GarTLy

Отряд смертников для охоты на ангелов

Глава 1: Клык в пепле

Меня зовут **Рэн Амакава**. Я ненавижу ангелов.

Эта ненависть не из абстрактных доктрин или далёких легенд — она впиталась в кости. В моих костях течёт кровь, которую они называют «скверной». Именно из-за этой крови я выжил в том пожаре, и именно из-за неё я сейчас стою в месте, которое называют «Могилой», сжимая в руке оружие, которое должно принадлежать ангелам.

Три часа назад жилой район Седьмого уровня Синдзюку ещё заливал дождь.

Искусственный дождь сочился сквозь трещины в куполе, смешиваясь с запахом ржавчины и плесени. Мать разогревала на плите синтетическую белковую пасту, сестра сидела в углу и рисовала мелом крылатую кошку. Она говорила, что это существо из её снов — оно отнесёт её туда, где есть настоящее солнце. Я не успел сказать ей, что солнце давно умерло, а над головой — только слои бетона и стальные плиты.

Потом взвыла сирена. Не воздушная тревога — **Зачистка**.

Купол разорвало извне, как промасленную бумагу. Хлынул свет. Ослепительно белый. В нём висели они. Человеческие силуэты, но лица — из вращающихся световых колёс, а голоса — как металл, скребущий по стеклу. Главный из них лишь поднял руку — и световой столб пробил все перекрытия от седьмого уровня до третьего.

Мать втолкнула меня в вентиляционную шахту. Я успел увидеть только её спину, исчезающую в белом свете. Мел сестры покатился мне под ноги. Сама она исчезла.

**Ангелы не судят. Ангелы просто вычищают.**

Я полз по шахте, не знаю сколько. Ладони и колени стёрлись до костей. Когда выбрался — оказался в заброшенном туннеле старой линии метро «Маруноути». Синдзюку больше нет. Тридцать тысяч человек. Девяносто секунд.

Я не плакал. Слёзы высохли в лёгких.

---

В глубине туннеля был свет. Не тот священный, тошнотворно-белый свет ангелов — оранжевый, дрожащий, с запахом дыма.

Я подкрался и увидел четверых, прижатых в тупик. Напротив — три низших **ангела-прислужника**: без полных световых колёс, только искажённые конечности и разинутые пасти, но этого достаточно, чтобы разорвать обычного человека на куски. Двое из четверых уже лежали, кровь растекалась под ними. Оставшаяся — высокая женщина с безвольно висящей левой рукой и обломком клинка в правой; и парень, немногим старше меня, сжимающий железную трубу и трясущийся, как лист на ветру.

Я не думал. Правда, не думал.

Я просто взглянул на свою руку. То, что я подобрал в руинах — **осколок святого скелета**, отломанный от останков павшего ангела. Он всё это время раскалялся, прожигая кожу на ладони слой за слоем, но я не мог его выпустить. Он будто прирос к руке.

Я рванулся вперёд.

Прислужник среагировал мгновенно. Один обернулся, из разинутой пасти выметнулись три языка с шипами. Я получил удар — от левого ребра до спины разорвало плоть, кровь хлынула с отчётливым звуком. Но я не остановился. Я вогнал осколок в его ядро — пульсирующий свет в области грудной клетки.

**Кровь ангела золотая. Обжигает, как расплавленное стекло.**

Он закричал и рассыпался. Двое других бросились на меня — я не мог вытащить осколок, бил кулаками, грыз зубами. Их кровь заливалась в рот, горькая, как раскалённые гвозди. Но моя кровь тоже текла — чёрная, густая, смешивалась с их золотой и вспыхивала в воздухе.

Двое оставшихся прислужников отступили на шаг.

Высокая женщина не упустила эту секунду. Обломком клинка перерезала горло ближайшему и пинком отшвырнула другого к стене туннеля. Парень наконец опустил трубу.

Когда всё стихло, в туннеле остался только мой хрип. Рёбра — сломаны, наверное, три. Левая рука не поднималась. Горечь во рту вызывала желание выплюнуть собственный язык.

Женщина подошла, присела. На её лице — старый шрам от брови до скулы, глаза мутно-серые, как у мёртвой рыбы. Смотрела на меня, как на товар с уже проставленной ценой.

— Как тебя зовут.

— Рэн. Рэн Амакава.

— Знаешь, что это такое. — Она кивнула на осколок в моей руке, всё ещё раскалённый.

— Кость ангела.

— Нет. — Она засунула обломок клинка за пояс. — **Приманка.** Держишь её — и все прислужники поблизости чуют твоё положение. Сколько ты живёшь с ней?

Я подумал. — С момента, как купол разорвало... часа четыре.

Она обернулась к парню. — Слышал. Четыре часа. Первый контакт со святыми мощами, не сгорел, ещё и прислужника прикончил. Как думаешь, сколько ему осталось?

Парень сглотнул. — ...Три?

— **Год.** — Женщина встала и бросила к моим ногам перчатку, пропитанную кровью. — Максимум год. Кровь в твоём теле резонирует со святыми мощами. Каждый раз, когда используешь — эта тварь откусывает от тебя кусок. Сотня использований — останется шкура. Двести — не останется и костей.

Я поднял перчатку. Кожа грубая, подкладка затвердела от пота и крови.

— Кто вы.

— **Похоронная команда.** — Она оскалилась, обнажив половину отсутствующего зуба. — Официальное название — «Седьмой отдельный отряд специальных операций против ангелов». Но так никто не говорит. Все зовут нас **мучениками**. Потому что после каждой вылазки из списка вычёркивают несколько имён.

Она кивнула в глубину туннеля. — Идёшь со мной. Либо уходишь сейчас, даёшь ране сгнить или тебя сожрут те, кто уже идёт на запах крови. Либо подписываешь бумагу и идёшь с нами убивать тех ублюдков, что продырявили небо.

Я встал. Сломанное ребро впивалось в лёгкое, каждый вдох — как глоток битого стекла.

— Что в бумаге.

— Что ты добровольно. Что знаешь — не проживёшь больше года. Что после смерти претензий не будет, компенсации не будет, имени не останется.

Я взглянул на ладонь. Осколок всё ещё раскалён. Мел сестры. Спина матери. Белый свет высотой в три этажа.

— Где ручка.

---

База мучеников — в тупике старой ветки линии «Гиндза», в железном гробу, сваренном из брошенных вагонов. Внутри пятеро, считая ту женщину и парня. Женщину зовут **Мидзуки Курода**, она командир отряда, говорит так, будто жуёт щебень. Когда она швырнула мне одну вещь, я едва её поймал.

Это был позвоночник.

Точнее — **полный позвоночник ангела**, снятый с кого-то из высших, каждая кость испещрена нечитаемыми узорами, и он пульсировал. Как сердце, с которого содрали оболочку.

— Твой. — Мидзуки прислонилась к железной стене, глядя на меня. — Осколок мощей только продлит твою жизнь ненадолго. Чтобы убивать настоящих — нужно это. **Ангельское оружие.** Отнятое у них. Оно даст тебе силу, достаточную, чтобы выстоять в прямом столкновении. Цену я уже назвала.

Я положил позвоночник поперёк коленей. Он тяжелее, чем казался, на ощупь ледяной, но там, где касался кожи, постепенно нагревался. Будто что-то ворочалось внутри костей.

— Как использовать.

— **Назови его имя.**

— Имя?

— У каждого ангельского оружия есть истинное имя. То, что у тебя в руках, вырвано у низшего, которого звали **«Молчальник»**. Ты крикнешь ему — он ответит, и ты сможешь занять его силу. Но запомни одну вещь—

Мидзуки наклонилась ближе. В её мутно-серых глазах впервые появилось что-то другое — не холод, а нечто близкое к жалости.

— **Он тоже занимает твою жизнь.** Крикнешь раз — он на шаг ближе к тому, чтобы сожрать тебя. Когда однажды услышишь, что он говорит в твоей голове, а не ты зовёшь его — значит, он меняет хозяина.

Я сжал позвоночник. Узоры обжигали ладонь, будто живые.

— Как его зовут.

— Спроси сам. — Мидзуки отвернулась. — У каждого носителя мощей истинное имя своё. То, что он тебе скажет — твоё.

Я сидел в углу железного вагона, слушая, как капает вода в туннеле. Никто на меня не смотрел. Парень протирал свою трубу, пальцы всё ещё дрожали, но уже чуть меньше.

Я поднял позвоночник перед собой. Узоры на костях слабо светились золотом в темноте.

**«...Как тебя зовут.»**

Ни звука. Но позвоночник дрогнул в моей руке. Потом слово всплыло — из щелей между костями, просочилось в мозг, будто кто-то царапал изнутри черепа.

**«— Жрать.»**

Я замер на секунду. Потом рассмеялся. Так, что сломанные рёбра вонзились в лёгкое и я выкашлял чёрную кровь.

— Хорошо. — Я обмотал позвоночник вокруг левой руки, костяные пластины легли на кожу, как чешуя, каждая — ледяная и раскалённая одновременно. — **Жрать.**

---

В два часа ночи взвыла сирена.

Не ангельская тревога Зачистки. Наша — **обнаружено приближение высшего существа**. Мидзуки пинком распахнула дверь вагона, все вскочили, будто их ударило током.

— Какой уровень. — спросила она лысого, что сидел на прослушке.

— Судя по энергетическому спектру... **выше Престола.**

В вагоне на полсекунды стало тихо. Потом Мидзуки выругалась — тихо, но услышали все.

— **Отходим.** — сказала она. — Через канал B7. Быстро.

Мы побежали. Туннель за спиной гас секция за секцией, будто что-то пожирало свет. Моя левая рука раскалялась, узоры на позвоночнике горели нестерпимо, и слово снова всплыло.

**«...Жрать.»**

— Заткнись. — прошипел я сквозь зубы.

Потом туннель впереди обрушился.

Не взрыв — **его продавило**. Гигантская рука вонзилась сквозь свод, светящиеся пальцы раздвинули бетон, как печенье. В пыли опустилась фигура.

Она была куда больше прислужников. Полное световое колесо вращалось над головой с хором, звучащим как псалом. Лицо — совершенное, идеальный синтез человеческих черт, но глаза пустые, две выжженные белые дыры. В руке — меч, покрытый теми же узорами, что и позвоночник Мидзуки.

**Престол.**

Мидзуки выхватила клинок быстро. Но не быстрее той твари. Вспышка — и её отбросило в стену, железо вмялось в форме человека.

— Беги! — прохрипела она, кашляя кровью.

Тот парень — **Хаято**, как потом сказала Мидзуки, — не побежал. Он бросился вперёд с трубой. Престол даже не использовал меч. Он протянул руку и сжал голову Хаято.

**Хрусть.**

Звук был тихим. Тело Хаято обмякло, в его глазах всё ещё отражалось белое свечение колеса.

Я услышал собственный голос. Не крик. Что-то выдавленное из самой глубины грудной клетки — тот звук, что издаёт зверь, когда его нога зажата капканом.

Позвоночник на левой руке горел. Узоры светились так ярко, что я больше ничего не видел. Слово взорвалось в мозгу — уже не шёпот, а рёв.

**«— ЖРАТЬ! ЖРАТЬ! ЖРАТЬ!»**

Не помню, как я бросился вперёд. Помню только, что меч Престола обрушился на мою левую руку — костяные пластины взорвались золотыми трещинами, но **не сломались**. Он повернулся, пустые глаза впервые «взглянули» на меня.

Я схватил его за запястье. Чёрная кровь хлынула из ран на ладони, коснулась его золотой кожи.

Он **дёрнулся**.

Этой секунды замешательства хватило, чтобы я вырвал ему руку целиком из плеча.

Престол отступил. Впервые отступил. Световое колесо задрожало, псалом превратился в режущий шум. Потом он открыл рот — и произнёс слово.

Я не понял. Но позвоночник в моей голове перевёл.

**«...Скверная кровь.»**

Он знал мою кровь. Он её **опасался**.

Престол раскрыл световые крылья и исчез, пробив купол. Свет хлынул сквозь дыру — на тело Хаято, на искривлённую левую руку Мидзуки, на позвоночник на моей левой руке. Костяные пластины стали полупрозрачно-чёрными, как обгоревшее стекло.

Мидзуки выбралась из стены. Она смотрела на мою левую руку. Долго.

— **Оно говорит в твоей голове.**

Я не ответил.

— Я слышала. — Она сплюнула кровь. — Только что. Когда ты крикнул «жрать» — это ты кричал или оно.

Я открыл рот. В горле был только вкус чёрной крови.

— ...Я.

Мидзуки смотрела на меня. Её мутно-серые глаза в свете из пролома были как два заиндевевших камня.

— Лучше бы так. — сказала она.

Потом из глубины туннеля послышались шаги. Неспешные, стук каблуков по бетону — раз, другой, будто хозяин знал, что все его ждут.

Из света вышел человек. В чёрной форме мучеников, на воротнике серебряный значок — уровень **командира отряда**. Не старый, лет двадцати семи-восьми, с выражением лица, от которого становилось неуютно — будто он смотрел спектакль, конец которого уже знал.

Он скользнул взглядом по телу Хаято, не задержавшись. Потом посмотрел на мою левую руку.

— Забавно. — сказал он. Голос тихий, чистый, совершенно не вяжущийся с этим залитым кровью и пеплом туннелем. — **Скверная кровь.** Не видел десятилетиями.

Мидзуки загородила меня. — **Сайто.** Зачем ты здесь.

Сайто склонил голову набок. — Убедиться. — Он посмотрел на меня, улыбнулся чуть шире. — Убедиться, этот ребёнок — наш человек—

Он достал из-за пазухи лист бумаги. С черепом мучеников и мелким шрифтом.

— — или **их**.

На бумаге было моё лицо. И строка, которую я не понимал, написанная рядом с фотографией ангельскими узорами.

Сайто перевернул лист и показал обратную сторону. Там была только одна фраза, написанная японскими иероглифами, чернила ещё свежие:

**«Найти скверную кровь. Доставить. Живой.»**

Подпись — символ. Тот самый, что я видел. Три часа назад, в свете из пролома в куполе. Тот главный ангел с лицом из световых колёс — в моей памяти чётче всего было то, как перед исчезновением он **повернул голову в мою сторону**.

Сайто убрал бумагу и похлопал меня по плечу. Его рука была холодной.

— Поздравляю, Рэн Амакава. — сказал он. — Ты, возможно, единственный ублюдок в этом мире, которого **уровень Престола** лично потребовал живым.

Он повернулся и пошёл обратно. Стук каблуков постепенно стихал.

Мидзуки рядом со мной, голос почти неслышный.

— **Не верь ему.**

Я смотрел на свою левую руку. Узоры на позвоночнике уже погасли, но внутри костей что-то очень тихо смеялось.

**«— Жрать.»**

На этот раз я не ответил.

Глава 2: Кровь и сталь

Ангар находился на минус пятом уровне, под старым железнодорожным депо в Синдзюку. Раньше здесь стояли поезда линии «Яманотэ» — я видел ржавые таблички, приваренные к колоннам. Теперь это была пустая бетонная коробка сорок на двадцать метров, с потолка свисали аварийные лампы, заливая всё мертвенно-жёлтым светом. В дальнем углу валялись сломанные тренажёры, покрытые коркой пыли. Ни окон. Ни вентиляции. Запах ржавчины и старой крови, въевшийся в стены.

Сайто стоял в центре ангара, руки в карманах, и улыбался так, будто пришёл на прогулку.

— Учения, — сказал он. — Семь минут. Ты против троих.

Мидзуки за спиной Сайто вытирала кровь с лица тряпкой — стену, в которую её впечатало полчаса назад, уже заваривали двое мучеников. Она поймала мой взгляд и покачала головой. Один раз. Едва заметно. **Не делай этого.**

Я всё равно вышел на бетон.

Трое уже ждали. Здоровенный мужик лет сорока с обритой головой, кожаный доспех поверх формы, в руках — молот с шипастым наконечником. Второй, тощий, как жердь, с двумя короткими кинжалами, крутил их в пальцах, не глядя. Третья — девушка с хвостом пепельных волос и копьём, наконечник которого слабо светился золотом. Святые мощи. У всех троих. Не такие, как мой позвоночник — куски поменьше, вставки в оружие, но достаточно, чтобы убивать.

— Правила, — Сайто даже не повысил голос. — Останавливаться по команде. Не калечить друг друга. — Он сделал паузу и посмотрел прямо на меня. — До крови.

Мужик с молотом сплюнул на бетон. Девушка с копьём не мигала. Тощий просто ухмыльнулся.

Сайто поднял руку.

— Начали.

---

Тощий ударил первым. Он двигался быстро — быстрее, чем я ожидал от такого скелета. Кинжалы распороли воздух там, где я стоял секунду назад, я откатился влево, ушёл от молота, который обрушился на бетон и выбил облако крошки. Копьё девушки просвистело над головой.

Я не успевал. Даже с позвоночником на руке, даже с этой силой — я не успевал. Три часа назад я был гражданским. Я не знал, как драться.

**«...Жрать.»**

Слово всплыло само. Позвоночник на левой руке дёрнулся, костяные пластины начали нагреваться. Я стиснул зубы.

**Нет.**

Молот описал дугу и врезался мне в плечо. Что-то хрустнуло. Я отлетел к колонне, ударился спиной, и на секунду в глазах потемнело. Мужик шёл ко мне, молот поднят.

— Вставай, — сказал он. Голос ровный, без злобы. — Или сдохни, мне без разницы.

Кинжал тощего мелькнул сбоку — я едва успел отклониться, лезвие чиркнуло по рёбрам, оставив горячую линию. Девушка с копьём заходила справа, перекрывая выход.

Они работали как механизм. Слаженно, без лишних движений. А я был просто мешком с костями, который дышал и истекал кровью.

**«— ЖРАТЬ.»**

Голос был громче. Настойчивее. Позвоночник пульсировал, узоры загорались сквозь рукав. Я чувствовал, как что-то поднимается из глубины — не адреналин, не страх. **Голод.** Чужой, не мой, но он растекался по венам, как жидкий металл.

Молот снова обрушился. Я поймал его.

Не руками — позвоночник на левой руке вспыхнул, костяные пластины натянулись поверх кожи, и я остановил молот ладонью. Мужик выпучил глаза. Я отбросил его оружие в сторону, и молот с грохотом улетел в стену.

— Какого чёрта...

Я не дал ему договорить. Позвоночник рванулся вперёд вместе с моей рукой, и я ударил мужика в грудь. Ударил так, что доспех треснул, а он отлетел на пять метров и впечатался в бетонную стену. Не поднялся.

**«ЖРАТЬ!»**

Слово уже не было шёпотом. Оно ревело. Я повернулся к тощему — тот отступил на шаг, кинжалы подняты, глаза расширены. Девушка с копьём бросилась на меня, наконечник светился, она кричала что-то, но я не слышал.

Позвоночник на левой руке жил своей жизнью. Он тянул меня вперёд. Копьё прошло мимо — я даже не уклонялся, просто сместился, и рука сама перехватила древко. Девушка попыталась вырвать оружие, я дёрнул сильнее, и она потеряла равновесие.

**Хрусть.**

Я услышал этот звук раньше, чем понял, что сделал. Моя левая рука сжимала её предплечье. Сжимала слишком сильно. Кость под кожей сломалась, девушка вскрикнула — коротко, зло, и упала на колени, прижимая руку к груди. Копьё покатилось по бетону.

— Стой! — голос Сайто. — **Стой, я сказал.**

Позвоночник на руке дёргался, голод выл, требовал ещё. Я стоял над девушкой, дышал как загнанный зверь, и не мог разжать пальцы. Они не слушались. Рука была не моя.

Потом кто-то схватил меня за плечо и развернул. Мидзуки. Она ударила меня по лицу — открытой ладонью, сильно, так что голова мотнулась.

— **Очнись!**

Голод отступил. Медленно, неохотно, как зверь, которого оттащили от добычи. Позвоночник на руке погас, костяные пластины обмякли, и я наконец разжал пальцы. Девушка отползла, баюкая сломанную руку, и смотрела на меня так, как смотрят на бешеную собаку.

Тишина в ангаре была густой, как смола.

---

Сайто подошёл неспешно. Он даже не взглянул на раненых — двое мучеников уже подбежали к девушке, кто-то тащил мужика с молотом к стене. Сайто остановился напротив меня, заложил руки за спину и посмотрел сверху вниз. Улыбка никуда не делась. Но глаза были холодные.

— Ты слышал команду? — спросил он.

— Слышал.

— И?

Я молчал. Что я мог сказать? Что рука не слушалась? Что внутри меня что-то проснулось и захотело жрать? Что я сам испугался?

Сайто наклонился ближе. Голос — тихий, почти ласковый.

— Знаешь, что было бы, если бы это был бой? Не учения, а реальный бой? Ты бы её убил. Не потому что хотел — потому что **оно** захотело. — Он выпрямился. — Ты не контролируешь святые мощи. Святые мощи контролируют тебя. И если это повторится—

Он сделал паузу, чтобы все услышали.

— — я пущу тебя на опыты. Живым, не переживай. Мы давно хотели посмотреть, что будет, если вскрыть носителя скверной крови и посмотреть, как **оно** внутри устроено. — Улыбка стала шире. — Так что учись. Быстро.

Он развернулся и пошёл к выходу. У двери остановился, обернулся через плечо.

— И ещё. Неплохо. Для первого раза. — Он вышел.

---

Мидзуки обрабатывала мои раны в углу ангара, на перевёрнутом ящике из-под боеприпасов. Антисептик жёг так, что я шипел сквозь зубы. Она работала молча, быстро, без лишней жалости — бинтовала рёбра, зашивала порез на боку, проверяла плечо.

— Сломано? — спросил я.

— Ушиб. Пройдёт. — Она затянула узел и отрезала бинт. — Слушай меня внимательно, потому что повторять не буду.

Я поднял глаза. Её лицо было в полуметре от моего, шрам от брови до скулы в жёлтом свете ламп казался глубже, чем раньше.

— Ты слишком быстро сгораешь, — сказала она. — Я видела таких, как ты. С искрой внутри. С голодом. Они горят ярко — и сгорают за пару месяцев. Потому что не умеют **останавливаться**.

— Я пытался.

— Пытался — недостаточно. — Она ткнула пальцем мне в грудь. — Голод не уходит. Он ждёт. Каждый раз, когда ты его кормишь, он становится сильнее. Сегодня ты сломал руку своему. Завтра — убьёшь. Послезавтра — **оно** будет решать, кого убивать. А ты будешь просто смотреть.

Я смотрел на свою левую руку. Бинты скрывали позвоночник, но я чувствовал его — тёплый, живой, сытый. Он получил то, что хотел.

— Что мне делать.

— Научись контролировать голод, — сказала Мидзуки. — Не подавлять. Не игнорировать. **Контролировать.** Это как с огнём. Если боишься — сгоришь. Если не уважаешь — сожжёшь всё вокруг. — Она встала. — У тебя год. Может, меньше. Не трать его на то, чтобы быть животным.

Она бросила мне чистую рубаху и пошла к выходу. У двери остановилась.

— И ещё. Девчонку зовут **Юки**. Она не злится. Она солдат. — Пауза. — Но если ты ещё раз сломаешь ей руку, я сама тебя сломаю. Понял?

— Понял.

Она ушла.

Я остался сидеть на ящике в пустом ангаре, слушая, как капает вода где-то в глубине туннеля. Левая рука пульсировала в такт сердцу. Внутри костей что-то довольно ворочалось, сытое и спокойное.

**«— Жрать.»**

— Заткнись, — сказал я вслух. — Я тебя не звал.

Голод затих. Но я знал — он не ушёл. Он просто ждал.

Глава 3: Запах скверны

Задание пришло в четыре утра, когда я ещё спал на нижней койке в вагоне-казарме. Мидзуки разбудила меня ударом ботинка по металлической стойке — грохот разнёсся по всему вагону, как выстрел.

— Подъём. Через двадцать минут выходим.

Я сел, продрал глаза. Левая рука затекла, позвоночник под бинтами был тёплым — он всегда был тёплым теперь, даже когда я не звал. Как будто ждал.

— Куда?

— Линия «Оэдо». Затопленный участок между станциями. — Мидзуки уже натягивала перчатки. — По данным разведки, там гнездо. Прислужники. Три, может, четыре. И что-то ещё. Энергетический фон странный.

— Что значит странный.

— Значит, узнаем на месте. — Она бросила мне мешок с экипировкой. — Шевелись.

---

Отряд собрался у выхода из депо. Нас было шестеро: Мидзуки, я, Юки с забинтованной рукой — она не смотрела в мою сторону, но и злобы в её взгляде не было, просто холодная собранность, — тощий **Кай** с кинжалами, лысый **Горо** на прослушке, и ещё один, которого я раньше не видел: мужчина лет пятидесяти, седой, с механической правой рукой из тусклого металла. Его звали **Танака**. Он кивнул мне, коротко и без интереса.

Сайто не пришёл. Это почему-то беспокоило больше, чем его присутствие.

— Идём, — сказала Мидзуки. — Держим строй. Рэн — в середине. Не высовывайся, пока не скажу.

Затопленный участок начинался за гермодверью на минус седьмом уровне. Вода стояла по колено, чёрная и неподвижная, с радужными разводами от машинного масла. Фонари выхватывали из темноты ржавые рельсы, уходящие в воду, и стены, покрытые слизью. Пахло гнилью и чем-то сладковатым — как от прокисшего мяса.

Мы шли медленно. Горо держал в руке прибор размером с ладонь, стрелка на нём дёргалась.

— Фон растёт, — сказал он тихо. — Ближе к станции. Много прислужников.

— Сколько? — спросила Мидзуки.

— Больше, чем три. — Пауза. — Гораздо больше.

Она остановилась. Все остановились.

— Сколько именно.

— Не могу сказать. Прибор зашкаливает.

Мидзуки выругалась сквозь зубы. Потом повернулась ко мне. Смотрела долго, будто решала что-то про себя.

— Рэн. Ты чувствуешь что-нибудь?

Я прислушался. К голоду. Он был здесь, в левой руке, тёплый и настороженный. Но было и другое — слабое, тянущее ощущение в груди, будто кто-то натягивал нить от моего сердца в глубину туннеля.

— Там что-то есть, — сказал я. — Впереди. Оно... тянет.

— Тянет?

— Как магнит. — Я не знал, как объяснить. — Голод хочет туда.

Мидзуки переглянулась с Танакой. Тот пожал плечами — механическая рука скрипнула.

— Идём, — сказала она. — Но если что — отходим сразу.

---

Станция показалась из темноты через двадцать минут. Табличка на стене была наполовину сорвана, но я разобрал иероглифы: **«Акихабара»**. Платформа уходила в воду, турникеты торчали из чёрной глади, как надгробия. На потолке, среди обрывков проводов, что-то шевелилось.

Прислужники.

Их было не три. Их было **десятки**. Они висели на потолке, цепляясь за балки искажёнными конечностями, и их разинутые пасти слабо светились изнутри. Но они не двигались. Не атаковали. Просто висели и смотрели пустыми глазами.

— Какого чёрта, — прошептал Кай.

Мидзуки подняла руку. Все замерли.

Один прислужник отделился от потолка и медленно поплыл вниз — не в нашу сторону. **В мою.** Он остановился в трёх метрах, и его пасть закрылась. Он сжался, будто от боли. Потом попятился.

— Рэн, — голос Мидзуки был напряжённым. — Что ты делаешь.

— Ничего. Я ничего не делаю.

Прислужник попятился ещё. Потом развернулся и пополз обратно на потолок, быстро, суетливо. И тогда я увидел: остальные тоже начали шевелиться. Они отползали. От меня. Как тараканы от света.

— Они... — Юки говорила шёпотом. — Они его боятся?

— Не его, — сказал Танака. Механическая рука сжалась в кулак. — То, что в нём.

Я почувствовал, как позвоночник на левой руке нагревается. Голод поднялся, потянулся вперёд, и прислужники на потолке зашипели — все разом, как будто их окатили кипятком. Один сорвался с балки и упал в воду, забился, пытаясь отползти.

**«— Жрать.»**

— Нет, — сказал я вслух. — Не сейчас.

Мидзуки схватила меня за плечо.

— Что ты чувствуешь.

— Они... — Я пытался подобрать слова. — Они как еда. Для него. Он их чует. И они это знают.

Тишина. Потом Кай сказал, тихо и очень отчётливо:

— Это какого дьявола значит.

— Значит, — Мидзуки отпустила моё плечо, — что у нас появилось оружие, которого раньше не было. — Она кивнула в глубину платформы. — Идём. Пока они не опомнились.

---

Логово было в служебных помещениях за платформой. Дверь была выломана, из проёма тянуло тем самым сладковатым запахом, только сильнее. Мидзуки вошла первой, за ней Танака, потом я, Кай и Юки. Горо остался у входа с прибором.

Внутри было темно. Фонари выхватывали стены, покрытые ангельскими узорами — теми же, что на позвоночнике, только мельче, нацарапанные чем-то острым. А в центре комнаты стоял алтарь.

Не камень. Не металл. **Кости.** Человеческие кости, сложенные в аккуратную пирамиду, скреплённые чем-то бурым. На вершине лежал череп, и в его глазницах горели два крошечных огонька — белых, как свет ангелов. Вокруг алтаря, на полу, лежали тела. Пять. Мужчины, женщины. Гражданские. Их грудные клетки были вскрыты, и внутри — пусто. Сердца вырезаны.

Юки отвернулась. Кай выругался. Танака стоял неподвижно, механическая рука опущена.

— Жертвоприношения, — сказала Мидзуки. Голос ровный, без эмоций. — Они собирали сердца. Зачем?

Я подошёл ближе. Голод в левой руке дёргался, тянулся к алтарю, но не так, как к прислужникам. По-другому. Будто узнавал.

— Здесь что-то есть, — сказал я.

— Где.

— Внутри. Под костями.

Танака шагнул вперёд и разворотил пирамиду механической рукой. Кости разлетелись, череп покатился по полу, огоньки в глазницах погасли. Под пирамидой лежала книга. Тонкая, в переплёте из чего-то, похожего на кожу. Ангельские узоры на обложке светились слабым золотом.

Мидзуки протянула руку. Но раньше, чем она коснулась книги, в комнате появился Сайто.

Я не слышал, как он вошёл. Просто в какой-то момент его не было — и вот он стоит у двери, руки в карманах, улыбка на месте.

— Интересно, — сказал он. — Очень интересно.

— Ты как здесь оказался, — Мидзуки не убрала руку, но и не взяла книгу.

— Следил. — Сайто подошёл, обошёл алтарь, взглянул на тела без всякого выражения. — Командование хотело знать, что здесь происходит. Я хотел знать, как поведёт себя наш новый... — он посмотрел на меня, — ... **ценный ресурс**.

Он наклонился и поднял книгу. Быстро, ловко, будто всю жизнь только это и делал. Пролистал несколько страниц, и его улыбка стала чуть шире.

— Что там? — спросила Мидзуки.

— Записи. — Сайто закрыл книгу и убрал её за пазуху. — Ритуалы. Имена. — Он выпрямился. — Ничего, что касалось бы отряда.

— Покажи.

— Нет.

Пауза. Мидзуки смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не злость. Что-то холоднее.

— Это улика, Сайто. По протоколу—

— По протоколу, — перебил он мягко, — командир отряда не имеет доступа к материалам уровня «чёрный». А это, — он похлопал себя по груди, где лежала книга, — именно такой уровень. — Он повернулся ко мне. — Кстати. Прислужники. Они ведь не атаковали тебя. Верно?

Я не ответил.

— Не атаковали, — сказал Сайто. — Более того — **бежали**. От тебя. От того, что в тебе. — Он наклонил голову. — Знаешь, что это значит?

— Нет.

— Это значит, что ты не просто носитель скверной крови. — Он улыбнулся. — Ты **приманка**. Для них. Для всех них. И это, — он развёл руками, — делает тебя самым ценным членом этого отряда. Поздравляю.

Он пошёл к выходу. У двери остановился, обернулся.

— Ах да. Мидзуки. Записи я забираю. Отчёт напишешь без них. — Пауза. — Это приказ.

Он ушёл. Шаги стихли в туннеле.

Мидзуки стояла неподвижно. Потом медленно, очень медленно, опустила руку.

— Он что-то скрывает, — сказал Танака.

— Да, — сказала Мидзуки. — Скрывает. — Она посмотрела на меня. — И ты, Рэн, — часть того, что он скрывает. Так что будь осторожен. С обеих сторон.

Я посмотрел на пустой алтарь. Кости, разбросанные по полу. Тела, у которых больше не было сердец. И где-то в глубине, в левой руке, голод тихо, довольно урчал.

**«— Жрать.»**

Я сжал кулак. Позвоночник под бинтами пульсировал в такт сердцу.

— Понял, — сказал я.

Глава 4: Тот, кто выжил

Прошло два дня после Акихабары. Два дня, в течение которых никто в отряде не заговаривал со мной больше, чем это было необходимо для работы. Юки молча кивала при встрече. Кай вообще не смотрел в мою сторону. Танака иногда бросал взгляды — короткие, оценивающие, как будто прикидывал, сколько ещё простою. Горо держался на расстоянии.

Я не обижался. Я и сам на их месте держался бы подальше.

Вечером второго дня Мидзуки нашла меня на крыше депо. Точнее, на том, что осталось от крыши — бетонная площадка между вентиляционными шахтами, откуда открывался вид на мёртвый город внизу. Синдзюку лежал под нами, тёмный и тихий, только редкие огни на нижних уровнях говорили о том, что там ещё кто-то живёт. Наверху, за куполом, ничего не было. Просто тьма и иногда — далёкие белые всполохи. Ангелы.

Я сидел на краю, свесив ноги в пустоту, и смотрел на свою левую руку. Бинты я снял. Позвоночник лежал на коже, костяные пластины тускло поблёскивали в свете аварийной лампы. Он был тёплым. Всегда тёплым.

— Не спится? — Мидзуки подошла и села рядом. Без приглашения. Просто села.

— Слишком тихо.

— Здесь всегда тихо. Привыкнешь.

Мы молчали. Она достала из кармана фляжку, открутила крышку, сделала глоток, потом протянула мне. Я взял. Внутри была не вода — что-то крепкое, обжигающее, с привкусом дыма.

— Что это?

— Самогон. Из синтетического спирта. Не спрашивай, что ещё туда добавлено. — Она забрала фляжку. — Помогает не думать.

Я кивнул. Мы снова замолчали. Я чувствовал, что она пришла не просто так. Что-то было в том, как она держала плечи — напряжённо, будто готовилась к прыжку.

— Ты хотел спросить, — сказала она наконец. — С самого Акихабары. Так спрашивай.

Я посмотрел на неё. Шрам от брови до скулы в свете лампы казался глубже, чем обычно. Глаза мутно-серые, усталые.

— Скверная кровь, — сказал я. — Ты знала, что это такое. С самого начала. Когда увидела меня в туннеле — ты не удивилась. Ты знала.

— Да.

— Откуда.

Она сделала ещё глоток. Долгий.

— Потому что ты не первый, — сказала она. — Был ещё один. До тебя.

---

Его звали **Кэндзи Сато**. Мидзуки рассказывала медленно, будто вытаскивала каждое слово из глубокой ямы.

Он был солдатом. Настоящим, не мучеником-смертником — из регулярных сил самообороны, из тех, что ещё пытались что-то делать на поверхности, пока ангелы не смели их окончательно. Кэндзи был хорошим солдатом. Быстрым, умным, преданным. У него была жена. Ребёнок.

А потом пришла Зачистка. Не такая, как в Синдзюку — хуже. Ангелы сравняли с землёй целый сектор. Жена и ребёнок Кэндзи были внутри. Он выжил. Каким-то образом — выжил. И когда выбрался из-под завалов, в его крови что-то изменилось.

— Скверная кровь, — сказала Мидзуки. — Никто не знает, откуда она берётся. Может, врождённая. Может, приобретённая. Может, ангелы сами её в нас вкладывают, чтобы потом... не знаю. Использовать. Убивать. — Она пожала плечами. — Кэндзи нашёл нас через месяц. Он уже держал в руках святые мощи. Первый позвоночник. Он убил трёх прислужников в одиночку. Мы взяли его. Тогда я была ещё не командиром — просто бойцом. Но я помню, как он выглядел. Голодный. Голодный до всего.

Она замолчала. Я ждал.

— Первые месяцы всё было нормально. Он учился контролировать голод. Иногда срывался — как ты на учениях. Ломал руки, рёбра. Один раз чуть не убил Кая. Но держался. — Она сжала фляжку. — А потом началось.

— Что началось.

— Он начал слышать. — Мидзуки посмотрела на меня. — Не голод. Не «жрать». **Голоса.** Ангельские. Они говорили с ним. Сначала шёпотом. Потом громче. Он говорил, что они зовут его. Что они обещают ему... что-то. Он не говорил что. Но перестал спать. Перестал есть. Только сидел и слушал.

Я почувствовал, как позвоночник на левой руке дёрнулся. Слабо. Будто прислушивался.

— И что случилось.

— Он сорвался. — Голос Мидзуки был ровным, но в нём была трещина, тонкая, как паутинка. — Ночью. Убил двоих наших. Не прислужников — **наших**. Мучеников. Тех, кто с ним жил, ел, сражался. Он не понимал, что делает. Голоса сказали ему, что они враги. Он поверил.

Пауза.

— Я его остановила.

Я посмотрел на неё. На шрам. На руку, которая держала фляжку. На то, как она смотрела в пустоту.

— Ты его убила.

— Да. — Она сделала ещё глоток. — Он был моим другом. Мы вместе прошли через дерьмо, которое ты даже представить не можешь. И я убила его. Потому что он уже не был Кэндзи. Он был чем-то другим. Тем, что слушало голоса.

Она наконец повернулась ко мне. Глаза мутно-серые, но в них было что-то острое, как лезвие.

— Ты понимаешь, о чём я говорю, Рэн? Ты не особенный. Ты не первый. И если ты не научишься контролировать голод — ты закончишь так же. Только в этот раз убивать буду не я. Сайто найдёт кого-нибудь другого. Или сделает это сам.

Я молчал. Внутри было пусто. Не страшно, не горько — просто пусто.

— Почему ты мне это рассказываешь, — спросил я наконец.

— Потому что я видела, как ты смотрел на позвоночник в ангаре. — Она встала. — Как на друга. Как на спасение. Он не спасение. Он — **срок**. И если ты не научишься его контролировать, он станет твоим палачом.

Она пошла к выходу с крыши. У двери остановилась.

— Кэндзи слышал голоса через полгода. У тебя было два дня. — Пауза. — Учись быстрее.

Она ушла.

---

Ночью я лежал на койке в вагоне, глядя в потолок. Все спали. Кай храпел на верхней полке, Юки дышала ровно и тихо. Горо бормотал что-то во сне.

Левая рука лежала на груди. Позвоночник был тёплым. Тёплым, как всегда.

Я закрыл глаза.

И услышал.

**«— Рэн.»**

Не «жрать». Не голод. Моё имя. Шёпотом. Из глубины костей. Из-под кожи. Из левой руки, которая больше не была только моей.

Я открыл глаза. В вагоне было темно. Позвоночник под бинтами пульсировал — медленно, спокойно, как сердце.

**«— Рэн.»**

Я сжал кулак. Костяные пластины под бинтами нагрелись.

— Заткнись, — прошептал я в темноту.

Шёпот стих. Но не ушёл. Я чувствовал, как он ждёт — терпеливо, спокойно, как зверь, который знает, что рано или поздно добыча устанет бежать.

Я лежал без сна до утра.

Глава 5: Штурм Небес

Задание пришло от командования, а не от Сайто. Это само по себе было странно. Мидзуки прочитала приказ вслух, стоя в центре вагона, и её голос становился всё более плоским с каждой строкой.

— Перехват конвоя. Уровень «Тихий колокол». — Она опустила лист. — Они перевозят что-то через старую линию «Тодзай» на поверхности. Ночью. Охрана — два прислужника и один... — пауза, — ... **Власть**.

В вагоне стало тихо. Даже Кай перестал крутить кинжалы.

— Власть, — повторил Танака. Механическая рука скрипнула. — Это выше Престола на две ступени.

— Да.

— И мы идём впятером.

— Вшестером, — сказала Мидзуки. — Сайто идёт с нами.

Это было второй странностью. Сайто никогда не ходил на задания с отрядом. Он появлялся, когда хотел, делал то, что хотел, и исчезал. Но приказ был подписан им. Его собственной рукой.

— Что мы перехватываем? — спросил я.

— Не сказано. — Мидзуки сложила лист и убрала за пазуху. — Просто «груз». Выдвигаемся через час.

---

Поверхность была смертью.

Я знал это с детства — все знали. Наверху не было ничего, кроме тьмы, ветра и ангелов. Но одно дело знать, а другое — стоять на открытом перроне заброшенной станции «Тодзай», под настоящим небом, чёрным и пустым, и чувствовать, как ветер несёт пыль и запах гари.

Купола над нами не было. Только тьма и далёкие белые всполохи — патрули ангелов, медленно плывущие в вышине, как медузы в чёрной воде.

Отряд рассредоточился вдоль путей. Мидзуки слева, Танака справа, Юки и Кай за колоннами, Горо с прибором у лестницы. Сайто стоял в центре платформы, руки в карманах, и смотрел вверх с выражением, которое я не мог прочитать. Не страх. Не предвкушение. Что-то среднее.

— Конвой через три минуты, — сказал Горо в передатчик. — Два прислужника. И... — пауза, — ... Власть. Подтверждаю. Один.

— Приготовиться, — сказала Мидзуки.

Я стоял за колонной, прижавшись спиной к холодному бетону. Левая рука была обмотана бинтами, позвоночник под ними пульсировал, тёплый и голодный. Голос молчал. С тех пор как он назвал моё имя, он молчал. Это было хуже.

Свет пришёл раньше, чем поезд. Белый, ровный, без теней. Рельсы засветились, потом платформа, потом стены. И тогда из туннеля выехал состав — не поезд, что-то другое, бесшумное, гладкое, из белого металла. На крыше стояли двое прислужников, искажённые тела напряжены, пасти разинуты. А впереди, на носу состава, стояла фигура.

**Власть.**

Она была красива. По-настоящему красива — не как Престол с его пустыми глазами, а как статуя, вырезанная из света. Женский силуэт, длинные волосы из белого пламени, лицо спокойное, почти печальное. Световое колесо за спиной вращалось медленно, и от него исходил звук — низкий, вибрирующий, как струна.

— Атакуем, — сказала Мидзуки.

Танака ударил первым. Механическая рука выстрелила гарпуном, трос обвил одного прислужника и сдёрнул его с крыши. Кай и Юки рванулись вперёд, кинжалы и копьё сверкнули в белом свете. Мидзуки пошла прямо на Власть.

Я остался за колонной. Сайто стоял рядом, не двигаясь.

— Почему ты не идёшь? — спросил я.

— Жду, — сказал он.

— Чего?

— Тебя.

Я посмотрел на него. Он улыбался — как всегда, — но в глазах было что-то другое. Ожидание.

— Иди, — сказал он. — Покажи, чего стоишь.

Я вышел из-за колонны. Прислужники уже были заняты — Танака сдерживал одного, Юки и Кай добивали второго. Мидзуки дралась с Властью, и по тому, как она двигалась — короткими, экономными рывками, — я понял, что она проигрывает. Власть даже не использовала оружие. Просто двигалась, и каждый её шаг заставлял Мидзуки отступать.

Я побежал.

Позвоночник на левой руке вспыхнул, костяные пластины натянулись, и голод поднялся, жадный, готовый. Я ударил Власть сбоку, целясь в световое колесо. Рука прошла сквозь свет — и Власть **отшатнулась**. Впервые за весь бой. Она повернула голову ко мне, и её спокойное лицо исказилось.

**«— Скверна.»**

Голос был не как у Престола. Не металл. Женский, низкий, с ноткой отвращения. Она подняла руку, и воздух вокруг неё сгустился, стал белым, плотным, как стекло. Я успел отскочить, стекло ударило в платформу и раскололо бетон.

— Рэн! — крик Мидзуки. — Не в лоб! Она реагирует на кровь!

Я понял. Она **боялась** моей крови. Как прислужники. Как Престол. Но Власть была умнее — она не бежала. Она атаковала издалека, не подпуская меня.

Я бросился вперёд, уклоняясь от белых стеклянных лезвий, которые вырастали из воздуха. Одно зацепило плечо, другое — бедро. Кровь потекла, чёрная, густая. Власть снова отшатнулась, и я почти достал её.

Почти.

Её рука сжалась в кулак, и что-то ударило меня в грудь. Не физически — изнутри. Позвоночник на левой руке взорвался болью, костяные пластины затрещали, и голод... **закричал**. Не «жрать». Просто крик, полный ужаса. Я упал на колени, кровь хлынула из носа и рта.

— Сайто! — крикнула Мидзуки. — Какого чёрта ты стоишь!

Сайто пошёл вперёд. Медленно. Руки всё ещё в карманах.

Власть повернулась к нему. Её лицо снова стало спокойным — она не видела в нём угрозы. Обычный человек. Мученик. Командир отряда.

— Уйди, — сказала она. — Это не твоя война.

Сайто остановился в трёх метрах от неё. Посмотрел на меня, потом на неё. Улыбнулся.

— Ошибаешься, — сказал он. — Это как раз моя война.

Он вынул правую руку из кармана.

Я не увидел, что он сделал. Я увидел **результат**. Воздух вокруг Сайто потемнел, как будто свет отступал от него, сжимался. Его рука — обычная человеческая рука — покрылась чёрными линиями, тонкими, как трещины в стекле. Они расползлись от пальцев к запястью, к локтю, и от них шёл звук — низкий, гудящий, как будто где-то очень глубоко под землёй что-то просыпалось.

Власть отступила. Первый раз за весь бой — отступила. Её световое колесо задрожало, звук струны сорвался в диссонанс.

— Ты... — начала она.

Сайто не дал ей договорить. Он просто коснулся её.

Одно касание. Пальцы легли на её светящуюся грудь, и чёрные линии перескочили с его руки на её тело. Власть закричала — не человеческим голосом, а тем самым звуком металла по стеклу, только громче, отчаяннее. Свет вокруг неё вспыхнул, погас, вспыхнул снова — и она рассыпалась. Не как прислужники, не как Престол. Просто **исчезла**, оставив после себя пятно тьмы на платформе и запах озона.

Сайто убрал руку в карман. Чёрные линии на коже погасли, как будто их не было.

— Груз, — сказал он, будто ничего не произошло. — Открывайте.

---

Состав стоял неподвижно. Двери в белой обшивке не было — только шов, тонкий, как трещина. Танака поддел его механической рукой, и обшивка отошла.

Внутри был свет. Белый, мягкий, не режущий. А в центре, на полу, запечатанная в что-то вроде прозрачного кокона, лежала девочка.

Она была маленькой — лет двенадцать, может, меньше. Белые волосы, длинные, разметавшиеся по полу кокона. За спиной — крылья. Белые, настоящие, сложенные, но я видел каждое перо. На запястьях и щиколотках — печати, ангельские узоры, светящиеся золотом. Лицо спокойное, как у спящей.

— Что это, — прошептал Кай.

— Не знаю, — сказала Мидзуки. — Но это не оружие.

Я подошёл ближе. Позвоночник на левой руке молчал. Голод молчал. Впервые с того дня в туннеле — молчал.

Кокон треснул. Сам. Тонкая линия пробежала по прозрачной поверхности, потом другая, и он раскрылся, как яйцо. Девочка открыла глаза.

Они были белые. Без зрачков. Без белков. Просто белые, как свет ангелов.

Она посмотрела на Сайто. Потом на Мидзуки. Потом на меня. И остановилась. Её лицо не изменилось, но что-то в глазах — в этих белых, пустых глазах — стало другим. Узнавание.

— **Ты, —** сказала она. Голос был тихим, но чистым, как звонок. — **Скверная кровь.**

Она подняла руку. Печати на запястьях вспыхнули, и я почувствовал, как позвоночник на левой руке отзывается — не голодом, не «жрать», а чем-то другим. Теплом.

— **Наконец-то, —** сказала она. — **Я тебя нашла.**

Сайто за моей спиной тихо, очень довольно рассмеялся.

Спасибо за чтение

Вернуться к книге