Отягощенные безмолвием

Некоторые лица, действующие и упоминаемые в романе

Прибывшие

Андрей Кронин – бывший чиновник особых поручений из Петербурга, мастер аналитики и фехтования.

Василий Калина – вольный следопыт, нанятый в помощь Кронину. Плоть от плоти леса со своим понятием справедливости и непревзойденными навыками стрельбы.

Демьян – ямщик, служит на столичном тракте.

Представители власти и порядка

Аркадий Коварский – градоначальник, чье спокойствие дорого обходится городу.

Петр Баринов – полицмейстер и тайный советник господина Коварского.

Григорий Постников – титулярный советник, интриган и приспособленец.

Эраст Деев – член земской управы, курирующий вопросы транспортного снабжения.

Деловые люди Благоярска

Демид Свешников – лесной король Благоярска.

Мирон Колдунов – купец-старообрядец, смерть которого стала первой ласточкой кровавого лета.

Аристарх Златоустин – суконный фабрикант, кормящийся державными заказами.

Карл Эккерт – финансовая акула, кредитует пол уезда.

Симон Рудер – известный присяжный поверенный по уголовным делам.

Интеллектуалы и глашатаи

Павел Серебряков – молодой корреспондент «Благоярского вестника», пороховая бочка вольнодумия.

Глеб Громов – издатель и владелец типографии в Пушкарском переулке. Вулкан энергии с непоколебимой верой в силу напечатанного слова.

Владимир Крещенский – светский лев и эстет.

Прочие достопочтенные жители города

Константин Зарубин – мастер моментальных портретов.

Регина Смолова – владелица кондитерской на Ратной улице.

Яков Ландсберг – городской землемер, содержащий лавку «Чертеж и перо».

Обитатели окраин

Агафья – травница и знаток окрестных чащоб.

Гришка – местный юродивый и пророк, обнаруживший нулевую жертву.

Свирид Гордеев – трактирный стряпчий, чья судьба стала одной из нитей в общем клубке.

Анфиса Дремова – хозяйка «Чаровницы», самого злачного места в городе. Стойкая крепость из мяса и сала, повидавшая в своем заведении всех и вся.

Оставшиеся в Петербурге

Анастасия Кронина – жена Андрея, его тихая гавань и незаживающая рана. Неизменно использует фиалковые духи.

Олег Градов – скала в мире министерских интриг. Принимает решения, от которых расходятся круги имперского масштаба. Действительный статский советник Третьего делопроизводства – подразделения Департамента полиции, преимущественно занимающегося политическим сыском.

Жители усадьбы Хмелинское

Александр Хмелинский – граф и хозяин имения. Скончался при невыясненных обстоятельствах на охоте, о чем предпочитают не говорить.

Елизавета Хмелинская – вдова Александра, на плечи которой легло управление поместьем. Молодая женщина с черемуховыми глазами и стальной волей.

Егор – возница усадьбы, служит дому Хмелинских с тех пор, как вернулся с русско-турецкой войны 1877-1878 годов.

Кристина – служанка графини.

Киприан – садовник.

Персонал «Пассажа»

Филипп – метрдотель, пекущийся о репутации гостиницы. Служит своему детищу верой и правдой.

Петр – коридорный, посыльный и бог знает кто еще.

Вместо пролога. Затмение 1897 года

Города, как и люди, имеют свою память. Она впитывается в пористый известняк фундаментов, прорастает бугристыми наплывами мхов на тесаных кровлях, скрипит на разных ладах половицами в старых усадьбах. Эта память была безучастной, вегетативной, не знающей ни оправданий, ни сожалений. И сначала Благоярск помнил все.

Он помнил время, когда на его месте трещал лес над излучинами светлой реки. Он слышал, как застучали первые срубы, посланные рукой московского приказа, и как отзывались эхом удары в звериных сердцах, возвестив конец их безраздельному царству. Он чувствовал страх поселенцев, вгрызавшихся в полные языческих наваждений чащобы. Глазами соколов, облетающих пространства на юге, он видел засечную черту, тревожные морды коней и лица стрельцов.

Благоярск сохранил в памяти гул соляного тракта и скрип телег, тянущихся через его будущую площадь. Он помнил ухабистую грязь, ночные костры обозников и разбойничьи легенды. Тогда здесь правил закон силы, который быстро настигал не считающихся с ним.

Время текло, и его память наслаивалась, как пласты ракушечника. Благоярск видел алебарды петровских полков и рога виселиц во время пугачевского брожения. Он слышал свадебные колокольчики и запах детских корзинок земляники – бесхитростных святынь повседневности, из которой шилось человеческое счастье. Когда иней покрывал ветви старых вязов, а с реки поднимался черничный туман, город казался нерукотворным чудом, напоминая, что свет так же древен и упрям, как и зло.

«Здесь будет мой дом, – сказал приручивший хмель граф, – и дом моего рода».

«Здесь будет мой завод, – решил бельгийский инженер, опуская чертеж, – и река повернет свои воды».

«Здесь будет моя сила, – подумал мальчишка Демид, считая медяки, – и все мне задолжают».

Благоярск помнил споры о конституции и ночные обыски, неумолчные фабрики и шелестящие ассигнации. Город рос, город богател и забывал. Распри видных родов, полные ненависти слезы за грузными шторами, крики запертых в стены желтого дома – все оседало в его толще, становясь частью его геологии. И потому Благоярск научился молчать.

Город поглощал чужие тайны, как топи впитывали июльские ливни. Он был великим притворцем: утром – благостный и сонный, днем – суетливый и деловитый, ночью – хищный и бездонный. Он казался простодушным, но на его берегах из века в век зрели одни и те же страсти: гордыня, алчность, стяжательство, тщеславие и мучительная тоска по чему-то большему.

Нельзя вечно копить яд, не отравившись им самому. Благоярск ждал, когда цветы зла распустятся в своей демонической красоте, чтобы вновь вдохнуть их запах, как он делал это всегда. Лето 1897 года стало лишь временем сбора урожая. Тогда-то и пришел душегуб.

Дорога на Васильковый ручей проходила вдоль болот. Свет набухшей луны рассекал колеи изломанным лезвием, обрушивая на них тени от сосен. Карета Мирона Колдунова, подпрыгивая на корнях, летела по этой призрачной тропе. В тишине раздавались только всхрапы лошадей и отрывистый стук рессор, но и те казались купцу предательски громкими.

Он сидел, вцепившись пальцами в кожаную скобу экипажа. За стеклом мелькали сухие стволы, укутанные белым мхом. Если Агафья не обманула, полнолуние должно было случиться сегодня. В распахнутых глазах купца стоял животный страх. Лощеная борода топорщилась клочьями, придавая ему вид затравленного филина. «Договор… Черт бы побрал тот договор», – метались мысли, горячие и бессвязные.

Карета наскочила на скрытую кочку, и ее рвануло в сторону. Мирон взвыл, ударившись виском о косяк. Возница – сущий безумец, нанятый за огромные деньги и данное под крестом молчание – не сбавлял ходу, хлестая лошадей.

– Тише, тише, скотина! Куда гонишь! – прохрипел Колдунов.

– Вам надо, вы и сходите. Я кикиморам не дамся.

Колдунов выглянул в окно. Черные болота по сторонам стояли немые, распростертые до подернутого блеклым огнем горизонта. Было слишком тихо, даже сверчки не стрекотали. «За час до убийства во дворце становится пусто», – пронеслось в голове купца.

В том, что за ним гнались, Мирон был уверен. Выйдя из «Трех мостов», он не придал значения тому человеку, но что шли по его душу – в этом сомнений не было. Раз за разом Колдунов вспоминал рыжий лес, возбужденного пса и громкие, прикрывающие нервозность мужские голоса. Что же они наделали… Говорили, на прошлой неделе медведь задрал какого-то бродягу. Как бы не так.

Карета резко свернула, выскочив на узкую поляну перед мельницей.

– Стой здесь! – закричал Колдунов.

Экипаж замедлился, тяжело дышащие лошади встали. Купец вывалился наружу, едва удержавшись на дрожащих ногах. Он метнулся к вознице, ища в его тупом лице крупицу соучувствия.

– Жди меня, слышишь? Никуда не отъезжай! – Его голос сорвался на визгливый шепот.

Тот лишь достал кисет, не выпуская из рук вожжей. Колдунов сделал несколько шагов к ручью, над которым высился силуэт трухлявого колеса. Он, вслушиваясь, замер – ничего. Только где-то очень далеко кричала неясыть. И тут Мирон понял все окончательно. Его сюда заманили! Кто-то уже знал, что он поедет к ручью. Купец вмиг протрезвел. Колдунов бросился обратно к карете, но, не успев добежать, заметил, как округлились глаза возницы.

– Чего встал, собачий сын, уезжаем!

– Барин, кто это?

Мирон обернулся. Сначала он ничего не увидел кроме лунной глади поляны, но потом проследил за рукой кучера и остолбенел. Ночь была безветренной, однако тени у кромки леса шевелились. К мельнице приближались две фигуры. Под сумрачным балахонами нельзя было угадать лиц, и вместо них зияли смутные овалы. В руках у первой фигуры, сверкнув тускло-синим цветом, появилось лезвие.

– Скверное предание, чур тебя, чур! – промычал нешевелящимся языком Колдунов.

Вторая фигура двигалась медленнее, будто наблюдая за тем, как белеют щеки купца. От нее исходил тихий печальный напев:

«Раздается плач свирели,

Над кострами пляшет дым.

После сечи воины пели

Тем, кто умер молодым.

Старая судьба капризна,

Жизнь и гибель – круговерть.

Я пришла к тебе на тризну,

Обними же свою смерть».

Кучер, ахнув, рванул вожжи. Лошади взметнулись, карета дернулась и покатилась, исчезая в темноте дороги. Колдунов, кинувшись было вслед экипажу, споткнулся о корягу и рухнул на живот. Не вставая, он по-собачьи пополз, отталкиваясь носками от сырой земли, глотая ртом склизкий воздух.

– Отступите, – залепетал Мирон. – Не я один грешен. Как черви на падали… Я все скажу, приведите всех.

Он предлагал золото, шубы, вина, но фигуры равнодушно приближались. Вдруг одна из них скинула капюшон, и Колдунов затрясся.

– Помилуйте, мы же серьезные люди! – завопил он.

– Вижу, ты меня узнал, – проговорила тень.

– Конечно, узнал! Хватит с нас этого шутовства! Скажите ваши условия, все можно осуществить! Сколько нужно денег, вы только скажите! – задыхался купец.

Другой силуэт сделал шаг вперед, и из груди Мирона Колдунова, наконец, вырвался крик, спустя мгновение влажно оборвавшись. На поляне снова стало тихо. Фигуры перекинулись парой коротких фраз, смысл которых потерялся в шепоте воды. Потом так же бесшумно, как и возникли, они растворились в пасти леса, протянув за собой обезглавленное тело.

Погост получил свою первую дань. По краю луны поползла багровая пена, знаменуя смутные времена. Затмение началось.

Часть первая. КАЗУС БЕЛЛИ

Если свет, который в тебе, тьма, то какова же тьма?

Мф. 6:23

Истина не боится ничего, кроме сокрытия

Генрих Крамер, Якоб Шпренгер «Молот ведьм»

Глава 1. Дикие гуси

1

Темноту августовской ночи пронзали серебристые нити дождя. В густом ливне за окном нельзя было разглядеть ни ворот постоялого двора, ни конюшни, ни верстового столба на глинистой дороге «До Благоярска 40 верст». Порывистый ветер швырял капли в ставни, словно горсти гороха. На стойке догорало несколько свечей, как уверил хозяин, английских, отбрасывая дрожащие тени на спину единственного другого постояльца – лавочника, мирно храпевшего у печи над недопитой чаркой полугара.

Андрей Кронин стоял у притолоки, наблюдая, как хозяин «Стрелы», коренастый мужик с бегающими глазками, протирал уже чистую стойку. Разговор вертелся вокруг дорожной грязи и скверных вестей из Благоярска. Представился Кронин писателем, собирающим материал о провинциальных нравах.

– А там, ваше благородие, неладно стало, – болтал хозяин, избегая прямого взгляда. – словно напасть на волость обрушилась. Ну, вы, чай, в Благоярск неспроста? Слухов-то наверняка наслушались. Может, вам настоечки? Облепиховая, самое то с дороги. Рубь за графинчик, видит бог, почти задаром предлагаю!

– Слухи слухами, хозяин, – ответил Кронин, отказываясь от настойки. – только их и в Москве, и в Копенгагене без числа. Лучше расскажи, что там случилось. Не бойся, не отпугнешь.

– Третью неделю как купца Колдунова нашли, что земельными угодьями торговал, – сказал хозяин, дико озираясь. – Да не просто нашли, а…

Он осекся и махнул тряпкой, словно отгоняя муху.

– Потом чиновник пропавший… А в городе ничего не пишут.

– Что за чиновник? – поинтересовался Кронин.

Но хозяин лишь крякнул и потупился.

– Не к добру это путешествие, барин. Не к добру. Лучше б вам обратной дорогой.

В этот момент с ведущей в сенники лестницы донесся хрипловатый, но теплый голос:

– Андрей Иваныч! Подымайтесь, дело есть.

Кронин кивнул хозяину, бросив монету на стойку, и поднялся по скрипучим ступеням. Верхний ярус был погружен в полумрак, от печной трубы веяло сухим жаром. В углу небольшой каморки, куда они снялись на ночлег, Василий Калина сидел на сундуке и развешивал на протянутом канате промокшие порты и онучи. Перед ним на лавке чадила походная спиртовка, в неверном свете которой сам следопыт, закутанный в бурый зипун, выглядел как вывалявшийся в грязи медведь. Его заросшее взлохмаченной бородой лицо с пронзительными, словно буравчики, глазами было сосредоточено.

– Сырость выгоняю, – объяснил он, видя взгляд Кронина. – Старые кости не любят сырости. Садитесь, барин. Исповедали хозяина?

– Бесполезно, ничего нового, – отозвался Кронин, снимая мокрый плащ.

– Боится. – Калина хмыкнул. – И правильно боится. Кто ж не испугается, когда у него в лесу людей, как кабаньи туши, за ноги вешают, а головы на колышки тычут?

Он потянулся к своему мешку и извлек сложенную карту Благоярского уезда. Потом развернул ее на коленях, прижав углы сухими чурками, взял с лавки глиняную кружку с медовухой и отхлебнул.

– Давайте сюда свечу поближе, – пригласил следопыт.

Кронин подвинул подсвечник. Пламя заколебалось, вытанцовывая тенью на покатом срубе крыши. На карте Калина уже нанес два жирных креста недалеко от города в лесистой местности, помеченной как Сокольская волость.

Василий достал короткий засаленный карандаш.

– Смотрите, Андрей Иваныч, – начал Калина, тыча карандашом в кресты. – первый тут, у старой мельницы на Васильковом ручье. Купец. Второй вот здесь, на просеке к казенному бору. Слышно, что его видели в управе. Третий, – он поставил еще один крест чуть в стороне. – позавчерашний, говорят. Фабрикант Златоустин, держал под городом суконную мануфактуру. Все – голова отдельно, туша вниз головой. И все в радиусе пятнадцати верст от города. Как гнезда у сороки: по прямой не найдешь, а кучно.

– И какие будут соображения, Василий? – спросил Кронин.

Бородач отхлебнул из кружки и обтер рукавом губы. Его голос стал тише, словно он говорил не с человеком, а со следами на мокрой тропе.

– Звери, будь то волк или рысь, убивают по нужде, голоду, по глупости человеческой. А есть тварь, которая убивает, потому что охота. Вот этот… – Он ткнул карандашом в карту. – Этот тварь. Не просто убил – обрядил, поставил спектакль, всех в одном стиле. Это непростой душегуб, Андрей Иваныч. Уж больно избирательно умерщвляет.

Калина набил себе трубку и теперь жевал мундштук, пуская слоистым дым, что вился и путался в его усах.

– Душегубы делятся на шесть видов, – продолжал он. – Первым нужно убить, чтобы заглушить боль. Вторым нужно убить, чтобы ее причинить.

– Себе? – донесся голос Кронина.

– Очень редко. Тому, кого возжелал. Третьих я называю бабочниками. Эти собирают души, будто мотыльков в свою коллекцию. Четвертые – пожарные, верят не во спасение божье, но в то, что сами избавят от мучений. Пятым, поклонникам, кровь нужда для своих обрядов. Но самый опасный вид шестой – судьи. Они заранее знают, по чью душу придут. А там, где суд, там и приговор, барин.

Тишину в каморке нарушал только шелест дождя по крыше, потрескивание углей в печи на первом этаже и дыхание Калины. Кронин молча смотрел на отметки, мысленно накладывая их на телеграфированные в Петербург строчки. Слова следопыта ложились, будто удары колуна, – грубо, но точно. Надо будет все перепроверить, подумал Андрей.

– Значит, завтра Благоярск, – сказал Кронин, не отрывая взгляда от карты. – Разделимся у въезда. На сегодня все, Василий.

– Спокойной ночи, барин. Если она тут возможна, – смеясь, запыхтел Калина, складывая карту.

Покряхтев, следопыт лег лицом к стене. Вскоре он размеренно засопел, как работающие кузнечные меха. Андрей потушил свечу, и стало совсем темно. Тут снизу донесся звук отворяемой двери, заглушенный всплеском дождя, тяжелые шаги и стук капающей на пол воды с промокшей одежды. Бессонница не отпускала Кронина уже две ночи, поэтому он тихо поднялся, накинул на плечи пиджак и, старясь не скрипеть ступенями, стал спускаться вниз.

Хозяин «Стрелы» хлопотал вокруг нового гостя. Мужчина скинул на стойку плащ, с которого стекали назойливые капли, образуя на досках темное расползающееся пятно. На предложение хозяина о настойке он раздраженно кивнул и, подвинув храпящего лавочника, пробрался к печи.

– Вижу, не мне одному сегодня не спится, – сказал человек, заметив Кронина. – Если хотите, погреемся вместе.

– А, знаете, хочу, – ответил Андрей и тоже подвинул лавочника, от которого так и несло полугаром.

– Как вам нравится дорога?

– Так же, как и разверзшиеся небеса, – усмехнулся Кронин, устраиваясь поудобнее.

– Крепко сказано. Вы менестрель? – Мужчина махнул хозяину. – Милейший, принеси рюмку моему компаньону по несчастью.

– Нет, я писатель.

– В самом деле?

– Разливайте, – сказал Кронин.

– За что выпьем? – Постоялец поднял графин.

В печных отсветах напиток казался жидким пламенем, пойманным в капкан стекла.

– За гримасы погоды. Иначе бы, скорее всего, нас тут не было.

– Да уж, старая – та еще стерва.

– В Дании говорят, нет плохой погоды, есть плохая одежда.

Они выпили.

– Виктор Сотников, капитан, – отрекомендовался гость.

– Андрей Кронин, писатель.

– Вот теперь вы похожи на писателя. Они всегда пьют, – сказал Сотников.

– И много вам встречалось писателей? – спросил Кронин.

– Ни одного.

– Я так и думал.

Капитан был молод, но, что странно, и его волосы, выбритые с висков, и напомаженные усы были какого-то белого, рисового цвета.

– Куда держите путь? – поинтересовался Андрей.

– В Полтаву.

– Дорога неблизкая, – мягко удивился он. – Срочные дела? Так стремительно выехали из Благоярска.

Уголок рта капитана дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку, но до глаз она не дошла.

– Здесь лечат, видите ли, от одной старой болезни, – уклончиво произнес он, смотря мимо Кронина в окно. – А я, видимо, оказался недостаточно болен.

Они заговорили о бездымном порохе и нарезном оружии. Бледно-серый взгляд капитана то и дело непроизвольно устремлялся к запертой двери, будто он ожидал, что та вот-вот распахнется.

– Знаете, порой люди побеждают по-настоящему страшное зло, но не в силах изгнать чертей из своей головы, – вдруг произнес Сотников, словно продолжая вслух внутренний диалог.

– А что есть зло? Война? – поинтересовался Кронина.

– Нет, – сказал капитан. – Войны развязывают люди и сами за это расплачиваются. Ну, или заставляют расплачиваться других. Есть силы страшнее картечи, гораздо страшнее.

– Мне кажется, вам есть, что рассказать.

Сотников замолчал, медленно постукивая пальцами по стойке. Потом он нагнулся к печи, открыл дверцу и бросил в жар пару липовых поленьев. Огонь на мгновение осветил лицо капитана, и Кронину показалось, что в его белесых глазах отражались не угли, а какой-то иной мерцающий свет.

– Есть одна история. Настолько давняя, что никто уже и не знает, что из того было правдой, – глухо начал Сотников. – В одной волости неподалеку стал пропадать скот. Сначала деревенские решили, что завелся вор. Выставили охрану, двоих, как водится, поколотили на всякий случай, но чертовщина продолжалась. Стали стрелять волков по округе – не помогло. Вслед за тем пришла новость, что исчез лесничий. Вскоре на Моховых Пнях девчушка-ягодница нашла его голову, на которой и лица не осталось.

Он сделал паузу, давая возможность представить услышанное.

– А на краю деревни умирал лось с распоротым брюхом, выползший из чащи к людям. Становилось ясным, что в проклятом лесу появилось чудовище, не щадящее никого. Деревня больше не спала. Тогда один парень сказал, что знает, что делать. С наступлением темноты он вырвался из дома обезумевших родителей и отправился в лес. Всю ночь на деревьями носились дьявольские всполохи, а наутро из леса показалась маленькая фигурка. Парень вышел совершенно седой, с залитыми кровью белками и все не переставал шептать одно и то же: «Я не боюсь огня». Больше он ничего не говорил долгое время. Потом мужики нашли в лесу выжженную елань, которой никогда не было. Вот так прекратилось это лиходейство.

В «Стреле» повисла тишина. Хозяин, подслушивавший из-за стойки, трижды перекрестился. Тут капитан рассмеялся:

– Да брешут ведьмы! Господин писатель, нельзя все принимать всерьез, иначе в Благоярске вас ждет масса сюрпризов. В его озерах много ила, всегда ищите второе дно.

– Благодарю вас, Виктор, – задумчиво проговорил Кронин. – Эта история была действительно… необычной.

Его веки наконец-то стали наливаться свинцом, и Андрей встал:

– Уже уходите? – спросил капитан.

– Мне всегда нравилось спать под шум дождя. Рассчитываю сегодня на удачную попытку.

– Тогда спокойной ночи, господин писатель.

– Надеюсь, доберетесь в Полтаву без происшествий, – кивнул Кронин и поднялся обратно в каморку.

Наверху ничего не было видно, но он понял, что Калина не спал.

– Ну что, барин? – хрипло спросил следопыт. – Кто там шляется в такую погоду?

– Один капитан, – ответил Андрей. – Что-то мне подсказывает, он уедет раньше нас.

– А на кого похож?

– На того, кто бежит с поля боя, даже не вступив в бой.

Калина вдохнул.

– Значит, поле боя давно здесь, Андрей Иваныч, – сказал он, сонно отворачиваясь.

Кронин не ответил. Дождь по дому стучал с новой силой, словно пытаясь смыть с земли предчувствие ненастья, что плотной, липкой марью окутало постоялый двор и тянулось все сорок верст до Благоярска. Андрей устроился на жесткой койке напротив, подложив под голову подушку с вышитой стрелой, и задремал. Тут под шепот ветра в щелях его настигло воспоминание, точно сон наяву.

Высокие окна в кабинете его превосходительства были затянуты вечерним туманом Невы, словно кисеей. Танинный запах гаванского табака боролся с духом политурного воска, чернильных орехов и тонкой струйкой ладана, доносившейся от потемневшей иконы Святого Георгия в киоте. Несмотря на поздний час, сам Градов возвышался над массивным столом, точно скала, сложив пальцы в замысловатый домик. В пепельнице тлело несколько сигар.

– Чудовищная вещь, знаете ли, – проговорил он, когда Кронин прошел к столу, на котором играли отблески городских иллюминаций. – Два тела подвешено за ноги, головы отсечены от тел и расположены рядом. Вам это что-нибудь напоминает?

Кронин покачал головой.

– Все топчутся, топчутся… Ну да черт с ними. У вас, Андрей Иванович, любопытнейший склад ума. Вы не ищите доказательства, вы ищите связи. Я навел справки. Вы теперь не из государевых людей, стало быть, как раньше, приказывать я не вправе. В таком случае, примите мою просьбу.

Градов указал на кресло. Выждав паузу, Андрей сел, мельком заметив небольшой оттиск на спинке «Братья Тонет».

– Отправляйтесь в Благоярск, господин Кронин, и выясните, кто за этим стоит. Без суеты, без погон. О результатах доложите лично мне. Время на исходе.

Кронин вспомнил, как вышел из здания Третьего делопроизводства на сырую остывшую мостовую; вспомнил дома, в кремовых ансамблях ограждающие проспект, которые ему опостылили. Наконец, вспомнил возвращение в их квартиру с бронзовым литьем и лепниной. Настасья встретила его с привычной ласковой усталостью в глазах. «Опять уедешь?» – спросила она одним лишь взглядом. И снова это чувство в груди, когда прошел мимо пустой детской. Он не смог ей ничего сказать про Благоярск, только: «Командировка, милая. В губернию. Сбор материала».

2

На следующее утро наконец-то выглянуло теплое солнце, озаряющее размокший тракт, и вот они снова тряслись в экипаже. Небо, словно смыв с себя ночной морок, было ясным и бездонно-синим. Глинистые колеи все еще были глубоки, и тарантас, запряженный парой гнедых, подпрыгивал и кренился на каждом повороте. Сырость ночи сменилась свинцовой свежестью полыни, горьковатой и пьянящей, струившейся с бескрайних зеленеющих полей.

Перед сам отъездом взгляд Кронина приковала печь.

– Когда я ушел, кто-нибудь ворошил угли? – спросил он у хозяина.

– Нет, скоро после того все разошлись.

Андрей присел у печи, открыл дверцу и протянул руку над еле теплой золой.

– Дьявол, – вырвалось у него.

– Что случилось, барин? – раздался голос Калины, спускающего их вещи.

– Когда вчера капитан подбрасывал в печь, он до локтя сунул руку в угли.

Следопыт ухмыльнулся.

– Привыкайте, ваше благородие.

Дорога вилась меж холмов, поросших буйным иван-чаем, чьи лиловые кисти перемежались с белыми кружевами таволги и золотыми россыпями пижмы. По обочинам, роняя капли ночного ливня, тянулись густые заросли – жгучая крапива, синеголовник со своими маленькими булавами и пышные метелки пырея. Медовый запах донника сливался с терпкой нотой тысячелистника, сочиняя сложный, дурманящий букет. В вышине, словно гонцы между островками жизни, носились грачи, а над самой землей трепетали стрекозы – хрупкие владычицы мгновения с крыльями из голубой слюды.

Иногда тарантас нырял в полутень сосновых перелесков. Воздух наполнялся смолистой тишиной, под копытами хрустели, лопаясь, алые ягоды ландышей и ржавая прошлогодняя хвоя. Высокие сосны устремлялись в небо, шелестя на ветру своими коронами. Потом лес обрывался, и экипаж вновь оказывался посреди моря ромашек и яровой вики. Их бело-розовое море колыхалось под ветром, а у колес цеплялся репейник, будто старушкины сплетни.

Кронин сидел в глубине экипажа, наблюдая за проносившимся пейзажем. Солнечные лучи высвечивали морщинки у его глаз. Мысли путались, как разбитые колеи, а вокруг все пестрели поля, хранящие поверья диких трав. Тарантас трещал каждой своей частью. Андрею даже показалось, что один раз из него что-то выскочило на дорогу. Калина, примостившись на козлах рядом с ямщиком, пыхтел трубкой, изредка покряхтывая на особо резкой кочке и выпуская струйку едкого дыма, которую тут же рвал ветер.

– Проклятая трясучка, – ругался он, сплевывая крошки табака. – Хуже распутицы чертовой. Эй, Демьян! Не сломай оси, барину писателю кости дороже твоих оглобель!

Ямщик лишь угрюмо хмыкнул, подстегнув лошадей. Кронин ухватился за поручень.

– Василий, а давно ты в этих краях был?

– Сразу и не вспомнить. – Калина подскочил на сиденье и в сердцах выругался. – Лет эдак с десять назад по одному делу. Свиблов, помещик, заказал разыскать каторжника, что сбежал с его женой. Говорят, зверюга был редкий.

– И нашел? – прокричал Кронин.

Калина усмехнулся, оскалив желтые зубы.

– Как не найти? Нашел. На Крапивном озере домишко был. Руками брать не стал – отчаянный был, полоснул бы ножом. Пришлось его на расстоянии, ну вы понимаете. – Он кивнул на штуцер, лежавший в экипаже. – А там она бросилась… Следопыт должен помалкивать и стрелять метко, барин. Этот ваш писательский взгляд, он для вас. Мы люди неученые.

– Нет, Василий, читать следы, как книгу, – это тоже искусство, – возразил Кронин.

– Книгу? – отозвался Калина. – Книги пишут люди, а следы – правда. Вся грязь, кровь, обман – как на ладони, тут не до искусства. Вы, барин, послушайте, что я вам скажу, только не смейтесь. Эти городишки страсть как хороши. Яблони по весне – белым-бело, ярмарки шумят, калачи с дымком. Да только люди тут особенные. Тихие, хлебосольные, но глядишь в глаза и видишь, как на дне болотца тина шевелится. Все знают, видят и молчат. Потому что свой кровный, пусть и упырь, все равно ближе чужого добряка. Вот в эту тину мы и лезем, Андрей Иваныч. – Он снова затянулся. – Хорошо тут, тихо. Только тишина тут кладбищенская. Вот что я думаю, барин.

– Твоя правда, Василий, – заговорил Кронин. – есть правда факта, следа, пули. А моя правда в системе. Она в том, как одно злодеяние цепляется за другое, как старые обиды рождают новых чудовищ. Все имеет свои корни. Найти их – значит, понять душегуба и разбить систему, его породившую. Твое ружье остановит одного, моя работа – опередить пятерых.

Калина почесал затылок.

– Все это потом, барин. Сперва надо живого зверя из норы выкурить, а уж после пусть разбираются, почему он одичал. Иной раз и разбирать нечего, зверь – он и есть зверь. Отстрелил, и порядок. А ваша система в этой тине давно сломалась.

– Система сложна, Василий, в нее надо верить, – отвечал Кронин. – В ее способность к самоисправлению. Но иногда для ремонта нужны особые инструменты вне системы, как мы с тобой. Поэтому наша первая боевая задача – найти точку слома.

– Поищем, ваше благородие, уж будьте покойны. Вы точку слома, а я того, кто по округе лиходеит. И будем надеяться, что мы ищем одно и то же. А потом вы назад к вашему бомонду, а я уж в трактир.

– Ну почему, – улыбнулся Кронин. – Вместе в трактир пойдем.

Калина засмеялся, раскуривая погасшую трубку.

– Так что Свиблов, тот помещик? – напомнил Андрей.

– А он через месяц сам в петлю полез. Не пережил или совесть замучила. Хотя какая у них совесть?

Разговор замолк. Чем ближе к Благоярску, тем заметнее менялась погода. Солнце почти закатилось за сизую стену туч, надвинувшихся с запада, откуда дул ветер. Воздух стал душным и заряженным невидимым электричеством. Перелески сменились выгонами и покосами, впереди замелькали стоявшие на отшибе избенки в окружении разросшихся ив, спускавших свои косы в плеск ручья, и неказистые крыши Ямской слободы. Их сменило нависшее над запрудой скрипучее колесо мельницы, держащееся на честном слове. Ее сваи выныривали из пузырившейся воды, поросшие буйной зеленью водорослей.

Тарантас миновал последний верстовой столб. Дорога стала заметно шире, и экипаж наскакивал на ухабы все реже. Наконец, вдали замаячили кресты колоколен и мачта пожарной каланчи. Неожиданно, прорезав растекающуюся синюю гуашь предгрозового неба, мелькнул косяк диких гусей. Они летели низко, торопливо, их гогот был едва слышен над стуком колес. Косяк тянул напрямик к самому сердцу города – к отсвечивающему закатным золотом куполу собора на площади, который на мгновение блеснул в просвете туч.

– Все дороги ведут в Благоярск, – усмехнулся Кронин. – Тут назревает что-то очень серьезное, – добавил он, ощущая, как экипаж втягивается в пригородные перекрестки.

– Да нет, барин, – сказал Калина. Его лицо в предгрозовом гсвете казалось высеченным из старого бука. – Оно уже началось.

Как будто в подтверждение слов следопыта над самой линией горизонта застыла рыжая зарница. Громового раската не последовало – лишь гулкое, давящее молчание, прерванное ржанием лошадей и сердитым окриком ямщика.

– Здесь я слезу, Андрей Иваныч, – сказал Калина. Он уже собрал свой нехитрый скарб и сидел, оперевшись на штуцер. – Мне через околицы. Там народ попроще да поразговорчивей, только его мало кто слушает. – Он ткнул пальцем в сторону узкой дороги, уходящей вправо мимо огородов и покосившихся заборов окраинных слободок.

– Деньги не потерял? – спросил Кронин.

Бородач, улыбаясь, хлопнул себя в грудь.

– Пойду я зверя искать. Как что-нибудь вынюхаю или когда вам понадобится помощь с вашей системой, встретимся, Андрей Иваныч. Притормози у развилки! – деловито окрикнул он извозчика.

Тарантас замедлил ход у расходящихся путей. Калина легко спрыгнул на твердую землю, поправил мешок на плече. Он стоял на развилке: одна дорога – нарядная, ведущая к центру города, другая – неприметная, в сторону покрытых копотью труб и завалившихся частоколов.

– Ну что, барин, связь будем держать по-старому?

Кронин кивнул.

– Удачи тебе, Василий, – сказал он из экипажа. – Боюсь, она нам понадобится. Береги себя.

– И вам не хворать, барин. Смотрите в оба. Красота-то красотой…

Калина плюнул через плечо, развернулся и зашагал по пыльной дороге. Его коренастая фигура быстро терялась в вечерних сумерках. Андрей долго провожал его взглядом и только тогда, когда тот скрылся за поворотом, устало бросил ямщику:

– Трогай, мил человек.

Щелкнули вожжи, и тарантас покатил к массивным городским воротам, распахнутым настежь. Впереди, окутанный упоением летнего вечера, раскинулся Благоярск. И тут Кронин увидел его, тот самый провинциальный город со старых гравюр. Выкрашенные в нежную охру дома с ропетовским узорочьем стояли вровень, утопая в зелени палисадников. За ними виднелись сады, где над темной землей, словно брызги застывшего огня, свисали гроздья облепихи. Дальше открывались арки Знаменского собора и его купола, светлеющие на фоне остывающего неба. Запах цветущего бузульника, чистый и размеренный, плыл над крышами, отгоняя клубящиеся над полем облака с прожилками молний. Почти идиллическая картина губернского уюта.

Андрей откинулся на спинку сиденья. Последние отблески заходящего солнца, пробиваясь сквозь нависшие, но еще не пролившиеся дождем тучи, окропляли янтарем фасады купеческих особняков, играли в стеклах лавок, подсвечивали молодую зелень лип, высаженных вдоль мостовой. На Соборной площади, куда они въезжали по гладкому булыжнику, было уже пусто. Где-то звучала шарманка, с теплым дребезжанием доигрывая грустную польку. Тарантас остановился у солидного трехэтажного здания под вывеской с изящной вязью: «Гостиница «Пассаж».

Кронин вышел, потягиваясь после долгой дороги. Извозчик спустил чемоданы и, намекая всем своим видом, ждал у тарантаса. Андрей взял свой дорожный портфель, расплатился с ямщиком и вошел в гостиницу. Тишину внутри «Пассажа» нарушало лишь тиканье маятника больших напольных часов. За стойкой скучал метрдотель с безупречной бородкой.

– Добрый вечер! Андрей Кронин. Вам должны были телеграфировать, – произнес Андрей утомленным голосом.

– Ах, господин Кронин! Ожидали вас, сударь. – Управляющий одарил его улыбкой, скользнув взглядом по одежде и багажу, оценивая статус. – Номер на втором этаже, с видом на Соборную площадь. Чрезвычайно комфортабельный. Как и просили, для творческой работы.

«Разве другие бывают в «Пассаже», – усмехнулся про себя Кронин. Метрдотель сделал знак появившемуся рослому коридорному.

– Петр, помогите господину Кронину с вещами. Номер восьмой.

Пока Петр брал его чемоданы, управляющий протянул Кронину толстую книгу регистрации и перо.

– Будьте любезны, господин Кронин. Звание, откуда прибыли, надолго ли.

Андрей четко вывел: «Кронин Андрей Иванович. Личный дворянин. Санкт-Петербург. Срок пребывания не определен». Метрдотель почтительно кивнул.

– Уверен, Андрей Иванович, вы найдете у нас вдохновение. Петр проводит вас. Если что потребуется, звоните в колокольчик. Завтра ужин в ресторации подают до девяти.

Кронин поблагодарил его и последовал за коридорным. Номер оказался просторным и действительно выходил окнами на площадь. Он окинул взглядом комнату: добротная мебель, чистое белье, письменный стол у окна, на стене акварель с видом на реку и тот же собор. Петр поставил багаж, получил монету и удалился. Площадь постепенно погружалась во тьму. Зажглись керосиновые фонари, их тусклый свет смешивался с отблесками в окнах ближайших домов. Шарманки больше не было слышно.

Кронин раскрыл настежь окно, стянул галстук и расстегнул ворот рубашки, почувствовав навалившуюся разом усталость дороги. Он достал из портфеля миниатюру Настасьи. Ее чуткое, светлое лицо смотрело на него из далекого Петербурга. Потом взгляд Андрея упал на копию карты Калины, которую он срисовал в дороге. Три креста в Сокольской волости, точно смольные кляксы, не давали отвести глаз. Кронин аккуратно поставил портрет жены на стол рядом с писательским реквизитом и спустился в вестибюль. Метрдотель выжидательно поднял брови.

– Коньяку, если можно. В последнее время отвратительно сплю, – сказал Андрей.

Тот кивнул и исчез за дверью ресторации. В алом бархатном кресле спиной к залу сидела женщина. Управляющий принес тюльпановидный бокал. Осушив его, Кронин направился к даме.

– Вам не следовало сюда приезжать, – произнесла она, опережая его приближение.

– Что вы имеете в виду?

– Когда мы что-то находим, обязательно что-то теряем. Готов ли вообще человек по своей природе терять?

– Иногда мы теряем то, что сильнее всего боялись лишиться, и находим то, о чем даже не могли подумать. Но что это, если не жизнь, сударыня? – ответил Кронин.

К нему подошел метрдотель и с извиняющейся улыбкой отвел в сторону.

– Это госпожа Русакова, вдова генерала. Часто бывает здесь по вечерам. Она говорит много странностей, не обращайте внимания.

– Ничего, – сказал Кронин, ставя пустой бокал на поднос. – У каждого своя боль. Спасибо за коньяк.

Вернувшись в номер, он погасил лампу и опустился на кровать, чувствуя гудящую усталость в ногах. Завтра предстоял большой осмотр города, а пока нужно было отдохнуть. В полудреме Кронину вспомнилась давняя беседа с профессором Пожарским, вернувшимся из Японии, о странном явлении дзехацу.

– Знаете, человек просто исчезает из жизни других, не оставляя следов, – рассуждал профессор, закинув ногу на ногу. – Бегут от долгов, несчастного брака, позора или междоусобицы. Десятки людей проваливаются сквозь землю. И о них не будут говорить, ибо признаться, что в твоей семье есть дзехацу, стыдно.

Эти жертвы, их жутко, громко нашли. Но до того? Были ли они уже дзехацу для кого-то? Не похожа ли эта показная безмятежность, тишина вокруг зверств на коллективное дзехацу? На желание сделать вид, что ужас исчез, как человек, ушедший в никуда. И что было легче, остановить убийства или разорвать круг молчания, Андрей не знал.

Мысль потерялась, утонув в волнах накатывающего сна. Ночь накрыла городские стены. «Все охотники прибыли», – успел подумать Кронин перед тем, как провалиться во мрак. А первой добычей, возможно, должна была стать невидимая стена молчания – местное дзехацу правды.

Глава 2. Трактирный заказ

1

Андрей Кронин стоял перед зеркалом, туго затягивая узел кошенилевого галстука. Отражение выдавало ночь после тяжелой дороги: побледневшие тени под глазами, резче проступившие скулы. Высокий рост и крепкая грудь делали фигуру статной даже в летнем костюме из серой чесучи. Волосы, тщательно зачесанные на левый пробор, влажно блестели. Тонкие бороздки на переносице вели до карих глаз, будто вбиравших свет, отчего те казались невероятно глубокими. Кронин провел ладонью по выбритой щеке, задержавшись на черных, аккуратно подстриженных усах. Такой образ был ему очень по духу.

За окном Благоярск шумел утренней суетой: перестук экипажей, крики разносчиков, звуки плотницкой работы. Они сливались в знакомый гул, густой, как варенье. Андрею вдруг представилось петербургское утро. Настасья поправляет ему этот самый галстук. Ее легкие и быстрые пальцы, запах фиалковых духов... Горьковатый осадок лег на язык. Он резко дернул шелковый узел, словно отгоняя призрак.

Кронин вышел из «Пассажа». Солнце, уже набравшее силу, било в глаза, выпаривая остатки влаги с булыжных мостовых. Воздух пах мокрыми каштанами и теплым хлебом. Андрей пересек Соборную площадь и повернул вглубь улицы у аптеки с позеленевшей вывеской «Гален и Гофман», где в окне тускло поблескивали медные весы. Он прошел мимо трактира «Старый ключ» с потертым изображением замка на двери, откуда уже несло паром от ухи, мимо конторы пароходства с моделями колесных судов за стеклом и лавки «Скорняк», у входа которой яростно спорили двое мужиков. Потом он свернул в Поперечный переулок, где выкрашенные в потрескавшуюся голубую краску дома почти смыкались крышами, оставляя лишь узкую полоску неба. Тут пахло скошенной травой, опилками и чем-то кислым. В глубине дворов звенел по наковальне молот, поднимая вверх облачко угольной искристой пыли; в кусте пламенной календулы шебуршился кот.

Андрей вышел на набережную Благуши – неширокой, с заросшим кувшинками берегом и мерным плеском темной торфяной воды. Речная гладь серебрилась на солнце, как старинное шитье. Впереди был перекинут кованный мост на остров, прячущийся в пятнистой тени черной ольхи. А над этим всем раскинулся купол чистого неба, который, казалось, было немыслимо объять глазами. Постояв минуту, глядя на медленное течение, Кронин повернул обратно к центру.

На углу Кружевной улицы, выходящей к Гостиному ряду, его обдало запахом жареных кофейных зерен. Дверь ресторана «Букингем» была приоткрыта, выпуская прохладу и тихий перезвон посуды. Внутри царила полусонная атмосфера позднего завтрака. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь расшитые шторы, рисовали на полу золотистые прямоугольники. Пустовало, лишь за дальним столом сидело трое мужчин. Их разговор был единственным заметным звуком кроме звона ножей о фарфор. Кронин выбрал столик у окна в стороне, но с хорошим обзором улицы и заказал кофе по-варшавски и расстегай с налимьей печенкой.

Молодой человек с острым подбородком и горящими глазами стучал пальцами по скатерти, едва не опрокидывая рюмку коньяка:

– И лес-то уже с топора сплавляют, Григорий Иванович! Где контракт? Когда ревизия?

Ему противостоял мужчина в темно-сером вицмундире с брюшком и миной, выражавшей терпеливое страдание праведника среди грешников:

– Павел Федорович, вы не в редакции. Контракт в стадии согласования – форс-мажор-с. При переезде приходно-расходные книги пришли в негодность. Уверяю вас, Демид Симеонович человек дела.

– Вы сами-то верите в эту чушь? – взмахнул ложкой молодой человек.

Третий участник беседы, мужчина аристократичной внешности в тройке цвета берлинской лазури, рассмеялся:

– Будет вам, Григорий Иванович, наш уважаемый Свешников ведет дела по принципу «рубить сейчас, подписывать потом», а дальше – пасьянс с губернскими. Он же сотню душ кормит. Тронуть его – завоет уезд.

– Так, значит, забыть случай с вырубщиками? – возмутился первый. – Полцены заплатил, а грузы ушли!

– Артель? Милые люди! Сейчас они по кабакам жалуются, а завтра, получив по пятерке за молчание, будут кричать, что сами виноваты. – Аристократ играл ножом для масла. – Да у любого кретина в банке по номеру «Биржевки», где черным по белому: цены на сосну упали на четверть из-за перепроизводства. У Свешникова баржи от строевого леса ломятся и печати на ввоз. Ольгинская губерния, я погляжу. Какие контракты, господа?

– Вы с ума сошли, господин Постников, – отрезал молодой человек, обращаясь к тому, что был в вицмундире. – В Забродах целый склад муки сгорел, и все знают, что Свешников застраховал его втридорога накануне! А вы нам – документы в негодности.

Григорий Постников, секретарь губернского правления, закипая, оставил тарелку.

– Займитесь лучше едой. Лесной подряд и мукомольный склад – вещи столь же разные, сколь ваши заметки и приличие. Пожарная комиссия установила: неисправная печь. А от подобной клеветы разит гонором проигравшего. Демид Симеонович – уважаемый благотворитель, он строит пансион в Хамовной слободе.

– На деньги от страховки сгоревшего хлеба? – усмехнулся первый. – А что, филантропия через пироманию – это даже поэтично.

– Уж не усугубляйте, – процедил Постников. – Вам бы вспомнить, на чьи средства заменили жернова.

– Новые деньги – это хорошо, хорошо отбитые старые.

Секретарь резко отодвинулся, стул скрипнул по паркету. Его лицо стало землистого цвета, вицмундир туго натянулся на вздымающейся груди.

– Сбавьте наконец тон, борзописец! Будете хамить в рюмочной, где ваш отец проиграл последний надел.

– Не трогайте отца! – Первый вспыхнул. – Все знали, что старик с горя сопьется!

– Господа. – Мужчина в тройке не повысил голоса, но его бархатный тон, внезапно ставший ледяным, срезал крик молодого человека на взлете. Он аккуратно положил нож для масла на край тарелки. – Вы в приличном заведении, а не на базарной площади. Еще перестреляйтесь здесь. Превратили такое утро в фарс. Григорий Иванович сейчас принесет извинения за потревоженную память об отце Павла Федоровича. Павел Федорович оставит при себе свои смелые наблюдения и перестанет подначивать за столом.

Молодой человек сердито опустил глаза. Секретарь, шумно дыша, наконец, кивнул.

– Превосходно. – Аристократ сделал паузу, разрешая словам подействовать. – Теперь к сути. Демид Симеонович – человек действия. Иногда действия опережают бумаги. Да, баржи стоят. Возможно, это гарантия предварительного соглашения. Возможно, он помогает компаньону сбыть излишки. Коммерция – сложная материя, господа, и порой не все укладывается в параграфы губернского устава. Что касается сгоревшей муки, страховка – это законный инструмент возмещения убытков. И то, что Демид Симеонович часть этих средств направил на благо города, говорит лишь о его гражданской сознательности, пусть даже и запоздалой. Вы хотите его крови, Павел? Слишком часто намерение дорваться до правды приводит именно к этому. Господа, вас было интересно слушать, но прошу не доводить до греха.

Постников раскрыл бумажник и вынул несколько купюр.

– Благодарю за завтрак. Мне пора – приемные часы. Не заигрывайтесь, господин журналист. До свидания, граф, – кивнул он и вышел.

Молодой человек вернулся на место и сосредоточенно доедал содержимое розетки с повидлом.

– Вы сильно задели нашего законника, Павел, – недовольно продолжил мужчина. – Весь день будет на служках отыгрываться. Я вас больше не приглашу на завтрак. У Григория Ивановича день и так расписан, а вы все норовите свернуть на скользкую дорожку. Лес большой, но он имеет глаза. Будьте умнее, Павел, пишите про благотворительные вечера. Это полезнее для здоровья.

Кронин решил рискнуть. Когда официант принес кофе, он поднялся и с легким извиняющимся жестом подошел к их столику, держа в руках чашку.

– Прошу прощения за вторжение, господа, – сказал он с искренней улыбкой. – Услышал обрывок вашей беседы. Разрешите представиться. Андрей Иванович Кронин, писатель. Приехал из столицы собирать впечатления о губернской жизни. Позвольте присоединиться на время кофе? Завтракать одному в чужом городе – не самое вдохновляющее занятие.

– Прошу вас, очень рады, – пригласил граф, поднявшись. – Мы как раз обсуждали местную хозяйственную загадку.

Молодой человек оживился:

– Павел Серебряков, корреспондент «Благоярского вестника». Летопись мелких происшествий и больших скандалов.

– Да мы коллеги, – рассмеялся Кронин.

– Вот уж где, казалось бы! – подхватил Серебряков. – Разрешите представить моего друга. Граф Владимир Алексеевич Крещенский, между прочим, издал за свой счет два тома стихов.

– Павел Федорович, все не упускаете случая вспомнить, – нахмурился Крещенский. – Отрадно видеть просвещенного человека в наших краях, – обратился он к Кронину. – Надеюсь, в Благоярске вы найдете то, что ищете.

– Всецело разделяю эту надежду, граф, – улыбнулся Кронин.

В этот момент дверь ресторана распахнулась с легким звоном колокольчика. Утренний свет хлынул внутрь, очертив на пороге женскую фигуру. Она вошла, словно внося с собой тепло жизни и легкое дуновение полевых цветов. Это была молодая женщина лет двадцати пяти в стройном платье из легкого пудрового барежа с высоким воротничком и длинными рукавами. Соломенная шляпка с узкими полями и вуалеткой скрывала часть лица, но не могла скрыть изящного овала подбородка, линии скул и тонкой шеи. Темные волосы были гладко убраны, в руках – маленькая сумочка и перчатки.

Она на секунду остановилась, позволяя привыкнуть глазам, и Кронину показалось, что в ее взгляде, скользнувшем по залу, вместо светской рассеянности читалась странная грусть.

– А вот и украшение нашего утра! Елизавета Дмитриевна, хранительница славного имения Хмелинское, – воскликнул Крещенский.

Женщина обернулась с разочарованной улыбкой.

– Граф, вы всегда так любезны. – Ее голос был тихим и ровным, как струя холодной воды. Он звучал без особого участия, но и без фальши. – Здравствуйте, Павел, – сказала она, заметив Серебрякова. – Все печатаете объявления о пропавших кошках и рецепты от зубной боли?

– Вы смеетесь, но и кошки, и зубы волнуют жителей куда больше, чем фонтаны и управские отчеты, – с достоинством ответил Серебряков.

– Я видела фонтаны, это красиво, – печально сказала Хмелинская.

– Елизавета Дмитриевна, познакомьтесь с нашим гостем из Петербурга, – представил Андрея граф. – Андрей Иванович Кронин, писатель.

Кронин поклонился, и их взгляды встретились. Ее большие глаза, точно ягоды спелой черемухи, внимательно, почти изучающе смотрели на него. В них не было ни кокетства, ни смущения.

– Добро пожаловать в Благоярск, господин Кронин, – сказала Хмелинская. – Вы романист или историк?

– Скорее, исследователь. Путешествую по тропам сюжета.

– Что ж, уверена, наш город подарит вам часть своего обаяния.

– Уже дарит, сударыня, – ответил Кронин, чувствуя, как по его лицу скользнуло что-то неуловимое. – Я только что гулял по набережной. Очень живописно.

– Да, Благуша особенно тиха по утрам.

– Не желаете присоединиться? – предложил Крещенский.

– Прошу меня простить, дела в имении не ждут, – сказала Хмелинская.

– Но вы же будете на Летнем рауте у градоначальника?

– Все может быть, – ответила она. – Не смею вас больше задерживать, господа. Прощайте, господин Кронин. Не тратьте время на тропы, ведущие в никуда.

Она подошла к столу распорядителя «Букингема».

– Федор, пирожные готовы? – спросила Хмелинская тихим, но четким голосом.

– Сию минуту, Елизавета Дмитриевна! – Распорядитель, явно ждавший ее прихода, подал знак стоявшему у дверей кухни юноше в белой куртке.

Тот нырнул в двери и через мгновение вернулся с аккуратной лакированной коробкой, перевязанной широкой лентой.

– Эклеры по вашему рецепту. – Федор почтительно передал коробку Хмелинской. – Добавили карамельную нить, как вы просили в прошлый раз.

– Спасибо вам, Федор. – Она взяла коробку, ощутимо благоухавшую ванилью и свежим заварным кремом, и вышла на улицу.

– Ну что, Андрей Иванович, – граф кивнул в сторону входа. – впечатляет? Хрупкая сирень, пережившая бурю. Хмелинское всегда считалось одним из лучших имений в уезде, а после смерти мужа все легко на ее плечи. Говорят, управляет сама. Но… – Он снисходительно улыбнулся. – Неприступная крепость, батенька. Сколько кавалеров осаждали ее, все откатились с уроном. Никакого внимания к ухаживаниям. Несчастливая женщина, если вы понимаете, о чем я.

В ушах Кронина все еще стояла последняя фраза, брошенная вдовой. Он задумчиво кивнул.

– А что случилось с ее мужем? – спросил Кронин, вспомнив, как была молода Хмелинская.

– Темная история, – сказал граф. – Мы предпочитаем об этом не говорить.

Беседа после ухода вдовы заблекла, как увядший пион. Крещенский заказал еще коньяку, они выпили за успех литераторства в России, потом обсудили дороговизну сахара, оперетту «Перикола» и частые грозы.

– Небо копит гнев, как старый скряга монеты, – изрек граф, опрокинув рюмку. – Скоро прольется медью.

Наконец, Серебряков, словно вспомнив о своем журналистском долге, наклонился к Кронину:

– Андрей Иванович, раз вы спрашивали о наших нравах, непременно стоит познакомиться с Глебом Игнатьевичем Громовым, издателем. Он знает наизнанку типографское дело и все сплетни за последние тридцать лет.

– Звучит многообещающе, – сказал Кронин. – Где его можно найти?

– У Громова кабинет в Пушкарском переулке, во флигеле дома купца Стахеева. Неприметно, но спросите – вам укажут. Его многие знают. Только предупреждаю: может заговорить так, что и вечером не отпустит. Берите запас терпения.

В этот момент Крещенский достал из жилетного кармана часы и, щелкнув крышкой, провозгласил:

– А время-то бежит, как почтовая тройка с опозданием! Господа, меня ждут в «Трех мостах». – Он усмехнулся, поправляя галстук. – Хотя бы там знают цену времени.

Граф подозвал официанта и вложил несколько купюр в папку для счета.

– Господин Кронин, успехов в литературных изысканиях. – Пожал руку он. – Павел Федорович, еще свидимся.

Кивнув распорядителю, Крещенский удалился. Серебряков тоже встал. Тому надо было в издательство проведать наборщика, да и сам Кронин уже засиделся.

– А к Громову зайдите, – сказал Серебряков. – Ну граф! В ресторане бывает чаще, чем в имении, – добавил он не то с иронией, не то с сожалением и скрылся за дверью.

2

Выйдя из «Букингема», Кронин двинулся по Ратной улице. Она тянулась вдоль доходных домов, первые этажи которых были сплошь заняты вывесками. Торговки, обливаясь потом, зазывали к своим вянущим на жаре ягодам. Солнце висело почти в зените, превращая тени в короткие черные мазки под ногами. Кронин шел под узким навесом вдоль лавок, брезгливо обходя груды товаров, вынесенных прямо на брусчатку. Воздух над торгом дрожал от дерущихся голосов приказчиков, пахло колесным дегтем и прогорклым маслом.

Остановившись у кондитерской госпожи Смоловой с выставленной пирамидой медовых пирожных, Кронин заметил в глубине проезда вывеску фотографа: «К. Зарубин. Моментальные портреты». Войдя в ателье, он попал из уличного гама в царство химикатов – коллодия, аммиака и кислого проявителя. Тесная контора была заставлена декорациями, в углу располагалась внушительная камера на треноге, похожая на артиллерийское орудие. За прилавком копошился сам Константин Зарубин в защитном фартуке и с лупой на лбу.

– Господин желает увековечить свой образ? Или семейный? – деловито спросил он, не отрываясь от конверта. – Группой особая цена – размер-с. Дюжина глянцевых – всего два рубля матовые на платине – три с полтиной.

– Нет, благодарю, – ответил Андрей, окидывая взглядом стены, увешанные фотографиями.

Профиль штабс-капитана с прямой, как струна, спиной; купеческая семья с одинаковым выражением лица; барышня с томным взором и неизменным веером. Его взгляд скользил по лицам, цепляясь за типажи: коммерсанты, офицеры, чиновники и мещане всех рангов и разрядов. Десятки людей смотрели со стен – юные, старые, нарядные, скромные, счастливые, скорбные.

– У вас впечатляющая коллекция невостребованного.

– Коллекция? – Зарубин, усмехнувшись, снял лупу. – Эти, надеюсь, еще заберут.

– А что, кто-то не забирает?

– Представьте, нет. Целая каморка пропащих, за такими уже не приходят. Хотите взглянуть?

– Это интересно, – согласился Кронин.

Под занавесом за стойкой скрывалась низкая дверь, ведущая в проявочную. Зарубин пригласил к столику, на котором разложил еле различимые в тусклом свете красной лампы портреты.

– Сущий некрополь, – хохотнул мастер. – Фотография – дар людям увидеть себя прекрасными. Они прихорашиваются, заказывают, а потом… – Он щелкнул пальцами. – Кто помер, у кого обстоятельства, кому стало стыдно. А портрет – вот он, напоминание о мгновении. Ищите знакомого?

Кронин всматривался в лица. Одна фотография сильно выделялась из общей мозаики. На ней был мужчина лет сорока с колючими глазками, широкими скулами и застывшей полуухмылкой, как у кота, объевшегося сливок. Сюртук был претенциозным, с потрепанным бархатным воротником, взгляд – самоуверенным, с выражением вечного искательства. Под фотографией корявым почерком было выведено: «Свирид Рихардович Гордеев, 16 мая 1897 года. Не выкуплен».

– А этот эффектный господин? – спросил Кронин. – Дело в том, что я его кредитор.

– Смутно припоминаю. Представлялся адвокатом, хотя с порога видно – кто угодно, только не он. Из трактирных, я подозреваю.

– И много вообще в городе поверенных?

– Да пальцев хватит, чтобы всех пересчитать. Услуги господина Рудера немногим по карману, Загорцев то и дело в разъездах. Больше не знаю. Может, есть и другие, конечно.

– Любезный, предположим, если бы я захотел поговорить с ним еще раз, где бы мне стоило о нем спросить?

– Черт его знает. – Пожал плечами Зарубин. – Начните с «Чаровницы», место известное.

Они вышли назад в контору. Только сейчас Кронин заметил, что за прилавком лежало несколько десятков часов: карманные с репетиром, столовые под стеклянными колпаками, с танцующими фигурками и множество других. Их циферблаты, как сотни бледных лун, мерцали в полумраке ателье.

– Торгуете временем? – спросил он.

– Думаете, одними портретами можно прокормиться? – ухмыльнулся Константин. – Они все идут по-разному. Некоторые вовсе остановились, но все равно тикают. Не думайте, я не предложу нерабочие.

– А какие показывают верное время?

– Верное для кого? – В уголках глаз Зарубина собрались морщины. – Время, господин, оно не в стрелках. Оно в тиканье, в самом движении, что ни на миг не прекращается, даже когда кончается все. Вот смотрите. – Он пригласил Кронина подойти ближе. – Одни часы уходят вперед, торопя жизнь. Другие постоянно отстают, сожалея об упущенном. Например, эти принесли после смерти хозяина. Они остановились в момент его кончины, ровно в три тринадцать. Но если прислушаться…

Андрей наклонился к часам. Сквозь общий метрономный скрежет он уловил слабый, едва слышный звук.

– Они идут?

– Нет, – покачал головой Зарубин. – Они просто помнят последний миг и повторяют его снова и снова. Вечность, господин, это не бесконечность. Это один и тот же миг, который никогда не кончается. У меня много коллекций. Это коллекция заблудившихся мгновений.

Кабак «Чаровница» ютился в старом каменном доме в окружении заборов из горбыля на Свинском спуске, ведущему к изгибу реки. Из распахнутых ставень неслись скрипящий разгул оркестриона и ленивая ругань. Как только Кронин переступил порог, его ботинок сразу оказался в луже бигоса, который кто-то не смог удержать внутри. Овладев собой, Андрей перешагнул содержимое чужого желудка и вошел в кабак.

Спертый воздух был пропитан запахом пива и пережаренного сала. В чаду сигарет под потолком коптил ряд подслеповатых керосиновых ламп. Публика состояла из грузчиков с пристани, окосевших рабочих мануфактуры и пары замызганных девиц. В углу на бильярде с оторванным сукном шла азартная игра в «пьяную гайку». За стойкой похожая на стог сена в сарафане хозяйка вытирала тряпкой кружки сомнительной частоты. Ушлый взгляд мгновенно оценил костюм Кронина.

– Чего надо, барин? – буркнула она. – Места нет. Или чистый кабинет? Дорого.

– Водки налей. – Кронин подошел к стойке.

Он бросил на липкую поверхность серебряный полтинник.

– Ищут человека. Зовут Свирид Гордеев. Слышал, он здесь надолго прописался.

Хозяйка налила мутной жидкости в граненую стопку. Ее жирное лицо не дрогнуло.

– Народу много проходит, не всех помним.

– Свирид Рихардович Гордеев, – уточнил Кронин. – В воротнике, любил посоветовать.

– А ты ему кто? Родственник? Или тоже по судебным делам?

– Писатель. Колоритный персонаж для книги.

– Ха! – Хозяйка громко харкнула куда-то под стол. – Бывал такой. Два месяца, может, его не видели. Сдуло ветром. А вам он на кой? Долги взыскивать? Так вы не первый и не последний. Эту стерву искать – мертвого с погоста тащить.

– Почему так уверены? – спросил Кронин, не притрагиваясь к водке.

Хозяйка хмыкнула.

– Потому что сколько веревке не виться, конец все равно найдется. Слишком много народу обобрал, к каждой болячке ключ подбирал. Вот, поди, и нашел замок покрепче своего языка. Ну а ежели вы писатель, так, верно, в дьяки подался. – Она резко поставила графин на стойку. – Допытываетесь? Спросите у Благуши, она все знает, да молчит. Выпивайте и идите, у меня народ нервный.

Кронин оставил водку нетронутой.

– Спасибо за консультацию.

Дождавшись, когда Андрей отвернется, хозяйка опрокинула рюмку, шумно выдохнула и, плюнув в кружку, вернулась к протирке.

Трактирные адвокаты были хищниками мелкого полета, кормившимися чужими тяжбами и горестями. Вечерами они пробавлялись бильярдом на франк да штосом, мастерски подтасовывая карту. Среди них были и выгнанные с полицейской службы, и спившиеся интеллигенты, которым обязательно не повезло, и отставные коллежские регистраторы. Они обжили столичные «Вену» и «Капернаум», а теперь стали прорастать в провинции.

Осушив стопку по приходу в трактир, такой стряпчий прохаживался по залам, чтобы пожать руку каждому – кому с почтением, кому без церемоний. Затем, объявив, что знает всех судей города, он возвращался на место и с маклерским видом изучал газету, дожидаясь, когда к нему направят клиента. Неграмотная публика благоговейно называла их «аблокатами», настоящие поверенные – сволочью. Находя жертву, аблокат пересаживался за ее стол, выслушивал проблему и тут же начинал писать. Разумеется, ни за выпивку, ни за бристольскую бумагу он не платил. Иногда аблокат доставал засаленный «Сонник Мартына Задеки» и делал вид, что сверяется с законом. Само собой, эту писанину суды немедленно отклоняли. Особо смелые упражнялись в мастерстве провокации, часами сидя у стойки и громко вспоминая, как в гусарах под Плевной кормились дробью. Рано или поздно кто-то не выдерживал:

– Закрой рот, пока зубы не выбили! Третий гусарский там и рядом не стоял!

Тогда бретер вскакивал:

– Меня под сомненье, канальи?! Я за отечество кровь лил, мать вымолила! Немедленно компенсация или суд!

Конечно, с настоящими головорезами аблокаты не связывались, да они и знали друг друга. А высмотреть приезжего наемника глаз был научен. Но, как говорится, и на солнце есть пятна. Не одного такого стряпчего находили с проломленной головой в канаве Жарких Дворов наутро после особенно удачного вымогательства.

Именно поэтому Кронин хотел встретиться с человеком, представившимся адвокатом в ателье Зарубина. Кем бы он ни был в прошлом, такие всегда держали руку на пульсе. И если что-то происходило в городе, они были первыми, кто знал, что говорят об этом. Серебряков был слишком пылок. Такое орудие стреляло громко, но один раз, и Кронин знал, что тот ему еще понадобится.

Он уже собирался уходить, как из тени в углу вынырнула фигура и схватила его за рукав.

– Барин! Барин-господин! – зашепелявил хриплый слюнявый голос.

Кронин резко обернулся. Перед ним стоял человек с воспаленными глазами в поддевке, потерявшей всякий цвет. Густые спутанные волосы и борода, в которой, казалось, копошилась жизнь, скрывали возраст. От него несло потом, перегаром и чем-то звериным. Местный юродивый, которого терпели из суеверия.

– Гришка видел, видел, – захлебывался он, дергая Кронина за рукав. В уголках его темных губ пузырилась слюна. – Про аблоката говоришь, Свирида? Так нету его!

– Я знаю, Гришка, – попытался осторожно освободиться Кронин, но тот вцепился мертвой хваткой.

– Знаешь? Нет, не знаешь! – Юродивый замотал головой. – Его тоже убили, как тех в лесу! Я видел! – Завопил он вдруг тонким, леденящим душу голосом, похожим на визг поросенка под ножом. – Смотрел, как на чучело! На дереве! Как кабан!

Голос Гришки взвизгнул, словно ржавая пила, впиваясь в утробную гущу трактирного гула. В дверном проеме появился массивный силуэт вышибалы – здоровенного верзилы с лицом, напоминающим доску, на которой женщины рубят мясо. На фоне съежившегося юродивого он походил на зашибленную глыбу песчаника.

– Ах ты, погань треклятая! Опять баринам мозги пудришь? – рявкнул верзила, шагая к ним. – Марш отсюда, бесстыжий, а то в овраг спущу!

– Видел! Видел! – продолжал вопить Гришка, не обращая внимания на угрозы. Его глаза безумно блестели в темноте. – Всех их! И аблоката! Кровь на корнях, земля пила…

– Заткнись! – Вышибала грубо схватил Гришку за ворот лохмотьев.

Тот затрепыхался, как пойманная птица.

– Да отстань от него, – резко сказал Кронин, но было поздно.

Верзила распахнул дверь и легко швырнул юродивого на улицу, как пустой мешок. Гришка шлепнулся в грязь у забора и забился в истерике, бормоча что-то бессвязное про кричащую тишину.

Они вышли на улицу.

– Не слушайте его, барин, – сказал верзила, поворачиваясь к Кронину. – Совсем крыша поехала. То ему мерещится, что он царь, то что его ангелы режут... Брешет, как сивый мерин. Идиот. – Он плюнул в сторону Гришки и скрылся обратно в трактир, хлопнув дверью.

Кронин остался один в зловонном мраке спуска. Шум из «Чаровницы» приглушился, и по улице раздавались только прерывистый плач и бормотание Гришки, шевелящегося в грязи. Андрей подошел к нему. Юродивый съежился, прикрывая голову руками, как панцирем.

– Не бей Гришку! Видел, правда видел...

– Я не буду бить, – тихо сказал Кронин, опускаясь на корточки рядом, стараясь не касаться грязи. Запах был невыносимым. – Я верю тебе, Гришка.

Бормотание стихло. Из-под спутанных волос выглянул один испуганный глаз.

– В... веришь? – прошепелявил недоверчиво юродивый.

– Верю, что ты видел, – сказал Андрей, глядя прямо в этот единственный глаз. – Где ты это видел, Гришка? В каком лесу, когда?

Взгляд юродивого опять поплыл, потеряв фокус.

– Лес, большой, за рекой. – Он задрожал. – Луна была круглая, как голова, и тишина страшная, а потом… – Гришка снова зашелся в истерических всхлипах. – Не помню! Уйди, уйди! Придет и за тобой. Придет! Всех уберет! Всех, кто знает!

Он вжался в грязь, обхватив себя, и затих, издавая только жалобное поскуливание. Добиться большего было невозможно. Гришка пребывал в обрывках своего кошмара, в котором сплетались быль и плоды тяжело больного разума. Кронин встал. Его костюм был испачкан, в ноздрях стояла вонь, ни на секунду не прекращавшая подниматься над спуском. Что из наговоренного изумком правда и правда ли, было неизвестно, но его безумие могло зажечь первую искру будущего пожара. Сокольский лес – это совпадало с местом первых убийств. Гордеева надо было найти.

Кронин бросил к ногам Гришки пятак – большее бы отобрали. Это была не милостыня, а честная плата за рассказ. Еще в университете Кронин запомнил, что сведения – товар не менее ценный, чем все остальное, а за каждый товар требовалось платить. Неужели аблоката не нашли? Или город уже списал этого человека в разряд дзехацу?

В вестибюле «Пассажа» на стуле спал ночной портье. Кронин быстрым шагом поднялся в свой номер. Очистив стол, он разложил карту, подложил под края несколько листов бумаги и продолжил расходящиеся линии, увеличив охватываемую площадь. Если на минуту допустить, что сумасшедший действительно видел Гордеева, где это было? Не рядом с дорогой – убийца не любил рисковать, не в самой чаще – сложно тащить тело. Гришка бормотал про пьющую землю… Болото. Оно было здесь, на южной окраине Сокольского леса – Седые Плави, рядом с которыми тек Васильковый ручей.

Кронин отложил перо рядом с обведенным названием. Ему нужен был Калина.

Глава 3. Точка бифуркации

1

Знаменский собор встречал утренним звоном, звучащим струной, словно протянутой между землей и небом. Андрей поднялся по широким истертым ступеням и остановился в притворе. Своды, расписанные потускневшими фресками, терялись в сизой дымке, струившейся из кадила, как живой туман. Из узких окон барабана главного купола лились лучи, выхватывая из сумрака лики херувимов, золото окладов и мерцание лампад в боковых приделах. Воздух пропитался вековым запахом воска и каменной прохладой стен. У алтарной части мерно звучал голос служителя, и его слова, подхваченные эхом, растворялись под куполом, точно капли в океане. Кронин направился к церковной лавке – окошку в стене, в котором виднелось лицо пожилой женщины, похожее на высохшее яблоко.

– Одну свечу, – сказал Андрей, кладя монету, и вынул из кармана запечатанное письмо. – И отложите это для моего старого друга. Он зайдет позже.

Женщина не глядя взяла письмо и положила в деревянный ящичек поверх других записок.

– Выберите там, – кивнула она на корзинку рядом.

Свеча была теплой и податливой в руках. Медленно пройдя по центральному нефу, Андрей нашел свободное гнездо в подсвечнике перед Спасом Нерукотворным. Пламя дрогнуло, затем уверенно заиграло на фитиле, отбрасывая трепетные тени на его пальцы. Рядом светились десятки огарков – чьи-то мольбы, благодарности, покаяния. Его свеча влилась в этот тихий хор света. Он поднял глаза на лик, смотрящий сквозь позолоту ризы. Строгий и всепонимающий взгляд Спасителя с иконы, на которой дребезжали отблески созвездий свеч, казалось, проникал куда-то глубоко внутрь.

Его мысли вились, словно корни старого вяза. Кронин чувствовал, что вокруг него бушует невидимый шторм, но ему не удавалось нащупать ниточку, потянув за которую, можно было сбросить скрывающий бурю саван. Он чувствовал ответственность перед городом, который, сам того не ведая, балансировал на краю пропасти. Перед женой, которой он давно не мог ничего объяснить. Перед памятью того, кто так и не стал их ребенком. Перед жертвами, чьи смерти требовали ответа. И как бы он ни бежал от своего кошмара, о котором не смел говорить, тот раз за разом настигал его – пустая детская кроватка, из которой не зазвучал смех.

Андрей закрыл глаза: долгий взгляд на лик не принес просветления. Он не просил помощи – кресты несут в одиночку. Он просил силы. И здесь, стоя под устремленным к небу куполом, он знал, что пойдет до конца. «Прости», – прошептали беззвучно губы, но, к кому было обращено это слово, Кронин не знал. Собор хранил молчание, принимая его смятение, как принимал все двести лет до этого. Где-то захлопнулась дверь, прокатив под сводами отзвук. Андрей вздрогнул и отступил от иконы, бросив последний взгляд на пламя своей свечи. Оно выглядело крошечным в исполинском пространстве собора, но именно такие огоньки доносили испокон веков чаяния рода человеческого.

Кронин развернулся и пошел к выходу. Его шаги глухо отдавались в каменных недрах, унося под тяжелые своды холодную уверенность – убийство Златоустина было непоследним, и следующее звено уже было отлито в темноте чьей-то больной души.

Пушкарский переулок был застроен небольшими мастерскими, вокруг которых буйно цвела вьющаяся жимолость. Флигель, где располагался кабинет издателя Громова, выделялся разве что вывеской из потемневшего дерева: «Литография Г.И. Громова. От сочинений до визитных карточек». Из-за перегородки слышался стук печатного станка и ворчание подмастерья. Комната была завалена стопками газет, корректурными оттисками и образцами шрифтов. Сам Громов восседал на единственном относительно свободном стуле. Его лысина блестела, как бронзовый шар, обрамленная седыми вихрями бакенбардов. На нем был расшитый жилет поверх подтяжек на сорочке, очки съехали на кончик мясистого носа.

– А, столичная птица залетела! – Загремел он голосом, похожим на звук рвущегося холста, едва Кронин переступил порог. – Садитесь, садитесь, Андрей Иванович, Павел Федорович предупреждал. Только осторожно, там под вами, чай, «Биржевка» за прошлый год. Фундаментальный труд, не свалите! – Он заливисто рассмеялся. – Ну как ваши впечатления? Уже нанюхались колоритом или только флер-де-кок набережной попробовали?

Кронин устроился на краю стула, с трудом отодвинув пачку листов с гранками стихов. «Забудь, как выглядит чернильница, и займись полезным делом», – гласила на верхнем рецензия Громова.

– Постепенно вникаю, Глеб Игнатьевич.

Громов тут же засыпал его рассуждениями, не дожидаясь ответов. Он говорил обо всем сразу: о ценах на шведскую краску, о прелестях гарамонда перед египетским шрифтом, о бездарности местных авторов, о том, как в прошлую пятницу у купца Бехлера сбежал ручной хорек, и о скверном качестве современной бумаги.

– Вот взгляните. – Он тыкал толстым пальцем в лист корректуры, – Клякса прямо в титуле! Борька с похмелья набор ронял, весь тираж, считайте, испорчен. В мои-то годы! А бумага? Раньше-то бумага была веленевая, а ныне жеваный картон, черт бы его разнес! Да вы не молчите, батенька, как пень. Вы же писатель! Скажите, как там в столице-то? Говорят, Могила новый роман задумал про попа. Или про беса?

– Недавно преставился, – сообщил Кронин.

– Как? Вот ведь жизнь, а? – огорченно подметил Громов.

Направлять поток сознания господина издателя в нужное русло оказалось задачей не из легких. Между делом, Громов, подмигивая, сообщил пару свежих сплетен: что у губернского полицмейстера появилась любовница; что почтмейстерша тайно пишет стихи ужасающей пошлости; а лектор, имя которого Андрей даже не запомнил, проиграл в карты ползарплаты и ходит, как в воду опущенный.

– Теперь книги штампуют, что ваши оладьи. Никакой души нет, а ведь книга должна дышать. Как вот эта. – Громов похлопал по толстому тому, покрытому пылью. – Первое издание Люэльвица пятьдесят шестого года! Бумага – песня, шрифт – слеза. Точно, песни! Корень любого народа, батенька.

Тут он затянул про гибель добрых дней, озорные огни и вино, и Кронин удивился теплу, пробившемуся сквозь громовский баритон.

– Вот вам готовые сюжеты, чего искать-то? – Переводя дух, спросил издатель.

– Дух времени, Глеб Игнатьевич, – парировал Кронин. – Как вы считаете, сегодня литература ловит правду или все в салоны смотрит?

Громов фыркнул.

– Да бросьте, сплошное нытье. То ли дело раньше. Вот «Кардинал», вот где нравы! Все смешно и страшно. А теперь? Домонтов барышень пишет красиво, но воздушно. А Семиозерский, – Громов понизил голос до конспиративного шепота. – Гений, спору нет, но больно мрачно. Всю душу выворачивает. Обществу бы с юмором, как у Бархатова. Вот он молодец, хоть сейчас в моей газете печатай. Только издавать… – Громов вздохнул, поглаживая фолиант на ближайшей полке. – Сплошная головная боль, каждую строчку у цензора выгрызать! А тираж – копейки, народ больше про войну да государя любит.

– А вы бы рискнули издать остринку о местных нравах?

– Для настоящего писателя, может, и рискнул бы. – Глаза Громова сверкнули. – У меня хоть бумага на бумагу похожа.

Он потянулся к верху шкафа, достал связку плотных желтоватых листов и плюхнулся на стул, запыхавшись.

– Верже, ручного литья! Вот если бы вы, Андрей Иванович, написали что-то настоящее, Глеб Громов напечатал бы такую книгу. С латинским шрифтом, с гравюрой. Пусть тиражом сто экземпляров, но книгу, а не чертову брошюру, которой только стол вытирать!

Разговор затянулся еще на несколько часов. Громов болтал о тонкостях верстки, о том, как однажды напечатал агитационную листовку; потом снова запел – на этот раз частушку про ловкую жену, заставив их обоих зайтись хохотом. Кронин покорно слушал, вставляя реплики об аппетитах столичных типографий, что вызывало у Громова новые приступы негодования и гордости за свой честный ценник.

– Вы, Андрей Иванович, кстати, вовремя, – неожиданно оживился Громов. – Послезавтра вечер в Дворянском собрании. Госпожа Постникова, говорят, привезла из Парижа новое платье. Знаете, как они рукава называют? «Бараньи ножки!» – разразился он. – Эх, где моя молодость?

– Да вы что! – притворился Кронин. – Звучит как готовый эпизод. Весь свет в одном котле и все в шампанском, – засмеялся он. – Жаль, мне туда не попасть.

Глеб Игнатьевич насторожился.

– А что, разве вас не пригласили?

– Куда уж. Я приехал инкогнито, вряд ли моя скромная персона в списках у градоначальника. А представляете, какие там типажи?

От важности Громов раздулся, как мясной индюк.

– Типажи, да-а… Сущая беда! – Внезапно он хлопнул себя по ляжке. – Да черт возьми, Андрей Иванович, с вами славно спорить. Я сам вас проведу, как моего гостя. Глеб Громов еще имеет кое-какой вес в этом городе! Градоначальник лично жмет руку, когда «Вестник» к юбилею печатаем. Что там ваш фрак? Есть приличный?

Кронин еле сдерживал торжество.

– Маэстро, вы спасли мой труд! Фрак весьма приличный. Но я все же не хочу вас обременять. Вдруг вопросы?

Громов махнул рукой.

– Какие вопросы? Писатель из Петербурга, да еще мой гость! А кто язык чесать вздумает – ославлю на весь уезд. – Он хихикнул. – Только смотрите, когда книгу допишете, печатать у меня. Честное громовское слово! На лучшей бумаге! Ну, как договоримся?

Кронин твердо пожал его руку.

– Честное слово писателя, Глеб Игнатьевич. Ваше предисловие будет бесценным.

– Ну теперь бегите, господин Кронин. А я пойду из Борьки душу пропойную трясти. – Громов грустно посмотрел на титул. – Как корова копытом, ей богу, сволочь!

Кронин попрощался под аккомпанемент нового потока громовского ворчания, уже адресованного кому-то другому, чувствуя, что одна дверь перед ним, наконец, открылась. А впереди его ждал случай проверить свои навыки блефа.

К ужину воздух стал томный. Тень от пожарной каланчи легла длинной стрелой на мостовую. Кронин стоял у невзрачного подъезда редакции, прислонившись к теплой кирпичной стене. Сквозь приоткрытое окно второго этажа доносился стук печатной машинки и голоса. Андрей ждал. Вскоре дверь редакции распахнулась, и на улицу выскочил Павел Серебряков. Увидев Кронина, он на мгновение замер, настороженно сжав губы, но потом приветливо улыбнулся и помахал рукой.

– Господин Кронин, вы меня ждали?

– Прогуляться не предложите, Павел Федорович? – спокойно сказал Андрей, отталкиваясь от стены. – Вечер выдался славный.

Серебряков недоверчиво огляделся по сторонам, затем кивнул.

– Пройдемте к реке. Там спокойнее.

Они зашагали по тихой аллее. Запах пыли постепенно сменялся влажным, чуть болотистым дуновением с Благуши. Набережная была пустой. Темная вода медленно струилась мимо, отражая робкие звезды и фонарный крюк у причала. Только внизу квакали лягушки да скрипели уключины каюка. Шли молча. Кронин чувствовал исходившее от Серебрякова напряжение. Наконец, он нарушил тишину:

– Павел Федорович, надеюсь, я вас не напугал. Вчера в «Букингеме» я стал невольным свидетелем вашего конфликта. Нас не представили, поэтому я не знаю имени, но это и неважно. Мне кажется, вам есть что рассказать про господина Свешникова. Что-то такое, что не вошло в ту беседу.

Серебряков резко повернулся к Кронину.

– Почему вы так решили? Не думаю, что смогу вам в этом помочь.

Глаза Кронина в сгущающихся сумерках казались лишенными дна.

– Павел Федорович… – В его деликатном тоне проскользнули стальные нотки. – Я представляю большую силу. Силу, которой надоело молчание этого города. Силу, которая хочет разорвать круг лжи и выволочь на свет тех, кто творит беззаконие. – Он указал глазами на пустой карман пиджака. – Всем нам свойственно ошибаться, но вы показались мне честным человеком.

Серебряков замер. Он вглядывался в лицо Кронина, словно пытаясь разглядеть тигровые полосы в ночных зарослях.

– О каких суммах идет речь? – настороженно осведомился Павел.

– Нас не интересует сделка. Ваша мотивация – справедливость. Жажда правды, которая гложет вас изнутри. Я вижу это и могу стать вашим инструментом. Но мне нужны факты, огонь, Павел Федорович. Дайте мне огонь, и я разведу костер, который осветит все вокруг. Впрочем… Забудьте, на жаре я иногда брежу.

– Стойте!

На лице Серебрякова опасение боролось со страхом упустить шанс, который больше мог не представиться. Минуты тянулись мучительно долго. Где-то в заводи плеснула рыба. Он сжал кулаки, обвел взглядом дорожку и кивнул.

– Прошу вас, идемте, – пригласил Кронин.

– Я догадывался, что рано или поздно это может стать интересно, – начал Серебряков. – Мне довелось бывать в Петербурге. Я заглянул в подвал одной рабочей газетенки, там хранились старые номера «Колокола». Подпольные, понятно.

Вот оно что, подумал Кронин, не прерывая корреспондента.

– Знаете, сколько раз за последние семь лет горели предприятия Свешникова? Пять раз. Пять! Обоз пеньки, маслобойная мануфактура… Всего не упомнишь. Удивительное совпадение, не находите? Прямо пиротехнический талант.

– Они были застрахованы?

– Само собой. И страховая компания, неизменно выплачивающая ему немалые суммы, была одна и та же – «Феникс».

– Если все это было в «Колоколе», мне становится понятной его участь, – усмехнулся Кронин.

– У каждого свои источники, – ответил Серебряков, доставая сигарету.

– В вас чувствуется хватка. Но, прошу прощения, я вас перебил.

– Вам не за что его просить, я закончил.

– Павел Федорович, – сказал Кронин, протягивая коробок спичек. – Люди в большей своей части не любят разочаровываться. Мы играем на одной стороне.

– Для вас это игры?

– Скажите, вы играете в шахматы? – отбил вопрос Кронин.

– Не имел случая. – Корреспондент затянулся.

– Знаете, одна партия может решить больше, чем несколько перестрелок. Устроив проверку и рассказав то, что и так напечатано, вы меня огорчили. Все-таки я совершил промах насчет вас.

– Ладно, не принимайте это в свой адрес – вынужденные меры. –Огонек Серебрякова то и дело нервно мерцал.

– Понимаю, времена, – кивнул Кронин. – Однако мы отвлеклись.

– Был такой фабрикант Златоустин, – сказал Серебряков. – Несколько лет назад, когда еще выходили «Губернские отголоски», под него начал копать их редактор Мещеряков. Искал подтверждения каким-то темным сделкам с униформой. Через месяц его типография сгорела дотла, восстановить «Отголоски» так и не смогли. А знаете, что самое пикантное? За два дня до пожара Мещеряков встречался с Постниковым, с ним вы виделись в ресторане.

– Можете что-нибудь сказать о нем? – уточнил Андрей.

– Доблесть губернского курятника, – холодно хмыкнул Серебряков.

– Я так и думал. Подозреваю, мы подходим к кульминации?

– По слухам, именно он якобы отсоветовал Мещерякову торопиться со страховкой на типографию. Мол, небыстрые процедуры. И ведь не оформил Мещеряков страховку. Как вам такое совпадение, господин писатель?

– Вы думаете, он представляет Свешникова?

– Подтверждения этому мне найти не удалось.

Кронин молчал. Что-то в их разговоре его особо зацепило. Одна фамилия ему была уже знакома.

– Павел Федорович, а знаете, что говорят про Златоустина?

Корреспондент помрачнел.

– Что нашли его на дереве, подвешенным за ноги, – продолжил Андрей. – А потом и голову его нашли. И представляете, совсем не на том месте, где по своему обыкновению бывает голова. Почему в газете молчат? Я вам скажу. Потому что доходчиво объяснили, что будет в противном случае. Кто же объяснил, Павел?

Молодой человек выглядел разбитым.

– Полицмейстер, – не сразу ответил он.

– Сам? – Вскинул брови Кронин.

– Нет. Приходили.

Что и требовалось доказать, подумал Андрей.

– Страх – это топливо, Павел, и пока его в достатке, насилие будет держать верх. Однако топливо имеет свойство заканчиваться. Или воспламеняться. – Он замолчал, давая словам осесть. – Ваши друзья хотят поднести спичку к бочке, наполненной им до краев. Я понимаю порыв, только их сожжет дотла первыми. Страх не принесет победу, но его отсутствия для нее всегда недостаточно.

Кронин положил руку на плечо Серебрякова.

– На Неве давно не хватает порядочных людей. Уверен, ваше имя еще прозвучит в столице.

Глаза Серебрякова заблестели.

– Позволите вопрос? – сказал Андрей.

– Одним больше, одним меньше, господин писатель.

– Почему вы мне это рассказали? Я бы мог быть из полиции.

– Ну уж нет, – сказал Серебряков. – У вас взгляд особенный. Человеколюбящий.

– Такого мне еще не говорили, – улыбнулся Кронин.

– А у нас правду вообще мало говорят. Привыкайте.

Кронин повел плечом. Больше тут ловить было нечего.

– Уже ночь, Павел Федорович. Передайте вашим… товарищам, чтобы не гнали лошадей, время сейчас неспокойное. Впрочем, когда оно таким не было?

– Получается, теперь у нас одним соратником больше? – спросил Серебряков.

– Боже упаси. Ограничимся паритетом – нам обоим небезразлично происходящее. Но если у вас найдется для меня что-нибудь интересное, я буду тем, кто вас услышит. Кстати, о чем мы говорили сегодня вечером?

– Сегодня вечером со мной было трое: Анна Николаевна, бутылка ординарной и пустой фаэтон. Было не до разговоров, господин писатель.

– Не сомневаюсь, что удача вам улыбнулась. – Кронин коснулся шляпы. – Прощайте, Павел Владимирович.

2

Лунный свет бился в окна «Пассажа», превращая узоры паркета в лабиринт теней. Кронин стоял у стекла, не видя спящего города. Личный дворянин. Звание, выстраданное годами канцелярского труда, выкованное риском на невидимых фронтах имперской службы.Чин за чином, которые он выгрызал под усмешки барчуков в университетских коридорах: «Выскочка. Шельмец. Бумажная крыса». Их лица, смазанные временем, всплывали сейчас – надменные, скучающие, с тем особым взглядом, которым смотрят на слугу, севшего за один стол.

Сколько было окон и дверей, ведущих в великолепные гостиные, в которые стучался Андрей? Ему отвечали закрытыми ставнями, за которыми укуталась в гобелены вековая спесь. Сначала он жадно искал друзей, затем упрямо наживал врагов, но не преуспел ни в том, ни в другом. Для старых знакомых он поднимался неприлично высоко, фамилии новых коллег звучали громче, чем все его заслуги. Андрей помнил, как опускал гроб отца, так и не поверившего, что сын выбьется в люди. Кронин ревностно служил державе, строя по кирпичику свою крепость. Та рассыпалась от каждого удара, но, глотая стоны, Андрей возводил ее вновь. Израненная душа обрастала тысячей шрамов, и каждый рубец от безразличия, усмешки или непожатой руки находил в ней свое место. Они застывали слой за слоем, словно броня, и в недрах этой пустыни, распятой полярными морозами, обращался в твердь его алмаз. Алмаз Андрея Кронина.

Он блестяще постигал закон, изучал списки с полотен Гогена и Писсарро, фехтовал с грациозностью каллиграфа. Он владел мистической геометрией испанского клинка, агрессией сицилийской даги и изяществом французских кружений. Он находил переводы Флобера, Мериме и Санд. И опираясь на закаленную в тысяче унижений волю, как на свой единственный посох, Кронин расправлял плечи. Но вместе с тем из глубин его сердца поднималось оно. Нечто древнее, холодное и цепкое. Волчье. Оно никогда не выло, оно считало. Сиятельных недругов, мнимых друзей, судьбы, в которые ему было суждено войти. Андрей Кронин сиял, но оно навсегда высушило его глаза. Блики солнца гнали его в тишину ночи, и порой ему казалось, что он сиял так ярко лишь потому, что шел во тьму.

И Градов заметил это. Ему нужен был человек державной мысли и необъятного ума, вместе с тем, с неумолимыми принципами и животным чутьем. Кронин был именно таким. Ему поручали дела в западных губерниях, раскрыть которые не удавалось судебным следователям. Он останавливал трещины, расходящиеся по телу империи, и, восстановив шаткое равновесие, исчезал, как только в нем переставали нуждаться. Андрея никогда не интересовали улики. Кронин искал ответ всего на два вопроса: чья судьба изменила и чья изменилась, и получение ответа означало обретение истины. Он скрупулезно сплетал нити неочевидных связей – родственных уз, старых грехов и тайных покровителей. Андрей знал: убийство – способ либо разрубить узел, либо затянуть новый, и всегда искал точки, где эти связи рвались или противостояли друг другу.

С Василием его свело громкое дело о грабеже обозов со столичным серебром. Калина родился в семье потомственных егерей-медвежатников. Сын промысловика и вепсской знахарки, мальчик будто растворялся в дебрях северного леса – бесшумно ходил по снегу, прятался в дуплах. В деревне говорили: «Леший дите приметил». После выкупа из крепостных жили впроголодь в вечном страхе перед рекрутчиной. Потеряв в кровавой жатве оспы семью, Калина ушел в лес и стал черным охотником. Стрелял дичь на барских землях да сбывал пушнину глухими лисьими бродами, на чем и попался. Сел в острог, где ожесточился окончательно, затем вышел с клеймом и горьким презрением к барству. Его дар следопыта привлек внимание начальника охранного отделения. Калине предложили сделку: новое прошлое в обмен на помощь. У него не осталось ничего, что бы Василий мог потерять, и он согласился.

Калина выслеживал беглых, находил тайники и опускался в такие топи, где бы сгинул любой другой. Каждый раз в правлении шептались, что он исчез, но вопреки пророчествам Василий возвращался. Его имени не было ни в переписи населения, ни в сыскном табеле. Прежнего Василия Калины не существовало. Отдав долг, он стал вольным следопытом, не гнушавшимся грязной работы. Кронин был первым, кто разглядел в Калине не ищейку, а мастера, несущим свое лесное проклятие. Для того же Андрей был человеком слова, который разгадывал то, что было не под силу ни глазу, ни свинцу.

А потом он встретил Настасью. Как она появилась в его жизни? Казалось, судьба, устав швырять Кронина об отвернувшиеся спины, поднесла ему эту награду. Ее семья ахнула, но Настасья была тверда в своем выборе. В то время Градов ценил Андрея как никогда, однако он подал в отставку. Вскоре у Кронина появилась частная практика, через несколько лет он уже консультировал крупные торговые дома. Те же связи, те же узлы интересов, но теперь ему было не нужно смотреть каждую ночь в бездну.

Кронину вспомнился утренний ритуал жены. Настасья сама варила кофе в крошечной серебряной турке, привезенной из Тулузы. Она ставила разносившую горький шоколадный аромат чашку, и ее тонкие пальцы на мгновение касались его кисти. «Пей, Андрюша, только не обожгись».

Настасья легко смеялась. Ее смех был похож на звон хрустальных бокалов, наполненных искристым вином. Оказалось, она любила подсолнухи. «Смотри, Андрей, как он ловит солнце! Весь мир в одном цветке». Настасья боролась за его светлую сторону, как садовник выпалывал сорняки. Именно она придумала их игру.

– Перестань плести свои нити, ты ужасный кутюрье, – говорила Настасья, поправляя ему воротник перед званым обедом. – Лучше собери мне букет. Из хороших новостей, из красивых слов, из теплых вечеров.

Составление букетов стало правилом их новой жизни. И вдруг то, что клубилось в сердце Кронина, стало отступать. Оно забилось куда-то в самую глубь, в потаенный уголок души, где свернулось клубком и затихло, придавленное тяжестью этого нового чистого мира. Андрей ненавидел его, но в то же время оно было его частью. Оно таилось в его костях, пряталось в мускулах, оно было с ним. Ненависть и странная тоска по утраченному чувству сплетались внутри Кронина. Ощущая его напряжение, жена клала руку на лоб: «О чем задумался, мой рыцарь?» Кронин лишь прижимался губами к ее ладони.

Он восхищался Настасьей, ее легкостью, безупречным вкусом, но с каждым днем пропасть между ними становилась все ясней. Настасья выросла в лоске салонов, в пересудах светских львиц, в абсолютном, немыслимом для него покое родового гнезда. Мир жены был предсказуем, отлажен, красив. Балы, где она парила в вальсе; сплетни, которые она пересказывала с тонким юмором; тихие вечера за вышивкой под мерцание лампы. Его прежний мир был мрачен и непонятен. Случалось, Кронин делился его отголосками. Тогда Настасья внимательно слушала, морщила лоб, но в ее глазах читалось: «Как страшно и странно. Зачем погружаться в эту тьму, Андрюша?» Он стал чувствовать себя чужим в их собственном доме.

Когда Настасья, сияя, сказала, что ждет ребенка, Кронин подумал, что это шанс все изменить. Он надеялся увидеть в сыне себя, каким бы он мог быть. Андрей клялся себе дать мальчику все, чего заслуживал сам, чтобы оно никогда не пробудилось в нем. Однако случиться этому было не суждено. Вытирая руки, врач со вздохом сообщил, что мертворождение – явление, увы, встречающееся гораздо чаще, чем надеются люди. Настасья тихо плакала, отвернувшись к стене. Андрей стоял рядом, не в силах ничего сказать. Они не говорили о случившемся, просто не могли. Возможно, именно тогда оно впервые подняло голову, почуяв забытый запах…

Зачем он принял просьбу Градова? Бежал от мира Настасьи, в котором так и не нашел своего места? Или хотел узнать, сможет ли он исполнить свое предназначение? Кронин отвернулся от окна. Он прибыл в Благоярск лишь с одной целью – ответить на вопрос, который давно гложил его изнутри: «Кто ты такой, Андрей Кронин?» Но одно Андрей знал точно: они с Калиной оказались единственными, кто был готов встретиться со злом лицо к лицу.

Он снял костюм и растянулся на кровати, глядя в потолок, где плясали отсветы фонарей на площади. Нет, думал Андрей, Серебряков и компания были просто зарвавшимися щенками. Он читал записи с допросов революционеров, это были волки другой породы. Кронин раз за разом прокручивал в голове описание тел. Убийцу не интересовала ни политика, ни корысть. Андрей ощущал чистую, неистовую, иррациональную силу. Здесь бушевала песнь первородного гнева, древняя, как сама земля Благоярска, и он был обречен ее понять, чего бы это ему ни стоило. Потому что, чтобы усмирить ураган, нужно было войти в бездну ярости, его породившую. Нужно было узнать ту боль, что привела демона за новыми душами. Больше выбора не было: Благоярск стал зеркалом его собственной тьмы, и Кронин сделал первый шаг навстречу отражению. И ответ на третий сакральный вопрос зависел от того, сможет ли он выйти из бездны вновь, не став ее частью.

Андрей отвернулся к стене и закрыл глаза. Он боялся лишь одного: услышать эту песню в самом себе.

С первыми проблесками зари Кронин был уже на ногах. Бессонница выгравировала на его лице новые жесткие линии. Проверив заряд в смит-вессоне, Андрей спустился из номера и вышел на улицу. Там он нанял первого попавшегося извозчика с крепкой пролеткой:

– Въезд в Сокольский лес знаешь?

– Знаю, барин, – отозвался возница с жилистыми руками. На правом плече у него был пришит жестяной номер, выдававшийся в полиции вместе с разрешением на езду по городу. – Дорога не близкая, да и не гладкая. Пять целковых.

– Идет, только останови у почты.

Пролетка тронулась, выезжая с Соборной площади. Дождавшись, пока лошади затормозят напротив входа в почтовое отделение, Кронин скрылся в дверях. Через десять минут он вернулся и кивнул:

– Едем!

Они катили по просыпающимся улицам, обгоняя редких мастеровых. У винной лавки лежал мужик, не выпуская из рук зеленую бутылку казенки. Он не спал и не был мертв, а пребывал в каком-то третьем, мерзком состоянии. Извозчик, не оборачиваясь, хмыкнул:

– Эх, сердешный, лекарства принял сполна, а толку-то. Только ноги отнялись. Видно, Господь водку за грех почитает, а то бы, как дождь, лил. Хотя, может, оно и спокойней бы было, меньше б мучились.

Август разлился над предместьем янтарным сиропом. Экипаж петлял меж заросших огородов – лоскутного одеяла нищеты и упорства. На обочинах царствовал чертополох, раскинув колючие звезды-соцветия, обсыпанные пылью, как сахарной пудрой. Андрей, откинувшись назад, впитывал спиной удары колес о кочки и наблюдал, как над всем этим накалялся медный купол мира. Наконец, впереди появилась темная арка лесной дороги, уходящая вглубь под сень крон.

– Любезный, останови здесь. – Хлопнул извозчика по плечу Кронин.

Расплатившись, он соскочил на землю. Дождавшись, пока пролетка скроется в зарослях бурьяна, Кронин двинулся навстречу дубам, сторожившим откровения лесного часослова.

Старая мельница на Васильковом ручье представляла собой жалкое зрелище. Облезшие лопасти напоминали скелет огромного кита, который поднимался к солнцу, вонзавшего в землю золотые спицы. У замшелого пня, оперевшись на штуцер и невозмутимо жуя краюху хлеба, стоял Калина. Он выглядел так, будто ждал здесь всю ночь. Его зипун цвета бурбона сливался с корой стволов, и Кронин поразился, как точно бы Калине подошло прозвище Леший, плоть от плоти леса.

В уголках глаз следопыта собрались лучики мелких морщин:

– Я уж думал, моя помощь вам не понадобится, барин.

– И тебе здравствуй, Василий, – улыбнулся Кронин.

Они обнялись.

– Тропа на Седые Плави там. – Мотнул головой Калина. – Ну и в глушь вы зовете, Андрей Иваныч. Гришку-дурачка, поди, слушали?

– Ты знаешь про Гришку?

– Знаю, – хохотнул бородач. – Полгорода знает. И что он трепался на каждом углу. Только мало кто поверил, а вы поверили, и правильно. Подчас безумцы кричат правду там, где молчат мудрые.

– Это точно, – обескураженно ответил Кронин.

– Я все гадал, отчего ж так чисто, – продолжал Калина. – Душегуб, ежели разошелся, не остановится. Значит, все-таки были те, кого не нашли.

– Не все так просто, друг мой, – сказал Андрей. – Давай начинать.

– Пойдемте чучело искать, барин. Может, оно нам что и расскажет.

Они растворились в зеленом полумраке, оставив развалины мельницы сторожить их уход. Тропу было еле видно под покровом прелой листвы, но Калина уверенно шагал, указывая Кронину путь. В переплетении ветвей искрились пылинки, танцуя в столбах света, в папоротнике шуршали испуганные ящерицы.

– Чувствуете, Андрей Иваныч? – Калина втянул воздух, широко раздув ноздри.

– Нет, – отозвался Кронин, протискиваясь сквозь валежник. – Столько гроз прошло.

Как следопыт проник на другую сторону бурелома, он так и не понял.

– Да я не про мертвеца, – донесся голос из-за ощетинившихся сучьев. – Трупный дух сладкий, тягучий. А этот горький, как полынь, словно земля дышит. Старая боль, зло неупокоенное.

– Откуда ж он идет? – поинтересовался Андрей, продравшись к Калине, чуть не распоров пиджак.

– Все, что в сердце долго копилось, все равно потом разливается. Либо внутрь недугом, либо наружу брызгами вокруг. Не тело мы ищем, барин, а начало.

Они обогнули покрытый бурым мхом валун, похожий на спящего медведя. Где-то высоко перекликались иволги, их свист разрезал тишину, словно шелковую ткань. Калина то и дело останавливался, приглядываясь к земле, будто читал невидимые письмена. Кронина не покидало чувство, что за каждой мыслью он упускал что-то важное.

– Скажи мне, Василий, если тот, кого мы ищем, судья, то за что он судит?

– Ну и вопросы вы задаете, барин. На разного зверя доводилось ходить, да и с людьми знался разными, но такого лиха не встречал. – Следопыт замер у куста малины и опустился на колено, крутя в пальцах сломанную шипастую ветвь. – Может, за то, что богаты и сыты, а он – нет. А может, судит весь этот господский порядок, для которого он остался лишним. Где его, как Гришку, – в грязь пинком. Нам направо.

– Нет, в одном ты не прав. Хотел бы судить город – хватал без разбора, все ходим под богом. А ему были нужны именно эти смерти. Он судит за грех, и в том вся тайна.

– Толково все у вас, ваше благородие, – ответил Калина, запустив руку в бороду.

– Знаешь, почему сокол всегда настигает добычу? – продолжил Кронин. – Потому что, паря высоко, сокол следит не только за ней, но и за тем, куда она побежит. И мне важно понять, что душегуб будет делать после.

– Так дальше суд вершить, – усмехнулся следопыт.

– Любой суд когда-то заканчивается, Василий. И если мы не успеем к его концу, я должен знать, во имя чего он начался. Времена меняются, пора каждому выходить в свой дозор.

Они замолчали.

– Андрей Иваныч, – спустя время раздался впереди голос. – а расскажите что-нибудь еще. Знаю, много у вас в голове крутится.

Брови Кронина были глубоко нахмурены.

– Ну что ж. Есть такое явление – гомеостаз, что означает постоянство. Если где-то высыхает река, другая неизбежно выходит из берегов. Стало быть, где есть смерть, там есть рождение. И это определяет суть. Новый порядок рождается подобно человеку – в крови и муках. Племя становится нацией сквозь общие жертвы и общий восторг. Но порой на небесах что-то рушится, и смерть сплетается с жизнью.

– Барин, – медленно произнес Калина. – неужто дитя, которое не родилось, может быть страшнее живого?

– Может, Василий. Жизнь, что готовилась явиться миру, оборачивается тьмой, и та тлеет, отравляя все рядом. Наш душегуб – это воплощение мертворожденной судьбы. Он не воздает за сделанное, а чинит суд за нерожденное в нем. Он и есть общая жертва.

– Какая же он жертва, ваше благородие, когда других губит?

– В этом и дело, друг мой. Скверное семя проросло бедой, и та не оставила право на искупление. – Кронин подошел к следопыту. – Мы найдем его.

– А потом?

– А что будет потом, узнает тот, кто останется жив.

– Верная гибель? Так чего же мы ждем? – вскинув брови, рассмеялся бородач и растворился в новом буреломе.

Солнце клонилось к горизонту, отбрасывая неверные тени на кусты бересклета. Воздух, звенящий от насекомых, стал плотным и влажным. Даже крылатые кровопийцы, донимавшие их часами, будто притихли. Они вышли на поляну, окруженную белыми зонтиками багульника. Впереди расстилались просторы Седых Плавей, в тягучих водах который отражались торчащие копья сосен.

– Ни черта! – выругался, как немазаное колесо, Калина, снимая картуз.

Его лицо было покрыто ссадинами от веток, одежда – усеяна сетками паутины.

– Всю падь обшарили, ни намека. Ни косточки, ни тряпки. Как сквозь землю провалился, волчий прах! – Он плюнул в сторону болота.

Кронин стоял, прислонившись к пепельной березе. Усталость валила с ног, в глазах поднималась серая пелена. Он молча смотрел, как Калина, бранясь под нос, исследовал берег. Тот скользил неистовым взором по примятой траве и россыпям княженики.

– Барин! – Калина внезапно присел. – Гляньте-ка сюда, у самой воды.

Он указывал на участок гнили, почти затянутый свежей осокой. Кронин повернулся к Василию.

– Не вижу, – покачал он головой. – Ты что-то чувствуешь?

Лицо следопыта стало похожим на ветхую маску шамана. Застывшие губы образовали тонкую нить, и под его диким взглядом начали проступали расплывчатые борозды. Они шли от леса к топи и обрывались в нескольких шагах от места, где начиналась зыбкая жижа. Через мгновение видение исчезло, и кровь будто снова прилила к щекам Калины.

– Волоком тащили, – изрек бородач, проводя рукой по земле. – Дожди смыли, но след был. – Он поднял измотанные глаза. – Могло быть тело, могло.

Кронин глубоко вздохнул. Его голос был полон разочарования.

– Прости, Василий, что оторвал тебя от твоего пути. Зря потратили день.

– Нашли его, барин, просто не мы. – Калина тяжело поднялся, качая головой. – В болото его не затащило. Вот Гришка, не врал, значит, стервец.

– Если так, – сурово проговорил Кронин, глядя на топь. – мне нужно знать, как нашли Гордеева. Этим займусь я. А ты, Калина, копай, грызи, но узнай что-нибудь про убийства. Надо будет вытрясти душу, тряси. Пусть клянутся, открещиваются и продают, но пусть заговорят. Нам нужно сужать круг поиска.

Василий усмехнулся.

– Вот так бы сразу, барин.

Сумерки быстро сгущались. Когда они вышли на дорогу, ведущую в город, первые звезды уже зажглись в темнеющем небе. Андрей не знал, была ли их неудача в замысле убийцы или же случай разыграл свою карту, но было ясно: они отставали на несколько шагов. И Кронин был настроен оставить следующий ход за собой.

Следопыт теперь шел сзади, дымя трубкой. Ему было о чем подумать. Василий не решился сказать Кронину о видении. Они не приходили к Калине с тех пор, как тот сел в острог, и он верил, что это осталось далеко в мглистом прошлом. Но следопыт умолчал еще об одном, что грызло его с утра. Тот запах неупокоенного зла, горький, как полынь, шел не от земли, не от прелых листьев, не от того места у плавей, где, Калина был уверен, все началось. Он исходил от Кронина.

– Ну что ж, – хрипло сказал Василий сам себе. – Значит, в этом дозоре нам с вами, барин, не разминуться.

Глава 4. Время разбрасывать камни

1

Изба располагалась на отшибе, заросшая по окна чертополохом и крапивой, будто земля сама пыталась скрыть ее от чужих глаз. Калина постоял у ворот, сверяя внутреннее чутьем с тем, что видели глаза. Место было правильное – пахло дымом, сушеным зверобоем и связками череды. Дверь отворилась сама, прежде чем он успел постучать. В проеме стояла сгорбленная старушка, в глазах которой танцевали маленькие дьяволята. Ее лицо походило на сухой каштан, испещренный сеточками морщин, однако взгляд оставался пронзительным, как у молодой птицы.

– Заходи, лесной человек, – добродушно проскрипела она. – Чай, с утра поджидаю.

Калина заглянул внутрь. Изба была темной, но уютной. В печи потрескивали березовые поленья, на столе стояли глиняный кувшин меда и плошка с ломтем ржаного хлеба.

– Пришел к тебе с миром, Агафья. Спасибо, что впустила, – сказал Василий, втискиваясь в маленькую дверь.

– Садись, корень, в ногах правды нет, – кивнула старушка.

– Чегой-то я корень?

– Корень и есть. Сам крепкий, землей кормишься. И сморщенный весь.

«Это я сморщенный, кочерыжка ты старая?» – чуть не вырвалось у Калины. Агафья хихикнула и отвернулась к котелку, из которого на всю горницу валил травянистый пар.

– Говорят, у тебя совет взять можно, – сказал Калина, пролезая к лавке.

– Рассказывай, про что хочешь спросить, – согласилась старушка. – Ну ты и здоровый, – подметила она. – я бы тебя, наверное, не одолела.

Калина, наконец, сел, и та стала ему аккурат до затылка. «Ага, колючка увядшая», – пронеслось в голове у следопыта.

– Эй, я слышу все, – откликнулась Агафья.

– Я сейчас молчал.

– Точно корень, – подтвердила она, не переставая кашеварить. – Не зли Агафью и ешь мед, для тебя достала.

– Большое сердце у тебя, – сказал Калина, макая краюху в кушанье. – Говорят, ты леса Сокольские знаешь. Стало быть, может, про дух, бедой пахнущий, что сказать можешь?

– Вот оно что. – Агафья вытерла руки. – Беда никогда не пахнет, корень. Пахнет тот, кто ее к себе призвал.

– Ты же знаешь, зачем я здесь. – Посмотрел на нее Калина.

Агафья ответила невозмутимым взглядом.

– Молчишь… Все вы молчите. А тем временем купцы себе охрану нанимают. Идешь ночью и видишь, как по дворам костры горят. Я искал след, Агафья, и я его нашел. Думаешь, их трое было? Как бы не так. И я буду идти, пока след не выведет меня к нему. Знаю я, что чащобы тебе известны, и вижу, тебе есть, что сказать. Так скажи, помоги мне.

– Не мне судью судить, – помолчав, произнесла травница. – Дорога у него не своя, кто-то еще там есть. Больше мне неведомо.

– А про сами убийства что думаешь?

– Черное дело творится, корень. Но колдовства тут нет.

– Так и я думаю, – хмуро согласился Калина. – В городе говорят, что схватили одного бродягу. Полагаю, стрелочника. Я был на каждом месте, улик там нет. Значит, кому-то надо, чтобы все думали, что душегуб пойман.

Глаза старушки стали узкими, как щелочки.

– На чужую дверь замок повесить всегда проще, чем свою сторожить. – Агафья замолкла, всматриваясь в трещины на столе. – А насчет твоего зверя… У такого, как он, должно быть свое место, где ему хорошо.

– Какое же оно может быть?

– А кто его знает, – развела руками Агафья. – но, если найдешь такое место, оно тебя к нему приведет. Не сразу, не напрямую, но приведет. Потому что душа всегда тянется к своему убежищу, как раненый олень к логову.

Она посмотрела на Калину своим птичьим взором.

– Не ищи того, кто прячется, не найдешь. Ищи место, где он себя вспоминает. Там разгадка.

Тут Калине вспомнились слова Кронина, которые не давали ему покоя.

– Мне тут один человек… Умный человек сказал, – начал он, подбирая слова. – что где есть смерть, там есть и рождение. Про племя что-то говорил. А могут такое говорить про себя?

– А твой умный человек с пустыми руками ходит или со своим мешком?

Калина кивнул. Агафья замолчала, и ее взгляд ушел в те пласты памяти, где не бывает уже ни лиц, ни имен, а только хранятся знаки.

– Случается такое, – заговорила она тихо. – Эту боль носят в себе разве что от великой потери. Деньги и чины возвращаются, а вот горе, которое человек совсем пережить не может, выедает душу.

Лицо Агафьи скрывал висящий пар.

– Я не гадалка, корень, но по тебе вижу – ты рядом с ним ходишь.

– Скажи мне, Агафья, – задумчиво произнес Калина. – что ты знаешь про мертвую судьбу?

Глаза травницы расширились, превратившись в два колодца сажи.

– Ты задаешь страшные вопросы, корень. Главное сокровище у людей – что они могут выбирать, и судьба наша есть не что иное, как вереница сделанных выборов. Когда она рождается мертвой, человек лишается самого дорогого – своего выбора – и превращается в не ведающий милости меч. Но наш мир сложен, и даже здесь душа стоит на распутье.

– Значит, есть спасение?

Старушка обнажила редкие зубы.

– А это уж сам решай. Чтобы оживить одну судьбу, нужно отдать другую. Иного не дано.

– И скольких надо убить?

– Смешной ты, корень. Кому нужны чужие судьбы?

– Ты же только что сказала, что своя мертвая.

– А дите?

Калина осекся.

– Стало быть, – медленно сказал он. – заплатить его судьбой за превозмогание в своей?

– Начинаешь понимать, корень, – хмыкнула Агафья.

– Это же грех жуткий.

– Грех – убить свое чадо. А если чадо родится мертвым?

В избе повисла тишина, только было слышно, как бурлил котелок.

– Твой умный за свою судьбу плату внес, и за эту плату далась ему сила. Но плата – она вечная, по капле за каплей с него всю жизнь будет сочиться. Тебе бы его к себе взять. Уж кто как не он неоплаченное узнает.

Следопыт сидел, не двигаясь.

– И что же ему делать? – спросил он, чувствуя, как голос его не слушается.

– А что больному, что сам себе лезвием гной выпускает? – откликнулась Агафья. – Или исцелится, дойдя до живого, или вместе с гноем всю кровь выпустит. Ты с ним? – неожиданно спросила она.

– С ним.

– Так веди его, корень, не щадя живота своего. Ибо нужна его сила, чтобы остановить беду.

– Пора мне, Агафья. – Калина хлопнул себя по коленям. – Спасибо за медок да за напутствия, будет, над чем голову поломать. Ну, не поминай лихом.

Василий встал, с размаху приложившись головой о притолоку.

– Не бранись у меня! – погрозила ему, трущему красный лоб, Агафья.

Выйдя из избы, Калина обернулся. Травница стояла руки в боки на пороге, вырезаясь силуэтом в проеме двери.

– Корень! – вдруг окликнула его она. – Был тут до тебя один, тоже про душегуба спрашивал.

Сердце Калины забилось.

– Кто был? Ты почему молчала, старая?

– А негоже чужие разговоры знать. И нечего мне грозить, я уж свое отжила. Страхи столько не живут.

– Какой он хоть был? – Казалось, Калина готов был снести дверь вместе с избой.

– Незлой. – В глазах травницы мелькнуло что-то вроде усталой жалости. – Иди, корень, разные у вас дороги.

Дворянское собрание Благоярска в этот вечер напоминало переливающуюся огнями шкатулку. Окна первого этажа светились ярусами, отражая в костеревских стеклах подъезжающие кареты. Из распахнутых дверей лилась кадриль фортепиано, смешиваясь с гомоном голосов и шелестом платьев. Андрей в безупречном вечернем костюме с бордовым пластроном чувствовал себя молодым протеже, следуя за Громовым, еще больше раздувшимся от важности. Облаченный в старомодный, но не лишенный своего лоска фрак издатель сиял, как самовар, то и дело кивал по сторонам и бросал громогласные приветствия, перемежаемые комментариями для Кронина:

– Видите, Андрей Иванович, весь цвет губернии. Ах, графиня Ушакова, какая стать! А вот и наш эпарх Аркадий Генрихович Коварский. Держим путь прямо к нему.

Люстры словно парили над паркетом собрания, разливая по нему хрустальное сияние. Стены украшали портреты государей и почивших предводителей дворянства. Вдоль них тянулись столы с фуршетом: холодные ростбифы, ореховые бисквиты на сметане, гнезда с грушевым вареньем и конфеты «Жорж Борман».

Присутствующие представляли собой пестрое, но строго иерархичное полотно: коллежские асессоры в мундирах с золотыми звездами на лацканах, ротмистры с парадными эполетами, купцы второй гильдии в солидных сюртуках. Последних было меньше, и они держались особняком, посмеиваясь в лощеные бороды. Дамы фланировали в платьях с кружевными воланами и вырезом каре. Гул разговоров о столичных новостях и скачках создавал непрерывный пышный фон.

– Вы заметили, у госпожи Вышеславцевой узор на корсаже точь-в-точь как на обоях в губернаторском буфете, – прыснула барышня, в которой Кронин распознал жену Постникова.

Громов, как ледокол, пробился сквозь толчею к центру зала, где восседал градоначальник, человек лет пятидесяти с проницательными глазами и орденом Святой Анны.

– Ваше высокоблагородие! – прогремел Громов, делая нечто среднее между поклоном и книксеном. – Позвольте представить господина Андрея Ивановича Кронина, прямиком из Петербурга! Собирает впечатления о губернской жизни, человек редчайшей образованности.

Коварский вскользь посмотрел на Андрея. Его рукопожатие было крепким и недолгим.

– Очень приятно, господин Кронин. Благоярск всегда рад просвещенным гостям. Надеюсь, ваши ожидания оправдаются.

– Город полон очарования и контрастов, ваше высокоблагородие, – склонился Кронин. – Искренне благодарен за гостеприимство.

– Наслаждайтесь вечером, – сухо улыбнулся градоначальник, уже отводя взгляд к следующему гостю. – Глеб Игнатьевич, позаботьтесь о вашем протеже.

Громов, польщенный, увлек Кронина дальше к столу с шампанским.

– Видели, сам принял, – сказал он, наполняя через край два бокала. – Отныне вы свой человек. А теперь смотрите. Там… – Издатель махнул рукой. – Граф Крещенский, наш эстет. Недовольный рядом с ним – секретарь правления Постников, старается держаться поближе к сильным мира сего. Гроза, что ли, собирается? – Громов кивнул в сторону высоких дверей, ведущих на террасу.

Небо на западе действительно потемнело. Рубиновые полосы бороздили грозовые тучи, как гигантские раны.

– Пойдемте, Андрей Иванович, представлю вас барону Воронцову. Тончайший вкус к литературе!

– Глеб Игнатьевич, вы и так сделали для меня больше, чем я мог желать, – прервал его Кронин. – Позвольте освоиться, мне нужно подумать над романом.

– Ни слова больше, – вскинул ручищи издатель. – Глеб Громов не встанет между мастером и рукописью, он ее издаст! Если я вам понадоблюсь, встретимся здесь же.

Терраса Дворянского собрания висела над крутым откосом, словно нос бригантины. Надвигающийся ветер, донося с подножия берега запах вереска, поднимал с собой искрящееся напряжение, но Кронину было непривычно спокойно. Войдя в город под утро, он в беспамятстве добрался до номера, окатил голову из кувшина, жадно допив остатки, и проспал до вечера. Теперь его мускулы возвращались к жизни, и пока этого было вполне достаточно.

Андрей вышел на террасу и, успев сделать только один шаг, замер. Впереди лицом к грозовым воротам стояла графиня Хмелинская. Она была в платье из глубокого синего бархата, точно сотканного из колдовства ночи. Шею украшало жемчужное колье, смольные волосы были приподняты и собраны сзади в пучок. Из-под подошв туфель Кронина раздался скрип, и, поняв, что он обнаружен, Андрей подошел к парапету.

– Почему-то я был уверен, что встречу вас здесь, сударыня, – сказал он.

– Господин Кронин, – не оборачиваясь, ответила вдова. – вы ищете встречи со мной?

– Встречи ищут нас чаще, чем ищем их мы. Однако я не представился вашему спутнику.

– Не утруждайте себя, я приехала с теткой. С ней я знакома едва ли больше вас.

– Вы сегодня очаровательны, – произнес Андрей. – Ваши украшения напомнили мне фламандское небо.

– Вам доводилось путешествовать?

– Временами доводилось жить в дороге, – усмехнулся Кронин.

Хмелинская обернулась.

– Жить в дороге – значит, всегда быть гостем, никогда – хозяином. Неуютная доля, господин Кронин.

Андрея настигло чувство, что он знает эти глаза много лет. Под венцом из густых ресниц плескалась темнота, что остужала зуд старых ран и прощала воину его усталость.

– Вы пьете шампанское? – спросил он.

– Сегодня его пьют все, – сказала вдова.

– Тогда прошу подождать меня одну минуту.

Кронин вернулся в зал, уповая на то, что, расчувствовавшись, Громов не уничтожит запас игристого. Когда Андрей вновь появился на террасе, в его руках сверкал еще один фужер.

– «Мумм», кажется?

– «Вдова Клико» теперь в немилости у распорядителя. – Хмелинская чуть улыбнулась уголками губ. – Вы часто бываете на таких собраниях?

– Реже, чем следовало, и чаще, чем хотелось бы. – Андрей подставил лицо свежей струе воздуха. – Вы были правы, в такой час Благуша завораживающе мрачна, как картины Тернера.

– Тернер? Редкому человеку в наших краях вообще известно это имя, господин Кронин. Цените старую школу?

– Я вижу в его работах ту же власть стихии, что и в грозе. Ощущение конца света, замершего на пороге и дающего шанс.

Лицо вдовы озарилось интересом.

– В зале висит вид Лекаревского поля. Что можете сказать о нем?

– Извольте, – улыбнулся Андрей. – Ваша картина обнажает мощь земли. Мастер вылепил объем сосен, вдохнув в каждый разлом коры свою историю. Однако вид не о мощи. Он о терпении, ожидании урожая, если угодно, он о надежде. Я хороший писатель, сударыня, но не стоит меня испытывать, – не моргая, произнес Кронин, но тут же рассмеялся, переменившись в лице.

Графиня повернулась к нему полностью, опершись талией о перила. Бархатный свет вечера высветил тонкие черты ее профиля.

– У меня есть тост, – сказал Кронин, провернув в пальцах бокал. – В мире никогда не бывает много двух вещей – шампанского и красоты. А в чем мы нуждаемся в темные времена, если не в ней?

Хмелинская подняла свой фужер.

– Но будем пить мы за другое. Каждый из нас сгорает, так устроена жизнь. Одни – чтобы зажечь, другие – чтобы кто-то погрелся и двинулся дальше. Но мы забываем, для чего нам нужен огонь. Огонь нужен для того, чтобы своими стрелами разгонять мглу. Поэтому лучшее, что изобрел человек, – это маяк, который будет светить и апостолу, и корсару. За маяки!

– За маяки, – проговорила графиня.

Они чокнулись, и вино плеснулось, проливаясь в воздухе ароматом спелых ягод.

– Господин Кронин…

– Прошу, называйте меня по имени.

– Андрей… Иванович, признаться, я давно не слышала подобного. Вы…

– Сударыня, теперь моя очередь задавать вопросы, – остановил ее Кронин.

– Вот как, – вскинула бровь Хмелинская. – И какие вы хотите получить ответы?

– Я не собираюсь штурмовать стены, Елизавета Дмитриевна, – сказал он. – Я предлагаю союз. Мне придется задержаться в Благоярске на неопределенный срок – город располагает к славной работе – и я думаю, у нас бы вышла интересная беседа.

Вдова устало улыбнулась.

– Этим вечером вы действительно удивили меня, но, к сожалению, вам придется ждать следующего раута. А они случаются у нас нечасто.

– Ждет тот, кто или не знает, что ему делать, или знает это слишком хорошо, госпожа Хмелинская, – сказал Кронин и залпом допил остатки шампанского.

Графиня открыла рот, чтобы ответить, но Андрей вновь ее опередил.

– Боюсь, наш долгий разговор может стать поводом для ненужных пересуд. Свет несправедлив.

Вдова подняла голову к небу.

– Я редко появляюсь в городе, – будто переборов себя, ответила она. – Смотрите, сейчас начнется гроза.

Кронин, улыбнувшись, поклонился. Он хотел задать один вопрос, но не стал: иногда все понятно без слов. Оставив свой бокал на парапете, графиня направилась к дому. У дверей она обернулась.

– Вы так ничего и не спросили.

– Я воспользуюсь этим правом в нашу следующую встречу, – сказал Андрей.

– Останетесь здесь?

– Да, еще немного постою. Мы с грозой старые знакомые.

Развернувшись, графиня скользнула обратно в зал, и ее синий силуэт растворился в мареве движущихся фигур. Кронин повернулся к Благуше. Он не мог отделаться от странного ощущения, оставленного женщиной, ценившей и Тернера, и смелость оставаться собой.

Фиалковые всполохи, будто синяки на теле ночи, пульсировали над горизонтом. Неожиданно небо вспорола лиловая молния, отрикошетив отражением в черной ленте реки. Андрей снова улыбнулся: гроза узнала его. По медной крыше собрания застучали первые крупные капли.

2

Солнце, пробиваясь сквозь рваные облака, превращало лужи в ослепительные зеркала, а немощеные улицы – в зыбкие опасные галереи. Благоярск оправлялся от прошедшей бури, как поднятый со дна корабль, с мачт которого срывались бесконечные струи воды. Кронин шел мимо торга, стараясь реже задевать брызгами залоснившиеся края макинтоша. Аромат свежего навоза и моченых яблок был поистине отрезвляющим. Пройдя кованые ворота, он вошел во двор, скрытый от посторонних глаз строем разросшихся грабов. Его пронзала дорожка сквозь лоснившийся на солнце травяной океан. Земская больница помещалась в бывшей усадьбе с полуразрушенными башенками. Каменный фасад был обвит багровым плющом, несущим дыхание осени. Мутные оконные переплеты, в которых угадывалось былое величие, были зашторены.

В коридоре Кронину в нос ударил резкий анисовый запах карболовой кислоты и кипяченого белья. Тишину нарушали сдержанные шаги за дверями и чей-то далекий стон. Кабинет судебного врача Когана оказался в самом конце коридора у черного хода. Дверь была приоткрыта, и Андрей постучал костяшками пальцев по косяку.

– Войдите, – раздался хронически недовольный голос.

Доктор Коган, окопавшись за медицинскими журналами, сидел в окружении металлических лотков с жуткими инструментами. Его лысая голова, напоминающая выщербленный булыжник, была склонена над заключением.

– Чем обязан? – буркнул тот.

– Моисей Соломонович? – осведомился Кронин.

– Он самый. Если по поводу рецепта – в амбулаторию, если по поводу вскрытия – пишите прошение в управу. У меня бумаг и так выше крыши.

– Я не пациент и не жандарм. Не сочтите за наглость, я отниму всего несколько минут. Ваш опыт говорит сам за себя. – Андрей протянул эксперту карточку.

Коган, наконец, поднял глаза на гостя.

– Писатель, – прочитал он с нескрываемым неудовольствием. – Батенька, у меня люди загибаются, а вы со своей беллетристикой. Если изволите играться, лучше идите в «Вестник», они там все печатают.

– Странно, – сказал Кронин, снимая плащ и вешая его на стойку в углу. – А мне рекомендовали вас, как специалиста. Я готовлю материал для большого романа. Детективного, знаете ли. И в ваших силах помочь мне, чтобы его восприняли серьезно.

Судебный врач отложил перо.

– Ладно, садитесь, господин Кронин, не будем затягивать. Что вас интересует?

– Понимаю, это может показаться странным… – Взгляд Кронина задержался на медицинской карте со схемой человеческого тела, испещренной пометками. – Но мне важно понять, бывают ли в практике земского врача случаи обнаружения неопознанных тел?

Коган принялся чесать свою лысину. Его пальцы были узловатыми и желтыми от табака.

– Чего только не бывало за мои годы, – сказал он. – Мужики спьяну друг друга крошат, бабы с горя в петли лезут, дети в омутах тонут, всех не упомнишь. Но безымянные попадались, да. Вам для романа-то что? Побольше кровавого?

– Не совсем. Вдруг было что-то необычное, скажем, пару месяцев назад. Что-то, что показалось вам странным. Может, на тракте кого находили или на болотах?

Врач уставился в потолок, перебирая в памяти свой архив смертей.

– А ведь было, – хмыкнул он. – В конце весны мне привезли одного мужика. Лесник сказал, его нашел какой-то полоумный. На Седых Плавях, что ли. Состояние… Ну, вы понимаете. Голова отдельно валялась.

Кронин, не дрогнув, только чуть склонил голову, внимательно слушая.

– И что же?

– А что? – Коган пожал плечами. – Напоролся на бешеного медведя – ее величество Фортуна. Хотя мне тогда показалось… Ну, да ладно.

– Что вам показалось? – настоял Кронин. – Детали любят достоверность.

– Да бессмыслица, срез на шее. Мне тогда показалось, что он был уж слишком ровный какой-то. Не рваный, как и не от когтей. Но тело пролежало долго, все было обглоданное. Когда составили акт, с уверенностью что-либо определить было уже невозможно. – Он фыркнул. – Фантазия, конечно. Старею. Медведь есть медведь, кто его разберет в той каше. Опознать все равно не смогли, так и похоронили с одним крестом. Потом, кстати, егеря искали шатуна, но не нашли. Наверняка ушел в другие угодья или подох где. В общем, дело сразу закрыли.

Коган усмехнулся, и его усталое лицо исказилось гримасой циничного веселья.

– Экая невидаль в наших краях. Зачем вам это, не понимаю. Читателям лучше, чтоб баронам в вино яд подливали, а не зверей злили.

– Нервы щекотать, доктор, нервы. – Кронин поднялся, чувствуя, как в груди окончательно застывает что-то тяжелое. – Благодарю, Моисей Соломонович, вы невероятно помогли.

– На здоровье, – отозвался Коган, возвращаясь к заключению. – Только, ежели напечатаете, пришлите экземпляр. Посмеюсь.

Кронин потянулся за плащом, но внезапно остановился.

– Моисей Соломонович, вы сказали, что происшествие было похоже на нападение медведя. Из чего вы сделали такой вывод?

– Как из чего? – удивился врач. – Кости были сломаны в нескольких местах, да и охотники сказали, что покойник так лежал, будто его косолапый протащил.

– Но ведь все это могло случиться после смерти, не так ли?

– Вы ставите под сомнение мои выводы?

– Знаете, доктор, вы правы. Для романа одного медведя недостаточно. – Андрей пристально следил за Коганом в отражении стоявшей на окне керосиновой лампы. – Скажите, а более свежие случаи, о которых судачат в городе… Их вы тоже осматривали?

Лицо судебного врача мгновенно окаменело, и его настороженность сменилась откровенным раздражением.

– Осматривал, и что с того? С такими запросами вам, сударь, надо к мозгоправу, а не ко мне.

– Понимаете, что интересно, – невозмутимо ответил Кронин. – разъяренный медведь и… Должны же быть отличия.

Коган тяжело вздохнул. Он посмотрел на дверь, словно проверяя, закрыта ли она, потом на свои руки.

– Отличия. – Он понизил голос. – Конечно, есть отличия. Медведь – это хаос, он мнет, рвет, ломает. А там все точно, словно по размеченному.

– Между нами… – Кронин, взяв стул, подпер им ручку двери. – Мог ли там быть тот же почерк? Тот же медведь.

Врач раздраженно мотнул головой.

– Да отвяжитесь вы, черт бы вас побрал! Почерк… Какая разница, господин Кронин? Приказано – медведь, значит, медведь! – Он ударил по столу. – Консилиумов тут не собирают. Все, что я мог, я констатировал.

В этот момент Андрей понял все. Сюда уже приходили, как и к Серебрякову.

– Понимаю, – тихо сказал он. – Тяжелая работа. Но ведь наверняка были подробности, которые не вошли в отчет? Во имя романа, прошу.

Кронин играл на единственном, что осталось у этого человека – на жалких остатках профессиональной гордости, и это сработало. Помолчав, Коган провел рукой по лицу.

– Разве что для романа. – Его плечи опустились еще ниже. – Того, что на Плавях был, привезли в обмотках. Значит, были сапоги. Только, сдается мне, зверю они без надобности. Но в отчет я это не вносил, и без того возни много.

Моисей Соломонович умолк, словно пробуя послевкусие сказанного.

– А те, что позже… – Врач махнул рукой, закрывая тему. – Те уже как под копирку. Чистая работа, без лишних деталей. Идите, господин Кронин, пишите свой роман и забудьте про наш городишко. И, ради бога, оставьте меня. У меня еще остались настоящие больные.

Андрей медленно выпрямился.

– Чрезвычайно ценные сведения, доктор. – Кронин коснулся шляпы и развернулся к выходу.

– И не упоминайте меня! – взревел ему вдогонку Коган. – Слышите? Нигде!

Выйдя из больницы, Кронин вернулся на Соборную площадь. Визит к судебному врачу развеял его последние сомнения: убийство Гордеева было неразрывно связано с известными жертвами. Поверить в то, что в одно и то же время в окрестностях Благоярска появилось два душегуба, едва ли представлялось возможным. Но почему судья изменил подчерк? Кто на топях мог помешать ему? В версии с медведем Андрей не верил ни единому слову. Да и не было никакого смысла забираться в глушь, чтобы потом расправиться на проезжих местах с остальными. Не было смысла, если не было желания спрятать тело.

Кронин нахмурился. Что было общего у зажиточного купца и трактирного мошенника? Общая тайна? Она не стала бы угрозой обоим. Круг знакомств? Смешно. Развлечения? Купцы возили девок к себе, а банковали в «Трех мостах». Аблокату же было куда проще получить под ребро нож. Все дело было в том, что их ничто не связывало. Свирид Гордеев на свое несчастье стал нулевой жертвой. Его никто не хватился, о нем не вспоминали, но именно он стал спусковым крючком, определившим точку невозврата. Единственным способом проверить слова Когана было получить дело в управе.

Кронин мысленно перебирал варианты, как гроссмейстер оценивает ходы на несколько комбинаций вперед. Попойка со служащим? Нет. Его собственный чин, манера держаться, вейсовские ботинки – все выдавало в нем человека другого круга. Фамильярность приезжего советника, разделившего стол с архивной сошкой, не осталась бы незамеченной. Вариант выкрасть дело отпадал сразу. Кронин не знал планировок хранилища, а взломать замок – значило провалить миссию. Представиться ревизором или новым ассистентом Когана было опаснее всего. Английское сукно его пиджака – для помощника судебного врача это было слишком много, для столичного инспектора – слишком мало. Костюм был его доспехами, но теперь он мог сослужить плохую службу.

Поднявшись к себе, Андрей достал из дорожного набора несколько листов разного качества – от плотного с водяными знаками до простого канцелярского. Он выбрал перо и не спеша развел чернила. Размяв кисть, Кронин вывел: «По Высочайшему поручению Канцелярии Его Императорского Величества». Далее следовал текст о проведении оценки делопроизводства в губернских управлениях, включая Благоярский уезд, с целью сверки количества несчастных случаев. Из обтянутого кожей футляра Андрей достал штемпель, который был когда-то куплен у резчика на Чайковской. На конце серебряного держака отражалась стилизованная буква «К» в окружении дубовых ветвей. Давным-давно, не имея собственной печати, Кронин заказал ее для писем жене. Печать выглядела солидно, дорого и, что самое главное, была абсолютно никому не известна в Благоярске. Поставив росчерк и подождав, пока чернила засохнут, Андрей аккуратно сложил лист и сунул его во внутренний карман пиджака.

У выхода из управы под расписанием присутственных дней сидел долговязый юноша с невыразительным лицом, старательно выводя буквы в какой-то ведомости. Кронин подошел к столу, позволив каблукам громко отстучать по полу.

– Мне необходимо ознакомиться с архивными материалами, – ровным, не терпящим возражений тоном бросил он.

– Архивными? – сонно переспросил молодой человек. – Частные лица к ним не допускаются. Вы по какому вопро…

– Милейший, – произнес Андрей. – через две минуты я буду в архиве и требую, чтобы вы меня сопроводили. Полагаю, вы умеете читать. – Он небрежно развернул бумагу. – Если вы служите тому же государю, что и я, эти реквизиты должны быть вам знакомы. Губернатор в курсе моего визита, но чем меньше осведомлено людей, тем меньше вопросов возникнет к причастным впоследствии. Вы меня понимаете?

Молодой человек не взял лист в руки: его пальцы задрожали.

– Мне нужно… – Он запнулся, глотая воздух.

– Вам нужно сделать единственно верное для вашей карьеры решение. Меня интересуют все дела с заключениями доктора Когана. И упаси вас Господь сказать, что они отправлены в столицу.

Вслед за щеками у регистратора побелели и губы.

– Я не знал... – Молодой человек засуетился, сгребая со стола бумаги. – Сию минуту! Ключ у меня. Прошу прощения за недоразумение, ваше… Ваше превосходительство.

Две минуты спустя Кронин сидел в маленькой, пропахшей мышами и пылью архивной комнатушке. Юноша вручил ему тонкую стопку перевязанных папок, на верхней из которых корявым почерком было выведено: «О теле неизвестного мужчины, обнаруженном в районе болота Седые Плави».

– Как вас зовут? – спросил Андрей, закидывая ногу на ногу.

– Федор Демин, – ответил молодой человек.

– Вот что, Федор. Я запишу нужные мне цифры, и больше мы никогда не встретимся. Расскажите о сегодняшнем своей барышне – я узнаю. Расскажите господину Постникову – я узнаю. Поэтому рассчитываю на ваше благоразумие.

– Конечно, чем могу еще помочь?

– Оставьте меня одного и подождите за дверью.

Регистратор поспешно ретировался, и Андрей, развязав шнурок, погрузился в чтение. В протоколе неоднократно отражались признаки нападения крупного хищника. Далее шло краткое заключение судебного врача: «Причина смерти – обильная кровопотеря и повреждения, несовместимые с жизнью. Версия о нападении медведя наиболее вероятна». Пролистав дело до конца, Кронин разочарованно захлопнул папку.

Однако его смутила толщина приложения с опросом охотников. Андрей взял со стола шило и, поддев последнюю страницу, растянулся в улыбке. Та раскрылась двумя лепестками, оказавшись склеенным разворотом. На колени Кронину упал заляпанный листок с перечеркнутыми показаниями некого Ефима Горшкова, который упомянул: «А шея-то у него, ваше благородие, будто тесаком рублена. Ровнехонько, не по-звериному это». Напротив фразы кто-то вывел на полях крупными буквами: «Не подтверждено. Фантазии несведущего человека».

Кронин сжал кулаки. Этот след был безнадежен, вернее, его таким сделали, но замявший дело не знал о еще одном свидетеле. Вернув папки Федору с увесистым напутствием забыть о сегодняшнем визите, Кронин вышел на улицу.

Найти Гришку оказалось делом нехитрым. Андрей спросил у первого же водоноса на Свинском спуске:

– Где тут блаженный, который по углам крутится?

Мужик, не отрываясь от бочки, мотнул головой в сторону полуразрушенного мостка, где когда-то разгружали баржи с зерном.

Юродивый сидел на корточках у самой воды, зарывшись пальцами в ил, и что-то бормотал протяжному течению. Его тряпки промокли и облепили тощее тело, делая Гришку похожим на облезшую несчастную сову. Кронин медленно подошел, держа в руках купленную по дороге сдобную коврижку.

– Гришка, – негромко позвал он.

Юродивый вздрогнул, резко обернулся и съежился, прикрывая голову руками.

– Не бей! Гришка не виноват! Ничего не видел!

– Я не буду тебя бить. – Кронин присел на корточки в метре от него, чтобы не возвышаться. – Помнишь меня, мы разговаривали у трактира? Я тебе дал монетку. Вот, держи хлебушек.

Андрей протянул коврижку. Гришка с опаской, не отрывая испуганного взгляда от Кронина, выхватил угощение.

– Спасибо, барин. Добрый барин.

– Ты говорил мне про Свирида, – продолжил Кронин. – Ты помнишь, как его нашел?

Изумок замотал головой, забрызгав вокруг себя водой.

– Не видел! Не было Гришки там! Страшно! Земля пила, пила…

– Я знаю, что страшно, – сказал Андрей. – Я видел то место. Но ты был там первым. Ты видел то, что другие не заметили. Ты самый важный свидетель.

Гришка уставился на коврижку. Слюна тонкой ниткой стекала из уголка его темного рта.

– Ты сильный, а сильные должны помогать тем, кто в них нуждается. Так?

Тот неуверенно моргнул.

– Расскажи мне, как ты оказался на болоте.

– Барин не поверит. Никто Гришке не верит. – Юродивый опустил голову.

– Я верю, – как можно мягче сказал Кронин.

Гришка облизнулся.

– Зов был, она позвала Гришку, – наконец, зашептал он. – Он спал, у него перинка удобная. Вдруг тихо-тихо стало, и тут он услышал ее...

– Ты был с кем-то?

– Нет, – с трепетом сказал юродивый. – Она всегда одна, лоскотница моя.

– Русалка, что ли?

Глаза Гришки округлились.

– Откуда барин знает?

– Так что она тебе сказала?

– Она обняла Гришку и все говорила: «Иди, иди. Земля там пухлая, налилась, скоро новое дитя родит. Ты любишь на них смотреть, на мертвяков. Приди, я покажу тебе, откуда ноги растут».

– И ты пошел?

– Гришка не мог ослушаться. Он тропку знает через грядки спящие. Он шел, и лес встречал его, крапивка не жалила. Лоскотница-матушка, холодная такая… Говорила, что гостей ждет… Важных гостей... Одного уже проводила, теперь новых ждет. Всех проведет, всех на тот свет…

Глаза Кронина сузились до двух щелок. Гришка чувствовал беду кожей, как животное чувствует землетрясение. Для него голоса были такой же реальностью, как и стук колес по мостовой. Беда не приближалась. Она действительно уже давно была здесь, и Гришка понимал это в своей одержимости куда яснее, чем остальные здравомыслящие.

– Хорошо. Очень хорошо, – задумчиво кивнул Кронин. – Постарайся вспомнить, что ты еще видел.

– Белый он был, – раскачиваясь, бормотал Гришка, уставившись в воду. – Белый, как глина. И глаза… Глаза в небо смотрели, а все равно вокруг видели.

– А что было на нем одето? Запомнил?

Гришка замер.

– Кафтан. Рваный был. А ноги белые-белые, как у гуся.

– Как белые? Разве не в сапогах? На обмотки ведь всегда сапоги надеваются.

– Были! – вдруг оживился Гришка. – Были сапоги! Блестели! Яловые, теплые, Гришке бы такие.

– А где же сапоги?

Юродивый покачал головой.

– Чужие ноги в них пошли. Топ-топ по лесу, топ-топ в город.

Тут лицо Гришки исказила гримаса неподдельного ужаса.

– Что ты вспомнил? – Андрей схватил его за плечи.

– Я их видел! – заверещал Гришка. – Видел сапоги те!

Кронин почувствовал, как запульсировали виски.

– Когда ты видел? Где? Говори, черт тебя побери!

– Вчера видел, фонари мигали, – пробилось сквозь пузырящиеся всхлипы Гришки.

– Где, Гришка? Пожалуйста!

– Сапоги мои, – причитал тот.

Кронин поднялся с земли. Больше это бедное существо было не в силах что-то сказать.

– Спасибо, Гриша. Ты помог больше, чем все чиновники, вместе взятые. Последний вопрос. Ты об этом говорил кому-нибудь еще?

Тот утвердительно мотнул своими космами и плюхнулся в реку. Лицо Кронина помрачнело.

– Тогда спрячься, Гришка, если сможешь. Ты в большой опасности.

Глава 5. Точило гнева

1

Те десять минут на почте, пока извозчик, скучая, косился на предрассветную муть, Кронин не терял даром. В пустом, пропахшем сургучом и шпоном зале он заполнял бланк телеграммы. В графе «Адресат» Андрей указал: «Сергей Верещагин, Санкт-Петербург, Архив Императорского географического общества». Ночной разговор с Серебряковым натолкнул его на одну авантюрную мысль. Андрей четко продиктовал телеграфисту: «Сергей Петрович, нужна помощь. Провинциальные ярмарки. Особо интересны снимки купеческих собраний Благоярска за последние десять лет, если сохранились в ваших фондах или у знакомых. Любые групповые, где запечатлены местные промышленники и коммерсанты. Срочно. Безмерно благодарен. Кронин». С Верещагиным они дружили со времен университетских баталий. Он был человеком абсолютно аполитичным, но обладающим феноменальной памятью и сетью знакомств среди коллекционеров и фотографов. Поэтому, если в столице и были такие снимки, Верещагин знал, где их искать.

Неделя тянулась мучительно медленно. В ожидании вестей из столицы Кронин исследовал Благоярск, находя неприметные маршруты, запоминая выходы с площади, отмечая глухие стены и проходные дворы. Готовиться к любому развитию событий – плохому, очень плохому и катастрофически плохому – было частью его метода. И Кронин готовился. Визит в представительство «Феникса» ничего не дал. Контора призрачного страхового общества была закрыта и, судя по всему, не искала новых клиентов.

В одно утро Кронин разговорился с настоятелем Знаменского собора. Он застал отца Арсения в маленьком саду, где тот подрезал розы. Казалось, годы не состарили его, а только высвободили из-под власти времени неугасимую лампаду духа.

– Эдемский сад, ваше преподобие, – сказал Кронин, оперевшись на изгородь.

Секатор в мозолистой руке настоятеля замер. Увидев гостя, тот выпрямился, опираясь на поясницу, и одарил Андрея теплым взглядом. От его глаз, как ущелья, расходились глубокие морщины, а борода клубилась, словно зимний туман.

– Тут главное – с молитвой да с усердием, тогда такая красота и получается, – ответил настоятель. – Тоже любите розы?

– Моя маленькая слабость, – жмурясь от яркого света, сказал Кронин.

– Я вас раньше не видел.

– Я здесь проездом. Выдался день насладиться окрестностями.

– Вижу, на сердце тяжесть носите. Но нет ничего хуже – лезть в него без спроса, – улыбнулся он в бороду.

– Вот как? – поднял брови Кронин. – Так дайте наставление, отче.

– Ну, раз хотите, – настоятель подошел к изгороди. – Когда я был молод и нес свое послушание, однажды я шел по льду реки и провалился в полынью. Холод обжег так, что свело грудь, и мне было не выбраться. Я уже простился со своей бестолковой жизнью, как вдруг увидел у берега лесоруба. Тот не бросился меня спасать, не кричал, а просто молча протянул длинный шест. И оказалось, этого было достаточно.

Он посмотрел на Андрея.

– К чему это я. Мы ждем всю жизнь спасательного судна, но иногда спасение только в том, чтобы вовремя схватиться за этот самый шест. Страх не грех, грех – дать ему собой управлять. А где кончается страх, там начинается доверие. Доверие к тому, что ты на своем месте и делаешь то, что должен.

Кронин вздохнул. Настоятель положил свою твердую, испачканную землей ладонь на его руку.

– Во многой силе много печали, но без нее не продолжить путь. Таков замысел.

– А вы чего-нибудь боитесь? – спросил Кронин.

– Чего бояться тому, чья крепость нерушима, – улыбнулся настоятель, указав глазами за его спину.

Андрей оглянулся. Над крышами сверкали знаменские кресты, словно золотые мечи, воздетые к бескрайней лазури в вечном карауле.

– Ну, да будет с вами благодать Господа, – отец Арсений развернулся и ушел по узкой садовой тропинке, исчезнув в утренних бликах.

Ужинать Кронин отправился в «Старый ключ». Протиснувшись к свободному углу, он махнул рукой и сквозь звон рюмок заказал раковый суп, судака под хреном и бутылку портвейна Леве. Прямо над Крониным висела засаленная картина с палившим из пищали стрельцом. У соседнего стола была изображена его цель – летящий с лошади крылатый гусар. Внезапно зазвучала музыка, публика оживилась и засвистела. В трактир зашла труппа, по всей видимости, с давних пор обожаемая. Первым шел небритый скрипач с лицом итальянского арлекина, за ним кряхтел здоровяк, обнимающий контрабас, бывший вдвое меньше его, потом появился сияющий пьяный гитарист, мысленно уже ужинающий где-то в другом месте, и, наконец, в центр выпорхнула шансонетка с тамбурином и гранатовым бантом в волосах.

Тут под кувыркающимся гусаром Кронин увидел того, кто ему был нужен. Маркел Кирсанов, бывший приказчик в магазине Свешникова, стрелял захмелевшим взглядом в недопитую рюмку брусничной. Когда-то крепкий, должно быть, мужчина, он расплылся в бесформенную массу с неотстирывающимся воротником горчичного цвета. Андрей взял портвейн и подошел к его столу.

– Место свободно? – спросил он.

– Садись, если охота, – хрипло ответил Кирсанов. – Только не надоедай разговорами.

Кронин сел на скрипучий стул и поставил бутылку между ними.

– А если так? Разделите?

– Ну что ж… Не откажусь. Маркел Кирсанов, кочевник.

– Андрей Кронин, ловец историй.

– И какой сегодня улов?

– Расскажу в обмен на историю кочевника, но выберу сам. Идет?

Кирсанов опрокинул стопку одним движением, поморщился и с облегчением освободил легкие.

– Идет, ловец. Про что расскажешь?

– Знаешь, кто это? – Кронин кивнул на краковского ангела смерти в прострелянной кирасе.

– Как кто? Пшек, – хмыкнул Маркел. – Много их у нас гробанулось.

– Это крылатый гусар. И у этих рубак длинная история.

Кронин начал рассказ. Четыреста лет назад так называли сербских сорвиголов. После падения Смедерево под натиском осман местная знать отбыла в разных направлениях – кто в Венецию, кто на север. Те, кто осели в Мадьярском королевстве, получили гусарское прозвище. Кронин говорил про толпы рыцарей, продававших свой меч и рейдирующих по пустошам разоренной Франции после Столетней войны. Он рассказывал, как кредитор парижского престола Жак Кер предложил Карлу VII возглавить наемников и выковать из них элиту французской кавалерии. Как недовольные феодалы, объединившись в «Лигу общественного блага», начали войну против наследника короля. Как кутили бургундские ордонансные роты и, будучи собранными из кондотьеров со всей Европы, неизменно дрались с грохотом аркебуз и десятками трупов. Как подначивали англичан ломбардские бузотеры, а солдаты из Страсбурга рубились с саксонцами из-за партий в кости и проституток. Не отставая от Маркела в уничтожении портвейна, Кронин рассказывал про то, как через век в Речи Посполитой появились гусарские хоругви, собрать которые было по карману только до неприличия богатым шляхтичам. Про то, как «крылатые» вооружались шестью пистолетами, про залповую «утиную ногу» и про вставших на службу трону Романовых рейтаров.

Наконец, Кронин умолк. Последний образ, словно дым из жерла кулеврины, растаял в застоявшемся воздухе трактира. Грузное тело Маркела замерло. Он сидел, уставившись на марку на бутылке, будто все еще пытаясь уследить за призраками крылатых гусар.

– Ну ты даешь, ловец, – выдохнул он, поднимая на Кронина поволокшиеся блеском глаза. – Так их, пшеков… Шесть пистолетов, говоришь? А я-то думал, просто кафтан красивый.

– Чтобы победить врага, надо его знать. В том числе, чем и за что он воюет.

– Ну, отработал ты свое сполна. Спрашивай, про что там кочевнику рассказать надо.

– Я никому не задолжал, чтобы отрабатывать. А расскажешь ты мне про свои прежние кочевья. Говорят, ты у Демида приказчиком был. Каким ты его знал?

– Свешников… – проговорил Кирсанов, опуская голос до едва слышного под визг скрипки и гомон пирующих. – Ты верно слышал, ловец. Человек он темной судьбы и тяжкого нрава. Строг до одури. Взгляд на тебя кинет – словно оглоблей перешибло. Много кто его не любит, да все побаиваются. Но хватка в делах у него железная, оттого и богатеет, как на дрожжах, и мужики к нему идут.

– Так и железная? Может, страсть какая есть?

– Непрост ты, ловец, – сказал Маркел, разминая пальцами стол. – Ну, если по-честному… Жаден он до знаний, что ли. Грамотеев, не в обиду будет сказано, уважал, не чета прочим. У него в кабинете полки до потолка книгами заставлены. И не для показухи. Сам читает, вдумчиво так. Мог какого-нибудь писчишку, которого все хаяли, за интересную идею обласкать, монетой поддержать. Правда, – кочевник горько усмехнулся. – Обласкает так, что потом этот писака на него же всю жизнь будет работать. Но факт есть факт. Ум видит и ценит. Только он им, как кистенем, орудует. И костит без разбора – и чужих, и своих.

– Почему же ты у него больше не в приказчиках, раз место было хорошее? Сам ушел или тебя ушли?

– Какая разница? Кончилось мое кочевье у господина Свешникова. Не угодил.

Кронин взял за основание его рюмку и выплеснул содержимое на пол.

– Такая история ловцу не нужна, – проговорил Андрей. – Ты отказался от своего выбора истории, я от своего не намерен.

Вскипевший было Кирсанов тяжело вздохнул.

– Был один лесной подряд. С казной, – помолчав, продолжил он, будто заставляя себя выговаривать слова. – Нужно было кое-какие дела уладить, да не по сущей правде, а по правде выгоды. Я, дурак, свою совесть проявил. Стал сомневаться, мол, а как же, Демид Симеонович, риск большой, проведают. Он на меня так посмотрел и говорит: «Колчан, я тебя за твою голову держал, а ты, выходит, просто щепка. Щепки – в топку». В тот же день меня рассчитали и намекнули, чтобы я не совался в выгребную яму, а то и вовсе можно захлебнуться.

Маркел повертел пустую рюмку.

– Второй месяц пристроиться не могу. Все знают: кто против Свешникова пошел, тот нигде не задерживается надолго. Вот и кочую по кабакам. Теперь доволен, ловец?

Он с убитым видом откинулся назад.

– И совет тебе – не лезь. Не твоих сил эта игра.

Кронин придвинул к нему почти пустую бутылку.

– Оставь себе. Спасибо за историю, кочевник. Мы квиты.

Андрей вышел из «Старого ключа» на улицу, и его, словно внезапное омовение, охватила августовская ночь. Она ложилась на город, отсекая шумный, пьяный уют трактира. Хрустальный воздух струился, донося с прибрежных садов терпкий запах яблок и дымку зажженных костров. Лето еще не сдавалось, но в каждом дуновении ветра уже чувствовалось, как его власть трещала по швам. На западе в просвете зубчатого силуэта колокольни тлел уголек, который спустя миг потушило сонное облако. Желтые шары фонарей бросали дрожащий свет на жидкое стекло луж, в которых тонули отражения ног. Где-то в высоте пронесся филин, и его зов, глубокий и протяжный, только усилил ощущение звездного пространства, вне времени раскинувшегося над спящими крышами.

Кронин на минуту задержался, вбирая в себя этот покой и густеющую меж холмов прохладу. Он знал, они были обманчивы. Но сейчас ему казалось, что он чувствовал душу этого города. Города-хамелеона, мимикрирующего своим двоемыслием, пережидающего все проходящие мимо потрясения. Его жители были одновременно хлебосольны и злопамятны, набожны и суеверны, гостеприимны и глухи к чужой беде. Они могли накормить странника и в тот же день пройти мимо забитого человека. Разлитая кровь обращалась в землю и прорастала корнями. Все забывалось, как истлевшие сны, и нельзя было сказать, что прежде было правдой. Разве что шепчущиеся с луной травы помнили все, но им до этого уже не было никакого дела. Надвигался ветер перемен, и Благоярск ощетинивался все больше, потому что тот никогда не спрашивал разрешения.

Андрей повернул в сторону «Пассажа», и его шаги по брусчатке громко зазвучали в тишине, будто отстукивая такт чьей-то невидимой работе. За эту неделю Кронин убедился в одном: Демид Свешников был очень опасным человеком с непробиваемой охраной. Однако он был не просто редкостной сволочью. Он являлся поистине точилом гнева, который невидимо ронял последние капли в чашу терпения города. Нуждался ли он в покровителях? Вряд ли. Могли ли у него быть причины для убийств? Вполне. Но только любым другим способом кроме того, что избрал душегуб. При этом Свешников не мог не знать о происходящем. Это значило, что он уже предпринял собственные меры, и Кронин не мог избавиться от чувства, что они скоро встретятся.

Утром седьмого дня в дверь его номера постучал коридорный Петр. В его руках был плотный пакет из грубой коричневой бумаги, перевязанный бечевкой, с ярким штемпелем «Санкт-Петербург».

– Вам, господин Кронин. Только что с почты.

Сердце Андрея учащенно забилось. Он поблагодарил слугу и нетерпеливо вытряхнул содержимое на стол. Перед ним легла пачка фотографий разного формата и качества. Пестрые виды ярмарочных рядов, выставочные павильоны, чинное собрание купеческой управы у шатра «Чайной компании». Кронин быстро, почти машинально просматривал каждую, ища подписи или подходящих под описание людей, – ничего. Очередной бесполезный материал. Он уже почти отложил пачку, когда взгляд упал на последнюю обрезанную фотографию, которая лежала лицевой стороной вниз. Затаив дыхание, Кронин перевернул ее и замер.

Четверо мужчин стояло под навесом полукругом, опираясь на резную балюстраду. Представительные сюртуки, уверенные позы, лица, испещренные морщинами деловой хватки и самодовольства. Фотография была подписана: «Июль 1889 г. Слева направо: Д.С. Свешников, А.К. Златоустин, М.Ф. Колдунов…» С краю с сигарой в зубах стоял Демид Свешников. Правее от него в монокле позировал с высокомерно поднятым подбородком Аристарх Златоустин. Третий, плотный, с окладистой седой бородой и свинцовым властным взглядом – Мирон Колдунов. И четвертый… На портрете был виден лишь край плеча и часть уверенно поставленной ноги в лакированном ботинке. Это был высокий мужчина в рассвете сил. Его поза, угадывавшаяся даже по фрагменту, была лишена напыщенности первых троих, но дышала спокойной, железной уверенностью.

Андрей всматривался в линию разреза фотографии. Яркое солнце того июльского дня, навеки застывшее на картоне, злой насмешкой разнилось с мраком, окутавшим их судьбы. Здесь они все были живы, сильны, уверены в своем неотъемлемом праве владеть этим миром. Теперь двое из них – Златоустин и Колдунов – были зверски убиты. И этот четвертый, чье изображение так удобно пропало… По крайней мере, теперь Кронин знал всех троих в лицо. И это не были случайные знакомые. Это был союз. И этот союз кто-то методично уничтожал.

2

За окнами ресторации «Пассажа» сгущались сумерки. В пустом зале горело лишь несколько ламп под темно-оливковыми абажурами, вычерчивая канареечные овалы на скатертях. Осушив бокал мозельского, Кронин ковырял вилкой холодную телятину под луковым соусом, задумчиво выводя что-то на салфетке. Неожиданно за его спиной бесшумно возник ночной портье.

– Господин Кронин, – он протянул сложенную вчетверо записку в крошках табака. – Какой-то мужик сегодня оставил. Просил передать вам, когда будет восемь часов.

Андрей кивнул и, вытерев рот, развернул бумагу. Знакомым корявым почерком было выведено: «Глиняный тупик. У дуплистой липы. Дело горит». Кронин переменился в лице, откинул салфетку и, расплатившись, вышел из ресторации, едва не срываясь на бег. Он круто свернул в проезд между дворами и скользнул вдоль живой изгороди, усыпанной алыми каплями кизильника, в Вороньи Дачи. Глиняный тупик оказался глухим переулком, упиравшимся в каменный забор. Из тени у полузасохшей липы с черным провалом дупла вынырнул коренастый силуэт. В воздухе еще стоял запах недавно погашенной трубки.

– Барин, – махнул рукой Калина, указывая следовать за ним.

Они двинулись, кружа в паутине запутанных улочек, где город постепенно сходил на нет, сменяясь огородами и пустырями.

– Андрей Иваныч, – почти шепотом сказал следопыт через плечо. – Я тут выяснил, кого на просеке-то нашли. Эраст Деев, в земскую управу входил. Тоже, значит, не последняя шишка.

Перейдя запруженный ручей по скользким бревнам, они вышли к огромной избе у самого края оврага. Она стояла криво, будто вросла в землю одним углом. Окна были наглухо заколочены неотесанными досками, лишь в одном из них просвечивала узкая, как бойница, щель. При их приближении за частоколом взрывчато залаяла собака, но тут же, словно по чьей-то команде, оборвалась, как будто ей перехватили горло. Кронин знал этот засадный прием. Некоторых сторожевых псов специально приучали затихать, когда к дому подходил незнакомец.

Калина трижды постучал в дверь, потом дважды. Изнутри послышался скрежет, и засов с громыханием отодвинулся. Их впустили в холодные сени, оттуда – в низкую, прокопченную до черноты светлицу. Под потолком клубился едкий махорочный дым. В комнате горело несколько сальных свечей и воткнутых в поленья лучин, освещавших скупым кругом расположившиеся восемь фигур. Во главе стола сидели хозяева ночного Благоярска. Первый – Крест, сухопарый, с руками, усеянными шрамами, – задумчиво перебирал четки. Рядом с ним расположился седой, как лунь, жилистый старик с лисьей морщинкой – Дедуха. Шестеро истуканов из охраны стояли по углам, спрятав руки в карманы стеганных ватников. В их потухших взглядах читалась готовность к немедленному насилию.

– Чисто и ровно, люди добрые, – бросил Калина, останавливаясь у порога.

Крест ухмыльнулся одной стороной лица.

– Привел гостя, Калина? – проскрипел Дедуха, не отрываясь от ножа, которым чистил грязь из-под ногтей.

– Какой был уговор, – коротко ответил тот.

Из правого угла вышел верзила.

– Не обессудьте, времена вынуждают, – Дедуха кивнул быку.

Тот прощупал плащ Кронина, затем зипун следопыта, после чего одобрительно хмыкнул и застыл позади них, закрывая выход в сени.

– Перегибаешь, Дедуха, – сказал Калина. – Мы не на поклон пришли, а поговорить, как человек с человеком. Убери своего холуя.

Закончив с мизинцем, вор мотнул головой, и верзила вернулся на свое место. Его глаза сохранили девственную чистоту, не озаренную искрой разума. В этом Кронин не сомневался.

– Что сказать за гостя можешь? – донесся голос Креста, как из заваленной усыпальницы.

– Что хотел сказать, уже было сказано. Человек уважаемый, слышит и слушает получше многих. В Благоярске представляет невских людей. Верно, Андрей Иваныч?

Кронин молча кивнул, окидывая взглядом мрачное собрание. В комнате витал дух скорых неприятностей.

– Ну спрашивай, Андрей Иваныч, – сказал Дедуха, обнажив пни зубов.

«Вот уж спасибо, Василий», – подумал Кронин, кляня себя за то, что не поднялся в «Пассаже» за смит-вессоном.

– Те, кого я представляю, имеют свой интерес найти душегуба, – начал он. – От городовых толку мало, да и дел с ними не имею. Потому хочу узнать, что про того слышно. Мог кто из здешних быть замешан? Или из залетных?

– Лес большой, может, леший, – съязвил вертлявый парень с выщербленным ухом.

– Умолкни, – процедил Крест.

Парень тут же получил под дых.

– Не мои это, – продолжил он. – Не по понятиям кровь пролили. Малахольный из «Чаровницы» пропал. Я так понимаю, до него тоже дотянулись. Но от чего такой бардак чинить, мне неведомо. Что скажете? – Крест повернулся к Дедухе.

– Колдунов хоть и раскольник был, но извоз держал в порядке. Не наши, – вынес вердикт старик. – Со многих спрашивали, никто дельцов не трогал. И уж тем более Свирида потешного – одна показуха. Залетных в городе тоже нет. Ты лучше скажи, как там Пресс поживает?

Кронин не повел бровью.

– А что ему будет? Крепчает, все по старому кругу ходит.

– Надо же, крепчает… – задумался Дедуха. – А ведь я его, голубчика, своими руками в гроб укладывал. Ровно пять лет, как земля ему пухом. Ты кого привел, Калина?

На долю мгновения все замерли, потом комната взорвалась.

– Легавый! – рявкнул Крест.

– Василий, к бою! – успел крикнуть Кронин, нащупав у печи шершавую рукоять кочерги.

Коротко блеснули ножи и кастеты. Кто-то смахнул со стола свечи, лучины погасли, и изба погрузилась в кромешную тьму. Послышался грохот – это Калина опрокинул стол, сделав своеобразную баррикаду. Кронин почувствовал свист у виска и пригнулся в тот момент, когда на уровне его глаз рассекло воздух лезвие. Послышался резкий удар по глине – горшок разлетелся вдребезги. Андрей схватил в темноте руку и ударил наотмашь снизу вверх. Раздался булькающий стон – нападавший прокусил язык. Кронин с оттяжкой ударил кочергой, и первый полетел назад, брызгая кровью на доски половиц. В ту же секунду раздался реберный хруст. Протаранив лавкой толпу, Калина молча впечатал второго головореза в стену и отскочил назад. Кронин парировал слепой выпад, и кочерга с оглушительным лязгом встретилась с ножом, выскользнувшим из разбитых пальцев. Кто-то заорал. Андрей выставил плечо и что есть силы толкнул тело на угол стола. Увернувшись от кастета, он с размаху опустил металл в то место, где должна была находиться голова. С глухим стуком третий свалился на пол.

– Барин! – заревел следопыт.

В этот момент кто-то ударил Кронина в ухо так, что из глаз хлынули слезы. Андрей рухнул на спину и откатился в бок, когда туда, где он только что держал оборону, прилетел кованый сапог. Послышался истошный вопль. Калина повалил верзилу и вбивал его в пол остатками посуды. Кронин почувствовал, как на него льется что-то горячее и липкое. Уняв боль, он встал сквозь шум по срубу избы и выполнил патинандо с опережающим выпадом. Тот прошелся мимо, и Кронина дернуло вперед так, что он чуть не вылетел из-за стола. В хрипящем рядом бандите Андрей узнал того парня и, изогнувшись, нанес косой удар ему под колено. Опрокидывая баррикаду, парень чем-то зашвырнул Кронину в ключицу. Плечо обожгло, и кочерга вылетела из рук, со звоном разбив разлетевшееся, как шрапнель, стекло.

– Выход, – прохрипел Калина, толкая Кронина в спину. – Вы первый, барин!

Андрей, ослепленный темнотой, рванулся на звук голоса Василия, споткнулся о тело, сбил кого-то с ног. За спиной гремели ругань, треск дерева и чей-то стон. Калина мощным ударом плеча выбил подгнившую доску в заднем окне избы, и холодный ночной воздух хлынул внутрь.

– Вперед, – Калина буквально вышвырнул Андрея в пролом окна.

Они вывалились в густой кустарник за избой. Сзади раздавались яростные крики и топот ног. Кронин слышал, как из сеней выбегает шестой головорез. Обернувшись, он увидел брешь в молодом ольшанике и схватил бородача за руку:

– За мной!

Они скатились по осыпающемуся склону в глубокий яр, поросший лозняком и малиной. На мшистом дне было мягко и пахло грибной сыростью. Андрей с Калиной застыли, прислушиваясь. Сверху донеслась отдаленная брань, но никто за ними не лез. Следопыт перевернулся на спину, и Кронин увидел, что все его лицо было залито кровью.

– Ты как, Василий? – просипел он, проверяя, не сломана ли ключица.

– Бывали деньки и получше, – отозвался Калина и зашелся кашлем. – Черт бы побрал вашего Пресса, – выругался он, вытирая кровь с разбитой брови.

– Это ты мне говоришь? О таком предупреждать надо, дурья твоя башка.

– Не доглядел я, барин, что они такими злобными окажутся. Простите, коль сможете. Чуть дух из меня не выбили, черти… Слава Архангелу, трубку не выронил.

Кронин аккуратно засмеялся.

– Ваше благородие, что там у меня с ногой?

Андрей приподнялся на локте. Левое бедро Калины пересекал длинный порез, вся штанина ниже была мокрой и черной.

– Полоснули тебя все-таки, – сказал он. – Но артерия не задета, нога выживет.

– Это хорошо, мясо зарастет, – рассматривая трубку, ответил следопыт. – Вот костям срастаться тяжко.

Они замолчали, давая возможность легким расслабиться.

– Узнаешь, где мы? – наконец, спросил Кронин.

– Как не узнать-то… В Проклятом овраге мы, барин. Никто сюда не сунется.

– Это почему?

– Ходит слух, что нежить водится, – пожал плечами Калина. – Говорят, во время Северной войны тут целый обоз сгинул.

– Что ж, выбор у нас невелик. Будем пробираться в город. Идти сможешь?

– С посохом хоть до Стамбула, – сказал следопыт, тяжело поднимаясь.

Лунный свет бил сквозь желтеющие кроны, ложась на землю причудливыми узорами. Тут взгляд Кронина, привыкший к темноте, уловил движение в глубине оврага, чуть дальше по течению пересохшего ручья. Что-то мелькнуло среди кустов и скрылось за его поворотом, где овраг выравнивался и переходил в редколесье.

– Там кто-то был, – проговорил одними губами Кронин.

В руках Калины сверкнул клинок.

– Нашли кого обыскивать, – ухмыльнулся он в ответ на немой вопрос Андрея. – Двоих точно к богу отправил.

Они двинулись туда, куда скрылась тень, беззвучно ступая по настилу из мхов. Пройдя несколько десятков шагов, Кронин вдруг остановился как вкопанный. Перед ними на небольшой поляне, почти театрально освещенной мельхиоровым лучом, стоял раскидистый дуб. Андрей почувствовал, как ледяная волна прокатилась по спине. Доковыляв до него, Калина глухо выдохнул.

На одной из мощных нижних ветвей, неестественно вывернувшись, висела человеческая фигура. Ноги были грубо привязаны к суку, руки в роскошном сюртуке свободно болтались над бурым пятном у корней. Внизу на коротком коле тускло белело что-то круглое, обмякшее, но все еще узнаваемое как голова. На обескровленном лице в немом ужасе были открыты глаза, перекошенный рот распахнут и поднят к серпу луны. Черты начали расплываться, но Кронин узнал его сразу. Это было лицо человека, чье имя звучало в банках и «Букингеме», «Фениксе» и «Старом ключе». Лицо, которое он много раз представлял себе в ожидании ответа из Географического общества.

– Свешников, – произнес Кронин, и его словно точно застыло в предрассветном небе. – Демид Симеонович Свешников.

Калина, прихрамывая, подошел ближе, наклонился над отрубленной головой, потом посмотрел вверх на тело.

– Тот же почерк. Наш душегуб, не подражатель, – сказал следопыт.

Андрей молчал, глядя на приведенный в действие приговор. Перед ним висел самый могущественный и ненавистный человек Благоярска.

– Пойдем, Василий. Его свита найдет и без нас. У тебя деньги остались?

– Не переживайте, Андрей Иваныч. На ваш мешок я буду месяц держать осаду.

– Тогда разойдемся у городской черты. Отлежись с ногой.

Занимался серо-голубой рассвет, когда Кронин, пропахший потом и чужой кровью, вышел на Соборную площадь. У парадного входа на брусчатке темнело беспомощное, скорченное тело, небрежно накрытое гостиничной скатертью. Рядом, переминаясь с ноги на ногу и теребя цепочку карманных часов, стоял взволнованный метрдотель. Увидев Андрея, он сделал шаг навстречу, и его лицо исказилось смесью облегчения и тревоги.

– Господин Кронин, слава богу! Я уже послал Петра за полицией. Не могу же я… это тут оставлять.

– Что случилось? Чье это тело? – устало спросил он, чувствуя, как под сердцем что-то оборвалось.

Он уже знал ответ. Знал до того, как взгляд скользнул по торчащему из-под скатерти клочку грязной одежды.

– Какой-то бродяга, – метрдотель сморщился, понизив голос. – Поздно вечером тут ошивался. Был не в себе совершенно. Требовал встречи с барином в шляпе, что остановился у нас. Говорил, надо ему что-то срочно передать. Кричал, что какие-то сапоги за ним идут. Тяжелые, мол, сапоги. И все повторял нелепицу про какую-то багровую купель, в которую опустится город. Допился, очевидно, до чертиков. Естественно, никто его не пустил. А потом нашли вот так.

Кронин со стоном присел около тела. Это был Гришка. Он прятался всю неделю, но потом не вытерпел или увидел нечто, что заставило его забыть о страхе и попытаться прорваться к нему. И его нашли. Убили прямо у порога, как бездомную собаку. Внутри Андрея что-то сорвалось с цепи. Ярость, острая и слепая, ударила по вискам, на языке появился вкус меди. Метрдотель, не понимая, отшатнулся от внезапной перемены в его лице.

– Господин Кронин, что вас так разозлило?

– Это был мой друг, – прорычал он.

Его голос прозвучал настолько чужим и полным ненависти, что метрдотель попятился еще дальше.

– Однако, – растерянно пробормотал тот, и в этом слове было все смущение обывателя перед неудобным горем.

В этот момент на площадь вбежал молодой городовой. Следом, запыхавшись, подтянулся коридорный Петр.

– Вон мертвец где, – указал он на тело.

Городовой, стараясь придать себе важности, неуверенно подошел, приподнял край скатерти, брезгливо скривился и тут же опустил ее.

– Бездыханный. Никаких видимых… того… – он мотнул головой. – Вероятно, у бродяги сердце не выдержало. От пагубной страсти своей и кончину принял.

Петр молча кивнул, готовясь взять тело подмышки.

– Неужели вы, безмозглые идиоты, не видите, что его задушили, черт вас подери? – крик Кронина прозвучал, как удар хлыста, заставив всех вздрогнуть.

Он резко опустился на колени рядом с телом, отшвырнув покров. Его пальцы провели по шее Гришки, нащупав под слоем грязи и щетины синюшные борозды, сходившиеся сзади. Затем Андрей прощупал поддевку и достал из смердящих складок сверток. В испачканном лоскуте был завернут кусок застывшей глины. Кронин тут же разломил его. Внутри был почти идеально сохраненный отпечаток глубокого следа подковы.

– Покойся с миром, Гриша, – прошептал Кронин. – Ты сделал даже больше, чем мог.

Ярость схлынула, оставив после себя гулкую пустоту. Андрей поднялся, не глядя на остолбеневшего городового и перепуганного метрдотеля.

– Принесите в мой номер крепкого. Самого крепкого, что есть, – обессиленно сказал он.

На сегодня смертей было слишком много. Не дожидаясь ответа, Кронин направился тяжелой поступью ко входу, потом, подумав, развернулся и бросил:

– Он действительно умер сам. Не выдержало сердце. Только похороните его по-человечески.

Глава 6. Багровая купель

1

Весть о смерти Свешникова обрушилась на Благоярск, выбив из-под него опору. Фигура лесного короля, подвешенная за ноги в устье Проклятого оврага, была видна с почтового тракта. Хозяйственная империя Свешникова в одночасье рухнула, словно колосс на глиняных ногах. Почуяв грядущую войну за наследство, его управляющие разбежались, как щуки, прихватив столько, сколько могли унести. Те, кто вел с Демидом темные дела, всерьез задумавшись о собственной безопасности, в миг разобрали по кабакам бывших стрелков, ратников и вышибал под личную охрану. Предприятия Свешникова – лесопильня, маслобойная мануфактура и мельницы – замерли в неестественном покое, прерываемом лишь собачьим скулежом и скрипом флюгеров. Сотни рабочих, докеров, крючников и нанятых в подряд артельщиков – людей, кормившихся с его руки и живших от аванса до расчета, – остались ни с чем. Плату за последние отработки получить было не у кого. Лавки, где брали в долг, захлопнули ставни, едва завидя знакомые заскорузлые спины. Звериный голод вошел в дома, заполз под лавки, зашептал в темноте ночей.

Сначала это был ропот отдельных сходок у ворот застывшего гиганта из красного кирпича, высившимся на отшибе мрачным бастионом. Стояли тихо, угрюмо, вглядываясь в запертые створки, за которыми располагалась опустевшая контора. Потом ропот перерос в отчаянный гул. Толпа из мужчин с огрубелыми лицами, женщинами с испуганными глазами, прижимавшими к тощим грудям бледных детей, собиралась у ворот. Было слышно, как с той стороны что-то судорожно прибивают. Кто-то принес иконы.

– Хлеба! Денег! Нам детей кормить! – неслось над морем голов.

Ворота молчали. И тогда в них полетели первые камни. Звякнуло и посыпалось стекло фасада. Камни сменились бревнами, гул перешел в рев. В ворота начали стучать, потом раскачивать их всем скопом с тем первобытным упорством, что рождается лишь тогда, когда пропадает все человеческое. С треском и лязгом железные опоры поддались. Ворота упали вовнутрь, и толпа, как один сумрачный организм, хлынула во двор, но грабить было нечего. Ни сырье, ни станки съесть было нельзя. Отчаяние переросло в слепой гнев. Загорелись первые склады, оловянный дым от горящей пакли низко пополз над слободой, застилая солнце. В пыли у ограды валялось несколько тел. Из разгромленной конторы выволокли дубовые столы, кресла, счетные книги, и все это полетело в огонь. Появился отряд кавалеристов, сомкнувший строй у вынесенных ворот. Заблестели стальные шишаки, занеслись нагайки, прогремели предупредительные выстрелы. Свист кожаных плетей смешался с надрывными криками, руганью и тяжелыми ударами.

На следующий день бунтующие потянулись к центру города. По булыжнику катились камни, хрустели разбитые витрины и уличные фонари. Запах копоти сливался с удушливым чадом факелов, клубящихся черными космами на подходах к площади. Где-то ржали загнанные лошади и, теряясь в общем гуле, беспрестанно плакал ребенок. Благоярск заволокло пороховым смогом. В Садах за площадью то и дело оттаскивали за патрульные укрепления окровавленные тела. В перерывах между перестрелками, словно из другого измерения, доносилось: «Убийцы! Долой!» Вместо боевых барабанов толпа била в пустые котелки и кастрюли. У края мостовой несколько женщин развели небольшой костер и поставили на треногу закопченный чугунок. Одна женщина с потрескавшимися губами высыпала в него толченые куски липовой коры, другие подносили ведра из ближайшего колодца. Она мешала ложкой густую коричневую массу, издававшую странный травянистый аромат. За ее юбкой прятались маленькие девочки, робко смотревшие на липовую кашу совсем не детскими глазами. Этот горький нечеловеческий ужин в котле звучал громче разряжающихся стволов. Свешников был алчным мерзавцем, но он давал работу всем этим людям. Его смерть не принесла справедливости, но принесла смуту. Душегуб вел игру в бога, прощая себе невинные жертвы.

Андрей Кронин из окна номера наблюдал, как со стороны Поперечного переулка в сторону Садов бежали люди с ружьями. Красные клены заволокло дымом, в котором вспыхивали и тут же гасли искры от выстрелов. Где-то дальше в районе Гостиного ряда мелькали дьявольские маки факелов.

Он спустился вниз. Вестибюль гостиницы был погружен в тревожный полумрак. Метрдотель, вытирая пот со лба, суетливо руководил двумя дюжими мужиками, которые с грохотом прилаживали деревянные щиты к парадной двери. На стойке за их спинами лежало несколько пистолетов.

Метрдотель, заметив Андрея, сделал шаг навстречу, размахивая руками.

– Ужас, что творится в городе, господин Кронин, просто ужас! – запричитал он. – Советую вам не выходить из «Пассажа». Мы здесь, слава богу, укрепимся. Братья Дрюк останутся на ночь.

– Где остальные постояльцы?

– Вы единственный, сударь. Господин коммерции советник уехал с утренней почтой, а госпожа Вишенцева вместе с гувернанткой выселились еще вчера. Сказали, что не намерены разделять участь Помпей.

– А госпожа Русакова?

– Отбыла, – произнес метрдотель вполголоса, прикрыв ладонью рот. – Поздно вечером. Сегодня нашли ее комнату пустой.

На лестнице раздался топот. Появился коридорный Петр, в руках которого покоился увесистый молот. В вестибюле запахло свежей щепой.

– Все закрыли, – ухнул он.

– Кухарок отправил?

Петр снова утвердительно ухнул. Вслед за ним вышел ночной портье, сжимавший охотничий балистер.

– Ну что, господа, впятером, должно быть, выстоим, – метрдотель хлопнул его по плечу.

Закончив со щитом, первый из Дрюков осклабился и уселся точить широкий нож.

– Вшестером, – сказал Кронин.

На него уставились шесть удивленных глаз. Еще две пары принадлежали братьям Дрюк. Эти двое разделывали за час говяжью тушу и носили по очереди на спине старуху через весь город к порогу богадельни с одинаковой невозмутимость.

– Вы остаетесь? Но ваши планы…

– Мои планы останутся при мне, – ответил Андрей. – Я приехал сюда работать и уеду только в одном случае – когда моя работа будет закончена. И полагаю, выстоять у нас есть все шансы. Надеюсь, в период обороны плата за проживание браться не будет?

– Сочтемся, господин Кронин, – нервно кивнул метрдотель.

Андрей окинул взглядом разношерстный гарнизон «Пассажа».

– И шестерым нужно действовать с умом, а не сидеть в ожидании штурма, – продолжил он.

Его голос прозвучал властно и четко, заглушая отдаленный гул.

– Вам нужно подняться в угловую комнату, – обратился Андрей к метрдотелю. – Кричите, если увидите, что толпа поворачивает в нашу сторону. Петр, ваш молот хорош в ближнем бою, но вам нужна позиция с дистанцией. Встаньте у черного хода со стороны кухни. Если будут ломиться, бейте по рукам.

Кронин повернулся к портье.

– Ваш арбалет – наша дальнобойная сила, но он бесполезен в тесноте. Вы не сможете выставить угол возвышения и одновременно прицелиться, поэтому вам понадобится только прямая наводка. Укройтесь на лестнице в нише напротив входа. Оттуда простреливается вся площадка перед дверью.

Братья Дрюк перестали точить ножи и смотрели на него с туповатым, но внимательным интересом.

– Братья, – Кронин кивнул им. – Вы будете нашим антитараном. Оставайтесь здесь, в вестибюле. Когда дверь не выдержит, ваша задача – встретить гостей со всей возможной убедительностью и сделать так, чтобы остальные передумали. Встаньте таким образом, чтобы прикрывать друг друга. Не лезьте в толпу, бейте того, кто первый переступит порог. И найдите сковороды, шум от них создаст иллюзию, что нас больше.

В течение следующих тридцати минут «Пассаж» превратился из муравейника в подобие сосредоточенного редута. Под руководством Кронина они укрепили все входы, заняли импровизированные рубежи и распределили скудный арсенал – к пистолетам добавилось два пожарных багра. Братья Дрюк с невозмутимыми лицами выполняли приказы. Их грубая сила оказалась как нельзя кстати для передвижения тяжелой мебели.

Наконец, когда наступила тишина и все разбились по парам, Кронин подошел к метрдотелю.

– Вам их действительно не жалко? – спросил он.

– Мне жалко десять лет, отданных гостинице, и семьи моих подчиненных, – ответил метрдотель. – На меня возложены определенные обязанности, господин Кронин. В конечном счете, в сегодняшних погромах нет нашей вины.

– Да, это действительно сложно будет объяснить, – тихо сказал Андрей. – И вы готовы выстрелить в прорвавшихся?

– Не знаю, – сказал метрдотель. – Будете меня осуждать?

– С каждым прожитым годом мы все меньше осуждаем дела и все больше – инакомыслие. По крайней мере, вы ответили честно.

– В наше время честность еще что-то стоит?

– Теперь она стоит столько же, сколько спокойный сон, – усмехнулся Кронин.

– Сейчас там война, сударь. На чьей вы стороне, в конце концов?

– Во время войны есть только две стороны, – произнес Андрей. – Те, кто с тобой, и те, кто по ту сторону фронта. И отрекшись от одной стороны, человек становится чужим для обеих.

– А как же нейтралитет?

– Его придерживаются те мерзавцы, кто заранее выбрал победителя. Играя в кости, бог бросает их там, где видит только он. Нам часто не приходится выбирать, кто будет с нами, но, когда наступает время, мы должны выбрать остаться с ними. И тогда кости падают нужной стороной.

Они замолчали.

– К ночи здесь будет казачья сотня, и все будет кончено, – сказал Кронин, отодвигая пальцами штору. – Они это тоже знают.

– Тогда какой во всем этом смысл?

– Никакого. Они дерутся от безысходности, от того, что надо делать хоть что-то. Именно поэтому это не война. Это лебединая песнь гнева несчастных и оскорбленных людей.

– Только в чем виновата госпожа Смолова, которую вытащили за волосы на улицу?

– Боюсь, лишь в том, что не успела выбрать сторону. Такова бессмысленность бунта. Быстрее всего толпа судит непричастных.

– Война и убийства отличаются лишь количеством смертей, – угрюмо сказал метрдотель.

В Садах грянул оружейный залп. Желваки на лице Кронина дрогнули. Свое оружие доставать было нельзя, поэтому он подошел к стойке и взял один из револьверов Лорона.

– Можно возвести крепость, но невозможно запереть город от самого себя, – проговорил он, поочередно проверяя заряды в барабане.

– Вы же не собираетесь выходить? – остолбенел метрдотель.

– Именно это и собираюсь.

– Да вы с ума сошли! Это чертово безумие! Мы готовы держать оборону.

– Чтобы лечить болезнь, нужно видеть ее симптомы, а не читать о них в журнале, – сказал Андрей.

– Вряд ли вы там кого-то спасете, господин Кронин.

– Я не спасатель и не опричник. Я пишу книги. Открывайте, – он повернулся к братьям Дрюк.

Те, не колеблясь, молча взялись за дубовую панель. Метрдотель замер с открытым ртом, понимая дальнейшую бессмысленность уговоров. Дверь отворилась, впустив внутрь запах гари. Кронин шагнул в проем, и щит с грохотом встал на место.

Чтобы не попасть в эпицентр столкновений в Садах, Андрей обогнул его по длинной кривой, нырнув в лабиринт задних дворов. Он перелез через несколько заборов, пробежал, как по канату, по низкой кирпичной стене, соединявшей два переулка, и спрыгнул на мостовую уже в следующем квартале, откуда доносился клокочущий гвалт. Перед ним открылась панорама улицы, по которой прокатилось сеющее разруху колесо бунта: вывороченные булыжники в комьях глины, поваленные фонари, стеклянная крошка под ногами и обугленные вывески. Оглядевшись, Кронин стал аккуратно идти к площади, двигаясь вдоль стен домов.

Толпа больше не была аморфной массой, а сгустилась в несколько живых пульсирующих узлов. В одном из них на бочонке с солодом стоял оратор, рубивший ладонями воздух вокруг себя. В другом люди сбились в кольцо вокруг опрокинутого фургона. А в центре у разнесенной лавки деревщика пылало то, что он недавно выставил на продажу. Огонь пожирал диковинные шкафы и резные стулья, устремляя вверх последние искры ярости.

Именно там, в отсветах пламени, Кронин услышал мерный, дробный стук, от которого заходили мелкой дрожью стекла в уцелевших витринах. Тук, тук, тук. Из-за поворота медленно и горделиво показалось шествие. Они несли не факелы, а огромные зажженные смоляные круги, насаженные на древки. Жирный дым стелился за ними, как шлейф траурной мантии. Впереди них шли трое, неся черные иконы с двуперстием. За ними во главе с десятником двигались, отбивая этот зловещий ритм, человек двадцать, ударяя железом о камни мостовой. Тук, тук, тук.

– Расколотые, – прошептал кто-то рядом с Андреем. – Это расколотые идут. Господи, помилуй…

За спинами знаменосцев появилось тело процессии, и тут Кронина словно обожгло. В руках у прибывающих были винтовки с надетыми штыками. Ими командовал высокий мужчина в длинном армяке, и его лицо, освещенное снизу огнем, не выражало ничего. Он неслышно отдавал приказы, но люди повиновались беззвучным жестам его рук. Вдруг взгляд командира упал на Андрея. Их глаза на мгновение встретились, будто две силы, противостоящие друг другу многие века, и в них была страшная, нечеловеческая ясность.

Внезапно с фланга, из-за развороченной груды щебня разлилась лавой казачья атака. Они заходили сбоку, рассчитывая рассеять клином этот зарождающийся строй.

– Ходу! – донесся чей-то крик.

Но расколотые не дрогнули. Раздался единый приглушенный щелчок взводимых затворов. Командир медленно поднял руку. Увидев стальные жала штыков, всадники задержали коней, но было поздно. Два кулака встретились. Кронин рванулся вперед и растворился в колыхавшемся людском море.

Внезапной волной толкающихся тел Андрея прижало к стене каретника, вышибив из груди воздух. Он вглядывался в мельтешащие лица, но видел лишь искаженные злостью маски. Его пинали, расцарапывали руки, мир сузился до затылков и открытых в бесконечном реве ртов. Неожиданно Кронин увидел знакомое лицо – Серебряков. Журналист что-то прокричал ему, размахивая рукой. Его острый подбородок мелькнул у поворота на Пушкарский переулок, потом кого-то рядом с ним толкнули, он пошатнулся, и на мгновение образовалась пробоина в штурмующем городскую твердь мятежном драккаре. Кронин бросился в нее, отталкивая плечом орущего мужика, но толпа сомкнулась, как зарастающая плоть, увлекая Серебрякова дальше, и Андрей потерял его из виду. Над головами с треском пронеслось и разбилось деревянное корыто. В нескольких метрах от Кронина показался испуганный взгляд Демьяна, того самого ямщика, что вез их с Калиной в город. Он что-то кричал, пытаясь удержать взбесившуюся от ужаса кобылу, но людской поток отшвырнул и его в сторону. Кронин не успел даже окликнуть — его самого понесло глубже в кипящую человеческую массу. Вдруг Андрей увидел новый просвет. Ударив кого-то под вздох, он пробился сквозь последний заслон.

В глубокой тени, куда не доходил рдяный отсвет пожара, сидело тело. Серебряков привалился к дощатой стене склада, его глаза были полуприкрыты, правая рука судорожно сжимала бок. Из-под пальцев сквозь темную ткань хлестала кровь. Алая струя стекала по бледной рубашке, расползаясь багровым папоротником, и впитывалась в пыльную землю у его ног.

– Кто, Павел? Кто? – Кронин рухнул на колени рядом, стараясь зафиксировать его голову.

Пальцы нащупали липкую теплоту под волосами на затылке. Серебряков застонал. Его веки дрогнули, и замутненные шоком глаза с трудом сфокусировались.

– Господин… писатель, – вырвалось сквозь бульканье в горле Серебрякова.

Он попытался вдохнуть, но вместо воздуха втянул кровь и забился в приступе кашля. На губах проступила красная пена.

– Кто, Павел? – Кронин прижал ладонь к страшной ране, пытаясь как-то сдержать теплый поток, чувствуя под пальцами трепетание жизни.

– Видел… – просипел Серебряков, пытаясь удержать стекленеющий взгляд, устремленный в прошлое. – Того, кто толкнул. Сперва думал, давка… – Он с усилием глотнул воздух. – Но потом почувствовал удар. Точный… Холод…

Каждое слово давалось ему мучительно. Павел замолчал, заставляя себя вспомнить.

– Я был у Агафьи, она навела… Старался… Вы тогда сказали, что услышите… Я узнал его, господин писатель… Того, кого вы искали… Я его уже видел… В день, когда был раут… Сапоги… Боже, что же творится… Они приказали бить по своим, чтобы нагнать страху… Чтобы обвинить полицию… Вы знаете?

Серебряков попытался поднять руку, но сил больше не осталось. Глаза Павла внезапно расширились, будто в последний миг все же уловили блуждающую мысль.

– Значит, она в опасности, – почти беззвучно выдохнул Серебряков, но договорить он не успел.

Его взгляд застыл, устремленный в копошащееся небо Благоярска. Рука безвольно упала в лужу собственной крови, тихий предсмертный хрип замер в горле. Кронин медленно опустил на землю бездыханное тело. В его ушах без остановки звучало пророчество Гришки, повторяющего в ужасе под дверью «Пассажа»: «Багровая купель, багровая купель…»

2

Обратный путь в гостиничную фортецию занял намного больше времени. Кронин петлял зигзагами и скрывался в арках проездов, пробираясь к «Пассажу» так, чтобы случайно не напороться на авангард бунтовщиков. Рокот толпы и отдаленная пальба сливались в гул разворошенного осиного гнезда, под который его собственное дыхание казалось подозрительно громким. Выйдя к Знаменскому собору, Андрей увидел распахнутую дверь гостиницы с повисшим с обратной стороны щитом. Кронин осторожно подошел к опустелому «Пассажу», держа наготове пистолет. Прижавшись к косяку, он рывком ворвался в вестибюль. Ствол описал короткую дугу, выискивая цель в полумраке. В нос ударил до тошноты знакомый запах – запах свежей крови. Андрей обошел сооруженный ими из стульев ресторации равелин и зажег лампы.

За стойкой, будто в луже расплавленного обсидиана, лежал, скорчившись, метрдотель. Дальше головой к выходу замер один из Дрюков, устремив расколотый висок к лепному потолку. Больше никого не было видно. Из неосвещенного коридора, ведущего в жилые комнаты, донесся шорох. Кронин резко развернулся, палец лег на спусковой крючок.

– Кто здесь, выйти на свет! – приказал он.

Шорох повторился. Кронин вскинул руку и выстрелил в потолок. Пистолет плюнул огненным языком, и сверху из того места, где скрылась пуля, медленно потянулся в темноту призрачный шлейф известковой метели.

– Второй раз стреляю на поражение!

– Не стреляйте, – раздался прерывистый голос.

Из темноты, опираясь на молот, появился Петр. Свободной рукой он зажимал сочащуюся из раны на голове кровь и вытирал тенаром стекающие с бровей густые капли. Кронин выдохнул.

– Держишься молодцом, сейчас перевяжу.

Он достал салфетки из-за стойки, оторвал полосу тюли и обмотал голову коридорному, затем сходил на кухню и принес кувшин воды.

– У тебя сильное сотрясение. Ты меня понимаешь?

Петр кивнул.

– Сможешь рассказать, что произошло?

– Дрюки… – коридорный глотнул, морщась от боли. – Решили обчистить гостиницу, пока все дерутся. Они на нас точили ножи, выродки.

– А где портье? – спросил Кронин, окидывая взглядом коридор.

Петр махнул рукой в темноту в противоположной стороне, где лежал Дрюк.

– Это он первого гада свалил, да не успел перезарядиться. Но я за него, как мог, поломал. Жаль, не додумался увернуться.

– Второй ушел?

– Ушел, – прохрипел Петр. – Что-то прихватил с собой, скрипучий. Я не удержал.

– Не вини себя, – сказал Кронин. – Сам выжил в эту ночь – значит, заговорен. Теперь главное – не сойти с ума, глядя на то, что от нее осталось.

– Как же так, господин Кронин? – коридорный прислонил затылок к стене, и Андрей видел, как дрожит его кадык.

– Так случается, дружище. Самые сильные крепости проламываются изнутри. Сейчас запрем дверь и пойдем спать. До утра тут ничего не изменится.

Хрустнув костями, он поднялся. Петр что-то пробормотал в ответ, но Андрей уже не слушал. Кронин медленно пошел к лестнице, обойдя тело метрдотеля. Ему вспомнились слова Калины: «Глядишь в глаза и видишь, как на дне болотца тина шевелится. Все знают, видят и молчат. Потому что свой кровный, пусть и упырь, все равно ближе чужого добряка. Вот в эту тину мы и лезем, Андрей Иваныч».

Щелкнув замком, Кронин вошел в номер. Его глаза слишком устали, поэтому он не стал зажигать свет. Андрей вернулся к окну и, привалившись к раме, устремил изнуренный взгляд на площадь. В наливавшихся густотой сумерках казаки, точно бронзовые жнецы, делали свою работу. Сначала они взяли в кольцо воюющих в Садах, затем оттеснили бунт за аркаду Гостиного ряда и, разрубив у набережной узлы очагового сопротивления, погнали рассеявшуюся толпу в пригород. Кнуты хлестали по спинам и головам с оттяжкой, по-татарски, звуки выстрелов все отдалялись и затухали. Дольше всего длилось противостояние с расколотыми, живьем из них не сдался никто. Потом говорили, что несколько самых ярых совершили гари, то есть, подожгли себя.

Не обошлось без потерь и со стороны города. На край площади вывезли несколько телег с нагроможденными человеческими фигурами, укрытыми шатрами мешковины в багровом камуфляже. На исходе ночи начались аресты. Все окна губернской тюрьмы и полицейской управы пылали яростным светом, как два кузничных горна, выжигающих скверну. За ними мелькали суетливые фигуры спешащих чиновников, конвоиров и городовых. Многочисленные чеканные шаги сотрясали коридоры, велись нескончаемые допросы, арестованных сгоняли в переполненные камеры.

Кронин думал о том, до какого отчаяния были доведены люди, решившиеся на этот бессмысленный и беспощадный шаг. Но у каждого бунта были подстрекатели, за которыми стояли истинные хозяева положения. Говорили, оратора, которого Андрей видел у лавки деревщика, схватили у какой-то девицы. Он кинул в полицию две бомбы, промахнулся и попытался застрелиться, но старый пистолет заклинило. Главной загадкой оставалось появление расколотых, которые, не дрогнув, без промедления разрядили винтовки в кавалеристский строй. Их боялись бунтующие, они вышли только тогда, когда толпа прорвалась к Садам, и у них было хорошее оружие. Много оружия. Раз за разом перед Крониным рисовалось лицо их командира, в глазах которого не было ничего кроме поморской стужи. Казалось, когда их взгляды встретились, время остановилось. Не стало ни бегущих навстречу людей, ни трещавших бочек, ни разлетающихся из-под копыт лошадей камней, как картечь, врезающихся во все вокруг. А были только седые от лишайников валуны, словно позвонки допотопных левиафанов, выброшенные на незнающий нежности берег. Были только бесплодные пространства, оправленные смертью в ледяные кружева. И было только ослепительно-белое безмолвие за границами рая и ада.

И все же это не были глаза душегуба. Для того, чтобы судить и выносить приговор, одной ненависти не хватало. Нужно было желать возмездия. Командиру же не нужно было ничего. Но, кем бы ни был этот человек, Кронин знал одно: его взгляд разбился о взгляд Андрея. Сделать это было под силу только двум сутям – абсолютному свету и абсолютной тьме. Он потянулся за спичками, высыпал их на стол и подкинул коробок к потолку. Через несколько секунд тот стукнулся о подоконник. Кронин задумчиво улыбнулся. Коробок встал на ребро.

Андрей достал из ящика слепок подковы, который Гришка пронес к нему через весь город. Все следующее утро после смерти юродивого он провел в изучении отпечатка. Кронин исследовал его со всей тщательностью, на какую был только способен его ум, но тот оставался просто следом: ни редких сколов, ни особенностей ковки, ни клейм, ни шипов. Таких подков в уезде были тысячи. Это было напоминание, которое Гришка сделал, чтобы не забыть, что он хотел рассказать Кронину. Теперь Гришка замолчал навеки. За что он принял смерть? За что принял ее Серебряков? Пальцы Андрея дрогнули, и через мгновение слепок разлетелся бурыми крошками.

– Что ж ты за город такой, – произнес он сквозь зубы.

Последние огни бунта потухли. Небо над площадью начинало светлеть, и тучи уплывали вдаль, как было заведено в начале времен. К розовым перьям возносился усталый пар от кострищ в Садах и на разгромленных улицах, и в этом стеклянном холоде осень оставила свой первый поцелуй. На душе было паскудно, как никогда раньше, будто ее залили дегтем. Андрей чувствовал: это не выведется еще очень долго. Он больше не боролся с усталостью. Веки, тяжелые, как промокшее сукно, опустились сами собой. Кронин хотел что-то сделать, но было поздно. Он уже спал. А за городскими стенами начали рыть могилы.

Глава 7. Король умер, да здравствует король!

1

– Нога, я смотрю, тебя больше не беспокоит, – заметил Кронин, намазывая на горбушку паштет из кролика с моченой брусникой.

Голень Калины покоилась на соседнем стуле с видом полного благополучия.

– Лес, барин, не только когти растит. Он и заживляет, коли захочет. А ко мне он, видно, привык, как к дрянному пню. Мы, пни, долго гнием.

В «Старом ключе» пахло прокисшим пивом и безнадегой. При виде Кронина хозяин, обрадовавшись, что к нему все-таки зашли, щедро выставил на их стол бутылку ржаной с двумя рюмками.

– А вы как, ваше благородие? В горниле побывали, не обуглились, теперь, гляди, закаленным будете. Я слышал, вы из подворья в крепость превратили, как Суворов?

– Суворов бился с меньшими потерями, – сказал Кронин. – Нас было шестеро, осталось двое. Паршивый итог.

Калина осушил свою рюмку и хлебнул почечной солянки.

– Хороша, чертовка. Лучше расскажите, Андрей Иваныч, что тогда все-таки случилось?

– Все, как водится, – свои в спину ударили. Метрдотель нанял в охранение братьев Дрюк, а они, пока горел город, обчистили гостиницу. Двоих перебили, коридорного ошарашили, но тот оказался удалым и отправил одного к праотцам.

Калина, не меняясь в лице, выпустил медленную струйку дыма.

– Ага… Значит, так. А второй куда делся?

– Второй ушел с награбленным. Когда я вернулся, было слишком поздно.

– Вот же падаль, – плюнул следопыт. – Не вздумайте винить себя, барин. Одному богу известно, что бы случилось, останься вы с ними. Эти ж собачьи дети уже месяц как в розыске за поджог и убийство. Православного в колодец сбросили. Одно слово – твари. Полиция их по всем околоткам искала, а они у вас на побегушках оказались. Вот ирония, а? – он хмыкнул.

– Второй Дрюк теперь твой, – холодно ответил Кронин.

– Можете быть покойны, Андрей Иваныч, – расплылся в улыбке Калина. – Лес большой, для этой сволочи всегда нора найдется. Что прикажете сделать?

– Делай все, что считаешь нужным. Только передай ему привет от постояльца, чтоб завопил.

– За такое надобно выпить, – хохотнул следопыт.

– Мы не будем за это пить, – сказал Андрей. – Думаешь, легче кому-то станет?

– Не знаю, станет ли кому-то легче, Андрей Иваныч, – посерьезнев, ответил Калина. – Только правильнее станет.

Кронин пристально посмотрел на него.

– А что, по-твоему, правильно?

– Правильно, барин, – это когда чужих бить, что есть духу, а за своих горой стоять.

– Все так. Все, как у нас принято, – кто чужого не порет, тот и не прав.

– Вот вы смеетесь, Андрей Иваныч, только приехали бы вы в нашу деревню. А лучше к тем, кто Петербург по колено в болоте строил. Они бы вам рассказали, что правильно. Думаете, таких раз-два и обчелся? А их рать, что костьми ложилась. Отнимите это у них и посмотрите, что останется.

– Ты это на что намекаешь? – Кронин посуровел. – Думаешь, мне что-то легко далось? Или думаешь, утираться не приходилось? Да только и делал, что утирался. И чем выше лез, тем больше утирался. И меня били, и сам бил. Думаешь, так легко наверх карабкаться, когда тебя за портки тянут? Ладно, если бы просто тянули, так семью клянут, паскуды. И ведь знаешь, что если каждому будешь морду бить, то так с этой гадиной и останешься. И будут жрать, насиловать, головы резать. Да не за что-то, а просто так. Потому что могут, потому что сильнее, потому что их когда-то били больше.

– А что, наверху не бьют?

– Не бьют, Василий. Только грязи меньше не становится.

– И как же там, наверху, собираются рай строить? – спросил Калина, зачерпнув сметаны.

– Вот кого и нужно бить, так это тех, кто его обещает на каждом углу. Кесарю кесарево, а Богу Божье. Не будет никогда на земле рая, нам держава нужна, чтобы ада не было. Чтобы на улицах не стреляли, чтобы детям на кашу хватало. Чтобы били, в конце концов, поменьше. Чтобы научили не бить.

– Давайте я приведу Дрюка, а вы ему расскажите про все это, – отозвался бородач.

– Нет, друг мой, такие не услышат, – сказал Кронин. – Сколько же нужно усобиц, чтобы, наконец, людям людей полюбить…

– Тогда, может, со зверьми по-звериному, а, ваше благородие? Сами же сказали, у нас рая не будет. Давайте хоть из ада выберемся, чтобы зверей меньше стало. А судить уж всегда будет кому.

– Вот за это можно выпить, – слабо усмехнулся Андрей.

– Вот это другой разговор, – захлопотал следопыт, откупоривая бутылку. – Нам бы, Андрей Иваныч, со своими делами разобраться. Мир может себе позволить болеть, у него есть время, а у нас его не так много. Любовь стоит того, что ждать.

– Растешь, Василий. Это хороший тост, – сказал Кронин.

Они выпили и заказали еще гренок.

– Скажи мне, эти расколотые. Кто они были?

– Зачем вам они, барин? – прищурился Калина.

– Я тебе отчитываться буду?

– Это были люди Колдунова, раскольники из Выговских скитов. Мирон хоть и купечествовал, а старую веру в округе держал тайно и крепко. Их община с верховий Благуши пришла, народ суровый, обделенный и злопамятный. Когда вслед за их благодетелем прикончили Демида, видно, тут у них и снесло крышу. Решили, что раз уж конец света настал, так надо с музыкой уходить. А как мстить за погибшую правду, если неведомо, кто в этом повинен? Вот пусть город по круговой поруке и держит ответ, юдоль греха этакая.

– Ты, пока зализывал раны, философствовать начал, что ли?

– Больно скучно лежать, Андрей Иваныч.

– Опасное это дело, пропьешь ружье.

– Правы вы, как всегда. Пропью.

– Вот поэтому слушай меня внимательно, – на лицо Кронина легла тень. – Теперь мы расходимся. Надолго, Василий. Обе нити, на которые я полагался, были разрублены этим бунтом. Мы не стали ближе к душегубу ни на шаг, а тем временем он сделал все, что хотел. Я долго думал над тем, что произошло. Мы единственные, кто встал против него, и, если мы не пройдем этот путь, нам будет некуда возвращаться. Ты меня понимаешь?

– Кажется, да, – по глазам Калины было видно, что он силился уловить каждое слово.

– Мне предстоит много думать. Мы проигрываем, Василий. Мы очень много проиграли. И я уверен, это была не последняя наша катастрофа. Я развязываю тебе руки и прощаю многое, что мы сделаем. Этому городу не нужна правда, он устал от нее, ему нужна тишина. Только мостов за нами больше нет.

– А вам не кажется, что мы уже пришли? – спросил Калина.

– Я не вернусь в прежний мир, пока не посмотрю в глаза тому, кто устроил здесь бойню. Мой Петербург остался по ту сторону крови. Там, в овраге, был сорван последний затвор, и обратного хода в этой механике нет.

– А если нет его, вашего душегуба?

Кронин тяжело опустил рюмку и снова ее наполнил.

– Я скажу один раз, поэтому заруби себе на носу. Эти люди никуда не пропадали. Они висели обезглавленные на деревьях, будто насмешка каждому проезжающему! И это сделал не призрак и не бес, это сделал человек! – Андрей что есть силы ударил по столу так, что гренки разлетелись из тарелки. – А это значит, что его еще можно найти.

Он опрокинул стопку ржаной, все больше распаляясь.

– Город большой, и в нем должны быть люди, которые что-то знают, а если не знают, то догадываются. Так добудь мне, черт побери, то, что они знают! Надо купить – покупай, надо страшить – страши, пока не затрясутся зубы! Сады мокрые от крови, но им все как с гуся вода! – под вторым ударом Кронина стол затрещал. – Оборотни! Фарисеи! Ублюдки!

Услышав шум, в кухонном проеме показалась голова хозяина.

– Не беспокойтесь, за каждое блюдо будет заплачено, – бросил ему Андрей. – Будьте добры, у нас конфиденциальный разговор.

Хозяин исчез.

– Я назначаю тебя своим инквизитором, – обуздав себя, сказал Кронин.

– А кто это, барин?

– Это тот, Василий, кто добывает сведения, чего бы то ни стоило.

– О, это я умею.

– Не прощу только одного – невинных жертв.

– Злой вы стали, Андрей Иваныч, – тихо сказал следопыт. – Вам бы женщину.

– Ты перехрабрился, Василий? Я женат.

– Женаты, барин, только вам не жена нужна, а женщина.

– Забываешься.

– Жена, барин, – это та, с кем идут под венец, а женщина – с кем идут на край света. В этом большая разница. А на меньшее, чем до края света, вы все равно не согласитесь. Вам зверя в себе загнать невмоготу, и тут не ружье нужно, а другая гончая, чтоб в паре идти… Не получается у меня складно.

Они замолчали.

– Скажи мне, – наконец заговорил Андрей, глубоко дыша носом. – Выходит, расколотые были единственными, кто знали, за что воюют?

– Они-то знали, а вот те, кого они гнали перед собой, как скот на убой, – вряд ли. Никому не нужны причины, Андрей Иваныч, всем нужен повод. На войне все стороны воют за победу.

– Недавно я вел похожий разговор, – сказал Кронин. – И на чьей стороне был бы ты?

– Я, барин, был всегда на стороне того, у кого сухие патроны и кто мне не лезет в душу, – осклабился Калина. – Моя справедливость проста: не тронь меня, и я тебя тронуть постараюсь только в крайнем случае. А уж кто там на троне сидит или в градоначальниках ходит, мне как зайцу пятая нога. Лесу все равно, при каком царе расти.

– Так и все равно?

– Так было раньше, а потом я встретил вас и понял – нет в лиходействе царской вины.

– И что ты скажешь теперь?

– Я бы был на стороне тех, кто не выбирал эту войну, – тихо произнес следопыт. – Но их уже не спросишь. Кстати, о сторонах. Знаете, откуда не было ни одного выстрела? С проезда к Дворянскому собранию. А от него вдоль реки дорога ведет к дому градоначальника. Там два кордона стояло и весь благоярский эскадрон, наживщики с воды видели их лагерь. Даже два орудия выкатили.

– И за город за один мы все болеем, – усмехнулся Кронин.

– Ваше благородие, они бы пушки разрядили, если бы не казаки, – смутившись, сказал Калина.

– Я понимаю, Василий, я понимаю.

Калина помолчал, разглядывая зазубрины на столешнице.

– А вы, барин, как думаете, душегуб тоже за правду воюет?

– Несомненно. Понимаешь, каждая бестактная скотина, обделенная воспитанием, норовит считать себя честным человеком. Что говорить о душегубе? Мы лишь преграда на пути его крестового похода.

– Андрей Иваныч, как вы, я не могу, поэтому уж скажу, как умею. Может, душегуб не злой, а только больной, – неожиданно просто сказал бородач. – Может, он кусает не потому, что хочет есть, а потому, что мир для него – одна сплошная боль. Зверь сам к лекарю не пойдет, да и кто возьмется, если тот в него же и вцепится? – Калина разлил оставшееся на дне бутылки. – Вот и выходит, что круг замыкается. Одни бьют, потому что им больно, другие – потому что боятся этой боли, и всем кажется, что они правы. Для одних справедливость – чтобы у всех всего было поровну, а для других – чтобы у них ничего не отняли. Только побеждает все равно тот, у кого пороха больше.

– Ты сегодня невыносимо мудр. Но от наших измышлений никакого толку.

– Над чем ломаете голову, барин?

– Метод, друг мой. Так не казнят ни у нас, ни в Европе. Колесовать – да, на крюки вешать – да. Но это что-то другое.

Кронин закрыл глаза, и перед ним всплыли лица заколотого в толпе Серебрякова и Гришки, которого задушили, как шелудивого пса. Они были сопутствующими жертвами, небоевыми потерями, которых нельзя было трогать.

– Он сорвался, Василий. Он больше не экзекутор, а простой убийца.

– Вы знаете что-то еще?

– Знаю, – сказал Кронин. – Но это уже не имеет никакого значения. В душегубе начинает клокотать то, что он пытался в себе задавить – страх быть обнаруженным. И это должно погубить его самого.

– Дьявол, – прошептал Калина. – Вы будто его насквозь видите.

– Не вижу, – Андрей покачал головой. – Я только знаю, что он совершил ошибку. Он сломался, Василий, и мы будем давить в этот излом. Он в чем-то ошибся, но пока я не знаю, в чем.

Кронин поднял взгляд на Калину.

– Займись Дрюком. И пусть его глаза не найдут покоя.

– Будет исполнено, – мрачно ухмыльнулся тот.

– Как ты думаешь, – задумчиво сказал Кронин. – Мы хорошие люди?

– Нет, барин.

– Тогда зачем мы здесь оказались?

– На битву со злом не отправляют хороших людей, – ответил Калина. – Таков наш выбор, Андрей Иваныч. Если бы все было просто, ангелы не бились с демонами в душе человеческой.

– Да, нам нужно больше ангелов на наши крыши.

– Тогда до встречи, барин? Даст бог, свидимся.

– До встречи, Василий. Начинаем сначала.

– Андрей Иваныч, – проговорил Калина, поднимаясь. – Мы быстро наживаем врагов, а в Благоярске долго помнят обиду. Будьте осторожней.

– Надо будет в конце посчитать, сколько раз нас попытались убить, – усмехнулся Кронин.

Следопыт постоял еще мгновение, словно ожидая, что приказ будет отменен, но Андрей молчал. Тогда он развернулся и, слегка прихрамывая, направился к дверям. Никто не знал, что он делал это притворно – нога давно не болела.

– С Гордеева сняли сапоги, их недавно видели в городе. Имей это ввиду, – сказал ему вслед Кронин.

Калина грустно посмотрел на него, кивнул и вышел из трактира. Андрей так и не узнал, что тогда значил взгляд следопыта.

Благоярск перевязывал раны, и в этой работе сквозил не покой, а вселенская суета. Город напоминал едва оправившегося от лихорадки человека, который спешил прибрать дом перед приходом гостей, сгребая сор под ковер. Работа кипела повсюду. С витрин срывали прибитые доски, открывая взорам с улицы зияющие пустоты магазинов. Застучали молотки, вгрызаясь в почерневшие от дыма косяки. По щербатой мостовой, в которую укладывали вывороченные камни, медленно поползли телеги, груженные обломками. Они выезжали из подворотен, где еще оставались лежать осколки мебели и растерзанные книги, чьи страницы, вздутые от дождя, шевелились на ветру. В воздухе стояли запахи едкой известки, дегтя и влажного пепла. Тут же на вымостки складывали свежие бревна, и над всем этим витало ощущение, какое бывает после драки в семье, когда все сказано и не сказано ничего.

Первой о возвращении прежней жизни возвестила лесопильня Свешникова. За час до рассвета у ворот не выдержавшего осаду краснокирпичного бастиона появились щегольские пролетки. Из них стремительно вышли подтянутые люди в черных сюртуках, держа в руках портфели. За ними спешилась вооруженная охрана. Трое остались в проеме, оборудуя блокпост и дожидаясь инженера, остальные двинулись вслед за господами в контору. Отхлестав и вышвырнув двух прятавшихся там мародеров, они принялись за дело. Двор осветился теплым светом слюдяных фонарей. Завалы были разобраны, мусор свалили в яму и подожгли. Вскоре послышался звук приближающейся повозки. Инженер привез людей для починки ворот и инструменты. Присланные неведомой рукой из губернского города новые управляющие действовали с казенной оперативностью. Это были зубры нарождающегося капитала. Они изъяли оставшиеся конторские книги, отыскали старых мастеров и убедили тех вернуться. Уцелевших рабочих, хмуро прячущих взгляд, принимали обратно. Ни упреков, ни угроз – только сухой пересчет по спискам и короткое: «На выработку». Они стояли в очереди, понурые, с зажатыми в кулаках картузами, и получали заветный аванс. По Благоярску пронесся шепот: «Кто же новый хозяин демидовской империи?» Однако не было известно ни имени, ни лица того, кто не просто восстановил порядок, а демонстративно, на глазах у всего города, показал свою волю. Он мог позволить себе роскошь простить и он знал цену своему времени – других свободных артельщиков в уезде все равно не было. И вот на покрытые малахитовым лесом холмы за рекой двинулся поток рабочих, тех самых, кто еще недавно прорывался с дрекольем к площади и кого в дыму садов встречал рой шрапнели. Сквозь треск сучьев зазвучал свист пил и скрежет лебедок, загрохотали ритмичные удары поршней паровых двигателей, отзываясь эхом в смолистом сердце чащоб.

Дойдя до конторы пароходства, Кронин увидел афишу. Его превосходительство градоначальник выступит перед народом в полдень на Соборной площади по поводу произошедших печальных событий. Напротив «Пассажа» готовились подмостки, в управе начищались сапоги, городские служащие обходили лавки, рекомендуя проявить гражданскую сознательность и обеспечить достойный прием. Андрей усмехнулся. Все будет сказано гладко и правильно. «Милость государя», «заблудшие овцы», «благие намерения», «недопустимость буйства» и «державная твердь».

Кронин вспомнил, как один полковник ему сказал:

– Если, проснувшись утром, ты понял, что не веришь в страну, подай до обеда в отставку или застрелись.

– А если не окажется патронов? – спросил тогда Андрей.

– Обратись к старшему по званию. Для такого дела патроны всегда найдутся.

Багровая купель опустела, но ее воды никуда не ушли. Они всего лишь вернулись в земли Благоярска. «Надо бы не забыть завтра сходить», – подумал Кронин.

2

Соборная площадь, вымытая утренним дождем, лежала, как чистый лист, поданный из только что распечатанного конверта. Влажный булыжник лоснился под расчистившим небо солнцем. Помост из свежеструганной сосны, горделиво вознесшийся на две сажени над землей, был обтянут алым сукном. По периметру, построившись в каре, замер строй городовых с белыми ремнями через плечо. Они смотрели поверх голов в какую-то точку на горизонте, то и дело пощелкивая пальцами по пряжкам портупей. Сразу перед заслоном клубилась пестрая толпа: мещане, пришедшие целыми семьями, дамы с кружевными зонтами, губернские чиновники, приказчики и мастеровые. Лица у всех были возбужденно-внимательные, выжидающие, с провинциальной жадностью до зрелища.

Наконец площадь зашумела: на помосте показалась поднимающаяся фигура его превосходительства. Коварский был в парадном мундире при всех орденах, и его осанистый силуэт, казалось, вобрал в себя всю незыблемость власти. Лицо его было серьезно и благостно одновременно, на шее покоился рубиновый крест ордена Святой Анны. За ним, выверенно отставая на один шаг, следовал широкоплечий мужчина в вицмундире с непроницаемым лицом. Снизу было не видно погон, поэтому Кронин не смог определить, кто сопровождал Аркадия-с-Анной.

Градоначальник подошел к самому краю подмостков, оперся руками о перильца и выдержал паузу, давая толпе вдоволь наглядеться на него. Ветер шелестел развешанными по обе стороны площади флагами, где-то далеко кричал торговец сбитнем.

– Жители богоспасаемого града Благоярска! Дорогие друзья! – начал он, и в его интонации слышались и отеческая нежность, и укор, точно он читал наставление непослушным детям.

Голос Коварского был поставленным, глубоким, он несся над головами без видимого усилия, достигая самых задних рядов.

– Сегодня мы собрались здесь, под сенью святых куполов, чтобы вместе осмыслить тяжелые дни, посланные в испытание нашему духу и нашей верности. Многие годы я, как верный слуга отечества и государя императора, несу свой крест на посту главы нашего славного города. И все эти годы моим единственным стремлением, помыслом и молитвой было его благоденствие.

Градоначальник говорил о долге. О долге личном, своих подчиненных и всех неравнодушных, кто денно и нощно печется о мирном небе над очарованными закатом ярами на Благуше. Его речь лилась плавно и обволакивающе, как мед.

– Служение власти есть служение народу, и основа сего служения – доверие. Доверие, которые вы всегда оказывали мне, и доверие, которое я, в свою очередь, питаю к вам, к вашему разуму, к вашему трудолюбию, к нашей общей преданности государю. И когда это доверие, этот священный союз, – голос Коварского внезапно зазвенел сталью. – Оказывается поруган кучкой смутьянов, ослепленных темными страстями, мое сердце обливается кровью! Ведь всякое доверие зиждется на честности. Можно простить заблуждение оступившегося, можно понять ошибку, вызванную незнанием, пылом или дурным советом. Мы христиане, мы умеем прощать! Но скажите, братья и сестры, должны ли мы прощать сознательный обман? Вправе ли мы прощать злонамеренную ложь, что, как яд, отравляет умы и сеет смуту в сердцах?

Толпа замерла, ловя каждое слово. Вопрос повис в воздухе, риторический и грозный.

– Нет! – рявкнул градоначальник, и его кулак обрушился на перила. – Не бывать тому! Ибо ложь, направленная против власти, есть ложь, направленная против каждого из вас! Против ваших детей, вашего дома, вашего труда!

Он вобрал в легкие воздух, словно собираясь с силами для главного.

– И да будет известно всем и каждому, милостью божьей, твердостью верных престолу солдат, полиции, казачеству и вашим, подчеркиваю, вашим благоразумием, самоотверженностью тех, кто отдал жизнь в считанных шагах от места, на котором я стою, эта черная крамола, безумие, этот бунт был остановлен!

Над площадью прокатился радостный гул.

– И будьте стойки в уверенности, – Аркадий-с-Анной взмахнул рукой, словно забивая последний гвоздь в крышку гроба бунта. – Все зачинщики и раскольники, посягнувшие на мир нашего города, все, кто тащил за волосы женщин, понесут строжайшую кару! Не для моего утешения, не для чьих-то амбиций и мести, нет. Это нужно городу! Мы все, – и я, и вы – в неоплатном долгу перед ним, и этот долг мы вернем сполна порядком и справедливостью!

Раздались первые аплодисменты, вторые, и вот толпа рукоплескала градоначальнику. Коварский замолчал, отвечая кивками сотням улыбок, обращенных к нему. Он сделал покровительский жест, приглашая к продолжению.

– В последние месяцы, – произнес он. – По Благоярску ползли темные нелепые слухи. Слухи о неком душегубе, о злодее, который якобы лишал жизни достойнейших людей нашей губернии. Страх – опасная сила. Он заставляет видеть призраков там, где их нет. И я, несущий перед всеми вами ответственность, не могу допустить, чтобы этот страх загрязнял ваши жизни. Всякое доверие зиждется на честности, а честность – это иногда сообщать неприятные подробности.

Градоначальник щелкнул пальцами. Ему вынесли толстую папку.

– Я считаю преступлением скрывать правду и расцениваю это со всей строгостью как в отношении подчиненных, так и себя. Действительно, наш уважаемый благотворитель господин Свешников был убит. Убит так же подло и жестоко, как испокон веков убивали тех, кто душой и помыслами жил вместе с городом и во имя его. Это стало страшным ударом для всех нас и одновременно с этим орудием в грязной борьбе подстрекателей смуты.

Толпа ахнула. Коварский выпрямился во весь рост, и его голос вновь зазвучал торжественно и победоносно:

– Но сегодня по долгу службы я с великой радостью сообщаю вам: не без усилий нашей доблестной полиции преступник, виновный в этом жутком человекоубийстве, найден, изобличен и находится под стражей!

Его последние слова утонули в буре оглушительных аплодисментов. Толпа вздохнула с облегчением. Ей вернули хрупкий и такой теплый покой. Она аплодировала не градоначальнику, она аплодировала собственному избавлению от необходимости сомневаться. Стоявший за спиной Аркадия-с-Анной человек тоже поднял ладони, одобрительно скользя взглядом по волнам людского моря за цепью полицейских.

– Я призываю вас! – гремел Коварский. – Отбросьте прочь сомнения и страхи! Мы делаем одно дело! Дело укрепления нашего города и нашей державы! Впереди встреча нового века, века процветания и мира! И мы встретим его со спокойными душами и светлой надеждой!

Сияя улыбкой, градоначальник благодарно кланялся ликующей толпе, купающей в овациях его со спутником. Простояв еще несколько минут, он помахал рукой, с достоинством развернулся и стал спускаться с помоста, принимая поздравления свиты. Последним с помоста сошел человек в вицмундире.

В расходящейся толпе Кронин заметил знакомую лысину. Размахивая тростью и что-то оживленно обсуждая с соседом, стоял Глеб Громов. Издатель «Благоярского вестника» казался довольным и разгоряченным. Вдруг он повернул голову и, поймав взгляд Андрея, расплылся в своей хлебосольной улыбке, словно говоря: «Вот видите? Все закончилось страсть как хорошо!» От Громова исходили лучи удовлетворения обывателя, которому возвратили его привычный, уютный мирок, где не водятся душегубы и власти всегда знают, что делать. Эта улыбка, такая невинная и в то же время такая циничная в своей готовности принять удобную ложь за правду, была олицетворением сегодняшнего дня. Кронин быстро кивнул издателю и стал проталкиваться обратно к гостинице, пока Громов не вспомнил о его книжных планах.

Сумерки опускались на Петербург, словно бархатный полог, и Настасья, стоя на балконе, чувствовала, как вместе со светом уходит и тепло. Внизу на проспекте зажигались вечерними сигарами газовые рожки. Керосиновые фонари вдоль канала походили на шутов-светлячков в своих жестяных колпаках. Андрей не писал уже больше двух недель. Не то чтобы это было редкостью в его командировках, но обычно она чувствовала незримую связь между ними. Сейчас этой связи не было.

Она думала о нем. Всегда думала о нем в тихие часы, когда их квартира, наполненная его присутствием, становилась просто мебельным магазином. У Андрея в этой огромной, холодной столице было так мало друзей. Он держался в обществе безупречно, его манеры, его ум делали Кронина блестящим собеседником. Но она-то видела, как искренне, почти по-мальчишески, он хотел быть своим в тех гостиных, в которых не искали новых компаньонов. Для потомственных аристократов, друзей ее детства, Андрей навсегда оставался самозванцем, а с теми, кто был ему ровней по происхождению, его разделяла пропасть образованности, манер и той самой воли, что сквозила в каждом его жесте. Первым было неважно разговаривать с Андреем, ему же было не о чем разговаривать со вторыми. Он никогда не показывал, как это его ранило, но Настасья видела, как порой, вернувшись со встречи, он надолго замолкал, стоя у этого самого окна, и в его необыкновенных глазах плавала тень безмолвной обиды. «Почему меня так воспитали? – сказал как-то Кронин. – Им не нужны ни моя шпага, ни моя дружба. Да что там, им не нужны даже мои деньги». Потом он расхохотался, поцеловал ее и ушел в свой кабинет. В тот вечер Андрей мертвецки напился.

Вдруг Настасье вспомнился их рождественский приезд к родителям в Медовое. Было морозно и звездно. После ужина к всеобщему недоумению Андрей исчез. Она нашла его по следам на дальней опушке парка, заснеженной и безмолвной. При свете подвешенного на сук фонаря Кронин упражнялся со шпагой. Его дыхание вырывалось облачками пара, лезвие со свистом рассекало ледяной воздух, а тень, огромная и причудливая, металась по искрящемуся снегу. Он фехтовал с ночью, с самим собой, с целым миром, который его не понимал. Он был красив и страшен в своей одержимости. Настасья принесла чаю и теплое полотенце.

– Андрюша, зачем сейчас? – спросила она, немного пугаясь его напора.

Кронин опустил шпагу. Его грудь тяжело вздымалась, на лбу, тут же остывая, блестел пот.

– Я могу рассчитывать в этой жизни только на себя. Только на свою голову и этот клинок. Все остальное – дым, – проговорил он, подходя к Настасье. – А теперь у меня появилась ты. И я не могу позволить себе подломиться. Никогда.

– Нет, – нахмурилась она, коснувшись щеки Андрея. – Ты можешь рассчитывать на меня.

Кронин обхватил горячими ладонями ее лицо.

– Господи, как ты красива, Настенька…

Усталость и гнетущие мысли сделали свое дело. Настасья прилегла, накинув на ноги плед, и незаметно для себя провалилась в сон.

Она стояла в детской, в которую они давно не заходили, с бледно-голубыми обоями и зачехленной кроваткой. Все было так, как она помнила, кроме одного. Вместо привычного вида на петербуржские крыши, карнизы и трубы, вплотную к стеклу подступал дремучий незнакомый лес. И в том лесу она увидела его. Андрей стоял, привалившись к старой ели, и смотрел на дом. Заметив ее, он медленно, точно сквозь невидимую завесу, подошел к окну. Они оказались разделены лишь тонкой прозрачной преградой. Сердце Настасьи сжалось от жалости и любви. Она прижала ладонь к холодному стеклу, желая дотронуться до его щеки, как тогда в парке. Андрей, словно повинуясь, поднял руку и прижал ее к окну с другой стороны.

И в этот миг она увидела его лицо. Точнее, то, что было на месте его лица – любимого, с усталыми морщинками у края век и темными усами. Сквозь стекло на нее смотрела пара глаз, знакомых и в то же время абсолютно чужих. В них бушевала бездонная боль, настолько глубокая, что в ней можно было утонуть, и такая злость, на какую только способен человек. В этих глазах не осталось ничего от ее Андрея – ни ума, ни выдержанности, ни той тихой грусти, что она так любила. Только пустота, боль и лед. Она попыталась отдернуть руку, но не смогла пошевелиться.

За окном начало стремительно светать. Лес растаял, оставив после себя тягучий туман. Когда тот исчез, Настасья увидела, что Кронин стоит посреди огромного поля. Это было место закончившейся битвы. Вокруг, сколько хватало глаз, лежали тела. Убитые лучники с пустыми колчанами, всадники в исковерканных латах, застывшие рядом со своими павшими конями, пехотинцы в разорванных одеждах. Повсюду валялись сломанные копья и разбитые щиты. И кровь, смешавшаяся с землей, превратившая ее в бурую липкую жижу. Кровь на траве, на доспехах, на лицах. Грязь и кровь. Кровь и грязь. И Андрей стоял в центре бранного поля, не в силах ни победить, ни сдаться. Он просто стоял среди тысячи смертей, которые, казалось, принял в свою душу.

Настасья проснулась с резким, коротким вскриком, сорвавшимся с губ. Сердце бешено колотилось. Она вскочила, подбежала к окну и дрожащими руками зажгла лампу на столе. За окном был ее Петербург, сияющий ровными рядами огней. Все было на своих местах. Настасья подошла к туалетному столику и открыла одну из шкатулок. Там лежали серьги, которые Андрей подарил ей перед самым отъездом. Они были просто демонически красивы – тонка золотая паутинка с небольшими, но безупречными топазами, точно каплями северного неба.

Взяв их в руки, она в беспамятстве вышла из спальни и медленно направилась по коридору. Настасья остановилась у запертой двери и повернула ключ. Дверь беззвучно отворилась. Она пересекла детскую и подошла к маленькому киоту в углу, где стояла их венчальная икона Божьей Матери. Настасья достала из ящичка свечу, зажгла ее от лампы и поставила в подсвечник перед темным ликом. Пламя затрепетало, осветив скорбные глаза Богородицы. Она не молилась словами. Все слова казались пустыми и ненужными. Она просто смотрела на огонек, чувствуя, как по щекам медленно ползут слезы. И сквозь тишину, сквозь пространство, разделявшее их, сквозь боль и страх она прошептала: «Вернись. Просто вернись живым».

И, как живая, свеча вздрогнула.

В предместье Благоярска, где золотистые стволы сосен нависали над омутами Щучьего озера, старая дорога вела к охотничьему хозяйству. Оно использовалось уже давно не столько для охоты, сколько для иных, не менее древних мужских утех. Прямо на берегу стояла жарко натопленная баня, из которой валил густой, как молоко, пар. На медвежьей шкуре в предбаннике восседал распаренный докрасна Петр Баринов. В простыне, наброшенной на могучее волосатое туловище, полицмейстер был похож на языческого идола, упивающегося подношением. В одной его руке был штоф со столичной, в другой – инкрустированное ружье. Две голые девки метались вокруг него, подавая пиво и закуску, а он, отставляя водку, то и дело хлопал их по телам своей тяжелой рукой.

– А ну-ка, пляши, блудница! – скомандовал он, и одна из них, вздрагивая, закружилась на скользком полу, мелькая разгоряченной грудью в мареве пара.

Баринов, откинув голову назад, залпом осушил стопку. Вдруг над водой что-то пронеслось. Он вскинул ружье, качнулся и разрядил его в открытое окно. Грохот от выстрела оглушительно раскатился по спящему лесу, заставив девиц взвизгнуть. Где-то в темноте, перевернувшись в воздухе с отчаянным кряканьем, шлепнулся в воду подстреленный селезень.

– Петр Сергеевич, мы только из воды успели выйти, – послышались голоса снаружи.

– Поняли, сволоты, кому кланяться надо? – захохотал тот и щелкнул ружьем, выбрасывая горячую гильзу. – И зачем выходили, если назад заходить надо? – крикнул он в окно.

– Зачем, Петр Сергеевич?

– За уткой, болван!

– Да, что ж это я... Сейчас!

В предбанник вошло трое таких же пьяных и разомлевших мужчин. Баринов опять приложился к штофу. Водка стекала по его подбородку, капая на грудь.

– Бабы, налить вам? – обратился он к девицам.

– Спасибо, Петр Сергеевич, не надо.

– Не надо им… А что надо? Просите, что хотите! Как там говорится… С барского плеча.

Девицы переглянулись.

– Хоть бы что новое попросили, – хмыкнул полицмейстер.

Обведя их мутным взглядом, он дотянулся до своего бушлата, вытащил бумажник и вручил каждой по купюре.

– Заслужили, заслужили. Ну, идите греться. А Коварский-то… – Повернулся Баринов к остальным. – стоит, понимаете, на помосте, как петух на насесте, – он прыснул. – Мычит что-то про долг, про державу. А за спиной у него я! Я, понимаете?!

– Понимаем, мы тебя все там видели, – засмеялись мужчины.

– Власть – это я! – заревел полицмейстер, врезая кулаком в лавку. – Не этот лживый фарисей! Я! Это я знаю, у кого какая баба на стороне, кто кому должен, кого за что можно взять. Это мои ребята в ту ночь порядок наводили. А он… Он только рожу в нужную минуту подставляет. Без меня они все дерьмо!

Полицмейстер махнул рукой, проливая водку на пол.

– Скажу слизывать, и будут слизывать! – Он ткнул пальцем. – А слижут – я их пряничком. Меня держаться надо! – ударил он себя в грудь. – Ох, братушки, что-то мне поплохело.

Баринов поднялся и распахнул дверь в предбанник, а оттуда – на улицу, в томную мглу сентябрьского вечера. Навстречу ему поднимался кучер, держа в руках подстреленного селезня.

– Дарю, Первуня, приготовишь, как самому нравится.

Он уже поворачивался, чтобы продолжить пир, как увидел бегущего через подворье урядника.

– Петр Сергеевич! – донеслось издали.

– Жду, родимый! Эво как ты поздно, до завтра бы подождало.

– Сами же требовали, ваше высокоблагородие, – отдышавшись, ответил урядник.

Он наклонился и проговорил ему что-то на ухо. Лицо Баринова моментально изменилось. Пьяная развязность с него слетела, а губы растянулись в холодной ухмылке.

– Кронин, говоришь? – переспросил он. – Что ж, это будет интересно.

Часть вторая. СЕЯТЕЛИ ВЕТРА

Лето не вечно: вейте гнезда

Латинская пословица

Но не всегда будет мрак там, где теперь он огустел

Ис. 8:22

Глава 8. Белая вода

1

Осень просачивалась в Хмелинское, точно растянутые пальцы невидимого исполина. Холодным дымом она стелилась из глубины сада, вытесняя августовскую духоту. Туман курился сизыми клочьями, обволакивая можжевельник в саваны из мокрого шелка. Каждый летящий издали крик ночной птицы звенел в хрустальном воздухе, и сама ночь казалась неведомой чарующей ипостасью.

Опрокинутым щитом в небе висела лиловая луна. Под ней, будто чешуя доисторической рыбы, блестели гребни кровли усадебного дома. У всего здесь была своя алхимия – горький дубовый дух, словно пережженный кофе, пряная сладость опавших яблок и терпкий запах вспаханного поля. Лунный луч препарировал рельеф, вырезая витиеватые паттерны – ажурные капилляры ветвей, глыбистые тени, похожие на спящих тотемов, и моховой мех на каменных дорожках.

Елизавета Хмелинская стояла у окна столовой. Свет лизал ее лицо, выхватывая из темноты только скульптурный овал щеки и два уголька глаз, в которых тлели отраженные звезды. И сквозь этот чертог мрака, словно игла через стеарин, ее пронзала мысль о Кронине. Елизавета старалась не думать об этом. Она отчаянно, чуть ли не с детским упрямством, отгоняла его образ, но раз за разом тот добирался до нее сквозь ледяной панцирь.

Это было то же самое, что пытаться остановить дыхание. Можно было задержать его на минуту, на две, но в конце концов легкие сами делали вдох. Елизавета устраивала долгие, утомительные объезды владений, заставляя замечать каждую покосившуюся изгородь, каждую межу, доводя до изнеможения и себя, и сопровождающих ее работников. Но сегодня она сдалась. Не потому что была сломлена и не потому что хотела этого, а потому что поняла – это бесполезно. Так же бесполезно, как пытаться остановить смену времени года. Кронин будто стал сдвинутой осью. С их встречи на рауте привычный механизм жизни в Хмелинском начал вращаться с беззвучным, но неумолимым перекосом.

Кем же он был? За жестами салонного льва в Андрее скрывалась глухая стена, словно куртина между бастионами, и нельзя было сказать, кто охранялся за ней. Он не был явным врагом и не был долгожданным союзником. Враг был прост – его можно ненавидеть, союзник удобен – его можно использовать. Кронин не поддавался этому делению. Казалось, он был выше всего этого. Елизавета вспомнила его манеру говорить, фразы, обнажавшие строгую архитектуру мысли. «Мы с грозой старые знакомые», – до сих пор звучало в ее голове. Он не пытался ей понравиться и не искал ее расположения. В этом было их едва уловимое сходство, как узнавание одного сигнального острова другим. Кем же был этот человек с глазами цвета старого коньячного стекла? Сад молчал. Так или иначе Кронин стал частью пейзажа ее одиночества – далекой, неясной, но неотъемлемой фигурой на горизонте, и она, хозяйка этих земель, отныне будет следить за ним. Это было вопросом выживания. Ни больше, ни меньше.

Графиня вернулась в спальню. В неподвижном воздухе пахло сухими лепестками роз в вазе и садовым холодом, текущим сквозь распахнутые створки окна. Стены, обитые жаккардом темной лазури, поглощали натиски полнолуния. По ним ползли вытканные серебряной нитью орнаменты – спирали хвощей, прожилки на крыльях ночных бабочек, причудливые штопоры раковин. Эта лесная геральдика, отсылающая к временам, когда на холмах Благоярска шумели изумрудные чащобы, была их фамильным знаком. Над камином, в котором тлели угли первой осенней протопки, раскинули свой владычный венец оленьи рога. Их принес с охоты ее дед, и теперь они висели как напоминание о дикой, укрощенной силе этих мест. Изогнутые отростки рогов, словно окаменевшие молнии, тянулись к потолку, как и литые корневища канделябров. И повсюду мигали блики сапфиров. Их сияние, словно осколок витража, отражалось в брошах, лежавших на столике и напольном немецком зеркале.

Все было обставлено с безошибочным вкусом, все было изящно, прочно и веско, как само Хмелинское. Каждая деталь была подчинена этой роскоши и одновременно с ней диктовала свои древние, как земля имения, правила. Это была комната-крепость, комната-созерцание, место, где можно было спрятаться от мира, но нельзя было спрятаться от себя.

Елизавета достала бумагу. В ее бледных пальцах перо оказалось удивительно тяжелым. Она обмакнула его в чернила, и темная капля повисла на острие. Графиня задержала руку, давая ей стечь обратно. Так она сидела долгое время, как завороженная, смотря на лист. Потом она начала писать.

Елизавета писала о том, что сад, который она так любила, теперь казался ей полным существ из старых поверий. Писала об угодьях, которые с каждым днем было все тяжелее содержать, и о том, как до сих пор ей страшно ехать в город после бунта. Графиня всю жизнь мечтала об оранжерее, но состояние скудело на глазах, а производство и доставка стекол были сопоставимы по стоимости с постройкой целого флигеля. Она сетовала на старые печи, невозделанную землю и гниющие мостки. Елизавета ничего в этом не понимала, но приходилось во всем разбираться. Ей всегда было холодно, и она уже сомневалась, наступит ли следующая зима.

Графиня писала долго, заполняя лист за листом. Слова лились легко и пусто, как горох из рваного мешка. Накануне ей приснился сон, будто она бродит по знакомой с детства аллее, но не может найти тропинку к дому, а с неба вместо дождя падают тонкие ледяные иглы, которые звонко бьются о землю, словно прозрачные стрелы.

«Не кажется ли вам, что некоторые бури рождаются не в небе, а внутри нас, и мы сами ждем очищающего разряда, но вместо исцеления он приносит пепел?» – вывела она и остановилась. Нет, это было очень плохо написано. Она, Елизавета Хмелинская, безраздельная владычица известнейшего имения Благоярска, когда-то одним взглядом заставлявшая трепетать приказчиков, сидела над письмом человеку, которого видела дважды! Это было непозволительно. Это было опасно.

Графиня встала, зажав в руке листы, и поднесла письмо к углям. Бумага долго не нагревалась, но наконец уголок листа почернел, сморщился, и по нему пополз оранжевый змей огня, жадно пожирающий собственный хвост. Пламя корчилось, как живое существо, раздувалось, оборачиваясь то птицей с полыхающими крыльями, то цветком, спешно сжимающим лепестки. Елизавета смотрела на исчезающую исповедь, не отрываясь, чувствуя, как жар подбирается к кончикам ее пальцев. Огонь опалил руку, и Хмелинская бросила последний, уже объятый пламенем клочок на дно камина. Он догорел там, осыпаясь черными хлопьями, похожими на бабочек-нимфалид, погибших в полете. Комната наполнилась едким запахом сгоревшей бумаги.

Елизавета была хозяйкой своего дома, своей судьбы и своей памяти. Ночь отступала. По краю горизонта легла тонкая голубая нить. Из цепкого тумана проступали очертания деревьев. Где-то опять прокричала сова, и ее зов прозвучал прощальным салютом уходящей тьме.

Солнце висело в мареве над Гремучим оврагом бледным жидким диском. Егор возвращал лошадей с подковки. До Хмелинского оставалась несколько верст, и торопиться ему не хотелось. Лошади сами знали дорогу, поэтому он удобно устроился на козлах и задремал. Голова начинала болеть, и кучер знал, что за этим не последует ничего хорошего. За закрытыми веками стали всплывать тревожные образы.

Егору снился беспорядочный отход его полка по размытой дождями балканской дороге. Липкая грязь, как тесто, хлюпала под сапогами, сковывая ноги. За спиной гудел, нарастая, гончий лай турецких янычар. И вдруг – обрыв. Прямо перед колонной зиял широкий, развороченный ливнями ров, заполненный бурой водой. Ни проехать, ни пройти было невозможно, а позади тянулась полковая артиллерия – их единственная надежда закрепиться на новом рубеже. Раздалась команда: «Надо спасать пушки! Становись в мост!» Солдаты бросились в ров. Они вставали в ледяную жижу, цепляясь друг за друга, образуя своими плечами живую, трепещущую гать. И вот на них, намертво вцепившихся в скользкие края рва, начали въезжать пушки. Окованные стальными шинами колеса безжалостно прокатывались сквозь стоны по спинам. Раздавались лязг, хруст костей и сдавленные отвратительные звуки. Егор стоял под этим адским прессом, чувствуя, как его плечи вот-вот не выдержат, видя, как из носа соседа бьет алая струя. А сквозь этот шум проезжали тяжелые лафеты, тут же разворачиваясь в сторону заката.

Через десять минут показались османы. Ятаганы сверкали в косых лучах, уже был слышен свист хлыстов, опускающихся на крупы жеребцов. И тогда вперед выступил полковой священник. Его пронзительный голос разрезал воздух над пехотным строем:

– Братцы! На заре времен Сын Божий принял смерть на кресте за всех нас! Да разве будет на свете большая благодать, чем уподобиться ему? Или больше не русские мы? Или нашелся в мире больший восторг, чем поднимать русские флаги? Небеса за нас, братцы, так что же нам еще нужно? Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Аминь!

И полк подхватил его призыв. Егор почувствовал, как невидимая рука поднимает его над ущельем. Не осталось больше ни долины, ни перевала, ни неба, а была только всесокрушающая ярость. Грянули пушки, и они с ревом рванулись в контратаку. Кто со штыком, кто с топором, кто с голыми руками, на которых вспухла каждая вена. Егор видел во сне, как кровь безраздельно лилась на лафеты спасенных орудий, как он сам заносил топор над головой янычара, как горизонт съежился до вспышек стали, багряных брызг и собственного хриплого дыхания. Он поднял к небу глаза, но не увидел ни одной звезды, потому что все застилали слезы…

Егор проснулся с глухим стоном и выпрямился на козлах. Все тело было покрыто липким холодным потом, словно он и впрямь только что вылез из того проклятого ущелья. В ушах стоял оглушительный звон – отзвук давнего боя. Кучер провел ладонью по лицу, смахивая влагу. Он прерывисто дышал, пытаясь вытеснить из носа призрачный запах пороха. Кошмар отступал медленно, нехотя, цепляясь когтями за сознание. Голова просто раскалывалась – контузия давала о себе знать. Егор сглотнул горький комок, застрявший в горле, достал флягу и жадно выпил все содержимое.

– День, – вслух приказал он сам себе, сжимая в кулаках вожжи. – Идет день. А во дне есть дела.

Загнав лошадей в стойло, первым делом надо было снять с них потную упряжь, затем провести ладонью по шерсти, проверив, не натерли кожу постромки и нет ли горячих участков. Потом крючком для чистки копыт доставались забившиеся в стрелку подковы острые камни. Особенно надо было простучать рог стенки копыт Варяга, прислушиваясь, есть ли где-то слабина, – шатающийся гвоздь к вечеру мог обернуться серьезной хромотой. После этого лошади тщательно обтирались жгутом из соломы и суконной тряпкой, чтобы удалить пот. Если конь сильно вспотел, нельзя позволять ему сразу пить холодную воду – это верный путь к коликам. Пока он остывает, требовалось заняться упряжью. От едкого пота кожа грубеет, трескается и рвется, поэтому Егор потратит не меньше часа на то, чтобы протереть каждую деталь специальной мазью из гусиного жира. Сбруя – это продолжение рук кучера. От ее состояния зависит не только комфорт лошади, но и безопасность езды: лопнувший в пути пояс может привести к аварии. Малейший надрыв на суголовном ремне приводил к тому, что конь вырывался из его рук в самый неподходящий момент.

В то время как упряжь впитывает жир, следовало убрать сенники. Вынести отсыревшую подстилку, подмести глинобитный пол и густо застелить сено. Дальше кормление – целая наука. В его основе был хороший фураж, который Егор сам заготавливал и тщательно проверял на предмет плесени. Овес провеивался от пыли и, если приходилось, дробился для лучшей усвояемости. Иногда в корм добавлялись отруби, кусок-другой моркови и даже немного льняного жмыха, запаренного кипятком. И, конечно, в доступе всегда должна была быть соль-лизунец. Если на следующий день планировалась поездка, особенно дальняя, забот прибавлялось. Нужно было с вечера собрать упряжь, отобрать самых выносливых лошадей в двойку и подготовить торбы для корма. Помимо сиюминутных дел у Егора всегда хватало долгосрочных: перебрать целебные травы, проверить, не выдохся ли скипидар, подогнать запасные ремни. Он был хорошим кучером и он очень дорожил своим местом.

Егор потянул за вожжи, почувствовав привычное ответное напряжение. Лошади фыркнули, отзываясь на жест, и ритм их бедра стал ровнее. Кучер заставил себя сосредоточиться на дороге: вот колея, надо придержать левого жеребца, вот валун, его стоит объехать. Вот пустельга, боязливо снявшаяся с придорожной ольхи, – значит, мыши водятся, у котов в округе будет улов. Он цеплялся за простые ясные знаки, которыми был наполнен мир вокруг. Тут впереди показалось Хмелинское, как орнамент на старинной шпалере. Сначала просто силуэты парка, темным частоколом вставшего на гребне холма, потом островерхие башни флигелей, вписанные вытянутыми стежками, и, наконец, главный дом – каменный парусник с колоннами-рангоутами, к которому, словно жилы, вели ровные аллеи. А над всем этим гулял порывистый ветер, пересказывая саги старым вязам. Слава богу, дел было предостаточно, и прошлое отступило за мглистый хребет воспоминаний.

По приезде в Хмелинское он застал графиню в кладовой с солодом.

– Перенеси муку и проверь каждую пятую меру, – говорила она Кристине. – Мельников гоняют, чтобы отбить простой, обязательно попадутся плевелы.

Та пересчитывала мешочки с семенами, раскладывая их по плетеным корзинам. Утро играло в волосах служанки, убранных в простую, но изящную прическу, золотило гладкую кожу скул. В ее юной, полной жизненной силы красоте была какая-то вызывающая, почти дерзкая простота. Поистине Кристина была достойна графини.

Кучер кашлянул в кулак.

– Елизавета Дмитриевна.

– Егор, – подняла глаза Хмелинская. – Как Варяг?

– Здоров, как тур, а норов, что перца пожевать, – осклабился он. – Вернул с подковки, теперь с ним поладим.

– Хорошо, будет жалко его потерять. Вижу, что-то еще?

– Барыня, вам бы пройти со мной.

Елизавета кивнула.

– Детка, закончи без меня, – графиня повернулась к Кристине. – И подготовь яблоки, пора нам заняться сидром.

Они вышли из усадьбы и пересекли Великий сад. Не доходя до Черного пруда, кучер свернул направо и привел Елизавету к старой полуразрушенной беседке, увитой хмелем. Та стояла на границе регулярного парка и заброшенной части, граница которой терялась между стволов. С этой стороны имение было защищено линией капканов, о чем никто не знал. Когда-то у беседки устраивали иллюминации, но после смерти графа свет и смех отсюда ушли. Егор огляделся, словно проверяя, не смотрят ли за ним, затем вошел в беседку и вернулся с большим свертком в руках.

– Во время бури расшатался кирпич, я и подумал, значит, ничто его не держало.

Кучер аккуратно передал содержимое тайника графине. Она сбросила холстину, и ее взору открылся ларец, покрытый узорами просеченного металла. Замок был выполнен в виде фигуры низкой пышнотелой женщины.

– Это Сорни-Най, Золотая Баба, – выдохнул Егор. – Мать всех духов и хранительница пограничья между жизнью и смертью.

– Я знаю, что это за идол.

– Столько месяцев искали. Я сейчас уйду, а вы раскройте. Нечего мне глазеть.

– Спасибо тебе, Егор, – слабо проговорила Елизавета. – Возвращайся в усадьбу.

Графиня нажала большими пальцами, и щеколда со щелком отскочила. На дне шкатулки из мореного дерева покоился флакон. Внутри него, словно разведенное молоко, плескалась белая жидкость. По щекам Елизаветы беззвучно потекли слезы. В ее памяти всплыли события года, когда весь уезд шептал о деле торговца ядами. Некто пустил слух о приезжем аптекаре, который продавал «тихие решения» для господ. Хмелинской вспомнился заголовок «Вестника» о скоропостижной кончине семьи банкира Бланшара. Александр тогда рассмеялся: «Дикарские суеверия».

«Белая вода» вдруг показалась ей самым отвратительным веществом на свете. Флакон едва не выпал из пальцев графини, но в последний момент ее кулак сжался. Над чем-то подумав, Хмелинская вернула его в ларец и защелкнула медную Сорни-Най. Вернувшись в дом, она нашла кучера.

– Ты знал, что внутри?

– Догадывался, барыня.

– Откуда?

– А говорили, что знаете о Бабе, – грустно усмехнулся он.

– Что ты думаешь об этом?

– Я стараюсь не думать, ваше благородие. Я езжу, куда приказано, – Егор помолчал. – Только знаю, что не всякая трава в отвар годится. Есть такие, что и коня свалят, а человека и подавно. Я служил вашему мужу, теперь служу вам. Не мне судить о господских ошибках, но одном я уверен: барин никому не хотел зла.

– Я не знаю, что мне делать с этим, – проговорила Елизавета.

– Знаете, – тихо ответил кучер. – Вы всегда знаете, что делать. Оступаться не страшно, страшно – упорно идти по неверной тропе. Господин не пошел.

– Не трон, но имя, – прошептала Хмелинская родовой девиз.

– Меня лошади ждут, ваше благородие.

– Ступай, ты хорошо справился.

2

Единственным звуком, нарушавшим безмолвие Сокольского перелесья, были чавкающие удары. На освещенной закатом поляне, похожей на глаз дракона, боролись две фигуры. Сидя на груди Дрюка, чье кряжистое тело превратилось в кашу из крови и хвои, Калина методично вколачивал его в землю, как сваю. Следопыт действовал с утомленной обреченностью палача, знающего, что иного пути нет, и с каждым опущенным кулаком под весом их тел раздавался хруст мелких веток.

Наконец, Калина слез с Дрюка, вытер ладони о влажный мох и, выпрямив спину, глухо крякнул. В его глазах не было ни торжества, ни отвращения – лишь усталость человека, слишком часто видевшего смерть вблизи. Одна нога Дрюка была простреляна, и они оба знали, что тому бежать некуда.

– Тебе передает привет один постоялец «Пассажа», – проговорил Василий.

– Из какого «Пассажа»? – просипел Дрюк, с трудом поворачивая голову. – Я… я не помню…

Веко его правого глаза было разбито и намертво слиплось. Единственный незаплывший глаз тупо смотрел в небо.

– Из того, который вы, собачьи дети, обчистили, – безразлично пояснил Калина. – Распорядитель там был, копил на пенсию для семьи, и еще один служка. Не помнишь их?

– Не было меня ни в каком «Пассаже».

– Не было?

Калина не спеша поднял штуцер, прицелился и нажал на спусковой крючок. Гром выстрела разорвал боровой покой, заставив с ветки сорваться испуганную сойку. Пуля врезалась в сырую землю в нескольких сантиметрах от головы Дрюка, обдав его лицо холодными комьями. Тот, инстинктивно зажмурившись, съежился.

– А интересно получается, – продолжил Калина, вводя новый патрон в казенник. – Балагура в колодец вы бросили, он, чай, полдня барахтался, пока не захлебнулся. Мукомольный склад Демида подожгли – две деревни тогда без хлеба сидело. Дела у вас, паскуд, идут хорошо. Вас объявляют в розыск, но почему-то не ищут. Не знаешь, почему?

Дрюк молча моргнул глазом.

– Потому что Демид договорился. Забросал деньгами, как щепой устье затыкают. Убежать бы вам с его золотом и бед не знать. Но вам мало, и вы остаетесь в городе как раз накануне бунта.

Калина подошел ближе, и его корявая тень упала на избитое лицо Дрюка.

– И почему же вы вместе со всеми не пошли грабить лавки, а закрылись в гостинице? Я тебе скажу, почему. Потому что вы знали, что на улицы выйдут расколотые, и вы знали, что «Пассаж» будет обороняться. А, значит, можно там пересидеть, как крысы в норе, а потом, глядишь, еще и прихватить что-нибудь из барского добра, что плохо лежит.

Он присел на корточки, и его взлохмаченная борода оказалась на уровне с глазом Дрюка.

– Но вы невинных людей убили, бесы. Ножом в спину кололи. И посему разговор у меня с тобой будет коротким. Только вот не дает мне покоя одна загадка: чем же вы так расколотым не угодили, что, держась за портки, удрали в гостиницу?

– Чтоб тебя черти вечность на сковороде жарили! – сплюнул Дрюк. – Хочешь убить, кончай скорее, тварь лесная. Мне еще надо успеть рогатым слово замолвить, чтоб и тебя в аду ждали.

– Очень, очень хочу, – согласился Калина. – Мне, погань, в аду уже давно место уготовано, и черти ждут не дождутся, пока моя душа к ним пожалует. Только господин постоялец приказал тебе отдыха не давать долго-долго. Особенно твоим глазам, – он церемонно достал из-за голенища свой засапожник – короткий широкий клинок, залоснившийся от долгого ношения.

Сталь тускло блеснула на свету, пробивавшемся сквозь сосновые лапы.

– Чтобы последним, что ты видел, было вот это, – Калина поднес острие к самому зрачку Дрюка, почти касаясь его ресниц.

– Одумайся, леший! – завопил тот. – Убери, я все скажу! Все!

– Жаль, – не меняя тона и не убирая клинка, сказал Калина. – Тогда рассказывай, пес. И чтобы без побасенок, я ложь чувствую на вкус.

И Дрюк заговорил. Слова вырывались из него путами, перемешанными с хрипами, кровавыми пузырями и всхлипами. Он говорил о расколотых, об их вере в скорый конец света и мечте уйти в окутанное легендами Беловодье – страну, укрытую снежными гребнями Алтая, как сионскими стенами. Те ущелья должны были задержать любую злую силу, будь то имперские сатрапы или сам Антихрист. Им были нужны маршрутники – люди, знающие тайные тропы, способные провести общину за горы через стремительные реки, мимо соленых озер и заброшенных капищ, где сидели каменные злые чуры. Провиант, говорил Дрюк, можно было добывать в спрятанных селениях, «золотых зернах веры», затерянных на пути к Беловодью. Но предприятие было немыслимо дорогим, и расколотые с дозволения Колдунова годами копили общую казну.

– Мы… мы ее и выкрали, – выдавил Дрюк с остервенелой гордостью. – До последней копейки. Потому они нас и приговорили. А Балагур был никто иной, как убийца, которого подослала община.

После смерти Колдунова, говорил он, их соглядатаи на дорогах никуда не делись. Все большаки, все броды были накрепко прикрыты. Вот Дрюки и решили затаиться в самом городе под самым носом у тех, кто их искал.

– Где пусто, так и густо, – осклабился он.

Калина слушал, сосредоточенно набивая свою трубку. Когда тот умолк, тяжело дыша, следопыт чиркнул серной спичкой о пряжку своего пояса. Яркая вспышка на мгновение осветила его пальцы. Он затянулся, выпустил струйку едкого дыма и покачал головой.

– Дураки вы, – задумчиво произнес Калина, глядя куда-то поверх головы Дрюка. – Вода верхних рек переносит в потоках белую глину, оттого и зовется белой. Я бы, может, и отпустил тебя, все равно нашлись бы хорошие люди, что тебя прирезали, да не могу.

– Почему? – глухо отозвался Дрюк.

– Потому что я плохой человек и не прощаю безвинные смерти, – тихо и четко сказал Калина. – Отныне никогда. Запомни это.

– Казна… – замерзая, просипел Дрюк и выплюнул что-то вязкое. – Забирай… Все твое, бери, леший. Все равно мне не снести…

– Смотрю я на тебя, – ответил следопыт. – На Балагура, на тех, кто полег в гостинице, и думаю, сколько же бед принесла ваша казна. Нет, она мне не нужна.

Дрюк начал слабо смеяться, и его смех то и дело переходил в клокотание.

– Какой праведник нашелся, – выдохнул он. – Я думал, ты как мы. Все ведь хотят золото, разница только в числе мешков.

– Как видишь, не все... Где она? – неожиданно рявкнул Калина. – Говори, пока не отдал концы, чтобы больше никто из-за нее не погиб!

– Все-таки хочешь… Наклонись ближе, скажу.

Следопыт опустил ухо к пересохшим губам Дрюка. Тот что-то ему говорил несколько минут, потом силы его покинули, и Дрюк рухнул в грязь. Василий больше не смотрел на него. Он вскинул штуцер, и на этот раз дуло было направлено точно в лоб распластанного головореза.

– Кончай меня, хватит, – прошептал тот.

Калина кивнул. Выстрел прозвучал коротко и сухо, как удар обуха по мерзлому полену. Дрюк резко дернулся и замер. Следопыт постоял над телом еще минуту, потом плюнул в сторону и погасил трубку.

– Пусть тебя волки сожрут, – буркнул он и, развернувшись, двинулся прочь из леса.

На сердце у Василия было тошно от неотвратимой правды его ремесла и от бесконечной, глупой человечьей жадности, что плодила в этом мире все новую и новую кровь. Калина уже давно не раскаивался. Он знал, что его дорога вела в один конец, и там давно не осталось ничего светлого. Но оставалась их миссия, которую им было суждено выполнить, и поэтому он решил взять как можно больше грехов на себя. Барину это знать было ни к чему, потому что у того еще было право выбирать дороги.

Калина пришел в нужное место, проник внутрь, выбив сгнившую дверь, и в задней горнице нашел тот самый камень. Он был тяжелым, но следопыт уперся плечом и сдвинул его с места. В яме, обшитой скользкими досками, лежали три туго набитых мешка. Василий вскрыл один ножом. Внутри, слепляясь в тяжелые, холодные слитки лежало золото. Церковные оклады, переплавленные в неуклюжие бруски, причудливые украшения, хранившие отпечаток древнего искусства, и монеты, монеты, монеты… Слепая бездушная роскошь, ради которой резали глотки и хоронили веру.

Ничего не считая и не разглядывая, Калина взвалил мешки на плечи и вышел. Он поднялся по крутому осыпающемуся яру, что нависал над Благушей в самом ее широком месте. Снизу доносилось тихое журчание воды, несущей в себе вековые тайны, разгадывать которые не было никакого смысла. На краю обрыва, над которым раскинулось пылающее небо, возник его силуэт. Собрав все силы, Калина с размаху швырнул мешки вниз. Они перевернулись в воздухе, тяжело и нелепо, и с всплеснувшим ударом исчезли в реке. Вода на мгновение вскипела, приняв в себя дар, и тут же успокоилась, сомкнувшись над ним, словно ничего и не было. Лишь несколько пузырей вырвалось на поверхность, лопнув с тихим звуком, похожим на вздох. Калина постоял еще, глядя на водоворот, пока тот медленно расплывался и таял. На сердце легче не стало. То, что его гложило, нельзя было сбросить ни в одну реку. Он спустился с яра и зашагал к городским огням.

Пламя двух сальных огарков, вставленных в бутылки, боролось с сумраком «Чаровницы», оставляя за столами омуты теней. Калина сидел в своем обычном углу, усердно работая ложкой над миской тюри – ржаного хлеба, покрошенного в квас с луком и хряпкой. Сегодня ему мучительно надо было с кем-то поговорить. Ввалившись в кабак, Калина обмолвился с хозяйкой о ценах на соль и о том, что нынче осень подкралась до неприличия рано. Та была существом бесстыдным и циничным, но питала к следопыту нечто вроде уважительной снисходительности. Платил он подозрительно исправно, посуду не бил, и от него не пахло нужником.

Закончив с супом, Калина принялся за тушеное мясо. Еда была жирной и безвкусной и уж тем более не имела ничего общего с гуляшом, который так нахваливала ведьма за стойкой. Он методично, без удовольствия жевал куски, давая телу топливо. Рядом стояли две кружки темного пива, которым он время от времени смывал жир с губ. Что бы ни говорили, а пиво здесь было хорошим – плотным, со сложным характером и упрямой медовой пеной. Василий пил его большими глотками, смакуя вкус жженного солода. О произошедшем на поляне Калина не думал. Следопыт знал, что о таком думать было нельзя. Каким бы азартным не был кураж, а хмель – крепким, думать о подобном означало сорваться в яму беспробудного забытья, которое неизменно заканчивалось выстрелом в висок.

Кабак был полон. Разговоры тянулись, как отдаленный гул потревоженного улья. После бунта народ пил больше и мрачнее. За спиной Василия сидели мастеровые вокруг старика, разминавшего больные пальцы. До Калины долетали лишь обрывки фраз:

«…слышал, лесопильню новыми машинами вооружили…»

«…теперь? Какая артель без хозяина будет болтаться…»

«…барин говорил, бумаги из конторы еще до похорон вывезли …»

«…наследство, в нем все дело – кто чью долю выкупит…»

Калина прислушивался, не поднимая головы, ворочая во рту вязкую кашу. Мысль была здравая. Империя Демидки была слишком лакомым куском, чтобы его просто так бросить на растерзание. Значит, нашелся новый хозяин. Или старый, до поры скрывавшийся.

Следопыт усмехнулся и потянулся к кружке. И в этот момент между глотками теплого пива его пронзило. Чей-то пристальный, тяжелый взгляд упирался в спину Калины. Он не стал резко оборачиваться. Василий медленно, будто потягиваясь, положил локти на стол, сделав вид, что разминает затекшие мышцы, и окинул глазами кабак. Ничего. Ни одного лица, которое б задержалось на нем. Пьяные рожи, усталые спины докеров, разукрашенные потные проститутки, щелкающие карамель – это была неизменная картина «Чаровницы». Однако чувство не отпустило: его выцеливали.

Калина допил кружку до дна, поставил ее со стуком, затем поднялся, громко хрустнув костями, и подошел к стойке.

– Спасибо, хозяйка, за трапезу да за беседу, – расплачиваясь, сказал он.

– На здоровье, борода, – отозвалась та, сгребая монеты в ладонь. – Уже уходишь?

– Давно пора, спать охота, как мертвому. Только вот что... – следопыт наклонился к ее уху. – Я сегодня один пришел или с другом?

Толстые пальцы хозяйки перестали считать серебро. Она подняла на него хитрые глазки, и в них плеснулось что-то мутное – верный признак неминуемой опасности.

– С другом, – тихо сказала хозяйка. – Ты заходи еще, как свободно станет.

Этого было достаточно. Василий угрюмо кивнул и пошел к выходу, не торопясь, но и не мешкая. Он ощущал взгляд уже открыто, будто на него поставили горящее клеймо. Следопыт толкнул низкую дверь и вышел в ночь.

Калина не побежал – бегущего замечают первым. Он резко свернул в узкий проулок, витком поднимавшийся к центральному кварталу. Путь освещала пара качающихся фонарей. Их стекла были закопчены, отчего свет пульсировал в такт сердцу следопыта. Василий двинулся вверх. Мостовая шла под ощутимым уклоном, выходя куда-то в район Ратной улицы. Сапоги Калины гулко стучали по булыжнику. Эхо отражалось от близких, почти сходящихся стен. Следопыт двигался быстро, прислушиваясь к расходящимся отзвукам, и эхо ответило. Сзади раздавался уверенный шаг, зазвучавший в спирали переулка почти одновременно с сапогами Калины. Василий ускорился. Его не просто вели, его загоняли. Тут тень от фонаря впереди едва заметно дрогнула. Глаза следопыта сверкнули с горькой удовлетворенностью. Кто-то большой, очень большой, стоявший вплотную к стене за поворотом, куда вела мостовая, подался вперед, готовый преградить путь. Это была западня. Топорная, с древности известная, но в этой трубе смертельно действенная. В тесноте уйти было некуда, а что казалось проще, чем заколоть запертого зверя?

Лицо Калины почернело. На щеках очертились борозды, словно на выщербленной коре, из-под век выступила лунная пелена, под которой вспыхнул дикий бронзовый огонь. Поворачивать назад было нельзя, идти вперед – значит, броситься на обнаженное лезвие. Гладкие стены не давали возможности зацепиться, высокие окна были глухо закрыты ставнями. Оставались двери. По обеим сторонам переулка в каменную кладку были врезаны входы в лавчонки и съемные квартиры.

Раздумывать было некогда. Следопыт прибавил шаг, делая вид, что ускоряется на подъеме, и в три прыжка оказался у первой двери слева. Дернул железную скобу – намертво. Калина ударил в нее плечом, почувствовав лишь отдачу в костях и грохот массивного засова. Шаги сзади участились. Загоняющий понял маневр и уже не скрывал своего преследования. Проклиная все на свете, Василий отскочил и рванулся к следующей двери через пять шагов. Эта была пошикарнее – раскрашенная в рыжий цвет и с маленьким глазком вверху. Он схватился за ручку и рванул, что было силы. Замок жалобно скрипнул, но не поддался. Василий врезал каблуком сапога рядом с замочной скважиной. Дверь стояла. Второй удар Калина нанес с разворота всем телом. Раздался громкий хруст, и дверь, к его собственному удивлению, распахнулась внутрь. Не успев затормозить, следопыт рухнул в густую темноту, чуть не шлепнувшись на пол. Он тут же завалился в сторону и, удержав выдох в легких, прислушался. Сзади уже слышалось глухое дыхание. Василий отшатнулся на полшага и с размаху ударил в дверь. С трескучим звуком дерево вокруг замка расщепилось, створка с бешеным скрипом сорвалась с петель и упала в переулок, врезавшись в кого-то. Едва не упав на колени, Калина схватился за косяк и через мгновение исчез в темноте лавки.

Пахло старой бумагой, воском и чем-то приторно-сладким. У проема топали сапоги, и тень того, кто ждал Калину сверху, метнулась в контору, закрывая выход на улицу. Тот, пригнувшись, бросился вглубь, отчаянно нащупывая стены. Рука наткнулась на шершавую поверхность досок, которыми был заколочен проход. Следопыт ударил корпусом и, чувствуя, как защемило что-то в боку, вывалился в вонючий коридор, заваленный пустыми ящиками. В его конце маячил бледный прямоугольник с тонкой щелью по краям.

В разгромленной лавке раздавались неосторожные шаги и чей-то хриплый рев: «Где?!» Калина не стал возиться с засовом. Присев, он с разбегу врезал всем весом в новую дверь. Та вылетела наружу, и следопыт выкатился вслед за ней. В ноздри ударил дух моченой кожи и горящего керосина. Это был тыл опрятных домов, выходящих на Ратную улицу. Василий выпрямился и судорожно вдохнул, хватая ртом воздух. Сердце билось где-то под горлом. Он оглянулся на черный провал выбитой двери. Было тихо, только где-то капала вода да остывала темнота.

Следопыт отряхнулся и побежал прочь. Сегодняшняя западня сообщила об объявленной войне. Когда он был маленьким, отец, которого Калина плохо помнил, однажды сказал: «Если тебе навязали бой, гром раздается сразу за вспышкой». С каждым днем у него оставалось все меньше времени, поэтому Калина уже знал, что сделает дальше. В переулке, ведущим вниз к «Чаровнице», царило безмолвие. Только ветер качал фонари, и их свет по-прежнему плясал на камнях, будто ничего и не случилось.

Глава 9. Бездна бездну призывает

1

Литтихский штуцер лежал на подушке из смарагдового мха, словно продолжение корня, выдавленного на поверхность. Его дуло смотрело сквозь узлы папоротника и рыжую щетину крыжовника. В прорези целика были видны часть привала и языки костра, лизавшие подвешенный на треноге котел. Ветер, путающийся в ольховых кронах, доносил сюда запах дыма и наваристой похлебки. У костра копошилось пятеро.

Своего загонщика Калина выследил на следующий же день, а после него и верзилу, который должен был расправиться с ним. Это были люди ночных хозяев Благоярска, не простивших их побег из избы на Проклятом овраге. Те узнали, по какой дороге он ходил из города в лес, и готовили новую засаду. Следопыт не сомневался – ждали его. Головорезы рассчитывали, что он, унося ноги, оставит Вороньи Дачи и скроется в Межлесье, где его и схватят. Грубый, простой замысел. Впрочем, как и все они сами.

Их было пятеро. Первый, стоявший у костра, был тот самый, который упустил Калину в переулке. Рядом с ним сидел стрелок с лицом, напоминающим отбивную. Это был горе-загонщик, однако недооценивать его было нельзя. В отдалении от них расположился еще один здоровяк с ружьем и жадным блеском в глазах. Четвертый находился лицом к Василию, и, что находилось у него за поясом, разобрать было нельзя, но его поза выдавала пистолетные рукояти. Пятый, что отливал в куст, был моложе всех. С этим можно было разговаривать.

Тимоха Кривозуб отроду не мнил себя храбрым. Когда Крест нашел его на свалке и взял к себе, занимался лихоимством у больных и убогих, и то, что сейчас его отправили к старшим учиться дела творить, Тимохе совсем не нравилось. Вот и сейчас, облегчаясь в бузину, он думал о том, существует ли Леший на самом деле и что тогда случилось в избе на Проклятом овраге. Может, наплели Кресту про него? Может, нет никакого Лешего, и драка была как драка? В конце концов, за лишнюю монету и не такое расскажут. Но, с другой стороны, на кой прах тогда они здесь столько кукуют?

Следопыт повел плечом, согреваясь. Он знал: занять поле боя первым значило наполовину выиграть сражение. Те на поляне тоже это знали, поэтому приготовили оружие несколько часов назад. Они не знали только одного: Калина ждал их еще с ночи. Верзила повернулся к следопыту спиной, что-то добавляя в котел. Василий закрыл один глаз и уперся прикладом в плечо. Он не думал о жизни, которую собирался прервать. Он думал только о том, куда упадет тело. Ветер стих – пора было начинать. Выдох, полвыдоха, задержка. Палец спустил курок и, разорвав тишину над привалом, молниеносно прогремел выстрел. Пуля вошла точно в основание черепа верзилы. Тот дернулся вперед, будто получив удар молотом в спину, и рухнул лицом в костер. Искры взметнулись фонтаном, тренога опрокинулась, облив загонщика кипятком, и над внезапно ожившим пламенем поплыл отвратительный запах паленой шерсти. Поляну заполнили дикий рев и проклятия. Четверо оставшихся вскочили и, как по команде, шарахнулись в разные стороны от смердящего костра.

Перестрелка началась мгновенно. Первая оружейная пуля цокнула слева от следопыта, содрав кору с ольхи. Калина, откатившись из своего укрытия, ответил в сторону здоровяка с жадными глазами. Его пуля ударила в ствол над головой стрелявшего, осыпав его щепой. Тот нырнул за валун, перезаряжаясь. Этой секунды Калине хватило. Он сорвался с места и исчез в вакорье, покрывавшем склон. Низко пригнувшись, следопыт уже бежал по широкой дуге, огибая поляну с севера. Его ноги, привыкшие к лесной подстилке, ступали бесшумно. Через двадцать шагов Калина остановился, разглядев показавшуюся из-за валуна фигуру головореза. Тот заметил тень следопыта и разрядил ружье. Калину мотнуло в сторону, и пуля со свистом ушла в чащу. Штуцер незамедлительно плюнул огнем, снеся здоровяку половину уха. Он упал на спину и, смахивая застилающую глаза кровь, укрылся за развороченным пнем. Выстрел выдал новую позицию Василия, и тот вжался в землю, когда град ответных пуль стал врезаться в склон. Поднятая ударом свинца земля летела на него, забивая нос и уши.

Дождавшись паузы, Калина бросился вперед и выкатился на поляну почти напротив пня. Головорез, выкрикнув проклятие, вскинул ружье, но было уже поздно. Выстрел Василия раздался быстрее, отбросив его, словно тряпичную куклу. Повалившись на корни, здоровяк ахнул, выпустил оружие из рук и застыл. Теперь их было трое. Больше времени на перезарядку штуцера не было. В несколько прыжков Калина пересек поляну и вылетел к валежнику, из-за которого вел огонь загонщик, зажимая его в пороховые клещи. Тот промахнулся и занес над головой Василия ложе, словно палицу. Следопыт бросился на него, как рысь, вышибив оружие ударом приклада по руке, а затем, не останавливаясь, всадил нож под ребра стрелявшему. Загонщик хлюпнул, его глаза наполнились не столько болью, сколько диким изумлением. Теплая струя хлынула на рукав Калины, и они вместе рухнули на землю. Василий вырвал клинок, оттолкнул хрипящее тело и подобрал ружье. Оставалось двое.

– Иди сюда, гадина! – проревел вертлявый с другого конца поляны.

– Бросай железо или присоединяйся к своим, – крикнул в ответ Калина, вгоняя патрон в казенник.

Четвертый умело обращался с парой капсульных пистолетов, вынуждая Василия все глубже укрываться в буреломе. Трофейное ружье быстро перегрелось, и вести огонь из него стало нельзя. Калина привалился спиной к дереву. Из капкана вел только один путь, и сейчас он был длиной в пятнадцать саженей, если не больше. Но Василий знал: ему суждено умереть не сегодня. Скинув зипун, он вырос из-за стволов и рванулся к костру, чувствуя теплый ветер и смертельное жужжание свинца рядом с собой. Четвертый отбросил пистолеты и неожиданно выхватил клевец. Калина не стал отступать. Он встретил атаку, уходя корпусом от удара, и попытался сбить головореза. Тот нырнул под плечо Калины и врезал клюв ему в бок. Василий завалился вперед, чувствуя, как его обдало жаром. Ударив не глядя ногами, следопыт вскочил, и его собственная лапища вцепилась в руку нападавшего. Раздался хруст. Клевец упал в траву. Калина впечатал кулак в солнечное сплетение головореза и, превратившись в таран, протащил его на руке к центру привала. Не давая опомниться, следопыт дернул врага вниз, одновременно ударив коленом в лицо. Тот издал нечленораздельный звук и упал на спину, приложившись головой о камень. Судя по растущей темной луже, его песня была спета. Оставался один.

Когда Гора повалился в костер, Тимоха Кривозуб первым делом дал деру с дороги. И наверняка бы он убрался отсюда подальше, но угодил в заросшую яму от выкорчеванного пня. Нога Кривозуба переломилась, он плюхнулся назад и, зажав кулак во рту, решил дождаться исхода. Там его и обнаружил Калина. Надавав оплеух и выбив из легких воздух, Василий выволок его туда, где нашел свой конец четвертый.

Калина провел ладонью по своему боку. Пальцы коснулись чего-то влажного, но рубаха промокла гораздо меньше, чем он думал. Он доковылял к прошлому укрытию, надел зипун, поднял штуцер, осмотрел его и, убедившись, что тот в порядке, перенес на свою позицию. Затем, поправив пояс, Калина вернулся к корчащемуся Кривозубу.

– Что ж вам все через силу надо, – выдохнул он, морщась из-за ноющего ребра.

Тот с перекошенным от боли ртом и жилистой шеей сглотнул. Он понимал, что говорить о милосердии не стоило даже начинать.

– Руки, чтобы я видел, – бросил Калина с холодеющим взглядом.

Кривозуб, хрипя, ощупывал свой живот.

– Верно говорят… Леший…

– В последнее время я слышу это чаще, чем хотелось бы.

Следопыт подошел к нему вплотную так, что тот мог видеть каждый жесткий волос в пропахшей порохом бороде.

– Дай мне хоть одну причину, по которой я должен оставить тебе жизнь, – проскрежетал Калина. – Одну причину, ради которой мне стоит отвернуться и забыть твою рожу.

Он наступил сапогом на сломанную ногу Кривозуба. Тот завыл.

– Мы теряем время.

– Постой… Я знаю, ты что-то ищешь. По темным углам прошел слух. Гора говорил, что ты спрашивал про укромные места, где можно потеряться. Или… или что-то спрятать.

Калина не моргнул глазом.

– Есть такое место за покинутым острогом, что на старой Городищенской дороге. Там в роще стоит разбитое капище. Сколько его разоряли, да до сих пор мхами укрыто. Ни людей, ни зверя. Нехорошее место, будто само время там застряло.

– Откуда про него знаешь?

– Однажды там от дозора таился. Больше никому не рассказывал. Думаю, тебе… такое может подойти.

Василий молча смотрел на него.

– Крест или Дедуха?

– Крест.

– Я так и думал.

– Почему… не убьешь?

– Думаешь, твоя смерть чего-то стоит? Мне нужен язык, который передаст Кресту, что я ему ничего не должен. Ни к чему было хоронить людей.

Кривозуб раскашлялся, и на его подбородок упала алая капля.

– Я передам.

– Твое слово – единственная причина, по которой сегодня ты остался жив.

Лежащий кивнул. Калина развернулся и медленно пошел, оставив головореза переводить дух. Он считал про себя. Раз. Два. На счет «три» за спиной раздался шорох поднимаемого из травы клевца. Не оборачиваясь, Калина резко опустил руку к поясу. В его пальцы легла рукоять старого кавалерийского мушкетона с французским замком. Того самого, что он всегда носил за спиной, – оружия последнего удара, страшного вблизи. Он выхватил его одним движением, развернулся на каблуке в пол-оборота и, почти не целясь, всадил заряд картечи в живот налетевшему врагу. Вырвавшийся из раструба дула грохот был оглушительным. Кривозуба швырнуло назад, как чучело, снесенное пушечным ядром. На накидке быстро расползалось багровое пятно. Все было кончено.

Следопыт обернулся и посмотрел в его стекленеющие глаза.

– Вот и все твое слово, – беззвучно сказал Василий. – И твое место.

Он окинул взглядом пять распластавшихся тел, лежащих у дороги, словно лопнувшие ягоды, и на лице Калины проступила новая морщина. Впереди была большая работа, а место, в отличие от человека, никуда не денется, поэтому следовало поторопиться. Вздохнув, Василий оттащил то, что осталось от верзилы, растоптал костер, перемешал с сырой землей пепел и накрыл место дерном. Потом он пошел по кругу, высматривая блеск гильз. Латунные цилиндры тускло отражали солнце, и найти их не составило труда. Затем следопыт отступил на край поляны и пошел в обратном направлении, аккуратно вырезая из древесины пули. Сплюснутые шарики были еще теплыми. Собрав все, что можно было разглядеть, он сунул горсть стреляного металла в карман. Котел, ружья, клевец и пистолеты следопыт сложил в одну груду у склона.

Дальше предстояло самое неприятное – заняться телами. Калина отволок их одно за другим к оружию и свалил, будто бревна от непогоды. Они были удивительно тяжелыми в своей безжизненной податливости. Опустившись на колено, Василий достал кончиком ножа свинец из черепа верзилы и груди загонщика. «Таков удел победившего», – повторял он себе под нос. Дольше всего следопыт провозился с картечью. Рыхлую от впитавшейся крови землю Калина не стал трогать – все смоют дожди. Закончив с засадниками, Василий взялся за лопату, которую предусмотрительно принес сюда еще до рассвета и спрятал во мху. Выбрал место под разросшимся деревом, где корни уходили вглубь, а не стелились по поверхности, и воткнул железо в землю. Лезвие лопаты с глухим шуршанием входило в перепревший пласт. Ритмично: вонзай, нажимай ногой, поднимай, отбрасывай в сторону. На бугристой спине липкой пленкой выступил пот. Бесформенные мысли, как обычно в монотонной работе, текли сами собой.

В конце всегда наступает время копать. Весь путь человека от первой до последней минуты умещался в этом движении: лопата, земля, яма. Тот, кто остается жив, всегда копает. Копает, чтобы хоронить друзей. Копает, чтобы предавать земле врагов. Копает, чтобы строить укрепления, отгораживаться от хищного мира, готовиться к новой осаде. Копает, чтобы посадить семена – вложить в черную сырость крохотное обещание жизни, которое либо сгниет, либо взойдет буйным неудержимым колосом. И каждый раз, врезая в землю лопату, человек не мог знать наверняка, что именно делал в этот миг: хоронил, защищался или сеял. Калина копал всю свою жизнь, и земля его принимала. Ее сложно было любить, но нельзя было не уважать. Она была великой уравнительницей, которая помнила все, и потому урожай неизменно соответствовал посеву. Нередко всходы гибли от холода или пожаров, но в том вины земли уже не было. Оставалась простая философия: вонзать, нажимать ногой, поднимать, отбрасывать в сторону.

Яма получилась шире, чем он думал. Следопыт сбросил в нее тела, закидал могилу землей, утоптал и нанес слой глины. Когда начнутся ливни, дорога превратится в большую лужу и, если этого не сделать, воды станут просачиваться в недавно засыпанный провал. Так Калина обнаружил не один тайник. Отскоблив лопату от глины и вытерев ее мхом, он вернулся на пустую поляну. Последним надо было прочистить оружие. Уперев приклад штуцера в землю, Василий отщелкнул крепление шомпола под стволом и вытянул стальной прут. Следопыт действовал быстро, без лишних движений. Он взял наконечник шомпола, насадил на него комок промасленной ткани и вставил в ствол. Протолкнул несколько раз, прочищая нарезы. Щетки у него не было, поэтому Калина намотал на шомпол бечеву и протащил вниз-вверх, чтобы собрать свинцовый грат. Проверил ствол на свет – не осталось ли в нарезах заусенцев или сильного нагара. Все было чисто. Затем Калина занялся замком. Он открутил винт и снял боковую заслонку. Внутри пахло пороховой гарью и окисленным металлом. Следопыт вынул курок с боевой пружиной, протер каждую деталь, собрал пальцами немного костяного масла из маленькой банки и размазал по трущимся поверхностям – цапфам курка и шепталу. После этого он собрал замок обратно, проверил взвод – курок встал с четким сухим щелчком. Усилием большого пальца Калина загнал новый капсюль в брандтрубку и отставил штуцер. С мушкетоном все было проще. Он откинул полку, дунул, протер затравочное отверстие, залил в раструб воду из фляги, несколько раз встряхнул, чтобы смочить остатки сгоревшего пороха внутри, и вылил черную жижу в траву. Затем следопыт смазал его так же, как штуцер, вытер и убрал за пояс.

В этой работе к нему пришло горькое озарение: вольный следопыт Василий Калина неотвратимо превращался в инквизитора. На их пути вставали новые злые люди, и он освобождал его, принимая грех за грехом в свою обреченную душу. Он знал, что только барин способен распутать этот узел смертей, и он не допустит того, чтобы кто-то помешал Андрею Иванычу, кем бы он ни был. Калина будет расчищать барину путь, сколько сможет, потому что только это еще удерживало его самого от костлявых лап судьбы. Потому что только они вдвоем шли по собственным писаным картам. И потому что только барин увидел в нем не пса, а человека.

Следопыт взвалил сверток с инструментами и оружием на плечо, в последний раз окинул взглядом место привала и растворился в узорчатой тени леса. Через сорок шагов от поляны уже нельзя было сказать, был ли здесь кто-то минуту назад или это качнулась ветка папоротника. Калина шел, не оборачиваясь, глубоко нахмурив брови. Оставалось одно черное дело, избежать которого было нельзя.

К ночи над Благоярском со стороны, где городские стены сменялись пустырями, встал столб рдеющего света. Сначала его приняли за закат, запоздалый и слишком яростный. Но небо на западе давно почернело, а этот свет дрожал, жил, рвал пелену низких облаков когтями искр. Горела изба на Проклятом овраге. Откуда взялся огонь, так и не смогли выяснить. Пенька между бревнами зашипела и вспыхнула единой пламенной вязью. Багровые языки лизали смоляные прожилки в срубе, с хрустом выедали сухую древесину и выплескивались из окон. Жар был таким, что можжевельник и лозняк по обочинам начали чахнуть и скручиваться. Крыша, прогнувшись, с громким воплем рухнула внутрь, и тогда пламя взметнулось на десяток саженей ввысь, осветив на миг весь овраг, его обрывистые склоны и опасные буреломы неверным светом. Искры носились, как стая огненных стрекоз, навсегда исчезая в вышине. Южный ветер подхватывал пламя, и казалось, что все вокруг пляшет вприсядку вокруг гибнущего дома.

С окраин сбегались люди, тут же начиная заливать соседние постройки водой и отгребать горящий хворост. Пожарная команда прибыла на запыхавшихся лошадях, когда раскаленный каркас избы стал угрожающе крениться в сторону оврага. Вскоре огонь удалось обуздать, и над остовом дома поднялась стая пепельных мотыльков, кружа, точно вороны над бранным полем. Когда пламя спало достаточно, чтобы подойти, под руководством брандмейстера стали разгребать завалы, ища места, где еще тлеют угли. Один из багров наткнулся на что-то упругое, и, разворошив пепел, пожарные обнаружили тело. Оно лежало ничком, будто стараясь укрыться от жара, пальцы были накрепко сжаты в кулак. Огонь настиг уже мертвого, по всей видимости, смерть принесла невыдержавшая кровля. Одежда на теле сгорела дотла, кожа почернела и покрылась пузырями, однако руки были хорошо видны. Тыльную сторону ладоней и всю внутреннюю сторону предплечий покрывали бесчисленные шрамы. Они вились белесыми канатами почти до локтей, будто от ударов хлыста или отчаянного сопротивления лезвию.

Это была примета лишь одного человека, который больше не нуждался в представлении.

2

Солнце стояло в зените, когда пролетка Кронина, подняв облако золотистой пыли, миновала кирпичные пилоны ворот и выкатилась на гладкую гравийную дорогу, ведущую к дому. Хмелинское открывалось не сразу. Сначала мелькнули ряды хозяйственных построек, затем экипаж въехал в тень регулярного парка, окольцевавшего имение, с геометрией стриженых лип, и только после этого перед Андреем развернулась главная картина.

Укатанную площадку перед особняком обрамляло неожиданное буйство цвета. Здесь густо, будто синяя пена, продолжали цвести люпины, высаженные в несколько ярусов. Сотни соцветий-стрел – от нежно-сиреневых до глубоко-ежевичных – колыхались на ветру, и это было чарующе красиво. Люпин был цветком-пионером. Он первым засеивал пустоши и нарушенные земли. Его корни меняли почву, приготавливая ее для тех, кто придет за ним следом. А когда делалось совсем плохо, люпин зажигал свои свечи, ничего не требуя взамен, и на душе становилось чуть менее скверно.

Дорога врезалась в этот цветочный театр, и пролетка остановилась у самого края, словно лодка, причалившая к разноцветному берегу. В этот момент из главных дверей, будто возникая из темного зева дома, вышла графиня. Она была в платье цвета утреннего неба. Под теплым солнцем его струящаяся ткань казалась растопленным светом. Это было домашнее платье, однако оно сидело на Елизавете с таким безмерным достоинством, что затмевало все бальные туалеты. Узкие рукава чуть касались запястий, воротник обрамлял лебединую шею графини. В волосах не было никаких украшений, только сверкала шпилька с каплей молочно-голубого камня.

– Господин Кронин, рады приветствовать вас в Хмелинском.

Кронин вышел из экипажа и коснулся рукой шляпы.

– Графиня, ваша благосклонность – для меня честь. У Хмелинского прекрасная стража, – Андрей кивнул на люпины.

– Боюсь, стража из них вышла бы весьма строптивой, но, говоря откровенно, самой неподкупной. Люпины не цветут по моде – только солнце и воля. Мне нравится это в них.

Елизавета посмотрела на ждущего извозчика.

– Андрей Иванович, вы можете отпустить экипаж. Мой кучер отвезет вас обратно в город, куда пожелаете.

Когда пролетка исчезла в лабиринте парка, Хмелинская протянула руку к дому.

– Прошу вас. Думаю, вам хочется глотка чего-нибудь кроме дорожной пыли.

– Я не привык врать, поэтому соглашусь.

– Надеюсь, вы голодны, – улыбнулась графиня.

– С утра было много работы, поэтому и мой завтрак, и обед остались нетронутыми, сударыня.

Они поднялись по ступеням, миновали колоннаду и вошли в дом. Хмелинская попросила Андрея задержаться в вестибюле. Через мгновение дверь слева распахнулась, и из-за нее показалась Кристина, сделавшая реверанс и упорхавшая на кухню. Столовая походила на сахарницу, наполненную сентябрьским медом. Воздух казался сладким на вкус, словно эссенция спелой дыни. Медный свет разливался с подоконников, растягивая на вощеном паркете теплые прямоугольники. Половину зала занимал обеденный стол из ореха, в сердце которого древесные жилы сплелись с отпечатками стужи.

– Андрей Иванович, – графиня пригласила к столу. – Гости в усадьбе – теперь редкость, занимайте главное место. Надеюсь, вам не претит сидеть напротив хозяйки. Некоторые находят это моветоном.

– Я не считаю моветоном то, с чем согласны все стороны, – улыбнулся Кронин.

– Будете кофе? Или вино? После дороги это бывает нужно.

– Я никогда не был в доме вашего рода, Елизавета Дмитриевна, поэтому на правах гостя с удовольствием приму то, что мне предложат, – сказал Андрей.

– Господин Кронин, – графиня села. – Мне неинтересно, что обо мне думают в городе, и уж тем более мне неинтересно что-то доказывать. Оставим церемонии балету и балаганам, в Хмелинском царят другие законы. Мы можем себе позволить роскошь быть честными.

Кронин еле сдержал удивление. Елизавета руководила ситуацией сродни полководцу. Она была не просто наследницей прошлого, а созидательницей нового порядка, который был так необходим городу, готовому на любую кровь, только бы его не принимать.

– Итак, – продолжила графиня, удовлетворенно смотря на лицо Кронина. – У нас есть и бордо, и рейнское, и даже бутылка токайского, которую, признаться, я берегу для особого случая, который так и не наступил.

– Что ж, токайское оставим для случая, который, я уверен, непременно наступит. А сегодня день располагает к белым сортам, – ответил Андрей.

Елизавета позвонила в колокольчик, и в дверях снова возникла Кристина.

– Милая, принеси сильванер. Тот, что у восточной стены.

Когда девушка удалилась, Хмелинская положила локти на стол, сплетя пальцы, и уперлась подбородком в сложенные кисти.

– Я благодарна вам за письмо, господин Кронин. По правде говоря, я не была уверена, что вы сделаете это после нашей последней встречи. Раут всегда способствует разговорам, но слова слишком неосязаемы, чтобы служить гарантом.

– Иногда слова – это и есть дело, Елизавета Дмитриевна, – сказал Кронин. – Тем более, если они написаны на бумаге. Это обязывает, а я стараюсь быть обязательным.

– А если слов нет?

– Мы будем отвечать по очереди. Теперь она ваша.

– Молчание – самая удобная ложь, – тихо произнесла Хмелинская. – Особенно когда молчат о главном.

– В этом мы с вами похожи, – сказал Андрей. – А вот и вино!

В столовую вошла служанка, неся в руках корзину с двумя бутылками, обернутыми в салфетки.

– Князь Левенштейн? – поднял бровь Кронин. – В Хмелинском знают толк лучше, чем во всем Благоярске.

– Мой дед научил меня разбираться в том, что может оказаться на столе, – отшутилась Елизавета. – Что вы можете сказать об этом вине как писатель?

– Вы нечестно играете, сударыня, – сказал Андрей. – Извольте. Сильванер всегда был рабочей лошадкой. Его сеяли везде и собирали нелучшие урожаи. Однако франконские земли дали сорту второй шанс. Бавария никогда не страдала ни от бедности, ни от недостатка гордости, поэтому он обязан своей славой именно ее виноделам. И форма бутылки, которую держит в руках ваша помощница, тому подтверждение. А дальше – долгая работа как в резиновых сапогах, так и в лакированных ботинках. Вы можете отметить шарм вкуса сильванера. Все дело в грибке, поражающем ягоды. Вино становится пышным и со своей загадкой, которую хочется решить. Кстати, эта же плесень используется и в токайском виноделии, чей золотой век пришелся на время владения магнатов Ракоци.

Графиня на мгновение замерла, ее пальцы чуть разжались, выпустив бокал. Ее глаза были широко распахнуты от изумления.

– Господин Кронин, – сказала она. – Вы только что совершили чудо – заставили меня замолчать. Я думала, что пригласила персонных дел мастера, а вы знаете лозы так же хорошо, как и перо. Вам часто приходится разбивать чужие предубеждения?

– В противном случае, я считаю, мне не стоило бы писать, – произнес Кронин, поднимая вино. – Вижу, от меня ждут тоста. Ну что ж. За открытия, от которых хочется смеяться! Потому что слезы торгуются в мире так же дешево, как и клятвы наемника.

Они выпили. Солнечные зайцы скакали по столовому серебру и штофным обоям.

– Вы думаете, мне не страшно? – вдруг спросила Елизавета, отводя взгляд в окно. – В Хмелинском осталось три человека, двое из которых – женщины. Теперь, услышав нашу фамилию, соседи бегут, боясь навлечь на себя беду. А полицейская служба отыгрывается на несчастных рабочих, которых погнал голод на ружья. Я не понимаю, что происходит в городе, Андрей Иванович.

– Я не могу вас заверить, Елизавета Дмитриевна, но у меня есть основания полагать, что все скоро закончится.

– Говорили, господин Коварский объявил, что наконец душегуб пойман? Не смотрите на меня так, под этой крышей все называется своими именами.

– Да, мы были этому свидетелями. Я остановился в «Пассаже», поэтому выйти из моего убежища, не услышав господина градоначальника, было нельзя. Но, боюсь, его советники несколько поспешили с выводами.

– И как вы остаетесь там после той бойни?

– Видите ли, я оплатил услуги гостиницы вперед, а снимать новое жилье не входило в мои финансовые планы. К тому же, мое присутствие – единственное, что придает силы уцелевшим работникам. Место управляющего занял Петр, и, пока я там, он вынужден во всем разбираться.

– Мне это знакомо, – грустно усмехнулась про себя Елизавета. – Очень знакомо. Когда все рушится, ты просто остаешься на своем месте, потому что отступать некуда.

Дверь в столовую снова открылась. Кристина вынесла томленую в квасе свинину с зернами горчицы. Тут же на столе оказались протертая печеная тыква, приправленная сливками, и дымившийся яблочный пирог с соленым сыром. В завершение служанка поставила Кронину рюмку душистого вермута и розетку, полную медового крема.

– Прошу меня извинить за недостаток изыска, – сказала графиня, глядя на округлившиеся глаза Андрея. – Простая деревенская еда, но приготовленная с вниманием и по моим рецептам.

– Елизавета Дмитриевна, – с трудом сказал Кронин. – Мне ни разу в жизни не доводилось пробовать столь же роскошный обед.

– Приятного аппетита, господин Кронин, – улыбнулась Хмелинская. – Не сомневаюсь, ваша сегодняшняя работа принесла результат.

Первое время они ели в тишине.

– Погода в этом году играет с нами в странные игры, – прервала неловкое молчание Елизавета. – Тепло сменяется холодом так резко, будто небо само не может определиться, что нам готовить.

– Осень – самый нечестный крупье, – сказал Кронин. – Взгляните в окно, еще утром было солнечно, а теперь набегают тучи. Мы слишком торопимся жить, чтобы вовремя замечать знаки на обочине.

– Вы верите в предзнаменования, господин Кронин?

– Я верю в закономерности, сударыня. Если огонь предшествует взрыву, значит, дым предшествует огню.

Хмелинская внимательно изучала его лицо. Взгляд Елизаветы скользнул по высокому лбу Андрея, его двигающимся скулам.

– Вы знаете, что у вас удивительно редкие глаза? – спросила она.

– Говорят, они достались мне от матери.

– Ваши глаза видят мир как машину, которую всенепременно нужно чинить.

– Скорее, как больного, который заслуживает лечения, – усмехнулся Кронин.

– И Благоярск болен?

– Смертельно.

– И что же нам делать?

Он отхлебнул вермута.

– Вы слишком много хотите от обычного писателя.

– Знаете, почему я действительно пригласила вас? – неожиданно спросила Хмелинская.

– Полагаю, не из-за моих познаний в виноделии, – рассмеялся Андрей.

– Потому что вы смотрите на всех нас по-другому, – внезапно посерьезнев, сказала Елизавета. – Мне надоело быть экспонатом, Андрей Иванович, и я боюсь, однажды проснувшись, обнаружить, что стала просто приложением к имению, которое не могу спасти.

– Насколько мне известно, вас считают символом Хмелинского, сударыня. Однако нас ждет десерт. В усадьбе прекрасная кухня, и я предлагаю насладиться стараниями вашей служанки, чтобы ее труд не пропал даром.

– Конечно, – проговорила графиня. – Вы, как всегда, правы.

Под румяной коркой пирога таяли пласты яблок, обсыпанные корицей. Сыр плавился, вступая в дерзкий танец с их негой и создавая удивительную глубину вкуса. Душистое золото вермута несло флер бузины, тысячелистника и гвоздики. Медовый крем пришелся как нельзя кстати, укрывая закатным облаком благородную горечь напитка, и это было восхитительно.

Андрей, одурманенный обедом, наконец справился с собой и оставил рюмку.

– Простите за прямолинейность, – начал он. – Но, учитывая, что в этих местах все знают друг друга, я не могу не спросить, что вы думаете об убийствах.

Графиня не повела бровью.

– Вы не нальете мне еще вина?

– Немедленно.

Кронин наполнил их бокалы.

– И все-таки, Елизавета Дмитриевна?

– Вам может показаться это странным, но я не оправдаю ни одну из сторон, – отпив вино, сказала Хмелинская. – Все эти господа были столпами, но чего? Системы, которая позволяет одним жиреть, а другим – гнить заживо. Разве можно удивляться, что из этой гнили выползет нечто, жаждущее их костей?

Андрей молчал.

– Обещайте не смеяться, господин Кронин.

– Обещаю, – сказал он.

– Поклянитесь своим словом и шпагой.

– У меня нет шпаги, но клянусь своим словом и ей, что не засмеюсь.

– Почему-то я вам верю, – сказала Елизавета. – Я провела собственное расследование. Я много расспрашивала соседей. Господин Коварский упомянул только господина Свешникова, но ведь были и другие, не так ли?

– Боюсь, я знаю не меньше и не больше остальных, сударыня.

– Мне не удалось выяснить, кто попал в лапы душегуба первым, но я знаю, кто был вторым.

– Так. – Кронин наклонился вперед.

– Это был Деев Эраст, – произнесла Хмелинская. – Вам что-нибудь говорит это имя?

«Деев, Деев», – пронеслось в голове Андрея. Вторая и самая непонятная жертва, имя которой Калина выяснил только в Благоярске. Чем занимались Свешников и Златоустин было понятно. Колдунов, по всей видимости, содержал извоз, однако их не объединяло ничего, так же как и трактирного стряпчего.

– Нет, – сказал Кронин.

– Как не говорило и мне. Но я навела справки. Господин Деев имел членство в управе, однако это не представляется мне интересным. В отличие от другого. Господин Деев курировал вопросы транспортного снабжения, выходящие далеко за пределы уезда. Господин Свешников строил свой капитал на благоярской сосне, но разве в наш век лес может расти без хозяина? Его убийство не укладывается у меня в голове. Ведь если бы дело в споре о торговле с Ольгинской губернией, было бы достаточно отстранить господина Свешникова и взять порты в свои руки. Остальные смерти представляются мне не только ненужными, но и опасными для душегуба. Значит, его не привлекали баржи господина Свешникова. И тогда я задала себе вопрос: а в чем был смысл всех этих убийств?

– В городе говорят о древнем зле, – ответил Кронин.

– Андрей Иванович, вы же не поведетесь на поводу у испугавшегося обывателя. Я пришла к выводу, что только одна смерть имела значение, все же остальные служили лишь отвлекающим маневром. И я убеждена, что это была смерть Эраста Деева, потому что он был единственным, чье влияние не передавалось по наследству. Судите сами. Для чего было убивать главу рода Златоустных, если его владения перешли в руки сыновьям? Конечно, я не исключаю, что, возможно, душегуб намеревался расправиться и с семьями этих господ, но, вы будете вынуждены согласиться, в этом случае он выбрал крайне неуклюжий способ убийства.

– Елизавета Дмитриевна, – сказал Андрей. – Вы провели разведку, достойную умов столичного сыска. – Он оставил бокал и посмотрел на нее с новой пристальной серьезностью. – И это заставляет меня беспокоиться. Вы говорите об этом так просто, словно о шахматной партии, но человек, способный на подобное, – он жесток, умен и абсолютно безжалостен.

– Вы так думаете? – подняла бровь графиня.

– Если ваши рассуждения верны, и он действительно скрывает что-то за смертью господина Деева, то любое внимание к этой теме может иметь серьезные последствия. Признаться, я не могу не думать о вашей безопасности.

Елизавета невольно улыбнулась.

– В моем положении привыкаешь, что о тебе заботятся либо из приличия, либо из расчета на финансовые уступки. Не тревожьтесь за меня, Андрей Иванович. Хмелинское – твердый орешек, а я научилась быть осторожной задолго до того, как в наших лесах появился… он. Вы недооцениваете крепость старых стен. Однако ваша тревога тронула меня.

– Даже самые крепкие стены дают трещину, если бить в одно и то же место. Я бы не хотел, чтобы таким местом оказались вы.

– Признаться, я давно не слышала таких слов от человека, который не ждет за это ни части имения, ни покровительства. Практически никогда.

Воздух над ними сгустился, и вино плеснулось, словно под действием магнита.

– Как вы уже сказали, я не такой, как все, – сказал Кронин, и его губы тронула улыбка.

– Не торопитесь присваивать себе титулы, Андрей Иванович, – ответила графиня.

– Вы играете с огнем, сударыня. А я, как вам известно, имею со стихиями долгую дружбу.

– Знаете, в чем наше отличие? – сказала она. – По-вашему, огонь нужен для того, чтобы светить, а по-моему, – чтобы согревать. В наших краях земли часто оказываются слишком холодны.

Они смотрели друг на друга, не говоря ничего, а небо за окнами застилалось тучами, отекая свинцово-сизым наплывом. Края облаков поджигались опускающимся солнцем, отчего их подножия купались в рыжих отсветах, точно доспехи.

– Скоро погода испортится, – сказал Кронин.

– Не продолжайте, Андрей Иванович. – Елизавета позвонила в колокольчик.

Появившейся тотчас Кристине было поручено распорядиться насчет экипажа.

– Я вас провожу, – сказала вдова.

Они вышли через парадную дверь к люпинам. Предвечерний ветер трепал лиловые султаны его соцветий. Скоро послышался стук копыт, и из-за поворота гравийной дороги выкатилась карета графини. Егор, сидевший на козлах, молча кивнул Кронину.

– Мой кучер будет ездить с вами, сколько потребуется, – обернулась к нему Елизавета. – Гости Хмелинского получают некоторые привилегии.

Андрей остановился на ступенях.

– Графиня, сегодняшний разговор напомнил мне, зачем я здесь. Надеюсь, мы сможем к нему вернуться.

Елизавета смотрела на него, и ее черемуховые глаза были такими большими, как никогда до этого.

– Хмелинское всегда открыто для вас, Андрей Иванович. Будьте осторожны в городе. Мы оба не верим в слова господина градоначальника.

Кронин поцеловал ее руку и шагнул к экипажу.

– Дорогу к «Пассажу» знаешь?

– Разберемся, ваше благородие, – ответил Егор.

Когда карета тронулась, увозя его в наползающий закат, Кронин не обернулся. Хмелинская стояла у колоннады, провожая взглядом экипаж. На обращение Кристины она махнула рукой так резко, что та спряталась за дверями столовой. Первую каплю уронила на ее щеку низколетящая птица, затем упали вторая и третья, оставив маленькие пятнышки на платье. Только тогда Елизавета медленно повернулась и переступила порог. На втором этаже, загрохотав, хлопнула незапертая ставня.

Графиня по привычке подошла к окну. За стеклом мир стремительно растворялся в акварели дождя. Линии парка поплыли, люпины за стеною воды стали похожи на синюю пелену. Елизавета прикоснулась пальцами к раме, ощутив себя очень усталой. «Вы играете с огнем, сударыня», – прозвучал в ее памяти голос.

– Нет, – сказала она своему отражению. – Просто у меня больше не осталось сил бояться холода.

Глава 10. Вопрос бога

1

Кронин открыл банку с порошком и окунул в него щетку из свиной щетины. Столичные цены на лечение зубов приводили его в содрогание, поэтом Андрей предпочитал ему чуть колкую смесь осажденного мела, магнезии и мятного масла. Вычистив зубы от десен к режущим краям, он сплюнул мутную взвесь в раковину и прополоскал рот. Взбив в плошке пену из мыльного крема, Кронин приступил к бритью. После этого он подровнял ножницами усы, обтерся водой, причесал волосы и несколько раз щелкнул крышкой флакона с одеколоном «Фаркуар».

Спускаясь на первый этаж, Андрей услышал яростный скрип пера и тихие проклятия. Могучая фигура Петра, привыкшая таскать чемоданы, казалась неестественно скрюченной за стойкой. Перед ним громоздились стопки бумаг, а сам он, несчастно облокотившись на сойку, корчился над сметой.

– Доброе утро, Петр, – ясно прозвучал голос Кронина, разгоняя дремоту вестибюля. – Еще не ложился?

Новый управляющий вздрогнул и поднял осунувшееся лицо.

– А, господин Кронин, с добрым утром.

– От хозяина нет вестей?

– От хозяина-то? – Петр мотнул головой. – После всего, что произошло, он в губернию не выезжает. Написал только, что временно доверяет ведение дел старшему из персонала, а кроме меня тут только кухарка. Содержите, мол, как можете, только чтобы отчитывались исправно, иначе «Пассажу» конец. Вот я и содержу.

– Да, такой вариант нам никак не подходит, – согласился Андрей. – И как успехи?

– Конторщик на неделю нанялся, да вчера сбежал, взяв за день вперед. Сказал, что тут дух нехороший, мерзавец. Поставщики требуют оплаты старых счетов, нужно заказывать продукты, дрова, свечи… А эта книга, – Петр с отвращением ткнул пальцем. – Здесь учет белья: кто, когда, на сколько дней. И все в завитушках, которые один покойный и разбирал!

– Так, – сказал Кронин. – Конторщик много взял?

– Слава богу, нет.

– Сегодня я верну тебе за него деньги. Пока будешь из всех выбивать долги, «Пассаж» закроется.

– Позвольте…

– Вместо этого, – продолжил Андрей. – Ты отправишься спать и до вечера разберешься с бумагами, иначе вернешь всю сумму.

Он посмотрел на Петра, которого судьба в одну ночь превратила из коридорного в держателя ключей от разваливающейся крепости, чей мирок тот пытался удержать от окончательного краха.

– Ты делаешь важное дело, – сказал Кронин. – Держи фронт. И, поверь, такое не забывается ни людьми, ни судьбой.

– Спасибо вам, господин Кронин. Только вот все валится из рук.

– Сначала всегда валится. – Андрей улыбнулся. – Потом привыкаешь. Что у нас с завтраком?

– В самом деле, что это я… Немедленно распоряжусь!

Петр, с облегчением отложив перо, торопливо устремился в сторону кухни, и его мощная спина на мгновение заслонила дверной проем. Андрей проводил управляющего взглядом, поднялся к себе, отсчитал несколько купюр и направился в пустующую ресторацию.

В дверях его встретил Петр:

– Господин Кронин, окна на площадь открыли, воздух свежий.

– Тогда еще держимся? – подмигнул ему Андрей.

Петр расплылся в улыбке.

– Держимся, господин Кронин.

– Аванс конторщика. – Он протянул деньги. – И не теряй сердца. Ты знаешь, что делать, а это уже что-то. Тоскливо, когда сделать уже ничего нельзя.

Управляющий усердно кивнул и засуетился, выставляя приборы. Его движения были резкими и нервными, но в них чувствовалось желание сделать все как надо, чтобы доказать – и себе, и Кронину – что жизнь, пусть и исковерканная, продолжается. Когда все было приготовлено, он сходил на кухню и вернулся с тарелкой, за которой тянулся длинный хвост пара.

– Гречиха с лисичками и шкварками, – возвестил Петр. – Кофе варится.

– Вы берете его в «Букингеме»?

– Да, господин Кронин. Его, как и многое другое, заказываем через «Букингем».

– А где его достают они? Свой поставщик?

Управляющий смутился.

– Так лучший в городе кофе у графа Крещенского. Он его и поставляет.

Кронин опустил вилку.

– Крещенский? Я думал, он все дни банкует в «Мостах».

– Что вы, граф всю округу кофеем снабжает, даже в Ольгинскую губернию поставляет. У него дело поставлено на широкую ногу. Говорят, он сам смеси составляет, как парфюмер.

Андрей замолчал. Судя по рассказу, объемы поставляемых зерен должны были быть просто демонические. Однако, коротая время за прогулками по городу, он ни разу не видел разгружаемых фургонов. Значит, товар приходил по воде, тихо и незаметно, как и многое другое в Благоярске. А там, где была река, там были баржи. Это становилось интересным.

– Насколько я понимаю, своим успехом граф обязан Благуше? – усмехнулся Кронин.

– Точно так, ваше благородие. Водным путем-то дешевле и больше за раз можно привезти. У графа в предместье свой причал есть, и суда с зернами идут под его маркой.

– И пьет свой же кофе в «Букингеме», как у себя дома, – проговорил Андрей.

– Именно так, его там часто видно. Сидит, читает газету, пьет кофе – сам себе и реклама.

– Петр, извини за странный вопрос. А эти суда, они проходят досмотр на городской заставе?

– Какой заставе, господин Кронин?

– Вот нам с тобой и ответ, – задумчиво улыбнулся Андрей.

– Должны, наверное… Кто их знает, этих господ. У них свои договоренности. Знаю только, что свой флот имелся только у Демида Симеоновича, упокой, Господи, его душу.

Граф-эстет, вращающийся в высшем свете, и грубый лесопромышленник-самородок. Были ли они знакомы? Вне всяких сомнений. Могло ли их связывать что-то кроме речного пути? Где можно было растворить деньги от страховок на сгоревшие склады? Нет, это было надуманно и бездоказательно. Такие связи Кронин называл паутинками: порыв ветра – и их нет. Нужно было говорить с людьми реки. С теми, кто видел, что плывет по Благуше под покровом ночи в трюмах свешниковских барж и расходится по городу с изящных рук графа.

– Господин Кронин? – позвал Петр, нарушая молчание. – Кофе, кажется, готов. Подавать?

Андрей медленно перевел на него взгляд.

– Да, Петр. Подавайте.

Управляющий вернулся с кофейной парой и, сделав несколько шагов назад, замер у пустого стола. Кронин отхлебнул из чашки. Напиток ударил в ноздри ароматом миндаля, вплетенным в шоколадную густоту.

«Эстет – эстет во всем», – пронеслось у него в голове.

– Такой кофе не пьют каждый день, – сказал Кронин. – Этот кофе для тех, кто ценит тонкости. А они всегда стоят денег.

Взгляд Андрея упал на окно, за которым Соборная площадь медленно оживала под осенним солнцем.

– И все-таки это интересно.

– Что именно, ваше благородие?

Кронин не мог отделаться от мысли, что каждое новое знание в Благоярске не приближало его к разгадке, а лишь погружало в более глубокий слой тины.

– Ничего, ничего, – ответил он. – Просто любопытно, как переплетаются в этом городе все нити. Спасибо за завтрак. Передайте кухарке мою благодарность.

В ателье Зарубина мало что изменилось. Свет, разливавшийся сквозь высокое запыленное окно, озарял темные декорации – гипсовую аркатуру, нарисованные аллеи и готические руины. Когда раздался звук колокольчика над дверью, хозяин что-то кропотливо правил в утробе разобранных часов. Зарубин вздрогнул, чуть не уронив хрупкий диск, и поднял глаза.

– Ах, знакомый господин! Приятная неожиданность. Уже решились на портрет?

– Отнюдь. – Кронин снял шляпу. – У меня к вам профессиональный вопрос. Надеюсь, не оторву от дел.

Мастер отложил инструменты.

– К сожалению, вы первый, кто сегодня зашел ко мне. Не думаю, что нам придется торопиться. Что вас привело?

Андрей достал присланную фотографию.

– Я получил ее из Петербурга. По всей видимости, снимок сделан здесь в восемьдесят девятом году. Он меня интересует по одному весьма щекотливому вопросу, связанному с написанием книги. Но, как видите, портрет был поврежден.

Зарубин наклонился, близоруко щурясь, и аккуратно взял карточку в руки.

– Да, помню этот стиль. Подпись: «Июль 1889 г.»… Господи, да это же моя работа! – Его лицо осветилось горделивым узнаванием. – Конечно, моя. Я же говорил вам, Зарубин единственный в уезде, кто снимает на моментальные пластины. У Бриеде одни дагерротипы, да и те уже вышли из моды. Это моя съемка, несомненно! Видите мягкость теней? Все дело в белой жести…

– Рад слышать, что обратился по адресу, – вежливо прервал его Кронин. – Но вы же видите проблему – часть снимка оторвана. Четвертый человек, стоявший тут, – он указал на край, – остался за кадром, извините за мой каламбур. Для книги это важная деталь.

– Понимаю, – кивнул Зарубин.

– У вас не сохранилась отпечатанная копия? Или, на худой конец, негатив? Я, разумеется, готов компенсировать хлопоты и взять по двойной цене.

Выражение лица фотографа сменилось на озадаченное, затем на легкое смущение.

– Негатив, – протянул он, почесывая затылок. – Видите ли, господин, это же давно было. Я не все храню. Места мало, да и заказчики редко требуют повторных отпечатков спустя столько лет. Но давайте поищем.

Он принялся рыться в ящиках, перебирая папки, испещренные его корявыми пометками. Пахло пылью и ветхим картоном. Кронин, прислонившись к прилавку, наблюдал, как мастер бормочет себе под нос: «Восемьдесят девятый… Лето… Групповые…»

– Нет, здесь явно нет, – вздохнул Зарубин. – Остался только некрополь.

Он направился к занавесу и юркнул в низкую дверь. Послышался звук передвигаемых коробок, глухого ворчания и чего-то падающего. Через десять минут мастер вышел, отряхивая полы костюма от паутины. На его лице читалось искреннее расстройство.

– Обычно я храню самые удачные, особенно если там такие персоны.

Зарубин снова взял в руки снимок, разглядывая ее, словно стараясь силой памяти восстановить утраченное.

– Подождите, – вдруг произнес он, и его глаза расширились. – Да ведь его у меня выкупили. Да, совершенно точно! Месяца два-три назад.

Кронин, до этого момента сохранявший рассеянный вид, внутренне напрягся.

– И кто же проявил такой интерес к старому портрету?

Мастер развел руками:

– Какой-то господин. Одет хорошо, солидно, но лицо… обычное. Ничем не приметное. Пришел, спросил, не хранятся ли у меня негативы с купеческих собраний, где фигурирует господин Свешников. Я сказал, что, вероятно, хранятся. Он попросил посмотреть. Я нашел эту самую пластину. Он мельком посмотрел на свет и поинтересовался, могу ли я ему ее продать. Кстати, предложил огромные деньги, поэтому я и запомнил. – Фотограф развел руками еще шире, демонстрируя чистоту сделки. – Ну я и продал. Зачем мне старый кусок стекла, если за него дают, как за новый портрет? Вместе с ним господин выкупил и все резервные копии. Завернул в бумагу, положил в портфель и ушел.

– Портфель был дорожный?

– Да нет, деловой.

– И он никак не представился?

– Так и вы же не представлялись, господин, – ухмыльнулся мастер. – Зарубин все понимает, оттого никогда не спрашивает, если сами клиенты не представляются. Тот сказал, что, как и вы, собирает материалы для некой монографии. Ученый, что ли. А лица, – фотограф замялся. – честное слово, не помню. Обыкновенное наше лицо, ни крупных черт, ни шрамов. Голос тихий, спокойный. Единственное, что могу сказать, – ни приказчик, ни шпион таким голосом не обладают. Дворянский голос. Вот и все, больше его не встречал.

– Жаль, – огорченно кивнул Кронин, убирая снимок обратно в конверт. – Значит, полная версия навсегда утеряна. По крайней мере, вы прояснили судьбу негатива.

– Всегда рад, – сказал Зарубин. – Может, все-таки решитесь на портрет? Для истории. У меня и новый фон появился – венецианское окно с видом на канал. Очень живописно, здесь мало кто в этом понимает.

– К сожалению, нет. Но как соберусь – первым делом к вам.

– И на том спасибо, – вздохнул мастер.

Выйдя из ателье, Андрей вдохнул полной грудью, избавляясь от едкого запаха химикатов. Как все получалось складно и паршиво. Свирида задрал медведь, три крупнейших дельца, были мертвы, душегуб чудесным образом схвачен, а фотография случайно оказалась выкуплена. Кронин был уверен, что ее публиковали в «Губернских отголосках», но редакции давно помогли сгореть, а за восемь лет успевшие продаться экземпляры отправились на растопку бань. Вообще, в Благоярске очень любили огонь. Он даровал страховые выплаты и долгожданное молчание. Документы исчезали, все лишнее превращалось в пепел. Оставались лишь слухи, разливающиеся над городом, как речной туман.

Расколотые Колдунова ушли в небытие, унеся свои тайны в пламя гарей и стужу казачьих пуль. Семья Деевых в спешке разъехалась, а дом Златоустиных ощетинился, как дикобраз. Их охраны хватило бы на целый отряд, и сунуться без приглашения значило нарваться на заряд дроби. Что происходило с наследством Свешникова, было покрыто мраком тайны. Поэтому версия с кофе опиралась только на странное предчувствие, которое было единственным, что у него оставалось.

Река была кровеносной системой Благоярска, и, если что-то нужно было перевезти незаметно, это можно было сделать только по воде. Зерно сильно пахнет, перебивая другие запахи. На причале мешки всегда перегружают, никто не удивится суете… Зыбко, очень зыбко. Для подобного обвинения нужны лоцманы, докеры, фиктивные владельцы баркасов. Этим можно было заниматься не один месяц, уповая на успех, который едва ли б случился. Все дело состояло в том, что в город мог идти действительно просто кофе.

Благоярск затягивал Кронина, словно трясина. Он путал ложью, давил страхом, мешал волокитой. И главный парадокс заключался в том, что никому не было выгодно искать душегуба. Нет, это был не душегуб. Это был хладнокровный, терпеливый, методичный архитектор. Разумеется, он выкупил фотографию, чтобы стереть с нее свое лицо или лицо своего патрона. По большому счету, это было абсолютно неважно. Важно было то, что тот, кого они искали, умел ждать и знал, когда бить. Однако Зарубин не сомневался, что покупатель был дворянином. Все это никак не билось с сапогами, о которых вспомнил Гришка.

Душегуб не был частью преданий, а состоял из плоти и крови. Он ходил по земле, нуждался в убежище, в пище, в новостях. Ему нужно было менять одежду и хранить инструменты. Он не мог быть полностью невидимым для всего окружения. Оставался один путь – туда, где все началось: в царство спящих мхов и забытых дорог. Там, за благоярскими стенами, начиналась территория душегуба, и именно на той дикой земле можно было нащупать связь, упущенную в городе. Но Кронина не покидала мысль, что за каждый следующий шаг к разгадке ему придется платить все большую цену.

2

Под вечер они покинули Благоярск через северные ворота, минуя последние чадящие трубы. Расплющенное над горизонтом солнце било им в левую щеку. Город, как размякший сахар, остался позади, растворяясь в лиловеющей дымке. Конь под Андреем прядал ушами и фыркал, чуя близость леса. Ехавший впереди Калина восседал на коренастой вятке с сабельными ногами и казался естественным продолжением животного. Штуцер в чехле был приторочен к его седлу, за поясом виднелся увесистый контур мушкетона.

Доехав до Сокольского леса, они свернули с дороги, ведущей к вырубкам, и скрылись за первой линией сосен. Калина махнул рукой, разворачивая лошадь. Слева угадывалась еле заметная колея, вьющаяся между куртин пожухлого бодяка.

– Сюда, барин. Теперь до самого места только она да мы.

– Кто она?

Мерин Кронина хмуро вздрагивал кожей, стряхивая назойливых ос.

– Ее величество Городищенская дорога, – отозвался следопыт. – Только ее пока не видно.

Тропа пошла под уклон, и вскоре они выехали на дно спуска, знаменующего начало дороги. Судя по ширине и остаткам настила в особо топких местах, когда-то она была большим трактом. Теперь же Городищенскую дорогу пожирал лес. Колеи заросли щитовником и брусникой; по краям, словно стражники забвения, высились буреломы, оплетенные цепким хмелем. Их корявые, почерневшие от времени остовы были похожи на застывших в последней агонии великанов. Над дорогой смыкались кроны деревьев, дугами тянущиеся с обочин, отчего весь свет казался мутно-зеленым.

– Эту дорогу, говорят, проложили при первых Романовых к острогу, что стоял на границе. Потом город разросся к реке, и она захирела, – донесся голос Калины.

– И куда она ведет? – спросил Кронин.

– Вся ее особенность в том, что она разделяется. Одно плечо ведет к нашему месту, а второе… Куда бы вы подумали, Андрей Иваныч?

– Не томи, Василий.

– К Васильковому ручью, вот куда.

Кронин оцепенел.

– Где нашли первого купца, – закончил он.

– В этом все и дело, ваше благородие.

Колея превратилась в ручей для дождевых вод. Ехать пришлось медленно: лошади то и дело перешагивали через упавшие деревья. Над дорогой растекались фиолетовые чернила сумерек и в просветах между сосновыми вершинами загорались бледные звезды. Иногда где-то далеко-далеко в дебрях трещали сучья: скрипел сухостой или проходил зверь. Мир был огромен, стар и абсолютно равнодушен к человеческому беспокойству.

Копыта жеребца мягко ступали по пружинистой земле, и в этой монотонной качке Кронин погрузился в раздумья. Путь сквозь умирающий лес казался ему аллегорией всего, что происходило с ними в Благоярске. Они двигались не в пространстве, а во времени к истокам вырвавшейся ярости. Что-то здесь, в этих чащобах, должно было дать знак, потому что Андрей уже сам стал сомневаться, что все нити можно было свести воедино. Он вспоминал глаза Хмелинской, полные непокорности судьбе, смрад «Чаровницы» и стекленеющий взгляд Серебрякова. Благоярское зло было роем из тысячи мелких несчастий, сбившихся вместе, и все же за ними кто-то стоял. Эта мысль грызла его изнутри, не давая ни минуты покоя.

Они долго ехали молча, пустив лошадей шагом по тропе. Калина сидел, сгорбившись, со своей неизменной трубкой, вырезанной из вишневого дерева десять лет назад. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, будто Василий вел немой разговор с лесом. Однако следопыт все подмечал: и ободранную лосем кору на осине, и свежий помет лисицы. Лес нервничал. Калина почувствовал это сразу же, как они в него въехали, но все было тихо, и это следопыта беспокоило.

– Василий, – окликнул его Кронин. – я не верю в совпадения. Вокруг этой мельницы крутится слишком много разговоров. Ты что-нибудь знаешь о ней?

– Знаю, барин, – хмыкнув, отозвался бородач. – Только вам оно не понравится. Вы что-нибудь слышали про предание о Кровавой Свадьбе?

– Нет, не слышал. – Андрей натянул поводья, объезжая сгнивший ствол. – Это относится к делу?

– А это уж вам решать, – сказал Калина. – Темнеет, достанем сначала фонари.

Следопыт вынул из сумки два жестяных фонаря и чиркнул огнивом. Стеклянные бока вспыхнули, как два золотых глаза, внезапно раскрывшихся в зеленом мраке леса. Дрожащий свет разъедал тьму, рисуя вокруг всадников зыбкий зачарованный круг. Его отсветы скакали по стволам, словно призрачные зверьки, застигнутые врасплох. Казалось, это были не фонари, а два мерцающих плода, сорванных с дремучего дерева ночи.

– Эту историю всегда начинают с одних слов, – заговорил Василий. – Мельницу называли Белой за ее чистый сруб и большой жернов, привезенный из Ольгинской губернии. Было это в те времена, когда на всю округу славилась мука Сысоя Ставрова. Мужик он был крепкий, овдовел рано, и единственным его сокровищем была дочь Лукерья. Та была красавицей писаной, коса – хоть в обод вплетай, а глазенки – как васильки в спелой ржи. Сватались к ней многие, да взял ее сердце молодой писарь Клим – парень тихий, книжный, но с пламенной душой. Хоть Сысой и хотел зятя покрепче, а против дочери не попер. Говорили, он ведал, когда ручей злится, а когда милуется, оттого и мельница его всегда работала исправно. И накануне свадьбы якобыстоял он над запрудой долго и лицом чернее тучи вернулся. Но свадьбу все ж сыграли – на всю волость, как водится. Поле огнями костровыми, будто звездами, усеяли. А ночью, как народ захмелел да молодые к горнице потянулись, луну съела тьма.

– Затмение, что ли? – донесся голос Кронина.

– Оно, ваше благородие. Вот тогда-то беда и стряслась. Их было трое. Первый – Мирон Осканов, купеческий сынок, бесшабашный. К Лукерье похаживал, да только от ворот поворот получал. Второй был Степан, прозвищем Угрюм. Стольких покалечил, да все ему было мало. Бродил и искал, на ком бы злобу выместить. А свел их всех вместе шляхтич Витольд Згуровский – картежник, в пух проигравшийся суженому Лукерьи. Его родня судами теснила Сысоя с ручья, да старик, как дуб, стоял и все тяжбы выдержал. Вот и решили ублюдки, подмешав жениху сонного корня, выкрасть девку из дома, опозорить, а после подкинуть к порогу, будто та сама сбежала с гулякой. Да не так все пошло. Лукерья-то не из робких была, дралась, как рысенок, и в пьяной давке Мирон угодил ей ножом. Девчушка захлебнулась собственной кровью. Тело унесли к ручью, думали, вода унесет, но на рассвете Сысой свою кровинку отыскал. Только глазки-васильки в небо смотрели. Клим, как пришел в себя, рассудком тронулся, а по деревне слух пошел: сама, мол, в грех ударилась, пустилась наутек да на корягу напоролась. Тут уж у мельника в душе что-то надломилось. Он этих собачьих детей нашел и уговорил прийти на мельницу – дескать, решить все полюбовно, как отступное, что ли. Встретил каждого, как дорогого гостя: кувшин браги на стол – угощайся. А они, псы, пьют да посмеиваются – старый, мол, дурак, все стерпит. Через полчаса каждый почуял, что ноги-то ватные, а язык не ворочается. Попытались встать – только под стол сползли. Сысой их в амбар под лестницу и свел. И лишь когда лучина тусклая зажглась, они поняли, куда попали. Мельник дал им того же сонного корня, только поменьше – чтоб все чувствовали. Поглядел он им в глаза да принялся за работу. Поднял задвижку на желобе, и вода с ревом ударила в лопасти. Деревянный вал со скрежетом повернулся, будто раненый зверь, а у старика сила взялась, откуда и не ждали. Взвалил он Мирона на спину и бросил в запарник, прямо на жернов. Хруст стоял… Так и смолол душегубцев. Наутро Сысоя в запруде нашли утопившимся, а мельница без хозяина за одну ночь рухнула в воду. Что дальше было? А дальше – жизнь, как водится. Где травой зарастает, где ее приминает. Только ручей с тех пор как-то иначе течет. Не звонко, по-девичьи, а глухо так, подспудно. Да вы, барин, и сами его видели. Говорят, из ручья еще долго не пили – вода была сплошь горькая. Но где тут правда, а где брешут, мне уже неведомо.

Кронин подстегнул коня и подъехал к Калине.

– Почему ты молчал об этом?

– Вы и не спрашивали, Андрей Иваныч. Предание старое.

– Ты в него веришь?

– А вы? – ухмыльнулся следопыт. – Смотрите. – Он показал рукой. – Мы уже близко, скоро будем на месте.

Всадники въехали на всхолмленную землю. Острог возник перед ними не сразу. Сначала Андрей увидел частокол, точнее его остов. Из земли торчали скрюченные, почерневшие от двух сотен зим бревна, поросшие пушистыми шубками лишайника. Дерево сгнило в труху, но внешние слои еще держали форму, напоминая гигантские, полые внутри угли. В иных местах частокол вовсе пал, и на его груде хозяйничала крапива, сплетаясь с вороньим глазом. За ним угадывались очертания бывшей проездной башни. От сруба остались только два нижних венца, крыши не было вовсе, и внутрь глядело небо. Стены, изъеденные жучком-древоточцем, замерли в бесконечном падении. У проезда, почти скрытая плауном, валялась опрокинутая стреха. Когда-то она отводила хлысты дождя, а теперь сама стала его добычей.

– Немного людей, видевших этот острог, – проговорил Василий. – Возможно, из ныне живущих только мы трое и есть.

– Кто же третий?

– Так душегуб, ваше благородие.

Оставив руины за своей спиной, они снова очутились на Городищенской дороге.

– Барин, смурной вы какой-то. Дума тяжелая?

– Напомни, Василий, как происходила свадьба?

– Как происходила… Да как водится, на поляне гостей разместили, лето же было. Костры развели, а потом луна пропала.

– Вот! – Глаза Андрея метались из стороны в сторону, преследуя ускользающую мысль. – Затмение! Василий, вот в чем он ошибся! В материалах, которые я тебе показывал в Петербурге, была отметка о лунном затмении. Выбор места можно списать на дорогу, где удобнее загнать лошадей, но затмение случается слишком редко. Это не совпадение. Помнишь, в «Стреле» ты разделил душегубов на шесть видов? Так вот, их всех объединяет одно – желание оставить знак.

– Дьявол… – Следопыт прищурился, медленно вынув трубку изо рта. – Так вот почему на ручье.

– Ему нужен был символ, и он его дождался, – продолжал Кронин. – Для душегуба предание – шифр к тому, о чем он хотел сказать. Василий, ты не представляешь, как сильно это сужает круг поиска.

– Тогда вам будет вдвойне интересно посмотреть на это. – Остановил лошадь Калина. – Приехали, барин.

Лес здесь отступил, образовав чашу, закрытую со всех сторон строем вековых елей. Они спешились на краю поляны, привязав лошадей в стороне от тропы. Под их копытами, ломаясь, хрустел хвощ, устилающий впереди все пространство.

– Смотрите дальше внимательнее под ноги, Андрей Иваныч. Лучше бы нам тут не топтать, – сказал бородач, снимая с седла фонарь.

Что это было за место, Кронин понял сразу. Как и острог, капище медленно возвращалось в плоть благоярских дебрей. Торчащие вкруг валуны стояли косо, оплыв голубым мхом. На их шершавых боках виднелись сколы от топоров, громящих выщербленные еще раньше знаки, из трещин выползал стойкий можжевельник. По центру лежал идол с вырубленным лицом. Судя по всему, его изваяли из глыбы, притянутой сюда тающим ледником.

– Сюда, – позвал Калина. – Нечего нам истукана разглядывать, ваше благородие.

Он двигался с кошачьей проворностью, обходя невидимые глазу линии. Андрей, следуя за ним, чувствовал, как по спине пробегают мурашки. Наконец, следопыт остановился и опустил фонарь на плоский камень, освещая бугор у своих ног.

– А теперь смотрите. – Василий пошарил во мху, нашел пальцами ветку и, рванув вверх, аккуратно приподнял весь настил.

Под ним оказалась обложенная по краям отборным дерном ниша. На ее дне лежали просмоленные канаты, блок с желобом для тяжелых грузов и подсобный крюк.

– Хотел было перепрятать, да решил, что вы захотите сами все увидеть, – сказал из-за спины Калина.

Андрей отошел от ямы, гонимый нахлынувшими вопросами. Зачем здесь? Какой вообще в этом смысл? Он вспоминал сотни мест, подходящих для тайника. Овраги, дупла, чердаки, Благуша… Казалось, будто кто-то свыше играл с ними в «волшебный мешок», и Кронин снова и снова вытягивал случайные бусины.

– Я дольше вашего голову ломал, – сказал бородач, видя лицо Андрея. – Думаете, на кой прах тут скарб оставлять?

– Голову ломать хорошо, Василий, только без отгадки это все пустое, – проговорил Кронин.

– А сейчас будет вам и отгадка, – ответил Калина. – Погасите свой фонарь, барин.

Они задули пламя и, дав глазам привыкнуть, осмотрелись. Ночь окончательно вступила в свои права, и над Сокольским лесом опрокинулось звездное небо. Поляна, скрытая со всех сторон, была абсолютна открыта сверху: ни одна ветвь не вторгалась в это распахнутое окно, прорубленное в лесном потолке. И в этом окне бушевало, мерцало, лилось сияние, какое Андрей никогда не видел.

Под таким небом все земное съеживалось. Черное полотно ночи было усеяно ослепительными кляксами и дрожащими искорками. От края до края небес расстилался Млечный Путь, будто сверкающая коса, зацепившаяся за гвозди созвездий. Это была река, разбивавшаяся на тысячи рукавов, в которых рождались и гасли солнца, подмигивал Ригель и блестела Капелла. Это была главная дорога мира, на которой оставалось прошлое, пылало настоящее и ускользало будущее, стоило только до него дотронуться. И над всем земным смрадом, дымом костров, людским паскудством, гноем войн мир наполнялся светом – чистым, непорочным и всепрощающим.

– Господи, – прошептал Андрей.

– Здесь убивец вспоминал, что он человек. – Подошел к нему тихо Калина. – Потому что все, что у него есть, – только это небо.

– Василий, – заговорил Кронин. – скажи мне как видевший много смертей. Вправе ли судить тот, кому очень больно? Становится ли от этого легче?

Калина тяжело перевел дух, опуская глаза с небес на темный круг камней.

– Не знаю, барин. Боль никуда не девается – это точно. Я видел людей, которые потеряли убийствам счет и сами радовались смерти. Видел тех, кто дрался с былым, и тех, кто дрался от безысходности. Облегчение? Может, разве что на миг, а потом – только пустота, от которой всю жизнь бежать – не убежишь. Чем больше пьешь соленую воду, тем сильнее жажда.

– Тогда, может, это дело не для рук человеческих? – Взгляд Андрея был прикован к звездам. – Может, это вопрос бога?

– Только какой бог настоящий? – произнес Василий. – Тот, кого на этом камне вытесали, или тот, во имя которого повалили первого? Или тот, что вот все это, – он взмахнул рукой, – когда-то зажег и забыл? Одни боги других прогоняют, а лес все стоит. Рождается, растет, болеет, гниет и снова рождается. Лес есть всегда. В нем и мельники, и звери, и загонщики, и душегубы. Все уйдет в мох, только лес останется.

– Дурак ты, Василий, – сказал Кронин. – На голову смотришь и хочешь ум увидеть. Бог во всем есть: в луне, в бьющемся сердце, в этом вечном круге. Но у него свои планы, и великая глупость принимать его за надсмотрщика или дельца.

– Если бог хороший, то почему наш душегуб появился? – хмыкнул Калина.

– Потому что есть в мире тьма, с которой идет вечная битва.

– Что ж он эту тьму не разгонит? Как бог может быть хорошим, если допускает бойни, которым конца нет?

– Может быть, для того чтобы люди, наконец, людьми стали, – сказал Андрей.

– Так пусть их сразу создаст правильными.

– Разве ты будешь чтить того, кому все далось даром?

– Нет, ваше благородие.

– Бог не может сделать что-то хорошо или плохо. Он поступает единственно верно – в соответствии со своим Замыслом. Зло оставлено для тех, кого оно уже забрало, чтобы они сами его одолели. Поэтому есть бог и есть тьма, а все, что между ними, – судьба.

– Хорошая у вас правда, барин. Пусть она нам поможет, – сказал Калина.

Когда всадники вернулись на тропу, уже близилось к полночи. Ехать дальше к городу было безумием. В такой тьме лошади неминуемо покалечились бы в буреломах Городищенской дороги.

– Не будем искушать лихо, – сказал Кронин. – Заночуем в Межлесье.

– Верно говорите, Андрей Иваныч. До городских ворот не дотянем, а ночью тут плутать – себя не жалеть.

Межлесье оказалось обширной ложбиной между двумя холмистыми грядами. С ближайшего покоса Калина привез теплое сено. Под пышной дубовой кроной Андрей утрамбовал его в плотный настил, а сверху, натаскав жердей, они соорудили навес так, что стало почти уютно. Василий развел костер и занялся ужином. Сняв ботинки, Кронин вытянул ноги к огню.

– Давно мы, барин, так не сидели, – сказал следопыт, нанизывая на прутья белые грибы.

– Это точно, – отозвался Андрей, опускаясь на сено. – Живу, как во сне.

– Все хотел спросить, что ж вы сюда сорвались?

– Запутался я, Василий. Для одних я не слишком хороший друг, для других – не слишком хороший враг. Женился на красавице, только дом мне не дом и от службы давно тошно.

– А почему решили сюда сбежать?

– Градов сказал, дело почти безнадежное, вот и решил узнать, сколько я теперь стою.

– Кто это?

– Не бери в голову. Только что это за город такой, где людей убивают, и никому до этого нет дела?

– Может, не такие уж и хорошие это были люди? – отозвался Калина.

– Как же страшно, Василий, будет жить в мире, где человека можно убить только потому, что он плохой.

Пламя жадно облизывало сухие сучья. Калина достал валяное мясо и лепешки, Кронин, покопавшись, вынул чернослив и две фляги.

– Гостинец из «Пассажа», – усмехнулся он и протянул бутыль. – Угощайся.

Бородач отхлебнул из фляги.

– Ох и крепкая, ваше благородие, в самый раз.

– Ночи наступают темные, – ответил Кронин.

– Я же всем вам обязан, Андрей Иваныч, – неожиданно сказал Калина. – Если бы не вы тогда, я бы сгинул давно. Вы другой человек, настоящий. Я вижу, как в вас тьма со светом рубятся, но знаю, что свет в вас выстоит. Что-то там есть, что дерет, но хранит.

– Помолись своим богам за нас, Василий, – измученно улыбнулся Кронин. – Все-таки мы делаем важное дело.

Разговор иссяк сам собой, уступив место молчанию, прерываемому треском костра. Андрей уснул тяжело, как падает в воду камень. Калина же не спал. Усталость валила с ног, но сон бежал от него, словно зверь от дыма. Он вглядывался в огонь, пока под веками не поплыли красные отсветы. Вдруг Василий почувствовал знакомый толчок в грудь, и мир перевернулся. Следопыт опрокинулся назад, устремив омертвевшее лицо в щель между ветвями, в которой пестрело звездное небо. Он попытался закрыть слезящиеся глаза, но ничего не вышло. Калина видел Межлесье сверху, будто парил над ним, как сова. Он видел тусклое небо, спуск на Городищенскую дорогу и скопление огоньков Благоярска на горизонте. И тут его взгляд застыл. На одном из холмов лунный свет очерчивал одинокую фигуру. Она стояла в темноте между деревьями, как и положено тени, и все же он ее увидел. Калина напрягся, чтобы рассмотреть всадника, но провалился в беспробудный сон.

Он резко дернулся, повернувшись с глухим стоном. Рассветное небо просачивалось сквозь отверстия в навесе, и холодная реальность ворвалась обратно, грубая и осязаемая. Калина, пошатываясь, встал, чуть не рухнув в потухший костер. Это было третье видение. В голове Василия повторялась лишь одна мысль: Межлесье всегда считалось нейтральной полосой, где ни один зверь не выслеживал другого. Но куда было людям до зверей.

Калина закутался в зипун, согреваясь. На лес ложился туман. Выскользнув из-под навеса, он двинулся к ближайшему холму. У самого гребня, где рассеивалась мгла, следопыт опустился на колено и провел ладонью по земле. Та была утоптана двумя парами копыт.

Когда Василий вернулся к ночлегу, Кронин уже привязывал мешки к седлам лошадей.

– Собирайтесь быстрее, Андрей Иванович, – сходу выпалил следопыт.

– Замерз? Меня только под утро съежило.

– За нами следили, барин. С холма. – В его колючих глазах металась тень беспокойства.

– Что ж, – неожиданно твердо сказал Кронин, – у каждой бури свое око, и, если оно открылось, значит, мы на верном пути.