Отцветающий

Гортензии

– Арти, ты хотел бы влюбиться?

– Ты спятил? — друг смотрит на Этьена с нескрываемым недоумением. — Никто не хотел бы.

В мире, где любовь стала синонимом смерти, не цветут цветы.

Власти позаботились о том, чтобы народ чувствовал себя комфортно, полностью изведя «паразитов», что лишь пугали людей, напоминая о болезни. Ведь цветы убивают. Жестоко и беспощадно. Прорастают в лёгких безответно влюблённых, пускают глубокие корни, высасывая жизнь, и распускаются бутонами, лишая дыхания. Медленная и мучительная смерть ждёт заболевших. Спасение одно: взаимность от очага болезни. От человека, который вдохнёт в лёгкие возлюбленного жизнь. Но велик ли шанс?

Страх не добиться взаимности и погибнуть сделал людей чёрствыми и бесчувственными. Они научились подавлять эмоции и при выборе партнёра руководствоваться лишь сухим расчётом. Никто больше не клялся в вечной любви, не венчался под сводами храма и не брал фамилию супруга.

Смертей от ужасающей болезни ханахаки становилось всё меньше. Да и те старались не освещать в новостях.

Этьену глубоко плевать на чувства. Но он одержим цветами. Практически маниакально. С самого детства он глотает энциклопедию за энциклопедией, заедая это всё научными статьями. Идёт ли там речь о болезни или просто о видах ромашки — неважно. Это всё завораживает его. Настолько, что дух захватывает даже от одной лишь иллюстрации. Словно он вглядывается не в лепестки и листья, а в глубокую пропасть под ногами. Даже опасность бывает манящей. Этьен обклеил вырезками с изображением цветов все стены своей комнаты и отчаянно мечтает увидеть хоть один цветок вживую. Он бы и душу за это отдал. Вот только душу никто не просит.

Но он всё равно готов отдать.

— А я бы хотел, — Этьен не смотрит на друга — отрешённо ковыряет вилкой листья салата на подносе. — Заболеть, — уточняет. — Поможешь?

Арти молчит. Слышно лишь как он сопит носом и едва ли не фыркает. Недовольный Арти всегда похож на дикого зверя. На ежа, которого неожиданно потревожили, нарушив его покой в ворохе листьев. С тем только отличием, что Арти зарывается в листы — книжные.

— Ты хочешь умереть? — спрашивает он совсем тихо.

— Я хочу увидеть цветы.

— Но итог будет тот же.

— Мне всё равно. Просто помоги мне познакомиться с кем-нибудь.

— Ты знаешь хоть одного влюблённого человека?

— Нет.

— Вот именно. Полюбить не так легко, Эт. То, что ты начнёшь с кем-то общаться или даже встречаться вовсе не гарантирует любовь.

Этьен поднимает взгляд на друга. Зелёные ореховые глаза смотрят из-под каштановой чёлки взволнованно. Словно ищут в пронзительно-голубых понимание. Но в них только безграничная тоска, решимость и самоотречение.

— Я должен попытаться.

— Зачем?

— Иначе всё моё существование лишено смысла. Какой толк проживать долгую жизнь, если в ней нет чего-то значимого? Я не хочу жить мечтами и иллюзиями, которые никогда не смогу подержать в руках. Цветы — моё всё, понимаешь?

— Ты псих — вот что я понимаю.

— Просто помоги мне обрести смысл.

Взяв поднос с практически нетронутым обедом, Этьен поднимается, но Арти перехватывает его за руку, останавливая.

— Ты обретёшь смысл, а я потеряю лучшего друга.

— Вокруг полно людей, — Этьен окидывает равнодушным взглядом шумную столовую. — Найдёшь другого, — он освобождает руку. И разум — от чужих переживаний.

Конечно, сам Этьен не хотел бы себе другого друга. Это утомительно. Вновь вводить кого-то в курс своей жизни. Своих мыслей. Рассказывать истории и без конца пояснять какие-то простые для тебя самого вещи. Искать точки соприкосновения, общие интересы и занятия. С Арти Этьену легко. Они изучили друг друга. Может, не досконально, но достаточно для того, чтобы не задавать лишних вопросов и не пускаться в долгие предыстории, объясняя свои реакции. Но если бы вдруг Арти оставил его, Этьен бы просто нашёл кого-то другого. Похожего. Спокойного, надёжного и вдумчивого. Комфортного. Разве мало в мире похожих людей?

Интересно, а есть ли где-то ещё такой же одержимый цветами, как он сам?

Лужайка у небольшого дома, обшитого сизыми панелями, несмело зеленеет под лучами весеннего солнца, которые тонут в стриженном газоне без возможности за что-то зацепиться. Пусто. Добавить бы пару пышных кустов голубой гортензии с двух сторон от лестницы, ведущей ко входу, — и стало бы уютнее. Весеннее.

Мозг Этьена всегда работает так: пририсовывает цветы везде, где считает те уместными.

— Мама-мама, — маленький Этьен восторженно указывает на рассыпанных на траве цветных мармеладных мишек. — Похоже на цветы, правда? Вот бы сплести тебе из них венок! Он бы так подошёл к твоему платью! Жаль, что конфеты — не цветы, — заключает с досадой.

— Тише, тебя могут услышать, — женщина прижимает палец к губам и взволнованно озирается, словно речь действительно о чём-то ужасном и запретном, а мальчик собирает мармелад в кулак и туда же — своё желание говорить о цветах.

Дом встречает Этьена тишиной. Мать с отцом, находясь в метре друг от друга, привычно молчат.

— Я дома.

— Разогрей себе что-нибудь, — бросает мать, не отрывая взгляда от планшета, в котором мелькает лента маркетплейса.

Здесь не задают вопросов. Не интересуются, как прошёл день. Здесь вообще не принято интересоваться кем-то кроме себя. Их семья похожа на вынужденных соседей, которые стараются не причинять друг другу дискомфорт, — и это их максимум проявления заботы и внимания.

Холодильник заполнен цветными коробками. Этьен берётся за жёлтую — в ней макароны с сыром — но отставляет, отдав предпочтение наггетсам. Еда должна быть простой и понятной. Предсказуемой. А сыр — это сложно. Он растекается, тянется, липнет. Но когда-нибудь Этьен обязательно попробует. Когда-нибудь обязательно себя пересилит. Но не сейчас.

Тяжёлые тёмные шторы в комнате Этьена задёрнуты. Нельзя позволить солнцу осветить вырезки с цветами на стенах. Хранить у себя картинки — не преступление. А вот позволить этим реликвиям выцвести — пожалуй.

Едва Этьен сбрасывает на кровать длинное серое пальто, как телефон в его кармане коротко позвякивает, словно ложка о стенку кружки.

king_arthur: В моём ролевом клубе есть одна фея. Миа. Она не против с тобой познакомиться.

etienne.flwr: Когда и где?

king_arthur: Даже не спросишь, какая она?

etienne.flwr: А это имеет значение? Я ведь не жену ищу, чтобы по характеристикам выбирать. Любовь не возникает на основании субъективных оценок и логических анализов. Я просто либо влюблюсь, либо нет.

king_arthur: Как скажешь, тебе виднее. Завтра в пять в кафе «Седьмое небо». Ты её сразу узнаешь.

Этьен не любит недосказанности и загадки, но друг прав: едва перешагнув порог кафе, Этьен сразу видит её. А ещё их. Две пары тонких поблёскивающих крыльев, вшитых в тугой корсет.

— Я Этьен, — представляется парень, усаживаясь за стол.

— Миа.

Прядь волос девушки, таких же чёрных как у него самого, накручена на палец — Миа волнуется.

Этьену вдруг тоже мешают его неряшливо отросшие волосы, распадающиеся на прямой пробор и доходящие чёлкой до самых скул. Он отводит за ухо одну сторону, а следом, чуть помешкав, и другую. Обзор становится лучше. Обзор на то, как Миа покусывает нижнюю губу, и как медленно тают нетронутые шарики мороженного в пиале перед ней. Пауза тянется, как тот сыр, который Этьен не может заставить себя съесть. А сейчас — заставить себя говорить. Идея всегда легче исполнения. Этьен и не задумывался о том, как будут проходить сами свидания в этом поиске патогена.

Почему подышать одним воздухом недостаточно?

— Летаешь? — спрашивает Этьен, и голос его звучит хрипло, словно чёрная водолазка, ворот которой он невзначай оттягивает, действительно удушает.

В ответ Миа открыто улыбается:

— Разве что в облаках.

— А на седьмом небе?

— Как раз сейчас. С тобой.

Они едят одно мороженое на двоих. Чтобы не подзывать вновь официанта. Этьену нравится подтаявший пломбир: он мягко обволакивает рот и не обжигает холодом зубы. А ещё Этьен надеется на болезнетворные бактерии в нём. Но заражения не происходит.

— Ты ей очень понравился, Эт, — едва завидев друга, Арти закрывает книгу — на обложке красуется эльф.

— И отчего же? — без интереса спрашивает Этьен, прежде чем приступить к обеду.

— Она удивилась тому, как тепло и понимающе ты отнёсся к её увлечению.

— Она забыла, что я дружу с тобой? Ты весь прошлый год проходил в эльфийских ушах — у меня иммунитет.

— Ты не любишь излишнее внимание, но ради меня терпишь его. Я тронут, друг.

— Мне приходится. Когда мы познакомились, ты был более адекватным. Я же не знал, что ты превратишься в это.

— Здесь моё место, — щуплый одиннадцатилетний мальчишка с взъерошенными каштановыми волосами угрожающе упирает руки в боки.

Свет из дверного проёма падает прямо на сидящего на полу среди пыльных мячей двенадцатилетнего Этьена, который жмётся к стенке ещё теснее.

— Ладно, будешь светить, — захлопнув дверь и погрузив складское помещение во мрак, мальчишка садится рядом и, пошарив рукой за старыми матами, достаёт толстую книгу, после чего вручает Этьену фонарик. — Если будет гаснуть, тряси.

Этьен читает вместе с Арти — со сто двадцать восьмой страницы — совершенно не понимая, что происходит у этих гномов и троллей. Ему не нравится, но всё же это значительно лучше, чем урок физкультуры.

А Арти — значительно лучше, чем одиночество.

— Всё меняется, — тряхнув вихрастой чёлкой, парень улыбается и, не бросая вилки, тычет пальцем себе в грудь, где на коричневом свитере нашит герб Камелота с золотым драконом на красном фоне.

— Не люблю изменения.

— Тогда почему не найдёшь себе другого друга?

— Не люблю изменения, — повторяет Этьен — и тон его звучит обескураженно, ведь ответ очевиден.

— А что насчёт Миа? Как она тебе?

— Никак.

— Почему?

— Не знаю, — Этьен пожимает плечами.

Ему бы хотелось знать ответ на этот вопрос. Хотелось бы объяснить. Но горошины на подносе собираются в ряд, а мысли в объяснение — нет.

— Просто не расцвёл, — роняет робко. — Есть ещё кто на примете?

— Есть Сэнди. Недавно познакомился с ней в библиотеке. Но она читает научную литературу, — Арти закатывает глаза. — И опровергает вероятность существования магии. Чудачка. Мне с такими не по пути. А тебе — вполне. Попрошу её заглянуть в библиотеку после занятий.

Этьен листает справочник ядовитых растений в поисках картинок, когда появляется Сэнди. Её русые волосы собраны в небрежный пучок, а галстук расслабленно болтается поверх белой свободной футболки.

— Как зовут? Сколько лет? Чем увлекаешься? Какую музыку слушаешь? Какие цели на жизнь? — начинает она наступление, едва шагнув в проход между стеллажами.

Сэнди не подходит близко, но даже так Этьен ощущает нехватку пространства и воздуха. Он поднимает раскрытую книгу выше, отгораживаясь. Словно та способна послужить щитом.

— Этьен. Семнадцать. Читаю, — «о цветах» мысленно добавляет он, уперев взгляд в печатные строки. — Слушаю классику. Хочу стать… — он на секунду мнётся, а потом выдаёт первое попавшееся: — Библиотекарем.

— Приемлемо. Я Сэнди, мне пятнадцать, интересуюсь точными и естественными науками, меломан, хочу стать астрофизиком, — она протягивает ладонь, и Этьен, опустив свой книжный щит, несмело её пожимает.

Несмотря на напор девушки, ему нравится её ясность и чёткость. Узнавать человека гораздо проще, когда он сразу всё о себе рассказывает. Этьен не любит светские беседы: сыпать словами, не обременёнными смыслом. Сэнди кажется такой же. Но даже спустя час довольно интересного разговора о чёрных дырах и тёмной материи, в груди Этьена ничего не отзывается. Дыхание не замирает.

king_arthur: Опять никак?

Этьен, лёжа на постели, смотрит в потолок долгую минуту, прежде чем ответить.

etienne.flwr: Никак.

Телефон молчит, а Этьен шепчет. Успевает дойти от абелии до хризантемы, когда вновь раздаётся звук уведомления.

king_arthur: Одри из выпускного согласилась. Но это прям повезло тебе, Эт. Прям повезло.

Одри — соседка Этьена. Однако говорил он с ней лишь однажды. Если разговором можно считать скупое «привет», которое она, маша рукой, выкрикнула, увидев Этьена через дорогу у почтового ящика. Он не ответил тогда, а потому верит, что сейчас при более близком контакте шанс подвергнуться заражению всё же имеется.

Стекло, прикрытое изнутри короткой клетчатой занавеской, дребезжит даже от лёгкого стука в дверь. Этьен морщится и прислушивается — шаги звучат всё отчётливее.

— Ты Этьен?

На Одри длинная зелёная юбка и белая ажурная вязанная кофта, через которую видно слишком многое. Но Этьена куда больше интересует книжный стеллаж в прихожей. Через плечо девушки он рассматривает незнакомые корешки, пытаясь найти для себя что-нибудь новое. Цветочное. Но находит лишь нечто о «духовном росте» и «энергетическом балансе».

— Не видела тебя раньше, — хмыкает Одри игриво.

— Я живу по соседству, — Этьен спокойно указывает на дом за своей спиной.

— И давно?

— Всю жизнь.

— Правда, что ли?

Мелодичный смех отскакивает от стен и несётся на улицу по вымощенной плиткой дорожке.

— Пошли ко мне.

Едва дверь в комнату Одри закрывается, как в лоб Этьена ударяет вопрос:

— Целоваться умеешь?

Этьен молчит. Смотрит на жёлтый гобелен с изображением солнца на кремовой стене. На искусственную лиану, обходящую потолок. На занавески из дождём ниспадающих нитей. На золотые волнистые волосы, рассыпанные по плечам. Но только не в глаза девушке.

— Да не стесняйся, я научу.

К собственному удивлению Этьен не противится. Сбросив пальто, позволяет усадить себя на кровать с пёстрым узорчатым покрывалом и кладёт свои руки на талию сидящей напротив девушке, как она того просит. Юбка на скрещенных ногах задирается, а Этьен наконец смотрит в серо-зелёные глаза. Они поблёскивают задором. Для Одри это игра. Для Этьена — надежда. Может так он заболеет?

Губы Одри оказываются неожиданно мягче, чем представлялись с виду. Этьен даже думает, что они похожи на бутон розы. Конечно, он не знает наверняка, но чувствует именно так. Бархатистые и нежные — они отнимают дыхание. Точно также, как это должны сделать цветы, которые он так жаждет прорастить в своих лёгких.

Этьен никогда не искал отношений. Не хотел тратить время и силы на ещё одного человека. Ему хватало Арти. Нужно с кем-то поговорить — Арти. Нужно куда-то сходить — Арти. Нужно попросить о помощи — Арти. На все запросы всегда был один ответ — Арти. А держания за руку и поцелуи казались Этьену излишними. Ему не хотелось, чтобы к нему прикасались. Тем более так странно — губами к губам. Ощущать зубы человека, язык, слюну… Это виделось чем-то диким. Первобытным и противоречащим здравому смыслу.

Но сейчас Этьен чувствует губы Одри на своих — и это вполне терпимо. Он отвечает на поцелуй неуклюже и вяло. Но он старается. Старается как можно больше проглотить чужой слюны, надеясь, что тогда именно она — Одри — станет возбудителем его болезни.

Между поцелуями Одри пытается что-то говорить. О том, что наконец пришла весна. О том, что птицы стали петь по утрам. О том, что неплохо бы сходить к озеру. Но Этьен не хочет разговаривать. И слушать тоже. Всё его внимания сосредоточенно лишь на её раскрасневшихся губах. Сколько ещё их нужно поцеловать, чтобы влюбиться?

В укрытом сумерками дворе Этьена не встречают ажурные соцветия гортензий. Лишь холод ещё не близкого к лету вечера. Он садится на ступеньки крыльца и смотрит в небо, пока в нём не зажигаются звёзды.

Что он делает не так?

— Разогрей еду, — привычно роняет мать по пути из спальни в ванную, когда Этьен щёлкает замком на входной двери.

Он никогда ещё не возвращался так поздно, но даже это не причина для вопросов. И уж тем более не причина беспокоиться и искать его. Не приди он домой вовсе — как скоро бы это заметили?

— А как вы познакомились? — спрашивает Этьен под шум микроволновки, у которой, опершись на тумбу, ждёт наггетсы, пока родители едят за столом.

Ему тринадцать, и все в школе начинают говорить об отношениях. Этьену многое неясно, и он решает узнать хоть что-то. Но родители не торопятся отвечать. Словно каждый ждёт, что это сделает другой.

В молчаливом поединке проигрывает отец. Он поглаживает себя по щетинистому подбородку и негромко повествует:

— Мы летели в одном самолёте. Твоя мама сидела позади меня. И мне и ей достались в соседи очень болтливые люди. Они будто и не слышали наших попыток прервать их монологи. Продолжали без конца молоть языками. Тогда я предложил им сесть вместе, а сам пересел к твоей маме. И вместе мы смогли насладиться покоем, — встретившись взглядом с женой, он мягко улыбается. — Наслаждаемся им по сей день.

— Значит, для отношений нужно выбирать кого-то тихого?

— Нужно выбирать того, кто не будет раздражать тебя каждый день.

Этьен задумчиво смотрит в пол и неуверенно выдаёт:

— Арти меня не раздражает.

— Это должна быть девушка, сын, — голос отца звучит как всегда невозмутимо. — Чтобы вы могли не просто жить вместе, а стать семьёй. Завести ребёнка.

Тогда Этьен всё равно не понял разницу. Почему он не может в будущем жить с другом. Теперь же он знает больше. И даже кое-что умеет.

— Ты меня подставил, — Этьен толкает Арти в плечо подносом и только потом садится. — Мне пришлось с ней целоваться.

Губы Арти, чуть дрогнув, растягиваются в довольную улыбку.

— Что значит пришлось?

— А ты не выглядишь удивлённым.

— Знал ли я, что вы будете целоваться? Знал. Жалею ли я, что отправил тебя к ней? Ни капельки.

С достоинством и грацией поедающий стручковую фасоль Арти выглядит так, словно принял лучшее решение в своей жизни.

— Мог бы предупредить, — недовольно бурчит Этьен.

— Тогда бы ты не пошёл.

— Справедливо.

— И как ощущения?

Этьен медлит, а потом всё-таки признаётся:

— Мягко, мокро и склизко.

— Да я не про это, — он заливается краской. — Она тебе как?

— Никак.

— Ты что? — он аж пружинит на стуле. — Она же нимфа! Жрица! Богиня!

— Не может определиться с ролью в вашем клубе?

— Её вообще в нём нет, — фыркает Арти. — Это я просто восхищаюсь.

Этьен тоже считает Одри привлекательной. Как в принципе и Сэнди с Миа. Но этого недостаточно.

— Если даже Одри не смогла пробудить в тебе цве…, — Арти осекается, бросив косой взгляд на соседний стол. — Центавров, — продолжает, настойчиво подмигивая, — то уже никто не сможет.

Тон друга, несмотря на слова, совсем не звучит расстроенно — подмечает Этьен.

— Ты это специально, да?

— Что?

— Отправил к ней, зная, что мне подобное не нравится. Хотел, чтобы я передумал? Бросил эту затею? Хотел помешать? И какой ты друг после этого?

Довольное выражение сползает с лица Арти.

— Эт, — он смотрит в рассерженные глаза напротив совсем жалобно. — Я желаю тебе только счастья. Но для счастья тебе нужно оставаться жить.

— И сколько лет агонии я должен прожить, чтобы это считалось счастьем? Я лучше умру прямо завтра, — уперев локти в стол, он переходит на свистящий шёпот, а глаза его расширяются, — но с цветами в руках. Это и будет моим счастьем. Самым сладким и самым упоительным.

Арти больше не перечит. Устраивает ещё несколько свиданий через каких-то знакомых. Рейчел, Линда, Мэри — Этьен помнит только имена, а лица и личности смазываются в одно неказистое пятно из смущённых взглядов и неловких фраз. Хочется отмыться. Не в ванне — в стиральной машине. Отчиститься от чужих ожиданий.

Надежда утомлённого и разочарованного Этьена уже начинает угасать. Пока её вновь не зажигает Арти, который, позабыв о своей степенной королевской походке, мчится к столу на всех порах.

— Слышал уже? — в округлённых глазах застыло изумление. Подавшись вперёд, едва ли не ложась на стол, Арти шепчет: — Снежка заболела.

— Снежка?

— Флави, — называет имя, но видя, что лицо друга никак не проясняется, добавляет: — Девушка-альбинос, которая учится со мной.

— Ну да, помню. И чем заболела?

— Ханахаки.

Лаванда

Теперь уже мчится Этьен — прочь от стола.

— Ты куда? — хватая за локоть, в дверях столовой настигает его Арти.

Этьен смотрит на друга растерянно — его вопрос звучит крайне глупо. Также глупо он чувствует и себя, отвечая на него.

— К Флави.

— Она не в школе, — Арти замолкает, словно раздумывая, стоит ли продолжать, но встретившись с пытливым взглядом голубых глаз, всё же еле слышно выдыхает: — В «Удушье».

«Удушьем» местные прозвали хоспис «У душ», что непринуждённо расположился между зоомагазином и пекарней. Узкое высокое здание нависло над улицей серым надгробием, нещадно напоминая, что под таким же в скором времени окажется каждый его житель.

Изначально хоспис «У душ» был построен для больных ханахаки, чтобы облегчить их предсмертные муки и послужить последним пристанищем. Теперь же он принимает в свои умерщвляющие объятия преимущественно пациентов с последней стадией рака.

— Нет, мы всё ещё не берём на работу школьников, и волонтёры нам тоже не нужны, — едва завидев Этьена, сурово предупреждает женщина за стойкой регистрации.

Холл наполнен запахом медикаментов, йода и хлора. А ещё слепящей глаза белизной. Даже пальмам и фикусам в кадках, которыми заставлены все углы, не удаётся добавить помещению уюта и признаков жизни.

— Я не ищу работу.

«И не ищу проблем», — мысленно добавляет Этьен.

В прошлый раз он заявил, что не уйдёт, пока ему не выдадут швабру. Сотрудники спорили недолго — вызвали полицию. А он просто надеялся, что, работая здесь, встретит кого-нибудь с цветами…

— Я к подруге, — Этьен гордо вскидывает подбородок. — Она больна ханахаки, — смело произносит диагноз, который все привыкли сводить на шёпот.

Грозный взгляд женщины сменяется пристыженным.

— Хорошо. Проводите его.

— Флави, к тебе пришли, — заглядывает в палату медсестра, а после пропускает внутрь Этьена.

Он не отходит далеко от двери, стоит и смотрит. На огромное в пол окно напротив. На четвёртом — высоком для их провинциального городка — этаже оно выглядит как портал прямиком в небеса. А безмятежная жизнь течёт уже далеко внизу. Недоступно для пациентов хосписа.

Очередной же смотритель этого окна сидит в стороне на кровати, кутаясь в рассыпанные по плечам и спине длинные волосы, как в шаль. Девушка выглядит замёрзшей. То ли от голубого прозрачного неба, дышащего холодом, то ли от таких же глаз Этьена, которые остановили свой изучающий взгляд на ней.

Абсолютно белая палата и такая же белая пациентка смотрятся в тандеме так гармонично, словно внутренний мир девушки вдруг оказался снаружи. И хочется забыть, что такой же вид имеет каждое помещение в хосписе, и верить, что это создавалось специально для неё. Даже фикусов нет — лишь стеклянная ваза с сухоцветами на прикроватной тумбочке. С белыми пушистыми метёлками зайцехвостов. К ним бы лаванды — она бы послужила отражением блекло-сиреневых глаз, которыми девушка растерянно смотрит на внезапного гостя.

— Я тебя не знаю.

— Я друг Артура.

— Ланселот?

— Этьен.

— Будешь Ланселотом.

Этьен озадаченно вглядывается в лицо напротив и пытается понять, шутит ли девушка. Но её губы плотно сжаты и нисколько не поднимаются уголками вверх. Этьену никто никогда прозвищ не давал. Он вообще не понимает всю эту концепцию фальшивых имён. У тебя есть одно с рождения, зачем другое?

— Но Этьен — хорошее имя. Если тебе не нравится, можешь звать меня Эт или Йен.

— Хорошее, — не спорит Флави. — Но Ланселот — рыцарь. Это романтично, — улыбка всё же трогает её губы, но мимолётно — не задерживаясь на них.

Этьен не понимает, что девушка имеет в виду, но решает, что это не столь важно. Пусть хоть Мерлином зовёт, лишь бы рассказала всё.

— Я пришёл поговорить о ханахаки. Хотел узнать, как именно ты заболела.

Щёки девушки, почти такие же белые как волосы, покрываются неожиданно ярким для них румянцем.

— А Вы мне уже нравитесь, сэр Ланселот.

Флави спускает ноги с кровати, и та в ответ поскрипывает железными пружинами. Напряжённо и тоскливо.

— Никто не спрашивал меня об этом, — девушка смотрит вниз, следя за движением своих сжимающихся пальцев на ногах в таких же белоснежных, как и больничная пижама, носках. — Даже врачи. Никого не волнует, как это началось. Когда я болела гриппом, задавали и то больше вопросов. А с ханахаки… Всем достаточно и самого факта. Просто пичкают антибиотиками и бронхолитиками.

— Ты рано сюда угодила.

— Я под опекой государства, — бормочет она, явно повторяя чужие слова.

— Обычно под неё попадают перед самой смертью.

Флави коротко вздрагивает и поспешно вскакивает на ноги. Судорожно осматривается по сторонам, после чего хватается за стопку разножанровых книг на стуле.

— Родители накупили, — быстро поясняет она, перенося их на письменный стол в противоположном углу. — Телефоном пользоваться нельзя.

— Чтобы не могла слить в сеть информацию о том, что болеешь?

— Чтобы уменьшить уровень стресса, усугубляющего течение болезни.

— Ну да, именно так, — хмыкает Этьен, наблюдая за дёрганными движениями новой знакомой.

— Я рада, что ты пришёл.

Она убирает со спинки стула свитшот, но, передумав, безмолвно качает головой и бросает его обратно, после чего берётся за подушку. Подняв её к изголовью кровати, смахивает с неё несуществующую пыль и разглаживает каждую складку. Так старательно, словно если останется хоть одна, то Этьен тут же развернётся и уйдёт.

— Садись, — похлопывает по подушке. — Ты мой первый гость.

И сложно сказать, в чём больше боли: в её грустной натянутой улыбке или в поблёкших, ставших серыми глазах. Из-за белых трепещущих ресниц Флави походит на старую фарфоровую куклу. Заброшенную. Выцветшую. Покрытую пылью и паутиной. С застывшим одиночеством в стеклянном взгляде.

— Присядешь? — снова приглашает Флави, но уже не так уверенно.

Пальто у Этьена забрали ещё в холле, поэтому он свободно устраивается на кровати, опираясь на подушку как на спинку кресла, и подтягивает к себе ноги в голубых шелестящих бахилах. Флави садится напротив, но взгляд её всё ещё направлен вниз — теперь уже на пальцы рук, которые она нервно сжимает до хруста в суставах.

— Тебе, наверное, покажется это безумием, — произносит тихо. — Но я мечтала влюбиться.

Она делает паузу, словно давая Этьену шанс высказать осуждение, но тот молчит. Молчит, затаив от предвкушения дыхание. Спина отрывается от подушки, он непроизвольно тянется вперёд — навстречу её словам. Её признанию. Неужели она такая же, как он?

— Мне было интересно, каково это — чувствовать любовь.

Этьен откидывается обратно на подушку. С разочарованным выдохом.

— Я тебе кое-что покажу, — таинственным полушёпотом заявляет Флави и, задрав один угол матраса, рукой шарит под ним. — Только тебе одному покажу.

Между ними на кровать ложится книга. Совсем не такая, как те новенькие приключенческие и исторические романы, что высятся стопкой на белой столешнице. У неё рваный корешок и пожелтевшие страницы, а на обложке на фоне замка страстно целуется полураздетая пара.

— Не видел никогда таких, — с долей удивления отмечает Этьен, разглядывая витиеватые буквы с облезшим золотистым тиснением, которые собираются в «Одно дыхание на двоих».

— Такое давно не пишут и не издают. Потому что здесь любовь. Самая настоящая! — тусклые глаза Флави наполняются светом, который вновь окрашивает их в мечтательный сиреневый. — И она не страшная. Совсем. Здесь не погибают от ханахаки, а добиваются взаимности и исцеляются. И наслаждаются жизнью как никто другой! Наслаждаются чувствами! Друг другом! Любить — это не то же самое, что просто быть с кем-то вместе. Когда ты любишь, чувствуешь человека совсем иначе. И это прекрасно! — она тараторит так быстро, словно боится, что её могут прервать, и так восторженно, как он, Этьен, может говорить только о цветах. — Даже читать про это было прекрасно. А ощущать в реальности тем более.

— Так ты сейчас чувствуешь себя прекрасно?

Флави опускает взгляд на книгу и теребит и без того осыпающийся трухой корешок.

— Да. Когда я думаю о нём, то мне становится очень приятно.

— Какие это ощущения?

— Как когда ем любимую еду или слушаю любимую музыку. Это как тёплое молоко… Нет, какао! Очень сладкое. Даже приторное. Оно медленно растекается внутри, обволакивая каждую клеточку, даже самые отдалённые уголки души. Согревает, как не греет ни горячая ванна, ни солнечные лучи в самый жаркий день. А ту пустоту, что с годами только разрастается, наполняет нежностью. Нет, даже переполняет! — на её губах играет лёгкая улыбка, и когда Флави говорит через неё, всё сказанное действительно звучит нежно — и Этьен верит ей. — Вот тебе нравятся котята?

Он равнодушно пожимает плечами.

— А что тебе нравится?

Этьен заглядывает в блестящие искренним любопытством широко распахнутые глаза и честно признаётся:

— Цветы.

Глаза Флави становятся ещё больше от удивления, но лишь на секунду.

— Хорошо, — она простодушно кивает. — Вот представь, что то, что ты чувствуешь по отношению к цветам, ты чувствуешь к человеку.

— Желание обладать?

— Не совсем, но это отчасти тоже. Ты ведь считаешь их прекрасными даже несмотря на то, что у тебя их нет, верно?

— Да, но это скорее мучительно, нежели приятно.

— Этот человек становится для тебя особенным, независимо от того рядом он с тобой или нет. На него приятно даже просто смотреть. Издалека. Он самый-самый красивый. Но не потому что у него правильные черты, а потому что его лицо радует именно твой взгляд.

— Ну да, вкус у всех разный.

— Да нет же. Дело не в этом. Вот скажи, есть цветок, который нравится тебе больше других?

Этьен не успевает даже задуматься над ответом, а слова уже стремительно слетают с его губ. Он бормочет сбивчиво и пылко: хочется успеть рассказать, как можно больше, пока спрашивают.

— Мне нравятся пионы. Они объёмные, пышные и многослойные. В них много воздуха. Ими будто можно дышать. Хоть в открытом космосе зарыться в них лицом и выжить. Лилии тоже нравятся. Они вытянутые и изящные. Кажется, словно об их лепестки можно пораниться. Ещё нравятся маки. Они такие яркие. Как огонь. Обжигают даже взгляд. Но больше всего мне нравятся розы. Красные. Они и многослойные, и изящные, и яркие.

Этьен чувствует себя так, словно пробежал без подготовки целый марафон. Дыхание сбилось, а пульс стучит по вискам. Подушка вновь осталась где-то позади, а сам Этьен так близко к Флави, что видит даже белую ресницу, упавшую ей на раскрасневшуюся щёку.

— Вот! Вот об этом я и говорю! — радостно рукоплещет девушка. — Красивых цветов много, но роза для тебя самая-самая! Так ощущается и любовь.

— Кажется, я начинаю понимать. Но всё же не думаю, что есть человек, который мог бы сравниться для меня с розой.

— А ты бы хотел, чтобы был? — спрашивает осторожно. — Хотел бы полюбить?

— Я поэтому и пришёл, — он заправляет чёлку за ухо и подаётся ещё ближе к глазам напротив. — Чтобы ты мне помогла. Объяснила, как это сделать. Я пытался сам. Пытался знакомиться и общаться с девушками, но ничего не вышло. Я не знаю, что делаю не так.

— Зачем же тебе это было нужно, если ты даже не знал, что такое любовь? — удивляется она, но тут же догадывается сама: — Из-за цветов?

— Они мне не просто нужны — необходимы. Понимаешь? — смотрит выжидающе на Флави и уже буквально через мгновение в сердцах восклицает: — Конечно же ты не понимаешь! Никто не понимает. Всем всё равно, что такие совершенные творения природы изничтожены. Все пекутся только о собственных жизнях. А ведь те цветы, что росли в земле, никому ничего не сделали.

— Но те цветы, которые хочешь вырастить ты, как раз не безобидные, — возражает она обеспокоенно. — Они убьют тебя.

— Я готов пойти на всё ради цветов, — пропитанные отчаяньем слова звучат надрывно. — Даже на смерть.

— Это безумие.

— Уж не безумнее, чем желать влюбиться.

— Я хотя бы не стремилась к этому нарочно. Да, я хотела… — лепечет она. — Но я ничего не делала для этого. Я не специально. Так получилось…

— Как? Как у тебя получилось? — он даже не спрашивает — требует. Завистливо и негодующе, что она смогла, а он нет.

— Я всё расскажу. Расскажу, — заверяет она. — В детстве у меня не было друзей. Как, впрочем, и сейчас. Всё потому, что я не могла проводить много времени под солнцем из-за особенностей своей кожи. Она слишком тонкая.

Слыша, как издалека Флави начала свой рассказ, Этьен устало выдыхает и откидывается на подушку. Ему неинтересно. Совершенно. Но нужно иметь терпение, и позволять людям самим добираться до сути, какой бы дремучий путь они к ней ни выбрали.

— Родители не отпускали меня играть с другими детьми. Говорили сидеть дома, в безопасности. Я ходила только в школу, где никто не хотел со мной дружить. Дразнили из-за внешности. И в начальной школе, и в средней. В старшей стало как-то поспокойнее: уже просто избегают. Была привидением, стала призраком, — из её рта вырывается короткий смешок, но не видя ответной реакции от Этьена, девушка сдавленно прокашливается. — В общем… дома я обычно проводила время на окне с книгой. И однажды ко мне подошла соседская девочка. Мне было двенадцать, а она выглядела значительно старше, года на четыре-пять. Она принесла мне книгу. Не эту, — кивает на «Одно дыхание на двоих». — Её позже, сначала другую. Но тоже про любовь. Сказала, что таких сейчас нигде не найти и предложила купить. Я отдала ей все свои карманные. И нисколько не пожалела. Книга оказалась удивительной, непохожей на всё то, что я читала раньше. А спустя неделю она принесла ещё одну. Потом ещё. И ещё. Я даже имени её не знала… Но иногда она оставалась. Забиралась ко мне на подоконник и просила почитать вслух. Она дремала под моё чтение, — Флави улыбается воспоминаниям. — Говорила, что закрывает глаза, потому что внимательно слушает, но на самом деле она просто спала. Не знаю, где она так уставала и почему не могла поспать дома. Но я радовалась и такой подруге.

— Искажённое у тебя понимание дружбы, однако, — неодобрительно изрекает Этьен.

— Да, я знаю, что просто присутствия недостаточно, чтобы считать человека другом. Но мне очень хотелось.

— Будь она подругой, это старьё, — указывает взглядом на книгу, — она бы тебе дарила, а не продавала.

— Наверное, она нуждалась в деньгах.

— А ещё в месте, где можно поспать.

— Да всё, хватит, я поняла. Не подруга она мне.

— То-то же, — заключает Этьен удовлетворённо. — Можешь продолжать,

Флави вздыхает и начинает заплетать тонкую косичку на прядке свисающих ниже пояса волос.

— Так вот у этой соседской девочки, которая не приходилась мне абсолютно никем, был ещё брат. Года на два младше. Я изредка видела его в окно и иногда в школе. А потом они вдруг съехали. От мамы я узнала, что их родители погибли в аварии, поэтому детей отправили в приют в какой-то крупный город. Я помнила о ней. Всегда помнила. Иногда я читала вслух, представляя её на подоконнике рядом… — Флави, спохватившись, осекается. — А спустя три года я вдруг увидела его. Её брата. В нашей старшей школе. Он видимо перевёлся. Вернулся. Не знаю… Я просто была рада увидеть знакомое лицо. И стала всё чаще искать его в толпе. В столовой, в спортзале, на школьном дворе… Мой взгляд всегда был прикован к нему. Но я не решалась подойти и спросить его о сестре. Продолжала лишь наблюдать за ним и прислушиваться к чужим разговорам, в которых звучало его имя. А потом… — её щёки вновь розовеют. — Потом я стала представлять его перед сном. Придумывать разные ситуации. Десятки вариантов нашего с ним знакомства. И того как мы бы могли проводить время вместе. Из-за этого мне стало казаться, что я его знаю. Во мне росла уверенность, что все черты, которые я ему придумала, — настоящие. И именно в один из таких моментов, когда я лежала ночью в постели и грезила о нём, я впервые закашляла.

— Чем? — Этьен наконец задаёт самый интересующий его вопрос, который он тактично откладывал до подходящего момента.

— Одуванчиками.

— О, одуванчики удивительные. Раньше они росли практически повсюду, — начинает воодушевлённо рассказывать он. — Буквально в каждой стране и в абсолютно разной местности. Их можно было встретить и в лесу, и в черте города. Притом не единичные, а целыми скоплениями. Можешь себе представить? Море одуванчиков. Прям хоть ныряй и захлёбывайся в них.

Губы Флави нервно дёргаются, но уголками ползут вниз, а не в улыбку.

— Звучит поразительно.

— Да, раньше мир был таким ярким благодаря цветам.

— Наверное.

— Ты ни разу не покашляла за то время, что я здесь, — разочарованно отмечает Этьен.

— Я ведь только недавно заболела, — она виновато передёргивает плечами. — Кашляю редко. К тому же, как мне сказали, одуванчики довольно слабые.

— Ну да, они мягкие. Будь это розы, было бы гораздо хуже.

— Повезло мне.

— Спасибо, что уделила время, — Этьен встаёт с кровати и, шелестя бахилами, перетаптывается из стороны в сторону, чтобы размять чуть затёкшие ноги.

— И всё? — Флави обескураженно смотрит на него снизу вверх.

— Я понял, что для того, чтобы влюбиться, нужно больше времени. И достаточно смотреть. Я был уверен, что прямой контакт необходим. Но твой опыт меня очень обнадёжил. А ещё… — он выхватывает из вазы зайцехвост и, держа его за самый кончик, проводит метёлкой по щеке вздрогнувшей от неожиданности девушки. — Всё, — возвращает в вазу и объясняет причину своих действий: — Ресница.

Однако вместо того, чтобы поблагодарить его за любезность и помощь, Флави в ответ недовольно морщит нос.

— Ты должен был не смахивать, а подать мне её, чтобы я загадала желание.

— Ещё скажи, что ты и на сгорающий в атмосфере метеор желание загадываешь, — фыркает Этьен.

— Я ещё и монетки в фонтан бросаю и «счастливые» билетики съедаю.

— Тяжёлый случай. Вы с Артуром случайно не близки?

— А что, хочешь меня в Гвиневры записать?

— Если бы у этого были перспективы, то вполне. Оба со странностями.

— А ты нет?

— Нет. Я как раз самый нормальный.

Смех Флави звучит непристойно громко. Она заваливается вперёд и едва ли не падает лицом на кровать. Не так обычно смеются девушки над шутками парней. К тому же Этьен даже не шутил, факт чего он недоумённо и констатирует:

— Не вижу повода для веселья.

— Зато я вижу, — она растирает выступившие слёзы. — Ты забавный.

Этьен не считает это комплиментом. Скорее оскорблением. Наверное, для какого-нибудь Арти это приемлемо — быть забавным. А он, Этьен, слишком серьёзный и рассудительный, чтобы к нему можно было применить такой эпитет. И как раз в силу своей рассудительности, он решает не продолжать выяснения.

— Всего доброго, — бросает через плечо и направляется к двери.

Когда его рука уже ложится на холодный металл ручки, за спиной вдруг звучит робкое «постой».

— Что? — он оборачивается.

Всё также сидя на кровати Флави смотрит на него. Между ними пустота больничной палаты, а во взгляде серых глаз этой пустоты ещё больше.

— Я ведь умираю, — слова даются ей тяжело: они хрипят так, словно царапают ей горло, и уже не верится, что всего мгновением ранее из него вырывался задорный смех. — А мне совсем не хочется.

Этьен опускает взгляд в пол, всё ещё держась за ручку.

— В «Удушье» должны быть психологи…

— Я хочу не обсудить это, а попросить о помощи. Я ведь помогла тебе своим рассказом. Можешь теперь и ты помочь мне?

Мольба в её голосе тихая и нерешительная. Безысходная.

— Каким образом?

— Он ведь даже не знает о моём существовании. У меня нет никакого шанса на исцеление. Приведи его ко мне. Всего раз. Прошу.

«Даже так у тебя не будет шанса», — хочет сказать Этьен, но ему удаётся сдержаться. Иногда людям хочется верить в невероятное. И есть моменты, когда рушить эту веру — слишком жестоко.

Этьен не любит влезать в чужие проблемы. Помогать и заботиться о ком-то ему в тягость. Но всё же Флави права. Она не выпроводила незнакомца за дверь, а рассказала всё, что он хотел узнать. Справедливости ради, он должен отплатить за это. Кроме того… что если он захочет прийти к ней вновь? За советом или посмотреть на её цветы. И если сейчас откажет ей, вдруг она больше его не примет?

— Кто он?

— Хэл.

Маки

Двери под большими круглыми часами двухэтажного здания вновь и вновь распахиваются, не успевая закрыться. Подростки, покидающие ненавистные стены из красного кирпича, галдят и смеются, подзывают друзей и собираются в компании. Этьен стоит в одиночестве. Подпирая плечом один из столбов школьных ворот, он наблюдает. Исподлобья и отчуждённо, но всё же с явной заинтересованностью. Взгляд его блуждает от девушки к девушке: разные причёски, разные стили, разное поведение. И всё же Этьену все эти старшеклассницы видятся одинаковыми. Как фанта, которая и в жестяной банке, и в пластиковой бутылке всё ещё остаётся той же фантой. Суть не меняется, дело лишь в предпочтениях. Вот только Этьен своих предпочтений не знает и фанту вообще не пьёт. Но выбрать нужно. Выбрать и смотреть всегда и повсюду лишь на одного человека — как это делала Флави.

Он опускает взгляд на телефон, чтобы сравнить девушек с изображением розы, но её неожиданно перекрывает тычущий в экран блестящий от слюны оранжевый шар леденца на палочке.

— Хочешь?

— Нет, спасибо, мне чужие бациллы ни к чему, — кривится в ответ Этьен.

— А я тебе свой чупа-чупс и не предлагаю. Речь про то, что на заставке.

Этьен следует взглядом за леденцом, который отпрянув от телефона, прячется за щекой высокого парня, замершего за его плечом. На нём оливковый бомбер поверх шоколадной футболки с принтом, а в таких же шоколадных глазах поблёскивает задор. Чёрные волосы небрежно падают чуть ниже плеч — и Этьен готов звать их обладателя Иисусом.

— Ты знаешь, где достать? — повернувшись к нему лицом, спрашивает с трепетом. А смотрит — с ещё большим.

— Недёшево. — Белая пластиковая палочка перемещается из одного уголка рта в другой.

— Неважно, я найду деньги.

— Тогда, — парень протягивает свой телефон, — запиши номер.

Этьен взволнованно вводит ряд цифр и возвращает владельцу.

— Чудненько, — тот небрежно опускает телефон в задний карман голубых джинсов. — Жди. Джек с тобой свяжется.

Этьен ошеломлён. Оглушён и огорошен. Он купит розу.

Он. Купит. Розу.

Каждое слово сопровождается ударом гонга в его голове. Раскатистым. Гулким. Божественным.

Ему не придётся умирать. Он будет жить. Сможет подержать цветок в руках и остаться невредимым. Это ли не божья милость?

Глядя в спину удаляющегося благодетеля, Этьен вдруг вспоминает, что дежурил у школьных ворот не просто так. А ждал. Именно его.

— Хэл!

— Да? — парень, остановившись, оборачивается.

Он играет языком с леденцом, отчего палочка подрагивает из стороны в сторону. Этьен следит за ней рассеянным взглядом и молчит. Он снова не заготовил речь. Абсолютно не решил, что расскажет Хэлу о Флави. Каким образом можно завлечь парня в хоспис к умирающей девушке? Сообщить, что она умирает из-за него?

— Не хочешь погулять?

— Погулять? — Хэл усмехается. — Ты что, старушка со шпицем?

Этьен непонимающе хмурит брови.

— А ты не гуляешь? С друзьями или с музыкой в наушниках.

— Нет, не гуляю. Мы обычно собираемся в «Стреле» или у дуба.

— Просто… У меня совсем нет друзей. А я бы очень хотел с кем-то подружиться. Особенно с тобой.

Этьен сам не верит, что произносит это.

— Ты такой яркий и общительный.

Этьен проклинает себя.

— Я подумал, что ты мог бы помочь мне влиться в общество.

Этьен самолично обрекает себя на ад.

— Ладно, садовод, уговорил. Давай завтра. В это же время здесь.

— Я Этьен, — бормочет тот совсем тихо уже в пустоту обезлюдившей улицы.

Хэл, который перевёлся в выпускной класс их старшей школы в начале прошлой осени, очень быстро завоевал себе авторитет и прослыл местным Робином Гудом. Им восхищаются ученики, но ненавидят учителя. Сорвать экзамен, украсть ответы на тест, подправить оценки в табелях успеваемости — всё это про него. И старается он не только для себя, потому и стал всеобщим героем. Но самая главная его фишка — пирушки. Секретные вечеринки в стенах школы, которые Хэл устраивает каждый раз в разном помещении. К моменту же, когда грузный охранник устаёт гоняться за нарушителями и вызывает полицию, Хэлу вместе с его шайкой «весёлых шервудских разбойников» всегда удаётся скрыться.

Сам Этьен воспринимал Хэла скорее, как хулигана, нежели героя. Но теперь всё изменилось. Теперь он Тот-кто-приведёт-его-к-розе. Теперь он икона. Лежа на боку, Этьен в блеклом свете ночника рассматривает свои вырезки с цветами на стенах и думает о том, что он бы повесил к ним и портрет самого Хэла. Ну чем не роза?

Роза.

Этьен представляет на прикроватной тумбочке вазу, а в ней — шипастый стебель, увенчанный прекрасным бутоном. Скоро это станет реальностью. Самой настоящей реальностью. А пока он погружается в глубокий умиротворённый сон, совсем забыв побеспокоиться о том, что он, последний интроверт и затворник, напросился в друзья к местной душе компании.

— Ну что, садовод, куда идём? — за щекой Хэла вновь чупа-чупс, а в глазах лукавый блеск.

— Просто куда-нибудь.

Весеннее солнце ещё не греет, и Этьен зябко ёжится на ветру, пряча руки в карманы и сводя полы серого пальто вместе.

— Давай туда, — Хэл леденцом указывает в сторону пиццерии.

— Нет, лучше сюда, — и пресекая возможные возражения, Этьен спешит по полосатой «зебре» на последних секундах светофора.

Оказавшись на той стороне, он даже не успевает зазывающе помахать — не дожидаясь зелёного, Хэл перебегает дорогу следом.

— Нарушаешь? — укоряет Этьен.

Тот в ответ легкомысленно передёргивает плечами:

— Я же посмотрел по сторонам.

Этьен любит правила. Они вносят в хаос окружающего мира хоть какое-то подобие порядка. Но пока есть те, кто их нарушает, настоящего порядка никогда не достичь.

Коротко выдохнув, Этьен направляется вперёд по улице, на ходу придумывая предлог:

— В «Кренделе» вкусные кексы, хочу тебя угостить.

— Кексы? Ну точно старушка, — вышагивая рядом вразвалочку, смеётся Хэл. — А я, получается, шпиц? Выгуливаешь меня?

— Ты больше на кота похож, — Этьен в пол-оборота рассматривает его по-кошачьи вытянутые азиатские глаза.

— На дворового с костью во рту?

— Нет, на египетских.

— Это которые лысые?

— Это которым поклонялись.

Хэл бросает на него обескураженный взгляд, и Этьен вынужденно отводит свой.

— А кексы хоть с изюмом?

— Нет, конечно. Это же отвратительно, когда в тесте вдруг попадаются какие-то мокрые склизкие вкрапления.

— Да нет, вкусно. Изюм сладкий.

Этьен морщится. Некоторые люди хороши лишь когда на них смотришь. А стоит им открыть рот — и из него выходит какая-то несусветная чушь. Икона должна оставаться иконой. Красивой и безмолвной. А ещё желательно недосягаемой.

Но Хэл рядом. И с ним нужно поддерживать хоть какое-то подобие дружеской беседы. Как минимум до точки назначения.

— У тебя есть девушка?

— Мы с Одри недавно расстались.

— Ты встречался с Одри?

— Обычно этот вопрос звучит восхищённо, но ты как-то слишком удивлён. Считаешь, я ей не пара?

«Считаю странным, что мы целовались с одной девушкой», — думает Этьен, но произносит другое:

— Просто она кажется неподходящей для серьёзных отношений.

— Примерно с такими словами она меня и бросила.

— Люди приходят и уходят. Найдёшь другую.

— Но Одри красотка и хорошо целуется.

— Это да, — согласно кивает Этьен, и, спохватившись, уточняет: — В смысле красивая она, да.

В этот момент на пути весьма кстати вырастает серое здание хосписа.

— Смотри — «Удушье»!

Он теряется в том, какую эмоцию использовать: удивление или радость, а потому нещадно переигрывает.

Хэл кидает на него насмешливый взгляд и иронично выдаёт:

— Ну да, как и всегда здесь.

— У меня там подруга, — продолжает Этьен свою бездарную театральную постановку. — Как раз всё хотел к ней зайти.

— Ты же сказал, что у тебя нет друзей.

— Ну как подруга… — пожимает плечами. — Просто хорошая знакомая. Зайдём?

— Мне не очень нравятся такие заведения.

— Понимаю. Я и сам не люблю всю эту больничную стерильность и запах смерти. Поэтому одному мне очень боязно туда идти…

Этьен отводит чёлку за ухо и смотрит в сторону. Его тоскливый взгляд блуждает по румяному боку пекарни и по шатающейся на ветру вывеске в форме кренделя на углу.

— Есть кексы конечно поприятнее, чем навещать больную девчонку.

— Пошли.

Хэл хватает его за руку и едва ли не волоком тащит ко входу в хоспис.

— Да нет, не нужно, — сопротивляется вяло Этьен. — Ты же не хочешь. Я как-нибудь сам схожу… если решусь…

— Я уже решился за нас двоих, — не отпуская его запястья, подходит к стойке. — Мы к… — начинает он, но осекается и поворачивается к Этьену: — Мы к кому?

— К Флави.

— К тебе мальчики, — игривым тоном предупреждает немолодая медсестра и таким же взглядом одаривает сконфуженных Этьена с Хэлом, прежде чем уйти.

Флави, на носу которой поблёскивают овальные очки в серебристой оправе, тут же вскакивает с кровати, бросив на подушку книгу. Совсем не позаботившись оставить в ней закладку. И пока Этьен думает о том, что это совершенно не разумно, ведь потом придётся долго искать место, с которого нужно продолжить чтение, Флави прижимает руки груди и выглядит так благоговейно, словно находится в шаге от того, чтобы упасть на колени и воздеть эти руки то ли к небесам, то ли к Хэлу.

В надежде помешать этому, Этьен неловко вскидывает ладонь и машет:

— Привет. Я тут вот с другом своим гулял. Дай, думаю, зайду, проведаю. Это Хэл, знакомьтесь.

— А я…

— Снежка, я знаю, — продолжает за неё Хэл.

Глаза Флави сияют даже сквозь линзы очков, а губы замирают в мечтательной улыбке.

— Знаешь? Откуда?

— Это я дал тебе это прозвище. Слышала бы ты как тебя называли за спиной… — Хэл достаёт изо щеки пустую палочку от леденца и, шагнув вперёд, отправляет её в букет сухоцветов. — В общем-то, хорошо, что не слышала. Но я такое не терплю в своей школе. Искореняю. Стоило пресечь пару раз — и ты стала Снежкой.

Прикрыв рот рукой, Флави, сдерживая подступивший кашель, содрогается всем телом. Этьен жадно следит за тем, как девушка убирает ладонь, и её губы вновь растягиваются в непринуждённой улыбке. К его разочарованию, на них ни одного жёлтого лепестка.

— Ты заступился? Даже не зная меня?

— А что в этом такого? — Хэл смотрит на Флави с высоты своего роста покровительственно. — Люди, которых я не знаю, не заслуживают нормального отношения?

— А я думала, что надо мной перестали издеваться, потому что в старшей школе все выросли и поумнели.

— Ну ты фантазёрка.

— Да, это точно про меня.

Флави, спохватившись, снимает очки и кладёт их поверх книги, а щёки её ярко краснеют.

Этьен чувствует себя лишним. Даже мешающим. Это не его битва, и наблюдать за ней, пусть и не опасно, зато весьма дискомфортно. Потому он хватается за телефон и, выпалив «мать написала, мне нужно идти», стремительно покидает палату.

Он даже не солгал. Почти. Ему действительно нужно идти. Правда написала не мать, а «jackdaw0404».

Джек. Тот самый Джек.

Этьен перечитывает сообщение вновь и вновь. В нём только место встречи и время. Но Этьену это видится самыми прекрасными словами на всём белом свете.

Эйфория не спадает даже тогда, когда появляется новое сообщение — с суммой. Довольно внушительной. Но на меньшее Этьен и не рассчитывал, прекрасно понимая, что проще достать горсть высушенной сорной травы, чем один-единственный живой цветок.

Родителей дома нет. Зато в ящике письменного стола есть карта, привязанная к банковскому счёту отца. Этьену разрешается брать её в экстренных случаях. Воспользовался он ею лишь раз: когда, споткнувшись о камень, порвал любимые лоферы, и пришлось срочно идти покупать такие же. Нынешний же случай гораздо более экстренный. И даже — жизненно важный.

В ближайшем банкомате Этьен снимает половину от требуемой суммы, а остальное докладывает из личных накоплений. Он собирал на новый телефон. Но так ли он нужен?

А роза точно нужна.

Заброшенный тоннель сквозь невысокую гору выглядит гнетуще. Как прерванная жизнь. Она текла через него — даже мчалась. Теперь же это вместилище разрухи. Старые рельсы уже давно заржавели и поросли травой, мхом и полевыми грибами. Пожалуй, если добавить сюда хотя бы редких маков, это выглядело бы даже эстетично. А так… слишком дико. Бездушно.

Этьен более чем взволнован. Он неподвижно смотрит сквозь темноту короткого тоннеля и не может поверить, что сейчас встретится с человеком, которого тоже не пугают цветы. Увидеть его хочется не меньше, чем саму розу.

Этьен доходит в мысленном перечислении от ятрофы до лотоса, когда замечает в просвете абсолютно чёрную фигуру. Человек быстрым шагом идёт прямо по деревянным шпалам по ту сторону тоннеля. И чем ближе подходит, тем больше Этьен убеждается в том, что это девушка. На ней узкие джинсы, длинное пальто поверх худи и бейсболка, покрывающая такие же чёрные волосы, едва доходящие до плеч. А за её спиной горы в закате… и не хватает поля из маков.

— Зайди в тоннель, — требует слившаяся с темнотой девушка, но не дождавшись реакции от остолбеневшего Этьена, грубо хватает за ворот пальто и сама затягивает внутрь.

Глаза к полумраку привыкают быстро, и Этьен, не скрываясь, смотрит на лицо незнакомки, медленно и с удовольствием разглядывая черту за чертой. А смотреть действительно есть на что. И не то, что смотреть — восхищаться. Настолько точёного, словно высеченного в камне лица Этьен не видел никогда. Острый подбородок, губы в форме сердца и прямые брови, вздёрнутые концами верх, параллельно раскосым без двойной складки века глазам. Именно так, уверен Этьен, выглядели музы древних художников и поэтов. Никаких золотых локонов и розовых щёк, никакой лёгкости и эфемерности — только резкость, контраст и твёрдость.

Она не роза. Она шипы.

— Деньги? — девушка протягивает ладонь.

Тёмный взгляд, бледная кожа и ровный тон голоса не выдают ни капли волнения.

— Имя? — интересуется в ответ Этьен, и голос его дрожит.

Ему мало этого «jackdaw0404» из сети. Хочется чего-то более настоящего. Личного. Близкого.

Девушка медлит, а потом придвигается едва ли не вплотную, и, обжигая дыханием, шепчет на ухо:

— Джек. — Она выхватывает из его рук сложенные пополам купюры и отстраняется. — Будут ещё — обращайся, — улыбается одной стороной губ и сильнее надвигает козырёк бейсболки, пряча в его тени лицо.

Этьен настолько впечатлён, что оцепенело смотрит вслед девушке ещё целую минуту и только потом вспоминает о цветке. Выйдя на свет, он судорожно хлопает себя по карманам пальто, в надежде найти там деньги и убедиться в том, что его вовсе не обвела вокруг пальца какая-то неизвестная миру богиня.

Но вместо денег в нижнем внутреннем кармане обнаруживается чёрный пластиковый тубус. А в нём — цветок.

Руки Этьена дрожат так, словно в них тысячелетняя реликвия, а не роза чайная. Хотя насколько это далеко от истины?

Этьен смотрит в открытый тубус и не верит. Моргает раз, второй, а потом быстро и часто. Роза всё ещё перед ним. Насыщенно красная. Цвета заката. Цвета пламени. Цвета крови.

Цвета въедающегося в каждую клетку плоти неистового желания.

Он его исполнил. Исполнил.

Этьен подносит цветок к лицу. Пахнет малиновым чаем. Аромат такой нежный и тонкий, что не хочется отрывать цветок от носа. Хочется вдохнуть его так глубоко, чтобы он навечно засел в лёгких.

На лице Этьена улыбка. Широкая. Открытая. Ликующая.

Он смог. Смог.

Всё благодаря Хэлу и… Джек. Прекрасной Джек.

Пусть она и не растила этот цветок специально для него. И возможно, вообще не выращивает их, являясь всего лишь дилером… Но она наверняка бесстрашно держала в руках множество разных цветов. И этими самыми руками принесла ему розу.

Этьен наконец позволяет себе прикоснуться к бутону. Сначала слегка, потом смелее. Бархатные лепестки мнутся под пальцами, и Этьен одёргивает руку, пугаясь, что они могут опасть.

Он не позволит этой розе погибнуть. Она останется с ним навечно.

В горле внезапно першит, и Этьен, прокашливаясь, прижимает свободную руку к губам. Но стоит ему отнять её от лица, как с ладони прямо в тубус с розой срывается такой же красный лепесток.

Подсолнухи

Роза стоит не в вазе, как Этьен представлял. Таковой в доме не нашлось. Поэтому пришлось поместить её в высокий гранённый стакан. В нём вода и таблетка аспирина.

В Этьене — тоже.

Не для того, чтобы унять давящую боль. А чтобы «подкормить» и свою собственную розу.

Он всё-таки заболел.

Мечты сбываются. Непредвиденно, внезапно. Когда отметаешь идею как неосуществимую, она вдруг желает убедить тебя в своей состоятельности и в твоей собственной неправоте.

И Этьен не против быть неправым. Ему это за счастье. Он не может нарадоваться, не может до конца осознать случившееся, не может поверить. Он купил настоящий цветок и тут же прорастил свой. Одна роза снаружи — другая внутри. Каков шанс на такую комбинацию? Это ли не дар самих небес? Везение вселенских масштабов? О таком он и мечтать не смел.

Этьен привык чувствовать себя прибитым к земле. Быть дорожной пылью, что оседает на пустые газоны в стороне от всеобщего беспорядочного движения. Сейчас же он чувствует подъём. Словно лёгкие стали шире, словно многослойные розы привнесли в них столько воздуха, что тело Этьена вот-вот оторвётся от пола и воспарит. К потолку. А может и к самим небесам.

Если розы приведут его в Эдем, умереть не страшно.

— Сын, — едва перешагнув порог дома, зовёт отец.

Этьен поспешно прячет стакан с цветком в узкий промежуток между стеной и шкафом, после чего приоткрывает дверь и смотрит на отца вопросительно.

— Куда понадобились деньги?

Он не выглядит рассерженным. Как, впрочем, и обеспокоенным тоже. Скорее, как типичный бухгалтер, нуждается в отчёте. И Этьен, стараясь унять взбунтовавшееся сердцебиение, смирно отчитывается:

— Компьютер в школе сломал. Пришлось оплатить ремонт.

— Будь в следующий раз аккуратнее.

— Да, конечно. Постараюсь, чтобы это не повторилось.

За закрытой дверью Этьен с облегчением выдыхает. Повезло, что его родители не из тех, кто станет наведываться в школу и выяснять подробности несуществующего происшествия. Определённо повезло.

Узнай они о его болезни, какой была бы их реакция? Была бы она вообще?

Этьену любопытно, но говорить с ними о ханахаки он не хочет. Это слишком личное. Слишком интимное. Эту боль хочется лелеять в одиночестве. Или в окружении только действительно близких.

— Придёшь посмотреть? — Этьен следит за взглядом орехово-зелёных глаз, бегающим от брокколи до сосисок.

— Ты впервые зовёшь меня в гости, — произносит задумчиво Арти и начинает ломать сосиску вилкой на тонкие диски. — И мне очень приятно, правда…

— Только не говори, что ты боишься.

Этьен раздосадован. Арти единственный, с кем он готов поделиться своей тайной, с кем готов разделить свою мечту. И сейчас этот единственный совершенно не выглядит воодушевлённым или хотя бы заинтересованным.

— Я просто не готов рисковать своей жизнью, Эт.

— Но она не заразна. Это просто цве…

— Центавр, — одёргивает тот Этьена, хотя шум в столовой стоит такой, что они и друг друга слышат с трудом, не говоря уже о соседних столах.

— Это просто центавр, — уступчиво принимает эвфемизм Этьен. — Центавр, выращенный в земле. Он не представляет никакой опасности.

— Ты не можешь знать наверняка.

— Я столько читал…

— Я тоже читаю, — Арти кладёт ладонь на книгу с бородатым волшебником на обложке. — Но ты ведь не поверишь, если я скажу, что здесь описана чистая правда.

— Но ты и сам знаешь, что это не так. Лишь вымысел. А книги, которые читаю я, не такие. Не результат чьей-то больной фантазии, а реальные исследования! — Этьен распаляется всё больше. Злость и обида клокочут внутри, но убедить друга хочется больше, чем обвинить его в глупости. — Это всего лишь красивое растение, — понижает он тон. — Такое же как трава, куст или дерево. Разве они опасны? По школьному газону ходить ты не боишься. А недавно вообще рассказывал, как забрался на клён, чтобы насладиться духом леса. Упасть с него и сломать шею гораздо больше шансов, чем задохнуться от одного взгляда на центавра.

На последней фразе Этьен, прикрывая рот, отворачивается в сторону. Коротко прокашлявшись, он прячет руку под стол, но Арти всё равно успевает заметить.

— Это что, кровь?

Сжимая ладонь в кулак и проводя кончиками пальцев по мягким лепесткам, Этьен молчит.

— Эт, ты болен? Чем?

Арти смотрит так, словно взгляд его способен как рентгеновские лучи просветить всё тело Этьена насквозь и найти очаг.

Наконец он выглядит заинтересованным.

— Если ты кашляешь кровью…

— Это не кровь.

Вытянув руку, Этьен кладёт ладонь на тыльную сторону рядом с подносом Арти. И раскрывает.

— Тише, — предупреждает до того, как друг успевает хоть как-то отреагировать. — Никто не должен знать. Я не хочу, чтобы меня заперли в «Удушье».

— Это то, что я думаю? — в его голосе звучит недоверие вперемешку с испугом. — Ц-центавры?

— Роза.

— Ты заразился, — бормочет Арти с таким неподдельным ужасом, что даже Этьену становится не по себе. — Заразился от неё…

— Да нет же.

— Говоришь, что она не опасна, а сам заразился! — он медленно отодвигается к самой спинке стула, словно любое резкое движение — и вся столовая взлетит на воздух.

— Она тут не причём, — Этьен раздражённо прячет лепестки в карман брюк.

— А кто причём?

— Джек.

— Какой ещё Джек? — запальчиво восклицает Арти.

— Не какой, а какая. Девушка, у которой я купил… — он снова заходится кашлем, собирая в ладонь новые лепестки.

— Хочешь сказать, что ты действительно влюбился?

— Заболел.

— Это же бред! Ты не мог! Это невозможно!

— В свои дурацкие сказки ты, значит, веришь, а в реальную болезнь нет?

— Нет! Не верю!

— Но я действительно болен, — Этьен открывает книгу Арти на случайной странице и, высыпав на неё лепестки, закрывает, после чего смотрит с вызовом в глаза напротив. — Надеюсь, моя смерть послужит для тебя доказательством.

— Чокнутый придурок.

Звон брошенной вилки — и рассерженный Арти оставляет Этьена одного с двумя подносами на столе. И с книгой. Видимо, считает, что всё вокруг Этьена теперь заразное — такие выводы делает сам Этьен. Покинутый и одинокий, он ещё какое-то время перебирает содержимое своего обеда, но есть совершенно не хочется. Хочется говорить о цветах, но теперь не с кем. Нет того, кто без страха выслушал бы его, и не предал это огласке. Того, кто понял, принял и поверил бы. Того, в чьих глазах читался бы искренний интерес.

Или всё-таки есть?..

Этьен с трудом убеждает себя досидеть до конца занятий, а не мчаться в хоспис в ту же секунду, как вспоминает о Флави. Нельзя привлекать внимание. Нельзя вызывать подозрения. Пусть все эти оценки и знания ему уже никогда не пригодятся, зато пригодится свобода.

— Эй, садовод!

Вокруг Хэла человек пять, но взгляд его прикован к шагнувшему за школьные ворота Этьену.

— Мы в «Стрелу», пошли с нами!

От неожиданного приглашения Этьен замирает. Он мнётся на одном месте и не знает, что делать, но Хэл всё берёт в свои руки. А точнее — самого Этьена. Подходит и, перекинув руку через плечо, ведёт его к своей компании.

— Это садовод. Можно просто Сад.

— Я Этьен.

Но на его самопредставление никто внимания не обращает. Как, впрочем, и он не интересуется именами других. Все просто направляются дальше по улице, как ни в чём ни бывало жалуясь на невыносимо скучные уроки и сетуя на то, что каникулы ещё не скоро.

— Для старушки ты быстро бегаешь, — заявляет с усмешкой Хэл, и Этьен смотрит на него растерянно.

— Что?

— Вчера прямо-таки испарился, бросил меня со своей девчонкой.

— Она не моя.

— А хотелось бы?

— Нет. Я заинтересован в другой. А ты?

— А он заинтересован в тебе, — смеётся светловолосый кудрявый парень с ожерельем из ракушек на шее. — Все уши уже прожужжал про то, как он даже согласился с тобой по-стариковски погулять, а ты его нагло кинул.

— Ноа, ты на ближайшую пирушку не приглашён, — тычет в его сторону чупа-чупсом уличённый Хэл.

— Ты забыл, что я твоя правая рука? Как сам всё организуешь, безрукий?

— Мало что ли желающих занять твоё место? Вот Сад, например, — хлопает того довольно по плечу. — Чем не правая рука?

— А можно рассмотреть мою? — как на уроке тянет руку смуглый парень в баскетбольной майке под спортивной курткой. — Она рабочая, не травмированная даже.

— Нет, Чед, вакансия уже закрыта, — деловым тоном объявляет Хэл и отправляет леденец на палочке обратно за щёку.

— Бойся теперь мячей, Сад, — глядя угрожающе исподлобья, Чед указывает двумя пальцами сначала себе на глаза, а потом на Этьена.

— Я и так их боюсь…

Бормотание Этьена тонет во всеобщем смехе, который перебивает Хэл:

— Так! Все вооружённые конфликты только через меня!

— Закроешь его своим могучим телом?

— Закрою.

— Ты больной или обездоленный? — оборачивается к Этьену идущий перед ним Ноа. — Да не стесняйся, тут все такие. Хэл под своими заботливыми крыльями других и не держит.

— Я аутсайдер, — сознаётся неуверенно. — Не умею общаться.

— Это поправимо. Пару пирушек — и будешь свой человек.

Этьен выдавливает вымученную улыбку и кивает. Он не хочет никаких пирушек. И быть своим — тоже. Но развернуться и уйти он не может. И даже не потому, что его удерживает Хэл. Куда крепче его держит собственное эго, не позволяющее признать ложь. Признать, что поступил необдуманно и глупо. Признать, что на самом деле ему неинтересен ни Хэл, ни вся его компания.

Приходится продолжать подыгрывать.

Торговый центр «Стрела», представляющий собой продолговатое одноэтажное здание, вдоль плоской крыши которого тянется чёрная этническая стрела с названиями магазинов на засечках, окружён обширной парковкой. А лучше бы подсолнухами. Сотни маленьких солнц осветили бы унылую «крафтовую» коробку здания, и, может, тогда бы Этьен стал чаще бывать здесь. А так он отправляется за покупками только в случае крайней необходимости. Ему не нравится многоголосый шум от разношёрстной музыки, звучащей из каждого павильона, и визуальный шум от множества однотипных товаров, из-за которых рябит в глазах. А ещё ему не нравятся толпы. Но компания Хэла, как будто нарочно, расположилась так, чтобы мимо них шёл весь людской поток. На «островке» — скамейке, обходящей по кругу метровый кактус в самом центре торговой аллеи.

Астрофитум, маммилярия, эхинопсис — раньше существовали цветущие кактусы. Этьен видел их на картинках, но сейчас рассматривая представшее перед ним колючее недружелюбное и даже несимпатичное растение, ему совсем не верится, что на подобном его собрате мог вырасти яркий диковинный цветок.

Их сочетание кажется Этьену таким же инородным, как и его тандем с Хэлом.

— А я ему такой «мистер Бейли, деньги нас научили считать ещё в начальной школе, зачем нам сдалась ваша математика?», — горделиво рассказывает стоящий перед всеми Хэл, а Этьен сидит чуть в стороне и надеется, что тот не видит, как он морщится.

Будь у учеников возможность оставить всего один, по их мнению, полезный предмет, они бы выбрали физкультуру. Всё с теми же до одури пугающими мячами.

Этьен не делит школьные предметы на полезные и бесполезные. И совершенно не видит проблемы в том, чтобы исправно учиться. Да, вероятно логарифмы и интегралы никому в жизни не пригодятся, но математика — это не про знания. А про развитие. Про мозг, которому необходимо думать, делать и решать, чтобы из амёбы ты стал homosapiens. Чтобы действительно мог причислять себя к виду «человек разумный». Но школьники считают, что даже базовые знания о мире — география, история, биология — тоже не нужны, что уж говорить о физике с химией.

— Помните пирушку в туалете? И наши гирлянды из туалетной бумаги? — Ноа широко взмахивает руками. — Я, когда их вешал, — он начинает смеяться и с трудом сквозь прорывающийся хохот продолжает: — Ногой соскользнул с ободка прямо в унитаз, а всем потом говорил, что пунш пролил.

Прогремевший разноголосый смех звучит для Этьена сродни взрыву. Хочется спрятаться, но под скамейку он не помещается уже лет десять. А больше здесь прятаться негде. Разве что в кабинке туалета, указатель которого маячит впереди — и Этьен уже начинает всерьёз на него поглядывать.

Пока всем весело, Этьену напряжённо. Ему не нравится это негласное соревнование «чья история смешнее». Нет ничего более скучного, чем слушать о событиях и людях, которые тебе незнакомы и не близки. Самому же Этьену рассказать нечего. Его жизнь не состоит из множества интересных эпизодов, скорее она похожа на сплошной тоскливый роман в дождливых и туманных декорациях. Сейчас же в качестве декорации он сам. Как этот кактус, на который никто не обращает внимания.

Вот будь на нём цветок…

Этьен отсаживается. Потом ещё немного. И ещё. Он медленно движется вдоль скамьи, пока не оказывается на противоположной стороне за кактусом, и, дождавшись нового взрыва смеха, быстро встаёт и уходит.

Он уверен, что никто не заметит его отсутствия, пока уже на улице, дойдя до самого края полупустой парковки, не слышит вслед:

— Ты, что ли, золушка? Опять сбегаешь?

Обернувшись, Этьен видит направляющегося к нему Хэла. Держа руки в передних карманах джинсов, он идёт привычно неспешно и расслабленно, вот только тяжёлое дыхание выдаёт тот факт, что он бежал, догоняя новоиспечённого друга.

— Почему ушёл?

— Я плохо себя чувствую.

«С вами», — не договаривает Этьен, но видимо его лицо оказывается красноречивее его самого, потому что Хэл прищуривает глаза и, остановившись, проницательно выдаёт:

— Я не смогу помочь тебе научиться общаться с людьми, если ты продолжишь избегать этого общения.

— Я не готов… так резко… — Этьен не успевает придумать новую ложь.

— Тогда погуляем. Вдвоём, — Хэл направляется вперёд по краю парковки.

Этьен, чуть помедлив, следует за ним.

— А как же твои друзья?

— Не заскучают. Их там много, а ты здесь один.

Он сворачивает и двигается дальше вдоль бордюра.

— Мы будем гулять по парковке? — спрашивает его растерянно Этьен.

— А почему нет?

Этьен кивает и снова думает о подсолнухах. Гулять у цветочного поля наверняка приятнее. Особенно когда эти цветы такие высокие, что ты буквально можешь заглянуть в их солнечные лица. Он же может заглянуть только в лицо Хэла, безмятежность на котором тоже слегка сияет.

— Расскажи что-нибудь, — просит тот.

— Что?

— Не знаю. Что угодно. О себе. Историю из жизни.

— Как вы рассказывали в «Стреле»? Но у меня не было никаких смешных ситуаций.

— Расскажи несмешную.

— Зачем?

Хэл кидает на Этьена косой взгляд и начинает шуршать чупа-чупсом, выуженным из кармана коричневого бомбера.

— Это называется дружба, — поясняет он снисходительным тоном и отправляет леденец в рот, а фантик — обратно в карман.

— Дружба — это не обмен историями.

— А что?

Этьен не знает, как описать то, что чувствует по отношению к Арти. Какие слова подобрать и как объяснить так, чтобы было понятно. Арти будто бы часть него. Что-то вроде мизинца на ноге. Он не особо функционален, а порой им даже можно больно удариться. Но всё же без него ты становишься неполноценным.

Даже в пустой столовой Этьену комфортнее обедать, когда рядом с ним Арти. Ему не нужно, чтобы тот его развлекал и веселил — достаточно тихого присутствия.

— Я встречался с Джек, — всё же делится Этьен историей.

— Купил, что хотел?

— Да, — Этьен смотрит на серый асфальт под ногами. — Она красивая.

– Роза?

— Джек.

— Понравилась, что ли? Это в ней ты заинтересован?

Этьен несмело кивает, и Хэл хмурится, покусывая пластик под леденцом.

— Можешь не рассчитывать.

— Да, я знаю, она старше. Ей лет двадцать, да?

— Двадцать один. Она не станет связываться со школьником.

Грудь Этьена сдавливает, а к горлу поднимается ком, мешающий говорить.

Несмотря на то, что Этьен не строил совершенно никаких планов и иллюзий, услышать подобное оказалось болезненно. Но это всё не имеет значения. Ему нужны только цветы. Те самые, что сейчас пытаются прорваться лепестками наружу.

Внезапно из заднего кармана джинсов Хэла раздаётся звучание бас-гитары, и тот, достав телефон и взглянув на экран, усмехается:

— Помяни дьявола. Да, Джек, — отвечает на звонок. — Да, хорошо, — и прикрыв ладонью динамик, бросает Этьену: — Мне надо идти. Принято, босс, — продолжает разговор, удаляясь. — Сбрось координаты.

Ромашки

— Ланселот! — восклицает Флави. — Вы вновь почтили меня своим визитом!

Она лежала на постели, когда вошёл Этьен, поэтому теперь, стоя перед ним, старательно приглаживает растрепавшиеся волосы.

— Я ждала, — произносит уже на порядок тише — и приглушённая радость звучит простодушно и чистосердечно. — Не думала, что ты ещё придёшь, но всё равно ждала.

Этьену нравится блеск в сиреневых глазах. Ему, пожалуй, даже всё равно, от чего в них сияет повышенный интерес. От одолевшей девушку скуки или от подлинного желания говорить именно с ним. Ему достаточно и того, что его готовы слушать. Ему готовы верить.

— У меня получилось, — выплёскивает он на Флави суть своего визита, и та сразу понимает, о чём он.

— Влюбиться?

— Заболеть.

Не став дожидаться приглашения, Этьен проходит мимо Флави к кровати и садится на самый край. Руки он упирает в белое покрывало, а взгляд — в такой же белый пол.

— Но это было не так, как у тебя. Цветы появились сразу, едва я увидел её.

— Любовь с первого взгляда… — завороженно произносит Флави и смотрит будто сквозь Этьена, то ли пытаясь заглянуть в его голову, то ли погрязнув в своей собственной. — Я читала о ней, — она отмирает и быстро подсаживается рядом. — Расскажи мне. Всё расскажи!

И Этьен рассказывает. Про покупку розы. Про невероятную Джек. Про лепестки, что лишь ласкают горло, нисколько его не раня. Про то, что теперь его жизнь наполнена смыслом и цветами. Рассказ его подтверждается лёгким кашлем, но лепестки Этьен показывает лишь вскользь, быстро убирая в карман.

— Это какое-то волшебство, — Флави устремляет мечтательный взгляд в потолок, а потом и вовсе падает спиной на кровать, раскинув руки в стороны. — Только представь: ты и я — воскресители любви! Мы вернём любовь в этот бездушный мир! Люди перестанут бояться, начнут влюбляться… Мы вдохнём в них счастье! Самое настоящее! Сильное-пресильное! — Флави словно лежит не на больничной пастели, а на самих облаках. — А нас станут почитать. Будут брать интервью… Спрашивать о нашей жизни, о нашем опыте. О том, как мы достигли этого просветления! Я обязательно расскажу на весь мир о той девочке, что продавала мне книжки. Скажу, что именно она помогла мне поверить в любовь! Люди будут поражаться нашей храбрости и самоотверженности, а тысячи подростков станут подражать нам! Красить волосы в белый и покупать сиреневые линзы! Ну, голубые тоже…

— Мы ведь просто умрём, — прерывает воодушевлённую тираду Этьен, скептично глядя на девушку через плечо. — Как и все, кто болен ханахаки.

— Нет, Джек полюбит тебя, а Хэл меня. Сразу два таких случая с благоприятным исходом точно привлекут всеобщее внимание!

— Что-то я не заметил, чтобы Хэл тобой увлёкся, — сбивает он спесь с девушки.

А кажется, словно вместо слов он окатил её водой. Ледяной. Пронизывающей. Сковывающей. Воздушные облака под Флави обернулись сахарной ватой, оставившей после себя лишь липкость на коже, что клеем крепит к реальности.

Этьен наблюдает, как направленный в потолок взгляд становится потухшим и отрешённым. Видит, как рушатся чужие надежды — и ему не жаль. Будучи обречённым, Этьен считает это справедливым. Пока он осознаёт свой неминуемый конец, как кто-то рядом может наивно грезить о спасении?

— Он говорил обо мне?

— Нет.

— Совсем-совсем?

— Совсем.

Флави силится растянуть губы в улыбке, но те содрогаются.

— А мне казалось, что мы неплохо тогда пообщались. Он хотел уйти сразу после тебя, но я сказала о том, что мне очень тоскливо тут одной — и он остался. Со мной. Рассказывал про пирушки, про своих друзей… и про девушек.

— Наверное, много их было.

— Много. Но мне… Мне всё равно было интересно послушать. Приятно быть той, кому доверяют такое.

Положив ладонь на грудь, Флави медленно и глубоко вдыхает с тихим свистом.

Цветы крепнут от разговоров и мыслей о возбудителе болезни — Этьен это знает. Этьен это чувствует и сам.

Но он и не думает сжалиться.

— Какое «такое»? — спрашивает пренебрежительно. — Это обычный разговор, там нет ничего доверительного.

— Но он… он ведь не ушёл. Не хотел, чтобы мне было грустно… Остался со мной.

— Хэл просто очень сострадательный. Это черта характера, а не его отношение к тебе.

Флави хватает ртом воздух, и на секунду Этьен даже пугается, что та задохнётся прямо сейчас у него на глазах. Но девушка резко выдыхает и принимает сидячее положение.

— Откуда тебе знать? Он придёт ко мне — вот увидишь!

Взгляд Флави не рассерженный — скорее преисполненный вызова. И Этьен не находит, что ответить. А может, и не считает нужным искать.

— А ты? Когда собираешься снова с ней встретиться?

Вопрос застаёт его врасплох. Этьен хмурит брови и порывистым движением заправляет чёлку за ухо.

— Я не стану.

— Почему?

— Мне нравятся мои розы, я не хочу от них избавляться.

И Этьен считает это правильным. Наслаждаться тем, что есть — цветами. А не строить иллюзии о сказочном исцелении. Не думать о Хэле. О Джек. Ему хочется, чтобы Флави разделила с ним это, поняла, что то, что у них есть — настоящее чудо. Хоть это чудо и отнимет их жизни.

— Она может не быстро в тебя влюбиться, — спокойно предполагает Флави. — И ты успеешь нарадоваться своим розам. И жить дальше.

— Ей двадцать один, а мне семнадцать, — открывает он ранее опущенные детали и удивляется собственному отчаянью в голосе. — Она и не взглянет в мою сторону.

— Не такая уж и большая разница, — сохраняет оптимизм девушка.

— Огромная.

— У меня вот с Хэлом тоже…

— Два года? Не сравнивай. Вы хотя бы оба школьники.

— Да, ты прав.

— И ты бы видела её… Такому как я даже одним воздухом с ней дышать — кощунство. Да и всем остальным тоже. С ней рядом достойны находиться только цветы. И никто иной. Если бы я мог, окружил бы её непроходимыми цветочными зарослями, чтобы никто не смел осквернять святыню своим грязным присутствием!

— Это мило, — в ответ на запальчивую речь Этьена Флави мягко улыбается, а он непонимающе смотрит на неё.

— Что здесь милого?

— Желание оградить её от бед и от плохих людей. Очень заботливо. Но грустно, что ты считаешь себя недостойным её. Уверена, она хороша настолько же, насколько ты её описываешь. Но ведь и ты неплох.

— Я обычный.

— Да, каждый второй старшеклассник — цветоман, — хмыкает Флави насмешливо.

— Она ведь не одному мне продавала… Так что наверняка встречала много таких же как я.

— А ты не собираешься купить ещё?

— Не думал, — честно признаётся Этьен.

— Хочешь смотреть до конца жизни только на розы? А как же все остальные цветы? Я как-то видела на картинке гипсофилы. Они тоже могли долго стоять как мои зайцехвосты, — кидает взгляд в сторону вазы на тумбочке, — но выглядели ещё более нежно.

— Как жемчуг в кружеве, — бормочет Этьен, и Флави, соглашаясь с его сравнением, кивает.

— Красиво.

Этьен смотрит на свои пустые ладони. На пальцы, которыми плавно шевелит. И думает о том, что он обязан до конца своей жизни подержать в руках хотя бы десять разных цветов. Десять.

— Я… — он резко поднимается на ноги. — Я пойду, ладно?

— А сказать спасибо Гвиневре, вдохновляющей на подвиги? — с улыбкой бросает Флави в спину удаляющегося гостя, но Этьен лишь растерянно оборачивается у двери и, ничего не ответив, уходит.

Цветы. Ему нужны цветы.

Следует поторопиться — неизвестно, сколько времени у него осталось, чтобы осуществить свои новоявленные планы.

Холодный вечерний ветер, врывающийся через приоткрытое окно, шевелит шторы и шуршит вырезками на стенах. Но Этьен не обращает внимания. Он не любит шум и холод, но сейчас он не замечает этого. Ему даже жарко. Запустив пальцы под ворот водолазки, он медленно водит ими из стороны в сторону, позволяя прохладному воздуху коснуться чувствительной кожи. Под головой подушка, над головой телефон. Этьен смотрит на ник jackdaw0404 и на своё набранное сообщение «сколько за пион?». Палец замирает над словом «отправить», но вновь нерешительно одёргивается. А после судорожно жмёт на стрелку, стирающую сообщение.

«Здравствуйте. Прошу прощения за беспокойство, хотел бы узнать, в какую цену пион?».

Новый вариант сообщения ему тоже не нравится. Медленно, по букве, Этьен удаляет и его.

«Привет, Джек. А пионы у тебя есть?».

Всё не то. Всё не так.

Этьен удерживает стрелку и стирает всё разом, после чего устало бросает телефон рядом на кровать. Почему написать одно несчастное сообщение так сложно?

К горлу подступает ком, и Этьен, приподнявшись на локте, кашляет прямо на подушку. Красные лепестки на серой ткани действительно походят на пятна крови — как показалось Арти. Но Этьена они не пугают. Этьену хочется, чтобы их было ещё больше. Устлать ими всю постель. Весь пол в комнате. Все улицы города. Он бы ходил по ним босиком — настолько они мягкие. Даже облака не могут с ними сравниться — уверен Этьен.

Он не убирает лепестки. Ложится на соседнюю подушку и смотрит на то, как они подрагивают от ветра и от его собственного дыхания. Словно собираются вспорхнуть бабочками и улететь без него через приоткрытое окно прямиком в свой заоблачный Эдем.

Смеет ли он их удерживать? Смеет ли прикасаться к прекрасному?

Смеет ли вновь взглянуть на Джек?

Этьен задерживает взгляд на розе в гранённом стакане, а после отворачивается и ложится на спину. За окном темнеет, и комната тоже погружается во мрак. Ещё больший, чем тот, который дают плотно задёрнутые шторы. Иногда Этьену не хватает света. Но он не любит искусственный. Холодный и бездушный, походящий на лампу над хирургическим столом. А вот личное комнатное солнце он бы хотел. Подсолнух.

Сияет ли подсолнух также как Хэл?

Этьену вспоминается разговор Хэла с Джек по телефону. Что если он тоже дилер? А иначе зачем ему звать Джек боссом и спрашивать какие-то координаты? Возможно, Хэл не стал продавать сам и дал на него наводку Джек просто потому, что они учатся с ним в одной школе. Не хотел себя подставить.

Всё же Хэл явно тот, с кем стоит дружить — решает Этьен и на следующий день в столовой нагло и бесцеремонно подсаживается за стол к выпускникам.

Одинокий Арти лишь провожает друга растерянным взглядом из дальнего угла.

— Ничего, что я к вам? — спрашивает Этьен уже с опозданием.

— Раз пришёл — с тебя анекдот, — заявляет с улыбкой Ноа.

— Анекдот?

Все смотрят на вклинившегося в их круг новенького выжидающе.

— Два эльфа идут брать варварский замок. Один другому говорит: «Ты иди первый, а я за тебя отомщу».

— О мой бог, он реально… — вырываются изо рта Чеда слова, а потом — только хохот.

Этьен не понимает, почему все смеются. Он сам не смеялся, когда этот анекдот ему рассказывал Арти.

— Это была проверка на чувство юмора, — видя его замешательство, поясняет отсмеявшийся Ноа. — И ты, Сад, её не прошёл.

— Почему? Вам же смешно.

— Да никто давно не рассказывает анекдоты. Оставь это старикам на рыбалке.

— А, так вы смеётесь надо мной, — невозмутимо констатирует он и начинает выкладывать стручковую фасоль на подносе в ряд: от самой меньшей к самой большой.

Хэл сидит на другом краю стола, и Этьену остаётся только поглядывать на него. Но едва тот встаёт со своим опустевшим подносом, как Этьен вскакивает следом, хоть и не успевает съесть ни одного стручка.

— Кажется, твоим друзьям я не особо нравлюсь, — нарочито понуро делится он наблюдением.

— Нравишься, — уверяет Хэл в ответ, но Этьена это нисколько не радует. — Просто грех упускать возможность посмеяться.

— Может, мы с тобой снова проведём время только вдвоём?

— Хочешь погулять?

Этьен поворачивает голову в сторону окна. Над теннисным кортом нависли тяжёлые, напитанные влагой тучи.

— Дождь будет, — переводит он взгляд обратно на Хэла. — Может посидим у тебя? Фильм посмотрим.

— Фильм? — Хэл усмехается одной стороной губ. — Ладно, встретимся у ворот после занятий.

Этьену тяжело сосредоточиться на объяснениях учителя и на записях в тетради. Он рисует ромашки на полях, и представляет, как те, расправив свои длинные белоснежные лепестки, вырастают прямо из таких же белых разлинеенных страниц. Раньше существовало гадание: у ромашки отрывали лепестки, чередуя слова «любит» и «не любит». Что выпадет на последний лепесток, то и сбудется. Конечно, Этьен не стал бы обрывать лепестки, но погадать ему хочется. Не на любовь — с ней уже всё понятно. А на то, есть ли у Хэла дома цветы.

Все пять выведенных синими чернилами ромашек оказываются с чётным количеством лепестков, и Этьен их раздражённо зачёркивает.

Он не верит в гадания. Он должен убедиться сам.

— Вот и моя конура, — останавливается Хэл напротив маленького дома, на фасадной стене которого умещается лишь узкая дверь и одно окно.

Вереницей вдоль улицы тянется не меньше десятка точно таких же домов. Словно у кого-то Всевышнего заело на повторе одну клавишу, породив эту сплошную строчку из налепленных букв «А».

Этьен всегда считал, что это его семья живёт бедно. Теперь же он понимает, что есть те, кто даже позавидовал бы ему.

Возможно, и сам Хэл.

В прихожей витает навязчивый парфюм — с нотами корицы и бергамота — и Этьену он кажется отдалённо знакомым. Вероятно, Этьен мог где-либо пересекаться в теми, кто усыновил Хэла, а может, просто встречал тот же парфюм на ком-то другом, что не редкость.

Отчего-то большинству людей недостаточно аромата мыла и шампуня.

Этьен морщит нос и дышит через раз. Он не любит сильные запахи. Да и вообще запахи в целом. Пока другие находят в них какую-то прелесть и наслаждаются через них окружающим миром, Этьен воспринимает запахи как лишний раздражитель. Дым, бензин, испорченные продукты, сырая земля с дождевыми червями… Вокруг столько всего, что плохо пахнет и способно в одно мгновение отвлечь тебя от твоих дел и мыслей. Даже приятные ароматы в большинстве своём удушающие и тошнотворные. Надоедливые. Имей Этьен такую возможность — отключил бы себе обоняние. Хоть это и могло бы повлечь за собой потерю вкуса. Он бы даже не расстроился. Гурманом Этьен никогда не был, еда для него лишь необходимость. Вынужденная и утомительная.

— Вас с сестрой вместе усыновили? — спрашивает Этьен, глядя на плакат мужской музыкальной группы на одной из дверей.

— Откуда ты знаешь о сестре?

Этьен уводит взгляд в сторону.

— Слышал когда-то от кого-то. О несчастном случае и о том, что вас отправили в приют.

— Нас не усыновили. Подростков очень неохотно берут. А мы к тому же из неблагополучной семьи. Люди боятся таких приводить в свой дом — оно и понятно. Но буквально через полгода сестре стукнуло восемнадцать, она ушла из приюта и взяла под опеку меня. Пожили там-сям, а потом решили вернуться в родные места, — без стеснения делится своей историей Хэл, а потом толкает дверь с плакатом. — Моя берлога.

Этьен с удивлением смотрит на увешанные такими же плакатами стены.

Неужели в глазах других его собственная комната выглядела бы также? Фанатично и чрезмерно. Несопоставимо с владельцем. Нелепо.

— Я редко кого-то привожу, потому что у меня тесновато, как видишь, — Хэл демонстративно становится между письменным столом и кроватью, заняв весь проход — настолько он узкий. — Будешь колу?

Этьен чуть заметно кривится. Газы в напитке — выдумка самого дьявола.

— А можно сок?

— Здесь живут два подростка… Ну то есть подросток и подросток-переросток. Здесь не водится скучных соков — только кола.

— Тогда просто воду.

Хэл закатывает глаза и уходит, а Этьен не теряет времени даром — распахивает дверцу встроенного в стену шкафа и проходится цепким взглядом по содержимому. Ничего примечательного. Много зелёного и коричневого — гардероб лесника. Раздвинув вешалки, он прощупывает заднюю стенку, но не находит ни намёка на возможный тайник, как и двойного дна под кроссовками. Осмотрев ящики стола и не обнаружив ничего кроме школьных принадлежностей и леденцовых запасов на случай апокалипсиса, Этьен опускается на колени и, прижимаясь ухом к полу, заглядывает под кровать. Слишком темно. Но даже включив фонарик на телефоне, он не видит ни коробок, ни пакетов — лишь завалявшийся в дальнем углу носок.

— Что ищешь? — звучит над Этьеном спокойный хрипловатый голос.

— Проверяю нет ли подкроватного монстра. Всегда так делаю, когда захожу в чью-то спальню. У тебя его нет, — сохраняя невозмутимость, констатирует Этьен, поднимаясь и отряхивая пыль с брюк. После чего отключает фонарик.

— Тебе пять? — недоумённо ведёт тот бровью, застыв со стаканом в одной руке и жестяной банкой в другой.

— Я вроде бы ещё недавно старушкой был.

— Ты что-то неопределённое.

— У всех свои фобии, это нормально. Сам ведь тоже наверняка чего-нибудь боишься.

— Дай-ка подумать… Землетрясения, извержения вулкана, смерча. В общем, чего-нибудь реального.

— А на машинах небось не ездишь, хоть и вероятность погибнуть, также как твои родители, очень мала.

Во рту Хэла нет привычного чупа-чупса, потому он начинает покусывать нижнюю губу.

— Я боюсь не умереть, а жить как они, — он суёт Этьену в руки полный воды стакан и, плюхнувшись на кровать, с характерным шипением открывает банку газировки. — Какие фильмы тебе нравятся? — извернувшись, достаёт из заднего кармана телефон.

— Мы будем смотреть на телефоне?

— А ты видишь здесь что-нибудь ещё? Есть только старый телик в зале, но он без интернета, а кабельное мы отключили. Кому оно нужно вообще?

— Ладно, — сделав один глоток, Этьен ставит стакан на стол и осторожно присаживается рядом, хотя на самом деле хочется бежать к двери.

Цветов в комнате Хэла нет, а значит и причин здесь оставаться — тоже. Вероятно, хранить подобное дома неразумно и опасно. А может, он просто свою партию уже сбыл. Смотреть вместе фильм совсем не хочется. Этьен любит делать это в одиночестве. В том темпе и в том положении, в котором ему удобно. А вместе с кем-то — напряжённо и дискомфортно. Даже выбрать то, что будет действительно интересно обоим — почти за гранью возможного.

— Что это за группа? — Этьен замечает, что на всех плакатах изображены одни и те же люди.

— BTS, — Хэл следует за взглядом Этьена. — Их песни поддерживали меня в трудные времена, — в его голосе слышится теплота. — Рад, что ты заинтересовался. Значит, вместо фильма, будем смотреть клипы.

Этьен в ужасе наблюдает за тем, как Хэл без колебаний вводит в строке поиска «bts».

Желая отвести от себя беду, он обрёк себя на ещё большую.

В момент, когда по экрану уже тянутся цепочкой белые пузыри начальной заставки, хлопает входная дверь. Хэл тут же ставит на паузу и, откинув телефон, толкает Этьена в плечо и шипит:

— Быстро в шкаф.

— Что? Почему? — шепчет тот растерянно в ответ.

— Сестра не любит гостей.

Хэл буквально заталкивает Этьена под свои футболки, рубашки и худи. Но не успевает закрыть, как раздаётся короткий металлический скрежет, а за ним женский голос:

— Кого клеишь?

— Что? Я тут переодеваюсь вообще-то, — Хэл быстро захлопывает шкаф. — Ты чего так рано?

— А что, помешала? Девчонку прячешь?

— Говорю же, просто хотел переодеться, а тут ты.

— Ботинки на полпути порвались, пришлось вернуться. А клея на кухне нет.

— Я недавно кроссовки клеил. Наверное, положил в другой ящик, сейчас найду.

Снова раздаётся металлический скрежет, а затем тишина.

Сидящий в углу шкафа Этьен чувствует себя крайне глупо. Почему он должен прятаться? Словно затаившийся вор. Вот только непонятно, на что он покушается: на несуществующие цветы или на семейное благополучие.

Дышать становится труднее. Снаружи давит замкнутое пространство, а изнутри — розы. Этьен толкает дверцу и зажимает рот рукой, чтобы не выдать себя кашлем. Долго он сдерживаться не сможет — понимает Этьен и смотрит на спасительное окно.

Ему ещё никогда прежде не доводилось покидать помещение таким образом.

Повернув задвижку, он толкает раму вверх, а после, взобравшись на подоконник, спрыгивает на газон уже по то сторону. Это оказалось не так уж сложно, хоть и немного страшновато. Но ему свободно откашляться важнее ноющих лодыжек и испачканных брюк.

Этьен прячется за чьим-то гаражом на соседней улице и только тогда, прижимаясь спиной к холодной стене, заходится кашлем. Лепестки усыпают обувь, траву и битое стекло. Их так много, что Этьен не может сдержать улыбки.

Ему нравится. Слишком сильно нравится.

Утерев тыльной стороны ладони каплю слюны на губах, Этьен наклоняется и снимает лоферы, а следом и носки. Босыми ногами он ступает на лепестки и чувствует, что стал на шаг ближе к раю. К Эдему. Он стоит неподвижно и долго. Несмотря на впившийся в ступню острый осколок. Ему всё равно. На боль. На всё.

Крупные капли дождя разбиваются о голые стопы, и Этьен начинает судорожно собирать лепестки в опустевшие лоферы. Все до последнего. А потом погружает в лоферы ноги.

Всё, как он хотел. По улицам города он идёт босиком по лепесткам. И ни один прохожий не догадывается, отчего же с лица этого промокшего под дождём юноши не сходит блаженная улыбка.

Петунии

Этьен мнётся с подносом в руках недолго — вновь выбирает стол выпускников.

— Падай ко мне, — Хэл убирает коричневый рюкзак с соседнего стула и вешает на спинку своего. — Мы тут обсуждаем, кто чем увлекался в детстве. Я вот был одержим динозаврами. Чед — Египтом. Эрн — космосом. А ты?

Рассматривая стебли спаржи на своём подносе, Этьен после продолжительной паузы всё же находит подходящий ответ:

— Растениями.

— Точно, ты же садовод, — улыбаясь, Хэл хлопает его по плечу. — Глупые вопросы я задаю.

— А что интересного в растениях? — Ноа закидывает в рот картошку-фри и смотрит на Этьена вполоборота. — Выращивал фикусы в горшках?

— Нет, я просто читал. Мне нравилось рассматривать картинки и узнавать об особенностях каждого растения.

— Складывай в коробку, на переработку сдадим.

Маленький Этьен сидит на тусклом потёртом ковре и смотрит на маму, которая, взобравшись на табурет, подаёт папе книги с верхних полок стеллажа. Рядом мамина сестра с мужем разбирают содержимое комода, а где-то на чердаке, скрипя половицами, копошится бабушка.

Лучи солнца рисуют теневые кружева от занавесок на полу и подсвечивают парящую в воздухе пыль. Этьен не знает, чей этот старый, дышащий покоем дом — их никто не встретил на входе. Но ему интересно наблюдать за суетливыми взрослыми. А ещё — заглядывать в коробку. Настолько большую, что он и сам мог бы в ней уместиться.

Взгляд любопытных детских глаз притягивает красная обложка, а следом к ней тянутся и руки. Этьен ещё не умеет читать, но книга полна картинок. Красивых, крупных. На целую страницу! На них изображены растения, которые Этьену никогда не доводилось видеть. Не только зелёные, а разноцветные! Яркие, красочные, необычной формы. Этьен так поглощён их разглядыванием, что не замечает, как в доме загораются светильники на стенах.

— Ох, мы уже запечатали коробку, — мама высматривает в руках Этьена книгу. — Давай тогда выбросим, — она берётся за край обложки и тянет, с хрустом надрывая её у корешка, — Этьен крепко держит. — Понравилась книжка? Ну хорошо, пусть остаётся.

Тогда она не обращает внимания на то, что это за книга, и не знает, что очень скоро пожалеет, что не выбросила её.

— Особенно мне нравились старые книги, — продолжает Этьен рассказывать выпускникам. — У моей прабабушки была интересная. Там ещё такие иллюстрации…

— Хорошо увлекаться тем, что доступно, — перебивая его, хмыкает Чед. — Вышел на улицу — и увидел всё, о чём читал. А на моей улице не было ни Сфинкса, ни пирамид, ни мумий. И даже Ра никто не поклонялся. Сплошное разочарование.

— А у меня даже игрушечного динозавра не было, — делится своим разочарованием детства Хэл. — Поэтому я мечтал откопать настоящего. Гонял по чужим дворам с лопаткой, — он смеётся. — Соседи не оценили мою палеонтологическую деятельность.

— А я так в театральный кружок записался, — прыскает Ноа, и картошка из его рта разлетается по всему столу. — Думал будет как в Древней Греции. А мы ставили «Пиноккио». И мне как новенькому досталась роль дерева.

— Хоть не того, из которого вырезали куклу?

Этьен невольно переводит взгляд со смеющихся парней на Арти в дальнем углу столовой и вспоминает как тот, выполняя рекомендации из интернета, пытался стать феей. Не стал. Тоже разочаровался. Было разочарование и у самого Этьена: ему не удалось отыскать цветы, как он ни старался. Однажды в этих поисках даже заблудился в лесу, и его потом искали всем городом. Ему было страшно. Но не от того, что он остался там один в темноте, а от того, что цветы оказались наравне с вымышленными феями.

— Сад, ты чего сбежал вчера? — негромко спрашивает Хэл, когда увлечённый разговор его друзей уходит в другое русло. — Испугался монстра в шкафу?

— Скорее твоей сестры.

Чувствуя подходящие к горлу лепестки, Этьен поспешно хватается за стакан молока и выпивает его залпом.

— Ты видел её?

— Нет.

— Хорошо, — Хэл удовлетворённо кивает и, дожёвывая последний кусок бургера, интересуется: — Хоть не травмировался, пока в окно лез?

— Нет.

— Чудно, — он снова кивает. — И бегаешь, и через окно лазишь. Полезные навыки.

— Для чего?

— Ну для начала для этого, — Хэл вытирает горчицу с губ, а потом достаёт из кармана зажигалку.

Вспыхнувшая ярким пламенем салфетка отправляется на поднос Этьена, а сам Хэл — к пожарной сигнализации. Подняв прозрачную крышку, он ударяет по кнопке и вылетает из столовой до того, как с потолка обрушивается вода.

Пока все вокруг под невыносимый писк извещателя суетятся и убегают, Этьен сидит и оторопело смотрит на гаснущую салфетку, погорелым судном плавающую среди спаржи и риса.

— Этьен, ты же умный мальчик.

Миссис Райт — директор школы — уперев локти в дубовый стол и положив подбородок на сцепленные замком руки, сверлит Этьена взволнованным взглядом, а тот в свою очередь следит за носком лофера, которым растирает по полу набежавшую от него лужу.

На соседнем стуле покачивается Хэл. Абсолютно сухой и абсолютно спокойный.

— А ты как всегда за своё, Хэл. Так не терпится быть исключённым?

— А что я, миссис Райт? Я просто увидел огонь, испугался и сделал всё, чтобы потушить его. На моём месте так поступил бы каждый. Я ума не приложу, зачем он это сделал. Я спасал всех!

— Этьен, почему ты устроил поджог?

— Еда была невкусной. Сыроватой. Хотел поджарить.

От вскинутых бровей морщины на лбу миссис Райт собираются в дугу над переносицей, рисуя на её лице то ли недоумение, то ли жалость.

— Идите, — с усталым вздохом машет она на парней рукой. — Сегодня вы отстранены от занятий.

— Скажи, приятно? — Хэл потягивается, а потом сцепляет руки за головой, широко раскинув локти.

Они идут по безлюдной улице. После Этьена уже не остаются мокрые следы, но влажная одежда всё ещё противно липнет к телу, а волосы — к щекам.

— Что приятно? Быть наказанным? — он застёгивает все пуговицы на пальто, чтобы не продрогнуть.

— Покинуть школу, пока все страдают на уроках.

— Если ты хотел прогулять, можно было выбрать способ менее изощрённый и не втягивать в него меня.

— Я хотел не прогулять. Хотя это хороший бонус. Мне нужно было добыть это, — он достаёт телефон и показывает фото с тестом. — Физика. Пока все бегали, всполошенные сигнализацией, я спокойно пробрался в кабинет. Теперь осталось скинуть Таре, чтобы она всё прорешала, и угрозы мистера Картера нас завалить сбудутся только в его сладких фантазиях.

— А я тут причём? Мне зачем ваш тест?

— У тебя небось «отлично» за поведение, да?

— А у тебя небось «неуд».

— А вот и неправда. В основном, у них нет доказательств, — Хэл пинает попавшуюся на пути жестяную банку. — Я просто подумал, что у тебя наверняка не было никаких проблем с дисциплиной. Поэтому на первый раз ничего не сделают.

— Меня отстранили от занятий — это по-твоему «ничего»?

— А надо было убегать, а не сидеть и ждать, пока за тобой придут.

— Надо было подкидывать проблемы Чеду в поднос, а не мне.

— Он плохо бегает. Травма ноги.

— Тогда Ноа.

— Он сидел далеко от меня.

— Тогда Эрну, — Этьен даже не знает, кто из тех парней Эрн, но ему всё равно.

— У него и так уже приводы в полицию были.

— Но мне они тоже не нужны!

— Полицию никто и не вызывал. Чего ты завёлся?

— Я не хочу иметь плохую репутацию.

— А не всё ли равно?

После этой фразы раздражение Этьена разом схлынуло.

Действительно, должно ли это заботить его? Умирающего. Для чего ему хорошая репутация? Для поступления в колледж? Он даже школу не закончит. Даже этот год вряд ли доучится. Так о чём ему волноваться?

Этьен останавливается и поднимает с земли уже порядком измятую банку. Выбросив её в бак поблизости, он возвращается и предлагает:

— Погуляем? — тон его теперь звучит ровно.

— Мы уже.

— Может, ты хочешь в каком-то определённом направлении, — позволяет на этот раз Хэлу выбрать маршрут, но он задаёт тот же.

— Ты мне обещал хороший кекс до того, как сбежал в первый раз. Обещания надо выполнять.

Широкое окно, за которым выставлена всевозможная выпечка, обрамлено ставнями из светлого дерева. На фоне стен из красного кирпича они выглядят блекло. Зданию недостаёт положенной ему «сладости», как пончику глазури и разноцветного «конфетти». Высадить бы в ящик под окном жёлтые, оранжевые и красные петунии — и вид бы сразу стал «вкуснее». Притягательнее.

Сам Этьен ест пончики только в сахарной пудре: кондитерская посыпка неприятно хрустит на зубах, а глазурь бывает липкой. Но всё же с виду именно цветные пончики ему нравятся больше.

Над дверью звякает колокольчик, и в нос ударяет запах ванили, отголоски которого слышались ещё на улице.

— Два кекса, пожалуйста, — просит Этьен у женщины в клетчатом фартуке, но Хэл его поправляет.

— Три.

— Три кекса, пожалуйста.

Они сидят на скамейке в сквере через дорогу и не спеша жуют, провожая взглядами редких прохожих.

— Все куда-то спешат, а мы свободны, — снова самодовольно улыбается Хэл.

— Я бы предпочёл посидеть на уроках, как все, — Этьен хмурится и зачёсывает назад мешающие мокрые волосы.

— Так и всю жизнь просидишь.

— Если ты продолжишь в том же духе, рискуешь просидеть жизнь в месте лишения свободы.

— Зануда.

— Вандал.

— Ботаник.

— Болван.

— Эй, что за оскорбления?

— Оскорбления? — Этьен чуть наклоняет голову набок. — Я думал, мы просто обмениваемся фактами.

Хэл закатывает глаза, а потом достаёт чупа-чупс из кармана.

— Кекс был неплох, — отправляет леденец в рот и откидывается на спинку скамейки, глядя на плывущие по ярко-голубому небу облака.

— А второй есть не собираешься? — Этьен смотрит на лежащий рядом с небрежно брошенным рюкзаком бумажный пакетик.

— Это не мне. Снежке.

Этьен удивлённо приподнимает брови.

— Пойдём, — Хэл встаёт и подхватывает свои вещи. — Проведаем.

Взгляд Флави мечется между Хэлом и Этьеном, между «о мой бог» и «я же говорила». Девушка дёргает пуговицу на пижамной рубашке, и Этьен с порицанием отмечает, что ту уже удерживает лишь одна хлипкая нить.

— Это тебе, — вручает Хэл Флави бумажный пакет и девушка выглядит так, словно ей сам Санта лично преподнёс подарок в Рождество.

— Мне? Правда? — она заглядывает в пакет. — О, кекс? Из «Кренделя»? Мне очень нравится их выпечка! Но родители приносят мне только «правильную» еду. Как будто это способно меня спасти, — она хихикает, а потом наступает тишина. Ещё более неловкая, чем её хихиканье.

Этьен смотрит на Флави, Флави на Хэла, Хэл на Этьена. Пауза затягивается. Этьен не знает, что с этим делать. Желание одно — уйти.

— Сейчас такое расскажу… — Хэл в сопровождении протяжного скрипа пружин падает на кровать, после чего вальяжно устраивается на боку. — Что сегодня было…

Флави слушает о его выходке и смеётся. Просит описать лицо Этьена в момент поджога салфетки и смеётся. Говорит, что Хэл лучший, а Этьен растяпа — и смеётся.

Кутаясь в белый плед, который ему любезно вручила Флави, Этьен думает о том, что, похоже, та слишком буквально восприняла фразу «смех продлевает жизнь».

— Не смешно, — бурчит он и вжимается спиной в угол между изголовьем кровати и стеной, чтобы лучше сохранить тепло. — Хэл меня подставил. Подмочил и мою репутацию, и меня.

— Какие мы нежные, — фыркает Хэл. — Ничего, просохнешь. И ты, и твоя репутация, — пластиковая палочка, ударив по зубам, перемещается в другой уголок рта.

— Всё будет хорошо, — утешающе заверяет Флави.

Она сидит на полу, сложив руки на краю кровати, и смотрит на парней снизу-вверх сияющими от увлечения и веселья глазами.

— Главное, чтобы не простудился, а остальное неважно, — подтыкает она плед под ноги Этьена.

— А у тебя, Снеж, были какие-нибудь смешные ситуации в школе?

Флави задумывается, опять крутя в пальцах, на горе Этьену, многострадальную пуговицу, но ненадолго. Заходится звонким смехом, которому вторит ещё не слышавший истории Хэл, а потом рассказывает:

— Как-то в начальных классах мне подкинули в пенал жука. Большого такого! Чёрного! Жука-оленя. Мне нужен был ластик, я не глядя сую руку в пенал, а там… — Флави снова заходится смехом и, еле сдерживая его, продолжает: — А там этот шевелится… Огромный! Ещё и с рогами своими страшными! Я визжала так, что, наверное, вся школа… Нет, весь город слышал! — её бодрый и взбудораженный тон совсем не соответствует содержанию рассказа, а уголки губ Хэла медленно опускаются. — А в средней школе одна девочка, с которой я хотела дружить, угостила меня сэндвичем в обед. С рыбными головами! Представляете? Маленькие такие рыбные головы. Где она только их взяла! Меня тогда целый день тошнило! — её звонкий смех прерывается только когда она вспоминает новую историю. — Как-то раз одноклассницы посреди коридора, пока я стояла у своего шкафчика, забросали меня яйцами! Сырыми! А старший брат одной из них высыпал мне на голову целый пакет муки! Сказали, что мне нужно как следует пропечься, чтобы стать нормального цвета. Правда смешно? — Флави вытирает выступившие от смеха слёзы и переводит оробелый взгляд с Хэла на Этьена, на лицах которых нет и тени улыбки. — Разве не смешно?

Этьен отрицательно машет головой.

— Но все вокруг смеялись тогда…

— Над тобой.

— Ну… у всех ведь бывают забавные ситуации… Например, если кто-то упал, то другие смеются над ним.

— Снеж, — Хэл протягивает руку и кладёт её на ладонь Флави. — Они не должны были так поступать с тобой, — подавшись вперёд, он заглядывает ей в глаза. — Это не смешно. Это жестоко. Ты не заслуживала такого.

Флави отводит взгляд и тихо кашляет в нос, а потом подрывается с места и, высвободив руку, выбегает из палаты.

— Что случилось? — Хэл растерянно смотрит на Этьена. — Я сказал что-то не то?

— Она больна, — напоминает Этьен. — У неё, наверное, приступ.

— А чем она болеет?

— Не думаю, что я вправе сам разглашать такое, — уклончиво отвечает он и поднимается. — Я проверю, как она.

Оставив плед на кровати, Этьен выходит за дверь.

Вокруг стоящей посреди коридора Флави кружат в воздухе маленькие белые пушинки. Они выглядят такими же лёгкими и невесомыми, как и сама девушка. Полупрозрачными.

— Так вот почему тебя сразу здесь заперли… — тут же понимает Этьен, завороженно наблюдая за плавным, неспешным полётом пушинок. — Это семена.

— Семена?

— На конце каждого такого «зонтика» семя. На одном цветке может быть до трёхсот семян. А на одном растении — до десяти тысяч! — рассказывает восторженно. — Они очень легко разносятся ветром — на целые километры — и быстро прорастают в земле. Неудивительно, что ты теперь вне закона. Из простого носителя ты стала распространителем.

— Так вот почему в моей палате так часто убирают… — задумчиво произносит Флави, а потом поспешно ловит пушинки в ладонь.

Собрав большую часть из них, она, приблизившись вплотную, хватает руку Этьена и перекладывает семена в его ладонь.

— Посади их, — быстро шепчет. — Вырасти цветы.

Этьен смотрит в глаза напротив и заражается их воодушевлением.

Вырастить цветы.

Он может сам вырастить цветы.

Он уже выращивает одни — внутри. Но те растут без его помощи. Они лишь питаются им, как удобрением. Будущим перегноем. А эти одуванчики он может вырастить в земле. Как самые обычные цветы. Своими силами. Своими руками.

Этьен еле заметно кивает и начинает пятиться. Крепче сжимая кулак, он прячет его в карман брюк, а потом разворачивается и спешит к лестнице, с трудом не срываясь на бег.

— Эй, мальчик! А пальто? — окрикивают его внизу, и, если бы не это, он бы так и выскочил на улицу.

Впрочем, холод он бы вряд ли ощутил — слишком поглощён одуванчиками.

Едва зайдя в свою комнату, Этьен хватается за чёрный пластиковый стакан и опрокидывает его. По столу шумно катятся ручки и карандаши. Больше ничего подходящего у себя он не находит, поэтому отправляется на кухню, где из ящика берёт деревянную лопатку.

Поросшая травой земля поддаётся не сразу. Но Этьен настойчив. Уже через десять минут во дворе остаётся ямка, а в руках Этьена — засыпанные землёй семена. Будущие одуванчики. Он поливает их прямо из-под крана, а потом торжественно помещает стакан посреди письменного стола, предварительно отодвинув все принадлежности на самый край.

Не хватает розы рядом — думает Этьен и открывает дверцу шкафа.

Стакан с розой стоит в самом низу: за коробкой со старыми школьными тетрадями. Отодвинув коробку и увидев цветок, Этьен медленно оседает на пол.

Цвет розы больше не яркий и насыщенный — приглушённый, а бутон накренён.

Неужели, его роза умирает? Неужели, она не будет с ним вечно?

Протянув руку, Этьен робко касается бутона — и два вялых истончённых лепестка падают на дно шкафа.

Ирис

Увядание — часть жизни или её неотвратимый конец? С истощённой плоти и поникшей воли начинается путь во тьму, которая поглотит каждого: и эту розу, и его самого.

За окном глубокая ночь, а в комнате, обклеенной вырезками с цветами, зажигаются и потухают холодные всполохи. Этьен щёлкает выключателем настольной лампы.

Туда. Сюда.

Свет. Тьма.

Туда. Сюда.

Жизнь. Смерть.

Чёрный зрачок заполняет почти всё пространство радужки, оставляя лишь бледно-голубую окантовку, — взгляд прикован к розе в центре стола. Этьен мечется между желанием вдоволь насмотреться на неё напоследок и желанием не видеть вовсе. Не видеть её такой.

Но она всё ещё прекрасна. Даже тронутая дыханием смерти.

Это другая красота. Больная. Надломленная. Траурная. Но всё же — красота.

За окном уже вовсю светит солнце, а Этьен бдит как на посту. Неутомимо. Только лампу больше не трогает — полумрака достаточно, чтобы видеть смерть.

— Этьен! — зовёт из прихожей мать, и тот вздрагивает от неожиданности. — К тебе друг.

Опустив голову, он дважды ударяет пальцем по экрану лежащего на углу стола телефона, отчего тот загорается. Полдесятого. Неужели он пропустил школу?

В дверь стучат, и Этьен, с трудом разогнув затёкшие ноги, поднимается. На пороге его комнаты стоит Арти. Он прячет руки в карманы коричневого вязаного кардигана и неловко мнётся.

— Ты пришёл, чтобы лично завести меня в школу? — интересуется растерянно Этьен, поправляя выбившуюся из брюк водолазку.

— Сегодня суббота.

— А, — коротко выдыхает и смотрит на Арти с ещё большим недоумением. — Тогда зачем ты пришёл?

— Чтобы увидеть центавра. — Устремлённые на Этьена глаза полны не решимости, а раскаяния.

— Уже не боишься, значит?

— Это ведь всего лишь центавр, так? А не какой-нибудь монстр.

— Не монстр, — подтверждает Этьен и чуть сторонится, пропуская друга в комнату.

— Кстати о монстре… Я проверю?

Он кивает, и Арти, подойдя к кровати, опускается на колени.

Вместо того, чтобы поинтересоваться самочувствием друга, которому вырезали аппендикс, пришедший проведать Этьена Арти первым делом заглядывает под больничную койку.

— Что ты делаешь? — Этьен приподнимается на локте, чтобы взглянуть на упавшего на четвереньки друга, но правый бок пронизывает боль, вынуждая откинуться обратно.

— Проверяю, нет ли подкроватного монстра.

— Разве что, если там прячется мой хирург.

— Никого нет, — поднявшись, удовлетворённо улыбается Арти и поясняет: — Я всегда заглядываю под кровать, если она есть в помещении, — с этими словами он направляется к соседней пустующей койке.

Удостоверившись, что и там никого нет, он возвращается к Этьену.

— Фобия. Все чего-то боятся. Вот ты чего боишься? — Арти присаживается на край кровати.

— Что во мне оставили парочку инструментов, пока меня зашивали.

— Не доверяешь врачам?

— А с чего бы им доверять? Копаются в людях как слесари в машинах. Вот только я не машина и не хотел, чтобы из меня извлекали какие-то детали.

— Но ты ведь мог умереть.

— Ну и ладно.

— Эт, не глупи. Я вот очень рад, что тебя вовремя прооперировали и теперь ты в порядке. Родители твои тоже наверняка распереживались.

— Да, так сильно, что разъехались по работам.

— Зато у тебя есть я! И книжка! — Арти берётся за переброшенную через плечо сумку. — Почитаю тебе.

— Я и сам могу.

— Но гораздо приятнее, когда читают для тебя, — достаёт увесистый том.

— Про эльфов?

— И дроу, — добавляет он и, поправив длинные заострённые уши, торчащие из копны вьющихся каштановых волос, открывает первую страницу. — Многим знакомо, что значит жить во тьме. Но мало кому — в буквальном смысле. Тьма этой истории начинается глубоко под землёй…

— Твоя книга, — Этьен протягивает поднявшемуся с колен другу книгу, оставленную им в столовой в последний их разговор. — Я убрал лепестки, не волнуйся.

— Спасибо, — откинув клапан бежевой холщовой сумки, он опускает в неё книгу и, застёгивая ремешок, спохватившись, уточняет: — Не за то, что убрал лепестки, а за то, что забрал книгу. Я возвращался потом за ней. Не нашёл. Думал, что кто-то выбросил. Из вредности.

— Я?

— Нет, конечно, — Арти мягко улыбается, а потом устремляет взгляд за плечо Этьена. — Это она? Роза? — произносит последнее шёпотом, и Этьену даже нравится, как это звучит. Не испуганно — сокровенно.

— Да. Это моя роза. И она умирает, — на последней фразе его голос тоже сходит на шёпот.

Вот только в нём не сокровенность, а боль. Попытка скрыть эту правду от мира, от себя и даже от самой розы.

— Я опоздал?

— Ты успел вовремя.

— Красивая.

— Раньше она была такой, — Этьен указывает на фотографии над столом, металлическими кнопками закреплённые поверх иллюстраций.

— Она выглядит так, словно её создала самая сильная магия.

Этьен кивает, соглашаясь с Арти. Глядя на розу, он действительно готов верить в волшебство. Самое невероятное и непостижимое.

Какое-то время они так и стоят плечом к плечу перед столом, увлечённые созерцанием розы и её снимков. Этьен то и дело поглядывает на самого Арти. Он жаждет удостовериться, что взгляд того не блуждает по сторонам, а глаза непременно полны восхищения. И жажда Этьена утоляется. Он как вампир поглощает эмоции с лица друга. Ради этого момента он и водил с ним дружбу все эти годы. Именно ради этого момента. Сейчас он чувствует единение их душ — и даже роза вдруг становится ещё краше.

Этьен берёт ладонь Арти в свою и протягивает её к розе.

— Потрогай, — и сам касается его пальцами бархатных лепестков.

— Такая нежная, — выдыхает тот с трепетом, а Этьен задерживает взгляд на тонких плавно очерченных губах.

Отпустив руку Арти, он берётся за розу, извлекая её из стакана, и подносит бутон к его лицу.

Такого нежного создания нужно касаться мягкими губами, а не грубыми пальцами. И Арти всё понимает без слов. Закрыв глаза, он чуть подаётся вперёд.

Этьен смотрит на его невинный поцелуй с розой и испытывает неизъяснимый пьянящий восторг. А ещё зависть. Неудержимую и жгучую. Шагнув к Арти и встав перед ним почти вплотную, он тоже касается розы губами. Бархатные лепестки податливо проминаются, а по коже Этьена разбегаются будоражащие мурашки. Он вспоминает поцелуи с Одри и думает о том, что был неправ — это совершенно не то. Вот губы Джек… Они пухлее, а значит ещё мягче. Ещё больше походят на этот бутон.

Горло сдавливает, и Этьен, отпрянув от цветка, кашляет прямо Арти на грудь.

— Прости, прости, — лепечет он между приступами кашля и поспешно смахивает лепестки с кардигана.

— Ты как? — спрашивает друг взволнованно, перехватывая кренящуюся в его руках розу, — с неё тоже срывается лепесток, плавно устремляясь вдогонку другим.

— Всё в порядке.

Арти ставит розу в стакан и приседает рядом с Этьеном, помогая собирать последствия приступа. Его щёки в цвет лепестков, и Этьен чувствует, что его собственные — такие же.

— Мой первый поцелуй случился с розой, — смущённо бормочет Арти с тихим смешком.

— Счастливчик, — отмечает завистливо Этьен. — Вряд ли ещё кто-то может этим похвастаться. Даже я не могу.

— Жаль роза не обратилась в прекрасную принцессу.

— Не жаль. Мне цветы нравятся больше, чем люди.

— Ты выберешь меня или розу? — задорно спрашивает Арти, но, столкнувшись с холодом голубых глаз, идёт на попятную. — Ладно, лучше не отвечай.

Он по-хозяйски достаёт из-под кровати круглый аквариум, дно которого покрывают лепестки, и досыпает туда собранные.

— В детстве у меня была рыбка, — считает нужным пояснить Этьен.

— Как звали?

— Ирис.

— Уверен, это название цветка.

— Да. Но я не смог о ней позаботиться, — занеся руку над аквариумом, он медленно накреняет ладонь, наблюдая за срывающимися с неё лепестками. — Как и о розе.

— У всех свой срок. У некоторых, к сожалению, он короткий. Но от этого не менее значимый.

— Зато я был с ними до самого конца, — Этьен переводит тоскливый взгляд с опустевшей ладони на друга. — Ты будешь со мной до конца?

— Буду.

И Этьен верит ему. В глазах Арти природа, подарившая миру цветы. А ему — покой.

Этьен обхватывает аквариум двумя руками и поднимает его на стол.

— А это что? — замечает Арти стакан с землёй.

— Одуванчики.

Тот озадаченно хмурит густые брови и наклоняется, внимательнее всматриваясь в землю. Этьен выдерживает паузу подольше, наблюдая за потугами друга найти в стакане цветы, а потом невозмутимо объясняет:

— Они ещё не выросли. Там семена.

Арти тут же выпрямляется, но вместо ожидаемого негодования в его голосе слышится надежда:

— Ты виделся с Джек?

Теперь уже Этьен складывается пополам. Кашляет прямо в аквариум, а после, открыв ящик стола, достаёт из него носовой платок и вытирает губы.

— Нет. Семена мне дала Флави.

— Флави?

— Снежка. Форма её ханахаки — одуванчики.

— А причём тут семена?

— Смотри, — бросив платок обратно в ящик, Этьен тянет друга за рукав к своей кровати и тычет пальцем в иллюстрацию на стене. — Видишь жёлтый цветок? А рядом белый. Это тоже одуванчик, но уже созревший. На белых «зонтиках» есть семена. Весь этот шар состоит из таких «зонтиков». Именно ими Флави и кашляет.

— Так необычно, — впечатлённый Арти рассматривает цветок также внимательно, как и пустую землю несколькими минутами ранее.

— Повезло.

— Тебе. Но не ей.

— Ну да. Но зато я могу вырастить цветы. Сам, — Этьен возвращается к столу, и, взявшись за прозрачную кружку, выливает на землю остатки воды.

— Думаешь, они вырастут так? — Арти останавливается у него за плечом. — Они ведь другие. Может, им нужна не земля с водой, а плоть с кровью.

Этьен изумлённо оборачивается на друга. Смотрит в его невинные глаза, а потом, чуть поразмыслив, берёт со стола канцелярский нож. Медленным движением ползунка он обнажает лезвие.

— Ты что творишь?! — Арти успевает перехватить его руку в тот момент, когда он уже заносит лезвие над раскрытой ладонью.

— Хочу полить кровью, — отвечает спокойно. — Ты прав, этот цветок другой.

— Неправ, — Арти осторожно отбирает нож. — Думаю, эти одуванчики вполне прорастут и самым обычным способом. Неважно, откуда они. Важно, что они всё ещё цветы, — он украдкой проталкивает нож в боковой карман своей сумки. — А благодаря тому, что они чуть другие, возможно, они вырастут даже быстрее.

— Одуванчики и так прорастают всего за неделю.

— А эти вырастут за три дня.

Этьен пожимает плечами, а Арти оглядывается по сторонам, чтобы убедиться в отсутствии колюще-режущих предметов.

— А это что? — переводит он внимание друга на иллюстрацию, лежащую на полу у стола.

— Орхидея.

— Упала? Помочь приклеить? — он уже тянется за листком, но ответ Этьена его останавливает.

— Это я её сорвал.

— Почему?

— Она меня раздражает.

— Почему?

— Выглядит не гармонично.

На приоткрывшихся губах Арти замирает ещё одно немое «почему?».

— Будто лепестка не хватает, — великодушно вносит ясность Этьен.

Арти вновь устремляет взгляд на орхидею.

— И правда. Он бы хорошо здесь внизу вписался.

— Да, недоработка. Пожаловался бы, если бы знал куда.

— Это всё Йаванна Кементари. Её рук дело.

Этьен не спрашивает, кто это. Он и так знает, что речь о ком-то несуществующем. А потому лишь вздыхает и отводит волосы за ухо.

— У тебя красивая комната, — Арти неопределенно машет рукой на стены. — Я её себе так и представлял.

— Любопытно, что в твоей.

— Хотел бы посмотреть? — его поза становится напряжённой и зажатой.

— Не люблю ходить по гостям, — Этьен морщится, и Арти расслабляется. — Просто спрашиваю, чем завешана твоя комната. Гобеленами и луками?

— В моей лишь пустое бежевое «ничто», — он вздыхает понуро. — Мама не разрешает портить стены.

— Не повезло.

— Да.

— У тебя есть планы на день?

В глазах Арти недоверие мешается с колебанием.

— Хочешь что-то предложить?

Этьен в ответ опускает взгляд, и Арти смеётся.

— А, ты хочешь, чтобы я уже ушёл. Хорошо.

— Я позову тебя, когда появятся новые цветы.

— Одуванчики?

— И они тоже.

Едва за другом закрывается дверь, Этьен направляется к письменному столу. Порывшись в открытом ящике, он извлекает из него зубную нить и, оторвав около полуметра, забрасывает контейнер обратно.

Вполне подходяще.

Положив розу на край стола, он несколько раз оборачивает нитью стебель над нижними листьями, а потом связывает концы узлом.

Запах мяты перебивает угасающий аромат розы — и Этьену это не нравится. Зато ему нравится, как выпрямляется опрокинутый бутон, когда он берётся за получившуюся петлю.

Он вешает цветок за шкафом. Там остался гвоздь от часов. Часы были некрасивыми, громкими и мешали спать. А роза принесёт с собой успокоение.

Упокоение.

Этьен смотрит на аквариум. Он «розовеет» на треть. Подобно песочным часам этот стеклянный шар отсчитывает его срок. Наполнить бы его лепестками доверху и запустить к ним цветок ириса — глубокого фиолетового оттенка. Почти чёрный, он плавал бы в них как дьявол, купающийся в крови грешников. А грешен ли он, Этьен? Держит ли он путь в Эдем, как он сам для себя решил? Или, быть может, его маршрут лежит в совсем ином направлении?..

Качнув головой, Этьен отгоняет нахлынувшие мысли и решительно берётся за телефон.

etienne.flwr: Я хочу купить белый пион.

Незабудки

Сумка с ноутбуком непривычно тяжелит плечо и бьёт по бедру. Обычно Этьен носит только небольшую кожаную «планшетку», а чаще и вовсе обходится карманами. Но терпеть неудобства приходится недолго. Возле кофейни «Солёная карамель» он встречается с парнем в коротком пуховике поверх худи и возвращается уже «налегке».

Освобождённый. И даже окрылённый.

Стоило Этьену выставить в интернете объявление о продаже ноутбука, как покупатель нашёлся буквально через час. Несмотря на трёхлетний срок эксплуатации, выглядел компьютер хорошо и работал без нареканий. Да и цена достаточно привлекательна для такой техники: Этьен запросил ровно столько, сколько ему требовалось на пион.

Ему не жаль ноутбук. Совсем. Зачем он тому, кто скоро умрёт? Насмотреться сериалов напоследок? Этьен выбирает смотреть на цветы.

Разбушевавшийся ветер подгоняет в спину и бросает отросшие пряди на глаза. Но Этьен и сам хочет поскорее дойти, поскорее оказаться в тоннеле. А дорогу к нему он может найти и вслепую: столько раз прогонял в голове тот памятный день, когда забирал розу.

Седое, затянутое дымкой небо нависает над городом пустым холстом. Будь у Этьена божественная кисть и такой же божественный дар, он бы нарисовал на нём множество незабудок — небо стало бы ясным. Незабываемым. Ему подходит быть таким в день, когда он, Этьен, увидит новый цветок… и Джек.

Едва шагнув в тень тоннеля, он получает в лоб претензию:

— Ты опоздал.

Этьен уверен, что нет, — он всегда пунктуален — но ничего не говорит. Не оправдывается. Лишь молча смотрит на Джек, которая стала ещё красивее. В уголках её глаз вытягивающие их стрелки, на шее тонкий кожаный чокер, а на груди выглядывающее из-под свитера тату. У Этьена не выходит разобрать, что там. Может, паук или колючая проволока. Но ему больше нравится думать, что цветы.

— Насмотрелся? Плати.

Этьен послушно протягивает деньги, и девушка не спеша пересчитывает, прежде чем спрятать их в карман пальто.

— С тобой неприятно иметь дело, но спасибо, — она усмехается одной стороной покрытых коричневой помадой губ и устремляется прочь.

— А пион? — бросает он растерянно вслед, когда Джек уже выходит из тоннеля под пасмурное небо.

Она оборачивается, а Этьен не дышит. Не моргает и словно даже не живёт. Он лишь призрак, цель которого наблюдать. За ней.

— Не сегодня, — отрезает Джек, грозно смотря на него из-под козырька кепки. — Ты сам выбрал зрелище, а не товар.

Она не уходит. Стоит и ждёт от него реакции. Но тот ничего не говорит, только плечи опускает и руки — глубже в карманы.

Сжалившись, Джек возвращается и указывает на тубус, прислонённый к валуну у стенки тоннеля.

— На будущее: девушкам не нравится, когда на них пялятся. Тем более, ниже глаз.

Теперь она действительно уходит. Уверенно ступает по железнодорожным путям, заросшим пожухлой после зимы травой. И не хватает цветопада. Незабудок, осыпавшихся с бездонных небес.

Этьен отворачивается и прикрывает рот обеими руками, но всё равно роняет лепестки прямо на рельсы.

Цветопад.

Он кашляет так долго, что даже устаёт. Обессилено оседает на землю, а подхваченные ветром алые лепестки вылетают из тоннеля и устремляются ввысь.

Небу нужна не ясность, а кровь.

Какое-то время Этьен так и сидит, всматриваясь во вновь опустевшее серое полотно. Хотел бы он, чтобы лепестки долетели до Джек? Чтобы она увидела их и всё поняла? Узнала о его болезни… к ней?

Конечно, нет. Ни в коем случае. Ведь ему нужны только цветы.

Этьен поднимается и, стряхнув песок, берёт тубус. Он оказывается больше, чем предыдущий, и выглядит так, словно хранит в себе действительно крупный проект: художественный или архитектурный. А на самом деле — ботанический.

Внутри Этьен с разочарованием обнаруживает «капусту». Он знает — бутон раскроется. Но ему хочется сразу видеть его таким: воздушным и пышным. Он тычет пальцем в центр и, просунув под лепестки, водит из стороны в сторону, требовательно будя спящий цветок. И тот в ответ действительно приоткрывается.

Этьен доволен. Этьен улыбается. Этьен прожил этот день и эту жизнь не зря.

У тубуса нет шлейки, поэтому всю дорогу Этьен держит его подмышкой. То и дело поглаживает чёрный корпус другой рукой и мысленно просит пион ещё немного потерпеть тесноту сковавших его стенок.

На перекрёстке Этьен замирает. Пойти сразу домой или сделать небольшой крюк и зайти в «Удушье»?

— Ты рисуешь?

Флави смотрит с интересом на тубус и даже очки не спешит снять с носа.

— Мои картины только здесь, — Этьен стучит пальцем по виску. — Хотя это, — снимает пластиковую крышку, — тоже произведение искусства.

Подавшись вперёд, Флави заглядывает в тубус, и её глаза озаряет восторг. Яркий. Искрящийся.

— О боже мой! Не может быть… Это что, настоящий одуванчик?!

Этьен аж задыхается от её невежества.

— Ты что, одуванчиков никогда не видела? Никакие книжки, кроме своей бульварщины, не читаешь? Не пробовала хотя бы поискать, как выглядит то, что съедает тебя изнутри? Тебе настолько неинтересно? Или ты настолько глупая?

Флави медленно сглатывает и пристыжено опускает взгляд.

— Я не успела… Меня положили в хоспис… — лепечет сдавленно, раздирая в кровь заусенец на пальце. — А телефон… Я же говорила, забрали… Извини, что я сказала глупость.

В её словах достаточно логики — и раздражение Этьена сходит. Он коротко проводит ладонью по рукам Флави, разъединяя их, и уже ровным тоном объясняет:

— Одуванчики выглядят не так. Они маленькие совсем. А это пион. Пионы растут целыми кустами. Крупными, по пояс.

— Ты говорил, что тебе нравятся пионы, я помню, — она мягко улыбается и, тронув тонкую дужку очков, вновь смотрит на цветок. — Но он же должен быть воздушным, а этот… какой-то шарик. Воздушный шарик, получается, — прыскает.

— Он ещё не распустился, — Этьен снова тормошит цветок пальцем.

— Можно и мне потрогать?

— Нет, только понюхать, — подносит тубус к её носу, и та, зажмурившись, жадно втягивает воздух.

— Какой чудесный аромат! Невероятный! Похоже на яблоко… — она задумывается, а потом торжествующе восклицает: — С мёдом! Правда? Да?

— Нет, у пиона аромат нежнее и слаще.

— Я бы хотела себе такие духи!

— Тебе больше подойдёт что-то вроде «морозной свежести».

— Как освежитель воздуха?

— Или дезодорант.

— Благодарю, но мне больше нравится аромат пиона, — она снова тянется к тубусу, но Этьен накрывает его крышкой.

Флави не расстраивается — продолжает восторгаться.

— До чего же необычное растение! Пион! Просто поразительно! Такой чистый, такой безупречный… Словно святой. Ангельский! Знаешь, на кого похож?

— На кролика?

— На меня!

Этьен смотрит на довольное лицо девушки через полуприкрытые веки.

— Не всё в этом мире сводится к тебе. Есть много разных белых цветов. И что ж теперь, они все похожи на тебя? — он скептически ведёт бровью, а Флави улыбается и часто-часто кивает. — Твои одуванчики тоже белые, хватит тебе и их.

— А ты колючка! Как и твои шипастые розы! — она ребячливо показывает ему язык.

— Значит, пионы и одуванчики ты не видела, а розы…

— Да все знают розы! Твоя форма ханахаки самая распространённая. Во всех учебниках и статьях, что ни картинка, так обязательно с розами!

На мгновение Этьен даже замирает с открытым от потрясения ртом.

— То есть я типичный, а ты особенная?

— Получается, да.

— Знаешь, что?

— Что?

— Умрём мы всё равно одинаково, — чеканит он холодно и выходит из палаты.

— Я не умру! — высунувшись в приоткрытую дверь, отчаянно возражает ему вслед Флави, но Этьен не оборачивается.

Он никогда не стремился к тому, чтобы быть особенным. Не хотел отличаться от других. Как и не хотел быть похожим. Он всего лишь человек со своими мыслями, взглядами, чувствами — такая же часть общества. Обособленная и в то же время вовлечённая в одну целостность. Но комментарий Флави задел за живое. Задел цветы.

— Мы с тобой типичные, представляешь? — обращается он к розе, затворив за спиной дверь. — Неинтересные, скучные простачки. А я-то думал, что мы красивые. То есть ты и твои сородичи внутри меня. Лучше бы к Арти пошёл, — бормочет, пытаясь поставить пион в опустевший после розы стакан, но цветок всё равно кренится и падает, как не меняй положение.

Этьен не придумывает ничего лучше, кроме как достать из мусорного бака бутылку из-под минеральной воды. Зелёное стекло подходит стеблю и оттеняет белый бутон, а на голубой этикетке надпись гласит «S.Pellegrino». Пожалуй, Этьена тоже можно было бы счесть богомольцем, существуй религия, основанная на цветах. Будь в мире храмы, посвящённые георгинам и ландышам, он бы непременно отправился в паломничество. А пока… перекрыв часть названия корректором, Этьен исправляет его синей ручкой на «S.Peonia».

Святой пион.

Солнечные лучи бьют Хэлу в спину, подсвечивая его черноволосую голову нимбом. Этьен отмечает это лишь украдкой. С подносом наперевес он направляется в сторону Арти, намереваясь невозмутимо пройти мимо стола выпускников. Но происходящий за ним разговор вынуждает его замереть и всё-таки устремить свой взгляд на богоподобного Хэла.

— Слышали уже новость? В городе появился цветодилер.

— Что?

— Да ладно!

— Сейчас покажу фотку. Вот. На рельсах недалеко от заброшенного тоннеля нашли красные лепестки. Пишут, что это роза.

— Кто вообще в своём уме будет подобным заниматься?

— Да ещё в таком маленьком городе. Запросто же вычислят.

— Не понимаю, зачем их вообще покупают. Такой бред.

Взгляд Хэла медленно отрывается от бургера и сталкивается со взглядом Этьена. В тёмных помрачневших глазах плещется тревога, а в груди Этьена нарастает паника.

— О, Сад! — натянуто-приветливо восклицает Хэл. — Меня ждёшь? Точно! — со звонким хлопком ударяет себя по лбу. — Я же обещал дать тебе совет по поводу девчонки, — бросив недоеденный бургер, он вскакивает с места. — Пойдем переговорим.

Закинув руку Этьену через плечо, Хэл направляет его в сторону.

— О чём ты вообще? — вполголоса возмущается Этьен. — Какая ещё девчонка?

— Отвожу от нас подозрения.

— А точно не наоборот?

— У нас не принято обсуждать отношения при всех. А больше повода для нашего с тобой уединения я не нашёл. По крайней мере, не в такой момент.

— Какой момент?

— Сам слышал. — Хэл оглядывается на друзей и, убедившись, что те даже не смотрят в их сторону, спрашивает: — Это твоя была?

— Нет, — врёт Этьен, рассматривая «шахматку» из рыже-молочных плиток на полу.

— Хорошо. Напиши Джек. У меня телефон сел.

— Ладно, — он выпутывается из принудительных объятий и делает шаг в сторону Арти.

— Почему не к нам? Обиделся, что ли? — фыркает насмешливо Хэл.

Этьен оборачивается, задумчиво смотрит на парня, а потом кивает.

— Да, обиделся.

Улыбка тут же сползает с лица Хэла.

— Да не буду я больше тебе ничего подкидывать. Наверное.

— Если вдруг соберёшься, пусть в следующий раз это будет что-нибудь нежное и приятное.

— С такими запросами к своей девчонке обращайся! — бросает тот вслед, а Этьен невозмутимо опускается на стул напротив Арти.

— О какой девчонке речь? — спрашивает заинтересованно друг, провожая взглядом Хэла, направившегося обратно к своей компании.

— Без понятия. Ты же знаешь, он чудаковатый парень.

Арти прыскает, но быстро приосанивается, сохраняя на губах лишь тень улыбки.

— Я рад, что ты снова здесь. Без тебя у меня и аппетита не было.

— У меня с ними тоже, — отстранённо кивает Этьен, устремляя всё своё внимание в телефон, который он держит в обеих руках над подносом.

etienne.flwr: Возле тоннеля нашли лепестки розы. Лучше там не появляться в ближайшее время.

jackdaw0404: Чёрт возьми!

jackdaw0404: Ты совсем дурак???

jackdaw0404: Как ты мог так наследить!

jackdaw0404: Как ты мог меня подставить!!

Её слова буквально бьют под дых. Этьен силится сделать вдох, но не может. Под рёбрами только щемящая боль и ни одного глотка спасительного кислорода.

Дрожащие пальцы вновь касаются виртуальной клавиатуры. В этот раз Этьен пытается оправдаться. Лживо. Лицемерно. Низко.

etienne.flwr: Это не я.

jackdaw0404: Ну да.

jackdaw0404: Как же.

jackdaw0404: Охотно верю.

jackdaw0404: Я никому кроме тебя не продавала розу в последнее время.

etienne.flwr: Моя уже завяла и я её засушил. Это не её лепестки.

Этьен хватает стакан сока и залпом выпивает, не давая шанса и так всё испортившим лепесткам вырваться наружу. Ему не нравится ей лгать. Но он не может позволить Джек счесть его виновным. Счесть его тем, кто навлёк на неё угрозу.

etienne.flwr: Будь осторожнее.

— Что-то случилось? — голос Арти звучит обеспокоенно.

Этьен молчит и смотрит в экран. Последнее сообщение прочитано, но ответа нет. Так и не дождавшись заслуженного «спасибо» за предостережение, он гасит экран и откладывает телефон в сторону.

— Нашли… части центавров на рельсах, — делится он с другом.

Брови Арти взволнованно поднимаются над переносицей.

— Твои?

— Мои. Эти, — коротко касается груди.

— Думаешь, на тебя могут выйти?

— Боюсь, что из-за меня может пострадать Джек.

Арти протягивает ему свой стакан сока, и Этьен осушивает и его.

— Ты ей сказал?

— Сказал. Но частично.

— Всё будет в порядке. Она ведь не первый день в этом деле. Значит, умеет заметать следы.

— Зато я не умею.

— Ничего…

— Был сильный ветер. Их унесло. А я… Я даже и не подумал собрать. Всегда собирал. А тут…

— Эт, — Арти прерывает его сбивчивые оправдания. — Ты не виноват. Всё обойдётся, — его голос звучит так убедительно, что ему действительно хочется верить. — Раз ты был там… Значит, у тебя появился новый центавр?

— Да, — Этьен оживляется. — Думаю, завтра он уже раскроется, так что можешь прийти посмотреть.

— Хорошо, я обязательно приду.

На уроках Этьен то и дело поглядывает в телефон, но сколько бы он не смотрел, сообщение от Джек не появляется. Ему стыдно. Горячо. Жгуче. Кто он в её глазах? Пубертатный малолетка, заглядывающий в декольте, и беспечный идиот, разбрасывающийся уликами. Шанс на взаимность уменьшается в геометрической прогрессии.

Этьен смотрит на доску, но среди всех чисел взгляд его улавливает лишь одни нули.

Резкий укол под лопаткой — и боль обжигающими всполохами расходится по всей груди. Колючий спазм сдавливает горло и Этьен кренится к парте. До скрипа зубов сжимая челюсти, он тянет руку вверх, и не ответив ничего на вопрос учителя, выбегает провожаемый недоумёнными взглядами из класса.

Закрывшись в кабинке туалета, Этьен кашляет. Хрипло, надрывно, болезненно. Беспрестанно. Пока наконец собственноручно не выдирает у себя из глотки розу вместе с шипованным стеблем.

В уголках губ пузырится кровь, но Этьен растягивает их в улыбке. Неуместно и дико. Ему до безумия нравится выращивать цветы в собственных лёгких. Он чувствует себя целым миром и богом. Садом. Он не просто покупает — он создаёт. И не горсть лепестков, а целые цветы. Неважно, какая это боль. Он может вынести что угодно ради этой великой миссии.

Земляника

— Лансе… — возглас Флави обрывается, когда она видит запёкшуюся на губах Этьена кровь. — Что с тобой? Что произошло?

Этьен без слов, но с неконтролируемой улыбкой задирает вверх водолазку, открывая взгляду заткнутую за пояс брюк розу. Помятую. С изломанными листьями. Перепачканную кровью.

Девушка медленно подходит ближе и протягивает к цветку руку.

— Ты ведь её не купил, да?

Он не отвечает. Всё также улыбается и пытается рассмотреть под опущенными белыми ресницами тот же восторг, который умещают в себе его собственные глаза.

Флави берёт розу и аккуратно поправляет водолазку, прикрывая оцарапанный шипами худой бледный живот.

— Теперь мне понятно, почему это самая распространённая форма ханахаки, — её звонкий голос звучит непривычно приглушённо. — Роза выглядит как истинное порождение боли и крови.

Этьен расправляет плечи и величаво вскидывает подбородок.

— Мы не типичные. Мы каноничные.

Он испытывает гордость. Превосходство. Он отстоял честь роз. И свою.

— Ты знаешь, что форма ханахаки зависит от типа любви? — подняв взгляд на Этьена, внезапно спрашивает Флави и, не дожидаясь ответа, заявляет игриво: — Конечно, не знаешь, это же моя собственная теория, — она снова опускает взгляд и, пользуясь тем, что Этьен не забирает цветок, аккуратно касается бутона. — Эта теория родилась в моей голове прямо сейчас. На основании нашего с тобой опыта. Принято считать, что вид цветов, растущих при ханахаки, как лотерея, — случайный. Их закономерность не изучена. Поправь меня, если я ошибаюсь.

— Исследования проводились, — Этьен с готовностью и рвением даёт историческую справку. — Была теория, что предрасположенность к определённым цветам — наследственная. Генетическая. Но это не подтвердилось. Даже у людей первой линии родства встречались разные цветы. Более того, были редкие случаи, когда один и тот же человек заболевал дважды — совершенно разными формами. Выдвигали и совсем нелепую теорию о том, что имеется связь с предпочтениями очага болезни. То есть у человека вырастают именно те цветы, которые нравятся его объекту любви. Но эта теория тоже потерпела крах. С тех пор, как цветы истребили, им мало кто симпатизирует. Но люди продолжают заболевать. Пытались связать и с образом жизни, но тоже безрезультатно. В итоге всё свелось к «индивидуальной реакции организма».

— Но это ведь абсолютно неправдоподобно! — с огорчением сетует Флави. — В четырёх из моих книжек розы, ещё в двух — лилии, в одной — хризантемы. И ни-ка-ко-го, — выделяет по слогам, — объяснения, почему именно они. Но закономерность должна быть! Обязана! Иначе никак! И вот я подумала… — Флави начинает наворачивать круги по палате, теребя в руках розу и задумчиво рассуждая: — Если посмотреть на нас с тобой… Не только мы сами очень отличаемся друг от друга, но и наша любовь. Моя нежная и лёгкая, полная надежды и веры в лучшее. Я много мечтала, витала в облаках. И сейчас иногда, — она смущённо опускает голову и упавшие на лицо белоснежные пряди прикрывают стремительно розовеющие щёки. — И мои одуванчики… Этот пух. Он тоже нежный, лёгкий и летает. А твоя любовь — запретная, пылкая… и больная. Прости, — бросает на парня короткий взволнованный взгляд. — Я просто говорю, как есть. Пытаюсь разобраться.

Этьен на это только равнодушно пожимает плечами.

— Ты влюбился быстро, резко, — продолжает она. — И уверен, что ваши отношения невозможны. Что любовь твоя обречена, и сам ты обречён. Потому это и розы. С острыми шипами… — она касается одного из шипов и тут же одергивает руку. — Больно.

— Но тебе тоже больно.

— И всё-таки мне скорее приятно от моих чувств.

— Мне тоже.

— Нет, это разное. — Флави останавливается напротив него. — Мне нравится любить, а тебе нравится страдать.

Этьен смотрит в сиреневые глаза и не знает, что ответить. В них столько уверенности, граничащей с сожалением, что сам Этьен теряется, должен ли он согласиться или опровергнуть это утверждение.

— Интересная теория, — сдавленно сглотнув, тихо произносит он.

— Правда? — Флави радостно улыбается. — Одобрение такого эксперта по ханахаки — это успех!

— Я не сказал, что я с ней согласен.

— Но ты заинтересован. А значит я вполне убедительна.

— Мне нравится, когда есть какое-то обоснование, а не просто предположение. И ты… — запнувшись, он с неохотой продолжает: — Вполне неплохо объяснила свою точку зрения.

— О боже! Сколько похвалы за раз! Я в раю?

— Не обольщайся. В ближайшее время такого больше не предвидится.

— Я буду бережно хранить этот день в своей памяти! — заявляет она патетично. — Иди сюда, — поставив розу к зайцехвостам, начинает рыться в тумбочке. — Садись на кровать. Вот, — протягивает ему влажную салфетку. — Вытри кровь с губ, — и когда Этьен не торопится взять, добавляет: — Или мне самой это сделать?

Он тут же выхватывает салфетку и начинает тереть губы.

— И как тебе ничего не сказали на входе?

— На меня никто не обращает внимания, когда я прихожу. Привыкли.

— Уже свой тут, — довольно хмыкает Флави.

— «Удушье» не то место, где хочется быть своим.

— Ты прав, — она опускает погрустневший взгляд. — Мы просто в гостях у оставшихся здесь навечно душ.

— Но очень скоро к ним присоединимся. Вот тогда действительно станем своими.

В ответ на его слова девушка спесиво вздёргивает к потолку и без того чуть вздёрнутый нос.

— Не знаю, как ты, но я считаю дурным тоном надолго задерживаться в гостях. А тем более — оставаться навсегда. Это невежливо.

— Да, точно, умру ведь только я.

Флави поджимает губы и снова тянется к содержимому тумбочки.

— Спрей для горла, — даёт Этьену маленький баллончик с распылителем. — Брызни пару раз. Обезболит и обеззаразит. Можешь себе оставить. Я скажу, что мой закончился и мне выдадут новый.

— Спасибо, — благодарит он, морщась от горького вкуса.

Этьен не любит больницы, но лекарства глотает по любому поводу. Друга, который терпит головную боль до последнего, называя её недостаточной, он считает глупцом без инстинкта самосохранения. А может даже мазохистом. Сам же Этьен абсолютно не понимает, как можно заниматься делами, о чём-то думать и сосредотачиваться, когда у тебя хоть немного что-то болит. В такие моменты ему хочется отключить своё тело от питания. Выйти из него и передохнуть в астральном пространстве, где нет абсолютно никаких ощущений.

Он ненавидит боль.

Отодвинув дальше от края тумбочки брошенные на ней очки, Флави задерживает взгляд на квадратных часах рядом с ними.

— Ты ушёл с уроков?

— Я не мог остаться там с розой. И выбросить её на территории школы тоже.

— Почему не пошёл домой? — она подсаживается к нему.

— У матери выходной, она дома. Не хотел рисковать.

— Мне приятно, что ты пришёл ко мне.

Он кивает, принимая её слова.

— Здесь всё такое белое… — Флави обводит печальным взглядом палату. — Пустое. Иногда появляется ощущение, что я уже умерла и попала вместо рая в какое-то чистилище. Настолько здесь всё неестественно вычищено. И сама сливаюсь с этим местом, будто меня нет… — с каждой фразой её голос становится всё тише, а на последней и вовсе затухает. — Мне нравится, когда ты приходишь и добавляешь этому месту красок, — произносит уже оживлённее с лёгкой улыбкой на губах.

Этьен озадаченно смотрит вниз — на свою абсолютно чёрную одежду.

— Ты красный. Аура у тебя такая.

— Из-за роз?

— Да. Но и в целом, тебе подходит.

— Обычно красный символизирует либо страсть, либо агрессию. А я спокойный и сдержанный.

— Твоя одержимость цветами — это тоже страсть. К тому же мы выяснили, что ты пылкий влюблённый, — она, усмехаясь, кокетливо толкает его плечом. — Страстный, получается.

— А твой цвет розовый.

— Почему это? Я же очевидно белая.

— Нет, розовая. Потому что наивная мечтательница.

— А может потому, что я такая же классная, как розы? Признайся, — Флави снова толкает его плечом, и Этьен смотрит на неё исподлобья. Недовольно и порицающе.

— Мне нравятся серьёзные люди.

— Так Артур не состоит в школьном клубе «Верхом на драконе»?

Этьен принимает поражение достойно. Тяжело вздохнув, встаёт и выхватывает из вазы розу.

— Я пойду. И свои краски заберу с собой, — снова прячет цветок под одеждой.

— А как же мама? — в голосе Флави звучит едва уловимая насмешка.

— Прогуляюсь.

— Мне нечем обработать твои царапины. У тебя есть что-нибудь дома?

— Да, я обработаю. Мне бонус в виде заражения крови ни к чему, — убрав спрей в карман брюк, Этьен направляется к выходу, но уже у самой двери замирает и, чуть помешкав, тихо произносит: — Знаешь… я ведь не сплю, пока ты говоришь.

— В смысле?

— Имею в виду… что ты можешь считать меня другом, — поясняет он робко и поспешно выходит из палаты, избегая вероятности быть заключённым в объятия.

Но объятия Этьена всё-таки настигают. В коридоре.

Флави вихрем подлетает к нему и обхватывает за пояс со спины. Роза впивается в живот ещё сильнее, но Этьен даже не дёргается. Лишь слегка морщится, останавливая свой шаг.

— Спасибо, Ланс. Спасибо, — шепчет Флави ему в плечо, и он чувствует, как ткань водолазки пропитывается влагой. — Я и не думала, что моим самым счастливым временем в жизни будет нахождение в хосписе.

Этьен не спешит разорвать объятия. Ему чуждо подобное, но он понимает, что Флави это нужно, а потому терпит. Стоит и ждёт, пока она сама его отпустит. А когда крепкая хватка наконец ослабевает, поворачивается.

— И тебе спасибо. Что говоришь со мной о цветах, — и благодарность его искренняя, идущая от самого сердца. От самых цветочных глубин души.

Флави часто-часто кивает и быстро смахивает слезу с подбородка.

— Приходи в любое время. Я всегда тебя жду.

Этьен тоже кивает и направляется к лестнице.

— До встречи, друг! — кричит ему вслед Флави и активно машет рукой над головой.

Обернувшись, он неловко вскидывает ладонь на уровне груди и тоже машет в ответ.

Такие, как она, заслуживают целую компанию жизнерадостных друзей, а не одного умирающего. Но это лучше, чем ничего.

Он, Этьен, — значительно лучше, чем одиночество.

Матери дома нет. И не должно быть. Зато есть россыпь мелких зелёных ростков в стакане для канцелярии. Они, как желторотые птенцы, тянут вверх свои клювы-листочки, требуя пищи. Солнца.

Этьен любовно проводит кончиком пальца по каждому из них, а потом ставит стакан на подоконник за штору. Пока одуванчики не цветут, подозрений ни у кого не возникнет.

— Есть подозрение, что я завалю алгебру, — Арти ковыряет вилкой мясной рулет, кроша его на фарш. — А потом мои родители будут спорить, в кого из них я такой безмозглый, — он невесело усмехается и отправляет уцелевший кусок в рот.

— Попроси Хэла помочь, — предлагает решение Этьен.

Его поднос уже пуст. Остался лишь питьевой йогурт, который он не спеша цедит.

— Он твой друг, а не мой.

— Во-первых, он мне не друг. А во-вторых, я уверен, он будет только рад что-нибудь снова вытворить. Видел, как он пожар тут устроил? Точнее имитацию.

— Слышал, что ты, — хмыкает Арти.

— Ну да, решил напоследок школу спалить, — закатывает глаза. — Затмить своим героизмом самого Хэла.

— Может, всё-таки замолвишь за меня словечко? Чего тебе стоит? — брови Арти складываются жалобным «домиком». — Мне, правда, очень надо! Расстраивать родителей ну никак нельзя!

— Давай я просто с тобой позанимаюсь, — проявляет максимально возможное для себя милосердие Этьен.

— Да времени уже не осталось, не успеем. Судный день завтра.

— А раньше почему не подумал?

— На это была причина.

— Какая?

— Помнишь, я много раз говорил, что хотел бы поиграть в «Ведьмака»? Ну и вот я скачал.

— И это, по-твоему, уважительная причина?

— А я не сказал, что она уважительная, — парирует Арти — и на лице его ни грамма сожаления. — Эт, ну пожалуйста. Ты же не можешь бросить меня на произвол судьбы с заваленной алгеброй. Умирать надо со спокойной душой.

— Ну загнул, — фыркает Этьен. — Я и так чувствую себя вполне спокойно, твоя алгебра меня абсолютно не волнует.

Часы на краснокирпичном фасаде показывают «самое время покинуть школу». Этьен стоит за воротами и ждёт появления Хэла и его компании, но тот выходит один. С телефоном возле уха.

— Хэл, — несмело окликивает Этьен, когда тот проходит мимо, не замечая его. — Надо поговорить.

— Привет, Сад. Не могу, дела зовут, — он поворачивает в его сторону телефон, демонстрируя, что звонок от Джек. — Приходи вечером к дубу, поговорим.

Он стремительно удаляется, а Этьен хватает ртом воздух. Достав из кармана спрей, он судорожно брызгает горло, но ханахаки — не астма, и это не работает. Незаметно же покашлять в толпе покидающих школу старшеклассников не представляется возможным.

Подрагивающими руками Этьен подносит к лицу крафтовый пакет с докладом, который он готовил в школе на завтра, и кашляет прямо в него.

— Тошнит? — участливо интересуется Ноа и ободряюще хлопает по плечу. — Может, тебя в медпункт проводить?

— Всё нормально, — Этьен зажимает пакет в кулак. — Видимо, съел что-то не то.

— Мне вот тоже показалось, что мясной рулет был странным.

— У меня просто чувствительный желудок.

— Ладно, поправляйся, — он ещё раз хлопает по плечу, прежде чем уйти.

Отойдя от школы, Этьен осторожно заглядывает в пакет. Лепестки устилают дно, но крови нет — доклад остался чистым. Этьен ещё раз смотрит на пакет со стороны и, убедившись, что он не просвечивает, успокаивается.

Дома он высыпает лепестки в аквариум и принимается ждать.

Этьен хорошо переносит ожидание. Если оно имеет чёткие границы. А вечер — это абсолютно нечётко. Когда он наступает? В пять? Как только начинает темнеть? Или, может, когда уже совсем темно?

Этьену непонятно.

Он лежит на кровати, но сколько бы он не смотрел в потолок, на нём не появляется ни ответа, ни часов, стрелка которых указывала бы на чёткое «вечер».

Поэтому он сдаётся. Решает пойти к дубу прямо сейчас и там уже поджидать Хэла, в какое бы время не наступил его вечер.

Небольшая продолговатая поляна находится на самой окраине леса за цехом по изготовлению надгробий. В её изголовье возвышается дуб. Молодой. Раскидистый. Мшистый. Чуть в стороне выстроены неровным кругом куски гранита, некогда бывшие обелисками и подставками, а некоторые — так и не ставшие. Между ними в центре ещё один круг — из обломков поменьше — кострище.

Все эти камни выглядят здесь лишними. Стылыми. Резкими. Жертвенными. Убрать бы их все. Дать поляне пространства, воздуха. Возможности дышать. И тогда она бы наверняка зацвела. Мелкими белыми цветами, вперемешку с ярко-красными ягодами, усыпающими зубчатые листья. Земляникой. Низкие кустики устилали бы всю поляну, расползаясь усами даже за её пределы. А витающий над ней сладкий аромат пробудил бы ещё непроснувшийся после зимы дуб.

Этьен не знает, какая на вкус земляника, но вполне может себе представить. Наверняка она ещё более сахарная, нежная и душистая, чем клубника. Быть может, даже приторная. Но в отношении неё это скорее преимущество нежели недостаток. Этьен бы хотел попробовать, но земляника давно осталась на чёрных страницах Красной книги. Выращивают только клубнику. Да и то на закрытых, огороженных от мира территориях, как и другие ягоды вместе с фруктовыми деревьями. Всё, что имеет неосторожность цвести.

«На особо охраняемые объекты кого попало не берём, нужно образование и благонадёжность», — ответили Этьену, когда он пытался прорваться на Ферму Спецназначения хоть грядки пропалывать, хоть вредителей травить.

Пожалуй, он бы с удовольствием получил образование. Послушал бы лекции о смородине и картофеле. Но времени для этого уже совсем нет.

«Ушёл слишком рано», — гласят потемневшие буквы эпитафии на куске гранита, на котором замирает взгляд Этьена.

Люди так сильно смягчают всё, что связано со смертью. Настолько, что об умершем говорят так, словно он просто раньше всех покинул вечеринку.

Впрочем, жизнь действительно похожа на вечеринку. Шумную, хаотичную, полную грязи и навязчивых незнакомцев. Пожалуй, он, Этьен, только рад уйти в самом её начале.

Не став садиться на могильный камень, он опирается спиной на ствол дуба и начинает шёпотом перечислять. Солнце успевает уйти за горизонт, а Этьен — дойти до нарцисса, когда поляна наполняется шумом и хаосом.

— О. Сад! Молодец, что пришёл! — бросив у камней пакет, Хэл направляется к Этьену.

— А я мог не прийти? — тот озадаченно хмурит брови. — Это же мне нужно поговорить.

— Ну в любом случае чудненько, что ты заглянул к нам на костёр.

— Здесь нет костра.

— Будет. Пошли соберём…

— Подожди, — хватает за рукав куртки, когда Хэл уже подаётся вслед за своими друзьями, которые, посмеиваясь и шурша прошлогодними листьями, разбрелись в разные стороны. — Давай сразу всё обсудим, — неловко разжимает пальцы и прячет руку в карман.

— Ладно, — Хэл делает шаг назад и внимательно смотрит на Этьена. — Я слушаю.

— У одного моего… знакомого завтра тест по алгебре. Можешь помочь?

— Это ты так завуалированно говоришь о себе? — он усмехается.

— Нет. У меня с успеваемостью всё в порядке, — оскорблённо поджимает губы. — Я про парня, с которым сижу в столовой. Он на год младше.

— Значит, ты от меня переметнулся к нему, а я ещё должен ему помочь?

— Не должен. Но мог бы, если бы захотел. Ты хочешь?

Карие глаза оценивающе прищуриваются, а потом расслабляются.

— Чтобы раздобыть тест, уже нет ни времени, ни возможности. Поэтому остаётся два варианта, — подносит к щеке два пальца в знаке «V». — Либо сорвать урок, — загибает один из пальцев. — Но это лишь даст небольшую отсрочку. Либо помочь списать, — загибает второй.

— Как провернуть последнее?

— Скажи, чтобы надел рубашку с чёрными пуговицами. И галстук.

— Он не носит галстуки.

— Ну пусть найдёт по такому случаю, — фыркает Хэл. — Установим ему камеру, чтоб видеть задания. Ты всё прорешаешь, и мы надиктуем ему ответы через микронаушник.

— И у тебя всё это есть? — удивляется Этьен.

— Достану.

— Где?

— У сестры.

— Она в ФБР что ли работает?

— Нет, вполне себе обычная такая крутая старшая сестра.

Чувствуя приближающийся приступ, Этьен судорожно осматривается по сторонам, а потом без предупреждения бросается поглубже в чащу леса. Возвращается он уже с полными карманами лепестков.

— Сад, я конечно всё понимаю, — Хэл, опирающийся плечом на дуб, встречает его укоряющим взглядом. — Что приспичить по нужде может в любом месте, но так всё-таки не делается, — в его тоне звучит открытое осуждение. — Нехорошо это — гадить там, где отдыхаешь. Старый Гринч всегда нас пускает. Ворчит, но пускает, — и после паузы поясняет: — Сторож в цеху.

— Хорошо, я понял, — кивает Этьен, пристыженно опустив взгляд. — Это не повторится.

Телефон коротко звякает — и Этьен хватается за него как за возможность сбежать из этой конфузной ситуации.

king_arthur: Я пришёл к тебе. А тебя нет.

etienne.flwr: Извини, забыл предупредить. Сегодня не получится. Я с Хэлом.

king_arthur: Ты мой герой!

etienne.flwr: Я не сказал, что говорю с ним о тебе.

king_arthur: Ты мой герой!!!

Этьен прячет телефон в карман пальто, приминая им лепестки, и, когда поднимает голову, обнаруживает, что Хэла рядом уже нет. Тот, опустившись на колени, раздувает костёр так старательно, что Этьен невольно начинает волноваться о его разлетающихся волосах.

— Да будет свет! — довольно восклицает Хэл, когда огонь ярко вспыхивает, с характерным треском поедая сухие ветки.

Тьма, обволакивающая поляну, стремительно отступает.

— Обсудим ещё планы на завтра? — неуверенно интересуется Этьен, подойдя к Хэлу, отряхивающему еловые иголки с волос, и тут же получает в руки ветку с зефиром на конце.

— Разберёмся со всем по ходу дела, а сейчас мы отдыхаем у костра, — устраивается на крупном пустующем камне и тянет за собой Этьена, вынуждая сесть рядом.

– Будем страшилки рассказывать, — сообщает Ноа. — Ты первый.

Этьен не смотрит на парней вокруг — и так знает, что все взгляды устремлены на него. Поэтому следит за языками пламени, которые плавно перетекают из бледно-жёлтого в рыже-красный и всё больше накаляют воздух вокруг — Этьен чувствует их жар даже на своём лице.

Лес за пределами поляны выглядит зловещим. Выжидающим. Словно сама тьма, сама бездна замерла в шаге от них и смотрит. Ждёт момента, когда сможет вновь поглотить отобранный кусок земли. А тени, колышущиеся привидениями в такт языкам пламени, — не иначе как её последователи, оставленные наблюдать. Или, быть может, даже схватить потерявших бдительность беспечных подростков.

— В чёрном-чёрном городе была чёрная-чёрная улица…

Не успевшую и начаться страшилку Этьена перебивает дружный хохот, эхом взлетевший к макушкам деревьев и спугнувший с них стаю кричащих ворон.

— Это прошлый век, Сад.

— Просто начало одинаковое, а так страшилки разные, — по-своему истолковывает слова Хэла Этьен.

— Мы не травим стариковские байки.

— Да давайте его дослушаем, — задорно предлагает Ноа. — Интересно же.

— Я тебе не шут, — смотрит на него Этьен угрюмо.

— О, у нашего воробушка-социофобушка появились коготки?

— Я не социофоб.

— Правда? — притворно дует губы. — Тогда я не душа компании.

— Рад, что ты это осознал.

— Хватит, Ноа, — останавливает Хэл, прежде чем тот успевает ответить.

— Я? — он вскидывает брови так, что те прячутся за белокурыми завитками. — А что я? Просто поддерживаю дружескую атмосферу. Как и всегда.

Хэл берёт из пакета, лежащего на земле, два крекера и, зажав между ними поджаренный на костре зефир, снимает его с ветки.

— Держи, — протягивает Этьену. — А то ты своим только по земле возишь.

— Спасибо, но я не ем такое, — отгородившись от него ладонью, машет Этьен головой.

— Там нет изюма, честно.

— Верю. Но жареный зефир ничем не лучше.

— Ладно, — Хэл выхватывает из пакета пару воздушных брусков и кладёт ему в ладонь. — Тогда ешь не жаренный.

— Давайте уже играть, — Чед встаёт, тасуя на ходу колоду карт. — Я буду ведущим.

— Я даже знаю, кого Сад убьёт, если ему выпадет мафия, — хмыкает Ноа. — Раздавай.

Жасмин

— А белой или чёрной не нашлось? — спрашивает Хэл, стойко пытаясь сдержать смешок.

Атласный чёрный галстук смотрится нелепо поверх гобеленовой с растительным орнаментом бежевой рубашки — это даже Этьен понимает. Сложив руки на груди, он подпирает белую плитчатую стену, исписанную всякими «К+Р» вперемешку с нецензурной бранью, и с видом высококвалифицированного инспектора, который знает, как надо правильно, следит за всем действом со стороны.

— Я не мог взять у папы ещё и рубашку — она мне уж точно не по размеру. — Лицо Арти покрывается красными пятнами.

— Ладно, — отмахивает Хэл чупа-чупсом. — Расслабь галстук и расстегни пуговицы, будем закреплять снаряжение.

В школьном туалете тихо и темно. Горит лишь одна тусклая лампочка, да и та дёргано мигает. Обыденного топота, музыки и смеха нет даже в коридоре: как правило, у старшеклассников не водится привычки приходить за полчаса до занятий.

Арти, которому Хэл цепляет провода не только на шею, но и протягивает в рукав, выглядит как кукла в полном распоряжении ребёнка, играющего в дочки-матери. Он не двигается, не противится и даже голову задирает выше, шмыгая носом, чтобы сдержать подступающий чих, никак неприсущий послушному пупсу.

В итоге не сдерживается — чихает три раза подряд. И все три на макушку склонившегося над его рукой Хэла.

— Чхать тебе на мои старания, да? — поднимает тот недовольный взгляд.

— Пыльно, наверное… — виновато бормочет Арти.

— Ну извините, что не протёр всё тряпочкой. Так, — указывает на закреплённую на запястье кнопку. — Сюда нажмёшь, чтобы принять вызов.

— Вызов? Нужно говорить по телефону?

— Нет, телепатически тебе все ответы передадим, — язвит Хэл.

— Было бы чудно.

— Но до таких технологий мы ещё не дошли. Так что пока только по телефону.

— Мы же их сдаём перед тестом.

— Возьмёшь телефон Сада.

— А почему мой? — возмущается Этьен.

— А чей? На моём приложение для камеры.

— А на моём компромата на 10 лет заключения.

— Надо верить в успех миссии, Сад, — протягивает он требовательно руку, и Этьен нехотя опускает в неё свой «цветочный архив».

Подключив провод, Хэл пластырем крепит телефон на животе Арти.

— Это микрофон, — тычет он в прямоугольник на груди. — Он вряд ли пригодится, но пусть будет. — Застёгивай.

Арти послушно проходится по всем пуговицам, в завершение затягивая галстук. И снова чихает.

— У тебя что, аллергия на меня? — сокрушается Хэл, смотря на Арти сверху-вниз.

— Возможно на хлорку, — смущённо оправдывается он.

Перебросив галстук Арти через плечо, Хэл расстегивает одну из пуговиц у него на груди и цепляет на её место маленькую круглую камеру, после чего возвращает галстук.

— Поднимешь лист с заданиями, так чтобы их хорошо было видно. И не забудь галстук чуть отодвинуть при этом. Понял?

— Понял.

— А теперь самое главное, — Хэл достаёт тонкую чёрную трубку с металлическим шариком на конце. — Закатим тебе его прямиком в мозг, — заявляет со злодейской ухмылкой. — Чипирую и запрограммирую, чтобы больше не чихал на меня. Ну-ка давай сюда ухо.

Арти делает шаг от него и упирается спиной в умывальник.

— Ну чего ты? Это просто маленький жучок. Совсем не страшный.

— Это микронаушник, — со своей экспертной справкой встревает Этьен. — Я изучил тему, всё будет в порядке. Он закатится тебе в ухо, а потом магнитом извлечётся.

— Ну чего ты портишь веселье? — Хэл недовольно цокает языком.

— А с каких пор пугать людей это весело?

— Я просто пошутил, — передёргивает он плечами, а потом быстро приближает трубку к уху Арти и резким движением запрокидывает в него шарик.

Поднеся трубку другой стороной, он извлекает наушник и показывает Арти.

– Вот видишь. Как я и сказал, совсем не страшно, — и снова возвращает его в ухо.

— Спасибо, — отвечает Арти и, зажав двумя пальцами нос, начинает его тереть.

— Не вздумай чихать в себя, а то пар из ушей повалит, и наушник станет оружием массового поражения. Или скорее — моего.

— Чихать в себя опасно, — сухо информирует Этьен. — Сосуды могут полопаться, и даже мозг повредиться.

Кивок Арти сопровождается двойным чихом.

После звонка Этьен сидит на уроке минут пять, а потом отпрашивается в туалет. Идя вдоль кабинок, он ищет в щели между дверцей и полом коричневые конверсы, но тех нет. Как и любой другой обуви тоже. Этьен проходится ещё раз в обратную сторону. А потом снова.

— Вышел на прогулку?

Одна из дверц с удара распахивается, являя взгляду взобравшегося на унитаз с ногами Хэла.

— Да, — отвечает Этьен. — Только шпица вот потерял.

Он неловко щемится между унитазом и стенкой кабинки, а Хэл поворачивает защёлку.

— Я же кот, — напоминает он обиженно. — Шпиц на том конце.

Этьен замечает старый проводной наушник в одном из ушей Хэла.

— Ты уже связался с Арти? Зачем?

— Мне было скучно.

— Так он же не может с тобой поговорить.

— Зато я могу. Да, Арт? — он подносит ближе ко рту прямоугольник микрофона на проводе. — Тебе же нравится слушать мою болтовню, верно? — спрашивает и тут же насмешливо предостерегает: — Не вздумай отвечать. Спалишься.

Этьен на это только тяжело вздыхает.

— Можешь начинать работу, — показывает ему Хэл скрин заданий на телефоне. — Только перепиши, а то провод короткий.

Достав из кармана подготовленные листок и ручку, Этьен располагается на стенке кабинки.

— Хочешь развлеку?

— Я занят.

— Я не тебе. Арту. Могу спеть, если ты не против, — предлагает любезно и сам за него решает: — Конечно же не против. Любишь BTS?

Хэл начинает напевать песню. Настолько известную, что даже Этьену её мотив знаком. А ещё он невероятно навязчив.

— Ты мне мешаешь.

— Я плохо пою?

— Ты хорошо поёшь. Но не к месту.

— Ладно, зануда, занимайся своими занудными делами, а я схожу покажусь на уроке. Присмотри за шпицем, — проталкивает ему в ухо свой наушник и опускает в карман телефон. — Если начнёт скулить, спой ему «Spring Day», она успокаивает, — и уходя начинает мурлыкать себе под нос мелодию.

Этьен не знает эту песню. Но решая уже второе задание ловит себя на том, что тоже еле слышно напевает услышанный от Хэла мотив.

— Учителя, наверное, думают, что у нас страшная диарея, — прыскает Хэл, когда они в очередной раз возвращаются из своих классов в туалет.

Он подпирает противоположную стенку кабинки и играет языком с леденцом.

Этьен бросает взгляд на парня, а потом на унитаз у его ног. Ему непонятно, как можно что-либо есть в таком месте. Месте сосредоточения самых разнообразных бактерий и самых неприятных запахов.

Катастрофически не хватает жасмина. Посадить бы куст прямиком в полный застаревшей ржавчины унитаз. Его насыщенный утончённо-пряный аромат перебил бы все другие. Или хотя бы приглушил. И находиться в этой кабинке стало бы по меньшей мере выносимо.

Скрип двери и шуршание шагов Этьен, в отличие от расслабленного Хэла, слышит сразу. А потому, огибая унитаз, бросается к нему, накрывая его губы ладонью за секунду до того, как с них срываются слова. Белая пластиковая палочка подрагивает между пальцами, а глаза Хэла замирают на лице Этьена в немом вопросе.

— Парни, вы что там делаете?

Хэл, не отводя взгляда от Этьена, медленно протискивает зажатую между телами руку к защёлке и пихает дверцу.

— Развлекаемся, а что? — глухо бубнит он через ладонь Этьена и тот поспешно её одёргивает.

— А то, что меня отправили проверить, не умер ли ты, — хмыкает Ноа, перехвативший распахнутую дверцу. — Весь урок в туалет бегаешь.

— Непереносимость лактозы, — предлагает подходящий диагноз Этьен, всё ещё стоящий рядом с Хэлом практически вплотную.

— А может чувствительный желудок и тошнит, как тебя? — в светлых глазах мелькает лукавство.

— Ноа, мы немного заняты. Скажи учителю, что я скоро приду, — Хэл сбрасывает руку Ноа с дверцы и захлопывает её. — Тебя часто тошнит? — сочувственно спрашивает уже после того, как шаги удаляются.

— Ерунда, ничего особенного, — уверяет Этьен, вопреки подступающему как назло приступу, и учащённо дышит, заставляя длинные черные волосы трепетать.

— Только не говори, что тебя стошнит прямо сейчас.

Этьен и не говорит. Молча вручает Хэлу в руки листок с ручкой и опускается на колени перед унитазом. В нос ударяет едкий аммиачный запах, и на мгновение Этьену даже кажется, что содержимое желудка вырвется наружу быстрее, чем цветы.

— Не смотри, — успевает он попросить прежде, чем заходится кашлем.

— Могу и волосы подержать.

Этьен протестующе машет рукой, второй упираясь в сомнительной чистоты ободок.

— Ну да, ещё не отрастил, чтоб было за что держать, — хмыкает Хэл. — Мы должны были только изображать плохое самочувствие, Сад. Ты слишком вжился в роль. Переигрываешь.

Откашлявшись, Этьен, не поднимая головы, наощупь ищет кнопку смыва — и лепестки исчезают из унитаза, словно их там и не было.

— Живой? — участливо интересуется Хэл.

— Ты не смотрел?

— А у тебя какая-то особо интересная рвота? Конечно, не смотрел. Любовался своими новенькими конверсами. Сестра подарила.

Этьен даже взглянуть не успевает на его кеды — падает на колени, осыпая унитаз новой порцией лепестков.

— Один Чихун, другой Рвун. За что мне всё это? — сокрушается Хэл и, поднеся ко рту микрофон наушников, обращается к Арти: — Эй, Чихун, вызывает Белоснежка. Слушай ответы. Не все. Но лучше, чем ничего.

Пока Хэл диктует, Этьен успевает прийти в себя и снова смыть. Вытереть губы туалетной бумагой и снова смыть. Ещё раз взглянуть внутрь смрадной керамической чаши и снова смыть.

Он хотел добавить унитазу жасмина, а в итоге искупал его в лепестках роз. Какая ирония.

Когда Этьен берётся за листок, чтобы дорешать последнее задание, звучит предательский звонок.

— Облом, гномики мои, — оповещает Хэл.

Этьену неудобно перед Арти. Он взялся помочь, а сам не смог довести дело до конца из-за своей болезни. Какая польза от такого друга? Лучше бы Арти дружил с Хэлом, а не с ним.

— У меня вся спина взмокла, — делится взбудораженный Арти, и освобождающий его от снаряжения Хэл тут же заводит руку ему за спину, чтобы удостовериться.

— Реально мокрая, — авторитетно констатирует.

— Перенервничал, — объясняет он и подтверждает это чихом.

— Это всё потому что Сад не пел тебе для успокоения, как я рекомендовал.

— Он пел.

Хэл переводит удивлённый взгляд на Этьена, и тот спешит сменить русло беседы.

— Я не успел всё решить, — он отлипает от стены и подходит ближе. — Мне жаль.

— Даже без последнего задания оценка будет хорошей, — Арти довольно улыбается. — Я очень тебе благодарен, Эт!

— А мне?

— И тебе спасибо, о прелестная Белоснежка, — от взгляда на Хэла его улыбка становится ещё шире.

— Правда твоё ангельское пение было лишним, — не удерживается от колкости Этьен. — В следующий раз не отходи от канона — пой в лесу. Птичкам и белочкам.

— А мне нравится тебе.

Не прекращая скручивать провода, Хэл в упор смотрит на Этьена, чуть склонив голову набок.

Тот в ответ недовольно морщит нос.

— Что? Убьёшь меня ещё раз? Мы вчера в «Мафию» играли, — поясняет Хэл Арти. — И этот меня убил.

— Я должен был отвести от себя подозрения. У тебя научился.

— Использовал меня, чтобы незаметно подобраться к Ноа. Это его новый лучший друг.

— Всё. Хватит уже. Разошлись все по классам, — деловито командует Этьен и первым покидает туалет.

А через шесть уроков — и школу.

— Друг, как хорошо, что ты пришёл! — радуется Флави и, обвив его руку обеими ладонями, тянет парня к письменному столу. — Смотри, что я сделала для Хэла, — она указывает на пластиковый лоток, в каких обычно продают ягоды. Сейчас же его наполняют доверху вырезанные из красной цветной бумаги сердца. — Это подарок.

— В честь чего?

— Я не знаю, когда у него день рождения… Вдруг я не смогу его поздравить.

— Ты же собиралась выжить, — Этьен скептично ведёт бровью.

— Конечно, но… — она запинается и, отпустив руку Этьена, начинает нервно заламывать пальцы. — Я решила подарить ему подарок просто так. Здесь написаны пожелания. Он сможет читать по одному каждое утро. Начинать приятно с них свой день. И вспоминать меня.

— Улыбайся чаще, твоя улыбка согревает мир, — взяв одно из сердец зачитывает вслух Этьен. — Это не пожелание. Пожелание — это напутствие. То, что у человека должно появиться по твоему мнению. А улыбка у него уже есть. Вполне неплохая.

— Невежливо читать чужие записки, — отбирает Флави и кладёт обратно написанным вниз. — Какая разница, пожелание или нет, главное, что ему будет прия-я-ятно, — довольно тянет последнее слово.

— А к чему такая форма? Можно же было нормально написать, на обычных клочках бумаги.

— Сердце — знак привязанности и тёплых чувств.

— Но твои чувства в лёгких. Значит, нужно было и записки делать в форме лёгких.

— В моих лёгких болезнь, а все чувства идут от сердца.

— Но любовь и есть болезнь. А значит, она всё-таки в лёгких.

— Было бы абсолютно неромантично писать пожелания на лёгких! — вздыхает Флави, мученически воздевая взгляд к потолку. — К тому же, я вовсе не собираюсь признаваться в любви… — её голос становится тише. — Я не хочу его напугать, — она аккуратно накрывает латок крышкой. — Я просто сделала дружеский подарок. Тебе кстати тоже, — выхватывает из стакана с цветными карандашами красный бумажный цветок. — Это должна быть роза, но получилось что-то непонятное, — крутит в руках, разглядывая со всех сторон. — Придумала сама, как смогла… В детстве часто развлекала себя оригами. Однажды даже сложила триста журавликов!

— Зачем?

— Если сделать тысячу, то исполнится желание.

— Видимо, не очень важное желание было.

— Знаешь, как скучно складывать одно и то же?! — возмущается Флави и пихает ему в руки цветок. — Можешь выбросить.

Бумажный цветок выглядит ещё более хрупким, чем живой. И Этьену это нравится. Нравятся хрупкие вещи. Цветы, безе, иллюстрации на офсетной бумаге, фарфоровые чашки, болезненные люди. Всё, что легко сломать, повредить. Именно из-за своей уязвимости и недолговечности всё это ощущается более ценным.

— Вышел вполне красивый тюльпан.

От Флави Этьен уходит с бумажным цветком за пазухой и пластиковой коробкой, полной сердец, в кармане. А ещё с твёрдой мыслью, что он тоже должен подарить что-то Джек.

Луноцвет

В окно стучит ветер. Его свист снаружи, а кажется, словно, найдя щели, он просачивается внутрь комнаты. Однако шторы не трепещут. Только сердце Этьена.

— SantaPeonia… — Арти держит бутылку так бережно, словно в его руках старинный артефакт.

— Ну хоть где-то школьный курс итальянского умирающему мне пригодился.

Они сидят на кровати. Арти расслабленно скрестив ноги, а Этьен поджав колени к груди.

— Я бы хотел учить синдарин, — делится друг. — Или хотя бы латынь — и то поинтереснее, чем эти всякие французские с испанскими.

— У цветов тоже есть язык, — задумчиво сообщает Этьен, не отрывая взгляда от пышного соцветия, похожего на стянутые рюши.

— Они говорят на нём между собой?

— Нет, это то, что они говорят нам. Людям. Точнее это мы говорим через них. Белый пион символизирует чистоту и искренность. Раньше его дарили, когда хотели извиниться.

— Ты бы хотел его кому-то подарить?

Этьену даже думать над ответом не приходится.

— Джек… — вместе с именем с его губ срываются лепестки.

Он не прячет их, просто смахивает на пол.

— Но глупо дарить ей то, что я у неё же и купил, — произносит с тихой досадой и в следующее мгновение в предвкушении замирает.

Резко подорвавшись, он распахивает шторы. Среди вытянутых зубчатых листьев, похожих на копья, вздымаются вверх три стебля с нераскрывшимися бутонами на концах. Они абсолютно неподвижны, в отличие от тонкого молодого клёна за окном, кренящегося под гнётом ветра.

— Одуванчики? — уточняет на всякий случай подошедший Арти.

— Да.

Этьен перемещает пластиковый стакан на стол, а Арти ставит рядом бутылку с пионом.

— И что говорят одуванчики?

— О счастье и радости. Но я хочу, чтобы они сказали: «Этьен не виноват, он хороший парень».

Арти серьёзно кивает и заявляет резонно:

— Это же твои одуванчики. Значит, они должны говорить то, что скажешь.

— Но я не могу командовать цветами. Это скорее они держат меня под контролем.

— Захватили твой разум и управляют тобой? Это было бы неплохое объяснение тому, почему ты променял меня на Ноа, — тон Арти сквозит обидой, вызывая у Этьена недоумение.

— Ноа? Причём тут Ноа?

— Забыл уже, что Хэл тебя сдал? Сказал, что Ноа твой новый лучший друг.

— А ты всегда всё так прямо воспринимаешь? Не заметил иронии в его голосе?

— Я заметил то, что мне было важно, — насупливается он.

— Мой лучший друг — ты.

— Докажи. Съешь пион, — пододвигает к Этьену бутылку. — Он как раз похож на сахарное пирожное.

— Я не буду есть цветок, который стоил мне целого ноутбука, — чеканит тот холодно. — Если тебе нужны доказательства дружбы, то ищи себе другого друга.

Сев на кровать и откинувшись на стену, Этьен берёт в руки телефон. Он открывает приложение за приложением, демонстративно изучая ленту и абсолютно игнорируя факт нахождения в его комнате друга.

— Эт, прости, — робко подсаживает к нему Арти. — Это была неудачная шутка.

Этьен всё также не отрывает взгляда от экрана телефона. Медицинские статьи, погода. Ролики о школьных буднях, погода. Плейлист с композициями Шопена, погода…

— У неё завтра день рождения? — спрашивает Арти, когда очередь доходит до диалога с Джек.

— С чего ты взял? — прерывает Этьен свой обет молчания и устремляет взгляд на друга, который уткнувшись подбородком ему в плечо тоже наблюдает за мелькающими в телефоне кадрами.

— Люди часто ставят в нике дату рождения. А четвёртое апреля завтра.

Этьен смотрит на «jackdaw0404» пару мгновений не моргая. Откашливает себе на колени новую порцию лепестков, а потом стремительно набирает сообщение: «Я хочу купить лилию».

— Ну нет, стирай, — командует Арти, между делом смахивая лепестки. — Кто так разговаривает с девушкой? Давай, пиши. «Добрый вечер, Джек. Не найдётся ли у тебя завтра минутки, чтобы встретиться со мной и продать мне лилию?». И жёлтое сердечко в конце.

— А это ещё зачем? — он вспоминает бумажные сердца Флави. — Я не хочу показывать свою заинтересованность.

— А я по-твоему показываю заинтересованность, когда шлю тебе сердечки?

— Я не знаю, зачем ты мне их шлёшь.

— Потому что сердечки добавляют словам дружелюбия, бесчувственный ты сухарик.

— Эй.

— Я же ласково.

— Если такой знаток, как надо разговаривать с девушками, почему сам без неё? — ворчит Этьен, но надиктованное сообщение отправляет. Без сердечка.

— Потому что у меня другие увлечения, — краснеет Арти.

Джек отвечает нескоро. Только поздно вечером, когда Арти уже уходит, а Этьен лежит под одеялом и смотрит на телефоне «Топ-10 исторических личностей, умерших от ханахаки».

jackdaw0404: Думаешь, после того, что случилось, я реально стану тебе что-то продавать?

etienne.flwr: Думаю, что тебе нужны деньги.

Этьену тоже нужны. А у него из ценного остались только тетради за прошлые годы с прорешанными заданиями, которые в век интернета никому уже не сдались, и коллекция кашемировых водолазок.

jackdaw0404: Завтра в полночь под старым мостом.

etienne.flwr: Давай пораньше.

jackdaw0404: А что, мама так поздно не отпустит?

— Нет, твой день рождения закончится, — бормочет вслух Этьен.

etienne.flwr: У меня планы.

jackdaw0404: Планы на ночь?

jackdaw0404: С девушкой, что ли?

etienne.flwr: Нет, со сном.

jackdaw0404: Ладно, малышка, давай в 11.

jackdaw0404: Лилия есть только розовая. Как раз для тебя, крошка.

Этьен согласен и на розовую. И на этот измывательский тон. И на сумму, которая звучит после.

Согласен на всё.

Раздаётся стук в дверь, и Этьен, приподнявшись на локте, быстро проходится цепким взглядом по комнате — все цветы убраны.

— Сын, дай-ка ненадолго свой ноутбук, — заглядывает отец. — Нужно отчёты доделать, а мой страшно зависает. Всё никак не почищу его, — сетует он, устало потирая переносицу.

— Я одолжил его другу. У него важный проект, а своего компьютера нет. Он из бедной семьи…

— Ну, тоже хорошее дело, — кивает отец. — Ладно, попробую тогда на планшете.

Этьен с облегчённым выдохом откидывается на подушку. Семья, которая должна быть комфортной, порой бывает очень обременительной. И всё же родственные связи — это то, что можно выгодно использовать.

Стоя под стенами школы, Этьен собирается с духом для телефонного звонка. Он не понимает, почему необходимость в них всё ещё существует, если уже давно придумали печатные сообщения. Ведь у последних одни только преимущества. Можно ответить, когда будет удобно, а не здесь и сейчас. Есть возможность подумать над ответом, не сопровождая это молчанием и тяжёлым дыханием в трубку. Не нужно заботиться о тоне голоса и отыгрывать необходимые эмоции. А главное, отсутствует эффект неожиданности, который может выбить тебя из колеи в процессе разговора. Для сообщений совершенно нет необходимости заранее проигрывать в голове все возможные сценарии, чтобы подготовиться к любому повороту.

И всё же некоторые люди, особенно в возрасте, считают звонок данью уважения. А самые безумные — более быстрым и удобным способом связи.

— Я хотел попросить… Можешь одолжить мне денег? — переходит Этьен к делу после положенных приветствий и вопросов о здоровье. — Ноутбук сломался. А я не хочу беспокоить родителей, им и так нелегко. Я устроюсь на подработку и постепенно тебе всё верну.

Бабушка живёт в соседнем чуть более крупном городе и, как полагается старикам, занимается накопительством «на чёрный день». А потому легко соглашается помочь внуку. И уже к третьему уроку нужная сумма падает на «экстренную» карту, которую Этьен взял из отцовского стола, пока тот завтракал.

Он не думает о том, как будет отдавать долг. Да и собирается ли? Какой спрос с мёртвого?

А раз бабушка смогла расстаться с этими деньгами, значит, не так уж они ей и жизненно необходимы.

— Это ещё что? — спрашивает Этьен, когда Арти подходит к столу, держа за продолговатый гриф на вид игрушечную гитару из светлого дерева.

— В «Ведьмаке» мой любимый персонаж — Лютик, — взахлёб начинает рассказывать тот, опуская перед собой поднос и усаживаясь за стол. — Он бард. Лютню достать слишком сложно, поэтому я решил освоить укулеле, — самозабвенно проходится по струнам, извлекая из них абсолютно негармоничный набор звуков. — Теперь наши трапезы будут проходить по-королевски — под песни менестреля.

— Раз ты менестрель, получается, что король я. Меняй свой ник на «bard_arthur».

— Одно другому не мешает. Короли тоже музицируют.

— Обычно королевы, — хмыкает Этьен и, вскинув выше подбородок, небрежным взмахом руки указывает на его поднос. — Откушайте шпинатного пудинга, дорогая Артуретта.

— Вы так любезны, о великий король центавров! — он отвешивает дурашливый поклон. — Однажды я посвящу вам песню и сыграю её на весь мир!

— Ты уже обещал нарисовать мой портрет. И где он?

— С рисованием не сложилось. Но музыка — точно моё!

— Также ты говорил и про макраме с плаваньем.

— Вообще-то я сплёл целый браслет! — он задирает рукав свитера, демонстрируя бежевое скопление узелков, обходящее запястье. — А плаванье… Ну не оказалось во мне русалочьей крови, увы.

— Хорошо, что мне не довелось увидеть тебя в шапочке для плаванья, а то бы от кошмаров потом не избавился.

— Как будто бы меня она уродует больше, чем других.

Арти укладывает укулеле на краю стола, пихая пластиковый лоток на самом углу под локтем Этьена.

— А это что?

— Чуть не забыл, — Этьен встаёт и, подхватив лоток, направляется к выпускникам. — Держи, это подарок, — роняет его на колени опешившему Хэлу и возвращается за стол.

— Ты дал ему… части центавров? — ужасается Арти. — На глазах у всей школы? Эт, ты совсем уже?

— Что? Нет, это просто бумажные сердечки. Флави попросила передать.

— Зачем?

— Видимо, для демонстрации дружелюбия.

Достаточно ли демонстрируют дружелюбие жёлтые цветы? И могут ли они послужить заменой жёлтым эмодзи-сердцам?

Этьен сидит за письменным столом и смотрит на три золотисто-янтарных цветка, с которыми ему предстоит расстаться. Но для Джек ему ничего не жалко. Даже жизни своей, не то, что одуванчиков.

Из-за обилия лепестков соцветия похожи на мех — их хочется гладить. Осторожно. Ласково. С нежностью. Как гладит Арти бездомного кота Игрека, когда тот греет свои рыжие бока на школьном крыльце.

Этьену не нравятся животные. Но ему нравится думать об одуванчиках, как о ком-то живом. Ком-то, кто может прогнуть стебель, как спину, и ластиться к руке. Ком-то, кто может проникнуться к нему симпатией в ответ.

Когда город, а за ним и комната, усыпанная алыми лепестками, погружается во мрак, одуванчики закрываются. Но вновь откроются утром. Откроются уже не для него — для Джек.

Этьен решает не говорить о своей поздней прогулке родителям. Покидает дом через окно. По ту сторону его встречает ночной промозглый воздух, холодом лижущий лодыжки, — Этьен совсем позабыл о носках.

Город полнится шумом.

Ветер шелестит рекламными баннерами, скрипит голыми ветвями деревьев и кустарников, гудит, заглядывая в пустые почтовые ящики. Этьен прячется за полами длинного пальто, а одуванчик — за бумажными стенками пакета.

Гул и металлический скрежет становятся всё громче по мере приближения к новому мосту. Старый же только тихо шуршит сухим прошлогодним плющом, обвивающим обломки перил.

Соседствующие мосты соединяют берега некогда протекавшей по краю города реки. Не видя смысла в ремонте, рядом с мостом, дослужившемся до аварийного состояния, просто проложили новый. Шире. Прочнее. С арочными балками. А старый остался заросшим мхом памятником прошлого.

Спустившись в полное кренящихся на ветру камышей обнажённое русло реки, Этьен испуганно шарахается, оказавшись нос к носу с тёмной фигурой.

На этот раз поверх кепки Джек ещё и капюшон, а на лице закрывающая нос и рот чёрная маска. Доходящие отголоски света от фонарей нового моста лишь слегка рассеивают мрак, а потому Этьену даже не удаётся рассмотреть глаза девушки. Что в них? Отвращение? Презрение? Ненависть? Есть ли в них хоть немного благосклонности?

Дружелюбия?..

— Это тебе, — сразу протягивает он пакет.

Сердце ударяет о рёбра. А может — розы. В груди становится тесно, скованно и разрывающе. Словно цветам недостаточно выхода через горло, и они желают пробиться сквозь плоть между рёбрами.

— Ты что, монетами принёс, что аж целый пакет насобирал? Копилку разбил?

— Там не деньги.

Он всё ещё держит пакет на вытянутой руке, но Джек не торопится взять.

— Мы так не договаривались. Оплата только наличными.

— Оплата вот, — достаёт из кармана купюры, которые девушка тут же властно выхватывает. — А это подарок, — поясняет и, упершись взглядом в грубые ботинки на высокой подошве, дрожащим от волнения голосом произносит: — С днём рождения.

В повисшей тишине звонкое стрекотание сверчка в камышах звучит оглушительно. Издевательски. А под рёбрами шипы скребут, раздирая лёгкие.

— С чего ты взял, что у меня день рождения?

— 0404 — не дата?

— Дата. День, когда я регистрировалась.

— Я подумал…

— Что я полная дура и указала в нике реальную дату рождения? Учитывая мой род деятельности.

Рука Этьена медленно кренится и опускается. То ли от усталости, то ли от унижения.

— А когда твой день рождения?

— Зимой.

Он всматривается в темноту её глаз и, собрав волю в кулак, твёрдо произносит:

— В таком случае, поздравляю с прошедшим. Возьми, — поднимает выше пакет.

И Джек берёт. Неохотно и с опаской, но всё же берёт.

— Одуванчики? — удивляется, заглянув внутрь. — Откуда они у тебя?

— Я подумал… Раз ты продаёшь цветы, наверное, они тебе нравятся, — уходит он от ответа.

— Не нравятся. Но я выгодно их продам, так что спасибо.

Она небрежно бросает ему тубус и, прежде чем уйти, предупреждает:

— Снова наследишь — убью.

Этьен старается кашлять в ладони, но ветер всё равно хватает лепестки и тянет их по дну пересохшей реки, цепляет за кисточки камышей и забрасывает в колючую осоку. Даже целый нераскрывшийся бутон уносится вдаль, пока не находит пристанище в крючковатых лапах старой коряги.

Вооружившись фонариком телефона, Этьен спешно собирает оставленные улики. В карманы пальто. В карманы брюк. Пачкает колени, локти, но добирается до каждого лепестка.

До каждого кровавого следа своих затаённых изодранных чувств.

Сидя на краю старого моста, Этьен смотрит вниз под свои зависшие над пропастью ноги. Будь эта пропасть чуть глубже, чуть более похожей на бездну, или имей она над собой толщу мутной непроглядной воды, он бы подался вперёд — навстречу ей.

Тогда бы наступил конец? Покой?

Этьен хочет тишины, не прерываемой ни глупыми сверчками, ни глупыми чувствами. Но то, что ожидает там, за чертой, такая же покрытая мраком тайна, как и облачённая в чёрное пальто девушка. Если бы Этьену сказали, что Джек жнец — ангел смерти — он бы, ни на секунду не усомнившись, поверил. Принял это за истину.

Она появилась, чтобы его убить.

Сухой плющ шелестит прямо у Этьена под ухом. Коричневый и мёртвый, он внушает тоску. А лучше бы надежду. Лучше бы вместо него торчащую зубьями из моста арматуру обвивала изумрудная лиана с крупными белыми цветами, что распускаются с сумерками, а увядают с первыми лучами солнца. Луноцвет. Он бы осветил эту холодную ночь. Даже ярче, чем сама луна, неподвижно и отрешённо зависшая над городом.

Будь рядом Флави, он бы мог рассказать ей про луноцвет. Еще один белый цветок ей бы наверняка понравился. А быть может, его особенное ночное цветение она бы даже назвала романтичным.

Но рядом ни души — только так и не открытый тубус. И стрекотание надоедливых сверчков…

В большом квадратном окне на четвёртом этаже темно. Как и положено в три часа ночи. Но Этьен всё равно смотрит на него. В опущенной руке он держит за самый край тубус, другой без конца заправляет за ухо бросаемые на лицо ветром волосы.

Он стоит не на тротуаре — посреди дороги. На ней ни одной машины, а в голове Этьена — ни одной спокойной мысли. Он сам и есть поток. Досады, стыда и разочарования. Сам себе угроза. Сам жертва.

И некому спасти.

Тюльпаны

Приклеенный скотчем бумажный тюльпан на металлической стенке смотрится как распятый Иисус. Этьен не знает молитв, но каждый раз открывая шкафчик, ему хочется хотя бы перекреститься. Получит ли он тогда защиту? Божественную благодать? Успокоит ли это греховные страсти в его цветущей душе?

— Я даже и не думал, что ты так боготворишь меня, Сад.

За открытой дверцей, опираясь спиной на шкафчики, выкрашенные снаружи в красный, стоит Хэл. В прищуре глаз поблёскивает задор, а на губах — липкий сахарный сироп от леденца, пустую палочку от которого тот вертит в пальцах.

Этьен вновь всматривается в недра своего шкафчика, пытаясь найти в нём то, что могло натолкнуть Хэла на такие мысли. Учебники, тетради, спортивная форма, антисептик, засохший сникерс. И ничего подходящего.

— Признайся, давно по мне фанатеешь? Небось с самого начала учебного года, да? Долго же ты решался, чтобы предложить мне дружить.

Этьен окидывает взглядом дверцу, которая вовсе не обклеена фотографиями Хэла. И вообще ничем не обклеена, в отличие от того же Арти, у которого поверх изображений мифических существ ещё и ловец снов висит.

— Это чтобы на скучных уроках хорошо спалось, — пояснил тот, когда Этьен задержал на ажурном круге с коричневыми перьями взгляд чуть дольше обычного.

Сам же Этьен решил не привлекать внимание и свои цветочные иллюстрации оставить только дома. Но вот тюльпан Флави всё-таки принёс. Чтобы хоть немного освятить и оцветить это безбожное место.

— «Не сотвори себе кумира» — слышал такую заповедь? — скептично интересуется Этьен вместо прямого ответа.

— Ты, что ли, католик?

— Цветоголик.

— Чш, — шипит тот, пробегаясь взглядом по старшеклассникам, наполняющим коридор шумом.

Этьен тоже оглядывается по сторонам. Но только чтобы удостовериться, что рядом нет Арти с его вездесущими центаврами.

— Я тронут, Сад. Правда. До глубины души. Я и от родной сестры столько приятных слов не слышал, сколько от тебя.

Схватившись за дверцу и отгородившись ей от Хэла, Этьен коротко кашляет внутрь шкафчика, а потом уточняет:

— Слов? Каких ещё слов?

Хэл перехватывает дверцу и, пока Этьен спешно сгребает ладонью лепестки в самый угол под пенал, цепляет на ней, подсунув углом под кодовый замок, красное сердце с надписью «Даже серые будни ты наполняешь волшебством и смыслом».

— Флави… — с досадой выдыхает Этьен, понимая, что девушка не удосужилась никак пометить на подарке своё авторство.

Ему становится жутко от мысли, что Хэл, читая все эти приторно-милые фразочки, представлял, как данные слова выходят из его, Этьена, уст.

— Записки не мои. Флави попросила передать.

— То есть это не ты писал?

— Не я.

Блаженное довольство сходит с лица Хэла. Он похож на кота Игрека в момент, когда Арти перестаёт чесать его за ухом. Недовольный, растерянный, возмущённый.

— А как ты объяснишь то, что после «Пусть твой сон будет сладким, а я буду в нём желанным гостем» мне приснился ты?

— Это вопрос к тебе, а не ко мне.

— Может, ты просто стесняешься признаться и сваливаешь всё на Снежку?

— А похоже, что я стесняюсь?

Этьен захлопывает шкафчик и в упор смотрит на Хэла. Холодно и невозмутимо.

— В общем, если надумаешь выразить свои мысли относительно меня на бумаге, знай, что я буду очень рад, — как ни в чём ни бывало улыбается Хэл, и, зажав в зубах пластиковую палочку, расслабленно лавирует в толпе, прикрывая на ходу рукой поблёскивающее золотом содержимое кармана худи.

Выразить мысли на бумаге… Этьен решает так и сделать. Перенести на разлинеенный лист всё, что вертится у него в голове, не давая покоя. Может, тогда станет легче?

Он сидит за письменным столом со включенной лампой, хотя ещё не вечер. Но слова не идут. Он пишет и чёркает. Пишет и чёркает. И вновь и вновь осыпает лепестками стол, колени и пол.

Мысли такие хаотичные, бесструктурные, острые, что за них не ухватиться. Не достать из головы. Не придать форму.

Этьен сдаётся. Набросив пальто и взяв из шкафа тубус, он выходит из комнаты, а на листке остаётся лишь «она меня не полюбит», перечёркнутое окровавленным стеблем розы.

— Ланс! — едва завидев Этьена, активно машет стоящая посреди коридора Флави.

— Ты чего здесь? — поравнявшись с ней, спрашивает он.

— У меня убирают.

И в подтверждение её слов из палаты выходит тучная женщина в серой форме с ярким румянцем на щеках и с вертикальным пылесосом в руках.

— Ещё один? — окидывает она лукавым взглядом Этьена. — Сколько их у тебя? Эх, мо-о-олодость, — тянет она с завистью и удаляется, эхом разгоняя по коридору свои шаги и вздохи.

Раскрасневшаяся Флави первой залетает в палату и с разбегу усаживается на кровать.

— Хэл приходил, — когда Этьен закрывает за собой двери, рассказывает она и, поднеся к губам кулак, кашляет.

В воздухе повисают белые «зонтики» и неловкая пауза.

— Мисс Бэрри только убралась, — вполголоса сетует девушка, разгоняя рукой пушинки по сторонам.

— И зачем Хэл приходил?

— Поблагодарить за подарок. Принёс мне конфеты в форме сердечек! Смотри, — поднимает с тумбочки золотистую упаковку. — Коробка-сердечко, а внутри конфеты-сердечки! В ответ на мои сердечки он тоже подарил мне сердечки!

— Много сердечек, я понял.

— Очень романтично, — она кладёт упаковку обратно и с нежностью проводит по ней кончиками пальцев. — Как думаешь, это что-нибудь значит?

— Думаю, это знак дружелюбия.

— Или взаимных чувств!

— Или всё-таки дружелюбия.

— Если бы я ему не нравилась, он бы не пришёл, — заявляет она резонно. — Кто станет ходить в хоспис к больной девушке, которая даже не нравится?

— Я же хожу.

Она долго смотрит на Этьена, а потом капризно ведёт подбородком:

— Вот не надо тут…

— Не надо что?

— Считать, что все такие, как ты. Ты скорее исключение, а не правило.

— А говорила, что я типичный. Определись уже.

— Всё зависит от ситуации, — с невозмутимым видом выкручивается она.

— Я цветок принёс, — Этьен вскидывает тубус, привлекая к нему внимание. — Хотел посмотреть вместе с тобой.

Флави даже покрывало в руках комкать перестаёт.

— Ты что, без меня не открывал?

Он машет головой, наблюдая за тем, как лицо девушки озаряется светом.

— Для меня это великая честь, дорогой Ланселот! — вскакивает она и с прижатыми к груди ладонями замирает перед Этьеном. — Словами не передать восторг, которым полнится моё сердце!

— Открывай, — вручает ей тубус.

— Сама? — и видя, что никаких возражений не следует, быстро берётся за крышку, пока тот не передумал.

Склонив головы, они смотрят на цветок. Шесть ярко-розовых с белой каймой заострённых лепестков собраны в чашу. Этьен не прочь бы пить из такой свой любимый белый чай. Слабый окрас напитка совсем бы не перебил цвет лилии, а вот вкус благодаря её нектару наверняка стал бы слаще.

— Словно чашечка феи, — повторяет его мысли Флави, и они на мгновение встречаются взглядами.

Осознав, что их лица слишком близко друг к другу, Этьен торопливо переводит внимание обратно на цветок:

— Это лилия.

— Она не выглядит такой… колюще-режущей, как ты рассказывал.

— Потому что розовая. А ещё немного подвяла.

— В честь меня такую купил?

— Вялую?

— Нет же. Я про цвет. На меня похожа.

— Она ведь не белая.

— Ты же сам сказал, что я розовая.

— Ну ладно, да, в честь тебя.

Флави морщит нос и недовольно им воротит.

— Звучит неискренне.

— Тебе не угодишь, — закатывает он глаза и отступает на шаг назад. — Можешь достать её.

Повторного предложения Флави не ждёт — сразу выхватывает лилию из пластиковых оков. Бросив опустевший тубус на мятое покрывало, она прижимает цветок к груди и начинает кружиться с ним по комнате, напевая вальс Чайковского.

Музыкальное сопровождение Этьену нравится, а потому уйти он не торопится. Забирается с ногами на кровать и, откинувшись на приподнятую к стене подушку, наблюдает за Флави через полуприкрытые веки.

— Я похожа на главную героиню любовного романа?

— Не знаю, не читал.

— Просто скажи «да».

— Но ведь это неискренне, — возвращает он ей.

— В данной ситуации я готова смириться с твоей неискренностью.

— Как-то избирательно и абсолютно нелогично.

— Милорд, — Флави придерживая широкую пижамную штанину делает реверанс перед Этьеном. — Я принцесса Заснеженного Королевства, — представляется полным напускной торжественности тоном. — И на сегодняшнем Весеннем балу я жду, когда появится мой избранник, чтобы вручить ему эту лилию, как знак своей любви.

— Почему не одуванчики? — перебивает Этьен её пафос своей дотошностью.

— Лилии аристократичнее и элегантнее. Лучше бы я была больна ими.

— Одуванчики тоже красивые.

— Ты их видел? Они уже выросли? — вмиг позабыв про свой Весенний бал, Флави быстро подсаживается к Этьену, требовательно впившись в него взглядом. — Выросли? — повторяет нетерпеливо вопрос.

— Да, выросли.

— Покажешь?

— А ты на свои не насмотрелась?

— У меня только пух, — сокрушается огорчённо. — Даже целых соцветий ещё нет.

— Могу показать фото, — Этьен роется в галерее телефона и, найдя нужный снимок, поворачивает экран к Флави.

Сиреневые глаза наполняются умилением.

— Какие же они зайчики… Солнечные зайчики! — восклицает взбудоражено. — Когда ты принесёшь их? Завтра?

Этьен не смотрит на Флави — только на покрывало, которое та снова комкает в руках.

— Не принесу. Я подарил их.

— Джек? — и голос, который ещё недавно звучал задорно и весело, становится бесцветным.

— Ей не понравилось. Ей вообще цветы не нравятся.

Последнюю фразу Этьен буквально хрипит. Подступающие розы царапают горло, рвутся наружу. И Этьен выпускает.

Бутон падает в подставленные ладони.

— Я думал, что она продаёт цветы, потому что они ей нравятся. Думал, что мы похожи…Как я мог влюбиться в такого человека?

Второй бутон.

— Она ненавидит меня. Точно ненавидит. И я тоже хочу её ненавидеть.

Третий.

От вырвавшихся слов и роз вовсе не становится легче. Не становится тише в груди.

— Мне очень жаль, Ланс… Очень жаль, что всё так. Даже если она начала это всё не из-за них, то как могла не проникнуться их красотой после? Мне непонятно.

Ничуть не брезгуя, Флави берёт бутон из его ладоней и начинает приглаживать подушечками больших пальцев полураскрытые лепестки.

— Наверное для этого нужно быть очень чёрствым человеком. Таким как она, — отвечает Этьен, отстранённо наблюдая за движением рук Флави.

— Врач сказал мне, что нужно меньше говорить, и даже думать, об очаге болезни. Конечно, от этого ханахаки не отступит, но приступов будет гораздо меньше.

— Я и не собираюсь о ней думать. И видеться с ней больше не стану.

— Может, она пожалеет, что упустила такого, как ты. Может, сама захочет встретиться с тобой.

— Не захочет. Я совсем забыл, что дарить жёлтые цветы — к разлуке.

Домой Этьен приносит ещё горсть семян. Снова садит их, но на этот раз в стакане из-под корейской лапши.

Он должен вырастить одуванчики для той, кому они действительно интересны.

— Хорошая новость, — довольно сообщает жующий сэндвич Арти и, не став тянуть, огорошивает: — У меня появилась девушка. Сэнди.

Поднесённую ко рту вилку, с нанизанной на зубья фасолиной, Этьен опускает обратно.

— Это та, которую ты назвал чудачкой?

— Ну да, мы разные. Но это ведь неплохо. Мы можем дополнять друг друга.

— Почему не Миа? Она тебе больше подходит.

— Потому что она не предлагала. А Сэнди предложила.

— И зачем ты согласился?

— А почему нет? Мне интересно попробовать. К тому же… наверное, это очень приятно иметь такого близкого человека. Знать, что кто-то о тебе заботится, всегда рядом.

— А я? Разве я не близкий человек?

— Конечно, близкий. Но ведь лучше больше, чем меньше.

— У тебя же много друзей.

— Скорее приятелей.

— Это потому что я скоро умру? Ты боишься остаться один? Ищешь замену?

Арти теребит в руках сэндвич, следя взглядом за срывающимися с него крошками.

Старшеклассники стучат стаканами, звенят вилками и гудят басистыми голосами. Сейчас всё это кажется Этьену чересчур громким. Невыносимым. Оглушающим.

— Никто не сможет тебя заменить, Эт, — произносит Арти тихо.

— И всё же Сэнди попытается.

— Ты сам сказал, странно, что у меня нет девушки.

— Я не говорил это всерьёз.

Этьен берётся за телефон, чтобы хотя бы в нём спрятаться от окружающего мира, но даже там он его находит.

jackdaw0404: Умереть захотел??

И следом ссылка на статью с громким заголовком: «Два лепестка в русле реки: Полиция ищет цветодилера».

С губ Этьена срываются не розы — ругательства. Грязные и вульгарные.

— Эт? — Арти ошарашенно пучит глаза, впервые услышав подобное от обычно сдержанного и вежливого друга.

Этьен поворачивает в его сторону телефон.

— Я собирал. Честно, собирал. Я думал, что всё собрал.

— Да как они… — Арти приминает лохматую чёлку упёртой в лоб ладонью. — Два нечастных ле… Два несчастных, и те нашли, — цедит он сквозь зубы рассерженно.

jackdaw0404: В 3 на фабрике.

Арти видит сообщение первым и тут же рьяно настаивает:

— Я пойду с тобой.

Этьен поворачивает телефон к себе, какое-то время смотрит на слова Джек и, прежде чем, зажимая рот рукой, удалиться в туалет, отвечает:

— Не нужно. Ты что, думаешь она реально меня убьёт?

Получив в качестве приветствия кулаком в скулу, Этьен тоже думает, что Джек его убьёт. Следующий удар приходится в живот и, стоит Этьену сложится пополам, как Джек хватает его за горло.

Сделать вдох не получается. И непонятно, что душит сильнее: ладонь или розы.

Граффити на стене заброшенной фабрики начинает двоится. А спустя несколько мучительных мгновений на месте неразборчивых ярких пятен Этьен видит цветы. Целую клумбу разноцветных тюльпанов.

Вскинув открытую ладонь, он медленно ведёт ею ото лба к груди, от левого плеча к правому.

Подорожник

— Бога нет. Я за него, — цедит запальчиво Джек, притягивая Этьена ближе.

Он не видит её взгляда, но слышит надрывное, преисполненное ярости дыхание. Чувствует, как тяжело вздымается её грудь, то и дело касаясь его собственной. В нос бьёт запах бергамота и корицы, а в мозг — сигнал бедствия, берущий начало от пальцев, удавкой сомкнувшихся вокруг шеи.

Неужели он умрёт прямо сейчас? Неужели Джек убьёт его раньше, чем ханахаки?

— Прекрати! Отпусти его!

Раздавшийся со стороны окна звенящий от напряжения голос Хэла слышится Этьену ангельским пением. Лучшей музыкой на свете. Превосходящей даже виртуозную скрипку Паганини.

Хэл хватает Джек за запястье и дёргает на себя. Сначала тиски ослабевают, а потом пальцы и вовсе разжимаются.

— Свихнулась?! — в сердцах восклицает он, отгораживая от неё Этьена. — Ты чуть не убила его!

— Всего лишь припугнула. Когда в городе рыщет полиция, труп спрятать проблематично.

Теперь Этьен видит её взгляд — подобный плевку в лицо. Презрительный и унижающий. А потом она действительно сплёвывает — жвачку — и, сунув руки в карманы распахнутого пальто, уходит.

— Сад, ты как? — Хэл хватает его за плечи и обеспокоенно всматривается в глаза. — Почему не защищался?

— Мой робот, — хнычет перепачканный мальчишка на детской площадке, когда, вернувшись с горки в песочницу, обнаруживает, что маленький Этьен разобрал его лего-робота на детали и разложил их по цветам.

Тогда Этьен получает большой пластмассовой лопаткой по голове. И это единственная драка в его жизни.

— Мне нужно было бить в ответ? — недоумевающе сипит он, потирая саднящую на шее кожу. — Девушку?

— Хотя бы не дать ей себя убить.

— Я… заслужил.

— Никто не заслуживает смерти.

Карие глаза полны уверенности — не ровня блуждающим голубым. Этьен смотрит на красочное «OMG» на стене, на выщербленное лишённое рамы окно, на белую жвачку возле выцветшей пачки от чипсов.

— Как ты узнал, что я здесь?

— Арт сказал, что Джек тебе стрелку забила.

— Стукач.

— Этот стукач спас тебе жизнь.

— А я думал, ты.

— Джек не плохая, — неожиданно вступается Хэл. — Просто бывает резкой. И немного грубой.

— Немного? — Этьен снова касается горла и чувствует, как то сжимается с новой силой. — Выйди, — хрипит он. — Меня стошнит.

И Хэл выходит. Бросает на Этьена взволнованный взгляд, но старое обшарпанное здание покидает — на этот раз через вереницу дверных проёмов.

Этьен смотрит на испачканный в пыли и песке бутон у своих ног и впервые думает о том, что не хочет забирать его домой. Не хочет даже прикасаться к нему. Не хочет видеть.

Но новой встречи с тяжёлой рукой Джек он тоже не хочет, а потому, отряхнув цветок, кладёт его во внутренний карман пальто. К сердцу.

По дороге они с Хэлом молчат. И Этьен благодарен за это. Благодарен, что Хэл не задаёт вопросов. Например, о том, почему Джек на него так взъелась. Он не готов ни придумывать легенду, ни рассказывать правду.

— Давай зайдем, — остановившись, Этьен окидывает взглядом снизу доверху серое здание.

— У тебя вообще-то лицо разбито.

— А это как раз больница.

— Умиральня, — поправляет Хэл.

— Тем более.

Флави сидит за столом, когда они с коротким стуком входят в палату. Поспешно бросив ручку и закрыв блокнот, она кладёт поверх него очки и только после этого оборачивается.

— Божечки, — её взгляд сразу устремляется к Этьену и на нём же останавливается. — Что случилось?

— Хулиганы напали, — с тихим смешком отвечает за него Хэл.

— Что?

– Рассказываю, как всё было, — он проходит вглубь палаты и вальяжно падает на кровать. — Сбежал я, значит, с последнего урока. Иду такой спокойно по улице, наслаждаюсь отсутствием логарифмов в моей жизни — и тут «бац»! Слышу какие-то крики, возню, непристойное упоминание матери… Все признаки драки короче. Смотрю — а там Сад! Троих укладывает! Ну он бы справился, конечно, и сам, но один из этих качков нож достал — и я вынужденно вмешался, — выхватив из вазы зайцехвост, он лёжа фехтует им, угрожая потолку. — Так что не беспокойся за Сада — беспокойся за тех полудурков. Им больше досталось.

— И что же от тебя хотели эти хулиганы? — выделяет Флави тоном последнее слово, и, уперев локоть в спинку стула, а кулак в подбородок, смотрит на Этьена.

— Им не понравилась моя причёска, — бормочет он первое, что приходит в голову, а точнее — падает на глаза.

— И что с ней не так?

— Сказали, нефорская.

Прямые белые брови Флави выгибаются дугой.

— Ой, Снеж, а ты бы слышала, что про мою сказали! — увлечённо встревает Хэл. — Мол, я отрастил лохмы как девчонка! Представляешь? Тот чел поэтому нож и достал — хотел нас постричь. То ли маньяк, то ли фетишист — непонятно.

— Заявление на них писать будете?

— Да нет, мы же добряки, никому жизнь портить не хотим. Да, Сад?

— Да, — соглашается Этьен. — Ничего ведь серьёзного. Заживёт.

— Давай я хотя бы льда принесу, — с готовностью вскакивает Флави со стула. — И попрошу что-нибудь для обработки.

— Не нужно. Я всё равно домой иду. Обработаю, — и в подтверждение своих слов направляется к двери.

— И зачем вообще приходили? — ворчит Хэл, спускаясь по бетонным ступенькам к тротуару. — Раз так быстро ушли.

— Просто было по пути.

— И куда ещё мы зайдём по пути? В «Лапочку»? За хомяком? — он кивает на коричневое здание с болтающейся на углу вывеской в форме отпечатка лапы.

— Если быстро привязываешься, не рекомендовал бы заводить хомяка, — серьёзно предупреждает Этьен. — Только привяжешься — а он уже умрёт.

— И всё же, наверняка, кому-то приятно провести с ним даже его короткую жизнь.

— Не знаю. Если уже и заводить кого-то, то лучше долгоиграющего.

— Это ты как опытный владелец кота и шпица заявляешь, да?

Этьен сначала не понимает, о чём он, позволяя ему вырваться вперёд, а потом фыркает в спину:

— Мне вообще животные не нравятся.

— А кто нравится? — спрашивает он не оборачиваясь. — Ах да, Джек. Предпочитаешь пожёстче?

Этьен кашляет в ладонь, но один лепесток всё равно срывается вниз. Присев, он хватает его, но тут же слышит растерянное:

— Ты чего?

Хэл смотрит на Этьена. Этьен — на Хэла.

— Шнурок развязался.

— У тебя же нет шнурков.

Этьен чувствует, как его лицо начинает гореть. Даже та сторона, что не разбита.

Он быстро встаёт и прячет руку в карман. Сначала его взгляд замирает на абсолютно гладких лоферах, на которых даже пряжки никакой нет, а потом начинает блуждать по тротуару и обочине дороги, поросшей травой. И почему среди неё нет подорожника? Его цветоносы — длинные, лишённые листьев стебли — послужили бы неплохими шнурками. А коричневые колосовидные соцветия сошли бы за вполне симпатичные наконечники. Даже листья подорожника сейчас бы пригодились — точнее их заживляющие свойства. Этьен бы пожевал их и приложил зелёную кашицу к разбитой скуле. А может, и ко всему лицу, чтобы снять это пекущее воспаление.

— Сад? Всё в порядке?

— Монету подобрал. Было стыдно признаться.

— Да ладно, я тоже всегда подбираю, — отмахивается Хэл и, как ни в чём не бывало продолжает путь.

Этьен видит Арти издалека. Тот нервно расхаживает взад-вперёд возле его дома.

— Ты жив! — радостно восклицает он и заключает Этьена в свои вязано-шерстяные объятия.

— Какая трогательная сцена, — хмыкает саркастично Хэл, распаковывая чупа-чупс. — Услада для глаз. А это, — отправляет леденец за щёку, — для рта. Слишком много сахара, если вы не поняли. Расцепитесь уже, пока у меня не случился диабетический припадок.

— Я переживал за тебя, — отпускает Арти неподвижного Этьена.

— Я за себя тоже.

— Как-то непохоже. Надо заняться налаживанием твоего инстинкта самосохранения. Например, научить тебя сражаться на мечах.

Хэл прыскает так, что едва не терпит потерю в виде чупа-чупса, но вовремя успевает удержать его за палочку.

— Это ему точно в жизни пригодится, — посмеивается он.

Арти переводит на него хмурый взгляд.

— Мечи — это база.

— Средневековья?

— Ну да. Но такой навык может пригодиться когда угодно.

— Да, например, когда разделываешь индейку. Чем он вряд ли занимается.

Из сумки Арти звучит «Ведьмаку заплатите чеканной монетой», и тот начинает судорожно в ней копошиться. Наконец выудив из неё телефон, он долго смотрит на экран, а потом поднимает виноватый взгляд на Этьена.

— Мне нужно идти, я опаздываю на свидание. Спасибо тебе, — говорит уже Хэлу. — С меня песня о твоём подвиге! — и буквально на бегу отвечает на звонок.

— Песни не будет, если что, — предупреждает Хэла Этьен. — Слишком сильно не рассчитывай.

— Ну во-о-от, а я уже собирался разослать её родственникам, — наигранно сокрушается он. — Ах да, родственников у меня нет, как и песни.

А вот у Этьена родственники есть. Например, мать, замершая посреди коридора с пустым стаканом, когда в дом вошёл Этьен.

– Иди посмотри на своего сына, — делая шаг назад к спальне, зовёт она отца.

— Кто тебя так?

— Парни, — врёт Этьен. — Заступился за девушку.

— Ты брось так геройствовать, — неодобрительно качает головой отец. — До добра не доведёт.

— Может, в больницу?

— Нет, не нужно. Я в порядке.

— Тогда возьми в аптечке…

— Я знаю содержимое аптечки, — огрызается он по пути в ванную.

Упершись руками в раковину, Этьен всматривается в своё отражение. Рассечённая в кровь скула, поплывший от неё под глаз краснеющий отёк, отметины от пальцев и острых ногтей на шее. И взгляд, в котором боли ещё больше, чем на коже.

Этьен оседает на пол. Медленно, словно стекая с раковины. С керамической поверхности руки падают на кафель. Ещё более холодный. Ещё более жёсткий. Прижимая ноги к груди, Этьен обхватывает не колени — голову. Хочется оторвать её от тела. Выбросить. Зачем она нужна, если даже сейчас продолжает думать о Джек? Продолжает думать, как загладить вину?..

Розы внутри трепещут, напоминая о том, что проблема кроется не в голове.

Перегнувшись через бортик, Этьен кашляет прямо в ванну. Лепестков так много, что они устилают всё её дно. Свежие. Яркие. Бархатные. Такие прекрасные, словно они вовсе не удушают того, кто их выращивает.

Закрыв сливное отверстие, Этьен включает воду. Холодные брызги летят на одежду и лицо, но ему всё равно. Он жаждет этого холода. Чтобы он остудил его раны: те, что снаружи и те, что внутри.

Когда ванна полностью наполняется, а всплывшие красные лепестки походят на мягкое покрывало, Этьен, скинув лишь лоферы, опускается на это королевское ложе. А потом погружается глубже. Так, что красные лепестки смыкаются над головой.

Холод обжигает кожу даже через ткань одежды, а вода просачивается в ноздри. Но Этьен улыбается.

Фиалки

На коже расцвели фиалки. Самая крупная раскинула свои пурпурно-фиолетовые лепестки под глазом, три поменьше — на шее. На болезненно-бледном фоне они смотрятся особенно ярко и контрастно. Кричаще.

Заклеив бежевым пластырем подсохшую рану на скуле, Этьен пытается приноровиться и сделать то же самое с глазом. Выглядит странно, но это его не волнует. Куда больше его заботит то, что под глазом оказываются довольно активные мышцы, из-за чего пластырь слишком сильно ощущается. И раздражает. Этьен срывает его и клеит на шею справа поверх синяка от большого пальца. Слева две отметины — от указательного и среднего. Их Этьен перекрывает одним пластырем разом, а потом пытается спрятать всё под воротом чёрной водолазки, но тот оказывается недостаточно высоким.

В носу уже не щиплет, как это было вчера, когда он наглотался воды, а в волосах уже нет запутавшихся лепестков роз. Он отправил всё в слив: и ароматную душистую воду, и сами лепестки. А теперь смотрит на белизну пустой ванны и жалеет об этом.

Ведь это цветы. Его цветы.

Смысл его жизни. Смысл его смерти.

Глядя в зеркало, он снова касается пурпурно-фиолетовых лепестков — и фиалка отзывается тупой болью. Похожей на ту, что уже стала его привычным спутником, — в груди.

— Упал, — выбирает Этьен более простое объяснение для учителей и любопытных одноклассников, а на предложение Арти принести ему из ролевого клуба пиратскую повязку лишь отрицательно машет головой.

Школьный шкафчик встречает Этьена красным сердцем с надписью «Даже серые будни ты наполняешь волшебством и смыслом». Он задерживает на нём взгляд и думает о том, что наверняка приятно получать подобные слова. Может и он, Этьен, хотел бы такие услышать. А потому записку не убирает, лишь переводит взгляд внутрь шкафчика, пытаясь разыскать свою любимую ручку с тонким стержнем. Но её нет.

Обратившись мысленно за помощью к бумажному тюльпану, Этьен вспоминает, что после итальянского учитель их задержал, а потому на обед пришлось идти вместе со всеми принадлежностями. Ручка вполне могла быть утеряна именно в тот момент.

В столовой темно и безлюдно — перед последним уроком уже не обедают. А потому никто не видит, как Этьен, встав на четвереньки, заползает под стол, где, к большому облегчению, и обнаруживается ручка. Даже никем не раздавленная.

Но уйти он не успевает. В столовую, воровато оглядываясь по сторонам, заходит сначала Хэл, а следом и вся его компания.

— О, Сад! — вместо приветствия полушёпотом восклицает Хэл. — Давай с нами, — и без права выбора, перекинув руку ему через плечо, увлекает за собой.

— Куда? — Этьен непонимающе следует вместе с ним до распахнутой задней двери, ведущей на школьный двор, который сейчас загораживает фургон.

— Сюда, — и первым забирается в брошенный открытым кузов, забитый коробками с молоком.

— Давай подсажу, — Чед подставляет Этьену сцепленные руки, и тот растерянно использует их как ступеньку.

— Врезался в фонарный столб? — насмешливо спрашивает Ноа, когда они, присев, прячутся за коробками по разные стороны. — Ты смотри, не отсвечивай, а то нас засекут.

— Пока что внимание привлекаешь только ты, — бубнит негромко Этьен, и слева раздаётся одобрительный смешок — от Хэла.

Из столовой выходит мужчина с кипой бумажек и, закрыв со скрежетом дверцы, погружает фургон в темноту. Спустя полминуты машина трогается — и Этьен, потеряв равновесие от резкого толчка, упирается рукой в живот Хэла. Тот в ответ только шумно выдыхает, словно из него выбили весь воздух, а потом перехватывает ладонь Этьена и, просунув другую руку ему за спину, придерживает за пояс.

Этьену хочется спросить Хэла, что вообще происходит, но он не решается, чтобы не нарушить неизвестный ему план.

Как только машина останавливается, а дверцы со щелчком распахиваются, Хэл, отпустив Этьена, машет рукой — и все буквально несутся на бедного мужчину, едва успевшего отскочить в сторону. Этьен спрыгивает последним и, радуясь, что чудом не подвернул обе ноги, бежит следом за всеми прямо по проезжей части.

— Шпана малолетняя! Дебоширы! Я сейчас полицию вызову!

— Мистер Грузчик! — оборачиваясь на бегу, кричит ему улыбающийся Хэл. — Мы ничего не взяли! Просто прокатились! Спасибо!

— Что происходит?! — наконец не выдерживает Этьен.

Непривыкший к бегу, он с трудом дышит, а бьющий в ушах пульс заглушает даже собственный голос.

— Ой, а тебя забыли посвятить? — строит жалобную мину Ноа.

— Было предположение, — Хэл сбавляет ход, — что дальше он направится в «Стрелу». А он решил заехать в «Солёную карамель». Но ничего. Отсюда всё равно ближе до «Стрелы», чем от школы, — он переходит с бега на шаг, и Этьен с облегчением тоже.

— Но в школе осталось моё пальто. И ещё один урок.

— Как видишь, наши куртки тоже. Ничего, завтра заберём.

— Завтра суббота.

— Да? — он даже останавливается от удивления, но потом быстро перемещается вместе со всеми на тротуар — вынужденно из-за несущегося на них красного автомобиля — и там уже продолжает свой пеший ход. — Нехорошо получилось.

— Да ладно вам, апрель на дворе, — успокаивает Дью, глядя на голые ветви ближайшего кустарника, покрытые воробьями вместо листьев. — Вернулись вот из тёплых краёв. А значит, уже и у нас тепло.

Этьен открывает рот, но его опережает Хью:

— Книжку «Перелётные птицы» из серии «Детская энциклопедия» ты явно не читал, да? А она у нас на полке стоит, если что. Обрати внимание.

Играя в «Мафию» Этьен уже раззнакомился со всеми. Эрном оказался молчаливый парень с синим «ёжиком» на голове и серебристым пирсингом в брови. А оставшиеся двое, как выяснилось, являются братьями-близнецами. Бледнолицый рыжеволосый Хью и темнокожий с длинными, собранными в хвост дредами Дью. Из общего у них только голубые глаза, которые в сочетании со внешностью Дью смотрятся особенно колоритно. Прям хоть в шаманы-шарлатаны подайся — поверят.

— Хорошо говорить, когда на тебе утеплённый свитшот, — смотрит на Дью с завистью Чед, на котором только чёрная майка с крупной жёлтой цифрой один.

— Держи, — не раздумывая сбрасывает Хэл коричневую клетчатую рубашку, оставаясь в футболке с изображением мужчины в бежевом плаще, за спиной которого эффектной тенью развернулись крылья.

Чед не отказывается — натягивает рубашку, рукава которой ему настолько велики, что закрывают пальцы до самых кончиков.

Этьену тоже прохладно, но погреть удаётся лишь одну руку — во втором кармане брюк мешающая ручка.

— Вам не кажется, что в прошлом году в это время уже были почки? — Хью смотрит на каждое дерево, мимо которого проходит.

— Ага, и солнце раньше светило ярче, — хмыкает Ноа.

– Скоро уже потеплеет, — успокаивает Хэл. — Немного осталось подождать. И будем чаще тусоваться у дуба.

— Всю зиму в «Стреле» просидели.

— Потому что в нашем городе и сходить больше некуда, — кривит пухлые губы Дью. — Вот закончу школу — и уеду в какой-нибудь мегаполис. Такой, чтоб и за год было его весь не обойти.

— Мы, — поправляет Хью.

— Ну естественно. Куда ж я без заумной части себя — пропаду.

— Да, воробьи тебя в Африку унесут.

— Жаль, что не тебя в Шотландию.

Закончив братский обмен любезностями, Дью обращается к Хэлу:

— А ты останешься тут после школы?

— Не знаю. Я не решил, куда поступать. Так что, наверное, поработаю годик каким-нибудь бариста в «Солёной карамели» и подумаю, что делать дальше. А ты, Сад? Уже решил что-нибудь насчёт своего будущего?

— Я ведь не в выпускном классе. Можно пока не думать.

И не думать вообще.

Его будущее уже предопределено. И не ему решать.

— Ну и правильно, — соглашается Хэл, придерживая перед Этьеном и остальными дверь — раздвижные как всегда не работают.

— О, возле нашей кочерыжки пусто! — восклицает довольно Ноа и первым мчится к скамейке.

Этьену немного обидно за кактус, но не настолько, чтобы за него вступаться — он всё-таки не цветущий.

— Сбегай за водичкой, — небрежно суёт подошедшему Этьену в руки карту Ноа.

— Почему я?

— Ты самый младший в компании.

— А ты самый энергичный в компании, вот сам и беги.

— Хэл, — ищет Ноа авторитетной поддержки, но тот лишь указывает большим пальцем правой руки себе за спину.

— Продуктовый там.

Ноа оскорблённо поджимает губы.

— Пошли вместе, — зовёт его Дью. — Я хочу чипсов взять.

Без Ноа словно даже воздух становится чище.

— А ты сейчас не подрабатываешь нигде? — решает Этьен продолжить тему и ненавязчиво выведать, есть ли всё-таки у Хэла связь с цветами.

К Джек теперь точно не подступиться, а жизнь тем временем проходит. Без новых цветов. А ведь он обещал себе успеть подержать в руках десяток разных — не меньше.

— Нет, наслаждаюсь беззаботностью, пока могу, — и подтверждая свои слова, расслабленно устраивается на скамейке рядом с другими.

— Завидую, — отзывается Чед. — А мне приходится по выходным помогать в пекарне.

— Не знал, что «Крендель» ваш, — удивляется Хэл. — Прикольно.

— Это прикольно только когда приходишь туда за мини-пиццей, а не когда полдня стоишь за кассой.

Этьен с трудом представляет себе коренастого Чеда в розовом клетчатом фартуке. Но рубашка Хэла на нём смотрится довольно неплохо, значит и фартук, вероятно, тоже.

— Так откуда всё-таки фингал? — интересуется вернувшийся Дью, когда они с Ноа оба падают на скамью, и стоящим «на авансцене» остаётся только Этьен. — От мяча Чеда?

— Даже обидно, что нет, — смеётся тот.

— Давай рассказывай, наверняка это весёлая история. Я вот уже подготовился слушать, — он открывает большую пачку чипсов и предлагает всем по очереди.

Этьен бросает беспомощный взгляд на Хэла, но тот лишь улыбается и не торопится его спасать.

— Ну, я просто иду такой после школы… Иду, иду, иду… И вдруг какие-то трое парней окружают меня и начинают смеяться над моими отросшими волосами, мол челкастый… — он неловко пересказывает байку Хэла.

— А среди них точно не было Чеда? — не унимается Дью после завершения рассказа.

— Нет, но у того, что в маске, кудри были прям как у Ноа.

Дружный смех поддерживает и сам Ноа, а вот Этьену не смешно. Он чувствует себя так, словно угодил не в компанию подростков, а к стае вампиров, осушивших его подчистую. Силы совсем на исходе.

— Я отойду в туалет.

— А ты в курсе, что в той стороне находится выход, а не туалет? — иронично интересуется Ноа вдогонку.

— Да.

Не все люди подходят для компаний. Этьен точно нет. Громкий смех, бесконечные попытки поддеть друг друга и борьба за внимание — не для него. Ему более чем достаточно личного общения с Арти — с глазу на глаз. Без сторонних комментариев, без необходимости заботиться о том, кто что подумает и как отреагирует на очередные его слова. Общаться с большим количеством людей утомительно, а он ещё и Флави в друзья записал — уже и так переизбыток.

Дойдя до края парковки, Этьен оборачивается — Хэла нет. Ни на парковке, ни в дверях. На этот раз он выбрал друзей, а не его.

От холодного порыва ветра Этьена пробирает дрожь, и он прячет руки в карманы. Не время ещё гулять без пальто. Впрочем, в ближайшие два дня он и не собирается выходить из дома.

— Я ненадолго, — предупреждает зашедший с утра Арти. — Но ты и не расстроен, я знаю. Показывай новый цента… цветок.

— Сначала покажу старый.

Из ящика стола Этьен достаёт фарфоровую чашку с длинной трещиной, берущей начало от щербатого скола. Чашка наполнена белым пионом. А точнее тем, что от него осталось.

Смотря в растерянные глаза друга, Этьен берёт один лепесток и подносит к губам. На мгновение замирает, а потом кладёт его на язык, который тут же прячет в недрах рта. Этьен медленно пережёвывает лепесток, чувствуя, как сладковатый травяной вкус перетекает от кончика языка к корню — и теряется за его пределами.

— Достаточно убедительно? Сколько ещё мне съесть, чтобы доказать тебе? — он захватывает целую горсть, но Арти его останавливает, накрыв ладонь с лепестками своей.

— Я верю тебе, Эт. И без этого верю.

— Тогда зачем эта Сэнди?

— У тебя ведь и у самого есть Флави.

— Я не встречаюсь с ней.

— И всё же ты часто у неё бываешь, хотя тебя ничего к этому не обязывает. Но я же не запрещаю тебе с ней дружить.

— Так и я не запрещаю. Дружи с Сэнди.

Опустив обеспокоенный взгляд, Арти забирает чашку и отставляет её на стол.

— Эт, ты всё равно останешься для меня на первом месте, — вновь смотрит ему в глаза. — Этого ничего не изменит.

— Вступая в отношения, ты выбираешь человека, с которым хочешь разделить свою жизнь. Конечно, этот человек будет на первом месте.

— Сын, — в проёме приоткрывшейся двери появляется небритое лицо отца. — Твой друг уже вернул ноутбук?

Этьен тянется к чашке, но замирает на полпути — Арти уже прикрыл её своей ладонью.

— Нет.

Взгляд отца устремляется к Арти, безмолвно требуя с него объяснений.

— Не этот друг.

— А есть другой?

— У меня что, по-твоему, только один друг? — огрызается Этьен, и отец, пожав плечами, скрывается в коридоре.

— Эт… — начинает Арти, но тот недовольно морщится.

— Закрыли тему. Лилия, — с громким ударом стекла о столешницу ставит бутылку, в которой раньше находился пион. — С тех пор, как я заболел, всё пошло наперекосяк. У нас с тобой всё было хорошо раньше.

— И сейчас хорошо.

— Лилия, — повторяет Этьен и начинает сухо излагать факты: — Цветы лилий всегда состоят из шести лепестков и шести тычинок. Раньше луковицы некоторых видов использовали в кулинарии, например, добавляли в супы и салаты. А для кошек и собак лилии очень токсичны. Даже небольшое количество пыльцы или воды, в которой стояли цветы, может вызвать серьёзное отравление. А во Франции лилия вообще была эмблемой королевской власти.

— Наверняка ничем не хуже моего дракона, — Арти приглаживает герб Камелота на своём свитере.

— Красивей.

Арти не спорит — тянет губы в неловкой улыбке и хватается за телефон, успев сбросить звонок раньше, чем фраза «Ведьмаку заплатите» продолжилась.

— Иди, — снисходительно кивает Этьен на дверь, и тот коротко приобнимает его на прощание.

— Для меня никого нет важнее тебя, Эт.

— Пока что, — шепчет тот в ответ в тишину опустевшей комнаты.

На пятый день к фиолетовому цвету примешивается жёлтый, и фиалка превращается в другой свой подвид — анютины глазки. Если думать о гематомах как о цветах, они кажутся украшением. Если думать о боли, как о плате за цветы, она кажется справедливой. Допустимой.

— Расчеши мне волосы, — Флави суёт в руки обескураженному Этьену массажную расчёску и садится перед ним на кровать. — В книгах и фильмах подруги всегда так делают. А у меня из подружек только ты.

Этьен смотрит на длинное белое полотно, доходящее до самого покрывала, и даже не знает, с какой стороны к нему подступиться.

— Просто начинаешь от головы и ведёшь до самых кончиков, — понимает Флави его замешательство. — Желательно не спеша и придерживая другой рукой. Мне будет больно, если сильно дёрнешь.

Этьен отстраняется от стены и пододвигается ближе, так что колени его согнутых ног соприкасаются с бёдрами девушки. Он робко заносит расчёску над её головой и аккуратно опускает на макушку. Ведёт к затылку, а потом медленно-медленно до самых кончиков.

— Я никогда не целовалась.

Этьен одергивает расчёску и не знает, что делать с предоставленной информацией.

— Обычно подруги в такие моменты откровенничают, делятся секретами, — объясняется Флави. — Вот ты целовался?

— Да, — он снова ведёт расчёской по волосам.

— Понравилось?

— Ну не совсем противно.

Флави смеётся, заваливаясь вперёд, и Этьен вновь отстраняет расчёску от волос, боясь слишком сильно потянуть.

— Не совсем противно. Пособие от Ланселота: «Как романтично описать поцелуй».

— Просто, как по мне, какой-то очень странный процесс.

— Не могу с тобой поспорить, так как сама не пробовала, — деловым тоном заявляет Флави, а Этьен продолжает расчёсывание.

— Попроси Хэла.

— Ну нет. Я так не хочу. Не хочу просить. Хочу, чтобы это был порыв… — она мечтательно смотрит в потолок, — любви! Чтобы он сам захотел меня поцеловать. Посмотрел мне в глаза и подумал, что в них можно утонуть… И неважно, что они у меня не голубые, — небрежно отмахивается она и продолжает вновь пафосно: — А потом, испытывая притяжение, словно его сам смерч влечёт, водоворот увлекает за собой, приблизился ко мне. Почувствовал, как ему хочется прикоснуться ко мне! Как хочется разделить на двоих одно дыхание!

— Не знаю любви ли, но порыв такой вполне возможен, — отвечает спокойно Этьен. — Хэл же свободен, с Одри как раз расстался.

— Одри! — и восклицание это преисполнено страданиями. — Ну зачем ты мне о ней напомнил?!

— А что такого?

— Когда я вспоминаю об Одри, вся моя вера на взаимность от Хэла улетучивается.

Флави медленно сползает с кровати на пол, а на ладони Этьена остаются только кончики волос, которые он продолжает старательно прочёсывать.

— Почему?

— Что значит «почему»? Ты вообще Одри видел?

— Видел.

— Она же… Она…

— Нимфа, жрица, богиня?

— Тебе она тоже нравится? — Флави оборачивается, впиваясь в него сияющим взглядом сиреневых глаз.

— Это я Арти цитирую.

— И он прав, — она обратно отворачивается и кладёт голову на край кровати, а Этьен начинает чесать ей волосы у лба и висков. — Одри потрясающая. Она же девушка мечты! Такая лёгкая, позитивная, светлая!

— А ты? Разве ты не такая же?

Взгляд Флави сначала останавливается на зависшем над ней лице Этьена, а потом ускользает в сторону.

— Я лишь пытаюсь такой казаться, — дрожащим шёпотом срывается с её губ. — Делаю вид, чтобы самой же в это и поверить.

Она обхватывает себя за плечи, словно желая спрятаться то ли от Этьена, то ли от вырвавшегося откровения. Становится тихо. Настолько, что слышно шуршание ткани от того, как Флави поглаживает себя по плечам.

Этьен откладывает расчёску и ведёт по белоснежным волосам рукой — кончиками пальцев.

— Если бы Хэл был здесь, он бы сказал: «Лав, не сравнивай себя с другими. Никто не хуже и не лучше, все просто разные. Ты можешь оставаться собой, а можешь быть такой, какой нравится, — и это всё ещё будешь ты».

Флави смущённо тупит взор и прикусывает нижнюю губу так, что сдирает верхний слой кожи.

— Лав? — переспрашивает тихо.

— Хэл имеет необъяснимую тягу к сокращению имён до трёх букв.

— Мне нравится такое сокращение, — она с улыбкой и покрасневшими щеками забирается обратно на кровать. — Теперь твоя очередь делиться секретом, — протягивает ему расчёску.

— Я целовался с Одри.

И тут же получает расчёской по протянутой к ней руке. А затем по плечу, по голени, по бедру. Пока, уворачиваясь, не вскакивает с ногами на кровать. Но Флави запрыгивает следом, зажимая беззащитного Этьена в углу и осыпая того новыми ударами.

— Да что не так?!

— Не совсем противно? — она грозно смотрит на него снизу-вверх. — Не совсем противно с Одри?!

— Мне понравилось! Мне очень понравилось целоваться с Одри! Теперь ты больше не будешь меня бить? Я и так в синяках, а ты мне новых добавляешь!

Флави подаётся всё ближе вперёд. Так, что Этьен уже чувствует её дыхание на своём подбородке, а ещё предчувствует пощёчины расчёской. Но потом девушка вдруг отстраняется. Взяв его ладонь в свою, склоняется над ней и подносит тыльной стороной к губам.

Прикосновение сухое, шершавое, но тёплое.

— Получается, я рыцарь, а ты принцесса, — хихикает она, и Этьен, смутившись, выдёргивает руку. — В детстве мама так делала, когда я ударялась. Говорила, что поцелуй всё исцелит. Твоя мама тоже так делала?

Этьен машет головой и ударяется затылком об обе стены.

— Ну в общем… Теперь синяка не будет.

— А это помогает синякам, которые уже есть?

Флави не отвечает. Кладёт руки вместе с зажатой расчёской ему на плечи и, встав на носочки, тянется вверх, пока не касается губами сначала кожи под глазом, а потом на скуле.

— Шею целовать не буду, — щёки Флави розовеют, и она стремительно отводит взгляд, после чего усаживается обратно на прежнее место и протягивает ему расчёску. — Расчешешь ещё?

Засыпая, Этьен вспоминает мягкие поцелуи Одри и невесомые — Флави. А ещё думает о том, каково было бы целоваться с Джек. Как бы она это делала? Нежно? Властно? Грубо?

Конечно, грубо. Ещё бы и укусила его, наверняка.

Погружённый в эти мучительно-сладостные мысли, Этьен проваливается в сон. Он абсолютно не помнит, что происходило, и была ли в его сновидениях Джек. Но на утро просыпается в постели, усыпанной лепестками роз.

Колокольчики

Аквариум наполовину полон или наполовину пуст?

Имеют ли значение детали, если суть одна — стеклянные цветочные часы показывают то, что Этьен на середине, на полпути к своему исходу. Хотя, может, они ошибаются, и времени осталось ещё меньше. А он, Этьен, тратит его на школу, изображая из себя обычного старшеклассника.

Бесполезно. Бестолково. Бессмысленно.

— Ты же говорил, что у тебя нет белой, — подмечает флегматично Этьен, многократно продырявливая вилкой омлет так, что тот уже походит на изъеденный термитами кусок коры.

На Арти белая рубашка, заправленная в бежевые вельветовые брюки, а его каштановые волосы аккуратными волнами уложены назад, непривычно открывая высокий лоб.

— Не было. Только купил, — отправляя в рот сразу два помидора-черри, рассказывает он. — Сэнди нравится, когда парни выглядят дорого. Ну, знаешь, old many и всё такое. Правда, пока брюками подходящими не обзавёлся, но я работаю над этим.

— Сама она как-то не соответствует своим предпочтениям, — Этьен вспоминает абсолютно небрежный стиль Сэнди.

— То, что ей нравятся такие парни, не означает, что она сама должна выглядеть также.

— Зато ты должен.

— Я же хочу ей нравиться. Так что логично.

Этьен и представить не может, чтобы каким-то неведомым чудом появившаяся у него девушка вдруг сказала ему сменить чёрную водолазку на жёлтую футболку — и он послушал. Ему это видится каким-то бредом сумасшедшего. А о своём лучшем друге он был явно иного мнения. Раньше.

— Уверен, она тебе как-то особенно дорога, — протягивает Хэл ручку Этьену, как только тот захлопывает шкафчик.

— Не особенно, но она хорошая, — кладёт её в пенал, лежащий поверх учебника физики в его руках. — Спасибо.

Хэл не уходит. Опираясь плечом на шкафчики, достаёт изо рта чупа-чупс и облизывает сладкие губы.

— Тогда в «Стреле» мне показалось, что ты не хочешь, чтобы я пошёл за тобой.

— Твои дружки мне надоели, — вырывается честное.

На секунду Хэл даже замирает с приоткрытым ртом, а потом обратно закидывает в него леденец.

— Я вообще-то о себе говорил. Тоже надоел?

— Я просто быстро устаю от общения.

— Придётся к выходным восполнить батарейку. Будет пирушка, — ошарашивает новостью он. — А ты моя правая рука, — ошарашивает ещё больше.

— Разве это была не шутка?

— Взгляни в эти глаза, — он указывает на них жёлтым шаром на палочке и смотрит исподлобья не моргая. — Ты видишь в них хоть отблеск несерьёзности и неуверенности?

— Я вижу в них, как Ноа роет мне могилу.

— Ну пособачитесь немного — ничего страшного, — отмахивается Хэл беспечно, вернув своему взгляду привычный лукавый прищур.

Этьен даже не знает, что напрягает его больше: перспектива столкнуться с более изощрёнными издёвками Ноа или то, что ему снова предстоит общаться со всей этой компанией.

— Могу я привести своих друзей?

— А как же «у меня нет друзей»?

— Уже есть.

— Я что, у тебя не один-единственный?! — изображает то ли инфаркт, то ли инсульт. — Я думал, у нас всё серьёзно, а ты завёл за моей спиной других друзей?! — и явно устав пучить глаза, добродушно вздыхает: — Ладно, приводи, кого хочешь.

Поднявшись уже не третью ступеньку, Этьен замирает и медленно поворачивается в сторону поскрипывающего железного кренделя. Даже Хэл приносил Флави то кекс, то конфеты, а он, Этьен, столько ходит к ней — и каждый раз с пустыми руками. А ведь она даже выйти не может, чтобы купить, что захочется. Что-то повкуснее больничной еды.

Рассматривая всё пирожное разнообразие, он выбирает крупный белый шар в кокосовой стружке, похожий на снежок. Подходяще для Снежки — решает он.

Переступив порог палаты, Этьен в первое мгновение думает, что ошибся дверью: возле кровати боком стоит женщина с тёмно-русыми волосами. Он даже подаётся назад, уводя пирожное за спину, но потом она поворачивает к нему веснушчатое лицо, и он с облегчением улавливает за ним край знакомого белёсого.

— Ты Ланс, верно?

— Здравствуйте, — выдавливает он растерянно.

— Здравствуй-здравствуй. Моя девочка много о тебе рассказывала. Не стесняйся, проходи, я уже ухожу, — она начинает в спешке доставать из бумажного пакета прозрачные контейнеры и лотки, кладя их поверх друг друга на тумбочке. — Была рада тебя увидеть! — уже у самой двери улыбается она Этьену и, помахав Флави, покидает палату.

— Это моя мама.

— Я понял.

— Обычно это нуждается в пояснениях.

— А твой отец…

— Черноволосый и смуглый, — опережает своим ответом его вопрос, неловко ровняя выстроенную пластиковую башню на тумбочке. — Я бы хотела быть как они. Или чтобы они были как я. От постоянного удивления и недоверия устаёшь. А в особенности — от шуток. Каждый ведь думает, что он единственный такой остроумный гений, кто додумался пошутить про маму и случайного соседа.

Этьен тоже не похож на отца. Но зато взял всё от матери: абсолютно прямые чёрные волосы, большие бледно-голубые глаза, мягкий вытянутый овал лица, ровный нос и ярко выделяющиеся на бледной коже средней полноты губы. Разве что прямые брови разрослись на порядок гуще. И, наверное, таким Этьен мог родиться от любого мужчины. Но ему подобных вопросов не задавали, как и сам он не задавался тоже.

— В компании Хэла есть близнецы, — с неохотой рассказывает он. — Один со светлой кожей, а другой — с тёмной. Наверное, у них та же проблема. Тяжело при таком раскладе доказать, что действительно братья, а тем более близнецы. Хотя кому какое дело? В чём проблема верить на слово? Как будто вопрос чужого происхождения как-то влияет на их собственные жизни.

— Наверное, это очень весело — тыкать в ребёнка пальцем и говорить «ты приёмный».

— Да, не все умеют шутить. Но все пытаются, к сожалению.

— Было бы очень интересно встретиться с этими близнецами. Они, конечно, не альбиносы, но как будто бы мы всё равно похожи.

— Есть шанс.

Она непонимающе приподнимает брови, ожидая продолжения.

— В выходные будет пирушка. Хочешь пойти?

Флави всплёскивает руками так, что роняет несколько контейнеров, но даже взглядом их не удостаивает — полный трепета и смятения, он неотрывно прикован к Этьену.

— Ты ещё спрашиваешь? Конечно, хочу! Но ты же знаешь… Меня даже на улицу не выпускали с тех пор, как положили в хоспис.

— Я что-нибудь придумаю, — уверяет Этьен. — Нужно всего лишь мыслить, как Хэл. Это не может быть сложно.

— Он меня пригласил? — цепляется внимание взволнованной Флави за имя, а не суть.

— Да.

— Это точно не просто так! Бал! Меня ожидает настоящий бал любви! — она подносит ко рту сжатую в кулак ладонь и заходится кашлем, после чего, окружённая белым пухом, вновь, как ни в чем, ни бывало, улыбается. — А где будет проходить?

— В школе.

— Это понятно. А где именно? Слышала, что как-то даже в туалете пирушка была, — она хихикает.

— Не знаю, не спрашивал.

— Ладно, это не так уж и важно. Хоть в спортзале — я всё равно буду самой счастливой на земле! Нет! Во всей Вселенной! На всём белом свете!

— Кстати о белом, — вспоминает Этьен об уже порядком помятом в ладони пирожном. — Я кое-что принёс тебе.

— Подарок?

— Скорее угощение.

Он бросает короткий взгляд на контейнеры: их количество вмиг обесценивает его маленькое пирожное. Но Флави довольно зажмуривает глаза, протягивая вперёд сведённые ладони — и Этьен кладёт в них шарик, теперь ещё больше походящий на неказистый слепленный ребёнком снежок.

— Пирожное! — восклицает, распахнув глаза. — Оно же очень вкусное! Правда я ела его всего два раза… Буду счастлива съесть в третий! Спасибо! — она сразу же откусывает от кокосового бока и протягивает Этьену. — Будешь?

— Нет, я не ем то, что в посыпке.

— Ну ладно, мне больше достанется, — она прослеживает за его вновь скользнувшим в сторону тумбочки взглядом, и поднимает упавшие контейнеры. — Там овощи. Сырые, тушёные, пророщенные. Из вкусного разве что курага. А вы, сэр Ланселот, и впрямь балуете свою даму сердца!

Этьен теряется от её внезапного заявления и спешит отстоять свою независимость:

— Мы не встречаемся.

— А рыцари и не были в близких отношениях со своими «прекрасными дамами», — спокойно объясняет, жуя. — Дамы вдохновляли их на подвиги, а рыцари в свою очередь выполняли любые их просьбы. Чаще всего, они вообще были несвободны. Замужем.

— Ну, тогда ладно, — облегчённо опускает напряжённые плечи. — Есть то, что бы ты хотела, чтобы я принёс в следующий раз?

Флави ненадолго задумывается.

— Макароны с сыром! Для всех это что-то обычное, но я никогда их не пробовала.

— Хорошо, значит, принесу макароны с сыром, — и добавляет в конце робко: — Миледи.

Этьен поит одуванчики медленно, словно те могу захлебнуться. Аккуратно льёт воду между листьев. В такие моменты он действительно чувствует себя садоводом. Или вообще огородником, учитывая, что листья одуванчика похожи на рукколу.

Отставив опустевшую кружку на край стола, он ложится на кровать и берётся за телефон.

etienne.flwr: Отпросись у своей девушки на субботу. Есть планы.

Он пишет это с иронией и ожидает, что Арти ответит что-то вроде «мне не нужно отпрашиваться», но…

king_arthur: Хорошо, постараюсь.

king_arthur: А что за планы?

etienne.flwr: Пирушка.

king_arthur: И мне можно пойти??

king_arthur: Никогда не думал, что у меня появятся связи, чтобы попасть на пирушку.

king_arthur: Сэнди тоже хочет.

king_arthur: Можно и ей со мной?

Этьен отрывает взгляд от телефона, смотрит в потолок, тяжело вздыхает и снова возвращается к телефону.

etienne.flwr: Только если поможешь мне придумать, как вывести Флави из «Удушья».

king_arthur: Для тебя — всё, что угодно!

И три жёлтых сердечка в конце.

В хоспис «У душ» Этьен заходит с большим пакетом. Спокойно минует стойку и поднимается на четвёртый этаж.

— Ты принёс мне так много макарон?

— Почти, — он достаёт из пакета одуванчики: яркие жёлтые цветы сочетаются с таким же жёлтым стаканом, на боку которого красуется изображение миски с лапшой. — Это тебе.

— Какие они… — она замолкает не в силах подобрать эпитет от нахлынувших чувств.

— Зайчики? — напоминает её прошлый комментарий.

— Да! — она буквально обнимает стакан. — Я их не продам. Ни за что. И не потому что у меня нет такой возможности и налаженных связей, а потому что я не представляю, как с ними можно расстаться!

Оказывается, дарить цветы может быть приятно. Даже отдать то, что тебе самому нужно, не жалко, когда это принимают как ценность. Сокровище.

— Я буду их навещать.

— Разумеется.

— Но расстаться тебе с ними пока всё-таки придётся. Или ты на пирушку уже не идёшь?

— Иду!

Она опускается на четвереньки и задвигает одуванчики под кровать — в самый дальний угол.

— Я готова! — вскакивает обратно на ноги.

— Пока ещё нет.

Этьен достаёт из пакета чёрный парик, который Арти отжалел ему из костюмерной своего ролевого клуба и даже сам обстриг, чтобы придать ему максимальное сходство с волосами Этьена.

После того, как Флави завязывает на затылке пучок, Этьен помогает ей надеть парик и делит на такой же небрежно-прямой пробор, как у него самого.

— Теперь Ланселот ты.

— Снова руки тебе целовать?

Этьен в ответ лишь награждает её осуждающим взглядом, а следом выуживает из пакета серое пальто.

— Специально зашёл без него, чтоб не заставили снять. Хотя это вряд ли произошло бы. Они настолько привыкли ко мне, что я для них как местный призрак.

— Ага, с разбитым лицом тут ходишь — и всем всё равно. Могли бы уже и побеспокоиться, предложить помощь…

— Вот именно. Так что на этом и сыграем. Спустишься в пустом лифте, а потом быстро прошмыгнёшь мимо стойки. Никто даже внимания не обратит, боковым зрением выловят знакомый силуэт и всё.

— А ты?

— А я выйду минут через десять после тебя. Они и не вспомнят, что я уже якобы проходил.

Этьен окидывает Флави критическим взглядом, а потом, шагнув к ней, заводит руки за шею и поднимает ворот пальто, чтобы прикрыть торчащий из-под парика белый пучок.

— Ты пахнешь розами, — подмечает она, щекоча дыханием его шею, и Этьен растерянно опускает взгляд на девушку.

— Наверное, это логично. Хотя я сам не чувствую.

— А я? Пахну одуванчиками?

— У созревших одуванчиков нет запаха.

— Жаль.

— Застегни, чтоб было не видно пижаму, — отстранившись, распоряжается он, и Флави послушно проходится по пуговицам доходящего ей до самых пят пальто.

— Ну всё, можешь идти.

— Сейчас, я только ещё…

Она кладёт под одеяло подушку, а затем добавляет свитшот и придаёт более правдоподобную форму.

— Спящего больного точно никто тревожить не станет.

Когда Этьен встречается с Флави в условленном месте — возле кафе «Седьмое небо» — она, с распущенными волосами и с париком в руках, бежит ему навстречу.

— У нас получилось! — сжимает парня в крепких объятиях, но быстро отпускает. — О моя госпожа, согласитесь ли вы отправиться со мной, вашим покорным слугой Ланселотом, на променад?

Этьен смотрит на время — они справились слишком быстро и до встречи с остальными ещё целый час.

— Ну ладно, можно и прогуляться.

— Позволите ли взять вас под руку, сэр?

— Сэром же только что была ты.

— А уже хочу быть дамой, — капризно ведёт подбородком и, не дожидаясь разрешения, подхватывает Этьена под локоть.

Они идут вдоль улицы, которая наконец пробуждается от зимы. Флави без конца восхищается каждой увиденной почкой на ветке и каждым лучом выглядывающего из-за облаков солнца. А Этьен думает о том, что её довольный звенящий голос похож на мелодичную трель. Если бы вдоль тротуара росли сиреневые колокольчики, их мягкий перезвон на ветру звучал бы в унисон с Флави. Стройно и гармонично. Живительно.

– Какая замечательная погода! А воздух! Я уже и забыла, что свежий воздух такой приятный! — Разгорячённая девушка расстегивает пальто, а потом застывает как вкопанная. — Я что, пойду на пирушку в этом? — смотрит вниз на свою белую пижаму и резиновые тапки.

— А есть разница?

— Конечно! Все наряжаются на вечеринки.

— Я — нет.

— Ты хотя бы не в больничной пижаме.

Смотря на понуро опущенный в руке Флави парик, выглядящий так, словно она уже от негодования сняла скальп со своего нерадивого рыцаря, Этьен сначала вновь думает про ролевой клуб Арти. Но понимает, что тогда, вероятно, придётся пересечься раньше времени с Сэнди, а потому выбирает другой вариант.

— Пошли, — подставляет он Флави локоть.

— Куда? В магазин?

— Лучше.

— Куда уже лучше?

Когда после короткого стука дверь открывает Хэл, Флави тихо соглашается:

— Действительно лучше.

— О, Сад! Вы так быстро? Молодцы!

Флави зажимает рот рукой, тяжело дыша, и поспешно отворачивается.

— У неё паническая атака, нужен бумажный пакет, — быстро соображает Этьен.

— Неж, я мигом! — встревоженный Хэл скрывается в недрах дома.

— Ты не угадал, — прыскает Флави, и из её рта вырываются пушинки, которые она тут же старательно отлавливает в карман Этьена. — Но Лав мне нравится больше.

— Вот, дыши, — вручает вернувшийся Хэл пакет.

— Да уже отпустило. Но пусть будет.

Флави складывает пакет пополам, а потом ещё раз и ещё — и суёт во внутренний карман пальто…

Из которого выпадает подсохшая роза.

Магнолия

Весь мир Этьена стремительно сужается до одного бутона, соприкасающегося с белым носком Флави. Этьен не дышит. Словно это способно остановить мгновение и дать ему шанс убрать цветок до того, как его увидит Хэл.

— Это та роза, что ты давно покупал? — через натянутую улыбку спрашивает Флави и быстро поднимает цветок, отправляя в карман к своим одуванчикам. — Носишь всегда с собой? Очень мило.

Лицо Хэла, и без того уже хмурое, омрачается ещё больше.

— Так это всё-таки были твои лепестки?

— Нет. Посмотри на те фото полиции — там лепестки свежие, — испуганно тараторит Этьен, а Флави переводит растерянный взгляд с одного парня на другого.

Хэл медлит, словно пролистывая снимки прямо в памяти, а потом, смутившись, трёт шею под волосами.

— Ты прав. Извини.

Вдох у Этьена получается рваным, и сопровождается не унимающимся громким сердцебиением.

— Залетайте, — впускает Хэл их в дом. — Немного подождём и пойдём.

— Мы вообще по делу…

Теперь Этьену просить ещё более дискомфортно. Но рядом Флави — и это возможно её последний повод принарядиться, кроме…

– Флави не может пойти на пирушку в пижаме. А больше у неё ничего нет. Не мог бы ты одолжить что-нибудь для неё у своей сестры?

Флави будто только сейчас понимает, кто ещё живёт в этом доме, и хватает Этьена за руку чуть выше локтя так, что впивается короткими ногтями. Он еле заметно дёргается от неожиданности, но не отстраняется и не пытается сбросить её ладонь. Терпит.

— Вот это квест, — хмыкает Хэл, явно заинтригованный брошенным вызовом. — Я попробую. Идите пока ко мне, — кивает на двери с плакатом.

— А можно я с тобой? — отпустив Этьена, подаётся вперёд Флави. — Чтобы она помогла мне собраться.

— Этого она уж точно делать не станет. Хоть бы одежду дала.

— Но может…

— Нет. Точно нет.

Опустив голову, Флави впивается зубами в губу так сильно, что та белеет под натиском.

— Ладно, тогда скажи ей… Скажи… — хватает ртом воздух, будто пытаясь решиться на что-то большее, но в итоге произносит лишь затихающее: — Что я очень благодарна.

Флави сидит на кровати, а Этьен, стоя у стены, демонстративно разглядывает плакаты, чтобы привлечь к ним внимание поникшей девушки. Но в итоге привлекает только своё — к отклеившемуся углу одного из них. Прислоняет скотч обратно к стене, но вместе с отстранённой рукой отходит не только этот угол, но и соседний. Плакат повисает, открывая вид на дыру от опавшей вместе с краской штукатурки.

Но Флави даже взгляд не поднимает от своих ладоней, словно пытается прочесть в их линиях ведомое только ей одной, и беспрестанно крутит серебряное кольцо на мизинце. А в белых ресницах путаются слёзы. Они еле заметно поблёскивают, но Этьен видит их: походящие на капельки росы в слипшихся пушинках одуванчика. Видит и подрагивающую нижнюю губу. Она немного тоньше верхней — и Этьену думается, что это от того, что девушка её постоянно кусает. Того и гляди, совсем съест. Он замечает и то, что кончик чуть вздёрнутого носа становится всё розовее. Словно дозревая до того, чтобы наконец шмыгнуть перед тем, как девушка сорвётся на плач.

— Ты красивая.

— Что, прости?

Теперь привлечь внимание Флави действительно удаётся. Она поднимает на Этьена глаза и быстро растирает по щеке сорвавшуюся росинку.

— Обычно девушкам нравится, когда им говорят такое.

— Обычно это говорят после того, как девушка принарядится, а не до, — она улыбается, а Этьен с удивлением отмечает, что от слёз в её глазах стало ещё больше звёзд. Мерцающих и ярких.

Им тоже нужна живительная влага, как цветам? Или их кормит боль? Как те, что распускаются в груди.

— Ты и в пижаме красивая.

— Отвоевал почти с боем! — в комнату заваливается Хэл с чёрным комком в руках. — Держи, — опускает одежду Флави на колени и кроссовки перед ней на пол. — Пошли, водички попьём, — пихает Этьена в бок, и тот в ответ недоумённо смотрит на него.

— Но я не хочу пить.

— А я не спрашиваю, — утягивает его за собой. — Собирался смотреть, как она переодевается, извращенец? — насмешливо интересуется Хэл под шум журчащей воды, которую он набирает прямо из-под крана.

— Я… не подумал.

— Сестра, наверное, чуть выше Флави, — сделав глоток, протягивает стакан Этьену. — Но, надеюсь, подойдёт. Больше ведь — не меньше, верно? Мне пришлось взамен пообещать, что я завтра прогенералю весь дом… — ужасается он, однако пребывает в этом ужасе недолго. — Но это будет завтра. А сегодня наслаждаемся жизнью!

Брезгливо покрутив стакан в руках, Этьен ставит его в раковину: венчает им стопку грязных тарелок. Но потом чувствует подступающие к горлу цветы и вынужденно хватается за него опять, осушая залпом.

Кухня, облицованная белой плиткой, похожей на ту, что в школьных туалетах, выглядит ещё меньше, чем комната Хэла. Со шкафчиков осыпается облупившаяся краска, а маленький квадратный стол весь испещрён глубокими царапинами. Зато в центре него стоит подделка из шишек и желудей.

— Это ламы?

— Олени. Вон же рога из веток, — тычет пальцем оскорблённый Хэл. — Это мы с сестрой. Я ей на день рождения делал, когда мне было лет шесть.

— А почему олени?

— Потому что они благородные. Хотел, чтобы мы тоже такими были.

Они какое-то время молчат. Стоят и внимательно рассматривают подделку, как экспонат на выставке в музее.

Этьен тоже дарил родителям подарки, сделанные своими руками: открытки с нарисованными цветами. Но после того, как пару раз обнаружил их в мусорном ведре, перестал рисовать вовсе. Быть может, если бы его детское неказистое художество поставили в рамке посреди обеденного стола, он бы продолжил это дело. Поверил бы, что это чего-то стоит. Что сам он чего-то стоит.

— Думаю, она уже всё, — Хэл первым направляется в коридор и после короткого стука в дверь спрашивает: — Можно?

Ответное «да» звучит довольно и даже с лёгким предвкушением.

Этьен же не предвкушает. Ему абсолютно не любопытно, как преобразится Флави, но, взглянув на неё, он немного теряется.

На девушке чуть мятый укороченный лонгслив с контурными белыми драконами на широких рукавах и шорты, одна сторона которых покрыта сверху клетчатыми складками, как юбкой. Завершают образ гольфы, кроссовки и чокер. А ещё волосы, собранные высоко на затылке двумя небольшими расслабленными пучками и от них свободно струящиеся вниз.

На фоне чёрной одежды сама девушка кажется ещё бледнее, ещё более белёсой, чем обычно.

Этьен не понимает, стала выглядеть Флави лучше или хуже. Скорее просто по-другому. Словно акварельному рисунку добавили чёрных линий. Это сделало его контрастным и чётким, но лишило лёгкости. Эфемерности. Будто бы хрупкую нимфу сковали тяжёлыми доспехами.

Этьен собирается сказать, что она походит на живое воплощение знака инь-ян, но его опережает Хэл со своим восхищённым комментарием:

— Выглядишь на десять из десяти!

Флави польщено рдеет, и Этьен решает не встревать.

— Спасибо. Ты сказал ей, для кого одежда?

— Сказал, что для подруги.

По разочарованному виду Флави понятно, что это тот случай, когда она была бы только рада прозвучавшему клейму «альбинос».

— Я обычно так не одеваюсь, — старается она скрыть свои чувства за мягкой улыбкой. — Но мне нравится стиль твоей сестры.

Этьен невольно задумывается о том, что, наверное, и Джек выбрала бы подобный наряд, если бы вдруг собралась на вечеринку. Вероятно, она вообще ничего кроме чёрного не носит — прямо как он сам.

— Я в туалет, — хрипло выпаливает он и выскакивает в коридор.

Окидывая метущимся взглядом две оставшиеся незнакомыми двери, он выбирает ближайшую. Сначала в щели появляется хаос заваленного вещами пола, затем металлические прутья такой же, как у Хэла, кровати, а следом — стройные голые ноги на смятом ими покрывале. На долю секунды, Этьен замирает, рассматривая татуировку птицы на лодыжке, а потом со сдавленным «прошу прощения» захлопывает дверь и мчится ко второй.

Этьен смывает уже в третий раз, но слив такой плохой, что несколько лепестков продолжают плавать на поверхности. Он уже находится на грани того, чтобы выловить их голыми руками и затолкать мокрые в карман, но на четвёртый раз они всё-таки смываются.

Едва он открывает двери в комнату Хэла, как мимо него протискивается Флави.

— Мне тоже нужно в туалет, — смущённо бормочет она, и Этьен указывает ей нужное направление, прежде чем войти в комнату.

— Ты как? — спрашивает взволнованно Хэл.

— Жить буду. Пока что.

— Надеюсь, подольше.

— Как повезёт.

— Мы там случайно не опаздываем? — торопит их быстро вернувшаяся Флави.

— Кстати да, — Хэл открывает шкаф. — Возьми, — протягивает ей свой оливковый бомбер. — У тебя тут мусор какой-то, — приблизившись, он цепляет пальцами «зонтик» одуванчика из тонкой пряди у лица девушки и беспечно бросает на пол.

— Пусть надевает снова моё пальто, — поспешно протестует Этьен. — Оно длинное. А у неё ноги голые.

— Ты прав. Тогда это тебе, — вырвав из рук Флави куртку, бросает Этьену. — А я надену коричневую.

Бонусом в кармане куртки обнаруживается чупа-чупс, но Хэл, едва заметив, сразу же отбирает его.

— У тебя что, травма какая-то? — иронизирует в ответ на его действия Этьен. — Родители в детстве конфет не покупали?

Хэл молчит. Но его взгляд, упершийся в Этьена, говорит громче слов. Он такой тяжёлый, что Этьену хочется отвести свой, но он терпит. Как не смел уклоняться от ударов Джек, так не смеет избегать заслуженного укора.

Какая же это подлость — вскрывать затянувшиеся раны острыми словами, как лезвием.

Этьен сожалеет, что небрежно брошенные им слова попали в цель. В глубине карих глаз плещется взбаламученная боль, и причина этому он — Этьен. Из-за него у Хэла такой взгляд. Только из-за него.

Хэл выходит из комнаты и возвращается с тремя связанными между собой коробками с пиццей.

— Ты моя правая рука, так что отвечаешь за них, — передаёт растерянному Этьену.

Всю дорогу Хэл ведёт себя привычно безмятежно и болтает о каких-то пустяках с Флави, но Этьену не по себе. Он не хочет оправдываться, не хочет извиняться. Не хочет просто снять с себя это гнетущее чувство вины. Ему нужно больше — отменить всё случившееся. Изменить не только свои слова, а всё детство Хэла.

Из размышлений его выдёргивает вид держащихся за руки Арти и Сэнди возле «Солёной карамели». Арти, будто владелец этого города и трёх соседних, в рубашке и бежевом костюме-тройке, а Сэнди в широких джинсах и потёртой кожанке поверх короткого приталенного жилета, надетого на голое тело. Для неё у Этьена ассоциации не нашлось. Кроме «так-выглядит-та-кто-отбирает-у-меня-лучшего-друга».

— Не холодно без шерсти убиенных овец?

— А ты, смотрю, тоже стиль сменил, — отвечает Арти колкостью на колкость, заставляя Этьена закатить глаза.

— Неординарная ситуация, да? — Сэнди смотрит на Этьена сквозь вьющуюся русую прядь, падающую на лицо. — Ты тогда искал девушку, поэтому Арти написал мне. И с того дня мы начали активно с ним общаться, а теперь мы даже пара.

Приподняв брови, Этьен отводит взгляд в сторону, тяжело вздыхает и снова возвращает его к Сэнди.

— То есть это из-за меня?

— Скорее благодаря тебе.

Ему хочется ответить «кому как», но он обратно смыкает губы. В конце концов, он не один — у него ещё есть Флави. Которая сейчас правда дальше Хэла никого не видит.

— Сад! — хлопает Этьена по плечу подошедший последним Ноа. — Подражаешь кумиру? Такую же курточку прикупил?

— Это моя, Ноа, — отзывается Хэл.

— А, помощь нуждающимся? — его взгляд скользит от Этьена к остальным и задерживается на Флави. — А что здесь делает К…

— Снежка моя подруга, — торопится перебить его Хэл. — Арт тоже мой друг. А с ним его девушка..? — заканчивает предложение вопросительно.

— Сэнди.

Этьена удивляет, как Хэл легко провозглашает всех друзьями. Ладно Флави, за неё он рад. Но с Арти тот пересёкся лишь раз — и уже друг.

В понимании Этьена друг — это величайшее повышение, до которого нужно ещё постараться дослужиться. Знакомый, приятель, товарищ, напарник, единомышленник, шут, подпевала… Есть множество других ролей рангом пониже — выбирай любую.

Сам бы он назвал Хэла для себя благодетелем. Не более.

— Они теперь тоже новенькие в нашей компании? — продолжает Ноа. — Или это разовая акция, благотворительность? — и собрав на себе все взгляды, с видом оскорблённой невинности возмущается: — Что? Я просто интересуюсь, чтобы знать, надо ли мне запоминать их имена.

— Если что, обращайся. Я всегда рядом, чтобы подсказать, — с полуулыбкой бросает Хэл, направляясь мимо него. — Пойдёмте.

Ветка под Этьеном подозрительно потрескивает, и он цепляется за неё пальцами крепче. Будто бы это как-то поможет ему в случае, если та всё-таки отломится. На соседней ветке сидит Флави, болтая в воздухе ногами, колени которых разодраны в кровь о сухую шершавую кору. Ладони Этьена выглядят примерно также, и он с ужасом прокручивает в голове все варианты того, что и сколько раз он уже мог подхватить. Беспокоит его и судьба пальто, явно непредназначенного для лазаний по деревьям, но натыкаясь вновь взглядом на колени Флави, Этьен не решается просить её быть аккуратнее с куском драповой ткани.

Небольшой зелёный дом обнесён по периметру высоким каменным забором — что редкость. Но подростков от проникновения на частную территорию он не остановил. Доставил трудностей — да. Но не остановил.

Вдоль той стороны забора, что граничит со школой, выстроились в ряд три раскидистых дерева. Обжили только два.

— Какой смысл прятаться на дереве, если листьев нет, и нас всё равно видно? — задаёт резонный вопрос Этьен.

Хэл полулежит на ветви, откинувшись спиной на ствол, и покачивает своим коричневым кедом у Этьена перед лицом. Выше него взобрался разве что Арти, который взмыл вверх так легко, словно всю жизнь на дереве провёл. Сэнди, забираясь к нему, конечно, как уважающий себя будущий учёный, не чертыхалась, но все её мысли чётко читались в каждом вздохе и скрежете зубов. Особенно, когда хрустнула ткань её джинсов и дырка на колене стала ещё больше, чем прежде.

— А мы здесь не от людей прячемся, — начинает загадочно Хэл, шурша чупа-чупсом. — В семь вернётся мисс Фернсби и выпустит во двор своего Грызли. Настоящее чудовище. Бульдог это тебе не шпиц, Сад. С ним даже ты не поладишь. В общем-то из-за него мы и не можем забраться сюда после семи. А ломиться в школу при свете дня — сомнительно. Поэтому сидим и ждём пока стемнеет.

— А разве сама мисс Фернсби не может нас тут увидеть?

— Ей некогда даже с собакой погулять, не то что по сторонам глазеть.

Звучит не очень убедительно, но Этьен успокаивает себя тем, что Хэл проворачивает подобное не впервые.

Потянувшись вперёд, он пытается рассмотреть коробки с пиццами, которые были сразу по прибытию отобраны Хэлом и переброшены через забор на школьный газон. Но их не видно. А ведь он за них отвечает. Хотелось бы иметь возможность контролировать то, что тебе поручено. И всё же ему повезло гораздо больше, чем Чеду, который на соседнем дереве сидит вместе с пятилитровым бутылём в обнимку.

— Смотри, Ланс, — ткнув Этьена в спину, Флави указывает на зелёную почку на ветке. — Похоже на бутон, правда? — переходит на шёпот. — Вот бы они были больше. Тогда бы дерево выглядело так, словно оно усыпано цветами.

— Что вы там шушукаетесь? — интересуется любопытно Хэл, и Этьен не отвечает ни ему, ни Флави, лишь коротко кивает, соглашаясь с девушкой.

Будь это дерево магнолией, а его голые ветви покрыты крупными кремовыми цветами — ему бы стало спокойнее. От их вида. От их запаха. От возможности укрыться в них от чужих глаз.

Дерево бы стало похожим на огромный букет, а они в нём — на зловредных букашек.

— Время инструктажа новобранцев, — оповещает Хэл и передаёт всем по небольшой связке ключей. — Сначала мы идём вдвоём с Садом. Проверяем территорию и всё подготавливаем. Если от нас не поступает сигнала, то остальные отправляются следом через пятнадцать минут.

— Какого сигнала? — звучит уточнение сверху от Арти. — Могу предложить несколько вариантов. Например, крик иволги. Сейчас изображу…

— Телефон, Арт. У нас есть телефоны.

— А, ну да, — он разочаровано вешает нос.

— Все выходы под камерами, — тычет Хэл красным леденцом в сторону школы. — Главный и два задних. Один с торца из столовой, второй с лестницы сзади. С этой стороны камер нет. Я оставил открытым окно в классе биологии — через него и заберёмся, — и с гордостью за свою смекалку добавляет: — Для надёжности закрепил его двухсторонним скотчем.

— А ключи от чего? — спрашивает Сэнди.

— Это для безопасного отхода. В столовой есть железная дверь. Она ведёт в подвал. Раньше там хранили продукты, но теперь он не пригоден для этого. Плесень и всё такое. Если вызовут полицию или вам надоест бегать от Флэша, прячемся там. И обязательно закрываемся с обратной стороны. Если вы оказались в безвыходной ситуации на втором этаже, то есть ключ от кабинета директора. Туда, как правило, никто не суётся проверять. Если что, в наличии большой дубовый стол, под которым спокойно уместятся двое. Когда всё утихнет, возвращаемся в левое крыло и сваливаем через окно. Можно и сразу в окно, если получится. Но двигаемся строго в этом направлении — к забору. Побежите к дороге или к стадиону — засечёт камера.

— Так здесь же Грызли, — напоминает Этьен.

— После полуночи его заберут в дом.

— А третий ключ? — вновь раздаётся сверху.

— От задней двери с лестницы. Это уже самый отчаянный вариант. И лучше тогда старательно прикрывать лицо.

— И это всё? Как-то слишком просто, — отмечает Этьен.

— А чего ты ожидал? Что нас вертолёт с крыши заберёт?

— Крыша не плоская — вертолёт не сядет.

— По-твоему, загвоздка только в этом?

Этьен неопределённо передёргивает плечами и, пошатнувшись, крепче хватается за ветку.

— А ключи у тебя откуда?

— Поработал руками.

Этьен бросает вверх озадаченный взгляд.

— Всё именно так, как ты подумал, — Хэл ведёт бровью, и белая палочка перемещается из одного уголка рта в другой.

— Но я ничего не подумал.

— Тяжёлое детство, тёмное прошлое. Так понятнее, что у меня за навыки?

— Нет.

— Да украл я их, — нехотя признаётся он. — Помнишь, в начале года ещё работала Метёлка? Уборщица. Старая-престарая такая, которая свои седые космы закалывала так, что они вверх торчком стояли. В октябре на пенсию ушла наконец. Так вот я помогал ей с вёдрами и стащил ключи. Сделал дубликаты и подкинул обратно. Ох, и потратился тогда…

Прокомментировать ситуацию Этьену не удаётся — из-за угла дома появляется брызжущий слюной зверь. Все стараются не шевелиться — Этьен тоже. Одни лишь взгляды движутся, отслеживая собачью траекторию.

Когда город погружается в полумрак, а фонари ещё не успевают зажечься, Хэл медленно спускается к забору, чего жестами требует и от Этьена. Глянув вниз и убедившись, что под ним нет пса, Этьен начинает своё неуклюжее перемещение вдоль ветки. Его пальцы уже дотягиваются до забора, когда за спиной раздаётся внезапное «какого дьявола вы тут делаете?!», тонущее в басовитом отрывистом лае.

Гвоздики

— Планы меняются, идём все вместе! — распоряжается Хэл, первым спрыгивая с забора на школьный газон.

Он не убегает. Ждёт, пока через ограду переберутся остальные, и помогает девушкам. Ловит бутыль Чеда, а потом и самого Чеда тоже.

У него больная нога — напоминает себе Этьен, когда его взгляд, пристальный и завистливый, задерживается на неудавшемся спортсмене. И спешит спрыгнуть сам. После приземления мешком валится на землю, вновь раздирая ладони, но быстро поднимается, обтирая их о брюки, и подхватывает связку плоских коробок.

Вслед убегающим по просторному газону подросткам звучат возмущённые выкрики, но слов за громогласным лаем не разобрать. Впрочем, никто и не пытается. Одни довольно смеются, другие, как например, сам Этьен, настороженно озираются по сторонам в поисках камер и охранника.

— Мисс Фернсби не вызовет полицию из-за того, что мы приникаем в школу? — интересуется запыхавшийся Этьен, когда они останавливаются под окнами.

— Через такой высоченный забор она не увидит нашего проникновения, — успокаивает Хэл. — Но полицию вызвать, конечно, всё равно может.

И после этих слов лидер их бандитской группировки с невозмутимым видом толкает вверх оконную раму. Она поддаётся: туго и со скрежетом. Также туго и с таким же скрежетом лезет в окно Этьен после Хэла, который подтянулся к подоконнику так легко, словно каждое утро начинает с сотни отжиманий. Он буквально втягивает Этьена внутрь, и тот про себя отмечает, что с Хэлом не страшно и на краю пропасти оказаться.

В тёмном кабинете биологии неуютно. В углу зловеще белеет голыми костями Бедный Йорик, и кажется, что в его пустых глазницах поблёскивает осознанный взгляд. Надзирающий и выслеживающий. Бдящий.

Деревянные одиночные парты стоят ровным строем. Чересчур аккуратным. И непривычно безлюдным. В таком мраке Этьен бы не рискнул присесть за одну из них — будто это влечёт за собой риск стать её заложником. Вечным учеником призрачной смены.

А ведь он может умереть в любой момент. Наверное, и прямо здесь — в школе. Если потусторонний мир всё-таки существует, тогда он навек застрянет бестелесным призраком в этих стенах, хранящих несметное количество подростковых драм.

Этьен не испытывает к школе ненависти или неприязни, но провести в ней вечность точно не хотел бы. Как и ни в каком другом из тех мест, где он бывает. Даже собственная комната, которая является для него оплотом комфорта и покоя, видится ему неподходящей для нескончаемого заточения.

Она хороша для жизни, но слишком уныла и однообразна для вечности.

Пожалуй, он бы выбрал умереть в лесу. Тогда бы он проводил свои бесчисленные дни и годы где-то в самой его глубинной чаще в поиске неосторожно выросшего цветка.

— Пирушка будет не здесь, — шепчет Хэл, когда в кабинете собираются все, а окно вновь закрепляется двухсторонним скотчем. — Идём тихо за мной, — он достаёт звенящую связку ключей, которых значительно больше, чем в тех связках, что он раздал другим, и щёлкает замком.

В коридоре из противоположного крыла слышатся выстрелы вперемешку с агрессивным «Нет! Ну куда?! Куда?! Я же попал!», но Хэл отходит недалеко — останавливается буквально у третьей двери и вновь звенит ключами.

Если бы у экзистенциального кризиса имелось лицо, то это было бы лицо Этьена. Вопросы «кто я?» и «где я?» застыли в его неподвижном взгляде, а может, даже стали им. Застелили своими могучими вопросительными знаками глаза.

Этьен готов забрать все свои мысли о классе биологии назад.

Неуютно стало сейчас.

Выбрать медпункт местом для пирушки — не иначе как происки самого дьявола. Осталось ещё только умереть здесь — и ад Этьену гарантирован даже без котлов и чертей.

В нос бьёт запах медикаментов и хлора, похожий на тот, что в «Удушье», но ещё более сильный и въедливый из-за высокой концентрации в небольшом замкнутом помещении. Этьену хочется развернуться и уйти, но удаётся только первое — за ним вполне ожидаемо оказывается плотная стена из почти десятка человек.

— Подкроватного монстра нет, я проверил, — когда Этьен вынуждено входит в кабинет, полушёпотом сообщает ему Хэл, вернувшийся из-за белой стерильной шторы, отгораживающей от остального пространства кушетку.

И пока Этьен теряется от этого излишнего жеста доброй воли, за его плечом замирает ошарашенный Арти.

— Откуда ты знаешь про мою фобию?

— Твою? — не понимает Хэл. — Сад же боится.

На Этьена смотрят оба. Выжидающе. Требуя ответа. А он жалеет, что ещё не стал призраком. Тогда бы смотреть было не на кого. Как и объясняться бы не было нужды.

Наверное, когда используешь факты о другом человеке для своих отговорок, нужно сначала убедиться, что эти двое никогда не пересекутся.

— Я уронил монету, и она закатилась под кровать. Было стыдно признаться, поэтому я сказал первое, что пришло в голову — мол, проверяю нет ли монстра.

По лицу Хэла отчётливо видно, что во второй раз ложь про монету не сработала. Но так как помещение уже заполонили остальные, говорить он ничего не стал. А вот Арти стал.

— Да что ты за друг такой, — сердито шипит он, — что треплешься всем о моих страхах? Я думал, тебе можно доверять. А ты…

— Так я ведь и не сказал, что это твой. Выдал за свой.

— И всё равно теперь он знает. А это личное, между прочим.

— Зато он за тебя проверил, и тебе не придётся при всех.

— Это так не работает, — порывисто вскидывает подбородок Арти и, направившись в сторону кушетки, взмахом руки откидывает в сторону штору, а после задёргивает её за собой.

— Надо развесить флажки.

Между шторой и Этьеном вырастает Хэл.

— Какие флажки? У меня только пиццы, — приподнимает Этьен коробки, которые всё ещё держит в руке, и Хэл цепляет пальцами торчащий между ними красный уголок, вытягивая за него наружу целую стопку разноцветных соединённых между собой треугольников.

— М-м, атмосфера праздника, — тянет с недовольной миной Этьен, прилепив последний кусок скотча.

— Как будто мы на ярмарке! — восторженно восклицает Флави вполголоса, запрокинув голову вверх. — Или на фестивале.

Вытянув руки, она придерживает за пояс стоящего на одном из столов Этьена, словно в случае падения сможет его удержать.

— Скорее это похоже на нелепую попытку прикрыть уродство мушкой.

— Вообще-то они не только скрывали дефекты кожи, но и привлекали внимание к достоинствам.

— И какое достоинство у этого кабинета?

Висящие между застеклёнными шкафами и под потолком флажки совсем не добавляют радости вытянутому бледно-голубому помещению, которое в свете фонариков расставленных по углам телефонов, выглядит только ещё более холодным и мрачным. А ряды треугольных теней на стенах походят на зубастую пасть монстра, которая вот-вот сомкнётся.

Всё-таки Хэл с Арти недоглядели…

— Здесь есть раковина, — отпустив Этьена, Флави указывает на противоположный угол. — Можно помыть руки.

— И причём здесь флажки?

— Не знаю, ты спросил про достоинство.

— О чьём достоинстве речь? — лицом к Этьену, всё ещё стоящему на столе, замирает Хэл.

Стукнув по зубам чупа-чупсом, он поднимает взгляд выше.

— Скорее речь о его отсутствии у того, кто решил проводить пирушку здесь, — Этьен поспешно приседает и, спустив ноги, спрыгивает на пол. — Сам же говорил, что тебе не нравятся такие заведения.

— А это и не заведение. Лишь комната.

— Камера пыток, ты хотел сказать?

— Расслабься, Сад. И веселись, — и пятясь от него к толпе своих друзей, демонстрирует упомянутое веселье покачиванием широких плеч.

— Сэр Ланселот, — Флави хватает со стола градусник и, пока Этьен молится, чтобы тот оказался не ректальным, вытянув руку, подносит его к плечу парня. — Нарекаю вас рыцарем безудержного веселья! — касается им и другого плеча.

— Леди Гвиневра, у вас нет таких полномочий.

— Не понял, это что такое? — рядом возникает Арти. — Ролевые и без меня?

— У тебя своя. Играешь в большого босса, забыл?

— Я всё ещё Артур — и этого ничего не изменит! — пафосно ударяет себя в грудь.

— Ничего, кроме твоей Морганы. Может, ей и твоё имя не нравится. И она скоро начнёт называть тебя каким-нибудь Ричардом.

— Леди Гвиневра, — Арти галантно предлагает Флави свой локоть. — Пойдёмте трапезничать, а то вы рискуете погрязнуть в унынии и голоде рядом с этим противником веселья и неоднородных продуктов.

Этьену действительно не весело. Совсем. И он примыкает к тому одному-единственному, кто тоже не брызжет энтузиазмом. Эрн, уставившись в телефон, сидит на краю кушетки, заваленной куртками, а открытая штора создаёт иллюзию общего пространства и того, что он, Эрн, тоже присутствует на пирушке.

Этьен садится на противоположный край, и они с Эрном коротко встречаются взглядами над грудой вещей. После чего тот, ссутулившись, опять нависает над телефоном.

— Ты, кажется, флажки плохо закрепил, — любезно сообщает Ноа. — Вон там от шкафа отклеились.

— Как жаль, — равнодушно произносит Этьен, но поправлять не бежит — остаётся сидеть месте, нервируя этим Ноа ещё больше.

— Я скажу Хэлу, что ты не справляешься.

— Как жаль, — повторяет он, и Ноа не находит, что ответить.

За полчаса Хэл трижды пытается всучить Этьену холодный кусок пиццы, но тот успешно от него отделывается, напоминая о своих проблемах с желудком.

— Хоть пунша попей, — кивает в сторону Чеда, и Этьен нехотя направляется к нему.

Расположившись за столом, стоящим поперёк стены, как за барной стойкой, Чед разливает пунш из своего бутыля в тонкие высокие пробирки. Нежно-розовый фартук на низком подкаченном парне смотрится и правда несуразно — как Этьен себе и представлял. А может, даже хуже.

— Здесь наверняка были чьи-то анализы, — брезгливо вертит Этьен наполненную пробирку в руках.

— Это же медкабинет. Всё стерильно.

— Должно быть. Но верится с трудом, — поднеся к носу, он принюхивается и за специями улавливает запах спирта.

Которым, впрочем, здесь несёт отовсюду.

— Он алкогольный?

— Нет.

— Все так говорят, чтобы споить ботаника, а потом снять ролик и выложить в сеть.

— Не знаю, кого ты оскорбляешь больше: себя или нас, — ухмыльнувшись, Чед обтирает о клетки фартука руку, на которую пролил пунш. — Хэл очень негативно относится к алкоголю. А ему, я думаю, ты доверяешь.

Этьен оборачивается на Хэла. От вида двух пустых пробирок в задних карманах его джинсов ему становится спокойнее. Но лишь немного.

— И что в составе?

— Чай, вишнёвый сок, апельсины, корица, гвоздика, — уже с заметным раздражением перечисляет Чед, а внимание Этьена цепляется за последнее.

Гвоздика.

Этьен смотрит на бутыль. На янтарную жидкость, в которой плавают оранжевые диски апельсинов, свёрнутые в трубочку палочки корицы и бурые сухие почки гвоздики. Этим ярко-розовым бутонам не дали распуститься. Не позволили обзавестись белой пушистой кисточкой из множества тычинок. А в таком виде они смотрелись бы в пунше куда наряднее и праздничнее. Слаще и сахарнее. Подошли бы напитку и другие гвоздики: крупные, с бахромой по краю. Их можно было бы ставить в пробирку как в вазу — каждому по одной. Цветные и яркие, они послужили бы украшением, подобно зонтикам в коктейлях.

Но цветов нет — и Этьен пунш не пьёт. Возвращает пробирку Чеду, получив в ответ «ща на голову вылью», и направляется обратно к кушетке. Снова встречается взглядом с Эрном, а потом устремляет свой на остальных. Они танцуют. Забавно двигаются в полной тишине под музыку, слышимую только ими одними в наушниках. Наблюдая, Этьен пытается угадать, у кого какая играет. Дью много машет руками — скорее всего рэп. Порывистые и дёрганные движения Хью похожи на робота — техно. Арти быстро перебирает ногами под фолк. А Сэнди просто скачет и трясёт головой — то ли поп, то рок, то ли дурдом. Флави тоже танцует. Этьен видит, как она копирует других. Чаще Хэла с его плавными покачиваниями плечами и бёдрами, но иногда и энергичного Ноа с поднятыми к потолку руками. А порой даже Сэнди…

У Флави наушников нет.

— Чего грустишь? — спрашивает у Эрна подошедший Дью.

— Не грущу, — отвечает тот, не поднимая головы. — Я общаюсь с Садом.

Дью уходит, и Эрн с Этьеном продолжают комфортно молчать.

— Пошли танцевать, — Хэл пытается засунуть Этьену в ухо беспроводной наушник, но тот успевает перехватить. — Я с Хью поменялся, — указывает на парня с торчащими из кармана проводами. — Чтобы мы с тобой могли вместе.

— Под BTS?

— Я, наверное, тебя шокирую, но я слушаю не только BTS. В последнее время меня вообще на рок потянуло. Но по твоему лицу вижу, что такое тебе тоже не нравится. А сам что слушаешь?

— Моцарта, Баха, Вивальди…

— Предлагаешь мне с тобой вальс танцевать?

— Нет, танго.

Этьен торопливо ищет взглядом Флави и находит её сиротливо подпирающей стенку. То ли расстроенной, то ли уставшей.

— Пойдём, — поднимаясь с кушетки, машет Хэлу, чтобы тот следовал за ним.

— Ну, если ты будешь также уверенно вести меня в танго или вальсе, то я попробую.

— Хэл приглашает тебя на медляк, — передаёт наушник растерянной Флави. — А мне нужно срочно в туалет.

В коридоре всё также звучат выстрелы, но к выкрикам добавились ещё удары по столу. Благо туалет есть в каждом крыле, и далеко идти не приходится. Впрочем, Этьен пошёл туда не по делам, а чтобы немного отсидеться. Переждать хоть часть этой тусовочной феерии.

По возвращении он обнаруживает довольных Хэла и Флави. Даже чересчур довольных. При виде Этьена, они оба старательно пытаются сдержать улыбку, закусывая верхнюю губу.

— Похоже, я что-то пропустил.

Они, как китайские болванчики, кивают головами и, как самые обычные болваны, глупо улыбаются, не обнажая зубы.

— Иди сюда, — Хэл его толкает в сторону кушетки, и Этьен с ужасом замечает в руке Эрна иглу.

Длинную. Острую. Иглу.

— Сегодняшняя пирушка посвящена пирсингу. Все должны что-нибудь проколоть.

И завершает свои слова Хэл широкой улыбкой, которую тут же подхватывает Флави, демонстрируя такую же пару металлических шариков на лежащей поверх зубов и дёсен серьге.

— Это смайл называется, — Флави сияет так, словно выиграла в лотерею, а не шанс на заражение крови. — Правда, нам подходит? Парный пирсинг.

— Идея парного гроба вас, видимо, тоже привлекает.

Этьен смотрит на это железо, на этих двоих — и не понимает, как они успели сойти с ума за его короткое отсутствие. Причём оба сразу.

— Чед проколол нос, Дью переносицу, Ноа язык…

— То есть с ума сошли все? Хотя выбор Ноа хорош, одобряю.

— Ты тоже должен что-нибудь проколоть, — ставит его перед фактом Хэл и требовательно усаживает на край кушетки, удерживая за плечи.

— Больно не будет, — уверяет Флави, и Этьен чувствует себя пленником обезумевших маньяков. — Могу даже за руку подержать, если боишься.

— Твои руки меня от инфекций не спасут.

— Мы в медпункте, — напоминает Хэл. — Тут стерильно.

— Должно быть. Но верится с трудом.

— Эрн, — обращается к местному мастеру пирсинга. — Успокой пациента.

— Транквилизатором?

— Словами, Эрн.

— Я взял новую пачку перчаток в шкафу, — демонстрирует Эрн свои руки в голубом латексе, сочетающиеся теперь с его волосами. — Иглу использую на каждого новую, — указывает на урну, на дне которой поблёскивают выброшенные. — Для обработки здесь тоже всего хватает, — ведёт рукой вдоль коллекции баночек, выстроенной на тумбочке.

Этьен смотрит на наслаждающегося происходящим Хэла, на взбудораженную Флави, на грозного Эрна и, наконец, на свои изодранные ладони. От стерильной иглы рисков явно меньше, чем от грязной коры дерева.

— И что можно проколоть? — с сомнением тянет Этьен.

— Губу, бровь, нос, — сухо перечисляет Эрн. — Щёки, ухо, соски…

— Ухо! Отлично. Выбираю ухо! — торопится он, пока не выбрали за него.

— Молодец Сад! — хвалит его Хэл, когда тот обзаводится маленьким серебристым шариком в центре правой мочки. — Тебе подходит.

Больно действительно не было. А когда закрываешь глаза и не видишь иглу вместе с бесстрастным, как у мясника, взглядом Эрна — даже не так жутко.

— Правда, круто? — спрашивает Флави. — Мы такие бунтари! — она кончиком языка тянется к своей серёжке и, коснувшись, снова широко улыбается. — Это лучшая пирушка!

— Ты на других не была.

— А на других пирсинг и не прокалывали. Да, Хэл?

И не дождавшись его подтверждения, она, стиснув зубы, бросается к двери.

— Неж?

— Не ходи за ней, — останавливает встревоженного Хэла Этьен. — Придёт в себя и вернётся.

— С ней ничего не случится?

— Не должно.

— Вдруг что-то с пирсингом…

— Нет, это из-за её болезни.

Хэл кидает быстрый взгляд на дверь.

— Хорошо, что ты её привёл. Она выглядит такой счастливой. А вот Арта с Сэнди моя пирушка явно не очень интересует.

Этьен заглядывает ему за спину, чтобы отыскать тех, о ком зашла речь, но их нет.

— Может, они в туалете, — пытается Этьен оправдаться за отсутствие друга.

— Может, и в туалете, — его губы медленно растягиваются в полуулыбку. — В одной кабинке.

— Как мы с тобой?

— Не как мы. По-другому, Сад.

Этьену требуется время, чтобы понять, о чём речь, и он ужасается тому, что в понедельник его, вероятно, ждёт испорченный аппетит впечатлениями Арти от его первого поцелуя с девушкой.

— Пойду всё-таки проверю, как там Снежка.

Хэл уходит. А очень скоро, предусмотрительно набросив куртки, разбредаются по школе и остальные, пока в медпунте с Этьеном не остаётся один только Эрн. Этьену он нравился. Но ровно до того момента, как подло всадил ему иглу в ухо. Теперь же комфортно с ним молчать не выходит.

Бросив опасливый взгляд на хмурого синеволосого парня, Этьен медленным шагом, без резких движений, тоже покидает медпункт.

Хочется домой. Хочется спать. А ещё лучше — взять упаковку жевательного мармелада и завалиться с ним под одеяло смотреть старую документалку о цветах.

Погружённый в свои мысли, Этьен не замечает, что в коридоре подозрительно тихо, а потому вышедший ему навстречу с лестницы пышнотелый охранник становится для него неожиданностью. Остолбеневший Этьен смотрит на крошки в скудной бородке, на похожую на грязь родинку на щеке, на не менее удивлённые, чем его собственные, глаза. И только потом резко порывается и бежит вперёд по коридору. Вслед ему устремляется дёргающийся луч фонарика и крик «Стоять!».

И на что вообще рассчитывают, когда кричат подобное? Что кто-то реально послушается и остановится?

Очень скоро он понимает, почему охранника иронично прозвали Флэшем. Когда Этьен врывается в столовую, тот ещё ведёт своё преследование где-то в середине коридора. Найдя железную дверь буквально наощупь и со второй попытки подобрав ключ, Этьен с царапающим слух скрипом скрывается в подвале. Точнее на лестнице, ведущей в подвал. Спускаться в это царство паутины и гнили он не собирается.

Достав телефон, он шлёт Арти короткое «крик иволги» и неподвижно замирает, прислушиваясь, что происходит за дверью. Буквально через пару минут раздаётся возня и в замочную скважину пытается протиснуться ключ. Но там уже есть один — с обратной стороны. Этьен щёлкает замком, но, когда, приоткрыв двери, видит Ноа, хочет захлопнуть её обратно. Сдерживается. Стискивает зубы, вздыхает, но жмётся ближе к холодной влажной стене, пропуская парня на лестницу. Следом заходят ещё двое: Хью и Дью — видит Этьен, когда те, закрыв за собой двери, берутся за телефоны, подсвечивая лица экраном.

— Ксо-нибузь оссался в меспунксе? — шепчет Ноа, и шёпот этот такой неразборчивый, что уголок губ Этьена дёргается, едва не растянув их в злорадной усмешке. — Сам мой селефон. И Хэла с Шезом созе.

— Только Эрн.

Ноа с облегчением выдыхает.

— Холошо, ссо не свои длузки. На Элна мозно полозыться. Он узе навелняка сизит себе спокойно на зелеве со всеми нашими позысками.

Этьен никогда не считал дефекты речи смешными. До этого момента. До шепелявого Ноа.

— А можно переводчика? Я не понимаю.

— Хью.

— Он говорит, что Эрн наверняка всё забрал. Ну или хотя бы телефоны, что является первостепенно важным. О чём твои друзья, наверное, не проинформированы. А теперь тихо, иначе нас найдут.

На лестнице тесно и неприятно пахнет сыростью. А где-то вдалеке внизу что-то монотонно капает. Этьену, конечно, представляется, что это непременно кровь.

Кровь тех учеников, чтобы были пойманы.

Этьен быть пойманным не хочет, а потому не шевелится и молчит. А вот живот общей тактики не придерживается — громко и протяжно урчит. Цепной реакцией отзывается ещё один живот и, судя по подавшему голосу, принадлежит он Дью.

— А там как раз ещё пару кусков пиццы оставались. Эх, надо было съесть.

Достав из кармана шоколадный батончик, Ноа демонстративно делит его на троих.

Этьену не обидно. Он бы всё равно такой есть не стал. Там тягучая карамель и дроблённый арахис — приятного мало. И ещё меньше приятного в том, чтобы, находясь в замкнутом пространстве среди людей, почувствовать приближающийся приступ.

Отвернувшись в темноту лестничного проёма, Этьен приседает и заходится кашлем. Прикрывает рот руками, но всё равно чувствует, как несколько лепестков выскальзывают сквозь пальцы. Этого не видно — никто даже телефоном не светит. Но всё же они есть, и спуститься подобрать их, не вызвав вопросов, Этьен не может.

— Назеюсь, сы не залазный.

— Надеюсь, ты тоже. Не хочется разговаривать как беззубый первоклашка.

Ноа не отвечает — показывает язык, подсвечивая его экраном телефона, чтобы Этьен точно увидел пирсинг. В этом моменте ему видимо полагалось восхищаться и завидовать, но вместо этого он сочувственно-издевательски произносит:

— Держи язык за зубами, а то ещё инфекцию схлопочешь. Мою, например.

Как ни странно, Ноа к совету прислушивается — больше не разговаривает. С Этьеном.

Едва время переваливает за полночь, они вчетвером, прислушиваясь к каждому шороху, покидают своё укрытие и, захватив оставшийся пустой бутыль, уходят через то же окно, в которое входили.

Успешно преодолев забор мисс Фернсби дважды, парни бегут по улице со смелыми выкриками, а Этьен вяло плетётся где-то позади.

В голове его вертится лишь одна мысль: «Запомнил ли меня охранник?».

Скелетные цветы

— Этьен, неужели все эти набеги организовывал ты? Просто уму непостижимо! Такой скромный! Такой умный мальчик! И вдруг незаконное проникновение на территорию школы!

На этот раз перед директором Этьен сидит один. И пытается незаметно дотянуться носком лофера до пушинки одуванчика, выглядывающей белыми «усами» из-под дубового стола.

— Я ничего не организовывал.

— Значит, участвовал. Грег… То есть мистер Новак опознал тебя.

— Я вроде бы не труп, чтобы меня опознавать.

— Молодой человек, я бы на вашем месте не ёрничала! А задумалась о своём будущем, которое сейчас рискует подпортиться! Успеваемость и так снизилась, а теперь ещё грозит уголовное дело! Об университете можно и не мечтать!

От повышения тона Этьен вздрагивает, но пушинку подошвой успешно подтягивает к себе.

— Да не участвовал я ни в чём. Случайно оказался там. После уроков меня заперли в туалете, — находит он объяснение. — Ну знаете, подшутили так. А выйти у меня получилось только к ночи.

— И куда же ты потом сбежал? Разве ты не должен был отправиться домой? На камерах тебя нет.

— Испугался, что мистер Новак вызовет полицию, и обратно спрятался в туалете. Просидел там до утра и пошёл на уроки. Можете спросить вашего информатора, на мне та же одежда, что и тогда.

— Но это было в субботу. Ты просидел там всё воскресенье?

— Да, — не раздумывая, подтверждает он.

Их скрещенные взгляды неподвижно замирают. Словно выжидая, кто сдастся первым и моргнёт.

Этьен не моргает.

Со вздохом миссис Райт откидывается на высокую спинку кожаного кресла

— Тебя обижают? Скажи мне, кто это был. Кто запер тебя в туалете?

— Они просто пошутили. Это не причина вмешивать сюда вас.

— Школьный буллинг — достаточная причина. Ты мальчик умный, тихий, застенчивый, а таких часто… — она замолкает, подбирая слова. — Не понимают.

— Если меня начнут всерьёз травить, я обязательно к вам обращусь, миссис Райт.

Она ещё раз вздыхает, а потом взмахом руки прогоняет его, как надоедливого пса.

— Хорошо, ступай.

Прежде чем встать, Этьен, склонившись, стряхивает с носа лофера несуществующий мусор, а следом подбирает «зонтик» одуванчика. Идя по коридору, он скатывает из него в пальцах неразборчивый шарик, походящий на пыль, и, бросив на пол, загоняет ногой под шкафчики.

— Всё тихо? — с лязгом металлической дверцы Хэл упирается плечом в соседний шкафчик и сверлит Этьена выжидающим взглядом.

— А ты уже знаешь, где я был?

Этьен одёргивает руку от кодового замка, не желая открывать свой шкафчик при Хэле.

— Конечно. Все знают. Так что?

— Всё тихо. Отмазался.

Взгляд Хэла смягчается.

— У тебя же ворот на водолазке. Почему не догадался поднять и закрыть лицо?

— Таких инструкций ты не давал.

— А своей смекалки нет?

— Есть. И её как раз хватило на то, чтобы сейчас тебя не подставить.

Хэл опускает голову, смотря на запечатанный чупа-чупс, который вертит в руках.

— На такие случаи у нас всегда есть банданы на шее, — понижает тон. — Чтобы, когда появляется риск быть замеченным, поднять и закрыть лицо.

Этьен вспоминает, что банданы действительно были: у Хэла коричневая, у Ноа голубая, у Эрна чёрная… Но он счёл их просто аксессуаром в честь пирушки. Свисающие углом с шеи, они напоминали те же разноцветные треугольные флажки.

— Извини, что не предупредил.

— Пронесло — и ладно.

Биология проходит мимо Этьена. Мисс Хартманн что-то рассказывает про дыхательную систему, но Этьен не слушает. Он рассматривает Бедного Йорика, которого на маленьких заржавевших колёсиках выкатили к доске — на всеобщее обозрение. Бездыханный и пустой, тот вряд ли может послужить наглядным пособием. В костлявой грудной клетке не хватает скелетных цветов. Тех самых, что под дождём теряют свой белый окрас. Прозрачные лепестки с тонкими походящими на кости прожилками подошли бы этому скелету куда больше, чем дурацкие лёгкие. Цветы бы прорывались сквозь рёбра, сквозь позвонки, сквозь приоткрытую челюсть, сквозь дырки глазниц…

С ним, Этьеном, произойдёт то же самое?

Интересно, когда розы разорвут и пробьют его плоть, он будет ещё жив или уже мёртв? И если жив… сможет ли наслаждаться этим?

— Что за запах? — с отвращением морщится Этьен и даже жевать перестаёт, когда напротив него садится Арти.

— За верхними «зелёными» нотами следуют тона кедра и мускатного ореха. А шлейфом — благоухающий ладан, — тон друга ещё более возвышенный, чем его горделиво задранный кверху нос.

— Мне больше нравилось, когда от тебя пахло стиральным порошком.

— А Сэнди нравится парфюм. Запах настоящего мужчины.

Этьен прыскает так, что изо рта вылетает пережёванный горох — прямо на белую рубашку Арти. Тот поспешно хватается за салфетку и начинает тереть.

— Так ей нравятся постарше? — не удерживается Этьен от колкости.

Отложив салфетку на край стола, Арти берётся за вилку и самоуверенно заявляет:

— Ей нравлюсь я.

— Да, верю. Точно также как в Санту.

— Ты что, ухо проколол?

В ответ на вопрос Этьен начинает недоумённым взглядом блуждать по лицу друга в безрезультатных поисках металлических шариков, а потом, озарённый шокирующей догадкой, опускает взгляд на рубашку.

— А ты что проколол?

— Ничего. Сказал, что не хочу.

— А так можно было?

— А тебя заставили? Ты же такой независимый — как у них получилось?

Арти не скрывает своё довольство. Улыбается так, словно перед ним поверженный злодей, а не Этьен с серьгой в ухе.

— Выглядит симпатично, — произносит Этьен с достоинством. — Решил поэкспериментировать.

— Когда тату набьёшь?

— Завтра. Твой портрет на груди.

— Можно, пожалуйста, в короне?

— Нет, только в ошейнике.

— Тогда я набью твой портрет на ягодице.

— В короне, так в короне.

— С вами приятно иметь дело, капитан Рваное Ухо. Кстати спасибо, что провели меня на пирушку, — он поднимает стакан с молоком. — За вас! — и выпивает до дна. — Эх, хороша была пирушка, — с удовлетворением тянет он, обтирая тыльной стороной ладони молоко над губой. — Особенно мне понравилось…

— Целоваться с Сэнди? — убеждённо предполагает Этьен, и щеки Арти стремительно покрываются красными пятнами.

— Вообще я хотел сказать, что мне понравилось танцевать. Каждый танцевал под свою музыку — это прикольно. Но с Сэнди целоваться мне тоже понравилось.

— Больше, чем с розой?

— Чувствую, что это вопрос с подвохом, — он сдавленно хихикает и начинает отковыривать вилкой кляр от рыбного филе. — Конечно, с розой не сравнится.

— Ну тогда ладно.

— Разрешаешь целоваться дальше?

— Как будто бы тебе нужно моё разрешение. Может, ещё благословить вас на брак и троих детей?

— Это уже слишком щедро — такое я принять не могу!

После уроков Этьен задерживается в туалете. Прямо как в той байке, которую он поведал директору, только с тем отличием, что его никто не запирал — он сам.

Выходит он не к ночи, а через пару часов.

В пустой столовой всё ещё пахнет едой: рыбой, горчицей и фритюрным маслом. А железная дверь оказывается наощупь непривычно тёплой от нагретого парами помещения. Этьен оглядывается по сторонам. Убедившись, что за ним никто не наблюдает, он достаёт ключи, но рука от волнения подрагивает, и он никак не может попасть в замочную скважину. Снова оглянувшись по сторонам, он встречается взглядом с глазастым бургером с широкой сырной улыбкой, изображённым во всю стену. Пока школа была на ремонте во время летних каникул, какой-то гений решил, что оживший бургер — то, что надо старшеклассникам. И в начале этого учебного года Этьену пришлось поменяться местами с Арти, чтобы не лицезреть этот ужас, портящий аппетит.

Отвлечённый мыслями о неудачном художестве, Этьен успокаивается и всё-таки попадает ключом в замочную скважину.

Луч телефонного фонарика цепляется за покрытые потрескавшейся штукатуркой стены и за выщербленную лестницу. Но не за лепестки. Их нет. Этьен даже спускается — до самого низа — но лепестков всё равно не находит. Неужели их нашли раньше него и теперь стоит ждать в новостях заголовок «Цветодилер орудует в школе»?

И снова терпеть побои?

Этьен торопливо бежит с места преступления. Так, словно оно было совершенно только сейчас. Так, словно у него ещё есть шанс скрыться. И ноги несут его не в свой дом, а в дом неприкаянных душ.

Когда Этьен заходит в палату, Флави, читающая на кровати лёжа на животе, тут же роняет подушку на книгу.

— А, это ты, — улыбается она добродушно и, вытянув руку, толкает подушку обратно к изголовью.

Этьен опускается на край кровати, и Флави, закрыв книгу, показывает ему обложку.

— «В любовной клетке», — зачитывает она название. — Эта книга мне особенно дорога. С ней связаны приятные воспоминания, — делится она с теплотой в голосе. — Видишь вот птичка на руке главной героини? Это галка. Жюльетт подобрала её израненной, приручила и пыталась научить говорить. Но она так и не заговорила. А я называла галкой ту девочку, что продала мне эту книгу. Она тоже не хотела говорить со мной. А ещё постоянно одевалась во всё чёрное и носила кепку. Ну, как будто клюв, понимаешь? — Флави смеётся и мягко проводит подушечкой большого пальца по птице на обложке.

— Ладно, мне с кличкой ещё повезло.

— Эй! — Флави пихает его корешком книги в бок, а потом, лукаво прищурившись, предлагает: — Хочешь, покажу тебе интересный моментик?

Поправив съезжающие на кончик носа очки, Флави с заговорщицким видом начинает листать страницы.

— Вот, — протягивает ему открытую книгу. — Читай отсюда, — тычет пальцем в строчку посредине, и, сняв очки, кладёт их на тумбочку.

— Маревые очертания под тонкой сорочкой упругих грудей и пышных бёдер волнуют сердце и плоть Франсуа…

— Не вслух же! — щёки Флави пунцовеют.

«…Помыслы его грешны, но так могучи, что побороть их ему не по силам, — продолжает Этьен чтение про себя. — Франсуа сминает сперва губы Жюльетт — упоительным, жарким поцелуем, а после — мешающую сорочку, открывая взору бледность фарфоровой кожи, увенчанную багровыми бусинами. Сочные и яркие, они так походят на спелые вишни на меренговых пирожных, что он припадает к ним в неистовом желании распробовать».

Потрясённый Этьен решает на этом прекратить чтение, но взгляд невольно скользит по строчкам дальше и спотыкается о нефритовый жезл.

Этот текст, конечно, выглядит гораздо лучше, чем напряжённые попытки совсем молодой мисс Морено рассказать о репродуктивной анатомии на уроках здоровья в средней школе, но неловко от него в той же степени.

Особенно, когда перед тобой девушка, пытливо следящая за твоим лицом и ждущая реакции. Что ей сказать? Увлекательно? Познавательно?

Этьен нервно сглатывает и трёт о брюки одну из вспотевших ладоней.

— Красиво, правда? — усаживаясь, нетерпеливо спрашивает Флави. — Так романтично! — воздевает мечтательный взгляд к потолку. — У меня тоже кое-что было, — тихо признаётся она.

Взгляд Этьена сначала замирает посреди страницы, а потом медленно поднимается на Флави.

— Ну, не прям такое, — смутившись, поясняет она и, притянув подушку, прижимает её к груди, утыкаясь в неё лицом. — Мы с Хэлом целовались, — звучит совсем глухо из пуховых недр, а следом раздаются такие же глухие покашливания.

Этьен захлопывает книгу. С облегчением. И откладывает на тумбочку.

— Когда Флэш пошёл на обход, мы с Хэлом были на втором этаже, — не дождавшись вопроса, сама рассказывает Флави. — Болтали на подоконнике. В итоге нам пришлось спрятаться в кабинете миссис Райт. Сидели под столом и целовались…

— Ты же говорила, что не хочешь целоваться просто так. Что это должен быть порыв любви.

— Так это и был порыв любви! — вскидывает голову. — Просто мой. Я сама его поцеловала! Заглянула в его глаза — и увидела в них бездну. И просто провалилась в неё. Утонула. Пропала. Разбилась на осколки, что собрались воедино лишь на его губах!

Она вновь заходится кашлем.

— Понравилось?

— Это… очень волнительно, — бормочет в подушку. — Я так много раз себе это представляла, а на самом деле… На самом деле…

— Что?

— Оказалось по-другому.

— Не понравилось, значит, — удовлетворённо заключает Этьен.

— Нет, конечно, понравилось! — Флави поднимает на него возмущённый взгляд. — Мои одуванчики внутри так трепетали. Так трепетали! Но теперь он думает, — она снова зарывается лицом в подушку, — что меня стошнило после поцелуя с ним.

— Ты что, достала пакет?

— А что мне оставалось? — большие серые глаза полны досады, огорчения и даже испуга.

Флави походит на совёнка, выглядывающего из-за снежного сугроба. Этьена забавляет пришедшее в голову сравнение, но ещё больше его забавляет произошедшая ситуация.

Оказывается, его первый поцелуй был ещё ничего.

— Целые соцветия выкашляла, — разоряется Флави. — Я испортила такой романтичный момент!

— Загадала хоть желание?

— Что?

— Если загадать желание и сдуть с одуванчика все пушинки, оно исполнится.

Флави отбрасывает подушку и торопливо достаёт из-под матраса пакет, а из него — плоский придавленный круг одуванчика.

— Пусть Хэл не думает, что он мне противен! — выпаливает отчаянно и дует изо всех сил, но часть пуха всё равно остаётся на месте.

Видя её расстроенный вид, Этьен вздыхает:

— Я поговорю с ним.

— Спасибо, Ланс! — бросается Флави на него с объятиями. — Ты настоящий друг!

Этьену достаётся благодарный поцелуй в щёку, но он вытирает его рукавом.

— Оставь это для Хэла.

— Как захочу, — несмотря на его попытки увернуться, она целует Этьена и во вторую щёку — и только после этого отпускает, с улыбкой глядя на то, как он морщит нос и снова трёт щёки рукавом куртки.

— У меня даже помады нет, что ты вытираешь?

— Твои слюни. И вероятно, слюни Хэла тоже.

— У меня сухие губы.

— Это ты так думаешь.

— А я ведь и лизнуть могу, если будешь много возмущаться.

— Вот значит, каким манерам обучают нынче леди?..

Флави сначала величаво вскидывает подбородок, а потом показывает Этьену язык.

— Пальто мне вернуть не хочешь?

— А ты мне взамен куртку Хэла оставишь?

— Попользовалась моими вещами, а теперь ещё и торгуешься?

— Реалии современного мира.

Этьен стягивает оливковый бомбер и бросает его на спинку кровати. Только после этого, присев возле тумбочки, Флави достаёт из-за дверцы пакет.

— Тут пальто, парик и одежда сестры Хэла, — протягивает его Этьену. — Передай, пожалуйста.

— Ты нормально вернулась в хоспис? — интересуется он, определив пакет на пол рядом с кроватью.

Она кивает и широко улыбается, так что обнажается металлический «смайл».

— Всю ночь гуляли. Не только с Хэлом, правда… Сначала был ещё Эрн. А потом присоединились остальные. Много болтали, смеялись и даже убегали от индюка! Представляешь? Зачем вообще кто-то заводит индюков? Чеду убежать не удалось — его клюнули, — она пытается изобразить сочувствие, но в итоге не сдерживается и заливается смехом. — Он так смешно матерился на индюка! Ты бы слышал, — её смех сходит на нет, а вид становится понурым. — Жаль, что тебя с нами не было. Ноа сказал, что тебе стало плохо и ты пошёл домой, — она ненадолго замолкает, бросив на Этьена взволнованный взгляд, а потом продолжает: — Рано утром меня провели в хоспис. В такое время все распивают кофе, а не дежурят за стойкой, так что я без проблем проскользнула к себе.

Этьену не обидно. Почти. Он и пирушку с трудом пережил, а уж блуждание до утра по тёмным улицам города явно не входит в список его любимых занятий. И всё же хотелось, чтобы его позвали. Чтобы предложили, а он отказался. Чем вот так узнать об общей прогулке после того, как она уже состоялась.

— Арти тоже там был?

— Нет, сказал, что ему нужно домой. Но Сэнди осталась. Мне даже удалось пообщаться с близнецами! Они такие необычные! Но, кажется, Сэнди заинтересовалась ими даже больше меня… — голос Флави затихает. — Знаешь, нехорошо, наверное, вмешиваться… Но мне показалось, что она как-то особенно много внимания уделяла Хью. Он занимается программированием. Кажется, её это очень увлекло.

Перед глазами Этьена всплывает образ предпочитающего классическую одежду Хью, и у него остаётся лишь один вопрос:

— Чем от него пахнет?

Флави озадаченно сводит брови на переносице и призадумывается.

— Кажется, какими-то типичными мужскими духами.

— А ещё он на три года старше.

— И что это значит?

— Что Арти скоро бросят.

Этьен не знает, как поступить правильно. Если он скажет Арти об их с Флави догадках, не прозвучит ли это снова как «мне не нравится, что у тебя есть девушка»? Воспримет ли он всерьёз? Прислушается ли? Этьену кажется, что нет. Отчего-то Арти крепко вцепился в эти отношения и вряд ли захочет их отпустить.

И всё же Этьену очень жаль, что его другу предстоит быть брошенным. Отвергнутым. Он так старался быть таким, как надо, а выберут того, кто не прилагает для этого никаких усилий.

На перерыве Этьен ищет не Арти, как ему хочется, а Хэла. Апрельские солнечные лучи уже вовсю радуют первым теплом, и школьники каждую перемену рассыпаются разноцветными плеядами по сочному газону.

— Разговор о девушке, — с такими словами Этьен оттягивает Хэла от его компании под ещё не дающее достаточной тени дерево.

На сей раз это даже не предлог — правда.

— Ходят слухи, что вы с Флави целовались.

Этьен чувствует себя амбассадором поцелуев и ему это чувство определённо не нравится. Поэтому он хочет побыстрее со всем разобраться.

— И где эти слухи ходят? — сидящий на траве Хэл расслабленно откидывается спиной на дерево и, упёршись локтем в колено согнутой ноги, придерживает чупа-чупс. — В «Удушье»?

— Даже если и так. Что думаешь на этот счёт? Насчёт Флави.

— Собираюсь ли я с ней встречаться?

— Можно и так вопрос поставить.

— Она хорошая. Добрая. Милая. Весёлая.

Его взгляд с нависшего над ним Этьена переходит на здание школы за его спиной. А потом теряет ясность. Становится пустым и расфокусированным.

— И?

— Сам понимаешь, — он робко мнётся. — Она умирает. Ей стало плохо прямо, когда мы целовались… Конечно, она заслуживает лучшего. И то, что она больна, не значит, что она не может иметь отношений. Но я не хочу сблизиться с человеком, а потом его потерять.

— Ты же сам говорил, что приятно провести с кем-то и его короткую жизнь.

— Сравниваешь Снежку с хомяком?

— Даже если и так.

— Я лишился отца и матери, понимаешь? — заглядывает Этьену в глаза, но лишь мимоходом, и снова устремляет взгляд вдаль. — Они не были хорошими родителями. Алкоголики и игроманы, которые изводили нас с сестрой. Требовали постоянно приносить пользу. Нам даже не разрешалось спать больше шести часов. Не разрешалось сидеть, отдыхать, играть. Если мы не в школе, мы обязаны были искать способы заработать, чтобы прокормить себя и семью. И даже после их смерти… Спустя годы… Мы всё ещё выплачиваем их долги.

Хэл замолкает, и Этьен пользуется моментом, чтобы сесть рядом. Сползает по стволу дерева слева от него.

— Несмотря на все трудности, ты вырос хорошим человеком. И совсем не похож на них.

— И всё же они были мне дороги — даже вот такие, — продолжает Хэл, и его приглушённый скорбью голос звучит совсем тихо. Тоскующе. — Отец сел за руль пьяным. Они разбились по собственной глупости, беспечности. Никто кроме них самих не виноват. И всё же мне кажется, как будто я. Как будто если бы я был лучшим сыном, приносил больше пользы, они бы остались живы. От их смерти я должен был испытать облегчение, но я чувствовал лишь вину и жалость. Мне было жаль их. Жаль себя. Жаль сестру. Жаль, что мы остались одни. Жаль, что я больше никогда их не увижу и даже не услышу их крики и брань.

Хэл запрокидывает голову вверх, к небу, но слеза всё равно успевает сорваться и покатиться по щеке.

— Насколько же тогда мне будет больно, если умрёт действительно близкий мне человек? Человек, который был ко мне добр?

— Тогда тебе надо встречаться с Джек — такую не страшно потерять.

Изо рта Хэла вырывается нервный смешок, а изо рта Этьена — пару тройку лепестков. Он откашливает их в ладонь, отвернувшись в сторону, и прячет в карман.

— Она мне не пара, — Хэл быстро вытирает слезу с подбородка.

— Тогда найдём тебе кого-нибудь бессмертного.

— Знаешь таких?

— Арти наверняка знает. Он же вертится в эльфийско-вампирских кругах. Что предпочитаешь? Острые клыки или уши?

— Коготки.

— Хорошо, будет тебе оборотень, — Этьен поднимается и предлагает Хэлу свою помощь — ладонь. — Пойдём, сейчас будет звонок.

Но вместо руки Хэл в ответ протягивает леденец. В яркой оранжевой упаковке.

— Прости, — Этьен пристыженно отводит взгляд и опускает ладонь. — Я не должен был тогда насмехаться над тобой. И не хотел. Просто глупость сказал, не подумав.

— Ты не виноват в том, что подметил правду.

— Я виноват в том, что этой правдой уколол тебя.

Хэл поднимается сам и под звон, трелью доносящийся из стен школы, снова протягивает ему чупа-чупс и, когда Этьен всё-таки робко берётся за пластиковую палочку, соприкасаясь с ним пальцами, негромко, но твёрдо произносит:

— С тобой делиться не страшно.

Хэл убегает по газону первым. Так словно его заботит начавшийся урок. Но Этьен не отправляется следом — вновь сползает по стволу дерева на ещё по-весеннему прохладный газон.

За его щекой апельсиновый чупа-чупс, а в мыслях «надеюсь, он не расстроится, когда я умру».

Клевер

Лепестки лилии давно сморщились, а половина из них и вовсе опала.

Этьен сидит за столом и трёт в пальцах лепесток, словно так сможет его разгладить. Придать ему прежний вид. Свежий, сочный. Живой.

Не помогает.

Уже третий день Этьен не навещает Флави. Он поговорил с Хэлом, как обещал, вот только теперь не знает, как принести эти новости девушке. Как сказать ей о том, что она умрёт.

Вялый истончённый лепесток рвётся, и Этьен разжимает пальцы.

Подорвать её хрупкую веру?

Или ничего не говорить? Умолчать? Точно также, как он не сказал Арти про Сэнди?

Этьен решает, что он должен порадовать Флави. Поддержать. Принести ей что-нибудь такое, что сможет смягчить любые плохие вести, если они всё-таки сорвутся с его губ.

Отец с матерью уехали к бабушке: помочь выбрать новую газонокосилку и разобраться с ней. А потому Этьен свободно входит в родительскую спальню. Свободно открывает верхний ящик комода. Свободно достаёт из него бархатную шкатулку.

Этьену от пробабушки досталась лишь старая книжка, а матери — драгоценности. Имеет ли он право, как неотъемлемая часть семьи, тоже на них претендовать? Этьен не знает, но выбирает считать, что да. К тому же, мать всё равно эти украшения не носит: их дизайн устарел ещё пару веков назад.

Этьен берёт не всё. Лишь перстень с сапфиром. Он уверен — этого хватит, чтобы купить новый цветок.

В ювелирной лавке никто не спрашивает, откуда у него кольцо, хотя он заготовил целую речь. Может, выглядит старше своих лет, а может, никому нет дела до деталей, когда ты соглашаешься на меньшую сумму. Этьен не хочет оставлять перстень для долгих проверок, но даже так получает гораздо больше, чем за свой ноутбук.

Загвоздка одна — он не может обратиться к Джек.

Но есть Хэл. И хоть небольшой, но шанс, что он всё-таки связан с распространением цветов. Пусть в его комнате их и не нашлось, но он звал Джек боссом. И хочется верить, что не просто так.

Этьен смотрит под ноги и старается не наступать на промежутки между серой брусчаткой — сквозь неё пробивается молодая трава. А лучше бы клевер. Тогда под пурпурными шариками соцветий он выискивал бы аномальный листок с четырьмя пластинками — и быть может, обрёл удачу. А придя к Хэлу, услышал бы заветное «я продаю цветы».

В действительности же после третьего стука в дверь он слышит только тишину. Не сдаётся — стучит в четвёртый раз. А затем в пятый.

Лязг замка, скрежет ручки, скрип петель — и в дверном проёме появляется Джек.

На ней нет кепки, а передние пряди собраны на затылке, полностью открывая лицо, которое даже без макияжа не выглядит мягче. В глазах вызов, а на губах недовольство.

— Хэла нет дома, — чеканит она сердито. — Неужели непонятно?

На девушке такие короткие шорты, что их едва видно из-под длинной свободной футболки.

Этьен не понимает. Не соображает и не догадывается.

А может, отказывается соображать и догадываться.

— Почему ты здесь без Хэла?

— Потому что я здесь живу.

— Вы живёте втроём?

— Вдвоём.

Дверь перед Этьеном захлопывается. Такой же хлопок он слышит и в собственной голове. А может, и целый взрыв. Все его мысли размазывает по стенкам черепной коробки. Становится тихо. Беззвучно.

Этьен не сходит с крыльца, если таковым можно считать крохотную площадку перед дверью. Вешает на круглую ручку пакет с вещами Джек, и, развернувшись, застывает неподвижно, уперев взгляд в деревянные ступеньки перед собой.

Колет под левой лопаткой. Сначала «иглой» — затем «кинжалом». А кашель выращивает боль до целого «меча».

Спустя пять мучительных минут в руках Этьена оказывается шипастая роза, а в груди — ни капли облегчения.

— Ты чего здесь? — Хэл приходит вместе с сумерками. — Меня ждёшь? Давно?

— Давно. Джек сказала, что тебя нет дома. Поэтому жду.

Губы шевелятся так тяжело, словно они налиты свинцом. И хочется, чтобы кто-то говорил за него. Как за куклу чревовещателя.

— Она открыла тебе двери? — Хэл замирает на предпоследней ступеньке.

— Как она может быть твоей сестрой? — игнорирует Этьен вопрос. — Вы ведь даже не похожи.

— А как же «все азиаты на одно лицо»? — нервно посмеивается он.

— Нет, у вас разные. Твоё лицо невыразительное и простоватое.

— Ну спасибо.

— У неё черты острее, утончённее. Чеканные.

— Я понял уже, что я не в твоём вкусе, можешь не продолжать.

— Почему ты не сказал мне правду? Я думал, мы друзья… — Этьен осекается, растерянно осознавая, что именно сорвалось с языка.

— Конечно, друзья, Сад. Но сам понимаешь, она не в той сфере, где стоит светить своим чеканным лицом.

— А ты? — Этьен напряжённо смотрит в карие глаза. — В той же сфере?

— С чего ты взял?

— Продай мне гипсофилу.

— Я не занимаюсь этим. Это не семейный бизнес.

— Ты просто снова лжёшь. Я слышал, как ты спрашивал у Джек координаты.

— Когда вообще такое было?

— На парковке. Возле «Стрелы».

Хэл сначала трёт лоб, а потом вспоминает.

— Джек просто возвращалась из магазина с тяжёлыми пакетами, была где-то на полпути к дому и попросила помочь. А там рядом никаких ориентиров. Поэтому я попросил сбросить координаты. А ты думал, я делаю цветочные закладки?

— Или забираешь.

— Ничего я не забираю. Джек хочет, чтобы я жил нормально.

— А боссом просто так зовёшь?

— Она моя старшая сестра и единственный член семьи. Конечно, она в нашем доме босс. А ты, значит, поэтому в гости напрашивался? — догадывается он. — Надеялся найти цветы под кроватью?

— Купи мне у своей сестры гипсофилу, — вместо ответа Этьен просовывает ему в карман куртки купюры.

— Не делай из меня соучастника и пособника.

— Буду ждать завтра в пять. На фабрике. А это в качестве надбавки, — он вручает Хэлу незамеченную им в полумраке розу и спускается по лестнице с крыльца.

— Откуда она у тебя? — раздаётся оторопелое вслед, но Этьен уже не оборачивается. Не отвечает. Медленно бредёт по улице домой.

Изменилось ли что-то от того, что Джек оказалась сестрой Хэла? Наверное, нет. Они всё ещё два отдельных человека, хоть и связаны кровными узами. Хэл не виноват в том, что его сестра не влюбилась в Этьена в ответ. Не ответственен за её поведение и поступки.

То, что они живут под одной крышей, не делает его соучастником.

И всё же Этьену хотелось бы знать сразу, а не чувствовать себя обманутым.

Сейчас он понимает, что на то, что Джек сестра Хэла, указывало многое. Но он не желал этого замечать. Ему было легче считать её далёкой, недостижимой. Обитающей где-то на Олимпе среди богов.

А она оказалась рядом.

Он не может добиться от неё взаимности не потому, что они из разных миров, а потому что он просто ей не нравится. Точно также как Арти Сэнди. Он той же породы, что и множество людей вокруг, но всё же не такой, как надо. Неподходящий. Неинтересный. Непривлекательный.

Этьен долго смотрит на цветные коробки в холодильнике. Все они тоже неподходящие, неинтересные и непривлекательные. Желудок болезненно тянет от голода, но бездумно заполнять его не хочется. А может, даже наоборот — хочется ощущать пустоту. Но теперь он, Этьен, всегда полон.

Полон цветов. Полон боли. Полон любви.

Этьен не ужинал и не завтракал, а на обед в столовой, как на зло, ничего подходящего нет. Приходится взять тако. Раскрыв пшеничную лепёшку, он выбирает из начинки каждый компонент по-отдельности и физически ощущает, как те продвигаются по пищеводу, камнем падая в пустой желудок. Тяжело. Неприятно.

Предвкушая, как поразит друга своим открытием насчёт Джек, Этьен вновь и вновь поглядывает на двери, но Арти нет. На тортилье остаются только полукольца красного лука, а за столом — всё также только Этьен.

Такого ещё не было. Никогда. Арти всегда предупреждает, если по каким-то причинам будет отсутствовать.

etienne.flwr: Ты где?

За сообщением ответа не следует. А ведь обычно Арти отвечает ему едва ли не в ту же секунду.

Этьен обходит все аудитории, все туалеты, всю территорию школы. Арти нет. Нигде.

Спортзал, раздевалка, душевые…

Этьен замирает перед узкой чуть перекошенной дверью. Это не та кладовая, в которой они с Арти впервые встретились. Та была в средней школе, а эта свободнее и даже имеет маленькое прямоугольное окошко под потолком. Но всё же Арти обнаруживается именно здесь.

Сидящий, скрючившись, на полу он походит на того же нескладного угловатого мальчишку, которым был пять лет назад. Даже причёска выглядит также: пальцы, запущенные в волосы, растрепали аккуратную укладку, дав волю вихрастым кудрям, падающим на лоб и глаза.

Этьен закрывает за собой двери и опускается на пыльный мат рядом.

— Она тебя недостойна, — произносит аккуратно, вполголоса, словно прощупывая твёрдость почвы под ногами на пути к мыслям и чувствам друга. — Если не может быть с тобой таким, какой ты есть, то зачем это всё?

— О чём ты? — Арти поднимает на Этьена заплаканное лицо.

— А… о чём плачешь ты? — сконфуженно уточняет он.

— Мои родители… — обратно утыкается носом в колени, на которых по бежевым брюкам уже расползлись мокрые пятна. — Они всё-таки разводятся.

К расставанию с Сэнди Этьен был готов, к разводу родителей — нет. Нужные слова в голову не идут, и он откидывает эту бесполезную голову на стену, вздыхая под протяжную трель звонка.

— Они всегда угрожали друг другу разводом, — голос Арти звучит слабо и сипло. — Буквально каждую ссору, каждый скандал. А их было немерено. Жили вместе как враги. Как непримиримые сокамерники. Постоянно грызлись, оскорбляли, унижали, изменяли… — Арти замолкает, а потом неуверенно спрашивает: — Хочешь знать, откуда моя фобия?

Этьен кивает.

— Мне было пять. Мы с папой пошли в кинотеатр, но мультик мне показался страшным, и я захотел домой. Мы вернулись раньше, чем должны были. Зайдя в родительскую спальню, я уронил купленный папой попрыгунчик. Он покатился к кровати и, когда я присел, чтобы его поднять, то увидел под кроватью мужчину. Я так сильно испугался… Закричал. А мама бросилась меня успокаивать и уверять, что там никого нет. Сама заглядывала под кровать — и говорила, что там пусто. Я решил, что это монстр, который пришёл именно за мной, раз его вижу только я, — Арти печально хмыкает. — Когда вырос, я конечно всё понял. Но страх остался. Иррациональный глупый страх.

Этьен смотрит на Арти не с жалостью, а с сожалением, что его мать так с ним поступила.

Стараясь скрыть свои прегрешения, люди совсем не думают о том, какой ущерб наносят другим. Даже непричастным. Своей ложью. Своими изворотливыми манипуляциями.

— И часто в вашем доме бывали такие монстры?

— Часто. Потом это даже перестали скрывать. Они оба приводили домой бесконечных коллег и друзей, а меня просили погулять где-нибудь. У нас на участке растёт ель. Я забирался на неё и читал. Уходил не далеко, но мысленно — очень. Хотелось, как можно дальше. В другие миры. Не видеть эту реальность, не слышать, не быть её частью. Я даже не мог никого позвать в гости. Не мог позвать тебя. Не хотел напугать внезапным скандалом за стенкой, который мог разразиться в любой момент.

— Если всё так плохо, почему они до сих пор не развелись?

— Потому что есть я, — Арти улыбается: грустно и вымученно. — Они всегда оставались вместе ради меня. Как это так, сын будет расти в неполной семье, — наигранно причитает он. — А в такой — конечно за счастье. Лучшее детство. Я бы хотел, чтобы меня не было, — произносит с горечью. — Чтобы я не рождался. И тогда бы они возможно смогли бы жить счастливую жизнь порознь.

— Это был только их выбор. Родить тебя. И остаться ради тебя — тоже.

— Понимаю… И всё же… Всё же теперь они правда разводятся. Будет суд. А я должен решить, с кем хочу остаться. Они оба все эти годы терпели друг друга ради меня, а теперь одному из них я должен сказать, что он мне не нужен.

— Но это ведь не так. Вы всё равно продолжите видеться.

— Гораздо меньше. Я не хочу никого обидеть… Не знаю, как должен сделать этот выбор.

— А если представить, что это не повлияет ни на чьи чувства, с кем бы ты хотел остаться?

— Если бы я мог… я выбрал бы тебя.

Этьен ошарашенно смотрит в глаза друга: разбитые надежды поблёскивающими осколками рассыпались по мшистой зелени. Если даже его, Этьена, они колют, то каково их обладателю?

— Я знаю, что ты не дорожишь мной также, как я тобой, — Арти прячет взгляд на полке с разноцветными мячами. — Но для меня ты всегда был главной опорой. Большей, чем были родители. Такой стабильный, такой предсказуемый. Рядом с тобой мне всегда было спокойно. А теперь… я вынужден уехать. Кого бы я ни выбрал, они оба собираются покинуть этот город, чтобы начать новую жизнь. Я не хочу уезжать, Эт… — произносит совсем тихо, и голос его дрожит. — Не хочу уезжать от тебя.

Торопясь успокоить друга, Этьен, облизав пересохшие губы, выдаёт единственное утешение, пришедшее ему в голову:

— Я всё равно скоро умру. Тебе нет смысла тут оставаться.

— Но я обещал, что буду с тобой до конца.

Теперь мокрые пятна расползаются по коленям Этьена. Арти плачет, вцепившись в его ноги, словно так тот не сможет уйти. Из кладовки. Из жизни.

Хочется что-то сказать. Любую ерунду, чтобы отвлечь его, переключить внимание. Чтобы не чувствовать на себе чужих слёз, которые кажутся тяжелее всего мирового океана.

Но Этьен молчит. Кладёт ладонь другу на спину и слегка похлопывает.

Столько лет Арти ничего не рассказывал, не грузил его своими переживаниями, всегда улыбался. И теперь лучшее, что Этьен может для него сделать, это просто позволить выплеснуть все эмоции.

— Я знаю, что сейчас неподходящий момент, но мне хочется быть с тобой честным, — Этьен начинает говорить только тогда, когда всхлипы Арти совсем затихают. — Я думаю, что Сэнди нравится другой. Хью. Флави сказала, что на ночной прогулке после пирушки они много общались. Да я и сам иногда вижу их вместе в школе на переменах.

Откинувшись на стену, Арти трёт слипшиеся ресницы покрасневших глаз.

— Говоришь это, чтобы у меня не оставалось причин не хотеть уезжать?

— Говорю это потому, что волнуюсь за тебя.

Арти ненадолго замирает, а затем поднимает взгляд выше — к жёлтому прямоугольнику света на стене, падающему через узкое окно.

— Я знал, что она слишком хороша для меня…

— Хороша? Вспомни, как ты отзывался о ней в начале. Что она увлекается наукой и не признаёт существование магии.

— Это не делает её плохой. Ты вот одержим своими цветами. А это, в отличие от науки, даже незаконно. Но я не считаю, что ты из-за этого плохой и не стоишь моего внимания.

— Она переделывала тебя. Диктовала тебе требования.

— Мне было несложно их выполнять.

Этьен тяжело вздыхает.

— В тебе слишком много принятия и понимания.

— Мне нужно от этого избавляться?

— Нет. Тебе нужен человек, у которого этого принятия ещё больше.

Они снова замолкают. Об стену снаружи то и дело ударяется мяч, заставляя парней вздрагивать, но не покинуть своё укрытие. И кажется, что они могли бы прожить небольшую вечность в этих пыльных стенах, если бы не звонок, предвещающий скорое появление заброшенных к ним мячей.

— Выбери того, кто будет меньше тебя тревожить. Рядом с кем тебе будет легче уходить в свои миры.

— Ты про девушку?

Этьен отрицательно машет головой.

Иногда лучшего решения попросту нет. Есть только менее худшее.

Дурман

Заброшенную фабрику видно издалека. Она поросла высоким кустарником, но сквозь мелкую молодую листву ещё просматриваются темнеющие отверстия окон. Левая часть здания покрыта чёрной копотью от пожара, а правая — высохшей за зиму лозой, застывшей параллельно трещинам на стенах. Время настолько безжалостно, что не пощадило даже место, производившее часы. И непонятно, чего в этом больше: иронии, несправедливости или жестокости.

— Когда куртку вернёшь?

Хэл сидит в оконном проёме, стуча пятками кед по надписи «суета» с накрест перечёркнутой буквой «с».

— Потом, — бурчит Этьен, пробираясь к окну через тонкие ветки, норовящие разорвать пальто и расцарапать лицо.

— Тогда и это, — указывает тот чупа-чупсом на лежащий рядом тубус, — могу отдать потом.

— Я заплатил, — кладя руку на чёрный пластик, праведно возмущается Этьен. — Куртка тут причём?

— Я пытаюсь торговаться — не суди строго. Первый раз запрещёнку продаю.

— А будет второй?

— Зависит от тебя. Но лучше больше не обращайся.

— Очень по-дружески.

Хэл демонстративно закатывает глаза.

— Ты же знаешь, если надо, я всегда помогу. В чём угодно и чем угодно. Но криминал я бы предпочёл обходить стороной. Надеюсь шагнуть в светлое будущее, понимаешь? Такое, в котором и сестра могла бы это дело бросить. Хочу иметь возможность позаботиться о ней. Как она обо мне.

Этьен понимает. И он благодарен, что несмотря на своё нежелание, Хэл всё равно принёс ему эту ветвь гипсофилы.

Из-за множества тонких стеблей мелкие белые цветы действительно походят на жемчуг в кружеве. Но когда Этьен отрезает эти стебли от толстого основного и, обвязав зубной нитью, собирает вместе, то получается облако. Похожее на Флави.

Этьен выходит из дома с бумажным пакетом в руке и с лёгким трепетом в груди. Он уже дарил цветы. Но те, ему ничего не стоили, да и по сути, он просто возвращал Флави то, что и так принадлежало ей. А теперь он несёт ей букет. Ещё краше, чем тот, что стоит в её вазе.

— Ланс! — Этьен упирается в Флави, едва только открывает дверь в палату. — Ты пришёл… — её глаза блестят сквозь слипшиеся ресницы. — Я постоянно сидела у окна, — оборачивается на пушистый плед, оставленный на полу. — Ждала. Тебя так долго не было, что я испугалась, что ты больше не придёшь. На все свои одуванчики загадывала тебя!

— Почему не Хэла? — бормочет смущённый её вниманием Этьен.

Взгляд Флави опускается и замирает, сбитый справедливостью замечания, но потом медленно возвращается к Этьену.

— Как же я… без тебя?

— А без него? От его отсутствия вреда явно больше.

— Ты прав, но я… — она сглатывает и начинает раздирать заусенец на пальце. — Хотела, чтобы пришёл ты.

Этьен видит выступившую каплю крови и торопится занять руки девушки букетом.

— Это тебе, — достаёт из пакета «облако» и передаёт его Флави.

Она какое-то время растерянно смотрит на букет, а потом неуверенным полушёпотом, будто страшась обидеть сами цветы, спрашивает:

— Это ведь гипсофилы, да?

— В этот раз даже угадала, — хмыкает Этьен и отставляет пустой пакет на пол.

— Цветочки такие крошечные… Что я чувствую себя великаном, держа их в руках. Словно для меня этот букет собирали маленькие феи.

— Стать из рыцаря феей — это повышение или понижение?

— Это честь, — находится Флави. — Представляю тебя в доспехах и с розовыми крылышками, — она смеётся.

— А я тебя в колпаке шута.

— Эй! — смех тут же прерывается, и она ударяет Этьена ладонью по плечу.

— А что, представлять можно только тебе?

— А ну быстро представь меня в роскошном платье и фероньерке!

— Я не могу представить то, чего не знаю.

— Это украшение на голову. Цепочка с подвеской на лбу. Представил?

— Ну представил.

— Хорошо, молодец, — она удовлетворённо кивает и отпускает зажатую в кулаке водолазку.

Подойдя к тумбочке, Флави теснит зайцехвостов и палочку от леденца Хэла, которая уже тоже стала неотъемлемой частью букета, и ставит в вазу гипсофилы. После чего пятится назад и замирает, любуясь.

— Даже подходящее слово не могу подобрать, чтобы описать этот вид.

— Великолепие? Очарование? Пышность?

— Спасибо за помощь, — она широко улыбается: до самого пирсинга. — И за цветы.

— Не оставляй их на виду. А то потом проблем не оберёшься.

— Да, знаю. Спрячу потом к одуванчикам. Кстати, — Флави опускается на пол и достаёт из-под кровати жёлтый стакан. — Ты обещал их навещать… Но они тебя не дождались, побелели, — она касается кончиком пальца одного их ажурных шаров. — Но я очень много ими любовалась. Часами. За нас двоих.

Сев на пол возле цветов напротив Флави, Этьен тоже гладит одуванчик.

— Я чувствую к ним материнский инстинкт, — роняет тихо девушка, и Этьен поднимает на неё обескураженный взгляд. Но та, вместо того, чтобы как-то сгладить произнесённую странность, только ещё больше усугубляет: — А ты, получается, отец, раз вырастил их.

И столько тепла в голосе, что Этьен даже не знает, что на это сказать, а потому лишь награждает Флави осуждающим взглядом.

— Да, не наигралась я в дочки-матери! — с вызовом отвечает она на его молчание. — У меня вообще-то друзей не было. А детей и не будет никогда.

— А ты бы хотела?

Смущённая внезапностью вопроса, Флави прикусывает нижнюю губу, а потом несмело делится:

— Я бы назвала их Жюльетт и Одетт.

— Как героинь книг?

Она кивает.

— У них были бы чёрные волосы, но черты характера мои. Одетт была бы доброй и мягкой, а Жюльетт бойкой и упрямой. Было бы славно, будь они близнецами. Всегда были бы вместе. Дополняли друг друга, защищали и никогда бы не оставались одни.

— У Одетт были бы карие глаза, а у Жюльетт серые, — решает Этьен неуклюже поддержать её байку.

— Думаю, Одетт пошли бы голубые.

Флави смотрит на Этьена, и тот чувствует, как жар обжигает щёки.

— У моей мамы голубые, — она поспешно отводит взгляд. — Наверное, могли бы передаться.

— Да, такое бывает, — прочистив горло, сдавленно бормочет Этьен. — Ты была бы хорошей матерью.

— Спасибо, — она мягко улыбается, но губы её дрожат. — Мои родители тоже хорошие. Они очень для меня стараются. Но как будто бы даже слишком. Своим детям я дала бы больше свободы. Чтобы они чувствовали мою заботу, но в то же время не задыхались от неё. Отпускала бы их гулять, когда им вздумается. Разрешала заниматься, чем им захочется. Позволяла есть то, что им нравится. Не контролировала бы каждую секунду и не требовала отчёта обо всём на свете. Конечно, я бы волновалась за них. Но я бы хотела, чтобы они жили, а не томились в безопасной клетке, которую я им выстрою. Чтобы, оказавшись вдруг в самом ужасном месте в этом мире, они вдруг не поняли, что раньше жили ещё хуже.

— Родители тебя и здесь контролируют?

— Здесь у них уже не получается так. Приходят раз в день по очереди и иногда звонят на телефон хосписа. Если бы они только знали, с какими опасными людьми я общаюсь…

— Ты про Хэла?

— Про вас обоих.

— А что я?

— А что это? — кивает она в сторону букета на тумбочке.

— Твой Хэл кстати продал.

— Он тоже..?

— Джек его сестра.

Уголок рта Флави нервно дёргается, затем из носа вырывается короткий смешок, а следом звучит хохот. Надрывный, истерический, дребезжащий.

— Всё это время это была она? Мы с тобой влюбились в брата и сестру?

— Убийственная семейка.

От комментария Этьена Флави смеётся ещё громче.

— Если бы всё сложилось, мы могли бы с тобой породниться.

— И собираться вместе на День благодарения запекать индейку.

— С розами вместо яблок.

Этьен тоже улыбается от нелепости ситуации, но недолго — заходится кашлем. А следом ему вторит и Флави.

Домой он возвращается всё с тем же бумажным пакетом, но теперь в нём лежат бутоны роз и одуванчики. А за порогом его встречает отец.

— Что в пакете?

Его поза со скрещенными на груди руками выглядит настороженно.

— Мармелад и сок.

Отец кивает, одобряя ответ, а потом ведёт подбородком в сторону гостиной.

— Есть разговор.

Разговоры в семье Этьена происходят нечасто, а потому обычно не сулят ничего хорошего. Напряжение сковывает каждый мускул в лице и теле. И хочется закрыться в комнате, подперев двери шкафом. Но вместо этого, оставив на кровати пакет и пальто, Этьен всё-таки направляется в гостиную.

Мать, сидящая на диване, откладывает планшет и смотрит на отца. Он кивает на неё, она — на него. Проигрывает, как всегда отец.

— Ты продаёшь цветы или покупаешь?

И словно вся комната, весь дом в один миг наполняется дурманом. Зелёные кусты с широкими листьями покрывают все поверхности, а белые воронки цветов источают такой тяжёлый аромат, что кружится голова. И хочется верить, что звучащие слова — лишь галлюцинация.

— Раньше ты постоянно сидел дома, а теперь вечно где-то пропадаешь. Ноутбук, который ты якобы одолжил другу… Он ведь так и не вернулся к тебе.

— Моя мать сказала, что ты одолжил у неё деньги на компьютер.

— Вот только компьютера у тебя так и нет.

— А теперь ты ещё и семейные реликвии воруешь.

— Недавно у нас в ванной забился слив. И знаешь, что я нашёл, когда чистил? Лепестки цветов. Во что ты влип, сын?

Этьен смотрит на лица родителей в попытках разглядеть хоть долю, хоть малую толику беспокойства и неравнодушия. Но на них только раздражение от необходимости это всё обсуждать.

Они так давно подозревали, что с Этьеном что-то происходит, но даже не подумали поинтересоваться, спросить, обсудить... И только украденное кольцо стало достаточной причиной, чтобы потребовать объяснений.

— Я умираю. От ханахаки. Вот, во что я влип.

Лица родителей плывут. Как и всё вокруг. И Этьен спешит покинуть это место — эти заросли дурмана. Он вылетает из дома, не взяв ни телефон, ни пальто. Ему нестерпимо хочется на ту самую ель во дворе Арти: оказаться как можно выше от холодной земли. Но он не знает адреса, а потому ноги несут его к единственному знакомому месту, где ему могут помочь.

Хэл открывает двери в одних только клетчатых штанах и с мокрыми волосами.

— Можно у тебя переночевать?

Мята

Жёлтая футболка и шорты цвета хаки — единственное, что нашлось из чистых вещей у Хэла, чтобы выдать нежданному гостю в качестве пижамы. Но Этьену неважно, какого цвета на нём одежда — ему важно, что за его спиной лежит живой человек. Чувствующий и неравнодушный.

Этьен не один.

— Если я умру, тебе будет грустно?

Тяжёлая рука хватает Этьена за плечо и опрокидывает на лопатки.

— Ты что задумал? — упершись локтем в подушку, нависает над ним Хэл.

В комнате темно, но даже так Этьен видит испуг в лице напротив. Более того — наслаждается им. Упивается им.

Он не хотел причинять Хэлу боль своей смертью. Но сейчас ему нужно — просто необходимо — услышать, что кого-то волнует его судьба. И он сам.

— Ничего. Просто спрашиваю. Гипотетически.

— То, что ты разругался с родителями, ещё не конец света. И совсем не причина для того, чтобы что-то делать с собой.

— А если меня, к примеру, машина собьёт? Несчастный случай.

— Сад.

— Ладно, неважно, — Этьен обратно отворачивается к стенке и чувствует, как Хэл тоже укладывается на подушку рядом. — Ты своим родителям был нужен хотя бы потому, что приносил пользу. А моим вообще одинаково: что я есть, что меня нет. Я ушёл из дома, но думаешь, кто-то отправился за мной следом? Кто-то станет меня искать? Конечно, нет. А ведь я сказал им, что я…. — он проглатывает не успевшее сорваться с языка признание.

— Ты мой друг, Сад, — звучит приглушённо в ответ. — Самый близкий друг. И если с тобой что-то случится, я не буду грустить. Я буду страдать.

От Хэла пахнет каким-то типичным мужским шампунем «5 в 1» и от подушки, в которую Этьен утыкается носом, — тоже. Будто вместо пуха она набита листьями мяты. Этьен вдыхает глубже ментоловый аромат и чувствует, как тревога медленно отступает. Если бы мог, он бы повязал себе на шею целый стебель, на который нанизаны листья-подвески и сиреневые соцветия-бусины, делая его похожим на ожерелье.

Покой стал бы его аксессуаром.

Лёжа на узкой кровати между стеной и Хэлом, Этьен чувствует себя в безопасности. Ограждённым от всех проблем. Даже — оберегаемым. А жёлтая футболка ощущается согревающими объятиями.

Проснувшись рано утром, Этьен какое-то время лежит неподвижно. Сначала осознавая то, где именно и почему находится — потом ожидая пробуждения Хэла. Но тот не спешит просыпаться, а у него затекают все мышцы.

Едва ступив в кухню, Этьен испуганно отшатывается назад.

— Будешь тосты? — даже не взглянув в его сторону, спрашивает Джек.

— Это я, — неловко вносит он ясность, решив, что та спутала его с братом. — Хэл…

— Хэл любит поспать в выходные. Я в курсе, что это ты. Повторить вопрос?

Этьен ещё немного мнётся на пороге, а потом проходит к столу.

— Можно, пожалуйста, слабой прожарки?

Джек не отвечает — молча загружает хлеб в тостер.

— Извини, что я ночевал в вашем доме, — он опускается на скрипучий пошатывающийся табурет. — Знаю, что ты не любишь гостей.

— А гостей-покупателей вдвойне. Приведёшь ко мне копов — убью.

— Это я тоже знаю.

Тостер издаёт щелчок, но хлеб не выскакивает, как это обычно бывает, и Джек помогает ему вилкой.

— Шоколадную или арахисовую пасту? — уточняет она, поставив тарелку перед Этьеном.

— Мне больше нравится без ничего.

— Колу?

— Не пью газиров…ки.

Окончание фразы звучит сдавленно и тихо. Дыхание становится рваным, а в груди словно бомба взрывается, разлетаясь во все стороны вонзающимися в плоть гвоздями.

Едва Джек снова отворачивается, Этьен протяжно кашляет и прячет лепестки в большой накладной карман чуть выше колена.

— Простудился?

— Немного.

Достав из шкафчика жёлтый пакетик, Джек высыпает его содержимое на дно стакана и, залив водой, ставит перед Этьеном.

Тосты с лекарством — такое сочетание Этьен ещё не пробовал. Он всматривается в вихрь белых частиц, кружащих в воде, подобно снежинкам в воздухе, и думает о том, что не может это не выпить. Даже несмотря на то, что никакой простуды у него нет, а против его болезни любые средства бессильны.

— Вкусно, — отпив, бормочет Этьен, а Джек в ответ насмешливо хмыкает через плечо.

— Ага, сама приготовила.

Он сконфуженно опускает взгляд и задерживает его на татуировке галки на щиколотке девушки.

– Можно задать личный вопрос?

— Если скажу нет, не задашь?

— Помнишь девушку-альбиноса, которой ты раньше продавала книги?

— У меня больше нет — все давно сбыла.

— Я не об этом. Она считала тебя подругой и всё ещё вспоминает о тебе. А сейчас… находится в хосписе. Она была бы рада, если бы ты её навестила.

Какое-то время Джек молчит, размазывая пасту по тосту. Этьен не видит её лица — только напряжённую спину.

— С чего бы мне навещать какую-то умирающую девчонку? Я её толком не знаю. Такой же покупатель, как и все остальные.

— Это ведь она дала тебе это имя. Ты даже тату набила.

— По юности и глупости.

Убрав мешающие волосы за уши, Этьен с лёгким хрустом откусывает тост и, прожевав, продолжает:

— Это было действительно опрометчиво. Если вдруг у кого-то найдут переписку с тобой, эта татуировка станет лишним поводом для подозрений. И всё же имя ты не сменила, — тянет он, а потом глубокомысленно изрекает: — Для тебя она тоже была подругой. Странное у вас, конечно, понимание дружбы. Но видимо, у вас обеих не было никого ближе.

С громким шипением газов Джек открывает жестяную банку и шумно отпивает.

— Ты собираешься мириться с родителями? — холодно интересуется она, словно слов Этьена и вовсе не звучало.

— Тебе Хэл сказал?

— Нет, слежу за тобой, — саркастично фыркает она. — Конечно, Хэл. Или думаешь, он позволил тебе переночевать, не спросив меня?

— Я не останусь у вас жить — если ты переживаешь об этом. Вернусь домой, — он сгребает ладонью крошки на столе. — Но мириться — это как-то слишком.

— Тебе хотя бы есть с кем мириться. Твои родители живы.

— И всё же они ничем не лучше мёртвых.

В качестве платы за ночлег Этьен намывает целую гору посуды, а затем скрывается в душе. Под горячими струями воды он снова заходится кашлем — и на потрескавшуюся бежевую плитку падает бутон, от которого во все стороны разбегаются разбавленные красные ручейки.

Этьен сползает по стене и, вжавшись обнажённым телом в прохладный кафель, запрокидывает голову вверх — к широкой круглой лейке. Вода сыпется на щёки не дождём — градом. Тяжёлым и врезающимся. Будто желая оставить борозды на плоти. Подобные тем, что он чувствует внутри.

Сколько ему осталось? Неделя? Две? Месяц? А потом всё закончится — и уже станет неважно, был ли он кому-то дорог, тоскует ли кто-то…

Мёртвым всё равно.

И ему, Этьену, тоже будет всё равно.

Но сейчас больно.

Джек продолжит готовить завтрак Хэлу, а он, Этьен, больше не ступит в этот дом. Не сможет стать частью этой семьи.

Впрочем, у него есть своя. Имитация семьи. Имитация близости. Имитация заботы.

Оставив футболку и шорты возле спящего Хэла, Этьен уходит домой. Туда, где никто не рад его возвращению.

Тихо затворив за собой входную дверь, он прислушивается — голоса звучат на кухне. Он подкрадывается незаметно, желая ухватить хоть обрывок разговора. Надеясь, что родители наедине высказывают друг другу свои переживания о нём.

— Нужно было не делать аборт. Тогда бы у нас остался ещё один сын. Или дочь.

— Мы не могли знать, что случится такое.

— Себя жалеете? — не верит Этьен в услышанное.

Застыв на пороге кухни, он ошарашенно смотрит на родителей, сидящих за столом с видом великомучеников. Лицо матери закрывают растрёпанные волосы, а лицо отца — сложенные «кислородной маской» ладони.

– Это я умираю. Я! Это моя жизнь заканчивается!

Этьен хлопает дверью. Гулко. Яростно. Категорично. Желая впечатать точку в этом разговоре так, чтобы родители поняли — он не станет слушать их объяснения. Даже дверь им не откроет.

Вот только объяснений не звучит. Как и стука в дверь.

Никто не стремится его утешить и заверить в том, что он неправ в своих поспешных суждениях. Они останутся неполноценной семьёй без ребёнка — и это всё, что их волнует. Их расстраивает потеря единственного сына, а не потеря самого Этьена.

Дом — это лишь здание. Холодные стены и давящие потолки.

Этьен снова уходит. В место, которое должно быть самым ужасным в мире, но где его искренне ждут.

Флави, подставив лицо солнечным лучам, стоит у окна. Ресницы её зажмуренных глаз подрагивают, как и уголки губ, рисующие лёгкую улыбку: то ли мечтательную, то ли печальную.

— Хорошо, что здесь такое большое окно — можно представить, что я тоже часть этой весны. Как думаешь, мы доживём до лета?

Вопрос бьёт под дых, но Этьен твёрдо стоит на месте. Не отшатывается и не отступает. Только воздух тянет носом протяжнее.

— Ты — да. Я умру первым.

— Это не соревнование, — осаживает она его. — К тому же, я заболела раньше тебя.

— У меня ханахаки прогрессирует быстрее. Да и от роз повреждений куда больше.

Какое-то время Флави молчит, а потом тяжело вздыхает.

— Хотелось бы всё-таки дожить до лета. За всю жизнь я так привыкла, что это самая долгожданная пора. Тепло, каникулы, мой день рождения… И теперь обидно умереть в шаге от него.

Этьен подходит к девушке, и та распахивает глаза. Под прямыми солнечными лучами их радужка выглядит розовой.

Кто-то смотрит на мир через розовые очки, а Флави — розовыми глазами. Она не пребывает в иллюзиях — они её часть.

— Твои глаза…

— Жуткие? — она прикрывает лицо со стороны Этьена.

— Романтичные.

Щёки Флави покрываются таким же в тон розовым румянцем, и она несмело опускает ладонь, позволяя Этьену всматриваться в обнажённую сеть кровеносных сосудов. А может, и в такую же обнажённую душу.

— Раньше меня называли Крысой, — негромко признаётся она, направив взгляд вдаль, поверх крыш. — Ну, знаешь, они бывают белые с красными глазами. Подопытные. Из всех альбиносов они почему-то самые известные.

— Тебя это задевало?

— В детстве, да и не только, хочется быть похожей на кого-то милого и красивого. А крыс, как правило, считают мерзкими. Поэтому да, было обидно. Но когда мне исполнялось восемь, я попросила маму подарить мне ручную крысу. И назвала её Флави, — рассказывает она с теплом в голосе. — Я так привязалась к ней, что уже не могла считать крыс мерзкими. Не могла больше обижаться на это прозвище.

В этот момент Этьен понимает, что такое сила.

Она не в том, чтобы пускать в ход кулаки под воздействием страха. Сила в том, чтобы суметь направленную против тебя ситуацию обернуть в свою пользу. Минимизировать урон. Выйти, пусть и не победителем, но невредимым оттуда, где ты заведомо должен был стать проигравшим.

— Она уже умерла?

— Давно. Родители предлагали купить новую, но я не захотела искать ей замену. Того, кто тебе действительно дорог, нельзя заменить. Ты не сможешь разглядеть его в другом, даже если они очень похожи.

Этьен лежит на полу в своей комнате, а в его голове вновь и вновь прокручиваются слова Флави. Родители очень легко нашли бы ему замену, будь у матери возможность родить в её сорок пять. Может, и Этьеном назвали бы снова, чтобы не заморачиваться, — даже дочь.

Понедельник разогнал всех по стылым зданиям учреждений и фирм, заведений и организаций. Но не Этьена. Он не спрашивал у родителей разрешения прогулять школу — просто не пошёл.

— Абелия, абутилон, агава…

Он успевает дойти только до астры, когда приступ повторяется. Приподнявшись на локте, Этьен кашляет, а затем откидывается обратно рядом с рассыпавшимися по полу лепестками.

Следующий приступ случается на бегонии. А за ним — на буддлее.

С таким частым кашлем Этьен бы не смог высидеть ни одного урока. А мать, уходя, лишь напомнила про обезбол в аптечке.

Горло сдавливает — и воздух выходит со свистом. Этьен оттягивает ворот водолазки, будто удушает именно он. Пытается глубоко вдохнуть — не получается. Жар из груди обжигающим паром поднимается вверх, и дышать становится ещё труднее.

Этьен вскакивает с пола и распахивает шкаф. Проходится по вешалкам цепким взглядом, а потом — такими же цепкими пальцами. Останавливается на чёрной пижамной рубашке, тонкий скользкий шёлк которой ложится прохладой на кожу. Этьен не заправляет её в брюки, оставляет свободной, а пуговицы — расстёгнутыми до самой груди.

Дышится немного легче.

Но уже спустя минуту холод поднимается от кончиков пальцев и стремится забраться под кожу, под рёбра. Покрыть розы инеем. Сделать лепестки колючими и острыми, режущими лёгкие, горло, язык…

Этьен мечется в поисках баланса. И находит его в халате матери, оставленном на двери в ванной. Мягкий иссиня-чёрный бархат струится почти до самых щиколоток и греет достаточно, а не чересчур.

Синтетическая ткань заменяет родительское тепло.

В районе обеда телефон, затерявшийся где-то под лепестками, дребезжит от сообщения, и Этьен, не поднимая головы, шарит рукой по полу.

king_arthur: Подай знак, если ты жив.

Глядя на экран немигающим взглядом, Этьен раздумывает, что сказать. Но слова в голову не идут, поэтому он открывает панель эмодзи и выбирает жёлтое сердце.

Арти точно не хочет, чтобы он умирал — цепляется Этьен за эту утешающую мысль.

И Хэл. И Флави, наверное, тоже.

Семья — важная часть жизни. Но не единственная.

Через пару дней Арти приносит Этьену из школы его бумажный тюльпан, как он попросил, и накопившиеся рассказы. О том, как мистер Бейли целый день ходил с расстёгнутой ширинкой, через которую виднелось изображение имбирного пряника. О том, как Хэл бегал по классам, утверждая, что в школу проник бешенный лис, и всем нужно срочно покинуть здание. О том, что сам он записался в новый клуб — шахматный. Но к его разочарованию там не оказалось Волшебных шахмат из «Гарри Поттера» — даже поддельных. И он тут же из него выписался.

Жизнь продолжает свой ход, независимо от того, участвует ли в ней Этьен.

И снова приходит понедельник. А за ним ещё один.

На Арти вместо свитера уже вельветовая рубашка, рукава которой задраны до локтей. Он открывает Этьену окно, но тому не нужен ни свежий воздух, ни солнечный май. Ему нужна жизнь, которая стремительно его покидает.

— Ты хорошо питаешься? — взволнованно спрашивает Арти, глядя на худощавую фигуру, забившуюся в угол комнаты.

— Иногда ем.

— Что значит «иногда»?

— Просто чтобы не умереть раньше времени.

Этьен сглатывает. Даже слюна царапает горло. Или то, что от него осталось. И никакой спрей уже не помогает…

— Давай поедим вместе, — предлагает друг. — Я могу даже сам приготовить.

— Я не хочу чувствовать ещё и еду внутри. И так слишком тяжело дышать.

Арти не спорит. Подходит и опускается на пол рядом.

— Сейчас такое покажу! — открывает галерею телефона. — Я снял, как Игрек возле школы голубя гонял!

Этьен благодарен Арти. Только рядом с ним он чувствует, что ещё существует — хотя бы на задворках бытия. Но стоит другу уйти, как он снова погружается в себя. В розы.

Очередной приступ рвёт тело алыми всполохами боли. Этьен кашляет цветами. Кашляет кровью. Видит на собственных ладонях следы ускользающей жизни.

Смерть не дышит ему в затылок — она целует его в губы.

Насильственно и бесчестно.

Раньше он смотрел на ожидающий его исход со стороны, извне. А теперь по рёбрам бьёт паника — он в эпицентре. Это не красивая история из какой-нибудь книги или фильма. Это его собственная история, которая вот-вот закончится.

Каково это — исчезнуть? Не мыслить, не чувствовать, не быть…

Для всего человечества твоя смерть — ничто. Твоя собственная галактика, которую ты годами подпитывал мыслями, желаниями, событиями — зажигал в ней мириады звёзд — в один миг гаснет. И ты вместе с ней. Но миру не жаль, он не заметит потери — лишь несколько человек. Которые, впрочем, тоже предпочтут забыть, чтобы не терзаться.

Готов ли он, Этьен, умереть? Он так молод и так мало видел. Так мало цветов. Вокруг лишь розы, а впереди пустота.

Он подрывается с пола и начинает суматошно носиться по комнате, наступая босыми пятками на шипы на розовых стеблях и обводя маркером на стенах те цветы, что уже видел. Слишком много оставалось неотмеченных. Он не успеет.

Отчаянье бьёт пульсом в виски.

Не успеет…

Этьен замирает у зеркала с занесённым маркером. Себя тоже можно отметить как цветок. Отцветающий. Что вот-вот завянет подобно всем предыдущим.

Торчащие ключицы, острые плечи, впалые щёки, синяки под глазами… Повсюду запёкшаяся кровь: на губах, подбородке, шее, руках, халате… Даже ноги исколоты в кровь. Жалкое зрелище.

Он будто уже видит себя на атласной обивке гроба. Иссохшим, измученным. Мёртвым.

Наспех сунув ноги в лоферы, Этьен выбегает из дома. Примятые задники натирают израненные пятки, а халат путается между икрами, но он не обращает внимания. Ему нужно к людям. В толпу. Туда, где шум заглушит мысли, а мельтешащие краски перекроют образ перед глазами.

Солнце непривычно печёт, и Этьен щурит глаза от того, каким ярким стал мир, пока его в нём не было. Деревья и кусты словно раскрашены фломастерами — настолько зелёные. А небо раскинулось едким ультрамарином.

В «Стреле» как всегда многолюдно независимо от дня недели и времени суток. Все снуют и шумят, шумят и снуют… Дискомфорт от нахождения в толпе вытесняет страх и все другие чувства. Внимание Этьена сосредотачивается на деталях. Ни в кого не врезаться, не наступить на ногу, не задеть товары на прилавках.

Он кашляет на ходу в бумажный пакет, и люди перед ним расступаются, отшатываясь, как от прокажённого. Он видит их осуждающие взгляды. Слышит их оживлённое перешёптывание. Но продолжает идти по торговой аллее.

На углу одного из торговых «островков» высится вращающаяся стойка с крючками, на которых висят небольшие мягкие игрушки-брелоки. Взгляд Этьена цепляется за зелёного динозавра с вереницей оранжевых шипов на изогнутой шее. К счастью, в кармане находится оставленная ему утром отцом купюра, — и он покупает.

Дальше на пути ему встречается обувной и стеллаж с носками. Он выбирает розовые с надписью «Клубничное молоко» и двумя ягодами под ней. А из тесного павильона с бижутерией выходит с серебристой головой дракона на цепочке.

Ему хватает ещё на бутылку жгущей горло воды — и деньги заканчиваются.

Домой Этьен возвращается с полными карманами покупок и ощущением, что он самый обычный человек с самой обычной жизнью, который просто прошёлся по магазинам.

Он жив. Всё в порядке.

Взяв с полки книгу, Этьен гладит тонкими полупрозрачными пальцами красную шершавую обложку. Но не успевает открыть, как приходит сообщение от Арти — жёлтое сердце.

king_arthur: Подаю знак, что я жив.

Подснежники

— Что случилось? — Этьен стоит перед Арти уже через час.

Тот полулежит на больничной койке и на первый взгляд кажется невредимым.

— Я чуть не умер.

— Как?

Арти приподнимает рукав больничной пижамы, демонстрируя перебинтованное запястье, и Этьен меняет вопрос.

— Зачем?

— Я не хотел, Эт, — смотрит он на друга так жалобно, словно тот сейчас вынесет ему приговор.

Но Этьен не отчитывает, не обвиняет. Он просто садится на край кровати, укладывает на колени сумку и произносит простое «рассказывай».

Арти поворачивает голову к окну, за которым высятся сосны. На его лицо падает тень от вихрастой чёлки, а кажется, будто от тяжёлых мыслей.

— Я поругался с родителями. Устал быть послушным, понимаешь? — бросает короткий взгляд на Этьена, а потом вновь уводит его к колючим соснам. — Хотел высказать своё мнение. Отстоять своё желание. В этом городе вся моя жизнь. У меня здесь друзья, приятели, девушка… бывшая, — на последнем уточнении сглатывает. — Здесь родные мне места, школа, учителя, которых я знаю, мои клубы по интересам… Я просто пытался объяснить им это, но, конечно же, разразился скандал. Мне сказали, что я эгоист. Неблагодарный. Они ведь и так всегда всё делали ради меня. Хоть бы раз спросили, что мне действительно нужно… — приглушённые досадой слова звучат шипяще, а следующие уже вырываются бурным сбивчивым потоком: — Это было на кухне. Я схватил нож. Сказал, что раз никто из них не может остаться со мной, то я останусь здесь один — призраком. Хотел лишь припугнуть. Думал, что только царапну. Был уверен, что нож тупой… Мама постоянно причитала, что папа ничего не делает по дому, не помогает. Что в доме будто нет мужчины, потому что даже ножи не заточены. Оказалось — уже заточил, — он опускает взгляд на свои руки и произносит совсем тихо, будто выдохшись: — Было так много крови, Эт… Я так испугался. Я не хотел умирать.

Этьен смотрит на поникшего Арти и ему хочется обозвать его дураком. Бестолочью и балваном. Сказать, что его поступок глупый, недостойный, безрассудный. Но из распахнутых губ выходят другие слова.

— Что бы я делал, если бы потерял тебя?

— Нашёл другого друга? — предполагает он с натянутой улыбкой.

— Мне не нужен другой друг. Мне нужен ты.

Арти поднимает голову, и в его глазах так много недоверия, сомнения и растерянности, что Этьену становится стыдно. Насколько же он всегда был пренебрежителен к другу, что такие простые слова для него звучат сродни чуду?

— У меня есть для тебя подарок, — Этьен протягивает подвеску, которую всё это время зажимал в кулаке.

Она влажная от его взмокшей ладони, отчего серебристый металл блестит ещё сильнее.

— Ты никогда не дарил мне подарки, — Арти робко берётся за голову дракона, и цепочка повисает вдоль его руки. — Красивый.

— Я буду присматривать за тобой — через него. Когда меня не станет.

Глаза Арти наполняются слезами.

— Я никогда его не сниму, — крупные капли скатываются по щекам. — Обещаю.

Этьен помогает застегнуть цепочку на шее, и дракон ложится на грудь Арти поверх больничной пижамы. Неуместно и броско. Внушительно.

— Тебя не положат в..? — он не успевает договорить — заходится кашлем. После чего собирает лепестки с больничной койки в бумажный пакет.

— Нет. Когда меня забирали, мама сказала, что это несчастный случай, — утерев слёзы, Арти с опаской оглядывается по сторонам, словно в одноместной палате есть кому их подслушать, и, чихнув, подаётся вперёд, понижая голос: — Но я не сказал им. Родителям. Не признался, что на самом деле я не хотел. И ни за что не признаюсь. Пусть думают, что я действительно готов на такое.

— Ты псих.

— Не больше, чем ты.

Этьен продолжительно смотрит на Арти, а потом согласно кивает:

— Стоим друг друга. Я принёс ещё кое-что, — он открывает сумку и выуживает из её недр книгу — красную. — Почитаю тебе.

— Про цветы?

— Про цветы.

Этьен проводит с Арти несколько часов, а потом меняет одну больницу на другую. Запах всё тот же, даже стены похожи, но в той спасают жизни, а в этой их только теряют.

Этьен идёт по пустому, освещённому холодными лампами коридору, рассматривая зажатые в руке носки. Он доволен своим выбором. Клубничное молоко — это то, что лучше всего описывает бело-розовую натуру Флави.

Толкнув двери, Этьен застывает на пороге. Палата пуста. Аккуратно застеленная кровать, на столе ни одной книги, а на тумбочке нет вазы. Никаких признаков жизни. Никаких признаков Флави.

Неужели он опоздал? Неужели она уже… ушла?

Лихорадочно стучащее сердце словно пытается вырваться через изодранную глотку и отправиться вслед за исчезнувшей девушкой.

— Ты к миссис Уолш? Она вчера умерла, — равнодушно бросает проходящая мимо медсестра, нагоняя дрожи и паники.

Он должен был приходить к ней. Несмотря на своё состояние — должен был. А он её бросил, оставил умирать в одиночестве…

Но сквозь бьющий по ушам пульс всё же прорывается голос разума: она не миссис.

Этьен не знает фамилию Флави, но он твёрдо уверен в том, что она не миссис.

Закрыв двери подрагивающей рукой, он пятится назад и с облегчением обнаруживает, что просто прошёл нужную палату. Он всего лишь ошибся. Она не ушла.

Сидящая на кровати Флави смотрит на него, как на призрак. Откладывает книгу, поправляет очки, отводит от лица волосы. И всматривается в Этьена так, словно он настолько тонок и прозрачен, что нужно приложить усилия для того, чтобы его увидеть.

Он также смотрит на неё.

— Я думала, что ты умер.

Он также думал о ней.

– Боялась Хэла даже спрашивать, — её голос дрожит.

— Как видишь, ты не сильно ошиблась. Я близок к этому.

— Так тяжело было дать знать, что ты в порядке?

— Я не в порядке.

Флави вздыхает и отводит взгляд. Затем снимает очки и не спеша их складывает, прежде чем положить на тумбочку.

За это время она тоже изменилась, но не так радикально. Веки покраснели и припухли, как и кончик носа, а кожа стала ещё бледнее, чем прежде. Лицо немного осунулось, но глаза сохранили свой блеск.

— Рядом освободилась палата…

— Я не лягу в хоспис, — не дав ей договорить, возражает Этьен. — Мне нравится приходить сюда — к тебе. Но быть пленником я не хочу, — он подходит к кровати и протягивает носки. — Я принёс подарок — немного красок. Чтобы ты чувствовала, что ты есть.

Развернув носки, Флави улыбается.

— Клубничное молоко? Тебе Хэл рассказал? — и, видя его растерянность, поясняет: — Он недавно приносил мне клубничное и банановое молоко. Клубничное мне понравилось больше.

Этьен решает, что Флави куда приятнее будет носить подарок, если он будет связан с Хэлом, а потому лишь кивает.

— Спасибо, — встав с кровати, она обхватывает Этьена за пояс, прижимаясь щекой к его шее.

Какое-то время он вдыхает еле уловимый запах, который источают её волосы, — то ли скошенной травы, то ли скошенных одуванчиков — а потом кладёт ладони на её лопатки.

Становится спокойнее. Надёжнее.

Они живы. Они всё ещё живы. Он это чувствует.

— Как… ваши дела с Хэлом? — несмело интересуется он. — Чем вы занимались, когда он приходил?

Флави отстраняется, и Этьен неловко опускает руки в карманы халата.

— Просто разговаривали, — пожимает она плечами. — Я благодарна тебе, что ты ему объяснил всё тогда насчёт поцелуя и… моей реакции. По крайней мере, он не стал относиться ко мне хуже. Всё также добр.

— И больше вы не целовались?

— Нет.

— Мне жаль.

Флави опускает поникший взгляд, а следом и сама опускается на кровать. Долго кашляет, разгоняя по палате «зонтики», а потом приглашающе похлопывает по покрывалу. Но Этьен садится на белый винил.

— В последнее время мне полюбился пол, — поясняет он, опираясь спиной на кровать. — Он ощутимый. Твёрдый, прохладный, неизменный. Матрас прогибается, его тяжелее почувствовать. А на полу я точно знаю, что я есть.

Он тоже кашляет, но в пакет, который успевает достать из сумки.

Флави спускается на пол. Но не садится — ложится, опустив голову Этьену на бёдра. Её длинные волосы, раскинувшись в стороны, укрывают его ноги снегом. И кажется, что в чернеющих «проталинах» вот-вот пробьются подснежники.

— О чём ты думаешь? — спрашивает он, глядя на расслабленное лицо девушки с закрытыми глазами.

— О Хэле. Он оказался не таким, каким я его представляла.

— Хуже?

— Лучше. Он виделся мне… немного плохишом. Мне казалось, что всё, что он делает — от скуки и от дурного характера. И хотелось, чтобы такой парень, встретив меня, вдруг изменился. Был добр именно ко мне. Ко мне одной. Знаю, глупость, — она закусывает губу, сдерживая смущённую улыбку. — А оказалось, что ты был прав — он добр ко всем. И просто старается помогать другим. Своими способами.

— Пирушки вряд ли кому-то чем-то помогают. Так что он всё-таки плохиш.

Флави в ответ лишь ведёт плечом и коротко покашливает.

— Ты всё ещё мечтаешь о нём перед сном?

— Не о нём, — она распахивает глаза, но быстро уводит взгляд от Этьена к потолку. — То есть о всяком разном. Просто представляю ту жизнь, которой у меня никогда не будет. Стараюсь восполнить, что могу, хотя бы в фантазиях.

— Ты молодец.

— Это что такое, сэр Ланселот? — вновь смотрит она на Этьена и глаза её поблёскивают озорством. — Я вас не узнаю. А где же привычное осуждение?

— Вы слишком чисты и прекрасны, чтобы вас можно было осуждать, леди Гвиневра, — он робко ведёт кончиками пальцев по лицу Флави: от виска к щеке, от щеки к подбородку. — Снег не судят за его белизну, — задумчивым взглядом он следует по всей длине прядей. — Я вижу в ваших волосах подснежники, но не могу их для вас собрать.

— Можете. Я их представлю.

Занеся руку над «снежным покровом», Этьен щипает воздух и собирает его в пустующий кулак, а затем протягивает Флави.

— Белые поникшие бутоны состоят из трёх крупных вытянутых лепестков снаружи и трёх мелких внутри. Они похожи на капли, что вот-вот сорвутся с травинок. А может, и на фей в бальных платьях.

— Какие волшебные, — она принимает его невидимый букет и прижимает к груди. — Пусть меня похоронят вместе с ними, и они останутся со мной навсегда.

Этьен стискивает зубы.

— Не говори так.

Теперь они кашляют вдвоём, почти в унисон, отвернувшись друг от друга в разные стороны.

— Ты больше не покупал? — спрашивает Флави, крутя в пальцах стебель одуванчика.

— А какой смысл? Бесполезно качать воду из сухого колодца. Слишком мало и слишком поздно. Всех цветов я уже увидеть не успею. Даже десять — как хотел. Стоит ли тратить силы на пару штук?

— Мне жаль.

«Жаль» — это всё, что остаётся от не исполнившихся мечт и оборванных жизней. Невозможно вернуться назад, попытаться избежать болезни и поторопиться сделать всё, на что потом уже не хватит времени. Можно только сожалеть. Изводить себя мыслями, выжигать себя чувствами. Чтобы в конце осталась лишь горсть пепла, которой, увы, не суждено воскреснуть фениксом.

Этьену хочется, чтобы о нём хотя бы помнили — также, как об этом динозавре, которого он мнёт в кармане по пути к дому Хэла. И через тысячи и миллионы лет знали, что он был. Но память о нём исчезнет почти также быстро, как он сам, — вместе с людьми, которых он знал.

Застать Хэла дома не удалось, поэтому Этьен идёт к дубу. Солнце уже клонится к горизонту и больше не слепит. Мир становится приглушённым. То ли умеренным, то ли попросту тусклым. Таким он и должен быть, когда кто-то умирает, а не кричаще жизнерадостным.

— О, Сад! — Хэл вскакивает с могильного камня, едва видит Этьена, и тут же торопится ему навстречу. — Ты как? Арт сказал, что ты болеешь. Что тебе нужен покой и отдых, поэтому навещать не стоит…

— Правильно сказал.

— Тебе уже лучше? — чуткий взгляд скользит по его лицу, словно в каждой черте и в каждой клеточке кожи ищет ответа.

— Немного, — врёт Этьен. — Я принёс тебе подарок.

— В честь чего?

— Просто.

Он протягивает динозавра.

— Жаль, что у тебя не было его в детстве. Но ты ещё не такой уж и взрослый.

— Это же диплодок! — миндалевидные глаза непривычно округляются от восторга. — Мой любимый динозавр! — буквально выхватывает его из рук Этьена. — Как ты угадал?

— Шея длинная, как у тебя.

— Надеюсь, это комплимент, — он смеётся и цепляет кольцо, соединённое короткой цепочкой с игрушкой, на палец. — Назову его Оки-Доки! Понял, да? Дипло-док, — делит слово паузой на части. — Оки-Доки.

— Очень подходяще.

Этьен уже и забыл о том, что у Хэла такой же пирсинг, как у Флави, — настолько давно не видел его улыбку.

— А это тебе от меня, — достаёт тот из кармана коричневого худи жменю чупа-чупсов. — Больным полезно есть фрукты. А здесь как раз апельсин, яблоко и ананас.

— Теперь точно выздоровею, — хмыкает в ответ Этьен.

— Ты что, при смерти? — рядом останавливается только пришедший Ноа. — Выглядишь неважно, — оценивающий взгляд проходится сначала по его халату, а затем задерживается на лице.

— Простудился.

— Точно, тебя же давно не было. А я даже не заметил твоё отсутствие, — Ноа слащаво усмехается, а потом видит леденцы в руке Этьена, и его усмешка сходит. — Надеюсь, поправишься, а то нехорошо получится, если я и смерти твоей не замечу.

Он направляется к костру, а Этьен невольно морщится, глядя ему вслед.

— Он больной или обездоленный? Почему ты его подобрал?

— Его родители ФБР-овцы, — отвечает Хэл, шурша фантиком открываемого чупа-чупса. — Вечно в разъездах, а он остаётся с няньками. С ним не хотели общаться, потому что боялись, что он тоже станет собирать на них компромат.

— А ты не боишься?

— Наверное, я просто не такого высокого мнения о своей персоне, чтобы считать, что правительство может интересоваться каким-то школьником в мелком городишке, — закатывает глаза и отправляет леденец за щёку. — Сыграешь с нами в «Мафию»?

Этьену хочется «убить» Ноа, но он отказывается. И так с трудом сдерживает подступающий приступ, а потому спешит покинуть поляну и лес. И только нырнув в промежуток между грудой камней и забором цеха по изготовлению надгробий, заходится кашлем.

Дома Этьена встречает уже ставший привычным вопрос:

— Может, всё-таки в хоспис?

— Зачем?

— Там смогут помочь.

— Вылечат смертельную болезнь дурацкими солевыми ингаляциями и больничным желе?

Отец устало оттягивает галстук — видимо, как всегда задержался на работе.

— Хотя бы немного продлят твою жизнь.

— Вам просто не нравится видеть в своём доме больного меня. Но не переживайте, скоро здесь станет тихо.

Едва войдя в свою комнату, Этьен падает на колени перед кроватью и складывает ладони замком у подбородка. Запрокинув голову, он шепчет:

— Пожалуйста, если я не могу остаться, пусть там будут цветы. Прошу. Умоляю. Пусть будут цветы. Только не пустота…

Но тюльпан, приклеенный над изголовьем кровати, лишь наблюдает и на молитвы не отвечает.

Новый вдох отзывается резью. Острой, щемящей, глубокой. А выдох выталкивает лепестки. Их так много, что они ложатся на незастеленную постель покрывалом. Впившись пальцами в одеяло, Этьен сминает его, а потом и вовсе отодвигает в сторону. Прижимаясь лбом к прохладной простыни, он пытается отдышаться. Жар понемногу сходит, а боль вновь становится привычно тупой и давящей.

Этьен собирает все лепестки и смотрит на проваливающийся в подушку аквариум. Издевательски и необратимо полный.

Значит, время вышло? Час пробил? Последний, летальный, смертельный…

Загребая руками, Этьен выхватывает из аквариума лепестки и заталкивает их в рот. Глотает, почти не жуя, морщится от дерущей боли в горле, но снова набирает пригоршни лепестков.

Он всё исправит. Обратит вспять. Они должны вернуться туда, откуда пришли. Он не умрёт. Не сейчас. Аквариум не полон. Не полон…

Но захлёбывающийся кислотой желудок отторгает внезапно свалившуюся в него непривычную пищу, и Этьен едва успевает добежать до туалета. Его выворачивает наизнанку и рвёт. Всё теми же розами.

Ненавистными розами.

Он вовсе не бог. И он вовсе не счастлив. Внутри лишь боль, кровь и отвращение.

Вернувшись в комнату, Этьен подхватывает аквариум. Он не будет подчиняться воле какого-то стеклянного шара. В нём всего лишь лепестки, а не предсказание. Не его будущее. Не его смерть.

С дребезжащим звоном он разбивает его об пол. Осколки стеклянными брызгами разлетаются в стороны, а лепестки ложатся на них кровавыми пятнами.

Вдогонку звучит ещё один звон — уведомление. Этьен медлит. Прерывисто дышит, глядя себе под ноги. А потом всё же тянет руку к телефону, провалившемуся в складки смятого одеяла.

halfromhell: Это правда?

halfromhell: Ты болен ханахаки?

А следом приходит ссылка от Арти.

Сакура

— Парень, болеющий ханахаки, продаёт свои цветы прямо в старшей школе, — вещает с экрана довольное лицо, обрамлённое светлыми кудрями. — А теперь обо всё по порядку. Я познакомился с ним недавно. Назовём его Эрик. Так вот Эрик сразу показался мне каким-то странным. Немного не от мира сего. Оно и понятно, социопаты и не должны быть частью нашего мира. Так вот однажды я увидел этого Эрика кашляющим в бумажный пакет возле школы. Слабовато для обвинений, да? Но мы продолжим. Как-то мы пересеклись с Эриком в общей компании в лесу и там мне удалось заснять это, — парня перекрывает другое видео: в тёмном силуэте среди сливающихся с вечерним полумраком деревьев едва можно различить Этьена, но чётко видно, как из его рта что-то выпадает. — Может, это просто чипсы, которыми он поперхнулся, — скажите вы. А я вам отвечу — у меня есть прямые улики, — он демонстрирует на ладони несколько красных лепестков. — Это от розы. Я подобрал их в другом месте, где у Эрика тоже случился приступ. То, что он болен, мы выяснили, а теперь вернёмся к теме распространения. Как вам этот кадр? Что вы видите? Уж не розу ли? — фото Этьена, стоящего перед раскрытым шкафчиком, такое размытое, что бумажный тюльпан действительно можно принять за розу. — Эрик настолько бесстыден и глуп, что хранит свой товар в школе и передаёт покупателям лепестки прямо в столовой, — на новом кадре в руках Этьена контейнер с красными сердцами из бумаги, которые, впрочем, тоже едва различимы. — Я более чем уверен, что найденные в городе улики тоже напрямую связаны с ним. Ведь, о боже, какое совпадение, это тоже розы! Насколько же нужно быть психом, чтобы втюхивать людям за деньги собственную рвоту?

На ролике три тысячи просмотров и, кажется, что одна из них от Этьена. Он не знает, который раз видео повторяется. Который раз он слышит это «парень, болеющий ханахаки». Пальцы не двигаются: не могут свернуть, закрыть, выключить…

halfromhell: Сад.

halfromhell: Ответь.

halfromhell: Ты умираешь?

Поверх ролика всплывают всё новые и новые уведомления.

king_arthur: Ну и гремлин он.

king_arthur: Наверное, хотел покрасоваться перед родителями. Ты же знаешь, кто они?

king_arthur: Неужели надеется, что они теперь будут брать его с собой на дело? Скорее просто лишат телефона, чтобы он не доставлял им проблем.

king_arthur: В моё время ему бы вырвали язык раскалёнными щипцами.

В груди Этьена нарастает паника и распускаются цветы. Вдох застревает в горле и, хочется воткнуть шариковую ручку без стрежня себе меж рёбер, чтобы впустить по этой прозрачной трубке воздух в лёгкие.

Зачем Ноа это делает? Зачем? Даже если Ноа так ненавидит его… Он ведь всё равно скоро умрёт. Зачем делать остаток его жизни ещё хуже? Почему нельзя просто промолчать, даже если ты о чём-то догадался?

И хочется то ли выть, то ли скулить от непонимания человеческой жестокости… Но даже для этого нужен воздух.

Этьен неожиданно вспоминает совет Хэла о том, что должно было успокоить скулящего Арти на тесте по алгебре… Он наконец закрывает осточертевшее видео и подрагивающими пальцами вводит в строке поиска «bts spring day». Забравшись на кровать, подальше от острых осколков, он ложится головой на скомканное одеяло, а ногами — на подушку. И только после этого включает песню.

Мягкие меланхоличные голоса вместе с трогательной тоскливой мелодией осыпаются на Этьена лепестками сакуры. Тонкими и невесомыми. Они накрывают Этьена с головой, погребают под собой. И только в этой цветочной насыпи он начинает дышать.

Чувства в груди стихают. Выравниваются до той тональности, в которой звучит песня. А розы словно становятся такими же нежными, как сакура за пределами рёбер.

Этьен всегда недоумевал, как можно слушать песни на иностранном языке, который ты даже не изучал. Ведь тебе не понятен смысл. Хотя тот смысл, который он понимает, Этьену обычно не нравится, поэтому он и предпочитает слушать классические композиции. В них только мелодия и чувства. Но сейчас слушая эту песню на незнакомом ему корейском, Этьен осознаёт, что голоса тоже могут звучать как мелодия, и каждый из них — как новый инструмент. А вложенные чувства понятны без перевода.

Полиция приходит утром.

К этому моменту Этьен успевает зарыть во дворе остатки от купленных цветов, прикрыв свежевскопанную землю камнем, и убрать осколки аквариума с пола в комнате.

Впущенный растерянной матерью мужчина в форме показывает Этьену видео, на котором количество просмотров уже перевалило за сотню тысяч, и, сев напротив него в кресло, раздражённо объясняет:

— Ты можешь опровергнуть, что речь о тебе. Но мы допросили мальчишку — и он указал на тебя. Если будешь отрицать, соберём больше доказательств. И ордер на обыск тоже получим.

— Речь обо мне, — подтверждает Этьен, держа ладонь в заведённых за ухо волосах. — И я действительно болен. А комнату свою могу показать и без ордера, мне скрывать нечего. Лепестки розы, найденные в городе, тоже мои, — он проводит рукой по шее и роняет ладонь на диван, после чего откидывается на спинку. — Но болеть и гулять в тихих безлюдных местах — не преступление. Я ничего не продавал. Мне всего лишь нужно было куда-то девать розы, которыми я кашлял. Поэтому я собирал их в контейнер и прятал в школьный шкафчик.

Полицейский ещё какое-то время всматривается в его самоуверенный взгляд, а потом кивает так устало, словно уже глубокая ночь, а не начало нового дня.

— Повторишь это всё в участке. А потом я буду вынужден завезти тебя в хоспис, так что собери сразу вещи.

Этьен берёт только самое необходимое: бельё, зубную щётку и жёлтую коробку из холодильника.

— Я готов.

В полицейском участке он сопровождает свой рассказ розами. На чёрный лаковый стол сыпятся лепестки, которые теперь точно зафиксируются камерой, а над головой скрипит покачивающаяся лампа…

«Хорошо хоть наручники не надели» — отстраненно думает Этьен, пока шериф в стороне обсуждает что-то с молодым сотрудником.

— Видео изъяли из доступа, — возвращается он с информацией.

— Его и так уже увидели все.

— И тем не менее, дальше оно распространяться не будет. А ты получишь необходимый тебе уход в хосписе «У душ».

Когда Этьен заходит в палату к Флави, брови девушки, замершей с блокнотом у стола, взмывают вверх.

— На тебе белая пижама.

— А на тебе розовые носки, — в тон ей констатирует он факт.

— Ты же не хотел. Что заставило тебя передумать?

— Полиция. Копы с дубинками бывают крайне убедительны.

— А серьёзно?

— Я и говорю серьёзно. Помнишь Ноа?

— Того токсично-дружелюбного?

— Его самого. Он снял видео с разоблачением. Обвинил меня в том, что я продаю свои испражнения. Я о цветах, если что.

— Вот же… — Флави поджимает губы и цедит сквозь зубы: — Нехороший человек.

Этьен согласно кивает, хотя он подобрал бы иной эпитет. Более выразительный и менее цензурный.

— Я сознался в том, что болею и что лепестки, найденные по городу, мои. Это единственное, что я ещё могу сделать напоследок для Джек — быть честным. А доказательств касательно распространения у них нет, только догадки Ноа.

— Ты правильно поступил.

— Да, и теперь я здесь, — безнадёжно разводит он руками, в одной из которых зажата жёлтая коробка. — Вот, — протягивает её Флави. — Как обещал.

— Ты не забыл… — оставив блокнот на столе, она с благоговением берётся за упаковку. — Я сейчас!

Флави выбегает из палаты, а Этьен кашляет. Не найдя карманов в пижаме, он осматривается, ища куда спрятать лепестки. А потом с запозданием осознаёт, что прятать больше нет нужды, и высыпает их с ладони прямо на пол — к пушистым «зонтикам» одуванчиков.

Флави возвращается через пару минут. Вместо коробки в её руках только белый лоток, от которого исходит облако пара и сливочный аромат.

— Та-дам! — она показывает Этьену две вилки, а потом одну из них протягивает ему.

— Я не… — он хочет привычно отказаться, а потом не понимает зачем.

Умрёт он в любом случае — и явно не от сыра.

Этьен берёт вилку, и они устраиваются на полу. Флави первой нанизывает на металлические зубья покрытые плавленым сыром макароны-рожки и отправляет в рот.

— Вку-у-усно, — прикрыв от наслаждения глаза тянет она.

— Странно, что ты за всю жизнь не пробовала. Это ведь такое типичное блюдо.

— В моей семье типичное — это овощи на пару.

— А в моей всегда едят макароны с сыром. Но сам я никогда не пробовал, — признаётся он.

— Тогда чего из меня тут странную делаешь, — бросив на Этьена возмущённый взгляд, фыркает она и просовывает ему в приоткрытые губы макароны на своей вилке прежде, чем тот успевает оказать сопротивление. — Жуй, — инструктирует она, глядя на застывшего от потрясения парня.

И Этьен жуёт. Долго. Пока макароны с сыром не становятся однородной массой и только потом глотает.

Сыр — это сложно. Он растекается, тянется, липнет. Но Этьен попробовал. Пересилил себя. Сейчас.

— Ну как?

— Сносно.

— Будем считать, что тебе понравилось, — решает она удовлетворённо.

Этьену действительно нравится. Но не сыр и макароны, а есть вместе с Флави. Нравится, как она довольно пританцовывает, ёрзая на месте. Нравится, как дирижирует вилкой, прежде чем насадить на неё новую порцию рожков.

Она выглядит живее всех живых.

Трапезу прерывает короткий стук в дверь — в палату входит Хэл.

На его коричневых кедах чужеродные синие бахилы, а в глазах такой же чужеродный испуг.

— Значит, это правда? — он смотрит на Этьена. — Я догадывался… Из-за розы, что ты мне дал. И лепестков, которые я нашёл в кармане шортов после того разговора. Но я так не хотел в это верить… — его взгляд опускается ниже: на пол, к цветам. — Вы оба больны ханахаки, — это прозрение звучит из его уст совсем тихо. Он не спрашивает — он утверждает. Но так растерянно и беспомощно, словно уповая на то, чтобы оказаться неправым. — Ты влюблена в Этьена, — Хэл пытливо смотрит на Флави, — а он — в Джек?

— В тебя, — поправляет Этьен, и взгляд Хэла ошарашенно замирает. — Флави влюблена в тебя.

Они встают. Сначала Этьен, а следом и Флави, оставив вилку в недоеденных макаронах.

Этьен не чувствует вины за то, что скрывал свою болезнь от Хэла. Он чувствует вину за то, что тот всё-таки узнал.

Сам бы он предпочёл не знать, что дорогой ему человек умирает. Пусть лучше это будет внезапно — как разорвавшаяся бомба. Пусть лучше он будет совершенно не готов к этому, чем жить в ожидании неминуемой трагедии. Каждый день проводить в страхе «а вдруг сегодня?», превращаясь из человека в оголённый клубок нервов, что искрит от постоянной перегрузки и замыкания.

— Ты умираешь из-за меня? — Хэл делает шаг к Флави.

— Я умираю не из-за тебя, а из-за болезни.

— Я люблю тебя! — восклицает он отчаянно.

— Нет, Хэл, слов недостаточ…

Флави не успевает договорить. Сделав ещё шаг, Хэл хватает её лицо в свои ладони и прижимается к губам.

Этьен оторопело смотрит на внезапный поцелуй, развернувшийся перед ним. Живот скручивает и жжёт, а к горлу подступает тошнота. Прижав похолодевшую ладонь к солнечному сплетению, он отстранённо думает о макаронах.

— Прекрати, — Флави отталкивает Хэла и бросает на Этьена сконфуженный взгляд.

— Я могу отвернуться или уйти, — предлагает он, решив, что мешает.

— Нет, не нужно, Ланс.

Бледные щёки Флави расцветают насыщенно-розовым. Этьен бы добавил ей за ухо цветок сакуры — того же яркого оттенка. И тогда бы она стала олицетворением песни «SpringDay». Олицетворением его дыхания.

— Неж, я не хочу, чтобы ты умирала, — голос Хэла звучит сипло и обречённо. — Я хочу помочь, — он кладёт руку на плечо девушки и сжимает его. — Как мне тебя спасти? Что мне сделать?

— Ничего, Хэл. Ты не можешь мне помочь. Не можешь заставить себя полюбить меня.

И в её словах нет ни боли, ни обиды. Только кротость и покорность судьбе.

Флави прижимает ладонь к его щеке и мягко проводит по ней большим пальцем.

— Ты хороший человек. Независимо от того, что станет со мной.

Хэл пятится, и рука Флави безвольно опадает. Он смотрит девушке в глаза ещё пару мгновений, а затем резко разворачивается и с громким хлопком двери покидает палату.

— Иди за ним, — просит она Этьена.

Не двигаясь с места, тот всматривается в её лицо.

— Я в порядке, правда. Иди.

Этьен находит Хэла на лестнице, ведущей вниз: на другой этаж или к другой жизни — полноценной — текущей за надписью «выход».

Он берётся за брошенный рядом рюкзак и, переместив его на другую ступеньку, садится возле Хэла. Подвешенный к язычку на молнии зелёный динозавр ещё пару мгновений колеблется, словно перебирая лапами в воздухе, а потом замирает.

— У тебя всё будет хорошо. И Оки-Доки говорит о том, что он с этим согласен.

Хэл не отвечает. Даже взгляда не поднимает. За упавшими на лицо длинными растрепавшимися волосами не видно глаз. И остаётся только догадываться, что сейчас кроется в них.

Запустив руку в боковой карман рюкзака, Этьен, как и ожидалось, находит чупа-чупс. Он не спеша разворачивает упаковку, а потом протягивает леденец Хэлу.

— Ты поэтому меня к ней притащил? — отправив конфету за щёку, спрашивает тот. — Тогда. В первый раз.

— Да.

— А я вас подвёл. Она умрёт из-за меня. И ты тоже. Если бы я не устроил твою встречу с Джек…

— Ты не мог знать и не мог на это повлиять.

— И что? Я должен был! Должен был сделать всё иначе!

— Ты сделал для нас много хорошего. Благодаря тебе я увидел цветы.

— Сад… — он осекается и сокрушённо выдыхает: — Даже имя, которое я тебе дал, теперь звучит как издевательство.

На лестнице слышатся тихие шаги. Этьен с Хэлом не встают, не сторонятся и даже не шевелятся. Просто смотрят вперёд и ждут. Перед ними появляется Арти и замирает посреди лестничной площадки. Взгляд орехово-зелёных глаз встревоженно перемещается от Этьена к Хэлу и обратно, а потом останавливается на рюкзаке. Арти подходит, смещает его на ещё одну ступеньку ниже и сам безмолвно садится на его место у ног Этьена.

Тишина длится ещё долгую минуту, а потом звучит удар леденца по зубам и Хэл сокрушённо произносит:

— После того, что сделал Ноа… Я не хочу иметь ничего общего ни с ним, ни со всей этой компанией. Ты был прав — это не дружба.

— Ты не останешься один, — спешит успокоить его Этьен. — У тебя будет Арти. Вы сможете помочь друг другу справиться с потерей.

— А я не хочу, чтобы нужно было справляться! Понимаешь? — поднимает наконец на него взгляд, горящий гневом. — Не хочу, чтобы ты умирал!

— Я тоже не хочу умирать. Но болезнь не спрашивает — она просто забирает.

— Дурацкие цветы! Лучше бы их никогда не существовало!

Этьен не хочет спорить — видит, что это бесполезно. Хэл выражает не мысли, а боль.

— Уведи его отсюда.

— Пошли, Хэл, — Арти встаёт первым и, повесив на плечо рюкзак поверх сумки, тянет за локоть рассерженного парня. — Я покажу тебе одну чудную ель. На её ветвях всегда спокойно. Тебе понравится.

— Не позволь ему винить себя. А ты Хэл, проследи, чтобы Арти с повреждённой рукой не залезал на дерево.

Дружба — это не обмен историями. Это когда непохожие истории сплетаются воедино.

Сейчас Этьен понимает это. И жалеет, что так поздно.

Уперев ладони в перила, он смотрит вниз — на удаляющиеся по ступенькам фигуры.

Они покинут это пахнущее смертью место, а он останется здесь навсегда.

Они продолжат свой жизненный путь, а он останется здесь навсегда.

Эхо, отскакивающее от шагов, давно стихло, но Этьен продолжает стоять, пока на дно лестничного колодца медленно опадают красные лепестки.

Розы и одуванчики

Этьен в больничной пижаме лежит на больничном полу и смотрит в больничное окно. Винил тёплый и слегка упругий — ему больше нравится холодный и жёсткий ламинат в его комнате.

За огромным в пол окном загораются звёзды. Лёгкий весенний ветер колышет макушки деревьев, сгоняя с них устремляющихся ввысь птиц, которых Этьен провожает тоскливым взглядом.

Теперь у него есть собственный портал в небеса.

Пока он не выходил из комнаты по своей воле, его не волновала природа. Но едва жизнь взаперти стала не выбором, а требованием, как он резко ощутил недостаток воздуха, солнца, мира…

Другим больным разрешается гулять в «Душном» сквере, но не ему. Даже несмотря на то, что его лепестки — не семена. Из-за частых приступов сложно успевать их убирать: ветер может разнести лепестки по городу и напугать людей.

А то, что он напуган доживанием своего века в четырёх стенах, никого не волнует.

Ручка на двери медленно поворачивается — и на Этьена падает полоска света из коридора. Пока он жмурится и прячет глаза за ладонью, дверь снова закрывается, отрезая дорогу свету, а Флави, тихо ступая, укладывается на пол рядом.

— О чём думаешь?

Повернувшись, Этьен сначала смотрит на неё из-под пальцев, а потом возвращает ладонь на гладкий пол.

— Раньше считалось, что нельзя дарить больному красные и белые цветы вместе — это сулило смерть.

В подтверждение его слов Флави покашливает, и белые пушинки одуванчиков опускаются на ворох красных бархатных лепестков.

— Расскажи лучше какую-нибудь приятную примету.

— Были цветы, которые назывались бархатцы. Оранжевые такие. Похожие на воланы мексиканских юбок.

— Какие необычные!

— Ими украшали могилы на День мёртвых. Считалось, что они притягивают души умерших. Если бы это было правдой, а цветы законными, где бы ты хотела посадить для себя бархатцы, чтобы твой призрак навсегда остался в этом месте?

Флави смотрит в потолок. Лунный свет разливается по её белёсому профилю, отчего девушка уже походит на призрак. Таинственный. Сияющий. Бесплотный.

— Возле какого-нибудь старинного замка во Франции! — улыбается она своему выбору. — Или даже в Англии. Это было бы так романтично! Там бы я чувствовала себя героиней мистического романа, а не просто умершей девчонкой.

— Пугала бы туристов?

— Загадочно бродила бы по коридорам и протягивала руки к юношам, тоскливо лепеча «О мой дорогой Пьер, ты пришёл за мной?».

Флави драматично тянет ладонь вверх к потолку, а потом, стиснув её в кулак, прислоняет к груди и громко причмокивает губами.

— Это, если что, был поцелуй смерти.

Её задорный смех разливается по палате, но она быстро спохватывается и зажимает рот рукой, косясь на подсвеченный прямоугольник двери. Убедившись, что в коридоре тихо: ни шагов, ни ворчаний — Флави опускает ладонь и поворачивает голову к Этьену.

— А ты? Где бы посадил бархатцы для себя?

— Рядом с твоими. Чтобы ты не оставалась одна.

Флави прикусывает нижнюю губу и ничего не говорит. Только рука её близится к руке Этьена. Сначала они еле ощутимо соприкасаются мизинцами, а потом она запускает пальцы под его ладонь и крепко сжимает.

Они так и засыпают — на полу. Этьену снится лестница, устеленная красными лепестками как ковровой дорожкой. Она берёт начало из окна его палаты и ведёт вверх — к небесам. Он видит вдалеке золотые ворота, за которыми кроется целый райский сад… но не идёт к ним, не ступает на лестницу…

Проснувшись среди ночи, он обнаруживает рядом Флави и вздымающиеся в воздух от её дыхания белые пушинки. Она уже перевернулась на бок, но всё также крепко сжимает его ладонь. Приподнявшись, Этьен робко треплет её по плечу и, когда та открывает глаза, встаёт и тянет её за руку на себя.

— Пойдём на кровать, тебе неудобно.

Флави сонно бредёт за ним и позволяет уложить себя на скрипучее пахнущее хлоркой постельное бельё. Едва Этьен накрывает её одеялом, как она снова засыпает, а он ещё какое-то время наблюдает за подрагивающими и щекочущими его нос белыми волосками, прежде чем тоже проваливается в сон.

Утро начинается с тихого шуршания и завистливого бормотания.

— Даже у смертельно больных есть личная жизнь. Счастливчики.

Приоткрыв веки, Этьен видит пышнотелую женщину в серой форме с такой же серой метёлкой в руке, которой она смахивает с поверхностей лепестки роз вместе с «зонтиками» одуванчиков и пылью.

— Вы уже завтрак проспали, голубки, — оповещает она, видя, что те проснулись.

— Мисс Бэрри, можно мы ещё и обед проспим? — сиплым спросонья голосом просит Флави.

— А как же уборка? — женщина растерянно косится на оставленный у двери пылесос.

— Одну можно и пропустить.

— Ох уж эта молодость, — утягивая за собой пылесос, бормочет мисс Бэрри. — Наслаждайтесь, — бросает, прежде чем закрыть двери.

— Нам сказали наслаждаться, — хихикает Флави и льнёт к груди Этьена, приобнимая его за пояс. — Давай так полежим.

Он кладёт ладонь ей на плечо и утыкается носом в белую макушку.

— Приятно просыпаться вместе, да? — тихий вопрос сопровождается кашлем.

Этьен тоже кашляет и смахивает лепестки с волос Флави на подушку.

— Если бы ещё не эта мисс Бэрри…

— Я бы спала так хоть целую вечность!

Но уже спустя полчаса их вечность снова прерывают — на этот раз медсестра с таблетками и требованием пройти на ингаляцию. Строгая и бесстрастная, она, в отличие от добродушной санитарки, совсем не щадит «голубков».

Одни таблетки сменяются другими, ингаляции — электрофорезом, дыхательная гимнастика — перкуссионным массажем. Этьен не стал бы всё это делать — и его не смогли бы заставить — если бы не Флави. Она посещает все процедуры, и он следует за ней. Чтобы быть рядом. Чтобы быть вместе. Он не говорит ей, что всё бесполезно. Что облегчение симптомов не равно лечение. Что они одинаково умрут, независимо от того, будут они все требования выполнять или игнорировать.

Несколько раз к Этьену приходит психолог.

— Как ты себя чувствуешь сегодня?

— Хочешь рассказать о своём детстве?

— Остались ли у тебя какие-то незаконченные дела?

— Есть ли что-то, что ты хотел бы сказать своим близким, но не решался?

Вопросы звучат, а ответы от Этьена — нет. Он выбирает отмалчиваться, пока женщина с проседью в коротких волосах и с бременем чужих оконченных жизней под глазами снова не уходит.

— Тебе тоже принесли? — Этьен берётся за брошюру на столе Флави. — Развлекают умирающих как могут.

Чёрные вытянутые буквы на обложке собираются в заголовок «Каталог эпитафий».

— Мне понравились несколько, можешь посмотреть, — разрешает Флави, греющаяся в солнечных лучах на пушистом пледе.

Этьен листает брошюру и останавливает взгляд на тех эпитафиях, что помечены чёрным сердцем.

«Смерть — это дверь в другой мир, где нет боли и разлук».

«Сердце погасло, как утренняя заря, но в душах наших ты жив(а) всегда».

«Не плачьте, что я ушёл (ушла), улыбнитесь, что я был(а)».

«Твой безмятежный сон».

С громким шлепком он бросает брошюру обратно на стол.

— Выбирать себе надгробную надпись — абсурдно. Как и в целом планировать собственные похороны

— Если есть возможность повлиять и что-то решить наперёд, то почему бы и нет?

— Потому что, когда ты мёртв, тебе всё равно, во что ты одет в гробу и как выглядит твой памятник. Ты этого уже не увидишь.

— Не всё же в этой жизни делается для себя. Можно постараться и для других.

— Эти другие сами смогут решить, что хотят видеть на твоём надгробии. Раз уж это для них.

— Значит, ты ничего не выбрал?

— Если бы я действительно мог выбирать, то никогда бы не выбрал камень. Раз уж не цветы, то хотя бы дерево.

— Какое?

Этот простой вопрос выбивает Этьена из колеи нарастающего гнева.

— Красный клён, — тихо отвечает он.

— Потому что яркий? — розовые глаза Флави поблёскивают. — Как твоя аура?

— Да. Но увы, на выжженной земле даже деревья не растут.

— На выжженной земле?

— Никогда не замечала могилы без травы?

— Видела пару раз. Думала, что-то случилось, пожар…

— Это могилы больных ханахаки. Когда человек умирает, цветы продолжают расти. И с большой долей вероятности могут пробиться через землю. Поэтому могилу поливают солевым раствором, из-за чего почва становится непригодной для любой растительности.

— Человек умирает, а любовь продолжает жить… — произносит тягуче впечатлённая Флави. — Очень романтично. И цветы на могиле тоже могли бы быть очень романтичными.

— Да. Розы выглядят кровавыми, а одуванчики похожи на духов. И те, и другие хорошо бы сочетались со смертью и кладбищем.

— Может, попросим родителей похоронить нас рядом?

Этьен снова хочет сказать о том, что планировать такие вещи глупо и негуманно, но в итоге только тяжело вздыхает.

— Хорошо. Я скажу своим.

Арти и Хэл навещают их с Флави часто. Иногда вместе, иногда порознь. Хэл уже не срывается, старается улыбаться и рассказывать смешные истории. А Этьен делает вид, что не замечает, как подрагивает его челюсть, мелко стуча зубами по пластиковой палочке леденца.

— Мама уже уехала, — делится Арти, стоя у окна. — А мы с папой завтра перебираемся в новый дом на окраине города.

Этьен кусает потрескавшиеся губы вместе с падающей на них прядью волос.

— Значит, тебя разлучают с твоей елью?

— Зато не с тобой.

— Я отведу тебя к дубу, — обещает Арти покачивающийся на стуле Хэл. — В нём ещё и беличье дупло есть.

— Жаль не кроличья нора.

— Я добыла нам «Монополию»! — в палату заходит Флави, довольно демонстрируя игру в руках. — Пришлось дать девочке взамен… интересную книжку.

— Она её читает прямо в комнате отдыха? — удивляется Этьен.

— Нет, конечно, я сказала, что на виду такое нельзя.

— Обнажёнка или расчленёнка? — заинтересованно уточняет Хэл.

— Любовь.

Взгляд Хэла подрагивает и опускается сначала к игре в руках Флави, а потом к упавшему ей под ноги одуванчику.

— Давайте играть, — Арти первым усаживается на пол возле Этьена и трижды чихает, после чего трёт нос и озвучивает условия: — Проигравший воет на луну.

Этьен и так воет на луну по ночам — пусть и не буквально. Чувство безысходности достигло своего апогея. С каждым днём заснуть становится всё сложнее, и удержать пришедший сон дольше, чем до четырёх утра — тоже. Розы раздирают горло, а мысли — душу. Хочется забыться и отдохнуть, но даже это оказывается чем-то недостижимым.

Этьен всегда встаёт раньше Флави и поэтому несколько часов выжидает, прежде чем зайти к ней. Но в этот раз ему стоило выждать дольше.

Открыв двери, он упирается взглядом в фигуру в чёрном и заходится кашлем. Лепестки осыпаются на его босые ноги, на белый пол и на его надежды больше не встретить возбудителя своей болезни. Упершись рукой в дверной косяк, Этьен пытается отдышаться, пока Джек буравит его пристальным взглядом.

— Только не говори, что ты влюблён в меня.

Он и не говорит. Делает шаг назад и захлопывает дверь. Сползает по ней, смотрит в стену напротив невидящим взглядом и заламывает пальцы. Он бы искрошил их в песок, если бы хватало силы. А так они только хрустят под его натиском.

Чувствуя приближающийся приступ, он, пошатываясь, встаёт и уходит к себе.

Джек открывает двери в его палату, когда в руках Этьена уже оказывается роза с шипованным стеблем. Он поднимает взгляд и медленно растирает кровь тыльной стороной ладони по губам.

Она смотрит. Негодующе. Сердито. Укоризненно. А потом закрывает двери.

Это всё, чего он заслуживает — презрительного молчания. Ни слова сожаления, ни слова сочувствия.

Этьен роняет розу на пол, а следом — ещё две. Склонившись над ними, он упирает руки в стебли, в шипы. Сочащаяся из губ кровь срывается не каплями, а тонкой струёй, добавляя розам ещё больше железистого аромата, а ему — осознания, что он сейчас умрёт.

Это конец. Предсказуемый, ожидаемый. Но будто всё равно заставший врасплох.

Боли так много, что она не умещается внутри — выходит наружу. Выходит за рёбра. Этьен чувствует ползущее тошнотворное шевеление под собственной кожей, которая отрывается от плоти с каждым движением паразита. Словно трупные черви решили не ждать, а съесть его заживо. Кожа трещит — и липкая кровь пропитывает ворот рубашки.

Этьен рывком дёргает пуговицу, и та отлетает, покатившись колесом по полу. Поднеся руку к груди, он ведёт пальцами по коже, по проступающим под ней плетёным стеблям, и останавливается на вырвавшихся под ключицей двух бутонах. Закрытом и пышно цветущем.

Это конец.

Он обратно упирает ладонь в лужу крови.

Конец.

— Ланс…

Вошедшая в палату Флави подает рядом с Этьеном, окрашивая белую пижаму на коленях в багрово-красный.

— Дыши, Ланс. Ты же можешь дышать, да? Дыши, прошу.

Он послушно вдыхает. С хрипом и болью. С хлюпаньем крови во рту и глотке.

Хрупкая надежда эфемерным мотыльком бьётся в груди. Путается в стеблях и листьях. Ранит крылья о шипы. Ищет питательный нектар в бутонах… но в них только кровь.

А в его сердце — раскаяние.

Будь его молитвенный тюльпан здесь, над изголовьем кровати или просто в его слабеющих руках, он бы произнёс исповедь. Сказал бы о том, что согрешил делом, словом, помыслами и всеми своими чувствами. Он бы хотел получить прощение, чтобы цветы приняли его так, словно он не отрекался от них из страха, из эгоизма, из желания жить…

— Молодец, Ланс. Молодец. Ты не рыцарь — ты настоящий герой, — лепечет Флави, накрыв его залитую кровью ладонь своей. — Я с тобой. Я рядом. Мы справимся.

Новый вдох даётся легче. Кровь стекает по нижней губе и падает на руку Флави последней каплей, прежде чем остановиться.

— Я не хотел, чтобы она знала, — сдавленно бормочет он, и слова дерут горло.

— Хэл всё равно бы рано или поздно ей проговорился.

— Или нет.

Он предпочёл бы, чтобы оставшиеся здесь тосковали по нему, а не испытывали вину. Но он не смог оградить от этого ни Хэла, ни Джек. Никого.

— Ланс…

— Что она говорила тебе? — он поднимает взгляд.

— Сказала, что помнит меня, — Флави натянуто улыбается подрагивающими губами. — Рассказала, где взяла эти книги. Она нашла их в овраге в лесу, в старом выброшенном чемодане. Кроме них там ещё были любовные письма, представляешь? Наверное, их владелица умерла, но это так…

— Романтично? — заканчивает Этьен фразу вместо неё, обессиленно откинувшись спиной на кровать.

— Да. Я бы хотела их увидеть. Хоть это, может, и не очень этично… Но так интересно!

— Почитаешь мне?

— Что? — не понимает она. — Письма? У меня их нет.

— Какую-нибудь из твоих книг. Я хочу, чтобы ты почитала мне.

— Конечно, Ланс. Конечно, я почитаю тебе.

Не проходит и пяти минут, как Флави возвращается в чистой пижаме и с книгой в руках.

— Не хочешь лечь? — предлагает она свои колени вместо подушки, когда усаживается рядом.

Этьен ложится, а её пальцы мягко погружаются в его слипшиеся от крови волосы.

Флави за день успевает прочесть чуть меньше половины, а когда он приходит к ней утром, чтобы дослушать оставшуюся часть, то обнаруживает девушку лежащей в постели с катетером в руке и капельницей рядом.

— Что случилось? — подойдя ближе, Этьен вглядывается в её полуприкрытые глаза, сквозь бледную кожу век которых просматривается фиолетовая паутина тонких вен.

— Помнишь, ты рассказывал, какие одуванчики удивительные? Что раньше они росли практически повсюду… — Флави медленно сглатывает. — Мои одуванчики тоже разрослись. По другим органам. Всё-таки я умру первой.

— Это не соревнование, — возвращает он Флави её же слова.

— Позволь мне считать себя победителем.

Этьен не отвечает. Отходит к окну и, закусив до боли губу, всматривается в зелёные кроны деревьев.

— Раньше весна расцветала. А этой весной цветём только мы. И отцветаем.

— Всё хорошо, Ланс. Мне больше не страшно, — голос Флави звучит так тихо и слабо, словно издалека. Словно она уже за гранью. — Благодаря тебе я поняла, что цветы стоят того, чтобы умереть. Они прекрасны. Совершенны. И мне не жаль, что я стала их вместилищем. Я хочу, чтобы ты прочёл мой дневник, когда меня не станет. Он там, на столе. Ты убедишься, что я не лгу. Убедишься в том, как я была счастлива.

— Ты должна дождаться завтра. Дождаться лета.

— Так ли это важно, когда умереть? С тех пор как ты вошёл в эту дверь всё так изменилось. Это время стало для меня лучше всех летних дней моей жизни вместе взятых. Мне всё равно, если я умру прямо сегодня. Я лишь хочу, чтобы ты оставался со мной.

Книгу «Одно дыхание на двоих» Этьен дочитывает сам — вслух для Флави. Краснеет и бледнеет на некоторых сценах, но стойко продолжает. Иногда отвлекается на кашель, иногда на вздохи Флави, иногда не вездесущих медсестёр и санитарок.

За окном медленно темнеет и в палате — тоже. Но Этьен не зажигает верхний свет. Лишь подносит книгу к лицу ближе и щурит глаза, всматриваясь в строки.

Каждый раз, когда веки девушки опускаются, его голос испуганно прерывается и он сбивается. Но Флави открывает глаза вновь, и он с облегчением читает дальше. Однако с самого начала эпилога веки девушки остаются неподвижны, а вздохи больше не звучат. Этьен доходит до его середины — и голос совсем срывается.

— Лав? — зовёт несмело он, и всё плывёт: лицо девушки, постель, палата.

Пронзительно-голубые глаза наполняются отчаяньем и слезами. Горячие дорожки расчерчивают впалые щёки и ложатся пекущей солью на потрескавшиеся губы.

— Лав? — снова зовёт он, но ответа всё также нет.

Без голоса Флави в палате невыносимо тихо. Без взгляда Флави — невыносимо темно.

Этьен не помнит, когда плакал в последний раз. Год назад? Пять? Десять? Не помнит, как это — истекать от боли не кровью, а слезами.

Горло сжимается. Сердце сжимается. Всё пространство сжимается лишь до одного лица Флави.

Этьен мечется между желанием вдоволь насмотреться на неё напоследок и желанием не видеть вовсе. Не видеть её такой.

Но она всё ещё прекрасна. Даже тронутая дыханием смерти.

Это другая красота. Больная. Надломленная. Траурная. Но всё же — красота.

Губы Флави становятся всё бледнее. Этьен смотрит на них и думает о том, что им не хватает крови. Той самой, что запеклась на его собственных губах. И Этьен хочет ей поделиться. А может, и не только ей. Дыханием и самой жизнью. Исцелить поцелуем, как когда-то она его ссадины.

Поддавшись порыву, он тянется к Флави и легонько касается её губ своими. Замирает так на тягучее мучительное мгновение, стараясь запомнить это прикосновение. Отпечатать его на коже, в мыслях, в сердце.

Неожиданно губы Флави приоткрываются, и Этьен чувствуют, как через них слабо, но решительно втягивается воздух. А после звучит совсем тихо:

— Зачем ты..?

Поспешно отпрянув, Этьен оторопело всматривается в сиреневые глаза под трепещущими белыми ресницами.

— Порыв… любви? — неуверенно признаётся он и улыбается. Застенчиво, нервно и в то же время счастливо.

— У меня тоже есть порыв, — Флави смущённо отводит взгляд, — но нет сил.

Он смотрит на её розовеющие щёки, на её краснеющие губы — и тянется к ним за новым поцелуем.

С каждым прикосновением дыхание не перехватывает — его отпускает. Вместо боли в груди лишь воздух и эйфория. А ещё жар. Но не жгущий — согревающий. Дарующий жизнь. Исцеление.

— Когда ты понял, что любишь меня?

— Сегодня, — честно отвечает Этьен и спохватывается: — То есть вчера.

Они сидят у окна. Восход знаменует начало нового дня. Начало лета. Им не видно самого солнца, но видно, как разливается над домами румяная заря.

А на розовом от рассветных отблесков пледе ни одного лепестка, ни одной пушинки. Он походит на клочок земли в цветочном океане. Остров выживших.

— Эй, ты должен был понять раньше, — пихает Флави его в бок. — Чтобы это было романтично! Я вот давно поняла, что люблю тебя. Ещё тогда, когда ты долго не приходил, а потом принёс гипсофилы.

— Почему не сказала?

— Как ты себе это представляешь? «Ланс, теперь я умираю не из-за Хэла, а из-за тебя» — так, что ли?

— Не думаю, что это возможно. Чтобы патогеном ханахаки были сразу два человека.

— Не сразу, по очереди, — с непосредственной простотой поправляет она.

— И всё же вряд ли. Уже начавшееся ханахаки продолжает убивать больного, независимо от того, переключается ли его интерес.

Флави подносит руку к его ключице и кончиками пальцем прикасается к розе, которая отзывается сухим шуршанием.

— Тогда почему мы исцелились?

— Видимо, взаимная любовь — это всё, что нужно. Она исцеляет, даже если болезнь вызвана другим человеком.

— И всё-таки у нас возьмут интервью!

Этьен смотрит на довольную Флави и улыбается.

Вокруг них розы и одуванчики, а внутри — только любовь.

Букет

— Мы будем праздновать у дуба? — спрашивает Флави, когда они встречаются с Этьеном возле цеха.

Шум пильных дисков разносится по округе, отпугивая птиц и людей. Но Этьен с Флави не боятся — там вырезаются не их надгробия. Они лишь подаются друг к другу ближе и говорят громче.

— Не совсем, но почти. Наверняка, там тоже будет какой-нибудь дуб. Это тебе, — Этьен опускает на белую макушку Флави выуженную из пакета розовую шляпу.

Она не подходит к серо-зелёному ситцевому платью, но зато защищает от солнца.

— Какая красивая! — ведёт Флави руками по широким полям. — Спасибо! Родители только зря волнуются — я в полной безопасности, — деловито заявляет, вышагивая рядом с Этьеном.

— Как они вообще тебя отпустили?

— Я показала им свой пирсинг и сказала, что я уже достаточно взрослая, чтобы самой решать, ходить мне под солнцем или нет.

Этьен даже с шага сбивается от удивления.

— Шучу я, — смеётся Флави. — Сказала им, что мы будем в кафе, а до него можно вполне безопасно добраться на такси.

— Кафе у нас немного эльфийское, — хмыкает он, входя в лес.

— Тем лучше!

Взгляд Этьена цепляется за аббревиатуру «Покойся с миром» на одном из могильных камней возле дуба. Он, Этьен, мог бы сейчас лежать под таким же. Родители не стали бы размышлять над более интересной эпитафией, а он сам так ничего и не выбрал.

Но он всё ещё здесь.

Когда они заходят в глубокую чащу, он просит Флави закрыть глаза и, ступив ей за спину, кладёт руки на плечи. Мягкий бортик шляпы упирается ему в нос, а пакет на запястье ударяется то по пояснице Флави, то по его животу, но Этьен уверенно продолжает направлять девушку.

— Это настолько хорошее место, что ты не хочешь, чтобы я знала к нему дорогу и приходила без тебя?

— Это настолько хорошее место, что его нельзя высматривать издалека по частям — только целиком. Разом.

Он разрешает ей распахнуть глаза, когда перед ними открывается поляна, усыпанная солнцами.

— С днём рождения, Лав.

— Это что? Одуванчиковое море?

С заливистым смехом Флави, придерживая шляпу, бежит вперёд — в самый центр цветочного луга. Обернувшись, машет Этьену, а потом падает на спину, раскинув руки в стороны.

— Я плыву! — восторженно выкрикивает она, перебирая руками по ворсистым соцветиям. — Не тону и не захлёбываюсь! Ой, — спохватывается она и быстро встаёт. — Я их примяла. Они теперь умрут?

— Нет, всё в порядке, — Этьен подходит к Флави и, достав из пакета клетчатый плед, стелит его поверх одуванчиков. — Они потом поднимутся.

— Точно-точно?

— Точно. Можешь садиться.

Этьен первым опускается на плед, а следом, чуть поразмыслив, и Флави.

— Смотри, что я сделала. Сама, — она достаёт подвернутый внутрь под платье закруглённый с кружевными оборками воротник, на котором вышиты цветы. Яркие. Сочные. И самые разные. Словно целый луг раскинулся на белой ткани.

— Теперь ты похожа на мою Красную книгу.

— Ого, да это наивысший комплимент! Хочешь, и тебе вышью?

Этьен растерянно ведёт рукой по воротнику шёлковой рубашки.

— Мне нравится однородность.

— Можно чёрными нитками. Цветы будут незаметны, но ты будешь знать, что они есть.

— Как наша любовь? Она тоже незаметная, но всё же есть.

— Наша любовь заметная, — вскидывая подбородок, не соглашается Флави.

— Но ведь нет ни цветов, ни боли.

— Зато есть поступки. Помнишь, недавно тебе на руку села божья коровка, а ты пересадил её на меня и сказал загадать желание? Это разве не любовь? А когда ты каждый раз слушаешь мои пересказы книг — это не любовь? Ты вырастил для меня целую одуванчиковую поляну, хотя её обнаружение может сулить тебе большие проблемы…

— Это любовь, — продолжает Этьен за неё, задумчиво всматриваясь в цветы.

— Айс-латте от лучшего бариста города заказывали?

Из-за деревьев появляется Хэл с четырьмя оранжевыми стаканами в крафтовом держателе. Он ставит их на плед и усаживается рядом.

— С днём рождения, Неж. От нефора нефору, так сказать, — он протягивает Флави продолговатый белый лист. — Это переводное тату, — поясняет он. — Сейчас всё сделаем.

Флави с готовностью задирает рукав платья, и Хэл, сняв плёнку, клеит тату поверх просвечивающихся вен, после чего роется в рюкзаке и достаёт из него пластиковую бутылку. Заносит руку Флави над одуванчиками, поливает её водой, а после снимает размякшую бумагу.

На бледной коже остаётся светло-розовая саламандра.

— Аксолотль способен регенерировать любые свои повреждения, восстанавливать любые органы. Так что это символ твоего исцеления.

— Какой он милый!

— Но я тоже исцелился, — встревает Этьен.

— Ты тоже хочешь тату? — ведёт бровью Хэл.

— Нет.

— Тогда чего выступаешь?

Ответить, что он просто справедливости ради констатирует факт, Этьен не успевает, потому что появляется Арти с тортом и зажжённой свечкой на нём.

— С днём рожденья тебя, — поёт он. — С днём рождения тебя, — подхватывают остальные. — С днём рожденья, леди Гвиневра, Прекрасная Дама и королева Камелота, — тараторит он речитативом. — С днём рожденья тебя!

Он останавливается возле Флави, и та закрывает глаза. Пока она раздумывает, её белые ресницы мелко подрагивают, а губы всё шире тянутся в улыбку. Задув свечу, она распахивает глаза и довольно ударяет в ладоши.

— Загадала, чтобы весь мир был в цветах!

— Аминь, — поддерживает её Этьен, подавляя порыв сказать о том, что желания нельзя произносить вслух.

Арти ставит торт в центр пледа, и, подцепив чёрным изогнутым ногтем, достаёт из сумки переливающуюся на солнце диадему.

— Какая сказочная! — едва увидев её, восклицает Флави. — Будто она собрана из утренней росы!

— У королевы должна быть корона, — он надевает её поверх розовой шляпы. — Правда в этой реальности Гвиневра осталась с Ланселотом. Какой-то фанфик получился.

— Что с ногтями? — флегматично спрашивает Этьен.

— Одна моя приятельница занимается маникюром. Вот решил попробовать. Р-р-р, — рычит он, демонстрируя захват когтями. — Оборотни такие недооценённые, — он падает на плед.

— Так ты оборотень-шпиц? — ухмыляется Хэл, отпуская палочку леденца, оставленного за щекой, и протягивая руку к волосам Арти.

— Что ты делаешь?

— Чешу тебя за ухом.

Какое-то время Арти озадаченно молчит, а потом спохватывается.

— Так это я чесать должен. С такими когтями, наверное, удобно.

— О, давай, — Хэл подставляет ему спину. — Выше, — направляет он. — Правее. Ещё правее. Чуть ниже. О, хорошо.

Со стороны деревьев сначала взлетает, забив крыльями, испуганная птица, а потом раздаётся неловкое покашливание и всё внимание устремляется к Джек. На ней нет тяжёлого пальто — только открытый топ. И взгляд кажется таким же открытым. Даже — приветливым.

— Могу я к вам присоединиться?

Флави встревоженно смотрит на Этьена, но тот в ответ лишь кивает.

— Да, я буду очень рада, если ты отпразднуешь с нами.

— Только одуванчики продавать нельзя, — предупреждает Этьен, проследив за взглядом осматривающей поляну девушки.

— Я отошла от дел. Буду искать работу.

Джек направляется к Флави и протягивает ей перевязанные бечёвкой пожелтевшие конверты:

– С днём рождения.

— Письма? Те самые? — глаза Флави загораются розовым светом. — Спасибо, Джек!

— Синтия, — поправляет она.

— Спасибо, Синтия.

— Я не знала, что вам нравится, — она возвращается к деревьям, возле которых на земле остался наполненный доверху пакет. — Поэтому взяла всего понемногу.

В окружении цветов, в окружении близких людей Этьен чувствует себя живым. Не покоится с миром, а ищет покой в мире. Реальном и ощутимом.

Этьен переплетает пальцы с Флави и крепко сжимает её ладонь.

А может, уже нашёл.