Отзвуки

Предисловие

Я ни о чем не жалею.

Глава 1. Последствия

Дорогой старший брат, говорят: мы ненавидим в других то, что презираем в себе. Вынуждена не согласиться. В нас нет ничего общего, но тебя я ненавижу всем сердцем. Тем не менее мне больше не на кого положиться.

Тело Евы Золовой сожгли утром 17 сентября 1028 года, в Зольном, и в имении стихло настолько, что оно казалось вымершим. Молчали животные, молчали насекомые, молчали листья. В родовом поместье, чьи желтые стены заросли мхом и трещинами, в окнах стоял мрак, занавески не двигались, слуги едва дышали. В умах же дворовых поскрипывали мысли. Служанка, несущая поднос с едой в общую столовую, думала, что хозяйку сожгли понарошку, что вот-вот часы пробьют восемь, и в столовую забежит мальчишка в большой шапке и прокричит о возрождении. Прочие думали также, но часы пробили восемь. Затем девять. Больше никто ни о чем не думал.

В тишине проснулся Аарон Золов, старший брат Евы. Поворчав о глупой горничной, которая забыла его разбудить, он потянулся к колокольчику на тумбочке. Пока он спал, колокольчик исчез; тумбочка же ужалась, почернела, а ножки ее изогнулись, став похожими на копыта горных козлов.

«Я все еще сплю», — подумал Аарон и улегся, закрыв глаза.

Снизу в голову что-то уперлось, будто подушку опоясывал жесткий ремень. На правом боку и на левом ощущение никуда не девалось. Аарон потянулся рукой к одеялу, чтобы укрыться, но не нашел его.

«В Пла…» — открыв глаза, он заметил оранжевые занавески. Подумал бы, что зрение начало подводить, как слух: на днях в ушах поселился писк, который не покидал его во сне и наяву; если бы писк не пропал.

Странностей стало так много, что Аарон нехотя поднялся. Спальня чужая, кровать застелена — всю ночь он лежал поверх одеяла и не замечал этого. На нем был фрак, какой надевают на праздники или в гости.

— Вот Пламя… — произнес чужим голосом. — Я в Зольном.

Подергал за ручку, висевшую над тумбочкой, чтобы призвать горничную, встал перед зеркалом и, цокнув, кинулся в гостиную. В отражении мелькнуло молодое лицо и черные кудри. Волос на голове у Аарона не было давно, он предпочитал носить бакенбарды, переходящие в седую бороду. Когда уходил, задел зеркало. Оно упало; осколки рассыпались вокруг.

Махнул:

«Горничная уберет».

Шаги он услышал издалека: по коридору к нему бежали, но замерли у дверей в покои. Потом кто-то постучался.

— Войдите, — приказал Аарон, сидя на диване.

В гостиную вошла женщина далеко за тридцать, бледная, с осунувшимся лицом, отчего казалась старше; платье же было чистым и ухоженным, волосы не выбивались из чепца; она стояла ровно.

Горничная низко поклонилась и выпрямилась. Ждала приказа.

— Полагаю, я умер, — сказал Аарон.

— Все так-с.

— Возвращение прошло неудачно?

— Да, барин. Ваш ученик… Вы упали после Возвращения. Вас перенесли в покои.

Аарон попытался вспомнить, как умер. Последнее воспоминание заканчивалось в кровати, в его усадьбе; до этого он посетил Еву, до этого почему-то вышел из ее дома, еще ранее зачем-то лег в кровать.

«Еще не проснулся», — объяснил сам себе.

Спросил:

— Что с Евой?

Горничная сжала края передника.

— Хозяйки не стало, — протараторила она.

— Этим вечером ее Возвращение?

— Было вчера. Этим утром вновь умерла. Сожгли ее, барин.

— Бросайте шутить.

Она опустила глаза в пол. Аарон проморгался.

— Как не стало… Как у нее получилось?..

— Барин, вы чего-то желаете?

— … Кофе. Поторопитесь.

Поклонившись, горничная ушла. Он сгорбился, посмотрел перед собой.

— … Как не стало?..

Зашагал по гостиной, забрел в спальню, вышел опять в гостиную. Замер. Сжал кулаки.

«Дура! Как ты могла! — в мыслях кричал на нее. — Сжечь бы твои рукописи! Собрать бы прах и выкинуть в реку! Дура!»

Выдохнув, Аарон упал на диван, закрыл лицо руками.

«Что будет с нами, ты не подумала?»

Горничная вернулась, поставила кружку на столик.

— Пожалуйте-с.

— Известно, что будет дальше?

— Михаил Николаич сказал, что вечером отправят письмо Его Сиятельству.

— Отец приедет через день или два.

Взяв кружку, он вдохнул запах. Аарон не начинал день без кофе; из-за старости у него недоставало сил по утрам. Сейчас в бодрости нуждалось не тело, а воля.

— … М, — простонала горничная.

Он поднял на нее глаза.

— Владимир Алексеич спрашивал, когда можно… проверить вас, барин?

Аарон постучал пальцами по кружке.

«Владимир Алексеевич? — подумал. — О ком речь?»

— С чего бы ему проверять меня?

— Его обязанность-с.

— Я не в духе, — махнул рукой. Горничная развернулась, потянула на себя двери, как Аарон добавил: — И позовите приказчика. Пусть вернет мою трость.

Замерла. Взглянув из-за плеча, она произнесла:

— … Барин, разрешите вольность?

— Что вы хотите?

— Задать один вопрос.

Аарон махнул ей: «задавайте».

— Вы, барин, можете назвать мое имя? — спросила горничная так тихо, что он разобрал со второго раза.

— Имя? Вздор. Вам тоже следует сделать себе кофе. Еще не проснулись.

— Все же прошу вас.

— Имя, — фыркнул он. Затем улыбка исчезла с лица. — … Имя.

Аарон перечислил в уме своих слуг: приказчик, горничная, Мила, Люда, кухарка. Больше, чем было, и кого-то не хватало. Он посмотрел на спину горничной.

«Худая. Точно не кухарка. Все кухарки толстые… Значит… Значит…»

— Глупый вопрос, — цокнул и отвернулся. — Глупый! Какой хозяин забудет имя слуги? А я? Мне не положено.

Горничная кивала, но не говорила.

— Приказываю вам сделать себе кофе, Люда. Не забудьте позвать приказчика.

Она дернулась, поджала плечи, будто пыталась спрятать в них голову.

— … Я… Я позову Михаила Никол…

Выбежала не договорив.

Аарон сидел, вдыхая запах кофе, и гадал, почему горничная так повела себя. Подумал, что позволял многое, вот она и стала развязной; даже не закрыла двери.

«Три плети. Нет, пять, чтобы точно вправить ей мозги».

Остыл кофе. В гостиную вошел мужчина в коричневом халате. Круглолицый, красный, тело его напоминало по форме грушу. Михаил Николаевич жил в соседней губернии; в Зольное приезжал только по особым случаям; Аарон, живший в той же губернии, виделся с ним столь редко, что на каждой встрече Михаил Николаевич выглядел иначе. У него могли быть длинный нос, косые глаза, торчащие уши, но обыденные черты сохранялись. В особенности раздутый живот.

Он встал, приветствуя семейного врача. Михаил Николаевич трижды поцеловал его в щеку, Аарон заулыбался.

— Как самочувствие, мальчик? — говорил семейный врач. — Меня тут позвали. Сказали, срочно. Мол, ты забыл имя этого прекрасного создания.

Михаил Николаевич указал на горничную, которая держалась позади.

— Вы ее простите, Михаил Николаевич. Она потревожила вас в столь… тяжелый день. Ева… Думаю, мою горничную можно понять.

— Разумеется, разумеется. Но спешу заверить, меня никто не тревожил. Я бы навестил тебя в любом случае.

— Желаете кофе? Люда закажет и на вас.

Михаил Николаевич вдруг нахмурился.

— Прости, мальчик, я должен спросить. Как зовут твою горничную?

— Люда. — Аарон взглянул на нее, но горничная пряталась за семейным врачом. — Люда ведь?

— … Мила.

Он откашлялся.

— Значит, Мила. Я еще не до конца проснулся. Прошу меня извинить, Мила.

Мила поклонилась ему.

— Вам не нужно извиняться, барин.

— Милочка, дорогая, — обратился к ней Михаил Николаевич, — оставь нас. Лучше закажи завтраку для хозяина.

Горничная посмотрела на Аарона. Он кивнул. Ушла.

Сидя напротив Аарона, на диване, Михаил Николаевич говорил медленно; руками выписывал округлые фигуры, которые не имели к разговору никакого отношения, но при взгляде на них становилось легко; ромашковый запах его одеколона успокаивал. У Аарона в «гобелене памяти», как называл его семейный врач, нашлись дыры. Он не помнил своих слуг, адрес усадьбы, где жил, вид из окна спальни, расстановку мебели, имена пациентов и то, что случилось за день до приезда в дом Евы, как и день до него, как и до него. Он сомневался, что виной тому потеря памяти; дни его мало чем различались. Пустоты заполнились другими воспоминаниями. За приемом пациента, который происходил вечером в усадьбе Аарона, следовало пробуждение, за ним вечерняя поездка на край губернии, за ней — снова прием того же пациента.

— Все спутано, — заключил Михаил Николаевич. — Все ужасно спутано.

— Это пройдет ведь?

— Тебя обнадежить или сказать правду?

— Обнадежить, конечно.

— Скоро пройдет. Окружи себя знакомыми вещами и людьми. Расспроси слуг, они заполнят пустоты. Хорошо питайся. Я видел подобное однажды. У твоей матери.

— А если не пройдет?

— Давай попробуем опыт. Помнишь ли ты хоть один разговор с сестрой?

— … Нет. — Аарон помнил чувства, с какими покидал сестру. Переступая порог ее дома, он плевал на доски, топтался по траве, громко стучал тростью.

Семейный врач предложил упражнение:

— Закрой глаза и представь тот день, когда умер. Скажи, что видишь?

— Я выхожу из брички…

Он выходит из брички, кричит мужику на козлах, чтобы тот подождал его. Аарон идет через ворота. В окнах свет, на втором этаже бродит тень. В доме он поднимается по лестнице. Заходит к сестре. Ева в будуаре, возле туалетного столика. Начинается спор, они кричат друг на друга.

— О чем вы спорите?

— Не знаю… Не могу вспомнить.

— Что дальше?

Аарон замолчал, но в уме действие продолжилось: сестра идет на него, он пятится. Они доходят до окна. Ева кидается ему на шею, крепко обнимает, шепчет:

— Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе.

Она разворачивается, бежит к туалетному столику… и все.

— Ты вспомнил что-то? — спрашивал Михаил Николаевич.

«Если расскажу, он передаст отцу».

— Ничего. — Аарон взглянул ему в глаза. — Только крики. Потом я проснулся здесь, в Зольном.

Семейный врач вытер платком свой блестящий лоб. Заговорил спокойно, медленно:

— Нам нужно вспомнить, что случилось. Обязательно. Ты точно не помнишь? Хотя бы чувства?

— Ничего, — повторил Аарон. — Ни слов, ни чувств.

— Отец захочет знать, мальчик.

— Знаю. Знаю… Как вспомню, расскажу.

Михаил Николаевич посмотрел на него. Отвел глаза.

— Вы можете не писать отцу? Повременить, пока я не выздоровею?

— Я обязан, мальчик. Лучше готовься к худшему.

После ухода Михаила Николаевича Аарон уселся на диван.

В гостиной, в камине тлели угли. Окна закрыты, тепло стояло в комнатах; стены обиты выцветшими оранжевыми обоями, они будто источали жар, и волнистый узор на них дрожал; мебель обшита красными тканями. Вместе с обоями, убранством, теплом из камина возникало чувство, как внутри печи.

Он вспотел, одернул воротник.

«Как же… — думал. — Я ведь чувствую себя хорошо… Голова не болит. Так почему память подводит меня?»

Открыл окно, впустил сквозняк, выглянул на желтеющий сад.

А между тем в спальне лежали осколки: длинные, прямоугольные, маленькие, такие, что не возьмешь, не поранившись; и больше не было зеркала, только голая фанера и вокруг осколки.

Глава 2. Двухцветная трость

Несмотря на мои чувства, я хочу видеть в тебе человека, которому не все равно на нашу семью.

В своих покоях, в гостиной Аарон сидел на левой половине дивана, как привык. Правую оставлял свободной — для трости. Когда он раздумывал над чем-то, брал ее, опирался, укладывал подбородок на навершие. После этой позы спина болела и едва разгибалась, но так легче думалось. Сейчас хотелось обдумать слова Михаила Николаевича, смерть Евы.

Рука сама потянулась за тростью, но ее на диване не оказалось. Аарон вскочил. Огляделся. Ни у камина, ни у двух кресел, ни за диваном. Трости не было. В спальне — тоже. Вернувшись на диван, он цокнул:

«Вот о какой проверке упоминала Мила».

Из коридора за дверями загрохотала посуда. Горничная толкала перед собой тележку с двумя тарелками, графином и кружкой. Посуда стояла впритык. При движении кружка билась об графин, тарелки друг об друга, графин об тарелки. Среди бессвязных звуков скрипели колеса. Аарон нахмурился, но ничего не сказал.

В его усадьбе — небольшой, с тонкими стенами — если говорили на первом этаже, разговор слышался на чердаке. Слуги знали, что хозяин любил тишину, и ступали по серединам половиц, чтобы не скрипели. Когда разносили еду, на поднос клали свернутую ткань между посудой.

Аарон не удивился тому, что Мила забыла об этом. Без трости, без проверки, без памяти. Какой же он Золов? Самозванец. На месте горничной Аарон бы вел себя так же. Если не хуже.

Мила расставляла перед ним тарелки с нарезанным хлебом и со сливочным маслом. Он придумывал, как бы истязал себя, будь он прислугой. Самой изящной пыткой признал отравление свинцом: каждый день подмешивал бы стружку в еду и напитки, чтобы хозяин слег, стал зависим от него. Мила налила из графина воды. Аарон приподнял кружку, всмотрелся. Свинца не нашел.

Закончив, горничная шагнула в угол гостиной, развернулась к Аарону. Он посмотрел на нее и подумал, чего она ждала. До нее переоделся в серый халат, так что дело не во фраке. Потом заметил нож рядом с тарелками. Зубцы на лезвии казались острыми. Он понял.

«Думает, я как мать. Не удивительно».

— Разрешаю вам откланяться, — произнес Аарон. — Не волнуйтесь, умерщвлять себя не намерен. А если умру, — кивнул на погасший камин, — не сгорю. Этим же вечером будет мое Возвращение.

— … Михаил Николаич наказал присмотреть-с.

— Оставьте это тишам за дверями. Они там?

Мила закивала. Продолжил:

— Вам следует позавтракать, а то вы белы, как снег. Ведь с моей смерти не ели. Словом, сколько мы здесь?

— Прибыли шестнадцатого вроде к полудню.

— Значит, почти сутки. Мы сразу из усадьбы Евы?

— Из усадьбы-с.

— Понятно. Я спрошу вас позже, а теперь идите.

Горничная поклонилась и ушла.

Он отрезал кусок масла, намазал на хлеб. Думал съесть, но отложил — пропал аппетит. Ему вспомнилась мать.

Она заболела годы назад, но Аарон хорошо помнил тот день. Случилось это после Возвращения; хотя Адина Золова вела себя как прежде, она совсем не помнила, кем была. Отец ходил с ней всюду, пересказывал ее жизнь. И она вспомнила. Был полдень, когда Адина вышла на прогулку вместе с горничной; обе спрятались от летнего солнца в беседке, и мать заказала воды.

— Она… Она сказала, что хочет пить, — вспоминала потом горничная.

Когда та вернулась с графином и двумя кружками, Адина кричала и «пыталась снять с себя кожу». Мать увидела горничную и надавила себе на глаза. Подоспевшие лакеи связали ее. Заперли в спальне. Вечером Адина обмякла, замолчала. С тех пор она жила в губернии, в своем доме под присмотром слуг.

Аарон хмыкнул:

«Вздор. Как Михаил Николаевич мог подумать, что я сойду с ума?»

В животе заурчало, позади зашептали на неизвестном языке. Он намазал два куска хлеба — достаточно, чтобы утолить иной голод, — обернул нож в салфетки, отложил на край стола.

«Вздор же».

Аарон пережевывал кусок дважды, проглатывал, запивал водой. Еда была пресной, сухой, будто сделанной из пластилина. Слуги называли это «золовским вкусом». Закончив, Аарон закрыл глаза. В темноте растеклись два пятна: зеленое и красное, задвигались друг на друга, пересеклись, не смешиваясь, а выталкивая другого, очертились красными фигурами людей на зелени. Исчезли. Шепот прекратился.

Золовы не чувствовали вкуса еды; всякая трапеза становилась пыткой, мозг связывал ощущения на языке со знакомыми вещами: мокрой тряпкой, ватой, резиной. После виделись образы — отзвуки, хранящиеся в глазном соке, которым кухарки поливали еду. Откуда брали глазной сок, из чьих глаз готовили, Аарон не думал. Не хотел.

Из-за «золовского вкуса» он недоедал. К шестидесяти годам у него выпадали зубы и волосы, мышцы высыхали. К семидесяти он уменьшался вдвое и начинал выглядеть, как низкая старуха, которая на костях носила кожу как одежду. Аарон закатил рукав халата и взглянул на предплечье. Полное сил, здоровое. До Возвращения у него был ученик Александр. В усадьбе он выполнял работу, какую не могла выполнить Мила: поднимал ящики, чинил провалившиеся половицы, переносил хозяина между комнатами, когда у того не хватало сил.

«Скоро и эти мышцы уйдут», — подумал Аарон.

Горничная вернулась, чтобы забрать посуду. Когда убирала тарелки и заметила недоеденный хлеб, улыбнулась. Аарон же хмыкнул.

«Поняла, что я бы не отравился, даже если бы она подсыпала яду».

Он махнул:

— Зовите приказчика. А лучше скажите, чтобы сразу отдал мою трость.

— Слушаюсь-с.

Владимир Алексеевич был мужчиной с седыми волосами, с очками-пенсне на носу. Он улыбался, смотрел на все полуприкрытыми глазами и казался человеком, готовым выполнить любую просьбу. В руках Владимира были чемодан и трость Аарона.

— Такс, пожаловал с проверочкой. Испытаницем, если позволите, — проговорил приказчик.

Затем опустил чемодан на столик и начал доставать свертки. Их было пять; в каждом пять ручных вещей. Из двадцати пяти предметов три принадлежали Аарону, прочими владели слуги. После Возвращения приказчики испытывали хозяев; обычай жил с первого Возвращения и был развлечением для слуг. Мигом, когда дворовые гадали: вспомнит или не вспомнит?

— Нет нужды в проверке, — махнул Аарон рукой. Владимир остановился. Прищурился. — Склянка, щипцы, исписанный лист. Теперь вы вернете мне трость.

Приказчик зачем-то мотнул головой и развернул свертки.

— Прошу-с, — закончив, он отступил. — Любите же вы шутки, барин. Теперь приступайте.

У Аарона упало сердце. Перед ним лежали: курительная трубка, медальон, пуля, платок, увеличительная линза, молоточек для простукивания коленок, резная фигурка человека, перо, пустая чернильница, осколок чашки или блюдца, фаланга пальца, ржавый ключ, звено цепи, расческа, круглая ручка двери, зеленый камень, шпилька, каблук, спица, ножницы, баночка успокоительного, ложка, скальпель, линейка.

Названных вещей не было. Остальные выглядели одинаково, ни одна не узнавалась.

— Полно вам. Убирайте. Понятно, что я это я, — сказал он.

— Формальность да и только, — согласился приказчик, но не сдвинулся.

— Здесь нет дворни. Убирайте. Скажите прислуге, что барин без труда прошел испытание. Пускай порадуются за меня. И верните уже мою трость.

— Барин, молю, не злитесь на вашего слугу. Обычай есть обычай.

— Чушь. Нет ни зрителей, ни тишей, ни других Золовых. Так ради кого этот фарс?

— Это моя обязанность, барин. Так было до меня, так будет после. — Владимир сложил пальцы в знаке Семьи: домиком, но с обособленными средними. Жест повторял места Золовых за столом на ужине. Отец в середине. Аарон и младший брат справа, указательный и большой пальцы. Мать и сестра слева. — Все ради Семьи.

— Я правильно вас понял: вы не намерены возвратить мне МОЮ трость?

— Намереньице есть, барин. Но обряд соблюсти надобно. Я не достоин вашего гнева-с. Скажу по правде, сам в непонятных чувствах. Не знаю, как и поступить. Вот и делаю, как надобно.

— Вам надобно приказы мои выполнять. Я приказываю: отдайте трость.

Владимир отвел руки и трость за спину. Аарон почувствовал, как краснеет.

— Барин, молю, — говорил приказчик, — хотя бы попыточку. Если… Если вы ошибетесь, так скажем, что не было никакой проверки. Мы приятно поговорили, и вы отослали меня. Пройдете, как полегчает. Тогда отдам.

Аарон сжал челюсти. Он ходил с тростью всюду; не из щегольства, как поступали молодые люди, чтобы впечатлить дам и друзей по клубу. Менялись тела, менялись слуги. Трость оставалась. Ее подарил отец.

— Вы отдадите сегодня, — прошипел Аарон и взглянул на вещи на столе.

Поднял руку над курительной трубкой, проследил за глазами Владимира, но тот смотрел на все предметы. Цокнул.

Вообразил себя с трубкой: он сидел в кресле, протягивал Миле трубку, приказывал набить табаком. Закурил и выдохнул облако дыма. Воображал с остальными, раздумывал, что бы делал, как применял. Запутался. Представил других Золовых. Представил Милу. Владимира. Михаила Николаевича — ему бы подошли докторские инструменты. Аарону тоже, но таких вещей было больше трех. Потом нарисовал в уме комнатку, разложил на полки. На столе. В шкаф, в комод. Часть выбросил. Ничего. Ничего не подходило.

«В Пламя!» — прокричал в мыслях и выбрал те, что приглянулись: молоточек, успокоительное, фигурку.

Владимир захлопал:

— Прекрасно, барин, прекрасно. Пожалуйста, прошу-с. — Протянул трость. Аарон выдохнул, прижал ее к себе и сгорбился. Приказчик убрал вещи в чемодан. — Разрешеньце на откланятся?

— … Да. Да. Идите.

Владимир ушел.

Некоторое время Аарон смотрел перед собой не видя. Затем, обняв трость, он выдохнул весь воздух.

«Моя… Моя!»

Поднялся, оперся на трость. Побрел по гостиной, по углам, обошел спальню. Снова в гостиную, вокруг дивана и кресла. Заходил вдоль стен. Смеялся, хохотал, улыбался так, что болел рот.

Устав, Аарон опустился на диван. Всмотрелся в старую резную трость, покрытую трещинами, темными пятнами; прощупал неровности; понюхал лак, который давно потерял запах. На ней застыл танец белого и черного, цвета то сражались, то текли вместе в причудливом узоре. Смотря на черный цвет, Аарон вспомнил слова Михаил Николаевича:

«Отец захочет знать».

— Самому бы узнать… Как же Ева умерла окончательно?

Взглянул на белый цвет. Сестра многое понимала по-своему; для нее в знаке Семьи срединным был Аарон. Ева говорила о нем:

«Когда пламя слабеет, ты бросаешь бревна. Когда разгорается, тушишь. Ты — мерзость, худший из людей!»

Усмехнулся.

— Какой же я срединный? Теперь я разве что могу наблюдать, как разгорается огонь.

Аарон нахмурился:

«В Пламя! Я обязан вспомнить все. Обязан стать собой. Раз уж я умер в доме сестры, начну с нее».

Глава 3. Приближенная Евы

Знаю, ты будешь проклинать меня за сделанное. Возможно, захочешь уничтожить мое наследие и отпороть моих слуг. Но прошу, позаботься о них. После моей смерти им будет тяжело.

Покои Евы Золовой почти не отличались от его. Та же гостиная, та же спальня, то же убранство. Запахи были другие. У Аарона пахло его одеколоном, в комнатах сестры — старой мебелью и папиросным дымом. Ева не курила; запах тянулся за ее личной горничной.

Ксения Кузнецова — одна из приближенных Евы — сидела на табуретке, возле кровати. Без книги, без папиросы. Она не заметила Аарона и Милу; казалось, приближенная видела только застеленную кровать и углубление, где раньше лежала Ева, и которое ныне Ксения пыталась разгладить.

Вид горничной, что выполняла работу после смерти хозяйки, заворожил Аарона. Он замер на пороге спальни, Мила остановилась за ним. Вместе наблюдали за потугами Ксении.

«Кто-то все же скорбит по ней».

От этой мысли у него сжались челюсти. Аарон постучал тростью об пол, Ксения дернулась, развернулась и, увидев двухцветную трость, поклонилась ему.

— Прошу, прошу, — хрипела она.

Трое перешли в гостиную. Горничные сдвинули кресла перед диваном, на который присел Аарон. Оперся на трость, сгорбился, наклонился вперед. Взглянул на служанок.

Мила сидела ровно, руки удерживала на коленях. Ксения же развалилась в кресле, за что другая горничная посматривала на нее. Ксения была пухлой женщиной средних лет с каштановыми волосами. Кожа ее ухоженнее, чем у прочих служанок, но, казалось, это качество было в ней от природы. Круглые румяные щеки молодили. На платье и переднике виднелись пятна и складки. Чепец пропитался жиром настолько, что истончился, пожелтел.

— Ксения, правильно? — обратился Аарон к приближенной Евы.

— Да, барин, — кивнула Ксения.

Он поморщился от запаха дыма, что исходил от нее. Захотелось открыть окна, но на нем был халат, и Аарон боялся заболеть. В прошлом возрасте даже простуда приковывала к кровати.

Повернулся к Миле.

— Расскажите мне, что случилось в день моей смерти. У меня есть предположение, что я умер из-за пожара.

«Пламя выжигает плесень без остатка», — вспомнилась старинная пословица.

— Все так-с, — сказала Мила.

— То был вечер, — объяснила Ксения. — Я… Я хорошо помню. Откуда вы желаете начать?

— С моего приезда.

Приближенная вдохнула. Выдохнула.

— Был вечер. Вы приехали на тарантасе. Затем тут же бросились в дом… А дальше… Дальше, кажется, вы поднялись на второй этаж, — рассказала она.

— Почему вы сомневаетесь? Мы ведь встретились в передней?

— На улице. Хозяйка выгнала нас. Всех слуг на улицу. Барышня сказала подождать повозку с тяжелыми ящиками. Такое раньше случалось. Хозяйка заказывала много всего разом, а мы выгружали вместе. Как только вы увидели нас, поспешили в дом.

Аарон постучал пальцами по навершию.

— Понятно. Что было дальше?

— Дальше мы поспорили. Я, Федор Алексеевич и Наталья Николаевна. Это приказчик и кухарка. Мы поспорили, что хозяйка заказала. Я предположила, что лекарства и что-нибудь еще докторское. И…

— Все это пусто, — махнул Аарон. — Что было в доме?

Ксения притихла, опустила глаза в пол, вжалась в кресло. Затем открыла рот, ее губы подвигались, но звуков не издали. Она зажмурилась и прошептала:

— Был взрыв.

Он наклонился к ней. Разогнулся — запах отталкивал.

— Дальше? — цокнув, произнес.

— Был взрыв, — повторила Ксения. — Земля так задрожала. В ушах сильно запищало. С неба попадали горящие осколки. Дом… Дом обратился в огромный костер. Пламя, он так страшно горел…

— Все обошлось? — спросила Мила.

— … Простите?

— Ни вы, ни другие слуги не пострадали?

— Нет… Нет, — замотала приближенная головой. — Нет.

— Продолжайте рассказывать, — приказал Аарон. — Что было дальше?

Ксения подняла на него глаза. Губы дрожали. Пальцы сжимали подлокотники кресла.

— Я… Я не могу, барин. Помилуйте, не могу…

Он сказал Миле:

— Расскажите вы.

— Слушаюсь. Прибежали тиши, вытащили вас и хозяйку из дома.

— … Не из дома, — перебила Ксения. — Барин лежал у ворот. Его… выбросило из окна.

Мила откашлялась. Продолжила:

— Затем тиши отрезали головы. У хозяйки… там… почти не было, а у вас более-менее целая. Они приехали к вашей усадьбе, забрали меня и Владимира Алексеевича. После нас привезли в Зольное, где провели Возвращение. Ученики — ваш и барышни — выпили зелья и упали без сознания. Потом их, вернее, вас перенесли в покои. Вы проснулись. Барышня — нет.

— Это все?

— Да-с.

Аарон замолчал. За каждым Золовым следили тиши — тайные охранники, которые служили отцу. Они ступали тихо, не показывались на глаза. Тиши ни за что не позволили бы Еве принести в дом взрывчатку. Как и купить ее.

Аарон обратился к Ксении:

— Расскажите мне о Еве.

— Что вы желаете услышать, барин?

«Все», — подумал, но произнес:

— Каким был обычный день сестры?

— Эм… Барин, боюсь, я не могу ответить.

— Хозяин приказал, — заметила Мила.

— Она… Она просыпалась по-разному. Бывало, шла на прогулку, бывало, сидела дома, бывало, запиралась в кабинете.

— Ева посвящала вас в свои дела? — спросил он.

— Конечно! Хозяйка рассказывала о новых рукописях и задумках. — Ксения улыбнулась. — Барышня просила найти «материалы» и «любопытных людей».

— Она общалась с кем-нибудь подозрительным?

— Со многими. Но не назову их подозрительными. Я видела разных людей, все они по-своему чудные.

— Ева вела себя как обычно?

— Она была доброй и учтивой, барин. Всегда выслушивала меня и других. Она…

— Ева была заносчивой дурой, — не выдержал Аарон. — Никого не слушала, была сама себе на уме. Вы лжете мне, и я не понимаю зачем.

— Не лгу, не смею! — Лицо Ксении побледнело. — Спросите, отвечу правду. Спросите!

— Ева плевала на семью. Напротив, она желала всем нам скорейшей смерти.

— Никак нет! — вскрикнула Ксения. Мила шикнула на нее, но она не остановилась: — Вы не правы. Хозяйка часто разговаривала о семье, раздумывала вслух. Еще она спрашивала у приказчика, не болит ли у него спина. Еще советовал кухарке есть поменьше сладкого. Правда хозяйка все же давала Наталье Николаевне деньги.

Он оперся на спинку дивана, положил трость на колени, взглянул на приближенную. Ксения покраснела и вспотела. Глаза не отводила.

— Ева когда-либо вела себя… необычно?

— Нет.

Аарон вздохнул.

— Пять плетей.

— Б-б-барин? — взвизгнула она.

— Ева вела себя когда-либо необычно?

— Н-нет же!

— Десять плетей.

Ксения стихла. Взгляд дрогнул и опустился. Она обмякла на кресле, стала похожа на себя ранее, когда сидела в спальне Евы и смотрела на застеленную кровать. Образ предстал перед глазами Аарона столь живым, что он замолк. Сжал трость. Невольно вспомнил свое пробуждение: рядом не было ни кресла, ни даже табуретки.

— Довольно, — сказал он, ни к кому не обращаясь, и встал с дивана. Мила поднялась за ним.

У дверей, ведущих в коридор, полуобернулся на Ксению.

— Не спорю, вы провели подле нее годы. Не спорю, Ева, возможно, была с вами мила. Наше же с ней общение не было ни родным, ни дружественным. А ведь люди откровенны именно с врагами. Именно ее уловки, ловушки, оскорбления говорили о ней куда более ваших с ней разговоров. — Он вздохнул, оперся на трость. — Если мои слова не убедили вас, то подумайте над следующим. Ева мертва. Окончательно. Разве ее смерть принесла покой вам, ее приближенным, семье, мне, самой Еве? Нет. Ее смерть ударила по всем нам. И будь Ева жива, будь смерть искусно подстроена, сестра бы смеялась. Радовалась бы страданиям. Ибо это то, чего она желала для своей семьи.

— Вы не правы! — подскочила Ксения и замерла возле него. — Хозяйка бы так не поступила!

Аарон развернулся. Приближенная задыхалась, глядела на него красными глазами.

— Я полностью уверен. Ева готовилась к своей смерти, и вы помогали ей. И ныне скрываете это. Думаю, десяти плетей будет все же…

— Она писала Матери письма! Она спрашивала ее слуг о том, как матушка чувствовала себя! Она ходила в гости к Младшему. Спрашивала об Отце! О его делах! А вы? Вы-то что делали все это время?

«Сохранял весь этот хрустальный замок в целости», — подумал он. Произнес:

— Вы сказали достаточно. Пятнадцать…

— Ничего! — вскинула Ксения руки. — Ничего… Хозяйка в шутку называла вас хранителем Семьи. Шутила о вашей непосильной ноше. Ведь Вы, именно ВЫ, удерживаете на своих плечах мир и покой Семьи!

— Прошу, хватит, — вмешалась Мила.

— Нет, я скажу! Раз уж мне вынесли пятнадцать плетей за веру в хозяйку, я оправдаю наказание. Выскажу все! Вы, — ткнула Ксения пальцем в Аарона, — отвратительны! Верно вы сказали про откровенность с врагами. Ваша ложь, ваша гордость, ваша трусость по отношению к хозяйке говорила о вас больше всего. И хоть я не слышала ни единого вашего спора. Я уверена! Если бы вы прислушались к ней, хотя бы выслушали ее! Она бы не…

Аарон не понял, что случилось далее. Ксения рухнула, Мила подбежала и опустилась над ней, приближенная Евы приподнялась, держась за левую щеку, и от края губ потекла вниз кровь. Его рука болела, дрожала. Мила зачем-то смотрела на нее.

— Мне жаль… — начал Аарон, сжав кулак и спрятав за спину. — … Что скорбь так ослепила вас. Я искренне желаю вам покоя и тишины.

Развернулся. Вышел из комнат сестры в коридор. Он бежал так быстро, что, моргнув, уже стоял в своей гостиной. Лицом к дивану и окнам, спиной к дверям. Задыхался. Ему хотелось упасть на диван, но сдвинуться не мог — ноги одеревенели.

— Барин? — сказали позади. Развернулся. За ним стояла Мила. Горничная смотрела вбок, не на него. — Скоро полдень… Желаете пообедать?

Выдохнул. Замотал головой.

— Разрешите откланяться-с?

— Стойте! — приказал Аарон. Он никогда не бил слуг. Ни своих, ни дворовых. — Думаю, вы удивлены моим поведением. — Он никогда не рассказывал своим приближенным о происходящем между Золовыми. — В семье уже долгое время идет тихая война. Ева жаждет… Жаждала разрушить семью. Жаждала, чтобы я, отец, мать, брат… Сестра делала все, чтобы приблизить нашу смерть. Эта ее выходка — очередная попытка. Отчаянная, но попытка. Я говорил про войну, и так уж вышло, что она не закончится, пока одна из сторон не разрушит или подавит другую. Поймите, страшна не сама война, сколько последствия за ней последующие. Мы перестанем быть семьей. Поэтому я делал все, дабы этого не произошло. Я желал, чтобы война затихла на как можно дольше. А потом Ева умерла… Поэтому я обязан вспомнить, что произошло в тот день. Мне нужно это!.. Ради семьи.

Он замолчал, ощутив, как холодная волна окатила его с головы до ног. Глаза сами закрылись, дыхание выровнялось, потянуло в кровать.

Мила не отвечала. Стала неподвижной. Ожидая, Аарон мысленно возвратился к словам Ксении. О том, что делала Ева. Сестра писала больной матери.

«Зачем писать тому, кто никогда не ответит?»

— Барин… — заговорила горничная. — Мне заказывать обед?

— Нет. Я не в духе.

— … Надобно ли рассказать о наказании для Ксении?

— Девочка скорбит по хозяйке. Пускай скорбит.

Мила ушла; он вернулся к размышлениям. Если Ева писала матери, то письма просматривались тишами.

«Знают тиши, знает отец, — подумалось. — Дождусь и спрошу его».

Аарон шагнул в спальню. Его клонило в сон.

Глава 4. Прачка

В особенности будь добр с Ксенией. Она добрая и нежная девочка. Приободри ее и присмотри за ней. Не дай другим сломить ее. Я прошу многого, но сделай ее своей горничной.

Больше всего в девичьей спальне Ксению ужасало ведро. Не голые серые стены, не то, что в комнате не было мебели помимо сундуков, не то, что служанки спали на полу и на этих сундуках. А ржавое, полное вмятин, любимое тараканами ведро. Оно стояло в углу девичьей; в него служанки справляли ночную нужду. Хотя Ксения спала в противоположном углу, но гулкий металлический звук, казалось, раздавался над ухом. Бывало, она просыпалась посреди ночи, считала секунды, пока не упадет последняя капля, и молилась, чтобы у ведра стояла лишь одна служанка.

В усадьбе Дочери — так Еву Золову называли дворовые в Зольном — у Ксении была своя спальня. Скромная и небольшая: кровать с комодом стояли почти в упор так, что дверцы открывались не полностью. Окна выходили на мощеную дорогу, по которой ходили люди и проезжали брички. Ксения любила наблюдать за ними, придумывала прохожим истории: зачем и куда они шли, и рассказывала хозяйке.

Утром девичья оживала; слышались шуршания одежды, разговоры, скрип и грохот сундуков. Это утро было другим. Служанки смотрели на Ксению, на синяк на щеке, оставленный Старшим. Она отвернулась, желала вновь стать незаметной, но взгляды чувствовались на спине. Не жалостливые, какими одаривали ее вчера, а хмурые и презрительные.

«Плохой знак», — подумала Ксения.

Горничная отряхнула пыль с платья и передника. Поправила выбившиеся из пучка волосы, которые щекотали лоб. Осмотрела себя, принюхалась и сочла верхнюю одежду пригодной. Но ту, что под низом, следовало отдать прачкам: нижняя юбка пахла соленным потом, а от запаха подмышников и панталон у Ксении краснели щеки.

Дверь девичьей открылась. Все замолчали и повернулись, Ксения подняла глаза, но увидела спины и затылки. Через них донесся твердый шершавый голос, который произнес два слова; какая-то служанка прокричала: «здесь!» Голос произнес другие два слова, и другая служанка воскликнула ему: «здесь!»

Ксения зажмурилась, вдавила голову в плечи. Ночью ей приснился сон, в котором этот голос змеился, пробирался через толпу к ней. Она бежала, пряталась среди служанок, но голос ударял в спину. Полз по шее вверх, заползал в рот и заставлял выдать себя. Прокричать: «здесь!» Те два слова, которые она не хотела услышать, были ее именем и фамилией.

Вдруг голос хлестнул Ксению. Горничная дернулась, приоткрыла глаза, проверяя: не спит ли до сих пор? Стегнул второй раз. Она выпрямилась, помяла передник, сомкнула зубы, чтобы язык не выдал ее.

«Может… сделаться больной?» — пришла мысль.

Третий удар застал врасплох. Ксения вдохнула и против воли прошептала:

— Здесь.

«Лишь бы не услышали!»

Услышали. Две служанки перед ней обернулись, нахмурились, разошлись. Соседние заметили и тоже разошлись. Вскоре на нее смотрели все, и появилась широкая дорожка к хозяйке голоса — пожилой женщине в сером платье, темные волосы которой собирались в пучок. Она смотрела полуприкрытыми глазами, и от дыхания родинка подергивалась на шее.

— Здесь, — тише повторила Ксения, но женщина услышала и кивнула.

Она обратилась ко всем:

— К нам едут Отец и Младший сын. Позже приедет Мать. — Женщина перевела взгляд вбок. — Галина Анатольевна, на вас стирка простыней, скатертей, салфеток. Всего, чем накрывают столы. А также надобно приготовить белые одежды перед Прощанием.

Служанки молчали. Она хлопнула в ладоши, прокричала:

— За работу! Ксения Владимировна, за мной.

Развернулась к двери. Ксения последовала за ней. Вместе пошли по коридору, прочь от девичьей.

— Меня зовут Анастасия. Я старшая горничная, — представилась женщина и продолжила: — Расскажите, какие у вас были обязанности.

— Уборка, покупка продуктов. Иногда Дочь отправляла меня с личными поручениями.

— Расскажите о них.

— Покупка книг в магазине на конце улицы. Отправка посылок. Сопровождение во время прогулки… Дочь очень любила гулять.

— Как у вас с готовкой?

— Готовкой занималась кухарка.

Старшая горничная остановилась, повернулась к ней и осмотрела с головы до башмаков.

— У вас есть что-то кроме этого?

— … Сгорело-с. Мерки сняли, но как долго ждать не сказали.

— Все вам выдадут, но не обещаю, что по размеру.

— Кем я теперь буду?

Анастасия взглянула на синяк; Ксения прикрыла его рукой.

— Прачкой. Так как сюда спешат хозяева, — сложила пальцы в знаке Семьи, — нужны лишние руки для стирки.

Ксения переступила с ноги на ногу.

— Уверена, вы сможете использовать меня намного лучшим образом. Нежели обычной прачкой.

Старшая горничная лишь улыбнулась.

Из поместья Ксения вышла в валенках, соскальзывающих с ног, и узком кожухе, под которым было серое платье, давящее в груди и талии, с желтоватым передником. Вместо белого чепца волосы удерживал платок, завязанный на затылке. Одежду взяли из корзинки на стирку; она пахла потом и кожным жиром. Ксения дышала редко и морщилась после вдоха. К спине прижималась корзина, полная грязного белья, которое белой горой поднималось над головой, — она оглядывалась, не выпало что по дороге. Помимо этого, ей всучили две корзинки в руки.

Вытоптанная тропинка углублялась в Зольное и вела к деревянной избушке с косой крышей. Из трубы валил дым. Внутри воздух был водянистый и горячий; окна мутные. На полу стояли корзины с бельем, у стены между котлами ходила женщина с оголенными до плеч толстыми руками.

— Тихого утра, — окликнула Ксения. — Мне сказали, что я теперь у вас. Я — Ксения Кузнецова.

— Бывшая приближенная, — фыркнула женщина. — Вот уж не думала увидеть такое. Вываливай все на пол. И налей себе водицы, бывшая. Знаешь где?

— Из реки?

— Резачки, да. Раз знаешь, пшла!

Резачкой звалась река, что делила Зольное надвое. Узкая, обжатая каменистыми берегами река текла недалеко от избушки. У реки Ксения заметила молодую прачку, которая прыгала по серединам полусгнивших досок, что подступали к реке. Подол платья был поднят выше коленок. Девушка зашла в воду, зачерпнула ведром, вернулась на берег по доскам. Потом обулась и пошла к избушке.

Ксения повторила за ней, но в холодной воде свело ногу. Горничная застонала, зашипела. Вышла на берег. Не по доскам — боялась упасть — а по камням, сдирая кожу.

В избушке ей дали щетку и корыто. Приказали оттирать с ночных рубашек пятна.

— Где у вас мыло? — спросила Ксения.

— Собралась искупаться? — фыркнула женщина, наматывая на весло одежду из котла.

— Для стирки. Мыло лучше чистит.

— Вот еще! — махнула она, и другие прачки тихо засмеялись. — Одежда лежала в щелочи всю ночь.

— В городе все стирают мылом.

— Слушай сюда. — Лицо женщина покраснело. — Стирали щелочью до меня. Будут стирать после. Закрыла рот и за работу.

Ксения пыталась оттереть желтое пятно на рубашке. У нее распухли пальцы, и кожа потрескалась. Пятно побледнело, но не исчезло. Женщина, которую звали Галина Анатольевна, но младшие прачки называли ее мамой-прачкой, посоветовала «справить нужду». Ксения подумала, что над ней подшучивали, но другие прачки отходили в угол, где стоял горшок.

К вечеру она вышла с корзиной белой одежды к Резачке. Руки тряслись, когда она держала под водой скатерти; онемевшие пальцы почти не двигались, поэтому она насаживала белье на них, как на крючки, чтобы течение не унесло. Другие прачки — четверка девушек — не разговаривали с ней. Выжимала скатерти сама. Сворачивала в рулон, выбирала один край, выдавливала влагу, двигалась вдоль, пока не достигала другого края. Вывешивала перед домиком только после кивка Галины Анатольевны. Мама-прачка то находила пятнышко, то белье оказывалось слишком «вохкое», то рубашка недостаточно пахла крахмалом.

Когда работала закончилась, и Галина Анатольевна заперла избушку, Ксения села на лавке перед рекой. Волосы, как и платок, мокрые; руки красные и пухлые настолько, что она прятала их в карманы кожуха. Глаза закрывались сами, и казалось, что завтра не наступит.

«А ведь вечером река особенно цепка», — думала она.

Представляла, как течение уносит ее от поместья, от избушки, от Зольного. Как от холода каменеют руки и ноги, как тело тяжелеет, погружается глубже, глубже.

— Как вы? — спросил знакомый голос.

Ксения открыла глаза и увидела Милу. Горничная Старшего стояла сбоку от скамейки.

— Думаю, пойти любоваться речкой, когда стемнеет, — заявила Ксения.

Мила хмыкнула, но не улыбнулась.

— Ночью лучше любоваться небом. В поместье. С крыши, а не из окна. Чтобы наверняка.

— Неужели? — удивилась Ксения.

— Я так слышала, — пожала плечами горничная.

— Где вы спите? Я не видела вас в девичьей.

— В семейном домике.

— Вы замужем?

Мила показала ладонь. Тонкий ожог опоясывал безымянный палец.

— На ком? — спросила Ксения.

— На садовнике. Вы его не знаете.

— Когда вы успели?

— До становления приближенной.

— Понятно, — выдохнула Ксения.

— А вы?

— Я? Я не замужем, да и не думаю, что кто-то выйдет за меня. — Она дотронулась до синяка и шикнула от боли. — Я не уберегла одного Золова, а другой…

— Давно вы были у портрета?

— Кажется, в четырнадцать. Перед поездкой. Я попросила Дочь быть благосклонной ко мне. И она была. Была… — шмыгнула. — Она… больше не будет помнить.

— Возможно, Дочь простит вас, если сходите к портрету.

— С чего бы? Вы бы простили?

— Я не Золова.

В родовом поместье находилась комната, где дворовые молились на Золовых. Здесь всегда было чисто и пахло щелочью. На стене за толстым стеклом висел семейный портрет. С него на слуг смотрело пятеро Золовых: в середине стояли Отец в сером мундире и Мать с желтым платком на шее, Старший щеголял двухцветной тростью справа, Младший в картузе рядом с братом, и слева от родителей Дочь с розовой ленточкой на запястье.

Ксения зашла Молебную и осмотрелась. Перед портретом на полу сидело пятеро дворовых, вытягивали перед собой руки, сложенные в знаке Семьи. Ее не замечали. Она прошла в конец комнаты, села на колени, закрыла глаза.

Молила Отца о покое. Мать — о силе, чтобы пережить трудности. Просила у Старшего терпения. У Младшего попросила о доброте слуг. Ксения не просила ничего у Дочери, не молила — извинялась за то, что не уберегла. За то, что у нее кружилась голова, когда она вставала на табуретку, а потому не вычищала пыль на комоде. Извинилась за разбитую два дня назад кружку — капли кофе попали на письмо и чуть размыли чернила. Хозяйка сказала «не страшно», но Ксения не поверила. Выждала, как Дочь уйдет, и обыскала кабинет. Письмо не нашла.

Она заморгала. Закрыла лицо руками. В думах она спрашивала, что ей делать.

«Как бы поступила хозяйка? — думала Ксения. — Точно не сдалась бы».

Ей вдруг вспомнились люди за окном, в которое она смотрела каждый день. Их истории, которые она придумывала.

«Вот бы стать одной из них… Кем-то свободным».

Ксения вышла из Молебной. Щеки мокрели от слез. В коридоре она встретила Милу с подсвечником.

— Дочь простила вас? — спросила горничная.

— Не знаю, не уверена. Почему спрашиваете?

— Просто так, — вздохнула Мила. И Ксения повернулась к ней спиной и пошла по коридору. Позади услышала: — Куда вы?

— В девичью. Спать. Завтра опять на стирку. Теперь у меня полно работы, — ответила, но подумала:

«До губернии один день на вознице. А сколько пешком?»

Перед сном выкурила папироску на улице. Не одну.

Глава 5. Отец

После моей смерти все Золовы прибудут в имение для Прощания. Первым точно приедет отец. Ты умный, должен понимать, что рассказывать ему о найденной мной лазейке не стоит. Убеди его, что не знаешь, как мне удалось умереть. Тебе важно выиграть время.

Отец и младший брат приехали в Зольное ночью 18 сентября. Весь день Аарон не покидал своих покоев, раздумывал над словами, какие скажет отцу, какие отец скажет ему, как он возразит, как отец опять сведет разговор к семье. Сидел в гостиной, посматривал на двери — ждал стука. Когда окна потемнели, он принялся крутить трость; в уме звучал голос отца, Аарон же отвечал шепотом.

Постучали. Он закрыл глаза. Вдохнул. Пальцы замерли над навершием, трость остановилась, в уме стихли отцовские обвинения, губы сомкнулись, прерывая шепот, и только бревна тихо тлели в камине. Выдохнул.

— Войдите.

Из дверей появился лакей с лампадой в руке. Поклонившись, он заговорил:

— Отец приказал отвести вас в Дом Огня-с.

— Передайте ему… — У Аарона перехватило дыхание. Откашлявшись, продолжил: — Передайте, что я приму его у себя.

— Барин, Отец сказал, что встретится с вами в Доме Огня. Только там-с.

Он сжал навершие до белых костяшек.

— Подождите меня в коридоре.

На улице бушевал ветер; кустарники пригибались к земле, листья срывались и уносились вверх, к небу, на котором не виднелось ни звезд, ни темной синевы; лампадка покачивалась в руке лакея, идущего впереди, и, казалось, вот-вот ураган вырвет и унесет ее вслед за листьями. Было холодно и влажно. Аарон ежился в теплом сюртуке и шерстяном шарфе, в носу замерзали и кололись сопли. В уме не было ни мысли.

Днем Дом Огня выглядел двухэтажной каменной башней с круглой площадкой наверху; ночью его черный силуэт растворялся в ночи, и казалось, что никакого Дома Огня не было — Аарону бы этого хотелось, — но квадратное окно мерцало впереди.

Лакей довел его до старых металлических дверей, поклонился и ушел в темноту. Когда желтый свет лампадки уменьшился до точки и затем исчез, Аарон зашел внутрь.

В Доме Огня молились на коленях, вокруг клетки, где горела Искра. Базальтовый пол подогревался снизу горящими углями, люди чувствовали жар Чистого Пламени в любое время года. В этом Доме Огня пол был холодным; зал пустовал; под стенами толстым слоем лежала пыль. Дворовые мыли полы нехотя, лениво, и старшие слуги не ругали их. Лестница закручивалась вдоль стен, расписанных масляными картинами.

Слева от нижней ступени на первом изображении раскидывался океан черноты, из него выглядывали рыбы с человеческими, полными ужаса глазами. Посреди бледно-голубого неба, над океаном, была надпись: «Первый Хор забрал у нас моря и океаны». На картине левее находился берег, и по нему ползли черные корни, оплетая людей и животных. Надпись гласила: «Второй Хор лишил нас прибрежий и островов». Еще левее черная трещина рассекала Континент надвое.

«Третий Хор отделил Север от Юга».

Под лестницей, в тени, была четвертая картина: среди разрушенных домов ходили люди в черных одеяниях и с черными масками на лицах, часть склонялась над телами с пилами, часть, приоткрыв нижний край маски, подносила ко рту отрубленные конечности.

«И прошли по опустевшим городам и селам Собиратели отзвуков, дабы вернуть утраченное».

Аарон поморщился от вида трупоедов, повернулся к Искре. Пламя тянулось к железным прутьям, а внизу вместо бревен лежали кости.

«Какие-то из них принадлежат Еве», — подумал он.

— Завораживает ведь? — раздался голос сверху.

Аарон поднял голову. По ступеням, шаркая, удерживаясь рукой за стену, спускался лысый мужчина в темно-багровой мантии.

— Не завораживает, — ответил Аарон.

Он помнил многих хранителей веры, что заведовали Домом Огня в Зольном. Дворовые боялись и почитали своих хозяев; жрецы Пламени же отличались развязностью, легкой речью, с какой они обращались ко всем гостям «владений Чистого Пламени». Когда-то Аарон думал, что они тоже проходили через Возвращение, но Михаил Николаевич заверил в обратном:

«Жрец Пламени, да еще и трупоед? — хохотал он. — Я бы желал увидеть такое. Но ответ в ином. Если бросить губку в воду, она впитает воду. Если в масло — масло. Другие слуги не любят ни жрецов, ни их учеников. Вот они и „впитывают“, можно сказать, вбирают в себя отзвуки учителей».

— Тогда пугает? — Хранитель спустился в зал и улыбнулся.

— Не завораживает, не пугает. Я ничего не чувствую от взгляда на Искру.

— Огневидцы могли рассмотреть в пламени будущее и грезы погибших, чьи кости бросили в него. Правда, для этого бедолаги ранили себя, а кто-то вовсе умирал.

— Мне сказали: меня позвал отец.

— Граф скоро придет. Он недавно приехал, дайте ему, да очисти его Пламя, время. — Хранитель сложил пальцы домиком. В знаке Чистого Пламени: все пальцы прижаты друг к другу в виде костра.

Аарон оперся на трость. Хранитель заговорил:

— Скажите, вы знаете, почему Дом Огня такой высокий? Эта лестница скоро убьет мои коленки, говорю вам.

Аарон посмотрел на расписанные стены, и хранитель хмыкнул.

— Ха! Не совсем. Дом Огня такой высокий, дабы заметить наступление Четвертого Хора издалека. Раньше башни строили на юге губерний и деревень. А сейчас они стоят повсюду. Какой позор! — Он сжал переносицу и мотнул головой. — Но ваш ответ правдив отчасти. Жрецы Пламени считали: чем выше башня, тем больше отзвуков вместят ее стены.

— Некоторым картинам здесь не место, — глянул Аарон на четвертое изображение.

— Ваши думы занимают Собиратели Отзвуков?

— Трупоеды, — произнес сквозь зубы. — Грязь. Лучше бы их не было.

— Весьма самоуничижительно. — Аарон посмотрел хранителю в глаза. Тот улыбался. — Не злитесь на меня, барин. Я всего лишь старик, который ищет общества хоть кого-то. Но должен заметить, вы не правы.

— Вы о «самоуничижении» или о трупоедах?

— Жертвуя рассудком и своей памятью, Собиратели возвращали знания о науках, языках, культурах. По крупицам восстанавливали историю. Я нахожу удивительным то, что спустя века столь благородное занятие превратилось в «трупоедство». Все-таки нет сущности безжалостнее, чем время. Даже героев оно превращает в нечто мерзкое и невыносимое.

— В мирные времена они никакие не герои.

— Вы верно заметили. В мирные времена, — широко улыбнулся хранитель, обнажая красные беззубые десна. — А мирные времена, как известно, заканчиваются внезапно.

Двери открылись. В Дом Огня заглянул лакей и, увидев Аарона, поклонился. Отошел в сторону. Из темноты, опираясь на трость, зашел мужчина. Одет в черный сюртук, на плечах висел старый выцветший мундир — ветер трепал пустые рукава. Он был в возрасте, когда седина появлялась на висках. Коротко стрижен, на лице щетина от долгой поездки.

— Николай Сергеевич, — обратился мужчина к хранителю веры.

— Прошу простить. — Тот поклонился и вышел на улицу.

Двери закрылись. Аарон поставил трость перед собой и сжал навершие второй рукой.

Взгляд Давида Золова напоминал взгляд, с каким отец смотрел на тело своего ребенка перед сожжением.

Аарон невольно подумал о том, что Еву сожгли в день смерти. Обычно тело готовили, зашивали раны, одевали в любимую одежду; перед сожжением показывали родственникам, если те желали проверить: не забрали ли у погибшего глаза, руки, язык и прочие части, какие продавали на Мертвом перекрестке; от смерти до сожжения проходила неделя. Обычно родственники прощались и видели умершего в последний раз в день сожжения. Отец не видел Еву. Не видел, как ее тело лежит на металлической пластине, как ее толкают в печь, как достают прах и кости. Его лишили этого.

«Так и следовало поступить, — подумал Аарон. — Ради семьи он не должен был увидеть Еву мертвой».

Отец встал перед ним. Аарон зажмурился, но потом заставил себя открыть глаза. Давид шагнул ближе, притянул его к себе, обнял свободной рукой. Крепко и тепло.

Аарон хотел тоже обнять отца, но не смог.

— Я думал, что потерял и тебя, — прошептал отец над ухом. Разжал объятия, коснулся плеча. — Миша написал письмо. Я отправился в путь сразу, как получилось. Мальчик мой, как ты?

— В здравии.

— Я говорю не о теле.

— В здании. Правда.

Уголок рта Давида дернулся.

— Хорошо. Как много ты помнишь?

— … Почти все, но есть дыры.

— Ничего. Память вернется. Я это знаю.

Аарон натянуто улыбнулся. Давид похлопал его по плечу и кивнул на Искру:

— Она… там?

— Там.

Отец шагнул к огню в клетке и отбросил длинную тень, казалось, она доставала до второго этажа. И дрожала.

— Ева писала матери письма… Твои тиши знают об этом?

— Да. Ева спрашивала о здоровье, как мать поживает.

«Неужели все? Нет. Ева бы не писала больной матери, которая не ответит. Там было что-то еще».

Давид замолчал. Аарон приготовился отвечать на вопросы: почему сожгли до приезда, как посмели. Придумал отговорку: чтобы слуги не видели мертвую хозяйку, но Давид сказал:

— Ты помнишь, как ей удалось это?

Вспомнились слова сестры:

«Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе».

— Нет, — произнес Аарон. — Этого я не помню.

— Удобно, — хмыкнул Давид.

Аарон глубоко вдохнул. Отсчитал до десяти. Выдохнул.

— Отец, — начал он, — я понимаю, что ты чувствуешь. Поэтому… прошу тебя не спешить с решением.

— Предлагаешь ждать, пока умрет Даниэль, Адина или ты? — Давид повернулся к Аарону. Прежде чем тот ответил, сказал: — Нет. Я позволил вам многое. Разрешил жить в губернии. И вот что случилось, — указал пальцем на Искру. — Моей девочки больше нет. Семья вернется в Зольное. Отныне вы будете жить здесь.

— Отец, то, что случилось с Евой — ошибка.

— Ошибка? Я правильно тебя услышал? Ошибка?.. Она взорвалась у себя. От нее не осталось ни отзвука. Ты сам вернулся с «дырами» в памяти. Это ты называешь ошибкой?

— Ева нашла лазейку. Если я вспомню, и ты закроешь ее…

— Почему ты думаешь, что лазейка всего одна?

«Не важно. Больше нет того, кто будет их искать», — подумал Аарон, ответил:

— Если больше, Ева не искала бы столько времени.

— Нет. — Давид стукнул тростью. — Семья вернется в Зольное.

Аарон нахмурился. Воображение нарисовало картину: он, младший брат, мать, днями сидящие в своих покоях, и выходящие на прогулку в обществе слуг, но не другого Золова, и проживающие жизнь за жизнью в родовом поместье, среди меняющихся дворовых.

— … Останемся ли мы тогда семьей? — проговорил он. — Не станем ли мы… узниками? — Отец громко вздохнул. Аарон продолжил: — Прошу, дай время, чтобы я вспомнил, как Еве это удалось. Тогда ты закроешь лазейку, и мы останемся семьей. Все будет как было.

Давид взглянул ему в глаза. Аарон ответил тем же. Отец стукнул тростью, и он дернулся.

— После Прощания с ней у тебя будет неделя, чтобы вспомнить. До этого можешь скорбеть по сестре.

Давид толкнул от себя двери, вышел из Дома Огня.

Аарон не помнил, как вернулся. В гостиной потрескивали бревна в камине; окна закрыты, но в покоях будто поселился холод. Подолы штор не двигались, но в боковом зрении колыхались.

Под тяжелым теплым одеялом в кровати Аарон дрожал от мороза.

Глава 6. Раскол

После семейного ужина, который совершенно точно будет перед Прощанием, поговори с мамой. Дай ей знать, что ты на ее стороне. Она — ключ к выходу из ловушки отца.

Вечером 19 сентября Аарон спустился в обеденный зал. Одетый во фрак, держа трость, он встал сбоку от входа. Смотрел на черный, накрытый стол, на котором стояли восьмиглавые канделябры. Готовился семейный ужин.

Аарон не помнил, каким был прошлый. Помнил только, что прошел он до второго Возвращения матери. Потом мать и отец стали спорить: она кричала на него, обвиняла в чем-то, он выслушивал, пытался образумить ее, но мать не слушала. Одним утром ее нашли в камине. Обгоревшую, полуживую, она не могла кричать — лишь постанывала и хрипела. Случилось третье Возвращение. После него мать потеряла память, а затем разум.

На столе было четыре тарелки. На отца, на младшего брата, на Аарона. На нее.

Днем к родовому поместью приехала повозка. Ее встретили два лакея — тиши отца. Аарон отправил свою приближенную, Милу, чтобы она помогла прибывшим и спросила у горничной матери о письмах, но та знала не больше отца.

Аарон повертел в руках трость. По расстановке мать сидела напротив него, по левую руку от главы семьи; он же сидел по правую. Пытался вообразить, как мать себя поведет: будет ли кидаться или сидеть без движения, закричит или стихнет; как ее будут кормить, сядет ли горничная на место Евы, чтобы помочь хозяйке.

— Зачем ты здесь? — прошептал женский голос позади.

Аарон обернулся, но увидел темный зал. Вслушался. Приближались шаги.

— Ждешь великого меня? — Из мрака вышел нарядный Даниэль, младший брат. Худой мужчина с каштановыми кудрями улыбнулся, похлопал Аарона по плечу и занял второй стул справа от главы. — Пламя, какой же ты бледный. Отравился что ли? — Задумался, постукивая пальцем по столу. — Надо было отравиться! Как же я не подумал об этом!

— … Ты говорил со служанкой? — спросил Аарон. Он посматривал в соседний зал, откуда пришел Даниэль.

— Не люблю я местных. Между нами, все они дурные.

— Ты же это слышал? Кто-то спросил зачем я здесь.

— Вся дворня молчит и прячется у себя. — Даниэль наклонился вперед. — Давно ты слышишь голоса? Мне следует убрать ножи и вилки?

Аарон цокнул и отмахнулся. Шагнул ближе к столу, вновь взглянул на тарелку напротив своего места.

«Это усталость. От плохого сна».

— Ты только скажи, мне нужно волноваться? Скажи отцу, он отменит ужин. Тебя многие поблагодарят. Например, я.

— Все такой же шут, — шикнул Аарон.

Даниэль подмигнул и развел руки, показывая себя.

— Лучший из лучших.

Аарон сжал переносицу, прикрыл глаза, мотнул головой.

«Только ужин. Вытерпеть только ужин».

— Эй, Аарон, — обратился Даниэль. Его голос сделался сухим. — Если нужна помощь…

— Я справлюсь.

— Аарон.

— … Что?

— Мне нравится моя жизнь.

«Мне… тоже».

Со стуком трости явился отец во фраке. Даниэль выпрямился. Давид кивнул сыновьям и сел во главе стола.

Аарон вновь посмотрел на место матери.

— Отец… — начал он, как в обеденный зал вошла женщина в черном платье. Встала напротив него. Ее волосы были седыми, вокруг шеи оборачивался блеклый желтый платок, из краев которого торчали нитки. Женщина держалась ровно, движения ее были медленными, тяжелыми, ленивыми, будто у нее болела голова, и каждый шаг вспыхивал колючим фейерверком внутри. Вертлявые зрачки, из-за чего нельзя было сказать, какого они цвета, осмотрели Аарона сверху вниз.

— Ты жив, — заключила она.

— Адина, рад видеть тебя в здравии, — поднялся отец, указал на место слева от себя, но Адина обошла стол и села на другом конце. Против Давида.

Отец ничего не сказал, сел обратно.

Аарон посмотрел в соседний зал. Ждал, пока оттуда придет горничная матери. Ни шагов, ни смутных силуэтов. Адина была одна. Он вернулся к столу и дернулся — на него смотрели отец, Даниэль и мать.

— Садись, — произнес Давид.

Даниэль кивнул.

Аарон почувствовал себя в печи, в узком металлическом ящике, где стены покрыты золой, и где угли только-только разогревались.

«Письма. Помни о письмах», — сказал в уме сам себе.

Он пересчитал стулья от отца, от матери. Их разделяло пять стульев по обе стороны. Аарон сел посередине, по левую руку от главы.

Адина хмыкнул и взглянула на Давида. Отец покачал головой. Стукнул тростью.

Появились два лакея, перенесли тарелки и столовые приборы для Адины и Аарона. Потом вошли еще четверо в вечерних фраках и белых перчатках. Они кружили по обеденному залу, замирали, вытягивая перед собой графины, кружили, замирали, кружили. Подходили ближе. Когда дошли до стола, поставили перед каждым Золовым бокалы, налили воды и ушли, прошептав: «все ради Семьи».

— Не вино? — спросила Адина.

— Ты не любишь вино, — заметил Давид.

Она вздохнула, улыбнулась одной щекой:

— Еще помнишь…

— Всегда буду.

Мать отвернулась от него.

— Лучше бы забыл.

Подали суп. От оранжевого бугристого моря с мясным островком поднимался пар. Аарон поглядывал на мать; Адина водила пальцем по лезвию ножа: вверх, пока не доходила до края, вниз до рукоятки, опять вверх, снова вниз, вверх, вниз.

— Адина, — позвал Давид.

Она отложила нож, взяла ложку. Аарон принялся за суп.

Не жевал, проглатывал ложку за ложкой, протирал губы салфеткой, молил Чистое Пламя, чтобы не осталось ни кусочка в уголках рта, запивал водой. На половине тарелки перед глазами появились два пятна: желтое и зеленое. Первое растеклось, заполнило собой все, другое вклинилось в него, очертило трех людей. Аарон сморгнул их, положил ложку на салфетку. Для него ужин закончился.

— Сколь многое ты забыл? — спросила Адина.

— Последнюю смерть и все, что с ней связано, — ответил он и покосился на мать.

Она не изменилась в лице.

— Адина, как ты себя чувствуешь? — обратился отец.

— Без помешательства.

— Давно ты…

— Снова обрела разум? — Адина криво улыбнулась. — Недавно. Может, неделю, может, две. Я не считала.

— Ты… — сказал Аарон, но пожалел, что заговорил сейчас. — Ева писала тебе?

— Каждую неделю.

— Могу я узнать, о чем?

— Уверена, твой отец или тиши перескажут ее письма. Во всех подробностях.

— Я бы хотел взглянуть.

— На здоровье. Но боюсь, тот пепел давно вынесли.

— Зачем…

— Помешательство. Мной завладело неведомое чувство. И так сильно захотелось сжечь их, что я не противилась. Письма сгорели в день ее смерти.

Больше он не спрашивал ни о чем.

После супа лакеи принесли жареного цыпленка с пюре. Мясо покрывала коричнево-золотая корочка, а картофельное пюре было мягким. Аарон не кушал.

Давид расспрашивал Адину о жизни в губернии: чем она занималась, как о ней заботились слуги, надо ли что-то изменить. Она отвечала коротко, размыто, не поднимая глаз с тарелки. Мать поддевала вилкой и переносила пюре на цыпленка, будто пыталась одеть его в картофельную шубу.

Аарон поискал взглядом часы, но не нашел.

— Почему ты смотришь на часы? — позади раздался женский голос. Он слышал его ранее. — Ждешь кого-то?.. Вот Пламя!

Обернулся. За ним никого не было.

«Усталость… Усталость и недосып…»

— Что будет с ее домом? — вдруг спросила Адина.

— Не знаю, — отвечал Давид. — Еще не думал об этом. Скорее всего, найму строителей, чтобы отстроить его.

— Зачем? Кто там будет жить?

Давид застучал пальцем по столу.

— В память о ней. Стены хранят ее отзвуки.

— Дом надобно разрушить.

— Поговорим об этом позже. Дело не срочное.

— Ты всегда так говоришь.

Отец застучал чаще.

— Что скажешь о ее книгах? «Надобно разрушить»?

— Если моя девочка желала этого…

— Наша девочка. Она — наша девочка.

Адина поджала губы, посмотрела в тарелку. Затем на Давида.

— Давид, может, пора остановится? — Ее голос дрожал. — Прекратить Возвращения. Распустить дворовых. Если мы все еще дороги тебе… Неужели ее смерть… не тронула тебя? Неужели ты думаешь, что взрыв произошел сам? Посмотри, что с ней стало… Ева искала выход из ТВОЕЙ ловушки.

— Хотел бы я быть тем чудовищем, каким ты меня представляешь. У меня есть сердце, Адина. Разве я не могу желать, чтобы мои дети были живы? Разве спасение от смерти — ловушка? Будь честна со мной, Адина, смерть нашей девочки… — Давид осекся. — Смерть Евы расстроила тебя или обрадовала?

— Расстроила… и обрадовала.

— И ты называешь меня чудовищем?

Аарон встал из-за стола. Разговор стих. Он по очереди взглянул на мать, на отца, на брата.

— Мне нездоровится. Отец, могу я уйти?

Давид махнул рукой, и Аарон ушел.

— Тихих снов, — пожелал на прощание.

В его покоях, в гостиной, потрескивали бревна в камине. На столике перед диваном лежала книга с запиской. Аарон прочитал:

«Чтобы не помер от скуки в Зольном. Будешь должен, как разберешься со всем.

Твой великий и ужасный брат».

Под бумажкой был сборник статей «Живое и Мертвое» какого-то именитого ученого. Аарон взял записку. Взял книгу. Замахнулся в камин. Выдохнул. Опустил и книгу, и записку на стол.

«Сожгла! Она их сожгла! Письма дочери!»

Он громко бродил по гостиной, стуча тростью. Выдохся. Упал на диван, уставился на огонь за металлическим заборчиком. Пламя стреляло искрами, и возникало яркое чувство. Огонек. Вырвется. Пролетит к шторам. Они. Вспыхнут. За ними гостиная, спальня, покои. Аарону хотелось, чтобы пламя бушевало дальше. Проглотило мужскую половину, проглотило второй этаж, поместье. Зольное.

Огонь в камине стрельнул искрой, но та разбилась об решетку.

Глава 7. Прощание с хозяйкой

На Прощании будет тяжело. Я пишу эти строки и плачу. Мне тяжело представить, каким оно будет. Да и не хочу.

Бывало, Ева Золова выпадала из яви. Застревала между миром и воображением, как она это называла. Взор перекрывали мнимые картины, в ушах слышались голоса вымышленных героев — сама она двигала губами, вторя им.

Ксения застала хозяйку между миром и воображением. Дочь, одетая в ванильного цвета халат, с каштановыми, тронутыми сединой волосами, сидела за столом в своем кабинете. Без движения. Глаза смотрели перед собой, губы дрожали.

Горничная прикрыла дверь настолько, чтобы не заскрипела, прошла к столу, поставила кружку. Хозяйка не любила, когда ее отвлекали. Ксения прижалась спиной к книжному шкафу, вне взгляда Дочери. Ни прямого, ни бокового. Она повернулась к окнам за спиной хозяйки. Через полупрозрачные шторы проходил и рассеивался по кабинету свет утреннего солнца. Пахло бумагой и чернилами. Как всегда.

Дочь облизала пересохшие губы, в глазах блеснул разум. Горничная шагнула к столу и поклонилась.

— Пожалуйте-с.

— Благодарю, — произнесла хозяйка.

Она взяла фарфоровую кружку двумя руками, глубоко вдохнула. Дочь подолгу наслаждалась запахами еды и чая, трапезы же проходили быстро.

Ксения покосилась на письмо, что лежало перед хозяйкой. Прочла обращение:

«Глубоко-глубоко-глубокоуважаемый Сергей Викторович».

Так звали врача, который был нынешним учеником Михаила Николаевича и занимался здоровьем слуг в Зольном.

— Думаешь, мои попытки тщетны? — спросила Дочь.

Горничная потупила взгляд и ощутила, как зарделись щеки.

— Не совсем, барышня. Что вы отправите на этот раз?

— Конспекты лекций профессора с врачебного факультета ГИЕН. Склянки с лекарствами и приписками «что от чего». Думаешь, внемлет?

— Вам было бы приятно, если бы вам указывали, как писать?

— Я бы послала советчика в Шепчущие земли.

Ксения улыбнулась.

— Все же, надеюсь, он хотя бы оставит лекарства, — сказала Дочь. — Нынешние студенты такие трусливые и жадные. Я потратила поступления с журналов за пять месяцев, чтобы получить эти склянки. Даже конспекты выпускников чего-то стоят… — Она закатила глаза. — В кошмарное время живем. Скоро придется платить за каждый прожитый день.

«Хозяйке опять снились кошмары. После них она взволнованная и мрачная», — подумала Ксения.

— Барышня, не желаете погулять?

Ева взглянула в окна.

— Там хорошая погода. — Вздохнула. — Возможно. Я желаю другого.

Горничная прислушалась.

— Желаю, чтобы ты проснулась. Проснись. Проснись.

Прачка открыла глаза.

Над ней нависала женщина с подсвечником в руке и шептала: «проснись, проснись, проснись». Когда заметила, что Ксения уже не спала, перешла к лежащей рядом соседке.

Продрав глаза, прачка накрылась тканью, переоделась из ночной рубашки в белое платье. Сверху накинула белый передник, обвязала волосы белым платком. Обувь разрешалась любая. Ксения обулась в темно-коричневые ботинки. Закончив, она отыскала спящую служанку, над которой никто не стоял, подошла к ней и зашептала. Вскоре проснулась вся девичья.

Дворовые собирались за Домом Пепла — зданием с высокой металлической трубой, из которой иногда валил грустный черный дым. Ночью был дождь. После него небо очистилось; вдоль горизонта разливался оранжевый свет. Дышалось тяжело. От холода и сырости в груди и носу скапливалась слизь — слуги часто убегали куда-то, чтобы сплюнуть.

Ксения покашливала, прикрывая рот кулаком. Стояла сбоку от толпы белых костюмов и платьев, посматривала на мощеную дорогу, что тянулась от родового поместья Золовых до грязевой тропы, которая вела в соседнюю губернию.

Раз в неделю, под вечер, из Зольного по ней ехали две возницы; возвращались через день с овощами, фруктами, мясом, глазным соком. В последний раз выезжали семь дней назад и собирались выехать этим вечером.

«Сегодня. Точно сегодня, — думала Ксения. — Как стемнеет. Пока конюхи готовят лошадей. Пройду какое-то время по дорожке, а там подберут. Прикинусь деревенской».

Она метнула взгляд на площадь Повторяющих, куда смотрели дворовые. Ее покрывали каменные плиты, с прибитыми грязными металлическими табличками с фамилиями; над каждой стояла башня, что собиралась из приплюснутых камней с дырами — по камню на человека. Когда дул сильный ветер, камни пели голосами умерших, и площадь дрожала от бессвязной мелодии.

Среди плит выделялась одна со свежей блестящей табличкой. Без башни. Рядом стояли Отец, Мать и хранитель веры. Все в белом.

Прощание начиналось в Доме Пепла, где сжигали тело, где огонь освещал голосу путь до Молчания; затем прах и кости относили в Дом Огня, к Искре; после выходили на площадь Повторяющих. Дочь сожгли три дня назад. Прощание с ней началось на площади.

Ксения шмыгнула носом.

— Как вы? — прошептала Мила.

— А как вы думаете? — ответила Ксения шепотом. В день Прощания нельзя было повышать голос. — Если проживу достаточно долго, стану мамой-прачкой. Вероятно, выйду замуж за какого-нибудь фермера, и у нас будет много детей. А после мое тело сожгут и поставят повторяющий камень на площади.

— Похожее ждет всех нас. Да и выйти за фермера, не так уж плохо. Мой муж садовник, помните?

— Помню. Вы приближенная, я уже нет.

На площади появился Старший в белом сюртуке, со своей двухцветной тростью. Ксения думала, что он не отпускал ее даже во сне. Аарон встал далеко позади родителей.

— Как вы стали приближенной? — вопрошала Мила.

— Зачем спрашиваете?

— А нужна причина?

Прачка вздохнула.

— Я родилась приближенной. Мой отец был учеником Старшего, поэтому меня с детства готовили. Учили этикету, грамоте, арифметике. Вы знали, что в поместье есть комнаты для воспитанников?

— Нет. Где?

— На втором этаже, в женской половине. Я жила там до четырнадцати. Каждое утро ко мне приходила гувернантка по имени Авдотья Викторовна. Худая, как ветка, высокая, как дерево. У нее была привычка: заканчивать предложение словами «так сказать-с».

— Врете, — хохотнула Мила.

— Правда-правда. Вы ошиблись, так сказать-с. Кушайте с закрытым ртом, так сказать-с. Если я делала, что-то не так, она била меня палкой и шикала. На мой четырнадцатый день рождения, когда уже приготовили лошадей для отправки в губернию к Дочери, Авдотья Викторовна подарила мне красную ленточку. Сказала: «приближенные должны походить на своих хозяев, так сказать-с».

— Что вы с ней сделали?

Ксения поджала губы.

— Она сгорела четыре дня назад.

— Извините. Я не хотела…

— Ничего. Я хранила ее в шкатулке, в которой ее подарила Авдотья Викторовна.

— Вы встречались с ней? Ну, после приезда.

— Встречалась. — Прачка улыбнулась, взглянула на площадь. — … Встречалась. А вы?

Мила заморгала.

— А я?

— Как вы стали приближенной Старшего?

— Ой, а я. — Она махнула. — Моя история не ровня вашей. Изначально я должна была стать служанкой в поместье. Но затем приближенная Старшего умерла. Сердце не выдержало. Главная горничная посоветовала меня на ее место. Скажите, а как звали вашего отца?

— Владимир. Владимир Кузнецов. Его тело сгорело вместе с Дочерью.

Хранитель веры заговорил. Дворовые замолчали, выпрямились.

Ксения смотрела на табличку, куда вот-вот поставят повторяющий камень хозяйки. Глаза обожгли слезы, она заморгала. Изо рта выпал стон. Прачка прикрыла губы ладонью и всхлипнула. Она думала, что простилась с хозяйкой, что щелочь, пар и жесткая щетка вычистили из нее всю скорбь.

Вот дом хозяйки, целый, красивый. Вот лицо — задумчивое, хмурое, но теплое и родное, с родинкой под левым глазом, с серыми зрачками, которые смотрели оценивающе.

Ксения выпала из яви, застряла между миром и воображением. Взор перекрыл тайник, где лежал мешок с грязным сменным платьем и кошельком с монетами от хозяйки. Если извозчики увидят, что она в белом, поймут, откуда сбежала, и вернут в Зольное.

«Сегодня. Точно сегодня».

Вспомнился сегодняшний сон. Как хозяйка писала письмо для местного врача, как отправляла ему лекарства и конспекты. Сам собой возникал вопрос, какой Ксения задавала перед семейным портретом, в Молебной:

«Как бы поступила хозяйка?»

Вспомнилась избушка, где прачки стирали белье щелочью, а не мылом. Вспомнилась общая девичья, где служанки спали на полу и сундуках. Грязное ведро. Жалобы Дочери на глупого местного врача.

Ксения сжала кулаки, а хранитель веры говорил и говорил.

Вдруг Старший отвернулся от него. Подошел к Миле. Она наклонилась к нему, закивала, нахмурилась; прачка услышала неразборчивый шепот. Потом Старший, опираясь на трость, ушел с площади. В родовое поместье, как догадалась Ксения.

Она посмотрела на Милу. Та мяла края передника, глядела перед собой.

— Что-то случилось? — спросила прачка.

— Надеюсь, что нет.

Прощание кончилось к полудню, повторяющий камень Дочери поставили на табличку с фамилией «Золовы». Дворовые возвращались в поместье; Мила поспешила.

С заходом солнца Зольное стихло — вечером, после Прощания воспрещалось говорить, чтобы не сбить голос умершего с пути к Молчанию. Ксения стояла между Домом Огня и Домом Пепла. Поглядывала на грязевую тропинку, крутила в пальцах папиросу. У нее осталось две. Завтра в губернии купит еще.

Она зажгла папиросу зажигалкой — подарок Дочери на пятнадцатый день рождения Ксении. Затянулась. По спине пробежал холодок. Выдохнула облако дыма.

«Думаешь, мои попытки тщетны?» — заговорила в ее мыслях хозяйка.

«Может, тщетны, барышня, — думала Ксения. — Тщетны».

Прачка закрыла глаза, вообразила завтрашний день и увидела не улицу, по которой проезжали брички и тарантасы, не доходные дома, где на первых этажах продавали все от лекарств до пирожков, не людей, идущих по своим делам — а Зольное. Увидела девичью, избушку, прачек. Молодых, круглолицых девушек, которые стирали одежду щелочью и мочились на пятна.

«Как бы поступила хозяйка? — вернулась Ксения к вопросу. Она знала ответ: — Точно бы не сдалась».

«Думаешь, мои попытки тщетны?» — вновь спросила воображаемая Ева Золова.

«Возможно. А, может, и нет…»

Докурив папиросу, Ксения достала вторую. Покрутили в пальцах, поглядела на грязевую тропинку вдали.

«Не сегодня, так через неделю. Не через неделю, так через две».

Папироса упала на землю.

«Думаешь, мои попытки тщетны?»

«Не тщетны, барышня! Совсем не тщетны! — Прачка улыбнулась, придавила папиросу ботинком и втоптала. — Я, конечно, не Вы, но тоже кое-что могу».

Глава 8. Прощание с сестрой

После Прощания ты уедешь из Зольного. Ни с Даниэлем, ни мамой. Один.

Аарон не хотел идти на Прощание; не хотел видеть повторяющий камень Евы; и молился Чистому Пламени, чтобы в этот день не было ветра.

Он пришел на площадь Повторяющих последним из Золовых. Отец и мать стояли перед хранителем веры, Даниэль сбоку и за ними. Когда младший брат заметил его, подмигнул и махнул рукой зазывая.

«Примерно двадцать три», — посчитал Аарон шаги между толпой слуг и родителями.

Пошел. Земля была мягкой после ночного дождя; ботинки продавливали грязь. Солнце пряталось за горизонтом.

«Пятнадцать. Четырнадцать. Тринадцать. Двенадцать, — отсчитывал Аарон. — Одиннадцать. Одиннадцать…»

До родителей и брата оставалась половина пути, ноги не двигались. Даниэль махнул второй раз. Аарон натянул улыбку и кивнул ему. Брат что-то сказал хранителю веры, старик в белой мантии взглянул на Аарона, громко прочистил горло. К нему подбежал юноша с камнем Евы.

— Когда нагрянул Третий Хор, — голосил хранитель веры, — к нам спустилось Чистое Пламя, дабы защитить от Черной плесени. Наши жизни — его искры! Наши голоса — его треск! Мы живем, оставляя свои отзвуки в людях, которых встречаем, в местах, куда ступаем, в вещах, что держим в руках. Эти отзвуки — доказательство, что мы были!

За спиной хранителя веры поднималось красное солнце, смотреть на него становилось больно. Силуэты отца, матери, Даниэля, старика темнели; их тени и тени башен повторяющих удлинялись, ползли к Аарону по траве. Он потупил взгляд. Наблюдал за ритуалом боковым зрением.

— Когда пламя заберет свидетелей нашей жизни, когда стены наших домов рассыпятся, когда наши вещи сгниют, останутся повторяющие. Они будут петь нашими голосами, нашими последними отзвуками! — хранитель веры забрал у юноши повторяющий камень. — Этот послужит Еве Золовой, дочери Давида и Адины Золовых.

Мать чуть прильнула к отцу, он притянул ее к себе и обнял.

Взошло солнце. Силуэты слились в черное пятно, обрамленное алым светом. Аарон зажмурился, отвернулся.

— Зачем ты здесь? — прошептал женский голос вдалеке. Он принадлежал Еве. — Ты не должен быть здесь!

«Замолчи».

— Вспоминайте ее, делитесь ее отзвуками, — продолжил хранитель веры. — Когда же светило зайдет, не смейте проронить ни слова. Да озарит Чистое Пламя ее путь. Да проведет до Молчания, где ее голос стихнет навеки.

В боковом зрении что-то шевельнулось. Аарон покосился на женщину в сером домашнем халате, на Еву. Сестра брела сбоку от него.

— Поздравляю, дражайший брат. Ты, как всегда, все испортил. Но не волнуйся. Я помогу.

«Замолчи!»

— Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе.

«Хватит!»

И будто солнечный свет растекся по небу, по земле. И стало нестерпимо смотреть куда угодно. Всюду трещало, искрило, краснело. Аарон промок от пота.

Он сморгнул видение. Развернулся спиной к площади, зашагал к своей горничной. Мила смотрела на него круглыми глазами. Наклонился к ней:

— Я к себе. Не идите за мной.

Пошел дальше. На мощеной тропинке к Дому Пепла носки ботинок цеплялись за камни. Он сжимал навершие трости до белых костяшек всю дорогу до поместья. Внутри было тихо и безлюдно. Чудилось, что тени наблюдали за ним. Аарон поднялся по лестнице, дошел до дверей в свои покои. Распахнул. Кинулся к дивану. Двери захлопнулись за ним. Перепрыгнул диван. Упал на колени, заполз в угол, где было темно. Сквозь щель между диваном и креслом смотрел на двери. Сердце билось, ломая ребра, до боли в груди. Воздуха. Не хватало.

Когда дыхание успокоилось, Аарон прислушался. Что-то пищало. Ни голоса Евы, ни видений. Выдохнул. Поднялся, опершись на трость.

«Никого… — подумал. — Я ушел с Прощания… Как я выглядел в глазах родителей? А дворовых?»

Он рассмеялся. В глазах потемнело, ноги подвели. Упал на диван. Смеялся, хохотал, кричал. Бил в подушку.

Затих. Обмяк. Глаза опустились на штанины, к которым пристала грязь — казалось, уже не отстирают. На ботинки не хотелось и смотреть.

Он прошел в спальню. Клонило в сон, хотя проснулся недавно. Замер. Что-то переменилось. Прикроватная тумбочка стояла слишком далеко от кровати. Аарон пододвинул ее. Теперь она прижималась слишком близко, и кровать казалась неровной, и комод с зеркалом были не там. Взялся за кровать. Упер изголовьем в стену, отодвинул, присмотрелся — не понимал, что не так. Простыни были теми же, но другими. Не молочный больше цвет, а бледно-бледно-желтый. Не мягкие и шероховатые на ощупь, а нежные и с катышками.

Не на своих местах тоже мебель в гостиной.

— Все не то…

Столик в гостиной накрывали оранжевые шторы; кресла и диван смотрели друг на друга. В спальне кровать ограждала проход. По шелковому покрывалу ступали грязные следы ботинок.

Когда пришла Мила, Аарон приказал убрать покои и расставить мебель по местам. Горничная кивнула, позвала лакеев, чтобы помогли с тяжелой мебелью. Он наблюдал за работой слуг и шептал:

— Не то все.

Управились к полудню; лакеи ушли. Мила шагнула к хозяину.

— Барину нездоровится? — прошептала она. — Желаете, чтобы я позвала Михаила Николаича?

Аарон всмотрелся в лицо горничной. Глаза, будто сменили цвет: с зеленых на карие. Нос покраснел и распух.

— Нет. — Отмахнулся.

— Желаете чаю-с?

Он заглянул в покои, где не на своих местах стояла мебель.

— Передайте отцу, что я уезжаю.

— Так скоро, барин?

«У меня только пять дней… На дорогу туда и обратно уйдет два дня».

— Поторопитесь.

Мила поклонилась.

— Прикажу собирать ваши и мои вещи…

— Нет. Я поеду один.

— Б-барин?

— Я уезжаю ненадолго. Вы остаетесь в Зольном. Будете… — Задумался. — Будете следить за отцом и за… тем, что происходит в имении. Через два дня отправьте мне письмо, в котором опишите свои наблюдения.

Горничная замерла. Аарон нахмурился.

— Вы оглохли? Поторопитесь.

— Да-с!

Лошадей подготовили к вечеру, когда солнце зашло. К повозке Аарона сопровождал лакей, держащий чемодан с его одеждой. У возницы стоял мужчина в ливрейной куртке. Не молодой, не старый. Не низкий, не высокий. Он был из тех людей, каких забывали сразу после короткой встречи.

Мужчина протянул Аарону книжку. Вверху страницы было написано:

«Отец приказал помочь вам. Я — Николай Сергеевич Луков, ваш временный провожатый».

Когда Аарон дочитал, провожатый сложил пальцы в знаке Семьи и поклонился.

Оба забрались в повозку. Извозчик хлестнул лошадей, заскрипели колеса. Повозка дрожала и трещала, как бревна в огне.

«День на дорогу в губернию. День обратно. И три дня… — думал он. — Три дня, чтобы вспомнить, как умерла Ева».

***

Вечером Адина стояла над повторяющим камнем Евы. Он освещался лампадкой под ногами; в слабом желтом свете поблескивала металлическая табличка с фамилией «Золовы». Повторяющий обхватывала розовая ленточка — ее купили недавно, настоящая сгорела вместе с Евой.

«Вот и все, моя девочка». — Вздохнула Адина.

Она годами представляла этот день. Иногда вместо ленточки, на камне лежал картуз Даниэля. Иногда — кусочек двухцветной трости.

«Ты не будешь там одна. Скоро… Скоро я отправлю к тебе одного из братьев. А маму с папой… Не жди нас, моя дорогая».

Поднялся ветер, накинулся на площадь; камни запели. Каждый свою мелодию из одной ноты. Повторяющий Евы пронзительно свистел, как снегирь. Адина улыбнулась и заплакала.

Это был не голос ее девочки. Или он? Адина не помнила.

«Фальшивая ленточка. Фальшивый голос. Давид, хоть ты не умеешь шутить, это… твоя лучшая шутка».

Камни не смолкали всю ночь.

Глава 9. Усадьба

Пережди в своей усадьбе какое-то время. Затем посети маму. Желательно сразу, как она вернется.

Вечером возница остановился на улице Пламеносцев, в губернии Горноград. За ночь и день, что Аарон провел в повозке, у него затекли ноги. Извозчик делал остановки. В мокром темном лесу; в поле, где открывался вид на заснеженные горы. Во время остановок плохо спалось: в теснине, напротив другого человека — Николая, тиша отца. Об удобстве не шло и речи. Как и о хорошем сне.

Провожатый, как себя называл Николай, не говорил — запрещалось после Прощания и до следующего дня. Когда взошло солнце, он был также нем.

Путь до усадьбы Аарон провел в раздумьях; вспоминал красную треугольную крышу, стены голубого, успокаивающего глаза, цвета, молчаливую входную дверь. Уютное убранство. Спальню, удаленную от спален слуг; мягкую, теплую кровать, с которой не хотелось вставать.

Повозка замерла. Аарон вышел, потирая глаза.

Темно. Стоял густой туман, скрывая соседние дома, фонари, улицу; виднелся только острый двухэтажный силуэт, что пронзал туман. Сплошь черный, тихий, он прятался за воротами.

Извозчик помог Николаю вытащить чемодан с вещами Аарона и обратился к хозяину:

— Барину нужно чего еще?

— Нет.

— Пшли! — стукнул вожжами.

Кони загоготали, их крик эхом облетел улицу. Возница уехал.

На кованых воротах висела деревянная табличка с надписью:

«Доктора Кузнецова не стало. Александр, его ученик, пока не принимает. Проявите терпение».

Ниже висела цепь.

Аарон вытащил из кармана ключ, поднес к замку. Руки дрожали — попал в щель с третьей попытки. Прокрутил, но внутри что-то заело; замок не меняли больше десяти лет, он оброс ржавчиной и сыпался в руках.

«Давай. Давай!»

Не поддавался. Аарон дернул ключ; тот остался внутри, казалось, сросся с механизмом.

— Прошу, — сказал Николай. Аарон отошел. Тиш знал его место, нажал на ключ и прокрутил второй раз. Замок щелкнул, отпустил цепь. — Пожалуйте-с.

Ворота скрипели так громко, что Аарон закрыл уши, поморщился. Никто не вышел встречать хозяина и провожатого. На пороге он постучал тростью, и на втором этаже зажегся свет. Перебежал на первый и встал в окне у входной двери. Шторка приоткрылась. Показалось красное лицо приказчика. Владимир щурился, кривился, рассматривая гостей. Затем морщинки на лице разгладились, в глазах мелькнуло узнавание.

Входная дверь раскрылась. В ней стоял приказчик в ночной рубашке, с подсвечником в руке, а рядом — низкая полная женщина в халате. Кухарка.

— Барин… Барин, приехал! — затараторила она.

— Проходитице-с. — Приказчик отступил, давая Аарону и Николаю войти в переднюю.

Внутри воздух был холодный и скользкий, но приближенные в легких одеждах не дрожали; Аарон поежился.

— Желаете сразу в спальницу? — спросил приказчик, протягивая руки, чтобы снять с него сюртук.

— Я пройдусь по дому. — Обошел Владимира и шагнул в сюртуке в гостиную.

— Вам помочь иль…

— Сам. Идите спать.

— Барин желает кофе? — заволновалась кухарка.

— Нет… Люда. Не желаю. Хорошо выспитесь. Мне понадобится ваш кофе завтра.

Приказчик и Николай представились друг другу. Затем поднялись на второй этаж, где, как услышал Аарон, Владимир разместил провожатого в гостевой спальне. Кухарка кинулась на кухню и вернулась с зажженной лампадой.

— Держите-с. Тихой ночи, барин.

Люда поднялась вслед за мужчинами.

В гостиной стояли диван и кресло напротив. Во время приема пациент садился на диван, Аарон — на кресло. В губернии его знали под именем Владимир Кузнецов. Он был доктором, который получил деньги и дом от своего дяди-учителя. Иногда во время приема он просил своего ученика что-то принести и представлял его. Говорил, что завещает ему дом, слуг, пациентов. Он называл это: выводом в свет «будущего себя».

«Ближе к старости у меня будет новый… ученик», — подумалось ему.

Поставил лампаду на столик перед диваном, упал в кресло, закрыл глаза.

Представился день. Пасмурный горноградский день. Окна закрыты шторами; в гостиной полумрак; из камина по комнате растекается тепло и тусклый свет. В передней слышится низкий женский голос:

— Простите?

— Проходите, — хрипит Аарон и разваливается в кресле.

Заходит женщина в светлом тулупе и в дешевом котелке. Он кивает на диван. Она садится. Рассказывает о боли в спине, в коленях, в запястьях. Не забывает упомянуть о распухших по утрам пальцах. Он кивает, записывает, посматривает на высокие часы за спиной женщины. Маятник качается, качается, качается, качается, качается. Она говорит и говорит.

— Время, — произносит Аарон.

Отрывает листок, записывает наименования лекарств, протягивает женщине. Она улыбается, благодарит. Уходит, пожелав тихого дня.

Маятник качается.

В гостиной слышится неразборчивый женский голос. Аарон говорит:

— Проходите… Нет!

Он попытался открыть глаза.

Заходит женщина в сером халате. Ее седые волосы спадают за спиной. Ева смотрит на него и садится на диван.

— Тебя не должно быть здесь! — кричит он ей.

— Зачем ты здесь? — спрашивает она.

Веки слиплись.

— Нет! — бросает взгляд на часы. Маятник. Качается.

— Почему ты смотришь на часы? Ждешь кого-то?.. Вот Пламя!

Аарон открыл глаза. Дрожал от холода. Весь в поту.

Подхватил лампаду и бросился к лестнице. Ступени пролетали под ногами, и второй этаж удалялся, удалялся. В ушах тикали часы. Круг света сужался. Стены по бокам подступали, сдавливали, теснили. Потолок нависал.

Лестница сжалась в узкий лаз. Лампада обратилась спичкой. Огонек дрожал от дыхания.

Аарон открыл глаза. Дрожал от холода. Весь в поту. Простыни прилипали к коже, завязывались на шее удавкой. Он вскочил с кровати, врезался в стенку. Отскочил. Кинулся к другой. Ударился плечом об комод. Пытался сбросить с себя одеяло, простыни, ночную рубашку. Кожу.

В дверь постучали.

— Барин? Вам не здоровитца? — спросил приказчик.

Он замер посреди спальни. Не понимал, где находится. Не помнил, как оказался здесь.

— Нет! — Вдохнул. Выдохнул. — Нет… У меня затекли ноги. Идите спать.

— Слушаюсь-с.

Аарон открыл глаза. Дрожал от холода. Весь в поту. Лежал голый в кровати. Простыни стелились по полу, одеяло висело на комоде.

— Ч-что?

За окном было светло. Через щель между плотными черными шторами пробивались лучи. Он распахнул их. Над крышей дома напротив поднималось солнце.

Было 22 сентября. Чтобы вспомнить, как умерла Ева, осталось три дня.

Глава 10. Брошенные

Ксения весьма умная и добрая. Возможно, слишком для Зольного. Если у тебя получится, забери ее к себе.

21 сентября.

Солнце выплывало из-за горизонта, а над поместьем зависли хмурые облака. Не было видно им края; ветер гнал их на восток, к солнцу. День обещал быть серым и дождливым, но, глядя на солнце, возникало ощущение, что ветер переменится, унесет с неба облака, и будет солнечно и тепло, как весной.

К избушке Ксения прибыла первой, не считая мамы-прачки. Галина Анатольевна искоса глянула на нее и отправила за дровами для растопки. Их брали у дровосека, что жил в сторожке на границе леса, на другой стороне Резачки. Ксения там никогда не была. Мама-прачка, хмыкнув, произнесла: «прямо иди». Она пошла.

Вокруг сторожки под навесом имелся склад с поваленными деревьями. Старый дровосек проснулся недавно, просьбы Ксении слушал, моргая то одним глазом, то другим, и просил повторить.

— Дрова! Для растопки! — кричала прачка.

— Чего? — морщился дровосек.

На возгласы пришли его два ученика. Они выдали дрова, и Ксения, насупившись, поспешила к избушке.

Деревяшки были холодные, шершавые, покалывали ладони. Вернувшись в избушку, она свалила дрова в одну из печей. Галина Анатольевна раздавала приказы подоспевшим четверым прачкам. Заметив Ксению, та кивнула на дверь и прикрикнула: «еще, неси еще!»

На полпути к дровосеку ей захотелось обернуться. Четверка плелась в отдалении, прачки о чем-то разговаривали и громко смеялись. Ксения остановилась, деланно взглянула вбок так, чтобы их видеть. Встала четверка. Девчонки также нарочито посмотрели в сторону, но другую.

Солнце еще светило, медленно подступая к облакам.

Через три похода за дровами началась стирка. На всю избушку трещали дрова, в котлах булькала щелочь, весло мамы-прачки билось о металлические стенки. Прачки сидели рядом друг с другом, но говорили сильно. Галина Анатольевна кричала на них. Ксения вслушивалась, искала пустоту, куда могла бы вклиниться. Девушки болтали почти без продыху. Когда одна замолкала, другая подхватывала, так по кругу.

— Трещат и трещат. Трещат и трещат! — злобно бурчала Ксения, оттирая щеткой пятно с рубашки.

Говорили о молодом ученике дровосека, о его одежде, о недавно родившемся у горничной младенце, о дворецком, который постоянно жаловался на колени, о Золовых — в особенности о здоровье Матери и Старшего.

Пытаясь уследить за прачками, она забыла про стирку. Пальцы чесались и пухли от холодной воды, щетка давно плавала сама по себе. Когда же в разговоре сменялась говорящая, Ксения дергалась, терла два-три раза и снова вслушивалась замирая.

— Уши закатила! — кричала на нее Галина Анатольевна. — Работай!

В болтовне наметилась передышка. Две прачки, устав, полностью занялись стиркой. Третья говорила энергично, а четвертая с каждой темой отвечала все тише и короче.

— Вот так он без рук расколол орехи! — закончила третья.

— Ага, — вздохнув, ответила четвертая.

— А иначе не пробовали? — влезла Ксения.

Две работающие прачки переглянулись. Затем вся четверка посмотрела на нее.

— А иначе не пробовали… Ну, колоть орехи? — повторила Ксения и откашлялась от едкого запаха щелочи.

Печи работали вовсю: в избушке стояла полупрозрачная дымка, было душно и жарко, будто сам дом обратился в печь. Кожа на голых до плеч руках Ксении блестела.

Третья прачка нахмурилась и спросила:

— Как иначе, а?

— К примеру, щелкунчиком, — хохотнула Ксения. — Знаете что это?

Прачки снова переглянулись. Не дождавшись ответа, она продолжила:

— Так вот: щелкунчик это поделка из дерева. Такой солдатик с большим ртом. Чтобы расколоть орех, вы кладете в него… орех и опускаете руку. Солдатик сдавливает его и щелкает.

— Чью руку? — спросила одна из прачек.

— Что?

— Ты, это, ну, сказала «опускаете руку». Чью руку-то?

— Солдатика.

Девушки переглянулись в третий раз. Разговорчивая пожала плечами, другие повторили. Затем принялись за работу, а мама-прачка укоризненно посмотрела на Ксению.

Остальной день прачки заговаривали помногу; Ксения пробовала рассказать им о чем-то, но ей отвечали молчанием или коротким смешком.

К вечеру, когда стирка закончилась, солнце уплыло за облака. Стемнело. Небо сделалось серым и хмурым. Ксения, пропотевшая в избушке, задрожала. Она сидела на скамейке, смотрела на Резачку.

Подошла Мила, уселась рядом. Ксения повернулась к ней, словно проверяя: точно ли это Мила или кто-то похожий? Убедившись, она сказала:

— Я думала Старший уехал.

— Уехал, уехал, — со вздохом ответила Мила и поникла. — Приказал остаться. Дворецкий сказал присмотреть за его покоями. У вас тоже было?

— Было. Когда хозяйку… забрали, мне приказали заняться ее комнатами. И ждать, — сказала Ксения. Потом хмыкнула. — Дождалась.

— Думаете Старший меня уберет? — всхлипнула горничная, обернувшись к ней. Глаза Милы были красными. — Вот так просто?

Ксения потянулась к горничной, чтобы обнять, чтобы успокоить. Заметила свои распухшие руки и отпрянула.

— Не уберет, — сказала она. — Будьте уверены, не уберет.

Обе посмотрели на реку. Ветер успокоился, прачки давно ушли. Вокруг было тихо, будто Зольное уснуло; только вода журчала и плескалась.

— В тот день я… убирала ее кровать много, много раз, — начала Ксения. — Все из-за небольшой неровности на левой стороне. На ней хозяйка обычно спала. Я представляла, как она отругает за это. Когда у меня заболела спина и руки, позволила себе… подышать свежим папиросным дымом. Все выкурила

— Неужели все?

— Ну, почти все, — улыбнулась она. — Часть прикончила в первый день прачкой. Часть после Прощания. Получается все.

— Не знала, что приближенным разрешено такое. Когда я была дворовой, нам говорили, что приближенные — гордость Золовых. Не люди, а живые статуи.

— Вот бы стать такой, — фыркнула Ксения. — Глядишь, полегчало бы.

— Да, было бы прекрасно… — вздохнула Мила. — Как вы здесь?

— Пока жива. Возможно, здорова, — рассмеялась прачка. — Вчера вспоминала хозяйку. Вы знали, что она отправляла в имение лекарства?

— А их не хватает?

— Хозяйка так думала. И все время считала, считала и считала.

— Во имя Пламени, что?

— Сколько у Золовых слуг, сколько денег.

— Зачем?

Ксения мотнула головой.

— Все-таки, обычному человеку Золова не понять, — заключила Мила.

Ксения снова мотнула головой и сказала:

— Я пыталась рассказать прачкам о губернии, но меня не послушали.

— Что вас надоумило?

— Хозяйка бы хотела этого… Я хоть и бывшая, но приближенная. Мы руки, глаза и уши Золовых.

— Те, кого они запомнят в полной мере, — сказала горничная.

— Именно. Но у меня ни знаний, ни денег. Вот и хотела хотя бы развлечь, рассказать о той жизни, вне имения.

Ксения цокнула.

— А расскажите мне? — спросила Мила. — Обещаю не жаловаться.

— Вам-то что? Сами там были, все видели.

— А вы попытайтесь. Да о чем-нибудь эдаком.

— Знаете о щелкунчике?

Горничная усмехнулась.

— Тогда о Бурлящем рынке? — осведомилась Ксения.

— Вы бы еще рассказали о солнце и дожде! Неужели Дочь, как и Старший, не покидала усадьбы? Может, и жаловалась постоянно?

— В Пламя ваши слова! Не было такого. Хозяйка любила гулять. До боли в ногах. Она называла эти прогулки модным словом «променад». И выходила, чтобы собрать знания для рукописей.

— Должно быть, она не покидала библиотеку?

— Что вы! Она спрашивала у людей, а иногда пробовала кое-что сама. К примеру, вечером приходила в таверну и узнавала у мужчин с завода про станки и… эту… планировку цехов. А могла, — наклонилась Ксения к горничной, та тоже наклонилась, — вы только никому не рассказывайте, чтобы узнать вкус чернил…

Ксения вдруг замолчала и посмотрела на горничную. Та поморщилась.

— Не верю!

— … посетить больницу и расспросить тех, кто решился их слизать.

— Забери вас плесень! — воскликнула горничная. — Дурочкой меня считаете?

— Что вы, что вы. Хозяйка всегда следила за своим здоровьем. Скажите, Старший так не делал?

— Он… — запнулась Мила. — Ему будто все равно. Старший редко выходил из дома. Я ходила на базар за продуктами. Много читала и общалась. До становления приближенной я и не знала, что там есть целый другой мир.

Ксения хмыкнула.

— И вот теперь сидим мы, знающие намного больше, чем любой дворовой, здесь на скамейке. Какой толк от этих знаний?

— Согласна с вами… с тобой, — посмотрела Мила на нее, и Ксения улыбнулась. — Ты, кстати, не думала, что это наше испытание? Что так Золовы проверяют нашу веру?

— Думала… Но ничто не вернет хозяйку к жизни. Поэтому, возможно, я провалилась.

— Ты не провалилась, — твердо сказала горничная. — Даже после ее смерти ты несешь в себе ее отзвуки. Дочь бы гордилась тобой.

— … Спасибо. — Прачка закрыла глаза. — Надеюсь, Старший скоро вернется.

— Я тоже.

Ксения встала со скамейки и развернулась к избушке:

— Наш разговор о знаниях на кое-что меня натолкнул.

— На что?

Прачка подошла к двери, подергала за ручку, убедилась, что домик закрыт. Мила следовала за ней.

— Что, если к тебе подойдет женщина, мужчина, неважно, и начнет рассказывать, допустим, — взглянула Ксения в небо, — о летающей бричке?

— Я бы ушла от него.

— Вот! А если он покажет ее?

— Тогда… — Мила задумала. — Не знаю я! Что ты задумала?

— Кое-что простое для губернии, но трудное для имения.

Она смотрела в мутные окна, но ничего не видела. Постучала в них: вдруг окажутся открытыми. Окна заперты.

— Мы стираем одежду щелочью вместо мыла. Я все рассказываю им об этом чудесном средстве, а они смотрят на меня, как на сумасшедшую. Что, если я покажу им его?

— Собираешься заказать мыло? Прислугу не послушаются.

— Однажды хозяйка изучала, как изготавливают мыло. Она пришла на мыловарню и попросила их книгу с подробным описанием. Я читала ее. От скуки. И запомнила примерный рецепт. Но маму-прачку не уговорить. Придется, делать самим.

— Самим?

— Мне нужна твоя помощь. Слуги почитают тебя. А я — хуже прачки, — развела она руками.

Мила отвернулась к поместью.

— Прошу, — взмолилась Ксения.

— А если накажут?

— Мы не нарушаем заповеди. Не лжем Золовым, не вредим Золовым, не даем Золовым повредить им сами.

— Я не про это. Ты хочешь ослушаться приказа своей старшей.

— Какого? — улыбнулась прачка. — Галина Анатольевна не запрещала мне варить мыло. Как и пользоваться им. Помоги мне. Давай поможем прачкам вместе? Это лучше, чем следить за пустыми покоями. Я знаю.

Горничная стояла, мяла края передника, посматривала на родовое поместье Золовых. Вздохнула.

— Дай мне время подумать.

Глава 11. Огарок

Знаю, у тебя будет не так много времени, но можешь проведать мой дом? То, что от него осталось. Тиши наверняка все забрали. Лишь бы моя ленточка уцелела. Глупо. Очень глупо. Но все же поищи ее, хорошо?

22 сентября.

После бессонной ночи у Аарона болела голова. Там словно вздулся пузырь. Давил, пульсировал, перекатывался внутри. Когда Аарон наклонял или поворачивал голову, пузырь двигался, от него расходились волны жара, и в черепе кипели мозги. Поэтому он старался не двигать головой лишний раз.

На первый этаж Аарон спустился одетым в сюртук. Тростью не касался пола — от громких звуков пузырь колыхался. В гостиной на его кресле сидел Николай с газетой «Глас Гор». По ее сухому виду можно было сказать, что приказчик уже прошел по ней утюгом. Провожатый закинул ногу на ногу и выглядел хозяином больше, чем Аарон. На нем был алый халат и домашние тапочки.

Аарон цокнул. Остановился у входа в переднюю.

— Одевайтесь, — приказал Николаю.

Провожатый выглянул из-под газеты.

— Куда вы, барин?

— Мы. Мы идем к дому Евы. Поторопи… — Голова дернулась. Он зашипел и, выдохнув, закончил: — Поторопитесь.

— Барин, ваш кофе. — Кухарка с кружкой выбежала из кухни.

Аарон почувствовал, как надулись глаза. Закрыл их. Тихо проговорил:

— … Уберите.

— Но ваш голод-с.

— Дайте воды. Разбавьте в ней сок. — Сказал ей и провожатому: — Поторопитесь.

Николай отложил газету и поднялся по лестнице. В гостиной стихло настолько, что тиканье часов оглушало — хотелось закрыть уши ватой или чем-нибудь поплотнее. От вида маятника Аарона укачало. Затошнило. Он прикрыл рот рукой и сглотнул.

— Прошу-с. — Люда вернулась со стаканом воды.

Когда два пятна исчезли, провожатый в своей ливрейной куртке спустился на первый этаж.

— Заказать вам бричку или тарантас, барин? — спросил Николай, выходя в переднюю.

Аарон представил, как они качаются в повозке на неровной дороге, как подпрыгивают на ямах, и едва сдержал рвоту. Ответил:

— Мы пешком.

Провожатый странно посмотрел на него.

— Я думал, мы к дому Дочери.

— Мы. Пешком, — повторил Аарон, в конце цокнув.

— У вас «затекли ноги»? — ехидно улыбнулся Николай. У Аарона по спине пробежали мурашки.

«Гори в Пламени, тиш!» — подумал и сказал:

— … Подождите меня на улице.

Провожатый поклонился и вышел. Аарон шагнул к навесному шкафу со стеклянными дверцами в гостиной. Внутри на полках стояли склянки с приклеенными бумагами. На них — наименования. Часть была обращена надписями к стене; он мог назвать содержимое не глядя. Настой алоэ, отвар ромашки, рыбий жир, вино. Взял бутылочку с темно-красной жидкостью. Опиум. Взял пипетку, вобрал, капнул на язык пять капель. Шестую для верности.

До усадьбы Евы дошли к полудню. Сестра жила на западе губернии, когда Аарон жил на юге. Он был уверен: Ева выбрала это место, чтобы не встретить ни отца, ни братьев во время прогулок.

Опиум подействовал, боль отступила. Пузырь в голове сжался до горошины.

Аарон встал перед воротами, похожими на ворота его усадьбы. Через них виднелся двухэтажный дом с треугольной крышей. Из светлого окна на втором этаже выглядывала тень — наблюдала за тремя слугами у ворот. Те что-то или кого-то ждали. Он шагнул ближе и попросил приближенных Евы открыть ворота. Тем временем вокруг горящего уличного фонаря кружила мошкара, и из темноты летела большая пушистая моль.

Моргнул. Пузырь надулся, сжался, вызвав волну жара. Аарон потер виски и поморщился. За воротами стояли обгоревшие стены с пустыми окнами; землю покрывала зола; местами из горок пепла торчали обломки стен и кирпичи. Второго этажа не было.

— Если барин позволит, — говорил Николай, — не дом, а огарок.

— Огарок, — согласился Аарон и кивнул на замок на воротах. — Откройте.

— Слушаюсь-с.

Провожатый встал перед цепью, достал из кармана связку ключей, поднес к замку. Замер.

Аарон заглянул через плечо. Щель окружали и пересекали блестящие порезы — кто-то пытался открыть замок то ли отмычкой, то ли ножом, но не получилось. Провожатый хмыкнул и провернул ключ дважды.

Пепел хрустел под туфлями; боль пульсировала в висках. Аарон шаркал вдоль забора, Николай следовал за ним.

Четыре стены первого этажа выглядели одинаково. Внутри лежали остатки второго этажа, немногие, которые не раскидало взрывом. От дома мало что осталось.

«Я упал со второго этажа», — вспомнил слова приближенной Евы.

Он пытался найти то место.

— Вы были здесь? — спрашивал у Николая. — В тот день.

— Был, барин. Был.

— Вы — тиш Евы?

— Ваш-с. Я прибыл, как только меня и других позвал ваш ученик по вашему приказу.

«Я позвал тишей сюда потому, что знал, что задумала Ева?»

Аарон поморщился от боли.

— Помимо вас, сюда прибежали тиши сестры.

— Все так-с.

— Почему не остановили ее? Вы… Они могли бы спасти Еву и меня.

Николай замолчал.

— Говорите, — приказал Аарон.

— Мы не следим за вами постоянно, барин. Все мы люди.

— Ева узнала, когда у вас отдых. Поэтому вы не успели, — догадался он.

— Я-то успел. Успел отрезать вам голову, барин, прежде чем она обгорела.

«Почему ты смотришь на часы? Ждешь кого-то?.. Вот Пламя!» — говорила в мыслях Ева.

Пузырь занял собой весь череп, и даже больше. Волны разливались по телу. Аарон думал только о головной боли. Покосился на ворота, где стояли три прозрачные фигуры. К ним подошла четвертая. С тростью в руке. Он зашагал туда. Ботинки погружались в золу; от шагов поднимались облачка пепла. Встал на пороге, за открытыми воротами.

«Кто-то… — Зажмурился от боли. — Кто-то пытался пробраться внутрь».

Потупил глаза в землю. Под ногами из горки золы выглядывал белый краешек. Аарон опустился и потянул за него. Визитка. Белый картон в серых пятнах. По ее виду было понятно: она появилась здесь недавно.

«Знакомый сестры или мародер?»

— Вы что-то нашли, барин? — спросил над ним Николай.

— Нет.

Аарон спрятал визитку в карман сюртука и поднялся. Покачнулся. В ушах загудело. Взор перекрыла дымка, сквозь нее заблестели белые искры. Провожатый придержал его:

— Барин?

— Не надо, — отмахнулся Аарон.

Над губой растеклось что-то влажное и теплое. Он коснулся. На пальце осталась кровь.

«Почему?.. Почему сначала память подводит меня, а теперь вредит… Моя же память…»

Аарон плюнул на ладонь и растер кровь, чтобы провожатый не увидел. Развернулся к Николаю.

— Мы уходим.

Когда они вышли за ворота, пузырь сжался. Дышать стало легче.

— Куда дальше? — спросил провожатый.

— Домой. Мне нужно многое обдумать.

Он чувствовал: еще чуть-чуть, и голова взорвется.

— Вы что-то узнали?

— Да. Что вы отрезали мою голову.

Никто не рассмеялся.

Глава 12. Метания матери

Переговори с мамой. Ты должен успокоить ее. После Прощания она будет разбита, я уверена в этом. И, что самое вероятное, захочет отправить вслед за мной кого-нибудь из вас. Тебя или Даниэля. Сомневаюсь, что она убьет отца.

23 сентября.

Адина любила кататься на повозке.

Больше всего ей нравилось, когда грязевая дорога сменялась мощенной, когда тряска слабела до покачиваний. Она закрывала глаза, позволяя себе покачиваться вместе с повозкой. Иногда Адина всматривалась в мутное окно, где пролетали неясные силуэты. Представляла деревянные избушки, усыпанные песком и щебнем дорожки, людей, бегущих по делам. Вон девочка в шубе вдвое толще себя несет ведро, вон трое охотников идут домой, неся туши оленей, и громко смеются.

Так было всегда, но не сегодня. Адина сидела прямо, в окошко не смотрела вовсе. Глаза — словно стеклянные — глядели перед собой и ничего не видели. В мыслях она повторяла:

«Делать? А может, нет? Нужно ведь… но…»

Адина вспоминала тот день, когда она проснулась в чужой спальне, когда к ней зашли двое мужчин, которые представились врачом и ее мужем, когда они рассказали ей о той, кем она была, когда муж пожелал тихих снов. Утро было другим — ясным и ярким. Она проснулась Адиной Золовой, пошла на прогулку с горничной до беседки. Там Адине захотелось воды и она обратилась к служанке по имени. Настенька, принеси маме воды, сказала Адина. Горничная, которую звали Яна, сначала не поняла, что обратились к ней. Поэтому Адина повторила, и Яна почему-то нахмурилась и спросила, о ком говорила хозяйка. Адина отложила книгу и повторила приказ. Когда служанка ушла, голова словно лопнула. Адина крикнула, попросила привести к ней ее дочь. Пальцами ощупала лицо — на носу не оказалось горбинки, а родинка на шее исчезла. Что было дальше, она не помнила. Проснулась в своей спальне, вся изодранная, в поту. Но худшее случилось после, когда Адина обдумала то, что произошло, в тишине и одиночестве. После она проплакала всю ночь, и утром внутри нее что-то треснуло.

Не сильно подпрыгнула повозка.

Когда Адина представила, что через похожее пройдут ее дети, у нее сжалось нутро, и голова на миг опустела.

«Мой мальчик уже, — напоминала она себе. — Но вот Дани… Дани еще цел. Да и старшего можно… спасти. Давид не даст ему ранить себя… Давид уж точно убережет…»

Она фыркнула от мыслей о муже.

«Не дам! Я обязана… прежде, чем они… сломаются… — Адина боялась произносить это слово. В мыслях произносила его быстро и резко. — Убить. Убить».

Потом она шикала на себя и кривила лицо.

«Не могу! Не дать им выбора… Чем я тогда буду отличаться от него?»

Повозка встала.

— Приехали! — громко объявил извозчик.

Обычно, когда открывалась дверца, и вместо мнимой далекой деревни Адина видела или поместье, или свою усадьбу, она цокала и старалась не смотреть на здание. В этот раз, увидев свой дом, она нахмурилась. Не сразу.

Руку подала Мария, ее горничная — тонкая женщина с лицом, усыпанным веснушками, — и помогла спуститься. Повела к воротам.

Их встретили двое. Приказчик — пожилой, на вид старше ее, мужчина с лысой пятнистой головой. Кухарка — тучная женщина, едва видящая и едва слышащая. Адина не помнила имен этих двоих, хотя они очень часто и охотно произносили их. Приказчик и кухарка поприветствовали ее улыбками и поклоном.

— С возвращением, барыня, — говорили слуги вместе, почти одним хриплым голосом.

Адина шла сама, горничная рядом. Они вошли в усадьбу и направились вверх по лестнице. Мария подхватила Адину за локоть:

— Я помогу-с.

Адина одернула руку. Вышла вперед, удерживаясь за перила — ее покачивало.

«Должна… Все же должна! Я их мать! — Она прикусила нижнюю губу. Не сильно, не до крови. — Какая же мать помышляет о… таком?»

После лестницы ее дверь была первой. Адина вошла внутрь.

— Чаю? — спросила Мария, стоя в коридоре.

Адина закрыла перед ней дверь, выдохнула.

— Зовите, если понадоблюсь! — прокричала служанка.

Раздались шаги на лестнице. Внизу заговорили.

Адина отвернулась от двери. На стене сбоку висела ванильного цвета шторка, отделяющая от спальни будуар, где стоял туалетный столик и шкафчик со всем необходимым для женщины.

Сама спальня — большая, обитая спокойными голубыми обоями. Кое-где в них имелись дырки от гвоздей; раньше на стенах висели картины с пейзажами, с далекими местами, куда Адина никогда бы не попала, даже если бы очень, очень захотела. Она каждый день снимала их, кидала в угол, но после возвращения с «оздоровительной» прогулки картины опять висели на местах. Однажды она сломала рамки, разорвала полотна, пригрозила поступить так с другими картинами, если их вновь повесят в ее комнате. С тех пор обои пустовали.

Она обошла двуспальную кровать, на которой лежала дюжина мягких белых подушек — каждая больше ее головы вдвое — и коснулась пальцами окна.

По ту сторону был ужатый каменным забором дворик; и посередине него росла яблоня, ныне без листьев, только кривые ветки; и под ней скамейка.

Темнело. На стекле проступало отражение Адины. Она зажмурилась, отвернулась, шмыгнув носом.

— Я… — зашептала, дотронулась до старого желтого платка на шее, — чудовище?

Адина улыбнулась одной щекой.

— Мы друг друга стоим, Давид… Как ты всегда говорил? «Мы родились, чтобы встретиться»?

Она усмехнулась.Засмеялась. Плечи дрожали; по щекам текли слезы.

Замолчала. Рот был открыт, губы подрагивали. Хотелось закричать во всю силу, закричать, пока не сотрутся связки. Ее всю трясло.

Кое-как добралась до кресла-качалки, опустилась в него, качнулась. Она обмякла, сделалась неподвижной, будто вернулась на месяцы. В жизнь — скудную, слабую, скоротечную. Такую, в какой по утрам ее одевала Мария, кормила, вела на короткую прогулку до яблони, где до вечера читала ей книги. Потом начали приходить письма Евы.

Она поморщилась от внезапного света. В спальне появились свечи. На прикроватной тумбочке, на столе; из-под шторки в будуар лился желтый свет.

Дверь в коридор была приоткрыта. Сквозило вечерним морозом.

Адина расправила плечи и слегка причмокнула. За то короткое время, что она провела без ума, веки слиплись, на губах появилась липкая корочка.

Она поднялась, опершись на стену — ноги совсем обессилили. Кресло покачивалось и поскрипывало. Взяв подсвечник, Адина вышла в черный коридор.

На первом этаже раздавались звуки возни: кухарка готовила ужин. Та не заметила проходящую мимо хозяйку, только громко принюхалась над кастрюлей.

В дворике, где росла яблоня, Адина присела на холодную скамейку. Подсвечник поставила рядом. Она ненавидела это место. Отсюда, куда ни посмотри, будет виден каменный забор и сверху чуть-чуть небо.

Здесь к ней и вернулся рассудок. В тот вечер Мария вывела хозяйку на прогулку, усадила на скамейку под яблоней и спросила:

— Начнем с письма или рассказа?

Адина же уставилась на верхушку забора — туда, где он заканчивался, и начиналось небо. Решив взяться сначала за письмо, горничная раскрыла конверт и начала читать. Адина слушала нехотя.

В тот миг из ниоткуда на забор прилетела птица с орехом в клюве. Положила орех и постучала по нему, как бы проверяя. Затем взяла его клювом и принялась бить о забор. Плод раскололся, содержимое вывалилось.

Адина прищурилась. В речи служанки промелькнуло нечто двойственное, знакомое. Повторите с начала, шепотом попросила она. Улыбнувшись, Мария так и сделала. Горничная читала письмо: приветствие, пожелание здоровья, рассказ о прожитом, но в этом сухом тексте что-то было не так.

Три слова из начала пробудили в Адине воспоминание из детства Евы. Была у девочки забава: разделять слово на буквы и составлять из них предложение так, чтобы по первым буквам его слов угадывалось спрятанное. Ева росла — увлечение усложнялось. Она начала помечать текст с зашифрованным сообщением особым образом.

В письме Адину привлекли первые буквы из приветствия: «доброго дня, дорогая матушка».

После возвращения в усадьбу, где Адина уединилась с письмами в своей спальне, она проплакала всю ночь. С тех пор письма Евы хранились в деревянной шкатулке, стоящей на прикроватной тумбочке. Пока не случился тот пожар.

Адина встала со скамейки, направилась в дом.

В гостиной горел камин, но света от него почти не было из-за металлических створок. Вечно закрытые, с пятью дырами тоньше детского запястья на каждой дверце. Напротив стояло кресло.

Она села в него. С лестницы спустилась Мария и засеменила к хозяйке.

— Сейчас принесу одеяло, барыня!

Обойдя кресло, горничная поспешила в темноту. Оттуда вернулась с небольшим одеялком.

— Прошу-с, — постелила на колени хозяйке. — Ужин скоро будет, барыня. Желаете чего?

— Покоя, — ответила Адина.

Служанка, улыбнувшись, покинула ее.

Она смотрела на дыры в створках камина. Иногда в них проскакивали языки пламени. Дверцы были очень горячими.

Адина подняла к глазам левую руку. Кожа на пальцах еще краснела и побаливала при касании.

Вечером, когда в доме Евы прогремел взрыв, на порог усадьбы явился мужчина в черном. Он был угрюм, а лицо — бледное. Адина не слышала, что мужчина рассказал ее слугам, но после его ухода они стали такими же бледными. Горничная вовсе потеряла дар речи. Тогда Адина забрала шкатулку с письмами, спустилась на первый этаж. Пока слуги что-то обсуждали на кухне, она, свернув письма в трубочку, протолкнула их внутрь, в огонь. Случайно коснулась раскаленной дверцы. Адина прикрикнула. Слуги воротились и нашли ее с пустой шкатулкой. Мария полила ожог спиртом и обвязала ей руку. Через день пришли двое — тоже в черном. Спрашивали о письмах, требовали показать их. Адина улыбалась. Позже в Зольном на семейном ужине она встретилась с Аароном — пугливым, осторожным, он пытался выглядеть спокойным, но она все видела. Ее сын, ее мальчик потерял частичку себя, как когда-то потеряла она. Впереди его ждала боль.

Когда-нибудь тоже постигнет младшего. Она представила себе двух пожилых мужчин, сидящих без движения, не моргающих. Вокруг них вились слуги в черных фраках и платьях.

Адина смотрела на дыры в створках камина. По ее щеке покатилась слеза.

«… Кого из них?»

Она прикрыла глаза.

Старший всегда был хвастливым. Однажды он прочитал одну из отцовских книг и всю неделю говорил словами оттуда. Даже не к месту. Сестра указывала ему на это, за что он звал ее дурой.

Младший любил бегать по двору и залезать в разные места. Прятался он хорошо. Как-то нашел небольшую яму вблизи забора. Собрал ветки и листья, сел в яму и укрылся ими. Адина нашла его случайно — наступила. После этого младший выбирал укрытием исключительно возвышенности: чердак или кроны деревьев.

Адина закрыла лицо руками, согнулась в кресле. Сидеть прямо стало невозможно — внутренности ее скрутило.

Она встала, и одеяло упало на пол. Шатаясь, Адина ступила на первую ступеньку лестницы. Одна рука держалась за перила, вторая опиралась на стену. На середине ноги подогнулись — она опустилась на колени, застонала.

Сверху послышались шаги.

— Барыня? — вскрикнула Мария.

Горничная схватила хозяйку за руку, но Адина одернула ее.

— Прочь, — шипела она. — Прочь!

Служанка не отпрянула. Только взяла ее за руку.

Адина дернулась — Мария удержала.

— Прочь. А то голос мой стихнет на твоих руках, — твердо произнесла Адина.

Горничная отпустила ее.

— Не бойся, девочка, не умру я сегодня. Я вообще не умру.

Адина поднялась на второй этаж, зашла в спальню. У кровати рухнула на пол и сдавленно прошипела. К горлу подступила тошнота.

Под кроватью находилась деревянная шкатулка, обвязанная красной ленточкой. Адина подняла ее на кровать. Сорвала ленту, открыла.

Внутри на подушке лежала склянка с мутной желтоватой жидкостью. На вид глазным соком. Не дешевым разбавленным, а прямо из двух глазных яблок. От выпивания такого виделись на цветные пятна, а целые картины — последние пять минут, которые видели эти глаза. Ева подарила его задолго до взрыва. Это была горючая жидкость, замаскированная под глазной сок.

«Достаточно искры», — вспомнилось.

Адина подняла склянку. На глаза попалось отражение в черном окне: над шкатулкой сгорблена женщина на коленях. Лицо вытянутое, белое; глаза, красные, широко раскрытые, безумные.

Адина взглянула на нее.

— Прости меня… Дани… Все пройдет быстро, обещаю.

Глава 13. Библиотека

Это письмо — моя последняя воля. Удивительно. Перед тем как сесть писать его, в голове роились мысли, я проговаривала целые абзацы. Но теперь едва выписываю слова. Весь тот ураган куда-то делся. Возможно, мне стоит просто писать, позволить тексту течь.

23 сентября.

Ночью во снах Аарона бросало по комнате, по усадьбе; буйный ветер врезался ливнем в окна спальни и выхватывал его тонкое тело из кровати, выдувал на улицу, где несся с ним меж домов и усадеб, меж людей, что оказались снаружи в этот ненастный час, меж бричек, меж повозок; он слышал свист ветра, стук колес, смех прохожих, пока не замер у обгоревших стен с пустыми окнами, пока голые ступни не коснулись мокрой золы, пока пальцы не утонули в пепле. Ева стояла на втором этаже. Парила над провалившимся полом. Подол ее серого халата развивался, оголяя нагие голени — без белой кожи, без розовых и красных мышц, лишь серо-желтые кости. Ева осыпалась пеплом, и в воздухе, несмотря на ветер с дождем, пахло гарью. Сестра смотрела пустыми черными глазницами с осуждением и обвинением. Ее нижняя челюсть то опускалась, то поднималась. Голоса не было — Чистое Пламя давно отвело его в Молчание. Задолго до Прощания, задолго до первого Возвращения.

Аарон моргнул. Усадьба сменилась домиком на холме. В нем жили Золовы до становления Золовыми; отец получил эту фамилию и дворянский титул после войны; в домике жила мать, ждущая мужа, с тремя детьми. Не дождались. Когда Давид вернулся, полы уже покрывала пыль.

Аарон открыл глаза в своей спальне в усадьбе. Голова болела, но не до тошноты и головокружения. Оделся в халат, проверил не идет ли кровь из носа, спустился по лестнице в гостиную. Его встретил Николай с газетой. Провожатый сидел в его кресле.

— Куда сегодня, барин? — спросил он, выглядывая из-под газеты.

— Встаньте с моего кресла, — приказал Аарон. Николай пожал плечами, пересел на диван. — Пока никуда.

Из кухни выбежала кухарка с кружкой кофе. Он вдохнул его запах и откинулся на спинку кресла. Предстояло многое обдумать.

Вечером 22 сентября, когда головная боль отступила, он прочитал надпись на визитке, которую нашел перед воротами усадьбы Евы:

«Шепот прошлого, лавка старьевщика на улице Прахова, дом двадцать четыре. Георгий Крючков».

Мародер, подумал Аарон, но потом засомневался. Имя на визитке отзывалось в уме. Он знал его. Если Георгий Крючков оказался забыт, значит, он был связан со взрывом в доме сестры.

Аарон взглянул на провожатого, читающего газету. Говорить ему о находке не собирался. Из-за риска. Поспешность — враг постоянства и порядка. Ему хотелось прийти по адресу прямо сейчас и расспросить Георгия, но без Николая, чтобы обдумать услышанное и привести его в безопасную для отца форму.

«Пока нельзя. Не с провожатым».

Он спрятал визитку между страниц записок о пациентах, в ящике под кроватью. Старьевщик подождет.

Во входную дверь постучали. Явился приказчик с ящиками и письмами. Провожатый помог ему, перетащил ящики в подвал. Краем глаза Аарон увидел, что крышки были прибиты. Владимир и Николай вернулись в гостиную. Приказчик перебирал вскрытые конверты и раздавал письма.

Тиши проверяли отправленные и полученные письма, проверяли, куда Золовы тратили деньги, и пресекали, если находили что-то подозрительное. Подозрительным считалось горючее, взрывное, ядовитое и прочее, что вредило телу и разуму. Ева говорила о них:

«Тиши охраняют нас не от мира, а от самих себя. И сторожат тайну семьи».

Аарон подумал о прибитых крышках ящиков с глазным соком и едой:

«Тиши не проверяют еду?»

После вчерашней боли он решил пойти по другому пути. Не вспомнить о лазейке, которую нашла Ева, а додуматься до нее.

«Если бы я хотел взорвать себя, то мне нужно было бы найти взрывчатку и как-то пронести ее в дом, — думал. — Спрятать среди еды. Среди чего-то похожего на взрывчатку. Глазной сок? Но где она купила ее? И как спрятала? Приказчик подложил? Горничная?»

— Скажите, — обратился Аарон к Николаю, когда тот сел на диван, — как много вы знаете о Еве?

— Меньше, чем о вас, барин, — улыбнулся провожатый.

— Чем занималась сестра?

— Писала о служанках и лакеях.

— Это я знаю. Расскажите больше.

— Боюсь, я не могу, барин. Больше не знаю-с.

Аарон цокнул.

— Что же вы за тиш?

— Я — ваш тиш.

Позавтракав, он спросил о газете:

— О взрыве писали статью?

— Не уверен-с. Желаете, чтобы я узнал?

— Закажите бричку.

— Слушаюсь-с.

Горноградская библиотека находилась в центре города, напротив ратуши. В два этажа, серая, с треугольной крышей, на которой виднелся барельеф с изображением камнеписцев, увековечивающих молотом и зубилом свои знания на высоких камнях.

После Третьего Хора бумага была запрещена — Черная Плесень цеплялась к ней, из-за чего заражала города и села, далекие от Шепчущих земель. Камнеписцы высекали тексты на скалах. Годы спустя их ученики придумали повторяющие камни.

Внутри библиотеки, под колоннами, выстроились ряды читальных мест, и от входа к трем стойкам тянулись очереди. Все три были почти равны. Аарон и Николай встали в конец левой очереди.

Половина читальных мест заняты; пустовали в основном средние; вдалеке, в тени портрета какого-то мужчины в кителе сидела женщина с седыми волосами, лицо скрывала тень. На ней было то ли платье, то ли худая шуба.

«Халат», — понял он.

У него заслезились глаза. Когда он моргнул, женщина исчезла. Голову сдавило обручем. Аарон приподнял цилиндр, но чувство никуда не делось.

Очередь прошла. На стойке их поприветствовал библиотекарь с длинным носом и очками-пенсне.

— Глас Гор, пожалуйста, — попросил Аарон. — За шестнадцатое сентября.

Библиотекарь просмотрел журнал с регистрацией поступлений. Найдя нужное, он отправил помощника за томом, а сам принялся расспрашивать двоих о любимых литераторах. Аарон припомнил Василия Шолохова — под этим псевдонимом писала Ева. Библиотекарь повторил его имя пару раз, после чего охнул и назвал прозу Шолохова «челядской».

— Пишет о служанках и лакеях, — говорил он. — И главное, повторяется! Так и есть сударь, повторяет за старыми коллегами. Слово в слово! Лишь меняет имена и внешность, но суть, суть-то одна.

Вернулся помощник. Корчась, юноша опустил на стойку толстую книгу длиною с локоть. На коричневой кожаной обложке была надпись: «Глас Гор, 1028 год». Библиотекарь раскрыл подшивку на номере за шестнадцатое сентября.

— Прошу, сударь, — улыбнулся он. — Надобно перенести в читальный зал?

Аарон посмотрел на том, обернулся к очереди, что собралась за ним, развернулся обратно:

— Да, буду благодарен.

— Бумагу?

— Не стоит.

Помощник взял со стойки подшивку и направился к читальному месту, на которое указал Аарон. Оно находилось в середине, окруженное пустыми столами. Опустив книгу, юноша ушел.

Аарон склонился над подшивкой. Номер нашелся среди верхних. Бумага еще не пожелтела, и буквы остались черными, выразительными. Статья была озаглавлена так: «Взрыв на улице Морозов». Произошедшее описывала сухо, состояла из двух абзацев и занимала немного места.

«Найдено два тела без голов, — читал про себя. — Одно мужское, второе не опознано из-за ожогов и ран. Возможно, хозяйка усадьбы, Мария Лютова».

Мария Лютова — одно из имен Евы.

Дальше милиция обещала расследовать взрыв. Еще дальше были слова:

«Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе», — прочитал он старым женским голосом.

Ниже буквы наползали друг на друга, и будто растеклись чернила. Статья теснила, выталкивала прочие. Название газеты и дата сменились на «Взрыв на улице Морозов». Текст расползался черными кляксами по другим страницам. Пахло гарью.

Обруч сдавил голову сильнее. Аарон моргнул. Видение пропало. Перед ним лежала газета, раскрытая на статье о взрыве.

«Должно быть еще хоть что-то…»

Он пробежал газету взглядом. Глаза зацепились за статью о самоубийстве студента-химика из Государственного института естественных наук — сокращенно ГИЕН.

«Смерть звезды, — прочитал заголовок и имя студента. — Михаил Горцев».

Оно откликнулось в мыслях, как имя старьевщика.

— Найден повешенным в своей комнате, — сказал Николай. — Бедный мальчик.

— Ваш знакомый?

— К несчастью, чести не имел, — ответил провожатый. — Но если верить статье, юношу ждало яркое будущее. Поистине наш ГИЕН — теплица гениев.

Аарон мотнул головой и поморщился от боли.

«Надо написать ректору письмо. Кажется, я понял, у кого Ева купила взрывчатку».

Уходя из библиотеки, он заметил за стойкой женщину в сером халате. Сестра провожала его взглядом.

Глава 14. Мыло

Я много раз пробовала поставить себя на место отца, пробовала понять. Не получилось. Семья, Возвращения, Молебная. Этот культ похож на пластырь, который скрывает гниющую рану.

23 сентября.

— Говорю тебе, Золовы другие! — заявила Мила.

Горничная согласилась помочь с варкой мыла. Ксения попросила ее принести сливочное масло и два-три мешочка с золой. Прачка надеялась достать щелочь в избушке мамы-прачки, но та закрывала домик вечером, когда заканчивалась стирка. Решили варить в две ночи.

В первую изготовили щелочь и спрятали ведро с ней в яме подальше от поместья. Настала вторая: они собрали все необходимое в саду, в середине которого стояла беседка. Смешали щелочь с растопленным сливочным маслом, подожгли дрова. Ксения мешала пенистую жидкость палкой. Мила посматривала по сторонам. Обе заговорили о хозяевах.

— Они выше, воодушевленнее. — продолжала горничная. Речь ее становилась сбивчивой, и щеки краснели. — Ты же видела их взгляд… Взгляд золовских глаз! Такой ни с чем не спутаешь.

— Не выше человека. И говорят разве что по-старому. Иногда, — возражала Ксения не смотря на Милу.

Горничная громко вздохнула, будто задыхаясь.

— Не прикидывайся дурой! Ты поняла меня.

— Поняла… Поняла.

Ксения вытащила палку из ведра с будущим мылом. Взглянула на Милу. Та стояла напротив, через костер. Глаза опущены в землю.

— Это точно испытание.

Ксения хмыкнула:

— Опять ты об этом.

— Послушай. Сколько не думаю. Других ответов нет. Он не оставил бы меня так просто. — Мила подняла глаза. — Я — приближенная. Его приближенная! Ближе меня никого нету! Говорю тебе, проверка. Точно проверка!

Ксения обратилась лицом к ведру, где плавали два цвета: бледно-желтый и белый. Один затекал на другой, выдавливая, но не смешиваясь.

— Однажды хозяйка закрылась в своем кабинете, — зашептала прачка и вскоре заговорила громче. — После завтрака заперла дверь и приказала не беспокоить ее до ужина.

Мила закивала.

— Вечером она спустилась в гостиную, — продолжила Ксения. — Отужинала, не проронив ни слова. Я спрашивала у нее: что не так, чем могу помочь, вызвать ли возницу. Хозяйка молчала. Только отмахивалась или мотала головой. Тогда я поняла… Подумала, что поняла. Это был какой-то знак. Поэтому я тоже замолчала. Общалась с кухаркой и приказчиком записками, жестами, невнятными мычаниями. На третий день хозяйка заговорила. Я тоже. Неужели я в чем-то провинилась, барыня, спросила я. — Мила смотрела на нее. — А хозяйка ответила, что пробовала, какого быть немой. Для своего рассказа.

Горничная отмахнулась:

— Отговорка.

— Я подумала так же. И поблагодарила хозяйку, что наказание продлилось лишь три дня. После того как хозяйка… — Прачка сомкнула челюсти, глубоко вздохнула. — У меня много было времени на раздумья… В ее словах не было других смыслов. Никаких игр, никаких наказаний и проверок. В тот день… хозяйка говорила правду.

— Ты запуталась.

— Потом барыня дала мне черновик того рассказа, — возразила Ксения.

— Это все еще могло быть наказание, совмещенное с написанием рассказа.

— Барыня даже похвалила меня перед этим своим… опытом.

— Она пожалела. Дочь самая чувственная из Золовых.

Ксения мотнула головой.

— Хозяйка часто рассказывала о своих волнениях, о страхах. Она боялась… отца. Боялась своего долгого и ущербного существования.

— Не называй это так!

— Так говорила Дочь. Она вспоминала Мать и говорила, что рано или поздно все они сломаются, как она. — Ксения посмотрела Миле в глаза. — Может, нет никаких вторых, третьих, четвертых слоев? Может, хозяева просто…

— Ни слова больше! Мы живем, чтобы они помнили! Мы оставляем в них свои отзвуки, которые они проносят сквозь года. Те камни на площади… Они несут звучание наших голосов. Золовы же помнят нас целиком! Кем мы были, о чем мечтали, кем стали. Брось говорить свою чушь! Золовы другие!

Ксения вздохнула. Два цвета в ведре были раздельны, но желтоватый немного посветлел. Жидкость пузырилась по краям.

— Все же, — заговорила прачка и остановилась, посмотрев на горничную. Та не перебила ее. — Давай все же попробуем представить…

— Не надо ничего представлять!

— Тогда поступим так: представь себя. Ты просыпаешься на кровати в какой-то спальне. Ты не помнишь, как тут оказалась. И больше: твои воспоминания разбиты и связаны причудливым образом. Каково тебе будет?

— Ужасно, — сразу ответила горничная. Задумалась. — Наверное, страшно.

— Что бы ты сделала?

— Конечно же попробовала все исправить.

— Попробовала бы, — кивнула Ксения. — А обратилась бы за помощью?

— К Михаилу Николаичу?

— Да, к врачу.

— Конечно. Кто бы не обратился?

— Хорошо. А теперь представь, что твои знакомые начинают казаться тебе чужими…

— То я бы не оттолкнула их. Вот и не получился твой опыт. Знаю я, чего ты добивалась. Если Золовы другие, то почему я действовала также как Старший. Так ведь все просто. — Мила развела руки. — Хоть поведение похоже, суть иная.

— Если Старшим не овладел страх, то что тогда? — не сдавалась Ксения. — Что, во имя Семьи, заставило его поступить так, как он поступил? Не думаешь, что взаправду оставил тебя следить за поместьем?

— Человеку Золова не понять.

— Но хозяйка…

— Я уже говорила: Дочь самая чувственная из них. Золовы другие, но им не чуждо человеческое.

Прачка закатила глаза.

— С тобой невозможно спорить.

— Я же права.

Горничная деланно улыбнулась. Ксения мотнула головой и проверила мыло в ведре — два цвета замерли волнистым рисунком на поверхности. Бледно-желтый почти стал белым.

Прачка обратилась к Миле:

— Безделье — пытка для великого ума. Так говорила хозяйка. Если у поступков Золовых иная суть, более глубокая, непонятная обычным людям, по твоим словам… то расскажи, чем занимался Старший все эти годы? Моя вот хозяйка применяла великий ум на совсем не великие дела. Бумагомарание. Дочь называла свой труд именно так.

Горничная сжала кулаки. Огонь окрашивал ее лицо в красный.

— … Ничем, — сдавленно произнесла она. И повторила словно для себя: — Ничем.

— А Младший? — затараторила Ксения. — Мы обе не служим ему, а потому сказать не можем. Но великие дела попадают в газеты. И я не видела в ней ни одно из его имен.

— Если тебя кто услышит, отправят на десяток плетей…

— Все вытерплю. Но хотелось бы остаться целой.

— Это ничего не значит. — Мила переступила с ноги на ногу. — Ничего.

Ксения прикрыла глаза.

— Хозяйка всегда казалась знающей. У нее всегда был распорядок. Она сама вела свои дела. А услышь ты, как она разговаривает с другими людьми… — У прачки задрожал голос. — Мне бы хотелось видеть в них… нечто большее. Меня учили грамоте и счету. Заставляли читать книжки, которые я не понимала. Учили этикету, как вести себя с господами и дамами, как быть полезной. Но вот я здесь. — Ксения развела руки в стороны. — Не приближенная, даже не горничная. А обычная прачка. Что бы ни случилось в тот вечер… Виной тому не великий ум. Виной тому… какая-то ошибка. И только ошибка, какую великий ум ни за что не допустил бы.

Мила лишь отвернулась, обняв себя.

Ксения же задрожала. От разговора вспотела и следующее произнесла с хрипотцой:

— Старший оставил тебя не из-за наказания. И не испытания. Уверена, причины у него были. Но совсем не возвышенные.

— … Думаешь из-за страха?

— Возможно. Я же не Старший, чтобы сказать наверняка.

Горничная вздохнула.

— Если это правда… то что это меняет? — спросила она саму себя.

Больше о Золовых не говорили.

Прачка убрала ведро с костра, отставила в сторону, давая мылу остыть. Оно было молочно-белым, но местами виднелись бледно-желтые пятна.

Когда бревна совсем догорели, Ксения проверила жар и прочность. Палец коснулся твердой и теплой поверхности. Пятна остались жидкими, скользкими, маслянистыми.

Две служанки отнесли ведро к реке, где разломали мыло. Первой опробовала Ксения. Выбрала три обломка размером с ноготок, смочила ладони, растерла. Появилась пена. Кожа сделалась мягкой, и слабо пахло сливочным маслом.

Прачка обернулась на Милу и засмеялась, показывая намыленные руки. Горничная слабо улыбнулась.

Они завернули куски мыла в бумагу, которая осталась после растопки костра. Затем в ткань. Получился мешочек не больше головы. Спрятали его в яму возле избушки прачек.

Мила принялась убирать костер, а Ксения — чистить ведро. На дне осталось чуть расплавленного светлого масла. В нем плавали кусочки белого мыла.

***

На следующее утро, проснувшись, Ксения побежала к мешочку. Тот лежал нетронутым. Прачка переложила из него в карман передника шесть кусков мыла и поспешила в избушку.

Там ждала Галина Анатольевна. Мама-прачка отправила за дровами. Набрав их вместе, Ксения вернулась в избушку, где уселась в свой угол. Галина Анатольевна бросила ей грязное белье. Началась стирка.

Ксения вытащила из кармана кусочек и натерла им белое покрывало. Вода запенилась.

Прачки заметили не сразу. Сначала покосилась девушка с красным от прыщей лицом. Она толкнула соседку, кивнула в сторону Ксении. Вскоре на нее смотрели все четыре прачки. Переглядывались, шептались.

Ксения заулыбалась. С ее рук стекала белая пена. Она собрала ее в ладони, дунула метелью пузырьков на прачек. Они ойкнули и захохотали.

— Тише! — шикнула на них мама-прачка.

Галина Анатольевна стояла лицом к котлам, спиной — к прачкам.

Ксения попробовала достать из корыта мыло, но оно выскальзывало. Поэтому она вытащила из кармана передника еще кусок, показала четверке, как с помощью него мыть, кинула по одному на каждую.

Вскоре пена была на платьях, на руках, на волосах, на носах. Девушка с красным лицом даже попробовала ее на вкус и поморщилась. Прачки лепили из нее фигуры: снеговиков, домики, деревья. Те лопались, разваливались, но прачки не унывали. В избушке запахло мылом.

Галина Анатольевна отвернулась от котлов и нахмурилась. Прачки тут же замерли. Все четверо посмотрели на Ксению.

Мама-прачка подошла к ней, схватила за руку, выволокла на улицу вместе с корытом.

— За мной! — крикнула она прачкам. — С корытами! С корытами!

— Я… — запнулась Ксения, когда Галина Анатольевна толкнула ее к реке.

— Молчи! А то отхлестаю!

Она дождалась четверки, кивнула им на реку.

— Выливайте. Живо.

Прачки послушались. По Резачке поплыла белая пена. Ксения стояла в стороне.

— Это мыло, — обратилась она к маме-прачке. — Оно лучше чистит.

— Лей, — сказала Галина Анатольевна. Кожа ее была красной, глаза широко раскрыты. — Лей!

— Нет. — Ксения выпрямилась. — Дайте показать вам. Тогда вы…

Мама-прачка выдернула из ее рук корыто и опрокинула. Запустила руку в карман передника Ксении, больно покопавшись там, вытащила последний кусок мыла. Кинула в реку.

Она хлопнула по бокам, сорвала чепец, потянула за подол платья.

— Что вы делаете! — крикнула Ксения.

— Что-что? Ищу эту дрянь!

— Нету! Нету его! — Ксения оттолкнулась от нее.

Накатили слезы. Она сморгнула их. Взглянула Галине Анатольевне в глаза.

— Посмотрите на нее, — уперев руки в бока, ухмыльнулась мама-прачка. — Сорвала стирку и стоит такая гордая, умная. Самая умная!

«Умнее вас!» — воскликнула Ксения в думах.

Надела чепец, поправила платье, разгладила складки. Поставила ногу к ноге. Встала прямо, вздернув подбородок, как ее учили.

— Это было мыло, — на выдохе сказала четырем девушкам, которые стояли за Галиной Анатольевной. — В городе с помощью него стирают, моют и чистят. — Ксения обратилась к маме-прачке. — Если бы позволили мне показать…

— Нет! Хватит! — Галина Анатольевна вся вздулась. — Мыли щелочью до меня! Будут мыть после! Ты услышала меня?

Ксения поджала губы. Мама-прачка нависла на ней.

— Ты услышала меня?

— … Да.

— Слава семье! Теперь иди. Вы все! Подберите корыта и возвращайтесь в избу. А ты! — Она ткнула пальцем в Ксению. — Ни слова больше. Когда закончится день, я доложу о тебе кому надо… А знаешь что? Ты пойдешь со мной!

Прачки вернулись. Ксения с щеткой склонилась над корытом, где плескалась прозрачная вода. Остаток дня четверка молчала, но при взгляде на них становилось спокойно и тепло. Она помнила их улыбки.

Весь день в избушке пахло мылом.

Глава 15. Распад

Ну вот, еще есть место. Не люблю пустые места на листах. Кажется, что автор мог потратить время и высказать мысль яснее, привести больше примеров. Но ведь догадки часть произведения. Ты читаешь это и догадываешься о моих чувствах. Надеюсь на это.

24 сентября.

Ректор Государственного института естественных наук, Павел Михайлович Ступов жил на улице Пламеносцев, в пяти домах от усадьбы Аарона. Долго ждать ответа не пришлось: в тот же день он ответил приглашением на чашку чая.

Все утро, день и частично вечер Аарон бродил по усадьбе в раздумьях. Дом ректора представлялся ему похожим на его, но обставленный книжными полками с толстыми томами. Кабинет такого человека обязательно находился на втором этаже, окна смотрели на задний двор, кресло обязательно повернуто к окнам спиной. Сам Павел Михайлович Ступов выглядел высоким, в строгом глаженом костюме, и глаза его смотрели с прищуром. Разговор следовало начать с короткого приветствия, а лучше — рукопожатия. Сидя напротив ректора, с прямой спиной, надо было говорить развернуто, упоминая имена профессоров прошлого и видных деятелей науки.

Аарон волновал не сам ректор ГИЕН, сколько то, что до возвращения в родовое поместье оставалась пара часов. После встречи с Павлом Николай закажет повозку, которая повезет Аарон и него в Зольное, где отец спросит: вспомнил ли он, как умерла Ева. Он надеялся, что отец не прикажет запереть его, мать и младшего брата в имении навсегда.

Перед выходом Александр выпил шесть капель опиума из шкафчика в гостиной. Почему-то при упоминании ректора вокруг головы сжимался обруч. Лекарство облегчило боль, и Аарон вышел вместе с Николаем.

Солнце пока висело над горизонтом. Они шагали вдоль полупустой улицы: был одинокий, по словам провожатого, час — поздний для прогулок и ранний для возвращения рабочих. Помимо Александра и Николая, в ту же сторону направлялись двое мужчин. Один в черном котелке, второй с черной тростью. Оба шли позади и о чем-то разговаривали.

Аарон слышал тиканье. Звук преследовал его с гостиной, где стояли часы с неподвижным маятником. Он хлопал карманы: вдруг приказчик положил в них часы. Поднимал свою трость, чтобы она не стучала. Оборачивался на двоих мужчин, но тот, кто с тростью, вертел ее в руке. В какой-то миг закрыл уши — звук раздавался в голове. Тикало сердце. Чем дальше Аарон уходил от дома, тем сильнее оно звучало.

Перед усадьбой Павла Михайловича Ступина тиканье заглушило прочие звуки.

Она стояла в конце улицы, на углу перекрестка, недалеко от парка. У дома была треугольная, окрашенная в синий крыша. Окружал его каменный забор с металлическими воротами — сбоку висел колокольчик. В окнах первого этажа моргал свет.

— Я буду ждать вас в парке, — говорил Николай. — Не торопитесь. Если что-нибудь понадобится, зовите.

Аарон кивнул, и провожатый направился в парк. Туда же свернули двое мужчины: один в черном котелке, второй с черной тростью.

Он глубоко вздохнул и потянул за язык колокола. От звона обруч на голове сжался. Затошнило.

Дверь открылась. На порог вышел слуга в каштановом халате. Округлый, лысый, с пышными, улыбающимися усами.

— Входите, входите! — открыл ворота и протянул руку.

Аарон пожал ее:

— Очень приятно.

Приказчик или камердинер провел его в гостиную, где был один почти пустой книжный шкаф. Мужчина представил женщину в бежевом закрытом платье. Ее седые волосы спадали по спине, и голубые глаза смотрели с нежностью.

Слуга усадил Аарона на мягкий диван. Занял такой же напротив и попросил женщину принести им чаю. Когда та ушла, заговорил:

— Для начала Александр Сергеевич хочу выразить вам мои соболезнования. Я и моя Светлана скорбим по Владимиру Алексеевичу.

— Благодарю. Могу я попросить позвать Павла Михайловича?

— Он перед вами. — улыбнулся ректор.

— О… Прошу извинить за грубость. — слегка поклонился Аарон.

— Не стоит, не стоит. Надеюсь, вы продолжите дело своего дядюшки?

— Непременно.

— Тогда я не оскорблен, — хохотнул Павел. — Вы хотели обсудить стипендию. Неужели решили поступать?

— Напротив. Дядюшка завещал мне столько денег, сколько я не потрачу за десять жизней. Я решил пустить деньги на благое дело. Помочь молодым умам.

— Прекрасно. Уже выбрали факультет или у вас на уме есть имя?

Аарон взглянул ректору в глаза.

— Михаил Горцев. Кажется, он химик, но могу ошибаться.

Павел покрутил кончик усов.

— Боюсь, Михаил Александрович больше не с нами. Храни его Молчание.

Светлана подала две кружки черного чая. Ректор поблагодарил ее, взял свою, подул.

— Сказать по правде, я не бескорыстен, — говорил Аарон. — Могу ли оплачивать стипендию за ответную услугу?

— Можете, кто же вам запрещает? Вы оформляете именную стипендию. Отдаете институту деньги, мы передаем их студенту. Ответная услуга оговаривается не в стенах института.

Аарон прикрыл глаза. Голова закружилась от боли. Спросил:

— Насколько… Что я могу попросит у студента. У студента-химика.

— Такое следует обсуждать со студентом. — Ректор отхлебнул. — Институт выплачивает стипендию и позволяет талантам находить выгодные связи. Что происходит вне института, не моя ответственность. Вы упомянули, что желаете помочь студенту-химику? Могу я попросить вас… подождать? Понимаете, после того взрыва в доме писательницы милиция очень внимательна к институту. Вы — человек образованный, не губите себе будущее.

— Ответите на последний вопрос?

— С радостью.

— Вы знали Марию Лютову?

Павел Ступов наклонил голову. Откашлявшись, он произнес:

— Боюсь, я ничего не могу вам сказать по этому поводу.

— Благодарю за прием, — поднялся Аарон.

— Куда же вы? А чай.

В передней его повело. Он оперся на стену.

— Вам помочь? — К нему подбежала женщина в халате. Ее волосы были седыми и спускались за спиной.

— Нет! Только не ты! — Аарон оттолкнул ее. Пнул ногой дверь и выбрался на улицу.

Под крики ректора добрался до парка, где под уличным фонарем сидел Николай. Провожатый расспросил, как прошла встреча. Аарон поторопил его. Ему не терпелось вернуться в усадьбу, запереться в спальне, собрать части загадки.

На обратном пути улица стала людной. Рабочие возвращались домой.

Вдруг затылок что-то кольнуло. Коснувшись пальцами, Александр обнаружил, что в волосах запутались комья земли.

«Я сидел так у Павла?»

Он осмотрел себя. Сюртук облепляли пятна грязи.

— Давайте скорее вернемся, — сказал Николаю.

Оба воротились в усадьбу. Аарон поднялся в свою спальню и закрылся. Переодеваться не стал, чтобы не дать мыслям остыть.

«Она купила взрывчатку у Михаила Горцева. А доставила в дом вместе с глазным соком. Но как? Неужели ей помогли слуги?»

Вдруг ноги ослабли; он упал на колени. Губ коснулось что-то холодное и вязкое. Пальцы коснулись кожи под носом. На них осталась кровь.

***

Оставив Старшего у ворот, Николай Луков зашел в парк. Широкая дорога уходила вдаль; по бокам от нее возвышались спящие уличные фонари; под ними стояли скамейки. На одной сидели двое мужчин: один в черном котелке, второй с черной тростью. Оба курили.

Николай встал рядом с ними.

— Будешь? — спросил тот, что с тростью, протягивая папиросу.

— Позже, — отмахнулся провожатый. — Что нового?

— Мать собралась к Младшему. С дорогими «слезами», — произнес мужчина в котелке. — Наверное, уже у него. Распивают.

«Слезами» называли глазной сок.

— Как она? — Николай повернулся в сторону дома ректора. Было видно забор, из-за которого выглядывал второй этаж.

— В уме. К нашему несчастью, ну, и к счастью Отца… А Старший?

— Расследует, но помалкивает.

— Слыхал про Владимирыча?

— Кого? — нахмурился Николай.

— Антоху Владимирыча. Который Дочери. Ну, был.

— Что с ним?

— Людей его раскидали по Золовым. Вон, Миша раньше был его, — ткнул мужчина в напарника с тростью. — После того взрыва Отец приказал Владимирычу разузнать, как Дочь того… умерла. Отправил его в сюда. Одного. Мужик совсем расклеился. Днем мечется по улицам, а ночью по тавернам. Говорит, что конец ему. Думает вернуться и вымолить прощение. Но кажется мне, ничего кроме носильщика ему не светит. Поэтому вся надежда на Старшего. Думаешь, вспомнит?

— Возможно. — Николай переступил с ноги на ногу. — Надеюсь, что вспомнит.

— Все мы на него надеемся, — хохотнул мужчина в котелке.

Они обсуждали последние новости, пока не начало темнеть. Затем Николай услышал крик.

— … гите! — раздавалось из дома ректора.

— За мной! — провожатый бросился к нему, двое поспешили за ним.

Через ворота, к порогу усадьбы Павла Ступова, где на земле лежал Старший. Лицом вверх, глаза его были слепы, тело тряслось.

— О–он вдруг вскочил! — кричал ректор. — Кинулся к выходу, и-и так у-упал!

Николай склонился над Аароном, приподнял голову.

— Я за повозкой! — убежал мужчина с тростью.

Его напарник присел рядом с провожатым.

— Не дай ему пораниться, — приказал Николай.

Старший что-то бормотал. Провожатый наклонился.

— … химик… взрывчатка… с едой… взрывчатка в глазном соке…

Николай развернулся к тишу и прокричал:

— Беги на стоянку!

— Чего?

— Бричка! Едь к Младшему!

— За-зачем? — поднимаясь, спросил мужчина в котелке.

— Взрывчатка в «слезах»! Спаси Младшего! Останови Мать!

Глава 16. Ошибка

Я не вижу будущее, поэтому не могу предположить, как мама поступит. Но, если ты будешь бездействовать, она потратит флакон, и отец узнает об этом. Следовательно, призовет вас в Зольное, где и запрет. Теперь ты заинтересован как никогда.

24 сентября.

«Сегодня Дани не станет, — думала Адина. — Я его…»

Повозка остановилась. Извозчик обыденно прокричал: «приехали» и открыл двери. Мария, ее личная горничная, взяла хозяйку под локоть. Удерживая в руках деревянную шкатулку со взрывчаткой, Адина ступила наружу.

Небо розовело, удлинялись тени. Ее и горничную остановили у пятнящихся ржавчиной ворот двое тишей Даниэля. В думах Адина молила, чтобы они забрали у нее шкатулку, чтобы заподозрили неладное. Остановили ее. Извинившись, тиши проверили содержимое и, завидев мутную жидкость, которую Адина назвала слезами, открыли ворота.

От них, покачиваясь, ползла дорожка, вымощенная прямоугольными надтреснутыми плитами, заляпанными грязью, обросшими по краям травой, — эта дорожка заканчивалась домом. Двухэтажный, с треугольной крышей, в окнах первого этажа бродили едва различимые тени, а на втором Адина заметила, как задернули шторы. В передней ее встретили приказчик и камердинер Даниэля; они удивились, предложили отвести к хозяину, но Адина отказалась; когда же камердинер направился к лестнице, чтобы подняться и предупредить Даниэля, она остановила его, дернув за рукав — челюсти ее были сдавлены с перехода через ворота, поэтому она молчала. Лишь вымолвила: «чаю… и свечу». А сама, взглянув на шкатулку, подумала:

«Достаточно искры…»

Ведущая на второй этаж лестница прижималась к стене, между передней и гостиной, и уходила в темноту, что начиналась на последних трех ступенях, всего таких ступеней было пятнадцать — деревянных, продавленных, изогнутых от частого использования, на них имелся круглый и волнистый узор, свойственный всему деревянному, — ступени поскрипывали, нижние чуть провисали, отчего казалось, что лестница провалится, и второй этаж окажется отрезан от первого, и Адина никак уже туда не попадет, разве что ей протянет руку Даниэль и поднимет к себе, но такое думалось ей невозможным: у младшего сына, слабого телом, вечно болеющего, не было желания, словом, ему, думала Адина, хотелось бы вовсе не встречаться с ней, и потому он, скорее всего, молил Чистое Пламя, чтобы посередине этой лестницы вспыхнул огонь, озаряя все вокруг красным светом, чтобы старые ступени почернели и обвалились, чтобы этой лестницы не стало, а вместе с ней не стало Адины, и ее шкатулки, но лестница по-прежнему вела на второй этаж, где стоял мрак, и был коридор, на левой боковой стене которого стояли три двери, а на правой одна.

Адина постучалась. Даниэль не ответил, но дверь открыта.

В просторной комнате всюду что-то лежало, стояло и висело. Дверь обрамляли две вазы: высокая худая белая и низкая широкая, расписанная алыми цветами. Обе пустовали. На стенах висели картины неизвестных — нигде не значилась подпись художника — вышивка, сухие листья в рамках, кое-где виднелись бабочки, зажатые между двумя стеклами. Многочисленные тумбы обставлены ручными вещами, занавешены шарфами и цветными нитями.

Даниэль сидел в кресле лицом к окну, спиной к Адине. Рядом стоял столик и второе кресло.

Адина молча опустилась в него, положила шкатулку на колени, прижала к себе.

«Достаточно искры», — напомнила.

Младший сын не говорил, смотрел в окно, выходившее на ворота и дорогу. Какое-то время Адина тоже молчала. Затем в двери постучали, вошел камердинер с подносом, выставил на столик: чашку чая, бутылку оранжевой полупрозрачной жидкости, стакан и зажженный подсвечник. Даниэль взглянул на свечу и зачем-то хмыкнул.

Налив себе, он обратился к Адине:

— Я ожидал брата. — Поводил стаканом перед носом, отхлебнул. — Или отца.

— … Что это? — кивнула она на бутылку.

— Пойло с богатым именем. Молодые распивают его на своих гулянках. А я… после него хорошо спится. Что в шкатулку?

— Подарок.

— Сегодня не мой день рождения, — ухмыльнулся Даниэль, но потом нахмурился. — Хотя… сам уже не помню. Да и не важно это.

— Третьего апреля. Тебя звали чадом весны.

— Помню, меня звали дураком, родившимся в месяц шутов.

Адина улыбнулась.

— Так тебя называла… — Имя ее давно забылось. — Соседская девчонка…

— Крикливая такая. Всегда звала свою толстую мамашу.

— Не говори так!

Даниэль пожал плечами и глотнул. Его лицо сморщилось.

— Ух… многовато взял. — Налил еще. — Будешь?

— Нет.

— Молодые выпивают, чтобы повеселеть. Взрослые и старики — чтобы забыться.

— И то, и то бегство.

— Кто же спорит. Зачем терпеть, если можно облегчить. Ева… Никогда не понимал ее.

— Твоя сестра…

— Ева никогда не слушала, только говорила, говорила и говорила. А когда оказывалась не права, срывалась.

— Она ломала твои игрушки.

— Не просто ломала. Сестра сжигала их в камине, а те, что нельзя было сломать, или выкидывала, или закапывала. Иногда старший брат казался мне невыносимым, но вот Ева… От нее нужно было бежать. Как можно скорее.

Адина постучала пальцами по шкатулке, взглянула на свечу.

«Одна искра…»

— Я скучаю по ней, — сказал Даниэль. Адина повернулась к нему. — На площади повторяющих я все ждал, когда сестра выйдет к нам. Представлял, как она фыркает, смотря на своего повторяющего с этой… фальшивой ленточной. Но прошел день. Затем ночь… Хорошо, что брат уехал со мной на следующий день. Вместе проще.

Адина ощутила, как на глазах собираются слезы. Она отвернулась, перегнулась через подлокотник, деланно осмотрела комнату.

— Все еще собираешь их? — спросила она обо всех вещах сразу.

— А как же… «Каждый человек несет в себе отзвуки других людей» или как там было? Моя память, увы, подводит меня… Сама знаешь, как это у нас бывает. Сестра превращала истории слуг в рассказы. Старший брат, вроде, выписывает их в дневниках. А я… Я собираю вещи. Слуги узнают нас по памятным вещам. — Даниэль похлопал себя по голове, будто бы там был его картуз. — Почему у них не может быть чего-то подобного? Вон та картина с рекой написана Анной, моей бывшей кухаркой. Вон синий шарф, связанный Светой, горничной. Те вазы… Вазы… Уже и не помню. Думаю, кто-то из первых.

Он криво улыбнулся и пожал плечами.

— … Если бы был выход? — спросила Адина.

— Что?

— Сбежать. Вырваться из этой ловушки. — Она посмотрела ему в глаза. Пальцы ее сжались на шкатулке. — Как… Как наша…

— Узнаю слова Евы, — хохотнул он. — Все уши прожужжала этим «выход есть», «нельзя сдаваться» и ее самым любимым: «ты жалкий трус». А ведь я…

— Вы часто ругались. Ева… была трудным ребенком.

— Пока старший брат пытался собрать то, что разбито, а сестра искала способ закончить все одним ударом, я же говорил: будь что будет. Она писала мне, что нет зла хуже, чем бездействие. «Есть. Твое занудство» отвечал я. Ева никогда не понимала шуток. Видимо, неудачное было время. Ты и отец, старший брат и сестра. Для меня будто не было места. Поэтому я смирился. Я ничего не решаю и могу только принять то, что грядет.

— … Это неправильно.

— А что я могу? — Даниэль развел руки. — Не умник, не упертый дурак. Лишь… я. Знаешь, жизнь становится проще, когда принимаешь себя таким, какой ты есть. Никаких великих целей, ни блистательного будущего. Пропадает беспокойство, и ты просто плывешь на волнах реки жизни. Тебе говорят, что делать, куда идти, как себя вести. А в свободное время делай, что пожелаешь. Мне нравится такая жизнь. Только мозг иногда пытается растормошить меня. Поэтому вот я здесь и сейчас. Запиваю безвкусной хренью, чтобы усыпить эту сволочь в черепе, которая пытается скинуть меня с замечательного плота в воду.

— Но выход есть.

— Он был. Пока не умерла Ева, и отец не заволновался. Будь с нами брат, еще можно было бы все исправить. Хотя бы вернуть чуть-чуть прежней жизни, — вздохнул Даниэль. — Время уходит. Тишей стало больше, они уже не скрываются… Скоро отец дойдет до очень опасной мысли. — Он поднял стакан. — Поэтому. За свободу! Пока она у нас еще есть.

Адина глянула на шкатулку. На свечу, пламя которой дрогнуло от движения младшего сына. Зажмурившись и открыв глаза, Адина поставила шкатулку на столик, поднялась с кресла.

Даниэль присвистнул:

— Пришло время подарка?

— … Да. М-мне… Мне бы хотелось вручить его вам обоим… Моим мальчикам.

Он немного отстранился.

— Что в шкатулке? — спросил Даниэль чистым голосом.

Адина вытащил склянку с мутной желтой жидкостью и попятилась. Даниэль тоже поднялся, но споткнулся и упал в кресло.

Он цокнул:

— Проклятое пойло…

— Мне жаль, Дани… Тебе будет… больно… Лишь в начале! Как Еве. Ее уход был быстрым.

— Что ты задумала? Поговори со мной. Давай… Давай обсудим это, — затараторил Даниэль. — Ты устала. Дорогой… Дорога явно была длинной. Давно ты вер… вер… приехала из имения? Может, тебе нужен покой?

— … Да, покой. Нам всем нужен покой.

Адина вынула пробку и замахнулась. Подсвечник находился рядом с Даниэлем. Если жидкость попадет на огонь, то воспламенится в секунду.

«Так говорилось в письме».

Даниэль вывалился из кресла, поднялся на дрожащих ногах, оперся на стену.

— Помогите!

— Прощай…

Она закрыла глаза и… руку что-то дернуло. Между пальцев потекла взрывчатая жидкость. Вторую руку тоже схватили, отвели в сторону, на плечи упало нечто тяжелое, придавило так, что она упала на колени.

— Не-не-не-не-нет! — замотала Адина головой, открыв глаза. По бокам от нее стояли двое мужчин в черном. — Нет!

Тиш заставил ее разжать пальцы, и склянка разбилась об пол. Жидкость разлилась лужей под ногами Адины.

— Дани! Огонь! — кричала она. — Быстрее! Кинь свечу!

Даниэль сидел вжатый в стену. Без движения.

Другой тиш задул свечу.

— Вы не смеете! Нет!

Кивнув Даниэлю, тиш, что удерживал ее, вывели из комнаты в коридор. Адина вопила, извивалась, корчилась. Мужчина закрыл ей рот ладонью.

Она укусила пальцы, хватка ослабла. Адина вырвалась из рук тиша и прежде чем поняла, прыгнула на лестницу. Ступени пролетали под ней; стремительно приближалась самая нижняя, которая провисала сильнее прочих.

Затем что-то гулко хрустнуло.

Глава 17. Желтый платок

Наш отец — зло. Он никогда не исправится, никогда не поймет, какой ужас творит. Именно поэтому я жалею его.

Их привезли под вечер. Давид наблюдал, как две повозки встали перед поместьем, как из одной выбежал силуэт и проскочил внутрь дома.

Потом к повозкам подбежали четыре лакея с носилками. Михаил Николаевич вместе с ними. Возвращались с женой и старшим сыном Давида. В носилках оба лежали покойно, Адину накрыли шерстяным одеялом так, что голова выглядывала. Их занесли в особняк.

Давид отвернулся от окон, вышел из кабинета, направился по коридору в комнаты сына.

Ранее этим утром он выслушивал жалобу на бывшую приближенную Евы. Девочка сварила мыло и ослушалась приказа старшей прачки. В наказание были назначены розги, но Давид отложил их. Он думал приказать старшей поговорить с девочкой, объяснится с ней, потребовать терпения и смирения. Позже к нему зашел Михаил Николаевич, предложил поиграть в шахматы. Позже приехали две повозки.

У дверей стояли двое: приказчик сына и провожатый. Внутри личная горничная крутилась над кроватью, где лежал ее хозяин.

Когда Мила услышала стук трости, выпрямилась, обернулась, извинилась. Давид кивнул в сторону. Она отошла.

Старший сын ворочался. На лбу собирался пот, губы дрожали. Он что-то бормотал в приступе бреда. Его мальчик корчился, иногда дергано махал руками перед собой.

— Что сказал Михаил Николаевич? — спросил Давид у Милы.

— Сказал… Сказал, что видит такое впервые.

— Когда Аарон придет в себя?

Горничная замотала головой.

— Закрепите его, — приказал Давид. — Чтобы не поранился.

— … Да, — сжала Мила края фартука.

Он шагнул в гостиную, где ждал Николай.

— Как? — только спросил Давид.

— Н-неизвестно, барин… — Провожатый выпрямился. — Старший поговорил с ректором ГИЕН и вдруг упал.

Давид протер глаза и тяжело вздохнул.

— Н-но! — продолжал Николай. — Старший вспомнил, как Дочь убила себя. О-она купила взрывчатку у студента-химика и доставила в дом с глазным соком. А еще мы…

— Довольно. Запиши все и отнеси в мой кабинет.

Давид вышел из покоев сына.

В женской половине второго этажа было шумно. Личная горничная Адины кричала, умоляла Михаила Николаевича сделать хоть что-то. Она стояла на коленях перед кроватью и плакала, пока семейный врач брел по спальне.

— Оставь нас, — приказал ей Давид.

Когда горничная не двинулась, он приказал лакеям помочь ей покинуть комнаты. Двое мужчин в сюртуках унесли служанку. Двери закрылись.

Давид шагнул к кровати, где лежала Адина. Ее тело укрыто.

— Дав… не надо, — предупредил Михаил. И остановился на другом конце спальни.

Давид взялся за край одеяла и раскрыл. Врач отвернулся.

Ноги его жены опухли, изогнулись в нескольких местах, кровь сделала их грязно-красными, из левой голени торчал желтоватый обломок кости. Адина лежала неровно: тело будто змеилось. На ладонях виднелась кровь. Дыхание сопровождалось стонами.

— Она… все. — Давид накрыл ее и повернулся к Михаилу.

— Переломы ног и позвоночника. Если выживет, ходить уже не сможет, — заявил семейный врач. — Дав… нам нужно…

— Знаю. Думалось мне, следующим буду я…

— Я не об этом. Дав, она пыталась убить Даниэля.

— Взрывчаткой, которая выглядела, как слезы, — закончил Давид. — Мне все рассказали.

— И ты хочешь спустить это ей?

Давид встал перед Михаилом, посмотрел в глаза. Тот потупил взгляд.

— Один… Один мой знакомый из города. Часовщик. Говорил: если какая шестерня сломалась, рано или поздно она разрушит весь механизм. Может… Может нам…

— Адина — моя жена.

— Понимаю… Понимаю. Но! Я не предлагаю избавиться от нее. Нет. Просто отсрочить. На год, на два. Дать отдохнуть. Подумай об этом, Давид.

— Отдохнуть? — вдруг хохотнул Давид. — Отдохнуть? Как ты это представляешь? Ты знаешь, как это работает не хуже меня. Сколько бы времени ни минуло, для нее пройдет один миг.

— Я про нас. Про ее слуг. Бедные приближенные пережили бездумную хозяйку, пережили хозяйку, которая чуть не убила сына… А… А домашние? Не слишком ли много потрясений, друг мой?

Адина застонала громче. Давид повернулся к ней, увидел, как приоткрылись ее глаза.

— Пускай ее приближенные сменятся. Они уже старые, подари же им несколько лет покоя, — продолжал врач. — Все трещит, Дав. Неужели ты это не слышишь?

— Покой? В пустых покоях, без хозяйки? Пусть ее горничная прибирает спальню, в которой при ней больше не возляжет Адина?

Пальцы сжали навершие трости. Давид стукнул ее концом и прокричал:

— Шприц мне!

— Это сломает ее, — не сдавался Михаил.

— Однажды ее разум уже нашел выход… Найдет и вновь. А теперь, прошу, оставь нас.

В спальню зашел мужчина в черном, передал Давиду шкатулку. Внутри лежали шприц и бутылка с прозрачной жидкостью. Тиш покинул спальню вместе с Михаилом Николаевичем; Давид сел на краю кровати, заполнил половину шприца.

Когда поднес иглу к локтю жены, она кашлянула.

— … Постой, — прохрипела Адина.

— Скоро тебе станет легче. Потерпи…

— … Нет. Нет. — замотала она головой. Тело же не двигалось. — … Оставь меня…, но сожги их… Отпусти их…

— Ты знаешь, что не могу. На моем месте… ты бы поступила так же.

— … Нет.

— Я люблю вас. — Он воткнул иглу в вену и нажал на поршень.

— … Разлюби… Разлюби, молю…

— И всегда буду любить, — прошептал Давид.

Он отложил шприц и бутылочку в шкатулку. Взглянул Адине — его Адине — в глаза, взял ее за руку. Веки ее закрылись. На щеке блестел след от слезы. Несколько прядей спадали на лоб и глаза. Он убрал их. Опустил палец ниже, погладил по щеке. Кожа ее бледнела и становилась холодной, губы синели. Его палец коснулся ее шеи. Сердце Адины стихло.

Давид выдохнул. Затем повернул голову жены набок так, чтобы показался узел платка. Развязал его, приподнял голову, потянул. Бледно-желтый, с торчащими из краев нитками, полный пятен, платок оказался в его руке.

Давид поднялся с кровати и посмотрел на тело в последний раз.

На выходе в коридор ему встретился приказчик Адины. Давид передал ему платок.

— Подготовьте Возвращение, — сказал он. — Завтра.

— Но кто? — спросил приказчик.

— Бывшая приближенная Евы. И снимите с тела одежду, прежде чем его заберут тиши.

Он направился в свою мастерскую.

Глава 18. Торжество

Напиши ей рекомендательное письмо. У Ксении есть будущее, в отличие от нас.

Когда по особняку прошел слух о выборе Ксении для Возвращения, она хмыкнула, отмахнулась. После мытья полов в зале прачка вернулась в девичью, где начала готовится ко сну. Переоделась в ночную рубашку, распустила волосы, сложила одежды. Когда за ней пришли две служанки, она сказал: «ну хватит вам». Они же повели ее прочь из хозяйских помещений, вверх по лестнице, в комнаты Матери. Все хлопали ей, поздравляли. Даже Галина Анатольевна улыбалась так тепло, по-матерински.

В комнатах Матери служанки расспросили о еде: что любит, чего не ест, каким было вкуснейшее блюдо, какое она когда-либо ела.

— … Фаршированная овощами курица, — ответила прачка на последний вопрос.

Служанки ушли. Ксения осталась в одной ночной рубашке. Прочие вещие забрали. Скоро заберут и ее.

Ксения бродила по комнатам, состоящим из трех помещений, разделенных резными дверьми; первой была комната с зажженным камином, креслами, диваном, книжными шкафами, словом, это было место, где Мать отдыхала; в комнате стояли три двери: одна выходила в коридор женской части, две другие, находящиеся на противоположных стенах, в иные помещения; за правой лежал пустующий будуар — лишь туалетный столик с зеркалом там был — за левой спальня, ничем не отличимая от спальни Дочери: здесь и высокий комод с платьями, и застеленная двуспальная кровать, и прикроватная тумбочка столь же пустая, как будуар. Всюду горели свечи.

«Быть не может», — думала Ксения.

Она обходила комнаты не единожды. Когда заходила в будуар, садилась перед зеркалом, расчесывала волосы: от пара и грязи они завивались, кудрились, цеплялись. Морщась, Ксения дергала расческу. На ней оставались вырванные пряди. Прачка собирала их в комок на краю стола. Скоро комок вырос до кома. С новым заходом у нее сильнее дрожали руки, а колтунов будто становилось больше.

Служанки вернулись с тележкой. Докатили до столика в комнате отдыха, расставили блюда, графин с водой, бокал, столовые приборы, салфетки.

— Можно мне… вино? — неожиданно спросила Ксения.

— Как прикажете, — улыбнулась одна из служанок.

Принесли бутылку вина. Старого, какое полагалось почетным гостям и хозяевам.

— Желаете еще чего-с? — произнесла вторая.

— Нет. Спасибо. Можете идти.

— Если вам что-то понадобится, позвоните в колокольчик.

— Приятной трапезы, барыня.

Они укатили тележку в коридор. Закрыли за собой двери.

Поджав губы, Ксения посмотрела на парящую, усыпанную листьями зелени, покрытую золотой корочкой, блестящую жиром курицу. Ноги ее связаны, из чрева вываливались овощи в желтоватой кашице. Нож свободно резал плоть. Когда первый кусок отвалился от тела, комната наполнилась запахом жареных овощей.

Ксения положила его в рот. Прожевала, поваляла языков во рту, прожевала, толкнула влево, прожевала, толкнула вправо, прожевала, прожевала. Затем взяла салфетку и выплюнула в нее.

После трапезы служанки забрали почти целую курицу и наполовину пустую бутылку вина. В бокале осталось чуть-чуть алой жидкости, но его тоже унесли.

Ксению повели в омывальню, где ждала женщина с усыпанным веснушками лицом. Она облила Ксению теплой водой, намочила волосы. Когда Ксения потянулась к мочалке, служанка перехватила ее и принялась тереть кожу до красна. Она не просила поднять руку, убрать ногу, повернуться в сторону. Служанка сама двигала конечности Ксении, проговаривая, что собиралась сделать.

Закончив с купанием, Мария — так назвалась служанка — одела Ксению в халат и, придерживая за руку, вернула в комнаты Матери. Уложила в кровать. Дала стакан воды, после которого Ксения упала без сил. Мария положила ее голову на подушку, накрыла тело одеялом и пожелала тихой ночи.

Закрывая глаза, Ксении думалось:

«Сон… Лишь сон… Видение после розог… Завтра проснусь… в девичьей… в боли».

Спалось без снов.

Утром Мария разбудила ее и усадила на кресло. Служанки принесли тазик с горячей водой, белую мазь в тарелке и лезвие. Мария рассказывала о себе, о своем служении, пока работала бритвой. Когда приближенная Матери закончила, у Ксении чесалось все тело. Ее обтерли духами, от сильного приторного запаха которых закружилась голова. Голову вдавили в теплую синюю глину, чтобы отпечатать на ней лицо.

Потом был завтрак, обед, чтение — приближенная читала Ксении сборник стихов какого-то поэта.

Наступил вечер. Мария поставила нагую Ксению перед высоким зеркалом в спальне и наказала стоять без движения. Сама вытащила из комода черное платье Матери, взглянула на лицо и шею в отражении, мотнула головой. Положила платье на кровать, усадила девушку за туалетный столик. Шея, руки белели от пудры. Приближенная завязала темные волосы в пучок. И только затем одела Ксению в черное закрытое платье. Шея ее была на виду, из-за пудры она казалась слишком длинной и голой.

В дверь постучались. Мария выбежала из спальни, воротилась с подносом. На нем: черная маска, блюдце с горкой коричневой мази, склянка, которую заполняла темная вода. Ксения сглотнула.

— Эликсир Собирателя отзвуков, — объяснила Мария, поставив перед ней поднос.

— Знаю, — пискнула Ксения.

Приближенная Матери улыбнулась.

— Какая вы умница. — Она вынула пробку, поднесла склянку к губам девушки. — Пейте, пожалуйста.

Холодная вязкая, полная катышков жидкость полилась по горлу. В животе заурчало.

Мария намазала кисточкой коричневую мазь на обратную сторону маски и прислонила к лицу девушки. Оно заполнило собой все пустоты и углубления, губы плотно сжались. И казалось: то была не маска, но лицо. Черное, неподвижное. Только зрачки бегали, бились об границы.

— Вы прекрасны, барыня, — прошептала Мария, положив ладони ей на плечи. — Ученица Матери.

Горничная направила ее по коридору к главной лестнице. Там к ним присоединились два высоких тиша. Тени лежали на их лицах масками. Мария отступила, ушла в хвост процессии; лакеи запустили руки под локти ученицы; вместе с ними она спустилась в залу.

Здесь одетые в черные кружева столы выстраивались в ряды, здесь бокалы летали в руках домовых слуг по зале, здесь колонны смеялись эхом десятков голосов, здесь тени плясали в ногах и на стенах. Бряцала посуда. Домовые слуги в черных фраках и платьях расхаживали по зале, собирались в толпы, что-то обсуждали. Лица их выражали глубокую задумчивость, и в глазах блестел восторг.

Тиши подняли ученицу Матери на помост, где ждал длинный стол. Усадили посередине, а сами разместились по бокам. На левый край сел мужчина с чемоданчиком — приказчик Матери. На правый опустилась Мария.

Приказчик хлопнул в ладоши. Тишина. Слуги принялись выстраиваться в очередь перед постаментом: первыми встали старшие слуги, за ними остальные. Милы не было. На втором этаже, на балконе, ученица заметила Отца. В сером мундире на плечах, он опирался на трость, рядом с ним находился Михаил Николаевич и их камердинеры.

— Начинаем! — воскликнул приказчик Матери.

Дворецкий шагнул ближе, поклонился, сложил пальцы в знаке Семьи.

— Примите мои поздравления, — прохрипел он и откланялся.

Следующей была экономка. Потом ключница, потом старший лакей. По одному слуги подходили к постаменту и поздравляли. А девушка молча кивала.

Вдруг вспомнились первые уроки этикета, которые вела низкая седая женщина в толстых очках; она звала свою комнату спальней Дочери, кабинетом Старшего, улицей и прочими чужими именами и представала то Матерью, сидящей без движения на стуле, то Младшим, качающимся после похода в трактир, и за неповиновение била по рукам деревянной линейкой, но на последнем уроке, когда ученице исполнилось четырнадцать лет, эта старушка поздравила ее и пожелала не расстраивать хозяйку, встреча с которой состоялась неделю спустя: Дочь поприветствовала новую горничную по всем правилам, представила слугам и рассказала, чем живет, на второй день пребывания в усадьбе хозяйка позвала горничную в свой кабинет, где показала рукопись рассказа, и когда приближенная дочитала, потребовала высказать все, не утаивая, тогда девушка вышла из кабинета с красным лицом и в поту.

Всхлип.

Каждый день Дочь гуляла по шумным улицам — в особенности часто захаживала на Бурлящий рынок, где покупала специи и приправы на пробу, но не для себя, — после хозяйка уединялась в кабинете, где работала над рукописями, иногда звала личную горничную: скармливала ей купленное и спрашивала о вкусе. Всхлип. Ксения заморгала. Кухарка беспокоила хозяйку раз в год, на ее день рождения. Желая знать, какое блюдо предпочитала Дочь, и однажды хозяйка сдалась — назвала фаршированную курицу. Всхлип… Кухарка. Ни разу не готовила ее, даже не знала как, но упорствовала: вызнала у кого-то, как и с чем едят курицу, выписала горничной длинный список, отправила на рынок, причем, ранним утром. Хозяйка еще спала.

Слеза. Упала. В глазницу маски. Всхлип… Слеза. Побежала вниз по папье-маше.

Ксения сжала кулаки. Смяла края скатерти.

— Поздравляю вас, барыня. — Прачка сложила пальцы в знаке Семьи. Поклонилась. Вернулась в толпу.

Ксения осмотрела слуг в зале. Все улыбались. Все смотрели на нее.

«И этих людей вы желали спасти? — думала она. — Этим людям я желала помочь?»

Она хотела рассмеяться, но не смогла заставить себя. В животе забурлило. Отовсюду зазвучал шепот сотен голосов. Они молили, кричали, смеялись. Все как один голосили:

«Еды, еды, еды».

— Поднять! — заголосил приказчик.

Канаты. Сложенный черный занавес. Теперь она заметила их на помосте. Перед столом.

В разных концах залы два лакея потянули за канаты. Занавес поднялся. Отделил толпу от стола.

— Время пришло, барыня, — положила ей на плечо руку подошедшая Мария. — Это похоже на погружение в теплую ванну.

«Тебе-то откуда знать?»

Ксения не могла. Не сдвинуться. Не закричать. Она дрожала.

Тишь рядом. Встал и отклеил маску.

— Что же вы… — промурчала Мария. Лицо Ксении было мокрым. — Позвольте вам помочь.

Два мужчины положили ее ладони на стол. Придавили.

Мария поднесла ко рту Ксении открытую склянку с водой грязного цвета.

— Прошу-с.

Когда жидкость коснулась языка, Ксения проглотила все содержимое. Тело само.

— Умница, барыня.

Губы потрескались. Ксения облизала их. Содрала кожу.

Тиши отпустили руки Ксении.

— Вина, — сказал один второму. Тот побежал.

Вернулся. Поставил бокал перед Ксенией. Налил вино.

В ее животе закололо, закрутило, зажевало. Она. Скривилась. Подбородок ударился об стол. Ксения. Открыла рот. Воздуха… Воздуха… Воздуха не хватало.

Приказчик сел справа. Взглянул на бокал.

— Ее сиятельство не любит вино. Быстро воды!

Убрали бокал вина. Поставили уже пустой. На стенках были красные водянистые пятна. Наклонили графин.

Остатки вина смешивались с водой. Жидкость краснела, розовела, очищалась.

Ксения зажмурилась.

«Сейчас бы… папироску…»

Адина открыла глаза. Увидев занавес, приказчика и личную горничную, она вздохнула, закрыла лицо чужими руками, облокотилась на стол.

— Ваше сиятельство, — хрипел приказчик сбоку, — прошу.

Адина покосилась на него. Тот раскладывал на столе ручные вещи служанок, готовился к проверке; поодаль лежал ее желтый платок.

Она посмотрела вверх. С балкона за ней наблюдали двое. Муж и семейный врач. Давид улыбался.

Цокнула.

— Не утруждайся, — сказала приказчику. — Брошь-бабочка, набор мелков, ключ.

Выхватила платок, поднялась из-за стола, спрыгнула с помоста. Адина поспешила вверх по лестнице. Ее сопровождал многоголосый крик:

— Мать! Мать! Мать!

Глава 19. Бегство

Отныне перед тобой стоит выбор: или позволить отцу сделать вас заложниками, или умереть семьей. Я знаю, что сейчас ты выругался на меня. Все хорошо. Смирись и обдумай это.

На холме стоит дом. Одноэтажный, с одноглазым чердаком, с треугольной крышей, протекающей в дождь, с деревянными стенами, поскрипывающими в ночи, будто в них кто-то ползет.

В доме живет семья: мать с тремя детьми. Пятый год идет война. Отец на ней. Семья живет изо дня в день, ожидая его. Мать пишет письма, старший готовится поступать в столичную гимназию, младший играет с сестрой во дворе. Изо дня в день дыхание матери тяжелеет. Язык покрывается язвами и чернеет. Дети дышат с ней одним воздухом; вскоре языки чернеют у них. Через неделю эту болезнь назовут чумой Гнилых языков. Ее разносят вороны, перелетая из деревни в деревню. Люди умирают.

У дочери немеют ноги, ее кожа блестит от пота. Мать не выходит из дома — присматривает за своей девочкой. Старший уже не готовится к отъезду, младший больше не играет. В деревянном доме в углах собирается пыль.

— Принеси воды, — просит мать. — У Евы пересохли губы.

Старший кивает. Опирается на двухцветную трость, как старик. Дышится тяжело.

Он выходит на улицу, огибает дом. Там колодец. Что-то сдавливает грудь. Сдавливает легкие. Старший опускается на колени.

Отец говорил, что пока его нет, Аарон остается за старшего. Главным мужчиной в семье.

Аарон сдавливает челюсти, через силу, опираясь на трость, поднимается. Воды. У Евы пересохли губы. Дышится тяжело. Что-то ломается в груди. Он за старшего. Дышать. Надо дышать. Надо воды.

Аарон открыл глаза. Над ним нависал темно-бордовый потолок. В его усадьбе потолок был серым.

«Зольное», — понял он и резко поднялся.

Огляделся. Искал двухцветную трость. Она опиралась на прикроватную тумбочку.

Схватил, притянул к себе, обнял.

«Моя… Моя…»

Когда он успокоился, попытался вспомнить, как оказался в Зольном. Раз трость была у него, значит, он не умирал и Возвращение не провели. Последнее, что Аарон помнил, как он и ректор Государственного института естественных наук разговаривали о стипендии и об ответных услугах студентов. Потом они попрощались, Аарон вернулся в усадьбу, где уснул и попал в старый дом. В день, когда умер настоящий Аарон.

Он дернул ручку, чтобы позвать горничную. Мила явилась быстро и была бледнее, чем в день последнего возвращения. Ее лицо напоминало череп, обтянутый кожей.

— Какой сегодня день? — первое, что спросил Аарон.

— 27 сентября-с. Утро.

«Что сказал отец?» — подумывал спросить, но остановил себя. Вместо этого сказал:

— Позовите Михаила Николаевича.

Семейный врач осмотрел его, как в день Возвращения. Задал те же вопросы, проверил память. Дыры и спутанность никуда не делись. Когда Михаил Николаевич собирался уходить, в покои забежала Мила.

— Вас желает видеть Отец, барин. В его кабинете.

Аарон сжал навершие трости, медленно выдохнул.

В кабинете, который соседствовал с мастерской, где отец и Михаил Николаевич разделывали тела, готовили из них эликсиры, пахло формалином. Давид сидел за резным столом из темного дерева. На отце был домашний оранжевый халат, расшитый золотыми узорами в виде языков пламени. Его выцветший мундир висел на спинке кресла.

Аарон шагнул к стулу напротив, чтобы сесть, но отец стукнул тростью. И поднялся. Встал перед сыном, сжал его плечо.

— Как ты себя чувствуешь? — улыбнулся он.

— Хорошо, — соврал Аарон. У него болела голова.

— Прекрасно. Вспомнил?

Он мотнул головой. Давид похлопал по плечу:

— Ничего. Главное, что ты жив.

«Почему отец улыбается?» — не понимал Аарон.

— … Отец. Могу я спросить?

— Спрашивай.

— Твое решение о… — Он едва не сказал «заточении». — О собрании семьи. Ты исполнил его?

— Об этом я хотел тебя спросить. — Давид кивнул на стол. — Присаживайся и расскажи, что ты узнал или вспомнил.

Оба сели. Аарон заговорил о взрывчатке в глазном соке, о студенте-химике, которому Ева платила за «ответную услугу», о разговоре с ректором. Замолчал. Взглянул на отца. Тот посматривал на свернутый листок бумаги, прижатый к столу стопкой книг.

— Эта лазейка возможна с помощью приближенных, — заключил Давид. Потом хмыкнул. — Все-таки свобода испортила их. Свобода и россказни Евы.

— Отец! — воскликнул Аарон. Он знал, что отец собирался сказать дальше. — Может, виноваты не слуги, а кто-то со стороны. Взрывчатку могли подложить в Мертвом перекрестке.

— Или приближенные, — не отступал Давид.

— Николай рассказал тебе о замке? Что его пытались вскрыть?

— Рассказал.

— Что это, если не доказательство участия третьей стороны?

О визитке Аарон умолчал.

— Это могли быть мародеры. Бедняки узнали о взрыве и решили поискать мертвечины, чтобы продать.

— Это не мародеры. Отец, ящики с едой были закрыты.

— Ты этого не знаешь, — заметил Давид.

— Это не мародеры. Я знаю. Ева бы не доверилась слугам. Твоим слугам.

Отец посмотрел ему в глаза, и Аарон отвел взгляд.

— Твое решение…

— Если в смерти Евы не виноваты слуги, а некая третья сторона. Тогда нет смысла возвращать вас в имение. Живите в губернии дальше. — Аарон выдохнул. Давид добавил: — Ты молодец, мой мальчик. Благодаря тебе Даниэль остался жив и невредим.

— … Что?

— Адина пыталась убить его. Взрывчаткой, которую ей подарила Ева. Николай предупредил других тишей, и Даниэля спасли.

— Где сейчас мама?

— Здесь. Она… Вчера прошло ее Возвращение. Адина у себя в покоях. Отдыхает.

— Что с ней теперь будет? Она…

— Она не вернется в свой дом в губернии. Отныне Адина будет жить в Зольном, под присмотром тишей и слуг.

— А я?

— Миша понаблюдает за тобой неделю. Если не будет приступов, сможешь уехать к себе. Еще вопросы?

— Нет. Вопросов нет…

Аарон встал и подошел к двери. Давид окликнул его:

— Мальчик мой, я устал от заговоров и лжи. Мне надоело играть в эти игры. Пообещай мне, что все закончилось. Что все станет как прежде.

— … Все закончилось, — выдавил Аарон. — Обещаю.

— Тихого дня, — пожелал отец на прощание и улыбнулся искренней отцовской улыбкой.

В своих покоях, в гостиной Аарон чувствовал себя уставшим. Все закончилось. Семья останется семьей. Но почему-то он не радовался.

Сидя на диване, он закрыл глаза. Представил, как выходит из повозки. Как идет через ворота, минует трех слуг, заходит в дом сестры. Поднимается по лестнице. В будуаре они спорят о чем-то.

— Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе, — говорит Ева, и видение заканчивается. Черно. Ничего не видно.

«Пламя! — в мыслях кричал Аарон. — Пламя! Пламя!»

Он подошел к окну, выглянул на желтеющий сад.

— Мне нужно вернуться, чтобы вспомнить. Ждать неделю? А если будет приступ? Меня запрут, как мать!

Прошли завтрак, обед, ужин. Аарон посматривал в окно, думал о сменной одежде, о склянках глазного сока, чтобы голод не застал его в пути. Думал о дороге, о поездке, которая длилась день, а пешком?

«Если сбегу, отец ведь узнает… Что он скажет? Как поступит? В Пламя это все… — разговаривал с собой в мыслях, но потом возражал: — Я обязан вспомнить. Ради семьи. Но если я сбегу… Мне нужно вспомнить!»

— Барин? — обратилась к нему Мила, когда почернели окна.

Он сидел на диване в гостиной. Она стояла перед дверьми.

— Вам что-то нужно? — спросил Аарон.

— Вы думаете о побеге?

Чуть не подавился слюной. Выдохнул и посмотрел на горничную.

— О чем я думаю, не ваше дело.

«Она скажет отцу».

Мила помяла края передника.

— Сегодня, совсем скоро в губернию уезжает повозка. За едой.

— Вздор. Кто же попросит возницу подвезти его? В Зольном-то? Лишь глупец подумает, что его не сдадут.

— Вы правы, барин. А если возница встретит человека по пути? Будь я им, помогла бы незнакомцу, что так далеко забрел в эти края.

Аарон задумался.

«Ее послал отец? Проверяет меня? Но зачем? Я всегда помогал ему».

Он хмуро покосился на двери за спиной горничной. В коридоре стояли тиши. Охраняли его покой и следили. Слышали ли они?

— Будь я им, — продолжала Мила, смотря в сторону, — и заметь человека в кожанке и грязных сапогах, подвезла бы.

— Я услышал вас, — остановил ее Аарон. — Думаю, кухарки забыли добавить в мой ужин сока. Принесите две… три склянки. Голод снедает меня.

Уголки рта горничной дернулись.

— Слушаюсь-с.

Она вернулась с сумкой, в которой лежали пять склянок и чей-то кошелек с деньгами — горничная уверила, что он принадлежал подруге, но теперь он ей больше не нужен. Аарон переоделся в кожанку и сапоги. Трость надо было оставить, но он прижал ее к телу под кожанкой. Чтобы она не упала, приходилось поправлять рукой. Со стороны он выглядел горбатым уродцем, который скрючен и все время наклонялся в бок.

Распахнув окно, он обернулся. Мила ежилась от вечернего осеннего холода.

— Зачем вы помогли мне?

— Я — приближенная, барин. Ваша приближенная. Я скажу, что вы попросили не беспокоить вас. Если вас раскроют… то последние дни своей жизни я буду рассказывать истории. О вас, о губернии, о другой жизни. Если моей жизни суждено закончится так скоро… пусть хоть мои истории переживут меня. И будут раздаваться отзвуками в голосах других.

Аарон слабо улыбнулся.

— Прошу прощения за грубость. Если таковая была в прошлом.

Горничная улыбнулась в ответ.

— Все мы люди, барин.

Он зацепился пальцами за оконную раму, свесился со второго этажа, отпустил. Приземлившись, отряхнулся и побежал прочь.

Глава 20. Грезы

Думаю, только сейчас я осознала, что умру. Весьма странное чувство. Ведь мы все давно мертвы. Со стороны потуги отца кажутся бесполезными и вредными. Мы — лишь отзвуки, которым поклоняются все эти бедные люди.

Давид грезил о семейном ужине. Во сне и наяву ему виделись: накрытый стол, он сам во главе, по правую руку сидел Аарон, правее Даниэль, по левую — Адина, и рядом с ней Ева. Образ занял его думы с третьего Возвращения Адины, когда жена потеряла память и в следствии разум, но родился он куда раньше. После второго, когда вместо радости и благодарности на лице жены появилась гримаса отвращения. К слугам, к Давиду, к себе. Адина кричала на него, говорила, что это неправильно, что так не должно быть.

«Мы все мертвы!» — Давид помнил ее слова.

С тех пор семья раскололась, и появилась Семья. Дворовые увидели, что Золовы выше смерти, и стали боготворить их. Адине это не понравилось. Ее нашли в камине, обгоревшую, полуживую. Тогда Давид понял, что потерял ее. Окончательно. Дальнейшее безумие жены лишь укрепило веру. Затем он потерял Еву. И мечта о семейном ужине треснула.

Адина не покидала своих покоев с четвертого Возвращения, поэтому, когда тиши доложили, что она вышла и пошла к семейному портрету, он направился туда.

Комната с портретом — или Молебная, как ее называли слуги — была чистейшей в поместье. Дворовые убирали ее дважды в день, тщательно мыли полы, чтобы не осталось ни пылинки. Также часто меняли свечи в канделябрах. В Молебной не было окон; днем и ночью там стоял полумрак.

Адина смотрела на портрет столь большой, что люди на нем были почти в человеческий рост. Молодая, в черном сплошном платье, вокруг шеи оборачивался старый желтый платок. Кожа под ним краснела. Давид потянулся к ней, но одернул себя и поравнялся, опершись на трость. В уме пусто, хотя по пути в голове витали десятки вопросов.

— Туго? — лишь спросил он, указав на шею.

Она не посмотрела на него. Мотнула головой:

— Скоро привыкну.

— Ты не обязана носить его, если не хочешь. Только держи на виду. Для дворовых.

— … Я хочу. — Адина коснулась пальцами платка и слабо улыбнулась. — Ты помнишь?

— Мой подарок перед… войной. Тебе идет желтый цвет.

— Он мне шел тогда.

— Он идет тебе всегда.

Адина вздохнула. Улыбка сползла с ее лица.

— Ты помнишь… как было до?

— До?

— До Возвращений. До Семьи. До войны.

— Адина…

— Когда я вошла сюда, здесь сидели служанки. На коленях. А стекло… На нем были следы губ. Неужели для тебя так и должно быть? Прошу, скажи, что ты не сошел с ума?

— Я здоров. Ты здорова. Просто надо привыкнуть…

— Привыкнуть? — фыркнула она. — Привыкнуть. Как к этому можно привыкнуть?

— Адина, прошу, не начинай.

— Хорошо. Хорошо. Я замолчу, как ты того хочешь.

Давид стих. Не знал, что сказать. Всякий разговор она сводила к «неправильности», к «отвратительности» происходящего. Потом молила о смерти. Он устал.

— Хочешь услышать правду? — спросил Давид.

Адина кивнула.

— Я не помню, что было до. Ни нашей встречи, ни свадьбы, ни как родились наши дети. Даже их лиц… — Он взглянул на портрет. С него смотрели незнакомцы в их одежде. — Я не уверен, что они так выглядели. Помню лишь, как вернулся в пустой дом. Помню, как у меня пересохло горло, и я свернул к колодцу… Аарон лежал там. Даниэль нашелся в гостиной, он прислонился спиной к стене. Ты и Ева… Вы были в ее комнате. В кровати.

— Дав…

— Я перечитывал твои письма. Каждый день представлял, как возвращаюсь домой. Чудовище ли я из-за того, что желал услышать, как дети зовут меня «папой»? А ведь я забыл их лица… Но зато я прекрасно помню ту семью. Они жили по соседству. Женщина с тремя детьми. Старшим сыном, девочкой и младшим. Их лица являются мне во снах. Я до сих пор слышу, как они кричат.

Адина ничего не сказала. Давид развернулся к двери и сказал:

— Может, ты и права. Я — чудовище.

Давид свернул в сторону покоев Аарона. В коридоре было тихо, лишь стучала трость. Перед дверьми стояли два тиша. Оба поклонились ему.

— Как он? — спросил Давид.

— Позавтракал и просил не беспокоить-с.

— Михаил Николаевич приходил?

— Горничная сказала, что барин попросил отложить осмотр на вечер.

— Он там один?

— С горничной-с.

Давид постучал.

— Да-да? — раздался взволнованный голос с той стороны.

— Мила, выйди.

— Б-барин попросил не беспокоить…

Он толкнул двери. Горничная ойкнула и попятилась. Гостиная пустовала. Давид заглянул в спальню, увидел застеленную кровать, почувствовал запах масла и свежего хлеба.

Вновь перед глазами предстал семейный ужин. Давид во главе стола, справа Аарон и Даниэль, слева Адина и Ева. Все в сборе. Все улыбаются, смеются, переговариваются.

В гостиной на столике лежал завернутый в салфетки завтрак, шторы развивались от сквозняка. Давид повернулся к открытым настежь окнам.

— Да… хорошие были грезы. Отличные грезы.

Глава 21. Тот день

Здесь еще осталось место. Не знаю, как заполнить его. И нужно ли? Теперь, когда я выписала все, мне полегчало.

Аарона высадили на окраине губернии. Через два часа пешком он дошел до ближайшей конной стоянки, где заказал самого дешевого извозчика. Когда приплюснутый мужик на козлах обыденно спросил: «куда едем?», Аарон назвал улицу Прахова. Номера дома не помнил, как и названия лавки. Визитка осталась в усадьбе, куда ему заходить не стоило.

Рано или поздно пропажа вскроется, и отец отправит в губернию тишей. По расчету у Аарона был день до прибытия слуг, а сколько они будут искать его неизвестно.

Очень скоро двухэтажные домики сменились высокими доходными домами, что возвышались на четыре этажа, некоторые на пять. Дорога раздалась в стороны, покрылась каменной плиткой. Не проходило и минуты, как навстречу ехала бричка или тарантас, извозчики кричали друг другу приветствия.

Возница высадил Аарона на повороте на улицу Прахова и спросил: припомнил ли сударь точный адрес. Не припомнил. Хлестнула плеть, застучали копыта.

Аарон пошел вдоль лавок, которые занимали первые этажи доходных домов. Он хромал после долгой поездки из Зольного. Достать трость не решался; ему чудилось, что отец прознал о побеге намного раньше, что тиши прибыли в губернию через час, может, два после Аарона и уже искали его.

Он спрашивал прохожих: мужчин в глаженых сюртуках, дам в пышных платьях, молодых девушек в компании слуг. Почти все проходили мимо. Лишь пожилая женщина ответила причмокивая:

— Лавка старьевщика на Прахова?

Аарон кивнул.

— Случаем не Жорочки?

Он не знал, говорила ли она о нужном ему Жорочке или о ком-то другом — имя старьевщика выветрилось из памяти вместе с номером дома, — но закивал.

— Так это тут недалеко. Дом двадцать четыре.

— Благодарю вас.

Аарон уже готовился уйти, как женщина проговорила:

— Передайте ему привет от Натальи. Он поймет.

— Обязательно передам.

— И, если вас не затруднит, передайте, чтобы его глаза вырвали в Пепельнице и продали на Мертвом перекрестке. Уж больно он обнаглел! Обирает людей до нитки!

Он согласился, но сразу позабыл об обещанном. На этом расстались.

Дом двадцать четыре по улице Прахова мало чем отличался от соседей. Пятиэтажный доходный дом, где квартиры на верхних этажах снимали бедняки и студенты, где на средних этажах жили обеспеченные граждане, а на первом была лавка. С высокими стеклами, за которыми виднелись полки, забитые ручными вещами от шкатулок до резных статуэток; над входом висела табличка, раскрашенная в пепельный цвет, с надписью «Шепот прошлого». Обычно в лавках на дверях висел колокольчик — когда открывалась дверь, он звенел, призывая хозяина к прилавку. В Шепоте прошлого колокольчика не было.

Внутри пахло пылью, трупной сладостью и формалином. Последний запах наводил на мысли о Мертвом перекрестке; Аарон засомневался, испугался, что ошибся адресом.

За прилавком сидел сгорбленный старик с большим изогнутым носом. Без черной маски. Страх Аарона улетучился.

Старик посмотрел на него из-под шерстяных белых бровей.

— Что надо? — спросил он.

— Я пришел поговорить о Еве Золовой. Вы знакомы с ней? — шагнул Аарон к прилавку.

— Золовой? — Старьевщик задумался, почесал кончик носа длинным ногтем. — Из семейки дворян-отшельников? Не знаю такую. Вы пришли что-то сдать или купить?

Аарон цокнул. Совсем забыл, что в губернии она звалась иначе.

— Я нашел вашу визитку у ворот дома… Марии Лютовой.

Старьевщик прищурился. Его густые брови едва не соединились в одну.

— И че?

— Вы ходили к ней?

— И че?

Аарон медленно выдохнул.

— Вы пытались вскрыть замок на воротах.

Старик пожевал язык, почесал затылок и, наверное, уже хотел произнести в третий раз «и че», но передумал.

— Не был я там. К вашему сведению, взламывать замки противозаконно, а я чту закон. По крайней мере, не хуже политиков и бродяг.

И он хмыкнул.

Аарону было не до веселья. Он осмотрелся. Всюду на полках лежали самые разные вещи, как чистые, новые, так и покрытые грязью и пылью. Чьи-то вещи. Вспомнилась женщина, что подсказала дорогу и попросила передать «Жоре» ее наилучшие пожелания. Аарон сбежал из Зольного, чтобы прийти сюда. А ведь визитка лежала снаружи ворот, под замком, который пытались вскрыть то ли ножом, то ли отмычкой. Перед глазами развернулось видение: горбатый старик во всем черном подходит к воротам посреди ночи, склоняется над замком, в руке блестит старый ржавый ножик, он тычет им, пытается провернуть, но не получается; чертыхаясь, старик уходит, не заметив, что во время возни из кармана выпала визитка.

Аарон весь побледнел и попятился. Старьевщик что-то бурчал, слышались лишь отголоски:

— Лютова… Лютова… А! Машка Лютова!

— Да! — Аарон врезался в прилавок и едва ли не перегнулся через него. — Вы знали ее?

— Знал, знал. Но вопрос: знала ли она вас. Назовись.

— Александр Мясников.

Старик отмахнулся.

— Точно. Она говорила что-то про вас. Что-то развязное и грязное.

— Перескажите.

— Помнить не обязан! Какое вам дело до покойницы? Да еще такой старой? Что, хотели, развести бедолажку на завещание?

Аарон поморщился. Старьевщик усмехнулся:

— Вот-вот. Она самого кого хочешь разведет.

— Она не оставила вам записку, письмо, хоть что-нибудь?

— Для вас? Нет.

— Может, для Аарона Золова?

Старик внимательно посмотрел на него. Оглядел с головы до живота — ниже видеть не мог, мешала стойка. Хмыкнул.

— Опять Золовы… Машка сказала: ко мне зайдет глубокий старик. Вешалка для одежды и кожи, как она его назвала.

— Да! Я от него. Он еще ходит с двухцветной тростью.

— … Ага. Извиняй, но Машка наказала не доверять тому, кто зовется другом, посыльным и прочими.

Аарон расстегнул кожух, вытащил двухцветную трость и положил на стойку.

— Он доверил мне свою трость. Мария рассказывала вам, насколько она дорога для Аарона Золова?

Снова внимательный взгляд. Хмыканье.

— Хорошо. Подожди здесь. — Старьевщик скрылся за шторкой и вернулся с желтым конвертом в руке. Не вскрытым. На конверте было написано: «Аарону Золову». — Держи.

Аарон вскрыл и прочитал от начала до конца. Дважды. Трижды. В голове что-то щелкнуло, он зашипел от боли, перед глазами сгустилась пелена. Потом он услышал скрип колес.

***

Был поздний вечер. Время, когда рабочие расходились по кабакам и тавернам, когда молодые гуляли под светом фонарей, когда повозки развозили господ по ночным клубам. Впрочем, это не относилось к улице Морозов. Здесь жили юные вдовы, бывшие недавно служанками, и постаревшие наследники баронов, проигравших наделы в карты. Словом, разный сброд — так считал Аарон.

Крытая бричка остановилась перед воротами, он вылез и приказал извозчику дождаться его. Разговор с Евой обещал быть коротким. Она накричит на него, он накричит на нее в ответ, они разойдутся. Как обычно.

За воротами Аарон заметил троих: горничную, приказчика, кухарку. Всех приближенных сестры.

— Почему вы не в доме? — спросил он.

— Хозяйка приказала выйти, подождать повозку, — ответила горничная.

— Всем троим?

Пухлая девушка кивнула.

Аарон хотел повернуться к извозчику, но в спине что-то стрельнуло. Он сжал челюсти, тихо простонал, передумал поворачиваться.

— Ева… сказала зачем?

— Тяжелая посылка, барин.

— Такое случалось прежде?

— Барышня заказывала посылки, но для них хватало одного приказчика или меня.

Он цокнул, пошел к дому, где в окне второго этажа горел свет, и стояла тень. Миновал переднюю, громко стуча тростью. У лестницы встал. Ступени уходили во тьму и, казалось, тянулись дальше, дальше — не заканчивались на втором этаже, а продолжались до звезд.

На лбу выступил пот. Аарон вытерся платком из кармана. Опер трость на первую ступеньку, наступил сам. Колени тряслись, спина болела. В своей усадьбе между этажами его переносил ученик, иногда между комнатами, когда у Аарона не было ни сил, ни желания.

Когда добрался до второго этажа, он пропотел и устал. В мыслях проклинал Еву, ее слуг, этот дом. Держась за стену рукой и опираясь на трость, Аарон зашел в комнату сестры. Без стука.

Евы нигде не было. Но в будуаре, отделенном от спальни шторой, двигались тени. Сестра нашлась там. В домашнем халате, с распущенными седыми волосами, она ходила между туалетным столиком и окном, приоткрывала штору, посматривала на улицу.

Аарон откашлялся. Ева дернулась, развернулась на него. На ее лице появилось изумление — выражение, какое Аарон видел у нее впервые, обычно сестра носила высокомерное спокойствие, временами оно менялось на победную радость, когда Ева чего-то достигала. Изумление быстро превратилось в страх.

— Зачем ты здесь?

— Чтобы заставить тебя передумать. Ты думаешь, что творишь?

Она нахмурилась и будто ушла в себя. Аарон продолжил:

— Думала, я не узнаю, что ты покупаешь взрывчатку? Твой друг-старьевщик совсем неподозрителен. На первый взгляд. Он знаком с людьми из Мертвого перекрестка. Подменять глазной сок через него — разумное решение, но крайне, крайне ненадежное.

— Ты был у него?

— Нет. Но я видел, как он разговаривает с продавцом глазного сока у себя в лавке. И все понял.

— Ты должен был зайти к нему…

— Зачем?

Ева мотнула головой. Аарон услышал тиканье часов, выглянул из будуара. На высоких часах было без пяти восемь. Скоро сюда прибегут тиши и остановят ее.

— Почему ты смотришь на часы? Ждешь кого-то?.. Вот Пламя! Ты позвал тишей? — Она подступила к туалетному столику.

Аарон шагнул к ней и оказался между столиком и окном. Ева не успокаивалась:

— Позвал ведь?

— Послушай, ты не в своем уме. Тебе нужно успокоится. Скоро придут тиши. Они заберут глазной сок и закроют эту лазейку. Отец будет расстроен, но я смогу договорится с ним. Главное, не делай глупостей.

— Ты сказал им про старьевщика?

— Нет. Я ни о чем не сказал. Пока.

Ева вдруг засмеялась. Аарон опешил, попятился, пока не коснулся затылком штор.

— Поздравляю, дражайший брат. Ты, как всегда, все испортил. Но не волнуйся. Я помогу. — Она подошла вплотную и обняла его. Зашептала на ухо: — Тиши не успеют. Я умру этим вечером. После у тебя будет совсем немного времени, чтобы спасти нас всех. Я подарила маме склянку со взрывчаткой. Поговори с ней перед Прощанием. Поговори с Дани. Он встанет на твою сторону, я уверена. На семейном ужине выступи против отца, подожги обеденный зал. Мы должны умереть все вместе. У тебя будет одна попытка. Запомни. Только все вместе.

Ева оттолкнула его, подскочила к туалетному столику и чем-то замахнулась. Аарон увидел, как блеснула склянка в ее руке. Заметил, что под столиком, в тени, лежала горка таких же склянок.

— Нет! — только успел прокричать он.

Прогремел взрыв.

***

Аарон вспомнил все; дыры в памяти закрылись, но удовлетворения это не принесло. Напротив, он чувствовал себя опустошенным. Он получил ответы, но из них ничего не следовало. Ни выхода, ни решения. Только осознание ужасной ошибки, которую уже нельзя исправить — лишь смягчить последствия.

— Что там? — спросил старьевщик.

— Ничего хорошего.

— Дашь прочитать?

— Конечно.

Аарон порвал записку и конверт и смял обрывки в кулаке.

— Эй! — воскликнул старик, но Аарон вышел из лавки не слушая.

Он дошел до конной стоянки, заказал тарантас до своей усадьбы. Там, на удивление приказчика и кухарки, приказал собрать его вещи и сел на диван. Так и просидел до ночи.

К усадьбе подъехали три повозки, в дверь постучали двое тишей. Аарон вышел к ним и позволил усадить себя в одну из карет, где его ждал Даниэль, младший брат. Он выглядел взволнованным. Аарон объяснил ему, что произошло и почему тиши забрали его вещи и слуг. Больше они не разговаривали.

Всю дорогу Аарон не смыкал глаз, хотя сильно устал и будто спал наяву. К следующему вечеру они доехали до Зольного. Солнце уже заходило, окрашивая небо в насыщенный алый цвет. Родовое поместье — с многочисленными дымоходными трубами, с острой неровной крышей — казалось прорехой.

Этим вечером отец созвал Золовых на семейный ужин.

Глава 22. Семейный ужин

Когда вы все решите, возвращайтесь в Зольное. Вместе с Даниэлем. Попросите отца устроить семейный ужин. Там ты подожжешь взрывчатку. Взрыва не хватит, чтобы убить вас, но хватит, чтобы начался пожар. Вот и весь план. Как все пройдет не знаю, да и не хочу знать. Считай меня трусихой, беглянкой, дурой и прочее, прочее, прочее.

Давид стоял перед высоким зеркалом и наблюдал, как камердинер одевал его. В черный фрак, на плечи накинул старый выцветший мундир. Он выглядел уважаемым господином, который собирался на бал, но настроение у него было не праздничное.

Давид стукнул тростью, и камердинер, поклонившись, вышел из комнаты. Какое-то время он смотрел на себя в отражении. Седина уже появилась на висках, а на коже под левым глазом проступало пигментное пятно. Он встречал старость в третий раз. Скоро в походке появится большая, чем сейчас, хромота, скоро кости захрустят, как сухие ветки. И ни один день не будет проходить без боли в суставах. Но ныне Давида беспокоила не старость.

Он вышел из своих покоев и, опираясь на трость, пошел по коридору к главной лестнице.

В обеденном зале его ждали трое: Адина, которая попыталась сжечь себя, а затем и взорвать их младшего сына, Аарон, который помогал ему, но затем нарушил обещание и сбежал с помощью своей приближенной, Даниэль — Давид жалел его больше всего.

— Отец, — обратился к нему Аарон, одетый во фрак. Они все были одеты в строгую одежду, как надо к семейному ужину.

Давид стукнул тростью, и старший сын смолк.

— Отец, нам следует кое-что обсудить, — предпринял он вторую попытку. Давид вздохнул. — Мы…

— Сядьте, — прервал он Аарона и указал на стол.

Адина мотнула головой, но развернулась и зашагала к противоположному концу, чтобы сесть против главы. Даниэль встал перед своим местом — справа от Давида. Аарон остался на месте. Посмотрел на отца.

— Мы поговорим, — пообещал Давид и оглядел родных. — Я выслушаю. Всех вас. Но вы займете ваши места.

Аарон и Адина кивнули. Давид занял стул во главе стола, Аарон сел по правую руку от отца, Даниэль правее старшего брата, Адина — по левую руку от главы. Только место Евы пустовало.

Явились два нарядных лакея с графинами. Один наполнил бокалы для детей и жены, второй для Давида. Когда слуги закончили, он поднял свой бокал:

— За семью. Не отказывайте мне в тосте.

Золовы подняли свои бокалы, но не чокнулись. Давид дождался, пока родные отопьют, и продолжил:

— Теперь говорите.

Аарон не успел открыть рот, как появились еще четверо слуг. Они несли тарелки с куриным супом. Поставили перед хозяевами, пожелали приятного ужина и ушли. Старший сын заговорил:

— Мы не можем дальше так продолжать, отец. Если ты запрешь нас в Зольном, то мы перестанем быть семьей и станем узниками.

Даниэль закивал.

— Я не прошу… отпустить нас здесь и сейчас, — сказал Аарон. — И не предлагаю вернуть в губернию.

Даниэль нахмурился и посмотрел на него с упреком. Старший брат не обратил на него внимания.

— Мы не Золовы. Уже давно. Мы отзвуки отзвуков. Настоящие Золовы давно в Молчании. Мы лишь люди, которые помнят себя Золовыми. — Он вздохнул. — Я предлагаю компромисс. Мы доживем в Зольном, как семья. Я, брат и мама. Мы останемся здесь, под твоим присмотром. А когда Пламя заберет нас, мы уйдем с ним. Больше никаких Возвращений. Если… ты, отец, нас любишь…

— Даже не сомневайся в этом, — прервал его Давид. Аарон слабо улыбнулся и кивнул.

Адина коснулась ладони Давида, вмешалась в разговор:

— Я много думала о сказанном тобой у портрета. Пыталась поставить себя на твое место. Задавала себе вопрос: что бы я сделала, увидев своих детей и тебя мертвыми? Я бы поступила так же. Меня бы захватили самые благородные и светлые чувства. Я бы пожертвовала кем угодно, дабы вернуть своих родных к жизни. У тебя не было выбора, Давид. Чувства ослепили тебя тогда. И… ты не смог попрощаться с нами. А затем не смог остановится. Ты не чудовище. — Жена сжала его ладонь. — Как и сказал Аарон, мы давно мертвы. Ты и сам уже в Молчании. Не пора ли отпустить наши отзвуки? Ты поступишь, как предложил Аарон? Мы останемся семьей до конца?

— … Мы останемся семьей, — согласился Давид.

Адина и Аарон выдохнули. Даниэль откинулся на спинку стула, взял ложку, чтобы приступить к трапезе. Давид поочередно посмотрел в глаза каждому. Остановился на жене.

— … У меня был выбор. — Все замерли. — Тогда для вас прошло лишь мгновение. Для меня же прошла неделя. Семь дней ваши тела лежали в погребе. Семь дней я решался, чтобы пойти к соседям и возродить вас в них. Они кричали, молили меня остановиться. Я связал их, сделал трупоедами, заставил съесть… Если бы я снова решал, зная, через какие страдания вы пройдете, я бы вновь сделал правильный выбор. Ибо никакое страдание не сравнится со смертью. Ибо таков долг отца: защищать и хранить семью.

Давид взглянул на Аарона: тот побледнел. С лиц Адины и Даниэля тоже сошли краски, губы посинели. У жены вдруг закатились глаза, и она обмякла на стуле. Младший сын закашлялся, тяжело задышал, будто в его легких застряла пробка. Вскоре обмяк и он.

Аарон задрожал.

— Ты отравил воду?.. Ты… не можешь… — выдавил из себя. — Я думал… ты любишь нас…

— Я люблю вас. И всегда буду любить, — возразил Давид. — Вы привыкните к жизни в Зольном. Жизнь в губернии испортила не только вас, но и ваших слуг. Твоя приближенная помогла тебе сбежать. Я не жесток и не накажу ее за это. Но к несчастью я больше не могу доверять им. Поэтому пускай доживут без хозяев, а когда им на смену придут новые, вы вернетесь. Не волнуйся. Для вас пройдет лишь мгновение.

— Твоя… любовь… насильна… — Старший сын забил себя по груди, стараясь вытолкнуть невидимую пробку в горле.

— Любовь не может быть насилием.

Аарон вздохнул глубоко, со свистом. Вытянулся и упал на стол.

На обеденный зал опустилась тишина. Давид ложку за ложкой прикончил суп, стукнул тростью, чтобы слуг подали второе блюдо. Четверка лакеев убрала тарелки. Потом принесли зажаренного цыпленка с пюре. Давид прикончил и его. У него не было настроения на десерт, поэтому он вытер губы салфеткой и покинул обеденный зал, стуча тростью.

Трое Золовых — бледные, неподвижные, молчаливые, любимые — остались за столом.

Эпилог

На западе от губернии Горноград лежало имение Зольное — владение семьи Золовых. Когда жителей губернии спрашивали о Золовых, они хмурились и отвечали вопросом: «кто?» Даже потомственные дворяне знали о семье отшельников не больше, чем написано в родословной книге. То есть почти ничего.

В самом Зольном было тихо. Служанки подметали с тропинок листья, дворецкий проверял запасы еды, имение готовилось к очередной зиме. Хозяева редко покидали свои покои.

Временами прачки замечали в беседке в саду Старшего вместе с молодой горничной. Аарон Золов сидел там до вечера, сидел и смотрел вдаль — туда, где заканчивалось имение, и начинались ничейные земли.

Даниэль Золов любил уединяться в курилке, где дымил, пока комната не наполнялась густым дымом, и дышать становилось невыносимо. После Младший запирался в своей гостиной и приказывал принести ему бутылку крепкого пойла. В редкие мгновения трезвости он разговаривал со слугами о картинах, но дворовые мало что знали об искусстве. Их знания не выходили за пределы имения.

Об Адине Золовой сказать можно мало. Ее Сиятельство не произнесла ни слова с того семейного ужина.

Так проходили дни. Месяцы. Годы. Менялись слуги. Золовы оставались прежними. В родовом поместье всюду пахло мылом. Слуги рассказывали своим детям удивительные истории о соседней губернии.

В Молебной с картины смотрели прежние, настоящие Золовы. И в углах копилась пыль.

Письмо Евы Золовой

Дорогой старший брат, говорят: мы ненавидим в других то, что презираем в себе. Вынуждена не согласиться. В нас нет ничего общего, но тебя я ненавижу всем сердцем. Тем не менее мне больше не на кого положиться. Несмотря на мои чувства, я хочу видеть в тебе человека, которому не все равно на нашу семью.

Это письмо — моя последняя воля. Удивительно. Перед тем как сесть писать его, в голове роились мысли, я проговаривала целые абзацы. Но теперь едва выписываю слова. Весь тот ураган куда-то делся. Возможно, мне стоит просто писать, позволить тексту течь.

Знаю, ты будешь проклинать меня за сделанное. Возможно, захочешь уничтожить мое наследие и отпороть моих слуг. Но прошу, позаботься о них. После моей смерти им будет тяжело.

В особенности будь добр с Ксенией. Она добрая и нежная девочка. Приободри ее и присмотри за ней. Не дай другим сломить ее. Я прошу многого, но сделай ее своей горничной. Отец пойдет тебе навстречу. Она — приближенная. А ему нужно ее куда-то деть. Ксения весьма умная и добрая. Возможно, слишком для Зольного. Если у тебя получится, забери ее к себе. Заставь гулять по губернии, читать газеты. Напиши ей рекомендательное письмо. У Ксении есть будущее, в отличие от нас.

Теперь к делу. После моей смерти все Золовы прибудут в имение для Прощания. Первым точно приедет отец. Ты умный, должен понимать, что рассказывать ему о найденной мной лазейке не стоит. Убеди его, что не знаешь, как мне удалось умереть. Тебе важно выиграть время. Отныне перед тобой стоит выбор: или позволить отцу сделать вас заложниками, или умереть семьей. Я знаю, что сейчас ты выругался на меня. Все хорошо. Смирись и обдумай это.

После семейного ужина, который совершенно точно будет перед Прощанием, поговори с мамой. Дай ей знать, что ты на ее стороне. Она — ключ к выходу из ловушки отца. Ведь я оставила ей флакон со взрывчаткой.

На Прощании будет тяжело. Я пишу эти строки и плачу. Мне тяжело представить, каким оно будет. Да и не хочу.

После Прощания ты уедешь из Зольного. Ни с Даниэлем, ни мамой. Один. Пережди в своей усадьбе какое-то время. Затем посети маму. Желательно сразу, как она вернется. Помни о флаконе со взрывчаткой. Переговори с мамой. Ты должен успокоить ее. После Прощания она будет разбита, я уверена в этом. И, что самое вероятное, захочет отправить вслед за мной кого-нибудь из вас. Тебя или Даниэля. Сомневаюсь, что она убьет отца.

Я не вижу будущее, поэтому не могу предположить, как мама поступит. Но, если ты будешь бездействовать, она потратит флакон, и отец узнает об этом. Следовательно, призовет вас в Зольное, где и запрет. Теперь ты заинтересован как никогда.

Когда вы все решите, возвращайтесь в Зольное. Вместе с Даниэлем. Попросите отца устроить семейный ужин. Там ты подожжешь взрывчатку. Взрыва не хватит, чтобы убить вас, но хватит, чтобы начался пожар. Вот и весь план. Как все пройдет не знаю, да и не хочу знать. Считай меня трусихой, беглянкой, дурой и прочее, прочее, прочее.

Здесь еще осталось место. Не знаю, как заполнить его. И нужно ли? Теперь, когда я выписала все, мне полегчало. Думаю, только сейчас я осознала, что умру. Весьма странное чувство. Ведь мы все давно мертвы. Со стороны потуги отца кажутся бесполезными и вредными. Мы — лишь отзвуки, которым поклоняются все эти бедные люди. Я много раз пробовала поставить себя на место отца, пробовала понять. Не получилось. Семья, Возвращения, Молебная. Этот культ похож на пластырь, который скрывает гниющую рану. Наш отец — зло. Он никогда не исправится, никогда не поймет, какой ужас творит. Именно поэтому я жалею его. Если у тебя получится, не дай ему понять, что ты предал его. Для такого как он предательство семьи — худший кошмар.

Ну вот, еще есть место. Не люблю пустые места на листах. Кажется, что автор мог потратить время и высказать мысль яснее, привести больше примеров. Но ведь догадки часть произведения. Ты читаешь это и догадываешься о моих чувствах. Надеюсь на это.

Знаю, у тебя будет не так много времени, но можешь проведать мой дом? То, что от него осталось. Тиши наверняка все забрали. Лишь бы моя ленточка уцелела. Глупо. Очень глупо. Но все же поищи ее, хорошо?

Вот и конец. Это было долго существование. Не назову его сплошным страданием. Были и счастливые дни, были и плохие.

Мои слуги запомнят меня, как добрую странноватую хозяйку. Отец и мать — как любознательную девочку. Даниэль — как зазнайку. А ты, Аарон? Думаю, как чудовище, которое подобно отцу, не оставило тебе выбора.

Но знаешь что? Я ни о чем не жалею.