Отверженный III: Вызов

Глава 1

Весь остаток лета я провёл в интенсивной подготовке к предстоящему заданию. После того как я дал Милютину добро на участие в осенней операции в виде подсадной утки, моей подготовкой, помимо Гурьева, занялись ещё два преподавателя и один инструктор по выживанию. Занимался я с утра и до самого вечера по шесть дней в неделю.

Один новый преподаватель обучал меня исключительно ментальной магии. Помимо изучения ментальных заклятий, его главной задачей было — научить меня идеально скрывать уровень и факт прохождения инициации. Второй был специалистом по летальным боевым заклятиям и обучал меня исключительно им. С Гурьевым мы работали, как и раньше, на поднятие моего общего уровня.

Инструктор по выживанию не был одарённым и обучал меня исключительно навыкам, не связанным с магией, на случай, если я окажусь в ситуации, когда её использование невозможно или рискованно. Он учил меня выживанию в различных местах: от дикого леса до незнакомого города, объяснял, как выходить на связь, как заметать следы и прочим навыкам, что используют специальные агенты. В общем, готовили меня на совесть в ожидании отмашки от Егора.

Из телевизионных новостей я узнал, что генератором всех моих предыдущих неприятностей был мой дед. Причём он даже и не знал, что несколько раз чуть не погубил собственного внука. Дед боролся с кесарем и его людьми, в том числе и с Зотовым, а я просто постоянно попадал, как говорится, под раздачу. Удивительно всё вышло — мало того, что дед меня выгнал из дома, так ещё потом жизнь портил, хоть и не специально.

Но по иронии судьбы именно я, поймав Левашова и передав его КФБ, спутал деду все планы и запустил процесс, который в итоге привёл моего деда за решётку. И теперь ему грозил серьёзный срок — в первую очередь за организацию убийства родителей Левашова и теракт в центре столицы. Хотя, как я понял, там и других, более мелких, обвинений было достаточно.

Жалости к деду я не испытывал. Он был для меня чужим человеком и к тому же серьёзным преступником. Но и радости или какого-либо удовлетворения тоже не было. Я просто был рад, что всё закончилось — не более того. И ещё я надеялся, что теперь, избавившись от постоянного контроля деда, отец хоть немного изменится в лучшую сторону. Мне эти изменения были уже не нужны, но я постоянно думал о сестре и брате. Им явно, как и мне раньше, не хватало родительской любви.

Вообще, меня всегда удивляло, какое влияние дед имеет на моего отца. Папа был волевым, решительным, смелым, его побаивались все недруги нашего рода. Он всегда имел своё мнение и был готов его отстаивать. Но вот деду перечить почему-то боялся. И меня это всегда удивляло. Но теперь, в случае осуждения деда на длительный срок, отцу предстояло стать не номинальным, а фактическим главой рода. И я очень надеялся, что у него всё получится.

Суд над преступной группой, в которую входил дед, подходил к концу. Если верить новостям, то осталось буквально несколько заседаний. Меня три раза вызывали к следователю для дачи показаний, но в суд так и не вызвали. Так как Левашов по делу проходил как свидетель, то все мои показания ограничились коротким «ехал в машине — услышал и почувствовал взрыв — очнулся в подвале — сбежал».

То, как меня вывели из дела, а маньяка и преступника Левашова представили чуть ли не несчастной жертвой, немного смущало. Всё же не так я себе представлял правосудие. Но изменить что-либо я не мог, разве что намотать себе на ус — как оно бывает.

Глеба я так и не видел с того самого момента, как мы расстались в баре. И не созванивался с ним. Несколько раз были мысли позвонить, но делать этого я не стал. Решил, раз он сам не звонит, значит, так надо. Не стоило своим звонком ещё раз доставлять проблем его семье. Им явно и так досталось от орков за такого гостя.

С Милой я старался проводить каждую свободную от занятий минуту. А Гурьева даже уговорил, чтобы он разрешил Миле заниматься вместе со мной. Наставник был даже доволен — мне требовался партнёр для спаррингов, а Мила в плане боя давала мне фору. Так мы и провели август. Днём занимались, а по вечерам и в выходные наслаждались летом.

Первого сентября в девять утра вся академия собралась в здании арены. Мы, как обычно, расселись на трибунах и ожидали ректора. Анна Алексеевна появилась в сопровождении Петра, чем нас всех очень удивила. После инцидента во время моего боя с Левашовым помощника ректора никто не видел. Ходили слухи, что его обвинили в сотрудничестве с преступной группой и чуть ли не посадили в тюрьму. И вот он вышел на арену вместе с Милютиной. Анна Алексеевна оглядела трибуны, улыбнулась и сказала:

— Я поздравляю вас всех с началом нового учебного года в Кутузовской академии! И первое, что я хочу сделать в новом году — это принести извинения моему помощнику Петру, которого вы все хорошо знаете. После трагических событий, имевших место на весеннем турнире, Пётр оказался в числе подозреваемых в организации покушения на студента Романа Андреева. Но расследование показало, что Пётр не имеет к этому никакого отношения. Виновные найдены, и они понесут справедливое наказание. А Петру я приношу извинения и как ректор академии, и лично. Со вчерашнего дня он восстановлен в должности, и я надеюсь, не держит ни на кого обиду.

— Как можно, Анна Алексеевна! — воскликнул помощник. — Какие могут быть обиды? Если бы не вы, я не смог бы доказать свою невиновность.

— Ну вот и отлично! — сказала Милютина. — И раз уж речь зашла о безопасности, я хочу рассказать вам о нашем нововведении. С этого учебного года на территории академии и во всех её корпусах установлены видеокамеры. Они стоят везде, кроме туалетов, душевых, раздевалок и спальных комнат в общежитии. Прошу отнестись с пониманием. Это для вашей же безопасности и это не обсуждается.

Ректор ещё минут пятнадцать говорила о безопасности, учебном процессе, предстоящих мероприятиях и даже о весеннем турнире, в конце ещё раз всех поздравила и покинула арену. После этого и мы начали расходиться.

После собрания все отправились по аудиториям, а мне пришлось задержаться на арене, чтобы переговорить с Гурьевым о новом расписании наших занятий. Решив этот вопрос, я побежал в учебный корпус — не хотелось опоздать на первую в новом учебном году пару.

Успел с запасом. Когда подошёл к нашей аудитории, заметил в глубине коридора Милу, разговаривающую с каким-то парнем, видимо, нашим новым одногруппником. Решил подойти к ним и познакомиться с новичком. Едва я к ним приблизился, парень резко повернулся в мою сторону и довольно грубо спросил:

— Что надо?

Парнишка оказался дерзким, но у меня было очень хорошее настроение, поэтому его поведение скорее развеселило меня, чем разозлило.

— Да ничего такого срочного, — ответил я. — Разговаривайте. Я подожду.

— Не надо здесь ждать.

— Почему?

— Ты не видишь, я с девушкой разговариваю?

Мила еле сдержалась, чтобы не рассмеяться, я это заметил и решил немного подурачиться, чтобы повеселить её ещё.

— А о чём вы разговариваете? — спросил я дерзкого парня.

— Не твоё дело! — резко ответил новенький. — Иди отсюда!

— Какой-то ты агрессивный.

— Похоже, ты кое-что не понимаешь. Ты знаешь, кто я?

— Начинаю догадываться, — ответил я. — Ты дурачок, который решил распушить хвост перед моей девушкой.

— Я племянник губернатора! — гордо ответил парнишка, проигнорировав мои слова о том, что Мила является моей девушкой.

— Твой дядя — хороший человек, — сказал я. — И неплохой губернатор. Передай ему моё почтение. И ещё передай, что ему не повезло с племянником.

— Ты ответишь за эти слова! — заявил новенький.

— Не спорьте! — прервала нас Мила. — Хотите подраться, у вас будет такая возможность сегодня на арене во время практических занятий.

Мила явно провоцировала глупого новичка.

— Я могу хоть на арене, хоть на улице, — ответил племянник губернатора. — Мне разницы нет. Пойдём хоть сейчас!

— А разница есть, — ответил я. — На арене тебе помощь окажут, когда я тебе наваляю.

Новенький хотел что-то ответить, но в этот момент к нам подошёл ещё один парнишка и сразу же спросил племянника губернатора:

— Родион, я тебя потерял, думал, ты в аудитории. Что у вас здесь происходит?

— Да вот, — ответил Родион. — Тут у нас один безрод, судя по всему, из эльфийской выбраковки, решил, что он самый смелый.

Мне не понравилось, что меня назвали безродом, это было обидное слово, которым некоторые аристократы называли тех, кто ниже их по статусу. Слово это обычно произносилось с особым презрением и с ударением на букву Е. Но я тем не менее решил не усугублять ситуацию и «проглотил» оскорбление. Мне хватало конфликтов на подготовительном курсе и не хотелось с этого же начинать и первый.

— Ладно, уже не смешно, — мрачно сказал я новенькому и обратился к Миле: — Пойдём в аудиторию, сейчас звонок прозвенит.

— Сейчас, — ответила мне Мила и спросила новенького: — Так что ты хотел-то? Я внимательно слушаю.

Похоже, мою девушку тоже задели слова племянника губернатора.

— В ресторан тебя пригласить, — ответил парнишка. — Хочешь круто отметить начало учёбы?

— В какой ресторан?

— В «Тройку».

— Мы с Ромой были там неделю назад. Что-то нам не понравилось. Так что, наверное, нет. Откажусь я от твоего приглашения.

— Да не были вы там! — вспылил племянник губернатора. — Туда вход по записи и кого попало не пускают! А вы оба безродные жертвы выбраковки!

Новенький был высоким, широкоплечим, довольно симпатичным на лицо, да ещё и племянником губернатора. Такой однозначно не привык, что девушки ему отказывают, и поведение Милы его разозлило.

— А зачем ты меня тогда пригласил, если я безродная? — спросила тем временем Мила. — Я же тебе не подхожу.

Я отчётливо ощутил, как от Милы начали исходить волны ярости. Мне стало жалко парнишку, но было очень интересно посмотреть, чем всё закончится. По лицу подошедшего к нам знакомого Родиона было видно, что он тоже ожидает интересного зрелища.

— Хотел покормить тебя в приличном месте, чтобы тебе было что вспоминать, когда будешь со своим дружком в дешёвой кафешке чебуреки есть, — ответил Миле племянник губернатора.

— Это такая благотворительность, что ли? — спросила моя девушка. — Ты всех кормишь?

— Я не только кормлю, — новенький очень неприятно ухмыльнулся и добавил: — Сиськи у тебя ничего такие.

— Нравятся? — спросила Мила, улыбнувшись, но улыбка эта была обманчива, я ощущал, какой вулкан бушует у девушки внутри.

— Ну можно потрогать, — ответил Родион и громко рассмеялся, его друг тоже негромко захихикал.

Любой другой на моём месте бросился бы отстаивать честь своей девушки. Но я хорошо знал Милу и был уверен: ей в этот момент от меня нужно было лишь одно — чтобы не мешал. И ещё у меня должна была возникнуть к этому дурачку злость, но появилось совершенно другое чувство — жалость.

— Ну а чего тратить время на поход в ресторан? Сейчас потрогай, — сказала Мила и поправила блузку так, что её неотразимая грудь стала ещё прекрасней. — Чего растерялся? Не знаешь, как это делается?

Племянник губернатора снова неприятно ухмыльнулся и самодовольно протянул руку к груди Милы. Парень решил идти до конца.

«Какой же ты дурак», — только и успел я подумать.

Не дотянулся новенький буквально два сантиметра. Как Мила умудрилась перехватить его кисть и буквально за пару секунд сломать бедняге все пять пальцев, я не понял. Парнишка заорал благим матом на весь коридор. Моя девушка поправила блузку, как ни в чём не бывало посмотрела на друга Родиона и спросила его:

— Тоже хочешь потрогать?

— Нет! Мне девушки не нравятся! — почти крикнул тот в ответ, но тут же понял, что сморозил глупость, и попытался исправиться: — Такие как ты не нравятся!

— Это, конечно, обидно слышать, — вздохнув, сказала Мила, но я знал, что она уже дурачится, так как злости от неё уже почти не исходило.

Друг Родиона, видимо, понял, что может усугубить своё положение, и честно признался:

— Я запутался. Я вообще ничего не хочу. Можно я пойду?

Не дождавшись ответа, он умчался прочь, а вот все остальные наши одногруппники и куратор, наоборот, прибежали на крики племянника губернатора.

— Что случилось? — спросил Андрей Николаевич, подойдя к нам.

— Она мне пальцы сломала! — завопил Родион.

— Это правда? — спросил у Милы куратор, та кивнула.

— Но зачем?

— Он меня за грудь хотел схватить.

— Ты разрешила! — заорал племянник губернатора.

Коржов, видимо, не захотел разбираться в этом цирке и сказал:

— Значит, так! За пределами арены руки не распускаем! Чернова, тебе не стыдно? Ты полуфиналистка весеннего турнира и связалась с новичком.

— Ваш новичок вообще Рому звал на улицу драться, — ответила Мила.

— Это правда? — спросил куратор Родиона.

— А если правда, то что? — ответил тот. — Выгоните меня из академии за нарушение порядка?

Похоже, парень был невероятно наглым и невероятно глупым, если начал дерзить даже куратору

— Не бойся, за предложение подраться, не выгоняют, — ответил Коржов.

— А я и не боюсь! Это вы бойтесь потерять работу! Мой отец и дядя входят в попечительский совет этой академии!

— Тогда тем более, не позорь их! — ответил Андрей Николаевич, проигнорировав нелепую угрозу. — Иди в лекарский пункт! Со следующей пары я тебя отпускаю, а на практике чтобы был!

Родион одарил нас всех ненавидящим взглядом и ушёл.

— И чтобы ты знал! — крикнул ему вслед Мила. — Я люблю чебуреки!

— Вы с ним аккуратнее, — сказал нам куратор, когда племянник губернатора отошёл далеко.

— Простите, — сказала Мила. — Не сдержалась. Но я не понимаю, вот откуда такие берутся?

— Откуда и все — из древних аристократических родов, — вздохнув, ответил куратор. — Их дома балуют, а нам здесь потом расхлёбывай.

Пока мы разговаривали, прозвенел звонок, и куратор велел всей группе идти в аудиторию. Когда мы расселись по местам, Коржов лишний раз напомнил всем о недопустимости драк между участниками академии и рассказал о том, какие наказания за это бывают. Покончив с темой нарушений дисциплины, мы перешли к знакомству с новенькими.

Группа увеличилась значительно. Помимо тех, кто прибыл в академию на подготовительном курсе, то есть, таких, как мы с Милой, жертв выбраковки, учиться в академию пришли окончившие школы и гимназии одарённые люди и орки из нормальных, не испорченных предрассудками, семей.

Из всех новеньких, разумеется, не считая Родиона, моё внимание больше всего привлекла Дарья Корецкая — несостоявшаяся новая невеста Левашова. Она была довольно миленькой, я бы даже сказал, красивой. Было бы жаль, если бы ей пришлось связать свою жизнь с этим сумасшедшим маньяком.

После знакомства Андрей Николаевич рассказал нам о планах, предстоящем учебном процессе, а новеньким немного об академии, и пара закончилась. Мы отправились на историю магии, попрощавшись с куратором до практики, которая стояла в расписании двумя последними парами.

История магии и следующая за ней артефакторика пролетели быстро, мы ушли на большую перемену, перекусили в столовой и отправились на практические занятия на одну из малых арен. Там мы быстро переоделись и принялись ждать преподавателя.

Как обычно, на практике, помимо Коржова, присутствовал Игнатьев. Ярослав Васильевич рассказал новеньким, как будут проходить практические занятия, и предложил провести пару показательных поединков. Андрей Николаевич неожиданно предложил начать с новичков.

— Я сегодня хочу вас научить одному из важнейших правил! — заявил куратор группе. — Но для начала давайте проведём первый спарринг. Кто из новеньких хочет выйти на арену? Поднимите руки!

Несколько новичков, в том числе и Родион, подняли руки.

— Отлично! — сказал куратор. — Я рад, что так много желающих. Троекуров, выходи на арену!

Племянник губернатора вышел на арену и демонстративно похрустел пальцами, которые ему быстро и качественно восстановили лекари академии.

— Родион, выбери себе партнёра для спарринга, — сказал Коржов. — Ты можешь выбирать не только из новичков.

— Он! — заявил Троекуров и указал пальцем на меня.

Кто бы сомневался в таком выборе. Парнишка был глуп и продолжал это доказывать. И похоже, Андрей Николаевич, обидевшись на нелепую угрозу увольнения, решил преподать избалованному дворянскому сынку хороший урок. Надо было не разочаровать куратора и подыграть.

— Андреев! — сказал Андрей Николаевич. — Выйди на арену!

Я быстро выполнил указание и через несколько секунд уже стоял на арене. Штатный лекарь, всегда присутствующий на практических занятиях, приготовился работать. Коржов расставил нас с Троекуровым на арене и дал отмашку начала поединка.

Племянник губернатора сразу же встал в стойку, и я почувствовал исходящую от него ко мне ненависть. Впрочем, она была не такой уж и сильной. Презрения ко мне было больше. Видимо, парнишку дома готовили к академии — он тут же стал ставить себе защиту в виде песочного вихря. Но вряд ли его подготовка могла сравниться с тем, как меня муштровал Гурьев.

Я быстро выпустил в Троекурова один за другим три ледяных шара, в принципе примитивных, но достаточно мощных, чтобы пробить его оборону. Родиону пришлось уводить эти шары руками в сторону, а пока он это делал, не до конца выставленная защита развалилась. Отведя в сторону последний шар и заметив, что я особо ничего не предпринимаю, племянник губернатора решил перевести дух буквально на три-четыре секунды и за то время поднять концентрацию.

Когда он решил, что готов драться дальше, то попытался сгенерировать какое-то заклятие, но у него ничего не получилось. Троекуров не смог даже нормально встать в стойку — ему было очень трудно двигаться. Потому что пока он переводил дух и полагал, что я жду от него каких-либо действий, я вовсю незаметно накладывал на него заклятие обездвиживания. Работало оно неплохо. В истукана Родион не превратился, но скорость движений я ему уменьшил процентов на девяносто.

Глядя в удивлённое лицо Троекурова, я спокойно подошёл к нему и не спеша упаковал его в ледяной панцирь, оставив лишь голову. Теперь он точно не мог шевелиться. Затем я приподнял обездвиженного противника, оторвав от поверхности арены, перевернул вверх ногами и поднял так, чтобы его голова находилась в районе моей груди.

Родион пыхтел, тужился, пытался разрушить ледяной панцирь, но у него ничего не получалось. Время от времени он бросал на меня ненавидящие взгляды. Меня это смешило, как думаю, и всю группу. А в какой-то момент мне захотелось дать ему щелбан по носу, но я сдержался. Всё же преподать урок, хоть и обидный — это одно, а унижать — совсем другое. Проучил — и хорошо, и на этом надо было остановиться. До унижений соперника опускаться не стоило.

Ещё немного подержав Троекурова в таком состоянии, я аккуратно положил его на пол и покинул арену под аплодисменты сначала Милы, а затем почти всех присоединившихся к ней одногруппников. Что ж, не повезло Родиону, если я от унижения удержался, то Мила нет. Впрочем, осуждать её я не мог.

Андрей Николаевич подошёл к Троекурову, одним движением руки разбил ледяной панцирь и сказал:

— Поднимайся!

Затем куратор обернулся к группе и громко произнёс:

— Одно из важнейших правил магического боя гласит: если не знаешь уровня противника и его истинной силы и если при этом нет необходимости вступать в бой — не вступай! Думаю, Родион это сегодня усвоил, а на его примере и все остальные.

А я ещё раз подумал, что зря Троекуров начал отношения с куратором с глупой и ненужной угрозы. Зная Анну Алексеевну, я был уверен: ни один член попечительского совета не заставит ректора уволить преподавателя, если тот ни в чём не провинился. Да и вообще, давить на Милютину, зная, кто её муж, имело смысл лишь в случае крайней необходимости. Желания избалованного дворянского сынка наказать куратора явно было бы недостаточно для развязывания конфликта с Милютиными. Видимо, и Коржов думал так же, потому и решил проучить новичка.

После практических занятий, когда мы с Милой переоделись и вышли на улицу, к нам откуда ни возьмись подскочил раскрасневшийся от злости Троекуров. Он оглядел нас ненавидящим взором и прошипел:

— Вам конец! Считайте, что уже отучились в этой академии! Можете уже сегодня собирать вещи, безроды!

Мы с Милой лишь рассмеялись. Родион, видимо, ожидал другой реакции, его лицо стало почти пунцовым, однако больше он ничего не сказал, а развернулся и быстро ушёл.

— Почему у нас никогда ничего не обходится без приключений? — спросил я, глядя вслед Троекурову.

— Смирись уже! — ответила Мила и опять рассмеялась. — Кстати, а что насчёт отмечания начала занятий? Почему бы не сделать это в «Тройке»? Думаю, племянник губернатора плохой ресторан не посоветует.

— Так, вроде там по записи, — сказал я.

— Ну, позвони и запишись. И вообще, кто кого должен приглашать?

— Не знаю, кто кого. Вроде мы оба одинаково учиться начали.

— Да уж, повезло мне с кавалером, — театрально вздохнув, произнесла Мила. — Надо было с Троекуровым идти. Он так красиво приглашал.

— Ты вообще сказала, что любишь чебуреки! — заметил я. — Вот в чебуречную и пойдём отмечать!

Глава 2

Мы с Милой распрощались до вечера, и я отправился в свою комнату. Меня наконец-то ожидала встреча с Глебом. Не то чтобы я сильно переживал, но некоторое чувство вины перед Денисовыми было — всё же проблем я им явно доставил. На общем собрании мне с соседом по комнате пообщаться не удалось — Глеб пришёл за несколько секунд до начала вместе со своим куратором, а после уже я был занят — разговаривал с Гурьевым. И вот теперь нам предстояло увидеться впервые с того момента, как Глеб оставил меня одного в московском стриптиз-баре «Баунти».

Когда я вошёл в комнату, сосед по комнате лежал на своей кровати и что-то смотрел в телефоне. Заметив меня, он убрал гаджет, поднялся с кровати, улыбнулся и распростёр руки для объятий, из чего я сделал вывод: если не все Денисовы, то уж Глеб на меня точно обиды не держал.

— Здравствуй, возмутитель спокойствия! — громко сказал Глеб, обнимая меня. — Ну и задал ты жару, такой переполох устроил, мне аж завидно стало.

— Да чего завидовать, — отмахнулся я. — Ты лучше скажи, у вас проблем из-за меня не было? Я не рискнул по телефону об этом спрашивать.

— Нет, конечно. Какие проблемы? Ты же Москва-Сити не взорвал. Насколько я понял, просто погонял на машине, да блокпост разнёс. Но я тоже не стал тебе звонить на всякий случай, мало ли.

— Ты прости, там у меня история запутанная вышла, всё не могу рассказывать, — сразу предупредил я, чтобы Глеб не обижался.

— Да это ты прости, что я тебя одного бросил. Надо было подругу одну навестить. Думал, ненадолго отлучусь, а получилось как получилось.

— Ну я надеюсь, оно того стоило.

— Да если бы, — с досадой отмахнулся Глеб. — Лучше бы с тобой стриптиз посмотрел. Хотя, насколько я понял, тебе тоже не до того было. Но хорошо, что всё хорошо закончилось.

— Ну я очень надеюсь, что ты мне сказал правду, и у вас действительно из-за меня не было проблем. У тебя очень хорошие родители, мне бы очень не хотелось, чтобы они из-за меня как-то пострадали.

— Нормально всё. Не переживай даже! Сначала, конечно, следователи забыли, с кем дело имеют. Приехали, стали требовать, чтобы мы им показали комнату, где ты жил, меня, вообще, хотели на допрос вызвать в какое-то управление. Но папа позвонил деду, и следствию неожиданно хватило небольшой беседы со мной у нас в столовой.

Глеб рассмеялся и добавил:

— Не пойми кого набирают в следователи. Приехал в имение к члену Дворянской думы и решил права качать.

— А дедушка не ругался? — спросил я.

— Да как дед может внука ругать? — удивился Глеб. — Это родителям моим от него иногда достаётся, а меня он балует.

— Как дед может внука ругать? — повторил я и аж рассмеялся. — Это ты моего деда не видел. Он и убить внука может, глазом не моргнёт.

— Мне жаль.

— Ничего. Есть шанс, что он теперь встанет на путь исправления. Впрочем, ну его, не хочу о нём говорить. Главное, что у вас всё хорошо. И если твои родители на меня не злятся, то передавай им привет. Я никогда не забуду, как тепло они меня приняли в вашем доме.

— Обязательно передам, — сказал Глеб, оглядел комнату и добавил: — Кстати, о доме, точнее, об общежитии — что-то пока к нам никого не подселили.

— И не подселят, — успокоил я соседа.

— С чего ты решил?

— Просто поверь.

— Всё-таки прибрали тебя к рукам, — рассмеялся Глеб. — Звание уже присвоили?

Мой друг, похоже, не захотел делать вид, что не догадывается о моих «особых» отношениях со спецслужбами. Сам он это понял, или дед ему сообщил эту информацию — было особо и не неважно. Такое в любом случае не скроешь. Я устроил в Москве настоящий переполох, разнёс блокпост, похитил двух граждан, угнал машину и при этом спокойно вернулся на учёбу. Ясно, что просто так подобные вещи не делаются и не прощаются. Выводы сделать было несложно, а Глеб не дурак. И ещё он так искренне смеялся, что я тоже решил отшутиться:

— Я ещё просил, чтобы и тебя отселили, а вместо тебя Милу сюда перевели, но не разрешили.

— Не надо меня отселять, — сквозь смех сказал Глеб. — Просто предупреждайте, и я пойду погулять. Кстати, сегодня вот ночую у дедушки.

Эта новость меня обрадовала — теперь предстоящий вечер имел все шансы стать совсем замечательным. Я хотел поблагодарить Глеба, но не успел — зазвонил мой телефон. Звонили из ректората, я принял звонок, и помощник Милютиной Пётр сообщил мне, что Анна Алексеевна просит меня подойти к ней в кабинет как можно быстрее. Я ответил, что уже бегу, и отправился к ректору.

Какие только мысли не лезли мне в голову, пока я шёл в ректорат. И в основном неприятные. Но я их все отгонял в надежде, что в этот раз ничего не случилось. Когда вошёл в приёмную и поздоровался, секретарь, кивком ответив на приветствие, указала на дверь в кабинет ректора. Собрался духом и вошёл. Милютина сидела за столом и что-то печатала на ноутбуке. Выглядела она, как всегда, отлично.

— Здравствуйте, Анна Алексеевна! Поздравляю вас с началом нового учебного года!

— Не поможет, Андреев, — ответила ректор.

— Что именно?

— Подхалимаж. Рассказывай, что у вас там сегодня на занятиях произошло.

Племянник губернатора оказался шустрым парнем. Я, конечно, ожидал, что он так просто не забудет наш конфликт и не оставит меня в покое, но вот чтобы так быстро начать действовать — это удивило.

— Да ничего особенного, — ответил я. — А что?

— Мне звонил Троекуров.

— Губернатор?

— Хорошо, хоть не он. Брат его — отец твоего одногруппника. Признаюсь, при всём моём к тебе хорошем отношении меня уже немного утомляет, что ты постоянно попадаешь в различные истории.

— Анна Алексеевна, не было никакой истории! У нас была практика, он вызвал меня на поединок и проиграл. Видимо, обиделся. Потом угрожал, но я и подумать не мог, что он так болезненно воспримет поражение в тренировочном бою.

— Хорошо, я спрошу у Андрея Николаевича, что у вас там за поединок был. И не было ли ещё чего.

— Ну было ещё кое-что. Перед первой парой он хотел Милу за грудь ухватить. Она ему пальцы сломала.

— Ох уж эта Мила твоя, — вздохнула Милютина. — Ладно, иди, я примерно уже поняла, что произошло.

— А что теперь будет? — спросил я, оставшись на месте.

Ректор посмотрела на меня с удивлением.

— Ну вы же сказали, что Троекуров звонил, — пояснил я. — Он ведь не просто так звонил.

— Не просто, — ответила Милютина. — Интересовался, кто ты такой. Просил выслать твоё личное дело. Как член попечительского совета академии он имеет на это право. Но, как я уже сказала, меня немного утомили твои приключения. Да и ответственность за тебя я официально больше не несу. И дело твоё засекречено. О чём я Троекурову и сообщила. И отправила его к Ивану Ивановичу, так как теперь за тебя отвечает он, точнее, его организация. Вот пусть у Ивана Ивановича и интересуются.

— А про Милу он не спрашивал?

— Нет. И если у тебя больше нет вопросов, то иди уже. У меня очень много дел в первый день учёбы.

— Один вопрос есть, Анна Алексеевна! Разрешите?

— Хорошо, но быстро.

— Вы сегодня сказали на собрании, что выяснили, кто меня записал на турнир и чуть не убил.

— Записала одна из практиканток. Это дело нехитрое. Она уже уволена и проходит по следствию. А вот кто чуть не убил, мы так и не узнали. Знаем лишь, что это был сильный менталист, который сидел на трибуне, и он специально ради этого пришёл. Но больше такого не случится. Мы в несколько раз подняли уровень безопасности в академии.

— Но как практикантка жеребьёвку нужную организовала? — удивился я. — Если Пётр невиновен, то как это было возможно сделать?

— Как выяснилось — несложно. Пётр не одарённый. На него повлиять сильному менталисту — проще простого. Когда готовились к жеребьёвке, практикантка проследила, чтобы бумажки, на которых были твоя фамилия и Левашова, не попали в барабан. Их просто туда не положили. А потом во время жеребьёвки менталист в определённый момент внушил Петру, что он видит бумажки именно с вашими фамилиями. Вот он их и произнёс. А когда все бумажки закончились, два участника остались неназванными. Решили, что бумажки с их именами потерялись, и они составили последнюю пару. Вот так всё просто. А теперь иди.

— Спасибо, что рассказали. Я очень рад, что Пётр оказался невиновен.

— Я тоже, — ответила Милютина и вернулась к работе — её пальцы снова застучали по клавиатуре ноутбука, а я тихо и осторожно покинул кабинет.

Раз уж Глеб решил уступить нам с Милой комнату на вечер, мы отправились в ресторан пораньше, чтобы, соответственно, пораньше вернуться в общежитие. В «Тройку» попасть мы не смогли. Туда действительно нужно было записываться заранее — очень уж популярным оказалось место. Конечно, особо уважаемые члены общества могли прийти и без записи, или предупредив звонком за час, чтобы подготовили столик, но таким, как мы с Милой, записываться надо было примерно за неделю.

Конечно, если бы у меня была задача пустить своей девушке пыль в глаза, я мог попросить о помощи дядю Володю, а на крайний случай обратиться к Фёдору Сергеевичу, уж Зотову точно бы не отказали. Но это было бы очень глупо — дёргать таких людей по такой ерунде. Да и отношения у нас с Милой были уже не те, чтобы пользоваться такими дешёвыми приёмами для их укрепления.

В итоге мы пошли в чебуречную. И ни разу не пожалели. Разумеется, это была не привокзальная забегаловка, а дорогое заведение в центре города, но именно чебуречная с потрясающе вкусными сочными чебуреками и домашним лимонадом. И ещё там не нужно было заранее бронировать место. Правда, было немного шумно и людно, но это нас не расстроило — впереди были весь вечер и ночь, чтобы побыть в тишине и вдвоём.

*****

Суд по делу убийства Левашовых, похищению княжны Зотовой, организации и осуществлению террористического акта в центре Великого Новгорода и по нескольким мелким делам закончился неделю назад, приговоры были оглашены, осуждённые отправились отбывать наказание. Но дело «Русского эльфийского ордена» вывели в отдельное производство и передали специальному трибуналу, рассматривающему дела особой важности.

Орден признали террористической организацией, имевшей целью дестабилизацию обстановки в обществе, разжигание межрасовой ненависти, убийство людей и орков на почве этой самой ненависти, организацию и проведение террористических актов. А так как все руководители ордена были государственными служащими самого высокого уровня, то их обвинили ещё и в государственной измене.

Весь процесс по делу «Русского эльфийского ордена» проходил в закрытом режиме. Все пятеро обвиняемых изначально отказались признавать свою вину и потребовали, чтобы их дело рассматривал суд в Санкт-Петербурге. Но им в этом было отказано, так как основные преступления, спланированные и организованные членами ордена, были совершены в Великом Новгороде.

После этого пять благородных эльфов заявили, что они не признают суд и отказываются давать показания. Отдельным оскорблением эльфийские аристократы посчитали тот факт, что их, князей, графов, глав древнейших и могущественных эльфийских родов, судили, мало того, что люди, так ещё и не дворяне.

Руководителей «Русского эльфийского ордена» каждый день привозили в суд, но они хранили молчание. А ещё, как ни возмущались эльфийские аристократы, а контролирующие обручи, презрительно называемые ими ошейниками, на них всё-таки надели.

И вот наконец-то судебный процесс подошёл к концу. Судья зачитывал приговор, его оглашение заняло почти четыре часа, пришлось даже делать один перерыв. Когда приговор был почти зачитан, и судье осталось произнести буквально пару последних предложений, он выдержал небольшую паузу, сделал два больших глотка воды из стоявшего на столе стакана и произнёс:

— Граждане Российской Федерации: Седов-Белозерский Константин Романович, Самойлов Афанасий Кириллович, Гагарин Илья Романович, Жилинский Гордей Семёнович и Уваров Тимофей Владимирович приговариваются к исключительной мере наказания с отсрочкой исполнения приговора на шесть месяцев. В течение этого срока у них есть право обратиться с апелляцией в Верховный суд.

Исключительная мера наказания для одарённых подразумевала отсечение головы — это единственный способ, который давал гарантию, что сильные лекари не вернут одарённого к жизни. Но даже и в этом случае тело и голову казнённого мага тут же в присутствии специальной комиссии кремировали, а родственникам выдавали уже урну с прахом.

Князь Седов-Белозерский выслушал приговор без внешнего проявления каких-либо эмоций, но внутри у него всё кипело. Константин Романович не признавал легитимность суда, который не соизволил обращаться к князю по титулу, но зато посмел вынести ему такой суровый приговор, князь презирал всех без исключения людей и в том числе безродного судью, посмевшего судить эльфийских аристократов, но больше всего старого хитрого князя бесил тот факт, что его самого и весь его орден переиграл относительно молодой кесарь.

Романов выиграл партию быстро, легко и изящно. «Русский эльфийский орден» проиграл неожиданно, разгромно и нелепо. Кесарь провёл через парламент принятие решения о реставрации монархии в России и теперь готовился к выборам императора. Ему остался всего один шаг, чтобы достигнуть заветной цели — стать самодержцем. А старому князю Седову-Белозерскому осталось лишь наблюдать за этим из тюрьмы, ожидая апелляции. Это было не просто фиаско. Это был грандиозный, сокрушительный, просто эпический провал.

Шансы на апелляцию у руководителей ордена были. Романов ни за что не рискнул бы лишать жизни пятерых уважаемых эльфов. Этого бы никто не понял и не простил. А вот подержать их за решёткой, до выборов императора — это запросто. На то и был, скорее всего, расчёт. И он сработал. «Русский эльфийский орден» — самая непримиримая сила в борьбе с кесарем фактически перестал существовать.

Теперь в России осталось лишь три влиятельных эльфа, которые могли хоть что-то противопоставить Романову. Одного — руководителя Дворянской думы и по совместительству председателя эльфийской фракции в этой думе, можно было не считать. По поведению князя Разумовского на заседании обеих Дум можно было сделать вывод, что он в лучшем случае будет соблюдать нейтралитет, а то и вовсе поддержит Романова. Постоянное пребывание в Новгороде дало свои результаты — Разумовский предал эльфийские принципы.

Остались двое — глава Конституционного суда граф Каменский и губернатор Санкт-Петербурга и области князь Вяземский на них были все надежды. Они ещё могли побороться с Романовым и не допустить возвращения представителя этой человеческой династии на российский престол. А князю Седову-Белозерскому осталось лишь наблюдать. Он был уверен, что рассмотрение апелляции в Верховном суде затянется до самых выборов императора.

Но даже в случае отмены исключительной меры наказания, особо рассчитывать князю было не на что. Это государственную измену можно было оспорить, а от организации похищения Зотовой и убийства Левашовых было не отвертеться. Самойлов младший на суде рассказал всё, что знал, и выдал все секреты ордена. Он дал показания даже против своего отца. Как такое было возможно и как от Бориса этого добились, Константин Романович понять не мог.

А какой удар это был для Самойлова-старшего — не описать. Граф от позора даже хотел покончить с собой — планировал прямо в здании суда использовать магию и вызвать срабатывание взрывных устройств на контролирующем обруче, но передумал, решив, что это может быть расценено, как признание вины, и усугубит участь собратьев по ордену.

Судья закрыл заседание и быстро ушёл, адвокат эльфийских аристократов что-то пытался доказать прокурору, пришли конвоиры, чтобы увести осуждённых, и ждали отмашки. А их начальник о чём-то разговорился с помощником судьи. В помещении сразу же стало довольно шумно. И лишь пять эльфов, сидевших в клетке для подсудимых, оставались спокойны и невозмутимы.

— Эльфийское выше государственного, — негромко произнёс магистр «Русского эльфийского ордена».

— Эльфийское выше государственного, — повторили за ним его братья по ордену.

*****

Как это обычно бывает после бурной ночи, мы с Милой чуть не проспали первую пару. Это было немудрено — легли уже после рассвета, а когда проснулись, до занятий оставалось меньше двадцати минут. Быстро умылись, наспех оделись и помчались в учебный корпус.

В здание забежали под трель звонка — всё-таки двухминутного опоздания на пару избежать не удалось. Мы быстро добежали до нашей аудитории и натолкнулись на Троекурова, который стоял в коридоре и, казалось, кого-то ждал. Так как, увидев нас, он оживился, стало понятно: ждал он нас.

«Похоже, этот парень, решил, что спокойно учиться ему неинтересно», — подумал я, глядя, как племянник губернатора выдвинулся нам навстречу.

— Отойдём на минутку, — сказал Троекуров, когда мы сблизились.

— На улицу? — удивилась Мила.

— Нет, просто в сторонку, — ответил племянник губернатора.

Мне это совсем не понравилось.

— Что тебе ещё от нас надо? — спросил я. — Мы и так опоздали. Нет времени куда-то ходить. Если есть что сказать — говори здесь!

Троекуров кивнул, согласившись с моим предложением, вздохнул и произнёс:

— Ну здесь, так здесь. В общем, тут дело такое. Вчера я был неправ. Прошу вас обоих меня извинить.

Это было неожиданно, причём до такой степени, что я аж растерялся. Правда, быстро спохватился и сказал:

— Всё нормально, всякое бывает.

Я протянул Троекурову руку, он её крепко пожал.

— Извинения приняты, — произнесла Мила, но руку племяннику губернатора пожимать не стала, впрочем, после того, как она ему сломала накануне пальцы, пожимание ему руки выглядело бы странно.

Племянник губернатора первый вошёл в аудиторию, а мы немного задержались. Ничего не понимающая Мила посмотрела на меня с нескрываемым удивлением. Я пожал плечами, будто тоже ничего не понял. Хотя чего тут было понимать? Троекуров-старший всего-навсего дозвонился до Милютина.

Глава 3

Первой парой у нашей группы стояла теория заклинаний. Когда мы с Милой вошли в аудиторию, занятие толком ещё не началось — преподаватель, Лидия Григорьевна Трофимова, что-то объясняла одному из новеньких. Поэтому несмотря на опоздание, и нам с Милой, и вошедшему перед нами Троекурову удалось занять свои места, не привлекая особого внимания.

Теория заклинаний — интересный и важный предмет, но, к сожалению, половину сказанного преподавателем я пропускал, потому что прокручивал в голове ситуацию с Троекуровым. В день нашего знакомства племянник губернатора показался мне очень похожим на Левашова — такой же избалованный, уверенный в себе и чересчур наглый, но судя по последним событиям, он оказался умнее. Или хитрее. Так или иначе, усугублять ситуацию он не стал.

Я, конечно, не знал, что именно сказал его отцу Иван Иванович, и что потом отец сказал Родиону, но извинения, если и были неискренними, то в любом случае выглядели как шаг к примирению. А большего мне было и не нужно. Дружить с Троекуровым я не собирался, нейтральные отношения без выражения открытой неприязни меня вполне устраивали.

А то, что Анна Алексеевна меня обманула, я понял сразу же — ещё у неё в кабинете. Не тот она человек, чтобы вызывать на ковёр студента, не выяснив заранее все подробности инцидента у преподавателя. И Троекурова-старшего она к мужу отправила не из-за того, что устала от меня, а потому что правильно оценила ситуацию и решила сразу задействовать тяжёлую артиллерию. Просто преподнесла мне это всё так, чтобы я не сильно зазнавался. И я был ей за это очень благодарен — проблем с очередным избалованным папенькиным сынком мне ещё только не хватало.

Ну а в реакции Милютина на звонок Троекурова можно было не сомневаться. От того, как я подготовлюсь к предстоящей спецоперации, зависела не только судьба похищенных подростков, но и ещё много чего — например, карьера Ивана Ивановича. И ему явно не хотелось, чтобы кто-то мешал мне готовиться — слишком высоки были ставки. И судя по поведению Родиона, глава столичного отделения КФБ смог объяснить брату губернатора, что Троекуров-младший неправ.

Но рассчитывать на то, что Родион забудет о таком тройном унижении, было бы глупо. Сначала Мила ему сломала пальцы, затем я над ним откровенно поиздевался на арене, а потом ещё и отец заставил его пойти перед нами извиняться — такое не забывается. И явно не прощается. Соответственно, и мне не стоило забывать о том, что в любой момент Родион мог сотворить какую-нибудь гадость в отношении меня или Милы. Перед отъездом в Москву стоило попросить Ивана Ивановича, чтобы он, пока меня не будет, не давал в обиду мою девушку и разрешил обращаться к нему за помощью, если ей будет что-то угрожать.

*****

Сентябрь прошёл в занятиях и тренировках. Я много чего выучил и узнал. Гурьев, обычно скупой на похвалы, не мог не отметить огромного прогресса в моём развитии. Менталист и специалист по летальным заклятиям тоже были довольны. Выживальщик, правда, постоянно ругался и выражал недовольство уровнем моей подготовки, но как я потом понял, это было нормально — он был недоволен всегда и всеми. Единственное, что его устраивало — это моя физическая форма и мой навык рукопашного боя.

Но надо признать, заниматься с выживальщиком, несмотря на его постоянное недовольство, мне нравилось больше всего. Это было неожиданно, но вполне объяснимо — я просто устал от магии, её было слишком много в моей жизни. Магия сопровождала меня повсюду: на занятиях в академии, на дополнительных тренировках с тремя наставниками, даже с Милой мы постоянно говорили о том, кто какие заклятия выучил и навыки приобрёл.

А Захар Петрович учил меня водить различный транспорт: от мотоцикла до танка, стрелять из всевозможного оружия, ставить растяжки и обезвреживать их, ориентироваться в лесу и в горах и там же искать еду и обустраивать временное жилище и многим другим необходимым вещам. Всё это было невероятно интересно.

Но всё же основной упор в моей подготовке делался на магию, и это было логично. В нашем мире даже среднего уровня маг был намного более грозной силой, чем самый лучший спецназовец без дара. А с магией были некоторые проблемы. Несмотря на мои явные успехи, кучу выученных заклятий и множество способов защиты от них, скрывать факт инициализации дара я так и не научился. Как я ни старался, этот навык был мне недоступен.

В принципе это было некритично. У негативно относящихся к выбраковке орков бывало, что перед отправкой в академию одарённые дети проходили инициализацию у родовых источников. Поэтому моя инициализация выдать меня, как подсадного, не могла, но лишнее внимание со стороны похитителей обеспечила бы. И лучше было этого избежать, поэтому в последние дни я больше всего занимался с менталистом в надежде, что до отъезда в Москву я всё же приобрету необходимый навык.

Мы сидели в аудитории и слушали лекцию по основам лекарского дела. Было интересно, и я с удовольствием конспектировал полученные знания. Неожиданно открылась дверь, в аудиторию вошёл помощник ректора и обратился к преподавателю:

— Здравствуйте! Прошу прощение за вторжение, но это срочно. Вы не будете возражать, если я заберу Андреева к ректору?

Разумеется, преподаватель возражать не стал, и я отправился с Петром.

В кабинете ректора меня ждал сюрприз: вместо Анны Алексеевны, я застал там её супруга. Иван Иванович сидел в ректорском кресле и улыбался. Увидев меня, он произнёс:

— Здравствуй, Роман! Проходи, присаживайся.

Я поздоровался и сел на стул.

— Решил не дёргать тебя лишний раз, не вызывать в управление, — сказал Милютин. — Всё равно мимо проезжал.

— Что-то случилось? — поинтересовался я.

— Егор вышел на связь. Их операция назначена на двадцать шестое октября. Наша, соответственно, тоже. Двадцать четвёртого рано утром выдвигаемся в Москву. В этот же день отдадим тебя в распределитель. Пару дней там проведёшь, чтобы не вызывать подозрений приездом в последний момент. В общем, у нас есть ещё две с половиной недели, чтобы завершить подготовку. Но Егор Андреевич говорит, что тебя хоть завтра можно отправлять. Очень хвалит.

— Спасибо, — ответил я. — Приятно это слышать, но я ещё не научился скрывать факт активации Дара.

— Это не критично, и у тебя ещё больше двух недель в запасе.

Милютин достал из портфеля планшет — точную копию моего студенческого, протянул мне и сказал:

— Держи! Свой планшет пока оставь в этом кабинете. Этот такой же, но с одним небольшим отличием — в нём есть папка с информацией о парне, которого ты будешь изображать, и его роде. Почитай, посмотри фотографии, запомни, как выглядят его родители и как зовут его ближайших родственников, где он живёт, где учился, что любит и так далее. Выучи всё, что успеешь — может пригодиться. Папка сразу на рабочем столе, прямо сейчас при мне спрячь её, переименуй и сразу же поставь на неё пароль.

Я взял планшет, сделал всё, о чём сказал Милютин, и понял, что очень нервничаю. Это было неудивительно — всё же не в парк аттракционов собирался, хоть Иван Иванович и назвал нашу предстоящую операцию — «Аттракцион». У шефа столичного КФБ было своеобразное чувство юмора. И ещё он заметил или ощутил моё волнение и сказал:

— Не переживай, ты хорошо подготовлен, да и сам по себе — парень не промах. Всё будет хорошо.

— Главное, чтобы Егор не выдал, — ответил я. — А там уж как-нибудь справлюсь.

— За Егора можешь быть спокоен. Перед отъездом в Москву я тебе кое-что покажу, и ты поймёшь, что этот парень наш с потрохами. А теперь нам обоим пора — Анна Алексеевна одолжила мне кабинет на пять минут.

Милютин рассмеялся, встал из-за стола и неожиданно протянул мне руку. Я подошёл и пожал её. Пожимая, почувствовал, какая от Ивана Ивановича исходит невероятная сила и уверенность. И мне от этого стало спокойнее.

— Всё будет хорошо, — сказал Милютин. — Ты справишься!

*****

Константин Романович Седов-Белозерский с контролирующим обручем на шее и в сопровождении двух конвоиров шёл по тюремному коридору на встречу со своим адвокатом. Защитой магистра «Русского эльфийского ордена» и его четверых товарищей занимался один из лучших адвокатов страны — Клим Георгиевич Дроздов. Не являясь ни аристократом, ни одарённым, Дроздов благодаря своему таланту и работоспособности сделал невероятную карьеру. Он начал её на должности штатного консультанта юридической конторы в Гатчине и добрался до самых высот — стал одним из влиятельнейших и наиболее высокооплачиваемых адвокатов Санкт-Петербурга.

Но руководителей «Русского эльфийского ордена» Клим Георгиевич защищал бесплатно. Это было основным условием, при котором он согласился взяться за дело. Уважение Дроздова к князю Седову-Белозерскому и всему ордену было так велико, что адвокат просто не мог себе позволить брать с них деньги. Клим Георгиевич был сторонником «Русского эльфийского ордена», считал процесс над его руководителями политическим и считал своим долгом сделать всё возможное, чтобы помочь осуждённым эльфийским аристократам.

Встречи с защитниками проходили в специальной адвокатской комнате, где была запрещена аудио- и видеосъёмка. Когда туда привели Константина Романовича, Дроздов уже находился там. Адвокат сидел за столом и копался в стопке бумаг. Электронные устройства в комнату проносить запрещалось — только бумажные документы.

Дроздову было немного за сорок. Адвокат страдал от лишнего веса, имел большую проплешину на макушке, мешки под глазами и, несмотря на доступ к лучшим лекарям, выглядел невероятно уставшим. Со всем этим сильно контрастировали его идеальные белые зубы, безумно дорогой костюм и туфли из кожи аллигатора.

Конвоиры оставили Константина Романовича наедине с его защитником и удалились. Дроздов тут же вскочил и подбежал к магистру «Русского эльфийского ордена».

— Приветствую вас, ваше сиятельство! — произнёс адвокат и пожал протянутую князем руку. — Желаете ознакомиться с текстом апелляции?

— Не стоит тратить время, — ответил Константин Романович и сел за стол. — Своими словами расскажи вкратце.

— Если совсем вкратце, то мы всё подготовили и подали, но мне уже намекнули, что толку будет мало.

— Я не удивлён, — князь тяжело вздохнул. — Как мы смогли упустить тот момент, когда Романов всё прибрал к своим рукам?

— Мне очень жаль, ваше сиятельство. Но такой серьёзный приговор не так просто обжаловать. Мы делаем упор на то, что были нарушены некоторые процедуры, и в первую очередь отмечаем незаконность снятия депутатской неприкосновенности. Дворянская Дума имеет право её снимать, но лишь на обычном заседании Думы. Не на совместном! К нашему сожалению, в законе этот момент прописан не очень хорошо, и прокурор настаивает, что разницы нет на каком заседании. Но мы боремся. Это был бы идеальный вариант — признать незаконным снятие неприкосновенности и, соответственно, ваше задержание. Мы обратились по этому вопросу в Конституционный суд, но…

Адвокат запнулся, не зная, как преподнести князю неприятную информацию.

— Но Каменский тоже боится идти против Романова, и на него можно не рассчитывать, — усмехнувшись, сказал Константин Романович.

— Я бы не сказал, что Леонид Васильевич прямо уж так сильно боится кесаря, но поведение его меня удивляет.

— Его или напугали, или купили, — мрачно произнёс князь Седов-Белозерский. — Других вариантов я не вижу.

— Но мы не сдаёмся! — продолжил адвокат. — И для нас признание незаконности ареста — лучшее, что может случиться. Ведь что касается самого дела, там, к сожалению, шансов сильно изменить приговор почти нет. Как ни прискорбно это признавать, но с показаниями Самойлова и Левашова у нас вариантов немного. Исключительную меру мы отменим, на этот счёт даже не переживайте, но лет десять — пятнадцать вам всё равно оставят. Просто не могут не оставить. Но исключительную отменят — кесарь просто не рискнёт приводить такой приговор в исполнение. Одно дело вас арестовать и заставить всех эльфов замереть в ожидании, чем это всё закончится, и совсем другое — казнить. Вы же представляете, что тогда начнётся в Петербурге?

— Представляю. И много на эту тему думаю в последние дни.

— Но есть ещё один вариант: мне тут намекнули, что после избрания императора, если его, конечно, изберут, будет амнистия.

— Если не помешаем — изберут, — со злостью произнёс Константин Романович.

— Так вот, — продолжил Дроздов. — Будет общая амнистия для некоторых категорий граждан, отбывающих наказание и, помимо этого, можно будет обратиться к императору с прошением о помиловании. И он точно не откажет. Он не сможет отказать. Ему нужно будет налаживать контакты и отношения со всеми расами и со всеми кланами. Он обязательно вас помилует.

— Ты слышишь, как это звучит? — мрачно спросил Константин Романович. — Меня, князя Седова-Белозерского, магистра «Русского эльфийского ордена» помилует какой-то человечишко, пусть и взошедший по иронии судьбы на престол. Что может быть большим позором?

— Ваше сиятельство…

— Посмотри на это! — перебил князь адвоката и указал на свой контролирующий обруч. — Люди надели на нас ошейники. На самых уважаемых и влиятельных эльфов Петербурга жалкие людишки надели ошейники, как на беглых каторжников! И теперь они хотят, чтобы мы приползли на брюхе просить милости у этого выскочки Романова. А он даже не прямой наследник бывшей правящей династии. По сути, он, вообще, никто! И я должен умолять это ничтожество меня помиловать? Не будет этого! Никогда! Князь Седов-Белозерский ещё не забыл, что такое — эльфийская гордость и эльфийская честь!

Старый князь разошёлся, его глаза сильно заблестели, а кожа приобрела неуловимый синеватый оттенок и стала немного светиться.

— Ваше сиятельство! — испуганно затараторил адвокат. — Пожалуйста, не нервничайте! Ваше сиятельство! Не стоит! Это опасно!

— Не бойся, — горько усмехнувшись, произнёс Константин Романович. — Не взорвёмся. Я контролирую себя и свою магическую энергию.

Князь на несколько секунд сомкнул веки, а когда открыл глаза — в них уже не было того неестественного блеска. Кожа постепенно вернула себе обычный цвет. Константин Романович собрался духом и твёрдо, отчётливо проговаривая каждое слово, произнёс:

— Прошение о помиловании мы подавать не станем!

— Я понял вашу позицию, — сказал Дроздов. — Разрешите только, ваше сиятельство, донести полную информацию. Я, как ваш защитник, просто обязан это сделать.

— Хорошо, доноси.

— Преимущество помилования перед выигранной апелляцией в том, что апелляция лишь уменьшит наказание, а вот помилованный получит свободу сразу же и без каких-либо условий. Я не уговариваю вас, но если вы подадите прошение, и император его удовлетворит, то вы станете абсолютно свободны.

— Я услышал твои слова, Клим. И я отказываюсь от участия в этом позоре. И не вижу смысла подавать апелляцию. Гнить в тюрьме десять лет, да даже пять, у меня нет никакого желания. Особенно, осознавая всё это время, что Романов сидит на престоле.

— Но что мы тогда будем делать? — удивился адвокат. — Есть всего два варианта, и от обоих вы отказались.

— Есть третий — не дать Романову стать императором!

— Но как это поможет вам выйти на свободу?

— Никак.

Дроздов окончательно растерялся и сказал:

— Я не понимаю, ваше сиятельство.

— Да что здесь понимать? — вздохнул князь. — Сейчас руководство нашего ордена является заложниками у Романова. Самыми обычными заложниками. Он надел на нас ошейники и посадил в тюрьму, чтобы мы не мешали ему провернуть его грандиозную аферу. Надо признать — я его недооценил. Он невероятно умный и хитрый. И поступает очень грамотно. Если бы он нас убил, руки у эльфов были бы развязаны. Но нас приговорили к исключительной мере и обещают помиловать. И в ожидании этого ни мы, ни наши сторонники и союзники не можем ничего сделать. Мы боимся, а вдруг он передумает и не помилует?

— Не должен передумать, ваше сиятельство!

— Ты прав — он нас помилует. Романов обязательно нас помилует. Потом, когда он станет императором России, а мы уже ничем не сможем ему навредить. Помилует, потому что ему нужно будет зарабатывать очки, потому что захочет окончательно нас сломать. И мы тогда уже ничего не сможем поделать. Но пока ещё можем! Пока ещё у нас есть шанс ему помешать. И мы должны это сделать! Да, сейчас придётся это делать той ценой, которую раньше я был не готов заплатить. Но Романов не оставил нам выбора. Сейчас я готов платить самую высокую цену, лишь бы он не стал императором.

Князь несколько дней готовил себя к встрече с адвокатом и к этому разговору, но всё равно ему было очень тяжело озвучивать решение, которое он принял накануне. Но это было единственное решение, которое имело хоть какие-то шансы оказаться в итоге правильным.

— Я не знаю, что для меня страшнее — лишиться головы или жить и наблюдать, как Романов сидит на престоле, — продолжил Константин Романович. — Думаю, второе. За эти несколько недель я уже почти смирился с тем, что меня ждёт исключительная мера. И с тем, что это не самое страшное, что может случиться. Дело ведь не во мне и не в нашем ордене. Романов — угроза всей эльфийской расе. Поэтому я пойду до конца. И я продам свою жизнь по самой высокой цене. По такой цене, которая, надеюсь, окажется для Романова неподъёмной.

Князь достал из-за пазухи несколько мелко исписанных листов бумаги, положил их на стол и сказал:

— Здесь расписаны указания для тебя и моих собратьев по ордену. Романов считает себя победителем, но у нас ещё есть шанс не допустить, чтобы он стал императором. Давайте это сделаем.

Адвокат быстро забрал со стола листы, спрятал их в карман и сказал:

— Я всё сделаю, согласно расписанным указаниям, ваше сиятельство! Не извольте на этот счёт переживать! Для меня великая честь помогать вам лично и всему «Русскому эльфийскому ордену».

— Я верю, что ты справишься.

— Может, вы хотите что-то передать вашей семье?

— Я всё написал. Вызывай надзирателей.

Адвокат нажал на кнопку вызова охраны, расположенную на столе, и почти сразу же открылась дверь и вошли конвоиры.

— Эльфийское выше государственного, — негромко произнёс князь Седов-Белозерский.

— Эльфийское выше государственного, — повторил Дроздов.

— Прощай, Клим! — сказал магистр «Русского эльфийского ордена» и встал из-за стола.

Глава 4

Две с половиной недели пролетели совсем быстро — из-за невероятно плотного графика казалось, что прошло трое суток. Бывало, что за весь день мы с Милой не виделись ни разу, так как от большинства предметов меня освободили, и я ходил на занятия через день. И меня это угнетало — перед долгим расставанием хотелось провести со своей девушкой побольше времени. Но с другой стороны, я понимал: чем лучше подготовлюсь, тем больше будет шансов вернуться.

Милютин запретил до двадцать второго октября рассказывать Миле о том, что мне предстоит уехать — лишь за два дня до отъезда я мог ей об этом сообщить, разумеется, без подробностей. Так как врать и изворачиваться не хотелось, я решил просто сказать, что Иван Иванович попросил меня помочь и что в связи с этим мне надо уехать. Я был уверен: этого Миле будет достаточно, и ненужных вопросов она задавать не станет.

Утром двадцать первого октября мы провели с Гурьевым очередное занятие. По его окончании Егор Андреевич неожиданно объявил, что на этом моя подготовка закончена, и оставшиеся до отъезда два с половиной дня я должен потратить на то, чтобы хорошо отдохнуть и психологически настроиться на непростое испытание.

— Сейчас я тебя ещё раз отведу к источнику подзарядиться, — сказал наставник. — А после этого с чистой совестью передам в руки Ивана Ивановича. Иди переодевайся, я жду тебя на улице.

Гурьев ушёл, а я побежал переодеваться. Быстро сменил тренировочный костюм на штаны и футболку, и уже через пять минут мы с наставником шли к храму источника Силы. Я так обрадовался двум предстоящим свободным дням, что думал не об источнике, а о том, как проведу эти дни. А так как мне было велено хорошо отдохнуть, а лучшего отдыха, чем провести время с Милой, я придумать не мог, то решил уже этим вечером сходить с ней поужинать в кафе. Там же можно было и рассказать об отъезде.

Когда вошли в храм, я остался стоять у дверей, а Егор Андреевич подошёл к артефакту Силы — камню, вокруг которого Сила была сконцентрирована. Гурьев положил на камень руки и начитал заклинание. Как обычно, воздух вокруг артефакта заискрился, а сам он начал немного светиться. Гурьев подержал руки на камне около двух минут, после чего отошёл и кивком подал мне знак, чтобы я подошёл к источнику.

Я приблизился к камню, положил ладони на его гранитную поверхность и сразу же почувствовал, как источник наполняет меня своей энергией. По всему телу разлилась приятная теплота и появилась невероятная лёгкость. Я открылся Силе, и источник забрал у меня весь накопленный за последние дни негатив. И сразу же после этого меня наполнило ощущение безмятежности и счастья. Я чувствовал, как источник наполняет меня энергией, и не спешил прерывать этот процесс.

Перед тяжёлым и опасным заданием стоило зарядиться, как говорится, под завязку. Лишь когда у меня начали неметь кончики пальцев на руках, а свечение артефакта Силы уменьшилось, стало понятно — больше энергии мне в себя уже не вместить. Тогда я оторвал руки от поверхности камня и немного приподнял их. Затем сконцентрировался и представил перед собой свой шар Силы.

Буквально через несколько секунд над поверхностью артефакта закрутился вихрь искорок, как обычно, воздух вокруг них помутнел, и всё это собралось в небольшой шар, который быстро вырос до своих стандартных размеров и приобрёл привычный молочно-белый цвет. Шар висел примерно в тридцати сантиметрах над поверхностью артефакта и светился.

Всё было, как всегда, но одна маленькая деталь сразу же привлекла моё внимание: на шаре было две полосы. Я еле сдержался, чтобы не закричать от радости — артефакт отреагировал на мои эмоции более ярким свечением. Быстро взяв себя в руки, я поблагодарил Силу и убрал ладони от артефакта. Почти сразу же исчез шар.

— Судя по твоей счастливой физиономии, можно тебя поздравить? — негромко спросил, наблюдавший за мной со стороны, Гурьев.

— Можно, — ответил я.

— Ну тогда поздравляю.

Наставник подошёл к артефакту, положил на него руки, начитал заклятие, дождался, пока камень перестанет светиться, после чего кивком позвал меня на выход. Когда мы оказались на улице, он ещё раз сказал:

— Поздравляю! Успел-таки!

— Спасибо! — ответил я. — Это благодаря вам и остальным наставникам, благодаря вашим занятиям.

— У меня к тебе есть один вопрос… — произнёс Гурьев.

— Позавчера проверял, — ответил я, догадавшись, о чём наставник хочет меня спросить и не дав ему договорить.

— Позавчера у тебя, возможно, ещё не было нового уровня. Проверь-ка ещё раз!

— Прямо здесь? — удивился я.

— А что такого? — ответил Гурьев. — Тебе кто-то мешает?

— Нет. Не мешает.

Я прикрыл глаза, сконцентрировался и проделал все процедуры для скрытия активации Дара — сделал всё, чему меня учил наставник-менталист, и что до этого дня не приносило результата. После чего открыл глаза и обратился к Егору Андреевичу:

— Ну что? Видно?

Сам я не мог увидеть, скрыл я активацию Дара или нет. Это же касалось и скрытия магических уровней. Я мог скрывать их и открывать обратно, а вот увидеть, насколько хорошо я это сделал, не мог. Здесь мне требовалась помощь — проверить всё это можно было лишь со стороны.

Как говорил Леонид Фёдорович, мой наставник по ментальной магии, это было связано с тем, что после изучения навыка закрытия активации, я просто не мог её не скрыть. Фактически я её скрывал с того самого дня, как мне показали, как это делается. Но вот насколько хорошо скрывал — это уже был другой вопрос. Чем выше становился мой уровень и чем лучше изучал я навыки ментальной магии, тем более высокоуровневого одарённого я мог обмануть.

Егор Андреевич внимательно посмотрел на меня, прищурился, напрягся, примерно минуту не сводил с меня взгляда, а потом улыбнулся и сказал:

— Для меня ты чист как младенец — никакой активации я не вижу. Но надо показать тебя Леониду Фёдоровичу. Он такие защиты намного лучше меня пробивает.

— Я сейчас пойду к нему, попрошу проверить.

— Погоди, — остановил меня Гурьев. — Я обещал позвонить Ивану Ивановичу, как только мы закончим. Он вроде хотел с тобой встретиться.

Наставник достал телефон, набрал номер Милютина и почти сразу же сказал в трубку:

— Приветствую! Мы закончили.

Секунд тридцать Егор Андреевич внимательно слушал, после чего произнёс:

— Понял. Будет ждать.

Затем наставник убрал телефон и обратился ко мне:

— В час пятнадцать ты должен быть у главного корпуса, Иван Иванович заедет за тобой.

— Сам? — удивился я.

— В час пятнадцать у главного корпуса, — повторил Гурьев, проигнорировав мой вопрос.

После этого наставник пожелал мне удачи, и мы распрощались. Я посмотрел на часы — до приезда Милютина оставалось около сорока минут. Мила была на занятиях, шансов за это время отыскать Леонида Фёдоровича было немного, поэтому я решил пойти в столовую и перекусить — неизвестно куда и насколько мне предстояло поехать с Иваном Ивановичем.

В тринадцать десять я стоял у главного корпуса. Ровно в пятнадцать минут второго подъехал автомобиль Милютина, и я быстро запрыгнул на заднее сидение и поздоровался с Иваном Ивановичем и водителем.

— И тебе не хворать, — ответил мне Милютин, и по этому приветствию я понял, что глава столичного КФБ пребывает в хорошем настроении. — Как успехи?

— Сила перевела меня на девятый уровень, — с радостью поделился я новостью. — Теперь надо проверить, насколько лучше получится у меня скрыть факт активации.

— Ну вот заодно и проверим.

— Заодно? — переспросил я. — А могу я поинтересоваться, куда мы направляемся?

— В резиденцию кесаря, — ответил Милютин.

— Зачем? — невольно вырвалось у меня.

— Александр Петрович хочет с тобой познакомиться, поговорить. И заодно проверит, как ты защиту ставишь. Если он её не пробьёт, то я не знаю, кому это будет по силам.

Это было неожиданно и очень волнительно — шутка ли, мне предстояло познакомиться с самим кесарем Романовым, возможно, будущим императором России. Я и представить не мог, что такое может случиться.

— А ничего, что я так одет? — спросил я.

— Мы же не на торжественный приём едем. У нас обычный рабочий визит. Не переживай.

Но я всё равно переживал. Слишком уж неудачно я был одет для такой важной встречи — в полуспортивные штаны и футболку.

В резиденцию мы приехали в час сорок, из чего я сделал вывод, что князь Романов назначил нам на два. Так оно и было, и без десяти два мы уже сидели в приёмной. Через пять минут к нам присоединился князь Глебов. Ровно в два секретарь кесаря предложила нам войти к нему в кабинет. И тут я совсем уже разволновался.

В детстве дома у отца и уж тем более у деда мне доводилось видеть много уважаемых и влиятельных персон — практически всю эльфийскую аристократию. Но это было не то. Маленьким мальчиком я просто наблюдал за влиятельными аристократами со стороны, а сейчас я специально приехал в резиденцию кесаря Российской Федерации, чтобы меня ему представили.

Как я ни старался, сдержать эмоции — ничего не получалось. Помимо естественного в таких случаях волнения, меня переполняла гордость за то, что я добился такой чести — быть представленным кесарю. А если уж выражаться точнее, быть приглашённым самим кесарем для знакомства.

Раньше я видел кесаря лишь по телевизору и на фотографиях, и он казался мне очень суровым и скупым на эмоции. Когда я входил к нему кабинет, то невольно ожидал, что Александр Петрович будет встречать нас, сидя за большим и очень дорогим столом, будучи одетым в костюм из самой дорогой ткани. Мне почему-то казалось, что первый человек в государстве обязательно должен жить и работать в роскоши. Возможно, сказывалось моё эльфийское воспитание — практически каждый эльфийский аристократ был тщеславен и стремился показать свой достаток и влияние любым доступным способом.

Когда мы вошли в кабинет и вместо всего, что я себе напредставлял, я увидел идущего к нам навстречу улыбающегося мужчину в обычных брюках и рубашке с закатанными рукавами и расстёгнутым воротом, я растерялся. Кесарь совершенно не был похож на себя в телевизоре. Да и кабинет его не производил впечатления — вроде всё со вкусом, но без размаха.

— Добрый день, Александр Петрович! — почти хором произнесли Милютин и Глебов.

— Здравствуйте, ваше сиятельство! — сказал я.

— Приветствую вас, господа! — произнёс кесарь и пожал нам руки, причём начал с меня. — Проходите, присаживайтесь!

Александр Петрович подождал, пока мы рассядемся за большим овальным столом и сказал:

— Значит, вот ты какой, наш юный герой Роман Андреев, что в одиночку поймал в Москве и передал в руки комитета опаснейшего преступника. Похвально! Очень похвально, молодой человек!

Мне было приятно слышать слова кесаря, учитывая, что я действительно совершил почти невозможное для шестнадцатилетнего парня.

— А сейчас, значит, ты у нас готов принять участие в спецоперации?

— Совершенно верно, ваше сиятельство!

— Александр Петрович, — поправил меня кесарь и обратился к Милютину: — Иван Иванович, вы хотели, чтобы я что-то проверил?

— Да, — ответил Милютин. — Роман скрыл факт своей инициации, было бы неплохо, если бы вы попробовали пробить его защиту.

— Если надо, значит, попробуем, — ответил кесарь.

Он подошёл ко мне, стал за спиной, положил руки мне на плечи, и я сразу же почувствовал лёгкое головокружение.

— Интересно… — пробормотал кесарь, и тут же к головокружению добавилась головная боль.

Кесарь продолжал держать руки у меня на плечах, а мне становилось всё хуже и хуже. Голова раскалывалась так сильно, что, казалось, вот-вот взорвётся. Меня тошнило, в глазах всё поплыло, и я понял, что сейчас потеряю сознание. Но всё же не потерял. Постепенно боль отступила, я начал приходить в себя и увидел перед глазами руку Милютина с носовым платком. Я удивился, но заметил на столе перед собой несколько капель крови, машинально провёл рукой по верхней губе под носом — рука окрасилась в алый цвет.

— Благодарю, — сказал я, взял платок, вытер от крови лицо, а затем протёр стол.

— Ну что я вам скажу, господа, — заявил тем временем кесарь. — У этого парня очень хорошая защита. Конечно, она ещё недостаточно хороша, чтобы противостоять сильному менталисту, который пожелает нанести нашему юному другу ущерб. Здесь ещё работать и работать, но оно и понятно — раньше пятого уровня особо на что-то рассчитывать не стоит. А вот что-либо вытащить из него даже я уже не смог. Признаюсь, меня это удивило.

— А что с инициацией, Александр Петрович? — спросил Милютин.

— Не увидел я её. Ощущение, будто передо мной сидел неодарённый пятнадцатилетний мальчик.

— Значит, можно закрываться перед отправкой? — уточнил Иван Иванович.

— Вполне. Не думаю, что его будет проверять кто-то более сильный, чем я, — ответил кесарь Милютину и обратился ко мне: — А с магическим уровнем как дела обстоят?

— Мы с наставником тренировали его сокрытие, — сказал я. — У меня девятый, и я могу сымитировать проведение инициализации, не раскрывая уровня.

— Ну что ж, отлично! Хорошую работу вы проделали, — похвалил меня кесарь.

— Это лишь начало, Александр Петрович, — заметил Милютин. — Основная работа у Романа впереди.

— Я уверен, что он справится, — сказал кесарь. — А у вас, Иван Иванович, всё готово?

Милютин вкратце отчитался о готовности к операции, на том встречу и завершили. А когда мы с Иваном Ивановичем и Родионом Степановичем собрались уходить, кесарь неожиданно сказал:

— Роман, задержись! Я хочу поговорить с тобой наедине.

— Я буду ждать тебя в приёмной! — бросил мне Милютин, и они с Глебовым вышли.

Когда мы с кесарем остались вдвоём, Александр Петрович посмотрел на меня так, будто хотел что-то сказать, но ещё не решил, стоит ли это делать. Некоторое время он молча меня разглядывал, а затем спросил:

— Боишься?

— Вас? — уточнил я.

Кесарь рассмеялся.

— То, что ты меня не боишься, я чувствую. Я про спецоперацию спрашиваю.

— Боюсь, — признался я. — Но не думаю, что с этим будут проблемы.

— А это хорошо, что боишься, — сказал кесарь. — Кто не боится, тот первым погибает. Потому что расслабляется. А кто боится, тот отовсюду подвоха ждёт и, как правило, живым возвращается. Так что не бойся бояться.

— Я вас понял. Буду бояться, — ответил я, тут же осознал, как это нелепо прозвучало, и не удержался, чтобы не улыбнуться.

Александр Петрович усмехнулся, а затем неожиданно спросил:

— А как ты относишься к тому, что я посадил в тюрьму твоего деда?

Тут я растерялся — такого вопроса я никак не ожидал и не был готов быстро на него ответить.

— Ты ведь понимаешь, что мы знаем о тебе всё? — задал очередной вопрос Александр Петрович.

— Было бы странно, если бы не знали, — ответил я.

— Так что скажешь по поводу деда?

— Мой дед — чудовище.

— Тут и спорить не стану. Но он твой дед!

— Он выгнал меня из дома, а потом я несколько раз чуть не погиб из-за него.

— Тогда ты должен быть рад тому, какой приговор ему вынесли.

— Нет, — сказал я. — Дед получил по заслугам, и мне его совсем не жаль, но радоваться тут нечему. Дед совершил много ошибок, но я бы хотел, чтобы он их осознал, а не умер, веря в то, что всё делал правильно.

— Думаешь, он на это способен, осознать?

— Не знаю. Меня больше волнует, как это всё теперь отразится на моей семье. Я очень люблю брата и сестру и не хочу, чтобы у них были проблемы.

— На семье не отразится. Это я тебе обещаю, — сказал кесарь.

— Вы здесь ни при чём. У нашего рода достаточно врагов. Без деда отцу будет тяжело с ними справляться. Но тут никто не виноват, кроме деда.

— Как-то ты слишком по-взрослому рассуждаешь для шестнадцатилетнего парня, — заметил кесарь.

— С тех пор как меня выгнали из дома, я много думал на эту тему.

— И это тебя ранит, — сказал кесарь. — Я вижу.

— Вы же говорили, что не можете пробить мою защиту? — удивился я.

— Да при чём здесь защита? Ты сразу поник, и взгляд у тебя потух, как только мы о твоей семье заговорили.

Я невольно тяжело вздохнул — сказать мне на это было нечего.

— И ещё, — продолжил кесарь. — Я вдвойне ценю, что несмотря на мой конфликт с твоей семьёй, ты решил мне помочь.

— Прошу простить меня, Александр Петрович, — сказал я. — Но я решил помочь Ивану Ивановичу спасти похищенных ребят. Моя семья к этому делу не имеет никакого отношения. И ваша война с моим дедом — тоже.

— А ты смелый.

— Прошу прощения, если мои слова показались вам некорректными.

— Всё нормально, — сказал кесарь. — Твоя позиция достойна уважения. Но всё же я хочу тебе ещё раз сказать: я не собираюсь причинять какой-либо вред твоей семье. Я хочу, чтобы ты это знал и лишний раз не переживал на этот счёт. И ещё я хочу, чтобы ты знал, что как только я стану императором, то объявлю большую амнистию, и твой дед вернётся домой.

— Даже несмотря на все его преступления? — удивился я.

— Иногда ради общественного согласия надо закрывать глаза на некоторые вещи, порой даже очень некрасивые, и начинать всё с чистого листа. Разумеется, при условии, что все стороны готовы к диалогу. Не сегодня придумали поговорку, что худой мир лучше доброй войны. И я надеюсь, за три месяца в тюрьме твой дед осознает эту простую истину.

— Благодарю вас, Александр Петрович! Теперь я смогу не переживать за брата и сестру.

— Тебе вообще сейчас ни за что не надо переживать. У тебя впереди серьёзное испытание. Думай о нём. И удачи тебе!

Князь Романов протянул ладонь для рукопожатия, и я снова растерялся — всё же не каждый день доводилось, как выражался мой дядя Володя, ручкаться с кесарем Российской Федерации и, скорее всего, будущим императором России.

Я пожал Александру Петровичу руку и почувствовал, насколько горяча его ладонь. Казалось, я схватился за раскалённую кочергу. Кесарь некоторое время не отпускал мою руку и смотрел мне прямо в глаза. И время будто остановилось. И как долго оно стояло, я не понял, но потом время снова побежало, Александр Петрович отпустил мою ладонь, усмехнулся и произнёс:

— Однако силён.

Как на это реагировать, я не знал, поэтому промолчал. Кесарь ещё раз пожелал мне удачи в предстоящей спецоперации, я его поблагодарил и вышел в приёмную. А через пять минут мы с Иваном Ивановичем уже садились в машину.

Глава 5

Николай Константинович Седов-Белозерский сидел в кабинете и ждал адвоката своего отца, который должен был приехать с новостями по апелляции старого князя. Клим Георгиевич Дроздов должен был приехать из столицы ещё неделю назад, но дела никак его не отпускали. А Николай Константинович, проходивший свидетелем по делу «Русского эльфийского ордена», предпочитал лишний раз Петербург не покидать. Обсуждать что-либо по телефону было опасно, поэтому уже около десяти дней князь не имел никакой информации об отце, кроме сообщений, что Константин Романович жив и находится в следственном изоляторе в ожидании апелляции.

Когда адвокат постучал в дверь, открыл её и вошёл, Николай Константинович от волнения даже встал.

— Здравствовать желаю, ваше сиятельство! — радостно заявил адвокат.

— Добрый день, Клим Георгиевич, — ответил князь. — Ну не томите, рассказывайте, что там?

— Пока всё идёт по плану, Ваше сиятельство, — ответил Дроздов. — Документы все подготовили, на днях будем подавать апелляцию. Но есть ещё хорошая новость! После выборов императора намечается большая амнистия. Это информация из очень надёжного источника. Если уж нам не удастся помешать Романову стать императором, то хотя бы используем его победу на выборах, чтобы вытащить вашего отца из тюрьмы. Константин Романович планирует сразу же после выборов, кого бы на них ни выбрали, подать личное прошение императору о помиловании.

— Это действительно хорошая новость, Клим Георгиевич, — сказал князь. — Если честно, я боялся, что папа не пойдёт ни на какие компромиссы и уж Романову прошение о помиловании точно не станет подавать.

— Ваш отец всегда говорил и говорит, что задача номер один — не допустить победы Романова. Но если уж кесарь станет императором, то нужно будет создавать ему достойную оппозицию, а не прозябать в тюрьме. Ради этого ваш отец готов даже подать прошение о помиловании. Спасти жизнь ему и остальным руководителям ордена — значит продолжить борьбу!

— Как же мне приятно слышать ваши слова, Клим Георгиевич. Я так рад, что папа решил проявить гибкость, и у нас появился шанс спасти ему жизнь.

— Магистр «Русского эльфийского ордена» — символ, — ответил адвокат. — Пока он жив, достойные сыны нашей расы будут равняться на него. Поэтому жизнь вашего отца нужно сохранить любой ценой.

— Благодарю вас, Клим Георгиевич, за работу и за хорошие новости! Передайте папе, что мы гордимся им и остальными руководителями ордена. Несмотря на запрет деятельности ордена, мы уже начали работу по подготовке мероприятий, дискредитирующих кесаря перед выборами.

— Обязательно передам, ваше сиятельство! А помогать вашему отцу и ордену — это большая честь для меня!

*****

Иван Иванович высадил меня недалеко от академии. Покинув машину, я первым делом позвонил Миле и пригласил её на ужин. Кафе я решил заменить рестораном — захотелось красиво отметить достижение девятого магического уровня. Там же заодно можно было и рассказать о предстоящем отъезде. Мила с радостью приняла приглашение, и мы договорились встретиться в пять часов у входа в общежитие.

Немного пришлось помучиться с выбором ресторана. С одной стороны, хотелось отметить значимое событие в хорошем месте, а самым достойным из всех ресторанов, которые я посетил в столице, был «Кристалл». Но с другой стороны, заморачиваться дресс-кодом не хотелось. В итоге я выбрал «Медведь» — во время обеда с дядей Володей я отметил, что кухня в этом ресторане отменная, да и само место было известным. А вот Мила, насколько я знал, там ещё не была. Эту ошибку мы должны были исправить.

Когда мы приехали в «Медведь», народу там было немного — мало кто решил начать ужин в будний день в начале шестого. Поэтому нам достался отличный столик у окна с шикарным видом на осенний красно-жёлтый сквер. Мы, не торопясь, сделали заказ, и я попросил принести шампанского. Когда официант ушёл, Мила спросила:

— А шампанское по какому-то поводу или ты очень рад меня видеть?

— Я рад тебя видеть, но и повод есть, — ответил я.

— Ну тогда рассказывай, не томи!

— Нет, дождёмся шампанского.

Мила с наигранным возмущением начала говорить всё, что она думает о моей вредности и упёртости, а я принялся отшучиваться. Пока мы весело пикировались, официант принёс шампанское. Он открыл бутылку, разлил вино по бокалам и быстро удалился. Мы с Милой подняли бокалы, и она спросила:

— Ну, давай уже. Будешь рассказывать в честь чего это всё?

— Этот ужин в честь того, что мы давно не общались нормально, — ответил я. — А вот шампанское, потому что я получил девятый уровень!

— Да иди ты! — воскликнула Мила.

— Серьёзно! Сам до конца не верю, но сегодня после занятий мы с Егором Андреевичем ходили к источнику. У меня девятый уровень!

— Поздравляю! Иди-ка сюда!

Мила встала и потянулась ко мне через стол, чтобы поцеловать. Я потянулся ей навстречу. После короткого, но горячего поцелуя шампанское показалось совсем ледяным. Но мне понравился этот контрастный эксперимент. Особенно первая его часть. И ещё я подумал, что не стоит в самом начале вечера расстраивать свою девушку сообщением о моём предстоящем отъезде на неопределённый срок. Это можно было оставить на конец вечера, а то и наутро — портить Миле настроение такой новостью в разгар веселья совершенно не хотелось.

— Я очень рада за тебя! — сказала Мила. — Не зря ты так тренируешься на износ. Я горжусь тобой.

— Это особенно приятно, спасибо! — ответил я.

Мы немного поговорили о занятиях, уровнях и перспективах, а тем временем официант принёс горячее: Миле ягнёнка со спаржей и репой, а мне поросятину в брусничной глазури с печёным картофелем. Пожелав своей девушке приятного аппетита, я взял приборы и хотел уже приступить к трапезе, но обратил внимание, что к нашему столику идёт незнакомый высокий мужчина в чёрном костюме. На вид ему было лет сорок.

И ещё я заметил, как поменялась в лице моя девушка. На секунду мне показалось, будто Мила увидела самый страшный свой кошмар. И хоть она быстро взяла себя в руки, было видно, что этот мужчина ей неприятен. Незнакомец подошёл к нам и спросил:

— Вы не против, если я присяду за ваш столик?

— Против! — резко и очень грубо ответила Мила, но мужчина как ни в чём не бывало сел за стул рядом со мной.

Меня это, разумеется, разозлило, да так сильно, что я вскипел буквально за секунду.

— Быстро покиньте наш… — слово «столик» я произнести не успел — незнакомец быстро провёл рукой перед моим лицом, и я застыл.

Заклинание оказалось невероятно сильным — я не мог не то что пошевелится, я моргнуть не мог. А мужчина тем временем обратился к Миле:

— Не надо дёргаться! Нам не нужен шум. Мы просто поговорим.

После этого незнакомец передвинул к себе мою тарелку, отрезал кусок мяса, попробовал и одобрительно кивнул, а затем налил в мой бокал шампанское и выпил. Всё это мне очень не понравилось, но что я мог поделать, превратившись в истукана? Впрочем, то, что произошло дальше, не понравилось мне ещё больше. Мужчина отложил приборы, поудобнее устроился на стуле и обратился к Миле:

— Ну, здравствуй, Инга!

— Я не буду желать тебе здравия, Раймонд, — ответила моя девушка. — Потому что я хочу, чтобы ты сдох!

— А ты не изменилась! — ответил незнакомец и усмехнулся.

— Я сильно изменилась.

— Ну так-то да, всё же три года прошло. Блондинкой стала, да и вообще похорошела. На улице я бы тебя точно не узнал, но я чувствую: внутри ты всё та же.

— Нет!

— Да.

— Как ты меня нашёл? И что это за цирк?

— На какой вопрос сначала ответить?

— Начни со второго. Если уж ты меня нашёл, то мог выследить в другом месте и поговорить с глазу на глаз.

— Ну уж нет. От тебя можно ожидать чего угодно, а в таком месте при большом скоплении народа у меня есть хоть какая-то гарантия, что ты будешь вести себя прилично. А насчёт парнишки не переживай — он ничего не видит и не слышит.

Я не понял, с чего незнакомец решил, что я его не слышу и не вижу, но, возможно, это его заблуждение могло спасти мне жизнь — мужик был явно непростой, и разговор у него с Милой намечался не из приятных, и не факт, что он захотел бы оставить в живых свидетеля этого разговора.

— Перед уходом я верну его, — сказал незнакомец. — Насколько я понял, он тебе дорог. Я ведь угадал?

— Это не твоё дело. Как ты меня нашёл?

— Какая-то ты грубая. Так долго не виделись, а ты будто и не рада.

— Я тебя ненавижу. Как ты меня нашёл?

— Совершенно случайно. Мы уже списали тебя. Решили, что ты или погибла, или попала в очень плохую кампанию. Все списали, но только не я. Потому что я знал: моя лучшая ученица не может просто сгинуть — она слишком хороша для этого.

— Эмоции и комплименты можешь опустить.

— Я знал, что рано или поздно тебя найду. И этот день наступил. Недавно я был на одном званом ужине, и там кто-то из местных, кажется, родственник губернатора, возмущался, что его сыну в Кутузовской академии сломала руку однокурсница. Сам этот факт я бы пропустил, но он очень интересно сказал: «Набрали неизвестно кого, всяких эльфийских отбросов, которые даже имени своего не называют, и наши дети должны с ними учиться». И тут меня как током прошибло. Я ведь где тебя только не искал: и в Петербурге, и в Москве, и в Риге, но даже представить не мог, что ты чуть ли не под носом, в Кутузовке, можешь находиться.

Незнакомец снова налил шампанское в мой бокал, сделал два глотка и продолжил рассказывать:

— Кстати, быть блондинкой тебе идёт. Хотя, возможно, я просто за эти три года сильно соскучился. Как я уже сказал, на улице я бы тебя не узнал, но я навёл справки, и мне рассказали, что есть в Кутузовке некая Мила Чернова — девушка-загадка из эльфийской выбраковки. Что она ещё с весны учится в академии и участвовала в Весеннем турнире, где показала себя жестоким и отчаянным бойцом. И я понял: это моя Инга.

— Я не твоя! — прошипела Мила.

— Хорошо, не кипятись! Нам не нужно сейчас привлекать лишнее внимание.

— Всё-таки вышло мне боком, что я этому уроду пальцы сломала, — в сердцах произнесла моя девушка.

— Это судьба, моя дорогая! — сказал незнакомец. — И, возможно, это к лучшему.

— Я так не думаю.

— А зря. Вот посуди сама, что тебя ждало? Учёба в Кутузовской академии — это, конечно, хорошо, это очень грамотно с твоей стороны. Прикинуться выбракованной эльфийкой — чуть ли не единственная легальная возможность получить новые документы. Но что потом? Ты одна из лучших, если не лучшая моя ученица. Ты обладаешь невероятными навыками. Но что тебя ждало? Скажи, что ты умеешь делать лучше всего? Выслеживать врага, драться, убивать, устраивать диверсии и теракты, прятаться, заметать следы. Какой из этих навыков помог бы тебе в обычной жизни? С ними только в армии да в спецслужбах можно сделать карьеру. Но и в армию, и в органы доступ тебе закрыт. Там не Кутузовка, там проверят. И выяснят, кто ты такая, и в лучшем случае откажут в работе. Тебе оставалось по окончании академии лишь работать наёмницей или телохранительницей.

— Я не хочу ни убивать, ни драться, ни работать в спецслужбах. Я хотела тихой спокойной жизни, — мрачно произнесла Мила.

— С ним? — незнакомец кивнул в мою сторону и ухмыльнулся. — Смотрю, шампанское пьёте. Ладно тебе двадцать один уже есть, а ему ведь явно нет. Спаиваешь мальчишку?

— Заткнись!

— Тихо, тихо! Не кипятись! Вокруг много народа. А мальчик у тебя хороший, даже защитить тебя пытался. Правда, молодой совсем, инициализацию даже не прошёл. Знал бы он, с кем связался.

И тут до меня дошло: я так переволновался на встрече с кесарем, что забыл снять блокировку, и знакомый Милы решил, что я первокурсник Кутузовки, который даже не прошёл ещё инициализацию. Возможно, будь это так, я бы действительно полностью отключился и ничего не видел и не слышал, а так как у меня был девятый уровень, то заклятие лишь обездвижило меня.

Неприятный мужчина снова кивнул в мою сторону и сказал:

— Любит тебя, наверное.

— Наверное.

— А ты его?

— Это не твоё дело! — ответила Мила.

Знакомый моей девушки всплеснул руками и с искренним удивлением произнёс:

— Неужели, ты влюбилась? Инга, я не узнаю тебя!

— Я сильно изменилась.

— Возможно, в чём-то да, но я уверен: внутри ты прежняя.

— Я сильно изменилась, Раймонд. Пожалуйста, оставь меня в покое.

— Ну не начинай вот это вот всё! Не затем я тебя так долго искал.

— Я прошу тебя, оставь меня в покое. Так будет лучше всем.

— Кстати, расскажи, как тебе удалось попасть в распределительный центр? — спросил Раймонд, проигнорировав слова Милы. — Ты, конечно, не зря была лучшей ученицей, и то, что ты придумала такой план, меня не удивило. Но как ты смогла его реализовать?

— Это не важно. Я тебе ещё раз говорю: оставь меня в покое. Я почти забыла весь тот кошмар, что мне пришлось пережить. Я хочу нормальной жизни: окончить академию, выйти замуж, родить детей и жить спокойно, хочу обычного женского счастья.

— Инга, я тебе не верю! Какое обычное женское счастье? Какие дети? Ты не можешь этого хотеть. Ты создана для другого!

— Да, вы пытались вбить мне в голову, что я создана для другого, я это помню. Вы хотели сделать из меня монстра и почти сделали. Но я смогла убежать, и знаешь почему? Потому что я хочу спокойной жизни!

— Для спокойной жизни, Инга, ты слишком хорошо умеешь убивать.

— Да, умею. И убиваю всех, кто встаёт на пути у моей мечты.

— Это угроза? — усмехнулся Раймонд. — Но хорошо, я тебя понял. Я вижу, что ты действительно изменилась. Хотя мне трудно в это поверить. И я готов забыть о тебе. Но у меня есть одно условие.

— Никаких условий, Раймонд!

— Так не пойдёт. Я потратил много сил и времени, чтобы тебя найти. Давай поступим по справедливости.

— Если ты говоришь о справедливости, значит, ты уже придумал, как меня провести.

— Ты моя лучшая ученица, в некотором роде ты моя гордость. Не забывай об этом. Если я дам тебе слово, я его сдержу. И я забуду про тебя, как только ты выполнишь одну мою просьбу.

— Нет, Раймонд, я слишком хорошо тебя знаю. Выполнив твою просьбу, я попаду на крючок.

— Но у тебя нет выбора, Инга.

— Выбор есть всегда, — мрачно произнесла Мила.

— Боюсь, тот выбор, что у тебя есть, тебе не понравится. Всего одна просьба, Инга. Всего одна.

— Мы ведь оба знаем, что потом будет вторая, а за ней третья.

Раймонд ухмыльнулся, опять налил шампанского, сделал несколько глотков и сказал:

— Я не планирую тебя часто использовать. Сейчас ты нужна мне действительно лишь для одного дела. Возможно, я после этого не обращусь к тебе год или два. А если обращусь второй раз, то щедро заплачу. Подумай, Инга. Ты же мечтаешь о спокойной жизни? Я обеспечу тебе такую жизнь. Подумай хорошо. Я могу разрушить всё, что ты с таким трудом создала. А ещё из-за твоей несговорчивости погибнет этот славный мальчик. А он тебе дорог, это я уже понял. Подумай. Одно, максимум два задания в год — и у тебя будут деньги, защита, милый мальчик под боком и та жизнь, о которой ты мечтаешь.

— Ваша организация не ограничится двумя заданиями в год.

— Организация? А никто не знает, что я тебя нашёл. Ты слишком хороша, чтобы я тобой делился.

— Ты хочешь сказать…

— Да, — перебил Милу Раймонд. — Ты будешь работать только на меня. Глупо рассказывать о тебе кому-либо ещё. В конце концов, никто не вложил в тебя столько труда и сил, сколько я. Поэтому…

Раймонд резко замолчал и провёл рукой перед лицом Милы. Она тут же скривилась, будто почувствовала резкую боль.

— А ты хороша, — сказал Раймонд и рассмеялся. — Хороша, но не настолько, чтобы меня убить. Думаешь, я не ожидал, что ты попытаешься это сделать, узнав, что я никому про тебя не рассказал? Я был в этом уверен и подготовился.

— Впечатляет, — пробурчала моя девушка. — Что со мной?

— Я заблокировал твою возможность черпать энергию. Пока ты от меня бегала, я получил третий уровень. Но эта блокировка лишь дополнительная страховка — на мне сейчас столько защиты, что я неуязвим для всех заклятий, доступных тебе. Я стал очень сильным и могу тебя научить многому.

— Я тоже многому научилась.

— А знаешь, мне бы хотелось на это посмотреть. Всегда интересно узнать, чего добился твой ученик, отправившись в самостоятельное плавание. Мне даже интересно, научилась ли ты чему-то, что сможет меня по-настоящему удивить.

— Научилась, — ответила Мила.

А дальше всё произошло так быстро, будто я посмотрел видеоролик на перемотке. Мила резко подняла правую руку и растопырила пальцы. Раймонд тут же изменился в лице, видимо, принялся усиливать магическую защиту. При этом он не сводил глаз с ладони Милы. Она же в это время быстро сунула левую руку в сумочку и достала оттуда пистолет — два выстрела прогремели в ту же секунду, один за другим.

— Я научилась всегда носить с собой пистолет, — со злостью прошипела Мила.

Раймонд, похоже, так ничего и не понял. Несколько секунд он просидел на стуле с одним пулевым отверстием во лбу, а другим в районе сердца, после чего рухнул на пол. Защита от магического воздействия не помогала от пуль. Против них нужно было ставить какой-нибудь барьер, но его бы тотчас заметили посетители ресторана.

Сразу же после выстрелов в зале началась паника. Мила, не обращая на это внимания, встала и быстро сконцентрировалась. В её глазах вспыхнули синие огоньки, руки покрылись сверкающей холодной плазмой, как у высокоуровневого мага воды, и она буквально за несколько секунд поставила между нами и залом непроницаемый ледяной барьер. Он имел форму полукруга радиусом около пяти метров. Ледяная стена возвышалась от пола до потолка и была настолько толстой, что сквозь неё не было ничего видно. Получилось, что от зала нас отделяла эта полукруглая ледяная стена, а от улицы обычная стена с окном, которую Мила не тронула.

Я ещё во время разговора Милы с Раймондом несколько раз ловил себя на том, что не будь я обездвижен, моя челюсть упала бы на пол, а волосы встали дыбом, а после выстрелов и строительства ледяной стены, у меня просто не осталось сил удивляться происходящему.

Как только невероятно спокойная для такого момента Мила установила стену, у неё будто сгорели предохранители. Она подбежала к Раймонду и начала его яростно пинать, особо не разбирая куда: по голове, в живот, по ногам. Толку от этого уже не было никакого — одновременное ранение в голову и в сердце не мог пережить ни один одарённый. Возможно, если бы рядом оказался сильнейший лекарь, у Раймонда и были бы хоть какие-то шансы, но лекаря не было. Была Мила, которая пинала своего бывшего, как я понял, учителя и кричала:

— И чего ты добился, тупой самонадеянный урод? И сам сдох и мне второй раз жизнь испортил! Я же сказала, что я уже не та, что я изменилась! Тварь! Ненавижу!

После очередного пинка по голове Раймонда Мила остановилась, на секунду сконцентрировалась, сделала пассы руками в направлении своего знакомого, и его тело вспыхнуло. Раймонд сгорел за несколько секунд, превратившись буквально в горстку пепла. Мила из этого пепла достала две пули, расплавила их в ладони и выбросила на пол. Также она расплавила и пистолет, превратив его в неровный металлический шар.

Почти сразу же, как погиб Раймонд, с меня слетело его заклятие. Но я всё равно сидел и не шевелился, потому что был ошарашен. Я смотрел на всё, что делает Мила, и просто не мог поверить, что это моя девушка. Я даже и не пытался проанализировать ту информацию, что вынес из разговора Милы с Раймондом — было не до того. Я просто смотрел на происходящее и пытался осознать, что это не сон.

Когда Мила уничтожила тело Раймонда и пистолет, она прекратила ругаться, немного успокоилась, посмотрела на меня и виновато развела руками.

— Можешь ничего не объяснять, я всё слышал и видел, — сказал я. — Его заклятие меня лишь обездвижило.

— Прости, Рома, — сказала Мила. — Мне очень жаль, что всё так получилось, но у меня не было вариантов. Он бы от меня не отстал. Раймонд был чудовищем, даже хуже. Он бы не дал нам быть счастливыми — меня заставил бы работать на него, а от тебя избавился, чтобы мне ничего не мешало.

— Я понимаю. Ты поступила по ситуации. И ещё я понимаю, что больше я тебя, наверное, не увижу. Но скажи мне, кто ты?

— Это не важно.

— Для меня важно. Я уже понял: всё, что ты о себе рассказывала — неправда. Но хотя бы скажи, кто ты?

— Надеюсь, ты понял, что правду о себе я рассказать в принципе не могла. Поэтому приходилось врать. Прости!

— У тебя хорошо получалось. Хотя мне интересно, что бы ты делала, если бы я решил поехать знакомиться с твоими родителями?

— Я знала, что ты не захочешь.

— Скажи мне, как тебя зовут? Инга — твоё настоящее имя?

— Это тоже неважно.

— Для меня важно.

— Прощай, Рома! Мне надо уходить. С тобой было весело. Жаль, что так недолго.

— И всё? — я искренне возмутился. — Было весело, но жаль, что недолго — это всё, что ты мне можешь сказать? После всего, что между нами было?

— Да не было между нами ничего. Я просто тебя использовала. Уж извини! — Мила опять развела руками. — Ты был очень удобным вариантом. Но это всё уже не важно. Прощай!

Всё это она говорила так спокойно, будто между нами действительно ничего не было: ни пылких объяснений в любви, ни полных страсти ночей, ни счастливых минут, проведённых вместе, ничего того, что я так ценил и что было так дорого мне.

— А что для тебя важно? — спросил я.

— Успеть убежать из города, до того как его перекроют. Прощай, Рома! С тобой действительно было весело. Я надеюсь, тебе со мной тоже было хорошо. Не держи на меня зла, найди себе какую-нибудь девочку попроще и будь счастлив. С Зотовой только не связывайся. Она та ещё сучка. И если можешь, не рассказывай никому о том, что ты здесь услышал.

Я думал, после разговора Милы с Раймондом и последующего его убийства, более сильные эмоции меня в этот день уже не ждут. И я опять ошибся. Что ж, Мила, или кем там эта девушка была на самом деле, умела удивить. Но удивляйся не удивляйся, надо было как-то переварить всё это и пробовать жить дальше.

Пока я это всё переваривал, Мила подошла к окну и приготовилась его снести вместе со стеной, чтобы убежать, я даже заметил, как её руки снова покрылись холодной плазмой, но неожиданно Мила громко закричала. Настолько громко, что в замкнутом пространстве это сильно ударило по ушам. И ещё я почувствовал исходящую от неё боль. Удивительно, но до этого я не ощущал вообще никаких её эмоций — видимо, она умела отлично закрываться, а раньше выдавала мне лишь те эмоции, что мне полагалось ощутить. Сейчас же меня чуть не разорвало от потока боли и злости, которые исходили от моей девушки.

— Не-е-е-е-ет! Нет! Нет! — кричала Мила, разрывая мне перепонки.

А потом она обернулась. По её лицу текли слёзы, а от уверенного и равнодушного вида не осталось и следа.

— Нет! Я не хочу, чтобы ты запомнил меня сукой! — кричала Мила, срывая голос. — Я должна была быстро уйти. Должна, но не могу! Не хочу! Я хотела сделать тебе больно сейчас, чтобы ты быстрее меня забыл. Чтобы не вспоминал. Чтобы был счастлив. Но я не хочу, чтобы ты запомнил меня такой! Я была вынуждена тебе постоянно врать, потому что я хотела быть счастлива. С тобой счастлива! А с моим прошлым это было просто невозможно! Прости меня, если сможешь.

— Я всё понимаю, — сказал я. — Но скажи мне своё имя. Я бы хотел его знать.

— У меня было несколько имён. Но я их забыла. Я теперь Мила. Я навсегда оставлю себе имя, которым меня называл ты! Да, я много раз тебя обманывала. Но в одном я была честна всегда: я люблю тебя! Ты лучшее, что было в моей ужасной жизни. Я и представить не могла, что так бывает, что я так влюблюсь. Прости, что моё прошлое лишило нас будущего. Но я просто хотела быть счастливой. Я думала, что у меня получится. Не получилось. Прощай, Рома! И прости, если сможешь. И я прошу тебя, найди себе хорошую девчонку и будь с ней счастлив. Я очень хочу этого. Ты хороший. Только с Зотовой не связывайся. Ты достоин лучшего.

Мила быстро подошла ко мне и крепко поцеловала. В этот вечер меня ожидал не один такой поцелуй, но, к сожалению, жизнь в очередной раз внесла корректировку в мои планы — невероятно большую корректировку и не только в планы на вечер. После поцелуя Мила посмотрела мне прямо в глаза и прошептала:

— Я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, — сказал я, проведя ладонью по щеке Милы, утирая её очередную слезу. — Всё будет хорошо. Я поговорю с Иваном Ивановичем, я попрошу его помочь.

Мила взяла мою ладонь, убрала со своего лица, через силу улыбнулась и сказала:

— Пожалуйста, не заставляй меня жалеть о том, что я не ушла минутой раньше. Прощай, Рома! Прощай!

Мила крепко сжала мою ладонь, тут же её отпустила, развернулась и пошла к окну. А я крикнул ей вслед:

— Мы обязательно ещё встретимся!

Мила на ходу ледяными молниями с двух рук разнесла стену и выбежала на улицу. Я почти сразу же вышел следом, но моей девушки уже нигде не было видно. А спустя несколько секунд к «Медведю» подъехали три полицейские машины с мигалками. Обычные полицейские машины на задержание опасной одарённой. Видимо, тот, кто звонил в полицию, рассказал о выстрелах, но не упомянул ледяную стену. Шансы Милы убежать из города увеличились.

Глава 6

Насчёт того, что приехали лишь полицейские, я ошибся. Просто сотрудники специального отдела КФБ по противодействию незаконному использованию боевой магии прибыли без лишнего шума. Несколько одарённых в неприметных серых костюмах возникли словно ниоткуда, и двое из них сразу же направились в мою сторону. Я на всякий случай поднял руки.

— Майор Сажин, — представился один из оперативников КФБ, подойдя ко мне. — Насколько я понимаю, вы находились в эпицентре происшествия?

— Да, — ответил я.

— У вас есть при себе какие-нибудь документы? Как ваше имя?

— Роман Андреев. Документов при себе нет.

— Вы задержаны по подозрению в использовании боевой магии в общественном месте, — объявил майор. — Вы можете хранить молчание, попытка сбежать, используя магию, будет квалифицироваться, как отдельный случай её незаконного использования. В общем, настоятельно не рекомендую делать глупостей.

— Захотел бы сбежать, не стал бы вас дожидаться, — заметил я.

Сажин достал контролирующий обруч и сказал:

— Так как вы одарённый, я должен надеть на вас спецсредство и предупредить, что после этого в случае использования магии, вы погибнете.

Тем временем к нам подошёл ещё один оперативник, а полицейские уже оцепили ресторан и прилегающую к нему территорию.

— Поднимите голову! — приказал Сажин.

— Я хочу сделать звонок, — сказал я.

— Кино, что ли, насмотрелся? — усмехнулся подошедший КФБ-шник. — Из управления будешь звонить, если следователь сочтёт это возможным.

— Я здесь не просто так, — соврал я. — Не хотите давать мне звонить, сделайте это сами. Я сейчас дам вам номер.

— Наша задача — арестовать всех подозреваемых и доставить их в управление, — сказал Сажин. — А вот из управления будете звонить своему адвокату. И позвольте мне уже надеть на вас спецсредство.

С одной стороны, можно было доехать до управления, а там на месте потребовать, чтобы обо мне доложили Милютину, но с другой — а если бы меня привезли и закинули на пару дней в камеру? Это означало бы гарантированный срыв спецоперации. Деваться было некуда, и я сказал:

— Господин майор, я планирую звонить не адвокату, а Ивану Ивановичу Милютину.

Оба оперативника изменились в лице, а я добавил:

— Или давайте, вы наберёте его номер, я вам его сейчас дам. Согласитесь, лучше сделать звонок, чем потом объяснять Ивану Ивановичу, почему вы проигнорировали мою просьбу. Точнее, почему его имя для вас ничего не значит.

— Насчёт ничего не значит, только не надо! — возмущённо сказал Сажин и достал телефон. — Диктуйте номер!

Я назвал номер телефона Милютина, майор набрал его на своём мобильном, а когда дождался ответа, сказал в трубку:

— Добрый вечер! Беспокоит майор Сажин! С кем имею честь разговаривать?

Майор выслушал ответ, его лицо стало совсем растерянным, после чего он сказал:

— В ресторане «Медведь» оперативной группой задержан по подозрению в убийстве и использовании боевой магии некий Роман Андреев, если парень, конечно, назвал настоящее имя. При попытке отвезти его в управление, Андреев попросил позвонить вам и дал номер телефона.

Сажин снова замер, примерно полминуты слушал Милютина, затем ответил:

— Слушаюсь!

После этого оперативник передал трубку мне. Я приложил её к уху и услышал голос Ивана Ивановича:

— Что ты опять натворил?

— Ничего, — ответил я. — Просто оказался рядом с происшествием.

— Точно не виноват?

— Нет. Клянусь!

— Хорошо, если так. Но разбираться мы в этом будем позже. А сейчас не мешай людям делать свою работу. На тебя наденут обруч и отвезут в управление — так положено. В управлении сразу приведут ко мне, не бойся. Сажина слушайся! Дай ему трубку.

Я вернул телефон майору, тот выслушал ещё какие-то наставления Милютина, попрощался с Иваном Ивановичем и сказал мне:

— Обруч надеваем?

— Надеваем, — ответил я и задрал голову.

Сажин быстро надел на меня контролирующий обруч и отвёл в фургон для перевозки задержанных. Там я посидел минут двадцать, после чего мы уехали. Разумеется, кроме меня, никого больше не задержали.

Пока мы ехали в управление, я думал о Миле. Всё, что произошло в «Медведе», никак не укладывалось в моей голове. Вроде я всё это видел, слышал и прекрасно запомнил, но при этом произошедшее казалось мне чем-то нереальным, будто я сон вспоминал. Моя Мила оказалась какой-то Ингой, которая, мало того, что на пять лет меня старше и имеет минимум седьмой, а то и пятый магический уровень, так ещё и является профессиональным диверсантом и убийцей.

В принципе поверить в это было можно, зная Милу и её характер, но всё равно не верилось. Зато стало понятно, как у неё так легко получилось убить камнем бандита в лесу, почему она так спокойно проткнула вилкой руку агрессивной орчанке в реабилитационном центре, почему так дралась на поединках и, в конце концов, почему сломала пальцы Троекурову. И ещё я с сожалением подумал, что последнего делать точно не стоило.

Ещё я подумал, что Миле явно было непросто проиграть в полуфинале весеннего турнира с её желанием побеждать и такими навыками. Впрочем, я был уверен, попадись ей в полуфинале Арина, Мила дошла бы до финала. Очень уж она невзлюбила Зотову. Вообще, исходя из открывшихся фактов стоило признать: и Арине, и Троекурову очень повезло, что они не стали раздувать конфликты с Милой. Много кому повезло.

А ещё меня интересовал вопрос: как мне относиться к произошедшему? С одной стороны, я потерял любимую девушку, а с другой — было ли будущее у наших отношений? Возможно, мне даже повезло. Ведь если поверить, что Мила меня действительно любит, всё остальное у нас было построено на её обмане. Но при этом и обижаться на неё было глупо. Если исходить из той информации, что я вынес из её разговора с Раймондом, у неё не было вообще никаких вариантов говорить правду. Девчонка пыталась начать новую жизнь — и это надо было принять как данность.

Ещё я долго думал, почему она убежала, несмотря на моё предложение подключить Милютина и попросить Ивана Ивановича помочь. Да, она раскрылась, да, она использовала магию и убила человека. Но это можно было квалифицировать как самооборону. Да, скорее всего, из Кутузовки бы выгнали, но с таким багажом Иван Иванович её бы точно взял под своё крыло. Но Мила отказалась и убежала. Значит, не хотела сотрудничать с КФБ. Или не могла. Возможно, было в её прошлом что-то такое, что не оставило ей шансов на такое сотрудничество.

И чем больше я думал о Миле и о произошедшем в «Медведе», тем больше осознавал, насколько это всё сложно, и понимал, что вот так наспех решить, повезло мне или нет, я не мог. Но Милу мне однозначно было жаль. Если она не врала Раймонду и действительно хотела лишь спокойной жизни, то её стоило пожалеть.

Но вот не врала ли? А если даже и не врала, то как надолго хватило бы её? Способна ли она жить спокойно с таким багажом? Я вспомнил её эмоции во время поединков — ну никак она не была похожа на любительницу тихой жизни.

Я думал о Миле всю дорогу и понял пока лишь одно: ещё не один час и не один день я проведу в раздумьях на предмет, чем в итоге для меня окажется расставание с ней. И может, когда-нибудь, я приду к выводу, что это был лучший финал наших отношений, а может, что самая моя большая потеря. А пока что было просто больно. Как ни крути, в последнее время ближе Милы у меня никого не было, а потеря близкого — это всегда потеря. И какие решения ты разумом ни принимай, на душе всё равно остаётся боль, а в сердце пустота.

Когда приехали в управление КФБ, Сажин лично сразу же проводил меня к Милютину. Перед кабинетом Ивана Ивановича майор снял с меня контролирующий обруч, после этого завёл меня, отчитался и быстро удалился.

Милютин сидел в своём кресле, барабанил пальцами по столу и, увидев меня, не стал скрывать своего плохого настроения и мрачно произнёс:

— Проходи садись!

Я быстро подошёл к столу и сел напротив Ивана Ивановича.

— В целом мне уже доложили о происшествии, — сказал Иван Иванович. — Что добавишь?

— Как я могу добавить, если не знаю, что вам рассказали? — удивился я.

— Не умничай! — рявкнул глава столичного КФБ, лишний раз показав, что он не в настроении. — Ты знал, что твоя подружка на такое способна?

— Нет. Я очень удивился.

— Догадывался?

— Нет. Она, конечно, всегда меня удивляла, но такое я и предположить не мог.

— Знаешь, кого она там отработала?

— К сожалению, нет.

— Врёшь!

— Честно, не знаю. Первый раз его видел.

— Свидетели сказали, что твоя подружка и неизвестный мужчина о чём-то долго говорили. Ты слышал о чём? Она называла его имя?

Мне очень не хотелось рассказывать Милютину подробности разговора Милы и её знакомого, неизвестно чем это могло для моей девушки обернуться. Но и врать Ивану Ивановичу было глупо, особенно накануне важной операции. Милютин явно вычислил бы, что я вру — не эмпатией, а просто благодаря своему огромному опыту. Врун из меня неважный. Обмануть генерала спецслужб — это можно было даже и не пытаться.

— Его звали Раймонд, — сказал я. — Он что-то требовал от Милы, угрожал ей. Я так понял, они раньше были знакомы.

— Что требовал?

— Он не сказал. Просто требовал, чтобы она выполнила какую-то его просьбу. Но не успел сказать какую.

— Что ж такого он мог захотеть, если она его за это убила? — задумчиво произнёс Милютин. — Ещё о чём говорили?

— Ни о чём особо важном. Он настаивал, Мила отказывалась.

— А на каком основании настаивал?

— Насколько я понял, считал, что она ему за что-то должна. Но Мила в итоге достала пистолет и выстрелила в него, а затем сожгла.

— Это все в ресторане видели. Что она тебе сказала после того, как его убила?

— Она попрощалась со мной и убежала.

— Что-то особенное или важное сказала?

— Что любит меня.

— Ну это да, — усмехнулся Милютин. — Как же без этого.

Слышать такое было неприятно. После того как я утаил некоторые детали про прошлое Милы, мне было немного неловко, но теперь это ощущение прошло. Насмешка Милютина над нашими чувствами, какими бы они ни были, меня даже разозлила. У меня всё ещё стояло перед глазами заплаканное лицо моей девушки, и в голове звучали её слова о том, как она мечтала о спокойной жизни.

— Ладно, надеюсь, далеко не убежит, — вздохнув, произнёс Иван Иванович.

«Надеюсь, уже убежала», — подумал я.

— Ты успел ей сказать, что тебе надо уехать?

— Не успел.

— Точно?

— Да. Хотел в конце ужина. Или вообще завтра. Не хотел портить вечер. Она бы расстроилась.

— Это хорошо, что не сказал.

Милютин встал, прошёлся по кабинету, нахмурился, будто принимал какое-то решение, а затем объявил:

— Сегодня переночуешь здесь, в управлении.

— Вы мне не доверяете? — удивился я. — Думаете, я тоже сбегу?

— Вообще-то, ты находишься в статусе задержанного по подозрению в соучастии в убийстве, — сказал Милютин.

— Но я никого не убивал. Или вы мне не верите?

— Я тебе верю, но закон — есть закон! Ты официально задержан по делу, есть свидетели твоего задержания и свидетели того, что ты был вместе с убийцей, и я не могу взять и сразу отпустить тебя. Ты подозреваемый в соучастии. Неофициально, конечно, могу отпустить, но зачем, если ты не сможешь открыто нигде появиться? Не вижу смысла это делать. К тому же у меня появилась кое-какая мысль. Надо обсудить её с Родионом Степановичем.

— Вы меня теперь, наверное, и к операции не допустите?

— С ума сошёл? Там такое на кону стоит, аж страшно представить, что будет, если эта спецоперация сорвётся. Но как же ты не вовремя влез в очередные приключения! Просто слов нет!

— Да не влезал я никуда, — возразил я. — Я просто пригласил девушку в ресторан.

Иван Иванович подошёл ко мне, посмотрел на меня сверху вниз, и мне на стуле сразу стало неуютно.

— В обед я тебя знакомлю с кесарем, представляю Александру Петровичу как надёжного парня, а вечером твой поход с подругой в ресторан заканчивается сожжённым трупом неизвестного мужчины! — с раздражением произнёс Милютин. — И как мне на это реагировать? Как я кесарю вот это всё объясню?

Иван Иванович в сердцах ударил ладонью по столу, да так, что проломил столешницу — видимо, не заметил, как на эмоциях непроизвольно собрал в ладонях немного энергии.

— Твою мать! — выругался Милютин, глядя на сломанный стол, а затем на покрытые еле заметным свечением руки. — Давно меня никто так не злил.

— Простите, — только и мог я сказать. — Но я сам в шоке от произошедшего.

— В шоке он, — передразнил меня Иван Иванович. — Ты, вообще, осознаёшь, в какой я ситуации оказался? По-человечески я тебя понимаю, ты мне симпатичен даже в некотором роде, но как генерал КФБ я не должен тебе доверять после такого. Просто не имею права, пока не проверю тебя по полной программе. По уму тебя надо сейчас заставить снять все блокировки, чтобы хороший менталист прошарил твои мозги, и мы все были уверены, что ты не заодно со своей подружкой. Но как тебя после такого отправлять на спецоперацию? Ты можешь сломаться. И не отправлять тебя нельзя — слишком много на кону стоит, слишком много.

Милютин замолчал, прошёлся по кабинету, тяжело вздохнул и после этого негромко произнёс:

— Придётся рисковать.

— Благодарю вас за доверие! — сказал я и, глядя на выражение лица Ивана Ивановича, понял, что надо было молчать.

— Не стоит благодарности! — с издёвкой произнёс Милютин, горько усмехнулся и добавил: — Иди уже, завтра утром продолжим разговор.

— А куда идти-то? — спросил я.

Иван Иванович проигнорировал мой вопрос и вызвал конвоира, когда тот пришёл, Милютин отдал ему распоряжение:

— Проводи нашего гостя в триста первую камеру!

— Слушаюсь! — ответил конвоир, и мы с ним покинули кабинет.

Прощаться я не стал — не хотелось лишний раз раздражать Ивана Ивановича. Длинными коридорами конвоир провёл меня к триста первой камере и запер в ней. К моей радости, внутри камеры всё было как в гостиничном номере. Разве что отсутствовал телевизор, и не было окон. Но это всё было не критично. Я снял обувь, завалился на кровать и снова вернулся мыслями в ресторан «Медведь».

Глава 7

Утром меня разбудили в восемь утра и дали завтрак — очень вкусный, явно не арестантский, а к девяти отвели в кабинет к Милютину. Князь Глебов уже был там.

— Здравствуй, любитель приключений! Заходи присаживайся, — сказал Иван Иванович, и по его тону я понял, что он уже не злится на меня так, как накануне, то ли отошёл, то ли что-то случилось.

Я поздоровался, прошёл и сел за стол.

— Ты точно не знаешь, где может скрываться твоя подружка? — спросил Милютин.

— Всё же смогла убежать? — вырвалось у меня.

— Пока где-то бегает, — пробурчал глава столичного КФБ. — А чего ты этому так радуешься? Вы точно не заодно?

— Да ладно тебе, Иван Иванович, — добродушно сказал Глебов. — Мальчишку можно понять, всё же подружка. Но я, конечно же, её поступок осуждаю.

— Ладно, всё равно мы её поймаем, — сказал Милютин Глебову, а затем обратился ко мне: — В общем, ситуация сейчас у нас такая: весь город говорит о вчерашнем происшествии в «Медведе». Подруга твоя в розыске, а ты у нас официально подозреваемый сообщник. И это нам на руку. Раз уж твоя подруга подняла такой шум, то выжмем из этого хоть какую-то пользу.

— Пользу? — переспросил я удивившись.

— Не перебивай! Ты понимаешь, что нельзя просто взять и исчезнуть из Кутузовки на неопределённое время? Там много ушей и глаз, которые всё отмечают, тот же сосед твой — Денисов. У нас, конечно, была для тебя легенда, но мне она не по душе. Твоё официальное задержание по подозрению в совершении преступления намного лучше. Эту информацию сообщат в академию, и ни у кого не возникнет вопросов по твоему отсутствию.

— Я бы не сказал, что меня радует такая легенда, — вздохнул я.

— Подружке своей спасибо скажешь, когда мы её поймаем. Вопрос решён. Вещи твои заберут и привезут сюда, но я бы лишнего с собой не брал. Не думаю, что ты их сможешь сохранить при похищении. А всю одежду тебе дадут новую, московских фабрик. Вплоть до носков, чтобы даже по мелочи не подкопаться было.

— Я вас понял, — ответил я.

— А ещё я тебе обещал показать, почему я так уверен, что Егор не выкинет сюрприз, — сказал Милютин. — Вот, собственно, Родион Степанович для этого и пришёл. Сейчас он тебе продемонстрирует уровень лояльности нашего Егорки, чтобы ты не волновался на этот счёт.

Глебов улыбнулся и поставил на стол небольшой чемоданчик. Затем он открыл его и достал из чемоданчика хрустальный сосуд с позолоченной крышкой объёмом около трёхсот миллилитров. На две трети он был заполнен кровью. Родион Степанович поставил сосуд на стол и отвернул у него крышку. Затем он достал из чемоданчика телефон, который положил на стол, пипетку и маленький флакончик с чёрной жидкостью. Глебов накапал в кровь пять капель этой жидкости и сказал:

— Теперь надо чуть-чуть подождать.

Кровь в хрустальном сосуде забурлила и поменяла цвет с красного на тёмно-бордовый.

— Не много — пять капель? — спросил Иван Иванович.

— Нормально, — ответил Родион Степанович. — Быстрее позвонит.

И сразу же, словно в подтверждение его словам, зазвонил телефон. Глебов улыбнулся, подождал немного, а затем принял звонок и поставил аппарат на громкую связь.

— Что у вас там происходит? — раздался из трубки голос Егора.

— У нас всё нормально, — ответил Глебов. — А ты чего звонишь-то?

— Мне опять плохо!

— Как в прошлый раз?

— Не так, но всё равно очень плохо!

— Это проверка связи, не переживай.

— Вы издеваетесь надо мной, что ли? — чуть ли не взвыл Егор.

— Нет, но можем, — ответил Родион Степанович и добавил: — Сейчас нормально всё будет, успокойся.

Глебов сбросил звонок, усмехнулся, достал из чемоданчика флакончик с белой жидкостью и капнул пять капель этой жидкости в кровь — та тут же постепенно приобрела свой обычный цвет. Глава администрации кесаря сложил всё назад в чемоданчик и сказал:

— А если я накапаю в эту кровь двадцать чёрных капель, то наш Егорка минут за пятнадцать — двадцать превратится в чёрную эбонитовую статую. Без возможности обратного превращения. И он это знает.

— Ну что, Роман, какие выводы ты сделал из этого небольшого шоу? — спросил меня Иван Иванович.

— Никогда ни при каких обстоятельствах не сдавать кровь, — честно ответил я.

Милютин и Глебов расхохотались одновременно, причём Родион Степанович даже утёр слезу.

— Этот парень далеко пойдёт, — сказал он сквозь смех.

— Только выводы он делает неверные, — заметил на это Иван Иванович и обратился ко мне: — Есть ещё вопросы по теме?

— Есть, но не по теме, — ответил я. — Но очень хочется задать.

— Ну задавай, раз хочется.

— Закончился суд по делу о нашем похищении, всем вынесены приговоры. Но я ничего не слышал о том, что в итоге стало с Левашовым. Когда его отпустят? Хотелось бы знать, чтобы быть осторожнее.

— Не раньше чем через десять лет будет первое переосвидетельствование, — ответил Милютин. — И не факт, что он его пройдёт.

— Вы хотите сказать, что его сейчас не выпустят?

— То, что он избежал уголовного преследования, не значит, что его не надо лечить. Оба его деда написали заявления с просьбой о лечении внука. Он невменяем. Его будут лечить хорошо и долго. А ты думал, что его отпустят? Чтобы завтра он приехал к Зотовым и устроил какую-нибудь ерунду? Да в его же интересах, чтобы его не выпускали до конца жизни. Он на свободе и недели не проживёт. Фёдору Сергеевичу сюрпризы не нужны.

— Понял, — ответил я. — Благодарю за информацию.

— Ну если понял, то иди отдыхай, завтра утром выезжаем в Москву, — сказал Милютин и вызвал конвоира.

*****

Мила сидела за маленьким столиком в небольшом уютном петербургском кафе. Столик стоял у окна, через которое девушка в ожидании официанта любовалась величественным видом Казанского собора и жёлто-красным нарядом растущей возле него сирени.

Заведение только открылось, народу было мало, через некоторое время сонный официант принёс меню и спросил Милу, не хочет ли она сразу заказать напиток. Девушка попросила кофе по-венски и самый сытный комплексный завтрак.

— Омлет из двух яиц с копчёной грудинкой, гренки с жареным сыром, творожники со сметаной или вареньем на выбор — это самый сытный, — ответил официант. — Или можете составить любой по меню.

— Этот устроит, — ответила Мила. — Варенье клубничное есть к творожникам?

— Сделаем, — ответил официант и поплёлся выполнять заказ, на ходу окончательно просыпаясь.

А Мила снова посмотрела в окно. Невский проспект, в отличие от официантов этого кафе, давно уже не спал. Главная улица Санкт-Петербурга вообще никогда не засыпала, а уж в десять часов утра жизнь на Невском просто била ключом. Это Мила в полной мере ощутила, когда шла от метро до кафе. Мотоцикл, на котором девушка приехала из Великого Новгорода, она оставила в Купчино, а оттуда добралась до центра общественным транспортом.

Мила не боялась, что в городе на Неве её обнаружат и арестуют по запросу федеральных властей. Местным полицейским и сотрудникам прочих спецслужб было не до того. Эльфийский Петербург кипел и грозил в любой момент взорваться — и простые граждане, и аристократия, все были возмущены завершившимся недавно в столице судом над главами пяти уважаемых эльфийских родов и вынесенным приговором, по мнению эльфов, совершенно несправедливым.

В такой ситуации Мила могла не переживать за свою безопасность. Петербургская полиция, скорее всего, вообще не обращала внимания на присылаемые из столицы запросы. А если и рассматривала их, то явно не горела желанием бежать и выполнять распоряжения федерального центра.

Намного сложнее было сбежать из Великого Новгорода, так как все выезды из города контролировались полицией, и на любом из них можно было нарваться на проверку документов. Да и ориентировку на студентку-убийцу с фотографией явно разослали по всем постам очень быстро. Поэтому Мила решила не рисковать и выбираться из города пешком.

Отбежав от ресторана «Медведь» на несколько кварталов, Мила тут же поймала такси и поехала к западной границе города. Западное направление было оптимальным для побега. Если двигаться в сторону Луги, от Великого Новгорода до границы Санкт-Петербургской области было немногим более семидесяти километров.

Столицу Мила покинула пешим ходом. Двигаясь просёлочными дорогами и полями параллельно Лужскому шоссе, девушка шла почти до полуночи. Потом, решив, что она отошла достаточно далеко, и все блокпосты остались позади, Мила выбралась на шоссе, собираясь направиться по нему в сторону Луги. Она надеялась, что ей повезёт, и по пути её кто-нибудь подберёт и согласится отвезти в западном направлении до границы области. Эту границу девушка тоже собиралась пересекать пешком и обходными тропами.

Но Миле повезло намного больше, чем она ожидала. Когда она вышла на трассу, заметила, что невдалеке находится заправка и мотель. А дойдя до мотеля, она обнаружила возле него придорожное кафе. Но главное везение заключалось в том, что в кафе отдыхала компания мотоциклистов. Ребята пили пиво и веселились на полную — было понятно, что до утра они никуда не собираются ехать.

Мила уже прикидывала, какой мотоцикл ей лучше выбрать для угона, чтобы был шанс его завести, как из кафе вышел один из мотоциклистов и направился на стоянку. Парень подошёл к ярко-синему «Уралу», открыл прикреплённый к мотоциклу кофр и что-то из него достал. Затем он закрыл кофр и пошёл в сторону леса. Возможно, решил прогуляться, а может, захотел справить малую нужду под звёздами.

Мила незаметно отправилась за мотоциклистом, а когда парень дошёл до леса, она наложила не него простейшее заклятие обездвиживания. Неодарённому много не требовалось — мотоциклист застыл. Девушка быстро подскочила к нему и аккуратно уложила на траву. После этого Мила проверила у парня все карманы и, найдя ключи, побежала к мотоциклу.

Заклятие должно было продержаться около часа, но даже если бы друзья любителя лесных прогулок хватились его раньше, это ничем бы Миле не помешало — вряд ли за ней сразу бросились бы в погоню, а до границы области доехать можно было примерно за полчаса. Девушка подошла к мотоциклу, осторожно откатила его подальше от кафе, достала из кофра шлем, надела его и сорвалась на «Урале» в сторону Луги.

К радости Милы, постов на границе областей не оказалось, и она на полной скорости перебралась на территорию эльфов. Не заезжая в Лугу, девушка направилась в Санкт-Петербург. Доехав к трём часам ночи до Купчино, она оставила на платной стоянке мотоцикл, сняла номер в небольшой гостинице, где рухнула на кровать и уснула.

Встав в девять утра и приняв быстро душ, Мила на метро отправилась в центр. Вышла на станции «Невский проспект», купила в киоске телефон, позвонила сестре и попросила её приехать как можно быстрее в небольшое кафе возле Казанского собора.

Для Милы это было не просто кафе — это была частичка её детства. Когда она была маленькой, её со старшей сестрой Ольгой родители часто водили в это кафе есть мороженое. И звали Милу тогда Лизонькой Никитиной, и была она маленькой любимицей всей семьи. Несмотря на строгие эльфийские традиции, родители баловали Лизу и Олю. Их отец граф Родион Павлович Никитин не был влиятельным аристократом и не был одарённым, зато имел огромное состояние. Мать девочек, Анастасия Юрьевна, урождённая Орловцева, наоборот, происходила из простого рода, но зато была невероятно одарённой.

Учитывая безграничную любовь родителей и огромное богатство отца, Лиза и Оля с самого раннего детства ни в чём не знали отказа: им покупали лучшие наряды и самые дорогие игрушки, они получали всё, о чём только могли мечтать девочки в их возрасте. И родителям было плевать на то, что многие не одобряли их не эльфийское отношение к воспитанию дочерей. Родион Павлович не особо чтил традиции и придерживался либеральных взглядов. Он успешно вёл дела и с людьми, и с орками.

Анастасия Юрьевна всегда и во всём полностью поддерживала мужа, чем настроила против себя всю свою родню. Её братья: старший — Афанасий Юрьевич и младший — Захар Юрьевич, были ярыми сторонниками эльфийских традиций и уклада жизни. Они не одобряли поведение Анастасии Юрьевны и ненавидели Родиона Павловича, так как считали, что он превратил их сестру в позор семьи. Между Никитиными и Орловцевыми не было никаких отношений.

Всё закончилось, поздним зимним вечером, за три дня до Нового года, Лизе тогда было семь лет, а Оле девять. Девочки заранее вместе с родителями нарядили большую ёлку в гостиной, украсили весь дом и жили предвкушением праздника и ожиданием подарков от Деда Мороза, мамы и папы. И казалось, ничего плохого просто не может случиться в эти волшебные предновогодние дни.

В тот злополучный субботний вечер родители уехали в театр. Ровно в девять под присмотром гувернантки девочки легли спать. Сёстры были очень дружны, спали в одной комнате и любили поболтать перед сном. В тот вечер им было что обсудить — на воскресенье у Никитиных был запланирован семейный выезд на Новогоднюю ярмарку, что традиционно развернулась на Манежной площади. Девочки долго обсуждали предстоящее мероприятие и гадали, какие карусели будут установлены в этом году и какие сладости будут продаваться.

Лиза проснулась от громких страшных звуков, похожих на взрывы, доносившихся с улицы. Когда она открыла глаза, Оля уже стояла у окна и пыталась рассмотреть, что же происходит снаружи. Лиза заплакала. Старшая сестра обняла её и попыталась успокоить. Было страшно, девочки не рискнули покинуть комнату. Страшные звуки больше не повторялись, а через пять минут пришла заплаканная гувернантка и сообщила, что на родителей девочек было совершено покушение. Неизвестные злоумышленники подкараулили Никитиных по возвращении домой из театра и расстреляли их машину из гранатомётов.

Это было дерзкое и циничное убийство. Петербург давно уже забыл о подобных происшествиях. Даже если кто-то и сводил с кем-то счёты, это делалось не столь демонстративно и шумно. И по большей части средствами магии. При расследовании дела об убийстве родителей Лизы не было выявлено следов использования магии. Вообще никаких следов не было выявлено — преступники разнесли машину Никитиных вместе с пассажирами в клочья и покинули место преступления.

Спасти Анастасию Юрьевну и Родиона Павловича не удалось — полученные ими в результате покушения ранения оказались несовместимы с жизнью. Прибывшие на место происшествия лекари скорой помощи лишь развели руками. После их официального заключения страшную информацию сообщили девочкам, и с этого момента у Лизы и Оли началась другая жизнь — полная боли, отчаяния и постоянных разочарований.

Сёстры проплакали у себя в комнате всю ночь, а рано утром в дом Никитиных прибыли братья Анастасии Юрьевны и сразу же взяли всё в свои руки. Так как Родион Павлович потерял родителей ещё в студенческом возрасте, а с остальной роднёй отношений не поддерживал, основными кандидатами на должность опекунов девочек стали братья Орловцевы. Но Захар Юрьевич, несмотря на приверженность эльфийским традициям, плохо подходил на роль опекуна, так как был связан с криминальным миром и особо не скрывал этого, поэтому опекуном был назначен Афанасий Юрьевич.

Старший брат Анастасии Юрьевны тут же перебрался с семьёй из своего скромного дома в роскошный особняк Никитиных и ввёл в нём новые порядки — строгие, а подчас даже жестокие. Изменилось всё и сразу. Девочек лишили всего, к чему они привыкли, а взамен ввели наказание розгами за малейшее непослушание или несоответствие представлениям дяди о благовоспитанных эльфийских девочках.

Жизнь Лизы и Оли превратилась в кошмар — братья Орловцевы вымещали на девочках всю свою злость, накопившуюся за годы ненависти к их родителям. Уже через неделю после оформления опекунства дядя впервые избил Лизу за то, что она без разрешения включила телевизор в неположенное время, чтобы посмотреть мультфильмы.

Несмотря на то что Афанасий Юрьевич распоряжался всем имуществом девочек и всеми деньгами, что остались им от родителей, он старался тратить на них как можно меньше. Лизу и Олю перевели из элитной дорогой гимназии в обычную бесплатную школу. Им покупали новую одежду, лишь когда полностью изнашивалась старая. Сладости девочки получали раз в неделю, и то лишь при условии, что за эту неделю дядя не делал им замечаний. Подарки они получали очень скромные и всего два раза в год: в день рождения и на Новый год. При этом на себя и свою семью дядя Афанасий тратил деньги племянниц не считая.

Когда Лизе исполнилось десять лет, её отношения с дядей немного улучшились. Причиной тому было желание Афанасия Юрьевича, чтобы племянницы занимались спортом. Он считал, что физическая форма очень важна для эльфийки. И если Оля серьёзно заниматься спортом категорически отказывалась, то Лиза неожиданно нашла в нём отдушину. Девочка выбрала пятиборье и добилась в этом виде спорта определённых успехов. В четырнадцать лет она даже завоевала серебро в областных юношеских соревнованиях.

Глядя на успехи младшей племянницы, да ещё и в том виде спорта, который ему очень нравился, Афанасий Юрьевич значительно подобрел к Лизе. А вот Олю он стал ненавидеть ещё сильнее и срывал всю свою злость теперь в основном на ней. Лиза от этого сильно страдала — она чувствовала вину за то, что теперь сестре одной приходится сносить издевательства дяди.

Когда Оле исполнилось шестнадцать, Сила определила ей синюю эльфийскую ауру, а вот с даром девушке не повезло — в этом плане она пошла в отца, а не в мать. А через два года шестнадцать исполнилось Лизе, и оказалось, что младшей сестре перешёл дар матери. Правда, судьба сыграла с девочкой злую шутку — Лиза получила зелёную ауру.

Разумеется, Афанасий Орловцев не собирался жить под одной крышей с человеком. Лизу сразу же в день шестнадцатилетия объявили выбраковкой и сообщили девушке, что на следующий день она должна покинуть родительский дом и отправиться в реабилитационный центр для выбракованных детей. Ольга пыталась уговорить дядю, чтобы тот разрешил Лизе остаться на три месяца до совершеннолетия Ольги. В восемнадцать лет старшая сестра могла бы оформить опекунство над младшей, и они смогли бы жить вместе. Но дядя был непреклонен — к утру Лиза должна была собрать самые необходимые вещи и покинуть родной дом.

Отвезти девочку в реабилитационный центр вызвался её второй дядя. Захар Орловцев приехал за племянницей рано утром, сразу же после завтрака. Сёстрам дали десять минут на прощание, и Лиза с небольшим чемоданчиком покинула особняк своих родителей, в котором провела семь счастливых лет и девять несчастных.

Лиза не знала, где находится реабилитационный центр, поэтому всю дорогу мечтала о том, чтобы он оказался как можно ближе. Ей хотелось побыстрее туда добраться и расстаться с ненавистным дядей. Но они всё ехали и ехали, и через два часа после отъезда из дома девушка начала нервничать. А ещё примерно через час они въехали в какой-то небольшой городок. Дядя Захар привёз Лизу в грязный промышленный район, молча вытащил её из автомобиля и передал двум бородатым мужчинам со злыми лицами. После чего, не сказав ни слова, уехал. Так Лиза попала к торговцам людьми.

Глава 8

Лиза не знала, почему дядя с ней так поступил — возможно, за красивую девушку ему неплохо заплатили, а, может, ему просто было нужно, чтобы племянница исчезла. Торговцы живым товаром перевезли Лизу в распределительный центр, где она в компании ещё трёх девушек ожидала отправки в Прибалтику, а уже оттуда ей предстояло выехать на юг в Аравию или на восток в Каганат. В этих странах был большой спрос на молодых девочек и девушек из северных стран — наложниц в далёких гаремах постоянно не хватало.

На третий день пребывания в распределительном центре, в комнату к девушкам вломились два подвыпивших охранника, заявили, что хотят расслабиться, и стали требовать, чтобы их «обслужили». В какой-то момент один из охранников повернулся к Лизе спиной, и она заметила, что у него расстёгнута кобура. Это был шанс.

Решение девушка приняла быстро — стрельба была у неё в пятиборье любимой дисциплиной, поэтому общаться с оружием Лиза умела, а страх придал ей решительности. Незаметно и тихо она подошла сзади к охраннику и выхватила пистолет из кобуры, за секунду сняла его с предохранителя, а ещё через секунду прогремел выстрел, и сразу же за ним второй. И два охранника с простреленными головами упали на пол.

Лиза попыталась сбежать, но не удалось. Выбежав на улицу с пистолетом и наткнувшись на двух вооружённых автоматами охранников, девушка поняла, что лучше опустить оружие. Её схватили. На такое ЧП сразу же приехал хозяин криминального бизнеса. Он без лишних слов бросился избивать Лизу.

Девушка, понимая, что силы не равны, хотела лишь максимально закрыться от ударов, но неожиданно внутри неё будто что-то полыхнуло, и она ударила обидчика кулаком в грудь. Криминальный авторитет отлетел от Лизы на три метра, да с такой силой, что проломил стену. Охрана хозяина центра наставила на Лизу оружие и ждала приказа от шефа, а внутри девушки вовсю полыхал огонь, и ей казалось, что она способна разнести всё вокруг в клочья.

Криминальный авторитет поднялся, охая, потрогал свою грудь и рёбра, скорее всего, сломанные, а затем неожиданно спокойно сказал:

— Ты одарённая, что ли?

— Я не знаю, — ответила Лиза.

— Ладно, конфликт исчерпан. Те два дурака получили по заслугам — нечего мне товар портить. А с тобой поговорим чуть позже.

Наутро соседок Лизы увезли, и следующие три дня она провела одна. А потом в распределительный центр приехал высокий худой мужчина в дорогом костюме, который представился Раймондом.

— Не бойся меня, девочка, я тебе не враг, — сказал Раймонд Лизе, немного помолчал и добавил: — Но и не друг. Пока не друг. Но могу им стать. Мне сказали, у тебя есть дар. Это так?

Лиза кивнула.

— Ты ведь уже достаточно взрослая, понимаешь, что к чему, куда ты попала и что тебя ждёт? Если вдруг забыла, я напомню: тебя продадут в бордель или в гарем. Со всеми вытекающими. Но если у тебя есть дар, то тебя могу выкупить я.

— А в чём разница? — спросила Лиза.

— Я работаю на частную военную компанию и ищу одарённых детей. Мы их обучаем в течение четырёх лет, затем они десять лет отрабатывают всё, что в них вложили и либо уходят, так сказать, в отставку с хорошим выходным пособием, либо остаются у нас служить дальше по контракту. Как тебе такая альтернатива борделю?

— Мне кажется, вы что-то не договариваете.

— Врать не буду, есть нюанс — до тридцати доживают не все, а где-то две трети личного состава. Но ты должна понимать, что если ты выживешь, то получишь потом достойную обеспеченную жизнь. И думаю, не стоит объяснять, что ты получишь, покинув в тридцать лет бордель. В общем, решение за тобой. Против воли я никого не выкупаю. Товарищество, доверие и взаимовыручка — это то, на чём стоит наша ЧВК. Кто попало мне туда не нужен.

Лиза согласилась. Тренировочная база частной военной компании находилась в Латвии, недалеко от Даугавпилса. Около сотни парней и девушек, которых называли курсантами, постигали там азы военного дела. И далеко не все они были одарёнными.

Лизе дали новое имя — Инга, и первые три месяца она чуть ли не половину времени тратила на изучение немецкого языка. На нём велось обучение, и он же выполнял функции лингва франка для всех обучающихся, так как ребята были из разных стран.

Примерно через год Лиза-Инга достигла невероятных успехов в освоении магии и получила девятый магический уровень. Поражённый её прогрессом Раймонд перевёл девушку в другой лагерь. Он располагался под Юрмалой, и в нём готовили уже других специалистов — профессиональных диверсантов и наёмных убийц. И готовили исключительно из одарённых.

К середине третьего года обучения Лиза стала любимой ученицей Раймонда. Девушка тренировалась, не жалея себя и учителей, она освоила сложнейшие навыки как магические, так и просто боевые, выучила множество заклятий, получила седьмой магический уровень и уже почти в совершенстве владела немецким языком. Раймонд гордился своей лучшей ученицей и лично повёл её на первое настоящее задание.

С четвёртого курса задания стали регулярными. В основном это были теракты на Ближнем Востоке и в Северной Африке или точечная ликвидация неугодных по всей Европе. ЧВК, в которой работал Раймонд, не испытывала проблем с заказами.

Лизе приходилось убивать, и ей это не нравилось. Теперь в девятнадцать с половиной лет она смотрела на мир иначе, чем в шестнадцать, и понимала, что если шансы дожить до тридцати на такой службе ещё имеются, то шансов не превратиться при этом в чудовище, почти нет. После каждого задания она очень долго приходила в себя — убивать незнакомых, возможно, ни в чём не повинных людей было не так легко, как пьяных охранников-насильников. Лиза твёрдо решила бежать при первой же возможности, только вот она никак не предоставлялась.

Однажды во время ликвидации очень уважаемого орка в пригороде Марселя группа попала в засаду. Почти всех убили, а немногие выжившие должны были добраться до Мюнхена — там их ожидал Раймонд. У каждого был латвийский паспорт с немецкой и французской визами и немного денег.

Это был шанс, и не использовать его Лиза не могла. Доехав до Мюнхена, она не пошла на встречу с Раймондом, а отправилась на вокзал и села в поезд. На следующий день девушка уже была в Риге, а ещё через сутки в Пскове.

Добравшись до Петербурга, Лиза первым же делом стала искать сестру. Ольга уже давно была совершеннолетней и должна была распоряжаться доставшимся в наследство от родителей имуществом и проживать в доме Никитиных. Но когда Лиза осторожно, не привлекая к себе внимания, пробралась к родительскому дому, то застала там дядю Афанасия и его семью. Удивлению девушки не было предела.

Открыто ходить по Петербургу Лиза опасалась, где искать сестру, не представляла. Но одно она знала точно — в день гибели родителей Ольга точно приедет к семейному источнику. И дядя Афанасий просто не рискнёт её к нему не пустить. Надо было лишь подождать три недели.

Прожить почти месяц в Петербурге зимой без денег и жилья было непросто, но Лиза справилась, и двадцать восьмого декабря она увидела сестру. Ольга приехала в родительский дом на старенькой полуразваленной машине, оставила её за воротами и отправилась к источнику. Примерно через час сестра вернулась. Лиза ждала её в машине.

Когда радостные эмоции от встречи немного отпустили сестёр, Ольга рассказала, как она жила после отъезда Лизы. Примерно за месяц до её совершеннолетия дядя Афанасий объявил, что Оля не в себе, и положил её в психиатрическую клинику на обследование. По его окончании получившие хорошее вознаграждение врачи, выдали нужное Орловцевым заключение — девушку признали психически нездоровой. У Ольги «нашли» отклонения, вызванные ранней потерей родителей и усиленные потерей младшей сестры — дядя Захар объявил, что Лиза сбежала от него во время поездки в реабилитационный центр. Её формально объявили в розыск, а через год признали без вести пропавшей.

Таким образом, из всей семьи Никитиных осталась лишь Ольга, которую Орловцевы положили на лечение в психиатрическую клинику, и на основании этого дядя Афанасий продлил над ней опекунство. Через год Олю выпустили на поруки, признав всё ещё недееспособной.

Орловцевы сразу же объявили племяннице, что если она начнёт отстаивать свои права, то снова попадёт в клинику, и уже оттуда не выйдет. Афанасий Орловцев продолжил распоряжаться всем имуществом Никитиных. Девушка, была подавлена и запугана и могла совсем пасть духом, если бы её не поддержал влюблённый в неё бывший одноклассник Андрей.

Дядя Афанасий ежемесячно выделял Оле небольшую сумму, на которую было очень трудно прожить в Петербурге. После долгих раздумий Ольга и Андрей переехали в Тихвин, где оба устроились на работу, сняли квартиру и жили в гражданском браке. Когда Оля всё это рассказывала младшей сестре, она пыталась крепиться, но без слёз на неё смотреть в этот момент было нельзя.

Лиза перебралась в Тихвин к сестре и её мужу, которым рассказала об обучении в военной организации, умолчав, правда, о своей специализации и о заданиях, которые ей пришлось выполнять. На семейном совете с Ольгой и Андреем было решено, что до весны Лиза будет прятаться, а потом Андрей попробует найти ей какую-нибудь работу. При этом все понимали, что в Петербургской области найти работу для человека без документов будет непросто. Но в любом случае другого плана не было, поэтому решили оставить пока этот.

Но помимо плана, принятого на семейном совете, у Лизы был ещё план «Б», который она не стала озвучивать сестре и её мужу, но для себя выбрала его приоритетным. План этот был очень простой и состоял всего из двух пунктов: вернуть свои деньги и наказать Орловцевых. Лиза дала себе четыре месяца на то, чтобы этот план воплотить в жизнь, и начала готовиться.

После долгих наблюдений за Орловцевыми Лиза выяснила, что каждую субботу в восемь вечера старший брат приезжал в гости к младшему и находился у него минимум до полуночи, а иногда и до самого утра. Иногда братья после полуночи вместе куда-то уезжали.

Лиза продумала всё до мелочей. На руку ей сыграло то, что Захар Орловцев недолюбливал одарённых и не держал их возле себя, в том числе и среди своих охранников. Это было безрассудно, но объяснимо — охрану Захар Орловцев держал больше для статуса, у него были недоброжелатели, но врагов не имелось. На своей ступени социальной лестницы он всем внушал страх, а выше своего уровня Орловцевы никогда не лезли. Это обеспечивало им спокойную безопасную жизнь. Полная уверенность в том, что в Петербурге ему ничто не угрожает, сильно расслабила как самого Захара, так и его охрану.

Не ожидавших нападения охранников Лиза «убрала» быстро и бесшумно — десятки изученных за почти четыре года заклятий хорошо помогли ей в этом. Так же быстро она обезвредила и пленила Орловцевых, те были вооружены лишь одним пистолетом Захара на двоих — это было несерьёзно и не работало против внезапного нападения одарённой седьмого уровня.

Своим появлением Лиза очень удивила дядю Афанасия и особенно дядю Захара, ведь они были уверены, что племянница давно уже сгинула где-то очень далеко от Петербурга. Но, как оказалось, младшая из рода Никитиных умела удивлять.

Лиза убивала Орловцевых долго — до самого утра. Девушка не любила вспоминать ту ночь, но братья её матери по полной программе ответили за всё: за сломанную жизнь Лизы, за страдания Ольги, за гибель Анастасии Юрьевны и Родиона Павловича. В том, что в гибели родителей были виноваты Орловцевы, девушка не сомневалась, да они и сами признались в этом. Они просто не могли не признаться, ведь перед ними была уже не та девочка, которую дядя Захар увёз из дома четыре года назад — новая Лиза умела допрашивать и делать при этом больно.

После того как с обидчиками сестёр Никитиных было покончено, Лиза проверила в доме все тайники, о расположении которых ей любезно рассказал дядя Захар во время пыток. Вскрыть даже самый сложный сейф одарённой не составляло труда — девушка просто выжигала замки. Проверяя тайники, Лиза собрала столько наличности и драгоценностей, что забила ими под завязку большую спортивную сумку.

В одном из сейфов Лиза нашла несколько свидетельств о рождении, принадлежавших разным девочкам. Среди них она обнаружила и своё. Но больше всего Лизу заинтересовал документ на имя некой Софьи Волковой — судя по свидетельству о рождении, Софье не исполнилось даже шестнадцать. Глядя на этот документ, Лиза впервые подумала о том, чтобы начать новую жизнь под чужим именем. Она забрала свидетельство о рождении Волковой с собой.

Затем Лиза выбросила тела Орловцевых на улицу, чтобы их могли найти и опознать, и дотла сожгла дом. После чего удовлетворённо отметила, что братья матери наказаны. Свой поступок она называла именно наказанием, так как не любила слово «месть», а саму месть считала чем-то импульсивным и основанным на эмоциях.

Этим же утром Лиза уехала из Петербургской области в Вологду, где прожила три месяца. Денег из сейфов Захара Орловцева хватило, чтобы ни в чём себе не отказывать и спокойно жить без документов.

Убийство Орловцевых всколыхнуло весь Петербург. Все гадали, кто мог расправиться с довольно влиятельными братьями. Но расследование закончилось ничем. В его процессе два раза допросили и Ольгу, но в ночь убийства она была в Тихвине, поэтому под подозрение не попала. Да и сама мысль, что несчастная запуганная девушка способна убить или организовать убийство двух довольно влиятельных эльфов, казалась несерьёзной.

С гибелью Афанасия Орловцева Ольга официально лишилась опекуна. И сразу же встал вопрос о назначении нового или признании её дееспособной. Разумеется, без вмешательства Орловцевых медицинская комиссия признала Ольгу совершенно здоровой, и почти сразу же после этого она смогла распоряжаться всем своим имуществом и счетами, а также всеми кампаниями Никитиных. И главное — семья дяди Афанасия покинула имение Никитиных, и Ольга вернулась в родительский дом.

Стоило признать, Афанасий Орловцев оказался хорошим управляющим — за те четырнадцать лет, что он распоряжался имуществом и активами девушек, они сильно увеличились, и Ольга получила огромное состояние. Сразу же после этого в Петербург вернулась Лиза. Сёстры никогда не поднимали разговор на тему гибели Орловцевых, но Ольга была умной — она и без этого всё поняла.

А затем сёстры семь месяцев ждали, когда исполнится шестнадцать лет Софье Волковой — девочке, чьи документы Лиза обнаружила в сейфе у Захара Орловцева. За это время Лиза кардинально сменила внешность — она перекрасилась в блондинку и сделала несколько пластических операций на лице. С новыми финансовыми возможностями сестёр это было легко. К окончанию своего перевоплощения Лиза была уверена, что даже Раймонд не смог бы её узнать, встретив на улице.

Дождавшись шестнадцатилетия Софьи Волковой, девушки начали действовать. Ольга позвонила в петербургское отделение центра поддержки и реабилитации подростков, представилась тётей Софьи и договорилась с омбудсменом, что привезёт племянницу, которая получила зелёную ауру. Сёстры подгадали так, чтобы приехать к самому отправлению автобуса из петербургского отделения в головной центр, расположенный в Череповце.

Девушки специально немного опоздали, отправление автобуса задерживалось, водитель возмущался, омбудсмен нервничала, и в этой обстановке с Лизой толком никто и не поговорил. Омбудсмен мелком на неё посмотрела, задала пару дежурных вопросов, изучила свидетельство о рождении Волковой, после чего быстро заполнила сопроводительные документы и отправила Лизу в автобус.

И уже через минуту девушка села на последнее свободное место в автобусе, назвалась Милой и начала, как ей тогда казалось, новую жизнь. Она попала в Кутузовскую академию, где старательно делала вид, что постигает основы магии.

А ещё Лиза, точнее, уже Мила влюбилась. Впервые в жизни. Он был младше неё, но при этом удивлял своей серьёзностью и рассудительностью. И ещё не боялся принимать решения и брать ответственность на себя. И никогда не хвастался. А ещё был красив и спортивен. В такого просто нельзя было не влюбиться, вот Лиза-Мила и влюбилась.

И казалось, что вот теперь с новым именем, новой жизнью в новом месте с любимым человеком всё наконец-то будет хорошо. Иногда Мила даже чувствовала себя счастливой. Но встреча с Раймондом опять изменила всё. Снова нужно было начинать жизнь с чистого листа.

Мила пила кофе и наблюдала за идущими вдоль канала Грибоедова петербуржцами и ждала официанта, чтобы заказать мороженое. Во время учёбы в Новгороде ей не раз хотелось приехать в Петербург вместе с Романом, чтобы поделиться с любимым частичкой своего детства и самым вкусным, на её взгляд, мороженым. Но не получилось и было неясно, получится ли теперь когда-нибудь.

Официант принёс и оставил на столике меню десертов, а сразу же после него пришла Ольга. В последний раз сёстры видели друг друга в июне, когда по окончании Милой подготовительного курса в Кутузовской академии, девушки поехали в Сочи, чтобы провести там вместе неделю и отдохнуть.

Старшая сестра бросилась к Миле, крепко её обняла, расцеловала и сразу же начала задавать вопросы:

— Что случилось? Что привело тебя в Петербург, и почему ты просила никому не говорить о твоём приезде?

— Меня нашёл Раймонд, — ответила Мила.

— Он тебе угрожает?

— Раймонда больше нет. Зато меня ловит столичная полиция и КФБ.

— За что?

— Вот как раз за это — за то, что Раймонда больше нет. Меня объявили в розыск за убийство и применение боевой магии в общественном месте. Мне нужно какое-то время где-то отсидеться, привести мысли в порядок и придумать, как жить дальше.

— Я всё организую, сестрёнка. Андрюше лучше не говорить?

— Думаю, пока не стоит. И ещё мне понадобятся деньги.

— Ну с этим проблем точно нет. Денег у нас с тобой достаточно. Бери сколько нужно.

Мила крепко обняла сестру и спросила:

— Мы же не торопимся?

— Я нет, — ответила Ольга. — А что?

— Поедим мороженое?

— И ты ещё спрашиваешь?

*****

Разбудили меня опять в восемь утра, выдали завтрак и сказали, что к девяти я должен быть готов к переезду в другое место. К этому я был готов ещё с вечера, поэтому просто позавтракал и стал ждать девяти.

Пришли за мной чуть раньше обещанного, вывели во внутренний двор, загрузили в микроавтобус без окон и захлопнули дверь. В салоне было темно, свет туда почти не проникал, но я заметил на потолке лампочку и выключатель. Включил свет — стало уютнее.

Минут через десять машина тронулась, и мы поехали, судя по всему, в Москву. Ехали около часа, может, немного меньше. Потом машина сбавила ход и затряслась, будто едет по грунтовой дороге, а затем и вовсе остановилась. Через минуту открылась дверь, и кто-то стоявший снаружи, не попадавший в поле моего зрения, незнакомым грубым голосом сказал:

— Выходи!

И тут мне стало неуютно, и даже страшновато. Отдельно страху добавляло ещё то, что в открытую боковую дверь микроавтобуса был виден лишь глухой лес.

— Долго тебя ждать? — раздалось снаружи.

В этот раз голос был хоть и раздражённый, но знакомый — Милютинский. Я быстро выскочил из салона на улицу. Мы действительно находились на поляне в глухом лесу.

— Быстрее садись в машину! — крикнул Иван Иванович, выглянув в окно чёрного представительского автомобиля.

Я открыл дверцу и залез в салон.

— Красивая машина, — сказал я, устраиваясь на заднем сидении.

— Ну не на служебной же мне в Москву ехать, — ответил Милютин. — Учитывая, что нам предстоит визит в имение нашего, так сказать, партнёра.

— В имение? — переспросил я. — А я думал, вы меня сразу в распределитель отвезёте.

— И лично тебя туда сдам, ещё и распишусь в ведомости, ага, — усмехнулся Иван Иванович. — Мы едем в имение графа Евдокимова. Там ты переночуешь, а утром Василий Семёнович отвезёт тебя омбудсмену под видом своего сына Алексея.

— А что-нибудь ещё произошло за то время, пока я у вас в камере сидел? — поинтересовался я. — В академии что-нибудь сказали насчёт моего отсутствия?

— А что они могут сказать? Ты официально задержан и находишься в следственном изоляторе КФБ для одарённых по подозрению в совершении преступления. Что на это можно сказать?

Вопрос был риторическим, и я на него отвечать не стал.

— Или тебя интересует, не поймали ли мы твою подружку? — спросил Иван Иванович и усмехнулся. — Нет, пока не поймали.

После этого Милютин достал планшет и погрузился в изучение каких-то документов, а я опять стал думать о Миле. Конечно, хотелось эти мысли отогнать, но пока не получалось. Как ни крути, а я за неё переживал, кем бы она ни была. И ещё я подумал, раз уж нашему расставанию было суждено случиться, то хорошо, что это произошло прямо перед спецоперацией. В академии мне было бы однозначно тяжелее в психологическом плане — всё напоминало бы о Миле. А так уже через два дня мне должно было однозначно стать не до того. Попытки выжить обычно хорошо отвлекают от ненужных мыслей.

Так мы всю дорогу и проехали: Милютин работал с документами в планшете да иногда кому-то звонил, а я размышлял то о Миле, то о предстоящей спецоперации.

Глава 9

Граф Василий Семёнович Евдокимов оказался очень гостеприимным хозяином. Я сразу же вспомнил Денисовых и подумал, что, возможно, это какая-то особая черта у московских аристократов. Сразу же с дороги нас пригласили за стол, учитывая, что подошло время обеда, это было очень кстати и отказываться мы не стали.

За обедом, помимо нас с Милютиным и хозяина, присутствовали графиня Евдокимова и молодой граф Алексей — сын Василия Семёновича, которым, разумеется, настоящую цель нашего визита не сообщили. Меня представили, как двоюродного племянника Ивана Ивановича, который приехал в Москву, чтобы посетить Третьяковскую галерею.

Исходя из озвученной цели моего визита, разговор за трапезой пошёл об изобразительном искусстве, и я с удивлением обнаружил, что Иван Иванович в нём неплохо разбирается. Они с графом в основном и вели беседу, а мы с графиней и Алексеем лишь иногда вставляли короткие предложения.

Лишь в самом конце обеда речь ненадолго зашла о политической ситуации в стране, предстоящих выборах императора и неспокойной обстановке в Петербурге. Граф Евдокимов очень переживал, как бы происходящее в эльфийской столице не спровоцировало большой политический кризис в стране. А переживать было с чего: в Петербурге не прекращались волнения, митинги недовольных политикой федерального центра и приговором в отношении представителей пяти уважаемых эльфийских родов проходили почти каждый день. Губернатор Вяземский уже не справлялся с ситуацией — она ухудшалась с каждым днём.

Милютин старался убедить уважаемого орка, что всё под контролем, но даже мне его слова не показались убедительными. Но, возможно, я просто очень хорошо знал петербуржцев и их характер — эльфов было сложно раскачать на какое-либо действие, но если это удавалось, то остановить их было ещё сложнее. И если в Петербурге эльфы начали выходить на улицы и выражать недовольство, значит, ситуация действительно была накалена до предела.

Ещё во время разговора о живописи Василий Семёнович, как бы невзначай, предложил мне остаться в его доме на ночь, а утром он обещал собственноручно отвезти меня в Третьяковскую галерею. Предложение графа тут же поддержали его супруга и сын, а Милютин заявил, что это было бы замечательно, так как ему понадобилось срочно вернуться в столицу. Разумеется, я принял приглашение.

Под конец обеда, Василий Семёнович и Иван Иванович удалились, чтобы обсудить дела, а меня передали под опеку молодому графу, строго-настрого объявив ему, что я не должен скучать. Алексей был парнем, судя по всему, неплохим, но не очень общительным, поэтому просто предложил мне на выбор две экскурсии: в графские конюшни, посмотреть на победителя прошлогодних скачек на приз Москвы или в графский гараж, посмотреть на коллекцию автомобилей Василия Семёновича. Я предложил начать с гаража, где мы провели почти час, пока Милютин и Евдокимов обсуждали дела.

Алексей произвёл на меня хорошее впечатление, несмотря на некоторую замкнутость. Мы неплохо поговорили об автомобилях, и молодой граф даже пообещал вечером прокатить меня на любом из них. Разумеется, с водителем, так как сам он права ещё не получил.

Потом меня позвали проститься с моим лжедядей, и я проводил Ивана Ивановича до машины. Прежде чем сесть в неё и уехать, Милютин крепко меня обнял и проронил всего лишь два слова:

— Ты справишься.

Когда роскошный чёрный автомобиль увёз главу столичного КФБ в Новгород, я окончательно осознал, что пути назад уже нет. По большому счёту его и раньше не было — не стало сразу же после того, как я дал согласие на участие в операции, но теперь я это прочувствовал особенно сильно. Я стоял и смотрел вслед удаляющемуся автомобилю, через некоторое время ко мне подошёл Василий Семёнович и спросил:

— Волнуешься?

И, не дождавшись ответа, добавил:

— Понимаю. Непростое задание. Но Иван Иванович очень хорошо о тебе отзывается. Он говорит, что ты и не с таким можешь справиться, несмотря на столь юный возраст.

— Надеюсь, — ответил я. — Проблема лишь в том, что я даже отдалённо не представляю, что меня ждёт.

— Но, если у тебя всё получится, ты сделаешь очень хорошее дело — спасёшь много детей.

— Только из-за этого я и согласился.

Мы ещё немного поговорили, граф задал мне несколько вопросов о своей семье и о сыне — проверил, насколько хорошо я выучил материал, предоставленный мне ранее Милютиным. На все вопросы я ответил правильно, чем заслужил похвалу.

После этого вплоть до ужина меня опять передали Алексею. Молодой граф устроил мне экскурсию по имению, и как ранее обещал, прокатил на самой роскошной машине из коллекции Евдокимова-старшего. Отужинал я с Евдокимовыми довольно поздно — в девять вечера, после чего сразу же отправился спать в предоставленную мне комнату.

Утром после завтрака в кругу семьи Евдокимовых мне выдали одежду, в которой я должен был на все сто процентов выглядеть, как молодой московский аристократ, и мы поехали с графом в Серпухов — в центр поддержки и реабилитации подростков. Там Василий Семёнович передал меня омбудсмену вместе с документами Алексея. Я выбрал себе новое имя, и меня отвели в гостиницу, сообщив, что отправка в головное отделение состоится через день. Всё это вызвало у меня стойкое ощущение дежавю.

В комнате, рассчитанной на четверых, меня ожидали два соседа, оказавшихся на удивление неразговорчивыми. Но это меня очень даже устроило — ни с кем общаться не хотелось. Я достал планшет с видеоиграми, выданный мне вместе с московской одеждой, и решил немного поиграть — отвлечься. Так до обеда и играл.

Придя в столовую, я сразу же заметил Егора. Он был в центре внимания — хвастался своим даром, выспрашивал, как с этим обстоят дела у остальных, в общем, работал. Я сходил на раздачу, взял еду и сел за столик в самом углу комнаты, в надежде пообедать в одиночестве. Но ничего не вышло — почти сразу же ко мне подсел со своим подносом невысокий пухлый паренёк с рыжими волосами и конопатым носом.

— Ты новенький? — спросил парнишка.

— А сам как думаешь? — довольно грубо ответил я, намекая, что никакого желания общаться у меня нет.

Вопрос был риторическим, ответа на него я не ожидал и сразу же приступил к супу.

— Думаю, что новенький, — ответил назойливый парень. — Как ощущения?

— Паршиво.

— А я здесь уже пятый день — привык.

Я продолжил есть суп, никак не отреагировав на эти слова. Парнишка тоже съел пару ложек, а затем сказал:

— Но кормят здесь хорошо. Это я сразу отметил. Как тебе супец?

Из-за нервного напряжения есть и так особо не хотелось, а уж в присутствии назойливого выбракованного орка аппетит пропал окончательно. Я отодвинул тарелку и спросил:

— Тебе что, больше поговорить не с кем?

— Ага, — честно ответил парень. — Никто не хочет со мной разговаривать.

— Я их понимаю.

— А как тебя зовут? — продолжил «доставать» меня рыжий. — Меня Филипп. Но родные называют Филипок. Потому что я с детства был очень маленьким.

— Да ты и сейчас не большой, — заметил я.

— Сейчас я вырос, а был совсем маленьким. Так как тебя зовут?

— Олег.

Я не знаю, почему выбрал именно это имя. Омбудсмен попросила назвать любое, я и сказал первое, что пришло в голову. Лишь потом в гостинице вспомнил, что так зовут Левашова, но менять уже не стал — очень рассчитывал, что это ненадолго.

— У меня одноклассника зовут Олег. Он в прошлом году угнал у отца машину и разбил её, его за это два месяца из дома выпускали только в школу и лишили видеоигр. А ты любишь видеоигры? Какая твоя любимая?

Я уже понял, почему никто не хотел общаться с Филипком. Рот у парня вообще не закрывался.

— А хочешь, покажу внучку генерального прокурора? — спросил разговорчивый парень.

— Генерального прокурора? — удивился я. — Ты уверен?

— Да. Вон она сидит одна за столиком у окна, ни с кем не общается. Сегодня утром приехала. Там такой скандал был. Её родители перепутали день отправки, думали, что он сегодня. Её оформили, оставили, а потом за завтраком она узнала, что отправка послезавтра. Грандиознейший скандал устроила, сначала требовала, чтобы позвонили родителям, а потом уже и деду.

— Зачем?

— Не хочет здесь два дня торчать.

Я внимательно рассмотрел внучку генерального прокурора. Она была миниатюрной синеглазой девчушкой с роскошными каштановыми волосами, вздёрнутым носиком и небольшой родинкой над верхней губой. Не сказать чтобы красавица, но довольна симпатичная. Стоило её хорошенько запомнить — мало ли как могли сложиться обстоятельства.

— Кстати, а от тебя родители не отказались? — навалился с очередным вопросом Филипок.

— Нет.

— И от меня нет. Но здесь есть ребята, от которых отказались. Но это такой бред — все эти выбраковки, мы просто другие, и всё. Я не понимаю, как можно отказываться от собственных детей. Мы же не больные на всю голову петербуржцы.

— Скажи это родителям тех ребят, от которых отказались, — буркнул я, оскорбившись за петербуржцев, если эльфом я себя не считал, то петербуржцем вполне.

Филипок продолжил болтать обо всём подряд, а я просто старался не обращать на него внимания и попробовал запихнуть в себя второе — лишать организм калорий я не имел права. И ещё я искренне порадовался тому, что рыжий прилипчивый паренёк не оказался моим соседом по комнате.

Полтора дня пролетели на удивление быстро, и вот я уже сидел в автобусе, глядел на то, как мы отъезжаем от серпуховского центра поддержки и реабилитации подростков, и испытывал очередное дежавю. Как и в прошлой поездке, Егор всю дорогу выступал в роли заводилы и хвалился своим даром.

*****

В кабинете руководителя КФБ России проходило совещание, темой которого была спецоперация по раскрытию преступной группы, похищающей подростков. На совещании, помимо самого Валуева, присутствовали глава столичного отделения КФБ Милютин, разработавший операцию и отвечавший за её проведение, и руководитель администрации кесаря Глебов.

— Так что вы решили делать с неодарёнными детьми, Иван Иванович? — спросил глава КФБ у Милютина.

— Автобус нашпигован жучками, — ответил руководитель операции. — Мы будем вести его всю дорогу до того момента, как детей разделят. Ну и начиная с границы Московской области детей будут сопровождать наши специалисты. Когда их разделят и одарённых увезут, мы спасём остальных.

— А одарённых когда планируете спасать?

— Когда Роман даст отмашку. Захватывать перевалочный центр не имеет смысла. Мы хотим спасти не только эту группу детей, но по возможности и всех ранее похищенных.

— А почему сопровождение только от границ Московской области?

— Раньше рискованно. У нас нет железных доказательств, что за похищениями не стоит кто-то из орков. А все дороги в Московской области утыканы камерами — нас могут вычислить. Но и по этой же причине — обилию камер, мы уверены, что похищать детей будут за пределами области. Они должны выехать в южном направлении, но на всякий случай у нас на всех выездах готовы группы. В каком бы направлении ни выехал автобус, ему сразу же сядут на хвост.

— Очень хотелось бы, чтобы всё прошло так, как вы запланировали, — сказал Глебов. — Очень хотелось бы.

*****

Примерно через сорок минут после выезда из Серпухова наш автобус остановился на большой стоянке грузовиков в лесу. Водитель сообщил, что у нас есть ровно десять минут, чтобы сходить в туалет, потому что следующий будет нескоро. В туалет мне не хотелось, но ноги размять не мешало, и я вышел на улицу. Заметил, как к какому-то парню прицепился Филипок, как направилась в сторону туалета внучка генерального прокурора, и отошёл поближе к лесу, чтобы вдохнуть его запах. Место было необычным — большая стоянка посреди глухого леса.

Пока я разглядывал берёзки да осинки, ко мне подошёл Егор и негромко сказал:

— Я тебя сразу узнал.

Это было неожиданно — неужели в пьяном виде он что-то смог разглядеть и запомнить?

— А я тебя первый раз вижу, — ответил я.

Даже если Егор меня и узнал, подтверждать это и раскрываться я не собирался.

— Да ладно, не прикидывайся. Я запомнил тебя с той поездки. Тебя и ту дерзкую девчонку, которая с тобой сидела.

Тут до меня дошло, что запомнил Егор меня по совместной поездке в автобусе, а не по нашим приключениям в Москве. А он тем временем задал мне довольно неожиданный вопрос:

— У тебя есть связь со своими?

Вот так на пустом месте расписываться, что я засланный, не хотелось — мало ли, вдруг Егор решил переметнуться на другую сторону.

— Я тебя не понимаю, — сказал я

— Короче! — Егор вспылил. — Нет времени на это всё! Если есть связь, срочно сообщи своим, что нас везут совершенно другой дорогой. Мы должны были поехать в сторону Тулы и давно покинуть Московскую область, но нас везут куда-то на восток.

— Нет у меня никакой связи, — ответил я и на всякий случай добавил. — Не понимаю я тебя.

И я Егора не обманул, связи у меня действительно не было. Мы все вернулись в автобус, расселись по местам, но никуда не поехали. Так мы просидели около пяти минут, а потом на стоянку подъехали две огромные фуры-рефрижераторы и большой внедорожник. Одна фура встала перед нами, а вторая сбоку, отгородив наш автобус от дороги.

Из внедорожника выскочили четверо вооружённых автоматами мужчин, подбежали к автобусу и предложили нам всем выйти и построиться возле впереди стоящей фуры. Мы сразу же выполнили требование. При этом я понимал, что могу одним быстрым и сильным заклятием уничтожить всех четверых за две-три секунды, но надо было выполнять задание.

Вооружённые мужчины открыли дверцу в задней стенке фуры и велели нам залезать внутрь. Мы снова выполнили всё, что нам сказали. К моему удивлению, фура внутри была очень похожа на большой автобус — такие же, как в автобусе, два ряда сидений, только окон не было.

Мы расселись, наши похитители заявили, что все, кто будет себя вести спокойно, останутся в живых, забрали у всех средства связи и закрыли дверь. Почему-то в этот раз нас не разделили на одарённых и неодарённых. Егор остался снаружи.

Через пять минут мы поехали. Было неприятно, страшновато, но терпимо. Ещё минут через десять я почувствовал, что у меня кружится голова и я засыпаю. Заметил, как «отключился» парнишка на соседнем сидении и девочка впереди. Видимо, похитители пустили усыпляющий газ. Стало неприятно, но особо я не испугался, так как был готов к чему-то подобному.

*****

Дорогие читатели!

Дальше начинается платная часть книги. Спасибо что дочитали до этого момента. Если книга вам не разонравилась, и вы поддержите её покупкой и лайком, будет здорово.

Приятного чтения следующих глав!