Оттенки кварца

Пролог. Люди. Фейерверк

Памяти Zn2Fe(PO4)2•4H2O Также я прошу прощения у настоящей Аико Матье, если она вдруг это прочитает, за использование ее имени

Ниточки следов, тонких, как паутинка, даже тоньше, протянулись от Земли, проткнув неплотный облачный слой.

– Пожелаем им удачи, – сказал доктор Карл Лим, постаравшись придать своему голосу весомое звучание. Крупный мужчина и крупный ученый, так что весомость ему удавалась.

– Совершенно невозможно отсюда наблюдать, – пожаловалась Сэкиль О, – Станция вращается, только высмотришь что-то, а оно уже уехало из поля зрения.

– Это тебе не телевизор, – сказал ей доктор, – В том смысле, что, если тебе надо действительно что-то рассмотреть, пользуйся терминалом и камерами. Иллюминаторы – это так, дань уважения традициям.

Он вернулся в свой кабинет, а Сэкиль осталась в коридоре. Доктор сел в кресло и ощутил некоторую благодарность инженерам. Предыдущие исследования он проводил на старой станции, «Юноне», у которой не было зон с искусственной гравитацией. Там не было ни верха, ни низа, и если для сна отсутствие гравитации – сравнительно слабая помеха, о которой иногда даже забываешь, то вот с едой уже сложнее. Ну а про мытье и оправление прочих гигиенических потребностей даже и говорить не приходится. Понятно, что члены экипажей космических кораблей выдерживают это неделями, даже месяцами, но именно что выдерживают. У них всегда впереди маячило возвращение домой – не только к семьям и отсутствию смертельного для человека космоса за стеной, но к банальному ощущению, что небо – сверху, а пол – под ногами. Ему же, если программа его исследований продолжится, возможно, однажды придется провести на орбите годы.

Как же он ждал постройки этих станций нового поколения! В какой-то момент даже бросал работу, когда СМИ транслировали новости об очередных запусках, доставлявших на орбиту фрагменты будущих конструкций. Это было, страшно сказать, десять лет назад. Целых десять или всего десять? Это трудно оценить. Вообще-то, для человека десять лет – немалый кусок жизни, и сам Карл Лим многого достиг за это время, многое понял и во многом успел разочароваться. Однако он не раз замечал, что думает о каких-то событиях как о «недавних», а на поверку оказывается, что прошло уже десять лет или даже больше.

Ну а теперь он – со всеми своими научными степенями и поседевшей до белизны бородой – наконец-то находится на красавице «Церере». Это целый лабораторный комплекс, парящий над старушкой Землей, позволяющий с почти земными удобствами проводить исследования, которые на поверхности планеты затруднительны, а то и вовсе невозможны. И бог с ними, с иллюминаторами.

А еще это ковчег, капсула времени, в которой лучшие представители человеческой расы могут спрятаться в случае, если с поверхностью Земли случится что-то худшее, чем то, что с ней уже происходит. Потому что «2080 QS» приближается.

***

Время шло, продвигались вперед и исследования. Где-то за пределами земной орбиты уходили прочь ракеты, взлет которых команда наблюдала два года назад. Транспортный модуль с поверхности планеты привозил необходимые материалы, поскольку доктор Лим был готов к постройке опытной установки. Десять лет для человека много, говорите? Ну что ж, у него появился шанс это исправить – впрочем, с некоторыми оговорками: за просто так в этом мире почему-то ничего не бывает.

Сэкиль пришла к нему в кабинет с отчетом, а заодно спросила:

– Доктор, вы видели новости?

– Которые? – уточнил Лим.

– Сообщают, что, судя по визуальным и радионаблюдениям, ракеты попали в астероид и успешно раскололи его.

– С чем нас всех и поздравляю, – кивнул Лим, – Теперь Земля не погрузится в хаос космической катастрофы, а будет продолжать постепенно задыхаться еще три-четыре столетия.

– Как вы мрачно смотрите на вещи, – наморщила нос Сэкиль.

– Не мрачно, а объективно, – ответил Лим, – Хотя буду рад ошибиться. На наш с вами век должно хватить, без серьезных ухудшений. А дальше – кто знает? Вдруг появится кто-то, кто придумает, как исправить ситуацию? Хотя, знаешь, читал я и художественную литературу, и научную – очень похоже, что и двести лет назад рассуждали похожим образом.

Оба помолчали. Сэкиль, возможно, думала о будущем планеты. Она вообще всегда казалась доктору Лиму очень серьезным человеком, еще с тех пор, как пришла студенткой в его научную группу. Сам же Карл Лим, к своему удивлению, подумал о том, что глаза у Сэкиль такие же красивые, как были и годы назад, но вот в чертах лица начали проскальзывать следы близящейся старости, и в ее черных волосах все отчетливее видны седые нити.

– Давайте все-таки вернемся к работе, – сказал он, – Я понимаю, что станционные сутки – условность, созданная для удобства, но стоит для того же удобства им следовать.

Сэкиль, извинившись, прижала к себе планшет и убежала.

Через пару недель координационный центр вызвал доктора Лима на разговор.

– Собирайся, Карл, – сказал непосредственный координатор направления, – За тобой на следующем витке вылетит транспортный модуль.

– Что это вдруг? – поинтересовался Лим, – То от вас отпуска на твердую землю не допросишься, то сами предлагаете прогуляться.

– Разговор есть, – ответил координатор, – Могли бы, наверное, и без тебя все решить, но я настоял на твоем присутствии. Тапочки и зубную щетку можешь не брать: они в гостевом комплексе казенные.

– У меня довольно плотный график, – напомнил Лим, – Мы как раз приступили к монтажу установки.

– Я твой график не хуже тебя знаю! Команда у тебя головастая, как-нибудь пару-тройку дней без надзора справятся. И про твою установку тоже поговорим.

– Ох, не нравится мне это, – сказал Лим вполголоса, но на том конце его услышали.

– Правильно не нравится, – сказал координатор и отключил связь.

Модуль с легким шипением приник к шлюзу, вызвав у Карла Лима невольную ассоциацию с какой-то паразитической то ли рыбой, то ли беспозвоночной тварью, присосавшейся к крупному животному.

У дверей кабинета собралась небольшая толпа: Сэкиль О, как личная помощница Лима, главы его собственной инженерной группы и технической службы станции, глава физиков, кто-то из рядовых научных сотрудников и командир экипажа станции.

«И что вы все тут сгрудились?» – устало подумал Лим, – «Я вам заезжий артист, что ли? И что, у вас уже переделаны все ваши штатные дела?»

Вслух он, конечно же, этого не сказал. Есть протокол, будем действовать по протоколу. Поэтому он разблокировал дверь своего рабочего кабинета и зашел внутрь, пригласив Сэкиль, капитана и главу техников.

– Босс? – спросила Сэкиль, желая разорвать повисшую напряженную паузу, – Нас закрывают и программу сворачивают?

– С чего ты взяла? – удивился Лим.

– Вероятно, с вашего выражения лица, – сказал капитан.

– Ну, тут я могу вас обрадовать: не закрывают, даже в некотором смысле – наоборот, – он помолчал, – Если кратко: ракеты раскололи «2080 QB» на три крупных фрагмента и десятка два мелких. Хорошая новость: большинство мелких осколков и один большой фрагмент Земле не угрожают.

– То есть? – начала вопрос Сэкиль.

– Через два года два крупных фрагмента, примерно по три – три с половиной километра в поперечнике, пройдут в опасной близости от Земли с высокой вероятностью столкновения. В настоящий момент расчет их точных траекторий еще не закончен. Разумеется, будут готовить новый ракетный удар, но что успеют сделать и когда – вопрос открытый. Во всеуслышание обо всем этом объявлять не будут, чтобы не сеять панику. Но параллельно начнут отбор кандидатов для участия в программе «Ковчег». С чисто практической точки зрения, для работы над нашей установкой это пока что ничего не значит, ее продолжаем по плану. Но у нас – в первую очередь, у ваших техников, капитан – появится дополнительная нагрузка по организации и отладке блоков стазис-камер. На нее внизу отвели полтора года, чтобы было несколько месяцев для устранения непредвиденных проблем и запуска. Вот, собственно, и все.

***

Камеры – глаза станции «Церера» – направлены в разные стороны и смотрят в разных спектрах. Можно, конечно, смотреть на мир через иллюминатор, но в него видишь в основном саму станцию да горб земного горизонта, неестественно описывающий круги вокруг «Цереры». Если же хочется внятной качественной картинки, то к вашим услугам экраны терминалов, на которые можно вывести изображение с любой из камер.

В сравнительно небольшом помещении – жилое пространство в космосе дорогого стоит, – выполнявшем роль своего рода кают-компании, собрались техники и ученые, и все они как завороженные смотрели в один экран.

– В некотором смысле это даже красиво, – сказала одна из женщин-техников.

Джозеф Керт, глава техников, кивнул. Это было красиво и величественно, и людям еще не доводилось видеть такое зрелище – к счастью.

Станция совершала свой путь немного в стороне от траектории мчащейся к Земле каменной глыбы. Опасаться было нечего: еще месяцы назад траектории и орбитальных станций, и астероида были детально рассчитаны, и было ясно, что станции гость из космоса не зацепит.

Трехкилометровая глыба, пока летела в космосе, на изображении, передаваемом камерой, выглядела точкой, пылинкой. Такой она и была по космическим меркам. Сейчас она входила в атмосферу, ее плотные слои, и разгоралась, расцветала оранжево-огненным цветком, окруженная такими же огненными росчерками – это сгорали в атмосфере сопровождавшие астероид мелкие обломки.

– Да, такой фейерверк наша старушка-Земля давно не видела, – сказал кто-то.

– Наша старушка, – возразил один из физиков, – видит такие фейерверки где-то раз в пятнадцать-двадцать миллионов лет. По ее меркам – очень даже регулярно.

Огненный шар исчез за краем горизонта, и почти сразу там стало вспухать белое облако, отлично видимое и из космоса, словно у кого-то закипело и пытается убежать молоко. Миллиарды тонн молока. По атмосфере, дробя и сминая облачные слои, концентрическими кругами разошлась рябь ударной волны. Станция постепенно приближалась к месту удара, и становилось видно, как над поверхностью Земли расползается то самое «вскипевшее молоко» – выброшенные в атмосферу при взрыве космического гостя пыль и водяные пары.

– В океан упал, – сказал кто-то, – Значит, в стороне от моря города могли и уцелеть.

– Будем надеяться, – отозвался Джозеф, отрываясь, наконец, от экрана.

В «кают-компанию» зашел доктор Лим.

– Все, господа, шоу закончилось, – сказал он, – Кто верующий – помолитесь за живущих не у побережья и не вблизи сейсмоактивных зон. Остальные – работать. Главы групп – соберитесь у меня, есть что обсудить.

Он помолчал пару секунд, оглядывая лица собравшихся.

– Парни, – сказал он, – Вы теперь – хранители человечества. От вас зависит, сохранится ли оно и сможет однажды построить новую цивилизацию, или же исчезнет как неудачный эксперимент эволюции.

Дом. Розовый кварц

Первой на следы босых ног на снегу наткнулась Седьмая. И кто бы сомневался в наблюдательности самой опытной дозорной? Следы петляли между деревьями, и было понятно, что идущий не очень представляет, куда и зачем идет. Это не было удивительно, странным было лишь появление следов зимой, когда все кругом заметено после недельного снегопада.

Седьмая на всякий случай присела на корточки, отведя от лица волосы, и присмотрелась пристальнее. Мало ли, что за существо в поисках пищи ходит по зимнему лесу? В сумерках можно ошибиться, да и снег, припорашивая отпечатки и оплывая по их краям, может до неузнаваемости исказить их форму. Но нет, ошибки не было: пять пальцев и суженная в середине ступня отпечатались совершенно отчетливо. А значит, оставивший эти следы прошел здесь совсем недавно.

– Что там? – поинтересовалась с пригорка Двадцать Четвертая.

Седьмая выпрямилась.

– Следы, – сказала она, – У нас новенькая. Пошла на юго-восток.

– Новенькая? – Двадцать Четвертая скатилась с пригорка, чиркнув лыжами, – В такое-то время? Не повезло ей.

– Не повезет, если мы ее не найдем, – отозвалась Седьмая, – Пошли, след свежий, она должна быть неподалеку.

Новенькую они заметили, впрочем, издалека: снегопад окончательно стих, и среди черно-белого пейзажа ее растрепанная шевелюра, переливающаяся оттенками синего, сверкала как маяк. Новенькая обернулась и посмотрела на патрульных широко распахнутыми глазами, такими же синими с легким фиолетовым оттенком, как и волосы.

– Она милая, – заметила Двадцать Четвертая, – И цвет необычный, как у синих ирисов летом.

Седьмая невольно провела рукой по своим волосам, блестящим и черным.

– Необычный, – согласилась она, и тут же сменила тему, – Берем ее и возвращаемся, скоро стемнеет.

Они подхватили новенькую с двух сторон под мышки – та не сопротивлялась, только продолжала синеглазо таращиться на них – и как могли быстро двинулись к дому.

Новенькая открыла глаза.

– Ух ты, проснулась, – обрадованно сообщила Двадцать Четвертая.

– Ага, я уж думала, что она совсем в спячку впала, – сказала Девятая, – Вы как меня разбудили известием о ее находке, так я, как дура, и сидела целую неделю: и делать нечего, и спать обратно не лечь.

– Она умеет говорить? – поинтересовалась Двадцать Четвертая, подходя к столу, на котором лежала новенькая.

– Сама-то как думаешь? Ты-то когда разговаривать начала?

– Не помню, – пожала плечами Двадцать Четвертая, – Сразу?

– Ага, конечно! Да больше чем через полгода после того, как тебя нашли. Я уж боялась, что ты так немой и останешься. Ан нет, вон какая теперь разговорчивая стала.

– А! – сказала новенькая, приподнимая голову и протягивая вверх руку. Обе старшие склонились над ней, и она немедленно ухватила Девятую за рукав.

– А кроме того, – поучительно добавила Девятая, – Физически быть в состоянии говорить, и говорить осмысленно – это разные вещи.

– Да, – кивнула Двадцать Четвертая, – понимаю. У тебя впереди долгий путь, – обратилась она к новенькой, – ты уж, Сотая, постарайся.

Наверное, Сотая старалась, хоть и не знала этого слова, как, впрочем, и всех остальных.

Но зима, а с ней короткие световые дни, из которых многие – пасмурные, а также холод, не способствуют учебе. Это, впрочем, касалось и учителя: Девятая то и дело начинала дремать, что, конечно, не могло сказаться положительно на ходе обучения. Как-то раз пришедшая из обхода Седьмая застала их обеих спящими, уронив головы на стол с разных его сторон.

– И кто здесь наставник, а кто ученик? – поинтересовалась она, – Ты ее что ли спать учишь?

Девятая некоторое время трясла головой, пытаясь проснуться, а потом переложила Сотую на тюфяк и укрыла покрывалом.

– Пусть поспит хотя бы до ближайшей чреды солнечных дней, – сказала она.

***

– У нас появилась новенькая?

– Да, Сотая!

– Зимние патрульные нашли ее в лесу?

– Зимой?

– Ага, говорят, в самый снегопад!

– Хорош болтать! Кто прибираться будет?

– А что еще было зимой? Юреоны не появлялись?

– Спросите у Двадцать Четвертой, когда она выспится. А сейчас бегом покрывала стирать!

Чьи-то тени мелькали на веранде, за входным проемом, а источники теней весело болтали.

Сотая потянула Девятую за рукав и указала пальцем на проем.

– Это твои старшие. Сейчас весна, все проснулись и прибираются после зимы.

– М-м? – глубокомысленно протянула Сотая.

– Наводят порядок и чистоту. Зимой, конечно, ничего особенно и не пачкается, но все же целых четыре месяца никто не подметал, не вытирал пыль, да и покрывала, в которых все спят, помялись и чистотой не блещут.

– О-о, – понимающе протянула Сотая, а потом провела рукой по столу и посмотрела на ладонь.

– Ага, молодец, – согласилась Девятая, – правильно мыслишь. Теперь скажи: старший.

– …

– Старший.

– Ста.

– Молодец.

Занавесь, закрывавшая вход в келью, раздвинулась.

– Вот она!

– Ух ты, какой цвет, как у синих ирисов!

С десяток старших протиснулись в келью, толкаясь, а потому временно застряв в дверях.

– Вы что ведете себя, как малолетки? – возмутилась Девятая.

Сотая обличительно указала на них пальцем и сообщила: – Ста!

– Именно, – ответила Девятая, – Хотя ведут себя они так, как будто в прошлом году родились.

Старшие обступили Сотую.

– Ну надо же, какие глаза и волосы, – восхитилась одна из старших, пытаясь погладить Сотую по означенным волосам.

– А она уже что умеет? – спросила другая, обращаясь к Девятой.

– То, что ей положено по возрасту, – сурово отозвалась Девятая, – В отличие от некоторых. Посмотрели, так давайте, идите. Или вам заняться нечем?

Старшие, сдавшись, покинули келью, переговариваясь и посмеиваясь.

Время шло, сменялись сезоны. Сотая, как могла, училась.

– Так, – терпеливым тоном говорила Девятая, – смотри на меня. Молодец. Что ты хочешь?

– Карандаш! – сказала Сотая.

– Умница, вот тебе карандаш. Что ты будешь с ним делать?

– Писать.

Писать Сотая, разумеется, не умела, но старательно выводила на листе лишенные смысла черточки и закорючки. Зато, освоив речь как принцип, довольно быстро выучивала новые и новые слова. Иногда немного не кстати.

– Что это? – Девятая демонстрировала Сотой ложку с питательной смесью.

– Жижа, – глазом не моргнув, сообщила Сотая.

Девятая на мгновение прикрыла глаза.

– Давай мы будем все называть правильными именами, хорошо? – спросила она, – Даже если старшие так говорят, не обязательно за всеми все повторять. Это смесь, договорились?

Сотая кивнула.

– Смесь, – сказала она.

– Умница. Хочешь?

– Смесь полезная, – сообщила Сотая, облизывая ложку.

Старшие иногда заходили, вернее – младшие старшие, в основном – Девяностые. Сотой нравилось, что они ее хвалят и иногда гладят по голове, но они подбрасывали в ее лексикон слова вроде «жижи».

– Вот ведь, – качала головой Девятая, – Что с ними делать? Ты уж на них не обижайся, многие из них новеньких не видели или успели забыть.

– Почему? – спросила Сотая.

– Потому что новенькие появляются раз в десять-двенадцать лет, а с появления Девяносто Девятой прошло уже больше двадцати лет.

– Это хорошо, что я появилась? – поинтересовалась Сотая.

– Хорошо, – согласилась Девятая, – Мы уже даже стали думать, что новенькие больше не появятся. А теперь учись прилежно, чтобы порадовать всех еще больше.

Прошли лето и осень, за осенью пришла зима.

– Я такое помню, – сообщила Сотая, разглядывая снежные хлопья, мягко падающие на землю.

– Конечно, – согласилась проходившая мимо Двадцать Четвертая, – мы же тебя и нашли зимой, в снегу.

– В снегу? – задумчиво переспросила Сотая, – Не помню.

– И не должна. Я тоже не помню, как появилась и откуда пришла. Говорят, никто не помнит. Ты нам поможешь?

Сотая кивнула. Помощь, впрочем, вышла так себе: встряхивая выданное ей покрывало, Сотая запуталась в нем и свалилась на пол. Двадцать Четвертая и Пятьдесят Пятая ее распутали.

– Наверное, рано еще рассчитывать на твою помощь, – с сомнением сказала Пятьдесят Пятая, – Лучше пока смотри, кто что и как делает, а на следующий год уже сможешь помогать.

***

– Вставай, соня.

Сотая перевернулась на другой бок, заматываясь в покрывало. Холода она не чувствовала, но почему-то так было уютнее.

– Вставай, я сказала! Девяносто Девятая, помоги мне!

Кто-то потянул за покрывало, и Сотая наконец открыла глаза.

– Уже утро? – спросила она.

– Речь не забыла, – удовлетворенно констатировала Девятая, – А то некоторые после первой зимы забывают, – она покосилась на Девяносто Девятую, но та сделала вид, что не заметила, – И начинай потом сначала.

– Не забыла, – согласилась Сотая, проверяя, так ли это, и садясь на кровати.

– Давай, сестренка, взбодрись, – сказала ей Девяносто Девятая, – Уже весна. Переодевайся, и пошли помогать с уборкой.

Сотая, подняв одну руку, потом другую, посмотрела на свой халат, в котором спала. Потом попробовала ткань рукой.

– А, одежда, – вспомнила она.

– Девять-Девять, выведи ее на солнышко, – сказала Девятая, – Погреется полчасика, глядишь, придет в себя.

Сотая, как могла, училась, а Девятая, освежая в собственной памяти старые навыки, как могла, учила. С речью уже давно проблем не было, с базовыми навыками – тоже.

– Пишешь ты, конечно, как курица лапой, – сетовала Девятая, глядя на покрытый каракулями листок, – хоть и научилась писать побыстрее некоторых.

– Курица? – удивилась Сотая.

– Такие птицы, – пояснила Девятая, – Все еще живут в лесах на юге. Одиннадцатая и Восьмидесятая их там видели во время дальней разведки.

– Птицы умеют писать?

– Вот именно, что нет. Поэтому учись и не будь похожа на птицу.

– А я бы хотела быть похожей на птицу, – проговорила Сотая, – Птицы легкие и могут летать.

Птицы иногда прилетали к дому и даже сидели на краю крыши. А как-то раз, когда Сотая лежала на траве, глядя в небо, одна птица ее напугала, сев прямо на лицо и попытавшись выдернуть пучок волос. Девятая потом объяснила, что некоторые птицы просто падки на яркие цветные предметы.

– В мире все рационально. Птицы легкие и могут летать, потому что, если бы не умели, их давно бы съели кошки. Или какие другие хищники. Нам же хищники не страшны, они не смогут даже поцарапать нашу кожу. Поэтому наши тела плотные и твердо стоят на земле. Но к письму это не относится!

Сотая подтянула к себе учебник.

– Вот так надо писать? – спросила она, тыкая пальцем в страницу, – У меня так не получается.

– Так, может быть, и не получится, – вздохнула Девятая, – Это делала Вторая, аккуратнее нее не писал никто. Когда мы находили книги Ушедших, она делала с них копии, стараясь писать так, чтобы всем было понятно написанное. И у нее это получалось.

– Вторая? – удивленно подняла брови Сотая.

– Мы не видели Первую и Вторую уже сотни лет и не знаем, что с ними.

***

Время шло, расцвели и отцвели на лугу возле дома ирисы, а за ними и шалфеи, затем края луга украсились желтым золотарником. Птицы больше не пытались подлетать к Сотой, когда та отдыхала, да и вообще все реже появлялись возле дома.

– С теоретическими науками у тебя неплохо, – с сомнением в голосе говорила Девятая, – Теперь бы с прикладными бы что-то сделать.

– Тут сказано, – игнорируя ее, говорила Сотая, тыча пальцем в учебник, – что все животные и растения возникли от других животных и растений благодаря тому, что выживали только особи с полезными признаками и передавали эти признаки потомству.

– Все верно, – отвечала Девятая, – вот, например, куры. На них может нападать кошка и есть их. Соответственно, имеют шанс спастись либо те, которые могут быстро взлететь на дерево, либо те, которые будут слишком большими и сильными, и кошка побоится на них нападать.

– Я никогда не видела кошку, – сообщила Сотая, – Хочу посмотреть. Какая она?

– Она… М-м. Мягкая и покрытая шерстью, у нее четыре ноги, а позади – длинный хвост. Может быть, еще посмотришь, – с легким сомнением закончила Девятая.

Сотая кивнула и вновь стала водить пальцем по странице.

– А как животные передают признаки потомству? – спросила она.

– Знаешь, – сказала Девятая, – ты, наверное, задаешь правильные вопросы, но я не знаю ответа. Ушедшие писали, что в каждом организме есть вещество наследственности, но они вообще писали много того, что мы пока не можем понять. Дальние разведчики иногда находят книги Ушедших, и мы пытаемся понять, что в них написано.

– А мы тоже передаем признаки потомству?

– Наверняка так и было, – сказала Девятая, – хотя в книгах Ушедших мы пока что не нашли ничего про историю ишининов. Мы пока что не встречали никаких существ, похожих на нас, но это ничего не значит: они могли вымереть.

– А я – потомство?

– Знаешь, есть существа, которые могут откладывать яйца… ну, свое потомство, в почву, чтобы оно там развивалось и появилось на свет в благоприятное время. Пока что мы просто появляемся иногда – вероятно, наше предыдущее поколение оставило нас развиваться и расти в каком-то благоприятном и безопасном месте. Так что мы появляемся уже сформированными, и нам надо только учиться. Мы живем очень долго по сравнению с животными и даже большинством растений, так что, возможно, время, когда мы будем передавать признаки уже своим потомкам, настанет еще не скоро. Полагаю, тогда и узнаем, как это происходит.

– Слишком сложно, – вздохнула Сотая, откидываясь на спинку стула.

– Согласна, для тебя точно слишком сложно и слишком рано.

Однажды Сотая сидела на ступенях перед домом, держа на коленях учебник и размышляла. Очевидно, Ушедшие знали о мире гораздо больше, чем ишинины. В учебнике была нарисована карта, на которой обозначен дом, окрестности, лес, в котором, как говорят, ее нашли, берег моря и какие-то земли, где было найдено наследие Ушедших. Что это за «наследие», Сотая не знала, но в ее воображении почему-то вставали бесчисленные ряды домов, похожих на их собственный дом и в то же время не похожих: огромных, причудливо искаженных, возможно даже содержащих в себе какое-то злое начало. Так или иначе, на карте просто было написано «наследие», без пояснений.

Сама Сотая пока что почти ничего не видела, помимо дома, луга и леса. Если изобразить это на карте – она обвела пальцем соответствующую область на странице, – то получится, что от всей карты она знает лишь маленький кусочек. А что, если карта – это тоже лишь маленький кусочек настоящего мира?

Небольшая птичка села на покачнувшуюся веточку куста, росшего перед ступенями, и посмотрела на Сотую бусинкой глаза.

Вот птицы, подумала Сотая, ведь откуда-то появляются, а потом куда-то исчезают. Не все, конечно, но многие. Может, у них своя карта, и она выходит за пределы той, что есть в учебнике? Или же они тоже впадают на зиму в спячку в каких-нибудь укромных птичьих местах?

Сотая протянула к птице руку, но та тут же взлетела и перелетела на соседний куст, подальше. Отложив учебник, Сотая поднялась и попыталась осторожно к ней приблизиться. Птица жест не оценила и вновь перелетела. Мысленно топнув ногой от досады, Сотая последовала за птицей, а та, поняв, что синеволосая от нее не отстанет, улетала все дальше и дальше.

Бессовестное пернатое уселось на тонкую ветку как раз на уровне глаз Сотой и теперь сидело, вертя головой и иногда перебирая клювом перья в крыле, словно никакой погони и не было. Довольная Сотая, чувствуя себя хищником, крадущимся к жертве (как она это представляла по учебникам Девятой), стала медленно приближаться, стараясь ступать на цыпочках. Один шаг, другой, третий. Птица перестала чиститься и посмотрела на Сотую, как той показалось, с издевкой. На четвертом шаге под ногой не оказалось почвы, и Сотая кубарем полетела куда-то вниз.

– О боги! – всплеснула руками Девятая, увидев Сотую, вылезшую из оврага.

– Что такое «боги»? – тут же поинтересовалась Сотая.

– Так говорили Ушедшие, когда видели что-то подобное. Что с тобой случилось?

– В овраг упала, – созналась Сотая.

Девятая обошла ее кругом. С подола Сотой капала грязная вода, а ее ноги были примерно до колен покрыты слоем черной грязи с прилипшими хвоинками и полусгнившими листьями.

– Зачем тебя в этот овраг понесло? – возмутилась Девятая, закончив осмотр.

– Так получилось.

– Получилось? Между прочим, в борту оврага мог быть гранитный или кремневый валун, от удара о который твоя рука или нога могла бы треснуть. И во что превратилась одежда!

На последнюю реплику, словно ждала этого момента, появилась Пятьдесят Восьмая.

– О боги! – повторила она вслед за Девятой, – Сотая, постарайся не приводить одежду в такое состояние за один заход. Тут теперь зашивать и стирать на полдня. Как ты так умудрилась?

– Так получилось, – повторила Сотая, почему-то чувствуя перед Пятьдесят Восьмой гораздо большее раскаяние, чем перед Девятой.

Девятая сложила ладони, держа их перед лицом, и на несколько мгновений прикрыла глаза.

– Ладно, – сказала она, – Все, закончили. Раздевайся и иди мыться. И не входи в дом, пока всю грязь не смоешь.

– И зачем нам вообще носить одежду? – размышляла вслух Сотая, пока Девятая при помощи кадушки и щетки помогала ей смыть прилипшую грязь, – Одежда нас не особо защищает. Была бы я без одежды – ничего бы не порвала, помылась бы – и все.

– Потому что в книгах Ушедших сказано, что положено носить одежду, – отрезала Девятая, – И даже показано, как она должна выглядеть.

– Правда? – удивилась Сотая; она-то полагала, что одежду Пятьдесят Восьмая придумывает из головы.

– Правда. Спроси позже у Пять-Восемь, она тебе расскажет, – ответила Девятая, и добавила, – Не остановишь потом.

– А может быть, – не унималась Сотая, – Ушедшие должны были носить одежду почему-то. У птиц же нет одежды? А у кошки?

– У птиц есть перья, а у кошки и крысы – шерсть. Но, судя по книгам, у Ушедших не было ни перьев, ни шерсти. Как и у нас.

– Но в чем польза? – не унималась Сотая.

– Польза? – Девятая на пару мгновений задумалась, – А карманы?

Это был аргумент: на теле, и правда, нет карманов, куда можно положить что-нибудь нужное, что не хочется держать в руках. Пока Сотая задумалась над ответом, Девятая окатила ее чистой водой из кадушки.

Сотая уже выучила, что все они живут в доме, построенном около шестисот лет назад первыми поселившимися здесь ишининами. Девятая рассказывала, что самый первый дом был из дерева, хотя и не могла показать, как это выглядело. Но деревянный дом начал гнить и разлагаться за какие-то сорок-пятьдесят лет. Поэтому, когда ишининов стало больше, был построен каменный дом, который потом надстраивали и расширяли, если он становился слишком тесным. В его современной версии дом имел два этажа с жилыми кельями на втором и разнообразными залами, складами и мастерскими на первом.

К дому с одной стороны примыкал луг, каждое лето украшавшийся цветами, а с другой пруд – квадратный и довольно глубокий. На дне его били ключи, и избыток воды убегал ручейком вниз по оврагу – тому самому, в который Сотая как-то раз свалилась. В пруд она, впрочем, тоже падала – и не раз – в попытке рассмотреть плававших там карпов.

В одной из келий-мастерских заправляла Девятая, на чьем попечении Сотая и находилась.

– А почему я – Сотая? – спросила она как-то у Девятой.

– Как почему? – удивилась та, – Потому что перед тобой к нам присоединилась Девяносто Девятая, а за девяносто девятью идет сто. Правильно?

– Я умею считать, – ответила Сотая, – Но ведь раз я Сотая, нас должно быть в доме сто? Ведь так?

– Не совсем, – возразила Девятая, – Это просто личные обозначения, едва ли они имеют прямое отношение к нашему количеству. Иначе пришлось бы предположить, что Первая была самым первым ишинином, а до нее мы вообще не существовали. Абсурд, правда?

Сотая согласно кивнула. Представить себе начало чего-то, что с твоей точки зрения существовало всегда – непростая задача.

– Так что, думаю я, Первая была всего лишь первой, основавшей это поселение и этот дом. Хотя я ее никогда об этом не спрашивала… Но ты права, – продолжила Девятая, – не все ишинины живут вместе. Как ты знаешь, давным-давно Первая и Вторая куда-то ушли, и их с тех пор не видели.

– Они умерли? – Сотая удивленно округлила синие глаза.

– Я думала над этим, – созналась Девятая, – Но я не знаю. Я уже говорила тебе, что при мне ишинин никогда не умирал. Поэтому я не знаю наверняка, что такое смерть и как именно она приходит к ишининам. Может быть, Первая и Вторая все еще живут где-то далеко. Мы пытались их отыскать, но не преуспели. Зато нашли наследие Ушедших. А поэтому, – продолжила она после паузы, – было принято решение о проведении дальних разведок для изучения этого наследия. Раз Ушедшие создали некогда великую цивилизацию, нам необходимо узнать о них как можно больше. Так и случилось, с одной стороны – мы становимся обладателями все новых знаний, некоторые из которых нам еще только предстоит расшифровать и понять. С другой – некоторые ишиннины не вернулись из таких разведок. Однажды не вернулось сразу трое, и тогда возникла теория, что они нашли новое место для жизни, лучшее, чем этот дом. В результате под предводительством Четвертой и Десятой возникла группа верящих в это, которая вслед за ними отправилась искать эти лучшие земли.

Сотой показалось, что Девятую как-то особо опечалило то, что она только что вспомнила.

– Это грустно? – спросила она.

– Что? – не поняла Девятая.

– Что они ушли?

– Наверное, – Девятая помолчала, – Я воспринимала Десятую как младшую сестру – она ведь появилась одновременно со мной. И я как-то не задумывалась, что она когда-нибудь уйдет.

– Но она же просто ушла, не умерла, – заметила Сотая, – Так что она однажды вернется.

Девятая убрала волосы со лба и выпрямилась.

– Да, наверное, ты права. Не обращай на меня внимания. Но после того события Третья на сто лет запретила дальние разведки, а потом ограничила их только территорией до моря.

Знания. Цитрин. Часть I

Девятая выслушивала ответы Сотой на свои вопросы. Когда-то давно – очень давно – кажется, Первая говорила, что важно не только дать знания, но и убедиться, что они улеглись «по полочкам». Сама Девятая не очень любила заниматься этими проверками. Рассказывать и объяснять – это одно. Но вот смотреть, как молодые ишинины мучаются и страдают над ответами на вопросы, которые тебе самой совершенно очевидны – нет, ей не нравилось. При этом каждая новенькая имела свои любимые места и свои провалы, иной раз довольно непредсказуемые. Они, конечно, отчасти отражали ее характер и служили подсказкой для выбора последующей деятельности, но выслушивание ответов напоминало Девятой ходьбу по тропе, в целом ровной, но с ямами в неожиданных местах.

Сотая, впрочем, отвечала довольно ровно. К какой-то созидательной деятельности у нее склонности не было, и в целом она старалась от этого отлынивать. Но зато отвлеченные знания довольно неплохо ложились в ее голову или в чем там у ишининов хранится память.

– Прилежная девочка, – похвалила Девятая ученицу, – Ладно, закончим на этом.

– Я могу идти? – поинтересовалась Сотая.

– Нет, не можешь, – ответила Девятая, – Точнее, пойдешь, но со мной. Я научила тебя всему, чему могла, но, думаю, твой уровень знаний можно еще немножко повысить.

– И куда мы пойдем?

– В Зал знаний.

– О-о, я там как-то раз была, – кивнула Сотая, – Там много всего интересного.

– Один-Один!

Девятая заглянула за занавесь, закрывавшую вход в Зал знаний, а затем обернулась к стоявшей сзади Сотой, – Только ты ее так не называй!

– Почему? – искренне спросила Сотая.

– Попробуй вспомнить, что я тебе говорила про вежливость. Мы с Одиннадцатой почти ровесницы, к тому же она немного даже младше меня. После нескольких столетий вместе мы можем называть друг друга по-разному, и никто не обидится.

– Роза, это ты?

– Роза? – в полголоса удивилась Сотая.

Девятая выглядела немного смущенной.

– Это из-за моего цвета волос и оттенка кожи, – сказала она, – И когда-то у Ушедших было такое имя.

Сотая задумалась было над сказанным, но тут из залы раздался шум и негромкое ругательство Одиннадцатой.

– Что там у тебя? – Девятая решительно шагнула внутрь полутемной залы, таща Сотую за собой.

Одиннадцатая сидела на полу в окружении листов бумаги, испещренных текстами и рисунками.

– Вот, – сообщила она, – хотела немного прибраться и систематизировать некоторые записи, но кое-что уронила.

– Кое-что? – приподняла бровь Девятая, – Полагаю, пару стопок листов в триста?

– Ну, как-то так, – согласилась Одиннадцатая.

– Отлично! – сообщила Девятая, скрещивая руки на груди, – А я как раз привела к тебе ученицу; вот она тебе и поможет все разобрать.

– Ученицу? – Одиннадцатая подняла голову, – Сотая, это ты – ученица?

– Я выучила ее всему, чему она могла выучиться у меня, – заявила Девятая, – Полагаю, теперь твоя очередь.

Не вставая с пола, Одиннадцатая поменяла позу, подогнув и скрестив ноги. Сотая решила, что это неплохо выглядит, и стоит научиться сидеть так же.

– Вот и хорошо, – мягко сказала Одиннадцатая, – Я никогда не была против учениц.

– Ну что ж, – продолжила она, когда Девятая ушла, – Поможешь мне с этими бумагами? Я стараюсь вести записи обо всем новом и важном, но не всегда успеваю это сортировать.

– И за сколько времени это накопилось? – Сотая тоже села на пол, попытавшись скопировать позу Одиннадцатой и обводя взглядом исписанные листы.

Одиннадцатая задумчиво посмотрела в потолок.

– Лет за тридцать, я думаю, – сказала она, – Да, тебе, наверное, это кажется долгим. Но знаешь, что я думаю? Восприятие времени сильно зависит от того, сколько ты живешь. Ты вот знаешь, что Ушедшие редко когда доживали до ста лет? При этом, как и многие животные, они старели, то есть с возрастом слабели и, в конце концов, те, кто жил особенно долго, становились совсем беспомощными. Наверное, у них был свой счет времени. Все, что им хотелось сделать в жизни, они старались уместить в отведенные им годы. Да еще они и росли, и учились долго, появлялись на свет они тоже беспомощными, и должны были потратить значительную часть жизни, чтобы вырасти и выучиться. Ты слушаешь?

Сотая, сидевшая с широко распахнутыми глазами, закивала головой.

– Это у всех животных так? – спросила она.

– За всех не скажу, но, наверное, у многих. Думаю, земляному червю не надо много времени, чтобы научиться быть земляным червем. Но Ушедшие тратили на обучение довольно много лет.

– Значит, ишинины – более совершенная ступень эволюции? – блеснула знаниями Сотая, – Мы появляемся уже развитыми и быстро учимся!

– О, Девятая тебе рассказала про эволюцию? Не уверена про ступени, думаю, мы просто немного другие. Но я не об этом: наверное, у Ушедших был свой счет времени, и тридцать лет для них были весьма большим сроком. Но, когда живешь несколько веков, не меняясь, три десятка лет можно и не заметить. Думаю, лет через двести ты поймешь, что я имею в виду.

– Смотри, – говорила Одиннадцатая, – я сортирую записи по таким категориям, как животный мир, растительный мир, отдельно – полезные растения, геология, водные ресурсы, погодные явления и химия. Во всех этих категориях отдельно идет то, что ишинины сумели узнать сами, отдельно – то, что удалось понять из найденных текстов Ушедших. Ну и про самих Ушедших, и про ишининов. Это отдельные категории, думаю, однажды они нам очень пригодятся.

Сотая, вполне освоившая, как это – сидеть, скрестив ноги, брала с пола листки жесткой бумаги, исписанные четким почерком Одиннадцатой, и рассматривала их. Такой бессистемный просмотр не мог сложиться ни в какое целостное знание, но, тем не менее, что-то интересное Сотая иногда замечала и читала написанное, прежде чем отправить страницу в ту или иную стопку.

– А ты знаешь, что у Ушедших были собственные названия для своего вида? – спросила Одиннадцатая.

– Разные названия? Почему?

– Все ишинины говорят и пишут на одном и том же языке. Но Ушедшие, жившие в разных местах, говорили и писали на разных языках. Поэтому и слов для обозначения каждого предмета у них могло быть несколько, в том числе – и для них самих.

– Это очень неудобно, – заявила Сотая, пытаясь понять, что за существо нарисовано на очередном листке и хотя бы с правильной ли стороны она на него смотрит, – Неужели они не могли договориться и использовать один и тот же язык?

– Возможно, ты и права. Но я полагаю, что мы никогда не узнаем, почему они так не сделали.

Сотая пожала плечами. Если бы, например, Седьмая говорила не на том языке, что и более младшие разведчики, как бы они друг друга поняли? Никакой разведки или дозора не получилось бы.

– Ой, – сказала она, – а это что? – она повертела лист с очередным рисунком, – Это ишинин? Здесь написано «общая анатомия человека».

Одиннадцатая отобрала у нее листок, и сама поглядела на него.

– Это перерисовано со схемы, которая, как я понимаю, изображает внутреннее строение тела Ушедшего. «Человек» – одно из слов, которыми Ушедшие называли самих себя.

– Он очень похож на ишинина, – проговорила Сотая.

– Снаружи – несомненно. Я видела и другие изображения Ушедших – они, определенно очень похожи на нас. Внешне, но не внутренне! Судя по этому и другим подобным рисункам, у «человека» был скелет – видимо, из кальцинированных элементов, длинный пищеварительный тракт, специальные органы для воздушного дыхания, для выведения продуктов жизнедеятельности. Я бы назвала это конвергенцией.

– Чем? – не поняла Сотая.

– Конвергенция, как сказано в найденных записях – это когда в ходе эволюции разными путями возникают организмы, похожие внешне. Смотри, такими руками как у нас и у Ушедших удобно что-то делать, брать разные предметы. Писать, в конце концов. Но, раз руки заняты, то ходить можно только на ногах. Вот так, одно за другое… Это приводит меня к мысли, что, быть может, ишинины появились, чтобы занять место Ушедших в природной системе. В конце концов, мы тоже умеем говорить и писать, а никакое другое известное мне существо не умеет. Это что-то да значит.

Сотая задумалась, на манер Одиннадцатой глядя в потолок (хотя и не видела там никаких подсказок).

– А может, мы и произошли от Ушедших? Стали откладывать кремний в кожу, да так и стали такими, какие сейчас.

– Исключено, – отрезала Одиннадцатая, – Слишком велики различия в строении, судя по тому, что нам известно.

– А может, первые ишинины специально стали выглядеть как Ушедшие… Ну, тогда они же еще не были ушедшими. Человеки?

– Люди, – поправила Одиннадцатая, – О! Мимикрия! Хорошая мысль!

– Мимикрия?

– Это когда одно существо становится похоже на других. Например, чтобы хищнику было труднее его найти. Может быть, предки ишининов мимикрировали под людей, чтобы затеряться среди них. В те времена, когда люди были многочисленны, а ишинины – еще более редки, чем сейчас. Надо будет на досуге подумать над этим.

Сотая выровняла ближнюю к себе стопку страниц.

– Но у ишининов же нет врагов, – сказала она, – Таких хищников, которые могли бы на нас охотиться. Ведь нет же?

А если нет, то зачем же дозорные ходят с копьями и глефами?

Келья Одиннадцатой не походила на прочие, и Сотой нравилось здесь все рассматривать. Восемнадцатая («на все руки мастер», как сказала как-то Девятая, чем удивила Сотую – рук-то, как и у остальных, две) когда-то сделала стеллажи, аналогичные тем, что были в Зале знаний и библиотеке. Здесь Одиннадцатая размещала наиболее дорогие ей записи и всякие интересные и необычные предметы, попадавшие к ней в руки. Саму Сотую больше всего завораживала целая коллекция минералов: щетки острых каменных игл, сростки кубов, полигоны, словно бы ограненные искусной рукой, и слоистые пластины. Розовые, желтые, словно напитанные весенним солнцем, белые, как куски льда, сиреневые, красные и черные. Одни были прозрачными, так, что сквозь них можно было смотреть, другие – мутными, третьи – совершенно непрозрачными, у четвертых внутри бы словно бы прятались другие кристаллы или пряди золотистых волос. Сотая уже знала, что Одиннадцатая сумела разобраться в древних книгах, посвященных этим минералам, и систематизировала их в соответствии с этими записями.

Похоже, просторный Зал знаний мешал Одиннадцатой сосредоточиться, хотя всякие эксперименты она проводила там. Особенно, связанные с дымом, едкими испарениями или падением тяжелых предметов. Это было разумно: хранящуюся в келье коллекцию Одиннадцатая не хотела подвергать риску, да и дым, если что, из зала выветривался быстрее.

Не удивительно, что и уроки свои Одиннадцатая быстро перенесла в келью, отправляясь с Сотой в зал, только если требовалось продемонстрировать какие-нибудь записи из библиотеки. Ну и усадить ученицу эти записи сортировать: беспорядок, копившийся десятилетиями, за пару недель не разберешь.

– Наше тело состоит из кремнийсодержащего полимера, прочного, но достаточно эластичного, чтобы обеспечить подвижность лица и суставов, и из производных кремния в тех частях, где подвижность не важна. Так что всерьез нас можно ранить только при помощи алмаза или корунда. Ну или высокопрочной стали. Полагаю, – Одиннадцатая пристально посмотрела на Сотую, проверяя, слушает ли та, – полагаю, наши предки были целиком органическими, как и прочие животные, у которых из минералов присутствуют только производные кальция, и то в костях. Но затем они, подобно некоторым моллюскам, стали формировать для защиты тела подобие раковины. Поскольку это оказалось удачным приспособлением, то толщина внешней минеральной оболочки все росла, адаптируясь под выполнение новых функций, пока почти не вытеснила органику. Великий мыслитель Ушедших Дарвин ничего не писал про ишининов, но думаю, он бы так объяснил наше появление.

– А вы много думали об этом, – сказала Сотая.

– Это моя работа – думать, – отозвалась Одиннадцатая.

– А почему «почти»?

– Потому что органическое ядро в нас все еще есть. Оно расположено глубоко, но пронизывает наше тело, по-видимому, до самых кончиков пальцев. Но по объему его совсем немного. Точнее сказать нельзя, пока я не смогу вскрыть одного из ишининов. Но пока что никто не умирал, чтобы я могла это сделать.

Сотая поежилась от перспективы.

– А мы можем умереть? – спросила она, – Прямо как животные?

– Полагаю, все живые существа однажды умирают, – развела руками Одиннадцатая, – Поскольку я еще не видела мертвого ишинина, могу предположить, что мы умрем, если нас разделить на куски определенного размера либо если умрет наша органическая составляющая. От внешних воздействий она защищена, но, раз она органическая, то ее могут разрушить, например, высокие температуры.

– То есть, не надо греться на солнце?

– То есть, если ты зайдешь, например, в горящий лес, то коже твоей ничего не будет, но, если ты там пробудешь какое-то время, жар дойдет до органической части, и ты, вероятно, умрешь.

***

– Заночуем здесь, – Пятьдесят Девятая остановилась, уперев копье тыльным концом древка в землю.

– Хорошо, – покладисто согласилась Семьдесят Четвертая, ставя сумки на землю и присаживаясь на камень.

Место было неплохое: они забрались в этот раз довольно высоко, и впереди вместо уже привычной стены леса открывался вид на далекий морской залив, густо-оранжевый в лучах заходящего солнца. В этой оранжевой глади плавали черные глыбы небольших островов, а дальше, уже теряясь в дымке, виднелась приземистая масса то ли очень крупного острова, то ли материковой суши. Позади же склон холма формировал уступ, нависающий над площадкой, на которой стояли разведчицы. В случае дождя или сильного ветра это была какая-никакая, а защита.

– А знаешь, Пять-Девять, – сказала Семьдесят Четвертая, глядя на далекое море и вороша кончиком копья слой хвои, – я читала, что Ушедшие, оказавшись в лесу, разводили огонь.

– Им надо было греться, – не оборачиваясь, ответила Пятьдесят Девятая, – Их тела плохо переносили холод, и они могли умереть без внешнего источника тепла.

– А еще огонь отпугивал хищников. Наверняка в те времена хищников было больше. Были даже звери, с которыми и ишинину было бы сложно справиться, Одиннадцатая показывала рисунки. Был зверь, которого Ушедшие называли медведем. Представляешь, хищник вдвое выше ишинина, с когтями, способными раздирать металл! Может, кожу бы и не прорвал, но мог бы просто сломать своей массой!

– А ты, я вижу, этим восхищаешься, Семь-Четыре? – заметила Пятьдесят Девятая.

– Это немного завораживает, – ответила Семьдесят Четвертая, – Мы живем довольно скучной жизнью. Хищники нам не угрожают, дождя и холода мы не боимся… Да и голода тоже. И это, наверное, хорошо. Но представь себе: древние Ушедшие боялись холода, голода, ветра, хищников, могли легко пострадать, например, упав откуда-нибудь. И жили совсем недолго. И все равно они путешествовали по всей планете, наверное, даже на ледяные полярные шапки! А мы год за годом ходим по одним и тем же тропам, потому что Третья нам запретила удаляться от дома больше чем на пять дней пути и пересекать море. Как считаешь, это правильно?

– Думаю, что и большинство Ушедших тоже всю жизнь проводили недалеко от собственного дома. Это свойственно животным. Лишь немногие рисковали отправляться куда-то в опасные места, – заметила Пятьдесят Девятая.

Она расстелила на коленях карту и проверяла маршрут, по которому они двигались. В целом мысли Семьдесят Четвертой были ей понятны. Хотя она и старалась разнообразить маршруты перемещения, но по факту они обходили одни и те же массивы леса, выходили к одному и тому же побережью или же приближались к руинам, оставшимся от Ушедших – и поворачивали обратно. И так – год за годом. В чем разведка? В том, чтобы убедиться, что море все еще на месте, а лес продолжает расти? Почти все, что могло представлять практический интерес в радиусе пяти дней пути, было найдено и описано даже не ими – до них. За столетия до них.

– Когда я только появилась, – неожиданно сказала Семьдесят Четвертая, – мне нравилось ходить в мастерскую и смотреть на огонь. Наверное, это было бы романтично – развести, как древние Ушедшие, костер в лесу и сидеть в сгущающихся сумерках, глядя на пламя.

– Может быть, – негромко согласилась Пятьдесят Девятая, – Может быть.

Сидеть и ничего не делать в темноте и прохладе, оставаясь при этом внимательными и готовыми действовать, очевидно, нелегко даже ишининам. Пятьдесят Девятая, привалившись спиной к скале, задремала, когда западный горизонт окончательно померк, и на землю опустилась ночь. Погруженная в размышления Семьдесят Четвертая тоже не особенно смотрела по сторонам: они провели так сотни ночей, ну что может произойти? Поэтому ощущение, словно вокруг похолодало, она пропустила мимо сознания.

Какое-то движение привлекло ее внимание. Семьдесят Четвертая вжалась спиной в стену, стиснув рукой древко копья и замерла, вглядываясь в темноту.

Ощущение холода не проходило. Как и любой ишинин, Семьдесят Четвертая холода не боялась и не испытывала от него особого дискомфорта, но ощущать ощущала. И сейчас это ощущение ей очень не нравилось, как будто предвещало что-то недоброе. Ночные птицы и насекомые, которые до этого переговаривались во тьме, неожиданно замолчали, и эта тишина мешала сильнее любого шума. Чуть подняв взгляд, Семьдесят Четвертая увидела плывущий над деревьями лунный диск – неожиданно зловещего темно-красного цвета.

– Что это? – произнесла она еле слышно, глядя как сквозь темноту по земле ползет бледное марево, – Пять-Девять!

– Тс, я не сплю, – Пятьдесят Девятая отвечала, тоже еле двигая губами, однако в окутавшей их тишине слова звучали даже как-то слишком отчетливо, – Я слышала про такое. Это лунное затмение, ночь красной луны.

– Это опасно? – про лунные затмения Семьдесят Четвертая тоже знала, и немного расслабилась.

– Само по себе нет. Но чувствую что-то еще. Холод?

На тропе внезапно появился силуэт, затем еще один. Чуть мерцая, словно сотканные из флюоресцирующего тумана, фигуры неторопливо приближались к месту, где сидели двое ишининов. Семьдесят Четвертая судорожно сжала копье. Фигуры определенно походили на них самих.

– А вот это очень плохо, – чуть слышно проговорила Пятьдесят Девятая, – Это юреон.

Два юреона были уже совсем близко, так, что, благодаря их мерцанию, можно было рассмотреть их черты. В них словно бы и не было ничего пугающего: от ишининов они отличались как будто бы более крепким сложением, большим ростом и отсутствием волос. Каких-то ужасающих черт вроде впалого рта или горящих глаз, которые Семьдесят Четвертая успела себе представить, у них не было, однако ее словно сковало страхом. Краем глаза она различила, что Пятьдесят Девятая, до этого не выдававшая себя движениями, резко вскочила и прыгнула вперед, делая широкий замах копьем. Острый наконечник длиной в две ладони со свистом рассек воздух и по дуге ударил ближнего юреона. Тот отпрянул, однако не упал и не распался на две половины, как надеялась Семьдесят Четвертая, а лишь на мгновение стал чуть бледнее и немного расплылся на линии удара, словно копье прошло через плотный клуб дыма. Тоже вскочив на ноги, Семьдесят Четвертая выставила свое копье перед собой. Пятьдесят Девятая нанесла еще несколько резких ударов, возымевших не больше эффекта, чем первый, и, обернувшись, крикнула: «Беги!»

Ночная тьма лопнула, как воздушный пузырь на воде, разорванная двумя полосами яркого белого света. Оба ишинина отшатнулись назад, заслоняя глаза руками. Что-то большое и темное двигалось за спинами юреонов, издавая неприятные вибрирующие звуки и словно ощупывая пространство перед собой световыми щупальцами.

– Это Олм! – во весь голос закричала Пятьдесят Девятая, – Беги! Быстро!

Вопреки этому приказу, Семьдесят Четвертая попыталась приблизиться к напарнице, продолжая прикрывать глаза от нестерпимо яркого света. А через несколько мгновений стало понятно, что бежать уже некуда: поток света окутал их, отрезал пути к отступлению, и аморфная масса Олма нависла сверху. Отчаянно размахнувшись, Семьдесят Четвертая метнула копье, целясь между источниками слепящего света, но наконечник лишь беспомощно лязгнул обо что-то более твердое, чем он сам.

***

– Мы нашли копье. Полагаю, оно Семьдесят Четвертой. И сумку с образцами. В дне пути от Лунного берега.

Седьмая протянула Третьей означенные предметы. Восьмидесятая переминалась с ноги на ногу у нее за спиной.

– Передай это Одиннадцатой, пусть изучит, – сказала Третья, – И больше ничего? Следы борьбы, осколки? Кровь животных?

– Нет. Они остановились на ночь под нависшей скалой на западной стороне Закатного холма. Там лежала сумка; похоже, ее просто поставили на землю, не уронили и не бросили. Копье было шагах в тридцати в кустах. И…

Одиннадцатая, стоявшая рядом с Третьей, взяла копье в руки и стала разглядывать наконечник.

– Конец сплющен и деформирован, – сказала она, – Им с силой ударили по чему-то, более твердому и прочному, чем эта полоса стали. Было ли еще что-то? Может быть, обгорелая трава или хвоя?

Седьмая задумалась.

– Не совсем обгорелая, – подала голос Восьмидесятая, – но была область, на которой завяли листья на кустах, а хвоя пожелтела и частично осыпалась. Как вы мне когда-то показывали.

Одиннадцатая кивнула.

– Спасибо, Восьмидесятая, – сказала она.

– Неужели?.. – Третья повернулась к ней.

– Да, – Одиннадцатая кивнула, – Олм. Значит, он опять появился.

– Что такое «Олм», учитель? – спросила позже Сотая.

– Ты же знаешь, что у всякого существа есть кто-то, кто по отношению к нему является хищником? – встречно спросила Одиннадцатая. Сотая кивнула, – Ну вот, Олм – это хищник, нападающий на ишининов.

Сотая широко распахнула глаза.

– А ты думала, что у ишининов совсем нет естественных врагов? – печально улыбнулась Одиннадцатая, – Но это бы означало, что либо в этом мире что-то не так, либо что-то не так с самими ишининами. На самом деле, я не знаю, кто такой или что такое – Олм. Он появляется обычно ночью, испускает яркий свет, издает неприятный звук. После его появления достаточно часто исчезает кто-то из ишининов. Его следов никто никогда не видел. Единственное, что замечали – вдоль его пути и особенно в месте нападения вянет растительность. Это, по сути, все, что известно. Наше оружие не может нанести ему вред. Лет триста назад Седьмая уже пыталась устроить охоту на Олма, обездвижить сетью и убить, но ничего не вышло, все закончилось лишь исчезновением Сорок Шестой. Да, Олм обычно появляется несколько раз подряд, а потом исчезает – иногда на десятки лет. Возможно, он – бродячее существо, и нигде не задерживается подолгу. Не особо богатая информация, правда?

Сотая кивнула, переваривая сказанное. С ее точки зрения информация была, может, и недостаточной, чтобы подсказать способ справиться с такой опасностью, но ее вполне хватало, чтобы пробудить фантазию. Пробужденная фантазия рисовала довольно страшный образ.

Восьмидесятая сидела на ступенях, подперев голову руками. Сотая немного постояла, а затем присела рядом.

– Ты же дружила с Семь-Четыре? – спросила она.

Восьмидесятая кивнула.

– Может быть, мы и не были лучшими подругами, – проговорила она, – Но с ней было весело. А теперь она пропала.

– Ты что-нибудь слышала об этом Олме? – спросила Сотая, – Куда он может уносить тех, кото схватил?

– Не больше, чем рассказывают старшие. Это какое-то мифическое чудовище, которое охотится на ишининов. Я слышала, что никогда не находили ни частей тела, ни осколков, ни даже волос.

– Так может быть Олм просто куда-то уносит похищенных, и они в этом месте все еще живы.

– Скорее, он нас переваривает без остатка, а минералы, содержащиеся в наших телах, использует для собственного панциря, как улитка. Ты же слышала, что оружие его не берет.

Сотая содрогнулась, представив себе, что ее переваривают без остатка.

Они еще немного посидели молча.

– Я бы хотела, – сказала Восьмидесятая, – хотела бы выяснить, куда Олм уходит. Может быть, если за ним проследить, его все-таки удастся убить. Если этого не сделать, однажды нас не останется совсем.

«Олм». Сотая почти перестала выходить на улицу, она день за днем сидела в библиотеке, расположенной позади Зала знаний, перебирая стопки исписанных листов. Ей попалось упоминание, что у Ушедших в древности была легенда об Ольме – подземном существе, которое, гневаясь, вызывает разливы рек. Но было очевидно, что речь идет о каком-то совершенно ином ольме.

В остальном все сводилось к тому, что и так рассказала Одиннадцатая. Сотая нашла и несколько зарисовок, сделанных со слов очевидцев, однако ясности они не привнесли: на всех было изображено нечто аморфное и темное, с бьющими снопами яркого света.

Сотая вздохнула.

– Ты сидишь здесь уже вторую неделю, – сказала, заходя в библиотеку, Одиннадцатая.

– Надо чем-то помочь, учитель? – откликнулась Сотая.

– Нет, просто это странно. Надеешься найти что-то про Олма?

Сотая кивнула.

– Я уже пересматривала эти записи десятки или даже сотни раз, – сказала Одиннадцатая, присаживаясь, – И не смогла найти ответов. И не только на этот вопрос. Удалось ли тебе узнать что-то, что я тебе не рассказывала?

Сотая подумала несколько мгновений.

– Что такое «юреон»? – спросила она.

– О, ты тоже нашла упоминания о них. Некоторые думают, что юреоны как-то связаны с появлением Олма, возможно, сопровождают его. Хотя это и не обязательно. Даже не глядя в записи, я могу тебе сказать, что за последние столетия было много сообщений о юреонах, никак не связанных с появлением Олма. Так что, если между ними и есть связь, она не обязательная.

– Так что же это такое? – Сотая, поднявшись с пола, прошла к полке и вернулась, неся тяжелую пачку листов. Порывшись в ней, она извлекла на свет один лист с изображениями неких двуногих фигур, – Они же похожи на нас и… на людей?

– Ты права, я тоже об этом думала. Юреоны присутствуют только в записях самих ишининов. Однако в некоторых дошедших до нас книгах Ушедших, то есть людей, есть упоминания о том, что сами люди после смерти могут превращаться в бесплотные создания. Призраки, гхосты, юрей – так они их называли. Обрати внимание, что последнее слово созвучно с «юреон». Из записей Ушедших непонятно, серьезно они сообщали о природе призраков, или же это просто легенды.

– Легенды?

– Выдумки. Игра воображения. Мы, ишинины, довольно прямолинейны и рациональны, мы говорим и пишем именно то, что имеем в виду. Однако Ушедшие, по-видимому, мыслили сложнее и, помимо реальных вещей, писали и о чем-то, что было порождено их сознанием.

– Это очень странно, – заметила Сотая.

– Для нас – да, но иногда я думаю, что это, скорее, недостаток ишининов, чем достоинство. Возможно, именно из-за этого мы и не можем создать цивилизацию, подобную той, что создали Ушедшие. Нельзя создать то, чего пока что не существует, если ты предварительно не можешь это представить в своем сознании.

Сотая уже привычно поглядела в потолок – она давно стала копировать этот жест Одиннадцатой, когда о чем-то серьезно думала. Одиннадцатая подождала некоторое время, а затем, так и не услышав никакого ответа, продолжила:

– Что касается юреонов, то, по свидетельствам, они очень похожи на призраков. Судя по всему, внешне они – копии людей. При этом они не могут держать в руках какие-либо предметы, по крайней мере – тяжелые, а наше оружие проходит сквозь них, не причиняя заметного вреда. Есть ли в живых телах некая субстанция, которая после смерти тела может продолжить отдельное существование, я не знаю, у меня нет ни моих научных данных, ни научных же объяснений, оставленных людьми. Но, возможно, есть какой-то неизвестный нам эффект, когда после смерти животного продолжает существовать некое его изображение. Оптический эффект или же продукт биохимических реакций – я не знаю.

– Вот оно как… – задумчиво сказала Сотая, – Но, учитель, я так понимаю, что вне зависимости от их природы, юреон – это продолжающий существовать образ давно умершего Ушедшего. Так?

– Похоже на то.

Одно из преимуществ (а может быть – одна из проблем) сидения в библиотеке заключается в том, что, ища что-то одно, натыкаешься на многое другое.

– Учитель, а откуда приходят новые ишинины? – спросила как-то Сотая.

– Я почти уверена, что Девятая тебе рассказывала, – ответила Одиннадцатая.

Она была занята экспериментами, смешивая некие жидкости и затем наблюдая, что происходит. Сотая никогда раньше не видела сосудов, настолько тонких и прозрачных. Сами ишинины для своих бытовых целей пользовались различными емкостями, сделанными либо из дерева, либо из обожженной глины, и она даже не могла представить, что какой-то материал можно так обработать. Не иначе, это были артефакты Ушедших, найденные во время прежних дальних разведок.

– Рассказывала, – согласилась Сотая, отрывая взгляд от удивительных прозрачных сосудов, – Она говорила, что есть живые существа, которые размножаются раз в жизни, и их потомство «вызревает» где-то в укромном месте, чтобы потом появиться на свет. И что ишинины, вероятно, как раз из таких существ.

– Верно. Мы эту теорию придумали с ней вместе лет триста назад, когда нашли книги Ушедших по биологии, и я сумела расшифровать часть из них. Лучшего объяснения мне тогда в голову не пришло. Если это так, то это еще раз подтверждает, насколько мы отличаемся от людей. Помнишь, мы говорили о конвергенции и мимикрии?

Сотая кивнула.

– И не раз, – согласилась она, но, помолчав, добавила, – А если нет?

– Если что нет?

– Если не так? Неужели за сотни лет никто не нашел место, откуда появляются новые ишинины? Оно же должно быть где-то недалеко.

– Все верно, – Одиннадцатая поставила свои удивительные прозрачные сосуды на стол, – Скорее, Первая основала это поселение недалеко от места появления. В смысле, места, где, вероятно, созревает оставленное нашими предками потомство, – она с некоторым нажимом произнесла слово «вероятно», из чего Сотая сделала вывод, что Одиннадцатая сомневается в собственной правоте.

– Ты же не помнишь, как тебя нашли? – спросила Одиннадцатая.

– Очень смутно, – ответила Сотая, – помню снег и холод под ногами.

– Все верно. Когда ишинины рождаются, они первое время еще не способны связно мыслить и не обладают памятью. Вероятно, первые часы, но точно неизвестно, может, и дни. Собственно, одна из наиболее важных задач патрульных – отыскивать новых ишининов, потому что никто не может предсказать, когда они появятся и в какую сторону пойдут. Кого-то находили примерно там же, где и тебя, кого-то – в паре дней пути в случайную сторону. Кто-то сидел на месте или даже пытался прятаться, кто-то шел, бессистемно петляя. Семьдесят Шестая, вон, к моменту, когда обнаружили ее след, шла быстрым шагом, иногда переходя на бег, так что патрульные ее догнали только к концу третьего дня. Конечно, она к этому времени уже была в полном сознании, хоть и не понимала, где она и что тут делает. Но, так или иначе, сам момент своего появления в этом мире и первое время после никто не помнит. Возможно, это тоже некое приспособление, чтобы молодой ишинин не пытался вернуться в место своего рождения, и тем самым не навел хищников на своих еще не родившихся собратьев.

– У нас же нет хищников, – напомнила Сотая, – ну, кроме Олма.

– Но у наших предков могли быть. Кроме того, если наши предки научились так тщательно прятать свое незрелое потомство, не значит ли это, что оно гораздо более уязвимо, чем взрослый сформировавшийся ишинин? Подумай над этим, ученица.

Знания. Цитрин. Часть II

– У меня ощущение, что я все время думаю, – ворчала про себя Сотая, – А между тем Один-Один говорила, что думать – это ее работа.

Но, начав думать, прекратить уже затруднительно. А в процессе Сотую посетила некая мысль. Она разыскала копию карты – такой же, какая была когда-то в выданном ей учебнике – и, обложившись записями, стала отмечать места появления новых ишининов.

Затрудняло задачу то, что и карта не была, по-видимому, образцом точности, и записи, сделанные со слов патрульных, обычно выглядели как «в двух часах к северо-западу от старой сосны» или «на лугу за ближним лесом, где много тех красящих растений».

– Интересно, это каких-таких «тех»? – спросила сама себя вслух Сотая.

Видимо, триста или четыреста лет назад ответ был самоочевиден и писавшей, и говорившей. А сейчас, вероятно, и луга того уже нет.

Тем не менее, на карте вырастало созвездие чернильных точек, иногда – клякс, а иногда – стрелок, в тех случаях, когда в докладе было указано направление движения молодого ишинина. Дождавшись, когда чернила подсохнут, Сотая обвела пальцем получившуюся область.

– Где-то здесь, – проговорила она, – Это примерно десять или двенадцать километров от дома. Неужели никто и правда не помнит, как он родился?

Она отыскала Двадцать Четвертую, сидевшую на задней стороне дома на старом сухом бревне. Бревно, вероятно, принесли с прочими дровами в качестве топлива для печи, в которой обжигали посуду, да так и не сожгли почему-то. Сейчас Двадцать Четвертая сидела на нем, вытянув вперед ноги и глядя вверх, на звезды, и ее белоснежные волосы были отчетливо видны в ночи, словно мерцая внутренним светом.

– Привет, – окликнула ее Сотая.

– Привет, – отозвалась Двадцать Четвертая, улыбаясь чему-то своему.

– Я присяду? – Сотая не дождалась ответа и, присев рядом, тоже стала смотреть на звезды.

– А ты знала, – спросила, не оборачиваясь, Двадцать Четвертая, – что Ушедшие верили, будто после смерти попадают на небеса? Если верить их записям, каждая такая точка на небе, – она указала рукой на звездный свод, – подобна нашему Солнцу, а некоторые из них – в сотни раз больше Солнца. Весь наш мир – даже не песчинка, а песчинка от песчинки в этом огромном пространстве. И знаешь что?

Двадцать Четвертая наконец-то оторвала взгляд от небосвода и посмотрела на Сотую.

– Я думаю, – сказала она, – что в такой громадной вселенной может быть почти все, что только можно представить. Может быть, и Ушедшие правда живут все еще где-то там, среди этих огоньков?

– Если так, – отозвалась Сотая, – было бы интересно с ними однажды встретиться.

Двадцать Четвертая кивнула, улыбаясь.

Сотая некоторое время смотрела на небосвод, пока у нее не возникло ощущение, что эта бездна, полная огней, ее засасывает, увлекая куда-то в бесконечность. Она потрясла головой, отгоняя наваждение.

– Смотри, – сказала она, – Звезда движется.

Одна из звезд почему-то не желала стоять на месте а, в отличие от остальных, довольно проворно и целенаправленно плыла по небосклону.

– Это бродячая звезда, – ответила Двадцать Четвертая, – Так бывает. Бывают звезды, которые быстро пролетают и пропадают, а бывают вот такие бродячие, которые летят, пока не скроются за горизонтом. Думаю, это никакие не звезды, но объяснить не могу.

Бродячая звезда проследовала через зенит и направилась к черному силуэту леса. Двадцать Четвертая отвела взгляд от неба.

– Ты что-то хотела у меня спросить?

– Да, – согласилась Сотая, – Можешь показать точное место, где меня нашли?

День выдался теплый, даже жаркий. Двадцать Четвертая шла вперед легким пружинистым шагом, так что Сотая еле за ней поспевала.

– Знаешь, – не оборачиваясь, сказала разведчица, – я читала, что Ушедшие, когда куда-то шли, часто напевали песни.

– Что такое «песни»? – пытаясь не отстать, спросила Сотая.

– У Ушедших была такая вещь как «стихи». Это определенным образом ритмизированный текст. А если его еще и положить на мелодию, получается песня. Наверное, если смысл и ритмика текста подходящие, то песня могла поднимать настроение и задавать ритм шага, облегчая ходьбу.

– Наверное, – выдавила Сотая, – я бы не отказалась от чего-то, облегчающего ходьбу.

– Ага, – откликнулась Двадцать Четвертая, – Мне иногда жаль, что я не умею писать стихи.

– Долго нам еще?

– Почти пришли.

– Ты и полчаса назад так говорила, – вздохнула Сотая.

– Правда почти пришли. Смотри, невысокий холм, на нем лес пореже. Я стояла на нем, когда у подножья, вон там, – она показала рукой, – шагах в ста отсюда, Седьмая заметила твои следы. А дальше… – Двадцать Четвертая сделала паузу, взобравшись на пригорок и дождавшись, когда Сотая ее догонит, – А дальше мы пошли по твоим следам вот примерно там и догнали. Точно, вон на той старой гари. Смотри, отсюда еще видно обгорелые стволы среди подроста, лет сорок назад пожар был.

– Ага, – Сотая, прикрыв глаза от солнца рукой, огляделась вокруг, – Вот, значит, где. А пришла я с той стороны. Скажи, – обратилась она к Двадцать Четвертой, – неужели никто не искал место, откуда появляются ишинины?

– Да, считай, почти все, – откликнулась Двадцать Четвертая. Выполнив свою функцию проводника, она села на землю и подставила лицо солнцу, наслаждаясь теплом, – Почти каждый ишинин раньше или позже пытался найти это место.

– И ты тоже?

– Конечно. Примерно в твои годы и чуть позже, лет через двести. Все понимают, что это где-то недалеко отсюда, но, если это место маленькое и неприметное, то можно пройти в нескольких шагах и не заметить. Никто же не знает, что именно мы ищем.

«Я – дура, – думала про себя Сотая, мрачно сидя на полу в Зале знаний, – Вообразила, что мне первой пришло в голову искать место рождения. Дура малолетняя!»

Она некоторое время предавалась самоуничижению, а потом – тоже мысленно – махнула на это рукой. Наверное, подумалось ей, и все остальные, получив подобную информацию, тоже потом сидели где-нибудь в углу и называли себя дурами. Ну, может не все. Для самых старших это было важными попытками и одними из первых. Даже если перед ними несколько ишининов пытались найти место своего рождения, кто-то, например, Пятая или даже Десятая вполне могла рассчитывать на успех именно своих поисков. Ну а например, Восемнадцатую или Восемьдесят Первую, кажется, вообще ничего не способно расстроить. Скажут что-то вроде: «Ну и ладно». Правда, Восемнадцатая обычно, сказав «ну и ладно», невозмутимо садится делать все с самого начала – и так до тех пор, пока не получится, как надо. Интересно, подумала Сотая, сколько раз Восемнадцатая искала место рождения? Да невозможно поверить, что всего один или два, при ее-то характере.

– Ну и ладно, – сказала Сотая вслух, пытаясь представить, как бы эти слова произнесла Восемнадцатая. Вроде бы, получилось похоже.

Когда она вышла из дома, снаружи была ночь – ясная и прохладная. Луны видно не было, а бесчисленные звезды сверкали россыпью, поражая контрастом между своей видимой малостью и предполагаемой громадностью. Она поискала взглядом бродячую звезду и, найдя, почему-то почувствовала удовлетворение.

В келье, которую многие называли Дежурной, хранились копья, глефы и кузы[1]. Сотая заглянула внутрь, но поняла, что там стоит действительно кромешная темнота, в которой даже глаз ишинина ничего не видит. Пришлось сходить за лампой, а заодно зайти в мастерскую, чтобы поджечь от угля фитиль.

Держа потрескивающую лампу правой рукой, Сотая на цыпочках прокралась в Дежурную келью и стала рассматривать образцы оружия. Идти в лес с пустыми руками ей было как-то боязно.

Когда-то, наверное, во времена, когда Третья и остальные еще были молодыми, ишинины делали инструменты и оружие в основном из камня: кремня и обсидиана. Потом стали делать металлические. Ушедшие многое делали из металла, они вообще знали, как правильно работать с металлами. В своих экспериментах – не без помощи Одиннадцатой, Восемнадцатая научилась переплавлять готовый металл, делать сплавы, лить и ковать нужные инструменты. Но вот добыть металл из природных минералов так пока и не сумела. Так что источником материала оставались артефакты Ушедших.

И глефы, и копья, с которыми обычно ходили разведчики и дозорные, оказались слишком тяжелыми. Поднять их Сотая могла и даже, наверное, могла бы с ними идти, но вот применить… Разве что, как посох, подумала Сотая, ставя тяжелое копье на место. В конце концов, ей попалась на глаза небольшая куза на тонкой, но прочной рукоятке. Крепко держа ее в руке, Сотая прошла к расписанию патрулей и разведок. Четверо ишининов должны были сейчас быть в разведке: двое – где-то днях в трех пути, а еще двое – в том самом лесном массиве, но с другой его стороны. Все верно: ждать появления новых ишининов приходится постоянно, но, если они пойдут от места рождения в сторону дома – так и хорошо. Главное, чтобы не удалялись. Сотая прокралась в мастерскую, чтобы поставить на место лампу, а потом выскользнула на улицу.

Как ни странно, первое время шлось легко. Дневной жары не было, лицо обдувал легкий, чуть ощутимый ветерок. Сотая немного помахала взятой кузой, срубив кончиком лезвия стебель чертополоха, потом некоторое время несла оружие то в одной руке, то в другой, и в конце концов положила поперек на плечи, придерживая руками с обеих сторон.

Впрочем, минут через сорок дорога перестала казаться такой уж легкой. И куза тоже – она давила на плечи, а в руках мешалась, ее лезвие норовило зацепиться за кусты или свисающие с них прошлогодние плети бешеного огурца. А еще через четверть часа Сотая осознала простую вещь: в темноте местность выглядит совершенно иначе, чем днем, растительность, в дневное время просвечивавшая на десятки, а то и сотни метров, в ночи стоит монолитной черной стеной, а ориентиры, казалось бы, видимые издалека, куда-то пропали или совершенно на себя не похожи.

Мучительно всматриваясь в подсвеченную звездами темноту, Сотая пыталась разглядеть что-то знакомое, что-то, что она видела всего лишь предыдущим днем. Вот, кажется, эта группа деревьев выглядит знакомой, и вроде бы они и правда стояли возле начала небольшого подъема. Сотая перешла ручей, счастливо вздохнув: она вспомнила, как переходила его вместе с Двадцать Четвертой, и даже разглядела пустотелое бревно, лежавшее поперек ручья возле места переправы. Однако удовлетворение сменилось легкой паникой: Сотая помнила одну переправу через ручей, но буквально шагов через триста оказалась перед еще одной. Она перевела дух, порылась в памяти и вспомнила, что и правда был второй ручей, но она задумалась о каких-то словах Двадцать Четвертой и не обратила на него внимания. Ругая себя за невнимательность, Двадцать Четвертую – за разговорчивость и лес – за сложную и неупорядоченную структуру, Сотая перешла ручей и еще через четверть часа оказалась перед знакомым холмиком. Вроде бы. По крайней мере, видимые ориентиры как будто бы были знакомы. Сотая вскарабкалась на взгорок и попыталась рассмотреть впереди старую гарь, но лес тонул в темноте как в воде, и сказать, где он гуще, а где – разреженный, было нереально. Взошла луна – слегка надкушенный желтый полукруг – и оказалось, что в ее свете понять, где что находится, еще сложнее. Лунные блики и отброшенные тени не сделали пейзаж похожим на дневной, а еще больше его исказили.

Сотая уперла древко кузы в землю и села.

– Ну и ладно, – сказала она вслух, обращаясь к луне, – посижу здесь до утра.

– Сотая! Ты здесь? – Одиннадцатая заглянула в Зал знаний, но тот был погружен во тьму, рассеиваемую теперь потрескивающей масляной лампой в руке ишинина.

– Никого, – сказала сама себе Одиннадцатая, – а я хотела попросить ее помочь с опытом.

Она на всякий случай прошла в библиотеку, но и там никого не было.

– Отправилась спать, – вынесла вердикт Одиннадцатая.

Она заметила на полу стопку бумаги и исчерканную карту, а также чернильницу и перо.

– Балда малолетняя! – возмутилась она, – Я же просила мыть перо после работы! Еще и карту исчеркала, как будто их так легко копировать…

Она некоторое время рассматривала листок с картой, пока не сообразила, что именно на ней отмечено. Одиннадцатую неожиданно посетило чувство ностальгии: всякий ишинин хоть раз да пытался найти место своего появления на свет. Надо сказать, Сотая не только довольно рано пришла к самой идее, но и к реализации ее подошла научно, с разбором отчетов и очерчиванием района поисков на плане. Большинство просто спрашивало кого-то из старших или тех дозорных, которые нашли лично их. Одиннадцатая, хоть и сердилась за грязное перо, на котором засохли чернила, но мысленно одобрительно покивала. Хорошая ученица, просто требует воспитания. Держа в одной руке лампу, а в другой – перо и исчерканную карту, Одиннадцатая вышла из библиотеки и направилась к жилым кельям, чтобы поднять Сотую и привлечь ее к помощи – теперь уже в качестве наказания.

Однако в жилой келье Сотой тоже не было. Покачав головой и пару мгновений подумав, Одиннадцатая направилась к крыльцу. Где еще может быть малолетняя мечтательница, раздумывающая, как сделать то, что не удалось старшим?

На ступенях крыльца сидели Двадцать Четвертая и Восемьдесят Первая.

– Доброй ночи, – сказала, чуть повернув голову, Двадцать Четвертая, – Тоже решили посмотреть на звезды?

– Не люблю праздно смотреть на вещи, – ответила Одиннадцатая, – Хотя, – она подняла взгляд, – ночь сегодня подходящая, не спорю. Жаль, у нас нет приборов для наблюдения за небом, описанных Ушедшими. Два-Четыре, к тебе сегодня Сотая не приходила с просьбой показать, где вы с Седьмой ее нашли?

– Приходила, – Двадцать Четвертая кивнула, – И я ее сводила. Это недалеко, чуть больше часа быстрым шагом.

– Понятно, – Одиннадцатая присела на ступени, – Рано она задалась этим вопросом.

– Все задаются, кто раньше, кто позже. Восемь-Один, а ты искала место рождения?

– Ага, – согласилась Восемьдесят Первая, до этого вежливо молчавшая, – Четыре раза.

– Четыре? Ты упорная. Меня вот всего на два хватило. И то второй раз я пыталась, когда уже была старше, чем ты сейчас.

Они еще немного помолчали, после чего Одиннадцатая спросила:

– А вы не в курсе, где Сотая сейчас?

Луна прошла половину небосвода и висела теперь над лесом, всхолмьем и сонной головой Сотой. Из-за ее света звезды прямо вокруг нее потускнели, а те, что помельче, вообще перестали быть видны. Но бродячая звезда, в очередной раз появившись над горизонтом, трудолюбиво ползла по ведомому только ей пути и была вполне различима.

– Холодно что-то, – проговорила Сотая вслух.

Она сидела, скрестив ноги и держась обеими руками за вертикально поставленную лезвием вверх кузу.

Было тихо. Все-таки, еще продолжалась весна, и насекомые, которые шумят и стрекочут летними ночами, где-то прятались. А может, вообще еще не вывелись, лежа в укромном месте в виде личинок или яиц – предположительно, подобно ишининам. Мыши тоже не шуршали, хотя они-то точно не вылупляются из яиц и не выводятся из личинок. Но, может, здесь на взгорке, они просто не жили.

Где-то внизу, между лунных бликов и теней древесных стволов, Сотая заметила движение. Она присмотрелась – нет, не показалось. Там явно кто-то был. Ночное освещение не позволяло разглядеть даже контуры незнакомца, но это явно была не птица и не невиданная Сотой полумифическая кошка. Сотая, стараясь не выдавать себя звуками или неосторожными движениями, перехватив кузу поудобнее, направив клинок вперед, стала красться по направлению к замеченному объекту или существу.

– Может, это кто-то из наших? – размышляла она, – Двадцать Четвертая? Поняла, что я пойду искать место рождения и решила проследить? Ну, ишинину куза вреда не причинит.

Она добралась до тех деревьев, под которыми изначально заметила движение, но ничего там не обнаружила. Продолжая сжимать в руках кузу, она прошла еще метров двадцать и остановилась у старого дерева, прижавшись спиной к шероховатому стволу.

А вдруг, родилась в ее голове мысль, это кто-то из тех ишининов, которые когда-то пропали или сами ушли? Правда, если кто-то вернулся, то он мог бы просто пройти в дом, а не ходить по ночному лесу. Может, заблудился?

Ничего не происходило, никто не появлялся, ни под чьей ногой не шуршала прошлогодняя листва и не трещали сухие веточки. Сотая чуть расслабила хватку на древке кузы.

– Хорошая ночь, – сказал кто-то.

Сотая вздрогнула и буквально вжалась в древесный ствол. Она была готова поручиться, что говорящий находится где-то по другую сторону дерева, сзади или несколько сбоку от нее самой. Но вот было ли и правда что-то сказано? В голове Сотой билась мысль, что, хотя она отчетливо различила слова, она не может поручиться, что они и правда были произнесены, а не родились прямо в ее сознании.

– Каменная дева, – проговорил кто-то, – или как лучше к тебе обращаться? Штейнмёдхен? Сэкидзё? Расслабься, я бы не смог причинить тебе вред, даже если бы почему-то хотел.

– Кто ты? – спросила Сотая. Впрочем, она догадывалась.

Юреон – всего лишь проекция некогда жившего существа, думала она, он не может причинить вред ишинину.

Фигура, появившаяся перед ней, была словно слеплена из бледно светящегося тумана. Однако контуры ее были вполне отчетливы: две руки, две ноги, тело, более коренастое, чем у ишининов, и ростом заметно выше Сотой, лицо как будто бы с более грубыми чертами, но не вызывающее неприязни. И даже, в отличие от виденной картинки, на голове юреона были видны короткие, но густые волосы. Перед Сотой стоял Ушедший. Впрочем, какой же ушедший, если вот он стоит? Перед замершим в ужасе ишинином стоял человек. Хотя опасности от него как будто бы не исходило, Сотая загородилась кузой. Отодвинуться назад мешало дерево. Юреон, впрочем, понял ее состояние и отступил на несколько шагов.

– Я бы хотел появиться перед вами в более материальном виде, – сказал он, – Но ничего не поделаешь. А ты, если будешь к кому-то незаметно подкрадываться, не забывай: твои волосы в лунном свете сияют так, что надо быть слепым, чтобы не заметить. Ну и клинок блестит.

– Ты – человек? – выдавила, наконец, Сотая.

– Был им когда-то.

– Зачем ты здесь?

– Хотел поговорить с кем-нибудь из вас. Но у меня тот же вопрос: зачем здесь ты? Уж не ищешь ли место своего рождения?

– Вы что-то знаете? – наполовину забыв о страхе, Сотая подалась вперед.

– Кое-что, хотя это было давно, местность изменилась…

– Берегись!

Призрак-юреон не успел закончить: из темноты, стремительная, как порыв ветра, выскочила Двадцать Четвертая. Скрывавший ее волосы капюшон соскользнул назад, и те вспыхнули в лунном свете белоснежным сполохом. Длинная глефа в ее руках со свистом несколько раз крутанулась, рассекая клинком фигуру юреона.

Двадцать Четвертая схватила Сотую за руку и поволокла за собой.

– Бежим, – повторила она, – мое оружие ему не повредит, но немного задержит!

Стараясь не упасть, ошеломленная Сотая бежала за Двадцать Четвертой, лишь чудом не спотыкаясь о корни деревьев и валяющиеся на земле сучья. Они проскочили первый ручей, словно бы не коснувшись воды, преодолели второй – и тут наконец Сотая споткнулась и растянулась ничком на земле. Двадцать Четвертая остановилась.

– Не чуди так впредь, – сказала она, – Если бы тебя пошла искать не я, а Седьмая, полагаю, тебе бы мало не показалось.

– А-ага, – Сотая с трудом приподнялась и посмотрела на Двадцать Четвертую, – спасибо.

– Думаю, тебе влетит от Одиннадцатой.

– Не сомневаюсь, – опираясь на рукоять кузы, Сотая наконец поднялась на ноги, – думаю, и за не помытое перо – тоже.

Двадцать Четвертая усмехнулась.

– Сказала бы, что пойдешь искать место рождения – я бы составила компанию.

– А ты бы хотела?

– Разведчик я или нет? Я забросила это поиски уже сотни лет как, не то, что некоторые из молодых. Вдруг бы нам с тобой повезло, если бы мы объединились.

– Ага, наверняка. Юреон говорил, что что-то знает…

– Ты говорила с ним?!

– Скорее, он со мной.

– Даже и не знала, что они вообще могут говорить, – покачала головой Двадцать Четвертая, – Сами по себе они, вероятно, не опасны, но за ними часто следует Олм. Поэтому, если ты на ногах, давай уходить отсюда. Если уж искать что-то, то лучше днем, когда ни юреоны, ни Олм не появляются.

Сотая кивнула и двинулась вслед за Двадцать Четвертой, пытаясь не отставать.

Восемнадцатая что-то делала. Она, по наблюдениям Сотой, вообще всегда что-то делала – возможно, все сотни лет, что жила в доме, а может, и дольше.

Сотую же, получившую нагоняй за опасные ночные прогулки, отправили в мастерскую ей помогать.

Впрочем, стоило той появиться на пороге мастерской, как Восемнадцатая, у которой поверх одежды был надет фартук из какого-то плотного материала, весь покрытый странными пятнами и разводами, указала рукой на некие предметы и заявила:

– Главное, вот это, это и это не трогай. Понятно?

Сотая кивнула и села было на пол, но пол был засыпан стружками, какими-то крошками и обрезками неведомых материалов. Зато в мастерской были стулья – почерневшие от времени и затертые до блеска, но неизменно крепкие.

Пока Восемнадцатая мастерила непонятную конструкцию, Сотая осматривалась вокруг. Она, конечно, не раз бывала в мастерской: приносила починить расколотую глиняную чашу, забирала новую чернильницу для Одиннадцатой, а перед этим – новую скамейку для Девятой и выполняла еще кучу подобных мелких поручений. Ну или вот накануне позаимствовала лампу и зажгла ее. Но все эти визиты не давали возможности осмотреться в мастерской как следует.

Во-первых, здесь лежали материалы для будущей мебели: куски обтесанных и ошкуренных досок, брусья, деревянные планки и полуготовые ножки, сиденья и столешницы. Сотая слышала, что изготовление таких предметов, как стулья, столы и скамейки Восемнадцатая освоила еще в ранние годы своей жизни, и теперь могла это делать буквально с закрытыми глазами. Она немного меняла дизайн предметов, скажем, у стульев вместо прямых ножек делала изогнутые, а вместо плоского сиденья – полого вогнутое, специально рассчитанное на форму... хм… той части, которой на стул садятся. А для швей она придумала и изготовила стулья без спинок, у которых сиденье могло вращаться по кругу. Но гораздо больше внимания она уделяла инструментам, с помощью которых обрабатывать заготовки становилось все проще.

«Наверное», добавила про себя Сотая; сама она не понимала, как кусок дерева из леса превращается в красивый и удобный стул, какими бы инструментами это ни делалось.

Во-вторых, здесь, конечно, были инструменты: долота, резаки разной формы и размера, пилки, молотки, буры и специальные камни с шероховатой поверхностью, чтобы придавать предметам гладкость.

В-третьих, здесь была печь. Сотая слышала, что Ушедшие обрабатывали свою пищу на огне или при помощи горячей воды, но питательный раствор, требующийся ишининам для жизни, не нуждался в термической обработке. Соответственно, и печь была нужна для другого: обжигать изделия из глины, чтобы они стали прочными и твердыми, варить клей и прочее. Где-то – не в доме – по слухам, была специальная печь, в которой можно было плавить металл, превращая его в жидкость и потом заливая в формы для получения нужных инструментов. В любом случае, печь – большая или маленькая, горячая или просто теплая – была редким предметом, который не каждый день увидишь, не говоря уж о том, чтобы использовать. Если ты, конечно, не «мастер на все руки».

Восемнадцатая между тем закончила со своей неведомой конструкцией и теперь глядела на собственное творение с некоторым скепсисом.

– Что это? – спросила Сотая.

– Видишь ручку? – вместо объяснения спросила Восемнадцатая, – Крути ее.

Сотая слезла со стула и взялась за изогнутую деревянную рукоять, приделанную к укрепленному на оси шару. Новым ни шар, ни ручка не выглядели, ими явно пользовались уже давно, хоть Сотая и не могла представить, зачем. Первый оборот дался с трудом – шар оказался увесистым, и раскручиваться не очень-то стремился. Тихонько ругаясь сквозь зубы, Сотая ухватилась за ручку двумя руками. Постепенно, по мере того как вращение шара ускорялось, поддерживать его становилось легче – массивная сфера работала как маховик, и важно было лишь удерживать ритм.

– И долго крутить? – поинтересовалась Сотая.

– Крути-крути, пока я не скажу, – откликнулась Восемнадцатая.

Она поднесла наполненный жидкостью цилиндрический сосуд к свисающему с края конструкции металлическому стержню и осторожно приладила так, чтобы стержень на две трети оказался погружен в жидкость.

– Еще крутить? – спросила Сотая.

– Я же сказала – крути пока, – откликнулась Восемнадцатая.

Она решительно пошла к выходу, а на пороге, обернувшись, пристально посмотрела на Сотую.

– Я сейчас вернусь, – сказала она, – А ты ни в коем случае не останавливайся.

– Это что, наказание такое? – бросила ей вслед Сотая, но ответа, естественно, не дождалась.

«И что это вообще такое?» – думала она, раз за разом проворачивая ручку. Шар крутился, издавая негромкий гул, прицепленная сверху тряпка еле слышно шуршала от трения, опущенный в жидкость стержень висел неподвижно и никак себя не проявлял.

Когда вернулась Восемнадцатая, Сотая и выглядела, и чувствовала себя несчастной. Не глядя на нее, Восемнадцатая стала копаться в каком-то ящике, а в мастерскую зашла Одиннадцатая. Едва Сотая открыла рот, как Восемнадцатая выпрямилась и, повернувшись к ней, сказала:

– Отлично, достаточно.

– У меня сейчас руки отвалятся, – простонала Сотая, опускаясь на ближайший стул.

Одиннадцатая мимоходом потрепала ее по волосам и прошла вслед за Восемнадцатой ближе к конструкции. Вращавшийся по инерции шар как раз замедлился и постепенно остановился.

– Ну-с, теперь смотри, – Восемнадцатая уткнула в пол какой-то тонкий пруток, а потом взяла металлический стержень и, опустив один его конец в цилиндр с жидкостью, второй поднесла к прутку.

Раздался треск, и на несколько мгновений в полутемном помещении вспыхнула, потрескивая, голубоватая дрожащая линия.

– И что это было? – спросила Сотая со своего стула.

– Это? – Одиннадцатая, радостно улыбаясь, обернулась к ней, – Это было то, что Ушедшие называли электричеством. Теперь ты его тоже наблюдала.

– Вот эту искорку и пшик? – уточнила Сотая.

– Балда, – беззлобно отозвалась Восемнадцатая – явно не менее довольная, чем Одиннадцатая, – Дело не в количестве, а в принципе. Определенные материалы при трении создают электрический заряд, который можно направлять или хранить.

– Видела грозу? – поинтересовалась Одиннадцатая, – С молниями?

Сотая кивнула. Видела, конечно, и не раз.

– Ну вот эта искра – это что-то вроде очень маленькой рукотворной молнии. И не важно, что маленькой, важно, что рукотворной.

– Условно говоря, – продолжила Восемнадцатая, – мы знаем, как поймать молнию. Теперь дело за количеством. В смысле, чтобы получить больше электричества и научиться его дольше сохранять.

Сотая вспомнила, как пару лет назад во время грозы извивающаяся пронзительно-белая вспышка вцепилась в сухое дерево на соседнем холме – и дерево с диким грохотом разлетелось на узкие щепки. Она сравнила тот грохот и эту вспышку с озарившей мастерскую искрой и решила, что путь предстоит еще неблизкий. И что, весь этот путь ей придется ручку крутить? Нашли дурочку!

– Это, – сказала Восемнадцатая, – всего лишь демонстрационный аппарат. Я его построила лет сто назад.

– И зачем я тогда крутила ручку? – немного обиженно спросила Сотая, – Если вы и так знали, что получится?

– Чтобы увидеть собственными глазами, – ответила Восемнадцатая, – Увидеть и даже почувствовать руками. Это позволяет лучше понять многие вещи.

– Почувствовала-то руками я, – заметила Сотая.

– Вот именно, – наставительным тоном откликнулась Восемнадцатая.

Она перешла к конструкции, которую мастерила перед приходом Сотой.

– У нас большие проблемы со многими материалами, – сказала она, – Пока мы не возобновим поиски наследия Ушедших, все приходится собирать буквально по крохам. Но уж с деревом и веревками у нас проблем нет.

Одиннадцатая разглядывала часть конструкции.

– Ты сделала еще один ветряк? – спросила она.

Восемнадцатая кивнула.

Ветряков раньше было два, Сотая их хорошо знала. Одиннадцатая как-то попросила ее забраться на крышу, когда один из них заклинило принесенной ветром веткой. Один из ветряков крутил что-то, чем пользовалась Пятьдесят Пятая, готовя питательную смесь. Второй был присоединен к приборам, при помощи которых Одиннадцатая предсказывала (или пыталась предсказывать) погоду. Интересно, зачем понадобился третий?

– Ручей от нас далековато, – сказала Восемнадцатая, – Хотя энергия воды здесь была бы уместнее.

Сотая ничего не поняла. Восемнадцатая между тем, под внимательным взглядом Одиннадцатой, соединила какие-то детали.

– Ну что? – спросила она, возможно, риторически, – Есть сегодня ветер?

– Средненький, – ответила Одиннадцатая.

– Тогда поехали.

Части конструкции пришли в движение, видимо, под действием крутящегося где-то на крыше ветряка. Сотая подошла поближе. Это был не шар, а непонятная вещь, обмотанная проволокой, вращающаяся внутри другой вещи, тоже обмотанной проволокой.

– Все медь, какая была, – вздохнула Восемнадцатая, – Еле наскребла. Зато…

Она повернула какой-то рычажок – и между двумя металлическими стержнями загорелась знакомая голубоватая дуга.

– А-а! – воскликнули почти синхронно Одиннадцатая и Восемнадцатая. Подняв правые руки, они хлопнули друг друга по ладони. Сотая никогда раньше не видела такого жеста.

– Помнишь, сколько ты крутила тот шар, чтобы набрать нужный заряд? – спросила Восемнадцатая Сотую, – Видишь теперь разницу?

– Да уж, – Сотая невольно сжала и разжала пальцы рук.

– А будет из чего, я смогу построить генератор тока в десятки, а может и в сотни раз сильнее! А ты говоришь: искорка и пшик.

– Ты бы учениц взяла, – сказала Одиннадцатая, когда Восемнадцатая остановила генератор, – неужели нет способных?

– Есть, – ответила Восемнадцатая, – Но что мне с ними делать? Или им со мной? То, что я сейчас способна воплотить, я могу сделать и сама. А они что, будут стоять и смотреть?

– Ручку вертеть, – буркнула Сотая.

– С этим каждый справится, – отмахнулась Восемнадцатая, – Этому учиться не надо.

– Если верить известным нам записям, – проговорила Одиннадцатая задумчиво, – Ушедшие очень широко применяли электричество. В сущности, вся их цивилизация зависела от него.

– И что они с этим электричеством делали? – осторожно поинтересовалась Сотая.

– Мы точно не знаем. Но у них точно было освещение с помощью электричества. И обогрев – они же были чувствительны к холоду. И транспорт, двигавшийся при помощи электричества. Вероятно, еще много того, о чем мы не просто не знаем, а из-за незнания не можем себе представить. Полагаю, у них были способы преобразовывать в электричество и энергию водных потоков, и ветра, и вулканического тепла.

– И куда же все это делось… преобразование? – вставила, наконец, слово Сотая.

– Даже эта печь развалится менее чем через столетие, если за ней не следить, – ответила Восемнадцатая, – А все устройства Ушедших наверняка были куда более сложными, а значит, увы, куда менее прочными. Только, – продолжила она после паузы, – мы еще долго не поймем, как именно Ушедшие получали электричество и как с ним обращались, если не будем снова разыскивать оставшиеся от них артефакты и записи.

Одиннадцатая кивнула, немного помрачнев.

– Это да. И чем дольше мы откладываем, тем меньше будет возможности найти что-то целое. Надо вновь поговорить с Третьей.

– А почему, – спросила Сотая через какое-то время, сидя в келье у Одиннадцатой, – Третья запретила дальние разведки?

– Тебе же Девятая рассказывала, – вздохнула Одиннадцатая.

– Я понимаю, что часть ишининов ушла и не вернулась. Но разве это не повод заодно пытаться их разыскать?

– Ну, возможно, она просто испугалась. Мне кажется, Третья очень переживала, когда пропали Первая и Вторая, потому что полагала, что теперь вся ответственность за поселение лежит на ней. С Четвертой и Пятой они были близкими подругами и, наверное, разрабатывали планы разведок и поиска наследия Ушедших. А потом однажды Пятая пропала, а Четвертая присоединилась к тем, кто отправился искать новое место для жизни. Видимо, все это сильно давит на Третью.

Сотая попробовала представить себе мысли Третьей и всю эту ситуацию, но у нее не очень получилось. За свои немногие годы жизни она привыкла к мысли, что Третья была всегда и всегда была старшей. Ну и по объективной причине она не могла вообразить, как это – дружить с кем-то столетиями. А потом она вспомнила не раз слышанные разговоры разведчиц, которые те вели, сидя в свободное время на широких ступенях у входа в дом.

– Я думаю, – сказала она, – если все попросят Третью разрешить снова проводить дальние разведки, то она согласится.

– Это можем сделать мы с Девятой и Восемнадцатой. А остальные?

– Думаю, вас все поддержат, – Сотая посмотрела на Одиннадцатую честными глазами, – Почти уверена.

[1] – куза – разновидность глефы, колюще-рубящее оружие с простым (без шипов и крючьев) односторонне заточенным клинком на длинной рукоятке.

Интермедия. Аметист. Часть I

– Сотая! Сотая, ты где?

Звонкий голос Двадцать Четвертой разнесся по лугу. Сотая, лежавшая среди ирисов – уже, впрочем, почти отцветших, и смотревшая на проплывающие облака, приподняла голову.

– А, вот ты! – короткая молочно-белая шевелюра Двадцать Четвертой заслонила свет, вспыхнув по краю золотом, – Тебя Одиннадцатая зачем-то искала.

– Зачем? – спросила, поднимаясь с земли, Сотая.

– Без понятия, – пожала плечами Двадцать Четвертая, – Она же мне не отчитывается! Ты же у нее в келье ничего не разбивала?

Сотая отрицательно замотала головой.

– Не-не-не, – поспешно заявила она, – Она бы меня за это вскрыла, чтобы узнать, наконец, где у нас органические части расположены!

– Ну, тогда, наверное, не для того, чтобы ругать. Может быть, у нее какое-то задание для тебя? Она была в зале Знаний, посмотри там.

В Зале знаний Одиннадцатая и Девятая о чем-то совещались. Сотая осторожно проскользнула внутрь и остановилась у входа. Хотя Зал и предназначался, казалось бы, для всех ишининов, сюда не часто кто-то заходил, помимо Одиннадцатой и самой Сотой в качестве ее нынешней ученицы. Вероятно, все знания, которые бы они хотели получить в этом зале, остальные ишинины получили десятки, а то и сотни лет назад. Глядя на уже привычные минералы и горные породы, раковины моллюсков и панцири каких-то членистоногих существ, образцы древесины и других материалов, Сотая подумала, что зал напоминает увеличенную келью Одиннадцатой, и она хранит здесь то, что в самой келье не поместилось. И не удивительно: за полтысячи лет келья оказалась бы только одними записями забита под потолок.

– А, ты здесь, – заметила, наконец, Сотую Одиннадцатая, – Необычно для тебя стоять тихо в углу. Для тебя есть новость. Третья одобрила разведку дальних земель.

Сотая вздрогнула: это и правда была новость. Старшие о чем-то совещались последние дни, но то, что в результате Третья снимет свое ограничение на дальние походы, было неожиданностью.

– У вас получилось? – спросила она.

– Получилось что? – поинтересовалась Девятая.

– Не важно, – махнула рукой Одиннадцатая, – Сотая, скажи мне, ты ведь хорошо ладишь с Два-Четыре?

– Вы хотите, чтобы я пошла в разведку с ней? – Сотая округлила глаза – не понятно, больше от изумления или от испуга, – Вы для этого меня позвали, учитель?

– Искренне поражаюсь твоему оптимизму, – хмыкнула Девятая.

– Не могу не согласиться, – усмехнулась Одиннадцатая, – Нет-нет, никто тебя в разведку не отправит, это было бы несправедливо по отношению к тем, с кем ты пойдешь.

Сотая вздохнула и насупилась.

– Это было самую малость обидно, – сказала она, – Но, если подумать, то, наверное, правда. Но тогда зачем вы меня позвали?

– А, это не связано напрямую с разведкой земель Ушедших. Просто я хотела, чтобы ты помогла мне найти кое-какие записи.

Сотая испытала смесь облегчения и разочарования. Не сказать, чтобы она так уж рвалась в эти дальние земли: наверняка придется далеко, долго и утомительно идти и ночевать под открытым небом, и не только в хорошую погоду, но и в дождь, и… Она перечислила мысленно все пришедшие на ум тяготы путешествия, однако какой-то внутренний голос говорил, что, возможно, это не такая уж большая цена за право увидеть что-то кроме дома и луга.

– А еще, – неожиданно продолжила Одиннадцатая, – я хочу, чтобы ты сходила к Двадцать Четвертой и попросила, чтобы она с тобой позанималась.

– Чем?

– Чтобы она тебя потренировала. Бегать, ходить по лесу. Пользоваться кузой.

– Вы хотите отказаться от меня, учитель?

– Что это ты себе теперь придумала? – Одиннадцатая потрепала Сотую по волосам, – В этот раз тебя нельзя отправлять в дальнюю разведку, но я бы хотела, чтобы однажды ты отправилась с разведчицами и вела записи. Так что в свободное время тренируйся с Два-Четыре, чтобы в дальнейшем быть для разведчиц… – она запнулась, – ну, не совсем обузой. Хотя бы так.

– Да, я в этот раз не пошла, – сказала Двадцать Четвертая, когда Сотая ее разыскала и предала пожелание Одиннадцатой, – Надо же, Один-Один что придумала…

– А кто пошел? – спросила Одиннадцатая.

– Седьмая, разумеется. Она из разведчиков, безусловно, самая опытная. Она когда-то успела побывать так далеко и в таких местах, где больше никто из живущих здесь не бывал.

– И ты?

– Я была, – Двадцать Четвертая пожала плечами, – такая же юная как ты сейчас, когда Седьмая уходила на несколько недель и на сотню километров отсюда. А может, и на сотни. Так что Седьмая, и с ней – Восьмидесятая. Она раньше работала с Одиннадцатой, так что примерно знает, о чем та попросит.

– Ага, – кивнула Сотая, – Мне Девятая про кур рассказывала.

– Кур?

– Это такие птицы, которые живут в лесах на юге, – охотно пояснила Сотая, – И Восьмидесятая их там видела.

– Я знаю, кто такие куры. Ушедшие когда-то держали их в своих домах и разводили.

– В домах? – Сотая такого в записях пока не находила, и с трудом могла представить. Птицы же, как и другие животные, довольно много едят и потом испражняются, она это сама видела. Как бы рассердилась Пятьдесят Пятая, если бы в доме поселилось такое производящее грязь существо! – Зачем?

– Полагаю, для еды. Точно мы теперь не узнаем, но думаю, Ушедшие, как и другие животные, ели части растений и животных. А для того, чтобы источник питания был стабилен, его надо контролировать. Это нам нужно совсем немного питательной среды, так что даже в плохие годы мы можем набрать достаточно ингредиентов для нее.

Понятно, подумала Сотая. Оказывается, быть животным – не так просто, ты можешь умереть просто от временного недостатка еды. И хуже того: наверное, еще и не любая еда годится, а нужна какая-то определенная.

– Ну да, как-то так, видимо, – согласилась Двадцать Четвертая, когда Сотая пересказала ей свои мысли, – Что-то такое в записях есть. Жаль, что от Ушедших осталось так мало записанной информации.

– Хотела бы я когда-нибудь поговорить с Ушедшими, – Сотая вздрогнула, вспомнив то, как с ней заговорил юреон, – Наверно, они многое могли бы рассказать. Но ведь это невозможно, правда?

Двадцать Четвертая согласно кивнула.

Что бы ни представляла себе Сотая, тренировки с Двадцать Четвертой поначалу давались ей тяжело.

– А я думала, ты добрая, – еле выговорила Сотая, когда они пробежали пять кругов вокруг дома.

– Конечно, добрая, – откликнулась Двадцать Четвертая, – А какие проблемы?

– Никаких, не считая того… – Сотая споткнулась и растянулась на земле ничком.

Двадцать Четвертая остановилась.

– Я – все, – глухо сообщила Сотая, говоря в пыль.

– Подъем, – сказала Двадцать Четвертая, – Мы устроены не как животные, мы не можем уставать, так что это все – только у тебя в голове.

– А ты знаешь, как мы устроены? – Сотая подняла взгляд и уперлась в землю локтями, – Оди-Один, в смысле, учитель Одиннадцатая говорила, что у нее не было пока возможности вскрыть ишинина, чтобы посмотреть, что у нас внутри.

– Кое-что можно понять, и не вскрывая, – Двадцать Четвертая нагнулась и рывком подняла подопечную на ноги, – Попробуй представить, что ты сегодня еще не бегала, и усталость как рукой снимет. Так что еще пять кругов – и пока хватит.

Однако, когда после еще пяти кругов Сотая улеглась на крыльце, Двадцать Четвертая ее снова подняла и заставила упражняться с кузой. И не той легкой, которую Сотая когда-то прихватила, идя ночью в лес, а с полноразмерной, больше роста самой Сотой.

– Изверг, – говорила Сотая, делая выпад кузой и чуть не улетая вслед за ней.

– Чтение, – наставительно отвечала Двадцать Четвертая, – повышает силу ума, а организм должен развиваться гармонично!

– Я даже не уверена, есть ли у меня внутри организм, – Сотая воткнула лезвие кузы в пол, а сама оперлась о древко.

– Ты говоришь, двигаешься и вливаешь в себя питательный раствор – значит, какой-то да есть.

– Изверг, – повторила Сотая.

– Представь, что было бы, если бы тебя тренировала Седьмая.

Сотая выпрямилась и выдернула из пола клинок кузы.

– Да, поняла, сейчас продолжу, – сказала она, пытаясь изобразить энтузиазм.

Двадцать Четвертая потрепала ее по волосам.

– Не знаю, как это происходило у Ушедших, но мы довольно быстро становимся сильнее, если регулярно упражняемся. Какой-нибудь месяц-другой – и ты сама себя не узнаешь.

– Я уже и так себя с трудом узнаю, – вздохнула Сотая.

– Мы живем сотни лет, – сказала Двадцать Четвертая, – А может, и тысячи, хотя пока что ни у кого не было возможности проверить. Что такое на этом фоне – месяц?

– Ну да, ну да, – печально согласилась Сотая.

Время шло, лето в очередной раз начало потихоньку сменяться осенью. У опушек поднялись купы цветущего золотарника, на них кормились пестрые бабочки с широкими красными полосами на крыльях. На росших вдоль опушки деревьях со светлыми стволами среди листвы появились желтые пряди.

Сотая периодически продолжала жаловаться и стенать, таскаясь вслед за неизменно бодрой Двадцать Четвертой на тренировки. Но она не могла не заметить, что как будто бы и правда падает реже, а бежать способна если не быстрее, то дольше. И куза уже не кажется неподъемным бревном, которым стоит замахнуться – и инерция утянет тебя следом. Правда, неизменно улыбающаяся Двадцать Четвертая, говоря слова похвалы успехам подопечной, в случае поединка обезоруживала ее одним движением. Как бы Сотая ни рубила клинком специально поставленное торчком полено, если на месте полена оказывалась наставница, ученица только успевала увидеть росчерк наконечника, а ее собственная куза, словно живая, вырывалась из рук и, сделав кульбит, втыкалась в землю шагах в пяти справа или слева.

– Конечно, – ворчала Сотая, – ты же меня старше на чуть не на полтысячи лет! Было когда научиться всяким приемам.

– Все так и должно быть, – отвечала Двадцать Четвертая, небрежно опираясь на древко своей глефы, – Ты быстро учишься, лет через двести…

– А! Не хочу этого слушать! Какой бы я ни стала через двести лет, сейчас я не могу этого себе представить!

– Да и не надо. Живи в своем темпе, куда тебе спешить?

Это был философский вопрос. С одной стороны, заметная часть окружавших Сотую старших оперировала «десятилетиями» и «столетиями», как будто это были какие-нибудь недели. Сама Сотая пока что свою жизнь – по крайней мере, сознательную – даже десятилетиями мерять не могла, так что двести лет были для нее абстракцией в духе «когда-то давным-давно».

Она вспомнила, как Одиннадцатая говорила ей про восприятие времени: дескать, чем дольше живешь, тем большими отрезками начинаешь его измерять. Вероятно, так и есть, подумала Сотая. И те, кто уже прожил сотни лет, не видят повода куда-либо спешить. Но ее саму не покидало ощущение, что спешить надо, хоть и не понятно, куда и зачем.

И вот тут-то, посреди желтеющих листьев и душевных сомнений Сотой, вернулись Седьмая и Восьмидесятая.

В кои-то веки вместе собрались почти все, кто жил в доме, и Сотая едва ли не впервые в жизни увидела их всех сразу. Даже когда заканчивается зима, просыпаются те, кто спал с осени, и в доме начинается уборка, живущие в нем ишинины не собираются все в одном месте: кто-то находится в дозоре, кто-то еще спит, пользуясь тем, что про него забыли и не растолкали. Те, кто не спал всю зиму, напротив, ложатся вздремнуть недельку-другую. Одиннадцатая, Восемнадцатая и Пятьдесят Восьмая обычно наводят порядок на своих территориях, привлекая в помощники либо учеников, либо тех, кто не успел увернуться. В общем, даже в самой гуще весенней уборки одновременно можно увидеть самое большое десяток ишининов. Сейчас же их собралось куда больше, и обычно пустующий Зал собраний наконец-то оправдывал свое название. Сотая даже осознала, что кого-то прежде видела только мельком и никогда не разговаривала. Вот, например, Семьдесят Вторая с волосами очень приятного зеленого цвета, заплетенными в толстую косу. Сотая слышала, что Семь-Два знает про бумагу все, что вообще известно ишининам об этом материале, и что все листы, на которых пишет сама Сотая, изготовлены именно ею.

Седьмая подошла к Третьей и четко и ясно отчиталась о том, на какое расстояние в каком направлении сходила их группа, и что они там нашли. Восьмидесятая, по-видимому, довольная тем, что ей говорить не надо, спокойно стояла у нее за спиной, похоже, думая о чем-то постороннем. Но при этом придерживала лямку лежащей на полу сумки, в которой наверняка были какие-то собранные разведчиками артефакты. Сотая так тянула шею в попытке рассмотреть, что же именно там лежит, что чуть не споткнулась, и пропустила часть доклада Седьмой. Тем не менее, она успела понять, что Седьмая прошла по одному из маршрутов, по которым ходила когда-то, и что все следы наследия Ушедших вдоль этого пути за сотни лет заметно деградировали. Настолько, что некоторые из них уже затруднительно хотя бы отыскать среди растительности.

Эта информация опять направила размышления Сотой к скоротечности времени, и она решила, что позже обязательно спросит об этом у Одиннадцатой.

Между тем, Третья поблагодарила экспедиционеров – Сотая впервые услышала такое слово – и ушла к себе. Одиннадцатая стала давать Восьмидесятой какие-то указания, вероятно – про то, куда нести артефакты и как писать отчет о походе. Ну а потом двух разведчиц обступили с расспросами ишинины, и у Сотой, как самой младшей, не осталось и шанса протолкаться к ним.

– Ты же помнишь, что тебе говорила Один-Восемь? – сказала Одиннадцатая в ответ на вопрос Сотой.

– Что даже печь без присмотра и ухода не простоит и сотни лет, – послушно повторила Сотая услышанное.

– Вот именно, – вздохнула Одиннадцатая, – Большинство вещей, созданных Ушедшими, гораздо сложнее печи, а значит, и ухода требуют более регулярного и тщательного. А без этого разрушаются. Я опасалась, что, возобновив поиски наследия Ушедших, мы найдем только малопонятные руины. Остовы построек могут простоять многие столетия, но что, кроме размера и формы постройки мы сможем из этого выяснить?

– Тогда что, все попусту? – расстроилась Сотая. И даже сама удивилась, насколько слова Одиннадцатой ее огорчили.

– Нет, конечно, нет. Во-первых, все равно стоит задача обновить и расширить карты. Сейчас мы, а не люди – жители этого мира, и хорошо бы иметь о нем детальное представление. Нам нужно знать конфигурацию речных долин, побережий, расположение лесов и многое другое – без связи с наследием исчезнувшей расы. Во-вторых, я все-таки лелею надежду на какие-то находки. Всегда могли сохраняться какие-то постройки, особенно прочные, и оказавшиеся при этом в таком месте, где их разрушение шло бы медленнее. Ну а в–третьих… – Одиннадцатая запнулась, – Где-то должны жить те, кто когда-то ушел искать новые места для поселений. Может быть, однажды мы их найдем?

Сотая в очередной раз задумалась над тем, каково это – иметь друзей на протяжении веков и терять тех, с которыми дружил на протяжении веков. Кого она сама может считать своими друзьями и о ком переживала бы, если бы они по какой-то причине пропали? Девяносто Девятую, которая зовет ее сестрой? Они ближе всех по возрасту и, наверное, должны быть близки по взглядам на мир. Но на самом деле нет. Девять-Девять относится к жизни легко и ничем особо не увлекается, поэтому все ее используют как девочку на побегушках, а она и не возражает. И с Сотой они только иногда перебрасываются парой слов. Двадцать Четвертую, с которой они пережили пару приключений? Сотая подумала, что Двадцать Четвертая ей определенно нравится как личность, несмотря на то, что она называла ее извергом. Но что такое их общение с точки зрения самой Двадцать Четвертой, ее пяти веков? Возня с несмышленой малолетней дурочкой? Интересно, эти века вообще имеют значение?

– Ты слушаешь? – окликнула ее Одиннадцатая.

Сотая рассеянно кивнула.

– Вот поэтому, надеюсь, мы будем теперь продолжать расширять наш мир. Хотя пока что главное достижение – это то, что Седьмая с Восьмидесятой принесли металл, годный для плавки и ковки.

Она выложила перед собой на столе несколько предметов, угадать начальную функцию которых не представлялось возможным. Чем бы их Ушедшие ни задумали, сейчас это были просто куски металла, по краям изъеденные коррозией.

– Вот это тебя, быть может, заинтересует, – сказала Одиннадцатая, – Восьмидесятая нашла этот предмет и взяла с собой.

Сотая послушно протянула руку и взяла то, что ей давала наставница. Это тоже было сделано из металла – серебристого со слабым желтоватым оттенком, безо всяких следов коррозии. Маленькая вещица, на которой круглоголовая птица сидела словно бы внутри ажурного полумесяца. У птицы были очень тщательно проработаны перья и лапы, которыми она держалась за свою присаду, а смотрела она на мир (в данном случае – в лицо Сотой) двумя крошечными ограненными камешками.

– Думаю, это сова, ночная птица, – пояснила Одиннадцатая, – Не видела таких?

Сотая покачала головой.

– Совсем нет следов разрушения, – заметила она.

– Это, скорее всего, какой-то сплав серебра. Может быть, с платиной. Спроси Восемнадцатую, она про металлы больше знает. Серебро, платина, золото – все они практически не подвержены коррозии. Но они очень мягкие для металлов, из них нельзя сделать какие-либо инструменты.

– Тогда для чего это сделано? – спросила Сотая.

– Полагаю, просто для красоты. Подобно тому, как Пятьдесят Пятая украшает дом букетами цветов, Ушедшие тоже украшали свою жизнь. И самих себя или тех, кто был им дорог: видишь, там сверху колечко? Скорее всего, чтобы носить этот предмет на шее.

Сотая лишь чуть позже осознала, насколько была потрясена.

Мир, в котором она жила, был довольно утилитарен: дом, чтобы защищать от осадков, ветра и дискомфортных температур, пруд как источник воды, посуда – для хранения разных мелких предметов и приготовления питательного раствора, оружие – для защиты от возможных опасностей, одежда – потому что так принято, плюс карманы, сумки – чтобы носить то, что в карманах не помещается, и так далее. Одиннадцатая изучала окружающий мир, а Восемнадцатая в своей мастерской изобретала разные предметы и инструменты – но главным образом для того, чтобы упростить какие-то задачи или повысить надежность чего-то. То есть, в конечном итоге, чтобы сделать мирок ишининов еще чуть-чуть утилитарнее. Да, разумеется, это не было возведено в абсолют. Пятьдесят Пятая (и не она одна) периодически украшала дом цветами, и для этого даже были специальные сосуды, обычно не используемые в других целях. Пятьдесят Восьмая регулярно придумывала какие-то новшества в одежде, значительная часть которых не имела отношения к функциональности. В конце концов, в пруду жили рыбы, практической пользы от которых не было, но за ними иногда было интересно наблюдать.

Но найденный Восьмидесятой предмет говорил о том, что Ушедшие, люди, были готовы тратить изрядно сил, таланта и времени просто на то, чтобы сделать свой собственный мирок чуть красивее, без какой-то очевидной пользы. И это при том, что у каждого из них не было и десятой части времени, отпущенного ишинину.

– Надевать на шею, значит? – риторически спросила вслух Сотая.

Она прошла в Зал собраний, где находилась одна из важных реликвий – зеркало. Принцип и Одиннадцатой, и Восемнадцатой был понятен, но не было материалов и инструментов, чтобы создать собственное зеркало. В результате зеркал в доме было три: два стеклянных – старых, почерневших по краям, но в середине все еще отлично отражавших окружающую действительность, и одно металлическое. Это последнее было не страшно разбить, но поверхность его за столетия покрылась царапинами, и Восемнадцатая пока что не нашла способа отполировать ее до исходного состояния. Происхождение зеркал было известно в лучшем случае Третьей, поэтому по общему согласию было принято думать, что их где-то нашла Первая.

Сотая посмотрела на себя в зеркало – из блестящей поверхности на нее глянуло ее собственное лицо: синие с легким фиолетовым оттенком глаза под такими же ресницами, синие слегка разлохмаченные волосы, узкий прямой нос. В общем, ничего интересного. Немного раскрыв ворот рубашки, Сотая приложила серебряную сову к себе – сперва к основанию шеи, потом чуть ниже. Слегка повертела головой, рассматривая результат, и пожала плечами. Серебряная сова была красивой и явно сделанной с чувством. К собственной внешности у Сотой тоже претензий не было. Но улучшило ли совмещение этих двух сущностей хотя бы одну из них, она как-то не была уверена.

Забрав сову и напоследок еще раз взглянув зеркало, Сотая отправилась назад в Зал знаний.

***

Осень сменялась зимой.

Эта смена была для Сотой уже вполне привычной: вот завянут последние золотарники, пожухнут чертополохи, а за ними – вообще почти вся трава, листья с деревьев облетят и будут лежать на земле вначале красновато-золотистой мозаикой, затем – бурым влажным ковром, лед скует поверхность небольших луж, а там – и пруда, и с неба начнут сыпаться белые хлопья.

Сотая помнила, как была удивлена, когда Девятая объяснила ей, что эти хлопья – тоже форма существования воды. И еще сильнее – когда та порекомендовала пристально присмотреться к снежинкам: оказалось, что то, что она считала бесформенными комочками, состояло из множества крошечных филигранных, идеально симметричных звездочек.

– Вот таков этот мир, – сказала тогда наставительно Девятая, – Иногда кажется, что ты уже все понял, но присмотрись – и можешь увидеть нечто совершенно новое для себя.

Не считая восхищения снежинками, Сотая, как правило, старалась лечь спать, едва снег начинал укрывать землю. В это время дни становились совсем короткими, а если они были еще и пасмурными (а какими могут быть дни, когда идет снег?), то казалось, что солнце вообще не восходило. На Сотую (и не только на нее) это нагоняло сонную меланхолию и желание поскорее завернуться в покрывало. Холода ишинины не боятся (по крайней мере, такого холода, который приносит с собой обычная зима), но покрывало было каким-то психологическим барьером, стеной, отгораживающей от погружающегося в долгие сумерки мира. Это удобно, когда можешь просто пропустить безрадостное время. Закрыть глаза, а открыв снова, увидеть уже солнце, зеленую дымку на деревьях и молодую траву.

Однако в этот раз Сотой не спалось. Наверное, ляг она в темной келье, накройся привычно покрывалом и закрой глаза, уснула бы. Однако, пока она этого не сделала, ее продолжали переполнять впечатления прошедшего года. Поэтому, пока все были заняты зимними приготовлениями, она, завернувшись в халат и прихватив лампу, снова ушла в Зал знаний.

Там ее и нашла Одиннадцатая.

– Ты решила за год прочитать вообще все книги? – поинтересовалась она.

– М… – неопределенно протянула Сотая.

– Мой тебе совет – пойти и как следует выспаться. За это время, пока сознание отдыхает и не получает новых стимулов извне, прочтенное уляжется в нем, и им можно будет пользоваться. А так я боюсь, что ты ничего не начитаешь, кроме каши и сумбура в голове.

– Может быть, – согласилась Сотая, думая о своем, – Я не то чтобы хочу прочитать вообще все, но запомнить и понять прочитанное. Наверное, для некоторых вещей я слишком глупая.

– Для некоторых вещей и я слишком глупая, – отозвалась Одиннадцатая, – А мне уже скоро будет шестьсот лет. Так что в твоем возрасте быть недостаточно умной для сложных вещей не зазорно.

– Для этого я тоже слишком глупая, видимо. Учитель, я знаю, что мне всего несколько лет, а вам сотни, но я не могу понять, есть ли между нами какая-то разница, кроме опыта?

Одиннадцатая хмыкнула.

– Мне, как одной из самых старших, немного странно такое слышать. Думаю, Третья или Седьмая на моем месте могли бы изрядно рассердиться, но я, кажется, могу понять, что на самом деле ты имеешь в виду. Да, деревья – одни из немногих существ, чей срок жизни сопоставим с нашим, растут, с возрастом становясь больше, выше и ветвистее. Животные – многие из них – рождаются маленькими и беспомощными и тоже постепенно растут, обретая физические способности взрослых. Это ты все знаешь, я уверена. Мы же внешне не меняемся, по крайней мере, изменения столь незначительны, что мы можем не замечать их. Возможно, есть внутренние изменения. Возможно, даже серьезные. Увы, чтобы их обнаружить, надо провести вскрытие. И, желательно, не одно, чтобы было что с чем сравнивать. Но ишинины если и погибали, делали это не на моих глазах, а где-то далеко. Такой вот парадокс: чтобы познать жизнь, нужна чья-нибудь смерть.

– Но в главном ты права, – продолжила Одиннадцатая, – опыт. Наш опыт, воспоминания – это формирует личность, и это – то важное, что отличает одного ишинина от другого, а вовсе не цвет глаз или волос.