Отзвук света

Пробуждение

1.

Павел убегал от убийственного света. Он бежал что есть сил, но сверкающее облако настигало, посылая испепеляющие лучи ему вслед. В спину вонзился огненный сгусток. Жар проник внутрь, сжигая тело и мысли. В агонии он заорал, но звуки куда-то исчезли — в голове слышалось лишь тихое нечеловеческое пение. Плоть Павла начала осыпаться на пол чёрными многогранниками. Наконец, когда его не стало, свет сгинул. Во тьме вспыхивали яркие пурпурные всполохи, выхватывая из мрака жуткие человеческие лица.

Они-то и разбудили Павла. Долгое время он лежал, пытаясь понять что происходит. Затем встал с дивана. Наверное, вчера уснул тут, не добравшись до своей комнаты. Впрочем, особой разницы нет.

В тот момент он решил, что это был очередной глупый кошмар, и лишь гораздо позже, вспоминая этот сон, понял, что тогда-то всё и началось. Но пока что его ожидало лишь безнадёжное ничто.

Он прислонился к стеклу и вновь наблюдал за свечением. Оно медленно переливалось, иногда пульсировало. Из его глубины росли тысячи призрачных расплывчатых отростков. Они двигались размеренно, словно огромные янтарные водоросли в пучине чёрного океана. Часть из них тянулась к иллюминатору, но не проникали внутрь. Временами цвет свечения плавно менялся: кислотно-голубой, нежно-розовый, бледно-зелёный. Вокруг отростков, словно пылинки на солнце, плыли мириады мелких светящихся точек. Увидев всё это впервые, Павел на миг решил, что вместе со станцией рухнул на дно океана. Так могло показаться и сейчас, если бы не статичные пятна звезд, проникающие сквозь свечение. И ещё эти фракталы.

Фракталы возникали то тут, то там. Бесконечно копирующие сами себя узоры вспыхивали как грозовой фронт, подёргивались секунду, затем исчезали. Пару раз Павлу казалось, будто он увидел в одной из фигур знакомые очертания, только сложно было сказать что именно.

Чьё-то лицо уставилось на него. Павел вздрогнул. Скорее всего, это просто его отражение в стекле. Некому смотреть через свечение. Вообще некому на него смотреть.

Не в первый раз он подолгу стоял возле иллюминатора. Других дел-то у него давно не было.

Сколько, кстати, прошло? Наверное, месяц. Может, год? Нет, вряд ли год.

Он потрогал щёку. С тех пор, как он единственный раз сбрил отросшую бороду, щетина едва выросла. Можно бы и снова побрить. Только не для кого бриться.

Свечение по ту сторону иллюминатора беспристрастно разглядывало его усталое угловатое лицо. Иллюминатором Павел по привычке называл огромное панорамное окно во всю стену конференц-зала. Из зала он выкинул абсолютно всё, и поставил в центре диван из курилки. В первые дни подолгу лежал на нём и смотрел в окно. Потом лежать надоело, поэтому он просто бродил или стоял.

Надо бы и диван выкинуть. Оставить только пустоту. Пусть вообще везде будет пустота. И меня пусть не будет.

С минуту он смаковал эту мысль. Затем поднял взгляд к динамику на потолке:

— Голос, передай утреннюю сводку!

— Доброе утро, Павел! Вы отлично выглядите сегодня! Надеюсь, вы хорошо выспались. Хотите, я скажу фразу дня?

— Ну давай.

— Ты сможешь сделать всё, что запланировал!

— Спасибо! У меня ведь так много планов! — усмехнулся Павел.

А правда, что там с планами. Надо бы поесть. Как-то это не вяжется с мыслями о пустоте, но он ничего не может с собой поделать. Просто хочется поесть, и он ест — и так уже давно.

В холодильном отсеке столовой его дожидалось королевское разнообразие консерв. Там, наверное, раньше хранилось и много чего ещё, но обычная еда сгнила и превратилась в пыль. А вот консервы остались. Он как-то считал их. Вроде, лет на двадцать должно хватить.

Двадцать лет консерв. Двадцать… Я правда собираюсь провести здесь двадцать лет?

Он достал тунца. На самом деле ему всё равно чем завтракать, так что взял первую попавшуюся банку. Наполнил кружку из термопота. Славься система фильтрации! Если б вода протухла, он бы уже не ел тушёнку.

— Голос, как дела?

— У меня всё хорошо. А у вас?

Подчёркнуто обезличенно, как и всегда. Сгенерированная речь, в которой одновременно слышался мужской и женский тембр. Разом подбадривающая, удивлённая и бесстрастная интонация. Зачем они вообще такое синтезировали?

Бесящий Павла вопрос остался без ответа. Конечно, раздражение от ИИ появилось не сразу, ведь за долгое время устанешь даже от пения Сирен. Ну а Голосу до Сирен как… как до чего? Павел отпил глоток воды. Голосу до Сирен как Павлу до Земли.

2.

Утренний обход. Не то, чтоб была необходимость в проверке, но надо же чем-то заняться. В коридоре, связывающем конференц-зал, жилые отсеки и столовую, за левой стеной как обычно что-то гудело. На вопрос Павла о гуле, Голос уже ранее выдавал стандартное: «Мне жаль, Павел. Я не знаю об источнике шума, так как связь с системами жизнеобеспечения утеряна». Да и не так важно кто там гудит. Может, фильтрующий насос? А может там был пчелиный улей размером с дом? В голове всплыла картина счастливого пчелиного города с миллионами трудолюбивых насекомых, толпами снующих по своим делам. На какое-то время Павел утонул в этой сцене. Если подумать, такие фантазии — единственная возможность выбраться. Так почему не дать волю воображению.

За коридором тамбур. Переход к шлюзу завален мебельным комом из конференц-зала, который полностью заслонил стеклянную дверь. На мгновение Павел задрожал, но быстро взял себя в руки.

Туда нельзя смотреть. Поэтому там ничего нет. Нет двери, нет окна — там хлам.

Жилой отсек направо. Целых тридцать кают, можно выбрать любую. Но он бывал только в паре из них, и в итоге предпочел ту, что ближе к кухне. Просто не смог заставить себя спать там, где за стеной пустота. Раньше его такое не пугало, а теперь он чувствовал, как совсем рядом, за спиной, буквально через стенку, находится бесконечное смертельное Ничто.

А вот звуки с кухни успокаивали. Жужжание холодильной установки, редкое бульканье термопота, потрескивание кубиков льда в лёдогенераторе — значит, станция работает. Можно прожить ещё один день.

Павел не стал обходить коридоры жилого отсека. Там все равно ничего интересного: пара ответвлений и одинаковые двери кают, а в сами каюты он уже давно не заглядывал.

— Голос, включи музыку.

Из динамиков над головой заиграла, стандартная мелодия, из тех, что звучат при удержании звонка. «Ваш звонок очень важен для нас» — и пять минут ожидания. Потом ещё час…

…Ещё год… Ещё двадцать лет. Я умру от голода, а песенка будет играть.

— Голос, добавь барабаны.

Мелодия стала ритмичнее. Под такую уже не посидишь у видеофона. Зато проводить обход стало веселее.

Налево от стены с пчелиным ульем был коридор с курилкой и комнатой отдыха. В курилке Павел сделал себе офис. Притащил туда директорское кресло из конференц-зала и стол из тамбура. Там он иногда играл в босса — закидывал ноги на стол, глядел в потолок и строго приказывал Голосу. Тот должен был выполнять команды. Открывал жалюзи в комнате Босса, закрывал, делал свет ярче, запирал кухонный отсек.

Иногда Павел требовал привести Бибу, Бобу и Гофу. Тогда из стены тамбура выезжали три робота-уборщика и принимались сновать по станции. Павел требовал их срочно на ковёр, но те не слушались. У них не было голосового управления, поэтому роботы просто ездили по своим делам, убирали в отсеках.

— Голос, ты никудышный менеджер! — ругался тогда Павел.

— Мне жаль, Павел. Но ручное управление роботами-уборщиками не предусмотрено, — извинялся Голос своим подбадривающе-изумленным тоном.

В последнее время Гофа не появлялся. Опять, наверное, сервисный люк барахлит. Снова придётся его чинить, а то Биба и Боба загрустят без Гофы. Как вообще всё это проработало столько лет.

Он прошёл мимо курилки. Песенка следовала по пятам, переключаясь с динамика на динамик. Заглянул в комнату отдыха — пустые белые стены и одинокое кресло напротив входа.

Следующими были двери в душевую и уборные. В каютах имелись собственные санузлы, и даже кухни с мини-барами, так что Павел до сих пор удивлялся, к чему такие излишества.

В конце коридора висели стрелочные часы, застывшие на без четверти двенадцать. Видимо, тогда хронометр и сдох.

3.

В памяти всплыл тот разговор с Голосом в конференц-зале. Там тогда ещё стояла вся мебель.

— Голос, сколько времени прошло после инцидента?

— Мне жаль, Павел. Но батарея бортового хронометра разрядилась, так что я не смогу назвать точное время с момента инцидента.

— Но ты хотя бы можешь назвать сколько проработал хронометр?

— Бортовой хронометр проработал 106 лет, 32 дня, 5 часов, 12 минут и 35 секунд с момента начала инцидента.

— Сто шесть лет…

Павел медленно опустился в кресло и обхватил лицо руками. Он тягостно молчал, прежде чем продолжил.

— И что, после этого ты не можешь вести учет времени? Ты же фиксируешь цикл работы оборудования. Радиоизлучение приборов там, не знаю. Должно же быть хоть что-то?

— У меня нет возможности измерять полураспад изотопов. Но у меня есть доступ к оборудованию для фиксации внешних импульсов. Вспышки пульсаров — точная величина. Я могу назвать вам их число.

— Давай, называй, конечно!

На стене конференц-зала появилось число

1 048 476 839 158

— Это что такое?

— Число импульсов одного из регистрируемых приборами пульсаров с момента выхода из строя хронометра.

— Хорошо. Тогда переведи это в года.

— Мне жаль, Павел. Но связь с системой навигации утеряна. Без неё я не могу определить какой это пульсар. Вспышки пульсаров абсолютно точно измеряют время. Но разные пульсары имеют разную периодичность вспышек.

— Я не понял, у тебя же есть каталог этих пульсаров. Сравни периодичность вспышек с каталогом, раз это постоянная величина.

— У меня нет возможности субъективного восприятия периодичности вспышек. Я просто фиксирую их количество, но не могу измерить интервал между ними.

— Ясно. — Павел замолчал, пытаясь понять услышанное.

— Но я могу перевести это число в диапазон лет, исходя из данных об известных пульсарах. От пульсара с наивысшей частотой к наименьшей.

— Давай, конечно, — он не понял методику подсчета, но сама возможность уменьшить неопределённость вдохновляла.

— Исходя из этих данных, с момента выхода из строя бортового хронометра могло пройти от 46 до примерно 780 875 лет.

— Да это же ни черта не значит! — Павел ударил кулаками о стол в приступе бешенства.

— Мне жаль, Павел.

Он молчал. Внезапно Голос продолжил.

— К сожалению, данные могут быть неточны, из-за возникшего в последние циклы пульсации пространственного искажения.

— Да что ты несёшь?! — яростно прервал его Павел.

— Мне жаль, Павел. Похоже, я обидел вас.

Минута тишины на осознание масштаба чисел.

— Так. Голос. Ну ты же можешь мне вывести эти цифры в реальном времени, верно? Давай я сам подсчитаю какой там примерно ритм.

— Да, я могу это сделать. Но, как я и говорил раньше, пространственное искажение вокруг станции может сделать измерения некорректными. Частота регистрации импульсов может быть неравномерной. Более того, некоторые вспышки, а возможно даже все, могут быть не зарегистрированы.

— Ничего, давай попробуем, — Павел приготовился отстукивать ритм пальцем. — Начинай.

Цифры на стене стали расти. Изменения были хаотичны. Иногда число увеличивалось по 1000 за секунду, иногда застывало на полминуты.

— Голос, числа меняются хаотично. Так и ведёт себя пульсар?

— Нет, пульсация должна быть абсолютно ритмичной. Пульсары могут быть использованы для точнейшего измерения времени, как атомные часы.

Значит, чёртово свечение спутало мне все карты. Этот способ не работает.

4.

Окутанный воспоминаниями, Павел не заметил, как миновал висящие на стене часы. За небольшой лесенкой вниз располагался просторный холл с ответвлениями. Надо было отвлечься.

— Голос, добавь вокала, — приказал Павел, спустившись туда.

К уже и так достаточно бодрому ритму присоединилась женщина, поющая тарабарщину. «Тра-ля ля-ля-ля. Та-а ля-ля». Можно было бы заставить Голос придумать для певицы какие-нибудь слова, но он решил, что и так сойдет.

По правую сторону находились три лаборатории. Их двери сделаны из армированного стекла, так что достаточно было бросить взгляд и убедиться, что ни один микроскоп не сбежал. А заходить туда он не любил, потому что ничего не понимал в находящейся там машинерии. Одна из дверей была наглухо задраена.

На дальней стене холла располагалось ещё одно смотровое окно. Облако космического свечения плавало за ним, как и в конференц-зале, помахивая своими отростками и изредка постреливая молниями-фракталами.

— Голос, теперь что-нибудь возвышенное на минуточку!

Беззаботную певицу на время сменил хор мальчиков, торжественно певший оду неотвеченному звонку. Момент требовал пафоса.

В центре холла возвышалась инсталляция кварцевых колонн из парка Чжанцзяцзе. Наверное, архитекторы «Горизонта» предполагали, что здесь учёные будут проводить время в перерывах между исследованиями в лабораториях, задумчиво глядя на инсталляции и делясь мудрыми мыслями друг с другом. Но в реальности работники станции предпочитали идти в курилку или столовую. А некоторые сразу в свою каюту — не все любят общение.

Инсталляция выцвела и кое-где потрескалась. Судя по всему, у роботов-уборщиков не было краски и материалов, чтобы её обновлять. Так что только эти колонны и напоминали о том, насколько древними были обманчиво-чистые и свежевыкрашенные интерьеры станции.

Павел посадил на вершины колонн человечков, сделанных из банок тушёнки. Они не сильно походили на людей, но каждый раз радовались ему, улыбаясь своими жестяными лицами. А он улыбался в ответ и приветствовал их кивком головы. Когда-то Павел дал им всем имена, но уже забыл как кого зовут. Жестянщиков он представлял случайными туристами, забредшими на вершины песчаных колонн, и внезапно узревшими лицо своего Создателя, глядящего на них из облаков. А зачем Создателю знать имена маленьких человечков? Вот Павел и перестал держать их в уме.

Интересно, хорош ли творец, забывший как зовут его созданий? Даёт ли вообще создатель им имена? Павел не читал Библию, но где-то слышал, что Бог не давал первому человеку имя Адам. Адам — это и есть слово, обозначающее человека. Так что Бог просто обращался к нему: «Эй, человек!». Павел улыбнулся своей остроумной шутке. Наверное, это плохой творец. Тем более, Бог забыл где находится Павел, потерял его где-то под своим космическим шкафом. И Павел плохой творец. Ну и ладно.

Он дождался, пока восторженный хор смолк, вернув жизнерадостную певицу в строй, и пошел дальше.

Пока, жестянщики, я ещё приду к вам. Я всегда возвращаюсь.

Налево от места паломничества жестяных человечков склад. Он почти пуст. Кроме шестидесяти комплектов одежды в вакуумной упаковке, тщетно дожидающихся своих хозяев, там ничего нет. Паре комплектов повезло. Павел забрал один, выбравшись из криокапсулы, а другой носил на замену, пока первый принимал процедуры в автоматической прачечной. Хорошо что комбинезоны безразмерные. Павел был чуть выше среднего роста, но по китайским меркам он мог оказаться слишком высок.

В качестве приветствия для ожидавшихся, но так и не прибывших на место, будущих хозяев модуля, кто-то нацарапал на стене котёнка, бесцеремонно повёрнутого к зрителям задницей. Ниже было выскоблено 猫岛. Павел догадывался что означала эта надпись, но не знал китайского и не мог сам проверить, а обращаться к Голосу не хотел. Неразгаданная тайна — тоже развлечение. Роботы-уборщики регулярно полировали стену, но вандал поработал на славу, и кот не собирался исчезать. Шутка пережила своих создателей, а последний из тех, кто может её оценить, не знает языка.

А вот за складом была особая комната. Его колыбель. Его саркофаг. Стеклянный гроб, в котором Павел пробыл целую вечность, пока сам злой рок не поцеловал его в замороженные губы.

Говорят, нужен поцелуй любви. Фатум любит меня.

Это место внушало благоговение. Хоть он никогда бы не признался себе, но весь обход на самом деле был нужен, только чтобы снова зайти в медотсек, ведь на станции ровным счётом ничего не происходило.

— Голос, выключи музыку.

Невидимая певица умолкла. Следующие полчаса нужно было провести в тишине. Для Павла это был особый ритуал, и он требовал покоя. Барабаны и весёлая песенка тут точно были лишними.

Посередине медотсека, дверь в который находилась за складом, стояла криокапсула. Она могла сохранить жизни сотрудников в случае экстренной ситуации, когда оказания первой помощи было недостаточно, ведь на станции не было штатных хирургов. От Земли до «Горизонта» лететь восемь месяцев, поэтому пострадавшего в критическом состоянии должны были погрузить в криосон, пока не прибудет помощь.

Впрочем, за всё время существования станции, такая капсула пригодилась всего раз — самому Павлу.

Каждый раз в конце утреннего обхода Павел молча садился рядом, проводил рукой по гладкому металлическому корпусу и вспоминал тот день, когда на свою беду наконец выбрался из вечного плена.

5.

Первое, что он почувствовал — вибрация. Мысли ещё не появились. Всё, что долгое время могло регистрировать его сознание — размытые световые пятна. Он пока ещё не понимал, что эти пятна ритмично исчезают и появляются. Их алый цвет был тоже пока ему неведом. А вот вибрация заставила бездействующий эонами мозг медленно возвращать в строй свои обленившиеся нейроны.

Вибрация тоже была цикличной. Долгое время существование делилось на периоды, когда он ощущал быстрые скачки давления в ушах, и когда не чувствовал ничего. Он настолько привык к такой реальности, что первой эмоцией стал страх не ощутить следующий период вибрации. Ведь это будет значить, что он сам перестал существовать.

Со временем он научился воспринимать вибрацию и свет одновременно. Оказалось, что ставшие теперь пурпурными вспышки света и периоды вибрации происходят синхронно. Он силился осознать своё новое мироощущение, но вскоре сдался. Проще было вернуться в тот лёгкий план бытия, где царила только вибрация.

Но неизвестная злая сила бесчеловечно выдёргивала его из этой спокойной бездны, раз за разом одаривая новыми сверхспособностями. Следующим даром стал слух. Он проявлялся постепенно, словно кто-то неспеша снимал слои бинтов с его ушей. А когда пелена глухоты отступила, пришло тревожное осознание.

Вибрация и есть звук!

Он постепенно привыкал к тому, что два его состояния — это период когда слышно резкий вой, и когда наступает тишина. Вспышки света и вой создавали загадку, ответ на которую когда-то был очевиден. Но упрямые мысли упорно не желали возвращаться в его несчастный атрофировавшийся мозг. И в тот момент, когда он почти разгадал этот ребус, пришло новое чувство.

Его пронзил страшный холод. От этого холода тело запустилось быстрее, чем от сотни циклов воя и света ранее. Он задёргался — оказывается, у него есть тело! Пошевелил руками — руки нужны чтобы трогать! Он протянул руки над собой и нащупал преграду. Её нужно толкнуть! Мышцы были слабы, но на его счастье, преграда поддалась от лёгкого нажатия, и сама откинулась куда-то вбок.

Звук и свет стали ещё отчётливее. Вот тогда он и вспомнил, что они означают. Сигнал тревоги. Память ещё не вернулась, но он уже осознавал, что обстоятельства его пробуждения не самые радужные.

Но для начала нужно было как-то избавиться от смертельного холода. Надо было выбраться из того склепа, где он лежал. Тело еле двигалось, он едва мог шевелить головой. Но всё же, с неимоверным усилием, ему удалось повернуться набок. Ещё один такой рывок — и он свободен!

Ещё усилие. Успех! Ощущения доходили с запозданием. Так что когда он понял, что падает, он уже лежал на полу. После этого пришла боль. Он только вернулся из пустоты, а мир уже встречает его всем спектром безрадостных чувств. Придётся терпеть.

Первая попытка встать не увенчалась успехом. Мышцы атрофировались, да ещё и холод с болью сковывали все тело. Что ж, по крайней мере, первая проблема временная — он начал согреваться. Источником спасительного тепла, похоже, служили вентиляционные решётки над головой, откуда прямо ему в лицо дул горячий воздух. Кажется, его специально отогревали, чтобы спасти от адского мороза. Может, и не надо было падать на пол?

Кстати, стоит взглянуть на место откуда он свалился. Повернув голову, он увидел возвышавшийся над головой большой металлический саркофаг с откинутой стеклянной крышкой. Криокамера. Разум постепенно наполнялся словами, но они приземлялись туда быстрее, чем смыслы, так что пару мгновений он удивлялся нелепому сочетанию звуков, застрявшему у него в голове.

Через секунду смысл этого слова проявился. А заодно и понимание, что раз он находится в криокамере, что-то плохое случилось ещё до пробуждения.

Он снова отвлёкся на звуки. Сквозь гул сирен иногда пробивался острый металлический женский голос. И только сейчас получилось собрать в голове достаточно слов, чтоб расшифровать фразу:

— Внимание! Внештатная ситуация! Все сотрудники должны срочно проследовать к эвакуационным капсулам в центральном модуле!

Разум захватил страх. Память пока не возвращалась и он не знал ни где находится, ни что такое «центральный модуль», и уж тем более как его найти. А тело все ещё не пришло в себя. Что бы ни произошло, пока он находился в криосне, он не сумеет спастись.

Паника запустила химические процессы внутри тела. Адреналин позволил взять мышцы под контроль и подняться. Дико озираясь по сторонам, он пытался понять, что нужно делать.

На стенах висели шкафчики со склянками, по правую руку от него стояла кушетка с механическими регулировками. С металлических приборов, лежащих на ней, струились ручейки проводов. А наверху — операционный светильник с десятью лампочками по периметру. Это медотсек. Где-то рядом должна быть схема эвакуации.

Пошатываясь, он побрел в сторону стеклянной двери, ведущей наружу. На стену возле неё проецировалась карта, которую он не мог увидеть, лежа на полу. Через неё яркой салатовой линией тянулся путь эвакуации сквозь подписанные тем же кислотным цветом помещения.

Медотсек… Два раза направо… Северный коридор. Тамбур…

Стоп!

Постепенно возвращалась память. Тамбур. Шлюз. В шлюзе его не ждёт ничего хорошего. Вспышки ужаса не давали чётко вспомнить что там. Но он твердо осознавал, что не сможет выйти.

Он приложил обе руки к вискам — голова трескалась от мучительных попыток срочно всё вспомнить. Этот жест помог ему вызвать в памяти способ как вернуть контроль над ситуацией. Голос!

— Голос!

Прошла всего секунда, а он уже успел смириться с тем, что его импровизированная попытка повторить действия из далекого прошлого, полностью провалилась.

— Здравствуйте, Павел! — послышалось из динамиков.

Голос! Точно! ИИ станции работает! У него ещё есть шанс. Но сперва нужно закончить два дела, чтобы суметь, наконец, сконцентрироваться.

— Голос, ты можешь отключить сигнал тревоги?

— Конечно, Павел. Исходя из того, что на станции не зарегистрировано других членов экипажа, полномочия по управлению «Горизонтом-9» переходят к вам. Отключаю сигнал тревоги.

Ни одного человека, кроме меня. Они все улетели, а меня забыли.

Вой прекратился. Последняя пурпурная вспышка блеснула и исчезла, оставив Павла на мгновение в полной темноте. Тогда то он впервые увидел янтарный свет, льющийся из-за стекла иллюминатора напротив двери в медотсек. Рассеянное непрямое освещение от ламп постепенно возвращалось в помещения станции, маскируя собой свечение за окном.

— Голос. Что это за свет? Облако туманности? Где мы сейчас вообще?

— Мне жаль, Павел. Но связь с системой навигации утеряна. У меня нет данных о местонахождении станции в данный момент. У меня также нет связи с оборудованием, способным опознать свет за пределами станции. Предполагаю наличие облака туманности, или какой-либо другой материи.

— Ясно. Голос, где моя одежда? Мне холодно и нужно срочно одеться.

Павел стоял перед дверьми медотсека абсолютно голый. И несмотря на обдувавший его горячий воздух из системы вентиляции, судя по всему, включившийся автоматически во время пробуждения пациента из криокапсулы, Павел всё ещё чувствовал озноб.

Кстати, только сейчас он осознал, что его действительно зовут Павел. И через мгновение вспомнил ещё кое-что.

Нет. Никто не улетел.

6.

Каждое утро Павел в конце концов оказывался в медотсеке, и раз от раза прокручивал в голове эту сцену. Ужас от осознания, попытки понять, изучить своё положение, и в конечном итоге смирение — всё это придёт чуть позже. А в тот момент он ещё был полон надежд, что сейчас всё закончится, ведь он уже смог выжить, выбрался из заточения и обрел полный контроль над своим телом и ситуацией. Вот бы оставаться в этом моменте вечно!

Павел с нежностью смотрел на криокапсулу. Если кончится вся еда, а станция ещё будет работать, он починит её и переключит на самый стабильный резервный модуль — он еще не знает как, но найдёт способ.

Я снова усну. На этот раз навсегда.

Но пока что у него есть дела. Они ждут его за переходом в технический отсек. Немного спуститься по лестнице, пройти сквозь двойную армированную дверь, защищающую от возможной радиации и аварий, и он на месте.

Технический отсек представлял собой огромное помещение, набитое разномастной машинерией. Переходы с сетчатыми полами и железными поручнями на уровне второго этажа соединяли механизмы, населявшие этот храм технологий. По крутым стальным лестницам можно было спуститься поближе к механическим монстрам.

Проход к энергетическому реактору был в самом конце помещения. Туда он не заглядывал — не хватало еще провести последние дни в мучениях от лучевой болезни. А вот каждый прочий механизм он знал, как своего близкого друга. Генераторы, пожарные насосы, фильтрующие баки, управляющие реле и консоли, проходы в сервисные тоннели и вентиляцию. Все это находилось здесь и было его домом.

В последние дни Павел все больше времени проводил в техническом отсеке. Выбирал себе механизм, разбирал его, чистил и смазывал каждую деталь, затем собирал снова. В этом не было никакой надобности — все оборудование работало как часы. Предельно избыточная система резервных контуров пока еще справлялась со своей задачей. Но только здесь, во время бездумной возни со знакомыми деталями, он полностью контролировал ситуацию. Мозг его отключался, а руки продолжали выаолнять заученную работу.

Павел проводил весь день, погруженный в этот бессмысленный, но крайне важный для него процесс. Днём он называл промежуток между завтраком и появлением голода и усталости. Других способов регистрировать время не было.

В конце дня он открывал очередные консервы, перебрасывался с Голосом парой слов, занимал место на диване у панорамного окна и любовался свечением. Оно заменяло Павлу телевизор и барокамеру. Ему было бескрайне любопытно наблюдать за колыханием отростков, полётом песчинок и яркими дрожащими фракталами, и вместе с тем он полностью растворялся в этих движениях, забывая о своем положении почти так же, как во время работы в техотсеке.

Так он сделал и сейчас. Свет за окном был всё так же ласков и безразличен. «Горизонт-9», а вернее, его остатки, минуют космическое облако и, рано или поздно, сгорят в лучах какой-нибудь звезды, а это бесполезное, но чарующее пятно света останется.

Когда усталость окончательно взяла контроль над веками Павла, он побрёл в свою каюту. Там он нальёт себе стакан воды в баре, снова взглянет на космический свет из крохотного круглого окошка в стене и ляжет спать.

Пять минут панической атаки — и спасительный сон отключит его истерзанный разум. Сон всегда приходит, и сегодня придёт. Надо только немного потерпеть.

7.

Ему снилось продолжение разговора о хронометре. То, которое он старался не вспоминать.

— Голос, скажи, какой срок службы у оборудования станции?

— Гарантийный срок службы оборудования 50 лет…

Павел выдохнул, но Голос неумолимо продолжил.

— …Однако, оборудование станции может поддерживать работоспособность и дольше.

— Насколько дольше? — обречённо спросил Павел. Кажется, он уже знал ответ.

— К сожалению, я не могу назвать точную цифру. Но теоретически срок службы оборудования может достигать 1200 лет.

Под тяжестью озвученной цифры Павел смолк. Тысяча двести. Он провёл в анабиозе больше тысячи лет.

— Но как оборудование может проработать столько лет без сбоев? Это невозможно! — с необъяснимым напором продолжил он.

— Благодаря резервным системам жизнеобеспечения. Станция оборудована 200 контурами резервного снабжения. Все детали станции взаимозаменяемы. При длительном отсутствии сервисного ремонта, любое выходящее из строя оборудование получает запчасти из резервного контура. Если контур истощился или вышел из строя, система автоматически переключается на новый контур.

— Почему я раньше не знал об этой системе?

— Технический персонал часто ограничивают знаниями только тех систем, которые они обслуживают. Это стандартная практика.

— Интересно, что ещё мне не успели рассказать... Ладно. И сколько контуров в данный момент работоспособны?

— Мне жаль Павел. Но связь с системой жизнеобеспечения утеряна.

Надо подумать. Надо ещё подумать.

— Так… Если контуры переключаются… Голос, скажи, могла ли криокапсула выйти из строя при наличии работоспособных резервных контуров?

— Без внешнего воздействия это маловероятно.

Все ясно. Прошло больше тысячи лет.

Павел провел некоторое время, пытаясь смириться с циклопической цифрой.

Потом пришло осознание ещё более страшного вывода.

— Голос. Значит ли это, что на станции не осталось работоспособных резервных контуров?

— Мне жаль, Павел. Но…

Дальше он уже не слушал.

Последний резервный контур. Значит, скоро всему придёт конец. Нет смысла даже чинить криокапсулу.

Затем ещё один удар осознания. За тысячи лет за ним никто так и не прилетел. Его никто не искал. Шансов на спасение нет.

8.

Он проснулся в слезах. Сон предательски исчез, оставив напоследок выкрученное на максимум чувство отчаяния. И он просто лежал и рыдал.

Я больше так не могу. Я не могу так больше

Слёзы высохли, он просто физически не мог больше плакать. Чувство отчаяния провалилось за горизонт событий бездонной чёрной дыры внутри его разума. Если срочно что-то не сделать, эта сингулярность поглотит его целиком.

— Голос. Голос, — шёпотом позвал Павел.

— Доброй ночи, Павел! — тихо ответил ИИ. — Не спится сегодня?

— Да.

— Чем я могу помочь вам?

— Расскажи мне сказку на ночь.

— Хорошо. Какую сказку вы хотели бы послушать?

— Давай «Маленького принца».

— Хорошо. Когда мне было шесть лет…

— Голос?

— Да, Павел?

— Я хочу чтоб тебя звали по-другому.

— Хорошо, Павел. Вы можете дать мне любое удобное для вас имя.

— Давай тебя будут звать по человечески. Мне нравится имя Соня. Давай ты будешь Соней, хорошо?

— Хорошо, Павел. Фиксирую имя Соня.

Период тёплой тишины.

— Соня?

— Да, Павел.

— Соня, что же ты остановилась? Читай дальше. Мне от этого спокойнее.

— Конечно, Павел.

Слушая приветливо-напуганный и вместе с тем отчуждённый голос Сони, Павел понимал, что, наверное, это самое человеческое и тёплое, что он когда либо услышит в жизни. Его это больше не пугало. Раздражение от синтетической безликости ИИ сменилось умиротворением. В бесконечно-пустой безразличной тишине даже такой голос может стать родным.