины падали в обморок, а мужчины осеняли себя крестом. Скрипачи твердили, что сыграть это невозможно.

Паганини, конечно, был виртуозом, но он ещё, говорят, умел подбирать скрипки, которые позволяли ему играть «невозможное». Их было несколько, но самая знаменитая и любимая — «Il Cannone» (Пушка) Гварнери. Я её сфотографировала в Палаццо Турси в Генуе, откуда Паганини был родом. Он завещал свою скрипку городу, её изредка достают из витрины и дают в руки современным виртуозам.

Вот уже двести лет музыканты играют его капризы. Одни — безупречно, точно, с холодной техничностью. Другие — яростно, агрессивно, дьявольски экспрессивно.

Мне ближе Ицхак Перлман. Он не экстремален, но в его исполнении этого безумного музыкального вихря остаётся место для мягкости, ясности и благородства звука.

Отдельное удовольствие — понаблюдать за смычком и руками музыканта. Это что-то невероятное! Фантастика!

~ ~ ~

«Размышление» (Méditation)из оперы «Таис» Жюля Массне — проникновенная, прозрачная мелодия. В ней появляются тревожные всполохи напряжения и тени драматизма, но они вновь смываются спокойной мягкой волной и тонут в тихом ясном свете и акварельной чистоте.

Это музыка души: внутреннее, скрытое вдруг начинает звучать и полниться красками…

Она — о нас с вами, о наших размышлениях, сомнениях и пути к себе.

Послушайте и вы.

~ ~ ~

Посмотрела на стриме Венской оперы«Милосердие Тита» (La clemenza di Tito) Моцарта. Костюмы основных персонажей сразу восхитили — стильные, красивые: золото, платина, бронза, металлик, гофре. Струятся, летят, играют. А вот остальным поначалу была страшно разочарована. Певцы выглядели бледненько, играли в основном лицом и руками. Танцоры бились в конвульсиях. Хор хаотично двигался и неуклюже танцевал в нелепых костюмах, как будто бы натянули то, что попалось под руку. И все босиком.

Давненько я не бывала в Венской опере, ещё с доковидных времён. Смотрю, думаю, всё, конец опере. Да здравствует Тимоти Шаламе!

Но к концу первого акта певцы распелись. Пролились чувства. Голоса потеплели, стали более глубокими и гибкими. Прозвучали совсем неплохие и трогательные дуэты и арии. Такое бывает — все люди. Дальше — больше…

Постановка — настоящий интернационал: режиссёр и драматург — бельгийцы, молодые певцы — из Канады, Германии, ЮжнойАфрики, Италии, Румынии и Бразилии. Получилась не притча о добром правителе, а клубок эмоциональных и телесных переплетений персонажей, их импульсов, терзаний и слабостей.

На сцене — не Древний Рим, а абстракция, где смешалось всё: музыка, пение, танец, видео, инсталляция, перформанс. Что-то в этом есть, но временами через край. Танцоры на заднем плане мелькают, извиваются, иногда к месту, иногда не очень. Отвлекают от музыки и певцов.

Вообще, у Моцарта арии не такие яркие и эффектные, как у итальянцев. Да и написаны на век раньше. Сложные, тонкие, с множеством нюансов. Их трудно петь: оркестр тих, голос обнажён, со всеми неточностями и огрехами. Попробуй спой абсолютно чисто. Фразы длинные — здесь дыхания не хватило, там переход из нижнего регистра в верхний слишком заметен. Если техника несовершенна, это сразу слышно. Говорят, Моцарт — тест для певца.

Кто тест не прошёл, так это южноафриканский певец, исполнявший партию Тита. Не понравился. Голос слабый, плоский, резковатый. Кажется, Моцарт не для него, или, скорее, он не для Моцарта.

~ ~ ~

Это был концерт ко Дню матери. Камерный оркестр Европы (Chamber Orchestra of Europe). Началось со знаменитой «Прощальной симфонии» Гайдна.

Йозеф Гайдн родился в наших краях, а совсем недалеко от меня, в Айзенштадте, стоит замок Эстерхази, где он служил капельмейстером. Там и родилась его симфония. Есть разные версии того, почему музыкантам нужно было достучаться до князя. То ли им не выплачивали зарплату, то ли их слишком долго не отпускали домой к семьям, то ли всё вместе, но Гайдн придумал восхитительно остроумное обращение к господину.

В конце музыканты постепенно уходят, музыка истончается, звучит всё прозрачнее. Сначала — струнные: вторые скрипки, одна за другой, виолончели, контрабасы; потом духовые: гобои, валторны, фаготы… Остаются четыре первые скрипки… три… две. Почти непереносимое одиночество. Звуки проникают в сердце и тают. Тишина. Князь был тронут и расчувствовался.

И слушать эту музыку в том самомзале — особенное наслаждение.

Chamber Orchestra of Europe — необычный оркестр. В нём музыканты из разных стран Европы, у него нет постоянного главного дирижёра и постоянной «домашней» сцены. Состав сравнительно небольшой, поэтому он звучит не монументально, без излишнего пафоса, гибко — инструменты переговариваются между собой или плывут в едином живом, бурном музыкальном потоке.

Оркестр много записывается и получил несколько премий Gramophone и Grammy.

С ним работают ведущие мировые дирижёры, иногда они выступают без дирижёра. И тогда особенно ощущается, что они вместе — совершенный музыкальный инструмент. У нас было именно так. Тон задавала первая скрипка — польская скрипачка Мария Влощовска, энергичная, эмоциональная. В самые пиковые моменты казалось, что она или порвёт струны, или упадёт со стула.

Дальше — Второй концерт Шопена для фортепьяно с оркестром. В нём хрустальные ноты трелей сменялись тревожными, нарастающими волнами звуков, которые снова затихали. Чудесная музыка и прекрасное исполнение! С оркестром играла очень яркая молодая пианистка Ева Геворгян.

После романтического Шопена она совершенно феерически исполнила «Шутку» Баха. Стремительная, вибрирующая правая — и аккомпанирующая ей сильная, летящая левая. Это было что-то особенное и невероятное!

И напоследок — «Шотландская симфония» Мендельсона, полная северной задумчивости, печали, тревоги, драматизма. Но в ней совсем не чувствуется безысходности и тяжести. Музыка дышит, тревога и свет уживаются рядом.

Было замечательно!

~ ~ ~

Слушала «Грёзы любви» Ференца Листа и захотелось побольше узнать об этом ноктюрне. Открылось неожиданное.

Вначале это была песня на слова немецкого поэта «O lieb, so lang du lieben kannst» (О, люби, пока можешь любить). Стихи эти горьки и печальны, они о том, что нужно любить своих близких сегодня, беречь их, прощать им обиды. Злое слово сказать так легко, но им придётся уйти с разбитым сердцем, и ты уже никогда не сможешь перед ними извиниться. Мудро, но совсем не то, о чём люди привыкли грезить под эту музыку.

Так получилось, что, когда Лист переделал песню в пьесу для рояля, трагизм постепенно забылся и осталась красивая, нежная мелодия любви.

Лист — великий венгерский композитор, но он родился в нынешней Австрии, к югу от озера Нойзидльзее, совсем недалеко от наших мест. Звался он Франц, и почти не говорил по-венгерски, его родным языком был немецкий.

Музыку для него открыл отец. Он служил чиновником в замке Эстерхази в Айзенштадте и играл в том самом оркестре, которым когда-то руководил Йозеф Гайдн.

Лист родился виртуозом, его учителем был тот самый КарлЧерни, этюдами которого мучают детей в музыкальных школах. Теории он учился у АнтониоСальери. Кстати, все уроки были совершенно бесплатными. В консерваторию Лист не попал, в Париже его не приняли из-за того, что он иностранец.

Он считался величайшим пианистом своего времени, но оставил концерты и целиком отдался сочинительству. В пятьдесят лет ушёл в монастырь в Риме, хотя монахом в строгом смысле не стал. Писал духовную музыку.

Лист сочувствовал Французской революции, был просветителем. Опекал молодого бунтаря Вагнера, очень ценил Глинку и Бородина за органичное использование народных мотивов. Часто его концерты были благотворительными. Он бесплатно учил молодых пианистов, давал открытые уроки — то, что сейчас называется мастер-классами. И вообще был удивительным человеком, открывшим дверь новому в музыке.

Если интересно, можно посмотреть старый советско-венгерский фильм «Грёзы любви» 1970 года. Довольно традиционный для тех времён, хотя и не без визуальных находок. Но главное в нём — прекрасная музыка. Её исполнил Святослав Рихтер.

А вы знаете, что Рихтер был самоучкой? Азы ему преподал отец, а дальше — самостоятельно. Практиковался в Одессе, потом его взяли в оперный театр. В Москву приехал только в 22 года к знаменитому Нейгаузу, который сразу увидел в нём гения.

Послушайте и посмотрите те самые «Грёзы любви», чудесную, хрупкую, волшебную музыку Листа. Она необычна. Основную мелодию, низкую, тёплую, ведут большие пальцы обеих рук, а остальные плетут вокруг неё изящный венок: скользят по клавиатуре, гладят клавиши, порхают, мечутся, взрываются вихрем.

~ ~ ~

В его музыке живёт и звучит вселенная.

Она соткана из солнечных бликов, морских брызг, света погасших звёзд и волшебных пассажей таинственных миров.

Литовский гений — Микалоюс Константинас Чюрлёнис. Романтик, мечтатель, философ, постигший язык символов. В его картинах скрыта музыка, в его музыке живут образы.

Послушайте море.

Симфоническая поэма «Море».

~ ~ ~

В Венской опере шли «Искатели жемчуга» Бизе. Билетов было не достать, но появилась запись спектакля.

С самого начала он интригует. Симпатичный, весёлый итальянский дирижёр Даньеле Рустиони в чёрном бархатном жакете-стойке и футболке взмахивает руками. Начинается увертюра. Сцена — в красно-багровых тонах. Двор. Громадная обнажённая женщина, напоминающая медицинский скелет. Похоже, это богиня судьбы. Так режиссёр увидел божество Брахму. Во всяком случае, хор произносит именно это имя.

У её ног суетятся граждане, но не ловцы жемчуга, как можно было бы подумать, а красильщики. На них полосатые робы, напоминающие арестантские, и фартуки, живописно забрызганные красками всех цветов. На головах — шапочки с номерами надо лбом. Правда, не вполне арестантские, а более нынешние; вроде банданы.

Они поют, стирают разноцветные куски ткани, вывешивают их сушиться. Всё очень ярко и живо.

Не спрашивайте меня, почему режиссёр принял такое радикальное решение, заменив ловцов на «арестантов». Наверное, хотел подчеркнуть тяжесть, монотонность их труда, их моральную и физическую угнетённость и даже обречённость.

Постепенно большую женщину искусно, с помощью почти незаметных верёвок (долго тренировались, наверное), драпируют в чёрное и водружают ей на голову пышную шляпу.

Появляются главные герои — Зурга и Надир. Один в чёрном костюме и кепочке, другой — в элегантной белой тройке. Начинают вспоминать юность, дружбу, любовь… Один даёт другому закурить. Разволновались ребята, бывает. Струится дым. Я вздрогнула: а как же голос?

Входит священная дева Лейла с важной свитой. Она изящна и загадочна, свита — в ярких балахонах, вычурных колпаках, напоминающих пагоды, и туфлях на огромных платформах, наверное, чтобы быть выше всех остальных. Такое решение — одеть служителей культа во что-то среднее между нарядами артистов балагана и цирка и добавить нотку придворного блеска.

Во втором акте декорации меняются. «Дворец из золота и лазури» (по либретто) преобразуется в торговый молл. Сильно! Мрамор, эскалаторы, манекены, магазины Versace и Gucci. Вот, оказывается, для чего «арестанты» ткани-то красили. Они превратились в служащих и охранников. Свита своих затейливых нарядов не сняла, но вооружилась автоматами.

И Надир переоделся в чёрное, ох, не к добру… Они с Лейлой исполняют чудесный лирический дуэт, расчувствовались и, о ужас, их застукали. Схватили, осудили, постановили казнить. Драматично. Народ негодует: дева предала храм, нарушила клятву… Начальство сдерживает разволновавшихся. Первая цепь — охрана, вторая — вооружённая свита. Верховный жрец: «Если ты нарушила обет — тебя ждёт смерть».

В третьем акте Зурга переживает, не может уснуть, мается всё в том же торговом центре и с горя снова закуривает. Решает помочь другу и деве, хотя и сам её любит. Учиняет поджог в деревне. Пожар показывают на большом экране — Breaking News. Все убегают тушить, спасать женщин и детей.

Влюблённые спасены. Но народ возвращается и понимает, что Зурга предал их. Один из возмущённых красильщиков пристреливает его: «Adieu». Радикально. Зурга погибает не в огне, как ему положено, а от руки разгневанного соплеменника при молчаливом одобрении остальных. Ну не зна-а-аю…

Когда-то слушали «Искателей жемчуга» в Москве, в «Новой Опере», уже после смерти её руководителя Евгения Колобова. Он был удивительным человеком. Ему удалось создать особенный театр — камерный, современный, с хорошими певцами и высоким стилем. Во время спектаклей он обычно стоял в зале, у стены, и на его лице мелькали то волнение, то радость. Мы посмотрели там всё. Без него магия исчезла.

Тот спектакль ставил Роман Виктюк. Сказать, что он нас разочаровал, — будет мало. Он нас раздавил.

Бедняга Надир исполнял свою чудную арию, свисая с антресолей, и голос его временами был полузадушенным.

Лейлу пела Мария Максакова. Она когда-то училась у Монсеррат Кабалье, но это явно не пошло ей на пользу. С обнажённым сильно беременным животом она издавала жуткие звуки, временами напоминавшие визг обезумевшей кошки.

Мы сидели в пятом ряду и вздрагивали. И не мы одни. По позвоночнику бежали ледяные мурашки.

Больше мы в «Новую Оперу» не ходили. Для нас она закончилась.

Здесь были превосходные исполнители, прекрасные, нежнейшие арии и дуэты, сильные, яркие хоровые партии.

Лейла — Кристина Мхитарян из России. У неё необыкновенно красивый и мягкий голос. Лирико-колоратурное сопрано — лёгкое и подвижное, с чистыми, светлыми верхними нотами. Она словно плетёт трепетную, чудесную, соловьиную мелодию, ласкающую и тревожащую. Её дева получилась стильной, живой, чувственной, сильной. Она прекрасна и в любви, и в противостоянии. Публика кричала ей «браво».

Надир — перуанец Хуан Диего Флорес. Он признанный мастер красивого пения — бельканто. У него редкий лирико-колоратурный тенор, звонкий, чистый, гибкий, и ювелирная техника. Хотя в его голосе мне не хватило мягкости.

Очень хороша сцена любви Надира и Лейлы. С чувством меры, с красивой пластикой. Артисты не были статичны, они были страстными и нежными.

Зурга — француз Людовик Тезье — один из ведущих драматических баритонов. Поёт легко, звучно, с идеальной дикцией. Его голос насыщен и глубок.

Нурабад — бас Иво Станчев из Болгарии. Сильный, уверенный, властный.

В общем, немецкий режиссёр ЭрсанМондтаг создал мощное визуально-музыкально-пластическое действо, образное, гротескное, метафоричное, провокативное и очень красивое!

~ ~ ~

Сейчас в сети — изобилие музыкальных альбомов для релаксации, но интернет не всегда под рукой, да и качество связи иногда хромает. Много-много лет назад я составила свой альбом «На сон грядущий». Из более чем ста классических произведений отобрала несколько особенно спокойных и умиротворяющих. Беру их с собой в постель и слушаю по очереди или закольцовываю что-то одно, чего хочется именно сегодня.

Может быть, и вам захочется их послушать, расслабиться и раствориться в предсонных грёзах.

Свиридов — «Метель»

Сен-Санс — «Лебедь»

Рахманинов — «Вариации на тему Паганини»

Чайковский — «Баркарола»

Чайковский — «Осенняя песня»

Мендельсон — «Песня без слов № 40»

Бетховен — «Соната № 5. Adagio molto»

Гершвин — «Summertime»

Шуберт — «Ave Maria»

Шопен — «Прелюдия E-minor»

Дебюсси — «Лунный свет».

Шуман — «Грёзы».

~ ~ ~

Часть 2. Отсветы.

Отсветы

~ ~ ~

К сожалению, алгоритм этой платформы плохо справляется с большим количеством картинок: они исчезают, а добавлять каждую вручную сложно. Текст о живописи без картин теряет смысл.

Полная версия без купюр — на других ресурсах.

~ ~ ~

В Москве мы с мужем часто ходили в Пушкинский — и на выставки, и просто посмотреть на любимые картины: Ван Гога, Шагала, Моне,

Ренуара, Дега, Тулуз-Лотрека.

После любой выставки спускались вниз, чтобы ещё разок взглянуть на фаюмские портреты и работы старых мастеров, особенно Кранаха и Брейгеля.

Я всегда останавливалась у портрета возлюбленной Рафаэля — Форнарины. Просто чтобы постоять несколько минут. Почему-то она меня притягивает своей неправильностью.

Когда-то очень давно моя юная душа откликнулась на строки Николая Заболоцкого:

…что есть красота

И почему её обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?

Каждая встреча с красотой будит в тебе сокровенное, вдохновляет и примиряет с непостоянством жизни. А если сейчас что-то не заходит, стоит попробовать ещё раз и просто дать красоте ещё один шанс.

У нас был секрет, как проникнуть внутрь, если перед входом змеится длиннющая и медленно ползущая очередь. Бывало, стоишь зимой, чувствуешь, что замерзаешь, а конца и края не видно. И выход один — вернее, два: или замёрзнуть насмерть, или развернуться и уйти, так и не попав на вожделенную выставку.

Помня, что «хорошие герои всегда идут в обход», мы именно так и поступали — направлялись прямиком к выходу. Иногда тётушки-гардеробщицы нас просто не замечали, заваленные ворохом одежды. А если замечали, то мы с повинным видом предъявляли продрогшего ребёнка, и сердобольные труженицы шубных нив нас пропускали.

Сомнительный, конечно, трюк, но желание попасть на выставку заглушало голос совести. Каюсь.

~ ~ ~

Такой разный Ван Гог

Ван Гог — моя давняя любовь. Когда я впервые увидела в Пушкинском его картину «Прогулка заключённых», она меня заворожила: этот бесконечный хоровод обречённых людей, запертых в колодце мрачного и тесного тюремного двора, придавленных то ли жизнью, то ли совершёнными преступлениями… Хотелось смотреть и смотреть, и каждый раз, приходя в музей, я шла к картине вновь и вновь.

Ван Гог писал очень много, учился, копировал мастеров, пробовал разные стили, пока не нашёл свой, уникальный, за который его и ценят, – узнаваемый нервный мазок, сильные цвета, необычные пространства.

Очень жалею, что не удалось попасть в Музей Ван Гога в Амстердаме, у нас там было всего полдня и на музей, увы, не хватило времени.

~ ~ ~

Как вы думаете, в какой последовательности Ван Гог писал эти картины?

1890, 1889, 1888, 1887, 1886, 1884

или

1884, 1886, 1887, 1888, 1889, 1890?

(Я расположила их в хронологическом порядке. Так что – второе.)

~ ~ ~

В самом центре Вены, напротив дворца Хофбург, стоят, глядя друг на друга, два монументальных здания. Справа — Естественно-научный музей, слева — Художественно-исторический. Между ними, на троне, восседает почитаемая австрийцами мать Отечества и мать-героиня (у неё было 16 детей) императрица Мария Терезия. Нам — в Художественный (Kunsthistorisches Museum).

Его коллекция огромна: живопись, Египет и Восток, Греция и Рим, декоративное искусство, нумизматика, оружие и доспехи.

Залы, куда я часто возвращаюсь, — это живопись. Мои любимые — работы Рафаэля, Дюрера, Кранаха и Брейгеля.

Там я открыла для себя итальянца Пармиджанино, побывав на его большой выставке. Меня не покидало чувство восхищения прекрасными лицами, загадочно удлинёнными фигурами и ощущением движения на его картинах.

Впервые попав в музей, я узнала с новой стороны Рубенса. До этого я считала его певцом пышной плоти, но увидела его полотна на религиозные темы, и они показались мне прекрасными и вдохновляющими. Кстати, мы были в его доме-музее в бельгийском Антверпене. Интересно и поучительно.

В музее — прекрасно декорированные залы, необыкновенно красивые лестницы, чудесные настенные росписи ГуставаКлимта. В наполненном светом атриуме можно отдохнуть, выпить чашечку кофе с божественно воздушным тортом Кардинальшнитте. Век бы оттуда не уходила!

Это знаменитая драгоценная «Солонка Челлини» из золота и эмали, которую похитили в 2003 году и нашли только через три года после того, как преступник попытался получить выкуп за её возвращение.

~ ~ ~

Пармиджанино — итальянский художник позднего Возрождения, получивший своё прозвище потому, что был уроженцем Пармы. Его картины необычны для того времени, полны движения, воздуха и какой-то особой прелести и поэзии. Его портреты удивительно живы, неформальны — ему непостижимым образом удавалось запечатлеть мгновение, и его герои всегда так естественны, как будто застигнуты врасплох. Мадонны и святые — очень человечны и далеки от традиционных канонов.

«Автопортрет в выпуклом зеркале» (первая из картин) помогает представить, что это был за человек. Он юн, и жизнь ещё не успела оставить на его лице следы сильных переживаний и отголоски моральных компромиссов, но мне почему-то хочется думать, что человек с таким лицом не может оказаться порочным, тем более что умер он молодым.

А ещё мне кажется, что Эль Греко, учившийся в Италии, унаследовал необычные, удлинённые формы; динамичные, беспокойные позы, далёкие от классической красоты лица именно от Пармиджанино, хотя Эль Греко жил поколением позже, и его стиль более драматичен и экспрессивен. Мне приятно представлять, что двух этих так нравящихся мне художников связывали глубокие, потаённые нити.

~ ~ ~

Мы побывали в Доме Рубенса в бельгийском Антверпене. Художник купил его, сохранил богатый бюргерский фасад, а всё остальное перестроил по своему вкусу. Дом остался небольшим и тесноватым, но очень симпатичным, с красивыми интерьерами: тёплыми кожаными тиснёными обоями, гобеленами, изысканной мебелью и картинами. Рубенс сам распланировал сад: там декоративная арка, античные скульптуры — и очень уютно. Милое местечко, украшенное картинами великого художника.

~ ~ ~

Первая картина называется «Святое семейство со святой Елизаветой, святым Иоанном и голубем», вторая — «Отдых на пути в Египет».

Одну написал Пармиджанино, другую — Рубенс.

Выберите правильный порядок.

(Первую картину написал Рубенс, вторую — Пармиджанино.)

~ ~ ~

А это — «Мадонна с младенцем, святым Иоанном и святым Иеронимом», и«Святое семейство под яблоней».

Какая из работ кисти Рубенса?

(Вторая. Первую написал Пармиджанино.)

~ ~ ~

Крестьяне, коровки, лошадки, уточки.

Верхушка стога и нежная, умытая зелень подсвечены выглянувшим солнышком.

Воздух дышит свежестью. Мирно и мило.

Немного небрежный, прозрачный «Пейзаж с радугой».

Как вы думаете, кто написал эту картину?

Рубенс или кто-то другой?

(Рубенс, 1638 год. Да-да, он и пейзажи писал.)

~ ~ ~

Такой некуртуазный Гойя

«Выдающийся испанский художник, один из самых значимых мастеров своего времени, чьё творчество оказало огромное влияние…», «… последний из старых мастеров и первый из новаторов…» — это о Франсиско Гойе. Знаю, согласна. И Фейхтвангера читала и перечитывала.

Он начинал с религиозных сцен, а продолжил как придворный живописец. Противоречивый, страстный, свободолюбивый, наблюдательный, ироничный, саркастичный, мрачный, очень испанский. Его портреты достоверны и неприглажены. Его жанровые сценки свежи и красочны. Но я с ним, увы, не очень резонирую.

Вглядывалась в его картины в Эрмитаже, Лувре, Лондонской Национальной галерее, Мюнхенской Старой пинакотеке — прислушивалась к себе, а душа молчала, ничто не пробуждалось.

Но мне нравятся некоторые его поздние портреты — в них естественная простота, искренность, трогательность. А в поздних картинах — тёмная драматичность и тревожная экспрессия, и они во мне тоже отзываются.

А вот что действительно меня поражает — это его сарказм и сатира. Как же мощно и образно Гойя сумел показать тёмные стороны жизни, насилие, уродство, пороки! Да, образы шокируют. Сцены выглядят пугающими, безысходными и даже жуткими, но они о человеческой природе, и в этом их сила и смысл. Они притягивают и заставляют вглядываться в детали, думать...

Однажды я побывала на выставке «Капричос» в Вене. Утро, пара других посетителей, два совсем небольших зала и галерея наверху... «Капричос» и я…

~ ~ ~

Все три картины написал Гойя или одну из них написал Рубенс?

(Всё — Гойя.)

~ ~ ~

В этом году у нас пропасть фиг — сладких, сизо-коричневых, мягких, сочных. Чистый нектар! Недаром они в раю росли.

Выскочишь утром во двор, протянешь руки — и в них тут же падают эти тёплые, согретые солнышком пузатенькие толстячки.

А почему, интересно, художники и скульпторы выбирали именно фиговые листья, чтобы скрыть то, что не принято показывать?

В Книге Бытия сказано: «И открылись глаза у них обоих, и узнали они, что наги, и сшили смоковные листья, и сделали себе опоясания». Не могут же художники пойти против христианской морали.

Наше дерево вымахало под три метра, разрослось в стороны и перекрыло полтеррасы. Листья — крупные, разлапистые, с ладонь. Так что я вполне понимаю Адама с Евой, которые устыдились и с испугу схватили то, что под руки подвернулось, чтобы прикрыться.

В русском языке «фига» — слово сомнительное. «Фиговый лист» вообще стал нарицательным. В слове «инжир» мне слышится что-то рыночно-сухофруктное и одновременно — неприятно жирное. А вот «смоковница» звучит мягко, изящно, загадочно. Мне сразу представляется тонкая, гибкая, томная греческая красавица в лёгких, полупрозрачных, струящихся одеждах. Пожалуй, пора перекрестить наше дерево: смоковницей. Нежно, утончённо, поэтично.

В Древней Греции нагота никого не смущала — как может шокировать телесное совершенство? Куросы были обнажёнными. Пракситель спокойно ваял то, что дано человеку природой, и даже создал первую нагую женщину — Афродиту. И это было не про чувственность, а про гармонию и чистоту формы.

Микеланджело не стеснялся воспевать красоту тела.

А вот Дюреру и Кранаху Старшему уже деваться было некуда. В Средние века всё стыдливо прикрывали, занавешивали, заворачивали, драпировали — и чем дальше, тем больше...

Интересно, как посмотрит на эту задачку будущее?

Что-то мне подсказывает: жарких сражений будет ещё немало.

~ ~ ~

Микеланджело Буонаротти… Его росписи сводов Сикстинской капеллы — титанически величественны и поражают сказочной яркостью и чистотой красок. А нагие образы «Страшного суда», написанного двадцать пять лет спустя, — настолько сильны и откровенны, что когда-то считались непристойными для столь священного места. Grandioso!

Но я их восприняла скорее как нечто потрясающе-прекрасно-декоративное.

А вот его скульптуры — необыкновенно естественные, человечные, пластичные, прозрачные. Они живут и дышат…

«Давид» для меня стоит отдельно. При всём его совершенстве он — гигант. И поэтому всегда над нами, зрителями. Во Флоренции я, к сожалению, видела только копию на площади, хотя и очень достойную.

«Пьета» в соборе Святого Петра — воплощённая скорбь и страдание матери. Юная, прекрасная, нежная, хрупкая — с поникшим телом сына на коленях… Как жаль, что сейчас к ней нельзя подойти близко, постоять: после покушения она закрыта стеклом.

Но я видела вблизи другие.

В церкви Санта-Мария-сопра-Минерва, что недалеко от Пантеона, стоят две скульптуры «Христа с крестом» — по обе стороны от главного алтаря. Даже если ты ничего не смыслишь в скульптуре — всё равно безошибочно почувствуешь, какую из них создал Микеланджело. Конечно, ту, что слева от алтаря. Она почти живая.

Мы разыскали храм Сан-Пьетро-ин-Винколи, где стоит ещё одна статуя — «Моисея». Очень выразительная, несмотря на рога — трудности перевода древнееврейского текста на латынь. Мне показалось, что у Моисея — лицо самого Микеланджело, со всеми его страстями и внутренней борьбой.

Для удивительного чёрно-бело-полосатого собора в Сиенне он создал несколько скульптур. Самыми глубокими показались мне образы «Святого Павла» и «Святого Петра».

Поразительно трагичны фигуры луврских «Рабов»: «Умирающего», уже не способного сбросить путы, и «Скованного», всё ещё силящегося подняться.

А вот «Мадонна» в церкви Нотр-Дам бельгийского Брюгге — чудо как хороша. Она выглядит немного отрешённой, и это сразу почувствовал её сын — он, похоже, задумал убежать от матери.

Ну и почти родной «Согнутый мальчик» в Эрмитаже, с которого для меня всё и началось, — напряжённый и одновременно трогательно уязвимый.

Конечно, всё это — только мои впечатления от встреч с Микеланджело: моя внутренняя тропинка от торжественного великолепия его фресок — к тихой сокровенности скульптур.

А вот — его стихи в переводе А. М. Эфроса:

Лишь я один, горя, лежу во мгле,

Когда лучи от мира солнце прячет;

Для всех есть отдых, я ж томлюсь, — и плачет

Моя душа, простёрта на земле.

Надменное, сухое сердце — влёк

Меня твой свет: увы, огни лукавы...

Ты вдруг вскипаешь страстью, но забавы

Твои недолговечней, чем цветок.

Уходит время, наша жизнь в свой срок

Должна вкусить губительной отравы;

Нас срезывает серп, хоть мы не травы...

Нестойка красота, непрочна верность,

И каждая питается другой,

Как грешностью твоей — мои невзгоды...

Нас разделять всё те же будут годы.

~ ~ ~

Две скульптуры: «Пьета» и «Мадонна Медичи». Одну создал Микеланджело, другую — его современник и тоже флорентиец Бартоломео Бандинелли, которому, увы, меньше повезло в споре с вечностью. Он мечтал превзойти Микеланджело, а тот относился к сопернику с насмешливым пренебрежением. Время рассудило.

Какую из них изваял Микеланджело?

(Вторую, в 1531 году.)

~ ~ ~

Рафаэль Санти… Гениальный, утончённый, так и оставшийся навсегда молодым. Его картины поражают чистотой красок; своей светлой жизненностью они отличаются от сдержанных, дымчатых, более монохромных работ Леонардо да Винчи.

Приветливый, мягкий, обаятельный, блистательный; любитель светских развлечений, жестокий и капризный в отношениях с женщинами, парадоксальный.

Я видела работы Рафаэля в разных музеях, разглядывала их, поражалась, восхищалась. В Вене, в Музее истории искусств, всегда спешу к его «Мадонне в лугах»: карминово-красный и сапфирово-синий… опущенный взгляд, умиротворение, гармония линий… Каждый раз — откровение!

Опасная «Дама с единорогом» — в Галерее Боргезе в Риме; трагичная «Святая Екатерина Александрийская» и печальная «Мадонна Альдобрандини» — в Национальной галерее в Лондоне. Такие разные — и такие невыразимо прекрасные.

В Эрмитаже — нежная «Мадонна Конестабиле», с прозрачным, будто омытым весенним дождём пейзажем за спиной, и «Мадонна с безбородым Иосифом» — всё, что осталось после распродаж 1930-х годов. Как жаль.

«Святое семейство» в Лувре — поздняя работа, более изощрённая по композиции, но мне она нравится меньше. А вот «Джоанна Арагонская» и «Мадонна с младенцем и Иоанном Крестителем» — необыкновенно хороши.

В Галерее Уффици во Флоренции — мечтательный Рафаэль, от которого трудно оторвать взгляд, и усталый Папа Юлий II: долго разглядывала его мягкую бороду, струящиеся одежды, красную накидку с белым меховым подбоем, уставшие руки в перстнях.

А в Мюнхене, в Старой пинакотеке, — две Мадонны: нежно прижимающая к себе младенца «Мадонна Темпи», задумчивая «Мадонна у занавеса» и пасторальное «Святое семейство Каниджани». Меня особенно трогают более ранние работы Рафаэля, в них — больше света, воздуха, ясности, свежести.

Это те, что я видела. «Сикстинскую Мадонну», увы, нет, но нежно её люблю. Когда я была маленькой девочкой, у наших соседей на стене висела большая репродукция. Она всегда притягивала меня. Мадонна казалась симпатичной, но грустной и далёкой. Меня удивляло: как же она может стоять на облаке? И я подолгу рассматривала её ступни, пытаясь найти ответ. А два ангелочка — такие милые, с цветными крылышками, забавно закатившие глазки — мне страшно нравились.

У «Трёх граций» такие тонкие и печальные лица. Чем-то напоминают о Боттичелли. Но рафаэлевские — сдержанные и спокойные, а у Боттичелли — более непокорные, непредсказуемые.

Интересно, что бы художники сказали друг другу при встрече?

— Мастер, как вам удаётся написать ветер в женских волосах?

— Я его чувствую. Вижу, ты умеешь писать свет. Только не расплещи себя, мальчик.

~ ~ ~

Взгляните на «Мадонну с книгой». Мягкое освещение, милые домашние мелочи. Нежное, кроткое лицо. Вуаль на голове — прозрачная, как паутинка. Изящно и тонко выписанные золотые кружевные венцы-нимбы. Младенец смотрит в глаза матери и кладёт свои ручки на её тёплые руки. А на одной — терновый венец, и гвоздь — в другой: судьба уже начертала то, что с ним произойдёт. Картина полна света, любви и необыкновенно хороша.

Кто её написал: Рафаэль или Боттичелли?

(Боттичелли, 1480 год.)

~ ~ ~

Посмотрите на три мужских портрета. Они принадлежат к разным творческим эпохам и написаны Боттичелли, Рафаэлем и Пармиджанино.

Первый работал во времена Раннего Возрождения, когда художники вспоминали античность, природа становилась живой, лица выглядели достоверными, а фигуры — подвижными.

Рафаэль писал в эпоху Высокого Возрождения. Тогда особенно ценились гармония, ясность, совершенство. Пармиджанино — уже при Позднем Возрождении, когда художники стремились передать эмоцию, напряжённость, загадочность и индивидуальность.

Выберите правильный порядок.

(Пармиджанино, Боттичелли, Рафаэль.)

~ ~ ~

Просто полюбуйтесь нежной, кроткой чистотой «Мадонны Великого Герцога» и вспомните, кто её написал.

(Рафаэль Санти, 1505 год.)

~ ~ ~

Прямо с Пьяцца дель Пополо (Piazza del Popolo) — одной из самых известных площадей Рима — поднимаешься на террасу и попадаешь в огромный парк, окружающий Виллу Боргезе: холм, город внизу до самого горизонта, вековые пинии, сады, лужайки, прекрасные здания, беседки, скульптуры, фонтаны, пруды — и, конечно, знаменитая художественная галерея.

Мне по душе пришлась сельская часть парка — там приятно уединиться, погулять, полюбоваться природой, посидеть, подумать…

В Галерею мы попали только с третьего раза — залы небольшие, посетителей пускают по сеансам, а билеты быстро распродаются. Но оно того стоило!

Такое количество шедевров, собранных в маленьких, уютных и красивых помещениях, мало где ещё можно встретить. Людей немного. Всё рядом. Подходишь, стоишь, разглядываешь, любуешься — и никто не мешает.

Египет, античные статуи, на полу — древние мозаики, на стенах — горельефы, барельефы, росписи, облицовка разноцветным мрамором…

Картины Караваджо, Рафаэля, КранахаСтаршего, Пармиджанино, Беллини, Тициана, Веронезе, Рубенса…

Караваджо, Кранах Старший, Рафаэль.

Пармиджанино, Беллини.

Тициан.

Веронезе, Рубенс.

Несколько залов с великолепными скульптурами Бернини — этого «Микеланджело XVII века» (сама придумала — а ведь неплохо вроде).

Очаровательная полуобнажённая скульптура Полины Бонапарт, сестры Наполеона, в образе лежащей Венеры — в ней совсем нет броской чувственности, только красота, нежность и плавная грация очертаний. Чудо как хороша.

Бернини, Канова.

Всё вместе — архитектура, убранство, живопись и скульптура — создают совершенно особую атмосферу. Если честно — редкой красоты и души место!

~ ~ ~

Ах, как я люблю работы Боттичелли! Если бы было можно, я бы долго не выходила из зала в галерее Уффици, где собрана самая большая коллекция его картин. Бесконечно разглядывала бы тончайшие детали и любовалась прелестным лицом его музы — Симонетты Веспуччи. Она умерла совсем молодой, но её ясные и чистые серо-голубые глаза смотрят на нас и через 500 лет. Возможно, точно так же она смотрела на художника, который, несомненно, был ею очарован. Иначе как бы ему удавалось создавать такие поразительные образы?

Правда, точно не известно, позировала ли она Боттичелли на самом деле — некоторые картины написаны уже после её смерти. Романтическая легенда о художнике и музе, наверняка далека от правды — но она так поэтична, что хочется в неё верить.

Выпуклый лоб, совсем не идеальный нос, немного упрямый подбородок, редкой красоты пшеничные волосы… Как же она хороша! Выглядит нежной и утончённой, но при этом — сильной и независимой. В сериале «Медичи» её доводит до чахотки вздорный и ревнивый муж, заточив в сырое подземелье, — но это, конечно, фантазии.

Её лицо угадывается не только в самых знаменитых картинах — «Рождение Венеры», «Весна» и «Венера и Марс» — но и во многих других, в том числе религиозных.

Боттичелли был мечтателем: не думал о богатстве, не свил гнезда, не вырастил птенцов — и был счастлив тем, что умел писать Красоту. Он завещал похоронить себя рядом с Симонеттой — так и случилось.

Его картины нежны, воздушны, прозрачны, детали прописаны с удивительным изяществом. Наверное, это оттого, что он писал темперой, а не маслом. Они ошеломляют, притягивают и отогревают сердце — так и хочется коснуться их рукой, обвести пальцем мягкий абрис лица, плавные контуры фигуры, завитки летящих по ветру волос… почувствовать ту восторженную теплоту, которую мастер оставил на дереве или холсте.

Кроме Уффици мне посчастливилось увидеть работы Боттичелли ещё и в Лондонской национальной галерее, Лувре, Эрмитаже, в Пушкинском музее в Москве. Репродукции передают их скрытую внутреннюю бесконечность лишь отчасти — но всё же передают.

~ ~ ~

В галерее Альбертина в Вене есть несколько работ Альбрехта Дюрера. Можно до бесконечности стоять около них, изумляться искусству рисунка, разглядывать изящные травинки-былинки, живые искорки света в настороженных глазах зайца, шерстинки на его тёплой спине и будто бы расширяющихся от дыхания боках.

Мне довелось увидеть его картины в мюнхенской Старой Пинакотеке и на большой выставке в Вене. Время было моё любимое — утреннее, народу немного, я была наедине с их утончённой красотой. Его «Автопортрет» — почти живой! «Адам и Ева» — очень естественны и прекрасны. Судьба диптиха была запутанной: он много кочевал по европейским дворцам и музеям, считался неприличным и даже был сослан в тайную комнату, а потом чудом спасся от уничтожения.

~ ~ ~

Загадочная, погружённая в свои мысли Мадонна и младенец, заглядывающий ей в лицо, чтобы убедиться — с ним ли она. Картина с неидеальными пропорциями. Но всё равно она трогает: в ней угадывается тёплое и вечное, взаимное притяжение матери и дитя.

Кто написал эту картину: Дюрер, Пармиджанино или Рубенс?

(Пармиджанино.)

~ ~ ~

Посмотрите на картину «Дева Мария Розария». Как она хороша, сколько в ней тонких и изящных деталей! Как реалистичны лица. Тот, что справа с орденской цепью, — явно император Максимилиан I, такой нос не спутаешь. А где же розы? Цветов и букетов нет. Ведь розарий — это не столько про цветочки, сколько про католические чётки и молитвы, которые читают по этим чёткам. Они называются розариями. Их и раздаёт Дева Мария верующим. Хотя, если приглядеться, то вместо бусин на чётках — маленькие розочки.

Кто автор: Дюрер или Рубенс?

(Картину написал Дюрер в 1506 году.)

~ ~ ~

Первая картина — «Поклонение младенцу», вторая — «Христос среди докторов».

Какую из них написал Альбрехт Дюрер?

(Вторую. Первую написал Иероним Босх.)

~ ~ ~

А это — «Увенчание терновым венцом».

Кто автор: Альбрехт Дюрер или Иероним Босх?

(Босх, 1510 год.)

~ ~ ~

Я лишь любитель, но всегда видела парафразы из Босха в творчестве СальватораДали. Причудливость фигур и форм, мистические мотивы, фантастичность и загадочность — всё очень схоже. Палитра Дали более яркая, но мы же не видели картин Босха сразу после того, как они были написаны. Меня притягивают и завораживают его композиции и образы, и я могу подолгу рассматривать детали, разгадывая загадки, расшифровывая намёки, ища символы и скрытые смыслы. Удивительно, что это было написано пять столетий назад на библейские сюжеты! Ведь они раскрыты с такой потрясающей и временами зашкаливающей фантазией и скрытым эротизмом, что просто не верится.

Моя мысль не оригинальна, но я убеждена, что оборотная сторона гениальности — нередко пограничное состояние психики. Это тот налог, который гений платит природе. Именно поэтому такие творения затрагивают самые глубокие, часто неведомые самому зрителю, читателю или слушателю струны. Они мгновенно поражают в самое сердце, проникают в душу, поселяются там, тревожат, и многие просто не в состоянии этого вынести.

Например, мой муж не мог читать Достоевского, не выдерживал. Я знаю людей, которым так и не удалось заставить себя посмотреть фильм ЭлемаКлимова«Иди и смотри» или прочитать роман ДжонатанаЛиттела«Благоволительницы». У каждого из нас — свой предел, да это, наверное, и к лучшему. Но я отвлеклась.

Оба — и Босх, и Дали — из разряда гениев, со всеми вытекающими.

~ ~ ~

Это картины Иеронима Босха и Сальвадора Дали. Кто из них написал первую, а кто — вторую?

(Первая – Босх, 1515 год. Вторая –Дали, 1939-й.)

~ ~ ~

Побывали на замечательной выставке Рембрандта в Вене. Я видела его картины в Петербурге, Москве, Париже, Лондоне, Мюнхене, Флоренции, Антверпене и всегда отдавала должное его мастерству и драматизму передачи игры света и тени. Мне нравились «Даная», «Флора», «Портрет матери», но его картины порой терялись среди других в крупных галереях из-за своей цветовой сдержанности и скромности. Да, поражали внутренний свет и золото на его полотнах, но не более.

Здесь же собрали картины из музеев всего мира и частных коллекций и сумели полно показать удивительные особенности стиля Рембрандта: оптические иллюзии, игру с пространством, формой, рельефом, оттенками, светом и тенью.

Естественность движенийтела, глубина эмоций и потрясающая прорисовка деталей! Кружева, драгоценности, жемчуг, металлические пряжки переливаются, дышат и буквально рельефно выступают из холста. Это то, что не может передать ни одна репродукция. Так и ощущаешь гладкость и теплоту меха, воздушность и невесомость воротничков. Появляется убеждение, что можно просунуть руку между ожерельем и платьем на картине. Такого волшебства я никогда не видела прежде и не разглядывала, стоя так близко.

Смотришь и понимаешь, как именно художник добивался глубины и живости изображения: не ярким разнообразием красок, а тонкой игрой тёплых и холодных оттенков золотистого, коричневого, серого, почти чёрного. Как же виртуозно он владел кистью — от едва заметных касаний для передачи отблесков света на лицах, на неровностях и трещинках предметов до густых мазков, которыми он скульптурно вылепливал объём (иногда просто используя палец).

Удивительно живые и в чём-то несовершенные лица буквально высвечиваются на «небрежно» написанном тёмном фоне, и ты видишь, как человек словно выходит из полотна навстречу тебе, опираясь руками на раму, в задумчивости смотрит на тебя, положив локти на подоконник, выглядывает из форточки или с тревогой отодвигает рукой полог кровати…

Когда стоишь у такой картины в зале, где совсем немного людей, получаешь впечатление, с которым мало что может сравниться. Эта выставка открыла для меня новые грани мастерства Рембрандта и изменила моё представление о нём.

~ ~ ~

Рембрандт, как и многие другие художники, часто возвращался к библейским сюжетам. Он написал эти две картины — «Святое семейство» и «Возвращение блудного сына» — с разницей в 35 лет.

Какая из двух написана позже?

(Первая написана в 1669, вторая — в 1634.)

~ ~ ~

Рембрандт написал эти два портрета — «Саския с красным цветком» и «Рембрандт в образе пастуха» — в разные годы.

Какой из двух написан раньше?

(Первый написан в 1641, второй — в 1636.)

~ ~ ~

Когда я слушаю удивительную музыку Томазо Альбинони, дышащую тонкой красотой и грустью, вспоминаю наши поездки в Венецию, где он родился и жил. Об чуде Венеции сложно писать, потому что всё уже давно написано и сказано. В её воздухе растворены тонкое, трудно осознаваемое, но явственно осязаемое очарование и особая притягательность, которым невозможно сопротивляться, и поэтому тебя тянет туда снова и снова.

В Галерею Академии с самой большой коллекцией венецианской живописи XIV—XVIII веков туристические группы заходят не часто, а зря. Там прекрасные Беллини, Лотто, Тинторетто, Веронезе, Джорджоне, Тициан. Одни только имена звучат как чудесная мелодия, а уж смотреть на них можно бесконечно…

Беллини, Джорджоне.

Тинторетто.

В хитросплетениях запутанных улочек не сразу отыщешь базилику Санта-Мария-Глориоза-дей-Фрари, где похоронен Тициан и где находится его драматичная алтарная картина «Ассунта». А у Мадонны ДжованниБеллини такое строгое, но прелестное лицо!

Проходили мимо палаццо Скуола Гранде ди Сан-Рокко, зашли — и не пожалели. Там — огромные и мрачноватые, но потрясающие картины Тинторетто. Какая удивительная свобода и современность! В них — движение, мятежность и прыжок сквозь время.

«Распятие», 1565 год.

~ ~ ~

«Святой Иоанн Креститель», 1600 год.

Где родился художник, написавший эту картину: в Италии,

Испании или Греции?

(Это — картина Эль Греко. Он родился на острове Крит.)

~ ~ ~

«Тайная вечеря» — вечный сюжет, к которому обращались великие мастера позднего Возрождения. Одна из картин написана ЯкопоТинторетто, другая — Эль Греко.

Первый — из Венеции и с юности учился на работах великих старших. Бунтарь, он не вписывался в рамки традиции и неустанно искал свой путь, его картины сразу узнаёшь — в них необычайная сила красок и мощь.

Второй родился на Крите, тогда находившемся под властью Венеции, и отправился постигать секреты живописи венецианских мастеров. Со временем он преобразовал изученное в свой собственный яркий и драматичный стиль с необычными удлинёнными фигурами.

На мой непрофессиональный взгляд в них обоих есть что-то общее, может быть, мятежность и стремление прорваться в будущее.

Какую из двух картин написал Тинторетто?

(Первую. Она написана в 1592-1594 и хранится в Венеции.)

~ ~ ~

Хотелось написать привычное «Такой разный Эль Греко», но рука остановилась. Наверное, про него нельзя сказать: «Такой разный». Хотя, конечно, разный, и его поздние, более зрелые работы отличают необыкновенная свобода, выразительность и особый внутренний свет.

Мне посчастливилось увидеть картины Эль Греко во многих музеях: в Петербурге, Лондоне, Париже, Флоренции, Мюнхене. И они всегда находили во мне сильный отклик.

Очень индивидуальный, яркий, неистовый, беспокоящий, немного «потусторонний» и временами как будто небрежный стиль Эль Греко приводил в замешательство его современников. Удлинённые фигуры, очень живые земные лица, переплетающиеся формы, броские краски и свет гипнотизируют. К счастью, нам уже легче принять и понять его картины.

~ ~ ~

А где можно увидеть самую большую коллекцию работ Эль Греко: в Толедо, Мадриде или на Крите?

(В Музее Эль Греко в Толедо, Испания, где он долгие годы жил и работал.)

~ ~ ~

Видите параллели между тремя первыми картинами и тремя следующими? Мне думается, первый заглянул на три века вперёд, и его свободная, раскованная манера, экспрессия, драматизм, выразительность, игра форм, цвета и света вдохновили остальных художников.

Кто автор трёх первых картин: Тинторетто или Эль Греко?

(Конечно, Эль Греко: 1610, 1610, 1595.)

А кто три «ученика», которые уловили, впитали и переработали его идеи и находки?

(Сальвадор Дали, Василий Кандинский и Пабло Пикассо.)

~ ~ ~

Такой разный Дали. Эволюция

Сальвадор Дали — определённо не герой моего романа. Некоторые из его работ мне нравятся, какие-то я готова принять как эксперимент, какие-то внутренне отторгаю. Он представляется мне чрезмерно эксцентричным, эпатажным и гротескным и в творчестве, и в жизни (почитайте книгу«Тайная жизнь Сальвадора Дали, рассказанная им самим»).

В нём есть такой оттенок болезненности, который царапает мою внутреннюю границу допустимого и превышает пределы того, что я могу принять. Особенно я ощущаю это в его картинах с эротическими мотивами. Не во всех, но в некоторых — да, и дело здесь не в откровенности деталей, а в подтексте и том сообщении, которое художник посылает нам.

1918, 1920, 1921, 1923.

Дали, безусловно, интересен, и он, безусловно, гений. Я сделала подборку работ, в которых — и реализм, и импрессионизм, и кубизм, и экспрессионизм, и сюрреализм, и абстракционизм.

1925, 1925, 1926.

1944, 1960, 1967.

Если честно, мне нравятся две поздние (а-ля Кандинский) — «Вселенский собор» и «Неопалимый куст. Исход», хотя больше известны такие, как «Сон, вызванный полётом пчелы вокруг граната». Но это, конечно, дело вкуса.

~ ~ ~

Дело было в Мюнхене. Однажды, пронзительно ясным январским утром, мы с сыном вышли из отеля. Зима сковала город крепким морозом, заботливо и щедро укрыв его снегом. Было невероятно холодно. Морозный воздух пощипывал лицо. Снег звонко хрустел под ногами. Парк дремал под тяжестью огромных сугробов. На улице — ни души. Мы перебежками добрались до музея Василия Кандинского, и нас сразу же согрели яркие краски его картин.

Переходили из зала в зал и отчётливо видели, как художник искал себя, примерял разные стили, дрейфовал от традиционности к языку цвета, потом — формы. Как он пробовал разные подходы и смешивал их в поисках наиболее выразительного сочетания. Всё это рассказывали нам его картины. Такое глубокое, мистическое погружение в мир художника, в многозначность его красок и образов, где разнообразие бесконечно завораживает и приводит к абсолютному пониманию, случается не всегда.

А может быть, тогда я просто поймала волну и почувствовала его тайну…

Так музыкой цвета, поэзией форм,

Обыденной жизни забыв быстротечность,

Художник и зритель ведут разговор,

Пытаясь постичь красоты бесконечность.

Почувствовав смысл сквозь призрачность снов,

Взмах кисти оставил загадку, сомнения.

Гармонией красок, оттенков, тонов

На холст перенёс мимолётность мгновения.

~ ~ ~

Взгляните на рисунок «Мать и дитя». В нём ощущается античность: поза, профиль, причёска, хитон. Но ноги — монументальные, да и руки мощные — такая «коня на скаку остановит». Эта женщина не парит, не порхает: она не просто касается земли, а крепко стоит на ней обеими крепкими ногами и уверенно держит сына сильными, мускулистыми руками. Надёжа и опора! 1922 год. Один из самых известных художников XX века. Многие считают — самый известный.

Чей это рисунок?

(Пабло Пикассо.)

~ ~ ~

Такой разный Пикассо

Была как-то на большой выставке Пабло Пикассо в венской Альбертине и в который раз убедилась, что часть его творчества меня, мягко говоря, не вдохновляет. Прекрасный рисовальщик. Экспериментатор. Человек страстей и парадоксов. Картины «голубого» периода меня завораживают с тех далёких времён, когда я не могла отойти от «Девочки на шаре» на выставке в Пушкинском.

В работах эпохи кубизма могу найти своеобразную декоративную привлекательность. «Герника» — это сильно. Но его «сюр»: все эти женщины— «жертвы вивисекции» со съехавшими набок глазами и конвульсивно изогнутыми, разорванными на части телами — оскорбляют моё представление о прекрасном. Чувствую в этом что-то болезненно-жестокое. Сходное ощущение осталось и после посещения дома-музея Пикассо в Малаге: чем дальше идёшь, тем больше расстраиваешься. А вот «Жаклин с цветами», написанная в 1954 году, чудо как хороша, есть в ней что-то такое… египетское. Да уж, причуды и извивы большого таланта.

~ ~ ~

Любое творение рук человеческих — людей великих или не очень, из мира живописи, литературы, музыки, архитектуры или чего-то более будничного и привычного — вызывает у нас немедленный отклик. Сначала мы бросаем рассеянный взгляд, оцениваем: нравится или не нравится, притягивает или отталкивает, волнует, тревожит или нет. Потом начинаем замечать детали, прислушиваемся к звукам, присматриваемся к цвету, линиям, формам, текстурам, ощущаем запахи, вкусы. Постепенно вступаем в диалог с автором, и между нами начинается сложный танец взаимного узнавания, понимания, проникновения. Протягиваются нити, из которых плетётся прихотливая вязь сотворчества, принимающая нашу душу в свою мягкую, невесомую пену и омывающая её волной щемящего восторга.

При этом совершенно неважно, кем был творец в своей частной жизни, каковы его грехи или несовершенства. Главное — то, что ему удалось разбудить в нас что-то, что продвинуло нас в понимании себя и мира, сделало духовно богаче и позволило ещё раз пройти по упоительно-захватывающему пути поиска и обретения прекрасного даже в обычном.

Но это — до тех пор, пока сквозь полотно, бумагу, камень, микрофон или экран не начинает кричать и вырываться нечто, нам абсолютно чуждое, что мы, может быть, и способны понять, но никак не можем подпустить к себе близко. Внутри всё протестует, тонкая ткань понимания натягивается, трещит, рвётся. Такое бывает.

У меня это случается, когда я смотрю на женские портреты Пикассо. Согласитесь, они гораздо больше говорят о самом художнике, чем о его музах.

Поначалу он видел женщин такими, как на первых двух картинах; затем — такими, как на третьей и четвёртой. А дальше?.. Посмотрите, как трансформировалось его отношение. Увы, эти «чудовища вида ужасного» — порождения его собственного разума.

Да, никто не совершенен. Что тут скажешь.

~ ~ ~

Эти две картины похожи колоритом и трагической скорбью на женских лицах. Они написаны художниками из разных эпох. Первая — «Кающаяся Мария Магдалина» — принадлежит одному из тех, чьи картины были в прошлом квизе. Если не припоминаете, вот подсказка:

(Эль Греко,1578 год.)

Вторая картина называется «Две сестры».

Кто её написал?

(Пикассо, 1902 год.)

~ ~ ~

Такой разный Гоген

К творчеству Поля Гогена я отношусь довольно спокойно. Мне приятно смотреть на его ранние пейзажи и бретонские жанровые сцены. Однако широко популярные таитянские работы меня трогают разве что своей декоративной оригинальностью и смелыми яркими красками. Тропические музы с их грубоватыми, тяжеловесными телами, почти египетской статичностью, охристой кожей и отстранёнными, застывшими лицами не очаровывают меня. Хотя, возможно, ему, с его креольской кровью, было виднее. Я нахожу, что картины его приятеля Ван Гога намного сильнее, экспрессивнее и эмоционально насыщеннее.

Картины написаны с 1883 по 1902 год. Посмотрите, быть может, вы не во всём со мной согласитесь.

~ ~ ~

Эти две картины художник написал в 1889 году.

Кто их написал: Гоген или Ван Гог?

(Гоген. Первая — «Молодая бретонка у моря», вторая — «Волна».)

~ ~ ~

Художники пробуют разные стили, пока не находят свой неповторимый — тот, за который их ценят. Эта картина называется «Композиция — крестьяне». Красивая, охристая, тёплая. А цветы — неожиданно нежные, как у прерафаэлитов. Небесная синева — приглушённая, пыльная. И цвет морской волны в ней проступает там, где небо прижимается к земле. А вдруг там за горизонтом море?

В парне — мощь, в девушке — хрупкость. Но, похоже, им неплохо вместе.

Кто написал эту картину: Гоген или Пикассо?

(Пикассо, в 1906 году.)

~ ~ ~

Немного тепла. Этот знойный «Летний пейзаж» появился в 1902 году. Утомлённое небо. Измученные солнцем холмы. По их склонам скупо разбросаны деревья. Удивительно, как им удаётся оставаться зелёными. Стволы — как скрученные страданием человеческие тела. Красиво и символично.

Кто это: ранний Пикассо или поздний Гоген?

(Картину написал Пикассо.)

~ ~ ~

Как вы думаете, кто написал этого пёстрого гражданина с гитарой?

Ван Гог или Пикассо?

(Картину «Арлекин с гитарой» написал Пикассо в 1916 году.)

~ ~ ~

Первая картина «Белое распятие» написана в 1938 году, а вторая — в 1901-м, и это «Похороны Касагемаса».

Какую из двух картин написал Пабло Пикассо?

(Вторая. Первую написал Марк Шагал.)

~ ~ ~

Такой своеобразный Шагал

Мне очень симпатичны картины Марка Шагала с их мягким, наивным, провинциальным флёром, пронизанным теплом и уютом. Все эти полёты во сне и наяву, милые и трогательные животные с округлыми мордами, которые смотрят на нас такими доверчивыми, мечтательными глазами, что их так и хочется погладить и приласкать!

Шагал создал множество произведений, но его религиозная живопись, иллюстрации, витражи, керамика и потолочные росписи, на мой взгляд, всё же уступают тем искренним, душевным и милым сердцу работам, которыми он так известен.

Подозреваю, что его особый дар видеть красоту в обыденном и по-детски чистая наивность сыграли не последнюю роль в том, что он дожил почти до 100 лет и творил практически до последнего дня.

Картины — в хронологическом порядке с 1911 по 1984 год.

~ ~ ~

Это — «Натюрморт с тремя щенками».

Кто его написал: Поль Гоген, Винсент Ван Гог или Марк Шагал?

(Гоген, 1888 год.)

~ ~ ~

А вот картина «Мать и сын на берегу».

Кто автор: Гоген или Пикассо?

(Пикассо, 1902 год.)

~ ~ ~

А это картина «Среди лилий».

Чья она: Марка Шагала или Поля Гогена?

(Гоген,1893 год.)

Часть 3. Отсветы. Продолжение.

~ ~ ~

Такой обжигающий Мунк

Многие считают творчество Эдварда Мунка переоценённым и не принимают его художественный язык. Я не отношусь к его безусловным поклонникам и никогда бы не повесила в своём доме репродукции его наиболее известных картин — уж слишком они депрессивны. Так и ощущаешь, как из его полотен выплёскиваются обжигающе сильные чувства. В них трепещет пульсирующий нерв боли, тревоги и отчаяния. Его женщин не назовёшь прекрасными, но в его отношении к ним нет ненависти: есть только любовь и неизбывный трагизм.

Его знаменитый «Крик» — обезличенный ужас человека, потерявшегося в опаляющих и удушающих объятиях жизни, одинокого, непонятого и страдающего. Об этом кричат смелые, резкие линии и яркие, контрастные цвета.

Мунк оставил нам свою боль и свою надежду.

~ ~ ~

В каждой паре картин первая написана Эдвардом Мунком, а вторая — одним из трёх других художников.

Попробуйте догадаться, работы каких художников вдохновляли его, когда он писал свои картины.

(Винсент Ван Гог, Поль Гоген, Жорж Сёра,)

~ ~ ~

Как вы думаете, кто написал этот нежный, воздушный портрет? Это знаменитый австрийский художник.

(Густав Климт.)

Такой разный Климт

Да, он писал и такое.

Хотя меня больше привлекают его «золотые» работы — яркие, орнаментальные, чувственные. Но золото родилось не сразу.

На его большой выставке в Венском Бельведере, внука от «Поцелуя» просто отвести было невозможно, стоял и смотрел, как заворожённый!

Теперь он сразу безошибочно узнает работы Климта.

~ ~ ~

Эгон Шиле — ещё один австрийский художник, самый любимый и самый талантливый ученик Густава Климта. Трагически изломанные фигуры на его картинах легко узнать: их любовь отчаянна и мучительна, в их жестах — душевная тревога, одиночество и боль.

Его пейзажи загадочны и пустынны; улицы и дома тихи и безлюдны…

~ ~ ~

Одна из картин написана Винсентом Ван Гогом, другая - Эгоном Шиле.

Какую из двух картин написал Шиле?

(Вторую. «Гавань в Триесте»,1907 год.)

~ ~ ~

Такой непокорный Филонов

Я открыла для себя художника Павла Филонова на рубеже 90-х годов, когда стало позволительно писать о том, что раньше замалчивалось. Его работы поразили меня своими красками, наивной прелестью и удивительным сочетанием буйных оттенков и разбегающихся фрагментов, складывающихся в единое сложное пространство.

Это был художник редкого дарования и внутренней глубины, человек с непростой судьбой, омрачённой сложными отношениями с властью и художественным начальством. Он умер от голода в блокадном Ленинграде.

Под впечатлением от его картин я даже включала их в свои уроки, вместе с репродукциями Босха, и мои студенты с удовольствием фантазировали, вдохновляясь ими.

Меня очень трогают его работы наивного периода и привлекают более поздние в стиле «аналитического реализма», создателем и проповедником которого он был. Ему было интересно искать и отражать скрытую, внутреннюю суть увиденного, проступающую за внешней формой.

Как всегда, картины расположились в хронологическом порядке с 1915 по 1940 год.

~ ~ ~

Первая картина называется «Животные», вторая — «Мандолинист». Их написали Пикассо и Филонов.

Кто какую?

(Первую — Филонов, вторую — Пикассо.)

~ ~ ~

«Счастливая семья». Очень красочная и весёленькая.

Кто написал её: Пикассо или Филонов?

(Картину написал Пикассо в 1917 году.)

~ ~ ~

Полный Шагал!

У каждого из нас своя скорость плетения нитей связи с прекрасным. У одних это получается быстрее, у других — медленнее. В музейных залах мы обычно передвигаемся независимо: сын — точно так же, как раньше и муж — быстрее, у него цепкий взгляд, и он не только всё замечает, но и успевает много прочитать. Я так не умею и иду неспешно. Если взгляд за что-то зацепился, могу долго стоять, пристально рассматривать детали, подходить ближе, отходить дальше, искать выигрышный ракурс или освещение. Невестка тоже двигается медленно, и мы с ней то обгоняем друг друга, то встречаемся, чтобы перекинуться парой слов.

А ведь есть и такие, кто вихрем проносится мимо, фоткает себя, чтобы сразу запостить, не давая себе труда рассмотреть и вникнуть. Их можно встретить в любом музее, на любой выставке: «Тут на днях залетел к Моне Лизе. Чёткая Леди-Бага! Топ!»

Недавно мы все вместе побывали на выставке Марка Шагала.

Большие выставки, где можно увидеть картины из лучших музеев мира и частных коллекций, — редкая возможность и удивительный опыт: походить, постоять, рассмотреть, восхититься красотой, заметить небольшие несовершенства, которые лишь добавляют оттенков и многое говорят о человеческом. Навсегда остаются в памяти впечатления, эмоции, атмосфера. Я очень ясно помню все закоулки залов на всех выставках, где висели поразившие меня полотна. А когда видишь творчество художника в ретроспективе — от самых ранних работ до самых поздних (которые часто сильно отличаются от канонических для него), угадываешь не только его художественные метаморфозы, но и глубоко личные переживания.

Я не люблю читать длинные пояснения и обычно бегло просматриваю вступительный текст, а дальше просто смотрю и совершаю открытия сама — и они оказываются верными. Ведь картины говорят сами.

На выставке внук неожиданно пошёл сам по себе и курсировал между папой, мамой и мной, чтобы убедиться, что все на месте, и он не потерялся. Я его ловила, и когда показывала что-то особенно меня поразившее, он часто говорил: «Бабушка, я это уже разглядел». Когда я подошла к выходу, внук меня дожидался: «А ты видела птицу в очень маленьком зале?»— «В каком маленьком зале? Похоже, я его пропустила.» Тут и мама подоспела, и ребёнок повёл нас назад в очень маленький зал к чудо-птице. К сожалению, фотография не передаёт её огненной яркости и солнечного сияния дерева.

А может быть, высокая скорость это особенность мужского восприятия — они быстрее схватывают общий образ и основные детали. Нам, девочкам, хочется погрузиться в нюансы, почувствовать настроение. Наши мужчины не очень любят проговаривать вслух свои ощущения и предпочитают держать впечатления при себе. Посмотрели, осмыслили — и дело сделано. На обратном пути в машине я спрашивала внука, что ему особенно понравилось и запомнилось, что-то напоминала. Минут через пять ребёнок выдохся и слабо простонал: «Бабушка, я так сильно устал...» Ну да, всё посмотрел, переварил, а тут ещё пристают, расспрашивают… Надо будет как-нибудь при случае вернуться к разговору.

~ ~ ~

До этой выставки я видела вживую только несколько картин Шагала в Пушкинском музее. Здесь же было около ста работ из Метрополитен-музея в Нью-Йорке, музея Тиссен-Борнемисы в Мадриде, Центра Помпиду в Париже, Музея Шагала в Ницце. Некоторые приехали из Финляндии и Японии. Было поразительно много картин из частных коллекций; завидую тем, кто может любоваться такой красотой дома.

Все эти бело-огненные петухи, парящие в небесах, люди и звери тревожат и будоражат. Сломанная, рассыпающаяся перспектива создаёт подвижный мир, где всё живёт по своим собственным странным законам. Причудливо изогнутые тела передают такие чувства и страсти, которые вряд ли можно было бы описать более традиционно. Внук сказал: «Посмотри на него, бабушка. Я бы так не смог». А я подумала: «Потому что ещё не любил». А краски! Они тоже кричат или шепчут...

Рядом висят — кубические «Адам и Ева» и нежная, почти ренуаровская «Лиза у окна». Много религиозных сюжетов — разных, смелых, многослойных — посмотрите на «Песнь песней».

Художник часто рисует цирк. Наверное, так отзывалось в нём его витебское детство, и цирк стал аллегорией жизни: балансирование, полёт, волшебство, падение, смех, грусть. Поразила одна картина из частного собрания, написанная крупными, рельефными мазками. Если подойти поближе, то обнаружишь экспрессивные брызги, зигзаги и вихри, ну прямо в манере Поллока.

Но особенно меня тронули те картины, в которых техника более мягкая, зыбкая и тёплая. По-моему, они отражают зрелую, спокойную мудрость и светлую любовь.

Что-то мне понравилось больше, что-то меньше, но общее ощущение — восторг от общения с Художником!

~ ~ ~

Эти две картины похожи выбором красок, техникой мазка, общим настроением. И написаны они были приблизительно в одни и те же годы, в начале XX века.

Одну написал Василий Кандинский, другую — Марк Шагал.

Угадайте порядок.

(Шагал, Кандинский.)

~ ~ ~

«Опушка леса осенью»,1885 год.

Кажется, что осень хоть и яркая, но какая-то тревожная. Деревья — взъерошенные, небо — неспокойное, переменчивое. Прохладно, в воздухе — запах прелой листвы.

А у дороги сидят… то ли два медведя, то ли два гигантских кота. И прохожий явно этим озадачен.

А может быть, это всего лишь игра моего воображения?

Кто написал эту картину: Ван-Гог или кто-то другой?

(Картину написал Сислей.)

~ ~ ~

Альфред Сислей писал пейзажи, которые не приносили славы и денег. Но его скромные, тонкие, светлые, поэтичные картины очень трогают и умиротворяют.

Природа у него живёт, дышит, полнится воздухом и светом. Ему удавалось поймать движение, настроение и тихую душу места. В его картинах — прозрачность и мимолётность…

Для меня он перекликается с Левитаном. Каждый по-своему чувствовал музыку природы — у них разные партитуры. Сислей писал ощущение, изменчивость, текучесть, порыв; Левитан — мягкую задумчивость, внутренний свет, нежность и печаль. Но оба они говорят с нами об одном — о том, что скрыто внутри.

Я расположила картины в хронологическом порядке: с 1870 по 1895 год.

~ ~ ~

«Весна в Италии»,1890 год.

Всё юное и свежее. Розовое, белое, зелёное, голубое… Прозрачная дымка только что народившейся зелени окутала деревья. Тонкая, белая пыль тихо лежит на дороге, не потревоженная ветром. Всё пробудилось — и нежится в тёплых солнечных объятиях под небом чистейшей синевы.

Светлая, сказочная, немного небрежная красота… Сколько же в ней жизни!

Кто написал эту картину: Левитан или Сислей?

(Левитан.)

~ ~ ~

«Гора Сент-Виктуар и Шато-Нуар», 1906 год.

Мрачные, землисто-жёлтые кубы — на сине-зелёном у подножия «ушастой» горы. И кто только осмелится поселиться в этих стенах?

Кто написал: Пикассо или другой?

(Картину написал Сезанн.)

~ ~ ~

Сезанн, Сислей, Синьяк — три художника на «С», легко запутаться. Но Сезанн среди них особенный.

Сислей — тонкий, созерцательный — навсегда остался импрессионистом; Синьяк отдался языку цвета и магии точек пуантилизма. А Сезанн, неудовлетворённый собой, сложный, противоречивый, пошёл дальше всех. Вроде импрессионист, но не совсем. Он где-то между — и потому именно с него началось новое.

Интеллектуал, любитель математики, латинского и греческого, поэт — Сезанн вечно переживал, что не находит точных средств, чтобы выразить то, что он видит, чувствует и думает.

Он прошёл через романтизм, импрессионизм и даже кубизм. В одних его работах — японская ясность и изящная простота, в других живой разговор красок или мрачная тайна и распадающийся на простые формы непростой мир. Так он посеял зёрна постимпрессионизма, экспрессионизма, кубизма.

Меня больше захватывают его зрелые работы, где ощущаются глубина, движение, дыхание и метания жизни.

И кажется, что Пикассо, Кандинский, Филонов и Шиле вдохновлялись работами Сезанна. Я уловила эту связь. А вы?

~ ~ ~

Картину «Замок Медан» французский художник Поль Сезанн написал в 1880 году. А «Дома в Мурнау» и «Окраина города» появились тремя десятилетиями позже. Первую создал русский художник, а вторую — австрийский. И как же не заметить, что они перефразировали Сезанна?

Угадайте их имена.

(Василий Кандинский и Эгон Шиле.)

~ ~ ~

Как думаете, кто написал эту «Бретонскую деревню под снегом»?

Много тёмного, коричнево-бурого. А снег живой. Рыхлый — как маленькие облачка на земле. Наверное, он уже тает. Повсюду — тёплые отсветы жёлтого. И красный отблеск заката над дальним лесом.

Побродить бы там…

Слышала историю, что после смерти художника её продавали на аукционе и случайно выставили вверх ногами. Назвали как-то вроде «Вид Ниагарского водопада». Но потом разобрались.

Это Гоген, Ван Гог или Сезанн?

(Гоген, 1894)

~ ~ ~

Вспомните картины Сезанна «Пьеро и Арлекин» и «Дон Кихот». А следующие две — «Склонённый арлекин» 1901 года и «Корабли» 1919 года — как мне кажется, перекликаются с ними.

Кто их написал?

(Пикассо и Филонов.)

~ ~ ~

Среди картин, рассказывающих о последних днях жизни Христа, больше других во мне откликаются полотна Николая Ге. Они наполнены такой силой и так невероятно драматичны, что притягивают, заставляют чувствовать и переживать очень глубоко. Как-то давно мы побывали на большой выставке в Москве на Крымском Валу, и его библейские картины нас просто потрясли. Огромные, мрачные — в них столько боли, напряжения, страдания, отчаяния и мощи! Живая обнажённая эмоция, нарисованная красками, облечённая в форму.

Стояли, смотрели... Захотелось попасть в те места, всё увидеть, прочувствовать...

~ ~ ~

Архип Куинджи… Его загадочные, мистические, тёмные пейзажи, пронизанные призрачным сиянием, завораживают и побуждают вглядываться в мерцание света, вслушиваться в его молчание. Берёзовые рощи, наполненные воздухом и солнцем, складчатые снежные горные вершины, дымчатый морской туман и багряные закаты окрашены импрессионизмом — хотя и не классическим, клодо-монеевским. В моём восприятии его полотна перекликаются с картинами Николая Рериха, но в них больше прозрачности, лёгкости, воздушности и глубины. Скорее всего, Куинджи повлиял на стиль Рериха, который пришёл позже.

Не мировой гений, но его чувство цвета и умение передать дыхание и внутреннюю музыку природы меня необыкновенно притягивают.

Первую из этих картин он написал в 1873 году, последнюю — в 1908.

~ ~ ~

«Христос в Гефсиманском саду».

Чья эта картина: Николая Ге или Архипа Куинджи?

(Куинджи, 1901 год.)

~ ~ ~

«Сотворение мира IX», Чюрлёнис, 1906 год.

Услышала это от Кирилла Серебренникова: суть искусства — неопределённость. Абсолютно так. Намёк, недосказанность, дыхание, дрожащая дымка, перемежающиеся полутона, ускользающий смысл, разбегающиеся фрагменты «бессмысленного». Простор: думай, что думается, иди, куда идётся…

А ведь многие как раз этого и сторонятся в книгах, картинах, музыке, кино — неопределённость беспокоит, тревожит, выбивает опору, зовёт туда, где ступить боязно. Хочется понятного: здесь мы — там они, здесь белое — там чёрное, здесь красивое — там безобразное, здесь правда — там ложь, здесь добро — там зло… И хорошо, если «взрослые» объяснят, как всё это различить. Раз — и повесил бирочку, а потом только сдуваешь с неё пыль время от времени. А ещё лучше — вырубить в граните, чтоб уж на века.

А что, если дать себе шанс задуматься, разобраться в инаком, разглядеть, расслышать, проникнуться, почувствовать, постараться понять непостижимое? Сбросить с души пыльные чехлы, открыть, освободить в себе ростки нового, глубокого, неожиданного? Криволинейность затейливее, богаче и интереснее прямолинейности. Не хочется? Лучше в своём, тёплом, привычном?

Попробуем? А вдруг…

Что вы видите на картине? Я это:

в тёмных глубинах что-то ворочается, клубится, обретает форму… что это — человеческие фигуры, пальцы, ладони?.. Они?.. они прорастают, тянутся вверх, расцветают, ветвятся… Абсолютная метафора жизни! Всё связано со всем.

Помнится, в середине 1970-х в Третьяковке была большая выставка Чюрлёниса, литовского гения — художника, композитора, писателя. Мы просто ахнули — загадочный, странный, яркий, завораживающе-непостижимый. Вглядывались. Удивлялись. Восхищались. Раздумывали…

Эта выставка взорвала наше представление о прекрасном: оно расцвело фантастическими цветами, наполнилось диковинными животными, морскими брызгами, солнечными лучами, светом умерших звёзд и зазвучало волшебными звуками.

Как всякий гений, он жил на грани — и умер в тридцать пять в далёком 1911 году. Но как же он современен!

~ ~ ~

Сказка Чюрлёниса

Она о жизни и о нас. В ней — тайна сотворения мира, язык созвездий, ангелы, короли, горы, люди, морские волны, воздух, дыхание и тишина. Всё это покрыто дымкой его мятущихся чувств.

Эти три картины — музыка, написанная кистью.

В них звучит «Соната моря»:

лёгкое, быстрое аллегро,

медленное, задумчивое анданте,

яркий, бурный финал.

Набираешь полную грудь воздуха — и отдаёшься морю.

Рядом — одинокая чайка (по имени Джонатан?).

Ей — вверх, тебе — вниз.

Мимо плывут мерцающие пузырьки-жемчужины.

Тихо опускаешься в темноту глубин — там жизнь…

Но хочется вверх — к двум сияющим маленьким лодочкам с невесомыми якорными цепочками.

Рука (Судьбы? Любви?) бережно поднимает кораблик.

Прыгаешь на него — и скорей туда, к свету.

Вдруг нависают седые гребни волн,

подхватывают, треплют, обдают пеной…

Но в них столько красоты —

жемчужных ожерелий, ласкового солнечного тепла…

Видишь таинственные письмена?

Верится, что они поют: «Жизнь прекрасна».

Я услышала «Сонату моря» так. А вы?

~ ~ ~

В этой картине Чюрлёниса есть что-то босховское или перекликающееся с Сальвадором Дали. Я не о деталях, а о том, что за ними, об ощущениях.

Дали был мальчиком, когда Чюрлёнис умер. Но его картины показывали в Европе, и Дали мог их видеть. Это, конечно, моя фантазия. Но вся эта метафизика-сновидение, язык символов, загадочные пространства и внутренняя музыка роднят их.

Как она называется: «Пляж», «Рай», «Соната песка»?

(«Рай», 1909 год.)

Удивительно, как по-литовски Чюрлёнис увидел рай — янтарное море, жёлтый песок, луговое многоцветье. Сюда спустились ангелы, и им здесь хорошо. А нам туда — по золотой лестнице… Где он, рай, на земле или на небе? А может быть — между?

~ ~ ~

«Большая волна в Канагаве», Кацусика Хокусай, 1832 год.

Море — источник бесконечных метафор. Оно дарит художнику, писателю, музыканту краски, чтобы описать оттенки чувств, придать вкус тонким переживаниям, проявить скрытые ощущения, очертить контуры неясных образов… и неоформившихся мыслей.

В нём всё: наша суть, переменчивость, бури, бризы, мечты, надежды. Оно живое: ласковое и нежное, холодное и безразличное, властное и жестокое. Море может спасти, а может — уничтожить.

Его магия и бесконечность притягивают — и не отпускают. Оно творец и разрушитель. Его неисчерпаемость и поэтичность рождают откровения.

Оно — вселенная!

А японская гравюра — это необычайное изящество, прозрачность, лёгкость, ясность, чистота. Они просты — ничего лишнего, но удивительно точны и выразительны. У сына хорошая коллекция японских гравюр. Надо будет как-нибудь написать о них.

~ ~ ~

Еще одна волна. Явно навеянная предыдущей. Только краски более сдержанные и суровые, чем у «Большой волны в Канагаве». И написана она спустя полвека.

Кто написал эту картину: Ван Гог или Гоген?

(Гоген, 1890 год.)

~ ~ ~

Кажется, что все волны XX века вышли из одной — той самой «Большой волны…», которая вздыбилась в Японии в XIX веке. Эта ранняя картина Франтишека Купки — чешского абстракциониста, символиста и модерниста — акварельно тиха, созерцательна и аллегорична. В этой волне бурлит, копится мощь, но она готова смириться и склониться перед почти эфемерной женской красотой, легко коснуться коленей и со вздохом укатиться назад, унося память о юной прелести.

Как называется картина? Русалочка, Волна

или Встреча?

(Да, картина называется «Волна», 1902 год.)

~ ~ ~

Книга 2025 года — «Палаццо Мадамы. Воображаемый музей Ирины Антоновой».

Лев Данилкин написал о той самой Ирине Александровне Антоновой — легендарной, противоречивой, великой и ужасной. Она прожила почти целый век, проработала в Музее имени Пушкина без малого 70 лет, больше полувека была его директором, и в глазах многих Пушкинский музей стал Антоновским.

Автор придумал необычную форму: он выбрал 38 картин, с которыми пересекалась судьба Ирины Александровны, и связал их с событиями, чертами характера и поворотами эпохи.

Вермеер, Боттичелли, Грундиг, Тициан.

Он рассказывает о картинах не по-искусствоведчески, а по-человечески — живо, тепло, именно так, как я люблю.

Брюллов, Мане, Арп, Рубенс.

Интересно всё: и история «военнопленного искусства» — Сикстинской Мадонны, золота Шлимана, рисунков из голландской коллекции, — и захватывающие перипетии организации выставок (многие я хорошо помню и как будто бы снова побывала там), и сама Антонова — артистичная, дипломатичная, лицемерная, преданная, аморальная, неподкупная и очень советская.

Она была королевой в своём музее и сделала его узнаваемым в мире, но, скорее, Снежной королевой, которая, когда нужно, умела включать обаяние и, вместе с тем, была жёсткой, часто до грубости, с подчинёнными.

Книга написана смело, без излишнего поклонения, но с пониманием и уважением к этой необыкновенной женщине.

Ван Гог, Рафаэль, Караваджо, Суриков.

Закончила читать, и у меня родилась музыкальная фантазия.

У неё был абсолютный слух к искусству, и за это ей можно простить многое. Для неё оно было музыкальным инструментом, которым она владела безупречно, извлекая из него то совершенные, то мятежные мелодии, тонко чувствуя все его возможности и невозможности. В её руках звучало то волнующее, нежное пение скрипки, ведущей партию старых мастеров; то глубокое, бархатистое соло виолончели или нутряной голос контрабаса драматичных художников XIX века; а иногда новаторский, безумный, хаотичный бунт электрогитар XX века.

~ ~ ~

Липпи, Боттичелли, Леонардо, Леонардо.

Рафаэль, Рафаэль, Дюрер.

Кранах Старший, Пармиджанино, Пармиджанино.

Временами я совсем по-детски наивна и доверчива — несмотря на прожитые годы. В этом — моя слабость. И в этом же — сила. Быть может, красота и не спасёт мир. Но вот в чём я нисколько не сомневаюсь — так это в том, что тех, кто готов ей открыться, она непременно сделает лучше.

Настоящая красота не укладывается в лекала. Она всегда индивидуальна — и именно этим притягательна.

Посмотрите на прекрасные женские лица с портретов великих мастеров. От этих, в чём-то несовершенных, но при этом совершенно удивительных ликов невозможно отвести глаз — они завораживают и околдовывают.

Разве их можно сравнить с однообразной, штампованной анимешной красотой, которая подчас окружает нас сегодня?

Чистые женские лики, прекрасные, дивные лица

Смотрят из прошлого, жизни раздвинув границы.

Юности, нежности вашей мгновения чудесные

Кисть удержала, и вы не мелькнули безвестными.

Так же, как мы, вы любили, мечтали, грустили,

Хрупкими, робкими, вздорными, страстными были.

Годы безжалостны, и красота быстротечна,

Ваша пленительность будет свежа бесконечно.

Взгляд ваш потупленный, тихо головки склонённые —

Те, кто вас близко увидел, стоят потрясённые.

Вновь приходя, не дыша, замирают в блаженстве —

Прелесть таится в чарующем несовершенстве.

~ ~ ~

Картина «Поцелуй музы». В ней — тишина, интимность, мягкость. Мне кажется, это одинокий бедный поэт. Сон настиг его за работой, тело расслабленно осело.

Сверху спустилась воздушная, хрупкая муза — полупрозрачная, светлая. Она легко склонилась к нему и нежно поцеловала, подарив вдохновение.

В картине — приглушённость, дымчатость, ясность Возрождения и прерафаэлитский флёр.

Какой это век? Пятнадцатый, шестнадцатый? А может быть девятнадцатый?

Кто написал картину: Боттичелли, Пармиджанино или Сезанн?

(Поль Сезанн, 1860 год.)

~ ~ ~

В старой Генуе есть небольшая улица, а на ней — великолепнейшие палаццо XVI века с фресками и богатым убранством. Когда-то в них жили аристократы, сенаторы и богатые торговцы: они заказывали картины у генуэзских мастеров и собирали коллекции скульптуры, гобеленов, роскошной мебели. Сейчас здесь мэрия, музеи и художественные галереи — идёшь по бесконечным залам и поражаешься всей этой красоте!

На стенах — работы генуэзцев и не только. На наших фотографиях — Липпи, два Строцци, Караваджо, два Веронезе, Ван Дейк, Рубенс. Ван Дейк в Генуе долго жил, работал, писал портреты, и Рубенс там бывал.

Увы, я сомневаюсь по поводу последних двух картин. На первой — младенцы не пухленькие, их тела немного вытянуты; лицо Мадонны мягкое, мечтательное, дымчатое.

Маньеризм, но уже после Пармиджанино, или раннее барокко — ещё до Рубенса?

Христос — интимный, явно не церковный. Тихий, созерцательный. Его страдание — без драмы. Фон тёмный, свет, но не Караваджо, гораздо мягче. Лицо немного дюреровское или фламандское, северное. Не знаю…

Давайте просто полюбуемся ими и пофантазируем.

~ ~ ~

Вот ещё одна неопознанная картина из Генуи. Сюжет, понятно, «Юдифь с головой Олоферна». Много света, но он мягкий, а не контрастный. Фон темноватый, но не мрачный.

Юдифь застыла в задумчивости и лёгком оцепенении, но без сожаления о содеянном, в лице читается решительность.

Старуха очень реалистична и выглядит встревоженной, озабоченной. Одежда и украшения любовно выписаны.

Что это — поздний маньеризм или раннее барокко?

Подумаем.

На смену Высокому Возрождению конца XV — первой трети XVI века — пришёл маньеризм с утончёнными, иногда вытянутыми, часто холодновато-отстранёнными фигурами.

За ним, к XVII веку, зародилось, окрепло и достигло расцвета барокко — контрастное, динамичное, драматичное, эмоциональное, телесное.

Представьте картины двух художников из каждой эпохи — Леонардо и Рафаэля, Пармиджанино и ЭльГреко, Караваджо и Рубенса.

(По моей скромной оценке — барокко.)

~ ~ ~

В Ватикане, в резиденции Папы Римского, почти 60 лет провисела картина «Спаситель», подаренная испанским профессором и писателем с чудным именем Хосе Мария Санчес де Муньяин Хиль. Недавно перед реставрацией её тщательно проверили, и под ней обнаружился другой «Спаситель», кисти великого художника, написанный около 1590–1595 годов.

Кто этот художник?

(Эль Греко)

~ ~ ~

Я шла по лондонской Национальной галерее… Зал XIX века, первая половина, — и вдруг… импрессионизм? Как? Опустила глаза на дату — 1839. «Последний рейс корабля „Отважный“», Уильям Тёрнер.

Потрясло несоответствие: impression и 1839 год. Присела на скамейку. Смотрела. Проверяла свои первые ощущения. Всё так — impression. Почти на полвека раньше! С того момента он забрал моё сердце.

Уильям Тёрнер (1775–1851).

Он начисто отбросил подробную детализацию и пришёл к совершенно новому пейзажу, в котором живут драйв, ощущения и переживания. Он интересовался геологией, пытался понять законы движения воды и воздуха — именно поэтому его картины так поражают. В них — живые силы природы: краски, дрожание света, всплески золота и пламени, драматизм, натиск! Да, его море по-настоящему штормит! Контуры растворяются, форма размывается — почти абстракция в 1830-1840-е. Фантастика!

Публика недоумевала, не понимала его поздних вольностей, отвергала яркие цвета, называла эксцентричным и даже сумасшедшим. В ту пору ценили фотографичность, сладкий сентиментализм и «гармоничную» палитру. Королева Виктория не пожаловала ему рыцарского достоинства, хотя он был академиком Королевской академии.

Тёрнер умер от холеры, и говорят, что его последними словами были: «Солнце есть Бог».

Он ушёл непонятым и открыл дверь импрессионизму.

Его картины, написанные с 1798 по 1845 год.

~ ~ ~

На этих картинах — два старинных английских замка: Norham Castle и Alnwick Castle. Они стоят на границе между Англией и Шотландией с XII века.

Во втором снимали интерьеры Хогвартса и сцены игр на мётлах для «Гарри Поттера».

Как вы думаете, обе картины написал Уильям Тёрнер или одну написал кто-то другой?

(Уильям Тёрнер.)

~ ~ ~

«Утро после потопа».

Всё смыто, превращено в хаос, но в камере-обскуре жизни видны уцелевшие — те, кто выплывает и поднимается из вод. Над ними сидит-парит кто? Создатель? Наблюдатель?

В центре, похоже, змея. Метафора страха, искушения, мудрости или надежды?

Очень мощный образ!

Кто это: Тёрнер или Чюрлёнис?

(Уильям Тёрнер, 1843 год.)

~ ~ ~

Цвет, пустынность и одиночество.

Время замедлилось; пейзаж туманно-призрачен, за спиной — страж.

Скорее закат, чем рассвет. На рассвете — чаще отсветы нежно-розового.

Здесь — густая, тревожная киноварь. Драматизм конца?

Или всё же вязкий красный на фоне утреннего солнечного золота — отражение того пламени, что кипит-извергается изнутри? И новый рассвет принесёт всё то же.

Загадка…

Это — Тёрнер.

А как называется картина: «Изгнанник и солнце» или «Изгнанник и улитка»?

(«Изгнанник и улитка». Нашли её?)

~ ~ ~

Случайно открыла для себя художника Георгия Лапшина. Увидела его «Мимозу в китайской вазе» 1940 года, и она согрела меня своей пушистостью. Покопалась, поискала, посмотрела и поняла, что он — мой художник. Его картины светлы, чисты, тихи, прозрачны и трогают своей ясностью и искренностью. В них живёт дыхание очарованности художника.

Он учился в Строгановке и в Париже, был навсегда полонён импрессионизмом. Вернулся в Москву, много работал, участвовал в выставках, пытался встроиться в послереволюционную художественную жизнь, но в 1922 году уехал из России. Жил в Германии и Италии, а потом осел в Париже. Писал пейзажи, натюрморты, виды Парижа. Был известен, создавал декорации для оперных театров в Европе.

Я влюблена в те же места, что полюбились ему: гуляла по тем же набережным и площадям, стояла на том же песке, смотрела на то же море. Как и его, меня волнуют и притягивают синие купола, снег и опера.

«Венеция», «Париж. Вид на Нотр-Дам. Набережная букинистов», «Рыбацкая лодка на Капри», «Вид на Везувий с площади в Неаполе», «Портрет актрисы» написаны в 1930-е годы.

«Зимний пейзаж с церковью» — в 1920-е.

«Ранняя весна» — в 1945.

~ ~ ~

Дома с красными черепичными крышами на холмах, тихое море, горы вдали. Жарко. Похоже на Францию. Прованс или Лазурный берег?

Старый мост протянул руки-пролёты и шапку нацепил — на башню. Под ним бежит каменистая речка. Дома на берегу теснятся. Италия?

Одну из картин написал Сезанн, другую — Лапшин.

Угадайте, кто какую?

(Первая — Сезанн, вторая — Лапшин, «На берегу реки».)

~ ~ ~

Приехала картина ГеоргияЛапшина, 1930-е годы. Чудесная!

Такая зимняя, серо-голубая, с бежевато-медовым и живым ярко-красным. Очень тёплая, несмотря на снег.

Всем моим понравился этот недавно открытый мной художник, теперь внук говорит: «твой любимый Лапшин». Ну и хорошо: любимый — так любимый. Почему не согласиться, если это повод получить такой замечательный подарок?

Называется «Зимний пейзаж», но, скорее всего, это название придумал какой-нибудь галерист. Вот думаю, как её переназвать. Летом мы провели волшебный день в замке Лакенбах. Не совсем то, но по настроению похоже. В общем, какой-то …бах.

Нашла ей уютное местечко над камином, пришлось переселить маленький, милый сердцу «Пруд» интересного человека — профессионального музыканта и художника-любителя Евгения Любимова, которого мы встретили в 1987-м на развале в Измайлово.

Слева — пастель «Дворик в Мышкине» одного из «Митьков», Дмитрия Дроздецкого: с ним муж подружился во время нашего круиза по Волге и Каме в 2018-м. А справа теперь — Лапшин.

Будем жить вместе и помнить.

~ ~ ~

Ещё сын подарил литографию с картины известного художника.

Яркая, мистическая. Интересно разглядывать.

Звери диковинные скачут-летают.

Центр залила ярость.

Огнедышащие, пернатые, хвостатые, когтистые, хищные надвигаются на притихший город. Ощетинились мечами.

Плывут таинственные знаки, напоминающие иврит, вещают что-то.

Вверху — защитники-охранители: задумчивый, с тревожными глазами, увенчанный короной, щитом прикрылся и замер; а от другого осталось только крыло — он спрятался. Но успел выпустить белоснежный сноп света и поверг супостата, смыл с него злость.

Загадочно, символично, ветхозаветно и, в общем, понятно.

Догадаетесь, чья это картина?

(Конечно, Марка Шагала.)

~ ~ ~

У каждой из наших картин есть история. У одних — поскромнее, у других — более замысловатые и даже захватывающие. Я уже написала почти детективный рассказ о нашей иконе. Теперь — ещё один.

Как-то мы с мужем пошли в небольшую картинную галерею «Пересветов переулок», недалеко от метро «Автозаводская», на выставку андеграунда — лианозовской группы художников Кропивницкого. Меня там совершенно околдовала картина «Кот» Ларисы Зеневич. Очень большая акварель с мягкими, расплывающимися переходами, зыбкая, многозначная, говорящая.

Этот кот так грустно на меня смотрел своими огромными голубыми глазами, трогательно сморщив розовый носик и выпятив губки, что я без конца возвращалась в зал, где он висел, и всё никак не могла уйти с выставки.

И тогда муж набрался смелости, подошёл к смотрительнице, спросил, нельзя ли связаться с художницей, чтобы купить картину. Ей позвонили, она согласилась, скоро заменила картину в зале на другую, а эту подготовила для нас.

Лариса — любимая ученица Кропивницкого и делила с ним одну мастерскую. Глаза разбегались от того, что там висело и стояло, но нам всё это было не по карману — времена перестроечные, 1988 год. Она была так тронута тем, что её эксперимент в технике «с размывами» (пишется «по сырому» — краска наносится на влажную бумагу) нам понравился, что продала картину всего за двести рублей. Это был максимум, что мы могли тогда себе позволить.

«Кот» долго гулял по нашей квартире пока окончательно не пригрелся в спальне. Каждое утро и каждый вечер, лёжа в постели, я на него смотрела. А из-за кошачьей спины за мной подглядывала сама Лариса.

Когда мы вывозили картину в Австрию, эксперт оценил её высоко и поставил в документах цену, которая нас поразила.

Теперь Лариса Зеневич — заслуженный человек, большой мастер, долго работала в мультипликации, в студии Норштейна. Иллюстрировала книги. У неё много международных наград, её выставки устраивались не только в России. Её работы — в музеях Москвы и Минска и в частных коллекциях по всему миру.

Сейчас «Кот»мурлычет над кроватью внука, а я его навещаю, как старого милого друга.

~ ~ ~

Это — ТомасГейнсборо. Видела его картины в разных музеях, но больше всего запомнилась выставка в Пушкинском в 2019-м.

Картин было так много — от ранних пейзажей до поздних портретов — что они не поместились в Белом зале и заполнили ещё и колоннаду. Такие выставки — всегда погружение. Переходишь от картины к картине и видишь, как художник менялся, искал, находил, собирал, оставлял, обретал своё лицо.

И Гейнсборо тоже ушёл от традиционной статичности и парадности к неформальности, лёгкости и даже интимности. Его портреты — лиричные, воздушные, нежные, прозрачные. В них — свет, движение, свобода, очарование, жизнь. Создаётся полное ощущение, будто это акварель, а не масло: мягкие, незаметные переходы, туманная размытость. Не оторвать глаз от деталей, игры света на лицах, волнующихся складок одежды, тонкого, невесомого кружева.

Детишки — совсем не розовощёкие «ангелочки», а задумчивые, нежные, хрупкие создания.

На той выставке я поняла, что Гейнсборо был особенным и не помещался в рамки своего времени. Думаю, он сильно повлиял на тех художников, что пришли позже, уже в XIX веке. В женских лицах с портретов Ренуара я угадываю гейнсборовскую дымку.

Картины — с 1747 по 1785 год.

~ ~ ~

Эти три пейзажа написаны в XVIII веке, но по экспрессии, смелости и драматизму скорее напоминают XIX-ый.

Первый — лёгкий, жёлто-коричневый, солнечный; деревья растворяются в воздухе. Всё словно дышит и колеблется.

Во втором — контраст: низкие, тяжёлые облака, серое море, тёмный берег, задумчивые коровы, маленькие фигурки людей.

Третий — самый напряжённый: скалы, ветер, волны, огромность неба и грозная сила стихии.

Как вы думаете, их написал Гейнсборо или кто-то другой?

(Всё это написал Гейнсборо.)

Гейнсборо — не только автор изящных портретов. В пейзажах он совсем другой. Он писал их ради настроения и говорил, что они были для него способом «кормить душу». В этих картинах — что-то очень личное.

~ ~ ~

Пейзажи Гейнсборо. В них кружевная выпуклость листьев, ветер, небо, свет.

В XVIII веке художник умел писать настроение.

Первая пара картин — реалистичная, вторая — гобеленовая, последняя — люминесцентная.

Он создал их двадцатилетним, сорокалетним и почти шестидесятилетним.

Догадайтесь, когда Гейнсборо написал каждую из этих пар.

40, 20, 60

20, 40, 60

60, 40, 20

(В 20, 40, 60 лет.)

~ ~ ~

Меня всегда притягивают и завораживают плавность и извилистость в природе, ландшафте, архитектуре, интерьере, а угловатость, жёсткость и колючесть настораживают и отпугивают. Но я могу восхититься своеобразием старого, уродливого, кряжистого дерева или властной красотой острых горных пиков. В природе не бывает излишеств — они стачиваются временем. Всё, что в ней есть, имеет смысл и несёт красоту.

Округлость и обтекаемость форм, мягкая криволинейность без излишней вычурности и избыточности — глядя на такое, невольно следуешь глазами по линиям, скользишь по контурам, обводишь взглядом изгибы, завитки и повороты... Это успокаивает и приносит умиротворение.

Именно поэтому мне близок архитектурный стиль модерн и в особенности ар-нуво с его элегантными, гармоничными, текучими формами, подсмотренными у природы.

Приятно смотреть на творения Гауди — я не о соборе Саграда Фамилия (это другое, и мне оно тоже нравится своей изощрённой зыбкостью), а жилые здания в Барселоне и фантазийные постройки в парке Гуэль.

А ещё — на современные здания Захи Хадид, в которых чувствуется не просто архитектурный замысел, но внутренняя, изначальная простота, почти природная естественность и почти ощущаемая динамичность.

~ ~ ~

Расскажу историю иконы, хранящейся в нашей семье. Когда-то её передала мне мама, а ей — её тётушка. Богомольная старушка рассказывала, что спасла икону, вытащив её из разорённой «иродами» церкви. Потемневшая, но, если приглядеться, не слишком суровая, она всегда казалась нам необычной. Муж даже консультировался в отделе икон музея Коломенское — сказали, что она написана на рубеже XIX и XX веков и выдающейся ценности не представляет. Так и стояла она до тех пор, пока мы не решили вывезти её в Австрию к сыну.

Я зарылась в интернет, и мне открылась удивительная история. Оказалось, что это западный образ, который стал русской чудотворной святыней. На иконе — Дева Мария с Младенцем, маленький Иоанн Креститель и Иосиф Обручник, а написана она по мотивам «Мадонны в кресле» не кого-нибудь, а Рафаэля.

По легенде, однажды во время прогулки Рафаэль увидел прекрасную молодую мать с двумя детьми и был совершенно очарован. У него с собой был только карандаш, он схватил чистую крышку с винной бочки, стоявшей неподалёку, и набросал на ней прелестный образ, который потом закончил дома.

В петровское время, в начале XVIII века, одного живописца послали на учёбу в Италию. Оттуда он привёз с собой копию этой Мадонны и оставил её в Москве у настоятеля храма Святой Троицы в Грязех, а тот поместил образ над входом в храм.

Через сорок лет знатная московская дама, у которой случилось три несчастья подряд — оклеветали и отправили в ссылку мужа, отобрали имение в казну, а единственный сын попал в плен во время войны, — услышала во сне голос: «Отыщи икону и помолись перед ней». Она обошла много храмов и монастырей, пока наконец не нашла. После молитвы случились три радости: мужа оправдали, сына освободили из плена, а имение возвратили. В честь этого тройного чуда икона получила название «Три радости», и перед ней молятся о семейном благополучии. В 1929 году храм в Грязех закрыли, и что произошло с образом неизвестно.

При вывозе проводится экспертиза. Эксперт сказала нам, что сохранилось всего несколько списков иконы, сделанных для храмов, но специалистам ничего не было известно о нашем. Он был написан в начале XX века в мастерской Академии художеств Москвы или Петербурга, и она признала икону не просто художественной, а культурной ценностью. А они не подлежат вывозу. Я написала длинное письмо в Министерство культуры, рассказав, что это семейная реликвия, которую мы очень хотим сохранить. К нашему удивлению и радости разрешение на вывоз мы получили. Теперь она — в доме у сына.

~ ~ ~

Петров-Водкин не только купал красных коней, но и фантазировал. В этой его «Фантазии» соединились революционный красный и шагаловский синий. Давайте будем почаще летать на сивках-бурках, вещих каурках, подниматься над повседневным и видеть жизнь, как умеют те, у кого есть крылья.

~ ~ ~