Отряд неполноценных

Глава 1

Наверное, я лишний.

Все мои братья и сестры, а их тысячи и тысячи… умеют плести паутину. А я выбиваюсь из этого ряда.

Помнится, когда я был совсем маленьким паучком и взбирался по материнской лапке, как по тростинке, мать учила нас:

- Запомните дети, если вы не научитесь правильно плести паутину, то вы навсегда останетесь голодными. А оставшись голодными, вы не сможете что?

- Жить! – хором отвечали мы.

- Правильно, вы не сможете жить. Итак, занимайте места и смотрите.

Мама обычно взбиралась повыше, чтобы всем было видно. Она усаживалась, растопыривала все свои восемь лапок и легким движением извлекала паутину. Затем каким-то магическим образом быстро-быстро крутила лапками и вуаля – один край был прилеплен к листку, другой протянут до ветки, а между ними - ровные клеточки паутины. Как по линейке…

Я смотрел… смотрел своими восемью глазами и не верил ни одному из них. Как она так легко справляется? Я не мог представить, что и у меня это когда-то получится. Недаром я в это не верил. Потому что спустя несколько дней все мои братья и сестры, коих тысячи и тысячи (как вы помните), уже умели плести паутину. Не всегда у них получалось красиво и аккуратно, как у мамы, но все же… они плели. Они выстраивали квадратики. И совсем скоро они перейдут к настоящей паутине. Той, которая ровными углами будет закрывать прореху между листьев. В которой будет путаться мошкара, комары, бабочки и мухи. Той, которая спасет от неминуемой гибели.

С каждым днем я все дальше и дальше уходил от своих собратьев. Когда они наводили последние штрихи, я не мог извлечь и сантиметра паутины. Поначалу мама старалась помочь: обращала внимания, давала наставления. Но потом поняла, что тратит на меня слишком много времени. А нас, как вы помните, тысячи и тысячи и оберегать надо большинство. А меньшинство оно уж как-то само.

Обидно, знаете ли, быть в меньшинстве. А еще обиднее от того, что в меньшинстве был только я. У всех… буквально всех получалось плести паутину. Пусть криво. Пусть с разными клеточками и огрехами. Пусть так. Но они плели ее. Плели, как завещано нам было матерью природой. А я не мог. Не мог выудить и сантиметра этой злосчастной липкой смеси.

- Нам нельзя здесь находиться. – Ежедневно повторяла мать. - Рыжие муравьи рано или поздно доберутся и до нас. Против одного мы легко справимся. Справимся и против десятка. Но их миллионы. Пока мы здесь, на вершине дерева, у нас еще есть шанс выжить. Но нам надо торопиться. Еще недавно мы смело могли разгуливать по земле. А теперь уже не можем спуститься, потому что все под нами усеяно рыжими муравьями. Совсем скоро они поднимутся выше и погубят наше дерево. Так случилось вон с тем деревом! И с тем. – Мама протягивала лапки и все мы видели засохшие деревья с острыми, как пики, сучьями. С облезлыми ветками и дряхлыми стволами. Любой порыв ветра мог обломить все дерево. Повалить его на землю к тем самым рыжим муравьям. – Поэтому помните, что нам надо выживать. И единственное ваше спасение - это то, чем наградила нас мать природа – паутина.

После этих слов мне снова становилось не по себе. Все мои сестры и братья бросились к своим листочкам и веточкам. Все до единого выпустили едва заметные нити и начали плести. Начали тренироваться.

От стыда я забился в угол, накрылся листочком и наблюдал. Смотрел, с каким проворством они плетут сети. Как соединяют. Какие узлы вяжут. Как умудряются управляться всеми лапками и не путаться.

Обиженный и удрученный я только и делал, что представлял паутину и двигал лапками. Наверное, со стороны это выглядело глупо и странно, но только не для меня. В моем воображении на моих лапках была самая крепкая и самая красивая серебряная нить. Она искрилась на солнце. Она легко липла к дереву. И из нее получалась самая крепкая и самая аккуратная сеть. Клетки ровные. Нити прочные.

К сожалению, все это ограничивалось лишь моим воображением. На деле же я впустую перебирал лапками. Так сказать, тренировался до лучших времен. А вдруг наступит тот момент, когда и я смогу выпускать паутину. Надеюсь, наступит… очень надеюсь.

Уверен я был только в том, что настанет час, когда мать заставит сплести всех пышные коконы. И каждому там найдется место. И каждый займет это место. И они сорвутся под порывом ветра и улетят далеко-далеко. Туда, где нет рыжих муравьев. Где ничего не угрожает. Улетят они, но не я. Потому что кокон будет не для меня. А я буду скитаться до тех пор, пока муравьи не поднимутся по стволу дерева выше. Не съедят его изнутри и не доберутся до меня, такого беспомощного и, чего уж греха таить, немного ущербного паука. Хоть плачь.

День закончился плодотворно. Мои браться и сестры научились многому. Кто-то уже радовался первой добыче в своих сетях. Кто-то хвастался идеально ровными клеточками. А кто-то молча завидовал и думал, как бы скрыться от всего этого позора. Естественно этим кем-то – был я. В ту ночь я и решил окончательно попрощаться со своей огромной семьей. Мне с ними не по пути.

Под холодным светом луны я начал спускаться в нижнюю часть дерева. Я знал, что дорога будет долгой. Будет тяжелой и опасной. Кто я? Маленький ограниченный паучок. А что внизу? Подо мной дерево, набитое спасающимися от рыжих муравьев насекомыми и все они хотят кушать.

По идее, конечно, они должны бояться меня. Но с моим недугом, я разве что только видом своим могу кого-то напугать.

Я спускался всю ночь. Скрывался в расщелинах коры и прятался за листьями. Мимо на бешеных скоростях пролетали ночные мотыльки. Светлячки озаряли прожекторами тьму. Гусеницы, перебирая крохотными лапками, незаметно и бесшумно крались по своим делам. Некоторые готовились к перерождению и плели себе кокон… господи, даже гусеницы, эти странные непостоянные создания, и те могут производить паутину. А я, паук по природе и по призванию. Имею восемь лап и восемь глаз, а паутины не имею.

Тогда я понял, что отныне буду вести только ночной образ жизни. Я не готов показаться миру. Я сгорю со стыда. Пусть я лучше умру от голода. Зачахну под каким-нибудь листиком, но никто не должен увидеть моего увечья. Никто.

Я долго придерживался своего решения. Прятался, голодал и согласен был умереть, нежели показаться хоть кому-то на глаза.

Я ведь уже говорил, что эти странные гусеницы умеют совершенно бесшумно передвигаться. Нет, не упоминал. Ну, так знайте, они крайне осторожны и крайне тихи. Словно ветром их несет.

Когда очередной ночью я тщательно зарылся в ворох сухих листьев на толстой ветке и все мои восемь глаз благополучно закрылись для сна, кто-то вдруг ткнул меня в бок.

- Ой! – вскрикнул я и отпрыгнул, инстинктивно встав на задние лапы и задрав передние вверх. Так учила меня мама. Так велела мне мать природа.

- Ух ё! – отшатнулась гусеница и все ее рыжие волоски встали дыбом.

Несколько минут мы молча смотрели друг на друга.

- Медленно опусти лапы на дерево, - по слогам произнесла гусеница. А у самой волоски топорщились, будто кусочек кактуса со мной разговаривает. – Опусти лапки на дерево, - продолжила она дрожащим голоском.

Я огляделся по сторонам: нет ли кого рядом. Мало ли, может она не одна. Может, они решили меня убить и съесть, а хотя… если так, то оно и к лучшему.

Вместе с лапками я опустил и все свои глаза. От стыда или от покорности. Не знаю. Но на гусеницу я не смотрел. Только услышал, как она выдохнула и больше почувствовал, чем увидел, как опускаются и приглаживаются ее волоски.

- А теперь мы просто разойдемся! Ты меня не тронешь, и мы просто уйдем, - говорила она, бесшумно отползая назад.

- Я и не хотел тебя трогать.

- И правильно… правильно, - все еще соблюдая ровную и спокойную интонацию шептала гусеница.

- Пока ты не ушла, можно задать тебе вопрос? – немного осмелел я и даже поднял четыре глаза.

- Задавай, - волшебным голосом ответила гусеница, но не остановилась.

- Как быстрее добраться до земли?

- До земли!? – эта фраза нарушила ровный голос гусеницы.

- Да, до земли.

- Цепляйся паутиной и спускайся по веткам. Странно, что ты спрашиваешь.

Неприятно было это слушать. Словно в очередной раз назвали ущербным, да еще и палкой ткнули. Дескать, ты вот такой, не совсем нормальный.

- А другой способ есть?

- Конечно же, есть, - едва слышно сказала гусеница. – Кстати, зачем тебе на землю?

- Я хочу умереть.

Эти слова заставили гусеницу остановиться. Ее волоски вновь начали топорщиться, как на еловой ветке.

- Зачем тебе умирать? – она бесшумно подползла ближе.

- Дело в том… в том… - мне сложно давались эти слова. Ведь я никогда не произносил их вслух. Я даже про себя говорил их шепотом. – В общем, я не умею плести паутину…

Гусеница прыснула смехом.

- Не умеешь?

- Совсем.

- Совсем?

- Абсолютно. Ни капельки. Ни сантиметра. Вообще ни чуть-чуть.

- Шутишь?

- Если бы. Если бы это была шутка, я был бы самым счастливым пауком на свете.

- Это ведь так просто. – Гусеница отползла от своего места, и я увидел там блестящий след паутины. – Вот и все. Это просто.

Я как завороженный смотрел на паутину, что так легко появилась на дереве. Она, эта ползучая тварь, и та может плести паутину, а я… а вот я не могу.

Я чувствовал, что мне надо хоть как-то ответить на такую дерзость в мою паучью сторону. Судорожно перебирая мысли, я никак не мог придумать. Как бы в ответ уколоть эту пушистую гадину. А она тем временем ползала вокруг меня, оставляя серебристые нити, словно насмехаясь надо мной.

- Хех, недолго тебе осталось плести паутину, - наконец-то я нашел что искал. – Скоро обернешься в кокон и поминай, как звали. Очнешься уже бабочкой-красавицей.

Я заметил, как резко она изменилась. Волоски вздернулись. Она отвернулась и, отползая, начала бубнить.

Мне не составило труда ее догнать.

- …надеюсь, это никогда не произойдет.

- Что именно?

- Паутина, кокон, бабочка. Надеюсь, я всю свою жизнь буду ползать по деревьям и всю свою жизнь буду обтачивать вкусные листочки.

- Эм… а что не так с бабочками?

- Что не так!? Что с ними не так!? Да они же уродки.

- Уродки?

- Самые настоящие уродки. Разрисованные, с тонкими крыльями. Летают себе с ветки на ветку. Фу, думать об этом противно. Но самое страшное и самое обидное, - осмелев, она подползла ко мне вплотную. Я чувствовал телом ее волоски, что щекотали меня. – Самое обидное, что мне от этого никуда не деться. Так заведено в нашем мире и тут уже не попляшешь.

- В нашем мире заведено, чтобы у меня была паутина, но ее нет.

- Согласна. Это, наверное, даже хуже.

- И я о том же.

Мы расположились на самом краю, откуда открывался отличный вид. Лунный свет стекал по редким облакам, что скреблись по небу, как пушистые гусеницы ползут по дереву вверх ногами. Капли росы начали скапливаться на листочках. Иногда они срывались на далекую землю, усеянную многолетней листвой. И где-то там. Далеко внизу. Среди вороха листьев и сухих веток. Среди травы и земной влаги живут они. Те, из-за кого эти деревья перестали жить.

- А тебе зачем вниз-то? – неожиданно спросила гусеница.

- Я пока еще сам не решил. Просто наверху, со своими собратьями, мне делать нечего. Может быть, у них получится перебраться на другие деревья. Может быть, им повезет выжить. А я решил не ждать своего часа, когда рыжие муравьи доберутся до вершины нашего дерева.

- И ты решил отправиться к ним сам?

- Как будто да.

- Ты же знаешь, что они сожрут тебя? – в голосе гусеницы промелькнула нотка тревоги.

- Знаю. Но если наверху я не приношу никакой пользы, быть может, я их хоть немного задержу внизу.

- Смелый поступок. Даже для паука – смелый.

Умел бы я краснеть, покраснел бы. Честное слово.

- Ладно, не буду тебя задерживать. Пойду дальше, навстречу рыжим муравьям.

- Чудной ты.

- Какой есть, - сказал я, сбегая по ветке.

- Ты прямо сейчас пойдешь?

- Я только ночью и передвигаюсь.

- Опасно вообще-то, - задумчиво сказала гусеница. – Ночью всякие мыши летают, ящерицы ползают. И каждая тварь хочет полакомиться нами.

- Мне стыдно днем. – Стесненно произнес я.

- Хех… - она и вовсе осмелела. Подползла ко мне вплотную, пощекотала волосками. – Чего тут стыдного. Ну нет у тебя паутины и что с того? А я вот бабочкой не хочу становиться, так что ж мне теперь, вовсе не жить?

- Ты можешь прожить гусеницей лучшие свои годы, эм.. дни. Ну а дальше…

- …умереть?

- Либо умереть, либо помочь остальным насекомым.

- С собой зовешь?

- Вместе веселее.

Она задумалась. Вместе с мозгом зашевелились и волосики.

- Эх, была ни была. Все равно мне недолго осталось ползать. Как говорится, природа свое отожмет. Заставит меня свить кокон и сделаться этой уродкой с крыльями. Беее…

Дальнейший путь был не таким скучным. Мы с гусеницей довольно быстро нашли много общих тем. Она научила меня грызть листву.

- Какая отвратительная еда. – Плевался я.

- Ну, дык, поймай мошку в свои серебряные нити, - не упускала она возможности напомнить об увечье. Однако это больше не тревожило меня. Наоборот, я смеялся вместе с ней.

Иногда мне везло и на пути встречались высохшие трупы насекомых. Их я и обгладывал. Точнее то, что от них осталось. Это хотя бы не давало умереть мне с голоду.

На одной из веток, когда мы с гусеницей весело болтали и бежали вниз, то буквально столкнулись с сороконожкой.

Она стояла на месте и что-то бормотала. Увидев нас, все ее лапки пришли в движение и она одним рывком добралась до ствола. Полузалезла на него и остановилась. То есть задняя часть тела успела взобраться на ствол, а передняя так и осталась на месте. В этой позе она и замерла.

- Чего это с ней? – не понимая, спросила гусеница.

- Боится, наверное. Думает, я ее съем.

- Ага, превратишь в кокон.

- В кокон ты скоро сама превратишься.

- Эй! – прокричала гусеница.

- Чего? – Отозвалась сороконожка.

- Боишься нас? Бууу… - гусеница приподняла голову и встала, как кобра, ворочая лапками и мощными челюстями.

- Тебя не боюсь.

- Ну ладно. – Слегка обиженно сказала гусеница и заняла прежнее положение. – Его тоже не бойся. Он у нас этот, не совсем рабочий паук.

- Тихо ты… - ткнул я ее в бок.

- Как это не рабочий? – спросила сороконожка.

- Он не умеет…

Я не дал в очередной раз себя опозорить. С ее подколками я смирился давно, но зачем о моем недуге рассказывать первым встречным. Я прыгнул и заткнул ей лапой рот.

- Все я умею. – Сказал я, удерживая извивающуюся гусеницу.

- Не умеет… - удалось ей выкрикнуть.

- Умею.

- Не…

Завязалась борьба. И эта гадина, несмотря на ее пухлое тельце, оказалась довольно сильной. То и дело ей удавалось вырваться и крикнуть пару слов:

- Не умеет!.. Ущербный!.. Паутина!.. Самоубийца!..

- Совсем сумасшедшие, - сказала сороконожка, глядя на это безобразие.

- Он не умеет плести паутинуууууууууу! – во все свое горло, длиною в тело, прокричала гусеница.

Уставшие, мы расцепились. Гусеница победно смотрела на меня, слегка пританцовывая. Она вновь приняла позу кобры, приподняв половину тела. Правда, в этот раз она не пыталась выглядеть устрашающей. В такт собственному ритму она двигала лапками и поднятым телом. Еще и челюсти подключила – гадина.

- Выкусил? Восьмилапый.

- Иди ты. Лесом. – Задыхаясь, ответил я.

- Ей это скажи, - кивнула гусеница на сороконожку. – Она лучше может ходить. Вон сколько ног. Не сосчитать.

- И как тебе после этого доверять секреты? – обижено спросил я. – На всем дереве нашлась одна родная душа и та каждый раз пытается уколоть. Это же ненормально. Не-нор-маль-но! – я отвернулся от гусеницы, но вдруг понял, что не выговорился. – Я ж тебе открылся, как другу. Ты, можно сказать, единственное существо на этом дереве. Да каком дереве… во всем мире. Единственная, кто знает о моем недостатке. Но нет. Тебе обязательно надо рассказать всем встречным. Давай. Иди. Кричи об этом. Кричи!

- Ну, чего ты взъелся? - она перестала танцевать. – Ладно тебе. Хочешь, вон, скажи ей, что мне скоро предстоит стать самым отвратительным и уродливым существом, которого создала мать природа. И зачем ей вообще понадобилось так издеваться над нами? Яйцо, гусеница, куколка, бабочка и могила. Ну, скажи ей, скажи. А чего это с ней? – замерла гусеница, выпучив глаза на сороконожку.

Та, в свою очередь, стояла на месте и плакала. Половина ее ног вместе с половиной тела были в вертикальной позиции на стволе, а другая половина стояла горизонтально. Она совершенно не двигалась, если не считать пары ее лап у самого лица.

- Эй, ты чего? – спросил я.

Глазами, полными слез, она посмотрела на меня. Я сделал пару шагов и увидел, что она и вовсе зарыдала. Залилась слезами, едва не вопя о помощи.

- Не бойся. Я тебя не съем. А эта, - я взглянул на гусеницу. – А эта тебя не будет оскорблять. Она вон, сама думает, как бы протянуть время гусеницей и не перерождаться в бабочку. А я… я на самом деле не умею плести паутину. Знаешь, поначалу мне было очень тяжело это осознавать, - я медленно начал подходить к ней и почувствовал, именно почувствовал, а не услышал, что гусеница поползла следом. – Обидно, знаешь ли, когда вокруг много таких, как я. Одинаковые, как две капли. Восемь глазиков и лапок тоже восемь. И даже узор рисунка одинаковый. И возрастом мы равны. А из всех только я не могу создавать паутину.

- Ты…. Ты хотя бы ходить можешь! – Сквозь слезы выдавила сороконожка. – Давай, ешь меня! А ты можешь оскорблять. Мне уже все равно.

- Чего это с ней? – над самым ухом послышался голос гусеницы.

- Хватит подкрадываться, как вор.

- Я так хожу. Я что виновата, что я очень грациозна и мои шаги совершенно не слышны?

- Это ты грациозна? – сказал я, и смешок сам выпрыгнул из горла. – Ты же на гармошку похожа. Как перевязанная колбаса. Жирок так и прет.

- Я в меру упитанная.

- В чью меру? В слоновью?

- А так ты сможешь? – гусеница проползла, оставляя за собой паутину.

- Этим ты меня не пробьешь. Старая шутка.

- А так? – она начала ползать вокруг меня. Наворачивала круг за кругом в абсолютной тишине. Ни листочка, ни пылинки не двигалось, когда она перебирала ножками. – А!? Что!? Нечего сказать!? Ха… я вообще-то хожу. Тихонечко хожу. Хожу. Ползу. Двигаюсь!

- Заткнитесь вы! – заорала во всю глотку сороконожка. – Не хотите меня есть, тогда убирайтесь. Зачем душу травите? Ходит она. Ползает… только не летает…

- …упаси боже, - вставила гусеница.

- Пошли вон отсюда! Убирайтесь!

- А паутиной ты все равно пользоваться не умеешь, - тихонечко сказал я гусенице и тут же обратился к разъяренной сороконожке, чтобы она не успела опять завестись. – Скажи нам, что случилось?

- А то вы сами не видите.

Я демонстративно огляделся по сторонам, пошарил глазами, дескать, нет, не вижу.

- И не догадываетесь? – подозрительно спросила сороконожка.

- Нисколечко, - снова над самым ухом. Убил бы эту бесшумную гадину.

- Я ходить не умею.

- Ходить? Не умеешь? – несколько секунд я пытался понять смысл слов, пока не услышал, как спазмы проходят по всему телу гусеницы. Обернувшись, я только и успел увидеть ее вздувшееся лицо. Глаза навыкате и крепко сжатый рот. Секунду спустя она взорвалась диким хохотом. Упала на бок и начала кататься.

- Сороко…сорока… сороконожка не умеет ходить! А-ха-ха. Ты слышал. Не умеет ходить. Ты ж только что ломанулась, как бешеная, - чуть успокоившись, сказала гусеница. – Фух, давно я так не смеялась. Чего это давно. Я никогда так дико не ржала. Думала, что меня сейчас порвет от хохота.

- Ты совсем тупая? – не выдержал я, глядя с каким трудом сороконожка слушает насмешки. – Может, грации в тебе и достаточно, но чувства такта никакого.

Гусеница поняла, что действительно поступила не очень хорошо. Сдерживая позывы хохота, она поднялась на лапки, сжала челюсти, чтоб лишний раз не вырвался шальной смешок и в таком положении, сквозь зубы, процедила.

- Премного извиняюсь за свою бестактность, но сороконожка, которая не умеет ходить – это…

- Смолкни! – прервал я, заметив, что еще несколько слов, и она не сдержится.

- Премного, да. Прошу прощения...

- Извини нас, - тихонечко сказал я совсем поникшей сороконожке. – И ее извини. Она хорошая. Пусть и ядовитая немного.

- Смейтесь, - в пол сказала сороконожка. – Издевайтесь, мне уже все равно. Пусть меня птицы съедят. Или рыжие муравьи, когда доберутся до этого места. Пусть. Мне все равно. А вы идите, куда шли.

- Не говори так. Как видишь, мы и сами не совсем нормальные. Я вот паутину не плету, хотя паук. Она вон, - я посмотрел на гусеницу и незаметно покрутил лапкой у виска. Это развеселило сороконожку и она даже улыбнулась. Совсем чуть-чуть. Едва заметно. Однако, мне и этого хватило, чтобы поверить, что еще не все потеряно. – А мне ты можешь сказать, что случилось. Я не буду смеяться.

- Я уже сказала вам.

- И это правда?

- Чистая.

- А как же ты убежала от нас?

- Я не знаю. Понимаешь, я только и могу, что вот этими вот ножками управлять, - сороконожка начала двигать двумя лапками-ножками, что были ближе всего к голове. – И эти лапки я ручками называю. А остальные, - она отчаянно посмотрело на свое длинное тело. – Остальные как будто и не мои вовсе. Они как-то сами включаются, когда мне страшно. Будто бы кто-то их включает. Понимаешь? Вот так, по щелчку, бах и они начинают двигаться. И уносят меня, куда сами хотят. А потом, когда я отдышусь и первый страх пройдет – всё. Стою, как вкопанная, и сколько бы ни пыталась, ничего не выходит. Так и вышло, что от вас удрала, а потом встала и стою тут. Уже все тело затекло. Особенно, что наверху. – Она посмотрела на половину тела, что было задрано вверх.

- Я помогу, помогу. – Бросился я и аккуратно спустил половинку ее тела.

- Спасибо тебе. Ох, я прям, чувствую, как гемолимфа растекается. Ух, как же хорошо. Аж закололо все. Спасибо! А ты, действительно, странный. Вроде паук. Вроде страшный. С виду только. Конечно же, с виду. А голос у тебя приятный. Даже не верится, что я, вот так сейчас стою рядом с пауком и разговариваю. Своим рассказать, ни за что не поверят. Ткни меня! – неожиданно сказала сороконожка.

- Чего?

- Давай, ткни. Не бойся.

- Дай я ей ткну, - влезла гусеница и как смогла, пнула сороконожку.

- Ай! – вскрикнула та и пошатнулась. – Нет. Все же, это не сон.

- Давай еще раз проверим? – предложила гусеница.

- Эн, нет. Хватит. Я поняла, что это не сон. А вы чего это гуляете тут?

Я только успел открыть рот, чтобы начать рассказ, однако, гусеница опередила и выложила все без единой запинки.

- И теперь вы идете вниз? – не веря спросила сороконожка.

- Да. – Гордо ответила гусеница. – Идем приносить себя на жертвенный алтарь, дабы наше многочисленное семейство насекомых продолжало жить. И мои родичи и его, и твои, и совершенно нам незнакомые. Все!

Сороконожка даже прослезилась от такого пафоса. Она задумалась. Долго. Очень долго смотрела на нас, переводя взгляд на ветви, на листья и снова на нас.

- Я вам сочувствую и завидую одновременно. – Наконец, сказала она.

- Очень приятно это слышать от незнакомой сороконожки. Это большая честь - вот так, с открытой грудью, идти на рыжих муравьев. Это, можно сказать, верная погибель. Но мы не отступим. Если у тебя получится, расскажи о нас. Пусть и другие знают, сколь дерзкие и отважные были он – паук и я – самая красивая в мире гусеница. Разнеси эту весть по всему дереву. Разнеси. – Гусеница приятельски похлопала ее по спинке и покивала, дескать, сделай это ради нас.

Сороконожка укоризненно взглянула на гусеницу:

- Я ходить не умею, глупое ты создание! Ходить!

- Вот же ж, какая ситуация, - замялась гусеница.

- Честно говоря, я бы и с вами отправилась. Пусть другие разносят весть. А я… может я бы чем-то полезной вам оказалась. Твои слова. Они пронзили меня. И мне, маленькому насекомому, захотелось быть полезной. Я хочу… действительно хочу чего-то достойного в своей жизни. Пусть это и закончится гибелью, но я буду знать, что умру не просто так. Я принесу пользу. А то что это за жизнь у меня такая. От места к месту. От листочка, до ветки. И все от страху, от опасности. Я ведь даже не могу пойти, куда хочу. Эх, сожрал бы меня кто-то, чтоб не мучилась.

- Вон стоит кандидат, - гусеница кивнула на меня. – Пусть тебя сожрет. Он все равно никого поймать не может.

- Ну нее… - протянула сороконожка, - Пусть лучше птица съест. Или ящерица какая.

- Хех, видал? Она не хочет, чтоб ты ее съел. – Шепнула гусеница, снова пытаясь уязвить.

- Вообще-то, я и сам не хочу ее есть.

- Ну да, не хочет. – Гусеница оценивающе посмотрела на меня, - ты бы сейчас и меня с большим аппетитом слопал.

- Тебя точно нет. Может, только, когда ты летать научишься.

- А ты паутину плести. – Быстро парировала она. – Слушай, мы тут отойдем на минутку, обсудим дела. Туда-сюда, пятое-десятое. Ну, в общем, ты поняла. Только не подслушивай и не ходи за нами.

- Ты совсем дура? – тут же сказал я гусенице, наблюдая, как поникло лицо сороконожки.

- А что такого? – спросила гусеница и тут же поняла. – В этот раз вырвалось случайно. Извини, сороконожка.

Мы отошли.

- Как ты думаешь, она будет полезна в нашем путешествии?

- Чем?

- Не знаю. Мы можем тащить ее на своем горбу как… например, как отличный запас еды. Для тебя, разумеется.

- Совсем что ли?

- Вообще-то, я за тебя переживаю. Мне еды хватит. Вон сколько листьев вокруг. Это ты ходишь с синяками под глазами, - она присмотрелась, - причем под всеми восемью. Тебя от голода еще не шатает?

- Разве что немного.

- Ну вот! – обрадовалась гусеница. – Ты же понимаешь, что она здесь умрет. Да, будет тяжело тащить такую тушу, гляди, какая она здоровая. Но я все рассчитала. Я даже согласна помогать тебе, хоть и не буду есть ее вкусного ароматного и питательного тела. Эх, подлая твоя натура, - резко переключилась она. – Хоть и пытаешься казаться добрым, а глазки-то загорелись.

- Ничего они не загорелись.

- Еще как запылали. Ну что, ты согласен?

- Нет, - нарочно ответил я максимально быстро, чтоб эта гадина не прицепилась, будто бы я раздумывал. – Я не буду ее есть ни сейчас, ни потом. Лучше ее тут прихлопнуть, если уж она так хочет помереть.

- А потом, когда мы ее прихлопнем. Что потом?

- Пойдем дальше, - не понимал я, куда она клонит.

- Значит, других иссохших и пустых трупиков ты обгладываешь, а сочное мясо оставишь нетронутым?

- Да! Именно так! Нетронутым! – вышел я из себя. – Хватит меня донимать, что я хищник! Да я такой! Да, у меня восемь глаз. Я страшен, хоть и добр в душе. Таким я создан, дурная твоя башка. – Честно сказать, я сам от себя такого не ожидал. Что я привстану на задние лапы. Что поднимусь. И глаза мои заблестят гневом, а хелицеры начнут двигаться так, будто разрывают жертву на мелкие части. Я заметил, как обомлела гусеница. Волоски ее прижались к телу, словно она мчалась на скорости. Глазенки зажмурились и превратились в две черные точки. Да и вся она вжалась в кору так сильно, что того и гляди исчезнет вовсе. Плюс ко всему она так сильно дрожала, что я чувствовал эту вибрацию по дереву. Казалось, что огромное дерево – от корней до самых высоких листьев трясется из-за этой маленькой гусеницы.

- Извини, - сказал я чуть позже и опустился на все лапки. – Извини. Мне действительно стыдно, что я напугал тебя. Я не хотел.

В это момент я сомневался. Стоит ли мне прикоснуться к ней. Либо же наоборот, не дотрагиваться, иначе она еще больше закроется в себе.

Гусеница открыла один глаз, осмотрелась и только потом открыла второй. Она все еще с опаской посматривала на меня, когда волоски начали медленно приподниматься. Один за другим, как пшеничное поле после дождя.

- Ну ты и псих, - произнесла она, пытаясь отдышаться. – Эко ты даешь. Это же надо так гусениц пугать. До инфаркта чуть не довел. Ты видела, что он только что учудил? – спросила гусеница и обернулась. Сороконожки не было. – Ходить она не умеет, - язвительно заметила гусеница. – Плачет. Жалостливая такая вся. И где она теперь?

- Тут я, - раздался голос сверху.

Мы задрали глаза к небу. Сороконожка была точно над нами. Ее лапки крепко держались за кору, отчего она и не падала, будучи вверх ногами.

- Ходить, говоришь, не умеешь? – не унималась гусеница.

- Не умею.

- Тогда как ты там оказалась?

- Убежала.

Гусеница развела в стороны свои передние лапки, дескать и..? если убежала, значит умеешь. Сороконожка поняла ее жест.

- Вообще-то, убежала не я, а мои ноги, после того как этот, - она кивнула на меня, - начал орать и двигать своими… этими, как его.

- Хелицерами, - застенчиво подсказал я.

- Да, хелицерами. Ты ведь сама сжалась в комок, как будто готовилась к перерождению. Ты вот так переносишь страх, а я вот так. И знаете что? У меня уже голова начала кружиться. Спустите меня, пожалуйста, обратно.

Одним махом я взобрался на ветку и аккуратно, чтобы лишний раз не дать повода испугаться, нежно, будто бы заматывая в паутину, спустил сороконожку.

- Уж насколько этот странный, - не унималась гусеница, - Но ты, видимо, в десять, ан нет, в сорок раз страннее. – И сама захохотала от своей шутки.

- А я так всю жизнь, - обижено сказала сороконожка. – От страха к страху… от испуга до испуга.

Гусеница вдруг изменилась в лице – задумалась. Даже лапкой своей начала начесывать подбородок и смотреть куда-то вдаль. Я знал ее не так давно, но этот жест мог определить наверняка. В ее крохотной голове с большими челюстями зреет какой-то план. Скорее всего, нехороший.

- А ну-ка отойдем, - сказала гусеница и подцепила меня лапой.

Мы отошли.

- Повтори-ка, что ты сейчас делал.

- Что именно?

- Подвигай своими, этими, клыками паучьими.

- Хелицерами, - напомнил я.

- Хелицерами, клыками, зубами… не важно. Подвигай, подвигай.

Я слегка пошевелил. Гусеница оценивающе посмотрела на меня, то с одного бока, то с другого:

- Не останавливайся, - приказала она и начала бесшумно ползать по кругу, продолжая пристально следить. Будто бы я в любой момент могу наброситься на нее и вонзить клыки, прямо в ее волосатую и мягкую спинку.

- Нет, так не годится. Привстань на задние лапы.

- Зачем?

- Привстань.

Дело нехитрое. Привстал.

- Продолжай двигать.

Продолжил.

- И так тоже не пойдет, - после короткой паузы резюмировала она. – Мне нужен паук.

- А я кто.

- Нужен настоящий паук, а не ты.

- Вообще-то обидно.

- На правду не обижаются. – Ловко ответила она. – Нужен паук, от взгляда на которого стынет гемолимфа в теле. От которого цепенеешь. Я должна видеть во всех твоих глазах ярость. Желание убить. Вонзить клыки и запутать в паутину. Вот кто мне нужен. Вот, кто должен стоять передо мной. Давай еще раз попробуем. Становись на задние лапы, - она помогла мне. Направила лапки, отрегулировала позу. – Теперь сощурься немного, будто увидел кого-то вдалеке. Вот, молодец. Теперь растопырь свои эти хелицепторы широко-широко. Еще шире… еще! – надрывно кричала гусеница.

Она совсем обнаглела. Подползла вплотную ко мне, к пауку, и давай своими крохотными лапками меня за хелицеры дергать.

- Еще шире. Давай. Ну, ты чего? Здесь даже я не помещусь. – Она попыталась втиснуть голову мне в рот. – Видишь, не влезает. Шире. Будто ты жука укусить пытаешься. Вот, уже лучше. А теперь закричи.

- Щехо? – говорить с раскрытым ртом было неудобно.

- Кричи! – не сказала, а скорее приказала она.

- Э буду…

- Кричи!

- Э хочу.

- Ты сам напросился. – Она резко склонилась и как цапнет меня за лапку.

Ну, тут хочешь не хочешь, а заорешь. Да так заорешь, что листья с дерева упадут.

Я, собственно, и закричал. Во все горло. Забыв обо всем на свете.

- Ты что творишь, дура!? – я готов был сожрать ее. Прям тут. На месте.

Она только обернулась и как давай плясать.

- Эврика! Работает! Работает! У меня получилось.

- Что получилось? – сказал я уже спокойнее. Но не из-за того, что боль прошла. Больше волновало странное поведение моей спутницы.

- Где наша многоножка-инвалид? А? Где?

Я осмотрелся. Ее и вправду не было.

- Ого. А где она?

- Тут я… - устало сказала сороконожка откуда-то сверху.

- Видал!? Оказывается, ты не совсем бесполезен. Ты можешь заставить ее двигаться. Понимаешь – дви-гать-ся. Двигаться. – И вновь начала коброй пританцовывать. – Вот так, легко и просто я научила сороконожку ходить и управляться со всеми своими ногами.

А ведь действительно, - подумалось мне. – Какой бы противной и язвительной не была эта гусеница с длинным, наверное, во все тело языком, но она права.

- Сложно мне тебе говорить, - начала я. – Но ты молодец. Действительно, молодец. – Я уже спустился на все свои восемь лапок и больше не топорщил клыки. – так, подожди, - сказал я, будто меня кто-то перебивает. – Подожди, подожди… получается она теперь может пойти с нами?

- Выходит, что так, - радостно отозвалась она. – И с чьей помощью она теперь может это сделать? С чьей? – выпрашивала похвалу гусеница.

- С твоей. – Поддался я на ее уловки. – И с моей, - тут же добавил я. Было видно, что гусеница хочет что-то сказать против, но не решилась.

- Ладно, и с твоей тоже.

- Знаешь, теперь будет не так страшно. Нас ведь уже трое. А она вон какая больш… - договорить мне не дали. Сороконожка с грохотом упала рядом.

- Голова закружилась, - сказала она, как пришла в себя. – Пока вы тут радовались, у меня вся гемолимфа к голове прилила. Вот и поплохело.

Я помог сороконожке подняться:

- Стоять можешь?

- Кхм… она лучше нас с тобой стоит. Вон сколько ног. – Вставила гусеница.

- Спасибо, - поблагодарила сороконожка и посмотрела на гусеницу. – Чего ты радуешься? Я все равно не могу ходить, когда захочу.

- Паучек! – словно собаке скомандовала гусеница. – Покажи ей зубки.

- А толку? – не унималась сороконожка. – Ну испугаюсь я. Ну убегу, куда глаза глядят. А дальше что?

- Об этом я не подумала.

Гусеница вновь заняла позу мыслителя: взгляд в сторону, отрешенный. Передние лапки трут подбородок. Волоски двигаются, как высокие травы на лугу.

- Значит, надо изучить проблему, а после решить ее. – Выдала она. – Итак, давай зайдем с другой стороны. Пошевели этой лапкой, - она ткнула сороконожку. Та в свою очередь напряглась, зажмурила глаза и затряслась вся от кончика ножек до эм… до кончика ножек на другом конце тела. Указанная лапка шевельнулась.

- Превосходно! А в этой.

- И этой могу, - уверенно сказала сороконожка и пошевелила.

- А в чем тогда проблема? – не понимая, спросила гусеница.

- В том, что я не знаю какую ногу ставить первой, какую второй, третьей и так далее. Я боюсь запутаться и упасть. Такое ощущение, словно у меня не хватает мозга, чтобы понять, какая за какой следует. – Разгоряченно бубнила сороконожка.

- Ну тут все просто. Я буду говорить, какой ногой тебе двигать, и так, не спеша, мы научим тебя ходить. Давай начнем. – Гусеница приподнялась в позу кобры и, расставив свои передние лапки, как дирижёр на помосте, начала быстро выкрикивать команды. – Первая левая! вторая левая! первая правая! третья левая! вторая правая! четвертая левая! третья правая! Кстати, сколько у тебя ног? – вдруг замерла она. - Два, четыре, шесть, восемь, десять… - она медленно поползла вдоль сороконожки, - двенадцать, четырнадцать, шестнадцать, восемнадцать, двадцать…

- Хватит! – прервала сороконожка, чувствуя себя не очень уютно.

- Спасибо, - поддержал я ее.

- Вы меня сбили! – занервничала гусеница и поползла обратно. – Две, четыре, шесть, восемь…

- Угомонись! – в этот раз не выдержал я и рявкнул на гусеницу.

Сороконожка в один миг исчезла.

- И что ты натворил? – спросила гусеница.

- Я забыл.

- Ну, можно подождать пару минут и она сама сейчас свалится. – Предложила гусеница.

- Очень смешно.

Я вновь прыгнул на ветку и снял сороконожку.

- Давайте сделаем так! – сказала гусеница. Она забралась на сороконожку верхом. – Я сейчас буду прикасаться к твоим лапкам и ты будешь ими двигать. Во рту уже все пересохло. Не могу так долго говорить.

Опробовали. Способ оказался намного лучше, чем кричать странные комбинации цифр. Кое-как сороконожка сдвинулась. Едва-едва… буквально на полсантиметра. Гусеница продолжала ползать по ее хребту, прикасаясь то к одной, то к другой ноге.

- Нет, так не пойдет, - устало сказала она. – Моего тела не хватает. Надо что-то придумать. Палки! – тут же крикнула она. – Давай, принеси-ка мне штук восемь. Давай-давай, поторапливайся. Ты ведь умеешь ходить.

- Когда-нибудь я тебя сожру. – Сказал я и пошел на поиски.

- Уже лучше, - подбадривала гусеница, держа в каждой лапке по палке, которыми прикасалась к ножкам. – Гляди, получается.

Они, действительно, двигались. Медленно, неуверенно. Иногда сбивались и сороконожка, как танк, потерявший гусеницу, кружила на месте. А гусеница, сидя на спине и ворочая всеми палками-рулями, как тракторист, кричала во всю глотку:

- Левый край! Левый крааааай! Четырнадцатая справа дала сбой. Четырнадцатая! Не шестнадцатая, а четырнадцатая! Седьмая пара отстает. Подтяни седьмую пару! Подтягивай! Тяниииииии! – она перестала управлять сороконожкой и всеми палками уткнулась в дерево, пытаясь затормозить.

Остановились они на самом краю пропасти.

- Едва не погубила, - сказала гусеница и на подгибающихся ножках, сползла со спины. – Этот вариант тоже не подходит.

Она повалилась на бок и тяжело дышала. С хрипом и свистом.

- Паук! Паук! – не поднимаясь и даже не оборачиваясь, позвала она.

- Чего?

– Мои восемь плюс твои восемь, вот уже и шестнадцать. Сходи, принеси еще. Сейчас вдвоем будем объезжать эту кобылу. Глядишь, и справимся.

Как-никак, а метод был рабочий. Пусть не такой отлаженный, но он дал свои результаты – сороконожка едва не выбросилась вместе с гусеницей на горбу в пропасть. Что ж, будем корректировать.

Почти весь день мы только и делали, что седлали сороконожку, пытаясь отладить наши действия до филигранной точности. Ссорились, били друг друга этими же палками. После мирились и снова практиковались.

Гусеница сидела на передней половине, а я, соответственно, на задней.

- Плавный поворот налево! – командовала гусеница и я быстро переключался на правую сторону сороконожки, чаще трогая ее палками-рулем по лапкам. – Отлично. Отлично. Ровняй… ровняй. Крутой на право. Круче. Еще круче! – командовала гусеница.

Упражнения мы закончили в кромешной тьме.

- Все молодцы. Всем отдыхать. – Скомандовала гусеница, а сама сползла и медленно, как всегда неслышно, начала ползать вдоль сороконожки.

- Ты чего делаешь? – спросила та.

- Так, разминаюсь. А то знаешь, засиделась на твоей спине. Хочется и своими ножками чуть-чуть поработать.

- Я тоже устала, - поддержала сороконожка. – Ты опять считаешь?

- Нет. – Замерла гусеница. – Ничего я не считаю. Просто ползаю.

- Считаешь.

- Не считаю.

- Считаешь.

- Не считаю.

- И сколько получилось?

- Я сбилась, - созналась гусеница. – Я ведь теперь уснуть не смогу, не зная, сколько у тебя ног.

- Лучше отдохни.

Гусеница последовала моему примеру и завалилась на бок. Около получаса мы не произнесли ни единого слова. Даже гусеница, и та молчала в тряпочку, что довольно странно для ее длинного языка.

- Отдохнули? – спросил я. – Надо бы нам ночлег искать.

- Согласна, - сказала гусеница и встала. – Пора загонять наш транспорт в гараж. Мехвод, рулевые рейки нАизготовку – по-военному скомандовала она, выстреливая коротко «на» и сбавляя тон, продолжала «изготовку».

Мы забрались на спину сороконожке. Заняли уже привычные места и только начали ругаться с гусеницей за обладание лучшими палками, как сороконожка молча сорвалась с места и ринулась к стволу дерева с такой скоростью, что мы едва успели схватиться. Какие там палки? Какое управление? Вонзив все свои восемь лап в твердую спину, я подпрыгивал и каждый раз думал, что это последний раз, когда я сижу на спине. Благо, хватило ума не воспользоваться хелицерами и не вонзить их в спину, как крючья в скалу.

Глава 2

Ветер свистел в ушах. Листья, ветки, кора, небо и дерево. Все смешалось в сплошную кашу. И из этой смазанной картины мира я все же успел разглядеть черный силуэт летучей мыши, что бесшумно плыла по воздуху. Только ветром обдало от ее крыльев. И тут я понял, что только что нам крупно повезло.

Я зажмурил глаза, стараясь не упасть. Не грохнуться – единственное, чего мне хотелось больше всего. Иначе полет будет долгим. До земли еще далеко. А на земле? А там рыжие муравьи, рыщущие в поисках съестного. Набросятся они на меня. Ну от одного я отобьюсь. Быть может, и от десятка. Но их ведь миллионы. Они обсыплют меня. Облепят, как кусок сахара, и удушат.

Нет! Туда я точно не хочу. Точнее хочу, но не таким образом. Уж лучше я сам. На своих восьми доберусь.

От таких мыслей я еще сильнее вцепился в брыкающуюся, как дикая лошадь, сороконожку и украдкой посмотрел на гусеницу. Неужели и я так выгляжу?

Ее волоски пригладились ветром. Глаза сузились. Да и вся она как будто стала меньше. Ухватившись лапками за спину, она взлетала и снова падала. В какой-то момент я понял, что ей не удержаться. Ее коротких лап не хватало (мне в этом плане было удобнее). Первыми соскользнула передняя пара и тело ее сразу вздыбилось от встречного ветра. Как будто она в этой непростой ситуации снова решила устроить танец кобры. Затем с каким-то щелкающим звуком начали отрываться и последующие пары: вторая, третья… она держалась на последних ножках, продолжая болтаться, как тряпка на ветру.

Я услышал последний щелчок и поднял передние лапки вверх, надеясь ухватить гусеницу. Она мелькнула мимо меня и исчезла. В какой-то момент я подумал, что мы больше никогда не увидимся. И именно в это мгновение, меня резко рвануло назад.

Оказывается, эта хитрая тварь успела выпустить паутину, которая и запуталась в моих лапках.

Тут едва и меня не сорвало с бешено несущейся сороконожки.

- Стой! – прокричал я, понимая, что долго так не выдержу. – Остановись же!

Ветер срывал слова и топил их в ночной тьме. Я еще раз увидел силуэт летучей мыши, что заходила на новый вираж.

«Сейчас точно всё» - вдруг понял я. Она больше нас, быстрее, проворнее. Она села нам на хвост и начала бесшумно снижаться. Сейчас будет атаковать.

Я не ошибся. Я чувствовал, что мышь готовится к последней атаке. И она ее совершила. Камнем пошла вниз, но сороконожка резко вильнула в сторону, укрывшись под листьями пышной ветки.

В ствол дерева мы врезались на полном ходу.

Точнее сказать, врезались только я и гусеница, и разлетелись, словно игральные кости на столе. Сороконожка же взбежала чуть выше и замерла, будто гвоздем прибитая.

Несколько минут мы лежали неподвижно, пытаясь сообразить, миновала ли опасность.

Летучая мышь исчезла так же бесшумно, как и появилась. Лапки и голова целы.

- Могла бы и предупредить, - прохрипела откуда-то из темноты гусеница.

- Я и сама не знала, - ответила сороконожка, понимая, что обращаются к ней. – Ноги сами вдруг побежали, а мне только и оставалось, что зажмурить глаза.

- Ты бежала с закрытыми глазами?! – не веря себе, спросил я и привстал на лапки.

- Ага. У меня ведь знаете, как бывает. Я опасность чувствую. Могу не видеть и не слышать, но ноги сами вдруг начинают передвигаться с невиданной скоростью. А я что? Я ничего не могу с этим поделать. Хоть вижу, куда бегу, хоть не вижу. Все равно не могу управлять. Но лучше такое не видеть. Вот и зажмуриваюсь.

- Повезло нам, - сказал я, отряхиваясь от древесной шелухи.

- Как же болит все, - простонала гусеница и бесшумно выползла из темноты. – Тебе не кажется, что я чуть длиннее стала, пока меня там вытягивало.

- Кажется или нет, - сказал я, - но этот день был слишком долгим. Нам всем надо поспасть. Место вроде бы удачное. – Я огляделся.

Ствол дерева. Ветка, на которой мы находились, росла чуть вверх, что создавало небольшую ложбинку, куда не каждый хищник сможет добраться. Да и над нами куполом свисали листья, что придавало защиту с воздуха.

- Мне вообще плевать. Я хоть на вершине, хоть в логове этих рыжих тварей смогу уснуть, - сказала гусеница, повалилась на бок и уснула.

Недолго думая, я прижался к теплому дереву, свернулся в комочек и уснул. Уснул, наверное, так же быстро, как и гусеница. Хотя, когда она повалилась, я удивился и не поверил, что можно так быстро отправиться в объятия морфея.

Проснулся от назойливого скрежета. Будто дерево о дерево трется. Ветра не было. Странно. Откуда тогда звук? В полудреме я не совсем понимал, что происходит. Однако скрежет и треск продирались сквозь шум ночного леса и проникали в уши. Будто бы кто нарочно зудит.

Собрать что-то цельное из этого скрежета получилось не сразу. Спустя минуту или две:

- Спусти… путси… пожалуйста, спусти, - хрипело сверху.

Сороконожка.

Это она!

Сбрасывая дрему, я выпрямился и осмотрелся.

Сороконожка зацепилась лапкой и висела на стволе, как мокрая тряпка. Она только жалобно поднимала и опускала передние лапки, как она их называла – ручки. Да еще пыталась что-то говорить. И вместо привычного голоса, звучал этот противный скрежет.

- Ты чего там?

- Я… я пыталась, - медленно, с большими перерывами говорила она. Скажет что-то, затем долго молчит, силы копит. А после, задрожав всем телом, продолжит, - пыталась разбудить вас… но вы… вы так крепко спите. А я… а я застряла и даже упасть не могу.

- Почему же ты нам не сказала до того, как мы уснули?

- Я не успела. – Раздраженно сказала она. – Я же не знала, что вы засыпаете, как только глаза закрываются.

- Ну что же ты? Бедная. Бедная сороконожка. – Приговаривал я, сонно спуская ее со ствола дерева.

Она как кусок веревки, повисла на мне и все ее сорок или сколько там у нее лап безжизненно болтались, как нити.

- Ложись, отдыхай.

- Спасибо… - прохрипела она и зашлась долгим кашлем. – Спасибо тебе… - не уверен, успела ли она закончить фразу, потому что в следующее мгновение челюсть ее отвалилась, и она поникла на моих лапах.

Вот так я и просидел полночи, боясь спугнуть сон измученной сороконожки. А она совсем как малое дитя: затрясется, заскулит, напряжется, будто во всю длину тела у нее штырь металлический образовался. А после скиснет, обмякнет и только ртом чмокает.

Завидно было смотреть, как она нежится во сне. Еще и гусеница, как мертвец. Ни разу не перевернулась. Даже почесаться не удосужилась. Как упала, так и лежит.

Она хоть жива там?

Благо, мучаться мне оставалось недолго. Лес начал оживать задолго до рассвета. Черные силуэты летучих мышей растворились в утренней серости. Их место заняли ранние пташки. Они еще не улетели из насиженных и теплых гнезд, а словно только перекрикивались, как соседи в солнечное деревенское утро. Словно бы здоровались, желали доброго утра и хорошей охоты. Спрашивали новости и делились планами на день. Бессистемный и такой многогранный клекот с каждой секундой нарастал над лесом. Вовлекал новых участников и превращался в один сплошной и очень монотонный шум. И в какой-то момент среди этого многообразия раздавался мощный, всезаглушающий вороний – Кар! Кар! но тут же тонул в общем гомоне, и мелкие пташки дальше продолжали свою бесконечную болтовню.

Под покров деревьев свет проникал медленно. Как бы боясь ночных обитателей, что возвращались в последние минуты ночи в свои жилища. Фыркающий ежик побегал по кругу, заметая следы, и исчез в норе под трухлявым пнем. Ночные грызуны короткими перебежками, минуя открытые участки, семенили лапками от дерева к дереву. Над ними бесшумно и вальяжно парили совы. Садились на ветви, цеплялись когтями и, оглядывая свои владения, угукали в чащу, до смерти пугая застигнутую врасплох мышь.

А после взошло солнце. И густым маслом стекло по листьям желтым дурманящим цветом. Листья, почувствовав тепло, проснулись после долгой ночи. Вытянулись в струнку, будто разминали застоявшиеся прожилки. Капли росы слезинками срывались вниз, прятались от солнца и исчезали. Одна из них повисла на листочке и долго висела неподвижно. Пока не подул утренний ветер и не шелохнул листочек.

- Точно в голову, - негодовала гусеница, вытираясь и слизывая воду. – А вы тут что устроили? – спросила она, посмотрев на нас с сороконожкой.

- Это… это…

- Он спас меня, - пришла на помощь сороконожка. – Вы вчера отключились как по команде, а я полночи провела вверх ногами эм… то есть головой вниз. Даже охрипла.

Я встал, расправил длинные лапки и до хруста вытянулся. Чувство нового дня почему-то придало мне сил и вселило какую-то глупую уверенность. Словно сегодня, впрочем, и каждый будущий день будет только приближать, и приближать меня к цели. А цель моя есть не бесполезный спуск вниз на съедение рыжим муравьям, а нечто великое и возвышенное. Но как бы там ни было, а хорошее настроение – это уже прекрасно.

- Так что, ты с нами? – спросила гусеница.

Сороконожка подняла свои лапки-ручки, дескать, а что мне остается делать. Конечно, с вами.

- Поесть бы, - жалостливо сказала она.

- По дороге поедим. – Резко ответила гусеница и начала суетиться, словно опаздывала.

Мы поддались ее волнению и тоже собрались в дорогу. Я раздобыл новые рулевые палки. Гусеница в это время под пристальным моим завистливым взором сплела из паутины купол.

- Его мы будем использовать, как тормозной парашют. Я больше не хочу втемяшиться в дерево со всей ее скорости. А скорость у нее будь здоров. Извини, сороконожка, - гусеница подползла к ней сзади и приделала тормозное устройство. – Инструктирую! – заявила она, привлекая мое внимание. – Сейчас он в собранном виде. Но если дернуть вот за этот конец, то скорость сороконожки упадет до тридцатиножки, двадцатиножки, а потом и вовсе до десятиножки. А теперь по местам.

Мы с некоторой опаской занимали места, пытаясь как можно крепче ухватиться за гладкую и плоскую спину сороконожки. А вдруг сейчас ее шестое чувство вновь ощутит угрозу и все сорок или сколько там у нее ног, придут в движение. Нет, мы, конечно, не против, если она еще раз спасет нас от гибели. Ведь мы предназначены рыжим муравьям, а не летучим мышам, крысам и другим желающим нами поживиться. Но пусть в следующий раз попытается предупредить и ни в коем случае не закрывает глаза.

- Доложить о готовности! – скомандовала гусеница, сидя на передней части сороконожки.

Опять этот ее командный тон. Стоит ей чуть-чуть почувствовать себя главной, так сразу и речь меняется и повадки. Она даже свое тело-гармошку втягивает, чтобы казаться стройнее.

- Готов, - без всякого энтузиазма ответил я.

- Не слышу.

- Готов. – Повторил я, слегка повысив тон.

- Громче.

Оглохла она за ночь что ли?

- Готов!

- Запускай попарно. Медленно! Не спеша! Разомнемся тут на равнине немного. Легкий поворот направо. Легче! – рявкнула она, что даже я вздрогнул. – Ускорься слегка. Еще немножко. Вот так! молодец! И ты молодец, - обратилась она к сороконожке.

- Я и сама в восторге, - отвечала та с глазами навыкате.

Несколько минут мы нарезали круги. А один раз даже обползли ветку по кругу. Это было неожиданное и довольно рискованное решение. Свесившись вверх ногами и вцепившись в спину сороконожки, мы едва не попадали. Да и лапки у сороконожки могли не выдержать нагрузки. И полетели бы мы в самый-самый низ. Сразу в пасть к рыжим муравьям.

Но гусеница заверила, что эта мера была необходима, как проверка. Мне же показалось, что она просто не справилась с управлением. Потому что говорила она так, будто только что побывала в лапах летучей мыши. Но, как бы там ни было, а теперь мы знали наверняка, что сможем удержаться даже вверх ногами. Это дорогого стоило.

После того, как отдышались и отошли от столь рискованного маневра, мы двинулись в путь. И почему-то совсем не подумали, что спуск по стволу дерева обернется для нас некоторыми неудобствами. Во-первых, конечно же, опасность. Открытое пространство. А древесный ствол это как широкополосная магистраль. Тут вам и мошка, и паук, и ящерицы с длинными языками. Во-вторых, при долгом спуске я начал потихонечку сползать, все больше и больше поджимая гусеницу. Которая в итоге оказалась на голове у сороконожки и ворчала на меня, как старушка.

- Опять жмешься ко мне, хищная твоя душа, - бубнила она.

Я как мог пытался отползти, но что тут поделаешь с гравитацией.

- Надо сделать привал и решить эту проблему.

Инженерный мозг гусеницы тут же придумал решение, и мы соорудили небольшую перегородку. И снова нам помогла гусеничная паутина.

Я поймал себя на мысли, что бесконечно ей завидую. А когда прикоснулся к паутине, меня как током шибануло. Какая же она нежная и мягкая. Податливая, как размокшая глина. Так бы и мял ее без конца. Гусеница заметила мое настроение и не упустила шанса кольнуть:

- Как-нибудь сплету тебе клубок, поиграешь. А сейчас пора ехать.

- Как я выгляжу? – спросила сороконожка.

- …отлично, превосходно, замечательно. Тебе очень идет.

Перебивая друг друга, начали мы нахваливать. И прееглянувшись, улыбнулись. Ну не говорить же ей правду, что вид сороконожки стал, как бы так выразиться, немного странным. Мало того, что она двигать своими лапками не умеет, так у нее на горбу теперь еще и это. Словно на вагоны ее поделили.

- Что ж, по местам. – Скомандовала гусеница. – Проверь тормозной парашют и спусковой механизм.

- В норме, - отрапортовал я.

- В путь! Давай помаленьку. Снимай с нейтралки. Плавно… плавнее. Втыкай вторую. Отлично! Давай третью… - сыпала гусеница новыми терминами, приобретенными во время сегодняшнего пути.

Ближе к обеду, всю дорогу молчавшая сороконожка, вдруг сказала:

- Я есть хочу.

- Потерпи, - тут же отрезала гусеница.

- Вам хорошо. Вы сидите на мне и сидите. А я вообще-то ножками двигаю. И долго я не протяну.

- Она права, - шепнул я гусенице.

- Знаю, - ответила она, - но где нам еду искать. Мы вообще-то на стволе. А заезжать на каждую ветку, не сможем. Представляешь, сколько времени потратим? Скорее эти рыжие паскуды быстрее поднимутся, чем мы спустимся.

- Надо на ветку, - сказала сороконожка. Оказывается слух у нее довольно острый. - Свернуть и там под листочкам поискать. Несколько раз я там находила чьи-то яйца. Не так их было и много. Но вкусные они… - мечтательно сказала сороконожка. Будь у нее свободные лапки, погладила бы живот.

От ее рассказа и у меня слюнки потекли.

- Согласен с ней.

Гусеница бросила недовольный взгляд. Вначале на меня, а потом и сороконожке досталось.

- Ладно, - сказала она после долгого молчания. – Вон, пышная есть, давай туда. Что-то мы там обязательно найдем. Заодно и я перекушу.

Свернули и остановились под пологом листвы. Слезли, размялись. Гусеница свернулась в клубок в одну сторону, затем в другую. Я, как мог, вытянулся на лапках. И только сороконожка устало наблюдала за нами.

- Где эти яйца? – недовольно сказала гусеница, разглядывая листья.

- Не знаю. Я тут вообще мало чего знаю. Я же с земли.

- С земли? – не поверила она. – А здесь как оказалась?

- Страх загнал. Я же не соображаю, куда мне двигаться. Бегут ноги и пусть себе бегут.

- Мда… - недовольно протянула гусеница.

Она отползла на открытое пространство. Сощурилась от солнца и начала медленно сканировать каждый листик. Взгляд ее был точен. Глаза ощупывали каждую прожилку, после чего она плавно переходила на другой лист. Потом на следующий.

Не зная, что мне делать, я подошел к ней и занялся тем же.

- Во все свои восемь смотри, - не отрываясь, сказала гусеница.

Я начал разглядывать листочки. Правда, ни один из них не мог приковать моего взгляда. Я пытался… честно, пытался сконцентрироваться и увидеть обещанные яйца. Я и сам был голоден. Так что смотрел я не только ради сороконожки. Имея восемь глаз, сложно их все удержать и не дать разбежаться. Вроде бы оглядываешь листок. Присматриваешься к нему. Видишь его прожилки. Еще внимательнее и становится различим легкий пушок, едва заметное напыление. Высматриваешь яйца, пытаясь сделать это качественно.

Хлоп! А остальные глаза как горох в банке. Кто куда смотрит.

Мне быстро наскучило это занятие. Особенно беря во внимание то, что пользы я принесу мало.

Прошелся вдоль ветки и дошёл до конца. Благо, не такая была большая как та, где ночевали. Уже возвращаясь к гусенице, что статуей стояла на месте, я заметил движение. Точнее тень. Она скользнула у самых ног и провалилась вниз – на землю. Первым делом я побежал и только потом попытался разглядеть, кто отбрасывает эту тень.

Две тонкие, как мыльные пузыри, бабочки летали надо мной. Они бесшумно и даже как-то вальяжно двигали крыльями. Словно совсем не заботясь о том, останутся ли они парить или упадут. А может, и вправду это их не заботило. Крылья их яркими кляксами переливались на солнце, как те самые мыльные пузыри. Желтая окантовка, а внутри… будто бензин в воде развели. Красный, темно-зеленый, черный, белый… кажется, названия цветов еще не придумали, какие имели честь носить на себе эти бабочки.

Я заворожено смотрел. И в этот раз все мои восемь глаз смотрели с таким вниманием и такой концентрацией, что даже у гусеницы она вряд ли была.

- Нравится? – спросила одна из бабочек, держась от меня на почтенном расстоянии. Голос ее был не менее красив, чем она сама. Нежный и какой-то волшебный. Словно не она говорила, а кто-то за ней. Невидимый.

Я не нашел, что ответить. Мне стыдно было открывать рот и своим грубым, некрасивым, хриплым голосом портить прекрасный мир, где существуют такие создания. Честно говоря, я бы и сам спрятался, но совершенно не мог двигаться. Я окаменел.

- Он глухой? – спросила вторая бабочка, будто меня не было рядом.

- Может, замер для прыжка. Чтобы съесть нас.

Съесть? Уничтожить такую красоту. Испортить эти шелковые крылья ради того, чтобы набить свое брюхо? Нет. Такого точно не произойдет.

- Эй! – окликнули меня. – Ты чего замер?

- Я… - какой же противный у меня голос. – Смотрю на листья. – Быстро выпалил я, стараясь, лишний раз не раскрывать рта.

- На листья? Зачем?

- Там это… яйца ищу. Есть. Есть буду.

- Он голоден, - сказала одна второй.

- Я же говорила, что он нас хочет слопать.

- Нет-нет. Я ни за что не буду вас есть, - тут же начал оправдываться я. – Вас не трону.

- Правда? – спросила одна из них.

- Абсолютная правда. Я ведь даже паутину плести не умею. Даже если захочу, все равно не смогу вас поймать. Но вы не думайте, я не хочу. Нисколечко не хочу.

Как же мне легко было говорить им о своих недостатках. Неловкости не было вовсе. Больше того, я начал гордиться. Ну конечно, куда мне до них. Если я совершенно несовершенен перед ними, то какое-то жалкое неумение плести паутину нисколько не качнет весы в их стороны. А не качнет потому, что дальше уже некуда. Все, стрелка добила своего пика. И что бы я тут не говорил, она не сдвинется.

Они продолжали кружить надо мной, выписывая немыслимые зигзаги и петли. Я пытался их хоть как-то различить, чтобы при обращении не спутать. Но как можно различить два совершенства. Два идеала.

Одна другой быстро шепнула что-то и меня тут же залило теплым звуком смеха.

- Яйца ищешь?

Я кивнул. Опять же, говорить совсем не хотелось.

- Мы сейчас тут видели несколько листьев с кладками. Если хочешь, можем показать.

«Святые, не иначе», - подумал я.

- Х… хочу. Очень хочу.

- Давай за нами.

И они полетели. Как же красив был их полет. А переливы крыльев… ух, так бы и смотрел во все свои восемь глаз. Во все!

Я брел за ними, пытаясь нагнать.

- Здесь! Вон в той пачке, - крикнула одна из них.

Подо мной, на ветке виднелись листья.

- На этих?

- Сейчас.

Бабочка быстро слетала вниз, оглядела и вернулась.

- Да.

- Спасибо вам огромное.

- Ну что ты.

- Нет-нет… вы и вправду нам очень помогли. Спасибо вам. – Я даже поклонился невольно. Как-то машинально это вышло.

Спустившись на короткий отросток с курчавыми листьями, я начал разглядывать их. Погода стояла безветренная и я совсем не боялся. Цепляясь лапками то там, то здесь, я чувствовал опору. Бабочки продолжали порхать надо мной. Иногда облетая всю ветку по кругу.

- Где?

- Ниже.

- Еще ниже?

- Да. Вон на той пачке. Тебе оттуда не видно.

- Спасибо.

В этот раз пришлось действовать аккуратнее. Веточки становились тоньше и превращались в ниточки, на концах которых были листики. Они шатались и дребезжали. Растопырив лапки, я пробирался к назначенным листьям.

- Видно? – спросила одна из бабочек.

«Переживают, - подумал я. – Заботятся».

- Еще нет.

- Чуть дальше.

И я карабкался дальше. Один раз едва не сорвался, когда листик под лапкой оторвался и полетел вниз.

- Нашел? – интересовались они.

- Нет.

- А так?

Одна из этих волшебных созданий присела на основании тонкой ветки, где я сидел, и начала ее трясти.

Кажется, что это невозможно. Чтобы невесомая бабочка смогла вот так, раскачать ветку, точнее не ветку, а так, прожилку. Да и я к этому совершенно не был готов. Я и без их помощи едва держался на листьях и ловил равновесие.

- Вы что делаете? – спросил я. В этот раз никакого стеснение не было. Был только страх.

- А ты разве не видишь? - раскачиваясь на прожилке, ответила бабочка.

Я попытался вернуться, но именно в этот момент прилетела вторая и присела рядом. Вдвоем они быстро раскачали прожилку и я, только и успел, что крикнуть и ухватиться за сухой листик одной лапкой.

Глава 3

Ну почему? Почему мне попался именно этот мертвый лист. Вон сколько живых, крепких и упругих. А мне достался этот.

- Давай на раз-два, - предложила бабочка.

Вторая тут же поддержала и начала отсчитывать:

- Раз, два… раз, два… раз, два…

Хлипкая ветка-прожилка начала ходить ходуном. И, хотя я достаточно крепко ухватился за листочек, уверенности, что не оторвется сам лист, у меня не было нисколько.

- Остановитесь. Вы меня убьете! – кричал я.

Они лишь переглянулись друг с другом и меня залило зловещим смехом этих страшных созданий.

- Пошли прочь, уродки! – услышал я голос гусеницы, а позже и увидел как она, верхом на сороконожке, бежит ко мне.

Бабочки, почуяв неладное, быстро взмыли в воздух и зависли над нами, продолжая оскорблять и меня, и гусеницу, и бедную молчаливую голодную сороконожку.

- Твари! Твари! – ругалась гусеница, сползая на ветку. – Держись друг, мы тебя вытащим. Вытащим.

- Вытащат они его, - смеялись бабочки, продолжая наблюдать.

- Пошли прочь! – не глядя выругалась гусеница и подползла к основанию ветки.

- Стой! нас двоих она не выдержит. – Опередил я гусеницу.

- Еще как выдержит, - не согласилась она и втянула бока, словно это хоть сколько уменьшит ее вес.

- Я вот тоже думаю, не стоит туда тебе лезть, - довольно спокойно и размерено сказала сороконожка.

- Тогда поступим так. – Снова ее инженерный мозг начал работать на полную катушку. – Я спущу тебе паутину. Ухватись за нее. Главное, ухватись.

Гусеница повернулась ко мне задом и я увидел спасительную нить. Она медленно опускалась все ниже и ниже… ниже и ниже.

Повезло, что не было ветра и конец паутинки должен был опуститься точно рядом со мной. Почему должен был? Да потому что это увидели и бабочки. Они подлетели и одним взмахом крыла сдули паутинку и она приклеилась к листочку.

- Эх… - недовольно вздохнула сороконожка, наблюдая за нами.

- Сволочи! – в очередной раз выругалась гусеница.

Она замерла на несколько мгновений. Затем уверенно двинулась к сороконожке, закрепив паутину, влезла ей на спину и тихо, на первой, начала двигаться.

- Мы все вместе рухнем. – Забеспокоился я.

- Ты не знаешь, насколько прочны эти нити, - уверенно сказала гусеница и я ей почему-то поверил.

Медленно, как в первый раз, они начали спускаться.

Я продолжал висеть на листике, понимая, что каждое движение легко может стать последним. Я старался не дышать, чтобы лишний раз не раскачивать и без того дряхлый листочек. Старался лишний раз и глазами не дергать, а то мало ли. Так и смотрел, как серьезная гусеница, сидя на совершенно отстранённой сороконожке, шаг за шагом спускались.

- Тише, тише… - сама собой командовала гусеница, прикасаясь палками к лапкам сороконожки. Ее длинные рыжие волосы топорщились, как иней по утрам.

Спустились на мою ветку. Чуть качнуло. Качнулось и сердце.

- Плавненько, тихонечко, - продолжала приговаривать гусеница.

Даже бабочки не комментировали. Настолько странная, и в то же время страшная, была ситуация. Я одиноко вишу на пожухлом листочке, буквально вонзив в него одну лапку. Гусеница, верхом на сороконожке, примотанная паутинкой к дереву, идут, почти стекают ко мне. И две бабочки, что замерли на месте и только смотрят.

Они вплотную подошли к моему листочку и замерли.

- Дальше так, - тихо сказала гусеница, словно и голос мог нарушить равновесие. – Я подползу к тебе, ты взберешься, и мы спокойно пойдем дальше.

Она перебралась ближе к голове сороконожки, затем тихо, как она это умеет, спустилась к основанию листочка. А затем… сердце мое замерло. Она ступила на черешок и ничего не произошло.

Как она это делает? С такой-то тушкой. Словно невесома. Продвинулась дальше и уже коснулась листовой пластины.

- Ну, как там у вас успехи, - очнулись бабочки.

- Что они там делают? – спросила гусеница, понимая, что ей нельзя оборачиваться.

- Не хочу тебя расстраивать, - начал я удивительно спокойно. – Но, по-моему, они сейчас оторвут паутину.

- Не смейте трогать!

Хоть я и понимал, что гусеница кричит на своих сородичей, но все равно было как-то не по себе. Смотрела-то она на меня.

- Какие же вы мерзкие твари! – продолжала она поливать их.

- И ты такой станешь.

- Никогда!

- Правильно, не станешь, - с явным превосходством сказала бабочка. – Не станешь, потому что не доживешь до этих дней.

Она оторвала паутину, и я почувствовал, как листок прогнулся.

- Сволочи, - процедила гусеница и бросилась ко мне.

Листок оторвался и полетел вниз. В какой-то момент мне было непонятно, почему я не делаю того же. Гусеница успела ухватить меня за лапку своими мощными челюстями. А ее, в свою очередь, ухватила сороконожка лапками-ручками. Такой вереницей мы и повисли.

И только бабочки, хохоча, летали.

Гусеница не могла говорить, но я и по глазам ее понял, что нельзя терять ни секунды. Я дотянулся лапками до ее тела, ухватился. Вырвал пару рыжих волосков, но все же смог по этому пухлому тельцу добраться до сороконожки, что и сама уже наполовину висела.

- Настырные! – крикнула бабочка и качнула ветку.

В этот раз нас ничто не держало.

Мы сорвались.

- Рычааааг! – в полете заорала гусеница. – Рычааааг!

Благо мне хватило ума сообразить, что она имела ввиду, и я дернул рычаг тормозного парашюта.

Купол вылетел, глотнул воздуха и с резким щелчком, как удар хлыста - раскрылся.

Падение наше замедлилось, но не сказать, чтобы стало совсем безопасным. Все-таки гусеница, когда создавала тормозную систему, рассчитывала на одно только торможение, а не свободное падение трех тел. В итоге скорость оказалась приличной.

Сцепившиеся в один плотный клубок, мы стремительно теряли высоту. Гусеница продолжала что-то кричать. Мало того, она, несмотря на обстоятельства, пыталась что-то делать. Успела выпустить еще паутины и старалась наладить управление.

Сороконожка все воспринимала так, будто это и должно было случиться. В глазах ее не было испуга. Скорее прослеживалось томительное ожидание, мол, когда это уже закончится. Словно она ждала завершения тяжелого рабочего дня. Вместо помощи она с нескрываемой улыбкой смотрела в сторону, наблюдая невиданные прежде виды.

Странно, но и я поддался ее спокойствию. Несмотря на опасность ситуации, я успел увидеть лес. Игру солнца и тени. Даже птиц сквозняком летающих в деревьях.

А потом, проорала гусеница и вырвала меня из созерцания:

- Приготовиться к столкновению! Посадка будет жесткой! Птичье гнездо внизу.

И в этот момент я посмотрел вниз. Открытые рты трех голодных птенцов, как жерла вулканов, зияли черной пропастью каждое. Казалось, они только и состоят, что из огромных ртов с ярко-желтой окаемкой клюва и круглого, шарообразного тела, едва обросшего мягкими серыми перьями.

Судя по траектории полета, угодить мы должны точно в гнездо.

«И произойдет это довольно скоро», - с горечью подумалось мне.

- Пытайтесь влезть между ними, - инструктировала гусеница. – Главное, это проскочить их большие рты, а дальше кто куда. Если останемся в живых, собираемся у основания этой ветки. Только приземлимся, сразу в рассыпную! Мгновенно.

Я почувствовал, как гусеница напряглась. Она изогнулась в дугу, готовая выпрямиться пружиной и взлететь. Пролезь. Растолкать. Протиснуться. Честно говоря, я думал, что из нас выживет только она. С ее инженерным умом. Ее решимостью. Ее умением принимать моментальные решения. Да, выживет только она.

А сороконожка, прекрасно зная, куда нас несете судьба, с не меньшим интересом перевела взгляд с пейзажа на открытые клювы птенцов. И снова эта флегматичность и уравновешенность.

- Держиись! – проорала гусеница.

И в этот момент наша странная конструкция начала плавно сходить с траектории смерти. Ветра не было совершенно. Но тогда почему? Что влечет нас в сторону?..

Птенцы медленно отдалялись от нас, уходя назад и немного левее. Мне хотелось узнать причину нашего сдвижения, но я просто не мог оторвать взгляд от ужасных желтых пастей.

- Она святая! – закричала гусеница глядя вверх. – Святая!

Я не выдержал и посмотрел.

Работая крыльями, как пропеллером, божья коровка вцепилась в купол и уносила нас от верной погибели. Казалось, ее тонкие, как пелена, крылья сейчас загорятся. Настолько резво они шуршали.

Птенцы заметили нас и крайний из них, умудрился дотянуться и щелкнуть клювом. Рядом. В паре миллиметров от меня желтый клюв с треском захлопнулся. Я остался невредим, а вот наша конструкция пострадала.

Барахтаясь и кувыркаясь в воздухе, мы спланировали на нижнюю ветку, над которой тормозная конструкция окончательно развалилась. Остаток пути мы просто падали, держась друг за друга.

Удар был сильным. Наш клубок рассыпался и разлетелся в разные стороны. Меня прибило к ветке. Сороконожку так шмякнуло, что она осталась лежать неподвижной. И только гусенице повезло, когда она отлетела на лист и спружинила на нем.

Несколько минут мы приходили в себя. Вначале я огляделся, пытаясь понять, все ли живы. Затем осмотрел себя. Восемь лап, восемь глаз. Все на месте. Разве что хелицером ударился. Как бы не выпал.

- Покушала яичек? – с нескрываемой злобой спросила гусеница. – А ты тоже, оболтус, - в этот раз она обращалась ко мне. – Раскрыл свою пасть, как дурак на базаре. Я же тебе говорила, что это противные существа.

- Но как, - спросил я, стыдясь своего поступка. – Как такие скверные характеры могут носить такую совершенную оболочку?

- Как-как!? А вот так.

- Надеюсь, ты такой никогда не станешь.

- Надеется он, - продолжала гусеница. – Лучше бы голову свою включал иногда. Мы из-за тебя два раза чуть не погибли. Два раза! Если бы не … - она запнулась. Обернулась, увидела уставшую божью коровку на скомканном куполе. – Если бы не она. Святая. Недаром говорят, что святая.

- Во… вообще-то. – Божья коровка пыталась отдышаться и сказать одновременно. Голос ее был хриплый скомканный, как моток паутины. – во… вообще-то я он. Я самец.

Гусеница замерла на пару секунд. Соображала.

- Это что же получается. Ты божий бык!? Или божий коров!?

Божий бык поднял лапу, дескать, подожди, дыхание надо в порядок привести. И, пока он хватал ртом воздух, гусеница продолжала удивляться:

- Будь ты хоть оно, я бы все равно назвала тебя святым. Это же надо было так появиться. В самый переломный момент. Я уже успела пожалеть о том, что бабочкой не хочу становиться. Думаю, плевать, что они уродки. Я тоже согласна быть уродкой, только бы выбраться из этой передряги живой. А тут ты брррр… своими крылышками. А потом еще эти, желтоклювые, цап-цап и ведь почти достали. Сороконожка вон, до сих пор прийти в себя не может. А ты вообще чего нас спасть-то решил?

Божий бык слегка приосанился, огляделся по сторонам и махнул лапой. Говорить он начал деловито и грубо:

- Нечего нам тут бадягу разводить. Если хотим побазарить нормально, надо хату искать. А то сидим, как блоха на белом листе. Пойдемте, там все расскажу.

Гусеница. Да что там гусеница, даже сороконожка удивилась от такой речи.

- Уходим, пока шакальё не налетело! Мне-то плевать, меня они не трогают. А вот вас… – торопил божий бык.

Мы с гусеницей покорно пошли за ним, а сороконожка… ну, это же сороконожка.

- А она чего? – махнул он на нее. – Две ноги перебила, тридцать восемь целые. Чего лежит?

Мы с гусеницей переглянулись, понимая, что совсем забыли.

- Вы чего творите? – смотрел на нас разбегающихся в разные стороны, божий бык. Я за палками, а гусеница помогать сороконожке встать и починить подлатать нашу конструкцию.

Соорудили быстро. Оседлали. Поинтересовались, может ли идти.

- Могу, - как всегда равнодушно ответила она.

Ну, мы и начали наше привычное движение под непонимающим взглядом божьего быка. Он следил за каждым шагом сороконожки, что сделать довольно сложно, учитывая, сколько у нее ног. Иногда смотрел на нас, не менее ошеломленный происходящим.

Мы расположились у самого основания ветки, в тени.

- Ну, рассказывайте, как вы до такого докатились? – хрипло спросил божий бык и привалился к стволу дерева.

Естественно, гусеница тут же начала тараторить. Во всех подробностях с придыханием, и немного даже привирая.

Даже я, зная всю историю нашего путешествия от самого ее начала, с интересом слушал о наших великих похождениях. И о том, насколько благородная у нас цель. Спасти. Сохранить дерево целиков, тем самым сохранив и всю его жизнь. Да нам каждое насекомое должно помогать. Каждая птичка должна кланяться при встрече. А всякие ящерки и прочие мерзкие лягушки должны на горбу своем катать. А нас пока что только и пытаются, что сожрать, да обмануть.

Божий бык слушал, хмуря брови и лапками почесывая подбородок:

- То есть ты, - он ткнул в меня, - не умеешь плести паутину. Ты не хочешь становиться бабочкой, а ты не умеешь ходить, несмотря на столько ног. Я все правильно понял или чего не уловил?

Гусеница кивнула.

- Будь я проклят! – воскликнул он. – Тысяча тлей! Это же надо!? Надо было нам… нам… - фразу закончить ему не удалось. Его скрипучий смех разразился по всей ветке. И был он таким противным, что казалось, будто он втыкается… хотя нет, не втыкается. Он скребет по ушам, по телу и даже по ветке. Так скребет, что кора с нее сыплется. Спустя минуту, отдышавшись, он хотел было продолжить, но оглядел нас и снова залился хохотом.

Мы стояли, не понимая причину его смеха.

- Ладно, ребята, - успокоился божий бык. – Просто вы очень странные фраера. Я за свою жизнь много чего и кого повидал. А мне уже второй год пошел, - с деловым достоинством подчеркнул он. – Но такого я еще не зырил. Вы же ограниченные в своей природе. Смелые и, наверное, слегка того… поехавшие. Я чо-т до сих пор не решил для себя. Вы мне горбатого лепите или реально решили в бучу к рыжакам забраться?

- В бучу… - сказала гусеница.

- К рыжакам. – боязливо добавил я.

- Похвально, похвально. Правда, у меня один вопросик назрел. Если ты, фраериха, умеешь паутинку драть, то почему бы вам сразу не спуститься вниз, к рыжакам.

Гусеница посмотрела на меня растерянными глазами. Я впервые видел ее такой. Чтобы она не знала, что ответить. А только стояла и бросала пугливые взгляды.

- Мы туда не очень-то и торопимся, - ответил я.

- Вот тля вшивая. Я так и знал, что вы не по масти скачете. По рассказу этой блудницы вы такие беленькие, за общую свору горло перегрызете и ноги отломите, а по факту так себе, шпана мелкая. А там вы решили кишку бить, да не вышло?

- Не вышло, - с опаской отвечала гусеница, продолжая размышлять, правильно ли она поняла.

- Ладно, - отмахнулся божий бык, - хоть вы и лепите мне чужую картину, но ребята вы балдежные. Похавать я вам могу организовать. Тлю будете?

- Тлю будем, - тихонечко ответил я и обратился к сороконожке, - а ты будешь тлю?

- Буду тлю.

- Тогда седлайте своего дикообраза и за мной. – Скомандовал божий бык. – Позже я вам нейтралку покажу.

- Откуда он знает наши термины? – шепнула гусеница. Я лишь головой покачал.

За божьим быком мы следовали шаг в шаг, боясь лишний раз его тревожить. Уж больно он дикий какой-то. Вроде бы не агрессивный, но разговаривает так странно, что половину слов самому додумывать приходится.

Идти оказалось недолго.

- Ох, представляю, как сейчас эти шавки в стороны шкериться будут, когда увидят такое. – Он обернулся, чтобы еще раз взглянуть на нас.

И он был абсолютно прав. Мелкая тля спокойно паслась на свежих сочных листочках, когда туда нагрянули мы.

Божий бык не первый раз встречал этих странных насекомых, оттого все движения его были отточены до мелочей. Ни одного лишнего взмаха – все в дело. Он прыгал от одной визжащей тли до другой. Визжали они, правда, недолго. Божий бык одним укусом перегрызал им шейные позвонки, а иногда и всю голову рубил, как гильотина. Не задерживаясь на трапезу, он прыгал ко второй, третье, пятой….

Мы так были заворожены этим зрелищем, что не смогли ни убить, ни даже догнать ни одной тли. Что же касается божьего быка, то в него будто демон вселился.

- О! шнырята! – не кричал, а скорее рычал он. – Всех порву, бесовское отродье! – челюсти клац. – Иди сюда, чертенок лупоглазенький! – Клац. – Сегодня вам не подфартило! – Клац. Клац. Клац. – Дай мне сюда свою голову, я из нее себе стаканчик сделаю! – Клац.

Когда к нему вернулся рассудок, тли рядом не было. Последние зеленые букашки с дикими воплями прыгали в бездонную пропасть, надеясь, что там они имеют шанс выжить. Потому что здесь они были обречены.

Божий бык и выглядел сейчас, как самый настоящий бык, который только что растоптал тореадора и поднял всех его помощников на рога. Он тяжело дышал. Весь его панцирь был залит гемолимфой. Вязкая жидкость бело-зелоного цвета стекала по черным точкам. Затекала в щель между пластинами и густыми каплями липла по краям. Он слизывал ее, закрывая глаза от блаженства.

Головы валялись у его ног. Продолговатые зеленые туловища продолжали дергаться. Последние предсмертные импульсы наполняли тела жизнью, которая вот-вот их покинет. Кровавое, мертвое месиво окружало божьего быка. В этой тишине раздавался только хрип его дыхания. Казалось, из его рта сейчас пойдет огонь.

Какой-то тле посчастливилось выжить. Точнее наоборот, ей крупно не повезло, что она оказалась живой среди трупов своих сородичей. Она одним глазом смотрела за божьим быком, выжидая, когда же он отвернется, чтобы дать деру и добежать хотя бы до обрыва.

Она рванула со всех ног, но божий бык оказался быстрее. Он пригвоздил ее лапой к дереву и челюстями начал выдирать одну ногу за другой. Визг стоял несусветный. Тля корчилась от боли и изгибалась туловищем. Гемолимфа хлестала из обрубков конечностей. Божий бык перевалил вес тела и лапой проткнул ее бьющуюся в конвульсиях тушку. Но и этого ему показалось мало. Когда туловище тли продолжало дрыгаться, божий бык склонился к ней, примерился челюстями и клац! Голова покатилась к нашим ногам. Он обернулся и посмотрел на нас.

- Заднюю давай. Заднюю... – Дрожащим голосом шептала гусеница.

Мы медленно попятились задком от поля боя. Точнее, поля избиения.

- Эй, мажоры, где ваш аппетит? Налетай, пока тушки свежие!

- Что-то уже не очень хочется, - сказал я, продолжая пятиться назад и стараясь не отрывать от божьего быка взгляд.

- Как хотите, - просто сказал божий бык и принялся есть.

Мы остановились. Долго смотрели на то, с каким удовольствием он уплетает тлю. Лакомится тушками, обгладывает до косточек, а потом швыряет их в обрыв, смачно отрыгивая.

- После таких событий, - с набитым ртом говорил он, - пожрать самое оно. Прям кайф… сейчас набью кишку, расслаблюсь кропаль и пойдёмте, я вам нейтралку покажу. – Сказал он и с диким чавканьем продолжил трапезу.

Я слез с сороконожки. И, как бы противно мне не было смотреть, как божий бык терзает беззащитную для него тлю, но природа - есть природа. Против нее, как говорится, не попрешь.

Когда страх и отвращение прошли, остался лишь зверский аппетит и желание поесть. Хорошо поесть. Не эти засушенные трупики, что попадались нам на пути. И уж точно не зелень, к которой меня пыталась приучить гусеница. Свежего хотелось. Питательного. Вкусного.

Мне кажется, что я даже немного сопротивлялся позывам своего организма. Дескать, это неправильно. Я видел, как их всех убили. Каким зверствам они подверглись и что пережили перед смертью. Однако двигался. Однако шел.

Мелкими шажками. Нехотя. Точно, как сороконожка, когда ее впервые оседала гусеница. Но все равно шел.

А когда вонзил хелицеры в тлю, то и вовсе забыл. Словно бы исчез из этого мира. Только слышал где-то на задворках сознания, как чавкает божий бык.

- Можно и мне, - тихонечко спросила сороконожка, наблюдая за нами.

- Чего? – не поняла гусеница.

- Тлю.

Гусеницу в очередной раз передернуло. Мол, как можно этим питаться, если можно спокойно поесть листочков. Свежих, мягких, нежных.

С явным чувством отвращения она направила сороконожку и завела ее в самый центр бойни. Оставив ее там, переползла по телу до сухого участка дерева и, продолжая вздрагивать, словно изнутри кто-то рвется, уползла к свежим листочкам.

Божий бык был прав. Наелись мы до того, что не могли двигаться. Зрелище, наверное, было отвратительное. Мы втроем, с ног до головы в гемолимфе, лежим и не можем даже лапкой шевельнуть.

Если бы не божий бык, никуда бы мы сегодня не пошли. Но он заставил. Он умеет заставлять.

- Подрывайтесь, фраера! – довольно бодро сказал он и сам встал. – Давай-давай, лындать пора.

- Чего пора?

- Идти пора. Ща я вам наш бардак покажу.

- Чего покажешь?

- Нейтралку. Нейтралку покажу.

- Ааа… - недовольно протянул я, выпрямляя затекшие лапки. Такая паршивая лень на меня насела, что даже глазами ворочать неприятно. А тут двигаться надо, сороконожку седлать, которой тоже, наверное, идти не хочется.

С горем пополам, едва передвигая ножками, мы пошли дальше. Точнее, ниже. Ствол дерева становился все толще. Да и ветки перестали быть такими, которые по кругу обойдешь за пару секунд. Нет. Здесь все по-другому.

- Нейтралка уже скоро, - с неким ожиданием сказал божий бык.

Мало того, что мы были объевшиеся и едва шли, так еще и ветер поднялся. Вначале слабый – только листья качал. А после сорвался такой дикий, что мы могли едва удержаться и не улететь. Да и потемнело все как-то быстро, словно дерево кто колпаком накрыл.

А после ударил дождь. Сильный и густой. Капли рвались рядом, как снаряды. Мы невольно ускорили шаг. Впереди бежал божий бык, мы же охотнее орудовали палками, дабы не отстать и не сгинуть.

- А еще говорят, что мы дожди чуем, - на ходу бубнила гусеница. – Ну, чего же никто из вас не сказал, что дождь пойдет. Ну?

Одна из капель ударила совсем близко и выбила у меня палку. Гусеница и в этот раз не растерялась. Быстро сообразив, что случилось, она переломила одну из своих пополам и дала мне. Орудовать стало не так удобно, но мы хотя бы продолжили движение.

- Нейтралка! Нейтралка! – прокричал божий бык.

Впереди, показалась черная дыра в стволе дерева. Видимо, божий бык туда нас и вел.

Глава 4

Мы переглянулись с гусеницей и без слов поняли друг друга. А не ведет ли нас этот уголовник куда-то к своим товарищам? Не очень хочется повторить участь тли. И дальше, также без слов, согласились на том, что выбора у нас нет. Если не это дупло, то дождь слижет нас с дерева прямо в пасть к рыжакам.

У входа, оказался отличный навес из листьев. И на этом островке безопасности собралось множество насекомых: осы, бабочки, жуки-пожарники, мухи, комары, пауки, гусеницы, сороконожки, клопы, оводы, клещи, тля, кузнечики. Даже жук навозник околачивался возле входа вместе со своим шариком, который никак не мог пристроить.

И все они смотрели в нашу сторону с нешуточным интересом. Конечно. На нашем дереве не каждый день увидишь, как паук вместе с гусеницей седлает сороконожку. Со стороны мы выглядели странно. Как какие-то пианисты, что стучали палками по клавишам-лапкам и вместо звука получали то, что сороконожка двигалась.

При таком внимании мы и припарковались у самого входа. Дорогу нам уступали, как героям спасителям. По крайней мере, мне хотелось так думать.

- Что это… кто это… они с нашего дерева… с нашего ли они леса… - шептались зеваки.

- Фух, дочапали. – Божий бык стряхнул капли. – Я вам коротко, что здесь и как здесь, - сказал он и замолчал, пытаясь поймать дыхание. – Так вот… Нейтралка называется, потому что это нейтральная территория. Здесь мы все фраера одной масти. Нет тут пахана, петуха, парашника и начальника. Мы тут как бы одинаковые. Вон, даже тля, будь она проклята, бесовское отродье… даже тля тут елозит и никто ее не трогает. Пауки вон с каким аппетитом смотрят на других, но тоже закон чтут. Тут за пакость по голове не погладят. А вот лоб зеленкой помазать, это запросто.

- А чего это так? – оглядываясь, спросил я.

- Беда. Одна общая беда всех и объединяет. Рыжаки черти поганые, давят нас снизу и скоро доберутся до верхушки. А это место - хоть какой-то мир среди общего хаоса, - слишком странно выразился божий бык. – Пойдем внутрь, обсохнем, погреемся. Может, даже нары свободные найдутся, и сможем щимануть до завтра. Хотя в такую погоду тут, наверное, пол дерева шарятся.

В дупле оказалось тепло и светло. Уж и не знаю, чего там, у входа, собралось столько насекомых. На высоком потолке были специальные места для светлячков. Они сидели в своих конурках и освещали пространство. Насекомых было много, но не так чтобы совсем много. Даже место свободное нашли.

Божий бык тут же исчез куда-то. Его голос и его странные слова доносились то слева, то справа. Он разговаривал на повышенных тонах, смеялся и даже похрюкивал иногда.

Мы остановились возле стенки. Хотелось бы спрятаться в углу, но дупло оказалось круглое. Ладно, нам и стенка сгодится. На улице барабанил дождь. Здесь же было тепло и уютно. Сытость все еще растекалась по телу.

И отчего-то так хорошо стало. Может быть, обстановка подействовала. Все здесь. В одном месте. Вчерашние враги в «Нейтралке» - друзья. Чувствуется что-то общее. Честно говоря, даже не хотелось спускаться ниже. Уж больно хорошо тут. Даже гусеница и та растаяла. Когда проходила мимо бабочек, косилась на них. Я еще переживал, как бы не выкрикнула чего. Не начала бы устраивать тут истерики. Но нет… смолчала. А теперь смотришь на нее и понимаешь, что ей безразличны жуки, кузнечики, пауки и даже бабочки. Ведет она взгляд по насекомым и нисколечко на бабочках не спотыкается.

Сороконожка… а что сороконожка? Она как всегда меланхоличная, спокойная. Кажется, ее ничем нельзя удивить и ничем ты ее не выведешь из равновесия. Кстати, интересно, сороконожки все такие или только наша?

- Ну что, голодранцы, обсохли? – вынырнул из темноты божий бык. – Я вам тут немного напитка достал. Умайтесь напоследок.

Он протянул нектар.

Даже мне, хищнику по природе, нектар показался божественным напитком. Теперь я понимаю, почему пчелы по нему сходят сума.

- Короче, фраера, - начал божий бык. – Я тут немного побазарил с населением. Рассказал, кто чем живет и кто вы такие. Знаете, они вам чуть ли поклоняться не начали. Когда увидели нас, то все на улицу высыпали. Так что вы еще ничего не сделали, а тут уже в почете. Это хорошо. Очень хорошо. Значит, нам свободные нары выделят. А теперь к делу. – Божий бык склонился к нам, залпом выпил нектар и шепотом продолжил. – Разведал я тут у местной шпаны, кто, что знает про рыжаков. Так себе дела… такими сведениями только парашу драить. Но есть и парочка хороших. Говорят, и я тоже это слышал, что всеми рыжаками заправляет королева. Подкаблучники они. Представляете, сколько их народу, а ими баба правит. Рыжаки, одним словом. Сильны они только гурьбой, как шакалы. Увидели рыжака, можете смело шпынять его. Главное, чтоб рядом еще тысяч десять не оказалось. Еще есть тут ребята, кто хочет помочь вам. Ну, снабдить там в дорожку узелком со жратвой. Или просто аривидерчи сказать. Богомол изъявил желание богу помолиться за наши души грешные, но смелые. В общем, авторитет мы тут подняли. Главное, не спустить все на тормозах. Если все будет чин-чинарем, то мы сможем отсидеться тут, пока рыжаки не поднимутся. А как поднимутся, то мы веером фух… и нет никого. Поминай, как звали. Вы как? – резко оборвал он.

Мы начали переглядываться. Точнее я и гусеница. Сороконожка как уткнулась по приходу сюда в разжиревшую осу, которая даже летать толком не могла, так и смотрела за ней.

- Вначале ты говоришь, что мы подняли авторитет, - довольно смело начала гусеница. – Затем себя тут же причисляешь к нам, а после предлагаешь быть тут, наслаждаться жизнью, пока нас кормят и поют. Купаться в лучах славы до тех пор, пока рыжие муравьи не придут к нам. А после этого разбежаться?

- Верно ловишь, гармошка.

- Во-первых, я не гармошка, - резко ответила гусеница. Я незаметно ткнул ее лапой, желая напомнить, чтоб была поаккуратней с ним. А то поступит он с нами как с той тлей. Но гусеница отмахнулась. – Мы вообще-то в Нейтралке, - сказала она мне. Ах вот откуда у нее такая смелость. – А во-вторых, мы не хотим никакой дармовой жратвы. Мы на самом деле решили дойти до рыжих и попытаться их остановить.

- Вы знаете, что это смерть?

- Догадываемся. – Осмелел я.

- И вы променяете кайф в этом раю на расчлененку внизу?

- Мы… как это, по-твоему, будет сказано… мы держим базар. И за базар отвечаем. И не будем щемиться по шконкам от каких-то рыжаков! – закончила она.

Где успела нахвататься таких выражений?

Божий бык слегка отпрянул, не ожидая от милой гусеницы такого напора. Да что он… я сам не ожидал. Показалось, что даже сороконожка перестала разглядывать толстые черно-желтые полосы на осе и перевела взгляд на нас.

- Типа я мазу не тяну? – быстро пришел в себя божий бык и привстал на задние лапки, задрав морду. – Тех, кто баланду травит, я лично опускал. Да ты знаешь, кем я был!? Кто подо мной ходил? Кем пятки мог вытирать?

- Плевать! – гусеница заняла стойку кобры. Правда, в этот раз она не собиралась отплясывать. Уткнула лапки в бока и уставилась на божьего быка.

Было видно, что он вскипел. Еще немного и панцирь начнет прыгать, как крышка на кастрюле. Глазки его бегали, но каждый раз застревали на гусенице. Усики так и начали дрожать. Да и весь он, казалось, стал еще краснее, чем был.

Он придвинулся к гусенице вплотную. Прикоснулся к ее рыжим волоскам и, оглядевшись по сторонам, сквозь зажатый рот, сказал:

- Я вот сейчас засажу финку в твое пышное тельце и поминай, как звали. Освобожу тебя от необходимости становиться бабочкой.

- Не тронь ее, - вконец осмелел я.

Не знаю, что на меня нашло. Но я вдруг почувствовал, что должен это сделать. Просто обязан. Пусть и дрожал я весь, как усики у божьего быка.

- Не лезь!

- Не трогай и лезть не буду. – Увереннее сказал я.

Божий бык оглядел меня. Затем перевел взгляд на других посетителей Нейтралки.

- Мы на нейтральной территории, - сказала гусеница ему в лицо. – Помни это.

- Мне терять нечего.

Сороконожка изогнулась:

- Тогда пойдем с нами, - наивно сказала она. – Все равно ведь терять нечего. – И тут же отвернулась к разжиревшей осе.

Что-то сломалось в божьем быке. Он отвернулся на долю секунды, а когда повернулся, смотрел уже другими глазами. Вся суровость, злоба и гнев растерялись, пока поворачивал голову. Он отодвинулся и занял прежнее место. Отвернулся.

- Завидую я вам, фраера, - начал он говорить в сторону, будто стеснялся нас. – Беззаботны вы. Молоды вы. Ну, и глупы, разумеется. Завидую. Я ведь долго ходил по канту. Лакал сливки, жрал тлю. У меня даже семья была. Жена. Красивая такая. У нее еще верхняя черная точка чуть съехавшая была. Вот совсем чуть-чуть. А это так ее выделяло среди всех прочих. А потом ее не стало. Рыжаки, твари безрогие, тоже там замешаны. И тля. Они ведь, знаете, что, паскуды, делают. Пасут тлю. Как скот пасут. И пользуются их дарами. И жена моя… - божий бык отвернулся, прижал лапку к глазам и замолчал. Усики вздрогнули раз, затем два, три, четыре. Слезы выползли из-под лапки. – Жена-то моя хотела сходить, полакомиться. А рыжаки они ведь боятся нас. Только увидят, сразу деру давать. Ну, когда их не так много. Увязла она там в липкой какой-то жиже. Они набросились на нее и долго так… упорно грызли. У нас ведь панцирь во какой. – Он постучал по красному хитину. – Но они настойчиво продолжали грызть ее. Грызть! Грызть! Вначале усы и ноги, затем глаза. Так они и добрались до внутренностей. Я пришел к ней, но было уже слишком поздно. Раскидал этих тварей и успел лишь сказать ей последние слова. Успел услышать. Она умирала у меня на лапах. На этих самых лапках, - он затряс ими. – А теперь можете гнобить меня и презирать, но я боюсь рыжаков. Я видел, что они могут сделать. С вами и даже со мной. Им ничего не стоит нас убить. Залезть внутрь и выжрать все до последней капли жизни. Они – это вирус, который уничтожает все живое. Давайте. Не тяните. Презирайте меня…

Божий бык отвернулся.

Я первым подошел к нему.

- Знаешь, а я ведь тоже боюсь рыжаков. Я боялся всего и всех. С того самого момента, когда понял, что не умею плести паутину. Боюсь спускаться вниз, догадываясь, что ничего хорошего наша затея не принесет. Мы умрем. По крайней мере, я точно умру. Ты можешь улететь. Гусеница может взобраться наверх и, быть может, успеет окуклиться, а потом тоже улететь. А сороконожка… хм, она видимо тоже умрет. И, честно сказать, я каждый раз думаю, как бы отсрочить этот час. Как бы замедлить спуск. Но знаешь, потом я встретил гусеницу, - я прикоснулся лапкой к алому панцирю. – И она показала мне, что неумение плести паутину еще не приговор. Я могу приносить пользу. Я могу найти друзей. Могу, понимаешь. Могу. А сейчас, среди всех этих насекомых, кто завоевал авторитет, ничего для этого не делая? Кто это?

- Вы… - стеснительно ответил божий бык.

- Мы! - сказала гусеница. – Мы его завоевали. Если бы ты нас не спас, то авторитет мы бы завоевывали на дне птичьего желудка. Паук не один такой. Я тоже боюсь. Боюсь, что стану бабочкой. Боюсь спускаться вниз. Но мы не ставим на себе крест. Мы идем сквозь страх и наперекор страху.

- Меня хоть и ведут через весь мой страх, - начала сороконожка и умолкала. Словно понимала, что должна что-то сказать и даже начала говорить. Правда, продолжение так и не придумала. – эм… я… в общем, пошли с нами. Я бы, может, и не пошла никуда, но я только и умею, что не ходить. А с ними я увидела столько всего. Ох, ребята, - она зажмурилась, подавляя слезы. – Ребята, без вас я как без рук.

- Как без ног, - не заставила себя ждать гусеница, чем и вызвала бурный хохот.

Даже божий бык через слезы затрясся.

- Смешные вы. И смелые. Я не такой. Я был таким. А потом стал трусом.

- Ага, мы видели, как ты расправляешься с тлей.

- Тля это тьфу… она ничего не может мне сделать. Дать сдачи, ополчиться и прикокнуть меня. А вот рыжаки. Эти гады могут.

- Тогда давай им покажем, что и мы можем, - зло выдавила гусеница. – Можем. Вот так, разношерстно как мы сейчас есть – паук, гусеница, сороконожка и божий бык. И неполноценно, как есть. Чего нам стоит.

Божий бык оглядел нас. На каждом останавливал взгляд и щупал, будто видел впервые.

Затем резко вскочил и как запоет:

- Эх, не жить мне по правилам, мама! Не увидеть своих мне седин. Меня завтра пришьют из нагана, И я встречусь с тобой молодым. Была ни была, фраера! Чего ее жалеть, жизнь-то нашу. Грош цена и три копейки. А давайте-ка хоть напоследок. Хоть перед самой смертью устроим милый дебош и кордебалет! Так сказать, закатим последнюю пирушку.

- Ну, зачем же так громко, - умоляюще прошипела сороконожка, - Такие дела должны делаться тихо.

- Такое дело! Такое дело! – взревел божий бык. – Да об этом деле должна знать каждая букашка нашего славного дерева. И пусть катится весть по всему лесу о нашем деле. О великом деле. Этим я и займусь.

И он тут же скрылся среди толпы других насекомых.

К ночи, когда дождь прекратился, о нас уже знала вся Нейтралка. Подходили, спрашивали, интересовались. Давали советы и, прощаясь, смотрели так жалобно, что мне самому хотелось расплакаться. А после выделили лучшие места, напоили нектаром и уложили спать.

Утром, провожали нас чуть ли не с оркестром. Вся Нейтралка вышла и хлопала. Тысячи лапок бились друг о друга и сотни глаз наблюдали за тем, как мы уезжаем.

В дорогу нагрузили столько, что даже флегматичная сороконожка, с опаской оглядывала груз, который, к слову, ей и пришлось нести на своем горбу. Помимо меня и гусеницы.

Божий бык, наверное, с каждым успел обняться и перекинуться парой слов.

До земли оставалось не так-то и много – пара-тройка веток и толстый ствол.

- Мы с вами, ребята! – кричали нам.

- Я за вас буду молиться…

- За благое дело и умереть не грех, правда?

- Правда-правда, - бубнила гусеница. – Чего же вы не умираете? Ладно, пора завязывать с проводами. Втыкай первую.

Мы тронулись. Совсем скоро будет видна земля, а там… там и рыжаки уже будут поджидать нас.

«Куда нас несет? – подумалось мне. – На верную гибель. Можно сказать, добровольно идем на съедение. И, если честно, ни черта мы не изменим!» - закончил я свою бурную мысль вполне себе реальным замечанием.

Вот и ветка осталась наверху.

И еще одна.

А вот и ствол. Мощный ствол. Кора здесь старая и толстая. Изъедена глубокими морщинами времени. Такими глубокими, что нам не составит труда в них спрятаться. И еще для кого-то место останется.

На землю мы ступали медленно и аккуратно, словно она сейчас провалится.

- Стойте! – крикнул я.

- Что? Что случилось? – обернулась гусеница.

- Просто я никогда еще не был на земле.

- И на земле, и в земле еще побываешь, - саркастически ответила она.

Густым ковром лежали листья вперемешку с сухими иголками. Трава пробивалась на открытых участках земли.

Странно. Как мало видно с земли. Не то, что с дерева. За каждым кустиком. За каждой травинкой может скрываться опасность. Да что там травинкой. Под каждым листиком, которых здесь не счесть, могут выскочить чьи-то когтистые лапы и сцапать.

«А ведь и вправду могут».

От этой мысли повеяло страхом, как от прелой земли влагой.

Мы остановились, дабы осмотреться.

- И что дальше? - Сказала гусеница. Она озвучила вопрос, который нам давно пора было услышать, но мы боялись его произнести.

- В смысле? – зачем-то переспросил я, хотя прекрасно понимал, о чем идет речь.

- В прямом смысле. В самом прямом. Дальше что? Разведаем, где находятся рыжаки, и пойдем с открытой грудью?

- Эм… можем зайти к ним в тыл, - сказал я. Сказал лишь потому, что надо было что-то сказать.

- Ага, окружим их с флангов и ударим со всех, - она обвела нас взглядом, - со всех трех сторон. Предлагаю обсудить план.

- Мой задел может еще сработать! – сказал божий бык. – Если сейчас отчалим в другую сторону, то сохраним наши шкуры.

- А те, кто наверху? – поинтересовался я.

- А им придется проститься со своими шкурами. Но нас они все равно будут поминать, как спасителей. Будут думать, что мы загнулись в неравной битве с рыжаками. Перо под панцирь и на боковую.

- Не-не-не… так не пойдет, - занервничала гусеница. – Ты можешь хоть сейчас уходить, тебя никто не держит. Лети, божий бык, на небо и принеси нам хлеба.

- Ты, случаем, рамсы не попутала, фраериха. Здесь тебе не Нейтралка. - вздыбился божий бык.

- Не попутала, - равнодушно ответила гусеница, даже не глядя на него. – Не хочешь с нами, прячься дальше.

Божий бык продолжал злиться, но упрек проглотил. Съел и замолчал.

И все замолчали.

Как спустились с дерева, так и стояли на сухой листве, не зная, что же делать дальше.

- Давайте хоть пожрем что ли? – предложил божий бык.

Эту затею поддержали.

Время убьем. Сороконожку разгрузим. Может, чего и дельного на ум придет во время еды.

- Ты чего будешь есть? – копаясь в вещах, непонятно у кого спросила гусеница.

- Тлю! Тлю хочу. – Первым отозвался божий бык.

- Держи свою тлю. Ты чего будешь?

- Все равно, - сказал я. Мне действительно было все равно. Дай она мне скрученный листик и тот бы съел, не разбирая вкуса. Какая-то апатия напала. Ушел от родных. Обрел цель и шел к ней. Шел! Прошел через опасности, познакомился с такими замечательными насекомыми. А сейчас, когда до цели лапкой подать, разочаровался. Будто бы ложная была цель. И, чего греха таить – страшно. До дрожи страшно.

Все ели молча. Уткнувшись в еду, словно там происходит самое интересное. А на самом-то деле стыдно было в глаза друг другу смотреть, вот и разглядывали: кто тлю или ножки кузнечиков, а кто сочные листья.

- Утро вечера мудренее, - сказал божий бык и завалился спать. Не прошло и минуты, как послышался густой храп.

- Во дает, святое насекомое, - удивилась гусеница и как будто хотела продолжить. Даже рот открыла. А продолжения не последовало.

Около часа мы валялись на листьях. Спали все.

- А вчера, когда мы прощались, - неожиданно начала говорить сороконожка так, словно что-то рассказывала и ее прервали. – К нам многие подходили. Помните, советы давали. Мы за вас будем лапки держать, говорили они. Ну, все такое. Лапки держать, конечно, хорошо, но нам ваши лапки никак не помогут. Будете вы их держать или нет. И вот из всех этих подходящих мне больше всего запомнилась жирная оса. Скорее всего, вы ее помните. Еще бы ее не помнить, когда она одну четверть Нейтралки занимала. Я весь вечер пялилась на нее и в какой-то момент она заметила мой взгляд. Когда она подходила, точнее не подходила, а подползала. Я, естественно, отвернулась. Думала, сейчас начнет отчитывать меня, дескать, чего я на нее вылупилась. То, что она оса, не означает, что у нее априори должна быть осиная талия. Но она подползла ко мне и поинтересовалась, правда ли мы идем вниз сражаться с рыжаками. Я сказала, что правда. Она похвалила нашу затею и дала пару советов. Она сказала, что сама является некой дальней родственницей муравьев. А еще она недавно пролетала над муравейником. Я удивилась. Потому что полет и ее тело - это два противоположных значения. Она, видимо, заметила мое удивление, но не высказалась. Смолчала. Дальше сказала, что муравейник находится рядом с соседним деревом и пока они все сидят в муравейнике, то мы им ничего не сделаем. Сказала, что их королева находится где-то глубоко под землей. И охраняют ее, как истинную королеву. Так что к ней не пробраться. А убить сотню другую рыжих ничего не решит. Их там столько, что о-го-го. Она заметила, что они почти опустошили всю территорию вокруг своего муравейника. И в скором времени, им нечего будет есть. И вот, когда они выползут наружу. Когда начнут перетаскивать все свои пожитки, личинок, еду, оружие. В общем, когда будут перебираться с места на место, только тогда у нас есть шанс. Ни часом раньше и ни часом позже. Вначале они выпускают разведчиков, которые бегают и ищут место для нового дома. После разведчиков выступают воины. Это опасные рыжие. Челюстями щелкают так, что только ножки отваливаются. После военных, когда дорога зачищена и безопасна, начинают выбегать рабочие с пожитками. А после, в окружении тысяч других муравьев, выходит сама королева. Узнать ее легко. Она больше, чем любой из них. Намного больше. Когда она будет на открытом воздухе, мы сможем ее убить. Правда, и сами помрем, скорее всего. Но это наш единственный шанс. Пропустим его и все. Наше дерево точно пропадет. Потом оса поблагодарила меня за смелость и уползла к своему месту. Странная она все-таки, оса эта… - и замолчала.

Я лежал с открытым ртом. Обернулся. Оказывается, не я один. У гусеницы глаза были на все лицо. И челюсть отвисла до земли. Только божий бык продолжал храпеть.

- Это что сейчас было? – спросила гусеница, подняв челюсть.

- Что именно? – равнодушно спросила сороконожка. Собственно, как всегда.

- Ты понимаешь, что ты сделала?

- Что? – в этот раз голос дрогнул. Все-таки есть в ней чувства. – Я что-то плохое сделала?

- Нет, дурочка. – Гусеница подползла и всеми лапками обняла сороконожку. Прижавшись к ней, продолжила, - Ты спасла всю нашу затею. Мы тут битый час сидим и думаем, что делать дальше, а ты… одним махом упорядочила. Какая же ты хорошая. Паук!

- Чего?

- Ты тоже все понял?

- Еще бы.

- А святой все спит.

- Кто спит!? – повернулся божий бык. – Я думал, ваше транспортное средство больше трех слов сложить не может, а она вон сколько выпалила. Странная она у вас.

- Все мы тут немного того, - подчеркнул я.

- Итак, нам надо обсудить план, - предложила гусеница.

Мы расселись возле сороконожки и гусеница вязала слово:

- Из того, что нам известно, следует, - как обычно начала она. – Первое - нам необходимо найти их старый муравейник и установить наблюдение. Затем определить, когда они будут собираться на новое место. Второе - выследить их новое место и отслеживать все перемещения. Когда появятся рабочие, нам надо приготовить засаду и одним махом убить королеву. Убить! – прокричала она.

- Свернуть ей башку! – не выдержал я.

- Остановить ее сердце! – вторила сороконожка.

- Оторвать ей ноги и засунуть ей же в глаза. Затем свернуть ее в кулебяку и потихоньку прокалывать тушку, покусывая то тут то там. То тут, то там. И когда она уже не сможет дальше жить, прекратить пытки и дать ей прийти в себя. А потом снова! И снова! И снова! Пока самому не надоест.

Мы с опаской посмотрели на божьего быка, у которого неплохо так разыгралась фантазия.

- Да, обязательно так сделаем, - успокоила его гусеница. – А пока что нам надо найти их муравейник. Солнце еще высоко и времени у нас достаточно. Собираемся.

Практика дает о себе знать. Не прошло и минуты, как мы были готовы отправляться в путь. И только мы сделали первые шаги, как сверху раздался оглушительный рев:

- Берегиииииииись!

И в этот же момент что-то огромное рухнуло рядом с нами, разбрасывая во все стороны листья, щепки, иголки и нас. Я стукнулся о дерево и на пару секунд отключился.

Глава 5

Когда пришел в себя, гусеница скулила недалеко. Божий бык матерился, поправляя мятое крыло, а сороконожка просто стояла и смотрела.

- Господи! Господи! Никого не ушиб? – спрашивал кто-то басовитым голоском. – Я его на дерево тащил, а он как выскользнет и давай все кочки собирать. Вы целы? Все хорошо?

Подбежал навозный жук и начал нас всех поднимать.

- Ребята, простите меня, оболтуса такова. Сам не знаю, как так вышло. Я его, а он… а потом хлобысь и летит уже.

Жук бегал от одного к другому, продолжая причитать.

- Что это, мать его, было? – спросил божий бык, корчась от боли.

- Да шар это мой… шар. Я его тащил наверх, туда. – Жук указал на дерево. – Я там был уже пару раз. И все нормально. А в этот раз… ох, господи. А шар возьми, да выскользни. Два дня его пер туда. Ох, а я, кажется, вас знаю. – Он присмотрелся к сороконожке, затем перевел взгляд на гусеницу, которая только-только встала на лапки. – Вы, кажись, этот, отряд неполноценных.

- Чего мы? – спросила гусеница.

- Отряд… отряд неполноценных, - повторил жук. – Про вас вся Нейтралка только и говорит. Я, кстати, был там, когда вы пришли. Правда, подойти постеснялся.

- А убить ты нас не постеснялся? – продолжала гусеница.

- Господь с вами.

- С нами он, с нами, - и гусеница кивнула на божьего быка.

- …я ж говорю, что случайно. Хм… а может и не случайно. Может это предназначение свыше. Ох, ты ж боже ты мой. – Встрепенулся жук и убежал.

Через минуту прикатил круглый шар и начал оглядывать.

- Ну вот… тут вмятина, тут скол. Как жаль, как жаль.

- Вот этой штукой ты нас чуть не убил? – спросил я.

- Не хотел я причинить вам зла. Наоборот, я бы помог вам.

- Хватит нам такой помощи. – Сказал божий бык.

- Ребята, тут дело такое, - не унимался жук. – А можно я с вами пойду.

- Категорически нет. – Сказала гусеница.

Я одним взглядом, спросил ее – «почему?». Она продолжила:

- Наш отряд неполноценных, как ты нас назвал…

- Не я.

- …ладно, не ты. Наш отряд уже сформирован. Мы разработали план и постараемся его придерживаться. Ты слишком шумный. А нам надо тихо.

- Ну, ребята, - умолял жук.

- Что ты умеешь? – подошел божий бык.

- Летать могу. Катать любые круглые предметы на раз могу. А еще я очень сильный. – Он тут же подбежал к ветке и продемонстрировал.

Стоит отметить, что силы в нем, и правда, оказалось много. Ветка была огромной и казалась неподъемной, но жук с легкостью справился. И держа ее, продолжил:

- Я могу вас всех перетащить на своем горбу.

- Берем его, - тут же сказала сороконожка с горящими глазами. – Пусть идет. Лишняя помощь нам не повредит.

Божий бык нахмурился. Что-то нехорошее затевалось в его голове.

- А давай-ка мы проверим.

- Легко. – Жук бросил ветку и подбежал к нам. – Прыгайте.

- Зачем он нам нужен? Сами бы справились.

- Дело в том, - продолжал жук, - что о нас, о навозниках, сложилась дурная слава. Буд-то мы ничего, кроме как, извините за выражение, в говне колупаться, ничего больше не умеем. А я докажу. Докажу, что наш вид еще войдет в историю этого леса.

- Прибереги силы, - сказал божий бык, размещаясь на жуке.

Мы с гусеницей загнали на него сороконожку и сами кое-как расположились. Было тесно и довольно скользко сидеть на его панцире.

- Куда изволите? – поинтересовался жук.

- Вон к тому сухому дереву.

- Будет исполнено. – Он пошел так, словно никого на нем не было. Просто и легко.

- Ты что и шарик свой забирать будешь? – недовольно бурчала гусеница.

- А куда мне его девать? Конечно, буду. Это мое состояние. В нем вся моя жизнь. Без него я никуда. Он у меня уникальный.

- Валяй…

Жук не только был очень сильный. Еще он был крайне разговорчивый. Всю дорогу… подчеркиваю – всю. Он не замокал больше, чем на десять секунд. Его бесконечные байки лились, как вода из дырявого ведра. Я даже поспать успел.

- Ну вот мы и приехали. – Сказал жук, стоя под сухим деревом. – А на кой ляд вам сдалось это дерево?

- Ищем логово рыжаков, - нехотя сказала гусеница.

- Так, чего же его искать? Оно вон там. Они, кстати, кочевать собираются, - радостно сказал он.

- Ты знал, где муравейник? – раздраженно спросил божий бык.

- Знал.

- А чего молчал?

- Я молчал? – тут он не зря удивился.

- Почему нам не сказал?

- Ну даете ребята. Вы же не спрашивали меня.

- Ты тут болтал всю дорогу о чем угодно, кроме того, что нам, действительно, важно! – вскипела гусеница и затрясла лапками. – И что же ты еще про муравьев знаешь?

- Ну… - жук задумался. – Знаю, где они. И знаю, куда они хотят переселиться. Я когда шар на дерево пер, видел. – И он с нежностью прижался к своему шару, пытаясь обнять.

- Давно это было? – спросила гусеница.

- Это-то… с недельку уж.

- С недельку, - повторила она, что-то просчитывая. – Значит, разведчики были еще неделю назад. Потом вышли солдаты и рабочие. По-моему мы опоздали, товарищи.

- Как опоздали? – спросил я.

- Очень просто. Скорее всего, королева уже прошла свой самый опасный участок.

- И что теперь?

- Теперь все! – продолжил за нее божий бык.

- Но этого не может быть.

- Может. Больше того, это уже случилось.

- Нет-нет-нет…- я спрыгнул со спины жука. – Я не хочу в это верить и, пока сам не посмотрю, не успокоюсь.

- А он прав, - поддержала меня сороконожка, нежась на спине жука.

- Мы должны дойти до конца. – Продолжил я. – Должны увидеть. Иначе, зачем этот путь. Если королева на новом месте, тогда я с вами соглашусь. Но пока что никаких отказов и сникших мин.

- Ребята, давайте уже решайте быстрее. Не могу долго стоять.

- Залезай обратно, - улыбнулась гусеница. – Наше путешествие продолжается. Веди нас, жучок, к новому их месту.

Мы развернулись и пошли обратно. В этот разу жук проводил нам экскурсии. Показывал, где были муравьи и куда они направляются. Обещал, что заведет нас в такое место, откуда все подножье дерева будет видать.

- Слушай, а чего у тебя в этом шарике. Там ведь не навоз, надеюсь? – аккуратно спросила сороконожка. Сидя на спине жука, она стала разговорчивей.

- Увы, но это не навоз, - разочаровано ответил жук. – Навоза сейчас днем с огнем не сыщешь. Расходится, как горячие пирожки. Только почуешь и сразу пулей туда летишь. А прилетаешь уже на пепелище. Все разобрали, паразиты такие. Поэтому пришлось скатать из подручных средства. Немного грязи, немного глины. Чернозема плодородного туда вкатал. Пару иголок для крепости конструкции. Так что у меня теперь не шарик, а настоящее ядро. Твердое, как камень. Он у меня уникальный. Вот все катают его большим. А я решил, что размер - не главное. Скатал себе свою прелесть такую, чтоб и катать удобно было и лететь с ним можно. Правда, летать с ним очень тяжело, но думаю, что можно. Ну вот, собственно, и пришли. – Резко затормозил жук.

Он высадил нас на краю обрыва. Не соврал. Вид отсюда был отличный. Наше дерево, оказывается, не такое и большое. Есть и выше. И мощнее. И толще. Но, все же, оно наше. Родное.

- Поглядите туда, - сказал жук и ткнул лапкой. – Если присмотреться, то можно увидеть, как рыжаки двигаются.

Мы начали всматриваться по направлению лапки. И вначале ничего не было видно. Но стоило немного отвлечься и становилось ясно, что это не листва движется. Это они. Сплошной рекой. Нескончаемой. Широкой, как ствол дерева.

- Господи, сколько же их? – в пустоту спросил я.

- Ого, - увидела сороконожка.

- Шакальё.

Гусеница и жук отмолчались. Что, кстати, было странно для обоих.

После я перевел взгляд на отряд. В тот момент я понял, что страх перебрался не только ко мне. Не я один тут трус. Страх буквально сковал наш отряд. Все, как заколдованные, смотрели на движущуюся реку муравьев. А позже, когда мы сели в круг, никто долго не мог вымолвить и слова.

Даже жук.

Он, кстати, и разорвал молчание:

- Ну, чего, ребята? Куда там дальше? Что по плану?

- По плану? – безразлично переспросила гусеница.

- Ага. Мы пойдем их лупить, али нет?

- Али нет, - попытался отшутиться я. Никто не засмеялся.

Так мы просидели почти до вечера, боясь представить, что нас ждет.

Оттуда, сверху, муравьи не казались столь огромной опасностью. Казалось, что самое сложное - это целым и невредимым спуститься с дерева. А дальше… а дальше оно как-то само. Раз-два и дело сделано. Королева мертва и вот мы стоим и думаем, что делать с трупом.

Все это было там, наверху. Там, где мы не видели своего врага в лицо. В лица. Миллионы лиц. И даже наш план на скорую руку казался вполне себе реализуемым.

До этого момента.

- Что будем делать, господа и дамы? – спросила гусеница.

- Я тут мозгами пораскинул и думаю, нам надо на тапки давить. Мы спустились. Мы попытались. Ничего не вышло. Пора и меру знать. – продолжал проталкивать свою идею божий бык.

- Вот так сдадимся? – спросил я.

- Ты видел, сколько их? Видел? Тебе показать?

- Видел я. Все мы видели.

- Они же, мать их, бесконечные.

- Бесконечность может быть только в пространстве и, наверное, во времени, - неожиданно вставила сороконожка. – А муравьи не время и не пространство. Так что они конечны. Как и мы с вами.

- И если мы туда ломанемся, то будем конечны намного раньше, чем следовало бы. – Не унимался божий бык.

- Вы о чем? – спросил жук, переводя взгляд с одного на другого. – Эх, ладно, все равно ничего не понятно. Пойду шариком своим займусь. Там его подлатать надо, стесать уголок один, а то, знаете, когда катишь, он так больно цепляет по пузу. Вон, почти весь панцирь мне счесал. Вы, как договоритесь, меня кликните. Хорошо? – ответа не последовало и жук пошел к шарику.

Дойти ему помешала гусеница:

- Жук!

- Чего?

- А ты не хочешь принять участие в нашем решении?

- Неа. Я ж не шибко умный. Это вы тут с мозгами, тактикой, стратегией, планами какими-то. Она еще терминами страшными сыплет, - указал он на сороконожку. – А я в это дело не лезу. Скажете пойти, я пойду. Скажете сидеть, буду сидеть. Ну ладно...

Когда он подошел к шарику, то мы услышали, с какой нежностью он обращается к нему. Гладит, оглядывает. А когда начал стесывать уголок, то каждый раз спрашивал, не больно ли ему. Если надо, он может аккуратней. А если совсем плохо, он и терпеть готов. Пусть трет.

- Нам надо двигаться дальше, - набравшись смелости, сказал я.

- И я о том же, - в своем ключе понял божий бык.

- Я про план. Надо придерживаться плана. Что там у нас дальше по списку?

- Ну, первые пару пунктов мы прошляпили, - обреченно сказала гусеница. – Если меня не подводят глаза, то там уже рабочие шастают. Значит, королева либо уже прошла, либо вот-вот пойдет.

- Значит, дальше по списку нам надо узнать, прошла ли королева. Так? – продолжил я мысль гусеницы.

- Выходит, что так. – Тем же опустошенным голосом сказала она.

- Тогда нам надо выдвигаться.

- Тогда надо.

- Тогда чего расселись!? – неожиданно, даже для самого себя, крикнул я. – Мы либо движемся дальше, либо продолжайте сидеть, а я пойду. Надоели.

- Э! – окликнула сороконожка. – Вообще-то я тоже хочу.

- Значит, пойдем втроем. Жук! Мы определились. Кати сюда свою любовь.

- А ты прав, - тихонечко сказала гусеница. – В какой раз уже прав. Я всегда считала тебя трусом, а оно вон как все вывернулось. Так перекрутилось, что трусами оказалась я и наш святоша. Просто, знаешь… после того, как я увидела, сколько их, мне вдруг подумалось, что бабочкой быть не так-то и плохо. Летаешь себе. Листики кушаешь, нектар пьешь. Но ты все равно прав. Гхм… я в деле!

- Отлично. Бык!?

- Как вы мне дороги, - недовольно сказал он, но встал.

Поникшие и опустошенные, мы все-таки продолжили путь.

Странно было ощущать себя лидером. Если раньше за все отвечала гусеница, то в этот раз дело пришлось взять в свои лапы.

- Итак. Сейчас попробуем подойти максимально близко. Нам, во что бы то ни стало, надо узнать о королеве.

- Есть! Максимально близко! – отрапортовал жук, продолжая тащить и нас, и свой шарик.

Ближе к вечеру достигли реки. Шум ее слышался задолго до того, как мы ее увидели.

- Жук и сороконожка, оставайтесь здесь. Мы прокрадемся ближе.

Я старался контролировать каждую лапку, ступая тихо и невесомо. Гусеница, как обычно, бесшумно передвигала лапками и двигалась следом. Последним шел божий бык. Почему-то за него я больше всего и переживал.

Мы взобрались на веточку над самой рекой. Рабочие муравьи, неся поклажу, двигались быстро. Казалось, они едва касаются своими шестью лапками земли. Казалось, они парят над ней. И им ничего не стоит тащить личинку или еду, которая в несколько раз больше, чем они сами. По краям реки, на ее границах, стояли военные. Они, можно сказать, и направляли русло. Создавали живой заслон между рабочими и лесом.

Этот вид был гораздо больше своих собратьев. Большие и мощные. На крохотных головах располагались два глаза, усики-антенны и, непонятно каким образом, там удерживались огромные жвалы. Мои хелицеры по сравнению с их челюстями это так, баловство.

Иногда, когда солдаты заскучают разглядывать несущихся рабочих, они переговариваются и щелкают жвалами. Страшное это зрелище. Невольно представил, как там оказывается моя лапка. А потом, так же легко представил, как моей лапки там больше не оказывается. А лежит она уже где-то отдельно от меня и только дергается, прощаясь с жизнью.

Ух… даже холодок прошел от таких мыслей. И пошатнуло слегка, словно весь мир содрогнулся. Я крепче вцепился в ветку. Затем еще раз шатнуло. И еще… и еще… еще…еще…

Земля начала дрожать. Словно деревья рушатся с небес. Нет, сами небеса падают на землю.

- Отступаем! – скомандовал я.

Нисколько не заботясь о тишине, мы ломанулись назад.

- Уже началось? – равнодушно спросила сороконожка.

- Нет. Это не мы! – мечась из стороны в сторону, сказала гусеница. Она быстро перебирала лапками, выискивая защищенное место. Наконец, нашла листок, забилась под него, и только голову высунула, продолжая огромными глазами смотреть на нас.

- А что же там стряслось? – тем же тоном спросила сороконожка. – Интересно все-таки.

Жук молча зарыл шарик в сухие иголки и успокоился. Видимо, сам он нисколько не боялся умереть.

В один миг стало темно. Словно вечер на земле наступает не так, как на дереве. Будто бы его здесь просто включают. Раз! и смеркается. Еще раз! и ночь.

Лишь секунду спустя мы заметили, как нечто огромное движется на нас. Настолько огромное, что заслонило собой и кусты, и деревья, и даже небо. Оно вальяжно шагало и при каждом шаге мы подпрыгивали от толчка земли. Огромные ветки ломались, как тростинки, и с грохотом падали.

- Это лооооось! – то ли радостно, то ли с испугом прокричал жук. – Лоооооось! – все-таки радостно. Глаза его горели странным азартом. – Лосяяяяяяш! – продолжал кричать он, будто эта зверюга способна услышать такую букашку.

Лосяш, как нежно назвал его жук, продолжал движение. Его копыто уткнулось рядом, засыпав нас черными комьями земли. Затем он склонил огромную, как скала голову, увенчанную рогами-ветками, и растопырил влажные губы. Хруст Травы раздался прямо над нами.

Еще бы чуть-чуть. Какие-то жалкие сантиметры и все бы мы оказались в его пасти.

Я успел различить пожелтевшие зубы и синюшный язык, что так ловко, словно змея, обвил пучок травы и будто бы свернул ему голову.

Благо, лосяш не стал задерживаться и пошел дальше. И каждый его шаг отражался гулким стоном земли.

Когда гул от лося ушел вместе с ним, с нами остался только визг божьего быка, что, как сумасшедший, обнял лапками голову и, качаясь из стороны в сторону, вопил полуслова, полукрики:

- Умреееем! Здох…. Ааааа!

- Жук! Жук! – начал кричать я, наблюдая как жук умудрился забыть о своем драгоценном шарике и побежал вслед за лосем. – Да чтоб вас всех. Гусеница, ко мне! На сороконожку, срочно!

- Что случилось!?

- Потом. Все потом! Наш план обрел новые пункты.

Мы вскочили на сороконожку и с пробуксовками сорвались к реке.

Как я и ожидал, лось внес сумятицу не только в наши ряды. Некогда стройный поток муравьев распался. Рассыпался, как брошенная горсть зерен. Рабочие муравьи с пожитками и безумными криками хаотично пытались вновь оформиться в ручей. Муравьи-солдаты оказались лучше организованы. Они кричали на рабочих, сгоняя их, как собаки сгоняют стадо овец. Кого-то даже били или того хуже, перекусывали напополам мощными жвалами.

В считанные секунды муравьи начали создавать новое русло реки. Они обогнули глубокую яму, что осталась от копыта лося, и солдаты уже начали выстраиваться в шеренгу, ограждая рабочих от леса.

- За ним, быстро! – скомандовал я, указывая на отбившегося муравья, который, несмотря на вес личинки у себя на горбу, бегал довольно быстро.

Гусеница без объяснения меня поняла, и мы отправились в погоню.

Воспользовавшись общей неразберихой, мы мчались к муравью, который, заметив нас, начал удирать. Он бежал по направлению к реке и мы понимали, что стоит ему добежать до своих, и все. Новый пункт нашего плана можно считать проваленным.

- Давай шестую! – крикнул я гусенице.

- Но у нас нет шестой.

- Кто сказал? – неожиданно выпалила сороконожка, и меня едва не сбросило от резкого рывка.

- Жми, родимая! – кричала гусеница, быстро перебирая лапками с палками.

- Прижимайся. Я буду прыгать.

- Что?

- Жмись к нему! – рявкнул я.

- Но…

Дальнейшие слова остались вместе с гусеницей и сороконожкой, потому что я уже был в полете. Сгруппировавшись, я летел, как пуля. И все мои восемь глаз следили за муравьем.

Я настиг его, и мы кубарем покатились по листве. Белесая личинка, с которой он убегал, отлетела в сторону.

Нас разбросало. Я тут же вскочил и кинулся к муравью. Пригвоздил его лапками и заткнул рот.

Гусеница каким-то образом тут же оказалась возле меня и выпустила прядь паутины. Мы скрутили муравья, залепили ему рот и погрузили на сороконожку. Он дергался, пытался вырваться. Но куда тут денешься, когда по лапкам и по лапкам связан.

- Надо срочно уходить! – скомандовал я. – Если нас видели, то могут организовать погоню.

- Думаешь, они заметили его пропажу? Их там вон сколько.

Ответом был мой взгляд.

- Надо, так надо, - согласилась гусеница и взобралась на сороконожку.

С живым трофеем мы вернулись к отряду.

Божий бык перестал вопить и почему-то заливался от смеха.

- Мы взяли языка! – гордо заявила гусеница. Но отряд не разделил нашей радости.

Божий бык продолжал корчиться, иногда помахивая лапкой в сторону жука, который разочарованно гладил свой шар, доводя его до зеркального блеска.

- Ты чего? – спросила гусеница.

- Я…я… ниче… ничего… - не в силах вымолвить цельное слово, отвечал божий бык.

- А ты?

- Нормально все. – Ответил жук голосом, пропитанным грустью.

- Так, надо посовещаться.

Я толкнул дергающий кокон и он повалился на землю.

Мы отошли в сторону.

- Что с ним? – спросила гусеница у жука, потому что бык никак не мог остановиться. Иногда он замирал и, казалось, что приступ прошел. Затем его взгляд падал на жука и он вновь взрывался диким хохотом. Пытался еще что-то комментировать, но говорил лишь пару букв и снова нес чепуху вперемешку со смехом.

- Понятия не имею, - отвечал жук.

- А ты… ты скажи зачем ты за лосем побежал, - успел произнести божий бык и повалился на бок.

- И зачем же?

- Ну, надо было.

- За лосем? Надо было бежать? – не понимал я. По взгляду сороконожки стало понятно, что она догадалась. Я посмотрел на гусеницу. Видимо, и ей все ясно. – Жук, что происходит?

- Я думал, что он успеет.

- Что успеет? Кто?

- Что он успеет опорожниться! – выпалил жук и отвернулся к шару.

Легкий смешок у меня все-таки вырвался. Гусеница ткнуть меня в бок, чтобы я не поддался истерическому смеху божьего быка.

- Жук, это не должно быть для тебя стыдно, - попытался я исправить ситуацию.

- Это должно быть стыдно для лося! – прокричал божий бык, не вставая.

- Заткнись, святоша. – Не выдержала гусеница и подползла к жуку. – Не слушай его. Он не далек умом. Только и знает козырять своими фраерами да шакальём. А как лося увидел, так забился там как сумасшедший и вопил как девочка.

- Ты кого бабой назвал!? – смеха как не бывало.

- Тебя, - спокойно ответила гусеница.

- У меня был стресс.

- Он у всех был. Но вопил тут только ты.

- Ну, все пузатая! – божий бык растопырил усы и твердым шагом направился к гусенице.

Я встал у них на пути.

- Не стоит этого делать.

- Пусть она за базар отвечает.

- Мы все здесь ради общего дела, - продолжал я. – И у нас нет времени. Лучше на рыжаков так иди. А между собой нечего собачиться.

- Мы с тобой еще поквитаемся, - божий бык ткнул в нее лапкой. – Поквитаемся.

Я выждал некоторое время, когда жук отойдет от обиды, а божий бык перестанет дергать панцирем, нервно выпуская мятые крылья.

- А теперь вернемся к делу. Вообще-то мы вам языка принесли. Гусеница, распутай ему рот.

Мы обступили бедного муравья. Гусеница сорвала паутину с головы. Мураш задергал глазками и одним оставшимся усиком. Он никак не мог понять, что происходит. Скорее всего, он уже попрощался с жизнью, ожидая, когда мои острые хелицеры войдут в его тело и наполнят ядом.

- Говори, где королева? – сходу начала гусеница.

Муравей смотрел на нее, редко отводя взгляд.

- Где королева, говори тварь! – продолжила гусеница, многократно повысив тон.

- Я… - пролепетал муравей. – Не понимать язык брат… я рабочий.

- Куда вы переселяетесь?

- Переселяетесь. – Повторил он.

- Ты чо мне тут рожи строишь?

- Строишь, - не унимался муравей.

- Говори что знаешь! – гусеница взъерошилась как еловая ветка и придавила лапой муравья.

- Я не знать… работай. Они сказали делать, неси… я взять неси лечинка. Потом лос. Большой лос. Нога тудух, земля в небе. Все бежать. Я бежать. И он потом меня хыдыщ.– указал муравей на меня.

- Дайте я его сожру, - не выдержал божий бык.

- Не есть! есть нельзя. Много польза. Неси могу. Копать могу. Работай могу. Не боюсь работай. Сколько дашь за работай, столько и работай. Я сильный.

- Он еще и торгуется скотина. – В этот раз гусеница затряслась и отвернулась, не в силах смотреть на муравья.

- Фраера, дайте я с ним наедине потолкую. – Сказал божий бык.

Мы переглянулись. Казалось, что у него есть такой опыт.

- Он твой, - довольно громко сказал я и незаметно шепнул, - он нужен нам живым. – А после продолжил так же громко. – Делай с ним все что захочешь, нам он больше не нужен.

Улыбаясь, божий бык подмигнул мне и козырнул усиком.

Мы отошли в сторону.

- Как думаешь, у него получится? – спросил жук.

- Как бы ни был он противен, но, думаю, что получится, - сказала гусеница.

Поначалу было тихо. Казалось, что оба они молчат. Либо же ведут спокойную беседу. Так казалось до тех пор, пока над лесом не раздался крик муравья:

- Скажу! Все скажу!

Гусеница хотела было ринуться, но я остановил ее.

- Не надо. Вроде бы у него получается.

- Он его и убить может.

- Главное, чтоб выведал всю информацию.

Божий бык вернулся спустя пару минут. Шел он к нам странно – боком.

- Королева, пока что в старом муравейнике. Переселяться будет завтра на рассвете. Поэтому у нас одна ночь, - довольно декламировал бык.

- Как тебе удалось его разговорить? – включился в беседу жук.

- Есть у меня пара методов. – Божий бык повернулся другой стороной и весело помахал нам оторванной лапкой муравья.

- Ну, ты и зверь, - удивительно радостно сказал гусеница.

- А с ним мы, что будет делать? – спросил я.

- Отпустить нельзя, - тут же сказал жук.

- Как приманку его тоже не используешь, - подхватила гусеница.

- Менять его у нас тоже никто не будет, - продолжила сороконожка.

- Я уже все сделал. – Спокойно сказал божий бык. – Фраер раскололся, и я пустил его в расход. Со жмуром тоже проблем не возникнет.

- Точно зверь.

Стеснительно и немного опасаясь раздробленного тела муравья, мы отошли в сторону на совещание.

Нам нужен был план. С помощью мозгового штурма нам удалось кое-что набросать. Но все было так слабо и шатко, что я сам не верил.

Сошлись на том, что этой ночью, божий бык полетит на дерево и постарается организовать тлю, сок которой буквально сводит муравьев с ума. Это отвлечет их и сломает ряды. По крайней мере, мы на это рассчитывали. Затем мы с гусеницей и сороконожкой организуем засаду на ветке, что находится точно над муравьиной рекой. Жук будет отвлекать внимание с другой стороны. Его они не смогут сразу сломить, так хоть дополнительно отвлекутся.

У нас будет всего один шанс, чтобы спуститься по паутине гусеницы и убить королеву. Один шанс.

Один!

- Я приду с востока с первыми лучами солнца! – пафосно сказал божий бык, разворачивая крылья.

Мы провели его и расположились недалеко от муравьиной реки, которая продолжала бурлить.

Издалека был виден силуэт ветки, на которой завтра нам предстоит оказаться.

- Надо выспаться, - просто так сказал я, чувствуя, что надо это сказать. – Завтра предстоит сложный день.

- Спокойной ночи, - сказал жук.

- И тебе спокойной.

- Что? – встрепенулся жук.

- Спокойной ночи, говорю. – повторил я.

- Ах да… и тебе спокойной.

Лишь глубокой ночью, когда я как завороженный наблюдал за веткой, до меня дошло, что первый раз жук сказал: «Спокойной ночи», не мне, а своему любимому шару.

Глава 6

Уснул я к утру. Не знаю, спали ли все остальные, но я инстинктивно пытался растянуть эту ночь и не дать ей закончиться. Я догадывался. Точнее знал, что это последняя моя ночь. Наша ночь.

И она, кстати, пролетела слишком быстро.

Небо только подернулось серебристым цветом, а мы уже готовы были идти в бой.

- Товарищи! – начал я немного стеснительно, быстро перебирая в голове слова. – Братья и сестры. Мы с вами разные! Разных видов. У нас отличное друг от друга строение тела. Мы разные по размерам. У нас разное количество лап и глаз. Кто-то из нас ползает. Кто-то ходит. Кто-то летает. Но всех нас. Всех, без исключения объединяет одна цель. Там, наверху. Живут другие насекомые. Чужие нам особи. Но там, наверху. Там, живут наши родные! Наши отцы и матери! Наши братья. Наши сестры! Там наш дом. Мы родились на этом дереве. Это дерево, все, что у нас есть. Да! Мы можем отступить. Можем убежать и остаться в живых. Можем скрыться и спрятаться. И мы будем жить. Но мы не будем этого делать. Мы воюем не за наши жалкие жизни. Мы воюем за весь лес. Сегодня мы убежали и рыжаки захватили это дерево. Завтра они захватят другое. И другое. И другое. И вот уже весь лес будет под их властью. Мы не можем этого допустить. Мы не убежим. Да, мы могли бы остаться в живых. Но когда-то. Когда пройдет много дней. Когда сороконожка научиться ходить, а гусеница станет бабочкой…

- …ой, не напоминай.

-…жук найдет огромную кучу навоза и зароется в нее. Вы все равно будете жалеть. Жалеть о сегодняшнем дне. О его великой битве. Жалеть, об упущенном случае. Да, мы можем умереть. Можем погибнуть. Нас всего пятеро. И нас ждет настоящая опасность. Но мы не боимся ее! Я всю жизнь боялся. Но не сейчас. Только не сейчас. Сейчас, я преисполнен решимости и гордости за вас. Так давайте, пойдем и прикончим королеву! Впереееееееееееееееееееед! – протянул я на все дыхание.

Повисла тишина.

Я ожидал, что меня поддержат. И единственной, кто хоть как-то отреагировал, была гусеница.

- Ну, ты и закрутил агитатор. После таких слов, хоть в пекло головой. Ладно, хватит лясы точить, пойдем уже. Скоро рассвет.

Когда мы выступили, гусеница все еще хмыкала и приговаривала:

- Во, сказанул, а… это тебе надо было к тле идти. Ты бы их уговорил к рыжакам в пасти пойти. Ишь…

Пришло время разделяться.

- Ну, давай, еще пару слов жуку скажи, - острила гусеница.

Я стеснительно посмотрел на нее, но говорить все же начал:

- Жук. Ты остаешься в одиночестве. Но знай, что мы все равно с тобой. На тебе лежит огромная задача. Ты должен оттянуть весь фронт рыжаков на себя. Возможно, ты не выживешь. Но ты точно прославишь свой вид. Жуки навозники войдут в историю этого леса. Помни об этом.

На прощание мы обнялись.

- Спасибо вам ребята. Я вас не подведу. Мы вас не подведем, - поправился он. – Удачи вам.

Втроем, как в старые добрые времена… кстати, кажется, что с момента моего ухода прошла целая вечность. Где меня только не носила судьба. В какие опасности не окунала с головой, восемью глазами и столько же лапами. В каких передрягах я не поучаствовал. И все же я здесь. Среди друзей. Среди товарищей, на которых я могу положиться. Они не раз проявили свою доблесть. Доказали ее делом. Они…

- Опять пафосные речи думаешь? – прервала гусеница.

- Нет. Ни о чем не думаю.

- А пора бы, - сказала она, когда мы взобрались на верхушку ветки.

Действительно, пора бы.

Внизу, так же как и вчера. И, наверное, так же как и неделю назад, текла бесконечная река муравьев. Они все несли и несли пожитки. Сколько же у них запасов? Кажется, что они весь лес переносят с места на место.

По краям реки, как неприступные скалистые берега, стояли муравьи-солдаты. Они ровно через одного были повернуты в обе стороны. Половина следила за рабочими, а половина высматривала опасность. Благо никто наверх не смотрит.

- Ты готов? – спросила гусеница.

- Нет, - честно признался я. – И вряд ли буду.

Около получаса мы наблюдали за рекой, которая вселяла все больший и больший ужас в наши сердца. Бесконечное количество рыжаков, кого хочешь напугает.

- Ой, смотри, кто это там? – спросила гусеница. – Ты у нас восьмиглазый, глянь-ка.

Я присмотрелся.

- Это жук нам лапкой машет. Завидую его веселости. Как он так может?

- Очень легко, - вступила в диалог сороконожка. – Он вообще странное насекомое. Простой как полено. Ему что за едой, что в пекло все одно. Слышали, как он вчера своему шарику наговаривал: «Люблю тебя. Ты у меня особенный. Не такой как у остальных. Все бросают тебя на земле, а я даже летать с тобой могу. Да и посмотри на других: ветки, трава, грязь. А ты – чистое золото». Еще сознался, что нарочно в нас свой шарик запустил, так как стеснялся попроситься к нам и не знал, как привлечь внимание. Привлек, что тут скажешь. Всю ночь мне спать не давал.

- А я, почему не слышал? Я ведь тоже не спал.

- Хы… не спал он, - улыбнулась гусеница. – Мы все слышали, как ты не спал. Как божий бык выхрапывал там. Кстати о быке. Где он? Рассвет уже вот-вот. Не сбежал ли?

- Нет, - сказал я, сомневаясь в своем ответе. Затем посмотрел на жука, помахал ему лапкой в ответ. Жук увидел, обрадовался и успокоился.

- Ведут! – неожиданно сказала сороконожка.

Посреди широкой реки, в окружении рабочих и сотни муравьев-солдат шла она. Огромная. Рыжая, как кусок меди. Блестящая даже в сумерках. Двигалась королева медленно, тяжело переставляя лапки. Рабочие, счастливые, что могут узреть свою королеву, крутились рядом. Она же, совершенно их не замечая и глядя только вперед легко давила каждого, кто попадет под ее огромную лапу. Солдаты пытались оттеснить беснующуюся толпу маленьких мурашей, нагло отпихивая их и, в крайнем случае, использовали мощные жевалы, что с легкостью пополамили каждого, кто прорвется через заслон.

Если не присматриваться, то складывалось ощущение, что это не кучка муравьев, а огромное, многоликое нечто катится шаром, сметая и впитывая все новые и новые жертвы.

- Такими темпами, она будет минут через пять, - сказал я.

- А может и быстрее.

- Почему они вышли раньше рассвета. Неужели тот рабочий соврал нам?

- Какая теперь уже разница, - махнула лапкой гусеница.

- Сплющить бы их вот так разом всех, - с надеждой в голосе сказала сороконожка.

- Мда… - протянула гусеница. – И никакой мороки.

- Сплющить! – случайно сказал я вслух. – Гусеница, у нас очередная корректировка плана.

- Что на этот раз?

- Мне нужен жук.

- Ну, так позови его.

Я привстал на задние лапки, чтобы быть выше и, высмотрев жука, начал махать ему. Жук увидел меня, улыбнулся и помахал в ответ.

- Да, лети же ты сюда. Сюда, - нервно махал я лапками.

Жук начал корчить рожицы. Даже встал на задние лапки, потанцевал пару секунд и неуклюже повалился на землю. Было видно, что он смеется и дурачится.

- Он меня не понимает. Не понимает!

- Беги к нему.

- Не успею.

- Успеешь. Хотя не, ты прав – не успеешь.

Гусеница начала резво вращать головой и в какой-то момент замерла, остановила взгляд на муравьиной реке и сказала:

- Есть идея. И она тебе не понравится.

- Говори. Живее.

- Спустись на паутине, раскачайся и прыгни. Так ты быстрее окажешься возле жука.

Я устало посмотрел на гусеницу, мол, сколько можно повторять, что я не умею плести паутину. Она прочла выражение моего лица.

- На моей паутине, дурень.

- Я не смогу, - сказал я и отшатнулся, словно меня кто-то уже подталкивал к краю.

- Ты? Не сможешь? Не смеши мои волосы. – И ее волоски действительно заходили мелкой дрожью.

- Не смогу.

- Паук. Тебя природа таким создала. У тебя плести паутину заложено в гемолимфе. Ты своими лапками должен орудовать лучше чем бабушка спицами. А теперь давай, вспомни свои пафосные речи, которыми разбрасывался сегодня и полезай.

- Не могу.

- У меня нет времени тебя упрашивать.

- Я не смогу, - твердо сказал я, понимая, что говорю правду. Какой из меня паук, если я к паутине притрагивался всего пару раз в жизни. Когда это было-то?.. в детстве, у братьев и сестре, да у гусеницы, когда мы падали к птицам в клювы. Ах да, еще вот, бедного рыжака в коконе щупал. Было дело.

- Ты обязан спуститься, иначе наш план провалится.

- Он уже провалился.

- Ты пойдешь! – решительно сказала гусеница.

- Нет.

- Не пойдешь?

- Не смогу.

- Хорошо, - спокойно продолжила гусеница и бросилась на меня как зверь. Обнявшись, мы полетели вниз.

Я даже закричать не успел, настолько все было стремительно. Только что я твердо стоял всеми восемью лапками на ветке, а спустя миг уже лечу вниз, навстречу своей смерти. А спустя еще миг, жесткий рывок и вот мы уже раскачиваемся над рекой. Шумной рекой.

Королева продолжает свой путь к новому месту обитания.

- Теперь у тебя нет выхода, - улыбаясь во весь рот, сказала гусеница. – Либо ты пойдешь к жуку, либо мы так и будем тут висеть, пока сороконожка не скатится.

- Что значит, не скатится?

- Паутинку я успела только к ней прикрепить.

- Ох ты ж… ты ж… - слова совсем не подбирались в такой ситуации. Хотелось и обозвать гусеницу, и сказать ей спасибо. А в итоге ни того ни другого не сделал.

- Времени мало, паук.

- Знаю. – Ответил я, покачиваясь на путине. – Знаю.

- Я сейчас тебя сброшу. Либо сброшусь с тобой.

Гусеница не шутила.

- Хорошо. Цепляйся за свою паутину и дай мне конец новой.

- В планах опять корректировка?

- Да.

Гусеница изловчилась и вцепилась в патину. Я, ухватился за другой конец и повис чуть ниже гусеницы.

- Когда скажу, отпускай паутину. Когда дерну три раза, тяни изо всех сил.

- Принято. – Сквозь зубы ответила гусеница.

Я начал раскачиваться. Поначалу лес оставался лесом. Муравьи внизу, как бежали, так и бегут, в срочном порядке перенося вещи. Но вскоре, когда амплитуда начала нарастать, лес покачнулся. Муравьиная река появлялась то справа, то слева. Серое небо было и сверху и снизу одновременно. Ветер свистел в ушах.

Я попытался сориентироваться, и поймать нужный момент. Ведь стоит мне ошибиться, и я окажусь на другой стороне реки.

Так, муравьи слева, муравьи справа… слева, справа, слева, справа, посередине…

- Давай!

Меня словно выплюнуло дикое животное, которому я не пришелся по вкусу. Я летел как гарпун. Только гарпун примотан леской, а я держался за паутину, которую так щедро давала мне гусеница.

Посадка была мягкой. Сухой лист уберег от удара. Жук видел наши странные маневры, поэтому едва я успел очухаться и сообразить что происходит, он оказался рядом.

- Вы что там творит?

- Корректируем план, - сказал я. – Королева уже в пути, будет на месте минуты через четыре. Нам надо торопиться.

- То есть мне начинать балагурить? – радостно спросил он.

- Не совсем. Сороконожка сказала, что ты нарочно запустил в наш свой шар…

Жук застеснялся и тут же отвернулся.

- Да, - коротко ответил он. – Запустил. Но запустил, потому что знал, куда он упадет. Я видел вас. Но вы не серчайте. Не серчайте. Я все рассчитал.

- Жук, а можешь снова все рассчитать?

- В каком смысле? – спросил он, удивленный, что я не ругаюсь на его прошлую выходку.

- Нам надо чтоб ты запустил свой шар в королеву.

- В королеву?

- Да, в королеву. Прямиком ей в голову.

- Не выйдет.

- Почему?

- Потому что мне надо время. Надо чтобы поверхность, откуда я запускал шар, была устойчивая. Чтоб не двигалась. Не так-то просто все рассчитать.

- Жук, у нас нет времени на подсчеты.

- Я могу попробовать, но…

- Ты не хочешь расставаться со своим шаром?

- Да, - сознался он. – Понимаешь, этот шар, вся моя жизнь. Я начал его катать с самого своего перерождения из личинки в жука. Это, можно сказать история… биография всей моей жизни. Если разобрать мой шар, то на нем, слой за слоем будут видны все мои передвижения. Песок карьера, мелкая пыль с поля, хвойные веточки леса, кора дерева… все, Понимаешь, все.

- Понимаю. Все понимаю. Но ты должен отдать его нам.

- Нет.

- Жук. Ты хочешь, чтобы ваш вид прославился?

- Очень.

- Тогда ты должен согласиться на жертву.

- Нет, я не могу. У тебя нет шара. Нет этой прелести. Ты не можешь меня понять.

- Так объясни мне, в чем он такой уникальный.

Вытягивая паутину, как лебедку, я подошел к шару.

- Чем же он особенный? – спросил я, и с трудом откатил шар. - Чем? Этим или этим? Или может быть вот этим? А это что такое торчит? Ты так и не решился стесать тогда этот уголок? Ну ты жук даешь. Тяжелый все-таки твой шар. Но очень хороший. Очень.

Во время разговора, я крутил шар, перекатывал его с бока на бок и окручивал паутиной. Гусеница была права. Как только мои лапки коснулись паутины, миллионы… нет, миллиарды моих предков заговорили в моем теле. Весь их опыт. Все их умение. Бесконечные знания и навыки прятались во мне. И им нужен был маленький толчок. Всего лишь искорка, чтобы вспыхнуть и завладеть мной. И этой искоркой, оказалась чужая паутина.

Пока я произносил слова, лапки ловко орудовали самостоятельно. Будто бы не я ими управлял. Будто бы они были чужими. А я лишь говорил и говорил, отвлекая жука от истинной цели.

- …как видишь, ничего уникального в твоем шарике нет. Совсем ничего. А теперь, жук! – я три раза дернул за паутину. – Тебе пора балагурить.

И в этот момент паутина потащила меня обратно.

Жук испуганно посмотрел на меня, не понимая как такое возможно, чтобы я, не прилагая никаких усилий и совершенно не двигая лапками, каким-то образом пятился назад, унося с собой и его драгоценный шар.

- Но… - только и сказал он.

- Балагурить! – крикнул я напоследок, начиная подниматься.

Не представляю каких усилий это стоило гусенице. И все-таки, насколько сильное она насекомое, чтобы вот так, тащить меня и шар. Ладно я… веса во мне одна песчинка, но шар. Он-то весит ого-го.

Когда я оторвался от земли и начал подниматься вертикально над муравьиной рекой, жук только осознал что произошло. Он несколько раз порывался броситься за мной в погоню. Затем, видимо, думал начать балагурить, потому что поворачивался к реке и даже делал несколько шагов. И снова оборачивался.

Не знаю, чем он там занимался дальше, потому что мой взгляд приковала движущая масса муравьев. Словно в реке сделали плотину, где скопилось много муравьев. А затем резко сломали ее. И вот она, муравьиная волна медленно катилась по реке, поглощая все на своем пути. Я знал, что внутри этого многоликого страшного монстра скрывается королева. Ее охраняют сотни или даже тысячи. И каждый, будь то рабочий или муравей-солдат, готовы отдать за нее жизнь. Они готовы пожертвовать собой ради одного только взгляда на Её Величество.

Я поднял голову, наблюдая, с каким усердием гусеница перебирает лапками. Еще немного и я с шаром окажусь у самого основания ветки.

Еще немного и королева будет проходить точно под нами.

Нам надо успеть. Надо успеть.

- Давай, гусеница, - шептал я про себя, понимая, что в этот момент ничем не могу ей помочь.

Плавный подъем закончился. Я понимал, что гусеница выдохлась. И сейчас, шар поднимался рывками. Короткими. Едва заметными.

Я ухватился за край ветки и выполз.

Гусеница лежала без задних лап. Она тяжело дышала и, когда увидела меня, улыбнулась и отключилась.

- Она жива, - заверила меня сороконожка. – Делай свое дело, а ей надо отдохнуть.

- Да! Хорошо.

Увлеченный подъемом, я совсем забыл про королеву. Когда я посмотрел вниз, она как раз проходила под нами. Я замешкался. Это и сыграло решающую роль. Она прошла.

Всё!

Наши усилия и старания оказались напрасными. Нам ни за что не вернуть ее обратно.

В этот самый момент. Когда я терзал себя за упущенный шанс, на меня словно небо взглянуло. Стало вдруг светло и ярко. Это солнечный лучик пробился сквозь листву.

Снизу послышался муравьиный крик. Не такой как обычно. Раздраженный и слишком суматошный. Кричали солдаты и рабочие. Кричала вся река.

Слева от нас, через кордон солдат прорвался жук и сломал ровное течение реки. Он бегал по муравьям, как лось бегает по мелким грызунам. Муравьи пытались его атаковать и некоторые даже забрались на скользкий панцирь жука. Я хотел продолжить наблюдать за этим беспорядком, понимая, что своим замешательством обрек жука на верную смерть, но справа от нас и чуточку ниже по течению послышался муравьиный гам.

Обезумевшие рабочие, бросая личинок и пожитки, сломя голову бежали к тле, которую успел пригнать божий бык. И сквозь этот бесконечный шум, иногда, проскакивали матерные выражения божьего быка:

- Жрите черти!.. Всем хватит!.. Всем! Всеееееееем!!!

Королева замедлила шаг. Солдаты вокруг нее образовали тройное или даже четверное кольцо окружения. Их круг замер и немного откатился обратно. Они оказались запертыми между беснующимся жуком и сумасшествием самих муравьев, которые почуяли сладостный аромат тли.

- Не попадем, - сказала очнувшаяся гусеница, глядя вниз.

- Я знаю. Но мне надо попробовать! – прокричал я и прыгнул на шатающийся шар.

- Жди! – только и сказала гусеница. Она смогла спустить меня вместе с шаром ниже, а позже, забралась на сороконожку и подъехала к самому краю, отдав конец паутины в ее рабочие лупки-ручки. – Жди меня! – крикнула она.

Гусеница проползла по спине сороконожки и почему-то скорчила гримасу недовольства, когда спустилась на паутину.

- Представляешь, - сказала она мне, спустившись на шар, - Мне сейчас умирать, а у этой гадины даже нет сорок лап. Всего тридцать восемь. Какое разочарование. Ах, да… к делу.

Я посмотрел вниз.

Королева в кольце муравьев-солдат, ниже по течению, продолжала стоять.

- У нас будет только один шанс, - сказала гусеница. – Я горда, тем, что мы встретились и тем, что идем на смерть вместе. Пусть мы и не спасем дерево, но мы спасем нашу честь. И это не пафосная речь. Это чистая правда.

- Я счастливы был, что мы повстречались.

- Взаимно. А теперь – вместе.

Она качнулась и шар слегка вздрогнул.

Я уловил ее намерения и мы начали раскачивать шар, пытаясь прицелиться.

- Раз… раз… раз, - командовала гусеница. – Когда будем готовы, скомандуй сороконожке и она отпустит нас.

- А ты?

- Это твое предназначение. Раз… раз… раз…

Раскачиваясь на шаре, я почувствовал, насколько решающе будет мое слово. От единственного моего «Давай» будет зависеть судьба всего леса. И в этот момент, мне показалось, что время замерло. Что все обитатели леса, начиная от козявок-насекомых и заканчивая громадными лосями, затаили дыхание. Они смотрят на нас. Смотрят на меня и ждут. Я уже не слышал этого пресловутого:

- Раз... раз… раз…

Не слышал и шума муравьиной реки. Словно в замедленном темпе, где-то внизу сходили сума муравьи и корчился божий бык.

- Давай! – крикнул я и исчез.

Закрыл все восемь глаз, понимая, что больше от меня ничего не зависит. Почувствовал невесомость и полет. Несколько раз шар крутанулся в воздухе.

- Эх! – услышал я голос гусеница и по интонации этого самого «Эх» я осознал, что летим мы мимо. Больше того, приземлимся мы крайне близко. Возможно, даже передавим шаром кусок кольца заслона из муравьев-солдат, но саму королеву нам не одолеть.

Время остановилось. Оно замерло, вместе с моим сердцем.

Я успел открыть глаза, чтобы в очередной раз убедиться, что я лишний в этом мире. Паук с добрым сердцем. Не умеющий плести паутину. Неполноценный паук, который замахнулся на такое больше дело и так глупо его испортил.

Ну что ж… я пытался. Единственное, о чем жалею, что вместе с собой погубил еще четыре, вполне неплохих души. Простите меня: гусеница, сороконожка, божий бык и жук.

Хотя сороконожка должна выжить, она ведь наверху. Ан нет… она решила отправиться вместе с нами. Болтается на куске паутины как тряпка примотанная к падающему камню.

Простите меня ребята.

Простите!

Я в последний раз взглянул на солнце. Такое яркое и чистое. Теплое и нежно.

И что-то черное заслонило солнце. А после был удар. Мы едва удержались на шаре.

- Корректирую, - прокричал жук, врезавшись в нас.

Это столкновение, словно вернуло времени его обычный ход. Все закрутилось. Деревья, разрезанное листвой небо, муравьиная река, солнце.

Несколько раз эти кадры сменились, после чего последовал очередной удар. В этот раз мы врезались в реку.

Нас разбросало во все стороны как щепки.

Я мгновенно поднялся, сразу почувствовав укусы муравьев. Времени кричать не было. Даже подумать не было времени. Я лишь видел, что мы попали в цель. Почти попали.

Королева лежала среди своих расплющенных подчиненных. Она была еще жива. Двигалась. Волочила за собой три поломанные лапки и сломанный ус. Ее начали окружать выжившие солдаты.

- В бой! – прокричал я и ринулся на королеву.

Каким-то образом, возле нас оказался и божий бык. Он яростно разрывал муравьиные тушки, прокладывая себе путь. Сороконожка, гусеница и жук оказались в одном месте. Они громко орудовали челюстями, и под ними росла гора рыжих трупов.

- Паутину! – крикнул я гусенице и прыгнул на королеву.

В полете я ухватил брошенный конец паутины и приземлился на спину королевы. Какая же она все-таки огромная. Оказавшись у нее на затылке, я одним движением закрутил путину вокруг шеи, а после начал закручивать и голову, превращая ее в кокон. Королева извивалась как могла, пытаясь сбросить меня с шеи.

После того, как я ослепил ее и лишил притока кислорода, я вонзил хелицеры в соединение головы и тела. Если уж у меня нет паутины, то на то, чтобы пользоваться хелицерами я точно способен.

Не чувствуя, как меня облепили муравьи, я на последнем издыхании сжимал и разжимал челюсти. Чувствуя, как ее плоть крошится. Лопается. Рвется.

Голова королевы отвалилась и повисла на паутинке. На серебристой нити. Ее туловище сделало несколько шагов и повалилось на землю.

Я кубарем скатился на землю, оказавшись рядом со своими друзьями.

Рядом, с отрядом неполноценных.

Нам ничего не оставалось, кроме как занять круговую оборону. И да, мы понимали, что не выживем. Их слишком много. Может быть мы унесем с собой в могилу сотню. Или две сотни. Но рано или поздно, они прикончат нас.

- Будем сражаться по двое. Двое бьются, двое отдыхают! – скомандовал я. – Для меня честь умереть рядом с вами.

- И для меня…

- Для меня…

- Для меня…

- Для меня…

- Прощайте друзья.

***

Эпилог

Нейтралка в этот вечер была особенно полна. Дерево праздновало свое спасение. Далеко внизу сбившиеся с пути муравьи все еще рыскали по земле. Река быстро вышла из берегов и обросла новыми притоками. Так рыжаки разбредались по лесу, потеряв своего рулевого. Кого-то из них съедят хищники. Кто-то умрет от голода.

Конечно, некоторое время новый муравейник еще будет жить. На старых запасах. По инерции. Несколько дней. А может быть, неделю.

Но они уже никогда не смогут вновь оформиться в нечто серьезное и опасное.

На входе в Нейтралку было тесно. Насекомые облепили округу сплошным ковром. Те, кто пришел раньше, заняли почетные места у входа в дупло. Кому не повезло, те едва держались лапками за кору и листья, пытаясь хоть одним глазком увидеть героев вживую.

Стоило крохотному паучку появиться на выступе, как насекомые пришли в движение. Живой ковер начал рукоплескать. Кузнечики стрекотали. Хищники клацали челюстями с такой силой, что их крохотное тельце подпрыгивало от ударов. У кого были крылья, те с удовольствием разворачивали их и, как бы прогревая, наводили такой шум, что ушам было больно.

По длинной ветке, по узкому коридору из насекомых, двигались они. Герои. Паук с перебитой лапой восседал на сороконожке. Немного позади сидела гусеница. Муравьи своими жевалами довольно сильно ее постригли и теперь рыжие волоски не так сильно топорщились. Сороконожка послушно двигалась вперед. Позади этой странной конструкции шли божий бык, лишившийся в битве усов, и жук, который пятился задом, пытаясь никого не зашибить своим гладким шариком. Кстати, из-за жука пришлось в спешном порядке нанимать термитов, чтобы они расширили вход, и дали возможность жуку вместе со своим сокровищем протиснуться в Нейтралку.

- Герои! – кричали насекомые.

- Спасители!

- Отряд неполноценных!

Редкие слова долетали до паука, потому что все тонуло в невообразимом гомоне из тысячи и тысячи насекомых.

Нектар в ту ночь лился рекой. Да чего уж греха таить… не только в ту ночь. Долго еще жители этого дерева благодарили своих спасителей.

- Представляешь, - сказал гусеница, щуря раненный глаз, - я, значит, собираюсь умирать, ползу по ней, считаю лапки и оказывается, что у нее даже нет сорока. Всего лишь тридцать восемь.

- Неправильно, - ответила сороконожка.

- В смысле неправильно?! – резко повернулась гусеница и скорчилась от боли. – Я считала.

- Уже тридцать семь. Мне одну лапку какой-то рыжак успел отцапать.

- Тогда ты тридцатисеминожка? – улыбаясь, спросила гусеница.

- Гусеница, не шути, мне смеяться больно, - попросил паук, вытянув больную лапку во всю длину.

- Эка мы их расшатали. – Вздыбился божий бык, заливаясь нектаром.

- Кажись, нас тут любят. – Жук повернулся, выхватил кого-то из толпы и, глядя ему в глаза, спросил, - Ну, скажи мне, мил насекомое, кто такие навозные жуки?

- Герои! Все, как один! Герои, - дрожа от восторга, отвечала ему блоха.

- То-то же, - довольно сказал жук.

- Стоит заметить, что данный путь не прошел для нас даром, - произнесла осмелевшая сороконожка. В последнее время она все чаще вступала в диалоги. – Спросите меня, когда мы с вами встретились, и я отвечу, что это было много лет назад. Да и ваша конструкция пошла мне на пользу. Я, знаете ли, начала чувствовать свои лапки. Такими темпами скоро сама на ноги встану, - улыбнулась она.

- Прекрасный был путь, - сказал паучок, обводя взглядом Нейтралку.

А в это время, от толпы отделился другой паук. Большой и сильный. Он на длинных лапках, втыкая их, как иглы, в тесные промежутки между насекомыми, двигался к отряду.

«Мама» - взорвалось внутри паучка.

Четырьмя глазами мать неотрывно следила за сыном, а оставшимися четырьмя глядела вниз и аккуратно ставила лапки, чтобы никого не задавить.

- Мама! – вскрикнул паучок.

Толпа расступилась.

Паучок бросил нектар и в одно мгновение оказался возле матери.

- Мама, я смог. Я спас дерево. Теперь вам не придется делать коконы и улетать. Не придется. Прости меня, что я вас покинул. Прости…

- Я знаю, мой милый. Знаю. – Сказала мать, обвив сына. – Ты молодец. Прости и ты меня, что я не уделяла тебе нужного времени. Ведь твои братья и сестры, которых…

- …тысячи и тысячи. – Продолжил паучок. – Я знаю мама. Не вини себя.

- Как только до нас дошли слухи, что некий паучок без паутины спас наше дерево, мы ни секунды не сомневались, что это был ты. Мы так за тебя переживали. Возвращайся в семью. Тебя ждут твои братья и сестры.

- Хорошо, мама.

Не чувствуя боли в поврежденной лапке, он взобрался на мать, но тут же слез.

- Извини, но я не могу.

- Почему?

- Не могу, потому что, мои братья и сестры теперь здесь. – Слегка стеснительно сказал паучок, оглядывая отряд. – Я обязательно приду к вам. Но позже.

Паучок вернулся на свое место возле гусеницы, сороконожки, божьего быка и жука.

- Ты прав сын мой, - со скорбью сказала мать. – Ты нашел свою семью. Нашел.

Так и закончилось великое спасение дерева. Этот случай еще много поколений передавался из уст в уста среди насекомых. История превратилась в легенду. Легенда превратилась в миф. И даже сегодня среди насекомых чужих деревьев из далеких-далеких лесов все еще ходит предание, как отряд неполноценных смог одолеть рыжаков.

А что же случилось с нашими героями, спросите вы. Я отвечу.

В ночь на третьи или даже четвертые сутки празднования, отряд неполноценных незаметно для всех – исчез. Им была предначертана совсем другая судьба, нежели пить нектар и вспоминать о былой победе. Они понимали, что встретившись совершенно случайно, они уже не захотят разлучаться. Наверное, так оно и вышло. Наверное, никто не был лишним.