Отряд теней. Проклятый алхимик

Глава 1. Кальверт

Кальверт был городом, который море не любило, но приходилось терпеть. Он лепился к скалистому берегу неровными ярусами. Сначала доки и склады, потемневшие от соли и времени, потом узкие улицы, где дома стояли так тесно, что бельё, вывешенное между окнами, никогда толком не просыхало. Выше, на холме, квартал побогаче, с черепичными крышами и трубами, из которых даже в мороз тянулся ленивый дым. Между всем этим, точно вены сквозь дряхлое тело, вились переулки, пропахшие рыбой, дёгтем и мокрым деревом. Дождь в Кальверте шёл почти всегда. Не ливень, не гроза, а мелкая, вязкая морось, которая садилась на кожу, как чужой, слишком долгий взгляд. Она размывала лица прохожих, стирала очертания города до серых, зыбких пятен. В этой серости было удивительно легко потеряться, раствориться, стать никем, одним из тысяч безымянных людей, которых портовые города глотают, не спрашивая имени.

Бренн любил эту морось едва ли не больше, чем любил саму жизнь, которую она ему подарила.

Он проснулся, как просыпался последние два года, за миг до рассвета, с колотящимся сердцем и странной пустотой в груди, будто ночью из него вынули что-то важное и не потрудились вернуть на место. Он полежал неподвижно, вслушиваясь в скрип досок пивоварни под порывами ветра с залива, в дальний, глухой гул прибоя, разбивающегося о волнолом. Потом сел, спустил босые ноги на холодный пол и начал считать.

Один. Вдох, глубокий, до самого дна лёгких.

Два. Выдох, медленный, будто выпускаешь из себя что-то живое.

Три. Вдох.

Он досчитал до тридцати, прежде чем позволил себе подняться. Это было правило. Одно из многих, которые он выстроил вокруг себя за эти годы, как каменщик выстраивает стену, зная, что один плохо уложенный кирпич может обрушить всё. Не потому что он верил, будто эта стена и вправду способна удержать то, что дремало в нём. А потому, что без неё он давно перестал бы быть человеком, остался бы только зверем в человеческой шкуре, ждущим повода.

Комната была маленькой и бедной: топчан, сундук с двумя сменами одежды, треснувший таз для умывания и узкое окно, за которым небо медленно наливалось серым светом над черепицей соседних крыш. На подоконнике стыла глиняная кружка с чаем, заваренным ещё вчера, горьким, как полынь на исходе лета. Бренн выпил его залпом, не поморщившись. Горечь помогала. Она напоминала, что тело ещё его, что оно чувствует, отвечает, слушается, а не живёт какой-то собственной, чуждой жизнью где-то под кожей.

Внизу, на пивоварне, уже гремели бочки, и в этом грохоте была своя, почти успокаивающая мелодия. Хозяин, старик Довлат, вставал раньше всех. Привычка человека, который сорок лет варил пиво и ни разу за все эти годы не доверил перекатывание бочонков чужим рукам, кроме своих собственных да немногих нанятых. Бренн спустился по скрипучей лестнице, на ходу натягивая на плечи грубую холщовую рубаху, и застал старика уже за работой. Тот, кряхтя, толкал бочонок к погрузочной телеге, стоявшей у распахнутых настежь ворот, за которыми клубился утренний туман.

— Марен, — окликнул его Довлат, называя тем именем, под которым Бренн жил здесь вот уже четырнадцать месяцев. Имя приросло к нему, как вторая кожа. — Хватайся-ка за тот край. Спина у меня сегодня совсем не гнётся. Тудыть её!

Бренн молча взялся за бочонок, ощущая, как тяжесть впивается в ладони, как под кожей напрягаются мышцы. Работа с тяжестями успокаивала его куда лучше любых трав и заговоров. Мышцы горели, дерево царапало кожу, пот выступал на лбу, и во всём этом простом, грубом усилии не оставалось места для мыслей, которые уводили его слишком далеко и слишком глубоко.

Они закончили погрузку к тому времени, когда небо из мутно-серого стало белёсым, как рыбье брюхо. Довлат расплатился медяками, буркнул что-то одобрительное насчёт «крепких рук» и ушёл в контору считать выручку и жаловаться самому себе на цены на солод. Бренн остался один во дворе, среди запаха хмеля, мокрого дерева и рыбы, доносящегося с ближайших доков, и позволил себе на мгновение замереть, вдыхая сырой воздух полной грудью, будто пил его.

Здесь, на самом краю Ардении, там, где заканчивались торговые тракты и начиналось равнодушное, серое море, никто не спрашивал, кем он был раньше. Портовые города снисходительны к прошлому. Слишком много народа проходит через них каждый год, слишком многие бегут от чего-то своего, чтобы кто-то удивлялся ещё одному человеку с тихим голосом и пустыми, настороженными глазами.

Никто в Кальверте не знал, что четыре года назад Марен-грузчик был доктором Бренном Анером, младшим магистром вновь возрождённого Ордена алхимиков, чьё имя однажды значилось в докладах самому императорскому двору.

И ни одна живая душа здесь не знала, что живёт с жутким монстром под одной крышей.

После полудня, когда шум пивоварни на время затих, Бренн вышел на рынок. Не столько за покупками, сколько просто пройтись среди людей, послушать голоса, проверить, не изменилось ли что-то в воздухе города, который стал ему домом. Привычка эта родилась из осторожности, той самой что заставляет зверя, вышедшего к водопою, сначала долго нюхать воздух.

Рынок был скромным по меркам столицы базаров. Десятка два прилавков под навесами из просмолённой парусины, рыбные лотки, от которых тянуло солью и льдом, лавка травницы, куда Бренн иногда заглядывал за снадобьями для своих настоек. Он остановился у неё, разглядывая пучки пижмы и зверобоя, разложенные на потемневшем от времени прилавке.

— Свежая партия, только вчера с обоза, — сказала торговка, женщина с обветренным, но цепким, внимательным лицом. — Хочешь, заверну.

Бренн кивнул, выудил из кармана пару медяков. Пока она заворачивала травы в вощёную бумагу, он невольно прислушался к разговору у соседнего прилавка. Двое мужчин, судя по загорелым лицам и просмолённым рукам, портовые грузчики, обсуждали новости, привезённые последним кораблём.

— Поговаривают, у берегов Талвины опять неспокойно было, — произнёс один, понижая голос, будто делился чем-то запретным. — Островные всю ночь сигнальные костры жгли вдоль побережья. Готовятся, не иначе.

— К чему готовятся-то?

— А ты как думаешь? К войне готовятся. У них флот за последний год вырос вдвое, поговаривают. Может, решили раз земли отдельные, так и злиться на империю можно вечно, а сами тем временем зубы точат.

— А ты слышал, что случилось с «Золотой Иглой»?

— Это которое пошло за Южное море и пропало?

— Да, оно.

Но узнать тайну пропавшего корабля, Бренну так и не удалось. Грузчики собрали свои покупки и растворились в шумном потоке толпы.

Взяв свёрток с травами и поблагодарив торговку кивком, Бренн медленно пошёл прочь, но услышанные слова застряли где-то под рёбрами, как заноза, которую не сразу замечаешь. Он никогда не интересовался придворными делами, политикой королевств, но даже он помнил, что мир с четырьмя королевствами держался почти пять веков без единого серьёзного столкновения. Такие слухи не рождаются сами по себе, из ничего, из морского тумана. Кто-то их сеял, как крестьянин сеет зерно, заранее зная, что взойдёт и когда.

Впрочем, это было не его дело. У него хватало своих чудовищ, и они спали куда более чутко, чем любые политические тревоги.

Вечером, вернувшись в свою комнату над пивоварней, Бренн зажёг огарок свечи и достал из-под расшатанной половицы деревянную шкатулку. В ней хранилось немногое: пожелтевшее письмо от матери, которую он не видел двенадцать лет, горсть сушёных трав для успокоительных отваров и стопка писем, перевязанных выцветшей бечёвкой.

Переписка длилась уже почти год. Началась она случайно. Бренн отправил анонимный запрос знахарю, о котором прочёл в старом травнике, купленном на этом же рынке ещё зимой. Знахарь, подписывавшийся просто «С.», жил, как понял Бренн из скупых упоминаний, где-то в пределах Святого Королевства. В тех тихих, обособленных землях, где по сей день чтили старые тексты и хранили в каменных хранилищах остатки знаний о временах, когда магия ещё не была под запретом. Отвечал он вдумчиво, со знанием дела, задавал странно точные вопросы о симптомах, вопросы, которые мог задать только человек, разбирающийся не в травах, а в чём-то куда более древнем и опасном.

Бренн развязал бечёвку, достал последнее письмо и перечитал его, наверное, в третий раз за неделю.

«…то, что ты описываешь — раскол сознания в моменты сильного аффекта. Редчайшее явление, о котором почти не осталось упоминаний в открытых источниках. Я не берусь утверждать наверняка, не видя тебя, но подозреваю, что твой недуг связан не с болезнью тела, а с последствиями воздействия силы, давно забытой этим миром. У меня есть доступ к некоторым текстам, которые могли бы пролить свет на твоё состояние, но эти тексты хранятся здесь, в стенах Святого Королевства, и покинуть их пределы не могут. Если ты действительно хочешь найти путь назад к себе, приезжай сюда лично. Обещаю, тебе не придётся ничего объяснять раньше, чем ты будешь готов…»

Бренн долго смотрел на эти строки при неровном свете свечи. Часть его — усталая, издёрганная двумя годами непрестанного бегства и самоконтроля, хотела верить, что где-то за тихими каменными стенами Святого Королевства действительно есть человек, способный вернуть ему то, что он потерял в крепости Варгар пять лет назад. Другая часть, более осторожная, привыкшая ждать беды из-за любого угла, шептала, что довериться незнакомцу с раскрытием собственной природы, значит подписать себе приговор.

Он сложил письмо, спрятал его обратно в шкатулку и задул свечу.

Сон не шёл долго. Он лежал в темноте, слушая, как где-то на первом этаже потрескивают остывающие бочки, и думал о тихих залах Святого Королевства, о письмах, о слухах на рынке про сигнальные костры у берегов Талвины и о том, что где-то глубоко под рёбрами, свернувшись плотным горячим комом, спит существо, которое однажды уже разнесло в щепки часть его прежней жизни.

Оно спало чутко. Оно всегда спало чутко.

Пару дней спустя, вечером, Бренн зашёл в портовый кабак «Ржавый якорь». Цель была всё та же, послушать сплетни и пособирать слухи. Кабак гудел от голосов рыбаков и грузчиков, а в воздухе стоял густой запах эля, рыбы и мокрой шерсти.

Бренн стал у стойки и заказал выпить. Неожиданно кто-то толкнул его плечом, не нарочно, просто по пьяной неуклюжести. Кружка выскользнула из руки, эль тёмным пятном расплескался по щербатым половицам.

— Смотри, куда прёшь, — буркнул толкнувший, коренастый мужик с бычьей шеей, явно уже нашедший дно не первой кружки за вечер.

Бренн молча отступил, поднял раскрытые ладони, показывая, что он не ищет ссоры. Обычно этого хватало. Обычно люди отворачивались, теряли интерес, находили себе другую, более отзывчивую цель для вечерней скуки.

Но не в этот раз.

Мужик, видно, счёл его молчание слабостью и толкнул снова, сильнее, уже с явным расчётом на ответ. Бренн почувствовал, как где-то глубоко в груди шевельнулось нечто тёплое и тяжёлое, точно уголь в печи, который потревожили кочергой. Он сжал зубы, начал считать про себя. Один, два, три, но мужик не унимался, тыча пальцем ему в грудь, выкрикивая что-то про «чужаков, которым тут не место».

К перепалке присоединился второй, помоложе, рыжий детина с красными от выпитого глазами. Он схватил за плечо, стоявшего рядом с Бренном, молодого грузчика по имени Тобиас, и толкнул его на стол с такой силой, что парень рассёк бровь о край столешницы, коротко вскрикнув от боли.

И вот тогда что-то внутри Бренна перестало слушаться счёт.

Он не помнил в точности следующие мгновения, только вспышку жара, прокатившуюся от груди к самым вискам, гулкий рёв крови в ушах, заглушивший все звуки переполненного кабака. Помнил, как его собственные пальцы сжались на рукаве мужика с бычьей шеей с силой, которой не должно было быть у обычного портового грузчика. Помнил испуганный, почти детский вскрик, треск рвущейся ткани, скрип половиц под чужими попятившимися шагами.

А потом резкий, отчаянный укол собственной воли, из последних сил, как человек хватается кончиками пальцев за самый край обрыва, зная, что второго шанса не будет. Он разжал руку. Отступил на шаг, на два, спиной врезался в дверной косяк, царапнув затылком о грубое дерево.

Кабак затих разом, будто кто-то одним движением выключил звук. Десятки глаз смотрели на Бренна. Не на потасовку, не на разлитый эль, а именно на него самого, на то, как на один короткий, растянувшийся удар сердца его зрачки стали чернее самой ночи за окном, а под кожей на предплечье, там, где закатался рукав рубахи, прошла едва заметная, тёмная рябь, будто под ней шевельнулось что-то живое, чужое, только что проснувшееся.

Он выскочил на улицу, не оглядываясь, оставив за спиной гул испуганных, приглушённых голосов.

В темноте узкого портового переулка Бренн остановился, привалившись спиной к сырой, шершавой кирпичной стене, и медленно сполз на корточки, обхватив голову руками. Сердце колотилось так, будто он пробежал добрую милю. Дыхание рвалось хриплыми, неровными толчками.

Пронесло. На этот раз пронесло.

Но он знал, что там, в кабаке, десятки людей видели его глаза, видели ту чёрную рябь под кожей. А в портовом городе слухи расходятся быстрее, чем корабли уходят в открытое море, минуя волнолом.

Где-то на другом конце Кальверта, в трактире получше, в комнате с плотно закрытыми ставнями, человек в неприметном дорожном плаще как раз в этот самый час расплачивался с осведомителем за короткую записку, которую предстояло с первым же попутным курьером отправить в столицу. В записке было немного слов, но достаточно, чтобы за много миль отсюда, в Белом Городе, кто-то наконец получил то, что искал уже несколько долгих месяцев.

След.

Бренн этого ещё не знал. Он медленно поднялся на ноги, отряхнул колени и побрёл обратно к пивоварне сквозь морось, которая, как всегда в Кальверте, не собиралась заканчиваться.

Впервые за долгое время он подумал, что письмо от знахаря из Святого Королевства, быть может, стоит воспринять всерьёз и как можно скорее.

Глава 2 Советник Императора

Белый Город просыпался неохотно, как просыпается старик, которому снился хороший сон.

Река Ардис, разделявшая столицу на два неравных берега, курилась по утрам сизым туманом, тем самым, что оседал на черепице дворцовых крыш мелкими каплями, стекал по мраморным карнизам старых храмов и делал брусчатку центральных площадей предательски скользкой для тех, кто спешил. С высоты дворцового холма, где стоял особняк советника, город выглядел так, как и полагалось выглядеть сердцу великой империи: широкие проспекты, расходящиеся от Соборной площади подобно спицам колеса, шпили храмов и ратуш, поблёскивающие позолотой в редких прорехах тумана, а вдалеке, у самых доков, частокол фабричных труб, из которых даже в этот ранний час уже поднимался густой дым, накрывая просыпающийся город серой пеленой.

Кастор стоял у окна своего кабинета, заложив руки за спину, и смотрел на свою столицу с тем же спокойным, изучающим прищуром, с каким смотрел на карты сражений многовековой давности. Дым означал работу. Работа означала силу. А сила была единственным языком, который по-настоящему понимали и соседи, и собственные подданные, что бы ни говорили придворные поэты о мудрости и милосердии.

Ему было пятьдесят три года, и годы эти состарили его тело куда меньше, чем терпение. Седина тронула виски давно, ещё до двадцати. Кастор помнил, что первые седые волосы появились у него в ту зиму, когда пришло известие о смерти отца, убитого в последней крупной стычке в предгорье с одним из горных кланов. Он был тогда совсем юн, едва старше пажа, но запомнил тот день с отчётливостью, какой не отличались события куда более поздние: холод отцовского меча, который ему передали завёрнутым в окровавленную ткань, и голос матери, повторявшей одно и то же: «кончено, кончено, наконец кончено». Будто это было облегчением, а не позором.

Кастор так и не простил ей этого слова.

В дверь тихо постучали. Три коротких удара, пауза, ещё один. Условный знак, известный лишь немногим доверенным людям в этом доме. Кастор не обернулся, лишь произнёс негромкое «войдите», продолжая смотреть на дымящиеся вдалеке фабричные трубы.

В кабинет бесшумно проскользнул невысокий, худощавый человек в неприметном сером плаще, с лицом настолько обыкновенным, что оно стиралось из памяти прежде, чем за ним успевала закрыться дверь. Он остановился у порога и коротко поклонился.

— Донесение с южного побережья, ваша светлость, — произнёс он тихо, кладя на край стола свёрнутую трубочкой записку, перевязанную простой бечёвкой без единой печати. — И ещё одно, куда более занятное, из Кальверта.

— Кальверт, — повторил Кастор без особого выражения, наконец отворачиваясь от окна. — Слишком паршивый городишка для занятных новостей.

— Именно поэтому оно и занятно, ваша светлость.

Кастор подошёл к столу, развязал бечёвку неспешным, почти ритуальным движением. Он никогда не позволял себе спешки при чтении донесений, справедливо полагая, что нетерпение затуманивает суждение сильнее любого вина. Развернув записку, он пробежал глазами по мелким, убористым строчкам.

В кабаке портового города, на самом отдалённом берегу империи, случилась пьяная драка. Заурядное происшествие, каких в портовых городах случаются сотни за месяц. Но свидетели, а свидетелей, судя по записке, набралось немало, в один голос твердили странное:

«…у одного из участников драки, грузчика по имени Марен, на миг почернели глаза, а под кожей руки прошла тёмная рябь, будто там ворочалось что-то живое…»

Кастор читал эти строки во второй раз, затем в третий, и с каждым разом где-то в затылке всё сильнее и сильнее начинало зудеть нечто похожее на азарт охотника, различившего наконец в чаще едва заметный след зверя, за которым гонишься уже слишком долго.

— Марен, — произнёс он вслух, пробуя имя на вкус, как пробуют вино прежде, чем решить, стоит ли оно покупки. — Как быстро можно проверить, есть ли в этом городе человек с приметами доктора Анера?

— Наши люди в Кальверте немногочисленны, ваша светлость, но я могу отправить посыльного сегодня же. Ответ придёт через два, может быть, три дня.

— Слишком долго, — Кастор покачал головой, вновь возвращаясь к окну, к неспешно текущей внизу реке, по которой уже скользили первые баржи, гружённые углём для дворцовых котельных. — Отправьте капитана Гарта с небольшим отрядом. Пусть выдвигается немедленно, под видом обычного патрулирования побережья. Если это действительно он, я хочу, чтобы всё было сделано тихо, без лишних глаз и вопросов.

— Будет исполнено.

— И ещё, — добавил Кастор, не оборачиваясь. — Проследите, чтобы в архиве не осталось никаких упоминаний об инциденте в Варгаре. Если кто-то и найдёт этого человека, для всего мира он должен быть попросту опасным беглым преступником. Ничем более.

Осведомитель поклонился и вышел так же тихо, как вошёл, не скрипнув половицей, не хлопнув дверью, будто его и вовсе не было. Кастор ещё долго стоял у окна, глядя на баржи с углём, и думал о том, что два года ожиданий не такая уж большая цена за возможность вернуть себе оружие, которое сам же однажды и создал, а потом потерял по нелепой случайности лабораторного просчёта.

Впрочем, называть это «случайностью» Кастор перестал уже давно, даже про себя. Он всё чаще думал об аварии в Варгаре не как о провале, а как о первом, грубом наброске того, что ещё предстояло довести до совершенства.

Второе донесение, из тех, что принёс осведомитель, было куда более загадочным, но не менее важных для планов Кастора.

«На имперскую швею совершенно нападение. Народ встревожен.».

Едва заметная улыбка слегка коснулась губ советника и тут же пропала. Он смял записку и бросил её на тлеющие угли в камине. Почти мгновенно бумага вспыхнула и до тех пор пока она полностью не превратилась в пепел, Кастор не отвёл от неё глаз.

Слухи, сплетни, пересуды и уличные разговоры. Если бы тогда, семнадцать лет назад, когда молодой Кастор Верек вступал на должность советника Его Императорского Величества, ему бы сказали, что именно это будет его главным оружием и средством власти, он, несомненно бы рассмеялся. Тогда он ещё мог смеяться.

Советник знал всё. От ночных перешёптываний в спальных комнатах аристократов, до количества ввезенной контрабанды через все посты имперской таможни. Словно акробат из далёких восточных земель, жонглирующий горящими кинжалами, Кастор управлял мыслями и настроением толпы. Влияние его таланта распространилось далеко за пределы границ империи. Именно с его лёгкой подачи, последние дни народ в тавернах и кабаках шептался, что талвинские каперы топят имперские суда без предупреждения. В самой Талвине, если верить донесениям с той стороны, ходили зеркальные слухи, будто имперский флот нарочно топит собственные корабли, чтобы обвинить островитян и получить повод для войны. Обе версии были одинаково далеки от истины и одинаково полезны Кастору: страх, посеянный с обеих сторон пролива, прорастал быстрее любой пшеницы, и урожай с этого поля предстояло собрать не ему одному, а всей Ардении. Так, во всяком случае, Кастор искренне для себя это формулировал, лёжа бессонными ночами и восстанавливая в памяти карту границ пятивековой давности, карту, на которой Карагай и Талвина всё ещё значились имперскими провинциями, а не самозваными королевствами.

Он не считал себя злодеем. Злодеями, думал Кастор, называют тех, кто проигрывает достаточно громко, чтобы история захотела выбрать себе виновного. Он же намеревался выиграть и выиграть так, чтобы через сто лет о нём говорили не как о смутьяне, расшатавшем хрупкий мир, а как о человеке, который наконец нашёл в себе смелость довести до конца то, на что не хватило духу целым поколениям слабых, боязливых императоров.

Аудиенция была назначена на полдень, и Кастор, как всегда, прибыл в тронный зал за четверть часа до срока, чтобы успевать оглядеть помещение прежде, чем в нём появятся посторонние уши.

Тронный зал Белого Города был выстроен ещё до Войны Пяти Корон и с тех пор почти не менялся. Высокие своды, расписанные сценами древних побед, витражи, сквозь которые полуденное солнце падало на мраморный пол цветными косыми полосами, и сам трон. Он был простой, без излишней роскоши, вырезанный из тёмного дерева, привезённого, если верить легендам, ещё из земель, откуда некогда пришли первые маги, принёсшие с собою знание.

Император Эдрик Второй, невысокий, худощавый мужчина сорока с небольшим лет, с бледным, слегка одутловатым лицом человека, который слишком много времени проводит за бумагами и слишком мало на свежем воздухе. Он вошёл в зал минута в минуту, в сопровождении двух пажей и личного секретаря. Император занял трон с усталым, механическим достоинством, с каким актёр в тысячный раз выходит на знакомую сцену, и коротким кивком дал знак начинать.

— Ваше величество, — Кастор склонился в поклоне, выверенном годами.— Позвольте доложить о положении дел на южных и восточных рубежах.

— Прошу, — Эдрик слегка качнул рукой, украшенной тяжёлым перстнем с печатью дома Валериан. — Надеюсь, новости не столь тревожны, как в прошлый раз.

— Боюсь, ваше величество, тревога только растёт, — произнёс Кастор с той аккуратно взвешенной ноткой сожаления в голосе и открыл папку с документами. — Поиски «Золотой Иглы» продолжаются, но пока безрезультатно. Среди народа ходят разговоры, отчего талвинский флот столь удобно оказался поблизости от места крушения.

— Слухи, — недовольно прервал советника император. — Опять ты со своими слухами. Почему они вообще зацепились за эту «Иглу»? Мы каждый год теряем десятки кораблей и до этого всем было плевать на них.

— «Золотая Игла» был крупнейшим торговым судном империи и привлекло к себе достаточно много внимания. К тому же простой народ всегда замечает только неудачи и провалы власти. Это даёт им темы для разговоров во время вечерних посиделок и фантазий о заговорах. Абсолютно согласен с вами, что простые слухи не должны беспокоить императора, но эти слухи ходят среди вашего народа. Думаю стоит выступить с небольшим заявлением.

Эдрик тяжело посмотрел на своего советника и произнёс:

— Хорошо, — император крайне не любил, когда его советник оказывался прав. — Что ещё? Только умоляю, без того с чем ты и сам прекрасно справишься.

Кастор осторожно закрыл папку.

— С границы Карагая докладывают, что горцы стягивают свои войска и втрое усилили патрулирование перевалов.

— Горцы всегда усиливают патрулирование по осени, — заметил Эдрик, слегка нахмурившись, но без особой тревоги в голосе. — Урожай, перевалы, снегопады. Обычное дело. В конце концов, это их право, пока граница не пересечена, горцы вправе делать всё что им заблагорассудится.

— Возможно, ваше величество. Но обычное дело редко сопровождается переброской дополнительных отрядов к пограничным крепостям, как это происходит сейчас, если верить последним донесениям. — Кастор сделал паузу, ровно такую, чтобы слова успели осесть в сознании императора прежде, чем он продолжит. — Все говорит, что Карагай и Талвина укрепляют свои границы.

Эдрик молчал, барабаня пальцами по резному подлокотнику трона. Кастор, наблюдая за этим жестом , знакомым, привычным жестом человека, ищущего опору в нерешительности, ощутил знакомое же презрение, которое давно научился прятать за маской участливой заботы. Вот он, подумал Кастор, наследник рода, однажды правившего от океана до заснеженных пиков, обладателя земель и власти, каким могли бы позавидовать древние правители, сидит и барабанит пальцами, страшась сделать шаг, который его собственный предок сделал бы не задумываясь.

— Чего вы предлагаете, советник? — произнёс наконец Эдрик, и в голосе его прозвучала едва уловимая усталость человека, заранее знающего, что согласится с большинством из того, что услышит дальше.

— Я лишь прошу дозволения укрепить нашу обороноспособность, — Кастор произнёс это со всей возможной убедительностью. — Нужно перебросить войска в приграничные районы и организовать усиленную подготовку молодого пополнения. Кроме того, я прошу Вашу Светлость дать своё позволение вновь восстановить Орден Алхимиков.

— Что!? — гневно воскликнул император. — Как тебе хватает наглости снова об этом заикаться? Два года назад я имел глупость согласиться с тобой, но сейчас хватит. Ещё тогда я знал, что это плохая затея. И к чему это привело? А я напомню тебе, советник. Сотни жертв среди мирного населения и приграничная крепость, уничтоженная до основания. Я еле смог отвертеться от обвинений со стороны соседних королевств, между прочим обоснованных, в нарушении Договора Пяти Королей. Наши предки заплатили за этот мир кровью и собственными жизнями. Никогда, ты слышишь меня, Кастор, никогда эта скверна не вернётся в наш мир. Забудь о магии навсегда.

— Прошу меня простить. — Кастор склонился в глубоком поклоне.

— Подготовь приказ о переброске войск и займись прошениями, — Эдрик с помощью пажей поднялся с трона. — Если будет, что-то крайне важное, я в своих покоях.

— Разумеется, ваше величество, — ответил советник не поднимая головы.

Покидая тронный зал, Кастор шёл неторопливым, размеренным шагом человека, довольного исходом дела, но не позволяющего себе внешних проявлений этого довольства. Пускай его просьба и вызвала гнев императора, но главная цель сегодняшней аудиенции была с блеском достигнута. План, который советник готовил долгие годы, наконец-то начал воплощаться в жизнь. Ржавый механизм закостенелой власти пришёл в движение и только Кастор Верек знал, к чему это всё приведёт.

Приёмная советника, в отличие от тронного зала, не знала мраморного блеска. Здесь пахло сургучом, пылью и потом нетерпеливых просителей, толпившихся у дверей с рассвета. Кастор принимал их с обычной размеренностью, слушая вполуха купца, требовавшего снижения пошлины на ввозимый шёлк, старосту дальнего предместья, жаловавшегося на обмеление канала, вдову ремесленника, просившую отсрочки по налогу. Он кивал в нужных местах, подписывал то, что следовало подписать, отказывал там, где отказ ничего ему не стоил. Весь этот механический ритуал власти, отточенный годами до автоматизма, обычно не требовал от него ни капли настоящего внимания.

Сегодня, однако, внимание то и дело ускользало помимо воли. Он ловил себя на том, что дважды переспрашивает уже сказанное, что барабанит пальцами по подлокотнику, тот самый жест, который так презирал в императоре, и всякий раз одёргивал себя, возвращая лицу привычную суровую неподвижность. Просители, один за другим кланяясь и пятясь к выходу, уносили с собой лишь смутное, необъяснимое ощущение, что советник сегодня слушал их как-то иначе, быстрее, короче, будто в мыслях его уже шёл совсем другой, куда более важный разговор.

Вернувшись в свой кабинет ближе к вечеру, Кастор застал на столе ещё одно донесение, доставленное, судя по конверту с помощью новейшего изобретения, которое позволяет передавать информацию по проводам. Он вскрыл конверт нетерпеливым, против обыкновения, движением и пробежал глазами короткие строки.

Капитан Гарт с отрядом достиг Кальверта раньше срока, воспользовавшись попутным ветром и почтовым кораблём. Личность беглеца, скрывающегося под именем Марен, пока не подтверждена окончательно, но по описанию, собранному от местных жителей, сходство с доктором Анером было слишком разительным, чтобы счесть его случайным.

Кастор долго стоял у окна, глядя, как сумерки медленно затапливают Белый Город синевой, как один за другим загораются электрические фонари вдоль набережной Ардиса, отражаясь в тёмной воде дрожащими жёлтыми искрами. Два года назад он видел, как рождалось чудовище в подвалах Варгара, видел собственными глазами, как хрупкий, книжный алхимик Бренн Анер в единый миг обратился в нечто, крушившее каменные стены голыми руками. Тогда это выглядело катастрофой, провалом, чуть не разрушавшим все его планы.

Теперь, глядя на огни родного города, он думал об этом иначе.

Оружие было найдено два года назад. Оно просто сбежало прежде, чем его успели приручить. Но всякий беглец рано или поздно попадается, а Кастор умел быть терпеливым куда дольше, чем требовала любая охота.

Он сел за стол, придвинул чистый лист бумаги и начал писать приказ для Гарта. Приказ, в котором значилось лишь одно слово, простое и недвусмысленное: «Взять».

Глава 3 Пепел Варгара

Двумя годами ранее

Крепость Варгар стояла на границе с Карагаем так давно, что никто уже толком не помнил, кто и против кого её строил.

Она горбилась на голом скалистом уступе над перевалом. Приземистая, вросшая в камень, сложенная из тёмного базальта, потемневшего за века до цвета старого чугуна. Со стороны перевала её стены выглядели неприступными. Со стороны империи попросту угрюмыми, как лицо человека, слишком долго прожившего в одиночестве. Бойницы верхних ярусов давно заложили кирпичом, орудийные площадки переоборудовали под склады, а во внутреннем дворе, где когда-то маршировали гарнизонные роты, теперь стояли котлы вытяжной системы и штабеля ящиков с реактивами, укрытые промасленной парусиной от вечного горного дождя.

Внизу, в долине, в полутора милях от крепостных ворот, жил городок Вест-Варгар. Три сотни дворов, лесопилка, рудничная контора и церковь с покосившейся колокольней. Городок кормился крепостью. Возил в неё уголь, хлеб, воду, забирал из неё жалованье и сплетни. Каждое утро по серпантину поднималась вереница повозок, каждый вечер спускалась обратно. Бренн, работая у окна лаборатории, привык отмерять по этим повозкам время дня.

Он не любил Варгар. Но за полтора года работы успел привыкнуть к нему, как привыкают к неудобной, но неизбежной одежде.

— Нагрев шестой стадии, — произнёс Бренн, не отрывая взгляда от стеклянной колбы, в которой медленно, неохотно светлела густая янтарная жидкость. — Отметь время, Ливий.

Молодой ассистент, сутулый юноша с вечно перепачканными чернилами пальцами, склонился над журналом.

— Четверть третьего пополудни, магистр. Шестая стадия, нагрев устойчив.

— Не «магистр», — машинально поправил Бренн. — Просто доктор. Магистром меня называют только в отчётах, которые я не пишу.

В подвальной лаборатории было душно и пахло горелым металлом. Запах, к которому Бренн так и не смог привыкнуть за все эти месяцы. Вдоль стен тянулись ряды медных трубок вытяжки, гудевших, как рой шмелей. Под потолком дрожали нити электрических ламп, питаемых от крепостного генератора — роскошь, какой не было даже в столичных университетах, но здесь, в Варгаре, на неё не жалели ни денег, ни угля.

На рабочем столе, придавленный медным грузиком, лежал раскрытый лист пергамента. Копия, снятая с оригинала, который Бренну так и не позволили увидеть собственными глазами. Оригиналу было не меньше восьми веков. Копия была сделана торопливой, неуверенной рукой человека, переписывавшего чужие символы, смысла которых он не понимал.

Заклинание Зверя. Так это называли в бумагах Ордена. Древний обряд, позволявший воину на краткий срок обрести силу, недоступную человеческому телу: становиться быстрее, выносливее, почти неуязвимым для стали. В хрониках Войны Пяти Корон об этом писали скупо и с суеверным ужасом. Там, где против имперских полков выходили «обращённые», полки переставали существовать.

Анер не верил в чудеса. Он верил в процессы. И в том, чтобы разложить древнее чудо на понятную цепочку реакций, состояла его работа последние полтора года.

Проблема заключалась в том, что чем дальше он продвигался, тем отчётливее понимал, что привычные законы алхимии здесь не работают. Ни одна известная реакция не объясняла, почему состав, полученный из совершенно обыденных компонентов, которые можно купить на любом рынке, при соблюдении точной последовательности стадий нагрева и комбинации базовых алхимических знаков, начинал вести себя так, будто у него была собственная воля.

Бренн склонился над журналов и сделал новую запись: «Половина третьего пополудни. Стадия шесть. Вязкость опять снижается вопреки расчёту.»

***

Элика пришла, как всегда, ближе к вечеру. С холщовой сумкой через плечо, в простом сером платье лекаря, с волосами, собранными в узел, из которого к концу дня неизменно выбивалась пара прядей.

— Ливий, — сказала она с порога, — иди ужинать. Ты сидишь тут с семи утра.

Юноша вскинул виноватый взгляд на Бренна, тот кивнул. Ливий торопливо собрал бумаги и исчез за дверью, и в лаборатории сразу стало на несколько градусов тише.

— Ты тоже сидишь с семи, — заметил Бренн, не поворачиваясь от колбы.

— Я лекарь. Мне положено. — Она поставила сумку на край стола, отодвинув от неё подальше горелку. — А ещё мне положено докладывать коменданту, если кто-то из персонала доводит себя до истощения. Хочешь, чтобы я о тебе доложила?

— Не хочу.

— Тогда съешь это.

Она достала из сумки ломоть хлеба, завёрнутый в чистую тряпицу, половину варёной курицы, и положила всё это прямо поверх его расчётов. Бренн наконец поднял глаза.

Ей было двадцать девять, и в ней не было ничего от той столичной хрупкости, которую он ожидал увидеть, когда впервые услышал, что дочь советника Верека едет работать лекарем в приграничный гарнизон. Руки у неё были сильные, на левом предплечье белел старый рубец, оставшийся, по её словам, от лошади, которую она в шестнадцать лет пыталась лечить, не спросив разрешения у конюха. Она умела зашивать раны, вправлять кости, принимать роды и говорить с умирающими так, что те переставали бояться. Элика не знала ни единого заклинания, да и не желала знать.

— Магия — это когда тебе обещают, что всё исправится само, — сказала она однажды, отмывая руки после ампутации. — А я предпочитаю исправлять сама. Медленнее, зато я понимаю, что именно делаю.

Он влюбился в неё, кажется, именно на этой фразе. Хотя и понял это гораздо позже.

Об их отношениях в крепости не знал никто. Не потому что это было запрещено уставом, устав гарнизонных лабораторий вообще мало что говорил о человеческих чувствах, а потому что её фамилия была Верек. И потому что Бренн слишком хорошо представлял, что скажет советник империи, узнав, что его единственная дочь связалась с наёмным алхимиком без рода, без состояния и без будущего.

— Он опять писал, — сказала Элика, присаживаясь на край стола и глядя, как Бренн через силу отрывает кусок хлеба. — Отец. Пришло сегодня с утренним телеграфом, комендант мне показал. Спрашивает о сроках.

— Он спрашивает о сроках каждую неделю.

— В этот раз не спрашивает. В этот раз он назначает.

Бренн медленно положил хлеб обратно.

— Когда?

— Через девять дней. Он приедет лично. И хочет увидеть «подтверждённый результат, а не журнал наблюдений». — Девушка изобразила суровый голос отца.

Бренн долго молчал. За окном, высоко над перевалом, кричала какая-то горная птица.

— Состав нестабилен, — сказал он наконец. — Мы не прошли седьмую стадию ни разу без отклонений. Я писал об этом в трёх последних отчётах.

— Я знаю.

— На животных результат непредсказуем. Из девяти подопытных трое погибли, двое — он запнулся, подбирая слово, которого не было в языке, — перестали быть тем, чем были. Я не могу дать ему «подтверждённый результат» через девять дней. Я не дам его и через девять месяцев.

Элика посмотрела на него долгим, внимательным взглядом человека, который знает собеседника достаточно, чтобы услышать не только сказанное.

— Тогда скажи ему это сам, — произнесла она тихо. — В лицо. Не в отчёте.

— Твоему отцу?

— Моему отцу, — согласилась она. — Он не чудовище, Бренн. Он просто очень давно не слышал слова «нет» от человека, которого не может уволить.

Бренн невесело усмехнулся.

— В том-то и беда, что меня он уволить может.

Советник Верек прибыл в Варгар не через девять дней, а через шесть.

Он приехал без свиты, в простой дорожной карете, в сопровождении всего четырёх гвардейцев, и уже одно это должно было насторожить Бренна больше, чем любое количество знамён и герольдов. Люди, которые хотят произвести впечатление, возят с собой почётный караул. Люди, которые хотят, чтобы их визита не заметили, ездят вчетвером.

Он осмотрел лабораторию молча, заложив руки за спину. Задавал короткие точные вопросы, на которые Бренн отвечал так же коротко и точно. Выслушал доклад о седьмой стадии. Выслушал про трёх погибших подопытных и двух «переставших быть». Ни разу не перебил.

А потом сказал:

— Проведите полный цикл. Завтра.

— Господин советник, — Бренн заставил себя произнести это ровно, — состав не готов. На седьмой стадии реакция уходит в неконтролируемый разгон в шести случаях из десяти. Мы не знаем, почему. Пока мы этого не поймём, любой полный цикл — это не эксперимент, это подбрасывание монеты.

— Я слышал вас в первый раз, доктор Анер. — Верек не повысил голоса ни на полтона. — Теперь послушайте вы. Через три месяца в Белом Городе соберётся Совет, на котором будет решаться, существует ли ваш Орден дальше. Мне нужно принести туда результат. Не журнал. Не гипотезу. Результат.

— А если результат окажется трупом?

— Тогда это будет трупом, о котором никто, кроме нас, не узнает. — Он произнёс это буднично, как произносят очевидное. — Вы полагаете, я не понимаю, чего прошу? Я понимаю совершенно точно. Я прошу вас рискнуть одной жизнью сейчас, чтобы через десять лет не рисковать сотней тысяч. Мой отец погиб в предгорьях, доктор, от стрелы горного клана, который до сих пор считает себя вправе решать, кому проходить по имперской дороге. Я не намерен объяснять своим внукам, почему их дед выбрал осторожность.

Бренн выдержал его взгляд. Тяжёлый, спокойный, абсолютно уверенный в собственной правоте.

— Я откажусь, — сказал он.

— Разумеется, — согласился Верек. — А потом я найду того, кто не откажется. И он проведёт этот цикл без вас. Хуже, грубее и с большими потерями. Вопрос не в том, состоится ли завтрашний опыт, доктор. Вопрос только в том, будете ли вы в этот момент в лаборатории.

Он вышел, не дожидаясь ответа. Бренн ещё долго стоял среди гудящих медных трубок, глядя на закрывшуюся дверь и понимая с холодной, тошнотворной ясностью, что советник прав ровно в одном: если опыт всё равно будет проведён, единственный шанс на то, чтобы никто не погиб, провести его самому.

Это была ловушка. Но ловушка, из которой он не видел выхода.

Утро выдалось ясное. Редкость для Варгара в это время года. Солнце поднялось над зубцами перевала, залив внутренний двор крепости холодным белым светом, и по серпантину, как всегда, ползла вверх вереница подвод с углём и хлебом из Вест-Варгара.

Бренн запомнил эти подводы. Потом, годы спустя, он вспоминал именно их. Не реактивы, не приборы, не лица, а эту мирную, скучную цепочку телег на горной дороге.

Цикл шёл по расчёту первые четыре часа.

Стадии с первой по пятую прошли без единого отклонения; состав вёл себя так покорно, что Бренн на какое-то время позволил себе почти надежду. Ливий вёл журнал, Элика стояла в дальнем углу лаборатории с санитарной сумкой, по протоколу, который Бренн сам же и написал полтора года назад, при полном цикле обязано присутствовать медицинское лицо. Он тогда не думал, что этим лицом однажды окажется она.

Советник наблюдал из-за стеклянной перегородки, не произнося ни слова.

Отклонение началось на седьмой стадии, в три минуты пятого пополудни.

Сначала падение вязкости. Затем скачок температуры на девять градусов сверх расчёта, без видимой причины, при уменьшенной подаче тепла. Бренн скомандовал сброс, Ливий потянулся к вентилю вытяжки и в этот момент состав в колбе перестал быть жидкостью.

Бренн не нашёл потом слов, чтобы описать это точно. Ближе всего было бы сказать, что янтарная жидкость вдохнула. Она втянулась внутрь себя, сжалась в плотную, тёмную сердцевину и разошлась ударом, беззвучным и от этого особенно страшным.

Стеклянная перегородка лопнула целиком, осыпавшись внутрь лаборатории сверкающим ливнем. Медные трубки вытяжки вырвало из креплений. Ливия отшвырнуло к стене. Бренн видел это краем глаза, видел, как мальчишку ударило спиной о каменную кладку, а сам он уже падал, захлёбываясь горячим, маслянистым воздухом, в котором плавала мельчайшая взвесь того, что ещё секунду назад было содержимым колбы.

Он вдохнул её. Один раз. Одного раза хватило.

Сначала не было боли. Была тишина плотная, ватная, будто уши забили воском. Потом пришёл жар в середине груди, растекаясь по рёбрам, вдоль позвоночника, в плечи, в кисти рук. Бренн попытался встать и обнаружил, что не чувствует пола.

Он услышал, как кричит Элика. Далеко, словно за много миль, за стеной ваты.

И вот тогда что-то в нём раскололось.

Не сломалось, а именно раскололось, надвое, чисто, как раскалывается по трещине кусок сланца под ударом молотка. Он ощутил это с абсолютной, невозможной отчётливостью. Вот он, Бренн Аннер, тридцати четырёх лет, доктор восстановительной алхимии, и вот что-то ещё, чему нет ни имени, ни возраста, что было в нём всегда и только ждало, когда откроют дверь.

Последнее, что он помнил своим сознанием, собственную ладонь на каменном полу. Она была слишком большой. Пальцы удлинялись и темнели прямо на глазах, кожа под ними шла той самой рябью, будто под ней ворочалось живое, а камень под ладонью тихо, обречённо трескался.

Потом Бренн перестал быть.

Дальше остались только обрывки и он так и не смог никогда собрать их в связную картину.

Он помнил белый свет и звон. Помнил, как что-то огромное, чужое, но при этом безусловно являвшееся им самим, разворачивалось внутри тесных стен и обнаруживало, что стены не препятствие. Помнил, как рвалась кладка, старая базальтовая кладка восьмисотлетней крепости, рвалась легко, как гнилая мешковина.

Помнил лицо гвардейца. Молодое, с редкой рыжей щетиной, с расширенными от ужаса глазами, за мгновение до того, как это лицо исчезло.

Помнил грохот, в котором утонул мир: то ли рухнула северная башня, то ли детонировал крепостной пороховой погреб, то ли и то и другое сразу. Помнил волну огня, прокатившуюся по внутреннему двору.

Помнил, как что-то в нём искало. Не убивало ради убийства, нет; оно методично, тупо, с животным упорством искало источник угрозы, и всё, что двигалось, металось или кричало, становилось для него этим источником по очереди.

Помнил серпантин. Подводы. Дорогу вниз, к городку.

Об этом он старался не вспоминать никогда.

А потом женский голос, зовущий по имени. Не кричащий от ужаса, как все прочие, а зовущий. Настойчиво, раз за разом, одно и то же слово, прорезающее рёв в ушах.

Бренн.

И темнота.

***

Он очнулся на рассвете следующего дня, лёжа в мокрой от росы траве на склоне в двух милях от крепости. Голый, покрытый чужой запёкшейся кровью, целый и невредимый настолько, что это само по себе было чудовищнее всего остального.

Долго лежал, глядя в белеющее небо и не решаясь повернуть голову.

Потом всё-таки повернул.

Варгар горел. Северной башни не было вовсе. На её месте торчал чёрный обломанный зуб. Половина восточной стены осыпалась в пропасть. Дым стоял столбом, ровным и неподвижным в безветренном утреннем воздухе, и поднимался так высоко, что верхушку его подсвечивало ещё невидимое из долины солнце.

А внизу, в полутора милях, там, где вчера утром стоял городок в три сотни дворов, дымилось что-то другое.

Бренн смотрел на это очень долго. Потом его вырвало желчью.

Он не пошёл вниз. Он знал, что если спустится и увидит вблизи то, что сделал, то не переживёт этого зрелища; а если переживёт, то станет человеком, которому уже незачем жить дальше.

Поэтому он поднялся на ноги, содрал с ближайшего куста чей-то зацепившийся за ветки армейский плащ и пошёл прочь. На запад, к побережью.

Позже, в газетах, которые он читал в трактирах и на почтовых станциях, это назовут «катастрофой в Варгаре». Напишут о взрыве угольного склада. О девятистах шестнадцати погибших, из них четырёхстах с лишним жителях Вест-Варгара. О героизме гарнизона. О трауре, объявленном по всей Ардении на три дня.

Ни в одной газете не будет ни слова о заклинании Зверя.

И нигде, ни в единой строчке, не упомянут имени доктора Бренна Анера. Ни среди погибших, ни среди выживших, ни среди виновных. Он просто перестанет существовать, аккуратно и бесследно, как вычеркнутая из документа строка.

Как будто его никогда и не было.

Глава 4. Ржавый якорь

Капитан Гарт не любил море и терпеть не мог портовые города.

В море нельзя было занять позицию. В портовом городе нельзя было перекрыть все выходы. Слишком много переулков, слишком много крыш, слишком много людей, которым всё равно, кто ты и по какому праву задаёшь вопросы. Он простоял на палубе почтового судна почти всю ночь, глядя, как из тумана медленно выползают огни Кальверта, и к утру уже знал, что операция ему не нравится.

Ему было пятьдесят шесть лет. Из них тридцать девять он носил мундир. Сначала рядовым в пограничных ротах у карагайских перевалов, потом сержантом, потом младшим офицером гвардии, и только в сорок два получил капитанский чин, до которого более родовитые доходили к тридцати. Он не жаловался. Он вообще редко жаловался на что-либо, кроме погоды и качества казённых сапог. Но каждое утро, брея жёсткую седую щетину перед мутным зеркалом, Гарт видел, как за последние три года плечи его начали оседать, а правое колено, простреленное когда-то при усмирении рудничного бунта, стало ныть на любую перемену ветра. Двадцать лет назад он бы взял этого алхимика за одну ночь.

— Капитан, — доложил сержант Ойл, поднимаясь на палубу с промокшей записной книжкой, — сведения подтверждаются. Работает на пивоварне Довлата, под именем Марен. Живёт там же, в комнате над складом. Один, знакомств почти не водит, в город выходит редко.

— Сколько людей знает его в лицо?

— Хозяин пивоварни, ещё пара грузчиков. Опасности не вижу.

Гарт помолчал, глядя на приближающийся волнолом.

— Возьмём на рассвете, в третью стражу. Мне не нужен бой.

Сержант Ойл козырнул и ушёл собирать людей.

Гарт остался у борта, разглядывая серые уступы Кальверта, лепившиеся к скале один над другим, и думал о письме советника Верека, лежавшем у него во внутреннем кармане. В письме было одно слово. Гарт перечитал его, наверное, полсотни раз за дорогу, и всякий раз чувствовал одно и то же: холодное, сосредоточенное удовлетворение человека, которому наконец доверили дело, соответствующее его убеждениям.

Он верил советнику. Тридцать девять лет Гарт смотрел, как империя, которой он присягал, съёживается, извиняется, подписывает договоры, торгуется за проходы по собственным дорогам с горцами, считающими себя королями. Он сам, своими руками, зарывал в мёрзлую землю двенадцать своих людей, убитых из засады у Чёрного перевала, на территории, которая ещё при его деде значилась имперской провинцией и слушал потом, как из Белого Города пришёл приказ «не обострять».

Верек был единственным человеком во дворце, кто говорил о таком вслух. Единственным, кто не боялся.

Отряд вошёл на двор пивоварни в половину четвёртого утра. Четырнадцать человек, из них восемь с ружьями, шестеро с сетями, дубинками и мешками. Ворота открыли отмычкой, собаку во дворе усыпили. Всё шло по плану ровно до того мгновения, когда старик Довлат, страдавший бессонницей, не вышел с фонарём отлить в отхожее место. Увидев во дворе людей в имперских мундирах он заорал так, что перебудил половину квартала.

Наверху, на втором ярусе склада, тут же что-то грохнуло, будто в комнате рухнул шкаф. Треск дерева. Гарт рванул к лестнице, но по ней уже катился вниз его собственный солдат, с залитым кровью лицом.

— Он в проходе! — крикнул Ойл откуда-то из темноты. — Уходит через крышу!

Бренн одним движением перемахнул через забор скотного двора, приземлился на четвереньки в грязь и тут же метнулся в сторону, под навес для дров. Позади затрещали доски забора, солдаты ломились напролом, туда, где он перелетел верхом.

Анер нырнул в щель между двумя амбарами, такую узкую, что пришлось повернуться боком, оцарапав локоть о кирпич, и вынырнул с другой стороны в тот самый миг, когда двое гвардейцев, обежавших квартал, вскинули ружья, целясь в пустое место, где его уже не было. Пробежал вдоль стойла, спугнув лошадей, Бренн перепрыгнул через опрокинутую тачку, взлетел на низкую крышу свинарника по сложенным у стены дровам и, пригнувшись, побежал по коньку крыши, пока черепица не поехала у него под ногами.

Он спрыгнул в переулок с высоты в полтора человеческих роста, смягчил удар перекатом по мокрым камням и уже через мгновение снова был на ногах.

— Вот он! Стреляй! — крикнул кто-то совсем рядом.

Бренн рванулся влево, в тень, а не вправо, туда, где его ждали, и залп пришелся в пустую стену. Он проскочил между двумя солдатами так близко, что один из них едва не схватил его за рукав, развернулся всем телом, вырвался и снова исчез за углом.

За все погоню он ни разу не ударил, не толкнул, не поднял руку ни на одного из преследователей только уворачивался, петлял, перепрыгивал, полз, протискивался и обходил. Раз за разом выбирая бегство там, где любой другой на его месте выбрал бы драку.

Его загнали в тупик на Смоляной, короткий глухой переулок между складом парусины и стеной скотобойни, с одним выходом и трехсаженной кладкой по трем сторонам. Восемь ружей выстроились в ряд, преграждая единственный путь. Мелкий дождь моросил в воздухе, дробя свет на мутные ореолы.

Гарт вышел вперед, тяжело дыша и проклиная свое колено.

Беглец стоял у дальней стены. Босой, в одной рубахе, насквозь промокший. Высокий, худой, с двухдневной щетиной, совсем не такой, каким Гарт представлял себе человека, стоившего девятистам шестнадцати жизней. Обычный. Именно эта обыденность показалась Гарту оскорбительной.

— Доктор Бренн Анер. Именем Ардении вы задержаны. Опустите руки и не двигайтесь.

Беглец поднял голову. В его глазах не было ни злобы, только усталая, безнадёжная мольба.

— Уведите людей, — сказал он хрипло. — Пожалуйста. Я не буду сопротивляться. Но вы должны увести отсюда людей. Сейчас же.

— Вы не в том положении, чтобы ставить условия.

— Это не условие. — Он прижал ладонь к груди. — Это предупреждение. Оставьте одного, двоих. Свяжите меня, наденьте кандалы, мне всё равно. Только не толпу с факелами. Я не владею собой.

Сержант Ойл беззвучно, вопросительно взглянул на капитана.

Гарт заколебался. Что-то в этом тоне, на миг пробилось даже сквозь тридцать девять лет устава. Но в кармане у него лежало письмо с одним словом.

— Взять его, — сказал Гарт.

Четверо солдат бросились вперёд разом, разворачивая на бегу сеть.

Бренн вжался спиной в стену, зажмурился и торопливо, срывающимся шёпотом начал считать: «один… два… три…» Один из солдат, не дожидаясь остальных, с размаху ударил его дубинкой под рёбра, чтобы сбить с ног прежде, чем накинуть сеть.

Счёт оборвался.

Хруст был первым звуком, сухой, будто переломили толстую ветвь. Это разошлись, в стороны рёбра, освобождая место тому, что уже росло под ними. Следом, влажный, отчётливый щелчок: позвоночник вытянулся разом на добрых полторы ладони, вздёрнув плечи выше голов стоящих рядом солдат. Плечи раздались вширь с треском рвущейся ткани, не так, как рвётся материя в руках, а так, как лопается изнутри перезрелый фрукт, во все стороны сразу. Кожа на предплечьях и груди потемнела за несколько ударов сердца, из бледной становясь почти угольно-чёрной, покрываясь сетью тонких расходящихся трещин, в глубине которых зажёгся тусклый, тлеющий янтарный свет, будто под кожу залили раскалённую смолу и она медленно проступала наружу. Пальцы, толстые, как рукояти кузнечных молотов, оканчивались чёрными, тупыми, кремнёвыми когтями. Челюсть выдалась вперёд, надбровье вспухло тяжёлым костяным валиком, и там, где мгновение назад были карие человеческие глаза, теперь горели два ровных провала тусклого янтарного огня.

Четырёх ударов сердца хватило, чтобы в тупике на Смолярной не осталось человека. На его месте стояла, задевая теменем карниз третьего этажа, фигура шириной в плечах, что едва помещалась между стенами проулка.

Сеть, за миг до того наброшенная четырьмя солдатами, лопнула сама собой, разошлась по узлам, точно ветхая паутина.

Ближайшего солдата отбросило тыльной стороной ладони. Тело врезалось в кирпичную кладку скотобойни, и кладка провалилась внутрь здания вслед за ним. Второй попытался отступить и не успел. Огромная кисть сомкнулась на его плече и швырнула вверх, через головы остальных, в темноту над крышами.

Восемь ружей ударили почти одновременно, с восьми шагов, в упор. Свинец входил в тёмную бугристую плоть и вязнул в ней, как камни, брошенные в мокрую глину; в местах попаданий трещины на коже на миг вспыхивали ярче и тут же гасли. Тварь не покачнулась. Она опустила взгляд на дымящееся дуло ближайшего ружья с равнодушным, почти обиженным недоумением и шагнула вперёд.

Она не рвала и не терзала. Она расчищала себе дорогу, яростными движениями, один удар на каждую помеху. Тех, кто падал и оставался лежать неподвижно, она переступала, не трогая.

Сержант Ойл выстрелил в упор из пистолета, целясь в голову. Пуля рассекла кожу над надбровным костяным валиком; из раны на миг плеснуло тем же тусклым светом и порез затянулся сам собой быстрее, чем Ойл успел отступить на шаг. Огромная ладонь накрыла его целиком и отбросила в сторону, как откидывают в сторону надоедливую муху.

Стена парусинового склада в два кирпича, сложенная ещё при старом императоре, не выдержала и одного удара плечом. Кладка осыпалась внутрь облаком извёстки и щепы, и Тварь ушла в пролом, пригнув голову, проламываясь сквозь склад насквозь. Сквозь штабеля рулонов, сквозь внутреннюю перегородку, сквозь распахнувшиеся от удара плечом ворота с обратной стороны на соседнюю улицу, где тотчас раздались испуганное ржание лошадей, звон бьющегося стекла и короткий женский крик, оборвавшийся так же внезапно, как начался.

Грохот удаляющихся, крушащих всё на своём пути шагов покатился в сторону доков и не смолкал ещё долго.

Гарт лежал на мокрой брусчатке с вывернутым коленом и смотрел на чёрный пролом в стене склада.

В проулке чадил упавший факел. Пахло кровью, извёсткой, палёной шерстью и пороховым дымом. Шесть тел лежали неподвижно. Кто-то стонал под обломками кладки. Один из солдат, совсем молодой, сидел у стены и мелко, беззвучно смеялся, глядя в пустоту перед собой.

Гарт заставил себя подняться на локтях и посмотрел на пролом, на чёрную дыру, оставленную плечом одного человека, и почувствовал, как под рёбрами разворачивается что-то, чего он не испытывал ни разу за тридцать девять лет службы.

Не страх. Страх он бы узнал сразу, страх был ему знаком, как старый сослуживец.

Это была зависть.

Он вспомнил своё правое колено, ноющее на каждую перемену ветра. Двенадцать своих людей, зарытых в мёрзлую землю у Чёрного перевала. Приказ «не обострять». Тридцать девять лет исправной службы, которые уместились в одну строчку капитанского чина и ноющий сустав. И вспомнил, что сказал ему беглец за мгновение до всего этого.

— Не владеешь, — прошептал Гарт разбитыми губами, глядя в пролом, за которым затихал грохот. — А я бы владел.

Мысль эта пришла к нему просто и естественно, без всякого усилия, так, как приходят мысли, которые давно ждали своей минуты.

К утру Кальверт был наводнён слухами.

Кто-то видел медведя, вырвавшегося из зверинца. Кто-то обрушение старого склада. Городская стража оцепила два квартала. Мальчишки-газетчики к полудню уже выкрикивали на углах что-то про «ночную бурю, повредившую портовые постройки», хотя ночью не было ни ветра, ни бури.

А в третьем часу дня из телеграфной конторы Кальверта в Белый Город ушло срочное шифрованное сообщение, подписанное капитаном имперской гвардии Гартом.

В нём было шестнадцать слов.

Белый Город, тот же вечер

— …и вот тогда она мне говорит: «А я, между нами, всегда знала, что он женится не на ней». Представляешь? Всегда знала! Да она полгода вышивала им свадебный полог, Элика. Полгода!

Вечер был из тех редких, что выпадают на столицу в конце осени: сухой, безветренный, с высоким прозрачным небом, в котором ещё держался розовый отсвет ушедшего солнца. Вдоль набережной Ардиса один за другим загорались электрические фонари. Их поставили всего три года назад, но горожане всё ещё любовались ими. Публика гуляла. Дамы под руку, приказчики, студенты, лоточники с калёными орехами.

Ирма говорила, не умолкая, от самого Швейного моста.

Элика шла рядом, но не слышала ни слова.

— …а на прошлой неделе, ты не поверишь, её брата видели в игорном доме на Мучной. В игорном доме! С его-то долгами. Матушка её, говорят, три дня не выходила из церкви… Элика. Элика!

— Да. Прости. Я слушаю.

— Ты не слушаешь, — Ирма остановилась и посмотрела на неё с добродушным упрёком. — Ты стоишь рядом со мной и молчишь уже полчаса. У тебя такое лицо, будто ты кому-то ставишь диагноз. Мне?

— У тебя железное здоровье. Ты меня переживёшь.

— Тогда что?

— Устала. — Элика улыбнулась, и улыбка вышла правдоподобной; за годы в гарнизонном лазарете она научилась улыбаться правдоподобно в любом состоянии. — Три операции с утра. Мальчик с раздробленной кистью, фабричный станок. Никак не могу отделаться от мысли, что кисть можно было сохранить, если бы его привезли на два часа раньше.

Это было правдой, но это не было той правдой, которая занимала все её мысли.

Потому что сегодня, в четверть первого, она зашла в отцовский дом на Дворцовой, чтобы забрать оставленный там саквояж, и в коридоре у кабинета, за неплотно прикрытой дверью, услышала голос секретаря, читавшего отцу вслух только что расшифрованную телеграмму.

Она не поняла почти ничего. Там были служебные обороты, «объект», «потери отряда», «сверхъестественные свойства». Там была фамилия капитана — Гарт. Элика смутно помнила этого человека по Варгару, седой, с тяжёлым взглядом, из тех, кто не смотрит в глаза дочерям советников.

Но в середине телеграммы стояли два слова, после которых всё остальное перестало существовать.

Доктор Анер.

Она стояла в коридоре, прижимая к груди саквояж, и слушала, как её отец ровным, совершенно спокойным голосом, каким он говорил о поставках угля, распорядился подготовить второй отряд.

— …Элика, ну хоть это тебе будет интересно, — Ирма понизила голос и придвинулась ближе, с тем особенным выражением, с каким в столице делятся не сплетнями, а Сведениями. — Мой Тео говорит, в министерстве уже все об этом шепчутся. Будто бы талвинцы топят наши корабли. Не один, слышишь, не «Золотую Иглу», а уже третий за год, только про два молчат, чтобы не пугать народ. И будто бы в горах карагайцы стягивают войска к перевалам. Тео говорит, до весны точно начнётся.

— Тео говорит это каждую осень, — рассеянно отозвалась Элика.

— Раньше он говорил про урожай. — Ирма схватила её за локоть и остановила посреди набережной. — Слушай. Ты можешь мне сказать честно? Это правда? Ты же… твой отец же советник. Он же знает. Все говорят, что империя вот-вот начнёт войну, а Тео говорит, что не империя, а они на нас, и я уже просто не понимаю, чему верить. Он правда так думает? Твой отец?

Элика открыла рот и не нашла ответа.

Год назад она бы ответила сразу, не задумываясь: «Отец скорее умрёт, чем допустит новую войну». Она произносила эту фразу десятки раз, в гостиных и лазаретах, и верила в неё так же твёрдо, как в то, что перелом надо фиксировать, а рану промывать.

Сейчас она стояла у парапета, смотрела на дрожащие в чёрной воде отражения новых электрических фонарей и слышала, как в её памяти отцовский голос, ровный и спокойный, распоряжается подготовить второй отряд.

— Не знаю, — сказала она наконец.

Ирма рассмеялась, приняв это за уклончивость воспитанной девушки, и потянула её дальше, к освещённым витринам кондитерской, уже переходя на новые шляпки, привезённые из Талвины, и про то, какая жалость, если из-за всей этой политики торговля с островами прервётся.

Элика шла рядом и думала о том, что впервые в жизни сказала об отце правду.

Глава 5. Глаза и крылья

Кабак «Полынь» скрылся в переулке, где даже днём было темно, а ночью не рисковали появляться городские стражники, разве что по двое и с фонарями. На вывеске, вырезанной из почерневшего дуба, была изображена ветка, перекрещенная с кинжалом. Никто в Белом Городе не знал точно, откуда взялось это название, но место пользовалось дурной славой ещё с тех времён, когда электрические фонари только-только появились на набережной, а в переулках всё ещё правили ножи и удавки.

Кастор Верек пришёл сюда первым, как всегда, за четверть часа до назначенного срока. Он не любил ждать, но ещё больше не любил, когда ждали его. Хозяин, грузный мужчина с обвисшими щеками и бегающими глазами, знал советника в лицо, но никогда не произносил его имени вслух. Он просто провёл Кастора в дальний угол, к столу, отгороженному от общего зала засаленной занавесью, и принёс две кружки тёмного эля, не спрашивая, что гость будет пить.

Кастор сидел спиной к стене, глядя на занавесь, и ждал.

Гарт появился через двенадцать минут. Он вошёл, хромая сильнее обычного, опираясь на трость, дешёвую, из некрашеного ясеня, с облупившейся ручкой. Лицо капитана пересекала свежая ссадина, а левая рука висела на перевязи, грубо сделанной из армейского шарфа. Мундир на нём был чужой, штатский, тёмно-серый, и сидел плохо, топорщась на плечах.

Он подошёл к столу, не поклонился, не сказал приветствия. Просто отодвинул стул, сел напротив Кастора и молчал, уставился на него тяжёлым, немигающим взглядом.

— Шестеро, — произнёс наконец Гарт. Голос у него был хриплый, сорванный. — Шестеро убитых. Ойл мёртв. Его швырнули через крышу, как пустую тыкву. Вы знали?

— Что именно я должен был знать, капитан?

— Что он не человек. — Гарт подался вперёд, и в глазах его была обожжённая пустота. — Вы послали нас взять его живым, как будто это обычный дезертир. Вы не сказали, что он может превращаться в тварь, которая с легкостью ломает кладку в два кирпича одним ударом плеча. Вы не сказали, что он не чувствует пуль. Вы не сказали, что простому человеку ни за что с ним не справиться.

Последние слова он произнёс так, будто они обожгли ему язык.

Кастор отпил эля, не торопясь, поставил кружку на стол. Эль был скверный.

— Я не знал, — сказал он ровно. — Два года назад в Варгаре я видел нечто иное. Оно крушило стены, да. Но оно не было... управляемым. Не выбирало, кого убивать. То, что вы описываете, — он чуть подался вперёд, — это что-то иное.

— Оно говорило со мной, — тихо произнёс Гарт. — Перед тем как начать. Он — или оно — сказал: «Уведите людей. Я не владею собой». Он просил. Он предупреждал. А я приказал взять его.

Кастор молчал. Это была новость, и новость важная. При их первой встрече Анер просто рвал и крушил всё подряд, пока не выдохся. А теперь он предупреждает, он управляет силой. Это меняло многое.

— Вы считаете, что я послал вас на убой, не предупредив, — сказал Кастор, и в его голосе не было ни извинения, ни оправдания. — Вы правы. Я не знал масштаба. Но теперь знаю. И теперь вы знаете.

— И что дальше? — Гарт сжал кулак, лежащий на столе. Костяшки побелели. — Ещё один отряд? Ещё шесть гробов? Вы отправите меня снова, чтобы этот зверь разорвал ещё десяток моих людей?

— Да, — равнодушно ответил Кастор. — Именно это я и собираюсь сделать. Но не с теми же средствами.

Советник взялся за кружку, но немного помедлив отодвинул её от себя.

— Через три месяца в Белом Городе соберётся Совет, на котором будет решаться вопрос о расширении военных полномочий и восстановлении ряда древних институтов. Император настроен против реформ. Он боится магии, боится войны, боится всего, что может потревожить его покой. Но если у меня будет оружие, способное сломать хребет любому врагу империи, — он поднял глаза на Гарта, — тогда ни один Совет, ни один император не сможет меня остановить.

— Оружие, — повторил Гарт. — Вы говорите о том же, чем стал Анер. О том, что убило моих людей.

— Я говорю о том, чем Анер мог бы стать, если бы мы его не потеряли. Вы видели силу. Вы видели, на что способно это существо. Представьте, что эта сила подчинена. Направлена. Управляется человеком, который знает, куда её направить. — Кастор изучающе посмотрел на подчинённого. — Вы завидуете ему, капитан. Я это сразу понял. И я не осуждаю.

Гарт дёрнулся, как от пощёчины.

— Не смейте...

— Я не осуждаю, — повторил Кастор мягче. — Я предлагаю. Второй отряд будет не таким, как первый. Мы дадим вам средства. Сыворотку, которая усилит ваше тело. Оружие, которое пробьёт шкуру, которую не берут пули. Возможно, нечто большее. И вы возьмёте его живым.

Долгое молчание повисло между ними. Гарт смотрел в стол. Правая рука, лежащая на столе, медленно разжалась, потом сжалась снова.

— Я согласен, — сказал он наконец. — Но не из-за сыворотки и не из-за вас. — Он поднял глаза. — Я хочу отомстить этой твари.

Кастор кивнул.

— Второй отряд соберётся в течение месяца. Ты вновь его возглавишь. Детали будут позже.

Он встал, бросил на стол несколько монет, больше, чем стоило две кружки эля, и вышел, не оборачиваясь. Занавесь за ним колыхнулась и замерла.

На улице советник посильнее натянул капюшон и быстрым шагом свернул за угол. Через пару минут он оказался возле неприметной двери в стене старой водокачки у Соборной площади. Ключ, известный лишь трём людям в империи, открывал замок, спрятанный за откидным камнем. За дверью начиналась лестница, вырубленная в скале ещё до Войны Пяти Корон. Тогда, по легендам, эти ходы использовали первые маги, приходившие в молодой город учить людей своему знанию. Потом их забросили, завалили, и лишь триста лет спустя один из императоров, подозрительный, как все слабые правители, велел расчистить часть ходов для тайных визитов к фавориткам и соглядатаям. Кастор расширил эту сеть.

Тоннель под Соборной площадью был сух, обложен кирпичом, и вдоль стены через каждые тридцать шагов горели тусклые масляные лампы. Воздух здесь был затхлый, но терпимый. Кастор шёл быстро, привычно, не глядя на карту. Он знал этот путь наизусть. Сначала длинный прямой коридор, потом два поворота направо, потом спуск по винтовой лестнице ещё на один уровень, и ещё один коридор, уже заброшенный, где лампы не горели, но где он шёл на память, ведя рукой по холодной кирпичной кладке.

Он думал о Гарте. О том, как легко тот согласился. Это было хорошо. Гарт был сильным инструментом. Упрямым, дисциплинированным, фанатичным в своей ненависти к «слабости» империи. Именно такие люди были нужны Кастору. Они не задавали лишних вопросов о морали. Они задавали только вопросы о методах.

Но что-то в его взгляде, когда он произнёс слово «зависть», насторожило Кастора. Это было не просто согласие. Это было желание. Гарт хотел ту силу. Кастор понимал это. И это делало его одновременно и ценным, и опасным. Что ж, об этом можно подумать позже. Сначала Бренн.

Тоннель вывел его в подвал особняка на Дворцовой. Кастор поднялся по служебной лестнице, прошёл через кухню, где уже не было слуг, он отпустил их рано, приказав не ждать, и поднялся на второй этаж.

В коридоре у своего кабинета он остановился.

Дверь была приоткрыта на ладонь. Будто тот, кто её открывал, боялся скрипа и оставил щель, чтобы не щёлкнуть замком.

Кастор не изменился в лице. Он подошёл к двери, толкнул её, и в проёме увидел Элику.

Она стояла у его стола. В руках у неё была папка, та самая, с донесениями из Кальверта, которую он оставил на углу стола. Она держала её открытой, и взгляд её был направлен вниз, на исписанные мелким почерком страницы.

Она услышала шаги слишком поздно. Подняла глаза, встретилась взглядом с отцом, и на мгновение в комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как за окном ветер шевелит ветви старого клёна во дворе.

— Я не знала, что ты вернёшься так рано, — сказала Элика. Голос её был ровным.

Она медленно закрыла папку

— Я тоже не знал, что ты сегодня заглянешь в гости, — ответил Кастор. Он сделал шаг в комнату, прикрыл за собой дверь. — Ты уже полгода не заходила в этот дом. Что ты ищешь?

— Смотрела, не осталось ли здесь моего саквояжа. — Она положила папку на стол, ровно на то же место, где взяла. — Того, с которым я приехала из Варгара. Помнишь, серый, с медными застёжками.

— Твой саквояж в чулане на первом этаже. Я велел его сохранить.

— Спасибо.

Они смотрели друг на друга через стол. Кастор видел в её лице то, что видел всегда: сходство с матерью. Те же серые глаза, тот же упрямый подбородок. И та же способность молчать так, что молчание становилось громче слов.

— Что ты прочитала? — спросил он.

— Не много. — Элика не отвела взгляда. — Какие-то служебные пометки. Я не успела разобраться.

Ложь. Кастор знал это по тому, как она произнесла последнюю фразу, чуть быстрее, чем следовало. Он мог бы надавить. Мог бы спросить прямо, что она знает о докторе Анере, но это было бы ошибкой. Элика была не из тех, кого можно взять на испуг. Она умела молчать, и он знал, что если она решила что-то скрыть, то не скажет ни слова, пока сама не сочтёт нужным.

— Я рад, что ты зашла, — сказал он вместо этого. — Давно не виделись.

— Я работаю, отец. В госпитале на Мучной. Ты знаешь.

— Знаю. — Он подошёл к окну, развернулся. — Ты хорошо выглядишь.

— Это ложь. — Элика слабо улыбнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Я выгляжу так же, как всегда. Усталой.

— Усталой не значит плохо. — Кастор помолчал. — Ты не хочешь остаться на ужин? Я могу распорядиться, чтобы принесли.

— Не сегодня. — Она уже шла к двери. — У меня ночная смена.

Она прошла мимо него, и он уловил знакомый запах: аптечные травы, спирт, что-то ещё, неуловимое. Она не обернулась, тихо закрыв за собой дверь.

Кастор постоял несколько секунд, глядя на закрытую дверь. Потом подошёл к столу, взял папку, которую она читала, и проверил, не перепутаны ли страницы. Всё было на месте. Он не мог понять, успела ли она прочитать что-то важное. Но он знал одно: она заходила в его кабинет не за саквояжем.

Он вернулся к двери, открыл её и выглянул в коридор. Внизу, на лестнице, уже никого не было. Где-то хлопнула входная дверь.

Кастор закрыл дверь кабинета, подошёл к стене напротив окна, к панели из тёмного дуба, за которой скрывалась ниша. Он открыл её, достал свечу из чёрного воска и медную спичечницу. Зажёг свечу, поставил её на небольшой выступ в стене и тихо произнёс фразу на языке, которой в Ардении знали лишь единицы.

Стена перед ним дрогнула. По кладке прошла рябь, как по воде, в которую бросили камень, и в ней открылась арка высотой в человеческий рост, заполненная тьмой, абсолютной и плотной, как смола.

Кастор взял свечу и шагнул в темноту.

Лаборатория магистра Освальда помещалась в подвале бывшего соляного склада в Северном квартале. Сверху это был обветшалый фасад, окна, заколоченные досками, и табличка «Собственность казны. Вход воспрещён». Снизу, под землёй, располагались три уровня помещений, соединённых порталами, и ещё один уровень вспомогательный, где стояли генераторы, фильтры и цистерны с охлаждающей водой.

Кастор вышел из портала в небольшом тамбуре, выложенном чёрным камнем. Здесь его уже ждали. Магистр Освальд стоял у входа в главный зал, сложив руки за спиной. Это был человек лет шестидесяти, худой, с длинным лицом и глазами, которые никогда не моргали одновременно. Он носил серый балахон поверх обычного костюма, и в его бороде, седой и ухоженной, застревали крошки от мела.

— Ваша светлость, — Освальд склонил голову. — Мы вас ждали.

— Что у вас?

— Прошу следовать за мной. — Освальд повернулся и пошёл вниз по винтовой лестнице.

Главный зал лаборатории был круглым, с высоким куполообразным потолком, в котором мерцали электрические лампы, разгоняя темноту. Вдоль стен стояли столы с приборами, шкафы с колбами и ретортами, а в центре большой металлический круг, вписанный в пол. Это была портальная площадка, одна из нескольких. Отсюда можно было попасть в любую точку сети.

— Докладывайте, — сказал Кастор, останавливаясь у круга.

Освальд подошёл к одному из шкафов, открыл дверцу и достал небольшой стеклянный флакон, наполненный тёмно-зелёной жидкостью, вязкой, как сироп. В нём плавали мелкие частицы, похожие на толчёные листья.

— Оборотное заклинание, — произнёс Освальд, держа флакон на вытянутой ладони. — То, чего мы добивались последние полгода. Не зверь. Не боевая трансформация. Но нечто более тонкое и, смею сказать, более полезное.

Кастор взял флакон, повертел в руках. Жидкость внутри двигалась медленно, неохотно.

— Оборотное, — повторил он. — В кого?

— В птиц. Пока только в птиц. — Освальд поднял руку, и из тени у стены выступил человек. Молодой, невысокий, с неприметным лицом и быстрыми глазами. Он был одет в серую тунику и держал в руке второй флакон, точно такой же. — Это агент семь. Один из наших лучших. Он согласился на добровольный эксперимент.

Агент поклонился. Кастор оглядел его. Ничего примечательного, из тех людей, которых не запоминаешь, даже если столкнёшься с ними дважды за день.

— Показывай, — сказал Кастор.

Агент вышел на середину зала, встал в центр металлического круга. Агент откупорил флакон и произнёс короткую фразу на том же языке, на котором Кастор открывал портал. Голос его звучал ровно, без запинки, будто он повторял это сотни раз.

Затем он выпил содержимое одним глотком.

Секунду ничего не происходило. Кастор смотрел внимательно, не отводя глаз. Потом тело агента начало меняться.

Это было не так, как в Варгаре. Не было хруста костей, не было рвущейся плоти, не было тёмной ряби и янтарного свечения. Изменение шло изнутри, мягко, почти незаметно. Сначала уменьшился рост. Не резко, а как будто человек оседал, втягивался в себя. Потом плечи сузились, руки прижались к телу, пальцы вытянулись и покрылись тёмным оперением. Лицо вытянулось вперёд, нос и рот срослись в клюв, глаза раздвинулись по бокам головы. Одежда обмякла и упала на пол бесформенной грудой, а из неё, вспорхнув, поднялась птица.

Ворон. Крупный, чёрный, с отливом синевы на крыльях. Он сделал круг под потолком, потом ещё один, и сел на плечо Освальду, наклонив голову и глядя на Кастора блестящим чёрным глазом.

— Впечатляет, — сказал Кастор. Он не повысил голоса, но в нём прозвучало нечто, чего Освальд не слышал прежде: удовлетворение.

— Обратное превращение занимает около минуты, — продолжил Освальд, снимая ворона с плеча и ставя на стол. — Сознание сохраняется полностью. Агент понимает, что происходит, помнит всё, может ориентироваться. Дальность полёта не ограничена. Время пребывания в форме птицы до шести часов без вреда для тела. После требуется отдых и новая доза.

— Сколько таких агентов вы можете подготовить?

— В течение недели — десять. Может быть, двенадцать, если поторопимся. — Освальд помолчал. — Но, ваша светлость, есть ограничения. Оборотное заклинание работает только с птицами. Млекопитающие, рептилии, крупные формы всё это требует куда более сложной структуры. И, разумеется, заклинание Зверя нам по-прежнему недоступно.

Кастор медленно повернулся к нему.

— Недоступно, — повторил он.

— Да. — Освальд выдержал его взгляд, хотя в глазах у него мелькнуло что-то похожее на опаску. — Мы расшифровали первую, вторую и третью стадии. Четвёртая и пятая частично. Но шестая и седьмая... без записей доктора Анера мы не можем их воспроизвести. Это не вопрос старания, ваша светлость. Это вопрос знания. Анер понимал что-то, чего мы не понимаем. Он видел структуру, которую мы не видим.

Кастор молчал. Медленно, очень медленно он подошёл к столу, на котором сидел ворон. Птица не шевелилась. Кастор протянул руку и коснулся пальцем её головы. Ворон не отстранился.

— Значит, — произнёс Кастор тихо, — мы всё ещё не можем создать оружие, которое сломает хребет империи. Мы можем создать шпионов. Полезно. Но недостаточно.

— Ваша светлость...

— Увеличьте усилия. — Кастор убрал руку. Голос его стал твёрже. — Я хочу, чтобы к концу месяца у меня было двадцать агентов-оборотней. Я хочу, чтобы вы нашли способ расширить заклинание на другие формы. И я хочу, чтобы вы работали над заклинанием Зверя, даже если это займёт годы. Вы поняли меня, магистр?

— Понял. — Освальд склонил голову. — Но, ваша светлость, есть ещё одно дело, которое требует вашего внимания.

— Говорите.

Освальд подошёл к стене, на которой висела большая карта. Кастор уже видел её раньше. Карта была составлена по старым чертежам и дополнена пометками. На ней были обозначены Белый Город, Варгар, Кальверт, границы Ардении, Карагая, Талвины, Ашвальда и Святого Королевства.

Освальд взял указку и обвёл несколько точек на карте. Они были разбросаны по всем королевствам.

— Сеть порталов, — сказал он. — Мы завершили её на девяносто процентов. Основные узлы работают стабильно. Северный квартал, ваш кабинет, лаборатория, Варгар это наши точки. Но есть и другие.

Он провёл указкой по карте.

— Крупнейшие города империи. Порталы работает уже три месяца. Мы можем перебросить туда людей или груз в любой момент.

Указка переместилась.

— Предгорья Карагая. Старая сторожевая башня на перевале Чёрного Ветра. Портал активен, но требует осторожности. Горцы патрулируют окрестности. Мы используем его только ночью.

Ещё одна точка.

— Талвина. Остров Семи Ветров. Рыбацкая хижина на южном берегу. Портал работает. Дальше морем, но это уже дело курьеров.

Кастор смотрел на карту. Точки множились. Освальд говорил ровно, будто читал лекцию, но за каждым его словом стояло нечто большее, чем просто перечисление. Кастор понимал, что видит.

— Ашвальд, — продолжил Освальд, и его указка задержалась на точке в самом сердце горного королевства. — Столица. Бывший дворец магов, ныне резиденция короля. Мы нашли способ провести портал в подвал старого крыла. Он нестабилен, но работает. Пока только для одного человека за раз.

Указка сдвинулась.

— Святое Королевство. Монастырь Святого Ключа, в трёх днях пути от столицы. Портал активен. Наши люди уже там.

И наконец последняя точка.

— Белый Город. Дворец. — Освальд помолчал. — Портал находится в подвале восточного крыла, под архивом. Мы провели его четыре дня назад. Император не знает. Никто не знает. Кроме вас и меня.

Кастор смотрел на карту долго. Точки, разбросанные по всем королевствам. Порталы, открывающиеся в любой момент, в любом месте. Двери, которые можно открыть где угодно.

— Значит, — произнёс он медленно, — мы можем быть в любом дворце, в любой столице, в любой крепости. В любой момент.

— Да, ваша светлость.

— И никто не узнает.

— Никто.

Кастор отвернулся от карты. Он подошёл к столу, взял флакон с оборотным зельем, оставшийся от агента, и посмотрел сквозь него на свет.

— Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Готовьте агентов. Двадцать к концу месяца. И следите за каждым порталом. Особенно за тем, что в Белом Городе.

Он помолчал.

— И ещё. У меня есть задание для агента-оборотня. Персональное.

Освальд ждал.

— Моя дочь, Элика Верек. Она лекарь, работает в госпитале на Мучной. Живёт на съёмной квартире на Заречной. — Кастор произнёс это ровно. — Мне нужно знать, с кем она встречается, куда ходит, что читает, кому пишет. Всё. Каждый день. Вы понимаете?

— Понимаю, ваша светлость.

— Поручаю это агенту семь. Он уже показал себя. Пусть превращается в ворона и следит за ней. Если она покинет город — доложить немедленно. Если она попытается связаться с кем-то подозрительным — доложить немедленно. Если она найдёт что-то в моих бумагах — доложить немедленно. Я хочу знать всё.

— Будет исполнено.

Кастор кивнул. Он подошёл к портальной площадке, зажёг свечу от жаровни, стоявшей у стены, и произнёс фразу. Стена дрогнула, открывая арку.

— Работайте, магистр, — сказал он, не оборачиваясь. — У нас мало времени.

Он шагнул в темноту, и арка закрылась за ним.

Вернувшись в кабинет, Кастор погасил свечу, убрал её в нишу и закрыл панель. За окном уже стемнело. На набережной зажглись электрические фонари, и их отражения дрожали в чёрной воде Ардиса.

Он сел за стол, придвинул чистый лист бумаги и взял перо. Некоторое время он сидел неподвижно, глядя на белый прямоугольник листа. Потом начал писать.

Он писал долго. За окном шумел ветер, и где-то далеко, на другом конце города, в госпитале на Мучной, его дочь делала то, что делала всегда: зашивала раны, вправляла кости, говорила с умирающими так, чтобы они перестали бояться. Она не знала, что за ней уже следят. Не знала, что её отец только что отдал приказ, который сделает её пешкой в игре, где на кону стояла империя.

Кастор отложил перо и посмотрел на карту, висевшую на стене кабинета. Точки порталов, разбросанные по всем королевствам. Двери, которые открывались по одному его слову. Вороны, летающие над дворцами. Сеть, раскинутая от моря до гор.

Он не улыбнулся. Он вообще редко улыбался в последние годы. Но где-то глубоко, под рёбрами, там, где у других людей находится совесть или страх, у Кастора Верека было только одно чувство: холодное, сосредоточенное удовлетворение человека, который наконец-то видит, как его замысел обретает плоть.

Он задул свечу и остался сидеть в темноте, глядя на огни Белого Города.

Глава 6. Дорога на восток

Он пришёл в себя оттого, что кто-то тыкал его палкой в бок.

— Эй! Эй, ты! Живой, что ли?

Бренн разлепил глаза. Над ним стоял бородатый мужик, в засаленной рубахе, с палкой в руке. Незнакомец ещё раз ткнул Бренна, как тыкают дохлую крысу, чтобы убедиться, что она действительно дохлая. За спиной мужика, шагах в десяти, переминались две женщины. Одна прижимала к груди корзину, как щит, вторая стояла чуть позади и выглядывала из-за плеча первой. Обе смотрели на Бренна с тем особенным выражением, с каким деревенские смотрят на что-то чужое, опасное и при этом ужасно интересное.

Бренн лежал на посреди дороги. Он был голый, если не считать клочьев рубахи на одном плече, весь перемазанный грязью, которая уже начала подсыхать и стягивала кожу.

— Во, гляди, — сказал мужик, оборачиваясь к женщинам, — живой он, не помер ещё! —

Затем мужик вновь посмотрел на Бренну, с той смесью раздражения и превосходства, с какой смотрят на пьяниц и бродяг

— Ты чего разлёгся тут, а? Среди дороги! Срамоту выставил, девак наших пугаешь. Иди проспись в другом месте, понял?

Он сплюнул под ноги, повернулся и пошёл прочь. Женщины двинулись за ним, но одна, та, что с корзиной, замешкалась. Она постояла немного, глядя на Бренна, потом что-то сказала мужику, который уже отошёл шагов на двадцать, и тот махнул рукой, мол, делай что хочешь. Женщина вернулась. Она подошла ближе и остановилась в нескольких шагах, перекладывая корзину из руки в руку.

— Как тебя звать-то? — спросила она.

Бренн посмотрел на неё. У неё было простое, обветренное лицо, платок, повязанный низко на лоб, и руки, привыкшие к работе. Она не боялась его или боялась, но любопытство было сильнее.

— Не помню, — прохрипел он.

Женщина поджала губы.

— Не помнишь, — повторила она без удивления, будто это было обычное дело. — Пьяный, что ли?

— Может, и пьяный, — согласился Бренн.

Он не хотел спорить, да и вообще говорить. Но внутри, где-то под рёбрами, всё ещё сидело то, что он помнил слишком хорошо, и это воспоминание было как заноза под кожей. Стена за спиной. Люди с сетью. Удар под рёбра. Ярость, вскипевшая так внезапно, что не было времени её удержать. А потом обрывки: ломающиеся стены, хруст костей, кровь на камнях. Он зажмурился, отгоняя это, и открыл глаза.

Женщина молчала. Она смотрела на него долгим, внимательным взглядом человека, который видел в жизни достаточно, чтобы не задавать лишних вопросов. Потом она поставила корзину на землю, достала из неё глиняную флягу и протянула Бренну.

— Пей.

Бренн взял флягу. Вода была тёплая, отдавала глиной, но он выпил всё до дна. Женщина тем временем сняла с плеча грубый плащ из домотканой шерсти бурого цвета с дыркой на левом рукаве и бросила его Бренну.

— Накинь. Нехорошо так-то.

Бренн накинул плащ. Он был колючий, пах дымом и овцой, но прикрывал наготу, и это было лучше, чем ничего.

— Спасибо, — сказал он.

Женщина кивнула, подхватила корзину и пошла догонять мужика и вторую женщину, которые уже скрылись за поворотом дороги.

Бренн остался сидеть на дороге, в чужом плаще, с пустой флягой в руках. Собравшись с силами он поднялся на ноги. Его шатнуло, но он устоял. Он не знал, где находится, но знал куда идти. На востоке было Святое Королевство, а в Святом Королевстве был Стерн, и где-то в мире должен был существовать человек, способный объяснить, что с ним происходит. Он поправил плащ на плечах и пошёл по дороге.

К полудню он услышал скрип колёс за спиной и обернулся. Телега была старая, рассохшаяся, гружённая бочками с рыбой. На козлах сидел худой, сгорбленный старик в соломенной шляпе с обвисшими полями. Он натянул вожжи, и его костлявая кляча, остановилась.

— Куда идёшь-то? — спросил старик, оглядывая Бренна с головы до ног. — На восток? Садись, подвезу.

Бренн заколебался. Он не хотел садиться в телегу, потому что не хотел быть рядом с людьми. Но ноги были стёрты, силы на исходе, а идти пешком до Святого Королевства было ещё много дней. Он кивнул и забрался в телегу, усевшись на край, подальше от старика.

Старик хлестнул лошадь, и телега покатилась дальше.

— Ты не местный, — сказал старик, не столько спрашивая, сколько утверждая. — Издалека идёшь?

— Издалека, — согласился Бренн.

— Оно и видно, — старик хмыкнул, оглядывая его ещё раз. — Голодный, небось? Держи.

Он порылся в мешке, лежавшем рядом с ним на козлах, и достав краюху хлеба, половину луковицы и кусок вяленой рыбы, протянул Бренну. Тот взял, но есть не стал. Просто держал в руках, глядя на дорогу.

— В Кальверте-то чудовище объявилось, — сказал старик, помолчав. — Слышал?

Бренн не ответил. Он смотрел на дорогу и считал про себя. Один. Два. Три.

— Говорят, зверь выше домов, — продолжал старик, не обращая внимания на его молчание. — Прошлой ночью портовые склады разнёс, солдат побил. И знаешь, что люди говорят? Это островные. Талвинцы. Прислали своего зверя, чтобы нас напугать. Чтобы мы знали, что будет, если мы им не уступим.

— Островные, — повторил Бренн.

— А кто ж ещё? — старик пожал плечами. — Они всегда на нас зуб точили. Только наши-то правители ничего не делают. Договоры, говорят. Мир, говорят. А какой это мир, если у тебя в собственном городе чудовище гуляет? Ты ешь, ешь. Долго ещё ехать-то.

Бренн откусил хлеб.

Старик ещё что-то говорил про цены на рыбу, про то, что тракт стал неспокойным, про то, что «в столице что-то готовится, народ шепчется, а что готовится, никто не знает». Бренн слушал вполуха. Он думал о том, что если бы старик знал, кого он везёт в своей телеге, то не стал бы предлагать хлеб. Он бы схватил вилы или кнут, или просто столкнул его в овраг и уехал.

Старик высадил его в ближайшем городке. Он был небольшой, но людный, с рынком, где торговали всякой всячиной, и с постоялым двором на выезде. Бренн поблагодарил кивком и слез с телеги. Старик уехал, а он пошёл на рынок, чтобы купить хоть какую-то одежду. Медяки, найденные в кармане чужого плаща, ещё звенели в кармане, но их было мало. Хватило бы на рубаху и штаны, если поторговаться.

Бродя по улочкам в поисках лавки, Бренн вышел на площадь. Там у колодца, стоял человек на перевёрнутом ящике . Он выглядел молодо, гладко выбритый, в чистом сюртуке и красным шарфом на шее. Размахивая рукой, незнакомец о чем-то говорил громко, и вокруг него уже собралась толпа.

— ...и я говорю вам, соседи, — вещал он, — это не просто чудовище! Это оружие! Оружие, которое островные применили против нас! Они хотят, чтобы мы дрожали. Они хотят, чтобы мы боялись выйти в море. Они хотят, чтобы мы согласились на их условия, на их торговлю, на их власть над нашими портами. Но мы не дрогнем! Мы не уступим! Мы потребуем от Совета действий!

Бренн остановился у края площади. Он слушал, и внутри у него что-то медленно, тяжело поворачивалось. Оружие. Островные. Он смотрел на агитатора, на его разгорячённое лицо, на то, как он вытирает пот со лба платком, и думал о том, что этот человек никогда не видел чудовища. Никогда не видел, как оно ломает стены, как оно ищет источник угрозы и устраняет его. Он просто говорит слова. Слова, которые кому-то нужны.

— Мы должны требовать защиты! — гремел агитатор. — Мы должны требовать, чтобы империя наконец показала зубы! Пока они не пришли за нашими детьми, за нашими домами, за нашей землёй!

Толпа загудела. Кто-то закричал: «Правильно!» Кто-то засмеялся. Бренн отвернулся и пошёл прочь. Он не хотел слышать этого. Он не хотел знать, что его превратили в пугало, в повод, в оружие.

Лавка оказалась на краю рынка. Брезгливо осмотрев Бренна, продавец даже не стал торговаться. Он молча ушёл в подсобку и вынес серые рубаху и штаны из грубого сукна. Погремев жалкими медяками, лавочник бросил на Бренна недовольный взгляд и кивнул в сторону подсобки. Безмолвное согласие было получено. В подсобке обнаружился небольшой рукомойник. Быстро приведя себя в порядок и переодевшись, он вышел на улицу и направился обратно на тракт. Ни денег, ни желания задерживаться в этом городке у Бренна не было. Плащ женщины из деревни он оставил себе под ним было теплее. Не привлекая внимания он вышел из города и уже на выезде его окликнули.

— Постойте!

Бренн оглянулся. За ним бежал молодой человек. Худой, светловолосый, в дорожном плаще и с сумкой через плечо, ему было не больше двадцати лет. У него было открытое лицо, живые глаза и вид человека, который не боится.

— Вы идёте на восток? — спросил он, поравнявшись. — Я тоже. Меня зовут Кайл. Может, пойдём вместе? На тракте сейчас неспокойно, в одиночку опасно.

Бренн взглянул на него. Ему не нужна была компания. Но усталость сковывала его, ноги болели, и где-то глубоко внутри, в остатках человечности, он осознал, что парень прав: тракт был неспокойным. Он кивнул.

— Бренн, — сказал он, не подумав.

Слово вырвалось само, прежде чем он успел его остановить.

Кайл улыбнулся.

— Бренн, — повторил он. — Хорошее имя. Старое. У меня дед был Бренн.

Они пошли вместе.

Кайл оказался болтливым. Он говорил почти без умолку о том, что учится в столице, что едет в Святое Королевство, чтобы попасть в монастырскую библиотеку, что его интересует история, особенно древняя, особенно то, что было до Войны Пяти Корон. Бренн слушал молча, изредка кивая. Он не задавал вопросов и не поддерживал разговор, но Кайл, казалось, не замечал этого или делал вид, что не замечает.

К вечеру они сошли с тракта и устроились на ночлег в роще, у ручья. Кайл быстро развёл костёр. Бренн сидел у огня, глядя на пламя, и думал о том, что нужно что-то сказать. Что-то, что не выдаст его. Но Кайл заговорил первым.

— Вы слышали про Кальверт? — спросил он, подкладывая веток в костёр. — Про чудовище?

Бренн кивнул.

— Я тоже, — Кайл помолчал, глядя в огонь. — И знаете, что я думаю? Я думаю, что чудовище — не монстр. Чудовище — это те, кто его создал.

Бренн поднял на него глаза.

— Что ты имеешь в виду?

Кайл пожал плечами.

— Я читал старые книги. Купил их у одного торговца, который привозит из Святого Королевства запрещённые копии. Там писали про магию. Про то, что её запретили, потому что боялись. Но магия — это не зло. Это знание. А знание нельзя запретить. Его можно только спрятать. И если кто-то нашёл это знание и использовал его во вред... — он замолчал, потом посмотрел на Бренна. — Я не знаю, кто создал то чудовище. Но я знаю, что оно не само появилось. Кто-то его сделал. И этот кто-то настоящее чудовище.

Бренн смотрел на него долго. Огонь трещал, отбрасывая тени на деревья. Где-то в темноте ухнула сова.

— А если чудовище не хотело? — спросил он тихо. — Если оно не хотело быть чудовищем?

Кайл задумался. Он был молод, но не глуп.

— Тогда оно жертва, — сказал он. — Но это не отменяет того, что оно сделало. Просто... жертв может быть больше, чем одна.

Бренн ничего не ответил. Он лёг на спину, глядя в небо, и начал считать. Один. Два. Три. Он досчитал до тридцати, прежде чем позволил себе закрыть глаза. Сон не шёл. Он лежал и слушал, как потрескивает костёр, и думал о том, что этот парень, сам того не зная, только что сказал ему в лицо правду, которую он боялся признать. Всё глубже погружаясь в раздумья, Бренн сам того не замечая, провалился в сон.

Их было трое. Нет, четверо. Один появился из-за деревьев, когда остальные уже вышли на поляну. Оборванные, грязные, с ножами и дубинками. Разбойники, или дезертиры, или просто отчаявшиеся люди, которых тяжелые времена и слухи согнали с насиженных мест.

— Стоять! — крикнул тот, что был впереди, с обрезком трубы в руке. — Сумки на землю! Всё, что есть, на землю!

Кайл вскочил, схватил палку от костра. Он не был бойцом, но не собирался сдаваться. Бренн остался сидеть. Он смотрел на разбойников, и внутри у него поднималось знакомое тёплое, тяжёлое. В голове пожарным колоколом зазвонило. Один. Два. Три.

Один из разбойников шагнул к Кайлу и ногой ударил его по руке. Палка отлетела. Второй удар пришёлся Кайлу в лицо, и он упал на колени, схватившись за нос, из которого хлынула кровь. Разбойник с трубой подошёл к Бренну.

— Ты чего сидишь? — спросил он с усмешкой. — Испугался?

Бренн не ответил. Он смотрел на Кайла, который стоял на коленях, держась за лицо. Кровь стекала у него между пальцами. Один из нападавших уже рылся в сумке Кайла, выкидывая оттуда книги, бумаги, какую-то еду. Бренн смотрел, и считал. Четыре. Пять. Шесть.

Аннер поднялся на ноги и осторожно попятился назад. Разбойники громко захохотали.

— Во, гляди, — сказал тот, что с трубой. — Этот вообще трус. Беги, беги, может, догоним.

Бренн сделал ещё один шаг назад. Он не смотрел на разбойников. Он смотрел на Кайла. И считал. Семь. Восемь. Девять. За спиной у него что-то хрустнуло. Он обернулся.

Четвёртый разбойник, тот, что появился из-за деревьев, стоял прямо за ним. Он был крупнее остальных, с широкими плечами и тупым лицом. Бандит уже занёс руку, чтобы толкнуть жертву в спину, но Бренн перехватил его руку.

Движение было быстрым. Слишком быстрым для человека, который только что пятился от страха. Пальцы Бренна сомкнулись на запястье разбойника, и тот дёрнулся, пытаясь вырваться, но не смог. Бренн сжал сильнее. Разбойник вскрикнул.

Взгляд затуманился, а мысли стали тугими и тяжелыми. Рука Бренна схватила нападавшего за шею, и в мгновение охотник стал жертвой. Пальцы сжались на горле разбойника, и поднялся над землёй, жалобно цепляя носками старых сапог жухлую листву. Разбойник хрипел, дёргал ногами, скрёб руками по воздуху, пытаясь достать до лица Бренна. Но Бренн не чувствовал его веса. Он не чувствовал ничего, кроме ярости.

Остальные разбойники отступили. Они видели спину Бренна, его плечи, которые вдруг стали шире, его руку, которая держала их товарища на весу, как пустую тыкву. Они не видели его лица. Но Кайл видел.

Парень стоял на коленях, с разбитым носом, и смотрел на своего попутчика. Он видел, как его глаза начали светиться тусклым, янтарным светом, как угли в потухающем костре. Он видел, как кожа на его лице начала темнеть, покрываясь сетью тонких трещин, из которых сочился тот же свет. Он видел, как пальцы, сжимавшие горло разбойника, удлинились и почернели, превращаясь в нечто, что не было человеческой рукой.

— Бренн! — крикнул он. — Бренн, не надо!

Бренн не слышал. Он смотрел на разбойника, который уже почти перестал дёргаться, и в его глазах не было ничего, кроме янтарного огня.

Кайл поднялся на ноги, пошатнулся, но устоял. Он подбежал к Бренну и схватил его за плечо.

— Остановись!

Бренн отшвырнул разбойника, как тряпичную куклу. Тот отлетел в сторону, ударился о дерево и остался лежать неподвижно. Тот, кто ещё минуту назад был Бренном, небрежно отмахнулся освободившейся рукой, словно от назойливой мухи. Тяжёлый, как молот кулак, ударил Кайла в грудь. Парень отлетел назад, ударился спиной о ствол сосны и сполз на землю. Рука его вывернулась под неудачным углом. Он коротко вскрикнул и затих.

Разбойники подхватили своего товарища и, не оглядываясь, бросились в лес.

Тёмный силуэт в полтора человеческих роста подошёл к Кайлу. Он лежал бессознания у дерева, бледный, с кровью на лице, с вывернутой рукой. На мгновение воцарилась тишина. Казалось весь мир замер в ожидании чего-то.

«Нет!» — прогремел над лесом чудовищный вопль.

Бренн опустился на колени рядом с Кайлом. Он хотел что-то сделать. Помочь, перевязать, что угодно, но не знал как. Он не был лекарем. Он был алхимиком. Аннер протянул руку, чтобы коснуться плеча Кайла, но остановился. Боялсь причинить ещё больше вреда.

Неожиданно Кайл открыл глаза. Парень посмотрел на Бренна мутным взглядом. Кровь из разбитого носа заливала его губы, но он едва заметно улыбнулся.

— Ты... — прошептал он. — Ты не монстр.

И снова закрыл глаза.

Собравшись с силами Бренн осторожно промыл раны Кайла, насколько смог наложил на руку импровизированную шину из двух палок и ремня от сумки. Закончив с первой помощью, он сил рядом и стал ждать.

Утром Кайл очнулся. Он был слаб, бледен, но в сознании. Парень посмотрел на Бренна, потом на свою руку, потом снова на Бренна. И ничего не сказал.

В полдень, немного восстановив силы они пошли дальше. Кайл едва держался на ногах, но Бренн поддерживал его, когда тот спотыкался. Кайл молчал, и это молчание было красноречивее любых слов.

К вечеру они дошли до развилки. Указатель, покосившийся от ветра, показывал: налево — столица Ардении, направо — Святое Королевство. Кайл остановился. Он смотрел на стрелку, потом на Бренна.

— Мне туда, — сказал он, кивнув направо. — В монастырь. Книги. Помнишь?

Бренн кивнул.

— А ты? — спросил Кайл.

— Я тоже, — сказал Бренн. — Но не с тобой.

Кайл посмотрел на него. В его глазах не было страха. Было понимание, и, может быть, жалость. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не сказал. Только кивнул.

— Я не скажу никому, — произнёс он тихо. — О том, что видел. Обещаю.

Бренн ничего не ответил. Он просто смотрел, как Кайл медленно идёт по дороге, придерживая сломанную руку, сгорбившись, и не оглядываясь.

Бренн задержался у указателя, затем свернул налево. Он не хотел идти в Святое Королевство напрямую — слишком много людей, вопросов, любопытных взглядов. Вместо этого он решил идти в обход, через предгорья Карагая. Там меньше патрулей, но больше опасностей. Может быть, там он найдёт кого-то, кто знает о магии больше, чем Стерн, а может, свою смерть. Сейчас ему было всё равно, что случится раньше.