Отряд. Природа Галлюцинаций.

Глава 1. «Слушайте музыку»

На календаре поверх выцветших цифр «2038» нарисовался новый красный крестик. Он означал еще один прошедший день. Один из бесконечного множества однообразных дней; даже не дней, а скорее ночей. Они представали в образе человека в серой водолазке, дырки на которой никто не хочет залатывать, с узким подбородком с множеством шероховатостей, большим прыщом под бровью, неровной козлиной бородкой и большими, пустыми глазами. Человек преследовал Сонию Ульянову уже много десятилетий. Их отношения были нездоровыми. Созависимыми. Но избавиться от них не получалось – они плотно въелись в сознание Сонии и теперь представить жизнь без этого собеседника, без бесконечного цикла «день-ночь», «день-ночь», было невозможно.

Должно быть, ей мешало чувство ответственности перед разрушенным миром.

В тысяча девятьсот шестидесятых (1960-х) мир охватила эпидемия. Количество погибших оказалось настолько велико, что привычные политические, экономические, социальные и прочие структуры развалились. Мир пришел в упадок, люди — упали на колени. Они провозились в саже, оставшейся от сгоревшей цивилизации, глине и грязи несколько десятков лет. Тогда все определяло оружие, топливо и обычная сила, за что современные псевдоисторики прозвали этот период «Дикими». Со временем самые сильнейшие смогли подчинить себе слабейших и установить новую систему власти – так появились первые города-заставы и руководящие ими советники, простые люди вышли в поля и встали за оставшиеся со времен до эпидемии станки на заводах; экономика начала восстанавливаться, сложился социалистический уклад. Социализм стал символом возрождения человечества. Голод постепенно затих, у каждого появилось койко-место, дырявая крыша и пара ботинок, несравнимых по уродству с обувью до эпидемических времен. Но и этим люди гордились – дикие времена научили их ценить даже самое малое, что имели. Большие бетонные памятники с грубыми, без эмоциональными лицами советников устремились в небеса у выходов из бараков. Вернулись гитары, песни и детские сказки.

Но культурное настроение быстро перешло из праздничного в лавкрафтовский ужас. На землях, где прежде разгуливала эпидемия, нечто овладело животными и изменило их тела, волю, инстинкты. Люди, жившие «До», не признали бы в них земных существ: животные увеличились числом и размером, отрастили новые конечности, научились развивать невероятную скорость при беге и все как один частично потеряли зрение; на месте зрачков зияла пустота — теперь ни души, ни разума даже в самых умных, вроде собак, не было. Договориться не получилось, огнестрельного оружия для защиты не хватало, а наспех расконсервированные советниками танки — для их поиска и активации была развернута целая операция, памятники героям которой теперь украшают улицы столицы — не попадали по быстрым целям.

Появился гениальный ученый, — позже его прозвали Большим Б. — который предложил решение: выставить против мутанта такого же мутанта, только с человеческим разумом. Он нашел способ подчинить мутацию и управлять ею, подарил отобранным профессиональным военным Способности. Военные оправдали ожидания и скоро сформировались первые спецотряды из одарённых, отдавшие присягу во имя защиты городов. В одном из них когда-то была Соня Ульянова.

Но это — дела давно минувших дней. Она дослужилась до капитана, но прозябала свою жизнь в захолустье далеко на севере. Многие дома здесь были построены еще «До». Кровать Сонии стояла под стеной, отделанной к низу темным панелями из дуба, и скрипом возмущалась на каждый поворот девушки. Свет давал небольшой торшер, музыку – граммофон. И вся комната напоминала бы уточненную обитель молодого и обеспеченного дворянина, если бы не хлам. Хлам был здесь всюду: на полу лежала одежда и клочки выпавших волос, на подоконнике упаковки от сигарет, стены украшали пожелтевшие фотографии и рисунки — Сония Ульянова не умела рисовать, но знала человека, который мог вместо еды и сна три дня подряд изображать гарпию в окружении морских скал, криков и костей — пахло застоявшемся воздухом и одиночеством, погибал цветок в горшке, щели в паркете забивал цветной бисер. Он вместе с домом подскочил от раската громкой музыки, похожей на одновременный скрип десятка дверей, и рассыпался по полу.

Еще на прошлой неделе ничего кроме птиц и редкого голоса врача — Сония недолюбливала ее, поэтому сжила со штаба в город; они встречались только по необходимости — не беспокоило капитана. Но теперь раздавалась эта громкая музыка, топало множество ног, стоял запах каши на десяток человек, в щелях мелькали крохотные глазки-пуговки, кто-то брюзжал и разговаривал. На столе появилась груда личных дел, справок и заявлений, сместив предметы быта — книги, ручки, свечи — в сторону.

На голову Сонии Ульяновой свалили неугодных Способных, которые из-за поведения, слабости способности или характера и бог-знает-чего были признаны дефектными еще до выпуска из училища. Официально них сколотили отряд и отправили защищать самый тихий и далекий участок, поскольку с более сложными заданиями они не справятся. На деле в правительстве их дело карандашом подписали «Отряд аутсайдеров» и просто по-тихому избавились без лишней крови.

— «Только как я связана со всеми этими воспитательными мерами и играми за власть?» — Подумала Ульянова, накидывая поверх пижамы белый халат с оторванной нашивкой под фамилию. Рукава и подол халат были чудаковатого расшиты бисером; работу делал не мастер, даже не адекватный человек – все узоры переплетались странным образом, где-то их было неуместно много или мало – но с большим старанием. Бисеринки так блестели и переливались под светом, что потускневшие глаза Сонии казались чуть светлее.

— Ну и что вы тут устроили? — Огласила капитан, уперев руки в бока. Ее поджатые губы и ровный тон звучал совсем недружелюбно. — У нас всего два граммофона. Один я отдала вам, намеренно придержав пластинки, чтоб вы не компостировали мне мозги и не устраивали в штабе дискотек а-ля Америка двадцатых. Но вы притащили свои пластинки – это ладно, это мой недочет; но Христа ради, что за грохочущая музыка?

Ответом стал стук по журнальному столику. Он еле-как различался под воплями солиста, но казался таким настойчивым и “липким”, что никак не мог затеряться. Перед капитаном, прямо на полу, сидело олицетворение маргинальных слоев населения. По всей видимости, она не раз оставалась на второй год – девушке было сильно за двадцать, кожа на вытянутом лице зашлась мимическими морщинами, свойственными старикам и отщепенцами без гроша в кармане, узкий подбородок мог проделать дыру в шее. Брюки девушка намеренно разодрала до дыр, волосы заплела в подобие старо-африканских дред зелеными нитками – они шипели и перемещались с плеча на плечо, словно змеи. Судя по цвету губ, она Урала помаду у старой чиновницы. Вместо куртки, положенной по уставу, нацепила косуху с металлическими шипами, будто снятую со сгнившего сорок лет назад тела на Диких полях. Весь ее образ казался нелепым, несоответствующим возрасту, словно девушка намеренно подыгрывала какому-то амплуа. «Она застыла во времени своего подросткового бунта?» – невольно пролетело в голове капитана, но тут же естественным образом растворилось. Подопечная смотрела на Сонию большими круглыми глазами, да так пристально, что можно было заметить каждое моргание - движение больших ресниц; от этого взгляда тело и мысли застыли, словно обратились в камень.

— Твоя пластинка? Где ты такую достала? — Продолжила Сония. В молодости она сама именовала себя панком, поэтому отчитывать за внешний вид не собиралась, даже если устав обязывал. Кто проследит за его исполнением в этой дыре? Ей бы раздражающе громкую музыку выключить и уйти дочитывать бумаги.

Девица открыла рот, но вместо слов из него вырвалось неразборчивое мычание. Вместо языка в нем болтался лишь короткий обрубок. Лицо Ульяновой, не ожидавшей увидеть подобную травму у молоденькой ученицы Кадетского, на мгновение побледнела.

— Ага, я немая. — Раздалось заговорческим голосом в голове капитана. Щеки девицы украсила самодовольная улыбка. — И телепат. Вы не читали наши досье? Взять верх над шоком удалось почти сразу.

— Прочитаю… — Фурора, который ожидала девушка, не произошло. Сония лишь с недовольством скривилась от вмешательства в свои мысли. Ей уже приходилось иметь дело с телепатами. Вместо страха грудь защемила худощавая рука возмущения, закованная в жемчужный браслет. Сонии не нравилось, что кто-то вторгается в разум, занимает место бисеринок и заглушает их мелодичное и успокаивающее пение, копается в грязном белье, подслушивает подтрунивания совести и подтрунивает сам. Она холодно отразила свое негодование взмахом руки. — Не используй на мне телепатию. Язык жестов знаешь? Раньше его использовали на операциях, требующих исключительной тишины. Во времена моей молодости. А сейчас, полагаю, только в ситуациях, как твоя.

— Правильно полагаете. Знаю. — Девица ухмыльнулась и села ровнее. Ее большие глаза зацепились за душу капитана; нечто вязкое и сладкое, словно патока, обняло черствое нутро и согрело. — Давайте поговорим. Только забудьте мое имя, когда узнаете из досье. Называйте меня Медузой. Ме-ду-зой.

— Хорошо. — Внешняя строгость не сходила с лица Сонии Ульяновой. Не важно, как обращаться к детям; если странное позывное приятнее собственного имени – пуска будет позывное. Главное, чтоб на него отзывались. — Так откуда у тебя эта пластинка? Никогда подобного не слышала; клянусь, в прошлом веке о таких мотивах даже не догадывались, а тех, кого посещали догадки, признавали сумасшедшими.

— Эта современная музыка. Новая. Рок.

— Не ври мне. Пластинки не производят.

— Это среди высоких бетонных домов и военных баз не производят. А в местах поменьше, поскромнее — барах и клубах — очень даже.

Медуза зашевелила ногами в тяжелых сапогах, застучала подошвой по полу, затрясла браслетом с нанизанными бусинами; она рассказывала историю, но Сония, к сожалению, не умела читать по шорохом. Она оценивала собеседницу: лицо, телодвижения, одежда — все в Медузе кричало о самовыражение и связи с подпольными барами, залитыми светом керосиновых ламп, мастерами татуировок портящих кожу, и байкерами; и первое было проблемой, а второе, наверное, величайшим счастьем.

— Если умело распоряжаться временем, то можно успевать и учиться, и жить полной жизнью.

— Видимо, у тебя не получилось. Поэтому ты здесь. — Назидательно сказала Ульянова.

— Не получилось. — Ухмыльнулась Медуза. Ей будто было все равно. Она хитро бегала взглядом от капитана к граммофону, от граммофона к капитану. — Вот знаете, я на вас смотрю и думаю — не может быть такого, чтоб вам не нравился рок. Вы явная рокерша. Я вижу ваш шипастый браслет под рукавом. Может, все-таки послушаете? Вдумчиво, с чувством, а не как до этого.

— Нет. У меня от этой музыки голова болит.

— У вас мигрень? Ну, тогда просто сделаем потише. Вам понравится. — Настойчивый тон ясно дал понять: Медуза не отступит, пока капитан не сядет рядом и не прислушается к року. — Да и завтрак нескоро будет, тот узкоглазый парнишка полчаса копался с плитой.

Оставалось только согласиться. Сония Ульянова опустилась на кожаный диван; заплатка с непристойным узором, нашитая еще двадцать лет назад, зияла на подлокотнике, а одну из ножек заменяла энциклопедия по ботанике в толстом, но ветхом переплете. Напротив дивана раскинулся камин, над ним — устав Способных в неуместно покрашенной под золотой рамочке, на гвоздике болтался список дежурных по кухне, бане и метле; несколько глиняных горшков прятали потертые полы. Зелень в них цвела и пестрела, хотя еще неделю назад вяло и сухо умоляла прекратить свои страдания. Именные значки почета и медали Ульяновой мешались с кружками от чая, кофе и бог-знает-чего на всех прочих поверхностях.

Казалось, Ульянова намеренно захламили весь дом такими грязными чашками, чтоб не видеть ни регалий, ни фотографий; она запретила детям наводить порядок в месте, которое им не принадлежит — то есть везде, кроме спален — но теперь, смотря на позеленевшие растение, почувствовала чуточку радости вместо досады. Заиграла престранная и грубая музыка. Медуза, не зная ограничений, во все глаза наблюдала за ее эмоциями.

— Вам нравится.

— Да, быть может. — Призналась Ульянова, затягиваясь сливовой сигаретой. — Но ты сильно не радуйся; просто сигареты в этот раз продали хорошие — вкус стал ярче.

Медуза ничего не ответила. Только положила голову на спинку дивана и закрыла глаза. Мол — «Делайте как я. Слушайте музыку»

Глава 2. «Все, отличное от серых зданий, дивно»

В кухне смешались запахи свежего творожного теста и пряных курительных трав. Вальяжным облаком они пристроились к голым каменным стенам и просочились в зеленые шторы на окнах. Видать, хотели полюбоваться последним мартовским снегом. Они расселились по деревянным столам и тумбам и проникли в дымоход внушительной, но сломанной печи. На месте кострища стояли многочисленные коробки с запасами еды. Криво и неумело вбитые гвозди украшали чугунные сковородки и казаны. Древние, как газовая плита и духовка, но не древнее всей кухни. Ее установили незадолго до катастрофы, даже не успели пустить в обильное пользование.

Поэтому огонек под сковородой, обильно заваленной сырниками, трепался стеснительно и неуверенно. Он не знал своих родителей, но не признавал в новых хозяевах ни родственников, ни попечителей. Всех считал чужими, потухал, колебался и со скандалом соглашался нагревать чугун. Вынуждали травы в горшках, которые возомнили себе, что с недавних пор у кухонной утвари появился отец.

На стуле, приставленном к плите, вальяжно раскинулся молодой человек. Кожа у него была смуглая, нос лежал картошкой, глаза узкие и смолистые, а волосы — длиннющая копна волос — напоминала беспокойный куст репейника в холодную зимнюю пору. Самые вольнодумные пряди придерживали беспорядочно заплетенные косы, украшенные глиняными бусинами и цветными лентами. В ухе у человека висела металлическая серьга, сделанная не мастером, но очень старательным человеком; узор на ней отдаленно напоминал солнце. Солнце прослеживалось и в плетеных браслетах на запястьях, и в кольцах на пальцах, и — особенно сильно — на курительной трубке, вырезанной из кости.

Человек неторопливо затягивался и выдыхал зеленоватый пар, расслабленно улыбаясь. Изредка он поглядывал на сырники, чаще — на сослуживца, что мельтешил по кухне с блокнотом.

— Чем ты занимаешься? — спросил, наконец.

— Веду учет наших запасов, — ответил парень, оторвавшись от блокнота на мгновение. Голос у него оказался сладостный, почти сахарный. — По указу капитана.

— Ты сам вызвался? Зачем?

— Из видов бессмысленной деятельности, точнее осмысленной, но заурядно, мне больше всего нравится аналитика, статистика и подсчеты, — он пожал плечами, а собеседник, в чьей речи отчетливо проскакивал шершавый акцент, недоумевающе нахмурил брови; он, видимо, не знал одно из сказанных слов, а может, все сразу. — А зачем ты вызвался делать завтрак? У нас имеется домработница, которая занимается этим изо дня в день, это ее работа.

— Мне нравится готовить. Го-то-вить. Странное слово.

— Оно созвучно с «Посуроветь», — моментально подхватил блокнотчик. Его интерес полностью переключился с ящиков на странноватого чужеземца; нехотя, скромно, но подошел поближе и сел напротив. — Я обожаю поэзию, но на обожании мои отношения с ней заканчиваются. Большего моя пассия мне не даст. Не заслужил. Из меня, как из любого человека нашего времени, поэт очень посредственный, если сравнивать с гениями прошлого. — Блокнотчик смиренно вздохнул, — поэтому я тренируюсь: подбираю рифму разным словам и учу те немногие произведения наших поэтов, которые сохранились.

На слове «нашей» чужеземец немного скривился.

— Не хотел обидеть, excuse-moi, — пришлось сгладить шуточкой, мол: «да-да, я тоже странный, я говорю по-французски», — я имел в виду русских поэтов: Маяковского, Ахматову и прочих-прочих. По тебе видно, что ты думаешь о ком-то другом. Я, честно, искренне полагал, что кроме нас и пары китайцев под Байкалом никого не осталось. Только не бери мой пример за общее мнение — я мало повидал за свои двадцать с лишним лет. Поэтому мне интересно, откуда ты принес эти украшения, трубку и акцент. Для меня все, отличное от наших блочных серых зданий, дивно.

— Из места куда холоднее этого города. Город вы проклинаете за низкие температуры и высокие елки — это ошибка. Елки здесь очень дружелюбные. Хотя елки везде одинаковые. Мой дом – везде. Мы ходим. Путешествуем с места на место. Перем... ещаемся... движем... — Чужеземец бурчал кучу слов с неподходящим значением, не в состоянии вспомнить одно-единственное, способное точно описать ситуацию.

— Кочуете? — подсказал Блокнотчик.

— Точно, кочуем! Так говорил учитель, когда я пытался ему объяснить. Хорошее слово, подходящее. Мы следуем за оленями, а окружают нас сосны и горы. Сосны и горы меняются. Часто. — Он явно не хотел ничего скрывать, просто сам не знал точного ответа.

— Расскажу другое. Мой народ называет себя Антинэнко. На ваш язык это переводится как «ореол солнца». Мое имя — Велес — не переводится никак, его папа сочинил в спешке перед моим отъездом и не наградил смыслом.

— Нас всех забирали около семи лет, неужели до этого возраста у тебя не было имени?

— Было, конечно, было! — рассмеялся Велес. — Это имя могут использовать мои кровные родственники. Только мои кровные родственники. Второе имя — имя для всех. Его дают, когда человек становится взрослым. Это чтоб имя показывало, каким человеком ребенок стал. Однако меня забрали из дома раньше — папе пришлось выкручиваться. Он не мог видеть будущего, поэтому придумал бессмысленное имя, — он затянулся и выдохнул кольцо; на удивление аромат оказался приятным и совсем не отдавал ни табаком, ни никотином. — Однажды я придумаю ему свое значение.

Блокнотчик чиркал на бумаге слово за словом, но вдруг замер и беспокойно замял грифель.

— Но вдруг ты к этому моменту забудешь родной язык?

— Не забуду. Столько лет прошло — помню и его, и все остальное. Поэтому никогда не забуду, — Велес ответил с нажимом. Захотеть спорить мог, пожалуй, только сумасшедший.

— Это меня успокаивает, — к счастью, Блокнотчик не из таких. — Спорить с тобой стал бы только кто-то недальновидный или чрезмерно эмоциональный. Умный человек сказал бы: «здесь есть, чему восхититься: он оказался в совершенно ином культурном сообществе и, полагаю, его буквально вынуждали впитать не только формы речи этого сообщества, но и традиции. Однако сохранил глубоко детские воспоминания о родной культуре, смешав ее с навязанной». Я ни тот, ни другой. Мне просто хотелось узнать, не беспокоит ли тебя такая возможность.

Мгновение Велес молчал. Его прежнее, полное непонимания лицо, сменилось смятением. Все эмоции читались слишком явно, слишком очевидно, чтоб их путать. Велес не мог соотнести и Блокнотчика, и его слова, с реальностью.

— Спасибо, — но пояснять свое удивление, видимо, не собирался и ограничился благодарностью с легкой оговоркой. — Я все помню, но многое оставил в прошлом. Что-то вынуждено, что-то нет. У вас жизнь легче. Одежда удобнее. Еда вкуснее. Многое-многое лучше... Полагаю, сейчас меня родная мама не узнает. Ну, не будем о грустном. Ни я, ни большинство из Способных, матерей не увидят. «Наша мать — контролируемая мутация, наши дети — люди, которых мы защищаем» – так в учебнике написано было. Единственное, что я запомнил. Лучше скажи, как тебя зовут? И почему ты выглядишь как снежный дух?

— Авель, — на щеках парня красным заиграло чувство вины за неуместные и слишком личные вопросы. — Моя внешность вызвана выцветанием.

— Вы-цветание? Кто цветок? — Велес растерянно вскинул бровь, чем вызвал усмешку у «снежного духа» напротив.

— Разве что ты, — Авель указал на бутон домашнего репейника, забившийся в волосы своего собеседника. Тот поспешил вытащить, а паренёк спрятал курносый нос, засыпанный красноватыми пятнышками от холода и смущения, под ладонями. Его бледные пальцы украшали многочисленные пятна от ручки со сменными, но порой протекающими стержнями. Они же распластались по водолазке. У самого края воротника каллиграфическим почерком значилось маленькое четверостишье на французском:

Triste certitudeLe froid et l’absence Cet odieux silenceBlanche solitudeГрустная уверенность, холод и одиночество, эта ненавистная тишина, белое одиночество.(Сальваторе Адамо. Альбом Les N°1, 1964)

Горло прикрывал розовый вязаный шарф с бахромой, а карманы занимали многочисленные бумажные записки — некоторые из них от времени пожелтели — вместе со скрепками и подсохшими с прошлой весны семенами мака, карандашами и батарейками от мини-калькулятора, который остался в спальне. Вьющиеся пепельные волосы, словно кошачья шерсть, рассыпались по черным брюкам.

— Выцвести значит потерять цвет; не тот, который весной пускает бутоны, а тот, что бывает красным, синим, желтым и так далее, — снисходительно объяснил Авель. — Это влияние моей способности.

— Что у тебя за способность?

— Не самая интересная. Лучше покажи свою. Ты выглядишь как герой одной из сказок, которые мама рассказывала мне в детстве. Я этим очарован и, признаться, не удивлюсь, если неожиданно вспомню стих о тебе и твоей родине.

— Не думаю, что вспомнишь. «До» мы не общались с людьми, которые не ценят солнечного света.

Молодой человек тихо усмехнулся, но в его интонации промелькнула обида; неуловимая и тихая, затаенная в душе обида — она напоминала чувства птицы, которой отрубили крылья. Ни Велес, ни его семья никогда не стали бы общаться с этими людьми, но их вынудили — пришлось смириться и сохранить память о независимости родины в трубке и рецепте курительных трав.

Велес затянулся. Он отличался непробиваемым спокойствием, но наивно не умел скрывать эмоций; они искренне отразились на лице — брови опустились и взгляд, прежде мечтательный, притупился к полу. Авель с ноткой беспокойства сделал заметку в своем блокноте, но смутился и, вырвав лист, спрятал его в карман. Похлопал ладошкой и решил подождать. Утонченные и ребяческие черты лица вытянулись в принятии, какое бывает у человека крайне опытного, даже пожилого, наблюдающего за тревогами юнца; Велес правда был юнцом — на четыре года младше! — если верить личному делу.

— Ой, извини, — он выбрался из замешательства спустя несколько недолгих секунд, но расплылся в виноватой улыбке, словно прошла целая вечность. — Я что-то забылся; если правда вспомнишь какой-то стих, то мне будет приятно. Пока просто посмотри.

Догадаться, что Велес причастен к цветению прежде сухих растений, не стоило и малейшего труда. Но одно дело понимать, другое — видеть своими глазами. От вальяжного, но повелительного движения широкой ладони крохотный саженец на подоконнике встрепенулся, позеленел и волнительно заерзал; талант видеть в вещах нечто прекрасное и осмысленное, взращенный чтением, заставил Авеля увидеть в саженце ребенка, восхищенного королем и потакающего всем его желаниям. В мгновение ребенок обратился оруженосцем, а после — сильным рыцарем, если без щита, то с крупными и здоровыми листьями.

— Он дорос до верхнего края окна за несколько секунд, — выдохнул Авель. От любопытства он вытянул шею и сделался похожим на белую и очень элегантную цаплю. — Это невероятно! Тебе, должно быть, цены нет в голодные сезоны.

— Так и есть, — Велес остался вполне доволен похвалой и вернулся в прежнюю позу. Сырники на сковороде зашипели, напоминая о себе. — Но сырники все-таки повкуснее зеленого лука, особенно на завтрак, согласись?

Со стороны раздался третий, значительно более грубый мужской голос.

— Согласен. Кончайте играть с растениями и несите людям завтрак, — его обладатель крайне впечатлял ростом и телосложением. Чем-то он напоминал непоколебимую гору, только неестественно черную — короткие и сальные волосы даже под прямым светом лампы оставались темными, а мрачную форму не украшали ни нашивки, ни рисунки. Лицо у мужчины было вытянутое, нос стрелой спускался от густых бровей и недовольно поджатым, покусанным и губам. Он представился Дмитрием и проигнорировал все попытки Велеса и Авеля завести разговор, словно находился в шаре из густой смолы, через которую не проникали никакие звуки. Порылся по тумбам и был таков с кружкой крепчайшего черного чая.

— Он мне не нравится, — признался Велес.

— Он меня немного пугает, — поддержал Авель.

Глава 3. «Прекращайте галдеть»

Пластинка оказалась настолько короткой, что ее пришлось проиграть трижды, чтоб успеть в полной мере насладиться музыкой. Медуза вальяжно распласталась на холодном полу, подобрав под себя ноги, и сплела крохотные косы на кончиках волос капитана; та даже не заметила — она была полностью погружена в момент и, затягиваясь сливовыми сигаретами, никак не могла определиться с отношением к нему. Ее крайне выводила из себя неспособность подняться, подорваться и броситься по делам, коих с появлением детей свалилось немало. Однако каким же приятным было чувство слабости и какой близкой по духу ощущалась Медуза. На бледных губах мелькнула тень удовольствия.

Удовольствие смыло громогласное возмущение со стороны кухни: «несите людям завтрак». Ульянова выдернула себя из методичного залипания. Часы с кукушкой показывали почти десять утра. Согласно регламенту весь отряд еще час назад должен был привести себя в порядок и позавтракать.

— Не будем слишком сильно выходить за рамки приличия, — легкой рукой капитан соскребла со своих волос пальцы Медузы, бросила скептический взгляд на косы и выключила граммофон. — Не пойми этот саботаж с музыкой и опоздавшим завтраком, за который я не отчитываю, неправильно — я не сторонник нарушений дисциплины и не потерплю подобного от вас. Просто некоторые положения о распорядке дня спецотрядов бредовые. Негромкая музыка после подъема допустима, а поесть можно и в девять.

— Соглашусь, — Медуза хлопала глазами. Она перебирала пальцами по шипам на своих браслетах и любовалась блеском хаотичных бисеринок на халате Ульяновой, отмечая ее справедливую строгость. Крутясь вокруг капитана, мысли уходили в глубокие и мрачные дебри. — Вы тогда идите. Я посижу тут, пока завтрак не приготовят. Минут десять-пятнадцать понаблюдаю за всеми. Развлекусь игрой в односторонние гляделки.

В гостиной остается только Медуза, заплатка с рисунком неприличного содержания на диване, пожелтевшие фотографии со Способными в форме старого типа, граммофон и ребенок лет восьми под ним. Минутку, ребенок? Он так упорно кутается в накидку из фиолетового хлопка, подшитую большими черными пуговицами, что видны только голова и ноги. По носу рассыпаны веснушки, круглые глаза прячутся за низко лежащими веками, нос с пышными ноздрями дрожит при каждом вздохе. Всем своим видом мальчик выражает страх и тревогу, живущие в его сердце. Только волосы, рассыпанные мелкими кудрями по всей макушке, отдаленно отсылают к свойственному детям озорству.

Озорство на мгновение берет верх — он наклоняется к крутящейся виниловой пластинке, желая разглядеть механизм поближе — но замечает, как Медуза во все глаза пялится.

Мгновение спустя ребенок исчезает. Медуза трет глаза. Ей кажется, что на месте пропажи все еще держится дымчатый силуэт; еще кажется, что в щели под потолком треплется и бьется пернатая черная тень; чудеснее всего розовые блестки, которые только что были здесь, и вот — их уже нет. Душу сковывает смятение, разум — вопрос: «был ли этот мальчик вообще здесь, не придумала ли я его?», а сердце — страх перед неизвестным. Медуза подрывается с места, стучит тяжелыми сапогами по лестнице и рвется помогать кроткой домработнице расставлять тарелки, чтоб поскорее собрать отряд на завтрак и убедиться, что ребенок ей просто почудился.

. . .

С тарелками пришлось подождать. Столовой никто не пользовался несколько лет. Парниша, прозванный Золушкой, наспех протер столы от пыли и перенес с подоконников в кладовку многолетний бардак, который счел оскорблением для своей чистоплотной натуры. Под нос, сквозь плотную маску, он все бубнил тираду о важности порядка. Несуразные черты лица — чрезмерно вытянутый нос и близко сведённые глаза — только мелькали среди давно не стриженой челки и очков, натянутых на переносицу.

— Все мечтаешь высказать это капитану? — на старом ящике властно раскинулась девушка с затейливой странностью — кошачьими ушами, глазами, повадками. Чертами лица она мало не отличалась от Золушки — своего брата — но умело прятала несуразность за кокетством, ухоженностью, бабушкиной малиновой помадой и черной одеждой. Минутой ранее Медуза с большим интересом лупоглазила на сетчатую и откровенную кофту, натянутую на майку из летнего комплекта униформы, и одаривала ее бессловесными комплиментами. — Да ты же трус. Вот, даже Медуза подтвердит! Подтвердишь?

— Ты бы помогала, а не подзуживала немых на разговоры, Катька, — обиженно ответил Золушка, чуть не выронив стопку старых газет. Кто-то вовремя подхватил бумагу с обратной стороны. Золушка расплылся в благодарности, развздыхался и вытянулся, чтоб увидеть своего спасителя; каково был его страх, когда среди дат и цифр обнаружилось угловатое лицо капитана!

— Ой, это вы... Спасибо, что помогли. Я сам.

— Мне казалось, что я вчера достаточно понятно объяснила, что хлам в этом доме — мой хлам; вам выделены спальни, так наводите порядок в них, раз неймётся.

— Там уже чисто, — Золушка весь сжался под строгим взглядом Сонии Ульяновой. Спрятался за бумагой, утопился в море громких заголовков и странноватых заметок, всем своим нутром сделался похожим на шрифт times new roman; под таким убедительным прикрытием Золушка позволил себе закатить глаза и прыснуть в маску. — Я все равно уберусь. Невозможно жить в таком гадюшнике.

— Мы не на ваши вещи покушаемся, а организуем пространство для всего отряда! — вмешалась Катерина; ростом она уступала и капитану, и своему брату, но с ослиной упертостью вертелась между ними. — Нас тут семь человек, мы где есть по-вашему будем? Тут все столы чем только не завалены! Да я ничего похожего на некоторые ваши вещи никогда не видела; что это, например, за большая деревянная штука со струнами?

Только Сония, задохнувшись от возмущения, нашла слова для ответа, как ее перебили со стороны коридора.

— Это гитара. Если ничья, то я бы забрала ее себе. Меня бабушка учила играть, — в столовую ворвался новый голосок. Он принадлежал девушке, причем крайне добродушной. Она помогала всем и каждому разобрать вещи, как только автобус отъехал, поэтому ее имя знали все. И все потеряли, ведь около семи утра она без объяснений ушла в близлежащий лес.

— С возвращением, Мария, — пробурчал Золушка.

Лениво, нерасторопно она зашла в зал. Распущенные по швам к низу, расшитые золотыми нитками военные брюки-клёш волочились по полу, загребая пыль и сор. Грудь и плечи прятались под вязаным и выцветшем пончо оранжевого цвета; катышки выпадали из кисточек на плохо обработанных краях и прятались среди ворсинок ковра, прикидываясь своими среди чужих. От нее веяло миролюбивой песней о детстве, проведенном на металлических качелях среди однотипных серых домов. Блондинистые волосы прятались под выцветшей, но не потерявшей зеленого оттенка банданой, боясь запутаться в самодельных серьгах с символом мира. Одним словом, она была хиппи.

— Ой, Машенька, ты песни времен «До» знаешь? Тогда сыграй нам, сыграй! Прямо сейчас, — мгновенно встряла Катерина.

— Только такие и знаю. Современная музыка, вроде той, что громыхала утром, мне не нравится. Поэтому я топ-топ хоп-хоп и ушла искать листья для гадания.

От новости о побеге неподготовленной кадетки в лес, где можно встретиться черт-знает-с-чем, терпение Сонии лопнуло. Лопнуло одновременно со струной гитары, которую Золушка нечаянно перетянул. Душу выворачивало наизнанку от раздражения, а тело требовало отдыха; состояние утомления не оставляло Сонию ни на минуту и до приезда детей, но теперь оно настолько усилилось, что женщина ощутила себя накаченной жидким металлом флягой; вески снова заболели от мигрени.

— Значит так, — капитан с чувством ударила по столу. Повисла гробовая и тревожная тишина; только легкое шипение нарушало общее молчание — это кислота, выделяющаяся из пор Сонии, понемногу растворяла дерево. — Прекращайте галдеть. Во-первых, никаких больше самостоятельных прогулок. Поплатитесь не отчетом передо мной, а вырванными кишками. Да, мутанты тут встречаются редко и сильно уступают тем, что водятся в центральной части, но в одиночку вам их не победить. Шляться минимум вдвоем. Усвоили? Тогда марш по делам. Медуза, ты собиралась помочь домработнице с тарелками, так иди и занимайся этим. Мария, ты с ней; если правда умеешь играть на гитаре — возьми, но как разыграешься, так зайдешь ко мне и удостоверишь в своем умении. Этот инструмент принадлежал дорогому мне человеку, и я не хочу, чтоб над ним истязались.

Медуза немедленно кивнула и спряталась в большом стеллаже, сверху до низу заваленным посудой со времен «До». Вместе с ней, словно тень, замельтешила домработница в простенькой униформе.

— Дальше: Катерина, руки в ноги и помогай брату переносить вещи, которыми завалены столы, в кладовку. И только попробуйте мне что-нибудь сломать.

Дети засуетились кто куда. Все старались исполнить указание в лучшем виде: кто из-за трепета перед разъяренным начальством, кто из-за личной исполнительности.

. . .

За каких-то полтора часа столовая была приведена в пристойный вид: не идеально, но поесть можно. В ней раскинулся настоящий базар: пахло свежими сырниками, усыпанными пряниками, Катя все донимала Медузу вопросами о нитках на волосах, Золушка без особых надежд выпрашивал у капитана разрешения поесть отдельно от отряда, Авель делал заметки о каждом случайно брошенном слове, Дмитрий вымогал у Велеса на один сырник побольше — видать, он их очень любил, хотя строил из себя человека крайне серьезного.

— Тебе что, жалко? У нас много еды.

— Сегодня много — завтра мало. Едой нельзя разбрасываться. Если тебе не приходилось голодать, то я за тебя рад, но мне приходилось. Из моих рук все получают одинаково еды, — словно мудрый старец, отрезал Велес.

— А ты самый умный, да? Много о людях знаешь, мысли читать умеешь? У нас одна такая есть, второй не сдался, — жаль, Дмитрий не из тех, кого впечатляют гуру и прочие знатоки. На его лице не шевельнулся ни один мускул, но Мария подметила, как вилка в руках потихоньку загибалась. — Не сдались мне твои сырники, цветочная фея. Не лезь не в свое дело, иначе хуже будет.

— Ой-ой-ой, напугал, — Велес хихикнул, но сесть предпочёл подальше. Начал медитативно нашептывать под нос четверостишие на никому не известном языке — это дарит ему самообладание — пока цветы в горшках тревожно шелестят листьями.

Конфликт исчезает в беседах о простых, насущных вещах. Он тонет за звонким голосом Катьки, ворчанием ее брата, скрежетом ножей, стуком стаканов, лязгом вилок и запахом сырников.

— Итак, — капитан поднимается над столом, когда большая часть тарелок пустеет. — Надеюсь, сырники вам понравились. Сама таких сто лет не ела.

Раздалось утвердительное чавканье. Завтрак оценили все.

— Я старался! Если хотите, могу готовить не только во время своего дежурства, — засиял поваренок.

— Тогда еда на тебе, — кивнула Сония Ульянова. На щеках промелькнул румянец. Даже самая неприступная личность растает перед вкусной едой, особенно после нескольких лет употребления консервов. — Пройдемся по остальным бытовым обязанностям. Артем, раз тебе так неймется убираться — так будешь отвечать за чистоту. И не подумай, что я тебя наказываю; просто ты прав — в моем бедламе никак не прожить десятку человек. Начни с расчистки конференц-зала и гостиной, дальше — коридор третьего этажа, рядом с вашими спальнями. Будет ли тебе кто-то помогать — да хоть весь отряд — мне дела нет. Только в мою комнату и прилегающий к ней кабинет ни ногой, оторву.

Артем кивнул. Приборы перед ним лежали нетронутыми, а сырники из тарелки утащила Катерина, пока он внимательно слушал.

— Дальше — быстрее. За едой придется раз в неделю спускаться в город. Будете ходить посменно группами по три человека. Кто пойдет первым — решите сами, времени у вас до понедельника. Сыграйте, не знаю, в камень-ножницы-бумага. Перейдем к конкретным обязанностям, связанным с вашим статусом спецотряда. — Сония уперлась руками в стол. Тело казалось ей тяжелым, словно чугун, и усталость выражалась строго опущенными бровями и поджатыми губами. Все дети как-то интуитивно, словно по команде, вытянулись по струнке в соответствие с регламентом. — Каждый день мы обходим контрольные пункты, расставленные вокруг города. На весь процесс уходит часа четыре. Два раза в неделю осматриваем лес на десять километров от пунктов — ищем случайно загулявших в наши земли и голодных до человеческих душ мутантов. В классические операции по устранению я с вами не хожу; староста отряда и по-совместительству исполняющий обязанности капитана в моменте битвы — Авель.

— А почему именно он? Чем он лучше нас? — в членораздельную речь капитана ворвалась Катерина. Она насупила нос, руки скрестила и подбородок задрала повыше. Всем видом демонстрировала возмущение, надо сказать, крайне комичное. — Может, я тоже могу быть старостой! У меня вот: усы, лапы, хвост — все, нужное хорошему бойцу. А у него что?

— У него знание картографии и умение в работе с радио, а главное — боевой опыт, — немедленно отрезала Ульянова. — В отличие от вас, неучей, Авелю двадцать два; он давно окончил училище и служил главой в действующем отряде. Он — единственный из вас, кто имел дело с мутантами, причем не один раз. Рассматривать другие кандидатуры на эту должность бесполезно — все уступают Авелю даже при более эффективной способности, потому что не имели практики. Если, конечно, Авель сам не откажется.

— Не откажусь, — щеки у парня налились свекольным соком. Он никак не мог сдержать смущения, но не потерял лица — напротив, красноватым оно начало казаться более приятным и располагающим; быть под крылом у такого человека — одно удовольствие. — Только я предпочитаю, гм, более мягкие методы в общении с подчинёнными, чем ваши.

— Твое право. Главное — сбереги всех в сражении, остальные организационные вопросы тебя не касаются. Хотя будешь заходить ко мне в кабинет вечером каждой пятницы и отправлять в столицу отчет о положении дел у нас по радио. Им все равно, но того требует устав, а я уже порядком устала раз за разом тарабанить в диктофон одно и то же.

Часы с кукушкой пробили десять утра. Сония набрала в грудь побольше воздуха; она грезила мечтами о скорой тишине.

— Остальные правила ничем не отличаются от тех, что вы зубрили на лекциях: дальше пяти километров от штаба не уходить, к людям лишний раз не спускаться и не общаться, драк не устраивать и так далее и тому подобное. — Она подхватила свою тарелку — все дети последовали примеру, хотя некоторые не понимали зачем. — Двигайте мыть посуду, постоянного дежурного на этом неприятном посту я назначать не буду — не глупые, с бытовыми мелочами разберетесь сами. Добавлю одно: в каком составе вы живете и как распределяетесь по комнатам мне нет дела — меняйтесь хоть каждый день, не отвлекая меня. Но предупреждаю: наша задача — защищать человечество, а не увеличивать его численность. Понимаю, сама была в вашем возрасте: гормоны, глухомань, вокруг полтора землекопа, но отдайте себе отчет в своих действиях. Захотите уединиться — помните, что в доме хорошая слышимость, а правительство не выдает Способным декреты. А теперь давайде-давайте, вперед, мыть посуду! Дмитрий, тебя это тоже касается. Не закатывай глаза. Авель, после уборки поднимись ко мне в кабинет. Он на втором этаже, за большой дверью с облезшей краской и прибитым гвоздями дорожным знаком довоенного типа.

Глава 4. «Вы позвали меня играть в шахматы?»

Весь второй этаж проморозило до стука зубов. На нем были только гостиная — большая, пыльная, увешанная фотографиями и забытая лет двадцать назад — конференц-зал, неизвестно зачем существующий в богом забытой глухомани, и комнаты капитана. Только приехав, дети оприходовали случайные диваны и кресла, попытались разложиться на коврах и заменить старые фотографии новыми, но этаж словно отторгал их: картинки падали, вещи пачкались в зале и пыли, ножки дивана ломались. Сония всегда держала окно открытым, от этого этаж становился еще нелюдимее.

Медленным шагом Авель сошел с лестницы раньше обычного и помахал рукой Катерине с Артемом, убегающим в свои спальни на последнем этаже. Вдохнул промозглый воздух и поежился; мозг велел поскорее закрыть форточку, но рука сама одернулась — она понимала, что не может посягать на чужое имущество, даже если этим имуществом был пробивающий кости сквозняк. Авель получше укутался в шарф и двинулся к комнате, перепутать которую было невозможно. На двери действительно висел большой восклицательный знак, о значении которого парень лишь догадывался.

— Капитан, я пришел, — он постучал по металлической пластине. Мог бы постучать по самой двери, но слишком хотел узнать, из чего сделан загадочный знак.

— Заходи, — отозвалось из комнаты.

Хозяйка сидела на большом и некогда впечатляющем, а теперь дряблом зеленом кресле, закинув ноги на подставку, и читала «Тихий Дон» Шолохова.

— Увлекаетесь историей? — вырвалось у Авеля. Он не читал ничего из произведений Шолохова — не нашел в библиотеке — но от учителей в училище слышал краткие пересказы.

— Это художественное произведение, а не научное. Да и какая теперь наука? — подметила Сония, не отрываясь от книги. — Мое поколение еще видело людей, родившихся и живших «До»; никто из нас, кроме разве что Большого Б., не сравнится с ними в умении знать и познавать.

— Не соглашусь. Взяв мутацию под контроль, мы значительно обошли наших предков; ни одному из них и не снилось того, что умеете вы, я, наш отряд и другие Способные.

— Но не мы создали мутацию. Ученые просто научились управляться с тем, что было призвано нас уничтожить; это победа, безусловно, но не умственная, а нравственная, — Сония осторожно закрыла ветхую книгу и убрала ее в один из многочисленных шкафов, расставленных вдоль стен. Авель никак не мог скрыть своего восхищения этой коллекцией, хотя очень старался; убежденный, что делает это незаметно, он вскользь отводил взгляд от собеседницы и перечитывал корешки. — В детстве я общалась с одним милейшим дедушкой. У него были очки с большими окулярами и клетчатый жакет. На момент нашего разговора ему исполнилось семьдесят шесть лет, так что родился он в 1937-м. Прошел весь ужас, какой пришелся на двадцатый век, и смог остаться человеком в здравом уме — за это я его необычайно уважаю; до сих пор навещаю, хотя он давно в земле.

Запах старинных книг и пыли смешался с предвкушением хорошей истории. Авель затаил дыхание и сел на свободное кресло; глаза у него голодно сверкали, он даже позабыл про блокнот.

— Так вот, тот дедушка «До» был доцентом какой-то исторической кафедры с заумным названием, я его уже не вспомню, — Сония достала пачку сливовых сигарет и предложила одному своему любезному слушателю. Тот отказался — она пожала плечами и подожгла край зажигалкой. — Он имел такой багаж знаний, какого нет во всех этих шкафах, на которые ты так жадно пялишься. Да что там, во всех сохранившихся книгах! Рассказывал мне про древние времена, когда народы делились на племена, воинами управляли князья, а людьми — вече, народное собрание. Пугал историями об Иге, которое свалилось на землю, где мы живем, и двести лет терроризировало ее. Но больше всего мне нравились истории о великих императорах, на чью долю пришлись великие воины. Ты знал, что холод, который теперь все проклинают, в 1812-м помог остановить французского захватчика Наполеона, идущего к Москве — одному из важнейших городов того времени — по смоленской дороге? А место немного южнее того где мы сейчас живем, некогда было опорной точкой в битве с японцами за Порт-Артур? Хотя ни ту войну, ни императора, правившего в ее времена, нельзя назвать великими... Об этом даже Шолохов пишет.

— Нет, ничего этого я не знал, хотя в училище у меня были лучшие оценки по теоретическим предметам; да вы и сами в аттестате видели. А вы можете?..

— Рассказать подробнее? Не особо. Мне было восемь, когда я первый раз встретила этого дедушку, и двенадцать на его похоронах. Я помню лишь свой восторг перед этим человеком и его историями, да пару интересных фактов. — Капитан выдохнула пар и постучала сигаретой по пепельнице. На ее губах мелькнула тень улыбки. — Но мне нравится твоя жажда знаний. Можешь брать книги, которые лежат в этой комнате. Но только не в моей спальне — там либо дорогие, либо недочитанные.

— Правда могу?! — Авель подскочил от восторга и воскликнул несвойственно громко. Кто-то с улицы отозвался ему вопросом и он покраснел, прокашлялся и продолжил спокойнее. — В смысле, я очень вам благодарен.

— Ага. Только не уходи. Я позвала тебя не для того, чтоб объяснить, что мир наш в упадке, а танцы с бубном вокруг ума ученых, не стоящих и гроша в сравнении с людьми прошлого, слишком помпезные.

Ульянова потушила сигару и указала на стеллаж.

— Возьми коробку, в ней шахматы. Ты же умеешь в них играть?

— Умею, но... Вы позвали меня играть в шахматы? — растерялся Авель, но указание выполнил. На небольшом журнальном столике из черного дуба, отделанном резьбой, разложилось клетчатое поле. Черно-белые фигурки заняли позиции. — Мне казалось, что вы хотите как можно меньше общаться нами, свалившимися на вас, как снег на голову.

— В этом ты прав. Но если я хочу спокойно и в тишине отдыхать, то мне нужно быть уверенной, что никто не пострадает на заданиях; я же отвечаю за вашу жизнь и здоровье. А для этого мне нужно понимать, что у главы отряда хорошо со стратегией и тактикой и он сможет скоординировать всех во время боя. — Сония пробежалась глазами по доске и развернула ее на сто восемьдесят градусов. — Ты младше, дам тебе фору. Играй белыми и ходи первым. Проиграешь — поедешь на дальние вышки, снимешь показания радаров.

— А если выиграю? — Авель немедленно достал блокнот и сделал несколько пометок. Убирать не стал — ему легче думать, записывая свои мысли.

— Возьмешь с полки пирожок, — отмахнулась Сония.

Соревнование в тактическом мышлении с человеком, прошедшим не один десяток боев, пугало, но разжигало азарт в сердце Авеля. Он сделал первый ход пешкой, даже зная, что ничего не получит при победе; сама эта игра уже была победой.

По окну моросит мелкий дождь. С каждым ударом капли по стеклу, напоминающим выдержанную барабанную дробь, возрастает напряжение. Сония и Авель делают ходы медленно и взвешенно. Перещелкивает таймер, отмеряющий минуты. Каждый такт по шестьдесят секунд кажется целой вечностью.

Авель не отрывает глаз от доски, Сония — от него. Она все строит теории: кто этот мальчик, как устроена его душа? Сможет ли он понести ответственность за шестерых Способных, отрешенных от мира и выброшенных на самую окраину за нестабильность, странность, излишество или недостаток, за цветные волосы и татуировки, за веру, за способность защищать себя и отстаивать свое мнение? Он достаточно умен, если судить по игре, но хватит ли ему силы держать отряд в бою?

Бессмысленными и бытовыми вопросами, заданными во время игры, наблюдениями, изучениями и анализом Сония рисует в голове образ Авеля, каким он ей представляется. За спиной мальца раскрываются большие белоснежные крылья — ими выражается его чистота и святость, стремление помочь бедным и обездоленным; он все время озабоченно спрашивает: «можно ли восстановить язык Медузы и не болен ли Золушка, раз ходит с маской?». Вскользь упоминает о стихах и читает вслух несколько строк, когда слоном съедает черного коня; берет капитана за душу своим талантом чтеца. Перья выпадают из крыльев и испаряются прежде, чем касаются паркета. Они предпочитают смерть лишению свободы слова и выражению мысли — праву писать стихи и вкладывать в них чувства — но боятся этой смерти больше любого другого существа. Они знают, что из себя представляет смерть; не понаслышке, не по жизненному опыту, а по собственным наблюдениям.

— Кто-то подсказывает тебе? — украдкой уточняет капитан. Способность Авеля беспокоит ее больше личных качеств; она пугает. — Ты часто обращаешься к ним?

— Нет, — Авель переставляет фигурку ферзя. — Я не могу контролировать появление мертвых. Они сами себе голова. Когда хотят, тогда приходят. О чем хотят, о том и говорят.

Сония делает свой ход и вздыхает. Уши режет неприятный писк часов. Теперь она не видит ни крыльев, ни перьев, ни другого художественного образа в своем собеседнике; ее сознание теряется в догадках о чувствах молодого парня, умеющего слышать тех, кто замолчал навсегда.

— Это тяжело? Иметь такую способность, — скатывается с ее обветренных губ. — Общаться с теми, кто исчез для всех, кроме тебя. И не иметь возможности попросить их замолчать.

Вместо ответа Сония слышит ветер, бьющийся в окно. Авель делает пометку в своем блокноте и неоднозначно пожимает плечами. Он старается принять естественный вид, улыбнуться, но не может обмануть капитана. Губы незаметно поджимаются и вытягиваются в полосочку, под бровями образовывается тень, а пальцы — худые, обвешанные современными и неказистыми кольцами — скребутся по бумаге блокнота.

— Извини за слишком личный вопрос, — Сония вальяжно машет рукой, мол: расслабься, и поднимается. — На этом все; ты проиграл еще три хода назад, когда решил поставить ладью в приоритет короля. Помни – без лидера любая группировка развалится, каким сильным бы он ни был. Но в остальном играешь ты хорошо, признаю.

Похвала мигом сохранилась карандашом на бумаге. Щеки Авеля покраснели от довольства. Тень улыбки мелькнула на лице капитана, но она мгновенно вернула себе сдержанный и серьезный облик.

— Как было сказано ранее: после дождя отправишься к восточной окраине. Ты же умеешь водить? Чудно, а то пешком туда добираться два часа. И возьми кого-нибудь из отряда для защиты, — Сония собирает шахматные фигурки и ставит доску на место, прячет пачку сигарет в карман, покрепче закрывает окно; очевидно, собирается оставить кабинет надолго. — Только не потеряйтесь. Я отправляюсь в город, раньше восьми не вернусь, а остальные члены отряда ориентируются здесь не лучше тебя, вряд ли помогут. Придется куковать в полях.

— Капитан, разве безопасно оставлять наш отряд без моего или вашего присмотра на несколько часов? — скромно уточняет Авель.

— Если им нельзя доверять в мирное время, то как быть во время боя? Нет, нельзя постоянно за всем следить. Если что-то произойдет, то зачинщики бедлама понесут ответственность.

— Резонно, — подмечая спешку капитана, он поднимается и задвигает за собой стул. — Позволите личный вопрос?

— Зависит от вопроса. Озвучь — там посмотрим.

— Куда вы идёте?

— На службу в церковь. Сегодня воскресенье.

— Вы верующая?

— На войне атеистов нет, — отрезает Ульянова; без агрессии, без стремления уверить в своей правоте — просто достаточно убедительно, чтоб пропало всякое желание спорить.

Авель, словно норка, просачивается в дверной проем и теряется в коридоре. Дверь кабинета закрывается на ключ.

Глава 5. «Не будь как Данко»

За окном проносится крохотная пернатая тень. Кто-то бежит покрепче задернуть шторы, боясь замерзнуть, и Авель предлагает растопить камин, пока нет капитана. Все единогласно соглашаются. Дом трепещет перед распалившейся в нем жизнью, с непривычки скрипит дощечками и хлопает дверьми, отказывается пускать в свое сердце. Дрова все валятся из рук, но Катерина только смеется – ей, видите ли, кажутся забавными попытки Золушки не получить занозу. Дмитрий устает ждать и берет все доски разом. Перед плохо разгорающимся костром Велес садится на колени и читает мантру; тень от его пальцев напоминает солнце, а голос — ветер. Не сговариваясь, дети расплываются по диванам, вместе напоминания пестрое покрывало, и любопытно вслушиваются в престранное пение таежного маугли. Они боятся прерывать его вопросами и словами; вдруг единогласно решают, что разговоры — величайшее зло, какое видело человечество. Раздается треск огня в камине.

Растения в горшках шевелятся и шепчут, словно живые, словно радостные создания, наблюдающие за становлением единого целого из исключительно разных деталей. От мантры Велеса огонь крепнет и становится ярче. Ему аккомпанирует тихий перебор гитары Марии — никто не замечает, когда он появляется, будто он чудесным образом всегда раздавался в этой комнате, а не возник лишь в эту минуту.

Мантра, музыка и мгновение захватывают сознание всех Способных. Перестают существовать личные предрассудки и обиды, возмущения и осуждения. Дмитрий теряется взглядом на полу, завороженный больше других, и в этой несвойственной растерянности он напоминает высеченную ради драмы и величия статую греческого божества Аида. Катерина распластывается на плече своего брата и урчит от поглаживаний. Медуза прячется во множестве подушек, словно среди жестяных балок. В помутнении кажется, что рядом с ней сидит кто-то восьмой — маленький, хрупкий, с кудрявой розовой головой — но стоит задуматься об этом, он сразу исчезает.

Только Авель, сохранивший рассудок, успевает на мгновение встретиться взглядом с глазами-пуговками и растерянно им улыбнуться. В других обстоятельствах староста непременно попытался бы разобраться — что за дух, что за призрак, не имеющий дымчатой оболочки, какая всегда есть у мертвых, ходит по дому? — но не сейчас. Сейчас Авель увлечен сказочным волшебником в лице Велеса: тот стоит перед костром, огонь отражается медовым отблеском на смуглых щеках, сквозняк разгоняет запах трав от саше в карманах, украшения шуршат в ритм мантры и гитары, и от него оранжевыми волнами расходится та энергия, что вгоняет всех в транс; она — не способность, подаренная учеными, она где-то за рамками научного понимания. Авель восхищается этой энергией. Он хочет сделать заметку в блокнот, но руки коченеют, и остается только спрятать мысли на подкорку памяти:

«Я знаю больше, чем хочу

Я — и есть огонь

Объявший каждую свечу

Что прячут за ладонь» (Песня Миф группы Дельфин. Рекомендую послушать)

Стих заканчивается вместе с последней строкой мантры. Велес замолкает и поднимается с колен. Он изображает невинность и непричастность, даже некоторого рода шок от такого количества слушателей, но всем очевидно: он понимал, что сделал, и очень доволен результатом. Теперь Авель знает, с кем поедет осматривать вышки на восточной границе города.

— О господи, — Катерина первая выходит из забвения. Энергия в ней так и бьет, она не может сидеть спокойно дольше нескольких минут. Поправляет серьги из булавок и подтягивает черные, клетчатые колготки, торчащие в дырках брюк. Чешет щеки с подрисованными мрачными каплями, стекающими из глаз. Мнет края черной, облегающей майки с черепами. Подскакивает с дивана и топчется на месте. — У меня столько дел, а я сижу здесь и смотрю на этого чудика! Нет, чудик, ты не обижайся. Поешь ты чудесно, прям вах-вах-вах, просто мне очень нужна Медуза и свободное время, которого у нас очень мало. Ты же держишь обещания, да, Медуза?

Медуза ведет бровью, поглощенная делом. Она стучит тяжелыми сапогами по ножкам кресла, сдирая кожаную обивку, и вглядывается в лица всех вокруг. Она не прибегает к способности, но по ее позитивному настрою, положению и позе можно прочитать согласие. Шипастая куртка блестит при свете огня, и маленькие зайчики отскакивают от металлических шипов, образуя замысловатый танец на обоях и полках. От одного взгляда на Медузу — такую пеструю, яркую, забитую татуировками и раскрашенную акриловыми красками — рябит в глазах.

— Ну и отлично, побежали тогда! На балкон, да? Мы там планировали делать наши дела, если мне не отшибло память. А если отшибло, то ничего, просто прямо сейчас установим, что места балкона лучше нет. Пойдем-пойдем. — Катерина подхватывает свою обожаемую, молчаливую подругу под локоть; их пятки сверкают на лестнице. Дуэт, пропитанный контрастом, оставляет смешанное впечатление у каждого члена отряда. Постепенно все расходятся по своим делам. Авель кутается в теплую одежду и убеждает Велеса составить компанию в поездке к восточной вышке.

⋅ ⋅ ⋅

Снег смешался с дождевой водой, дороги размыло лужами. Среди небольших белых островков выбились первые зеленые травинки. Двигатель автомобиля гудел и распугивал птиц, сидящих на проводах. Массивные шины с трудом прокручивались в грязи; Авель не спускал руку с коробки передач, то и дело хмурился и вздыхал, но до ругани не опускался. Ветер, бьющий по щекам, напевал о серых разваленных домах, которые встречал на пути.

По полям бродили белые людские силуэты — души тех, кто умер «До». Они не думали, не чувствовали, не отличали деревья от столбов, а небо — от земли. Бесцельно смотрели на опустевшие кроличьи норки; наверное, эти норки напоминали им города, от которых теперь остались только бесконечные бетонные блоки, осколки стекла, металлическая арматура и поглощающее душу чувство одиночества. Ходили по равнинам, лесам и забытым дорогам — всем местам, где не было живых — пока не утопали в своей тоске и боли, которую не могли ни понять, ни объяснить. Авель не раз пытался с ними заговорить, но все без толку — белые духи только вздыхали и плакали. Чувства составляли все их нутро, а самих себя, как когда-то живших людей, они уже не осознавали. Их стоны разливались над серым небосводом, которому, казалось, нет конца и края.

В хор из тихих, глухих голосов просочилась незатейливая мелодия. Казалось, будто она идет прямо из головы, а скорее — от сердца. Далекая и в то же время очень близкая. Очень родная, хотя совершенно незнакомая. Ее мотив складывался чудесным, не похожим ни на что образом. Авель не мог найти схожести ни с одной известной ему стилистикой; да что там — он не был уверен, что правда слышит эту музыку!

Дорога стремилась неизменной полосой к самому горизонту. Авель перевел взгляд к полю, на которое до этого смотрел лишь изредка — чего он там не видел? — и вгляделся, надеясь найти источник звука. Теперь, сосредоточившись, он вдруг услышал музыку прямо над своим ухом. Вздрогнул, завертел головой в разные стороны и обнаружил Велеса, играющего на чудной деревянной флейте. Инструмент ложился к губам по прямой, словно свистулька; его украшали узоры, выполненные красной краской, и фенечка из кожаной веревки с нанизанными янтарными бусинами и перьями.

— Не нравится? Извини, я могу перестать, — Велес оторвался от флейты и взглянул с искренним волнением; брови сложились домиком, неприглядный и громоздкий нос дрогнул, трава под колесами заскрежетала. — Мне показалось, что ты чем-то расстроен или напуган. Решил поднять настроение.

— Нет-нет, мне очень нравится! — встрепенулся Авель, не отрывая рук от руля. Поджал губы и помял во рту слова; любопытство обжигало язык. — Просто от твоей игры в душе происходит странная перемена; будто сознание затягивает большое облако и мысли где-то тонут, а сердце гладит ласковая рука, состоящая из чистого пламени. Языки распыляются и закручиваются, словно лепестки у цветов. Цветы разрастаются и вскоре все внутренности покрываются ими.. — Он оборвался, помял пальцами руль и поморщился. — Опять я со своими странными сравнениями. Вспомнил легенду о Данко и понеслось, полетело.. Давай лучше о другом.

— Нет. Мне нравятся такие сравнения, — перебил Велес, завороженный витиеватой метафорой, словно маленький ребенок – полноценной сказкой. Рукой он взялся за большой солнечный диск, свисающий с груди, и погладил его пальцем. Затаил дыхание, боясь спугнуть вдохновение Авеля. Подтянулся на пассажирском кресле и сел ровнее. — Только кто такой Данко? Я похож на него?

— Не нужно быть похожим на Данко, — сразу отозвался молодой поэт. Голос у него слегка дрогнул, а сердце заскрежетало, будто много веков назад он лично знал Данко, видел его конец и совсем не хотел видеть ничего подобного снова. — Это человек, который вырвал свое сердце из груди и его светом указал людям на выход из дремучего леса. Только стоило деревьям расступиться — Данко умер, и этого никто не заметил. Только один осторожный человек заметил потухшее сердце, лежащее рядом с телом, и в страхе перед неизвестным раздавил его сапогом.

Краткий пересказ Авеля прозвучал с особой тяжестью в голосе. Эта тяжесть сдавила воздух, накрыла дрейфующую среди грязи машину густым облаком, и Велесу пришлось потратить много сил на вдох с выдохом. Отвечать он не стал.

— Конец у легенды мрачный, но она очень красивая. Если хочешь, то прочитаю ее тебе полностью. Видел среди книг Ульяновой сборник рассказов Максима Горького.

— Да, очень хочу, — лицо Велеса сделалось проще. — Что за Максим Горький? Он — один из тех, кого Данко вывел из темноты? Выходит, о Данко не забыли, а даже наоборот: сочинили легенду и передают ее из поколения в поколение.

— Ах, нет, совсем нет! — рассмеялся Авель. — Горький был писателем и жил примерно сто пятьдесят лет назад, а легенду о Данко он попросту придумал.

— Неужели Данко не существовал? — изумился Велес.

— Конечно, а ты думал иначе? Это же сказка.

— Вы не верите в сказки?

— Верим, но только пока остаемся детьми.

— А взрослея, перестаёте? — Велес изменился в лице и отвернулся от Авеля; перед глазами легла грязная, бесконечная дорога, а в сторону от нее — ряды крохотных, довоенных домов с серой черепицей и сломанными флигелями. — Чем дольше я живу среди вас, тем сильнее убеждаюсь: единственная причина разрушения ваших домов — вы сами.

Трава под колесами заскрежетала громче. Чей-то коготь поцарапал бампер. Ветер дунул с новой силой, подхватив смелые слова Велеса, и унес их в бесконечный хвойный лес за металлической оградой — тот с согласием заскрежетал.

— Погода портится, — прошептал Авель и облизнул потрескавшиеся губы. В груди зародилась странная тревога и тоска, но никак не обида; обвинение Велеса его не задело, напротив — во многом Авель был согласен, хотя не мог связать веру в сказки и страшную эпидемию, поразившую человечество. — Можно задам глупый вопрос? Это волнение в лесу и разыгравшийся ветер из-за тебя?

— Нет. Почему ты так решил? — вопреки ожиданиям, Велес не засмеялся. Только любопытно наклонил голову.

— В гостиной ты пел на неизвестном языке и всех как одного сковало странное и теплое чувство расслабления. Его же я ощутил, когда ты играл на флейте, только в несколько раз сильнее. На твоей курительной трубке нарисованы ни на что не похожие узоры, а дым из нее совсем не отдает табаком. Украшения, которые ты носишь, явно сделали очень-очень давно и, как мне кажется, не человеческими руками — настолько они странноватые, нелепые и вместе с тем изящные.

Дорога свернула влево, к лесной черте. Среди сосен показалась вышка, сколоченная из металлических балок, с крохотным деревянным домиком и потрепанным флагом специализированных войск Способных на шпиле.

— В твоем досье черным по белому написано: «контроль живых растений», но я боюсь представить, что ты умеешь на самом деле, — подытожил Авель.

— Ты боишься меня?

— Нет, совсем нет! Ты чудесный человек, это понятно сразу, — нетрудно предположить, что Велесу приходилось сталкиваться с осуждением; Авель совсем не хотел сойти за человека, способного на подобное. — Меня пугает неизвестность.

— В страхе перед неизвестным растоптали сердце Данко, — процитировал Велес. На это Авель ничего не смог ответить. Он виновато нахмурился, покрепче сжал руль и сосредоточился на последних ста метрах дороги. Велес, не получив ответа, снова заиграл на флейте; теперь он старался успокоить себя.

Вышка испуганно скрипела под порывами ветра, пряталась от любопытных глаз в высоких колючих кустах и сливалась с бескрайним серым небом сверху и туманом — снизу. В своем вечном одиночестве и томлении она напомнила Авелю души неупокоенных белых призраков. Он поежился и выключил двигатель. Получше укутался в двухслойное белое пальто. На соотрядника, одетого в старенький тулупчик — из тех, что выдают в училище самым непутевым кадетам — даже смотреть было холодно.

— Может, возьмешь мой шарф? Сверху еще холоднее.

— С радостью, — пробурчал Велес, не поворачиваясь. То ли обиделся, то ли не мог разобраться с дверной ручкой.

Авель оставил шарф на своем кресле.

Под балками разросся колючий кустарник. Мрачными, почти черными ветвями он поглотил тропинку, ведущую к вышке. Шипастыми лозами обвил лестницу из хиленьких металлических прутьев, уходящую на пятнадцать метров к небу. Стоял крепко, словно рыцарь, охраняющий свою прекрасную принцессу в башне.

— Ульянова не была здесь гораздо дольше, чем пару недель, — рассудил Авель. Странный порыв заставил его потрогать шипы. На бледном пальце тут же выскочила капелька крови. — Ай.

— Что такое? — раздалось за спиной. — Зачем ты хватаешься за колючую ветку?.. Не нужно, это же больно. Я проведу нас. Ты ведь сам читал в досье про мою способность.

Не успел Авель ответить, как Велес замысловато раскинул руки, будто открывал двери большого зала, и кустарник запел скрежетом. Ветви поползли в разные стороны, освобождая проход, а лозы на лестнице спрятали шипы и оголили ржавые ступени.

— Это… впечатляюще, — пробормотал Авель, не отрывая взгляд от пышащих весной и жизнью почек на прежде умирающих ветвях.

— Пустяки, — отмахнулся Велес. В розовом шарфе крупной вязки, небрежно накинутом на шею, он выглядел нелепо и странно.

Смуглые щеки налились оранжевым румянцем, от улыбки выступили ямочки.

— Ты не обижаешься из-за моих слов? И даже не злишься?

— Если бы я обижался на всех, кто относится ко мне с недоверием и опаской, то не дожил бы до этого момента, — развел руками Велес. — Ты иди-иди, я здесь подожду. Не люблю жужжащие радары и мигающие лампочки.

Глава 6. «Стреляли возле леса»

Ветер раскрашивал щеки и уши красной сыпью, руки мерзли от холодных металлических прутьев. Чем выше, тем серее и гуще казался распластавшийся по земле туман. Он прятал кроны далеких елей, от чего лес казался бесконечным, и съедал краски у зеленеющих полей. Только тающий снег и птицы в небе оставались прежними. Авель застыл на мгновение, залюбовавшись. Ему вдруг показалось, что на каждом из крохотных сугробов стоит его копия и приветливо размахивает руками — таким знакомым и откликающимся был этот пейзаж.

Но легкий скрежет в рации, повешенной на пояс, развеял медитативное настроение. «Не трогай птичьи гнезда» донеслось снизу. Авель вздрогнул и опустил взгляд к земле — там, всего в десяти метрах, Велес безуспешно пытался разобраться в простейшей конструкции рации старого типа: колесиком, проводом, антенной и подвешенным кем-то брелком с черепушкой, болтающимся туда-сюда с мольбами о помощи.

— Не мучай животное, — шутливо прикрикнул Авель. — Я тебя прекрасно слышу. Рации на всякий случай.

— Какое животное? — даже слишком громко крикнул Велес, одновременно найдя нужную кнопку.

— Которое старая рация, — несчастному собеседнику пришлось втянуть голову в плечи, чтоб не оглохнуть. — Молодец, ты смог ее включить… Теперь выключи, пощади мои уши.

С высоты Велес напоминал беспокойного оленёнка: все крутил лохматой головой в разные стороны, хмурился, пытался разобраться в непонятном устройстве и вздрагивал, когда загоралась лампочка или раздавался скрежет. Заметно, что его пугает не сама рация, а перспектива использовать ее неправильно. Между Велесом и пенсионерами определенно было нечто общее.

— Ничего страшного! Я не злюсь. — На всякий случай добавил Авель. — Спрашивай, если не знаешь, как пользоваться каким-то устройством. Я объясню.

Проявленная из чувства вежливости, прочно вшитой в Авеля, готовность помочь оказала неожиданно сильный успокаивающий эффект. На мгновение померещилось, будто серый туман вокруг Велеса расступился перед растущим рассеянным светом. Свет скромно и таинственно упал на мрачные ветки и покрасил их в оранжевый. Велес кивнул и, сев на бревно, снова взялся за флейту. Ветер стих и ели перестали скрипеть, прислушавшись, будто вспомнили мотивы песен, какие играли из радио счастливыми вечерами прошлых десятилетий. Мир Авеля в те времена сходился на ковре с замысловатыми красными узорами, висящем на стене у кровати, а желания — на новой виниловой пластинке с записью какой-нибудь совсем неизвестной, но душевной песни. «Как все тогда было хорошо» — само собой пролетело в голове и застыло, а следом — «Хотя сейчас тоже неплохо».

Чем выше Авель поднимался по ржавой лестнице, тем сильнее чувствовал, как в груди просыпалось давно потухшее озорство, какое овладевало сердцем и сознанием в семилетнем возрасте во время игр на стройплощадке. Хиленькие прутья теперь казались не по-мерзкому ржавыми, а похожими на балки такого знакомого, но забытого строительного крана над вечным недостроем на окраине родного города. И ветер теперь не хлестал по щекам, а гнал кучерявые облака — такие же, как десять лет назад.

Мир будто стремился преобразиться для Авеля — хотел стать уютнее, теплее и роднее, собрать в лукошко все приятные воспоминания и разом вручить ему, завернутыми в плед из козьей шерсти. От внезапной ностальгии в груди поселились смешанные чувства. Авель никак не мог не радоваться, но понять происходящее — тоже, от чего глубоко в душе тревожился. Понятно было лишь одно: причина перемены и его, и окружающего мира настроений — мелодия флейты, тихо доносящаяся с земли и громко, с шорохом, из рации.

— Я обязательно спрошу его об этих чудесах, обязательно разберусь… — прошептал Авель, пока его руки, стремясь дать ушам возможность захлебнуться в удовольствии, выкрутили регулятор громкости на максимум.

На крыше крохотного домишки, на двухсотой перекладине — прямо под небом — вороны свили гнездо из сухих палок. Птица покрупнее опустилась на перила и поприветствовала Авеля громким кличем. Глаза у нее были крохотные, хищные и совсем неразумные, но наполненные любовными чувствами к сородичам и ответственностью перед ними. Потрепанные и неопрятные перья разошлись во все стороны, когти поцарапали без того измученные ветром, дождем, снегом и градом перила.

«Не трогай гнезда птиц» — раздалось в голове Авеля голосом чудесатого флейтиста; голос этот хранил такой трепет, будто от безопасности пернатых, безмозглых созданий зависела судьба всего мира, а в их крохотных головах скрывался вовсе не мозг ореховых размеров, а знание гораздо более сложное и мудрое, чем человеческое.

Авель и так не стал бы вмешиваться в мирный птичий быт, но теперь, испытывая трепет перед способностями Велеса, повел себя до удивительного странно: поднял руки и развернул ладони к морде ворона, будто тот мог понять человеческий жест мира, и на полном серьезе обратился:

— Не волнуйтесь. Я пришел только в дом, построенный людьми для людей; вашему, птичьему, не наврежу.

Ждать ответа или вразумительной реакции от птицы было бесполезно, но Авель ждал. За этот день он стал свидетелем стольких чудес, сотворенных Велесом, что начал воспринимать их за должное. Только ничего не произошло: ворон, не имеющей и малейшего представления о человеческой вербальной и невербальной речи, продолжил хохлиться и глупо хлопать глазами. Только крохотный, не похожий на родителя птенец с перьями, отливающими фиолетовым, спустился на перила перед Авелем. Такой маленький и доверчивый, он вызывал очарование в душе и трепет в сердце — сразу захотелось погладить — но только Авель двинул пальцем, так вороненок упорхнул в небо, словно запуганный ребенок. Он покружил в воздухе и стремглав влетел в открытую форточку домика.

Только найти вороненка внутри не получилось. Он забился в щель между крышей и стеной и притворился частью плесени, грязи, маленькой и невинной тенью; лишь блеск глаз-бусинок выдавал его присутствие. Авель мог бы полюбопытничать, попробовать подкормить пугливого птенца и подружиться с ним — время у него было — только все его внимание захватило неожиданное изменение в комнате.

Нет, он никогда прежде не видел интерьера этой вышки — белой, двадцатиметровой, скрипящей и облезлой — но бывал в сотни подобных ей и верил, что не найдет ничего примечательного; только большой аппарат со множеством лампочек и проводов, кресло, пару журналов и грязную кружку с кофе или чаем. Все эти мелочи, неизменные от вышки к вышке во всех городах, стояли на своих местах, но полностью теряли смысл и меркли на фоне замысловатой палатки из цветастых полотенец и пары затертых ковров. Палатка тянулась от одного окна к другому, держалась на конопляных веревках, прищепках и паре скромных камней. Внутри лежали нелепые детские рисунки, сделанные простым карандашом, какие-то баночки-скляночки, мячик, упаковка от варенья без этикетки и керосиновая лампа; от ее стекла исходил тусклый свет, будто огонь потушили только что, хотя это невозможно — никто не мог подняться на вышку, не переломав все ветки кустарника у подножья.

Все это казалось таким неестественным, неуместным на вышке, предназначенной для долгого наблюдения за холодным хвойным лесом и поиском в нем мутантов. Авель тряхнул головой.

— Наверное, местные дети ходили сюда, пока репейник не разросся; когда-то очень давно, настолько, что они теперь окончили школу и помогают родителям в полях, забыв о своем убежище, — единственное объяснение зародилось в голове с особым трудом, что-то в душе отказывалось ему верить. Воспитание требовало игнорировать предчувствие и следовать за логикой. — Да, наверняка. Ульянова просто не стала ничего здесь разбирать. Она любит разный хлам, или, что более вероятно, у нее просто не нашлось сил на лишние телодвижения.

Без размытых подсказок от потусторонних существ, без указаний от подозрительных колдунов Авель понял — ломать шалаш непозволительно. Это было его собственное желание, никак не связанное с уставом или порядками, без которых нарушится баланс вселенной. Он сделал вдох и постарался отогнать снова накатившие воспоминания о доме, о такой же постройке из старых пледов и постельного белья, о чашке с остывшим цикорием в крохотных руках младшей сестры, о гирлянде из ламп накаливания и игрушечном олене, набитым опилками, о возмущениях матери. Несчастной, сломленной женщины, с которой порой было очень тяжело, но без нее было бы еще тяжелее.

Авель не понаслышке знал, как время от времени хочется спрятаться в шалаше от мира. У него не поднималась рука сломать даже одну из неустойчивых тряпичных стен. Поэтому он пробирался к рубке долго, с большим старанием перешагивая через веревки и узлы на стульях.

Прошло не больше минуты, но Авелю показалось, будто она растянулась на час. В голове пролетали то воспоминания, то теории, как можно построить шалаш, то давно забытые страхи. Наконец, он смог оставить все неуместные мысли в стороне и, оперившись на стол, оценивающе оглядел устройство с множеством лампочек, проводов, заметок прошлых пользователей. Такие радары, только поновее и получше Авель видел десятки тысяч раз по долгу службы, когда еще был главой спецотряда. Не последнего пристанища для непутевых студентиков, каким было это объединение, а настоящего подразделения специальных войск. Радары ничем не отличались от поселения к поселению, от города к городу, прямо как люди; даже обладали чуть большей индивидуальностью по сравнению с ними. Вот этот украшен не только хламом и пылью, которых полно на других, но еще и цветастыми бусинами, рассыпанными между кнопками, и детскими каракулями на крохотных бумажках-закладках.

«Все вещи в этом городе такие странные: по-ребячески пестрые, и при этом по-старчески грязные и старые. Он будто застыл во времени», — мелькает в голове. Авель осторожно отодвигает в сторону рисунки, собирает бусины, завалившиеся в щель между кнопками, в ладонь и складывает в пожелтевшую банку, которая когда-то была пепельницей. Где-то под крышей раздается шорох. Это вороненок беспокойно крутится в щели и хлопает глазами-пуговками, будто его волнует судьба вещей неизвестного ребенка.

«И некоторые существа или вещи кажутся какими-то слишком живыми и осознанными. Что этот птенец, что ветер, что огонь в камине», — размышляет Авель, запуская сбор данных для печати отчета на почти проржавевшей машине.

Лента с набором символов и прямых диаграмм — ничем не примечательный, самый обычный отчет об уровне мутации на территории, которую способна охватить стоящая на вышке антенна. Процесс идет медленно, со скрежетом. Со вздохом Авель садится на стул, который прогибается даже под жалкими шестьюдесятью пятью килограммами в его теле. Для своего высокого роста он худоват, от чего напоминает античную колонну, созданную непутевым мастером со сломанным глазомером. Руки и ноги парня длиннее, чем нужно. Он будто рос по частям. Собран так же, как радио в ящике под столом — из старых запчастей от разных устройств, плохо подходящих друг к другу.

На служебной волне в очередной раз читали устав Способных. Глухим, сиплым голосом мужчина зачитывал догмы от первой до сотой, и его монотонная речь заставляла кости твердеть. Способные уповали на законы, специально написанные под них. Обычные люди, к которым относился диктор, считали их несправедливыми. Другие гражданские, что были поумнее, сравнивали их с положениями времен темного средневековья.

Авель всегда старался придерживаться позиции нейтралитета: есть правильные положения, удерживающие от анархии «Диких» времен, а есть бессмысленно жесткое деление общества на верхи и низы, элегантно прикрытое лозунгами о равенстве. Он никогда не любил политику, не присоединялся к «диванным» разговорам своих однокурсников и знакомых постарше; не хотел выбирать никакую сторону и просто стремился к миру. Поэтому и сейчас переключил станцию, не желая гадать, кто испортил радиоведущему жизнь.

Заиграла музыка. Расслабляющая, безмятежная. Авель не разбирался в ее глубоком посыле, не старался поймать край гениальной мысли исполнителя, не вспоминал его имя и годы жизни. Он закрыл глаза и просто дышал. Это ощущалось так странно, так непривычно. Даже более непривычно, чем скрежет когтей под капотом, живой огонь и трава, птенцы с глубокими и осознанными черными глазами. Прошло всего пару дней с момента приезда в забытый богом город, и вот, пожалуйста — необъяснимые вещи перестали удивлять Авеля, а отсутствие мыслей и отдых кажутся чем-то нестандартным. Он неустанно изучал своих соотрядников — их повадки, привычки и способности — чтоб найти подход и избежать проблем.

«В царские времена в эти места отсылали преступников; вдруг такие есть среди Способных, с которыми мне придется разделять пищу, баню и сражения?» — раньше постоянно крутилось в голове. Теперь вспомнился разговор с капитаном — человеком уставшим, измученным, но безусловно умным и ответственным. Первый этаж, захваченный громкой музыкой Медузы, от прикосновений которой вещи становились ярче, громче, звучнее; она не может говорить, но рисует и творит, даже просто сидит настолько выразительно, что само ее присутствие выражает ее мысли. Когда Мария играет на гитаре, становится так тепло, будто на плечах лежит плед с большими ворсинками. На завтрак съедаются сырники, налитые теплым оранжевым блеском, и их создатель с такой же налитой кожей поет перед камином какую-то мантру с неуловимым смыслом, от которой все волнения кажутся незначительными и смешными. — «Пожалуй, никто из них не опасен. И жить среди них не так уж и плохо, если забыть, что этот богом забытый город — наказание за мою слабость».

Раздался писк. Это крохотные часы, заведенные кем-то на обеденное время, проскрежетали свое скромное: «пора, пора, пора!». Авель, не открывая глаз, отключил будильник, но тревожный скрежет не прекратился. Он повис над ухом, причем только одним — левым — и становился все громче, громче, громче!

— Да что это такое? — не выдержал парень.

Он открыл глаза, резко сел и прислушался к ощущениям. Постепенно и медленно, словно таракан, в его сознание закралось понимание: этот звук не снаружи, он — внутри. Это предчувствие.

Снаружи раздался выстрел. Приглушенный расстоянием, тихий, но достаточно убедительный выстрел, чтоб переполошить все внутренние органы, вскипятить кровь и разбить размеренную жизнь серой вышки, окружающих ее деревьев, кустов, трав и старой арматуры. На крыше встрепенулись птицы. Периферийным зрением Авель успел заметить в окне их черные силуэты, скрывающиеся в облаках, и налипшие на стекло черные перья. Он немедленно бросился наружу, включая рацию.

Раздался короткий скрежет.

— Я в порядке! Стерляли возле леса, — на опережение крикнул Велес.

— Ты бы знал, как я испугался.

Авель вцепился руками в перила, чуть не вырвав старые гвозди из гнилой древесины. По щекам бил ветер, сгоняя с крыши последние птичья перья. Вышка тревожно раскачивалась. Где-то под ее корнями, среди тумана, стоял Велес с биноклем. Наверное, достал из машины.

— Испугался? Но почему? К рукам всех ваших людей прикручено это громкое, бесчестное оружие. Слышать его выстрел все равно, что слышать хлопок ладонями.

— За тебя я испугался.

Рация замолчала. Силуэт Велеса, потупив мгновение, поднял голову к вышке. Авель не видел его лица, но почему-то был уверен, что оно вытянулось в удивлении и очаровании, как у голодного ребенка, которому предложили кусочек хлеба.

— Нам нужно выяснить, кто стрелял, — осторожно уточнил он. — Я спускаюсь. Только быстро. Поймаешь?

Все лестницы на смотровых вышках делались под военные нужды и были приспособлены к экстренному спуску. Говорят, инженеры вдохновлялись старыми пожарными станциями. Авель читал об этом в газете, в учебнике и какой-то научной статье. Он схватился за перила, сжал их посильнее и без зазрения совести прыгнул вниз, вспоминая совершенно бесполезные чертежи, которые лет в двенадцать разглядывал вечерами вместо прогулок со сверстниками. Вспомнил и протокол действий при обезоруживании и задержании. «Люди должны сражаться с людьми, мутанты — с мутантами. Любой Способный должен уметь и то, и другое» — писалось в учебнике. Ветер, словно слышал мысли Авеля, засвистел в ушах.

Потерявшись в мыслях, парень ослабил хватку. До земли оставалось всего пару метров, но она резко и стремительно, гораздо быстрее прежнего, понеслась вперед, прямо к лицу, и стало ясно — простым ушибом тут не отделаться. Авель втянул голову в шею и пристыдился своей ошибки. На боль от удара ему было все равно, в голове крутилось: «Поранюсь — не узнаем, кто стрелял. Из-за меня не узнаем!».

Глава 7. «Не смей лезть в мою душу»

Все переживания как рукой сняло, когда вместо твердой земли, покрытой колючими кустами, тело принялись крепкие и теплые ладони. Велес, глуповато улыбаясь, подхватил Авеля под локти. Для своего роста — полтора метра с кепкой — он оказался силен.

— Чего ты падаешь? — Спросил он так естественно, будто поднебесная вышка была простым пеньком, а падение даже с четверти ее высоты — детской шалостью.

Авель невольно перенял это спокойствие. Собственный страх, волнение, а главное совершенно безответственная задумчивость — все вдруг показалось ему смешным.

— А чего ты всегда задаешь вопросы? — Он отшутился. На бледных щеках появились ямочки. — Фаза “почемучки” обычно проходит лет в шесть-семь. А тебе семнадцать.

— Я исключение из обычного. Как это..? Безобычный. Нет, необычный. — Абсолютно серьезно ответил Велес, изогнув бровь. Он не понял шутки и посчитал ее оскорблением своей ранимой души. — Если есть на каждое известное найдется неизвестное, то на каждое обычное – необычное. Вот и я необычный. Я “почемучка” в семнадцать.

Авель не сдержал усмешки и прыснул сквозь щеки.

— Ага, хорошо, убедил. Извини. — Он встал ровнее и кивнул в сторону, куда прежде Велес смотрел с помощью бинокля. — Пошутили и хватит. Мы тут стоим, а там, возможно, кто-то пулю в лоб получил.

— Никто ничего не получил, там только один человек. Во что он стрелял – не знаю. — Велес послушно кивнул и побежал. На ходу, между делом, добавил. — Кстати, спасибо.

— За что? Это ведь я должен тебя благодарить.

— Да нет же. Спасибо за то, что сказал еще там, наверху.

Авель попробовал переспросить, но более точного ответа не получил. Велес сделал вид, что ничего не услышал, сосредоточившись на задачи.

— Сбавь ходу, сухая трава под моими ногами очень громко шелестит. Тебе хорошо, фея природы, растения расступаются перед тобой, цветут и пахнут, прячут все неосторожные шаги, а я так не умею. — Пришлось перейти к делу. Лампочкой загорелась идея, в голове закрутились мысли и заерзали шестерни. Авель бывал в десятке таких переделок и сочинял планы быстрее, чем калякал заметки в излюбленном альбоме. А заметки там были обо все: погоде, словах, действиях, полете птиц и скорости ветра. — Слушай, там были кустарники? Ты можешь “по щелчку пальца” связать человека?

— Был можжевельник. — Велес послушно притормозил и потупил на траву, сморщив круглый нос от размышлений. — Но ни его, ни этой жухлой травы не хватит, чтоб в момент больше связать крупного человека. Наша цель как раз такая. Мне понадобится укрепить растения, а на это — время.

— Я дам тебе время! — Воскликнул Авель и схватил Велеса за запястье, заставив остановиться. Перешел на шепот, зажестикулировал, затараторил свой простейший, но очень эффективный план. — Я выйду вперед, обращусь к стрелку и покажу орден Способного. Задам пару вопросов и затяну время разговором. Не смотри так, со мной все в порядке будет. Я это умею, я много книжек прочитал. — Слабый аргумент, но с таким наивным собеседником и этого хватит. — Ты в это время спрячешься за кустарником и провернешь свои чудеса. Дальше — по ситуации, главное, меня прикрой. Я тебе доверяюсь.

Велес раскрыл рот, желая что-то ответить, но не смог подобрать слов или не нашел в себе смелости. Его смуглые щеки налились медовым румянцем, какой бывает у детей, вдохновленных подаренным им шансом показать свою значимость.

— Вот и решили. Идем.

Размытый туманом силуэт становился все более и более узнаваемым. Он лежал за большим сухим пнем, припав грудью к земле. На плечах выступали мышцы, образуя рельеф, какой бывает только у мужчин. В руках уверенно лежало ружье. Он не сомневался, что попадет по цели, скрывшейся в лесных ветвях. Вероятно, по сойке с голубым хохолком.

— «Не трогай птиц» — Голос Велеса эхом раздался в голове Авеля. Внизу живота связало неприятное чувство страха неизвестности. Он не знал, почему столь сказочный человек дал такое указание, но был уверен, что найдется весомая причина. Мотивация провести долгий, серьезный разговор с охотником резко возросла; но все-таки нужно было подобрать слова!

Пока под ногами хрустели сухие листья – память о прошедшей осени — в голову лезли высокопарные фразы о превосходстве Способных над простыми людьми, зазубренные в учебниках. Но все они касались ситуаций из ряда вон выходящих: убийств, грабежа, насилия над вдовами и сиротами. В обычной обстановке только самые отбитые и аморальные типы позволяли себе пользоваться своим положением Способного, чтоб повелевать и отчитывать. Ни юридические, ни моральные уставы не запрещали стрельбу по птицам, поэтому перед Авелем стояла по-настоящему сложная задача: он отстаивал исключительно собственные интересы и должен был сделать это без уподобления отморозкам, статьи о которых украшают заголовки всех неофициальных газет последние полтора года.

Но стоило расстоянию сократиться до пары метров, как стало очевидно — никаких новых историй о превышении полномочий и быть не может. Только мелкая перебранка парочки непутевых Способных из богом забытого города.

— Дмитрий? — Авель узнал товарища по черным волосам и грязноватой одежде цвета хаки. На мгновение почудилось, будто пятна на кожаной куртке приняли форму человеческих лиц. Некоторые из них, что помоложе, застыли в гримасе ужаса, другие — в блёклом томлении от собственной жизни. Бледная физиономия Дмитрия, пока он целился, осталась непроницательной даже после внезапного оклика, спугнувшего сойку.

— Ну что? — С каменной твердостью в голосе спросил он, поднявшись. Ружье повисло на плече. — Давно не виделись, да. Если пришел только поздороваться, то уходи. Я не слишком разговорчивый собеседник. И вообще собеседник не слишком. Делом занят.

— Меня как раз твое дело интересует. — Как можно более дружелюбно начал Авель. Махина, стоящая перед ним, не отличалась терпеливостью и внушала страх одним только дыханием. — Дело в том, что Велес попросил не приносить вреда птицам.

— Ну и?

— И не делай этого, пожалуйста. Понимаю, он — человек странный, но все-таки человек и поэтому к его просьбам нужно относиться..

— Утром я попросил у него вторую порцию сырников. Знаешь, что он мне ответил? — Дмитрий скрестил руки на груди и затвердел всем телом, особенно — лицом, словно памятник герою Диких времен. — Ничего хорошего.

— Велес наверняка не понимал, что перешел черту. Он - человек другой культуры и другого воспитания…

— Пришел оправдывать его - вали. Уши вянут.

— Нет, не оправдывать, а требовать. — Авель постарался принять более уверенный вид: выпрямился, собрал бледные, узкие брови над переносицей и подправил рукава чистенького пальто. Но как ни старался, он вызывал в лучшем случае уважение, какое испытываешь к умному престарелому преподавателю. — Как староста отряда я требую прекратить охоту на птиц.

Дмитрий взглядом пробежался по щуплой фигурке “главы”, назначенной Ульяновой на должность только из-за возраста, и застыл в размышлении. Авель представлялся ему тонюсенькой соломинкой, взошедшей ранним мартом и побледневшей от холода; такую сломает даже ветер. На каменном лице проступила тень улыбки.

— Не убедительно. Я убивал птиц — я продолжу это делать. И засунь свое положение в задницу.

Трава тихо забеспокоилась и задрожала. В сросшихся ветвях репейника воздух потеплел от человеческого дыхания. Дмитрий краем уха уловил разгневанный вздох; он не видел лица, не слышал голоса, но отчетливо ощущал тревожный бег мурашек-тараканов по своей спине. Пара окуляров, смотрящих ему в душу, отчетливо выделялась среди засохшей растительности. Эти глаза Дмитрий узнал сразу — они принадлежали раздражающему и лицемерному человеку, позволившему себе перейти границу и задеть за живое. Велесу.

В голове заиграл набат и эффект внезапности, на которой противник сделал ставку, потерялся в этом громогласном шуме. Внутренний гогот перерос в скрежет колючих веток. Дмитрий успел отклониться в сторону прежде, чем получил удар выставленным острым локтем в висок; застыв на мгновение, он встретился взглядом с разгневанным чудаком, имя которого ассоциировалось с самомнением, сумасшествием и бог знает чем, свойственным фокусниками и иллюзионистам, в общем — обманщикам. Велес потерял свое спокойствие и снисходительность в тени, повисшей под пышными бровями, и беглым взглядом считал крохотные кости в крупном теле Дмитрия, надеясь переломить каждую. Колючая копна волос взбеленилась над головой, на пальцах взбухли вены и многочисленные украшения заблестели со слишком искренним для неодушевленных вещиц гневом — они слепили глаза, врывались в зрачки острыми иглами и стремились, рвались, хотели достучаться до спрятанной за стальной оградой души Дмитрия, чтоб ответить ей злом на зло.

Тело Дмитрия обдало холодом и спрятанные в перчатки руки зачесались от желания уничтожить столь дотошного и опасного противника. Никому, никому уже много лет не удавалось подобраться даже близко к нутру Дмитрия, а Велес сделал это за считанные секунды. Он по-настоящему пугал. Золотая пластинка с простейшим законом о «не убийстве», повешенная в хранилище принципов Дмитрия на самое видное место, начала плавиться от столь сильного натиска. Потекли буквы, стал теряться смысл и Дмитрий, в распоряжении которого было лишь мгновение,

Почти принял решение все-таки убить Велеса.

Глаза зацепились за белоснежную макушку в нескольких метрах к северу; она взъерошилась и растрепалась, сделалась похожей на морскую пену в самый сильный ураган. Авель перебирал губами тысячи слов и тысячи фраз, мельтешил руками в разные стороны, краснел и бледнел одновременно. Его охватила паника, но он считал себя обязанным предпринять хоть что-нибудь и пытался достучаться до товарищей бессвязными предложениями. Осознание бессилия и ответственности битым стеклом растекалось по его венам.

— «Да он же только по документам самый адаптированный и опытный среди нас. Лицо такое, будто на его глазах никогда не убивали. В наше-то время, с нашим-то обществом!». — Промелькнуло в голове Дмитрия. — «А что, если правда? Весь ухоженный, в пальтишке новом, манерный.. Тепличный».

Изнутри, за осаждаемой стальной стеной Дмитрия кольнула в сердце собственная совесть. Он изменил свое решение в последний момент — не стал снимать перчатки — и, схватив Велеса за предплечье, развернул к себе спиной. Свободная рука легла на шею и плотно зафиксировала его в районе живота, до которого едва доставала патлатая макушка. Велес сопротивлялся, рвался, метался, но с его недостатком в росте не было и шанса выбраться из захвата.

— Так ты оказался именно таким, каким я тебя представлял: подлецом, нападающим исподтишка. — Отчеканил Дмитрий. Голос у него импульсивно скакал с тона на тон. — Авель описывал тебя колдуном и чудотворцем, приятным воспоминанием о давно забытых детских сказках. А я понятия не имею, что там за сказки и на эту твою игру не купился. Сразу распознал, какой ты из себя. Слышишь, сразу!

— Ой-ой-ой, какие мы наблюдательные. Будто я виноват, что тебя недолюбили! — Огрызнулся Велес. — Мне, знаешь ли, ваших сказок тоже никогда не читали. И даже так я не стал таким, каким вырос ты: слабоумным и не способным объяснить ничего даже на языке, которым владеешь с рождения.

Дмитрий почти задохнулся от возмущения. От гнева кожа под перчатками накалилась и пуговицы, разогревшись, отрезвляюще обожгли. Он вдохнул и сделал вид, что не слышал первого предложения.

— А “ваших” сказок — это чьих? Где для тебя заканчиваются “ваши” и начинаются “наши”? Как ты определяешь, кого можно гипнотизировать своими песнями, сказами и бог знает чем еще, а кого, подобно птицам, нужно защищать?

— О, так ты не глухой! Слышал про птиц. Ясно было сказано: не трогать. — Велес говорил сквозь зубы, исподлобья, надеясь ослабить удушье. Он почти шипел, отбрасывал красную тень и в гневе корчил лицо; расфокусированным зрением его можно было бы принять за аномально крупную хищную птицу, загнанную в угол.

— А кем сказано, кем? Не Авелем, а тобой. Ты лезешь в чужие дела, бросаешься неуместным и глупыми выводами о чужом прошлом и пробираешься настолько глубоко в чужую душу, что по спине идут мурашки. — Дмитрий сильнее придавил локоть к шее противника. — Плевать я хотел на самих птиц. Просто возвращаю тебе чертово чувство страха и бессилия, в которое ты окунул меня тогда, в гостиной.

Велес открыл рот, но вместо голоса из него вырвался неразборчивый хрип. На фоне замаячил Авель, убеждающий Дмитрия ослабить хватку. Его тонкий, встревоженный голосок дрожал в воздухе и чем-то напоминал скул щуплого кота в подворотне; не убедительно, а жалостливо он все требовал и требовал с завидной настойчивостью, пока не одержал победу над ослиным упорством Дмитрия.

— Да пошло все.. — Он грубо отбросил Велеса, тот сразу хрипло задышал и не поскупился на цветистые ругательства. — Предупреждаю первый и единственный раз: не подходи ко мне, не говори со мной, не колдуй рядом и не смей лезть в мою душу. В следующий раз тебя не спасет ни Авель, у которого на лице так и написано: «Я коньки отброшу, если у меня на глазах прольется кровь даже самого гнусного человека», ни дисциплинарные взыскания за причинение вреда “товарищу”. В мое личное дело они впишутся прекрасно, поверь. Мне терять не-че-го и я не поскуплюсь на способы доказать это.

Отрезав, Дмитрий развернулся и двинулся прочь. Очень скоро его массивный, развалистый силуэт поглотил густой туман. На всякий случай Авель не отпускал Велеса лишние пять минут.

Глава 8. «Он существует»

За несколько недель мертвый дом, ставший штабом отряда, ожил. Он задышал и запел. Каждый считал своей обязанностью кричать, вопить и разговаривать. Громче всех разговаривал Велес. Он чувствовал тяжелый холодный взгляд Дмитрия и решил обезопасить себя, постепенно подчиняя холодные дубовые стены старого особняка вместе с жителями. Коридоры заполнили горшки с зеленью, посаженной им, тарелки с голубой каёмочкой — еда, приготовленная им, и головы — сказки, рассказанные им. Каждый день после обеда и тренировок — вопреки ожиданиям, Ульянова следила за выполнением всеми детьми нормативов — отряд собирался в холле общежития и играл в карты под его тихую свирель. Никто не мешал Велесу разводить атмосферу ложной (такой ли ложной?) семейности. Кто-то считал его чудаком, а созданное его руками — чудачеством, с которого можно хорошо посмеяться, кто-то находил это расслабляющим. Всех одинаково забавляло. Но каждый видел эту сказочную комедию по-своему. Ульянова делала вид, что не замечает изменений в доме, хотя они находили отражение и на ее лице — мимических морщинок, кажется, стало немного меньше. Катерина подстрекала по поводу и без, а Золушка бурчал о лишней грязи и томно закатывал глаза. Мария консультировалась с картами Таро. Медуза расписывала стены героями из легенд. Авель тихо, покраснев, наблюдал за вечерними молитвами Велеса закату и вдохновленно строчил что-то в блокнот. Постепенно в нем пробудилась трепетность к своим вещам — он педантично следил, чтоб никто не читал свежих стихотворений с крохотным очерком «ἀγάπη» на последней строчке.

— А я все знаю. — Тихо подстрекала Катерина, вооружившись чашечкой крепкого кофе. — Ты почаще засыпай со своими книгами на Коврах. Тогда не только я, но и весь отряд узнает.

Коврами дети прозвали холл третьего этажа, лишенной всякой мебели, кроме висящего на стене ковра. В замысловатые узоры красного цвета гармонично вписывались старинные пятна от алкоголя, кофеина и чая; затертые нижние углы, давно выцвели, а следы от чьих-то ладоней не меняли формы несколько десятилетий. «Здесь была гостиная прежнего отряда еще в начале нулевых. Я перенесла всю мебель на свой этаж, поэтому теперь это просто холл» — коротко описала Ульянова, когда дети только въехали. Им сразу понравилось это пустое, пропахшее место. Оно, в отличие от всего дома, поддающегося влиянию капитана, не было безнадёжно одиноким: в нем раздавались шорохи чьих-то подушек, слышались мелодии гитары, плелись баллады. Под началом Велеса холл коллективными усилиями обустроили мягкими подушками, бидоном с водой и целой горой книг в толстом переплете; о последних попросил Авель. Он же нарек холл «Коврами» и сделал это место своей второй спальней. Никто не смел плескаться ругательствами, врезаясь утром в его тушку, укрытую пледом, рано утром. Все принимали в учет совсем не пространные, а весьма конкретные рассказы Авеля о вещах, которые он видел в этой комнате, и поэтому относились с пониманием.

Все-таки в этом его способность: видение мертвых.

— Знают только они. Те, кто живут на Коврах. И больше никто! — Взволнованно отнекивался Авель перед Катериной. Белоснежные, волнистые волосы сыпались на глаза от резких взмахов руками. — Ты совершенно ничего не знаешь, знать не можешь и просто так сочиняешь, чтоб потешить свою комичную натуру очередными подстрекательствами.

— Придумывать я люблю, но здесь чистая правда. И комедию люблю! — Катерина по-кошачьи горделиво вскинула нос к потолку. Театрально и звонко осыпала себя всеми комплиментами, какие есть на свете — подходящими не очень — и с кокетством, которое проявляет в разговорах со всеми, наклонилась к самому лицу Авеля. — Ты очень комично хвостиком ходишь за нашим таежным Маугли.

— Таежный маугли? Как ты додумалась до этого? — Растерялся Авель. Уже хотел задать череду глупых вопросов, но вовремя опомнился и вскинул руку перед собой. — Нет, не хочу знать, как работает твое мышление. Оно в три раза быстрее человеческого и на столько же непостижимо! А еще ты ужасно невнимательна. Не заметила перемены в отношениях Велеса и Дмитрия? Они чуть глотку друг другу не перегрызли. Я слежу, чтоб это не повторилось. И на этом все.

— Они-то? Велес, который будет курить свою трубку, пока «небо не скроется, свившись как свиток; и всякая гора и остров не двинутся с мест своих»[2]? — Катерина театрально изобразила преподавателя училища, который некогда монотонно зачитывал ей текст святого писания о конце света. — Вывести его из себя — это что-то за гранью. Вот про Дмитрия еще поверю: он словом не обмолвился ни со мной, ни с кем-то другим за все время, что мы торчим в этом богом забытом городе. Только все время бросался угрожающими взглядами, я бы даже сказала: смотрел матами. Может лучше за ним следить? Небось накинется еще на нашего святошу.

— Велес отличается от вас, безусловно, но он не перестает от этого быть человеком. Его душевная организация ничем не отличается: он тоже злится, тоже пугается и возмущается, если кто-то посягает на дорогие ему вещи. Удивительным образом Дмитрий..— Авель не успел Закончить.

Раздался грохот Катерины, а за ним – чье-то приглушенное шипение. Золушка, одетый в пижаму своей сестры, выбрался из спальни и чуть не упал из-за рассыпанных по всему холлу книг.

— Где ваша совесть? Ах, о чем я спрашиваю. В этом отряде про совесть никогда не слышали, особенно те, кто тесно общаются с Катериной. — Его порозовевшая фигурка описала окружность по Коврам, не нашла равновесия и приземлилась на ближайшую подушку.

— Осторожней! — Кате чудом удалось спасти свой кофе от разлива на деревянный, недавно вымытый пол. — Под ноги смотреть надо, когда выходишь из своей чистенькой, как попка младенца, спальни. Особенно внимательно — не смотреть, а прям пялить — когда собственную попку приземляешь рядом с людьми, держащими в руках черные как душа Ульяновой кофе!

— Ага. Одолжишь глоточек души Ульяновой? — Сонно пробурчал Артем.

— Обойдешься. Как ты собрался сквозь маску пить?

— Резонно.

Катерина мгновение потупила на своего брата, силясь понять, почему сегодня он еще сильнее напоминает ее собственное отражение. Наконец, поняла:

— И почему ты в моей пижаме? Так еще и любимой - с котиками.

— Потому что моя в стирке, а спать в чем-то надо.

— Резонно.

Повисла минута молчания. Заспанный Золушка потирал глаза и мял каштановые волосы, стараясь привести их в надлежащий вид. В этом стремлении выглядеть с иголочки он походил на Авеля, даже превосходил. Авель, разобравшись в пренебрежительном отношении капитана к своим обязанностям по отслеживанию внешнего вида подопечных, спрятал форму в самый дальний угол шкафа и расхаживал в водолазках. Теперь только Золушка носил военный костюм, прописанный уставом, каждый день. В этом был весь он — в следовании правилам, дисциплине, поминутном расписании и вызубренным наизусть рекомендациям из по бытовой жизни для Способных. Тихий педант и перфекционист до мозга костей, от которого пахнет кукурузным крахмалом.

— Слышал, вы говорили про Велеса и Дмитрия. Не удивительно, что они не нашли общего языка. Так и вижу четко висящий между ними логический знак конъюнкции — пока истинен, то есть существует один, другой существовать не может. Противоположности. — Золушка закатил глаза в раздражении. — Авель, сдайся, если хочешь их помирить.

— О таком я пока не мечтаю. У Велеса есть очень конкретное мнение по поводу некоторых вещей, установленное особенностями его веры и культуры, а Дмитрий никак не хочет выслушать, чтоб в их понять и поэтому никак не может принять..

— И правильно делает. — Шепотом перебил Золушка, надеясь, что замечание растворится в хлопковой ткани маски и не долетит до ушей Авеля.

— Почему правильно?

— Потому что… — Пришлось сделать вдох, преодолеть растерянность и четко, с расстановкой, хотя очень тихо, объяснить свой взгляд на ситуацию — Потому что Дмитрий — образцовый Способный, который держится холодно и- — А мне кажется, что ему просто на всех плевать. Он Будто думает, что заперт с нами в этом богом забытом городе всего на пару недель, а не всю жизнь. — Вставила Катерина.

— Не перебивай, пожалуйста. Я хочу сказать, что в некотором смысле понимаю чувства Дмитрия: в этом отряде слишком много слышащих, видящих, знающих и прочих душевно больных. Велеса ограничивают догмы — это религиозный фактор. Мария верит своим картам Таро больше, чем людям — это уже, извините, дурачество. О Медузе молчу — ее понять сложнее, чем найти интеграл. Единственный, чьи странности поддаются логическому объяснению – это ты. Твоя шизофрения объясняется способностью.

— И так тошно было, теперь я еще и психически не здоров. Удружил. — Удрученно усмехнулся Авель.

— Извини, не обижайся. Я хотел сказать, что пытаться понять подобное — крайне сложно. Если сравнить твою способность и симптомы шизофрении — выведем четкий знак равно. Это прискорбно, но факт.

— Мне кажется, мы отошли от темы. Давайте поговорим о Дмитрии. Кто-нибудь видел его в последнее время? У меня создается ощущение, что он растворился среди стен. Но вместо него появился кто-то другой, будто на одну…

— На одну тень стало больше. — Катерина закончила за Авеля, отчеканивая каждое слово, и изменилась в лице. Внезапно ей стало ясно нечто очевидно, но доселе никем не понятое. Хитрая улыбка растянулась по лицу – один угол выше другого – и ноготки перестали стучать по керамике. — Разрешу ваш конфликт: Артем был прав — наш отряд полон людей с “третьим глазом”. Не просто полон: некоторые вещи слышим все мы.

Кто-то бродил по дому и нашептывал странные, жуткие вещи. Его маленькие ладошки оставляли на ворсинках ковров узоры, ножки — следы в самых пыльных комнатах. Никто не мог отследить его перемещение и доказать существование: следы заметались, растворялись спустя мгновение, как попадали под чье-то внимание, а голос раздавался настолько глубоко в душе, что казался тихим шепотом заключенного в собственном теле ребенка. По коже бежали мурашки, а сердце сдавливал страх; не перед ним, а перед тем, кто приходил вместе с ним. Многочисленные глаза, руки, пасти, когти, ножи и затянутые золой кости — их нельзя было увидеть или по-настоящему почувствовать, но живот связывало в узел от осознания их присутствия. Стоило узлу развязаться, на сетчатке глаз, как после долгого наблюдения за ярким источником света, оставалась пара встревоженных детских зрачков. Только они, желающие помочь, оставались неизменными каждый раз. Их хозяин казался то ребенком, завернутым в розовую наволочку, то крохотной птицей с черным оперением. Воронёнком.

— Я думал, что один слышу это. — Медленно и опасливо выдавил Авель, нахмурившись; он не знал, что страшнее: столкнуться с куда более материальным приведением, чем встречал прежде, или констатировать коллективное помешательство. — Из-за способности. Или сумасшествия.

— Твоя способность есть только у тебя, поэтому она не причем. А сумасшествие.. Успенский в детской сказке писал: «С ума по отдельности сходят. Это только гриппом все вместе болеют». И был чертовски прав. — Катерина со звонким стуком поставила кружку на пол и села ровнее. — Я подслушивала, о чем ребята болтают. Велес и Маша не только о музыке, пледах и рецептах чая разговаривают — на днях они гадали сначала по-машевски, на картах Таро, а потом по-велесовски с помощью костей, (знать не хочу, откуда он их взял) пытаясь связаться призраком ребенка. Золушка, хотя никогда этого не признает, сгрыз все карандаши и повесил над кроватью старую газету, на которой написал обращение к «существу с парой глаз, похожих на бусинки». Медуза периодически отключается и долго оглядывается в разные стороны, словно чувствует присутствие кого-то — она может улавливать мысли разумных существ, где бы те не прятались — хотя в комнате кроме меня и ее никого нет. Это не у отдельных членов отряда кукуха едет. Он существует и по-настоящему приходит ко всем.

Глава 9. «Воронёнок»

День Дмитрия начался с сигарет. Дым клубился под потолком законсервированной комнаты. Оседал желтыми пятнами на штукатурку. Еще до заселения таких пятен было безумно много, будто предыдущий хозяин не делал ничего, кроме засорения своих легких табаком. Изо дня в день, изо дня в день он думал об одном — болезни, смерти, туберкулезе. Однако это было не стремление к сведению концов с концами, а угроза по отношению к кому-то другому, третьему и стороннему, будто мечта отравить дымом соседей. Призрак этого человека впитался в металлическую кровать царапинами, в шкаф — текстами между полок, и в стены — многочисленными маленькими рисунками циркового шатра. Дмитрий дотошно изучил эти символы, внимательно прочитал все записи и с большим восторгом выяснил, что предыдущий хозяин сигаретами лишь подавлял боль, когда оставался в одиночестве. Объектом его ненависти служило все современное человечество, дословно — «общество, где все дерутся за гроши и в ожидании божьей мессии, которой никогда не случится, пока люди самостоятельно не перережут друг другу глотки. Но этого не произойдет. Эпидемия доказала: homo sapiens — живучие твари». Он поносил и обливал грязью все то, что проклинал сам Дмитрий, и делал это с величайшей словесной искусностью. Самыми красноречивыми из этих изречений получалось зачитываться до беспамятства. Каждая строка, каждая мысль откликалась, и больше всего поражало — это была не чистая копия взглядов Дмитрия, а аллюзия, состоящая из понятных и очевидных ему причин и совершенно внезапных следствий, о которых он и подумать не мог.

— Как бессмысленно и беспощадно. — Заключил Дмитрий, дочитав фрагмент, записанный на внутренней стороне дверцы прикроватной тумбы.

Автор «наскальной» живописи утверждал аморальность мира и мечтал это изменить. Создавалось впечатление, будто он знал, как это стоит сделать. Будто у него был план.

— Только прошло пару десятков лет. И все осталось, как описано. Ни черта не изменилось.— Он затушил сигарету, кинул бычок в импровизированную урну и встал во весь рост. От взгляда на окно лицо скривилось само-собой, а к двери, за которой чьи-то голоса щебетали о бессмысленных вещах, даже не хотелось поворачиваться. — Не получилось, не фортануло. Я буду умнее.

Спальня напоминала тюремную камеру. Даже внушительный замок, установленной чьей-то талантливой рукой, имелся. Он был вопиюще гигантским, просто огромным и прожорливым. Всасывал в себя все окружение, искажал параллелограммно ровную мебель и вытягивал стены в неестественную перспективу. Волновался, трепетал и дрожал. Очень старался привлечь внимание, но был обречен на провал. Дмитрий мог вывести его из строя, надавив посильнее на нужное место. Он смотрел на этот замок, как и все содержимое комнаты, незамутненным взглядом путешественника, который случайным образом остановился на ночевку в никчемном мотеле.

Все личные вещи лежали в рюкзаке. Лишь несколько предметов постоянного пользования — зубная щетка, расческа и подобное им — лежали где-то вовне, но и им предстояло убраться сначала из этой спальни, а потом и дома. Дмитрий медленно, неторопливо запихал их в свободные карманы. Сверился с часами, приложился ухом к двери и прислушался к разговорам.

— Катерина. — Только она могла болтать так долго, звонко и глупо. — Страшилки рассказывает. Мне же лучше. Не заметят, а если все-таки зацепят, то проигнорируют. Сдался им я, идущий на «службу», когда тут такие истории рассказывают.

Бежать ночью было бы слишком предсказуемо. Ни одна разумная тварь не шляется после заката по лесам, не оставив даже координат, по которым можно найти ее разорванный мутантами труп. Значит, ходячая тварь либо неразумна – поэтому к Велесу вопросов нет – либо высокомерно полагается на собственные силы. Такие индивидуумы, вероятнее всего, не доживут до утра, не будут похоронена и не встретят ни христианского рая, ни буддийского перерождения. Но даже это будет лучше, чем жить козлом отпущения в умирающем государстве, стоящем на разлагающихся остатках цивилизации.

— Если бежать, то утром. — Твердо повторил Дмитрий в воздух, неизвестно зачем и неизвестно кому. Для себя он давно все решил, но его волновала необходимость оправдаться перед чем-то далеким, не утановимым. Будто тени, отбрасываемые от мебели из-за тусклой керосиновой лампы, могли слышать и понимать. Кто-то шептал и скрежетал и словно нетерпеливый зритель в зале, наделенный умом, нуждался в объяснениях. Где-то в щелях под карнизом, в самом дальнем и неброском углу комнаты, забитым тенью, блестела пара накатанных черным глаз-бусинок. Шелестели перья. — Если бежать, то сейчас. Если бежать, то сейчас..

Дмитрием охватило оцепенение, но оно отличалось от грязных трюков Велеса. Это чувство шло изнутри и было куда холоднее, покрывало кожу не только мурашками, но почти физически ощущаемой ледяной корочкой. Искренний ужас, который появляется во время материализации самых глубоких страхов в кошмарах, накрыл Дмитрия в настоящем мире. От глубины и реалистичности этого ощущения захотелось выть. Оно было ни разу ни призрачным, ни отвлеченным, ни далеким. Оно присутствовало здесь и сейчас, ударяло ознобом, выгоняло мысли из головы и сваливало рюкзак с плеч. Им командовало нечто из темного угла под карнизом.

— Я уйду. Уйду сейчас. — Осев на кровать, Дмитрий подпер голову руками и забубнил под нос. Не отдавал отчета словам, не вкладывал смысла, попросту заговаривал себя, будто отвлекая от боли.

Постепенно разумная, членораздельная речь сменилась сумбурными стихотворными формами на нелепый, лишенный ритма на распев. Стихи, читаемые матерью для самой себя в периоды обострения острых ощущений от жизненных тягот, выбрались из-под корки памяти и посыпались на язык один за другим. Бубня, бурча, шепча, Дмитрий рисовал на месте кровати тряпичный настил, в котором дремал в детстве. Он не помнил никаких деталей родного дома, кроме этого настила, но знал в нем каждую дырочку и каждую выбившуюся веревочку. Мысленно стал пересчитывать их. Но тревога не отпускала. Захотелось вообразить большее, уцепиться за самые общие воспоминания, лишь бы сделать хоть что-то более убедительное, чем одинокая подстилка. Но единственное, что возникало в голове — маленький воронёнок, мелькнувший справа, прямо в комнате.

Для придуманного в попытке унять волнение, он был даже слишком настоящим. Дмитрий ощутил его мимолетное прикосновение перьев к локтю. Раздалось чье-то бормотание – высокое, словно детское, и совершенно неразборчивое. Шепот разговаривал с тенями, упрашивал их отойти, отгонял насильно, ругался и указывал. Чем больше слов разливалось этим нежным, глухим голосом, тем спокойнее становилось Дмитрию. Он вновь вообразил свое детское укрытие. Вышло значительно детальнее и эффектнее: нос уловил запах вареного риса, ноги почувствовали холодок от ветра, которого не могло быть в этой комнате, и впервые за много лет возникло ощущение безопасности, пусть на мгновение.

Озноб стих и бьющее по сердцу волнение растворилось. Дмитрий наконец смог глубоко и уверенно вздохнуть, но времени на обдумывание столь неожиданного предательства со стороны своей психики не нашлось. Теперь, находясь во вменяемом состоянии, он в полной готовности встретиться с пустой и принять заразность галлюцинаций и помешательств, распространенных в этом доме, он глянул вправо. Но вопреки ожиданиям встретился не с пустотой и даже не с галлюцинацией, а вполне настоящим ребенком.

Во времена «До» дети работали день и ночь, теперь — постоянно и критично недоедают. Их оставляют в стороне, как самых незащищенных и бесполезных для общества. Они кучкуются на задворках панельных домов, в развалинах ржавых площадок, на которых можно только синяки набивать. Большими глазами озираются по сторонам, читают старые книги, если таковые случайно находятся в подвалах родительских домов, и не понимают: в чем смысл игр, как ими себя развлекать? Они все на одно лицо: уставшее, лишенное воли, ничем не отличное от зрелого. Розовощеких, довольных и громких детишек, играющих в футбол, давно не осталось. Верне, где-то такие дети были, но очень далеко от Дмитрия: в крупных городах, больших резиденциях ученых и генералах, вокруг круглых столов величайших умов остатка цивилизации.

Измученных младенцев – потомков рода человеческого, своим видом прямо показывающих, куда этот род катится – Дмитрий видел великое множество раз. Счастливчиков, которым повезло родиться на верхушке общества, как минимум мог представить. Но сейчас перед ним оказался ребенок, не входящий ни в какие классификации. Он крепко вцепился в руку Дмитрия и положил подбородок на его плечо так, чтоб пристально, не моргая смотреть глаза в глаза. Впалые щеки превосходили все ожидания: мальчик будто не просто недоедал, а несколько лет по собственному решению придерживался религиозной аскезы, свойственной престарелым монахам в монастырях. Пара крупных, но неестественно изогнутых зубов торчала над побелевшими губами. Голова еще сохраняла по-детски круглые формы, отставая в развитие от свойственных семилеткам пропорций. Круглые, большие и темно-карие глаза находились слишком глубоко в черепушке, от чего напоминали пуговицы или птичьи окуляры. Нос взволнованно дрожал, стараясь поспеть в темпе за веснушками, рассыпанным по лицу. Наверное, при рождении мальчик был рыжим, но последствия прогулок по аномальным зонам или черти-чего похуже сделали его кудрявую макушку грязно-розовой. Блеклой, совсем лишенной красоты. Для краски, даже собранной в домашних условиях, ее цвет был слишком натуральным, а для врожденного — неестественным. Блеск от керосиновой лампы на волосах был совершенно точно розовым; ни рыжеватым, ни коричневым, ни навеянным обстановкой комнаты, а именно розовым.

— Мантия волшебника. Под цвет макушки. – Констатировал Дмитрий, опустив глаза на выцветшую пурпурную наволочку со звездами, из которой мальчик соорудил себе накидку, зацепив пуговицей вокруг шеи. Любому взрослому, вооруженному хоть ножом, хоть гранатометом, Дмитрий уже выбил бы челюсть и задавал куда более содержательные вопросы. Но эта сорочка, розовые кудряшки, голодные щеки и вылупившиеся глаза, как и сама абсурдность ситуации, полностью лишили его способности думать и связывать слова в предложения.

— Волшебник? – Удивительно, но мальчик умел разговаривать. Голосок высокий, еще не сломался, да и в ближайшие пары лет даже начинать не планирует. Немного хрипит с непривычки. Видимо, обычно он молчит.

— Да, волшебник. С волшебной палочкой в виде звезды, мантией и большой шапкой. — С видом преподавателя, которому приходится объяснять аксиому, пояснил Дмитрий.

— Никогда таких не видел.

— Я тоже. — Фраза сорвалась сама, но мгновение спустя Дмитрий поправился. — До этого момента. Знаешь, волшебники часто появляются из воздуха. Прямо как ты сейчас. Должно быть, все происходящее: и ощущения страха, и мальчик, и эта комната, нереально. Какой-то трюк Велеса заставил впасть в беспамятство или хуже: лишиться рассудка. Болтая с ребенком в своей голове, в реальности Дмитрий валяется на полу и заливается слюной, пока все над ним потешаются.

— Я не появлялся из воздуха. Я прилетел. — Видимо, с точки зрения мальчика полет был менее чудесатым, чем телепортация. — Прилетел вас спасти.

— Спасти? От чего?

Захотелось посмеяться: чем может помочь такой кроха, особенно при условии, что он — лишь порождение одурманенного сознания? Однако ребенок, видимо, был абсолютно убежден в своей полезности и значимости, а главное — правоте. Смотрит с таким сочувствием, будто не он здесь был беззащитен перед неопределенной и громадной угрозой, а Дмитрий. Себя считает могучим защитником.

— От металлической колючей проволоки, натянутой вокруг вашей головы. Должно быть, вам от нее очень больно. Она прогрызает путь к вашему мозгу через кожу и череп острыми шипами, от чего вся голова покрывается множеством трещин. Когда вы кричите – части вашей головы отваливаются, отслаиваются, отрываются, как кусочки зеркала в нижнем углу нашей ванной. Ночами я пришиваю части вашего разума обратно, пока вы спите. Но прячась я ничего не могу сделать с шипам, которые добрались до ума. У прорезаются почти человеческие рты. Самые настоящие: с есть губам, зубами, языками и кощеевской жадностью. Желая ее утолить, рты нашептывают всякое прямо в мозг. Вы слышите, что они говорят с вами сейчас, правда? Слышите. Я знаю наверняка. Я уже видел подобные колючие проволоки, они говорили: «сбеги», «этот мир не для тебя», «все вокруг — обман, бессмыслица, оставь это». Чем больше слушать, тем скорее шипы разрастаются от мозга ко всему телу. Они закричат вашим голосом, подорвутся с места и бросятся сбрасывать все вещи со столов и подоконников, ломать игрушки, вытаскивать лезвия из бритв, ломать чужие виниловые пластинки. Они всегда добиваются своего: сплетают браслеты вокруг запястья или шеи, сдавливают, и больной становится похожим на пакетик молока, побелевший от пустоты, который каждое утро относят в металлическую бочку, чтоб сжечь с другим мусором.

Закончив, мальчик скукожился в нечеловеческую позу, больше свойственную сидящем на ветках птицам: согнул руки в локте и с силой придавил к бокам, а ноги в каком-то замешательстве подобрал под себя ноги, будто не привык к углу, под которым сгибались колени. Весь он был странный, какой-то кривоватый, несуразный и совершенно далекий от анатомических идеалов, будто человеческий скелет и все прилагающееся натянули на совершенно другой вид существа.

С манерой речи дела обстояли еще хуже. Талант красноречия, умение вселять в слушателя страх с тревогой, способность оживлять в воображении словесные образы — все растрачивается попусту. От фразы к фразе мелькали неестественные, слишком долгие паузы. Ударения в словах сказали галопом, подражая ни то распевам на христианский мотив, ни то гортаным стонам умирающих в пытках военнопленных. Голос весил несколько тонн и состоял из хрупкого, но очень увесистого и объемного материала. Не потому, что являлся басом. До возраста, когда из гортани начинают сыпаться внушительные низкие ноты, а на груди прорастают первые волосы, мальчик явно не планировал доживать. Просто он говорил — и все звуки в комнате затухали, словно пугались, даже воздух куда-то девался. Неразборчивые слова вытесняли прочь абсолютно все, казалось, еще немного — даже кровать со шкафом поднимутся и пойдут прочь. В спальне останется только нечто вязкое и тяжелое, отчего любому человеку недолго задохнуться.

Только Дмитрия по факту рождения выписали из потенциальной группы «людей». Биологически он, разумеется, отличался не больше, чем любые другие Способные, но психологически — на вагон и маленькую тележку. Странный ребенок, сошедший с нито из лавкрафтовских произведений, ни то со страниц традиционного китайского бестиария, вызвал в нем целую бурю эмоций, но страху или отчуждению в этом шторме и смеси ветра со снегом мета не было.

— «Должно быть, он серьезно болен» — Рассудил мужчина.

Глава 10. «Пожалуста; цветные корандаши»

— «Должно быть, он серьезно болен» — Рассудил мужчина после первых слов. Угроза развала разума, какие-то метафизические аксессуары библейских мучеников и шипы с человеческими ртами мало пугали пугал его,в подобное попросту не было оснований верить. Зато на людей, сошедших с ума и страдающих от галлюцинаций, он насмотрелся вдоволь. Только тем было по меньшей мере пятнадцать, а чаще – под тридцать и больше, да и судьбу свою они выбирали самостоятельно. Здесь же был ни в чем не повинный ребенок, который ни то, что осознать всех пагубных последствий веществ не мог, но и права отказаться от них не имел. — «Должно быть, это последствия введенного ему мутагена. Какого-нибудь непроверенного или просто нечаянно испорченного образца. Поступили, как со мной: банально выкинули, прикрывшись бумагами, и объявили всем что-нибудь несуразное, вроде внезапной смерти».

Дмитрий постарался придать лицу менее угрожающее выражение, чем обычно. Получилось у него плохо. Мышцы давно затвердели, замерзли, окаменели, одним словом — разучились выражать спектр эмоций побольше спичечного коробка и поярче горящей спички из него.

— Надо же, я и не представлял, что все так серьезно. — Психотерапевт, нарколог или кто там нужен людям с подобным особенностями, из Дмитрия тоже был хреновый. По крайне мере ему хватило ума понять, что спорить с больными бесполезно, а настолько малолетними – попросту опасно, только отпугнешь. Для большей доброжелательности он поднялся с кровати и сел на корточки напротив мальчика, чтоб тому не приходилось закидывать голову. – Давно ты это заметил?

— Сам обод – в первую же секунду, как увидел вас, а все остальное уже значительно позже. Я приглядывался.

— Это очень ответственно. — Вновь похвалил Дмитрий, хаотично соображая, как бы построить диалог лучшим образом: не задеть, не напугать, но выяснить как минимум имя и способ появления из воздуха. Ему диалоги со здоровыми людьми давались плохо, а тут такое. Надежду сходу понять, откуда этот ребенок взялся в штабе Способных и каким образом скрывался здесь по меньшей мере месяц, он отбросил сразу. Мальчик больной, но явно не глупый. — Ты сказал, что планируешь меня вылечить. Как? Чем-то вроде живой, этой, ну, воды?

Дмитрий снова запнулся о плохое знания детских сказок. Однако мальчик даже не дернулся, будто в его возрасте не положено поправлять любого взрослого, стоит заговорить о подробностях глупых фантастических историй, на которых строится все мировоззрение наивной психики.

— Я уже начал. Рассказал вам. Дальше - больше.

— Наш разговор был первым этапом, да? Тогда какой второй?

— Не первым, нет. – Мальчик вытянул перед собой ладони и вдумчиво посчитал по-пальцам. — Седьмым.

— Надо же, целым седьмым. Ты так давно начал мне помогать?

— Да, если бы не я, вы бы решили сбежать другим способом.

Одним словом, мальчуган взвентил и встревожил Дмитрия настолько, что предыдущее беспокойство за показалось ему глупостью. Откуда сиротка прознал про побег? Все было спланировано и перепроверено несколько раз, каждое слово произносилось с двойным осмыслением — нет ли в нем хоть намека на вполне реальный план удрать куда подальше? — никаких записок, даже очерков Дмитрий не оставлял. Неужели он где-то за собой не уследил? Ошибся, опрометчиво бросил с солдатской уверенностью о побеге или записал в блокноте список нужных вещей, который составлял в полусонном состоянии посреди ночи? Не мог же этот мальчик правда влезть ему в мозг.

— Не волнуйтесь, ложитесь спать.

— Нет, нет, подожди. Какой спать, на дворе утро раннее. Никаких спать. Ты мне лучше скажи.. — Взволнованно начал Дмитрий, но закончить уже не смог. Перед его глазами мелькнуло нечто, похожее на блестящий песок розового цвета. Голова потяжелела, веки сами потянулись вниз. Он прикусил язык, чтоб не отключиться от воздействия хрен пойми чего, но это лишь ухудшило положение. Сопротивляясь, Дмитрий перебрал все бранные русские и китайские слова, какие знал, и растянувшись на полу, захрапел.

. . .

Хлам на хламе, хлам на хламе — ничего невозможно разобрать. В комнате Ульяновой терялись книги, упаковки от сигарет, послания прошлого в виде блокнотов и рисунков, и любые намеки на будущее. Множество вещей налегало друг на друга, смешивалось и склеивалось, от чего невозможно было разобрать ничего конкретного. Именно этого она и добивалась: возможности утонуть, забыться и ничего не видеть. Но уже который день дети вынуждали продрать глаза, позавтракать, бросить пару тройку ругательств по поводу проспавшего все на свете Дмитрия и отдать несколько совершенно бесполезных распоряжений, одним словом — вспомнить о реальности. И это было терпимо, пока подопечные захватывали лишь верхние этажи штаба и время капитана, но стоило им ворваться в какофонию ее личного бардака — от гнева перехватывало дыхание.

Кто-то очень ловко просочился через закрытую на ключ дверь, призраком пролетел над разбросанной по полу одеждой и абсолютно намеренно передвинул письменные принадлежности на столе. Большой белый лист, вырванный из какого-то детского альбома с раскрасками, лежал посреди испачканных чернилами карт и чертежей. Он бесцеремонно ворвался в композицию, затащил с собой чистоту и белизну, буквально кричал: «заметь меня!».

— Я этого передатчика тайных записок отправлю под трибунал за несоблюдение субординации в отношениях с начальством. — Сквозь зубы прошипела Ульянова, хотя в подконтрольном ей отряде не соблюдалось ни одно положение о субординации: все ходили в чем хотели, а не форме, общались как хотели, и в целом забыли о самом существовании «Положения о нормах поведения кадетов и младших чинов». — Ворвался в капитанскую, передвинул тут все, разбросал свой хлам. Полная бессовестность, полное неуважение.

Однако взломщик оказался на редкость аккуратным. Стоило сорвать со стола письмо, скомкать его от возмущения и оглянуться в поисках остального убытка, как стало ясно — убытка этого нет. Ничего, кроме появления возмущающего письма на столе, в комнате не изменилось. Все местное убранство, для любого человека разбросанное совершенно случайным образом, в голове Ульяновой складывалось во вполне конкретный сюжет картины в жанре сюрреализма, в повествование о ее отчаянии, отрешенности и боли. Каждый брошенный окурок и бисеринка, забившаяся в паркет, имели свое место. Сония готова дать голову на отсечение, что с точностью до сантиметров наизусть знает расположение всех предметов в своей берлоге, и с той же уверенностью утверждать — ни один из них не сдвинулся.

Гнев сменился удивлением, даже замешательством. Складывалось ощущение, будто нарушитель спокойствия был некто совершенно не материальный: он не наступил на рубашку, брошенную у самого порога, не задел сваленную прямо под столом стопку с виниловыми пластинками, не потревожил нарисованную из кучки пепла звездочку на паркетной доске. Ни один человек, скованный нуждой ходить ногами по земле, не может прошмыгнуть по настолько заваленному полу и не задеть ни единого элемента этого произведения искусства.

С возросшим интересом Ульянова развернула скомканный в кулаке альбомный лист, беглым взглядом прочитала записку — и разгадка тайны потустороннего взломщика стала до смешного очевидной. В совершенно безграмотно написанном тексте из плавающих, крупных печатных буквах еле-еле угадывалось: «Пожалуста купите цветные корандаши. Я буду рисаватль». Засечки залезали друг на друга, слова «пожалуйста» и «купите» стояли на расстоянии нескольких сантиметрах, разделенные перечеркнутыми и размазанными неудачными попытками написать второе из них, а про орфографию и пунктуацию говорить не стоило. С первого взгляда ясно — писал ребенок, причем даже не первоклашка, а едва ли не впервые взявший ручку дошкольник.

— Видимо, придется снова идти в город.

Среди всех «детей», свалившихся на голову Ульяновой, был один-единственный полноправный карапуз с нестандартной способностью, позволяющей летать. Он прибыл значительно раньше остальных, фактически – полностью отдельно от них, и имел самое обширное личное дело. Прочитать эту папку от начала до конца девушка так и не справилась — ей хватило нескольких глянцево-белых, мерзлотных страниц с заломом от злополучного принтера, содержание которых немедленно напомнило лекцию из курса по великой отечественной войне, посвященную исследованиям в концлагерях. Всего пара подробных описаний с многочисленными медицинскими, химическими и бог-знает какими приложениями убедили Сонию, что вопреки тяжести тела, ненависти к постоянному городскому шуму и людям в целом, она обязана выносить себя на всеобщее обозрение дальше площади им. св. Петра, если того требует этот ребенок.

Глава 11. «Сумасшедшая Марта Тимофеевна»

Мысли имеют свойство захватывать сознание. Они шумят и крутятся, словно заведенная карусель с целым ансамблем акробатов. Воображаемые микроскопические человечки, ряженные в абсурдные костюмы, мельтешат и скачут туда-сюда, делают сальто, выполняют пируэты, а вырезанные из дерева кони, лишенные всякой жизни, поднимаются и опускаются совершенно не в такт громкой музыке, больше похожей на скрип. От их суетливости все тело напрягается и сердце бьется сильнее, хотя объяснить, что именно так сильно пугает в этом абсурдном представлении, невозможно. Это тревога. Если не уйти от нее в длительное путешествие, не пройти десяток километров по опустошенным дорогам, не дать мыслям накрутиться и выветриться в тишине, то можно сойти с ума.

К счастью, Сония Ульянова давно свихнулась. Ее мысли – не больше, чем вязкое ничто, и она не нуждается в долгих пеших прогулках по единственной дороге из размытого дождем щебня, пролегающей от ее штаба к городу. В народе эту дорогу прозвали «ульяновская брошенка». Лес расступается через каких-то пару минут неторопливого движения автомобиля. Старый, зелененький казенный транспорт был создан для куда более достойных дел, чем поездка за карандашами, но давно вышел из активной эксплуатации. Среди деревьев ему еще удавалось скрывать свою истинную сущность, но теперь, на дороге посреди вырубленного пустыря, из-за его природа бросалась в глаза со всей очевидностью. Старый дедушка с потресканными очками, закутанный в мундир прошедшей войны и думающий лишь о ней, с вытянутым лицом и множеством морщин, в которые забилась пыль — вот таким был этот ГАЗ-67, записанный на имя Сонии Ульяновой.

ГАЗ-67 ревел громко, точно пытался воззвать к чему-то неразумных людей, прояснить им истину, открыть глаза общественной массе. Только слушать его было некому: дорога тянулась среди бесследной пустоши, забитой подгнившими и голыми пеньками сосен, уходящими за горизонт. Где-то вдалеке пыхтели желтые лесопилки и грузовики. Сероватый ветер смазывал их образы, расстояние лишало деталей. Казалось, будто вся техника была даже не игрушечной, а просто картонной – лишенной объема и смысла глупой картинкой, нелепо раскрашенной детскими мелками.

Вскоре к нелепым картинкам прибавились крыши многочисленных панельных домов. Город стоял на пологом берегу Амурского залива, а штаб располагался на прилегающем горном хребте. Разница высот и такое огромное расстояние между охраняемым объектом и охраной объяснялось по-разному: большой обзор обеспечивает качественную оценку врага, возможность провести контратаку с высоты дает преимущество и так далее. На деле все объяснялось просто – городу, сохранившемуся архитектуру и уклад со времен «До», то есть не развивающемуся с тех пор, не хватило денег на строительство с масштабами и инженерными извращениями, необходимыми по уставу об обустройстве места жительства и работы специализированных войск. Гораздо дешевле и проще перестроить под штаб уже имеющееся здание — это и сделали, выбрав в качестве жертвы каменную усадьбу больного туберкулезом помещика, который предпочел доживать свои дни в чистом горном воздухе. И плевать, что даже на машине от нее полчаса ходу. И плевать, что в крайнем случае Способные могут не успеть вовремя – все равно мутанты в этой черте появляются не чаще, чем столичные советники.

Эти полчаса смазываются в несколько минут. Сония Ульянова только зажгла сигарету, только закурила и насладилась такими редкими для последних недель тишиной и спокойствием, как картонные панельные дома поросли бетоном и диким виноградом, поднялись на много метров, заслонив небо, и устало засмердели давно немытыми подъездами. Шины автомобилей, зачем-то выкрашенные в яркие цвета и расставленные вдоль дорог, безнадежно пытались скрасить местность. Однако ничего не могло скрыть очевидной бедности жилых районов этого богом забытого города. На перекрестке парочка женщин средних лет, чьи лица осунулись из-за тяжелой работы по обработке древесины, обедали тыквенными семечками. У ларька дедушка ругался с продавщицей, требуя продать ему Жигулёвское пиво, а продавщица вовсю крутила замотанными в бигуди и сожженными осветлителем волосами, твердя: «не завозили, дефицит». Парочка детей в коричневых платьицах с заплатками и выцветшими пионерскими галстуками во всю обсуждали измененную у перекупщика кассету с каким-то советским черно-белым фильмом с классическим сюжете о героизме рабочих заводов. Сюжет пионеров не беспокоил, они восхищались чуду движимых картинок, даже не догадываясь, что в кинотеатрах более крупных городов эти картинки могут быть цветными и куда более интересными.

— Товарищ капитан! Сонечка, Сонечка Ульянова! — Наперебой немногочисленным голосам и рёву автомобиля прозвучал чей-то спилый голосок. Всех пенсионеров в городе можно было посчитать по пальцам, поскольку большинство жителей не доживало до старости. Все пенсионеры называли Ульянову ласково и заботливо, будто не их налоги шли в уплату ее бессмысленного, но весьма расточительного существования.

— Да, я здесь. — Девушка притормозила и опустила лобовое окно, вглядываясь в зеркало заднего вида. — Кому нужна?

В искривленном отражении крохотного зеркальца виднелась маленькая, скрюченная по форме вопросительного знака бабулечка в грубой вязанной кофте и старом платке. Она шаркала к автомобилю, подобрав подол юбки в крохотный цветочек, и ее объемные красные ноздри раздувались подобно воздушным шарам на каждом втором шаге.

— Мне-мне нужна! Только на минуточку. У тебя, внученька, найдется время?

— Найдется, не переживайте. Я давала присягу о приоритете интересов граждан.

— Ну какие присяги, милочка! У меня дельце совсем маленькое, крошечное, если тебе неудобно, то ничего не поделать..

— Мне удобно. — Ульянова добавила в тон немного командного тона. У нее не было сил на споры. Поскорее бы помочь бы этой бабуленьке, чтоб хоть как-то оправдать свое нахлебничество, и уйти. — Вы давно за моей машиной бежите, Марта Тимофеевна? Хотите присесть на пассажирском сиденье?

– Ой-с, внученька, не нужно. Всего-то от той лавочки. — Она указала на почти высохший дуб в нескольких метрах. Никакой лавочки под ним никогда не стояло.

Марта Тимофеевна, нелепо укутанная в платок, уже не первый год страдала то ли галлюцинациями, то ли деменцией, а вероятнее всего — обоими недугами сразу. Со слов местных, после трагической потери дочери и длительной скорби она стала слишком впечатлительна и восприняла проповеди священнослужителей излишне буквально. Те велели Марте Тимофеевне искать наслаждение и счастье в жизни ради памяти о своей дочери, а Марта Тимофеевна начала бросаться на яблони и хихикать, мол: «смотрите, яблоки растут, как чудесно!». Безумие поедало ее постепенно, переходя от простых попыток найти положительные стороны в своей несчастной жизни к приступам смеха, лишенным всяких оснований и логики. Сония Ульянова не успела увидеть в ней героя, борющегося против всепоглощающей тоски, и знает Марту Тимофеевну только как сумасшедшую, но безобидную и милую старушку с искаженным восприятием реальности и вечно хорошим настроением.

— Да, лавочка правда близко. — Спорить с сумасшедшим бесполезно. Куда лучше ему помочь. — Но все-таки вы быстро бежали, вам нужно отдышаться. Расскажите пока, что я могу для вас сделать.

— Да всего ничего! Внученька, ты ведь умеешь всякое делать. Ишь – мышцы какие, ишь – руки проклятущие. Одним словом, не боишься ни тараканов, ни змей, ни пауков.

— Не боюсь. Но дезинсектор из меня плохой.. — Возможно, Ульянова поспешила с готовность помочь. Последнее, с чем ей хочется разбираться, так это с многочисленными тараканами на кухне умалишенной старухи. – Их много, они маленькие.

– Нетушки, голубка, тот таракан один, зато какой большой! Лапища у него больше, чем у нашего сантехника Павла, а клешни делают цок-цок-цок. Ох, господь помилуй, представляешь – он еще и слюнявит так грязно-помойно. Фиолетовой слюной плюется. Ей-богу, похуже студентов в общежитиях. А уж я-то знаю, я места похуже их общежитий видела..

Описание таракана заставило Сонию Ульянову несколько напрячься. Вместо внимательного анализа разразившегося монолога о молодых годах, проведенных Мартой Тимофеевной еще в бараках Диких Полей, она прокручивала в голове справочники по мутантам. Согласно «Атласу патологической анатомии мутировавшей фауны», выпущенному М. И. Шустровым на закате Диких времен, тараканы не подвергались изменениями. Любому, кто открывал эту книгу, известно: этим ползучим гадам, как и многим видам рыб и птиц, не хватало интеллекта для подверженности мутации. Аргументация, конечно, сомнительная — будто бешенство будет разбираться, есть ли у существа понимание собственного «Я»— но факт ни разу не опровергался. До сих пор.

— Мария Тимофеевна, вы уверены, что это был именно таракан? С панцирем, множеством лап и усиками? Вы все его части тела видели?

— Ох, ну я-я.. Лапы видела, да! Внученька, ты не представляешь, у меня душа в пятки ушла, когда он этими цепкими лапищами меня схватил. Глаза закрыл, аж ничего не видать. Но он был, я тебе зубом клянусь!! — Подтверждая свои слова, Мария Тимофеевна выплюнула на руку зуб и гордо протянула собеседнице.

Сония Ульянова посмотрела на зуб с величайшим смирением. Видать, она уже привыкла к такому дерьму. Брать, разумеется, не стала.

— Я вам верю-верю. — Она успокаивающе взмахнула руками, даже не привирая. Эта бабушка терроризировала людей противоречивыми и странными описаниями не первый год, но ее галлюцинации всегда сводились к безвредным и глуповатым образом. Мутанта, похожего на таракана, так еще и плюющего фиолетовой кислотой, Мария Тимофеевна не способна ни придумать, ни увидеть. — Верю, что мутант действительно существует, однако его исходный образ иной. Проводите меня к нему.

— Конечно-конечно! Только будь осторожна, внученька, он действительно страшнючий. И спрятался на складе, который строили еще во времена.. – Воспрянув духом, Тимофеевна развернулась на пятке и живенько двинулась куда-то в закоулки района, пустившись в очередной рассказ.

Часть 12. «Художница»

Идти за безумной старушкой на заброшенные склады военных времен — отвратительная затея, к если верить старому западному кино в жанре ужасов, где кровь и кишки мелькают на пленке чаще, чем смысл и сюжет. Однако Сония Ульянова таких кинолент никогда не видела. В затуманенных, почти забытых улицах, где вместо хоть немного счастливых семей с детьми, о которых государство заботится даже в таком богом забытом месте из-за исключительно низкой рождаемости, живут только глубоко несчастные люди: уборщики, рыболовы и испытатели — расходный материал предприятий по выведению новых лекарств. Конечно, насильники и прочий сброд тоже водится среди местных покосившихся домов, сколоченных из тонких досок, и липнущей на ноги грязи оттаявшего с дорогами снега. Только никто из них не набросится на Способную, чье имя во времена войны за Байкал звучало из каждого утюга в связке с детальными описаниями продвижения войск к стану узкоглазого врага. Они садисты, эгоисты и мрази, но никак не самоубийцы, страстно желающие быть вывешенными на центральной площади в неприглядном виде: ни кожи, ни лица, ни части костей не останется. Все хорошо помнят тело Юрки Игнатьевича.

— Бояться нечего, внученька. — Марта Тимофеевна, благодаря своему легкомыслию, ничего не знала о судьбе Юрия и считала необходимым успокоить попутчицу. — Бояться нечего.

— Есть чего. Меня. — Спокойно и справедливо заметила Ульянова.

— Ты права, ты права. — Не заметив в ней и капли страха, бабулечка сразу воспрянула духом. — Да-да, как я могла подумать! Трепещи, гигантский таракан, к тебе идет , стратег, отравитель..

— Давайте без бессмысленных регалий. — На лице Ульяновой промелькнула легкая, снисходительная улыбка. — Таракану хватит просто Способной со званием капитана. Даже без звания.

Марта Тимофеевна спорить не стала. Все ее внимание захватила куча грязного снега, разбросанного по земле снегоуборочными машинами полтора месяца назад. От величественных сугробов, с которых дети катались на ледянках, не осталось и следа. Теперь это просто двадцать метров слипшейся, холодной грязи, которая забилась в балетки и испортила изношенные шерстяные носки носки. Марта Тимофеевна безуспешно пыталась договориться с землей, уговаривала, ругалась, причитала, но грязь оставалась непреклонной. Ульянова непричастно шла рядом, закуривая, и полностью игнорировала «проблему».

Обе не заметили, как закончился пустырь, разделяющий обжитые районы города с заброшенными фабриками и действующими фермами. Вдаль уходили выстроенные рядами однотипные парники с треугольными крышами и проржавевшими балками, кое-где встречались совсем небольшие водонапорные башни, тоже проржавевшие, а некоторые – расписанные молодежью. Но ни одна из башен и рядом не стояла с заброшенным складом, расписанным целой бригадой уличных художников еще во времена молодости Ульяновой. Поверх кирпичной кладки на многие метры проросли огромные лозы и диковатые, розовые цветы с ядовитыми бусинами у стебля. Множество глаз с разных сторон фасада оценивали незваных гостей. Трубы прочно держали многочисленные руки с разным количеством пальцев — от трех до семи. Огромный синий циферблат, где вместо цифр и стрелок значились старинные символы с сомнительным значением, встречали над воротами. Все рисунки давно выцвели и поблекли. Как-никак, больше двадцати лет прошло.

— Там этот поганец. — Огласила Марта Тимофеевна. — Он в дальней части, но я на всякий случай дверь закрыла. Ишь, сбежит! Сейчас открою.

— Давайте лучше я. Будет плохо, если он вырвется наружу и в придачу захватит вашу голову.

— Нет-нет, там замок, окаянный, заедает как ржавый гвоздь в пятке. Ты не откроешь, ты хитрости не знаешь. Его поддеть надо по-особенному, по-ловкому, по-научному..

— Хорошо, поняла. — У Сонии не было настроения спорить. Будь там хоть майский жук в три метра, он не успеет глотнуть свежего воздуха прежде, чем получит отправленную иглу в шею. Или что там у тараканов связывает тело с головой? — Тогда я докурю и приготовлюсь.

В подтверждение своих слов Ульянова прикинула, откуда ей легче нападать, и отошла на пару метров западнее входа. Марта Тимофеевна крутилась и вертелась над замком так, будто это было важнейшее дело в ее жизни, но металл не поддавался. Дураку ясно — бабулька будет возиться еще минут пять, может и больше. Убивая время, Сония принялась без энтузиазма рассматривать местный музей граффити. Сюрреалистические узоры из глаз, цветов и ладоней наскучили ей еще очень давно — ими полнился весь город. Неизвестно, кем был художник, но работал он много и качественно. Ни один кусочек шпаклевки не отвалился, ни одна капля краски не стекла под дождем. Только время поглотило всю пестроту узоров, но как ему противостоять? Говорят, были люди, которые пытались. «Люди вообще любят противостоять всему и вся. Им не важно, настоящий враг или просто объявленный таковым — лишь бы сбросить на кого-то вину, а потом забить, словно стаю собак». — Так говорил староста отряда Ульяновой, когда ей было лет семнадцать, и почему-то с иронией улыбался.

Мысль о старом друге воспрянула в голове так внезапно, что девушка поперхнулась дымом. Не важно, невзначай или намеренно, о былых временах она не вспоминала никогда. Во рту сразу вязло, будто после переспелого и подгнившего фрукта, и живот сводило похуже менструальных болей. Такие побочные эффекты быстро приучили психику игнорировать само существование прошлого.

— Чёртовы склады. — Не зная, кого винить во внезапном сбое защитной системы кукухи, Ульянова выругалась на неповинные каменные здания.

Впрочем, виновник не заставил себя ждать. Старое граффити, нарисованное точно во времена начала службы Сонии Ульяновой, заняло синюю стену какого-то металлического блока. В рисунке не было ни свойственной местному сюрреалисту яркости, ни плавноты и бесмысленности переплетенных линий. Ровный, четкий цирковой шатер устремлялся от земли к самым небесам. Созданный из простых полотен и бревен, расписанный белым и красным цветами, своим величием он затмевал центральную ратушу столицы — так талантливо, так проникновенно, так чудно он был нарисован. Казалось, будто импровизированные стены шатра искривлялись и уходили за края металлического блока, а пик поднимался куда-то в бесконечность. Вход, закрашенный темной краской, так и манил: «иди-иди-иди сюда», а написанный большими красными буквами слоган THANARMY повторялся в голове эхом.

Граффити не привлекло никакого внимания местных проходимцев, но полностью поглотило тело и сознание Сонии Ульяновой. Оно побудило в голове столько мыслей разом. Хозяин этого самого шатра когда-то был ей знаком, прибывал в город и давал роскошное представление, она хлопала в ладоши, во все стороны летел попкорн, люди кричали, а стайка ее ближайших друзей перекрикивала всех разом. Разбрасывать попкорн не стали – это слишком расточительное отношение к такому деликатесу. Мечтая попробовать его снова, они постоянно планировали сходить на спектакль еще раз, но все закружилось-завертелось — стало не до того. Позже цирк прикрыли, а по городу поползли слухи, что в его шатрах готовился какой-то революционный план. Даже чистки прошли, но к тому моменту Сонии было уже плевать.

Вот странность — прошло столько лет, а краска на рисунке оставалась такой же яркой, будто время для нее замерло. Это точно был все тот же рисунок, все тот же всепоглощающий цирковой шатер, ни разу не испорченный художником нового поколения. Поэтому он и захватил разум Сонии Ульяновой. Реалистичнее, чем любая фотография и видеопленка, он возвращал ее в прошлое, будто никаких двадцати с лишним лет и не было.

Над пустой площадкой внезапно расстелился голос. Резкий, высокий и очень схожий со скрежетом множества острых иголок по металлу. Он отразился от всех кирпичных стен, ударился о металл и окреп, став эхом. В первое мгновение показалось, что голос женский, но стоило задуматься — вся убежденность терялась, утопая в переплетении какого-то звучного, яркого ощущения, больше похожего на состояние при прослушивании глубокой молитвы, одаренной спецэффектами высоких стен храма. Только ни стен, ни дурманящего запаха ладана, ни храмового хора здесь не было – ни единой причины, чтоб сходить с ума. Но голос все равно пленил, казавшись нечеловеческим.

— Предаетесь воспоминаниям?

Никто не мог подойти к Ульяновой незамеченным, однако этой девушке удалось. Мгновение назад она дышала в затылок капитана, а стоило той обернуться — оказалась так близко, что каждый волосок на ее лице, каждая родинка и каждый листочек лозы на выступающей из-под красного плаща татуировке бросался в глаза. Ее лоб тянулся от макушки до бровей огромным пластом, а истинно греческий нос терялся за парой малиновых глаз. Волосы, окрашенные совсем чудесным способом, рекой спадали по плечам. Болезнь или чудо, возможное лишь в лабораториях Ильинска, делало из этой шевелюры сюрреалистичную картину, подобную граффити на чертовом заводе — черные, как смола пряди, разбавляли случайные «брызги» самых разных цветов.

— Вы – художница, которая нарисовала эти граффити? – Немедленно предположила Ульянова, хотя с большим сомнением. Незнакомке трудно дать и тридцать лет, что уж говорить о возрасте, необходимом для создания таких шедевров два десятилетия назад.

— Верно. Моя подпись всюду. — Незнакомка вытащила одну руку из кармана и указала на самый низ граффити в виде огромного глаза. Самой тонкой кистью из возможных там значилось витиеватое «θυγάτηρ⠀Χρόνος». — Переводится как «Дочь хроноса». Это мой псевдоним.

— Древнегреческий? — Сохраняя скептицизм, предположила Ульянова. Ни читать, ни переводить язык, считающийся мертвым еще во времена «до» она не умела, но примерно представляла очертания букв. Уж больно они отличались от всех остальных языков.

— Древнегреческий. — Кивнула незнакомка. — Вижу, вы все ещё не верите мне. Впрочем, ваша вера мне и не нужна.

Непринужденно, будто Сония была вовсе не капитаном отряда специализированных войск, а простой гражданской с недостойным профессиональным опытом, неизвестная обогнула Ульянову по дуге и двинулась прочь. Спрятав руки в карманы, она словно плыла, а не шла, и с каждым ее шагом терялось ощущение времени. Будто эти несколько метров проводились не за секунды, а за целые часы. Даже птицы в небе, казалось, замедлили полет.

Предсказуемо, словно в такт заведенной для создания напряжения мелодии на фоне (будь это фильмом, она непременно играла бы), незнакомка остановилась и резко развернулась к Ульяновой.

— Скажите, вы верите в конец света?

Встретившись лицом к лицу с этой художницей вновь, Ульянова наконец поняла, что так странно тревожило ее все это время — схожесть неизвестной с одной из подопечных, Медузой. Безусловно, были неотъемлемые отличия: волосы, не заплетенные в несгибаемые палки по образу и подобию зеленых змей, отсутствие большинства татуировок и наличие цельного языка, которое точно никак не подделать. Однако лицом, взглядом, повадками и даже общей атмосфера неизвестная походила на Медузу больше, чем ее собственное отражение; однажды Ульянова заметила, что зеркала в ванной совсем испортились — вместо неудачницы и бунтарки они видели лишь размытый женский силуэт в белых одеяниях и почему-то целых три часовых циферблата над дверным проемом, хотя висел там один.

Надо покупать новое зеркало или нет — не имеет значения. Ульянова выгнала эти мысли из головы и сделала резкий, глубокий вдох. Наполнив легкие воздухом, она пончла, как давно те перестали автономно выполнять свои функции. Удивительно, что голова не заболела.

Вместе с порцией кислорода к ней вернулась трезвость рассудка. Потерялась бездна прошлого, в которую Ульянову затянул изображенный на металлической стене цирковой шатёр, и растворилось ощущение необъяснимой беспомощности перед незнакомкой. Теперь-то она не незнакомка. Крохотная, тоненькая ниточка связи с подопечной давало Ульяновой некоторое преимущество. В мгновение ока она построила предположение — должно быть, эта художница сестра Медузы, хотя, судя по схожести, может быть даже однояйцевым близнецом.

— Я считаю, что конец света уже наступил. — Четко, трезво, с выученной боевым опытом дикцией ответила Ульянова. — Скажите, вам знакома девушка с позывным Медуза?

— Думаете, все художники знакомы между собой? — Съязвила собеседница, но под тяжелым взглядом капитана все-таки продолжила. — Не уверена. Из-за эпидемии творчество было под запретом долгие десятилетия, поэтому нас очень мало. Из-за того же запрета, путь официально снятого, мы меняем псевдонимы каждый год. Я могу знать эту девушку, но не под именем Медуза.

Теперь Ульянова сильно пожалела о том, что не прочитала личные дела своих подопечных даже мельком. Ни настоящего имени Медузы, ни других псевдонимов она не знала.

— Она выглядит в точности, как вы. Лицом, взглядом, телом — всем. — Пришлось дать тонкую наводку.

На лице незнакомки мелькнула нечитаемая улыбка.

— Быть может, это мое отражение? Тогда мы знакомы. Я часто разговариваю с зеркалами. — Она ответила крайне уклончиво. — Позвольте дать вам совет: думайте о другом. Вы не ошиблись, сказав, что конец света уже наступил. Он постепенно усиливается. Вспыхнула чья-то боль, рассеялась по миру, а теперь настал черед гнева. Его цель — вы и ваши дети.

— Девочка, ты не забыла, с кем разговариваешь? — Огрызнулась Ульянова, потянувшись за удостоверением Способной, украшенным несколькими звездами. — Капитан специализирован…

— Я разговариваю с вами, а не вашими регалиями. — Перебивает незнакомка, а после кивает куда-то за спину Ульяновой. — Там ваша сумасшедшая бабуленька уже почти разобралась с замком. Если собираетесь ссылаться на положение, то сначала исполните обязанности, предписанные им.

— Ах ты мерзавка.. — Такой грубости Ульянова стерпеть уже не могла.

Однако никто не спросил ее мнения. Металлическая дверь за спиной резко скрипнула. Бабуленька с озорством обернулась к Способной и поманила ее ладошкой, будто приглашала в детский парк аттракционов, а не в захваченный мутантами старый и проржавевший склад.

— Черт. — Чертыхнувшись, Ульянова оставила поиски удостоверения. — Тебе повезло, что у меня есть более важные дела, чем гонять невоспитанных малолеток.

В мыслях невольно промелькнуло: «слишком много сбрендивших на семь часов вне дома». Только художницы, истратившей все остатки терпения Ульяной, уже не было.