Отряд D Институт

Глава 1

Тварь ударила без предупреждения. Мгновение назад она качалась в воздухе в паре десятков метров от отряда, перебирая мерзкого вида тентаклями, а в следующее стремительным рывком приблизилась, и одно из бледных щупалец, украшенных покрытыми крючками присосками, выстрелило вперед с такой скоростью, что человеческий глаз не успел его даже заметить. Молодой рейдер, тот самый, что задел провод, даже не успел вскрикнуть. Тентакль обвился вокруг его головы, дернул, и тело исчезло в разверзшейся пасти-воронке с мерзким хлюпающим звуком. Костяные иглы внутри пасти провернулись, перемалывая плоть, и все стихло. Лишь капли крови густо оросившие стены напоминали о том, что только что произошло.

— Рассредоточиться! — заорал Пес, вскидывая автомат, но его голос потонул в грохоте выстрелов. Отряд начал атаку первым. Не дожидаясь команды. Впрочем, это было логичным решением, не стоять же и смотреть, как тварь сожрет их по очереди.

Гвардериканцы первыми открыли шквальный огонь из своих пулеметов, рейдеры Пса били одиночными, стараясь не задеть своих, которых вокруг как оказалось было много, для такого тесного помещения. Свинцовый ливень обрушился на тварь, но та двигалась с такой неестественной, совершенно непонятной, неземной что ли, грацией, уворачиваясь от пуль. Ее щупальца перебирали по стенам, потолку, полу, заставляя тело перетекать из стороны в сторону, словно у нее не было костей. Пули выбивали крошку из бетона, рикошетили от металлических конструкций, но сама тварь оставалась невредимой. Она отступила, уйдя в тень, и на несколько секунд в зале воцарилась звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием людей.

— Где она? — выдохнул кто-то.

— Везде, — мрачно ответил Кувалда, сжимая пулемет до хруста в пальцах и бдительно осматривая запыленное помещение. — Раздери ее вошь, — Пес отметил, что присказка про кровососа, подкованного Левшой, видимо, была присуща всем членам отряда десантников. — вот же живучая, как бурдариане, тех и вши не берут и косполоки, — выяснять, кто такие эти косполоки, никто не стал, не до того как-то было.

— В укрытие! — Пес пинками разогнал рейдеров по углам. — Жить надоело?

Сестры ощетинись стволами в разные стороны, остальные бойцы засели за импровизированными укрытиями, выставив оружие перед собой. Воцарилась пропитанная опасностью тишина. Все ждали следующей атаки страшной твари. И она не заставила себя долго ждать.

Тишина исчезла одновременно с появлением твари. Она вынырнула из темноты прямо над головами гвардериканцев, обрушив на них град ударов щупалец. Сириус, стоявший с краю, взревел от боли, когда одно из них пробило его мощную грудь насквозь, словно та была бумажной. Тварь дернула конечностью, отшвыривая гиганта в стену, и тот рухнул без сознания, оставляя на бетоне кровавый след. Мэтью попытался поймать следующее щупальце, но оно обвилось вокруг его горла и начало сжиматься, поднимая синекожего бойца в воздух.

— Отпусти его, тварь! — заорал Кувалда, бросаясь сестре на помощь. Но кто б его послушал. — Ах ты ж тварь бробирианская, — из уст гвардериканца полилась брань на родном языке, который понимал, судя по всему, один Умник, который посмеивался над тем, какими сочными эпитетами награждается явно неземное создание.

А Кувалда тем временем вцепился в щупальце, пытаясь разорвать его голыми руками, но сила монстра была несоизмеримо больше сил весьма, надо сказать, могучего гвардериканца. Второе щупальце ударило Кувалду в висок, и тот рухнул как подкошенный, потеряв сознание от чудовищного удара. Мэтью, оставшийся без поддержки, захрипел, синева его кожи начала стремительно бледнеть, и вот вместо синего орка, перед людьми уже стоял бледно-голубой.

— Разойдись, я из нее сейчас шашлык делать стану! — закричала Ведьма, выбрасывая вперед руки.

Две струи пламени ударили в щупальца, сжимающие Мэтью. Тварь взвизгнула — впервые за всю схватку — высоким, режущим слух звуком. Плоть щупалец задымилась, покрылась черными волдырями, и два из них отвалились, падая на пол и еще некоторое время конвульсивно дергаясь. Мэтью рухнул вниз, хватая ртом воздух и ошарашенно глядя на женщину.

— Огонь баба, — просипел он, с уважением зыркнув на Ведьму, и тут же потерял сознание.

Опер, воспользовавшись заминкой, исчез и появился прямо под тварью, вцепившись в свисающие с потолка провода. В руках у него сверкнул нож, закаленный в пламени Ведьмы, как выяснилось, огонь пироманки сделал его весьма крепким, что сейчас было как нельзя кстати. Он прыгнул вниз, полоснув сразу по двум щупальцам, удерживающим тело монстра у потолка. Лезвие вошло в плоть, как в масло, и тварь снова взвизгнула, теряя равновесие и падая на пол.

Она рухнула тяжело, подмяв под себя остатки рассеченных щупалец, но тут же перевернулась и отползла назад, в темноту, оставляя за собой липкий слизистый след. Преследовать ее никто не стал — все были слишком измотаны. Ведьма тяжело дышала, Опер перезаряжал пистолет, гвардериканцы все так же валялись без сознания. Пес перевязывал раненого рейдера.

— Что она делает? — прошептала Кукла, глядя на тварь.

Та выползла из темноты и замерла в центре зала, словно готовясь к атаке. Вдруг на ее спине, прямо за уродливым подобием головы, начала подниматься костяная пластина. Она росла прямо на глазах, становясь все шире и выше, покрытая измазанными слизью шипами и наростами. Воздух вокруг нее поплыл, и в ушах людей снова возник неприятный давящий гул, только теперь он был в несколько раз сильнее.

Давление нарастало. Тварь стояла неподвижно, ее гребень встал почти перпендикулярно спине, наливаясь мертвенно-бледным светом. Шелест воспользовался этим моментом, чтобы оценить потери. Сириус лежал у стены без сознания, из груди сочилась густая тягучая кровь. Кувалда распластался на полу, не подавая признаков жизни. Мэтью, бледный, пытался подняться, опираясь на разбитую консоль. Двое рейдеров Пса были мертвы — одного сожрали, второй не подавал признаков жизни с развороченной головой. Сам Пес перевязывал Плюшку, который, оказывается, тоже получил удар щупальцем и теперь тихо поскуливал, зажимая рану на боку. И вместо исполнения прямых своих обязанностей сам желал медицинской помощи.

Шпуня, единственный совершенно не пострадавший, метнулся в центр зала, завис над тварью и включил все свои сканеры. Лучи разноцветного света забегали по телу монстра, но тот, казалось, не замечал этого, полностью сосредоточившись на своем гребне.

— Ну что там, железяка? — прохрипел Шелест.

— Ничего не понятно, — раздраженно пискнул Шпуня, возвращаясь обратно. — Структура плоти нестабильна, постоянно меняется. Она не животное и не растение. И уж точно не механизм. Я таких тварей даже в космосе не видел. А я, между прочим, был во многих местах! — добавил он с обидой, словно это упущение было личным оскорблением. Впрочем, винить его никто не стал. Такое каждый из них видел впервые и как с этим бороться никто пока не понимал.

В дальнем углу зала, под грудой разбитых консолей, спряталась перепуганная Настя. Она закрыла уши руками и с ужасом смотрела на тварь, ее глаза были полны слез, но девочка молчала, боясь привлечь внимание монстра. Рядом с ней, под соседней консолью, скорчился Умник, которому вдруг стало не до смеха. Его шесть глаз были широко раскрыты, но в них читался не панический страх, а холодный расчет. Он оценивал тварь, просчитывал ее движения, искал уязвимости. Но пока ничего не находил. И это изрядно его злило.

— Шелест, — тихо позвал он командира. — Эта штука готовит какую-то пакость, жопой своей чую, а ты знаешь, моя жопа всегда такое хорошо чует. Надо уводить людей подальше, пока идти могут.

— Вижу, — огрызнулся тот. — Но как, если половина отряда в отключке?

— Я могу попробовать ее отвлечь, — предложил Умник, но в его голосе не было уверенности.

Пес, краем уха слушавший их переговоры, вдруг понял, что делает тварь. Он много лет охотился на зараженных, видел разных элитников, но такого не встречал никогда. И тем не менее, интуиция, обостренная годами выживания в Стиксе, словно бы стучала изнутри черепной коробки: эта штука явно опасна! А еще то, чем она сейчас ка-а-ак бумкнет, мало никому не покажется.

— Отходим, ну, чего расселись! — заорал он во весь голос, срывая связки. — Живо! Не смотрите на нее, закройте уши! Она будет атаковать ментально! И раненых тащите. Живее, вашу мать!

Но было поздно.

Гребень на спине твари поднялся на полную высоту, расправился, как веер, и засветился ярким, пульсирующим светом. А потом зазвучал звук. Сначала его не было слышно, он был где-то на грани восприятия, но через мгновение превратился в невыносимый, пронзительный ультразвук, от которого закладывало уши и лопались барабанные перепонки. Люди схватились за головы, падая на колени.

Вместе со звуком пришла и ментальная волна. Она ворвалась в сознание, выметая все мысли, все чувства, оставляя лишь всепоглощающую пустоту. Шелест попытался поднять автомат, но его руки безвольно опустились, глаза закатились, и он рухнул лицом в пыль. Свен упал рядом с Настей, которую он прикрывал своим телом, и затих. Ведьма, Кукла, Опер, Плюшка — все они один за другим теряли сознание, не в силах сопротивляться чудовищной атаке.

Умник вжался в пол под консолью, зажмурив все шесть глаз. Звук проникал сквозь пальцы, сквозь стены, сквозь саму реальность, но он держался. Рядом с ним Настя зажимала уши и тихо плакала, но девочка, как и флукарианец, тоже не потеряла сознание. Шпуня, как только тварь начала атаку, взлетел под самый потолок и забился в тень между балками, выключив все огни и притворившись куском мертвого металла. Его сенсоры зашкаливало от ультразвука, но механоид был создан для более суровых условий, чем просто громкий звук, и потому все же держался лучше остальных.

Когда последний человек — им оказался Пес — потерял сознание, тварь опустила гребень. Ультразвук стих, ментальный гул исчез, оставив после себя лишь звенящую тишину и звон в ушах у тех, кто еще мог слышать.

Тварь неторопливо, деловито, словно бы раздумывая, стоит ли это делать, подползла к ближайшему телу. Это был один из рейдеров. Одно из уцелевших щупалец обвилось вокруг его ноги, и тварь потащила бессознательное тело в темный провал коридора, откуда она появилась. Следом за первым телом пришла очередь второго рейдера, потом Плюшки, потом Куклы.

Умник и Настя, затаив дыхание, смотрели из своих укрытий, как тварь методично, одного за другим, утаскивает их друзей и соратников в неизвестность. Она не убивала их на месте, а вместо этого тащила куда-то. Для чего? Для еды? Для чего-то другого? Ответов не было, и от этого становилось только страшнее.

Тварь вернулась за Шелестом. Ее щупальце обхватило командира за пояс и потащило по пыльному полу, оставляя за ним ровный след. Следом утащила Свена, потом Ведьму. Когда щупальце сомкнулось на ноге Опера, тот на секунду пришел в себя, дернулся, но тварь мгновенно отреагировала — удар другого щупальца пришелся по голове, и космодесантник снова провалился в темноту.

Последними тварь утащила гвардериканцев. Их огромные тела тварь волокла по очереди, затрачивая на каждое по несколько минут. Кувалда, Сириус и Мэтью исчезли в черном провале коридора, и в зале снова воцарилась тишина. Только пыль медленно оседала на пол, да тут и там валялись рассыпанные пустые гильзы и оброненные бойцами автоматы.

Настя вылезла из-под консоли первой. Ее трясло, лицо было мокрым от слез, но она держалась. Она подбежала к тому месту, где лежал Свен, и уткнулась лицом в пыль, все еще хранящую отпечаток его тела.

— Дядя Свен… — прошептала она. — Дядя Свен…

Умник выбрался следом. Его шесть глаз лихорадочно бегали, оценивая обстановку. Он подошел к девочке и положил ей руку на плечо.

— Тихо, маленькая. Они живы. Если бы она хотела их убить, сделала бы это здесь. А значит, значит нам нужно придумать, как их вытащить.

— Откуда ты знаешь? — всхлипнула девочка.

— Знаю, — твердо сказал флукарианец. — Такие твари не тащат добычу в логово, чтобы сожрать. Она их зачем-то собирает. У нас есть время. Правда, боюсь, не так много, как бы хотелось. Ну что ж… будем думать. Первое, что нам надо понять — зачем она их уволокла.

Сверху, из темноты, бесшумно спустился Шпуня. Он зажег свои лампочки и оглядел опустевший зал.

— Ну и бардак вы тут устроили, — проворчал он. — Пол-отряда угробили, вторую половину сперли. Молодцы, бойцы, мать вашу. Прямо гордость за человечество берет. Да и от вас толку немного, товарищи гуманоиды.

— Заткнись, жестянка, — огрызнулся Умник, но без злости, скорее устало. — Лучше скажи, что это была за хрень? Ты хоть что-то понять смог?

— А я откуда знаю? — Шпуня возмущенно пискнул. — Я механоид, а не ксенобиолог. Но если хочешь знать мое мнение — эта тварь использует гребень как фокусирующую антенну. Ультразвук высокой мощности плюс ментальное воздействие. Против такого обычный разум бессилен. — он покрутился на месте. — Вас двоих почему не вырубило? А? Ну-ка рассказывай, что в вас такого особенного?

Настя пожала плечами, вытирая слезы. Умник задумался.

— Может, дети и инопланетяне не восприимчивы? — предположил он. — Или нам просто повезло, что мы были под консолями и дальше всех.

— Нет, иначе бы и наши синие сестры выстояли, а значит, значит скорее всего ты ей зачем-то нужен, — задумчиво протянул Шпуня. — Она же на тебя в первой атаке пялилась, как на праздничный торт.

— Спасибо, утешил, — флукарианец поморщился. — Ладно, не время гадать. Надо спасать наших. А то смотри, разгалделся он.

Настя вскинула голову, в ее глазах загорелась надежда.

— Ты правда пойдешь их спасать, дядя Умник?

— Куда я денусь, — вздохнул тот. — Шелест мне башку оторвет, если я его тут брошу, даже подохший и сожранный. А я не хочу, чтобы мне куча дерьма пришла голову откручивать. Да и остальных жалко. Даже этого вонючего знахаря. — он покосился на Шпуню. — Значит так, железный. Разрабатываем план. А план нам нужен хороший.

Шпуня надулся от важности, насколько это вообще возможно для летающего яйца.

— План, я думаю, у меня есть, простой, как пять копеек, кстати, а копейка это сколько? — получив по корпусу он обиженно замигал. — Ладно-ладно, слушай тогда план. Я сверху, ты снизу…

— Это что за… — флукарианец оглянулся на девочку. — Элементы фильмов для взрослых еще?!

— Идиот ты! Я про то, что я нападу сверху и поврежу гребень — эта хреновина потеряет свое главное оружие. Ты в это время будешь отвлекать ее на себя. Чтобы я мог подобраться. Но если тебе хочется… — ловко увернувшись от брошенной гильзы Шпуня довольно расхохотался. — Да не ревнуй ты так, я буду нежен.

— Пошел ты! — еще одна гильза полетела мимо механоида. — Чем мне ее отвлекать? — Умник скептически приподнял бровь. — Чем, я тебя спрашиваю? Сплясать ей? Стихи почитать?

— Мне плевать, чем ты ее отвлечешь, — отрезал Шпуня. — Хоть признавайся ей в любви. Главное, чтобы она на меня не смотрела, когда я буду подбираться к ее драгоценной антенне.

— А если не получится?

— Тогда мы все умрем, — философски заметил механоид. — И эти синие дуболомы, и твой командир, и ты. И девочка останется одна. Так что лучше, чтобы получилось.

Настя сжала кулачки.

— Я пойду с вами.

— Сидеть! — рявкнули оба — и Умник, и Шпуня — одновременно.

— Ты будешь здесь и не вздумай высунуться, — строго сказал флукарианец. — Если мы не вернемся через пару часов, постарайся выйти к стабу, и будь, конечно же, осторожна. Запомнила?

Девочка хотела возразить, но, встретившись взглядом с шестью глазами, полными решимости, лишь кивнула.

— Запомнила.

— Тогда пошли, жестянка, — Умник поднял с пола автомат Шелеста и проверил магазин. — Покажем этой медузе, что не на тех она напала. — и, помедлив, добавил тише. — А вы, там, держитесь. Мы вас вытащим.

Глава 2

Коридор задыхался во мраке, но не в привычном, что сам собой сгущается по вечерам в неосвещенной прихожей, если войти в нее со слепящего солнца, а в другом, почти материальном, который, казалось, можно зачерпнуть ладонью.

Умник так и сделал — выбросил вперед руку, сжал пальцы, ожидая, что они увязнут в чем-то плотном и студенистом, но ладонь лишь пронзила пустоту. Шесть глаз, даровавших его расе тот невероятный, панорамный обзор, какой человеку и не снился, сейчас ничего не могли поделать с этой непроглядной, словно спрессованной в пласты, чернотой. Флукарианец вполголоса, сквозь зубы, выругался и втянул носом воздух, стараясь унять подступавшее к горлу раздражение.

Воздух не просто застаивался — он болел. Тяжелая, пропитанная влагой взвесь ничем не напоминала ту сухую, пряную горечь полынных степей, что осталась наверху снаружи. К запаху застарелой сырости примешивалось что-то еще — сладковато-приторное, отдаленно похожее на дух перебродивших, гниющих фруктов, но с резким, неестественным, бьющим в ноздри химическим оттенком, от которого на языке мгновенно проступал железистый привкус.

Так, наверное, могла бы пахнуть мертвечина, но только в том случае, если бы ее обильно присыпали едкой технической дрянью, и это было вдвойне странно, потому что ни останков, ни даже костей Умник со своим летучим напарником до сих пор не встретили.

— Вруби свет-то, — сипло шепнул флукарианец, обернувшись к парящему рядом Шпуне. Слова получились глухими, будто кто-то обернул голосовые связки слоем ваты — звук не разлетался, а умирал тут же, не распространившись и до трех метров.

— Может, рановато? — так же тихо откликнулся механоид, и его обычно писклявый металлический голос в этом промозглом тоннеле звучал приглушенно, теряя весь свой привычный регистр. — Заметит нас.

— Да заметит и так, если мы начнем спотыкаться через шаг и грохотать, как пустая консервная банка на хвосте у дворняги. Давай уже, включай, только на минимум. В пол, не вперед.

Шпуня, повинуясь, зажег пару узких полос на нижней панели своего корпуса. Светодиоды полыхнули сизым, рассеянным сиянием, скорее похожим на мертвенный блеск светляков, угодивших в банку с мутным стеклом, чем на электричество. Сероватые лучи выгрызли из тьмы кусок пространства длиной не больше трех-четырех метров, но и этого оказалось довольно, чтобы осознать — место, куда они угодили, давно уже не принадлежало людям.

Тоннель, по всем признакам бывший когда-то обычным техническим проходом, еще хранил слабые намеки на инженерную логику — ровные, уходящие в перспективу линии стен, обрывки разлохмаченных кабельных трасс, свисающих из-под самого свода, ржавые скобы креплений, что торчали из бетонной массы металлическими выступами. Но теперь этот рукотворный коридор оброс чужеродной плотью, превратившей проход в подобие внутренностей гигантского животного.

Стены, пол, даже низкий потолок покрывал толстый, в несколько слоев, налет наростов, напоминавших кораллы, — бледно-серых, почти белых в тусклом свете Шпуни, с едва уловимым сиреневым отливом, который начинал проступать яснее, если на секунду задержать взгляд. Росли эти наросты не хаотично, не как попало, а подчиняясь какой-то своей, непостижимой геометрии, образуя закрученные спиралями завихрения, что тянулись вдоль всего коридора, и чудилось, будто незримое магнитное поле вдруг обрело тело и затвердело.

Сам бетон под этими наплывами выглядел изъеденным, словно его долго вытравливали едкой кислотой. Глубокие борозды пересекали стены, края этих рытвин были оплавлены, а в самой глубине, в толще оплавов, мерцали, будто вмороженные в янтарь, крошечные кристаллические искры. Умник остановился и осторожно, самым кончиком пальца, провел по такой борозде. Поверхность оказалась шершавой, но прочной, ни одна крупица не осыпалась, ничто не крошилось под фалангой — материал больше не был бетоном, он переродился в нечто плотное, почти керамическое.

— Кислота, — предположил он, разглядывая палец. На подушечке осел тонкий, почти невидимый налет, который поначалу ничем не пах, но уже через несколько мгновений начал фосфоресцировать — загорелся бледно-сиреневым неестественным свечением. Флукарианец поспешно, с внезапной брезгливостью, вытер руку о штанину, и свечение угасло, но осадок отвращения остался. — Или что-то вроде кислоты. Видишь, как оплавилось? Тварь метит свои владения, а может… прокладывает пути. Знаешь, как для слепых делают такие направляющие дорожки…

— Да тут все в этих метках, — пискнул Шпуня, наводя подсветку на пол, в его механическом голосе Умнику почудилось что-то похожее на гадливость. — Слизь повсюду. А вот это…

Он завис над целым озером засохшей, тягучей субстанции, и озеро это было не одно — они наплывали друг на друга, сливались причудливыми узорами, растекаясь по полу с интервалом в несколько метров. По краям самого крупного пятна, размером с хороший обеденный стол, уже начинали прорастать тонкие, бледные, едва заметные нити, которые тянулись во все стороны: к стенам, к потолку, к самым подошвам ботинок Умника.

Сама же субстанция напоминала яичный белок, зачем-то смешанный с серым пеплом, — полупрозрачная, с мутными, медленно перетекающими разводами, внутри которых угадывались какие-то сгустки. И вся эта масса, стоило лишь присмотреться, слабо, едва заметно пульсировала, как будто по ней, подчиняясь собственному, очень медленному ритму, бежала какая-то густая жидкость.

— Это не просто след, — Шпуня опустился почти к самому полу, подсвечивая лужу под разными углами, его сенсоры тихо зажужжали, входя в активный режим сканирования. — Это напоминает грибницу. Или мох. Только оно пульсирует, ты только глянь. И тянется. Смотри, вот эти усики, они ведь прямо сейчас к нам тянутся. Оно реагирует на движение или на тепло. Такого я точно ни в одной базе не встречал.

Умник присел на корточки, стараясь не угодить коленом в эту сомнительную жижу. В неровном свете Шпуни он действительно разглядел, как тончайшие, почти невидимые нити шевелятся — медленно, очень медленно, с какой-то сомнамбулической неизбежностью, они вытягивались, извивались, пробовали воздух, будто крохотные, слепые щупальца, ищущие добычу. Каждая нить заканчивалась едва заметным утолщением, оно пульсировало синхронно с большой лужей, испуская тот самый слабый сиреневый огонек, что Умник уже видел на собственном пальце.

— Обходим, — резко сказал он, выпрямляясь и поправляя автомат. — Осторожно, смотри под ноги. Не хочу знать, что будет, если эта дрянь просочится под кожу. Да и тебе, думаю, в свои шестеренки ее тоже лучше не набирать.

Он перешагнул через лужу, тщательно выбирая, куда ступить, но голого бетона, за который можно было бы зацепиться подошвой, становилось все меньше. Кое-где с потолка свисали длинные, похожие на сталактиты отростки, и с их заостренных концов медленно, с тихим и мерзким чавкающим звуком, срывались капли той же самой слизи, падали на пол и растекались новыми, постепенно застывающими лужами.

Каждая такая капля на мгновение вспыхивала сиренью и гасла. Все это напоминало какое-то замедленное, больное сердцебиение. Шпуне в этом лабиринте было проще — он висел в воздухе, держась точно посередине прохода, и даже слегка посмеивался над неуклюже шагающим товарищем.

Дальше тоннель начал раздаваться вширь, превращаясь в некое подобие зала — вернее, в то, что от этого зала осталось. Боковые стены резко ушли в стороны, а верхний свод поднялся куда-то так высоко, что его не мог пробить даже рассеянный свет шпуниных ламп, — наверху клубилась все та же осязаемая, плотная, как деготь, тьма. И здесь, в этом внезапном просторе, Умник впервые по-настоящему осмыслил весь масштаб бедствия.

Вдоль стен, в несколько хаотичных, но от этого не менее жутких рядов, выстроились коконы.

Поначалу он принял их за какие-то мешки с мусором, за остатки строительного тряпья, что копится десятилетиями в заброшенных зданиях. Но стоило подойти чуть ближе, как иллюзия рассеялась — коконы были сотканы из той же субстанции, что и разливы на полу, из переплетения застывшей слизи и белесых нитей, только здесь, в этих штуках, она стала гораздо плотнее, толще, образовав прочную, почти дубленую оболочку.

Размеры у них были самые разные: от небольших, круглых, с футбольный мяч, до огромных, вытянутых, в человеческий рост и даже больше. Одни имели почти правильную овальную форму, другие походили на тугие сигары, третьи же замерли в каких-то амебных, текучих очертаниях, словно их застигли врасплох в самый момент роста, не дав принять окончательный вид.

Умник приблизился к одному из коконов — тому, что висел на стене на высоте около двух метров, — и замер, вглядываясь в его мутную, желатиновую глубину. Сквозь полупрозрачную стенку проступали очертания человеческого тела.

— Шелест? — он невольно протянул руку, но Шпуня мгновенно метнулся вперед и заслонил собой кокон, преграждая путь.

— Стой. Не трогай.

— Там же живой! — флукарианец подался ближе, до предела напрягая все свои шесть глаз, пытаясь разобрать детали за мутной пеленой. — Это, по-моему, один из рейдеров Пса, я узнаю лицо. И он дышит, смотри — грудная клетка ходит. Медленно совсем, но ходит.

— Дышит, — подтвердил Шпуня и бесшумно облетел кокон кругом, сканируя его со всех сторон. Лампочки на его корпусе беспокойно замигали, переходя из дежурного режима в активный, в этом мельтешении огоньков читалась напряженная работа его процессоров. — Это и есть самое странное. Все базовые показатели жизнедеятельности в норме. Точнее, чуть выше нормы. Пульс стабильный, сто двадцать ударов. Температура поднялась на полтора градуса от обычной для человека. Дыхание поверхностное, но ритмичное, ровное, без сбоев. А вот мозговая активность…

Он осекся и завис в воздухе, чуть покачиваясь, а лампочки на его корпусе замигали в бешеном ритме. Сканирование пошло по второму кругу — явно углубленное, с подключением каких-то тонких, редко используемых алгоритмов.

— Мозговая активность зашкаливает, — наконец выдал механоид, в его монотонном голосе прорезалось что-то очень похожее на тревогу. — Я такого даже у космолетчиков в состоянии гиперсна не видел. Это не обычный сон, Умник, это не кома и не забытье. Он видит сны — очень интенсивные, очень подробные, болезненно подробные сны. У него активны одновременно все отделы мозга: и кора, и глубокие структуры, и даже те зоны, которые у людей в обычном состоянии так интенсивно не задействуются. Лимбическая система перегружена до предела, и при этом наблюдается очень высокая активность в зонах, отвечающих за долговременную память. Очень похоже… — Шпуня замялся, словно сам не решаясь озвучить вывод, к которому пришли его вычислительные мощности. — Похоже на то, как если бы кто-то очень быстро, очень жадно и очень умело читал его воспоминания. Выкачивал их, словно файлы с поврежденного жесткого диска. И похоже, что чем активнее работает мозг жертвы, тем выше скорость этой выкачки.

Умник резко отдернул руку, будто обжегшись, и отступил на шаг, чувствуя, как по спине, от лопаток до самого крестца, пробежал ледяной холодок, который не имел ни малейшего отношения к сырому воздуху тоннеля. Он заставил себя обвести взглядом весь зал. Коконы тянулись вдоль стен сплошной полосой, уходили вглубь, в самое сердце тьмы, где глох даже свет Шпуни, и их были десятки — возможно, даже сотни.

Некоторые, самые старые, уже покрылись толстым слоем налета, стали почти непрозрачными, и сквозь их огрубевшие стенки ничего нельзя было разобрать — только смутные, деформированные, расплывающиеся пятна.

Другие, наоборот, были совсем свежими, почти стеклянными, и в их глубине четко различались лица, руки, складки одежды. Третьи же пребывали где-то посередине — их оболочка еще оставалась полупрозрачной, но внутри уже начали формироваться какие-то сосудистые структуры, напоминающие вены, тянущиеся от тела к стенкам.

— Она их не жрет, — прошептал Умник, медленно обводя взглядом этот чудовищный, безмолвный урожай. — Не убивает. Собирает. Как… как какую-то дьявольскую библиотеку. Как живой архив. Давай осмотрим тут все, а потом будем думать, как вытаскивать наших. Бросать их здесь нельзя.

— Но зачем ей такой архив? — вопрос Шпуни повис в воздухе без ответа, и механоид, помедлив, добавил: — Ладно. Осмотримся. Может, еще что найдем, что даст хоть какую-то подсказку.

Они двинулись дальше, в глубину зала, стараясь ступать как можно тише, но каждый шаг отзывался в гнетущей тишине глухим, давящим эхом, которое подхватывали изуродованные стены, множили, искажали и швыряли обратно многократным, затухающим, неразборчивым шепотом. Слизь под ногами стала еще толще: теперь она покрывала пол сплошным, пружинящим ковром в палец толщиной, и каждый шаг сопровождался омерзительным, липким, чавкающим звуком.

Нити, разбегающиеся от коконов, уже не просто лежали на поверхности — они переплелись между собой в сложную, уходящую во все стороны сеть, покрывшую и стены, и потолок, и пол, и даже сами коконы. Одни из этих нитей были тонкими, как человеческий волос, другие — толщиной с кабель, и все они слаженно, в едином ритме пульсировали, передавая друг другу какой-то неведомый, но безостановочный сигнал.

Следующее помещение, в которое они вошли, оказалось чем-то вроде бывшей диспетчерской. Умник сразу узнал эту типичную, чуть ли не архетипическую для старых земных космодромов планировку, сколько раз он видел такую на схемах: центральный пост, от которого лучами расходятся рабочие зоны.

Но сейчас это место было переработано почти до полной неузнаваемости. Огромный, гулкий зал, все еще заставленный остовами мертвых пультов и разбитых мониторов, оказался встроен в новую, совершенно чуждую, леденящую архитектуру.

В самом центре, там, где раньше, скорее всего, стоял главный координационный стол, сейчас зияла глубокая, уходящая куда-то в самые недра планеты воронка. Ее края были не просто покрыты наростами — здесь эти наросты стали другими, гораздо более плотными и твердыми на вид, почти костяными, с каким-то тусклым, металлическим отблеском.

Воронка уходила вертикально вниз, в кромешную, неразбавленную темноту, а из самого ее чрева, словно чудовищные, разбухшие корни, тянулись толстые, переплетенные жгуты. Они уходили и вверх, к невидимому пролому в потолке, и в стороны, к стенам, и оттуда — к ближайшим рядам коконов. Жгуты пульсировали: медленно, размеренно, с частотой примерно шесть ударов в минуту, и с каждой пульсацией по ним пробегала волна слабого сиреневого света, от которой по стенам, словно эхо, рассыпались вспышки тех самых микроскопических кристаллов.

— Это не просто логово, — сказал Умник, осторожно подходя к самому краю провала и заглядывая в его жуткую, дышащую холодом глубину. Оттуда, снизу, поднимался ледяной, пронизывающий до самых костей, влажный воздух. — Это… это похоже на гнездо. Или на какой-то инкубатор. Или, знаешь… — он запнулся, безуспешно подыскивая слово. — Или на процессорный блок. Смотри: все эти жгуты, они тянутся от коконов именно сюда, к одному центру. Она подсоединяет всех жертв в единую сеть.

— Мозговая активность здесь просто колоссальная, — подтвердил Шпуня, описывая над воронкой бесшумные круги. Его сенсоры, судя по ровному, без единого проблеска, белому свету индикаторов, работали на пределе своих возможностей. — Я ее прямо физически ощущаю, этот гул, этот резонанс. Вернее, мои датчики ощущают. Этот резонанс такой же, какой шел от той твари, когда мы ее видели, только гораздо, в десятки раз слабее. Но он здесь повсюду, Умник: в каждой стене, в каждом коконе, в каждой этой чертовой нити. Вся эта конструкция — она живая. Это как кровеносная система. Или, скорее, как единая нервная система. Она пронизывает здесь абсолютно все.

— Значит, источник там, — флукарианец мотнул головой в сторону воронки, вниз, в пульсирующий мрак. — И она сама тоже там. Тварь не просто так их в коконы пакует, она их подключает к себе. К этой общей сети. Вопрос только — зачем именно? Использует как дополнительную память? Или как процессоры для параллельных вычислений? Или просто как живые батарейки, высасывает из них энергию?

— Судя по тому, что основная нагрузка идет на зоны памяти и когнитивных функций, — сухо ответил Шпуня, продолжая висеть над бездной, — скорее уж как память и как вычислительные мощности. Она выкачивает воспоминания, знания, навыки. Может быть, даже саму личность. Я сталкивался с описанием чего-то похожего у одного из видов космических паразитов в секторе Арктура — там носители служили хранилищами генетической информации для единого роя. Но здесь, Умник, совершенно другой масштаб. И механизм другой. Там был чистый паразитизм, а здесь… здесь что-то иное. Это больше похоже на слияние или на полноценное, окончательное поглощение.

Умник заставил себя отойти от провала и принялся осматривать помещение, пробираясь между обломками того, что когда-то служило навигационной системой целого космопорта. В углу, за особенно большой грудой искореженной, спекшейся в монолит аппаратуры, он наткнулся на еще один кокон — и этот оказался просто огромным, раза в полтора выше самого Умника.

Он не висел на стене и не лежал на полу, а был вплетен прямо в самую гущу центральных жгутов, являясь как бы частью этой кошмарной транспортной системы, ее ключевым узлом. Сквозь его уже начавшую мутнеть, но еще сохранявшую прозрачность оболочку Умник различил знакомый, ни с чем не сравнимый оттенок синеватой, толстой кожи, знакомые массивные, бугристые от мышц очертания тела.

— Кувалда, — выдохнул он, опознав фигуру гвардериканца.

Гигант висел внутри, широко, неестественно раскинув руки и ноги, будто его распяли на каком-то невидимом каркасе. Тонкие, плотные, похожие на медицинские катетеры нити впивались прямо в его тело: в широкую грудную клетку, в виски, в запястья и в основание позвоночника. Вокруг мест этих проколов кожа стала почти белой, обескровленной, и по каждой из нитей к центру воронки убегала, чуть заметно пульсируя, та самая слабая сиреневая волна.

Глаза Кувалды были открыты, но взгляд в них отсутствовал напрочь — застывший, бессмысленный, устремленный не в стенки кокона, а в какую-то бесконечно далекую, невидимую точку. Грудь гвардериканца медленно вздымалась и опадала, но это дыхание, единственный видимый признак жизни, казалось уже не его собственным, а навязанным извне — механическим, подчиненным все тому же мерному ритму, что заставлял пульсировать центральные жгуты.

— Они все здесь, — Шпуня подсветил дальний угол, и свет его ламп выхватил из мрака все новые и новые ряды коконов. — Вот Свен, висит. Рядом, чуть левее — Ведьма, я вижу ее волосы. Дальше, гляди: Пес, Кукла, Опер, Плюшка — все наши рейдеры. И те, кто потерял сознание еще в первом зале, тоже тут. Она стащила в одно место вообще всех.

Умник медленно, с каким-то тяжелым, давящим чувством в груди, обвел взглядом весь этот огромный, погруженный в полумрак зал. Теперь, когда он знал, что искать, он видел их повсюду, в каждом темном углу, под каждым нависающим сводом. Коконы гроздьями висели на стенах в несколько ярусов, лежали штабелями прямо на полу, свисали откуда-то сверху на тонких, но невероятно прочных на вид пульсирующих стеблях.

В них были десятки, десятки тел — человеческих и не совсем, — каждое из которых застыло в своем липком, прозрачном плену, и от каждого из них отходили нити, вплетаясь в общую, сходящуюся к центральной воронке сеть.

И оттуда, из самого центра этого дьявольского паноптикума, исходила ровная, ритмичная, как удары огромного ритуального барабана, ментальная волна, от которой начинали зудеть корни зубов и тяжелеть веки. Она проникала прямо в голову, минуя уши, рождая там внутри непреодолимую, теплую сонливость, желание закрыть глаза, прислониться спиной к ближайшей теплой, пульсирующей стене и просто отключиться, перестать бороться.

— Она… она учится. Шпуня, ты понимаешь? — вдруг осознал он, с силой, до боли в висках, тряхнув головой, чтобы прогнать наваливающуюся дремоту. — Эта сволочь учится, и ее учебники — это их жизни. И чем больше жертв она к себе подключит, тем она умнее, и тем мощнее становится ее ментальное воздействие.

— Тогда у нас с тобой осталось очень мало времени, — заключил Шпуня, опускаясь чуть ниже, почти к самому плечу Умника, и теперь пищал он практически шепотом. — Если она уже успела обработать гвардериканцев — а они, судя по состоянию их коконов, были подключены одними из первых, — то она уже получила доступ к их военным знаниям. К тактике ведения боя, к технологиям, к аналитике. А если она доберется до сознания Опера… ты сам знаешь, у этого парня в голове такое хранится, о чем даже я, со всеми моими чипами, боюсь лишний раз думать. Нам нужно действовать прямо сейчас, пока она окончательно не переработала их всех. Пока они еще… пока их еще можно вернуть.

— Где нам искать эту тварь? — Умник до хруста в суставах сжал цевье своего автомата, чувствуя под пальцами родной, холодный и успокаивающий металл оружия. — Нам нужен этот ее адский орган, который ты предлагал сломать, этот так называемый гребень. Если мы выведем его из строя, она потеряет свою способность к ментальной атаке? Или хотя бы ослабнет, станет уязвимой?

— Она должна находиться где-то там, внизу, в самом центре этого логова, — механоид уверенно развернулся всем корпусом к воронке. — Судя по тому, как идет пульсация, источник — именно в глубине. А гребень — это не просто орган, это, по сути, ее антенна. Фокусирующий элемент, который позволяет генерировать направленный ультразвук и координировать ментальную атаку на большой площади. Без него она станет глухой и слепой, не сможет атаковать всех разом, но, чтобы добраться до нее и до ее гребня, нам с тобой придется пройти через…

— Через все это гнездо, — закончил за него флукарианец. — Понял тебя.

Он снова приблизился к самому краю воронки и заглянул в бездну, вглядываясь до рези в глазах. Там, глубоко-глубоко, на самой границе восприятия, что-то мерцало — тусклый, больной, пульсирующий свет, и оттуда волнами поднимался ледяной, пробирающий буквально до костного мозга холод, тот самый, что они ощутили при первой же встрече с неведомым врагом.

Стены этого колодца были покрыты все теми же коралловыми наростами, но здесь, в этом вертикальном спуске, они росли еще гуще, еще рельефнее, образуя естественные, но пугающе удобные для спуска выступы, площадки, целые ступени — словно сама тварь, обустраивая свое жилище, проложила себе дорогу вверх, к своей добыче.

— Ладно, — Умник поправил ремень автомата, проверил, легко ли вынимается нож из ножен, и нащупал пальцами запасной магазин на поясе. — Спляшем, значит, еще как спляшем. Шпуня, ты как сам, готов?

— Ко всякого рода бессмысленной и героической гибели я всегда готов, — проворчал механоид, приглушая и без того тусклые огни. — Но, пользуясь случаем, хочу заявить официально — я был абсолютно прав, когда говорил, что не надо было соваться в этот коридор.

— Не ной, — отрезал Умник. — Давай за мной. Свет не включай, пусть глаза привыкнут к этой тьме. Будем спускаться в темноте.

Он перекинул одну ногу через край воронки, нащупал носком ботинка ближайший твердый выступ, перенес на него вес и начал медленно, осторожно, стараясь не шуметь, спускаться в самое сердце пульсирующего, чужеродного гнезда. Шпуня, окончательно погасив все свои огни и превратившись в едва заметное размытое пятно, беззвучно скользнул следом.

Глава 3

В главном зале управления полетами, под опрокинутой командирской консолью, сидела Настя и считала. Она обхватила колени руками, прижалась спиной к холодному бетону и считала — сначала вслух, потому что после того жуткого ультразвука в ушах звенела такая тишина, что девочке казалось, что если она перестанет издавать хоть какие-то звуки, то эта пустота засосет ее и не подавится.

— Один, два, три, четыре… — голос у нее был совсем слабый, детский, в огромном зале, заставленном мертвыми пультами, он сразу тонул, даже до ближайшей стены не долетал, но Настя все равно цеплялась за эти цифры, потому что больше цепляться было решительно не за что.

Досчитав до восьмидесяти, она вдруг замолчала, потому что эхо стало вести себя необычно — оно возвращалось искаженным, будто кто-то невидимый прятался в дальнем углу и едва слышно, одними губами, передразнивал ее. По спине от этого шепота бежали мурашки, и Настя перешла на немой счет, едва шепча себе под нос, чтобы лишний раз не слышать страшный отраженный голос.

Сколько прошло времени с тех пор, как ушли Умник и Шпуня, она не знала, потому что в этой пыльной тишине, пропитанной страхом, время вело себя странно. Настя не знала, сколько времени прошло, минуты тянулись до ужаса долго, и единственным ориентиром девочке служил мерный стук капающей воды в темноте.

Тонкий луч пробивался сквозь трещину где-то под самым потолком, пятнышко света медленно ползло по бетону, Настя следила за ним до рези в глазах, пока не выяснила, что за все ее сидение зайчик сдвинулся не больше чем на ширину ладони. Это могло означать, что прошло всего ничего, а могло означать, что время тут попросту загустело и встало, и тогда непонятно было, сколько ей еще тут торчать.

Она снова осторожно выглянула из-под консоли, и в зале все оставалось по-прежнему: только пыль тихо кружилась в мутных столбах света, сочившегося сквозь разбитые иллюминаторы под потолком. Когда-то эти иллюминаторы были герметичными, а теперь превратились в рваные дыры, и ветер задувал сквозь них мелкий песок вперемешку с сухими мертвыми листьями. Несколько автоматов, брошенных бойцами в панике, так и валялись на сером бетонном полу — черные, неудобные, никому не нужные.

Чуть в стороне темнела лужа засохшей крови — Сириусовской крови, — и она уже успела впитаться в бетон, стала бурой, почти черной, словно смерть наступила не час назад, а несколько дней. В углу зиял черный провал входа в коридор — тот самый, куда ушли Умник со Шпуней и куда тварь утащила всех остальных, — и провал этот был до того непроглядным, что начинало казаться, будто он сам на тебя смотрит и даже различает какое-то движение, если глядеть слишком долго и не моргать.

— Они скоро вернутся, — прошептала Настя, очень стараясь, чтобы голос звучал уверенно, но получилось не слишком. — Дядя Умник сказал, что вернется, а он всегда возвращается, потому что он очень умный и никогда не бросает своих, и Шпуня с ним, а Шпуня железный, его никакая тварь не пробьет, им вообще ничего не страшно, они обязательно справятся.

Она твердила это снова и снова, потому что тишина вокруг была слишком громкой и слова, даже пустые, даже те, в которые она сама до конца не верила, все равно занимали собой пространство и не давали в голову лезть совсем уж дурным мыслям. Однако в самой глубине души, там, где у всех людей — и у взрослых тоже — прячутся самые темные детские страхи, тихо ворочался холодный липкий червячок, и он нашептывал другое.

А что, если не вернутся? Что, если та тварь добралась и до них, и прямо сейчас, пока Настя жмется под консолью, они уже висят в коконах — белых, липких, пульсирующих, — которые она вдруг очень отчетливо представила, хотя никогда в жизни не видела? Это были такие мешки без выхода, где ты спишь и смотришь чужие сны, а кто-то чужой выбирает их для тебя, и ты не можешь ни проснуться, ни позвать на помощь, и никто даже не знает, что ты еще жив.

Девочка яростно затрясла головой, выбивая картинку из головы, и сказала себе, что думать про такое категорически нельзя. Дядя Свен однажды объяснил ей: «Не накручивай себя раньше времени, Настюха, потому что беда придет — тогда и будем решать, а пока сиди спокойно и не выдумывай лишнего».

Мама Ани тоже говорила, что терпение иной раз бывает посильнее любого оружия, так что надо просто сидеть тихо, не высовываться, и тогда все обойдется. Настя поплотнее вжалась спиной в холодный бетон, сжалась в комочек, уткнулась лицом в колени и попробовала представить что-нибудь хорошее — ну, например, как они все вместе вернутся на базу и будут пить горячий чай.

Только тишина от этих мыслей никуда не делась, а наоборот — стала еще плотнее и принялась рождать собственные звуки, и это были очень неприятные звуки. Шорохи, скрипы, далекие, едва различимые стоны, которые ветер, просачивавшийся сквозь трещины в стенах, переделывал в человеческие голоса, и непонятно было — то ли это древние трубы гудят где-то глубоко под землей, то ли старые перекрытия оседают, не выдержав собственной тяжести, то ли происходит нечто совсем другое, для чего у людей и названия-то нет.

Ей вдруг почудилось, что кто-то позвал ее по имени, а через минуту голос раздался снова, и на этот раз уже яснее, отчетливее, и сомнений не оставалось.

— Настя…

Она вздрогнула всем телом и замерла, потому что сердце тут же заколотилось где-то в горле и заглушило почти все остальные звуки.

— Настя… иди сюда…

Голос был тихий и глухой, он доносился откуда-то издалека, словно сквозь толстый слой воды или бетонную стену, однако он существовал на самом деле и шел именно оттуда — из черного провала коридора, в котором скрылись ее друзья и куда тварь утащила всех остальных.

— Дядя Свен? — пискнула она, вглядываясь в темноту до рези в глазах, и собственный голос предательски дрожал, срывался в какой-то жалкий испуганный звук, и Настя ненавидела себя за этот дрожащий писк, но поделать ничего не могла.

Никто ей не ответил, только через несколько секунд шепот вернулся — вкрадчивый, тягучий, до омерзения липкий, совсем как та слизь на полу.

— Настя… мы тут… иди к нам…

Пальцы у нее побелели, так сильно она вцепилась в край консоли, и это было единственное, что удерживало ее на месте, потому что тело рвалось встать и пойти на голос. Однако Настя уже понимала: это не дядя Свен, потому что дядя Свен никогда не позвал бы ее таким голосом.

Он бы сказал: «Настюха, сиди на месте, я сам приду», или «Не вздумай высовываться, скоро буду», а дядя Умник сказал бы: «Сиди тихо, маленькая, жди нас здесь». Этот же голос был пустой — вроде бы похожий на Свенов, но за ним ничего не стояло, только чужое, холодное желание, чтобы она встала и пошла в темноту.

— Настя… не бойся… мы ждем… все мы здесь… и ты скоро будешь с нами…

Девочка зажмурилась и ладонями поплотнее зажала уши, и принялась считать — как учил дядя Пес, когда ей по ночам снились самые жуткие кошмары. Он тогда объяснил: «Считай, Настюха, просто считай, потому что когда до ста доберешься, самый страшный сон уже закончится, это такой закон, он всегда работает». И она зашептала цифры в темноту под консолью, сжимаясь все сильнее и стараясь не слышать ничего, кроме собственного голоса.

— Один, два, три, четыре…

Голос из коридора становился тише, он отступал, уползал обратно в черноту, но совсем не исчезал, а продолжал шевелиться где-то на самой границе слышимости — словно что-то скреблось в щель приоткрытой двери и не могло пролезть внутрь.

— Пятьдесят семь, пятьдесят восемь, пятьдесят девять…

Настя дышала тяжело, словно ей не хватало воздуха, но это помогало: зов истончался, делался почти неслышным, девочка цеплялась за ритм счета, за то, как ровно и предсказуемо выстраиваются цифры, ведь в этом ряду не было места ни страху, ни чужому шепоту.

— Восемьдесят три, восемьдесят четыре, восемьдесят пять…

На цифре «сто» она наконец открыла глаза и поняла, что в зале снова стоит тишина — полная, глубокая, почти звенящая. Воздух оставался таким же тяжелым и недвижным, пропитанным невидимой угрозой, и только на самом краю слуха, скорее угадывался, чем слышался, размеренный стук капель о бетон.

Настя шумно выдохнула и откинулась затылком к холодной стене, чувствуя, как понемногу отпускает напряжение в плечах, сказала себе, что она справилась, не поддалась, досчитала до ста и голос убрался, а значит, все было сделано правильно.

Только время после этой короткой передышки опять поползло как патока, и тишина теперь навалилась еще тяжелее прежнего, давила на плечи, сжимала виски и путала мысли, и в голову снова полезли картинки, одна страшнее другой. Вот Умник падает в темноте с пробитой грудью, и из раны хлещет кровь.

Вот Шпуню рвут на куски, а какая-то склизкая медуза вытягивает из его распотрошенного корпуса электронные внутренности и заталкивает в себя. Вот Умник висит в белом пульсирующем мешке, и от его головы тянутся жгуты к чему-то огромному, темному и ритмично вздрагивающему, и по этим жгутам бегут сиреневые волны. Последняя картинка была до того четкой и гадкой, что Настю буквально передернуло, и она снова затрясла головой, пытаясь вытряхнуть ее прочь.

Она прошептала в темноту, что так думать нельзя, что они сильные и обязательно выберутся, но вопросы никуда не уходили, и главный из них был такой: откуда она вообще знает про эти коконы и про эти нити, если никогда в жизни их не видела? Она была уверена в их существовании так твердо, будто сама там побывала, и это сочетание полного незнания со стопроцентной убежденностью пугало едва ли не сильнее, чем голос из коридора.

Сколько они уже отсутствуют? Два часа? Три? Может, гораздо больше, кто его знает? Солнечный зайчик на стене почти не сдвинулся с места, но верить ему Настя больше не могла, потому что, может быть, он ползет, а она просто не замечает, и на самом деле уже целые сутки прошли, пока она тут сидит и гипнотизирует стену.

Она снова выглянула из-под консоли и сразу почувствовала, что из черного провала тянет холодом — самым настоящим, ледяным сквозняком, от которого кожа покрывалась мурашками. Настя прислушалась, затаив дыхание, но не услышала ровным счетом ничего, кроме ветра снаружи и какого-то далекого металлического скрипа, и ей вдруг стало очень страшно от мысли, что она больше никогда не услышит ни шагов, ни голосов, ни привычного попискивания Шпуни.

А что, если они уже не вернутся? Что, если их упаковали в те самые белые мешки, и они спят там в липком плену, а тварь сейчас вернется за последней добычей? Что, если нити уже тянутся к ней из темноты, медленно обвивают щиколотки, ползут выше, к коленям, к животу, к горлу, а она даже не замечает? Она попыталась напомнить себе, что дядя Умник велел ждать и что он всегда держит слово, но голос прозвучал сипло и совсем неубедительно, и Настя сама себе не поверила.

Но тот зов из темноты был до жути похож на голос дяди Свена, и Настя подумала, а вдруг это и правда он? Вдруг они там живые и ждут помощи, и только она одна может их вытащить, потому что умеет управлять зараженными и, может быть, с этой тварью тоже получится справиться, если очень постараться? Она вдруг поняла, что больше не может сидеть под консолью и ждать непонятно чего, потому что ждать, пока другие погибают, было нельзя.

Настя поднялась на затекших ногах, колени сразу закололо сотнями мелких иголок, а в висках застучала кровь, в горле застрял комок, мешавший дышать, но она все равно сделала первый шаг к коридору, а потом и второй.

— Я только посмотрю одним глазком, — сказала она пустому залу, голос дрожал, как натянутая струна, — только до первого поворота дойду, если никого там нет, то сразу обратно, честное слово.

Она наклонилась и подняла с пола маленький пистолет — тот самый, что всегда носила Опер и который Настя сто раз до этого разглядывала, но ни разу не держала в руках, хотя ужасно хотела. Металл оказался холодным и скользким от пыли, но девочка сжала рукоятку обеими руками, как учил дядя Свен, и мысленно повторила его слова: «Держи крепко, Настюха, потому что оружие — это тебе не игрушка, и если уж взяла, то будь готова пустить его в ход». Затвор она передернула с третьей попытки, вспомнив, как резко и коротко это делал Опер, сухой щелчок прогремел в тишине громче выстрела, Настя вздрогнула, но пистолет из рук не выпустила.

Выставив его перед собой стволом в пол — не вверх и не вперед, а именно в пол, как положено, чтобы ненароком не задеть себя или того, кто вдруг выйдет навстречу, — она шагнула в темноту.

Первые несколько секунд глаза не различали вообще ничего, только холодный сырой воздух обжег лицо и в ноздри ударил запах — сладковатый, приторный до тошноты, с горькой химической нотой, от которой сразу запершило в носу и заслезились глаза. Настя вытянула руки с пистолетом перед собой и сделала еще несколько шагов, силясь хоть что-нибудь разглядеть, но стены резко сузились, потолок навис низко, и вдруг она с ужасом поняла, что проем, через который она вошла, исчез — она обернулась и не увидела за спиной ни светлого пятна, ни очертаний консоли, ни единого намека на то, что там, позади, остался огромный зал, залитый солнечным светом, а увидела только глухую, плотную, как загустевший кисель, черноту.

— Ничего страшного, — прошептала она, чувствуя, как ледяная рука сжимает горло, а пальцы на рукоятке становятся мокрыми и скользкими, — я пойду вперед, там обязательно будет какой-нибудь поворот или еще какая-нибудь примета, дядя Умник где-то там, я его обязательно найду, и мы вместе выйдем обратно.

Она двинулась дальше на ощупь, под подошвами громко чавкала слизь — слой здесь был куда толще, чем в зале, каждый шаг отдавался этим мерзким липким звуком, от которого Настю передергивало. Стены под ладонями были влажные и холодные, покрытые какими-то шершавыми наростами, которые напоминали то ли кору старого дерева, то ли что-то мягкое и податливое, почти живое на ощупь, девочка отдергивала руку каждый раз, когда нарост под пальцами начинал едва заметно пульсировать. А далеко впереди, в самой глубине тоннеля, мерцал тусклый мутный свет — неровный, колеблющийся, словно пламя далекого костра, которое пытаешься разглядеть сквозь плотный туман.

— Дядя Умник? — позвала она шепотом, голос сорвался. — Дядя Свен?

Никто не отозвался, только эхо прокатилось по тоннелю, несколько раз повторив ее голос — тонкий, испуганный, совсем чужой, — а потом затихло где-то в вязкой глубине, растворившись в давящей тишине.

Она прошла еще немного, и свет сделался ярче, но это был какой-то неправильный свет — он не разгонял тьму, а только подчеркивал ее, делал тени резче и уродливей, искажал очертания предметов. Теперь было видно, что светятся сами наросты на стенах — они испускали слабое сиреневое сияние, и от этого сияния по бетону бежали мелкие дрожащие блики, от которых рябило в глазах и начинала кружиться голова. В этом мерцании Настя разглядела, что коридор впереди раздваивается, и один проход уходит куда-то влево, а второй — вправо, и оба выглядят совершенно одинаково.

И почти сразу же она с леденящей ясностью осознала, что не помнит, с какой стороны сюда пришла, потому что коридор позади ничем не отличался от коридора впереди — те же оплавленные стены, тот же пол, та же липкая слизь под ногами, то же безмолвие. Она завертелась на месте, пытаясь отыскать хоть какую-то зацепку, хоть царапину на стене, хоть обрывок старого кабеля, но все вокруг было одинаковым, словно кто-то бесконечно копировал один и тот же кусок тоннеля, стирая любые ориентиры.

Она поняла, что заблудилась, окончательно и бесповоротно.

— Ничего, — прошептала Настя одними губами, голос ее больше не слушался, срывался и дрожал, — я пойду на свет, туда, где ярче, там обязательно будет дядя Умник, или хотя бы Шпуня, потому что они всегда меня находили раньше, даже у муров нашли, и здесь тоже обязательно найдут, надо только не стоять на месте.

Она выбрала правый проход и зашагала вперед, изо всех сил стараясь не смотреть по сторонам и не замечать коконы, которые теперь попадались на каждом шагу и висели повсюду — большие, маленькие, размером с футбольный мяч, размером с человеческое тело, а некоторые даже размером с нее саму, — и в каждом угадывались смутные очертания фигур. Она приказала себе не думать о том, кто там внутри и живы ли они еще, просто шла, вцепившись в пистолет обеими руками и глядя прямо перед собой на пульсирующее пятно света.

И поэтому она не заметила, как из темноты за ее спиной медленно и бесшумно потянулись тонкие, почти невидимые глазу нити — точь-в-точь такие же, какими были опутаны все эти коконы, — и они скользили по полу, трогали ее следы в слизи, пробовали воздух, тянулись за теплом ее маленького тела и за горьким запахом ее страха.

А впереди, в самой сердцевине этого дрожащего мутного марева, начало проступать лицо — белое, размытое, с огромными немигающими глазами, которые смотрели прямо на нее в упор. Оно выплыло прямо из пульсации, из самого мерцания, Настя увидела, как его тонкие бескровные губы медленно раздвигаются в стороны, растягиваясь в улыбке.

— Иди к нам, — прошептал кто-то голосом дяди Свена, только шел этот шепот уже не из коридора, а откуда-то изнутри, из самой глубины ее собственной головы, — мы ждем, все мы здесь, иди к нам и ничего не бойся.

Настя застыла на месте, будто налетела с разбега на невидимую стену, и не могла сделать ни шагу вперед, ни шагу назад, а пистолет в ее мокрых ладонях дрожал так сильно, что она едва его удерживала. По лицу у нее текли слезы, оставляя грязные дорожки на щеках, она не могла их вытереть, потому что пальцы совсем одеревенели и не слушались.

— Я боюсь, — выдохнула она, губы тряслись так же, как руки, — дядя Умник, где ты, дядя Свен, мне очень страшно…

В ответ ей была только тишина и этот зовущий, теплый, обещающий покой свет, который разгорался впереди все ярче и ярче, вымывая у нее из головы все обещания — и то, что надо вернуться, и то, что надо ждать, и то, что голосу нельзя доверять.

— Иди к нам, — снова повторил он, ласковый и терпеливый, и теперь Настя почти убедила себя, что это и вправду дядя Свен, живой и невредимый, что он там, внутри этого сияния, все закончится хорошо, стоит только сделать шаг, — ты ведь не хочешь остаться здесь совсем одна? Ты же не хочешь, чтобы мы за тебя волновались?

Она сделала шаг вперед, потом еще один, руки ее безвольно опустились, а пистолет болтался в ослабевших пальцах, но она про него уже совершенно забыла, потому что видела теперь только свет и лицо в этом свете, которое ей улыбалось. Улыбка делалась все шире и шире, захватывая половину лица, глаза превратились в два бездонных черных провала, а кожа набрала тот самый бледный, с неприятным сиреневым отливом оттенок, что и наросты на стенах, и Насте вдруг стало все равно.

Нити уже плотно обвивали ее щиколотки и ползли выше, к коленям, но она их совершенно не чувствовала, потому что все, что она теперь могла чувствовать — это разливающееся по телу тепло и голос, который обещал, что больше никогда не будет страшно, никогда-никогда.

— Сейчас, — прошептала она, делая самый последний шаг и протягивая свободную руку вперед, прямо в пульсирующее сиреневое сияние, — я уже иду, я здесь, я с вами.

Глава 4

Отряд замер как вкопанный, едва Шелест вскинул бронированный кулак и бросил короткое «Тихо!». Дело было в широком металлическом коридоре старой космической баржи, где со стен свисали пучки искрящих проводов, а воздух стоял плотный и едкий от дыма — горелый пластик, оплавленная изоляция, еще какая-то химия, от которой першило в горле, даже когда дышишь через фильтры скафандра. Налет пока что складывался удачно — одинокий безоружный транспорт им удалось подбить без особого труда, и, если верить информатору, внутри должен был ждать богатый груз ценной руды.

— Движения не наблюдаю, — вполголоса сообщил Опер, выставив перед собой тяжелый бластер и медленно водя стволом по сторонам. — Тепловизор забит помехами, но крупных целей впереди точно нет.

— Сомневаюсь, что там вообще кто-то живой остался, — прогудел Кувалда, поудобнее перехватив ручной рельсотрон, обе его сестры-гвардериканца согласно лязгнули экзоскелетами, переглянувшись.

Шелест пробежался взглядом по своему отряду: Опер, Умник, трое синекожих гигантов. Маловато, конечно, для полноценного штурма, но информатор божился, что охраны тут — от силы шесть человек, и командир очень рассчитывал, что после их стремительной атаки число противников уменьшилось хотя бы вдвое.

— Сестры идут первыми, Опер и Умник — фланги, я замыкаю. Ждем моего сигнала, — распорядился он и выждал, пока все займут позиции.

— Слушай, а давай просто разнесем эту посудину к чертовой матери, а руду дронами соберем, — проворчал флукарианец, не переставая быстро перебирать пальцами по сенсорной панели на рукаве скафандра. — Чего мы вообще сюда своим ходом поперлись?

— Потому что не вариант, — отрезал Шелест. — Если руда не в ящиках, что прикажешь делать — каждый камешек по отсекам выискивать?

Двинулись. Гвардериканцы в экзоскелетах «Омега-4Х» составляли основную ударную мощь, и хоть модель эта держала прямое попадание из легкого крейсерного орудия, тому, кто сидел внутри, все равно доставалось так, что перед глазами плясали искры, но хотя бы жив оставался и мог дальше воевать. Постепенно из темного едкого дыма проступили покореженные створки грузового шлюза, и Шелест, поднявшись в полный рост, рявкнул:

— Вперед!

Три рельсотрона грохнули слаженным залпом, смели остатки створок, и сестры без промедления шагнули в пролом. Шелест позволил себе короткую победную ухмылку — пока все шло четко и по плану. Он повесил бластер на пояс и двинулся следом за синекожими гигантами.

В ту же секунду он растянулся на металлическом полу — сзади пальнули чем-то допотопным, но очень увесистым, и, хотя скафандр выдержал, спину обожгло так, словно к ней приложилась розовая медуза с пляжей Лакдании.

Быстрее всех сориентировался Умник — отпрыгнул в сторону, на лету разворачивая корпус, и все шесть глаз зашарили по коридору, пока бластер в его руках дергался, выплевывая сгустки раскаленной плазмы по целям, которые пока видел он один. Гвардериканцы синхронно развернулись и снова вдарили из своих чудовищных пушек; свист снарядов резко полоснул по ушам, а потом наступила тишина.

— Чисто! — крикнул Умник через минуту, спрыгивая обратно на пол.

Шелест, морщась от боли в обожженной спине, обошел поле боя. Пятеро охранников, двое не то шахтеров, не то техников — разглядеть подробнее в мешанине мяса, пластика и металла уже не представлялось возможным. Зрелище вышло неприятное, но в их профессии это считалось издержками, от которых никуда не денешься.

— Грузите руду, — приказал он, переводя дыхание. — У нас полчаса. Свен, — Шелест включил передатчик, — у нас все чисто, подтягивайся и готовь трюмы.

— Есть грузить руду! — рявкнул Кувалда и первым нырнул в трюм баржи.

Спустя двадцать минут их легкий фрегат отстыковался от покореженного и горевшего транспорта и взял курс на базу. Шелест стоял в трюме, привалившись плечом к холодному металлу контейнера, и молча улыбался — операция прошла без сучка без задоринки.

— Неплохо мы их уконтропупили, — хмыкнул Опер, стаскивая с себя тактический скафандр и разминая затекшие плечи. — Добыча жирная. Кстати, Умник ведь дело говорил: надо было жахнуть баржу и дронами груз собирать.

— Вот именно, — тут же оживился шестиглазый и сурово уставился на командира. — Я, если разобраться, почти всегда дело говорю.

— Молодцы, парни, — Шелест обвел отряд взглядом, специально проигнорировав выпад флукарианца. — Все молодцы. Особенно наши синие сестры.

— Это была разминка, — прогудел довольный гвардериканец, его мощный смех эхом отразился от металлических переборок баржи.

Умник покосился на него и покачал головой, хитро прищурив все свои глаза.

— Разминка, говоришь? — он задумчиво посмотрел на гиганта. — А я смотрю, ты аж вспотел, синяя морда.

— Это не пот, а адреналин, — злобно огрызнулся Кувалда. — Не сравнивай со своими жалкими потугами, дохлый флукарианец.

— Ладно вам, — примирительно бросил Шелест разошедшимся бойцам. — Дело сделано, руда у нас, а значит, наша новая база стала на шаг ближе.

Он откинул голову на контейнер и прикрыл глаза, чувствуя, как гул двигателей отдается в переборках. Добыча есть, все живы — останется только скинуть груз барыге и ждать следующей наводки.

***

Лес тут был темный, но не по-земному. На Земле деревья из почвы лезут, а здесь они росли прямо из скал, вгрызаясь корнями в голый камень, тянулись вверх, к бледному зеленоватому небу, которое никогда не видело солнца. Пахло мхом и чем-то кисловато-металлическим — давали о себе знать рудные жилы, залегавшие близко.

— Сириус, ты точно уверен, что это та тропа? — спросил Кувалда и оглянулся.

Сириус, его младшая сестра, только плечами пожал и почесал затылок. Ему было десять, Кувалде — двенадцать, а Мэтью, их кузина, тащился сзади, насупившись, и на ходу пинал мелкие камни.

— Карта была правильная, — буркнул Сириус. — Мы не могли заплутать. Это же наш лес.

— Наш лес, в котором мы были от силы три раза, — поправил Мэтью, продолжая пинать камни. — И каждый раз с отцом, который тут каждую кочку помнит. А без него мы как слепые кутрята.

Кувалда встал и обвел взглядом местность. Деревья — или как их тут называли, кортреты — все стояли одинаковые, высоченные, до самого неба, с костяными стволами и редкой синей листвой на макушках, которая почти не заслоняла свет. Под ногами хрустела каменная крошка, кое-где торчали пучки жесткой травы, и ни одного ориентира, за который можно зацепиться глазу.

— Надо возвращаться, — решил Кувалда. — Идем обратно.

— А где это — обратно? — спросил Сириус, в его голосе вдруг прорезался страх.

Кувалда обернулся. Тропа, по которой они пришли, исчезла — или ее не было вовсе, или они свернули куда-то не туда час назад и сейчас торчали посреди одинаковых стволов, не зная, куда податься.

— Идти надо на звук, — предложил Мэтью. — Рудник всегда шумит. Если прислушаться, можно угадать, откуда гул.

Они замерли и прислушались. В тишине леса, нарушаемой лишь редким скрипом ветвей, не слышалось ничего: ни гула машин, ни стука отбойников, ни далеких голосов. Только где-то далеко-далеко завывал ветер, забираясь в каменные щели.

— Не слышу, — признался Кувалда.

— И я не слышу, — добавил Сириус, и губы у него задрожали.

Темнело. Ночи на этой планете в земном смысле не наступало — просто светила на небе тускнели, и все заливалось лиловыми сумерками. В этих сумерках лес сразу становился другим — враждебным, полным шорохов, которых днем никто не замечал.

— Лезем на кортрету, — скомандовал Кувалда. — Сверху дальше видно.

Он полез первым, цепляясь за шершавую и немного податливую кору, которая проминалась под пальцами, словно живая. Руки скользили, но он карабкался вверх, пока не добрался до первых веток и не выглянул в просвет.

— Вижу! — заорал он. — На востоке огни!

Сириус и Мэтью полезли за ним, втроем они расселись на толстом суку, глядя на далекие мерцающие огоньки рудника.

— Теперь все просто — идем на свет, — выдохнул Сириус с явным облегчением. — Мы спасены.

Зверя они не заметили. Он выскользнул из темноты бесшумно — здоровенный, покрытый бледной чешуей, с длинной гибкой шеей и пастью, полной кривых зубов в несколько рядов. Лесной полоз охотился на все, что шевелится, и сейчас он обогнул дерево и уставился на троих перепуганных детей желтыми вертикальными зрачками. Нападать он не спешил — знал, что добыча с дерева никуда не денется.

— Назад, на кортрету! — крикнул Кувалда, заталкивая сестру и кузину выше по стволу.Они вскарабкались на самые тонкие ветки, которые угрожающе прогибались под их весом, полоз сунулся было следом, но ветки затрещали, и он рухнул вниз, оставив на стволе глубокие царапины.

— Не достанет, — прошептал Мэтью. — Мы высоко, ему не забраться.

Но полоз и не думал уходить — змей кружил вокруг дерева, то и дело задирая голову и клацая зубами, а дети сидели наверху, прижавшись друг к другу, и молчали, стараясь не глядеть вниз.

Их нашли родители спустя час. Отец Кувалды, огромный мужик даже по гвардериканским меркам, шагал первым, держа наготове магнитное ружье. Завидев полоза, он на ходу, почти не целясь, выстрелил трижды прямо в уродливую голову гада, и зверь рухнул на камни, забившись в агонии.

— Живы? — спросил отец, задрав голову.

— Живы, — отозвался Кувалда, голос его прозвучал твердо, хотя самого трясло так, что зуб на зуб не попадал.

Отец поглядел на него долгим взглядом и коротко кивнул.

— Молодец, что не струсил. А теперь слезайте, дома мать вам задаст по первое число.

Кувалда спрыгнул первым, помог слезть сестренкам, и только когда добрались до дома и оказались среди взрослых, он позволил себе заплакать — тихо, украдкой, отвернувшись лицом к стене. Мать обняла его, прижала к себе и шепнула на ухо:

— Ты справился, ты их спас, — она погладила Кувалду по голове. — Я горжусь тобой.

Эти слова он запомнил на всю оставшуюся жизнь.

***

Часовня стояла маленькая, старая, с облупившейся краской и местами проваленной крышей. На ее чердаке, среди битого кирпича и высохших птичьих трупиков, засели десять человек, из которых девять — солдаты. Ведьму тогда никто так не называл, она была просто молоденькой медсестрой из полевого госпиталя и сидела в углу, прижимая к груди брезентовую сумку с бинтами и морфием. Руки у нее дрожали не от холода — от страха, который она изо всех сил старалась не показывать.

— Держитесь, — сказал командир, молодой лейтенант с наспех перевязанной головой. — Скоро стемнеет, а ночью они не полезут. К утру должно подойти подкрепление.

— А если не подойдет? — спросил кто-то из солдат из дальнего угла.

Лейтенант не ответил, только передернул затвор автомата и припал к щели между досками, вглядываясь наружу. Внизу, в деревне, стояла подозрительная тишина — такая, какой не бывает, если там есть кто-нибудь живой. Немцы пришли утром, обложили со всех сторон, отрезали все пути и теперь просто ждали, не тратя патронов. Они знали, что русские засели в часовне, и знали, что им отсюда не выбраться.

— Не дождутся, — процедил кто-то сквозь зубы.

Первый выстрел хлопнул через час, за ним второй, а потом стрельба слилась в сплошной гул, и пули застучали по доскам, выбивая щепки и поднимая облака кирпичной пыли.

— Ложись! — заорал лейтенант, падая плашмя и утягивая Ведьму за локоть на пыльный пол.

Солдаты огрызались короткими очередями, почти не целясь — били на вспышки внизу, лишь бы заставить немцев не высовываться. Ведьма сидела, вжимаясь спиной в холодную стену, и мысленно твердила одно и то же — не молитву, в Бога она не верила, как и все в их семье, а просто: пусть все кончится, пусть они останутся живы, пусть это будет страшный сон.

— Сестра! — закричал лейтенант, обернувшись. — Сюда, срочно! Сергея зацепило!

Она поползла к раненому на четвереньках, не поднимая головы. Солдат лежал на спине, прижимая руки к животу, между пальцев у него толчками вытекала кровь — густая, почти черная в полумраке.

— Держись, — говорила девушка, стараясь, чтобы голос звучал ровно, и рвала бинты. — Я сейчас, быстро все сделаю…

Но рана была слишком глубокая, она поняла это сразу, едва увидев входное и выходное отверстия — две маленькие дырочки, кровь, которую было ничем не остановить.

— Прощай, сестра, — выдохнул солдат и закрыл глаза.

Ведьма выпрямилась, поглядела на свои руки. Чужая кровь была теплая и липкая, она вытерла ее о юбку, едва слышно всхлипнула и молча вернулась в свой угол.

— Как он? — спросил лейтенант, мельком глянув на нее.

— Мертв, — сдавленно ответила Ведьма, голос ее почти не дрогнул.

Они отбивались до рассвета, пока не кончились патроны. Когда ответный огонь стих, немцы сразу это поняли, и снизу послышались чужие голоса, отрывистые команды на чужом языке.

— Все, — сказал лейтенант, откладывая пустой автомат. — Конец.

Он поглядел на Ведьму долгим и тяжелым взглядом, от которого ей стало не по себе.

— Уходите, сестра, — велел он. — Через крышу, там сзади есть лаз, я проверял. Я их задержу.

— Чем вы их задержите? — спросила она. — У вас даже патронов нет.

Лейтенант усмехнулся криво, невесело и вытащил из-за пояса гранату.

— Есть одна штука, на всех хватит.

Она хотела возразить, но он рывком поднял ее и подтолкнул к лазу.

— Живите, сестра, — сказал он. — Кому-то надо жить.

Она полезла на крышу, слыша за спиной хлопок двери, крики и взрыв — короткий и резкий. Она бежала прочь от этого страшного места, спотыкалась о кочки, падала, вставала и снова бежала, а за спиной уже полыхала часовня, и в ее огне навсегда остались те, с кем она делила эту ночь.

— Живи, сестра, — шептал ей вслед ветер, толкая в спину. — Кому-то надо жить.

И она жила — через всю войну, через потери, через все.

***

Озеро, которое опытный дядька выбрал для рыбалки, раскинулось перед ними, серебрясь мелкими волнами на прозрачной воде. Над ним поднимался едва заметный белесый пар — день обещался быть жарким.

— Клюет? — спросил дядька, сидя на соседнем раскладном стульчике и старательно насаживая червя на крючок.

— Пока нет, — откликнулся Пес, не отрывая глаз от неподвижного поплавка.

Они сидели в тени старой ивы на небольших удобных стульчиках и рыбачили. В дядькином ведерке уже плескалось несколько мелких плотвичек, у того был нюх на рыбные места.

— Это ничего, — рассудительно заметил дядька и поправил леску. — Терпение, племяш, в нашем деле первая наука. Рыба же она как женщина, любит, чтобы поухаживали — ласково и без суеты.

Пес хмыкнул. Дядька вечно выражался чудно — слова простые, а за ними будто притча какая.

— Как мать? — поинтересовался дядька, плавно, без малейшего плеска, закидывая удочку в озеро.

— Нормально, — пожал плечами Пес в ответ и глянул на него. — Заезжал на той неделе, вроде все как обычно, ничего не меняется.

— Вот и ладно, — кивнул дядька и слегка улыбнулся. — Лишь бы жива была, а остальное приложится.

Пес собирался ответить, но тут поплавок резко ушел под воду, да с такой силой, что удочка выгнулась дугой и затрещала.

— Крупная, — определил дядька, откладывая свою снасть. — Ты аккуратнее, с леской-то, не порви.

Пес подсек, леска натянулась до предела, удилище заходило ходуном, но он держал и потихоньку вываживал рыбину к мосткам. Через минуту над водой показалась широкая серебристая спина, и дядька аж присвистнул от восхищения.

— Окунище-то! — похвалил он племянника. — Вот это красавец!

Пес выволок окуня на мостки, ухватил за жабры скользкое бьющееся тело, пахнущее тиной, снял с крючка и бросил в ведро.

— Молодец, — одобрительно сказал дядька. — Настоящий мужик, добытчик.

Пес вытер руки о штаны и сел обратно, чувствуя покой — так с ним всегда бывало только рядом с дядькой, когда все вдруг становилось простым и ясным, а проблемы казались ерундовыми.

— Дядь, а ты помнишь… — начал он и вдруг осекся. Что-то тут было нет так, но Пес никак не мог ухватить мысль.

Дядька смотрел на него странным взглядом, но не было в его глазах всегдашней хитринки и тепла, а была одна пустота, словно за ними вообще ничего нет.

— Помню, — сказал дядька. — Все помню.

— Дядь… — сердце у Пса забилось быстрее. — А как ты… как ты здесь очутился?

— Пришел, — ответил дядька и пожал плечами.

— Но ты же… — Пес осекся, потому что вдруг вспомнил все сразу — похороны, гроб, мерзлую землю, мать, рыдающую в голос, и себя, стоящего поодаль и ничего не понимающего. Дядька умер пять лет назад от рака, за три месяца сгорел.

— Ты умер, — сказал Пес, голос его прозвучал твердо, хотя внутри все похолодело. — Умер, дядь, я же сам на похоронах был.

Дядька улыбнулся чересчур широко, неестественно, но улыбка эта не тронула пустых глаз.

— А может, и не умер, — произнес он. — Может, тебе это только чудится. Может, ты никогда из этого леса и не выходил, а все, что с тобой было потом — просто сон.

Пес встал, чувствуя, как дрожат ноги.

— Ты не дядька, — сказал он. — Ты не он.

— А кто же я? — спросил дядька, в его голосе вдруг прорезались холодные и чужие нотки.

— Не знаю, — ответил Пес. — Но точно не он.

И мир вокруг дрогнул, гладь озера пошла рябью без ветра, небо враз потемнело, трава на берегу пожухла. Дядька все сидел на стульчике, а его лицо медленно оплывало, будто воск, открывая под собой что-то бледное, бесформенное, пугающе неземное.

— А ты и впрямь умный, Пес, — сказало оно чужим голосом. — Только ум тебе не поможет.

— Поможет, — ответил Пес и сжал кулаки до белых костяшек.

Он рывком распахнул глаза и тут же зашелся кашлем от спертого воздуха. Вокруг была кромешная тьма, несло сыростью и плесенью, а где-то рядом бликовал тусклый сиреневый свет, от которого начинали болеть виски. Он висел в коконе, а нити, тянущиеся от его головы вверх, ритмично подрагивали, перекачивая его сны в огромное темное тело, раскинувшееся где-то совсем рядом.

Глава 5

Очнулся он резко, будто кто-то со всей дури приложил по затылку чем-то тяжелым, сердце сразу заколотилось, разгоняя кровь по жилам с такой скоростью, что в ушах зашумело. Пес разлепил веки и несколько долгих секунд просто лежал, не понимая, где находится и, что было куда страшнее, кто он вообще такой и как его зовут.

В голове стоял сплошной гул, мысли разбегались в разные стороны, путались и никак не желали складываться во что-то связное, а перед глазами все еще стоял сон про дядьку на озере — до того яркий и подробный, что Пес помнил каждое слово, каждый взгляд этих пустых, ненастоящих глаз, от этого воспоминания к горлу подкатывала тошнота. Он попытался пошевелиться, и когда тело не отозвалось, первым чувством была не паника и не страх, а глухая, тяжелая злость пополам с полным непониманием происходящего.

Тело не слушалось совершенно: руки и ноги будто набили свинцом, пальцы отказывались сгибаться, шея затекла до такого состояния, что повернуть голову не получалось, сколько ни старайся, а в горле пересохло так, словно его изнутри натерли крупным наждаком.

Во рту стоял мерзкий привкус — металл вперемешку с чем-то приторным, от чего хотелось сплюнуть, но слюны не было, и он просто лежал, проводя ревизию собственного тела.

— Черт, — выдохнул он наконец, собственный голос прозвучал хрипло и чуждо, будто принадлежал кому-то другому, но именно этот звук немного привел его в чувство.

Звук отрезвил, помог мыслям улечься, вернул ощущение собственного тела — не полностью, но хотя бы частично, — и Пес заставил себя дышать ровно и глубоко, как учили когда-то в армии на курсах выживания. Полминуты такого дыхания обычно хватало, чтобы привести нервы в порядок, и сейчас, с каждым вдохом, мир понемногу становился четче.

Он пошевелил пальцами правой руки, и те отозвались с задержкой, но отозвались, а вот левая пока молчала — видимо, затекла сильнее и еще не проснулась. Потом попробовал согнуть ноги в коленях, мышцы тут же заныли, запротестовали, но поддались, тогда Пес собрал всю волю в кулак, рванулся вперед, насколько позволяло пространство, и почувствовал, как что-то липкое и тягучее с влажным звуком отрывается от его спины, затылка и рук.

Звук был отвратительный — чмокающий, мокрый, словно выдираешь корень из болотной трясины, — и сразу следом за ним пришла боль, резкая и короткая, которая полоснула по позвоночнику и затылку, но почти сразу утихла, оставив только глухое ноющее чувство, будто кожу тоже прошлись наждаком. Пес вывалился из кокона и мешком рухнул на пол, больно ударившись плечом о бетон.

— Как мешок с дерьмом, — озвучил он очевидную вещь и невесело усмехнулся. — Но хотя бы живой.

Бетон под ним был холодным и скользким от толстого слоя слизи, которая покрывала здесь вообще все, и он сделал вдох — и тут же чуть не задохнулся от вони. Сладковато-приторный запах гниения смешивался с химической горечью, но было в этом букете еще что-то такое, чего Пес не видел, но ощущал всем телом — что-то живое и глубоко противное. Он согнулся в приступе тошноты, однако сумел удержать рвущиеся наружу позывы и перевернулся на спину, глядя вверх.

Там, наверху, в темноте, висели какие-то тросы — толстые, бледные, пульсирующие, казалось, прямо в такт его собственному сердцебиению. Они сходились в одной точке где-то в центре зала и уходили куда-то вниз, в черноту, и от этого зрелища становилось не по себе, будто разглядываешь внутренности гигантского спящего зверя и ждешь, что он вот-вот проснется.

— Вставай, — приказал он себе вслух, и голос прозвучал глухо. — Вставай, мать твою, нечего тут рассиживаться.

Он сел, и мир сразу качнулся, перед глазами поплыли разноцветные круги, но Пес удержался, уцепившись за край пустого кокона, пальцы нащупали что-то мягкое и податливое, и он тут же отдернул руку, сообразив, что держится за остатки той самой липкой массы, в которой был замурован минуту назад. Когда голова перестала кружиться и зрение более-менее вернулось, он поднялся на ноги, и ноги предательски дрожали, колени подгибались, но он все-таки стоял, а потом сделал шаг — неуверенный, шаткий, словно новорожденный теленок, — и остановился, привалившись спиной к чему-то твердому и холодному. Это оказалась стена, тоже покрытая слизью, но хотя бы неживая на ощупь.

— Так, — сказал он, пытаясь привести мысли в порядок и заставить мозг работать. — Где я? Что вообще стряслось? Тварь… была мерзкая тварь… она всех…

Воспоминания возвращались медленно, урывками, картина произошедшего вставала перед глазами Пса, заставляя его морщиться. Коридор, по которому они шли. Зал, где все началось. Молодой рейдер, которого сожрали прямо у него на глазах. Беспорядочная стрельба. Гвардериканцы, которые лупили из пулеметов, но не могли сделать вообще ничего. А потом накрыл ультразвук — тот самый звук, от которого плавился мозг и выключалось сознание, — и темнота, а в темноте сны, странные и липкие, которые точно не были его собственными.

— Шелест, — вдруг вспомнил он и замер. — Свен. Ведьма. Настя…

Мысль о Насте ударила в голову, и он застыл на месте, чувствуя, как внутри все холодеет. Где девчонка? Что с ней? Успела ли она спрятаться, или тварь добралась и до нее тоже? Пес огляделся, надеясь увидеть где-нибудь знакомую маленькую фигурку в капюшоне, но вокруг были только коконы — десятки и сотни коконов, уходящие рядами в темноту.

Теперь, когда глаза немного привыкли к полумраку, он сумел разглядеть зал более-менее целиком, и зрелище это не внушало ни малейшего оптимизма. Огромное круглое помещение, напоминавшее то ли ангар, то ли подземный бункер, наверняка служило для каких-то технических нужд, но теперь все тут было перестроено и вписано в новую, совершенно чуждую архитектуру. Стены, пол и потолок покрывал толстый слой наростов, похожих на кораллы или огромные губки, они слабо фосфоресцировали в темноте, отбрасывая неровные дрожащие тени, от которых начинало рябить в глазах.

Коконы висели повсюду, и это было самое жуткое. Они крепились к стенам, свисали с потолка на тонких мерцающих стебельках, лежали прямо на полу, а кое-где громоздились друг на друга, образуя причудливые башни и арки, словно тварь не просто коллекционировала жертв, а строила из них что-то вроде жилого пространства. От каждого кокона тянулась нить — тонкая, бледная, похожая одновременно на кабель и на оголенный нерв, — и все эти нити сходились к центру зала, туда, где зияла глубокая черная воронка, из которой доносился низкий ритмичный гул, что Пес уже слышал раньше.

Коконы были очень разными, и это различие говорило о том, как долго тварь тут хозяйничает. Некоторые выглядели старыми, покрытыми толстым слоем пыли и какой-то паутины, с мутными, почти непрозрачными стенками, сквозь которые уже ничего нельзя было разглядеть, и они напоминали мумии, пролежавшие в склепе сотни лет, — от них веяло чем-то древним и давно умершим, но почему-то так и не разложившимся до конца.

Другие коконы были совсем свежими, новенькими, с блестящими и почти прозрачными стенками, в которых отражался тусклый свет фосфоресцирующих наростов, и сквозь них можно было разглядеть очертания тел — мужских, женских, иногда детских. Кто-то был одет в лохмотья, кто-то — в военную форму и камуфляж с разгрузками, и Пес узнавал эту форму, потому что видел ее каждый день на своей базе. Свои и чужие, все вперемешку — все, кого тварь сумела поймать за многие годы.

Пес медленно пошел вдоль стены, вглядываясь в каждое лицо, которое удавалось различить сквозь мутную пульсирующую пленку, и от этого занятия мороз шел по коже.

В одном коконе, закрепленном на уровне груди рейдера, висела женщина в порванном платье, лицо у нее было спокойное, почти умиротворенное — она даже улыбалась во сне, но от этой улыбки по спине Пса пробежал ледяной холодок. Что ей снилось, пока она висела тут, в душном влажном плену? Что тварь ей показывала, чтобы она улыбалась именно так, а не иначе?

В другом коконе, согнувшись в позу эмбриона, лежал мужчина в рваной рабочей робе, и его лицо было перекошено гримасой такого ужаса, что Пес невольно отвел взгляд, а руки мужчины судорожно сжимали что-то невидимое, и нити, тянущиеся от его головы к потолку, пульсировали чаще, чем у других, будто тварь выкачивала из него страх и смаковала, как деликатес.

Третий кокон оказался детским — маленьким, размером с крупный арбуз, он висел на тоненьком стебельке, и сквозь полупрозрачную стенку Пес разглядел очертания крошечного тельца, худенького, сжавшегося в комок, словно ребенок пытался спрятаться от целого мира, и тут у него внутри что-то оборвалось. Он представил на месте этого малыша Настю, и в голове сразу стало темно от ярости.

— Я найду тебя, — прошептал он, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — Я тебя из-под земли достану и порву на куски.

Он двинулся дальше, и коконы тянулись бесконечной чередой, один за другим. Мужчины и женщины, молодые и старые, одетые кто во что, но все с одинаковым отсутствующим выражением на лицах — кто-то спокойный, кто-то перепуганный, кто-то застывший в немом крике, Пес насчитал уже больше полусотни, когда осознал, что больше не может на это смотреть. Слишком много жизней, превращенных в батарейки, в корм, в живую память для этого чудовища, которое сидело где-то внизу и переваривало чужие судьбы.

И тут он увидел знакомые силуэты, и сердце пропустило удар. Коконы с гвардериканцами висели в дальнем конце зала, где нити от них сплетались в один толстый жгут, уходящий прямо в центральную воронку, и их огромные тела занимали столько места, что соседние коконы казались игрушечными. Кувалда, Сириус, Мэтью висели там, Пес сразу рванул к ним, потому что мысль вызволить первыми самых сильных бойцов показалась единственно правильной.

— Эй! — крикнул он, подбегая к кокону Кувалды и со всей дури колотя кулаком по липкой податливой стенке. — Кувалда! Ты меня слышишь?

Гвардериканец не реагировал никак. Глаза его были открыты, но взгляд отсутствовал напрочь — застывший, бессмысленный, направленный в какую-то точку, видимую ему одному, а тонкие нити впивались в виски, в шею и в запястья, вокруг мест проколов кожа стала бледной, почти белой, будто из нее вытянули всю кровь.

— Эй, синяк! — Пес ударил еще раз, сильнее, кокон закачался, но Кувалда даже не моргнул. — Просыпайся, твою мать! Нам твоя сила сейчас очень нужна!

Он огляделся в поисках хоть чего-нибудь острого и заметил на полу, в груде мусора, обломок металла — ржавый, но с довольно острым краем. Схватив его, Пес принялся пилить стенку кокона, дело пошло туго, потому что слизь была плотная и вязкая, она тут же налипала на импровизированный нож, застревала и не давала нормально двигаться.

Пес ругался сквозь зубы, матерился, пилил и рвал, пока руки не занемели, а лицо не покрылось слоем липкой и дурно пахнущей жижи, и наконец стенка подалась. С противным чавкающим звуком она разошлась, из щели хлынула густая мутная жидкость, залившая пол под ногами, а Кувалда, лишившись опоры, начал медленно заваливаться вперед.

— Держись! — Пес подхватил гвардериканца под мышки, пытаясь удержать его многопудовое тело, но это было все равно что ловить падающую стену. — Вставай, мать твою, вставай!

Кувалда не реагировал, он просто висел на руках Пса, как мешок с картошкой, глаза его по-прежнему смотрели в никуда, не возвращаясь из липкого тягучего сна, в который их всех затянула эта тварь. Тогда Пес размахнулся и ударил его по щеке — раз, другой, третий, — продолжая орать прямо в лицо и требуя очнуться.

Глаза гвардериканца наконец дрогнули, зрачки сузились, потом расширились и медленно сфокусировались на лице Пса, и Кувалда моргнул — раз, другой, — а в его взгляде начало проступать осознание, сначала едва заметное, потом все более ясное, и к счастью, стоящего перед собой он узнал практически сразу.

— Пес? — голос у него был хриплый и чужой, срывающийся на какое-то шипение. — Где мы? Что вообще случилось?

— Вставай давай, — приказал Пес, отпуская его плечи и делая шаг назад. — Времени в обрез. Надо освободить остальных и сваливать отсюда, пока эта медуза не вернулась и не упаковала нас обратно.

Кувалда пошатнулся, но на ногах устоял, посмотрел на свои руки — на бледную, почти белую кожу вокруг тех мест, где в него впивались нити, — и лицо его перекосило от смеси отвращения и ярости.

— Она была у меня в голове, — прошептал он, и голос его дрогнул. — Я видел такое… такое…

— Потом расскажешь, — оборвал его Пес. — Сперва надо твоих вытащить, идем.

Они вместе подошли к кокону Сириуса, и Кувалда, уже более-менее твердо державшийся на ногах, ухватился за стенку обеими руками и рванул что было сил. Слизь затрещала, но не поддалась — она оказалась слишком плотной и прочной, — и тогда гвардериканец взревел, собрал в кулак все остатки сил, рванул еще раз, и кокон наконец разорвался, выплеснув наружу поток липкой дурно пахнущей жидкости.

Сириус вывалился следом и рухнул на пол, кашляя и хрипя, пытаясь вдохнуть, и лицо у него было синее — еще более синее, чем обычно, — а глаза дико вращались и ни на чем не фокусировались.

— Сириус! — Кувалда рухнул на колени рядом с сестрой, схватил за плечи и встряхнул. — Сириус, смотри на меня, ты меня слышишь?

— Слышу, — прохрипел тот, судорожно хватая ртом воздух. — Где Мэтью, он где?

— Там, — Пес указал на третий кокон, висевший чуть выше остальных, Мэтью пришел в себя быстрее всех, потому что даже не стал дожидаться, пока его освободят.

Он разорвал кокон изнутри, вывалился на пол, тут же вскочил на ноги и огляделся диким безумным взглядом, явно готовый драться с кем угодно, хоть с целым миром.

— Спокойно, — сказал Пес, поднимая раскрытые ладони. — Это я, свои, не стреляй.

Мэтью перевел взгляд с него на Кувалду, потом на Сириуса, и плечи его медленно опустились, а дыхание немного выровнялось.

— Что это вообще за место такое? — спросил он, вытирая с лица липкую слизь тыльной стороной ладони.

— Логово, — коротко ответил Пес. — Той самой твари, которая нас всех вырубила в зале. Она собирает людей в эти коконы и выкачивает из них непонятно что — сны, воспоминания, жизненную силу, я без понятия. Но убираться отсюда надо прямо сейчас, пока она не заявилась обратно.

— А где все остальные? — спросил Кувалда, и голос его зазвучал тверже. — Шелест, Ведьма, Опер, Свен — они где?

— Не знаю, — честно признался Пес. — Я очнулся первым, больше никого не видел. Но они точно где-то здесь, я заметил другие коконы дальше, в глубине зала.

— Тогда надо их найти, — твердо сказал Кувалда. — Всех до единого.

— Надо выбираться, — возразил Пес. — Если мы тут задержимся, она нас опять поймает, и в следующий раз можем уже не проснуться, вообще никогда.

— Я своих не брошу, — отрезал гвардериканец, в его голосе зазвенел такой металл, что Пес сразу понял: спорить с ним сейчас бесполезно, он уже все для себя решил.

Пес открыл было рот, чтобы возразить, но возразить не успел, потому что услышал этот звук раньше, чем увидел его источник — тот самый низкий пульсирующий гул, который пробирал до самых костей и заставлял сердце биться в два раза быстрее, а мысли путаться в бесформенный комок.

— Идет, — выдохнул он одними губами.

Тварь появилась из темноты совершенно бесшумно, если не считать этого гула, который, казалось, шел отовсюду разом. Гребень на ее спине был уже раскрыт — не до конца, но достаточно, чтобы Пес сразу понял: она готова атаковать, и второй волны ультразвука им не пережить.

— Бежим! — заорал он что было мочи.

Они рванули в разные стороны, потому что другого выхода просто не оставалось. Пес кинулся к выходу, туда, где в стене темнел провал коридора, ведущего, как он надеялся, наружу, а Кувалда и Сириус бросились в противоположную сторону, к коконам, где, как они считали, могли висеть остальные члены отряда.

Мэтью замешкался на какую-то долю секунды, не зная, за кем бежать, и этой доли секунды твари хватило с лихвой — щупальце ударило его сбоку, сбило с ног и швырнуло в стену с такой силой, что он рухнул на пол, не успев даже вскрикнуть. Он попытался подняться, но второе щупальце уже обвивало его ноги и тянуло обратно, к центру зала, к воронке, из которой не было возврата.

— Мэтью! — заорал Кувалда, разворачиваясь на бегу.

Он побежал к брату, но дорогу ему перегородило новое щупальце — толстое, усеянное крючьями, пульсирующее в такт тому самому гулу. Кувалда попытался перепрыгнуть через него, но не успел, и удар пришелся прямо в грудь, отбросив его назад так, что он рухнул на пол, не удержав равновесия и проехавшись спиной по слизи.

— Кувалда! — закричал Сириус и бросился к сестре, но тварь уже была быстрее всех них вместе взятых.

Ее щупальца перемещались с какой-то немыслимой скоростью, перебирая по полу, по стенам и по потолку, заходя с разных сторон и окружая людей, и Пес, уже добежавший до выхода, обернулся ровно в тот момент, когда одно из щупалец сомкнулось на ноге Сириуса и потащило его обратно, в самую глубину зала.

— Нет! — закричал он, хватаясь за край стены и чувствуя, как внутри все переворачивается.

Он должен был вернуться и помочь, он понимал это совершенно отчетливо, но тело отказывалось слушаться, ноги подкашивались, руки тряслись, а в голове снова начинал пульсировать тот самый мерзкий давящий гул, от которого темнело в глазах и подгибались колени.

— Беги! — заорал Кувалда, с трудом поднимаясь на колени и глядя прямо на него. — Беги отсюда, ищи помощь, потому что сами мы с ней не справимся! Приведешь подмогу и вытащишь нас, а сейчас беги!

Тварь медленно повернулась к нему, и ее глазки-стебельки — те немногие, что уцелели после первой стычки в зале, — уставились на гвардериканца с выражением, в котором не было ни злобы, ни жестокости, а было только холодное бездумное любопытство, какое бывает у ученого, разглядывающего подопытных букашек.

— Кувалда! — закричал Пес в последний раз.

Но тот уже не слушал, он поднялся на ноги, сжал кулаки и бросился прямо на тварь — без оружия, без брони, с одними только голыми руками, чтобы выиграть для Пса хоть немного времени и дать ему шанс уйти.

— Беги, мать твою! — рявкнул он, и его голос раскатился по залу, как набат.

Пес рванул в коридор, не оглядываясь, а за спиной у него гремело, трещало и раздавались крики — Кувалда бился с тварью в одиночку, пытаясь нанести ей хоть какой-то урон, но его удары были совершенно бесполезны против этой мощи, и щупальца обвивали его со всех сторон, сжимали, сдавливали и тащили обратно, к центру зала, к воронке, откуда не было выхода ни для кого.

Пес бежал, спотыкаясь и падая, снова поднимаясь и снова падая, по темному коридору, покрытому скользкой слизью, мимо коконов, мимо пульсирующих нитей, мимо всего этого бесконечного кошмара, который тянулся за ним, хватал за ноги, за руки, за голову и пытался вернуть обратно. Он уже видел выход — там, впереди, пробивался тусклый свет, и до него оставалось всего ничего, буквально несколько шагов, когда за спиной раздался этот звук.

Он ударил, как молот, сбил с ног и прижал к полу, не давая пошевелиться, и Пес рухнул, пытаясь закрыть голову руками, но звук проходил сквозь пальцы, сквозь череп, сквозь саму реальность, выжигая мысли, выжигая волю и все, что делало его человеком.

Сознание угасало, он чувствовал, как проваливается обратно в темноту, как мир становится далеким, неважным и ненастоящим, и сквозь эту пелену он увидел, как из мрака выползают щупальца — медленно, неторопливо и очень деловито. Они обвили его ноги, поднялись выше и потащили обратно в зал, к пустому кокону, который терпеливо ждал своего пленника.

— Нет, — прошептал он, но звука не получилось, только губы шевельнулись и воздух беззвучно вышел из легких.

Тварь не слушала и не слышала, она упаковала его обратно в липкую душную темноту, затянула стенки кокона, подсоединила нити к вискам, к затылку и к позвоночнику, а когда все было кончено, отступила на шаг, оглядела свою пополнившуюся коллекцию — Кувалду, Сириуса, Мэтью и теперь снова Пса, — и скрылась в темноте, откуда пришла.

Пес проваливался в сон, и на этот раз сон был чужим, навязанным, полным не его воспоминаний и не его страхов, а перед глазами снова возникло то самое озеро, дядька на раскладном стульчике, удочка в руках и поплавок, мерно качающийся на мелких волнах.

— Не уходи, — сказал дядька и улыбнулся. — Посиди со мной еще немного, куда тебе спешить.

— Нет, — ответил Пес, и голос его прозвучал гораздо тверже, чем он сам от себя ожидал. — Ты не мой дядька и никогда им не был, ты просто никто.

— А может, я — все, что у тебя теперь есть, — улыбнулось лицо, и улыбка его расползалась все шире, пока не захватила половину лица, а глаза оставались пустыми и чужими. — Может, ты вообще никогда отсюда не выберешься, и это все, что тебе осталось: ты, я и это озеро до скончания времен.

Пес закрыл глаза, потому что не хотел больше ни смотреть на это, ни слушать этот голос, и просто ждал — ждал, когда сон закончится, когда он сможет снова проснуться и снова бороться, и он верил, что это непременно случится, потому что кто-то ведь должен был в итоге выжить.

Глава 6

Спуск в воронку оказался длиннее, чем Умник ожидал. Он уже потерял счет минутам, а может, и часам. Ноги гудели, спина затекла, а пальцы саднило от постоянного цепляния за шершавые стены. Вокруг было темно, сыро и пахло так, будто кто-то сдох.

Шестиглазый тихо матерился сквозь зубы — монотонно, со вкусом, перебирая все известные ему расовые оскорбления. Больше всего бесили даже не вонь и не скользкие уступы, а Шпуня. Механоид парил в трех метрах левее, подсвечивая себе неярким желтоватым светом, и выглядел так, будто совершал воскресную прогулку по бульвару. Ни тебе одышки, ни дрожи в конечностях, ни холодного пота на спине.

— Ненавижу тебя, — прошептал Умник, переступая с одного скользкого выступа на другой. Тот противно хлюпнул.

— За что? — беззлобно отозвался Шпуня. — За то, что у меня нет ног, которые могли бы соскользнуть? Или за то, что я не задыхаюсь в этой прекрасной, наполненной ароматами гнилой органики атмосфере?

— За все сразу. И за то, что ты не несешь меня.

— Ты весишь как молодой хроль.

Умник только сплюнул в темноту.

Он шагал по выступам — узким, предательски скользким, покрытым слоем слизи и какими-то пульсирующими наростами. Наросты хлюпали под подошвами равномерно, ритмично, словно у них было собственное сердцебиение. Или как будто они были частью чего-то большего, живого, что спало где-то в глубине и неспешно переваривало обед.

Толстые подошвы высоких армейских ботинок то и дело норовили соскочить с каменных уступов. Умник цеплялся за трещины в стене тремя руками, оставляя под ногтями крошку бетона и слизь. Четвертая рука сжимала автомат — бесполезный груз, потому что стрелять здесь, в этой тесноте и темноте, означало подписать себе смертный приговор. Рикошет в таком коридоре убьет быстрее любой твари.

— Долго еще? — прошептал флукарианец, вглядываясь в непроглядную черноту под ногами. Там, внизу, что-то мерцало — иногда, краем глаза, он замечал слабые, фосфоресцирующие вспышки. Голубоватые. Зеленые. Как гнилушки на старом кладбище.

— Не знаю, — отозвался Шпуня.

И этот ответ заставил Умника замереть на месте.

Голос механоида — обычно писклявый, язвительный до зубовного скрежета — сейчас звучал приглушенно. Словно Шпуня тоже боялся. Словно он натянул вокруг себя невидимую подушку тишины, чтобы не разбудить то, что спало внизу.

— Что значит «не знаю»? — переспросил Умник, когда к нему вернулась способность говорить. — У тебя что, все датчики хором сломались?

— Не сломались, но… — Шпуня завис в воздухе, его лампочки на секунду мигнули красным. — Сенсоры фиксируют изменение структуры. Мы приближаемся к чему-то большому. Впереди какая-то полость. Судя по эхолокации — метров тридцать в диаметре. Свод высокий, очень высокий. Метров десять, может, больше.

— Зал?

— Скорее пещера. Искусственного происхождения, но перестроенная. Много металла. Много органики. И… — Шпуня замолчал. Его лампочки вспыхнули синим, выхватив из темноты стены вокруг — мокрые, блестящие, с прожилками, похожими на вены. — И много тепловых следов. Очень много. Но источника следов внизу нет.

Умник перевел дыхание. Постоял так, вцепившись в стену, чувствуя, как под пальцами пульсируют наросты. Пульсация была слабой, но ровной. Как сердцебиение у спящего зверя.

— А наши там есть? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Пленники?

— Не знаю, — повторил Шпуня. Теперь в его механическом голосе прорезалось что-то похожее на досаду. — Там слишком сильный фон. Сенсоры сбоят, помехи со всех сторон. Я не могу отличить сгустки слизи твари от человеческих тел. Все сливается в одно пятно. Это как смотреть на мир через заляпанное грязью стекло.

— Значит, будем искать сами.

Умник отцепился от стены и продолжил спуск. Медленно, осторожно, проверяя каждый выступ перед тем, как перенести вес. Раз — нога. Два — рука. Три — вздох. Четыре — следующий выступ.

Снизу тянуло теплом. Не тем приятным теплом, от которого хочется зажмуриться, а тем, от которого по спине бегут мурашки. Запах тоже менялся — от сырой плесени к чему-то сладковатому, приторному, как перезревшие фрукты, которые начали гнить изнутри.

Умник знал этот запах. Он уже чувствовал его раньше, в том коридоре, когда они впервые столкнулись с тварью. Тогда пахло так же. И закончилось все плохо.

Он спрыгнул с последнего выступа — невысоко, метра полтора, но колени все равно взвыли от нагрузки. Приземлился на пол, согнувшись, автомат на изготовку, глаза шарят по сторонам.

Пол был твердым.

Это стало первым приятным сюрпризом за последний час. Бетон, старый, потрескавшийся, покрытый тонким слоем слизи, но под ногами не проваливался, не хлюпал, как на выступах выше. Умник постоял секунду, привыкая к неподвижности, и выпрямился.

— Мы на месте? — спросил он, оглядываясь.

Шпуня бесшумно опустился рядом, включил лампочки на полную яркость.

Они стояли в небольшом предбаннике — круглом помещении метров двенадцать в диаметре, с невысоким, куполообразным потолком. Стены были покрыты странными письменами, выцарапанными острым инструментом прямо по бетону. Умник не узнал ни одного символа.

От предбанника в разные стороны расходились три прохода.

Широкие. Высокие. С арочными сводами, уходящими в темноту.

— Куда? — спросил Умник. Он обвел взглядом проходы, стараясь не смотреть в центр дольше, чем на остальные. — Что скажут твои сенсоры?

Шпуня подлетел к левому проходу, завис на секунду. Потом к правому. Потом к центральному — но здесь он задержался дольше, и его лампочки на пару мгновений мигнули тревожным оранжевым.

— Левый — технический, — начал он, и в его голосе слышалась та самая деловая собранность, которая появлялась, когда Шпуня был действительно сосредоточен. — Трубы, кабели, вентиляция. Ведет куда-то вверх, судя по наклону — метра на три-четыре, а потом горизонтально. Правый — что-то вроде ангара. Большое пустое пространство, много металла. Много отражающих поверхностей. Центральный… — он замолчал, словно подбирая слова. — Центральный — основное гнездо. Там источник пульсации. И там тепло. Много тепла. И органика. Очень много органики.

— Значит, туда, — Умник кивнул на центральный проход и сделал шаг.

Шпуня метнулся перед ним, преграждая путь. Вжался в грудь, как взбесившийся щенок.

— Ты с ума сошел? — его голос взлетел на полторы октавы. — Ты вообще слышишь себя? «Значит, туда»! Ты что, решил, что бессмертен?

— Я решил, что наши люди там, — спокойно ответил Умник. — И чем дольше мы тут стоим и рассуждаем, тем меньше шансов, что они еще живы.

— Они живы! — Шпуня дернулся, развернулся вокруг своей оси и снова встал перед ним. — Я же сказал — она их не убивает! Точнее не сразу! Она их подвешивает, коконирует, превращает в… в запасы! У нас есть время! Несколько часов точно есть! А может, и сутки!

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда! — Шпуня ткнул щупом в сторону центрального прохода. — Я анализирую ритм пульсации! Это метаболический цикл! У нее сейчас пищеварение, она переваривает то, что сожрала раньше! На новые коконы у нее уйдет время!

Умник скрестил руки на груди — все четыре, чтобы выглядеть убедительнее. Сзади заныла спина, но он не подал виду.

— И что ты предлагаешь? Пойти в обход? Через технический коридор, пока она переваривает ужин? А если она закончит раньше, чем мы доползем?

— Я предлагаю не лезть в пасть к зверю без разведки! — Шпуня аж подпрыгнул на месте. Его лампочки замигали красным, синим, зеленым — верный признак сильного волнения. — Давай проверим левый проход! Техничка, трубы, вентиляция — там можно вылезти сверху, посмотреть на гнездо с безопасного расстояния! Оценить обстановку! Может, мы вообще не туда пришли, и пленники не в центре, а в ангаре!

— А если в центре?

— Тогда мы хотя бы будем знать, куда лезть! — Шпуня метнулся к нему, чуть не врезавшись в лицо. — Умник, послушай меня. Я не хочу, чтобы ты сдох. Я не хочу, чтобы мы оба сдохли. Это не трусость, это… это тактика! Мы должны вернуться сюда с подкреплением!

— С каким подкреплением? — усмехнулся флукарианец. — Ты и я? И один автомат с одним магазином? Или ты позвонишь по телефону и вызовешь спецназ? Мы здесь одни, Шпуня. Никто за нами не придет. Никто даже не знает, что мы здесь.

Шпуня замолчал. Повис в воздухе, слегка покачиваясь, как поплавок на воде. Его лампочки перестали мигать и горели ровным, тускло-голубым светом.

— Лучше, чем ты, я и твое остроумие, — сказал он наконец. — Пошли. Время еще есть. Они не умрут за час. Но поторопиться стоит.

Умник помедлил. Глянул на темный провал центрального прохода — оттуда все так же тянуло теплом и сладковатой гнилью, и гул, низкий, басовитый, пульсировал где-то на грани слышимости.

Потом вздохнул, развернулся и зашагал к левому проходу.

— Ладно. Твоя взяла. Но если мы там ничего не найдем — если это будет просто тупик или пустая техничка — мы идем сразу в центр. Без споров.

— Без споров, — легко согласился Шпуня.

И, когда Умник уже вошел в левый проход, механоид добавил — так тихо, что человек с обычным слухом не расслышал бы:

— Идиот белковый. Совсем инстинкта самосохранения нет. Ни капли. Хоть бы раз подумал, прежде чем лезть…

— Я слышу тебя, — сказал Умник, не оборачиваясь.

— И правильно. Чтоб ты знал, какой ты…

Левый проход оказался длинным, изогнутым, как пищевод. Стены здесь резко меняли характер — исчезли пульсирующие наросты, исчезла слизь. Вместо них был металл. Ржавый, старый, с остатками кабельных трасс, прикрученных к стенам ржавыми же скобами. Где-то над головой что-то монотонно гудело — вентиляция, догадался Умник, или трансформаторы, или еще какая древняя техника, которая продолжала работать десятилетиями без обслуживания.

Пол был решетчатым. Металлическая решетка, с квадратными ячейками, под которой чернела пустота. Шагать приходилось осторожно — ноги проваливались, если не смотреть под ноги, и каждый шаг отзывался металлическим эхом, которое уходило куда-то вниз и терялось в темноте.

— Это старый бункер, — прокомментировал Шпуня, облетая торчащую из стены трубу. — Советский, судя по маркировке на кабелях. Кириллица. Цифры. Похоже на военный объект. Давно заброшен, но системы жизнеобеспечения кое-где еще работают. Фильтрация, вентиляция, может, даже резервное питание.

— Откуда здесь кислород? — спросил Умник, шагая осторожно, чтобы не провалиться в решетку. — Мы довольно глубоко. Должно быть душно, а дышится нормально.

— Фильтрация. Или… не знаю. Может, та тварь сама создает кислород, как побочный продукт метаболизма. Всякое бывало.

— Ты встречал таких тварей раньше?

— Не таких, — Шпуня слегка замедлился, пропуская Умника вперед. — Эта… странная. Слишком умная для своих размеров. И слишком терпеливая.

Умник промолчал. Эта мысль и так сидела у него в голове, и Шпуня ее только подтвердил.

Они шли. Минуту. Пять. Десять. Коридор извивался, поворачивал, расширялся и сужался, но никуда не выводил. Впереди по-прежнему была только темнота, сзади — темнота, и казалось, что они ходят по кругу, хотя Шпуня уверял, что они движутся по прямой и даже показывал показания компаса.

— Ты уверен? — спросил Умник в какой-то момент. — Может, мы пропустили поворот?

— Я уверен, — отозвался Шпуня, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Датчики показывают прямо. Просто длинный коридор. Очень длинный.

— Так может, нам повернуть назад?

— Давай еще немного. Еще метров сто. Если ничего не изменится…

Он не договорил.

Потому что впереди показалась стена. В свете лампочек Шпуни на ней были видны трещины — старые, глубокие, уходящие в темноту. И никаких проходов. Ни дверей, ни люков, ни даже вентиляционных решеток.

— Тупик, — констатировал Умник. Он уставился на бетон, чувствуя, как внутри нарастает глухая, тягучая злость. — Тупик, мать его. Мы шли двадцать минут в никуда?

— Не может быть, — Шпуня подлетел к стене. Его лампочки зажглись на полную яркость, заливая бетон белым светом. Он осмотрел каждый сантиметр, каждую трещину, каждый выступ. — На схеме тут должен быть проход. Я точно помню. Я не мог ошибиться. Не мог!

— Но его нет, — жестко сказал Умник. — Посмотри еще раз. Может, завал?

— Завал? — Шпуня замолчал, прижался к стене, выпустил щупы. Те заскрежетали по бетону, застучали, словно выстукивали секретный код. — А, черт. Обвал. Старый. Очень старый. Судя по структуре бетона — произошел лет десять-двадцать назад. Еще до того, как тварь здесь поселилась. Проход завален бетонными блоками. Толщина завала — метра три минимум. Нам их не убрать.

— И ты не мог сказать раньше? — Умник развернулся и зашагал обратно. Быстро, почти бегом, проваливаясь в решетку, чертыхаясь сквозь зубы. — Зачем мы сюда вообще поперлись? Потеряли полчаса, упустили время, а теперь возвращаемся с пустыми руками!

— Я думал, сенсоры ошибаются! — Шпуня догнал его, закрутился вокруг головы. — Они иногда ошибаются, знаешь ли! Особенно в такой среде! Столько помех, столько искажений, я думал — ну, сейчас еще немного, и проход откроется, это просто помехи маскируют! А тут — обвал! Реальный обвал!

— И что, никак?

— Никак. — Шпуня голос вдруг стал тихим.

Умник не ответил. Шаг за шагом он шел вперед, проваливаясь в решетку, чувствуя, как внутри закипает злость на себя, на Шпуню, на эту чертову воронку, на тварь, на весь мир. Идиотский план. Идиотский поход. Идиотский робот, который не может отличить обвал от открытого прохода.

Они вернулись к развилке. Умник даже не остановился — сразу свернул в правый проход, тот, который пах металлом и озоном. Шпуня молча парил следом, не комментируя — только иногда обиженно попискивал, как старый модем.

Этот коридор был другим. С гладкими, почти зеркальными стенами из нержавеющей стали, которые отражали свет лампочек Шпуни, создавая иллюзию, что коридоров стало два — настоящий и тот, по ту сторону металла. Пол был цельным, бетонным, без решеток, и под ногами не прогибался, не гремел. Воздух становился суше, холоднее, и в нем чувствовалась легкая вибрация — едва уловимая, но настойчивая, как работа мощного генератора где-то вдалеке.

— Красиво, — не удержался Умник. — Дорого. Это явно уже не советское.

— Нет, — согласился Шпуня. — Это что-то другое. Чувствуешь вибрацию?

— Да.

— Это генераторы. Мощные. Очень. Может, термоядерные.

— Откуда здесь генераторы?

— Не знаю. Но они работают. До сих пор, — Шпуня помолчал. — Я чувствую открытое пространство. Метров через двести. Много металла. И движение.

Умник вскинул автомат.

— Тварь?

— Нет. — Шпуня мотнул корпусом. — Механическое. Вентиляция. Системы охлаждения. Что-то старое, но все еще работающее. Лопасти. Моторы. И… еще что-то. Не пойму.

Они ускорили шаг. Коридор закончился массивной, герметичной дверью — круглой, как на подводной лодке, с тяжелым штурвалом посередине. Дверь была полуоткрыта — застыла в нескольких сантиметрах от косяка, заклинило то ли от времени, то ли от коррозии.

Умник протиснулся в щель, задевая плечами ржавый металл, и замер.

Ангар был огромен.

Он терялся в темноте — потолок уходил куда-то вверх, в черноту, которую не могли пробить даже лампочки Шпуни. Пол был заставлен чем-то — Умник не сразу понял, что именно. Какие-то механизмы, агрегаты, детали. Одни — знакомые, земные, с болтами и гайками, с табличками на русском языке. Другие — явно инопланетные, с непривычными формами и непонятным назначением, с гладкими, обтекаемыми поверхностями, без единого шва или крепления.

В воздухе пахло озоном, железом и еще чем-то, от чего у Умника засосало под ложечкой.

— Это тоже точно не советское, — тихо сказал Шпуня. Он облетел один из агрегатов — огромный цилиндр размером с грузовик, покрытый ржавчиной и странными наростами, похожими на кораллы. — И неземное вообще. Смотри, маркировка. Даже я такого языка не знаю.

Умник подошел ближе. На боку цилиндра виднелась гравировка. Странные символы, похожие на переплетенных змей или волны, тянулись вдоль корпуса, образуя замысловатые узоры. Некоторые символы были больше, некоторые меньше — словно текст, где одни слова важнее других.

— Может, те, кто построил этот комплекс? — предположил он. — Были из другого мира? Как мы?

— Может быть. — Шпуня завис перед гравировкой, выпустил щупы, осторожно коснулся символов. — Металл не ржавеет. Или почти не ржавеет. Этому агрегату тысяча лет? Две? Десять? Я не могу определить. Слишком древний.

— Зачем он здесь?

— Не знаю. Похож на генератор. Или накопитель. Слишком много обмоток, катушек. Похоже на что-то из физики высоких энергий. Может, это источник питания для всего комплекса. Или оружие.

— Здесь, в подземном бункере на заброшенном космодроме? — скептически хмыкнул Умник.

— Здесь, в подземном бункере на заброшенном космодроме, — подтвердил Шпуня. — Мы тоже не земные, Умник.

— И что этот комплекс построили не неземляне, а кто-то еще.

— Кто?

— Не знаю. Но я начинаю понимать, почему тварь выбрала это место.

Умник двинулся дальше, обходя груды металлолома, старых контейнеров, проржавевших бочек. Некоторые механизмы были земными — он узнал компрессоры, насосы, станки с табличками «СССР. Сделано в СССР». Они были покрыты паутиной и пылью, кое-где проржавели насквозь.

Другие — нет. Они были странными, чуждыми, с изогнутыми формами, без острых углов, словно их создавали не люди, а кто-то, кто мыслил иначе, кто видел мир не в прямых линиях и плоскостях, а в плавных кривых и спиралях.

— Здесь есть челнок, — вдруг сказал Шпуня. — Вон там, в углу. Маленький. Похоже, ремонтный или разведывательный. Или аварийный — для эвакуации.

Умник посмотрел в ту сторону, куда указывал механоид. Сквозь темноту и груды металлолома он разглядел очертания небольшого судна. Оно стояло на подпорках, прижавшись к стене, и казалось забытым.

— Работает? — спросил он, подходя ближе.

— Не знаю. — Шпуня облетел челнок, сканируя его со всех сторон. — Судя по пыли — стоит давно. Годы. Может, десятилетия. Но системы жизнеобеспечения могут быть исправны. И связь. Если повезет.

— Связь? — Умник остановился. — Ты думаешь, мы сможем отсюда кого-то вызвать?

— Не знаю. Но если челнок на связи с орбитой — или с другими кораблями — может быть. Все зависит от того живы ли его передатчики.

Челнок был старым. Не земным — Умник сразу это понял по обводам, по материалу обшивки, по форме иллюминаторов. Он напоминал вытянутую каплю, приплюснутую снизу, с небольшими крыльями-стабилизаторами по бокам, похожими на плавники ската.

Люк был приоткрыт — застыл в нескольких сантиметрах от корпуса. За ним чернела пустота.

— Лезем, — сказал Умник, просовывая пальцы в щель.

— Ты уверен? — Шпуня забеспокоился. — Мало ли что там внутри. Может, там тоже тварь гнездо свила. Может, там ловушка. Может…

— А у нас есть выбор? — флукарианец навалился всем телом на люк. Тот заскрипел, застонал, но поддался — медленно, по миллиметру, расширяя щель. — Внутри сухо. Чисто. Воздух нормальный. Похоже, системы работают. Если бы там было гнездо, пахло бы иначе.

— Откуда ты знаешь, как пахнет гнездо?

— Ниоткуда, но точно бы пахло иначе, — Шпуня лишь иронично пискнул, мол ну-ну.

Глава 7

Челнок был рассчитан на четверых — два кресла в кабине, два сзади, у переборки. Кресла были неудобными — слишком широкими, с подлокотниками на разной высоте, но Умник уже привык: инопланетная эргономика не рассчитана на антропоморфное тело. Панели управления были темными, но некоторые индикаторы на них горели — тусклым, красным светом, свидетельствуя о том, что питание на борт подается.

— Это что-то интересное, — сказал Шпуня, подлетая к консоли и выпуская щупы. — Очень интересное. Язык… я не знаю этот язык. Но интерфейс похож на то, что мы видели на механизмах в ангаре. Те же символы.

— Сможешь подключиться? — спросил Умник, устраиваясь в кресле пилота.

— Попробую. — Шпуня уже втыкал щупы в разъемы, щелкал, сканировал. — Но не обещаю. Это как взломать сейф, ключ от которого потеряли тысячу лет назад.

Умник откинулся на спинку кресла. Неудобного, но после бесконечного спуска и ходьбы по решетчатым полам — почти отдых. Он провел пальцами по панели, нажимая на темные кнопки, но ничего не происходило — только индикаторы мигали в ответ, как будто челнок проверял, кто к нему прикасается.

— Долго? — спросил он через минуту.

— Не мешай, — огрызнулся Шпуня. — Здесь все зашифровано. А что не зашифровано — просто не мое. Архитектура другая. Логика другая. Я пытаюсь найти хоть что-то знакомое. Хоть один протокол, который я понимаю.

— А если не найдешь?

— Тогда мы просто посидим в челноке и пойдем дальше.

— Отлично. — Умник закрыл глаза. — Просто отлично.

Он сидел так минут пять, слушая, как Шпуня бормочет, перебирает варианты, ковыряется в чужих системах. Механоид работал быстро, но даже по его меркам это было сложно — он то замирал на несколько секунд, то начинал жужжать, то выпускал дополнительные щупы и подключался к другим разъемам.

— Есть кое-что, — сказал Шпуня внезапно. — Не система управления конечно, но… аварийный передатчик. Старый, простой, почти механический. Надписи на нем — пиктограммы. Похоже, его сделали специально для тех, кто не знает языка. Для гостей. Для экипажей других рас.

— И что это значит?

— Это значит, что челноком могли управлять не только те, кто его построил. И что создатели этого комплекса… они ждали гостей. Или планировали, что их кораблями будут пользоваться разные виды.

— Открытые ребята, — хмыкнул Умник. — Где этот передатчик?

Шпуня метнулся к правой стене салона, ткнул щупом в небольшую панель, скрытую за откидной крышкой.

— Здесь. Видишь? Несколько кнопок и рычаг. Кнопки — это коды вызова. А рычаг — питание. Если мы включим…

Умник уже встал с кресла и подошел ближе.

На панели было четыре кнопки. Крупные, разноцветные — красная, синяя, зеленая, желтая. И рычаг — металлический, с резиновой рукояткой, которая рассыпалась в труху от одного прикосновения. Над каждой кнопкой была пиктограмма: антенна, дом, звезда, треугольник с точкой внутри.

— Что есть что? — спросил Умник.

— Понятия не имею, — честно ответил Шпуня. — Но антенна — это почти наверняка вызов. Во всех культурах антенна обозначает связь. Универсальный символ.

— А остальные?

— Может, разные частоты. Или разные адресаты. Или… не знаю. Но антенна — самый безопасный вариант.

Умник посмотрел на кнопку с антенной. Красную. Потом перевел взгляд на рычаг.

— Что будет, если я нажму?

— Или вызовет помощь, — сказал Шпуня. — Или разбудит то, что спит в этом комплексе. Или запустит самоуничтожение. Или ничего не сделает, потому что передатчик сломался тысячу лет назад.

— Много вариантов.

— Реальность — она такая.

Умник помедлил. Потом положил ладонь на рычаг и потянул вниз.

Рычаг поддался с тихим хрустом. Где-то в недрах челнока щелкнуло, загудело, зашипело. На панели загорелись огни — синие, зеленые, желтые. Потом красные. Потом все вместе, замигали, забегали, как елочная гирлянда.

— Ты что творишь?! — взвизгнул Шпуня.

— Пробую, — спокойно ответил Умник и нажал на красную кнопку.

Кнопка провалилась вглубь с мягким, пружинистым щелчком. На панели загорелась надпись. Форма надписи была очевидной: два слова, первое длинное, второе короткое. И ниже — мигающий курсор.

— Она отправила сигнал, — сказал Шпуня тихо.

— Отлично. — Умник убрал руку с кнопки. — Значит, кто-то может его поймать.

— Или никто.

— Или никто, — согласился Умник.

А потом раздался другой звук.

Металлический. Тяжелый. Лязг и скрежет, от которых у Умника свело зубы. Он обернулся и увидел, как люк, через который они забирались, начал медленно закрываться.

Не быстро, дюйм за дюймом, но абсолютно неотвратимо.

— Твою мать, — выдохнул Умник. — Шпуня!

— Я видел! — Механоид заметался по салону. — Я видел! Это не я! Это не я, это челнок сам! Автоматика! Он закрывает люк после запуска передатчика!

— Открывай!

— Чем?! — Шпуня врезался в люк, выпустил щупы, пытаясь засунуть их в щель. — Я не могу поднять эту дверь!

Лязг стих. Люк замер в нескольких сантиметрах от косяка — осталась щель в ладонь, не больше.

Умник рванул к люку, просунул пальцы в щель, потянул. Металл не поддавался. Он уперся ногами в стену салона, рванул снова — и только сорвал кожу на пальцах.

— Бесполезно, мы теперь закрыты тут, — негромко пропищал Шпуня.

— Мы заперты, — поправил Умник.

— Да. — Шпуня опустился на пол, его лампочки погасли почти полностью, оставив только слабое, голубоватое свечение. — Примерно так.

А потом снаружи, в темноте ангара, что-то щелкнуло. Потом еще раз.

Потом раздался звук, от которого у Умника похолодели внутренности — мокрые, влажные словно причмокивающие шаги.

— Шпуня, — голос Умника был тихим, но в нем звенела та самая нотка, которую механоид научился распознавать как «сейчас будет что-то идиотское». — Мы должны выбраться.

— Гениальная мысль, — буркнул Шпуня, не поднимаясь с пола. — А я тут сидел, думал, что нам стоит остаться и познакомиться с тем, кто там шлепает. Может, у него конфеты есть.

— Не умничай. — Умник уже шарил руками по стенам салона, ощупывая каждый шов, каждую панель. — Должен быть аварийный выход. Или люк. Или еще что-то.

— Это челнок, а не швейцарский нож. Тут есть один вход — через шлюз. И он сейчас закрыт.

— Тогда открой его.

— Чем? Силой мысли? Я механоид, а не телекинетик.

Шаги снаружи приближались. Умник бросил попытки найти аварийный выход и метнулся к панели, на которой минуту назад нажимал кнопки. Теперь она выглядела иначе — огни на ней мигали в хаотичном, пульсирующем ритме, некоторые горели ровно, некоторые тускнели и загорались снова. Надписи сменяли друг друга, словно челнок пытался что-то сообщить, но не мог подобрать язык.

— Где здесь оружие? — спросил Умник, пробегая пальцами по кнопкам. — Должно же быть оружие. Или защитные системы. Или хотя бы аварийный баллон с газом, чтобы вырубить тварь.

— Ты серьезно? — Шпуня наконец поднялся с пола и подлетел к нему. — Ты хочешь найти оружие на древнем инопланетном челноке, который простоял в заброшенном ангаре тысячу лет? И которое ты сможешь использовать без инструкции?

— А у тебя есть другие идеи?

— Сидеть тихо и не отсвечивать.

— Не вариант.

Умник нажимал кнопки одну за другой. Ничего не происходило — только индикаторы мигали в ответ, словно челнок вежливо отказывался выполнять команды непрошеного гостя. Он нажал на синюю, потом на желтую, потом на зеленую. Результат был нулевым.

— Ты что делаешь? — взвизгнул Шпуня, когда Умник начал нажимать на все кнопки подряд, хаотично, без разбора. — Ты можешь активировать что угодно! Двигатели! Самоуничтожение! Систему жизнеобеспечения!

— А может, и откроется что-нибудь!

— Или закроется намертво!

Снаружи раздался грохот. Что-то тяжелое рухнуло на бетонный пол ангара — то ли баллон с газом, то ли какая-то конструкция, которую тварь смахнула на своем пути. Звук был оглушительным, он разнесся по всему ангару, многократно отразился от стен и влетел в челнок через приоткрытый люк, заставив Умника вздрогнуть.

— Она рядом, — тихо сказал Шпуня.

— Я понял, — Умник отступил от панели, понимая, что бессилен. — Черт. Черт, черт, черт.

Он отступил к креслу пилота и рухнул в него, чувствуя, как паника сжала горло, дыхание перехватило, в глазах потемнело, и все они видели только один выход: люк, который заклинило в нескольких сантиметрах от косяка, и щель, в которую не пролезет даже крыса.

— Отойди, — сказал Шпуня, и голос его вдруг стал спокойным, деловым, почти равнодушным. — Отойди от консоли и не мешай.

— Ты придумал что-то?

— Я попробую задраить люк.

— Задраить? — Умник не поверил своим ушам. — Ты хочешь запереть нас здесь?

— Я хочу отрезать ее от нас. Если люк будет закрыт полностью, ее щупальца не просунутся в щель. У нас будет время подумать.

— А если она откроет его?

— Тогда будем думать быстрее.

Шпуня подлетел к люку, выпустил щупы, подключился к какому-то разъему на косяке. Его лампочки замигали часто-часто, почти сливаясь в сплошное сияние. Механоид работал молча — без обычных комментариев, без язвительных замечаний.

Умник сидел в кресле, вцепившись в подлокотники, и напряженно вслушивался. Снаружи шаги стихли, наступила тишина. Тварь стояла где-то рядом, прислушивалась, а потом раздался звук, от которого у Умника волосы на затылке встали дыбом. Тварь водила щупальцем по корпусу челнока — изучала, ощупывала, искала способ проникнуть внутрь.

— Шпуня, — прошептал Умник. — Быстрее.

— Не мешай, — словно сквозь зубы процедил механоид, хотя зубов у него отродясь не было.

Что-то щелкнуло внутри челнока, Умник почувствовал, как пол под ногами дрогнул. Люк дернулся, сдвинулся на миллиметр, потом на сантиметр, потом начал медленно закрываться.

— Давай! — не выдержал флукарианец. — Давай, железка, давай!

Скрежет снаружи прекратился. Тварь, видимо, поняла, что происходит, ее щупальце вцепилось в край люка, пытаясь помешать. Металл заскрипел, послышался треск.

— Да пошла ты! — заорал Шпуня, его лампочки вспыхнули белым, ослепительным светом.

Люк захлопнулся. С грохотом и с лязгом, с громким четким, окончательным щелчком он встал на место, Умник услышал, как снаружи взвыла тварь — то ли от боли, то ли от злости, что ее лишили добычи.

— Есть, — выдохнул Шпуня, отключаясь от разъема и едва не падая на пол. — Есть, слава центральному процессору.

— Живой? — спросил Умник, наклоняясь к нему.

— А на что похоже? — отозвался механоид, но в его голосе сквозила усталость. — Я в порядке. А вот тварь… она будет ждать.

— Пусть ждет, — Умник откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — У нас есть время придумать, как выбраться отсюда к чертовой матери.

— Времени у нас вагон. Топливо в челноке есть, системы работают, кислород… кислорода на пару часов. Потом будет тяжело дышать. Тебе.

— Прекрасно, — простонал Умник, закрывая глаза руками. — Просто прекрасно.

Тишина. Снаружи ничего не было слышно — тварь затаилась, ждала. Умник сидел, прикрыв глаза, и думал. О Насте, которая осталась там, наверху, о Свене, о Шелесте, о всех, кто висел в коконах. О том, что они, возможно, никогда не выберутся из этого проклятого места.

— Шпуня, — сказал он, не открывая глаз. — А что, если мы все-таки попробуем взлететь?

— Ты бредишь.

— Нет. Если мы взлетим, тварь останется внизу. Мы сможем уйти, придумать план.

— Ты предлагаешь бросить их? — голос Шпуни был тихим, почти обиженным.

— Нет. Я предлагаю не умирать здесь впустую. Если мы останемся — она рано или поздно вскроет люк. Или мы задохнемся. А если улетим — у нас будет шанс.

— Ты забыл, что челнок не взлетит. Автопилот заблокирован, системы управления не работают, мы даже люк закрыли с трудом.

— А если попробовать? — Умник открыл глаза, посмотрел на панель управления. — Ты же можешь подключиться к двигателям?

— Могу. Но это не значит, что я смогу их запустить.

— А вдруг?

Шпуня помолчал. Потом тяжело, как только может вздыхать механоид, вздохнул.

— Ладно. Чем черт не шутит. Но если мы взорвемся — я всем скажу, что это была твоя идея.

— Справедливо.

Шпуня подлетел к консоли, выпустил щупы, начал сканировать. Умник следил за ним, затаив дыхание.

— Двигатели в режиме ожидания, — сказал механоид через минуту. — Система управления заблокирована, но… постой. Здесь есть ручной режим.

— Где?

— Вот этот рычаг, — Шпуня подсветил небольшой рычаг с правой стороны консоли, почти у самого кресла пилота. — Если его потянуть, двигатели запустятся. Но я не знаю, куда мы полетим…

Он не договорил. Потому что Умник уже потянулся к рычагу, чтобы рассмотреть его поближе. Он перегнулся, чтобы лучше видеть, задел локтем подлокотник, потерял равновесие, и его рука упала на рычаг.

Рычаг дернулся вниз.

— Нет! — заорал Шпуня.

Но было поздно.

Рычаг щелкнул, провалился, и в ту же секунду по всему челноку разнесся гул, двигатели включились. Пол под ногами задрожал, стены завибрировали, и Умник услышал, как снаружи, в ангаре, взвыла тварь.

— Что ты наделал, идиот?! — Шпуня заметался по салону, врезался в стену, отскочил, врезался снова. — Я же сказал — не трогать!

— Я не специально! — заорал Умник в ответ, хватаясь за подлокотники, чтобы не упасть с кресла. — Я просто хотел посмотреть!

— Посмотрел?! Ну и как тебе?!

Челнок дернулся, приподнялся, и Умник почувствовал, как его вдавливает в кресло. Двигатели набирали мощность, и судя по тому, как вибрировал пол, они собирались оторвать челнок от земли.

— Отключи! — крикнул флукарианец. — Отключи двигатели!

— Не могу! — Шпуня вцепился в консоль, его щупы лихорадочно перебирали разъемы. — Рычаг заблокирован! Система выполняет команду на взлет! Я не могу ее перебить!

— А аварийное отключение?

— Нет аварийного отключения! Это древний челнок, тут все механическое!

Гул двигателей перешел в рев. Челнок оторвался от пола — Умник почувствовал это по тому, как перестала вибрировать спинка кресла, и как появилось ощущение невесомости, короткое, на секунду, а потом его вжало обратно — ускорение.

— Люк открывается! — заорал Шпуня, показывая на потолок.

Умник поднял голову. Над ними, в темноте ангара, медленно раздвигались створки — огромные, герметичные, с толстыми ребрами жесткости. Люк, через который челнок когда-то попал на поверхность.

— Мы взлетаем, — сказал Умник.

— Спасибо, кэп, без тебя не догадался!

Челнок рванул вверх.

Ускорение вдавило Умника в кресло с такой силой, что шея хрустнула, а перед глазами поплыли разноцветные круги. Шпуня, не удержавшись, влетел в стену и затих, издавая жалобное попискивание.

— Живой? — крикнул Умник, перекрикивая рев двигателей.

— Обидно, — донеслось откуда-то снизу. — Мне обидно, понял? А не больно.

Люк над ними раскрылся полностью, и Умник увидел небо. Черное, бесконечное, усыпанное звездами. Он не ожидал, что будет так близко — челнок, наверное, стоял прямо под стартовой шахтой, и до поверхности оставалось всего несколько сотен метров.

— Держись! — заорал он, хотя Шпуня уже и так вжался в пол.

Челнок вырвался из шахты, и мир перевернулся.

Земля — та, что была внизу, — вдруг оказалась сбоку, потом сверху, потом снова внизу. Автопилот, или та система, что управляла челноком, не обращала внимания на гравитацию — она просто летела туда, куда был задан курс тысячи лет назад.

Умника тошнило. Шесть глаз — и все они видели разные части неба, разные горизонты, разные звезды, и это сводило с ума. Он зажмурился, стиснул зубы и постарался не думать о том, что будет, когда они врежутся в землю.

— Курс стабилизировался, — сказал Шпуня, и в его голосе появилось что-то, похожее на удивление. — Мы летим вверх. В космос.

— Что? — Умник открыл глаза.

Земля была внизу. Далеко внизу висел маленький, голубоватый шар, окруженный тонкой, почти прозрачной атмосферой. Они были выше облаков, выше стратосферы.

— Мы вышли на орбиту, — сказал Шпуня. — Челнок набирает скорость.

— Останови его, — приказал флукарианец.

— Не могу, — чуть громче обычного пропищал Шпуня. — Я уже говорил — системы не подчиняются. Мы летим туда, куда было запрограммировано тысячу лет назад.

— И куда?

— Не знаю. Навигационные данные зашифрованы. Но судя по курсу… мы летим к звездам.

Умник откинулся на спинку кресла.

Гул двигателей стал ровным, монотонным, вибрация почти исчезла. Челнок летел плавно, мягко — как обычный транспортник. За иллюминатором медленно проплывали звезды — холодные, далекие, незнакомые.

— Ну вот, — сказал Шпуня, опускаясь на пол рядом с креслом. — Мы в космосе. Ты доволен?

— Не особо, — признался Умник.

— Я тоже. Но выбора у нас нет.

Они замолчали. Каждый думал о своем — Умник о Насте, о Свене, о Шелесте, о тех, кто остался внизу. Шпуня — о том, как выбраться из этого проклятого челнока и вернуться, пока не поздно.

— Шпуня, — сказал Умник через несколько минут.

— Чего тебе?

— А если мы никогда не вернемся?

Механоид тактично промолчал.