Отряд будущего

Глава 1

Глава 1. Курсант

Всё вокруг стало расплываться, как мираж. Никто уже не знал, где правда, а где вымысел. Одному казалось, что они идут по городу, другому — что пробираются через скалы. Голос командира из рации, висевшей на бронежилете, прорвал пелену обмана.

— Отходим.

Два члена разведывательной группы принялись отходить обратно к разлому.

— Где Смирнов?

— Я его не вижу.

Внезапно налетел сильный ветер. Что-то неосязаемое поселилось в головах, заставляя трястись от ужаса. Ощущение, что кто-то наблюдает за ними, не оставляло ни на секунду. Послышались неразличимые голоса, вой сирен; по земле проскальзывали чьи-то бесформенные, жуткие тени.

— Смирнов! — крикнул командир группы в рацию. — Отступаем.

— Я иду дальше, — раздался твёрдый голос.

— Отставить!

Но ответа не последовало.

— Это приказ, майор. Как понял?

Василий Смирнов выключил свою радиостанцию и, превозмогая жуткую боль во всём теле, двинулся дальше. Из носа текла кровь, в ушах звенело, руки не слушались, тело трясло от перенапряжения. Он был подавлен. Его воля и мысли уже не подчинялись ему. И чем дальше он уходил от группы, тем больше это чувство охватывало его. Но он должен был узнать правду. Это не было геройством, это был долг: долг перед отрядом, перед семьёй и перед всем миром.

Картинка перед глазами стала быстро расплываться. Появился тёмный ореол, опоясывающий всё вокруг и превращающий мир в длинный тоннель с узким выходом. Он незамедлительно сужался. Внезапно перед глазами появились серые точки, а затем всё окончательно погрузилось в кромешную темноту.

***

За пять дней до событий.

Институт министерства обороны РФ.

Подъём был в шесть утра по расписанию, но Дима проснулся за пять минут до сигнала — как обычно. Он лежал, глядя в серый потолок комнаты, и слушал дыхание сослуживцев. За три с половиной года он выучил эти звуки наизусть: Костик, его сосед слева, дышал ровно и глубоко, как человек с чистой совестью. Рыжий Серёга справа всхрапывал, а потом резко обрывал сам себя, будто удивляясь собственному храпу. Они были привычными, почти родными, но сегодня раздражали. Дима не знал почему, но у него впервые возникло смутное предчувствие.

В коридоре раздался звуковой сигнал, а за ним — громкий голос дневального.

— Курс, ПОДЪЁМ! Приготовиться к утренней физической зарядке!

По голосу Дима узнал Витю Сабикова: громче его никого на курсе не было. Голос что надо, командирский. Если рявкнет на кого, того и гляди оппонент впадёт в ступор.

— Да чё он так орёт! — возмутился Серёга и накрылся подушкой.

Во всех комнатах включился свет. Общежитие № 3 ожило. Из-под каждой двери слышались шорохи одеял, стук ног по полу, зевки и первые сдавленные матюки.

Дима уже стоял у своей табуретки, зашнуровывая берцы. Не потому, что хотел быть первым, а потому, что руки помнили каждое движение.

— Смирнов, ты вообще спишь? — Костик потянулся на койке. — Ты уже с иголочки, а мы ещё глаза продрать не успели.

— В армии не спят, — бросил Дима без улыбки.

Костик хмыкнул, но продолжать не стал. Смирнов был не из тех, с кем можно трепаться по утрам.

Октябрьский воздух пах сыростью и прелой листвой — институт стоял на окраине Москвы, окружённый старым парком, где плац выглядел чужеродной бетонной заплаткой. Курсанты строились в шеренги, пар изо рта смешивался с утренним туманом. Дима стоял в первом ряду, правофланговый — место, которое он занял ещё на первом курсе и никому не уступал. Он видел, как командир взвода скользнул взглядом по строю, на секунду задержался на нём, кивнул почти незаметно. Этого кивка Дима добивался три года, но теперь, когда он был заместителем командира, ничего не чувствовал.

Курс бежал вдоль парка, дыхание сбивалось в общий ритм, берцы впечатывались в мокрый асфальт. Смирнов держал темп, не ускоряясь и не отставая. Его тело работало, как отлаженный механизм: мышцы помнили нагрузку, лёгкие знали, когда делать вдох. В такие моменты он позволял себе думать — не о заданиях и нормативах, а о чём-то другом.

Отец снова приснился ему этой ночью. Не кошмар — просто он стоял в дверях их старой квартиры и молча смотрел. Дима что-то говорил, кажется, оправдывался, а отец всё молчал. Проснувшись, Дима не мог вспомнить, за что именно оправдывался, но чувство неловкости осталось.

Он вспомнил их последний разговор перед поступлением. Они сидели на кухне, отец курил в форточку, мать запрещала, но он всё равно это делал, когда нервничал. Дима сказал, что идёт в военный институт, а не в полицейскую академию. Отец затянулся, выпустил дым и ответил спокойно, почти безразлично: «Это твоё дело».

Он не отговаривал. Не хвалил. Просто сказал — и всё. Но Дима запомнил эту фразу навсегда. Может быть, именно из-за неё он здесь. Не потому, что мечтал о погонах, а потому, что хотел ясности. Чёткой линии между «свои» и «чужие». Той линии, которую отец, кажется, для себя так и не провёл за двадцать пять лет службы в следствии.

— Смирнов! — окрик командира выдернул его из мыслей. — Ты что, уснул? Темп!

Он не сбавлял. Тот просто подгонял отстающих, а крайний — всегда крайний. Дима прибавил, и строй подтянулся за ним.

После пробежки начиналась полоса препятствий. Здесь он был в своей стихии. Рукоход, стенка, ров — Дима проходил всё чисто, без помарок, с той экономной грацией, которая отличает не спортсмена, а природного бойца. Курсанты посматривали на него кто с завистью, кто с уважением. За три года он ни разу не дал повода усомниться в своём первенстве. Но друзей среди них не завёл.

Не то чтобы он избегал людей. Просто не умел поддерживать лёгкий разговор ни о чём. Не обсуждал девушек, не травил анекдоты в курилке, не жаловался на командиров. Когда кто-то пытался сблизиться, отвечал ровно, корректно, но так, что продолжать не хотелось. Смирнова уважали, но не любили. Он знал это, и его это устраивало.

— Смирнов, ты как робот, — сказал ему как-то Костик после очередной тренировки. — Ни одной эмоции. Тебе бы в спецназ — там такие нужны.

— Может, и пойду, — ответил Дима тогда.

Но на самом деле он не знал, куда пойдёт. Армия была не целью, а способом — не быть тенью отца. Если бы он пошёл в полицию, его бы всю жизнь сравнивали: «Смирнов-младший», «сын того самого Смирнова». А в армии он был просто Смирнов, и этого было достаточно.

После занятий все отправились в столовую. Густой гул голосов, стук ложек, запах гречки и тушёнки. Дима сел за дальний стол. Он смотрел на своих однокурсников: они общались, шутили, делились новостями, но он не вливался в их коллектив.

Вечером проходили учения на полигоне. Отработка штурма здания в составе отделения. Смирнов командовал группой, и здесь он преображался. Его голос становился жёстче, движения — точнее. Он видел поле боя целиком, предугадывал действия «противника» и распределял людей так, чтобы не было потерь. Старшина курса, наблюдавший за учениями, сделал пометку в блокноте. Дима заметил это краем глаза, но не подал виду.

Когда один из бойцов замешкался у входа, Дима подскочил к нему и процедил сквозь зубы:

— Ты труп! Ты только что положил всю группу. Встал! Повторил!

Курсант побледнел, но встал. Они повторили манёвр. На этот раз всё прошло чисто. Дима не похвалил товарища — просто кивнул и пошёл дальше. Не жестоким — требовательным. По-другому не умел.

После тренировки, когда остальные пошли к автобусу, Дима задержался на полигоне. Он сидел на пустом ящике из-под снарядов и смотрел, как темнеет небо над насыпью стрельбища.

Он снова вспомнил отца. Вот они вдвоём едут на рыбалку — единственное, что отец позволял себе из отдыха. Вот он учит Диму разбирать пневматический ПМ на кухонном столе. Вот читает газету, хмурится и говорит матери: «Опять эти американцы...». Дима тогда не понимал, почему отец, сам не воевавший, так остро реагирует на военные сводки. Теперь, кажется, начал понимать.

Он думал о том, что ни разу не спросил отца по-настоящему: почему тот не хотел, чтобы сын шёл в армию? Что он видел такого, от чего пытался уберечь? Дима всегда считал, что дело в бюрократии, в коррупции, в вечном противостоянии системы и справедливости. Но теперь ему казалось, что было что-то ещё. Что-то, о чём отец никогда не говорил.

Телефон завибрировал в кармане. Смирнов глянул на экран — «Папа». Он удивился: отец редко звонил сам, обычно они созванивались по выходным перед вечерней поверкой, и то мать напоминала. Дима посмотрел по сторонам и нажал «принять».

— Привет, пап.

— Здоров, сын. Не отвлекаю?

— Нет, я на полигоне, тренировка закончилась. Что-то случилось?

На том конце затянулась пауза. Потом отец сказал — и голос его звучал странно, будто он устал или был чем-то встревожен:

— Ничего не случилось. Просто хотел услышать твой голос. Ты как?

— Нормально. Всё по плану.

— Хорошо. Это хорошо. Слушай, сын... — отец снова замолчал, подбирая слова. — Если вдруг что-то... В общем, что бы ни случилось, помни: я тебя люблю.

— Ты о чём? Что-то случилось? — Дима напрягся.

— Да нет, не бери в голову. Просто старею, наверное. Сентиментальный стал. Ладно, иди отдыхай. Береги себя.

— Ты тоже.

В трубке зазвучали короткие гудки. Дима сунул телефон в карман и почувствовал необъяснимую тревогу. Отец никогда так не говорил. Никогда не звонил просто так среди недели. И эта его фраза...

Он хотел перезвонить, но решил, что это будет глупо. Подумаешь, отец устал на работе. Следователи тоже люди, у них бывают тяжёлые дни. Дима убедил себя в этом и пошёл к автобусу.

Очередное утро выдалось на редкость ясным и холодным. Солнце висело низко над казармами, не грело, но слепило. Плац уже покрылся тонкой корочкой льда — ночью ударил первый заморозок, и теперь бетонные плиты хрустели под берцами. Курсанты выстроились в две шеренги, пар вырывался из десятков ртов, смешиваясь в одно облако над строем.

Дима стоял на своём обычном месте — правофланговый, первая шеренга. Форма сидела безупречно, подбородок задран ровно на тот угол, который требовался уставом. Он чувствовал привычное напряжение в спине и плечах — не от холода, а от собранности. Рядом переминался Костик, шмыгал носом и тихо материл погоду. Дима не реагировал.

Командир взвода обходил строй, зачитывал распорядок дня. Голос его звучал монотонно, как сводка погоды: занятия в аудиториях до обеда, огневая подготовка после, вечером — строевая. Обычный вторник. Дима слушал вполуха: его внимание привлекла фигура, появившаяся из-за угла казармы.

Это был начальник курса, полковник Григорьев. Он шёл через плац быстрым шагом, не глядя по сторонам. Полы шинели развевались, фуражка надвинута низко, так что лица было почти не видно. Но что-то в его походке, в этой неестественной торопливости заставило Диму напрячься. Смирнов знал Григорьева уже три года: тот никогда не спешил, всегда двигался с ленивой грацией старого служаки, который видел, казалось бы, всё и ничему не удивлялся. Сейчас он почти бежал.

— Курс! Смирно! — скомандовал командир взвода и, держа руку у головного убора, строевым шагом отправился на доклад.

— Вольно! — Григорьев махнул рукой, не дослушав доклад. Он встал перед своим курсом и громко сказал:

— Смирнов! Ко мне! Остальным — разойтись по занятиям!

Строй дрогнул. Костик покосился на Диму с немым вопросом, но тот уже шагнул вперёд и чётким шагом направился к Григорьеву. Краем глаза он заметил, как Рыжий Серёга пожал плечами и зашагал в сторону учебного корпуса. Жизнь шла своим чередом. Только у Димы вдруг похолодело внутри — не от мороза, а от того самого необъяснимого предчувствия. Он вспомнил звонок отца — два дня назад.

Смирнов остановился напротив Григорьева с докладом. Лицо полковника было серым, под глазами — мешки, словно он не спал всю ночь. Он коротко кивнул и, не сказав ни слова, развернулся к штабному корпусу. Дима молча последовал за ним.

Они прошли через плац, мимо трибуны, мимо памятника Суворову. Дверь штаба скрипнула. В коридоре пахло хлоркой и старой бумагой. Полковник шагал впереди, и его шаги гулко отдавались в пустом пространстве. Дима считал их машинально: раз, два, три. На четырнадцатом шаге Григорьев остановился у двери с табличкой «Начальник курса полковник Григорьев В. С.».

— Заходи, — сказал он, не оборачиваясь.

Кабинет был небольшим. Стандартная казённая мебель: стол, заваленный папками, железный сейф в углу, портрет президента и министра обороны на стене, графин с водой, два стакана. Григорьев закрыл дверь, обошёл стол, но не сел. Он стоял, опираясь руками о столешницу, и смотрел куда-то в угол. Дима замер у входа по стойке «смирно». Он чувствовал, как сердце начинает биться чаще — не от страха, а от того самого предчувствия, которое теперь заполнило всё тело.

— Вольно, Смирнов, — голос полковника прозвучал глухо. — Садись.

Дима не сел. Он продолжал стоять, глядя прямо перед собой. Григорьев вздохнул, потянулся к графину, плеснул воды в стакан, но пить не стал. Поставил стакан на стол, уставился на него, будто там была подсказка.

— Разговор неслужебный, — сказал он наконец. — Вернее, служебный, но... касается тебя лично. Твой отец, майор полиции Смирнов Василий Андреевич... — он запнулся, на мгновение закрыл глаза, и Дима заметил, как дрогнула его рука. — Сегодня ночью он погиб при исполнении служебных обязанностей.

В кабинете стало тихо. Слышно было только, как на улице ветер бросает в стекло сухие листья. Дима стоял, и смысл слов доходил до него медленно, как если бы он был под водой, а голос звучал с поверхности. Отец. Погиб. При исполнении. Слова были русскими, понятными, но не складывались в реальность. Отец — это человек, который звонил два дня назад. Который курил в форточку, возил на рыбалку. Он не мог просто так взять и погибнуть.

— Как? — спросил Дима. Собственный голос показался чужим — скованным, без интонации.

— Подробностей не знаю, — Григорьев наконец поднял глаза. — Ты должен поехать домой. Я уже распорядился, тебе оформят увольнительную.

— Ты должен поехать домой, — повторил Дима, и эти слова резанули, как лезвием.

— Смирнов... — начал полковник, но осёкся. — Я понимаю, тебе тяжело. Но факт есть факт. Твой отец был офицером, он выполнял свой долг. Ты должен поехать к матери и сестре. Им сейчас нужна твоя поддержка.

Дима не ответил. Он смотрел на портрет президента, но не видел его. Перед глазами стояло лицо отца — усталое, с морщинами у глаз, с той самой полуулыбкой, которой он провожал Диму в армию. «Я люблю тебя». Теперь эти слова обрели зловещий смысл. Они не казались простой старческой сентиментальностью.

Григорьев выпрямился и теперь смотрел прямо на Диму, и в его взгляде было что-то, похожее на сочувствие, но тщательно скрываемое за армейской выправкой.

— Тебе позвонят. А сейчас иди, собирайся. Я скажу, чтобы тебя отвезли на вокзал.

Дима кивнул. Развернулся, сделал два шага к двери и остановился. В голове крутилась одна мысль, и он произнёс её вслух, прежде чем успел осознать:

— Товарищ полковник, он правда погиб? Вы уверены?

Григорьев нахмурился. Открыл рот, закрыл. Потом подошёл, положил руку Диме на плечо — впервые за три года. Рука была тяжёлой и тёплой.

— Мне сообщили то, что я передал тебе. Если бы были сомнения, я бы сказал. Иди, Смирнов. И... крепись. Ты будущий офицер. Твой отец был офицером. Он бы не хотел, чтобы ты раскис.

Дима вышел в коридор. Дверь закрылась за ним мягко, почти бесшумно. Смирнов стоял в пустом коридоре штаба и смотрел на свои руки. Они не дрожали. Вообще ничего не дрожало. Он был абсолютно спокоен, и это спокойствие пугало его больше, чем само известие. Так спокойны бывают люди, в которых что-то сломалось и ещё не успело причинить боль.

Мимо прошёл кто-то из младших офицеров, отдал воинское приветствие. Дима машинально ответил. Ноги понесли его к выходу из штаба. На крыльце он остановился, вдохнул холодный воздух полной грудью. Солнце било в глаза. На плацу жизнь продолжалась: курсанты младших курсов маршировали, кто-то орал команды, где-то смеялись.

Он нащупал в кармане телефон. На автомате открыл список вызовов. Последний — «Папа», два дня назад, длительность разговора 1 минута 23 секунды. Большой палец завис над кнопкой вызова.

Дима убрал телефон. Он не верил. Не мог поверить, пока не увидит тело — или хотя бы пока не узнает детали.

Он спустился с крыльца и медленно пошёл в сторону казармы. Ему нужно было собрать вещи и ехать домой.

Но это будет потом. А сейчас он шёл, прямой и собранный, как на строевой, и никто из встречных курсантов не догадывался, что у правофлангового Смирнова только что мир раскололся надвое.

Комната в общежитии встретила его тишиной и запахом гуталина. Три койки, три тумбочки, казённый стол у окна — всё как обычно, только сейчас это обычное казалось чужим, будто декорация какого-то дешёвого фильма. Сослуживцы были на занятиях. Дима закрыл дверь, прислонился к косяку и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на свою кровать. Одеяло заправлено идеально, подушка без складок.

Он отпрянул от косяка и подошёл к тумбочке. Руки двигались сами: выдвинул ящик, достал сумку, бросил на кровать. Сверху полетели вещи — гражданская одежда, которую он почти не носил, бритва, зубная щётка. Он не складывал, а именно кидал, не глядя, и это было не похоже на него. Всегда аккуратный до педантичности Смирнов сейчас запихивал рубашку в сумку так, будто хотел её разорвать.

Телефон лежал на тумбочке. Дима взял его, повертел в руках. Ему нужно было позвонить матери, он знал это, но большой палец застыл над клавишей вызова. Что он ей скажет? «Мне сообщили, что папа погиб. Это правда?» А если она ещё не знает? А если знает и сейчас одна, с сестрой, в пустой квартире, и некому её поддержать? Он представил её лицо — растерянное, заплаканное, — и от этого стало тошно.

Он нажал вызов.

Гудки шли долго, секунд десять. Дима уже хотел сбросить, когда на том конце ответили. Голос матери был глухим, сдавленным, будто она говорила через подушку:

— Дима... Ты знаешь?

И от этих двух слов, от того, как она это сказала — без приветствия, без вопроса, — у него внутри что-то оборвалось. До этой секунды он держался. Держался перед Григорьевым, держался в коридоре, держался, когда собирал вещи. Но голос матери разрушил невидимую стену. Потому что если она знает — значит, это правда.

— Только что сказали, — ответил он, и голос его прозвучал сдавленно. — Мам, что случилось? Мне сказали — при исполнении. Но я не понимаю. Он же следователь, он не выезжает на задержания один. Почему он был один?

На том конце послышался всхлип, какой бывает, когда человек пытается говорить и не может, потому что ком в горле.

— Мне ничего не сказали.

Дима сел на кровать, потому что ноги вдруг ослабели.

— Когда это было?

— Вчера вечером. Я звонила ему, телефон был недоступен. А потом приехали... — Она замолчала, и Дима услышал, как она пытается справиться с дыханием. — Приехали из управления. Сказали, что произошёл взрыв. Что тело сильно обгорело. Его нельзя... — её голос сорвался.

Дима слышал, как она плачет. Как плачет человек, у которого только что оторвали половину жизни: навзрыд, с паузами, когда не хватает воздуха, с каким-то животным воем, который шёл не из горла, а откуда-то из груди.

— Взрыв, — повторил он, и слово это было ледяным.

— Да, — сказала она тихо. — Они привезли его вещи, его удостоверение. Оно оплавилось по краям. И обручальное кольцо.

Дима закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыло отцовское кольцо — простое, золотое, с мелкими царапинами от многолетней носки. Отец никогда его не снимал, даже когда возился с машиной или работал на даче. Мать узнала бы его из тысячи.

— Когда похороны? — спросил он.

— Послезавтра. Следователи ещё не закончили, но сказали, что отдадут тело. Дима, ты приедешь?

— Я приеду, — сказал он, когда она немного затихла. — Сегодня выезжаю. К ночи буду дома. Мам, ты держись. Я скоро буду.

— Хорошо, — прошептала она. — Мы тебя ждём.

Он сбросил вызов. Кинул сотовый на одеяло и только сейчас понял, что всё это время стоял, пока разговаривал по телефону.

Он опустился на кровать, упер локти в колени, смотрел в пол. Линолеум был старый, вытертый, с рисунком под дерево. Дима знал каждую трещинку на этом полу, знал, что у двери есть выбоина, где все спотыкались. За всё то время, пока он учился здесь, отец был жив. А теперь его не стало.

Дима медленно поднял сумку, поправил скомканную рубашку, сложил её аккуратно — уголок к уголку, как учил отец когда-то. Движения стали точными, почти механическими. Он больше не кидал вещи. Сейчас он поедет домой, к матери и сестре, и будет с ними столько, сколько сможет. Потому что должен.

Глава 2

Глава 2. Возвращение

Дима взял билет на ближайший поезд. Самолётом было быстрее, но рейсов до вечера не оказалось, а ждать он не мог. Поезд отходил через сорок минут, и эти сорок минут он просидел на вокзале, глядя на табло с расписанием. Строчки сменяли друг друга, буквы расплывались, и он не мог сосредоточиться ни на одной. Мимо шли люди с чемоданами, смеялись, обнимались, прощались. Кто-то уезжал в отпуск, кто-то возвращался домой. Обычная жизнь. Ничего примечательного, но у него она кончилась сегодня утром.

В вагоне Дима забросил сумку на верхнюю полку, сел к окну и отвернулся к стеклу, чтобы никто не видел его лица. Он не хотел ни с кем разговаривать. Ему нужно было проехать четыре часа в тишине, наедине с собой, и он не был уверен, что справится.

Поезд дёрнулся и поплыл. Перрон за окном медленно отъехал назад, замелькали пригородные платформы, склады, гаражи, потом потянулся лес — голый, октябрьский, с редкими пятнами рыжей листвы. Дима смотрел на деревья, траву, но не видел их. Он видел отца.

Вот отец учит его плавать. Диме шесть лет, они на речке, вода ледяная, а отец стоит по пояс и говорит: «Давай, сынок, не бойся. Я держу». И он действительно держит — крепко, надёжно, и Дима впервые чувствует, что вода сама выталкивает его наверх. Он плывёт, а отец смеётся, и смех этот гулко разносится над рекой.

Потом отец ведёт его в первый класс. Дима в новом костюме, с букетом гладиолусов. Отец идёт рядом, большой, в своей неизменной серой куртке, и говорит: «Школа — это как служба, сынок. Делай что должно, и всё получится». Дима тогда не понял этих слов, но хорошо запомнил.

Теперь они вдвоём на рыбалке. Это было всего три года назад, перед самым его поступлением в институт. Сидели на берегу, молчали. Отец курил, Дима смотрел на поплавок. Они не сказали друг другу и десяти слов за весь день, но Диме было хорошо. Так хорошо, как бывает только с отцом — когда не нужно ничего объяснять, когда тебя понимают без слов. Он хотел ещё раз съездить с ним на рыбалку. Хотел, но всё откладывал: то учёба, то тренировки, то увольнительную не давали. Теперь не съездит никогда.

Эта мысль обожгла его, как удар под дых. Никогда. Ни-ко-гда. Он не увидит отца. Не услышит его голос. Не сможет спросить совета. Не сможет сказать то, что не успел. Слово «никогда» раньше было абстрактным, как «бесконечность» или «вселенная». Теперь оно стало реальным и тяжёлым, как камень на шее, который тянул в пучину горечи и печали.

Дима сжал зубы и зажмурился. За окном стучали колёса, мерно и безжалостно: «ни-ко-гда, ни-ко-гда, ни-ко-гда». Он попытался отвлечься, перевести взгляд на попутчиков. Напротив сидела пожилая женщина, рядом — парень в наушниках, дальше — семья с ребёнком. Обычные люди, обычный вагон. Никто не знал, что у него умер отец. Никто не смотрел на него. Он был один в толпе, и это одиночество было почти невыносимым.

Он снова отвернулся к окну и закрыл глаза. Воспоминания накатывали волнами, и он не сопротивлялся. Пусть. Лучше помнить, чем думать о том, что сейчас происходит дома. О том, как мать сидит на кухне и смотрит в одну точку. О том, как сестра плачет в своей комнате. О том, как послезавтра он увидит гроб, обгоревшее тело.

Он попытался это представить, но не смог. Отец всегда был невредимым, живым, настоящим. Дима понимал умом, что люди погибают, что следователи рискуют, что бывают несчастные случаи. Но принять это сердцем не мог. Это казалось ошибкой. Недоразумением. Сейчас кто-нибудь позвонит и скажет: «Произошла путаница, Василий Андреевич жив, он в больнице, приезжайте». И всё станет как прежде.

Он даже проверил телефон, но никаких пропущенных не было. Дима положил его на столик и уставился на тёмный экран. Тот молчал. Никто не звонил, чтобы сказать, что это ошибка.

Он снова вспомнил их последний разговор. Отец звонил вечером, голос был уставший, но спокойный. «Если вдруг что-то... помни: я тебя люблю». Дима тогда не придал значения — мало ли что человек говорит, когда устал. Может, у отца был трудный день. Может, он просто стал сентиментальным с возрастом. Сейчас эти слова звучали как прощание. Но Дима отогнал эту мысль. Отец не знал, что погибнет. Никто не знает. Это просто совпадение. Трагическое совпадение, и ничего больше.

Он уронил голову на руки. Как же он устал. Устал держаться, устал быть сильным, устал делать вид, что всё в порядке. Ему хотелось закричать, ударить кулаком по стеклу, сделать что-нибудь, чтобы эта тяжесть внутри исчезла. Но он не мог. Не умел. С детства его учили, что мужчины не плачут, что офицеры держат удар, что эмоции — это слабость. Он впитал это с молоком матери, и теперь эти уроки держали его, как прутья клетки. Он сидел с каменным лицом, а внутри у него всё горело.

За окном стемнело. Лес сменился полями, потом снова лесом. Колёса стучали, вагон покачивался. Пожилая женщина уснула, облокотившись на оконную раму. Парень в наушниках всё так же сидел, уставившись в телефон. Дима не спал. Он смотрел в темноту за стеклом и вспоминал.

Как отец болел за него на соревнованиях по рукопашному бою. Дима тогда проиграл, и ему было стыдно. А отец сказал: «Проигрыш — это не позор. Позор — это когда ты не вышел на бой». Диме было двенадцать, и он запомнил эти слова на всю жизнь.

Вспомнил и то, как они чинили старые отцовские «Жигули». Отец лежал под машиной, а Дима подавал ему ключи. Он тогда впервые почувствовал себя взрослым — не потому, что держал гаечный ключ, а потому, что отец разговаривал с ним как с равным. «Видишь, сынок, машина — это как человек. Если за ней не следить, она сломается. Но если ухаживать — будет служить верой и правдой». Дима тогда сразу понял, что отец говорит не только о машине.

Отец всегда хотел, чтобы Дима пошёл в полицию. Дима отказался. Это был их единственный серьёзный конфликт. Они не разговаривали две недели. Потом отец сам пришёл и сказал: «Твоё дело. Я всё равно буду тобой гордиться». Они обнялись, и Дима почувствовал, что отец наконец принял его выбор. Не одобрил, но принял. Это было важно.

Он подумал, что так и не сказал отцу главного. Не сказал, что тоже любит его. Что благодарен за всё. Что пошёл в армию не назло ему, а потому, что хотел найти свой путь. Что всегда равнялся на него, даже когда спорил. Эти слова теперь останутся несказанными, и Дима никогда не узнает, понял ли их отец без слов.

Поезд замедлил ход. За окном показались огни станции. Дима глянул на часы — в пути прошло почти два часа, осталась ещё половина. Он не заметил, как пролетело время. Воспоминания заменили ему сон, еду, разговоры. Он прожил с отцом ещё несколько часов, пока поезд вёз его к матери.

Он посмотрел на своё отражение в тёмном стекле. Оттуда глядел молодой парень с осунувшимся лицом и красными от недосыпа глазами. Курсант. Офицер. Сын. Теперь — старший мужчина в семье. Он ещё не осознал эту роль, но уже чувствовал её тяжесть. Теперь он отвечает за мать и сестру. Теперь он должен быть сильным за двоих. За себя и за отца.

Дима откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза. До дома оставалось два часа. Он не знал, что будет завтра. Не знал, как посмотрит в глаза матери. Не знал, как переживёт похороны. Он знал только одно: отец умер, и это навсегда. Остальное придёт потом.

Дима слушал стук колёс и впервые за весь день позволил себе не думать. Просто ждать, когда поезд привезёт его домой.

Дима вышел на перрон, когда уже стемнело. Осенний ветер пробирал до костей, но он не чувствовал холода — только пустоту и странную, непонятно откуда взявшуюся ясность. Он шёл через вокзал, лавируя между людьми, и всё казалось ненастоящим: свет фонарей — слишком жёлтым, голоса — слишком громкими, смех — неуместным. Кто-то задел его плечом, извинился, он не ответил.

Такси довезло его до дома за двадцать минут. Он жил в этом районе всю жизнь, знал каждый двор, каждую лавочку, каждое дерево. Здесь они с отцом играли в футбол, когда Диме было десять. Здесь он впервые поцеловал девочку в четырнадцать лет. Здесь отец учил его водить машину — старую «девятку», которая глохла на каждом перекрёстке, и отец смеялся: «Ничего, сынок, главное — не переживай. Держи сцепление увереннее».

Теперь этот двор выглядел чужим. Тот же подъезд, те же окна, но свет в них горел иначе — тревожно, тускло, будто весь мир понимал, что в этой квартире случилось горе.

Он поднялся на третий этаж пешком — лифта не было, старый дом, сталинка. На лестничной площадке пахло кошками и табаком. Он остановился перед дверью, перевёл дыхание, поправил сумку на плече. Позвонил.

Дверь открыла мать. Заплаканная, растерянная. Её лицо было бледным, под глазами залегли тени, но держалась она ровно.

— Дима, — сказала она тихо, и голос её дрогнул.

Она обняла его. Не так, как обычно — не быстрое приветственное объятие, а долгое, молчаливое, в котором было всё: и горе, и облегчение, и страх, и благодарность. Он обнял её в ответ и почувствовал, какая она стала лёгкая и хрупкая, будто птица. Когда он успел стать выше неё? Когда она успела постареть?

В коридор вышла Вера. Сестра была в старом домашнем свитере, рукава натянуты на пальцы — она так делала с детства, когда нервничала. Лицо опухшее, глаза красные. Она не сказала ни слова, просто подошла и уткнулась лбом в его плечо. Он обнял её одной рукой, другой всё ещё держал мать. Так они стояли втроём в тёмной прихожей, и никто не хотел отпускать первым.

— Проходи, — сказала мать наконец. — Что мы в дверях? Ты голодный? Я ужин приготовила, но... — она запнулась, — но мы тебя не ждали к ужину. То есть ждали, но не знали точно, когда...

— Мам, присядь, — сказала Вера. — Я всё сделаю.

Мать замолчала, махнула рукой. Слова путались, и это было понятно.

Дима снял ботинки, прошёл в комнату. В гостиной всё было как всегда: диван, телевизор, книжный шкаф, где отец собирал свою коллекцию. На журнальном столике стояла его фотография — та, где он в форме, при орденах. Перед фотографией лежали цветы.

Он сел на диван. Мать села рядом, Вера — в кресло, поджав ноги. Несколько секунд все молчали. Потом Дима спросил:

— Расскажи, как это было. Всё, что знаешь.

Мать вздохнула, сложила ладони на коленях. Она рассказывала спокойно, но это спокойствие давалось ей с трудом: он видел, как она стискивает пальцы, чтобы не дрожали.

— Вчера вечером он собирался на выезд. Сказал, что появилась наводка по одному делу. Я спросила, почему один, почему без группы. Он сказал: «Это не задержание, просто проверить информацию. Я быстро, к ужину вернусь». Я ещё хотела его остановить... чувствовала что-то. Но он меня никогда не слушал. Ты же знаешь.

Дима знал. Отец всегда был одержим работой. Если дело не давало ему покоя, он мог не спать ночами, перебирать документы, чертить схемы. Мать шутила, что он женат на следствии, а она — так, любовница. Шутка была старой, и раньше она всегда вызывала у отца смущённую улыбку. Теперь она стала горькой правдой: работа забрала его насовсем.

— Он не вернулся к ужину, — продолжала мать. — Я позвонила ему — на звонки не отвечал. Я позвонила дяде Ване — он ничего не знал. Я не спала всю ночь. А утром приехали из управления. Следователь, молодой парень, сказал: «Майор Смирнов погиб при исполнении». Вот так, казёнными словами.

— Что ещё он сказал? — Дима наклонился вперёд. — Как именно это случилось?

— Был взрыв. Подробностей он не знает, а может, и не говорит. Всё время отвечал как по бумажке: «Ведётся расследование», «Подробности уточняются», «Я не уполномочен разглашать». Я спрашивала, но он уходил от ответа.

Она замолчала. Дима смотрел на её руку, на кольцо и пытался представить, что чувствует человек, который держит в ладонях обгоревшие вещи мужа. Вещи, которые ещё вчера были на живом человеке.

— Они сказали, что гроб будет закрытым, — добавила мать тихо. — Из уважения к семье. Чтобы мы запомнили его живым.

— Удобно, — сказал Дима, и в его голосе прозвучало что-то похожее на горечь.

— Что ты имеешь в виду? — впервые заговорила Вера. Голос у неё был хриплый, как после долгого плача.

— Ничего, — покачал головой Дима. — Ничего, Вер. Просто... я бы хотел увидеть его. Чтобы попрощаться. Чтобы поверить.

— Ты не веришь? — мать посмотрела на него с тревогой.

Он не ответил сразу. Что он мог сказать? Что ему кажется странным — закрытый гроб, шаблонные ответы, тело, которое никто не увидит? Что отец за два дня до смерти звонил и говорил загадочные вещи? Что всё это не складывается в его голове в цельную картину? Но это были только смутные ощущения, не факты. И он не мог пугать мать своими сомнениями — не сейчас, когда она и так на грани.

— Я верю, — сказал он. — Просто... трудно. Очень трудно.

Мать кивнула и снова сжала руки. Вера всхлипнула и отвернулась к окну. За окном мигали огни соседнего дома, и шёл дождь — мелкий, октябрьский.

— Соседи приходили, — сказала мать после паузы. — Принесли цветы, продукты. И дядя Ваня заходил. Сказал, что твой отец не должен был ехать один.

— Дядя Ваня знал?

— Не знаю. Он не сказал. Просто повторил, что это была ошибка. Что он винит себя.

Дима запомнил это. Позже он поговорит с Ваней отдельно. Не сейчас. Сейчас нужно было быть здесь, с матерью и сестрой. Они сидели в гостиной ещё долго, но уже почти не разговаривали. Слова кончились. Осталось только молчание и тихий стук дождя за окном.

Потом мать ушла на кухню поставить чай. Дима знал: она просто не хочет плакать при детях. Вера осталась сидеть в кресле, закутавшись в плед. Дима подошёл к книжному шкафу, провёл пальцем по корешкам. Среди них была и энциклопедия, подаренная отцу на сорокалетие. Вот старая книга по криминалистике, которую отец читал ещё в академии. Все эти вещи были пропитаны его присутствием. Казалось, он сейчас войдёт в комнату, сядет в своё кресло и скажет: «Ну что, сынок, как учёба?»

Но он не войдёт. Никогда.

Дима сжал зубы и отвернулся от шкафа. На журнальном столике стояла отцовская кружка — та самая, с надписью «Лучшему папе», которую Вера подарила отцу ещё в детстве. Кружка была пустая. Рядом лежали очки для чтения, которые он вечно искал по всему дому.

Мать вернулась с чаем. Они выпили молча, каждый думая о своём. Потом Дима помог ей убрать со стола, и она пошла спать — или просто лечь, закрыть глаза и лежать без сна до самого утра. Вера ушла к себе. Дима остался в гостиной.

Он сидел в отцовском кресле, смотрел на его фотографию и думал. Закрытый гроб. Обгоревшие останки. Кольцо и оплавившееся удостоверение — улики, которые ничего не доказывают. Шаблонные ответы следователя. Странный звонок за два дня до смерти. Слишком много совпадений, слишком много вопросов. Он не мог сформулировать, что именно его беспокоит, но внутри росло ощущение: что-то не так.

Глава 3

Глава 3. Незнакомец

Похороны назначили на одиннадцать утра. День выпал серый, без солнца, небо затянуло низкими облаками. Земля была ещё влажная от вчерашнего дождя, местами стояли лужи. Дима остановился у входа в ритуальный зал, смотрел, как собираются люди.

Их было немного. Коллеги отца из управления — человек десять в штатском, но с той особой выправкой, которую ни с чем не спутаешь. Соседи — Гончаровы, Решетниковы, ещё кто-то, кого Дима знал в лицо, но не помнил по имени. Дядя Ваня стоял чуть поодаль, у стены, и нервно курил, хотя курить здесь было нельзя. Мать стояла рядом с Верой, обе были в чёрном. Вера плакала, не скрываясь, мать не плакала — её лицо застыло, как маска, и только пальцы, сжимавшие плечо дочери, выдавали напряжение.

Дима вошёл в зал. В центре стоял гроб. Закрытый. Тёмное дерево, лакированная крышка, венки по бокам. Всё как полагается. Только одна деталь не давала ему покоя: крышка была закрыта, и он знал почему. «Сильные ожоги. Тело невозможно опознать визуально». Он повторял про себя эти слова, но не мог избавиться от ощущения, что прощается с коробкой, а не с отцом.

Началась церемония. Кто-то говорил речь — кажется, начальник отдела, где служил отец. Слова были правильные, гладкие, как морская галька: «...отдал жизнь при исполнении... пример для молодых сотрудников... скорбим вместе с семьёй...». Дима не слушал. Он смотрел на гроб и пытался представить, что внутри. Не мог. Отец был живым, громким, с вечной полуулыбкой и привычкой хлопать Диму по плечу. В этом лакированном ящике не мог лежать его отец.

Потом подошла мать. Она положила руку на крышку, замерла на несколько секунд. Дима видел, как дрогнули её плечи. Она ничего не сказала — просто постояла и отошла. Вера разрыдалась, и её увели соседки.

Пришло время выносить гроб. Дима сам вызвался. Он, дядя Ваня и ещё четверо мужчин — коллеги отца — взялись за ручки. Гроб подняли, и Дима тут же почувствовал то, от чего у него внутри всё сжалось.

Гроб был слишком лёгкий.

Тяжесть чувствовалась, но распределена она была неправильно, словно внутри лежало что-то невесомое.

Он покосился на дядю Ваню. Тот шёл с другой стороны, лицо у него было мокрое — то ли от дождя, то ли от слёз. Но когда их взгляды встретились, Ваня быстро отвёл глаза. Дима ничего не сказал. Просто запомнил. Запомнил эту лёгкость, этот отведённый взгляд.

И она не отпускала его. Сидела где-то под рёбрами, как заноза. Дима шёл за гробом и считал шаги, и с каждым шагом мысль становилась всё навязчивее. Гроб не должен быть таким лёгким. Он видел похороны раньше — деда, соседа по подъезду, — и помнил, как тяжело даётся каждый метр, когда на плечах лежит тело. А здесь... здесь было что-то не так.

Он попытался отогнать эту мысль. Сказал себе: «Ты просто устал. Ты просто не в себе. Отец погиб, ты не спал, ты не ел». Но мысль возвращалась. Снова и снова. И с каждым разом становилась всё чётче.

«А что, если его там нет?»

Эта мысль была настолько дикой, настолько невозможной, что Дима даже остановился на секунду. Но тут же заставил себя идти дальше. Нет. Это чушь. Это паранойя. Мать узнала кольцо. Следователи подтвердили. Тело обгорело, но это отец.

И всё же... Гроб был слишком лёгким.

Процессия двинулась к могиле. Кладбище было старым, с узкими дорожками и покосившимися памятниками. Дождь усилился, и ноги скользили по грязи. Дима шёл и считал шаги. Раз, два, три. На сороковом шагу они остановились у ямы, вырытой среди таких же свежих холмиков. Рядом стоял памятник какому-то генералу, через дорожку — скромная оградка с выцветшей фотографией.

Гроб поставили на подставки. Дима отошёл к матери, взял её за руку. Она была ледяная. Священник — старый, с седой бородой, присланный из ближайшей церкви — начал читать молитву. Слова плыли мимо, монотонные и торжественные, но Дима их не слышал.

И тут он увидел незнакомца.

Мужчина стоял чуть поодаль, у старой берёзы. Он был в штатском — тёмное пальто, шарф, в руке зонт. Лет пятьдесят — пятьдесят пять, короткая стрижка, военная выправка. Лицо спокойное, но глаза — внимательные, цепкие. Такие глаза Дима видел у отцовских коллег, которые прошли горячие точки. Он не был похож на родственника. И не был похож на случайного прохожего.

Когда молитва кончилась и гроб начали опускать в могилу, незнакомец подошёл ближе. Он двигался тихо, незаметно, как человек, привыкший не привлекать внимания. Раздался командный голос, и почётный эскорт произвёл троекратный залп. Дима заметил незнакомца снова, когда уже прощались — бросали горсти земли в яму, и мокрая земля глухо стучала по крышке.

Незнакомец подошёл к Диме после того, как всё кончилось. Тот стоял у края могилы, глядя, как рабочие засыпают яму. Мать и Вера уже отошли к машине.

— Дмитрий, — произнёс незнакомец.

Дима обернулся. Мужчина стоял в двух шагах, держал зонт в опущенной руке. Короткие седые волосы, начисто выбритое лицо.

— Мы не знакомы, — сказал он. — Я Александр. Я знал вашего отца.

— Вы из полиции?

Александр помолчал. Потом сказал — тихо, так, что слышал только Дима:

— Нет, но Василий Андреевич был моим другом и боевым товарищем. Я скорблю вместе с вами. Он погиб, защищая других. Это всё, что я могу сейчас сказать.

Дима хотел что-то спросить. Что за чушь? Какой боевой товарищ? Если он друг, то почему Дима никогда его раньше не видел? Почему он говорит так, будто знает что-то, чего не знает семья? Но Александр уже отступил на шаг.

— Когда будете готовы узнать правду, мы свяжемся с вами, — добавил он и развернулся.

— Стойте, — Дима шагнул за ним. — Какую правду? Кто вы вообще такой?

Александр не ответил. Он уже уходил, и его фигура быстро скрылась за деревьями и памятниками. Дима мог бы догнать его, но что-то остановило. Может быть, то, как спокойно и уверенно говорил этот человек. Или то, что он назвал отца боевым товарищем. Так говорили только о тех, кто воюет. Но отец никогда не воевал. Или воевал?

Дима вернулся к могиле. Рабочие уже заканчивали. Он стоял и смотрел на свежий холмик, и в голове у него всё перемешалось. Лёгкий гроб. Странный незнакомец. Боевой товарищ. Что всё это значит?

Чья-то рука легла ему на плечо. Он вздрогнул. Это был дядя Ваня.

— Пойдём, Дима. Поминки скоро, надо ехать.

— Дядь Вань, — Дима повернулся к нему. — Ты видел того человека? Высокий, в тёмном пальто, с зонтом.

Ваня замер. Лицо его стало белым, как у покойника. Он быстро огляделся, словно боялся, что кто-то услышит, и сказал:

— Раньше не видел.

— Он сказал — отец был его боевым товарищем и погиб, защищая других. Что это значит?

У дяди Вани ком подкатил к горлу. Он с трудом сглотнул.

— Ничего это не значит! — голос Вани дрогнул. — Пойдём, поговорим потом. Мало ли кто что говорит на похоронах. Люди всякую ерунду несут, лишь бы утешить.

Дима шёл рядом, но краем глаза заметил: Ваня будто знал. Знал, о ком речь. Знал, о чём говорил Александр. И молчал.

В машине они ехали молча. Мать дремала, утомлённая слезами, облокотив голову на плечо Димы. Вера смотрела в окно. Дима перебирал в памяти слова Александра. «Он был моим другом». «Погиб, защищая других». «Боевой товарищ».

Отец был следователем. Честным, упрямым, дотошным. Иногда он пропадал на несколько дней, но Дима всегда считал это обычной полицейской рутиной. А теперь вдруг появился человек, который говорил о чём-то странном.

За окном начинался дождь, мелькали мокрые улицы, серые дома, лужи, в которых отражалось низкое небо. Дима смотрел на родной город и вдруг понял: он ничего не знает о своём отце. Совсем ничего. И сейчас, когда отца больше нет, узнать правду — это единственное, что он может для него сделать.

Поминки закончились поздно. Гости разошлись, соседи помогли убрать со стола, и квартира снова погрузилась в тишину. Мать ушла в спальню — она держалась весь день, но к вечеру силы кончились, и Дима почти на руках отнёс её до кровати. Вера закрылась в своей комнате, сказала, что хочет побыть одна. Дима остался в гостиной. Сидел за пустым столом, смотрел на сдвинутые стулья, на остывшие чашки с недопитым чаем, на тарелку с нетронутыми пирожками. Соседка принесла их утром, но никто так и не поел.

Он встал и пошёл по коридору. Ноги сами привели его к двери отцовского кабинета. Он не был здесь с тех пор, как уехал в институт. Кабинет всегда был территорией отца: сюда не заходили без стука, здесь не убирали посторонние, и даже мать говорила: «Я туда не лезу». Дима положил руку на дверную ручку, помедлил и вошёл.

В кабинете пахло табаком и бумагой — запах, который он помнил с детства. Маленькая комната, стол у окна, книжный шкаф до потолка, набитый папками и разной макулатурой. На столе — лампа, пепельница, кружка с засохшей кофейной гущей, несколько ручек в банке из-под горчицы. Всё так, как оставил отец. Дима сел в его кресло, провёл ладонью по столешнице. Дерево было гладким, с глубокой царапиной у края — отец говорил, что это след от ножа, оставшийся, когда он однажды вскрывал конверт с письмом.

Он открыл ящик стола. Ничего особенного: чистые листы бумаги, старый ежедневник, скрепки, бланки. Он пролистал ежедневник — обычные записи: даты, встречи, номера телефонов. Ничего примечательного. Он закрыл ящик и откинулся на спинку кресла. Что он искал? Он сам не знал. Просто хотел понять: почему отец звонил ему с теми странными словами? Почему Александр назвал отца боевым товарищем, а дядя Ваня побледнел и не хотел это обсуждать?

Он перевёл взгляд на шкаф. Три полки, битком набитые всякими бумагами. Справочники по криминалистике, уголовный кодекс с закладками, несколько книг по истории. Дима провёл пальцем по корешкам. Всё было в пыли. На верхней полке стояли книги, которые явно не читали годами. Он встал на цыпочки, вытащил одну наугад — старый учебник по судебной медицине. Полистал, поставил обратно. Взял другую — «Основы оперативно-розыскной деятельности», тоже ничего.

И тут он заметил её.

Книга стояла чуть глубже остальных, задвинутая среди других томов. Она была толще остальных, в тёмно-синем переплёте, без названия на корешке и на ней не было того слоя пыли, как на других книгах, словно её брали чаще других. Дима вытащил книгу и прочитал на обложке: «Физические аномалии и теория поля». Автор — Бергер Кроу. Издание старое, потрёпанное, с пожелтевшими страницами. На форзаце стоял штамп: «Библиотека Института теоретической физики АН СССР, 1972 г.». Книга явно была не из домашней коллекции. Отец никогда не интересовался физикой — во всяком случае, Дима об этом не знал.

Он раскрыл книгу. И замер.

Поля были испещрены пометками. Отец писал карандашом, мелким, но разборчивым почерком, который Дима узнал бы из тысячи. Пометки были странными, не имеющими отношения к тексту. Рядом с абзацем о гравитационных аномалиях стояло: «36 — дата выхода 14.03. Проверить источник. Карта не совпадает». Чуть ниже: «71 — закрыт. Кто заблокировал?» На полях были нарисованы стрелки, круги, вопросительные знаки. Где-то просто цифры: 36, 57, 23, 71 — обведённые и перечёркнутые.

Дима перевернул страницу. Здесь пометок было ещё больше. В углу, в самом низу, отец написал: «Если ты это читаешь, значит, меня нет. Не верь никому».

У Димы перехватило дыхание. Он перечитал эти строки несколько раз. «Если ты это читаешь, значит, меня нет». Отец знал. Знал, что его могут убить. Знал, что Дима однажды придёт в этот кабинет и найдёт книгу.

Он продолжил листать. На странице, посвящённой теории кротовых нор, отец нарисовал схему. Круги, соединённые линиями, и надписи: «Земля», «36», «71», «24». Рядом с цифрой 71 стоял знак вопроса и слово «Ключ?». От схемы отходила стрелка, ведущая к заметке на полях: «Это не мир — это ловушка».

Дима отложил книгу, встал и прошёлся по кабинету. В голове у него шумело. Надписи, схемы, какие-то цифры, которые явно были не просто цифрами. И ещё — «А2». Что такое А2? Он никогда не слышал этого названия. Может быть, оружие? Может быть, код?

Он снова сел, взял книгу и начал читать внимательнее. Текст самой книги был сложным, полным формул и терминов, которые он не понимал. Но пометки отца были написаны простым языком. Он вчитывался в каждую строчку.

На полях одной из глав он нашёл запись: «Прыжки в определённое время. 36 — стабилен. Почему? Спросить „А. С. В.“». Ниже — список фамилий, некоторые зачёркнуты. Одна фамилия была обведена: «Долгов». Другая — «Солодов». Третья — «Кроу» (рядом пометка: «Основатель?»).

Ещё одна страница содержала запись, сделанную, кажется, в большой спешке: «Тобольск — связь с 36. Кто проводник? Проверить цепочку: Кроу → Институт → Отдел → ?»

Отдел. Какое-то ведомство, о котором Дима никогда не слышал. Отец явно работал не просто следователем. Он вёл какое-то тайное расследование. И оно стоило ему жизни.

Дима закрыл книгу, положил на стол. Он чувствовал, как сердце колотится. Он не понимал и половины из того, что прочитал. Но одно было ясно: отец погиб не случайно. Он влез во что-то опасное, нашёл какую-то правду и был за это убит. И теперь эта правда лежала у Димы в руках, зашифрованная в пометках на полях старой книги.

Он подумал о матери. Если она узнает — испугается. Начнёт звонить в полицию, поднимать старые связи, привлекать внимание. А отец писал: «Не верь никому». Значит, среди старых связей могли быть те, кто его предал. Дима не имел права рисковать.

Он спрятал книгу в свою сумку, под вещи. Завтра он уедет обратно в институт, но перед этим попытается поговорить с дядей Ваней. Тот явно знал больше, чем говорил. Он странно вёл себя последнее время — и его поведение теперь обрело для Димы смысл.

Он выключил лампу и вышел из кабинета. В коридоре было темно и тихо. Мать и Вера спали. Дождь за окном кончился, и только редкие капли стучали по карнизу. Дима постоял у двери отцовского кабинета, провёл ладонью по косяку. Потом пошёл в гостиную, сел на кровать и ещё раз перечитал пометки.

Запись про Тобольск не давала ему покоя. Что это значит? Он вспомнил Александра — как тот говорил об отце. Тот явно знает больше, но где его теперь искать? И можно ли ему доверять?

Дима достал телефон. Открыл поисковик, вбил имя: «Бергер Кроу». Интернет молчал — ни ссылок, ни статей, ни даже форумов. Словно такого учёного никогда не существовало. Он попробовал «Разлом, физические аномалии» — поисковик послушно выдал несколько научно-фантастических романов и эзотерических блогов, но ничего похожего на то, о чём писал отец. «А2» — слишком короткий запрос, на экране замелькали модели телефонов, названия фирм, какие-то технические характеристики. Ничего, что имело бы отношение к тайнам отца. Он выключил телефон и отложил его в сторону.

Завтра он поедет к Ване и попробует разговорить его. А пока — нужно отдохнуть. Он лёг на диван, не раздеваясь, и долго смотрел в потолок. Сна не было. Перед глазами стояли строки, написанные отцовским почерком. «Если ты это читаешь, значит, меня нет». Теперь он здесь, он читает — и он сделает всё, чтобы узнать правду.

Утро выдалось тихое и хмурое, под стать настроению. Дождя не было, но небо оставалось затянутым, и в окна сочился бледный, размытый свет. Дима проснулся рано, по привычке, хотя спал всего несколько часов. Книга отца лежала на дне сумки, под вещами, как горячий уголёк, который нельзя вытащить, но который жжётся даже через ткань.

Он умылся, оделся, собрал сумку. В квартире было тихо: мать ещё не встала, Вера спала в своей комнате. Дима вышел на кухню, поставил чайник, сел за стол. Всё здесь напоминало об отце: его любимая кружка на сушилке, его тапочки у двери, его зажигалка, забытая на подоконнике. Дима взял зажигалку, повертел в пальцах. Простая газовая, с потёртым корпусом. Отец всегда крутил её в руках, когда думал.

За спиной скрипнула половица. Он обернулся: в дверях стояла мать, в халате, с бледным лицом и припухшими от слёз глазами. Она явно не спала, но старалась держаться.

— Ты уже собрался, — сказала она негромко. — Давай хоть завтраком покормлю. Какие у вас там, в училище, завтраки? Каша да хлеб. Посиди, я сейчас.

— Мам, не надо, я не голодный.

— Надо, — отрезала она тоном, не терпящим возражений. Это был тот самый тон, которым она говорила всю его жизнь, и Дима вдруг услышал его снова.

Она достала сковороду, яйца, хлеб. Дима смотрел, как она хлопочет у плиты — движения автоматические, отработанные годами. Так она готовила завтраки отцу перед работой. Так готовила самому Диме перед школой. Теперь она готовила только ему. И от этой мысли у него защемило в груди: он уедет, а она останется здесь одна, с Верой и пустой квартирой.

Мать поставила перед ним тарелку, села напротив. Просто подпёрла голову рукой и смотрела, как он ест. Молчание затягивалось, но это было не неловкое молчание, а то, которое бывает между близкими людьми, когда слова не нужны. А потом она заговорила:

— Дима, я хочу, чтобы ты кое-что мне пообещал.

Он отложил вилку, посмотрел на неё.

— Да.

— Не бросай учёбу, — сказала она твёрдо. — Твой отец... — она запнулась. — Твой отец хотел, чтобы ты стал офицером.

Дима молчал. В словах матери была правда, которую он сам знал. Но теперь, после всего, что Дима узнал этой ночью, эта правда выглядела иначе.

— Я подумаю, мам, — сказал он наконец. — Обещаю.

— Не «подумаю», Дима. Осталось два года.

Он посмотрел ей в глаза. В них стояла мольба — не просто материнская тревога, а настоящий страх.

— Я обещаю, что подумаю, — повторил он твёрдо.

Она выдохнула и опустила глаза. Она знала своего сына: если он давал слово, он его держал. Но она также знала, что «подумаю» в устах Димы означает нечто иное, чем у других людей. Он не отмахивался. Он действительно будет думать — и может принять решение, которое ей не понравится.

— Ладно, — сказала она тихо. — Подумай. Но помни: твой отец гордился тобой. Тем, что ты выбрал армию. Тем, что ты стал самостоятельным. Он бы не хотел, чтобы ты всё бросил... — она осеклась. — Ради нас. Мы с Верой справимся. У нас есть пенсия, есть сбережения. Вера взрослая. Мы не пропадём.

Дима знал, что это не совсем правда. Сбережения были небольшими, пенсия — копеечной, а Вера работала администратором в салоне красоты и получала едва ли больше прожиточного минимума. Без отцовской зарплаты им будет трудно. Очень трудно. Но мать никогда не признается в этом прямо — гордость не позволяла.

— Я знаю, мам. Вы справитесь. Но я всё равно подумаю.

Он доел завтрак, встал из-за стола. Мать тоже встала, подошла к нему, поправила воротник его куртки — совсем как в детстве, когда он уходил в школу.

— Ты возвращайся почаще, — сказала она.

— Я вернусь, — сказал он. — Обязательно.

Она обняла его — крепко, отчаянно, как обнимают на вокзале, когда не знают, увидятся ли снова. Он обнял её в ответ, чувствуя, какая она хрупкая. Вера вышла из своей комнаты попрощаться — сонная, волосы растрёпанные, молча обняла и снова ушла. Она так и не научилась говорить о чувствах вслух, как и Дима.

Такси ждало у подъезда. Дима взял сумку и вышел из квартиры. Спускаясь по лестнице, он думал о том, что обещал матери. Он действительно собирался подумать. Но где-то глубоко внутри он уже знал ответ. Книга, пометки, загадочные слова отца — всё это требовало действий, а не размышлений. Он не сможет сидеть в аудитории и слушать лекции по тактике, зная, что где-то есть правда о смерти отца, и он — единственный, кто может её найти.

Он ещё не принял решение. Но решение уже зрело в нём, как зерно, брошенное в землю. И когда оно прорастёт, никакие обещания его не удержат.

Глава 4

Глава 4. Решение

В институт Дима вернулся вечером, когда занятия уже кончились. Он прошёл через КПП, предъявил увольнительную, получил разрешение на вход от прапорщика — и оказался на плацу. Тот же плац, те же общежития, тот же серый бетон под ногами. Всё было как прежде, но ощущалось иначе — будто он уехал на неделю, а вернулся через год. Или будто это не он уехал, а весь мир незаметно сдвинулся на пару градусов, и теперь ни одна тень не лежала там, где должна.

В кубрике его встретили молча. Костик поднял голову от книжки, хотел что-то сказать, но осёкся. Рыжий Серёга просто кивнул и отвернулся. Они знали. Наверное, начальник курса уже сообщил — или слухи сами расползлись: в институте они распространяются быстрее, чем приказы. Дима бросил сумку на койку и сел. Никто не подошёл, никто не стал расспрашивать — и за это он был им благодарен. Ему не хотелось говорить. Ему вообще ничего не хотелось.

Он достал книгу отца, сунул её поглубже в тумбочку, под стопку чистого белья. Потом разделся, лёг и уставился в потолок, знакомый до последней трещины. Он думал о том, что завтра снова начнутся занятия — строевая, тактика, огневая подготовка, — и впервые за три года эта мысль не вызвала у него ничего, кроме глухого раздражения.

Утром он встал по сигналу, как всегда. Умылся, оделся, вышел на построение. Только внутри было пусто. Раньше эта пустота заполнялась привычкой — он делал что должно, и это давало смысл. Теперь привычка осталась, а смысл исчез. Он стоял в строю, слушал команды, выполнял их — и чувствовал себя роботом, который запрограммирован на определённые действия, но не понимает, зачем.

Первая пара — тактическая подготовка. Лекция в душной аудитории, майор с указкой у карты, схема наступления условного противника. Дима смотрел на карту, на стрелки и флажки, и вместо того чтобы анализировать фланги и огневые точки, думал о записях отца. «Дата выхода 14.03». «71 — ключ?». «Если ты это читаешь, значит, меня нет». Слова крутились в голове, как заевшая пластинка, и он не мог их выключить.

— Смирнов! — голос майора выдернул его из размышлений. — Повторите, что я только что сказал.

Дима встал. Посмотрел на карту. Попытался собраться.

— Тактика обороны в условиях городской застройки, товарищ майор, — сказал он наугад.

В аудитории повисла пауза. Майор нахмурился.

— Садитесь, Смирнов. Я говорил о наступлении. О на-сту-пле-ни-и. Вы что, спите с открытыми глазами?

— Никак нет, товарищ майор. Виноват.

Он сел. Костик с соседнего ряда покосился на него с удивлением. Со Смирновым такого не бывало никогда. Он всегда был лучшим. Всегда знал ответ раньше, чем заканчивался вопрос. А теперь — «виноват». Слово, которое Дима Смирнов не произносил ни разу за три года.

Дальше пошло хуже. На строевой он сбился с шага — впервые за всё время обучения. На огневой подготовке выбил восемь из десяти, хотя обычно клал все десять в десятку. Инструктор ничего не сказал, только хмыкнул и сделал пометку в журнале. Дима видел эту пометку и ничего не чувствовал. Раньше каждая такая отметка была бы для него личным оскорблением. Теперь — просто чернила на бумаге.

После обеда, когда у них выдался свободный час, Костик нашёл его за казармой. Дима сидел на вкопанной наполовину в землю шине, смотрел на полосу препятствий и вертел в пальцах отцовскую зажигалку — потёртую, газовую, с выцарапанными на корпусе инициалами «В. С.». Он не курил, просто держал её в руках.

— Можно? — Костик кивнул на покрышку рядом.

— Садись.

Костик сел, достал сигарету, закурил. Они молчали минуту-другую. Костик был единственным, с кем Дима мог молчать без неловкости. Может быть, поэтому он терпел его рядом — за ненавязчивость, за умение не лезть в душу без спроса.

Но сегодня Костик решил спросить.

— Дим, я, конечно, понимаю: у тебя горе, всё такое. Но ты сам на себя не похож.

Дима покрутил зажигалку. Щёлкнул колёсиком — раз, другой. Искра вспыхивала и гасла.

— Я не верю, — сказал он тихо.

— Во что не веришь?

— Что отец погиб.

Костик затянулся, выпустил дым. Не засмеялся, не стал переспрашивать — просто ждал.

— Нам сказали: взрыв, — Дима говорил медленно, подбирая слова. — Никто не видел тела. Был закрытый гроб. Матери отдали кольцо, часы — и всё. Он будто исчез, а вместо него похоронили коробку.

— Ну, взрыв — это серьёзно, — осторожно заметил Костик. — Если тело обгорело, его и правда не показывают. Чтобы не травмировать родственников. Это стандартная процедура, я читал.

— Я тоже читал. Но дело не только в этом. — Дима наконец убрал зажигалку в карман и посмотрел на Костика. — Перед смертью он звонил мне. Как будто прощался.

— Может, совпадение?

— Может. Но на похороны пришёл человек, которого никто не знает. Назвал отца боевым товарищем. Сказал, что он погиб, защищая других.

— Твой отец воевал?

— Нет, но теперь я не уверен.

Костик потушил сигарету, выбросил окурок. Он больше не выглядел скептиком — скорее, озадаченным.

— И что ты собираешься делать?

— Не знаю, — Дима покачал головой. — Пока не знаю. Но я должен узнать правду. Понимаешь? Должен. Не могу сидеть здесь, зубрить тактику и делать вид, что всё нормально. Там, — он кивнул куда-то в сторону города, — там мать одна с сестрой. И дело отца затягивают. А я здесь.

Костик долго молчал. Потом сказал:

— Слушай. Я тебя не отговариваю. Но если решишь что-то делать — ты только скажи. Я помогу чем смогу. Ну, в пределах возможностей курсанта, — он усмехнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Спасибо, — сказал Дима.

Это было единственное слово, которое он мог сейчас сказать. Но оно было искренним.

Вечером, лёжа на койке, он снова достал книгу. Перечитал знакомые строки: «Если ты это читаешь, значит, меня нет». Потом захлопнул её и убрал обратно в тумбочку. Решение ещё не сформировалось в словах, но он уже знал, что будет дальше. Он не останется здесь. Не сможет. Слишком много вопросов, на которые нужно найти ответы.

Он уже знал, что завтра напишет рапорт, но что-то внутри сопротивлялось. И от этого было одновременно страшно и легко — как перед прыжком с парашютом, когда шаг уже сделан и остаётся только лететь.

Позже, после отбоя, Дима вышел в коридор с телефоном в руке. В кубрике говорить не хотелось: Костик уже спал, Серёга читал при свете маленькой лампочки, и нарушать эту хрупкую тишину было нельзя. Он прошёл в конец коридора, к окну, выходящему на плац. За стеклом горели фонари, и пустое заасфальтированное пятно казалось огромным и чужим.

Он набрал номер матери. Гудки шли долго. Он уже решил, что она спит, когда в трубке раздался её голос — тихий, усталый, но всё ещё бодрый настолько, насколько может быть бодрым человек, который держится из последних сил.

— Дима? Ты почему не спишь?

— Не спится. Решил позвонить, узнать, как вы там.

Мать вздохнула. Это был не просто вздох — это был выдох человека, который целый день носил на себе тяжесть и только сейчас, в темноте пустой квартиры, позволил себе немного её сбросить.

— Держимся. Но сегодня... — она запнулась, подбирая слова. — Сегодня днём к нам приходили люди. Представились сотрудниками полиции. Сказали, что у них есть право на обыск. Сунули мне какую-то бумагу, я даже прочитать не успела — они сразу начали ходить по комнатам.

Дима почувствовал, как внутри всё напряглось.

— Обыск?

— Они сказали — в рамках расследования дела отца. Что они ищут какие-то документы или вещи, которые он мог хранить дома. Они всё перевернули, Дима. В гостиной, в спальне, в твоей комнате. Но особенно долго были в кабинете отца. Перебрали все книги, все папки, все ящики. Что-то искали. Очень тщательно.

— Что-то нашли?

— Нет. — В голосе матери послышалось что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— А бумага? — переспросил Дима. — Ты сказала, они сунули тебе бумагу. Ты её сохранила?

— Да.

— Звонила в управление?

— Сразу после них. Мне сказали, что никаких обысков не санкционировали. Что никто из их сотрудников к нам не выезжал. И что бумага, которую я описала, не является официальным документом.

Дима чувствовал, как внутри нарастает ледяная тяжесть. Обыск в кабинете отца — именно там, где лежала книга, которую он забрал с собой.

— Мам, ты в порядке? Они тебе не угрожали?

— Нет. Просто зашли, перевернули всё и ушли. Со мной почти не разговаривали.

— Мам, если кто-то ещё придёт — сразу звони в полицию. Ладно?

Он представил мать и Веру, стоящих в тёмном коридоре. Они сейчас были там, вдвоём, в опустевшей квартире, и каждая держалась сама за себя, хотя на самом деле нужны были друг другу.

— Хорошо, Дим, мы справимся. Главное, чтобы ты учился. Ты же помнишь, что обещал мне?

— Я помню, — сказал Дима, но голос его прозвучал глухо.

Он действительно помнил. «Не бросай учёбу». «Подумай». Он обещал подумать — и думал. Думал каждую минуту с тех пор, как вернулся в училище. Думал на занятиях, на строевой, в столовой, лёжа в кровати. И чем больше он думал, тем яснее становился ответ. Он не мог сидеть здесь и делать вид, что всё в порядке, пока мать считает копейки, пока Вера плачет в подушку, пока следователи возятся с делом отца.

— Ладно, мам, — сказал он. — Ты ложись спать. Завтра трудный день.

— Ты тоже ложись. Спасибо, что ты позвонил.

— Перестань, мам, — сказал он. — Спокойной ночи.

Он нажал отбой. Телефон погас, и в коридоре снова стало тихо. Дима стоял у окна и смотрел на плац. Фонари горели, как всегда. В караулке у ворот стоял дежурный с автоматом. Где-то далеко, за забором части, шумел город. Жизнь шла своим чередом, и ей не было дела до того, что в одной отдельно взятой квартире умер муж и отец, а его сын сейчас стоит в тёмном коридоре и пытается понять, что важнее: данное матери слово или долг перед семьёй.

Он думал о сестре. Вера была младше его на четыре года. В детстве он учил её кататься на велосипеде, дрался с мальчишками, которые её дразнили. Когда он уехал в институт, она написала ему первое письмо — смешное, с кучей ошибок, и в конце приписала: «Я тобой гаржусь». Он сохранил это письмо, хотя никогда ей не говорил. Теперь он за сотни километров отсюда слушает лекции по тактике и ничего не может сделать.

Он думал о матери. Она работала бухгалтером в небольшой фирме, получала скромно, но стабильно. С отцовской зарплатой они жили небогато, но достойно. Теперь отцовской зарплаты нет, а расходы остались: квартплата, кредит за машину, которую они взяли два года назад, лекарства для бабушки, которая жила отдельно, но требовала помощи. Как она справится одна? На свою зарплату она не вытянет. Придётся брать дополнительные часы, подработки, влезать в долги. Он знал мать: она будет тянуть до последнего и никогда не попросит помощи. Но он-то видел. Видел её усталые глаза, видел, как она похудела за эти дни, как дрожат её руки, когда она думает, что никто не смотрит.

И он думал об отце. О том, что отец не хотел, чтобы он бросал учёбу. Но теперь, после всего, что Дима узнал из книги, всё было иначе. Теперь отца не было. А мать и сестра были. Значит, всё сходилось к одному: он должен вернуться домой. Не на каникулы, не на выходные — насовсем. Должен помочь матери деньгами, поддержать сестру, а главное — найти того, кто убил отца.

Он всё ещё сопротивлялся этому решению. Оно шло вразрез со всем, чему его учили: дисциплина, долг, приказ. Офицер не бросает учёбу. Офицер не принимает решений на эмоциях. Но где-то в глубине он уже знал: это не эмоции. Это выбор. Трудный, болезненный, но единственно возможный. И он его сделает.

Он отошёл от окна и направился в кубрик.

Утром Дима не пошёл на занятия. Впервые за три года он нарушил распорядок — не потому, что забыл или проспал, а потому, что принял решение и теперь должен был пройти путь, который полагался по уставу. Сначала — непосредственный начальник. Так требовала субординация, и он, даже уходя, соблюдал её до конца.

Командир взвода, капитан Лавров, сидел в канцелярии и заполнял журнал. Тридцать два года, спортивный, подтянутый, с вечной складкой между бровей и привычкой говорить коротко и по делу. Диму он знал хорошо: Смирнов был лучшим во взводе, и капитан не раз ставил его в пример остальным. Поэтому, когда Дима вошёл, приложил руку к головному убору и с порога произнёс: «Товарищ капитан, разрешите обратиться по личному вопросу», — Лавров отложил ручку и нахмурился.

— Обращайтесь, Смирнов.

— Прошу вашего разрешения подать рапорт об отчислении из института.

В канцелярии повисла тишина. Капитан смотрел на него несколько секунд, и складка между бровей стала глубже.

— Сядьте, — сказал он наконец, указав на стул. Дима сел. Лавров встал, прошёлся по кабинету, остановился у окна.

— Я знаю о вашей ситуации. Примите мои соболезнования. Но отчисление — это серьёзный шаг. Вы лучший курсант на потоке. Через два года выпуск, лейтенантские погоны, распределение в часть. Что вы будете делать на гражданке?

— У меня семья, товарищ капитан. Мать и сестра. Им нужна помощь.

— Помощь можно оказывать по-разному. Закончите институт, получите звание, будете получать офицерское довольствие — сможете помогать семье деньгами. Это разумнее, чем бросать всё сейчас и идти в никуда. Вы понимаете это?

— Понимаю, — ответил Дима ровно. — Но я принял решение.

Лавров помолчал, потом подошёл к столу и сел напротив Димы.

— Смирнов, я редко кого хвалю. Вы это знаете. Но вы — один из лучших, кого я видел за десять лет службы. У вас есть характер, дисциплина, голова на плечах. Такие, как вы, нужны армии. Ваш отец был офицером. Он бы не хотел, чтобы вы ломали себе карьеру.

Дима сжал челюсти. Он ожидал этого аргумента — про отца. И всё же слова капитана попали в цель.

— Мой отец хотел, чтобы я был офицером, — сказал он. — Но он также хотел, чтобы я поступал по совести. Если я останусь здесь, зная, что матери нечем платить за квартиру, а сестра плачет ночами, — каким офицером я буду? Офицер должен защищать. А я даже свою семью защитить не могу.

Капитан долго смотрел на него, потом вздохнул.

— Это решает начальник курса. Идите к нему.

— Я понял, товарищ капитан. Разрешите идти?

— Идите.

Дима вышел. В коридоре он остановился, перевёл дух. Разговор дался тяжелее, чем он ожидал. Лавров не кричал, не давил — он говорил то, что Дима и сам знал. Но решение было принято. И он пошёл дальше — в штаб, к начальнику курса.

Полковник Григорьев был на месте. Дима постучал, вошёл, представился по форме. Григорьев сидел за столом, перед ним лежала та же стопка папок, что и в прошлый раз, когда он сообщил Диме о гибели отца. При виде Смирнова он поднял брови — не удивился, но насторожился.

— Слушаю вас, курсант.

— Товарищ полковник, разрешите обратиться по личному вопросу. Прошу вашего разрешения на отчисление из института по семейным обстоятельствам.

Григорьев откинулся на спинку стула и несколько секунд разглядывал Диму, будто видел впервые.

— Вот, значит, как, — произнёс он задумчиво. — Садитесь.

Дима сел. Полковник не ходил по кабинету, как Лавров, — он остался на месте, но взгляд его стал тяжёлым и цепким.

— Я знал вашего отца, Смирнов. Он был настоящим офицером. Честным, принципиальным, упрямым. Я слышал, вы пошли в армию, а не в полицию — он, говорят, этого не хотел. И вот теперь, когда половина пути пройдена, вы хотите всё бросить?

Дима почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Полковник бил по самому больному — по чувству вины перед отцом, по желанию быть достойным его памяти.

— Я думал об этом, товарищ полковник, — сказал он, стараясь сохранять ровный тон. — Мой отец был не только офицером. Он был отцом. И мужем. Он заботился о семье. Если бы он сейчас оказался на моём месте — он бы поехал к матери и сестре. Я в этом уверен.

— Уверены? — Григорьев прищурился. — А я вот не уверен. Василий Смирнов был из тех, кто доводит дело до конца. Он бы сказал: «Закончи институт, а потом помогай». Он бы не стал рубить с плеча.

Дима молчал. Полковник наклонился вперёд, положил локти на стол.

— Послушай, Дмитрий. Я понимаю, что тебе тяжело. Потерять отца в таком возрасте — это страшно. Но ты сейчас на эмоциях. Тебе кажется, что, отчислившись, ты решишь все проблемы. А на самом деле ты создашь новые. Кем ты будешь работать? Пойдёшь в сельское хозяйство? Ты учился командовать людьми, а будешь сидеть на ферме или на кассе. А через полгода поймёшь, что совершил ошибку, но будет поздно. Обратно вас никто не возьмёт.

— Я понимаю риск, товарищ полковник, — тут же ответил Дима.

— Ни черта вы не понимаете! — Григорьев повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Вы думаете, я не видел таких, как вы? Молодых, горячих, которые после удара судьбы принимают поспешные решения? Из десяти таких девять потом жалеют. Вы хотите быть десятым?

— Я хочу помочь матери, — сказал Дима тихо, но твёрдо. — У неё никого, кроме меня. Сестра плачет ночами. Денег не хватает. Дело отца затягивают. Если я останусь здесь, я не смогу смотреть себе в глаза.

Григорьев смотрел на него долго. Потом встал, прошёлся по кабинету, остановился у сейфа. Молчал минуту, другую. Потом сказал, не оборачиваясь:

— Я могу вам отказать, Смирнов. Имею право. По уставу, если курсант подаёт рапорт по семейным обстоятельствам, окончательное решение за начальником курса. Я могу задержать этот рапорт. Могу отправить вас к психологу. Могу дать отпуск на месяц — съездите домой, поможете, вернётесь. Хотите отпуск? Я устрою.

Дима почувствовал, как внутри поднимается волна — смесь упрямства и отчаяния. Полковник не отказывал прямо, он предлагал компромисс. И компромисс был разумным. На месяц съездить домой, помочь матери, разобраться в делах — а потом вернуться и закончить учёбу. Это звучало логично. Рассудок говорил: «Соглашайся». Но что-то внутри — то самое упрямство, которое передалось от отца, — не позволяло.

— Спасибо за предложение, товарищ полковник. Но месяц ничего не решит. Матери нужна постоянная помощь. А мне нужно быть там, где я могу что-то изменить. Не через полгода — сейчас.

Григорьев повернулся. Лицо его было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.

— Вы упрямы, как ваш отец. Он тоже никогда не отступал. Ладно, Смирнов. Я не могу держать вас насильно. Пишите рапорт. Но я предупреждаю: это не быстро. Бумаги пойдут по инстанциям — командир взвода, начальник учебного отдела, строевая часть, канцелярия. Пока всё оформят, пройдёт неделя, а то и две. И каждый на своём уровне будет пытаться вас отговорить. Готовы?

— Готов, товарищ полковник.

— Тогда садитесь и пишите.

Григорьев подвинул ему лист бумаги и ручку. Дима сел. Рука не дрожала, хотя внутри всё бурлило. Он начал писать: «Рапорт. Прошу отчислить меня из числа курсантов военного института по семейным обстоятельствам...» Слова ложились на бумагу ровно, как на строевой. Он дописал, поставил подпись, дату. Протянул лист полковнику.

Григорьев прочитал. Кивнул.

— Я передам в канцелярию. Но, как я сказал, процесс небыстрый. Идите пока на занятия. Когда будет приказ — вызову.

— Есть, — Дима встал.

— И, Смирнов... — Григорьев задержал его взглядом. — Если передумаете — рапорт можно отозвать. В любой момент, пока нет приказа. Имейте это в виду.

— Я не передумаю, товарищ полковник.

Он вышел. В коридоре было пусто, только дежурный курсант на посту у входа в штаб. Дима прошёл мимо, спустился по лестнице, вышел на плац. Солнце уже поднялось, и лёд на бетоне начал таять, оставляя мокрые следы. Он стоял и смотрел на серый асфальт, который знал до последней трещины, и думал о том, что только что перечеркнул три года своей жизни.

В следующие дни начались проволочки — именно такие, как предупреждал Григорьев. Командир взвода подписал рапорт не сразу, а только после повторного разговора, в котором пытался воззвать к разуму Димы через его товарищей: «Вы же их бросаете, Смирнов. Вы были правым флангом. На кого я теперь буду равняться?» Начальник учебного отдела, сухой подполковник с канцелярским лицом, задержал бумагу на три дня, находя то несоответствия в оформлении, то требуя дополнительных справок. Строевая часть потеряла его личное дело — потом нашла, но день был потерян.

Каждый из этих людей считал своим долгом вызвать Диму и провести профилактическую беседу. «Ты понимаешь, что теряешь?», «Подумай ещё раз», «Твой отец бы не одобрил», «Кому ты там нужен без образования?». Слова были разными, но суть одна: они не понимали. Не могли понять, что решение Димы продиктовано не эмоциями, а глубокой внутренней необходимостью. Он должен был вернуться. Должен был узнать правду. Должен был помочь семье. И никакие бюрократические проволочки не могли его остановить.

Через неделю после подачи рапорта его вызвал Григорьев и сообщил:

— Приказ готов. Завтра подпишут. Послезавтра получите документы и можете быть свободны. Последний шанс передумать, Смирнов.

Дима покачал головой.

— Я не передумаю.

Григорьев вздохнул, развёл руками:

— Ну, как знаешь. Иди. И удачи тебе, Смирнов. На гражданке она понадобится.

— Спасибо, товарищ полковник.

Через два дня он получил документы, сдал форму, попрощался с Костиком и Рыжим Серёгой. Костик обнял его — впервые за три года, — и сказал: «Ты это, звони. Если что — мы поможем». Дима кивнул, пожал руки и ушёл с плаца, на котором провёл несколько лет жизни.

За воротами части его ждал мир, к которому он был не готов. Но он знал одно: назад дороги нет. Он сделал выбор — и теперь должен был идти до конца.

Глава 5

Глава 5. Гражданка

Дима вернулся домой поздно вечером, когда фонари уже горели, а в окнах соседних домов зажигался жёлтый свет. Он поднялся по знакомой лестнице с сумкой на плече, в гражданской одежде — форма осталась в училище, и без неё он чувствовал себя почти голым. Привычная тяжесть берцев сменилась лёгкими кроссовками, и шаги по лестнице звучали непривычно.

Он позвонил в дверь. Открыла мать — и замерла на пороге. Она смотрела на него, на сумку, на его лицо, и в глазах её медленно проступало понимание.

— Дима, — выдохнула она. — Что ты сделал?

— Привет, мам, — он шагнул вперёд, обнял её, чувствуя, как она напряжена. — Я вернулся. Совсем.

Мать отстранилась, заглянула ему в лицо, будто надеялась увидеть там что-то, что объяснило бы всё без слов. Потом покачала головой и заплакала — молча, беззвучно, как плачут люди, которые привыкли прятать слёзы даже от себя. Из коридора выглянула Вера, увидела брата, и её лицо на мгновение осветилось радостью — но тут же погасло, когда она заметила сумку и выражение лица матери.

— Ты бросил институт? — спросила она прямо.

— Да, — ответил Дима. Он не стал придумывать оправданий. — Я не мог там оставаться. Вы здесь одни, а я за сотни километров марширую. Это неправильно.

Мать прошла на кухню, села за стол. Дима и Вера пошли за ней. Сели. Тишина была густой, как кисель, и Дима понимал, что должен всё объяснить, — но слова давались трудно. Он рассказал про рапорт, про разговор с начальником курса, про то, что решение было обдуманным. Он не говорил про книгу. Не говорил про подозрения. Просто сказал, что семья важнее карьеры.

— Я должен был это сделать, мам. Папа бы понял.

Мать долго молчала, потом подняла на него глаза.

— Ты упрямый, как он. Когда ты звонил в последний раз, у тебя был такой голос... Я уже тогда всё поняла. — Она вздохнула.

— Я найду работу, — сказал Дима. — Пойду продавцом, охранником, кем угодно. Главное, что я здесь.

Вера молчала, глядя в стол. Потом тихо сказала:

— А ещё дядя Ваня... Он совсем не хочет помогать. Мы звонили ему, просили хотя бы узнать, как продвигается дело папы. Он сказал, что занят. А вчера вообще сказал маме: «Не трогайте это дело, полиция разберётся». И трубку бросил.

Дима нахмурился. Дядя Ваня был старым другом отца, его коллегой. Если он отказывается помогать — значит, что-то очень сильно напугало его. Или он что-то скрывает.

— Я поговорю с ним, — сказал Дима.

Он достал телефон и набрал номер Вани. Гудки шли долго. Потом трубку сняли, но голос был не Вани, а его жены.

— Это Дима. Мне нужно поговорить с Ваней.

— Его нет, — быстро ответила она. — Он уехал.

— Куда? Когда вернётся?

— Не знаю. Извини, мне некогда. — И она повесила трубку.

Дима посмотрел на телефон. Всё внутри напряглось.

— Мам, ты не знаешь, почему он так себя ведёт?

Мать покачала головой.

— После смерти отца он изменился. Приходил, говорил, что виноват. А потом вдруг стал нас избегать. Думаю, он знает что-то, но боится говорить.

— Может, ему угрожали?

— Или он замешан, — мрачно сказала Вера, но мать тут же одёрнула её:

— Не говори так! Иван — друг семьи. Он не мог предать твоего отца.

Дима ничего не сказал, но про себя отметил: именно друзья иногда оказываются самыми опасными. Он не знал, на чьей стороне Ваня, но твёрдо решил, что доберётся до правды.

Он снова набрал номер — на этот раз дяди Вани напрямую на мобильный. Гудки, ещё гудки. Потом короткий гудок — «абонент не отвечает». Он позвонил ещё раз. Наконец, после пятого или шестого гудка, последовал ответ.

— Алло, — голос Вани был настороженным.

— Дядь Вань, это Дима.

— Дима... — Пауза. — Я сейчас не могу говорить.

— Я только на минуту. Я отчислился. Вернулся домой. Хочу узнать, что с делом отца. Почему вы отказываетесь помогать?

В трубке повисло молчание. Потом Ваня заговорил быстро, сбивчиво, словно боялся, что кто-то его услышит:

— Дима, послушай меня. Я не веду это дело и не могу тебе ничего рассказать. Понимаешь? Дай полиции во всём разобраться. Живи спокойно, заботься о матери и сестре.

— Какое дело? Вы про дело № 78/44-1?

Ваня выдохнул — резко, как от удара.

— Я не знаю, о чём ты.

— Дядь Вань, помогите мне. Я хочу, чтобы убийца отца ответил за содеянное. Если вы не готовы помочь — я сделаю это сам.

— Дима, — голос Вани дрогнул. — Я умоляю тебя, остановись.

Он нажал отбой.

Рука Димы слегка дрожала, но внутри была спокойная решимость. Он посмотрел на мать и сестру — они сидели молча, с бледными лицами: разговор они слышали.

— Он что-то знает, — сказал Дима. — Но боится.

— Дима, не надо... — начала мать, но он перебил:

— Мам, я понимаю, но я не могу просто сидеть и ждать, пока всё забудется. Папа звонил мне за два дня до смерти. Сказал, что любит меня. Будто знал, что с ним что-то случится.

Мать закрыла лицо руками, но не заплакала. Потом отняла руки и посмотрела на сына долгим взглядом.

— Я обещаю тебе: я найду правду, — сказал Дима.

Он не стал рассказывать про книгу. Посчитал, что чем меньше они знают, тем в большей безопасности будут.

— Я знала, что этим кончится. — Она горько усмехнулась. — Ладно. Делай что должен. Только не наделай глупостей. Хотя бы это пообещай.

— Обещаю.

Вера подошла и обняла его. Она ничего не сказала, но в этом объятии было всё — и страх, и надежда, и благодарность.

Дима пошёл в свою комнату, достал из сумки книгу отца и положил её на стол. Теперь это был его главный инструмент. Он проведёт собственное расследование, а сегодня он дома, и нужно просто побыть с семьёй.

На следующий день Дима решил не ждать. Он плохо спал, ворочался, думал о словах Вани, о том, как быстро тот бросил трубку. Страх — вот что это было. Настоящий, животный страх. И Дима хотел знать его причину.

Он оделся поплотнее и вышел из дома, не сказав матери, куда идёт. Она бы начала отговаривать, а ему сейчас не нужны были споры. Ему нужны были ответы.

Дядя Ваня жил на другом конце города, в старом районе, где пятиэтажки перемежались с частными домами. Дима ехал на автобусе, глядя в запотевшее окно, и мысленно прокручивал предстоящий разговор. Он не знал, что скажет Ване. Знал только, что не уйдёт без ответа.

Обычная панельная пятиэтажка, облупившаяся краска на двери подъезда, запах сырости. Квартира на втором этаже. Дима поднялся, нажал кнопку звонка. За дверью было тихо, потом послышались осторожные шаги. Кто-то замер у глазка. Дима чувствовал, что на него смотрят.

Дверь открыла жена Вани — сухая, остроносая женщина с тонкими губами. Увидев его, она не поздоровалась, а сразу поджала губы, будто он принёс с собой дурную весть.

— Здравствуйте, тётя Лена. Мне нужен дядя Ваня.

Она оглядела его с головы до ног. Взгляд был не просто неприветливым — враждебным.

— Его нет, — сказала она резко.

— А когда будет?

— Он уехал. — Она начала закрывать дверь, но Дима успел сделать полшага вперёд.

— Куда?

Она остановилась, и лицо её исказилось — уже не просто раздражение, а настоящая злость, которая, видимо, копилась давно и теперь прорвалась наружу.

— Смирнов... — процедила она, и фамилия прозвучала как ругательство. — Твой отец... из-за него мой муж... убирайся. И не приходи сюда больше.

Дверь захлопнулась перед его носом. Внутри лязгнул замок, потом ещё один. Дима остался стоять в тёмном подъезде, совершенно не понимая, что это сейчас было.

Он спустился вниз, вышел во двор и сел на лавочку у подъезда. Лавочка была старая, деревянная, с облупившейся зелёной краской, на которой, наверное, сидели старушки по вечерам, щёлкали семечки и обсуждали соседей. Теперь здесь сидел он — бывший курсант, бывший лучший на потоке, а теперь просто сын, который пытается понять, почему умер его отец.

Время тянулось медленно. Он продрог до костей, но не уходил. Зажигалка отца лежала в кармане, и он крутил её в пальцах, как привык за последние дни. Щёлк. Щёлк. Искра вспыхивала и гасла.

Стемнело. Зажглись фонари — тусклые, жёлтые, какие-то усталые. Редкие прохожие пробегали мимо, втягивая головы в воротники. Дима ждал. Он умел ждать — армия научила.

Около десяти вечера Дима заметил сутулого человека в старой куртке, с сигаретой в руке. Тот направлялся к подъезду дома, у которого сидел Дима. Это был дядя Ваня.

Он не заметил Диму сразу, шагнул в сторону, обходя лужу, затянулся дымом. Огонёк сигареты осветил его лицо — бледное, осунувшееся, с тёмными кругами под глазами. Дима встал и шагнул к нему.

— Дядь Вань.

Ваня вздрогнул так, будто его ударили. Сигарета чуть не выпала из пальцев. В тусклом свете фонаря его лицо выглядело испуганным.

— Дима?.. Ты что здесь делаешь?

— Вы не оставили мне выбора. Вы не берёте трубку. А мне нужны ответы.

— Какие ответы? — Ваня нервно огляделся, будто боялся, что кто-то их услышит. — Я тебе уже всё сказал по телефону. Не лезь в это дело! Оно опасное, понимаешь?

— Я уже влез, — сказал Дима спокойно, но в голосе его звенела сталь. — Я знаю, что отец был не просто следователем.

Ваня побелел. Руки его дрожали.

— С чего ты взял?

— Я нашёл у него книгу с заметками. А2, 71, ключ.

Ваня затряс головой.

— Это никак не поможет. — Он махнул рукой куда-то в темноту, и в этом жесте было всё: горечь, страх, бессилие.

— Мне всё равно, — сказал Дима тихо. — Он был моим отцом. И я не успокоюсь, пока не узнаю, кто его убил. Если вы не поможете — я всё равно буду искать. Но без вас я могу наломать дров. С вами — у меня будет шанс.

Ваня долго смотрел на него. Потом опустил глаза, покачал головой. Плечи его опустились, он вдруг стал похож на старика, хотя ему было всего пятьдесят с небольшим.

— Ты такой же, как он, — сказал он еле слышно. — Такой же упрямый. Такой же... безбашенный. Ладно, слушай. Только не здесь. — Он огляделся. — Приходи завтра в кафе на Садовой, знаешь, где? «Старая мельница». В девять вечера. Там поговорим. Но больше я тебе ничего не обещаю.

— Я приду, — сказал Дима.

Ваня кивнул и, не прощаясь, нырнул обратно в подъезд. Дверь хлопнула, и Дима остался один в пустом дворе. Он постоял ещё минуту, глядя на тёмные окна, потом развернулся и пошёл к автобусной остановке.

До встречи с Ваней весь день был свободен, и Дима решил не терять время. Он встал рано. Сидел на кухне с чашкой остывшего чая и листал объявления в телефоне. Сайты вакансий пестрели предложениями, но каждое второе требовало опыта, которого у него не было, а каждое первое — образования. Он листал и чувствовал, как внутри закипает глухое раздражение: три года он учился командовать людьми, разбирать автомат с закрытыми глазами и принимать решения под огнём. А гражданский мир требовал других навыков — диплома, стажа, умения улыбаться на собеседованиях. Ничего этого у него не было.

Дима допил чай, надел чистую рубашку и вышел из дома. В кармане лежала папка с документами и пара рекомендательных писем от преподавателей, которые он попросил перед уходом.

Первое собеседование было в охранном агентстве «Щит» — небольшая контора на первом этаже офисного здания, пропахшая табаком и дешёвым кофе. Начальник, грузный мужчина с багровым лицом и в пятнистой рубашке, долго листал его документы, хмурился.

— Военный институт, третий курс... А чего не доучился-то?

— Семейные обстоятельства, — сказал Дима, не вдаваясь в подробности.

— Понятно. — Сергей Сергеевич отложил бумаги, снял очки и потёр переносицу. — Я на этой работе пятнадцать лет. Через меня столько народу прошло — и бывшие военные, и после армии, и без образования. И я тебе скажу прямо: это не твоё. — Он поднял руку, видя, что Дима хочет возразить. — Дослушай. Я не говорю, что ты не справишься. У тебя выправка, дисциплина, взгляд — я такие вещи за версту вижу. Но именно поэтому я тебя не возьму.

Дима нахмурился.

— Тогда я не понимаю.

— А ты подумай. Ты же без пяти минут офицер. Тебя учили принимать решения, брать ответственность. А здесь что? Сидеть на стуле, смотреть в монитор, гонять бомжей от входа. Через месяц ты взвоешь от тоски. Через два — начнёшь срываться на окружающих. Через три — либо запьёшь, либо натворишь глупостей. Эта работа для тех, кому больше некуда идти. А тебе есть куда.

— Мне некуда, — сказал Дима глухо. — Я отчислился. Обратно не возьмут.

— Обратно, может, и не возьмут. Но это не значит, что нужно идти на самое дно. Это не жизнь для парня, который мог бы носить лейтенантские погоны. Послушай моего совета: не трать себя на эту работу. Поищи что-то другое. Если совсем прижмёт — приходи, я тебя возьму. А пока — попробуй найти место, где твои навыки пригодятся. Не здесь.

Дима смотрел на него, не зная, что ответить. С одной стороны, он злился: ему нужны были деньги, а не отеческие наставления. С другой — понимал, что Сергей Сергеевич прав. Он действительно не смог бы сидеть на стуле и смотреть в монитор. Это убило бы его быстрее любой пули.

— Спасибо, — сказал он наконец.

— Не за что. Удачи тебе, парень. И подумай над тем, что я сказал.

Дима забрал папку, кивнул и вышел.

Второе место было в офисе — компания по продаже стройматериалов, требовался менеджер по работе с клиентами. Объявление обещало «обучение, карьерный рост, дружный коллектив». Дима пришёл по адресу, поднялся на третий этаж, где в тесной приёмной сидели ещё трое соискателей. Ждал сорок минут, глядя в стену. Потом его пригласили.

Менеджер по персоналу — молодая женщина в очках и с идеальной укладкой — профессионально улыбнулась, пробежала глазами по его резюме и тут же перестала улыбаться.

— Дмитрий, скажите, а почему вы ушли из военного института?

— Семейные обстоятельства, — снова сказал Дима.

— Понимаю. Но для нашей вакансии требуется хотя бы среднее специальное образование. Менеджер по продажам работает с документами, с базами данных. У вас, я вижу, только школьный аттестат и военная подготовка. К сожалению, мы не можем вас рассматривать. Извините.

— А обучение? В объявлении было написано «обучение».

— Обучение проводится для тех, кто соответствует базовым требованиям. У вас, к сожалению, их нет. — Она вернула ему папку и добавила, чуть смягчившись: — Попробуйте поискать что-нибудь попроще.

Дима молча взял документы и вышел. «Что-нибудь попроще». Эти слова жгли, как пощёчина. Он, лучший курсант потока, которого прочили в спецназ, теперь должен искать «что-нибудь попроще».

Третье собеседование было в крупном сетевом магазине электроники. Вакансия — продавец-консультант. Требовались активные молодые люди, готовые обучаться. Опыт не обязателен. Он позвонил, и ему назначили встречу в тот же день. Это давало надежду.

В магазине пахло пластиком и новыми гаджетами. Яркий свет, стеклянные витрины, ряды телевизоров, которые транслировали один и тот же рекламный ролик. Дима подошёл к стойке информации, назвал своё имя, и его проводили в служебное помещение — тесный кабинет с пластиковым столом и стулом, на котором уже сидел менеджер, мужчина лет тридцати, в брендированной футболке и с бейджиком «Артём».

Артём держал в руках его резюме и, кажется, еле сдерживал улыбку.

— Хотите устроиться консультантом?

— Да, — ответил Дима ровно. — Я готов обучаться.

— Обучаться... — Артём откинулся на спинку стула, вертя в пальцах ручку. — Слушайте, ну вы же понимаете, как это выглядит? Военный институт — и вдруг продавцом. Выгнали, что ли?

Дима почувствовал, как внутри всё закипает, но заставил себя сохранять спокойствие.

— Я отчислился сам. По семейным обстоятельствам. Это указано в документах.

— Да, да, «семейные обстоятельства», — Артём хмыкнул. — Ну, знаете, нам нужны сотрудники, которые могут работать с людьми. У вас вообще есть опыт общения с клиентами? Вы же там, в своём институте, только и делали, что маршировали да из автомата стреляли.

— Я научился дисциплине, ответственности и умению сохранять спокойствие в сложных ситуациях, — произнёс Дима, хотя в висках уже стучало.

Артём усмехнулся, положил ручку на стол.

— Я вам честно скажу. У нас тут коллектив молодой, динамичный. А вы... вы слишком серьёзный. Слишком правильный. Будете ходить с каменным лицом, клиентов распугивать. Да и вообще — человек, который с военного института уходит в продавцы... это как-то странно. То ли вы неудачник, то ли что-то скрываете. Я бы на вашем месте поискал работу по профилю. Ну, знаете, охрана или что-то такое.

Дима встал. Взял свою папку со стола. Руки были спокойны, хотя внутри бушевал ураган.

Проходя через торговый зал, он видел, как продавцы — такие же молодые парни и девушки — провожают его взглядами. Кто-то, наверное, слышал разговор, но ему было всё равно.

На улице он остановился, вдохнул холодный воздух полной грудью и закрыл глаза. Унижение жгло изнутри, и он дал себе минуту — просто постоять, переварить, отпустить.

«Ничего, — подумал он. — Попробую ещё».

Он убрал зажигалку, поправил воротник куртки и пошёл в сторону дома. До встречи с Ваней оставалось ещё несколько часов, нужно было перекусить и привести мысли в порядок.

Глава 6

Глава 6. Встреча

Кафе «Старая мельница» оказалось заведением, куда не ходят случайные прохожие. Оно пряталось в полуподвале старого кирпичного дома, и единственной вывеской была потускневшая деревянная табличка над дверью. Внутри пахло жареным луком и прокисшим пивом. Тусклые лампы под пыльными абажурами, потёртые диванчики, барная стойка, за которой скучал немолодой бармен, протиравший один и тот же стакан уже, кажется, целую вечность.

Дима пришёл первым. Выбрал столик в углу, откуда просматривался весь зал и входная дверь. Заказал чай, но так к нему и не притронулся. Кружка остыла, пока он сидел и смотрел на дверь.

Ваня появился с опозданием на двадцать минут. Он вошёл, огляделся, заметил Диму и двинулся к столику. Одет он был небрежно: мятая рубашка, старая куртка, щетина на щеках. Глаза красные, воспалённые — то ли от недосыпа, то ли от выпитого.

— Сидишь, — сказал он вместо приветствия и тяжело опустился на стул напротив. От него пахло табаком и чем-то сладковатым — кажется, коньяком.

— Вы уже начали, — заметил Дима, кивнув на его раскрасневшееся лицо.

— Начал, — согласился Ваня и подозвал официантку. — Сто грамм бренди. Нет, двести.

— Я не пью, — сказал Дима.

— А я пью, — Ваня усмехнулся, но усмешка вышла горькой.

Официантка принесла заказ: две пузатые рюмки с коньяком. Ваня взял рюмку, поднёс ко рту, но рука его дрогнула — то ли от выпитого ранее, то ли от нервов. Рюмка качнулась, сорвалась с пальцев и полетела вниз. Но Ваня среагировал мгновенно — без паузы, без малейшего промедления. Его правая рука метнулась вниз, перехватила рюмку у самого пола, в каких-то сантиметрах от плитки, и плавно, без всплеска, вернула на стол. Движение было неуловимо быстрым и при этом скупым, экономным — так двигаются не пьяницы, а люди, прошедшие специальную подготовку.

Дима, который уже привстал, чтобы помочь, замер.

— Вот это реакция, — сказал он, глядя на Ваню с новым интересом.

Ваня замер на мгновение, потом выпрямился и небрежно махнул рукой:

— Старая школа, — пробормотал он, отводя глаза.

Но про себя Дима уже отметил: пьяный, трясущийся от страха дядя Ваня только что показал реакцию, которой позавидовал бы спецназовец. Это не просто «старая школа» — это боевая подготовка. И она явно была куда серьёзнее, чем стандартный курс молодого следователя.

— Дядь Вань, вы же знаете, что я не отстану, — сказал Дима тихо, но твёрдо. — Вы знаете, что случилось с отцом. Я хочу знать правду.

Ваня хмыкнул.

— Правда — это такая штука, которая никому не нравится. Твой отец тоже хотел правды.

— Поэтому я здесь. — Дима достал из сумки книгу и положил её на стол. Потёртый синий переплёт, пожелтевшие страницы, штамп библиотеки на форзаце. Ваня уставился на неё, и лицо его медленно изменилось: он узнал книгу, и от этого узнавания его щека нервно дёрнулась.

— Откуда она у тебя? — спросил он севшим голосом.

— Нашёл в кабинете отца. — Дима раскрыл книгу на странице, где отец писал: «36», «71», «Тобольск», «Дело № 78». — Смотрите. Что это за дело?

Ваня молчал. Он смотрел на книгу, и на его лице боролись страх и что-то похожее на отчаянную решимость. Потом он взял вторую рюмку. Выпил. Поставил её на стол слишком резко, и она звякнула.

— Семьдесят восемь дробь сорок четыре... Нет, погоди. — Он вдруг осёкся, словно осознав, что сказал вслух. Глаза его расширились.

— Семьдесят восемь дробь сорок четыре, — чётко повторил Дима. — Что это?

Ваня выдохнул и закрыл лицо ладонями. Плечи его опустились. Он просидел так несколько секунд, потом убрал руки и посмотрел на Диму — с какой-то усталой обречённостью.

— Всё, — сказал он тихо. — Теперь ты точно не отстанешь. Это уголовное дело. Нераскрытое. 1976 год, банда под Тобольском. Твой отец наткнулся на него случайно, когда искал что-то другое. А когда зацепился — уже не смог остановиться.

— Почему? Что там такого?

— Я не знаю точно, — Ваня потёр виски. — Он не всё мне рассказывал.

— И что дальше?

Ваня снова потянулся к рюмке, но она была пуста. Он жестом попросил официантку повторить, но Дима перехватил его руку:

— Сначала ответьте.

Ваня посмотрел на его руку, потом на него и усмехнулся.

— Он поднял старые архивы, нашёл свидетелей. И чем глубже он копал, тем опаснее становилось. Ему начали угрожать. Но он был упрямый, ты же знаешь.

— Кто его убил?

— Не знаю, — Ваня покачал головой. — Те, кто убрал твоего отца, могут добраться и до тебя. И до меня. И до всех, кто слишком много знает.

— Кто «они»? — Дима наклонился вперёд. — Вы знаете, кто за этим стоит?

— Нет. И не хочу знать. — Ваня посмотрел ему в глаза. — Дима, я прошу тебя: остановись. Твой отец ввязался в опасную игру, когда взялся за это дело. Он думал, что справится. Не справился. Ты хочешь, чтобы твоя мать получила ещё один гроб?

Дима откинулся на спинку стула. Вот оно. Вот подтверждение того, что он подозревал. Отца убрали люди, которые не хотели, чтобы правда о деле № 78/44 вышла наружу.

— Я не отступлю. Это мой отец. И я узнаю правду.

— Дурак ты, — Ваня покачал головой, но в голосе его не было осуждения — только горечь. — Такой же дурак, как он. Ладно. Я сказал тебе всё, что мог. Больше не проси.

Дима помолчал. Он думал о том, стоит ли говорить. Но мысль, которая сидела в нём с похорон, не давала покоя. Он должен был спросить. Даже если это прозвучит дико.

— Дядь Вань, — сказал он тихо. — Я хочу спросить одну вещь. Только не перебивай.

Ваня поднял на него усталые глаза.

— Ну?

— Гроб был лёгкий.

Ваня замер. Его лицо, и без того бледное, стало серым. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но Дима не дал ему:

— Я нёс его. Я чувствовал. Он был слишком лёгкий. Не как тело. Как... как что-то пустое. И ты отвёл глаза. Я видел.

Ваня молчал. Он смотрел на Диму, и в его глазах боролись страх и что-то ещё — что-то тёмное, похожее на стыд.

— Ты понимаешь, что ты говоришь? — произнёс он наконец, и голос его был глухим. — Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Ты хочешь... что? Вскрыть могилу?

— Я хочу знать правду.

— Это не правда. Это безумие. — Ваня подался вперёд, и в его голосе впервые за весь вечер появилась твёрдость. — Ты хочешь выкопать отца? Ты хочешь, чтобы твоя мать узнала, что сын не верит в смерть её мужа? Ты хочешь надругаться над его памятью?

— Я не...

— Ты не думаешь! — Ваня ударил кулаком по столу, и рюмка подпрыгнула. — Ты не думаешь ни о матери, ни о сестре, ни об отце. Ты думаешь только о себе. О своей паранойе. О своих подозрениях. А знаешь, что будет, если ты это сделаешь? Ты уничтожишь всё. Всё, что осталось от твоего отца. Всё, что осталось от вашей семьи. Ты превратишь его память в грязь. И ради чего? Ради того, что тебе показалось, что гроб лёгкий?

Дима молчал. Он смотрел на свои руки, сжатые в кулаки, и чувствовал, как внутри всё горит. Ваня прав. Ваня чудовищно, невыносимо прав. Если он вскроет могилу — это конец. Для матери. Для Веры. Для всего.

— Я не буду этого делать, — сказал он наконец, и голос его был ровным, хотя внутри всё дрожало. — Ты прав. Это безумие.

Ваня выдохнул и откинулся на спинку стула. Он выглядел опустошённым.

— Прости, — сказал он тихо. — Я не должен был кричать. Просто... просто это слишком. Даже для меня. Даже для тебя.

— Я понимаю.

— Ни черта ты не понимаешь. — Ваня покачал головой. — Но это неважно. Просто... оставь это. Оставь гроб. Оставь могилу. Если хочешь искать правду — ищи. Но не там. Не в земле.

Дима кивнул. Он не сказал, что мысль о гробе никуда не ушла. Что она всё ещё сидит внутри, как заноза. Что он вернётся к ней. Когда-нибудь. Когда найдёт другие ответы. А пока — он пойдёт другим путём. Дело отца. Книга. Пометки. Вот где была правда. Не в могиле. В бумагах. В словах.

Иван встал и бросил на стол смятую купюру.

— Дима, — сказал он, и в его голосе на мгновение мелькнуло что-то человеческое. — Будь осторожен. Пожалуйста. Твой отец не хотел, чтобы ты повторил его судьбу.

Не прощаясь, он пошёл к выходу.

Дима остался сидеть. Он смотрел на дверь, за которой скрылся Ваня, и думал. Мысль о гробе никуда не ушла. Она просто спряталась. Забилась в дальний угол сознания и ждала своего часа. Но Дима знал: он вернётся к ней. Не сейчас. Может быть, через месяц. Может быть, через год. Но вернётся. Потому что лёгкий гроб — это не совпадение. Это деталь. А детали — это то, из чего складывается правда. Отец учил его этому. Давно, ещё в детстве, когда они чинили «Жигули» и искали, почему двигатель троит. «Смотри на мелочи, сынок. Большое всегда начинается с малого».

Он достал из сумки книгу отца, посмотрел на пометки, на стрелки и круги, на слова «если ты это читаешь, значит, меня нет». Потом закрыл её, убрал обратно и допил остывший чай.

Дело № 78/44. Тобольск. 1976 год. Это был след, и Дима собирался идти по нему до конца. Несмотря ни на какие предупреждения. Несмотря ни на какой страх. Потому что теперь это было не просто расследование. Это было дело его жизни. И смерти его отца.

Он найдёт ответы. Даже если для этого придётся перевернуть всю страну. Даже если для этого придётся стать тем, кем он никогда не хотел быть. Он найдёт.

Дима рассчитался и вышел в ночь. Дождь кончился. Небо было чистым, и где-то высоко, за пеленой городских огней, угадывались звёзды. Он посмотрел на них и вспомнил отца. Как они сидели у костра на рыбалке, пили чай из термоса и смотрели на звёзды. Отец говорил: «Там, среди этих звёзд, есть ответы на все вопросы. Рано или поздно мы до них доберёмся».

Вскоре Дима всё-таки устроился в магазин. Не в тот, где над ним насмехался Артём, а в другой — поменьше, попроще, в спальном районе. Магазин электроники «ТехноГалакси» располагался на первом этаже жилого дома и торговал всем подряд: телефонами, наушниками, чехлами, батарейками, переходниками. Хозяин, пожилой армянин по имени Давид, взял его без лишних вопросов. «Вижу, парень крепкий, неглупый. Будешь работать — будешь получать. Не будешь — уйдёшь». Диму это устраивало.

Работа оказалась несложной, но выматывающей. Он приходил к девяти, вставал за прилавок, консультировал покупателей, пробивал чеки, следил, чтобы товар не воровали. К шести вечера ноги гудели, голова раскалывалась от духоты и бесконечных вопросов. «А этот телефон водонепроницаемый?» «А почему наушники не подключаются?» «А у вас есть такой же, но с перламутровыми вставками?» Он отвечал ровно, спокойно, как робот. Давид был доволен: покупатели не жаловались, выручка не падала.

Но внутри у Димы была пустота. Каждый вечер он возвращался домой, ужинал, проверял почту — листал объявления. Дело отца не двигалось. Следователь, который его вёл, отвечал на звонки односложно: «Ведётся проверка», «Новых данных нет», «Мы работаем». Мать звонила в управление, но её вежливо посылали. Дядя Ваня не брал трубку. Книга отца лежала под подушкой, и Дима перечитывал её по ночам, пытаясь найти новые зацепки, но их не было. Всё его расследование упиралось в глухую стену, даже не успев начаться.

Однажды в магазин зашёл покупатель. С виду — обычный мужик, лет сорока, в дорогой куртке, с золотой цепью на шее. Он долго крутил в руках наушники, потом подошёл к кассе.

— Сколько?

— Тысяча двести, — сказал Дима.

— Тысяча двести? — мужик скривился. — Да я такие на рынке за пятьсот брал.

— Цена фиксированная, — ровно ответил Дима. — Если на рынке дешевле, можете купить на рынке.

— Ты чё, дерзишь? — мужик шагнул ближе, навис над прилавком. — Ты кто такой, щенок, чтобы мне указывать?

Дима смотрел на него. Он мог бы одним движением вывернуть ему руку, уложить лицом в прилавок и вызвать охрану, но он не мог. Он стоял за прилавком и должен был вести себя вежливо.

— Извините, — сказал он, сжимая зубы.

— Вот так-то, — мужик хмыкнул, бросил наушники на прилавок и ушёл, даже не купив. Дима смотрел ему вслед и чувствовал, как внутри закипает ярость — не на этого хама, а на самого себя. Он, лучший курсант потока, стоит здесь и глотает унижения от какого-то быдла. Зачем? Ради денег. Ради семьи. Но деньги были копеечными, а унижения — ежедневными.

Вечером он шёл домой и думал, что так продолжаться не может. Магазин — не его тема. Ему нужна другая работа. Та, где он сможет использовать свои навыки. Где он сможет быть полезным. И тут он вспомнил: отец когда-то говорил, что в их городе есть институт полиции. Тот самый, куда он когда-то хотел направить сына. Дима тогда отказался наотрез: «Не хочу быть ментом». А теперь, похоже, судьба сама вела его по отцовским стопам.

Он подал документы. Прошёл медкомиссию, сдал нормативы. Физподготовка была смехотворной после военного института: он пробежал кросс быстрее всех, подтянулся больше всех, отжался так, что проверяющие переглянулись. Экзамены тоже не вызвали трудностей: он знал и право, и историю, и русский. Всё было идеально. Он прошёл.

А потом ему отказали.

Это было странно. Никаких объяснений, никаких причин. Просто письмо: «Настоящим письмом сообщаем, что по результатам рассмотрения Вашего личного дела и прохождения вступительных испытаний принято решение об отказе в допуске к дальнейшему участию в конкурсе». Дима позвонил в приёмную комиссию, но ему ответили стандартно: «Конкурс большой, вы не прошли по баллам». Он знал свои баллы и знал баллы прошедших — он был выше. Значит, дело было не в баллах.

Мать, узнав об отказе, всплеснула руками:

— Как не прошёл? Я позвоню Владимиру Андреевичу.

— Долгову?

— Да.

Генерал-майор Долгов был хорошим знакомым отца Димы, он же был и начальником института, куда поступал Смирнов. Он мог помочь.

Она позвонила. Ей ответили сухо: «Владимир Андреевич занят». Она позвонила ещё раз, потом ещё. Наконец Долгов сам взял трубку. Разговор был коротким, и мать вышла из комнаты бледная.

— Он сказал, что ничем не может помочь. Сказал, что приказ пришёл сверху. Что это не его решение.

— Сверху? — Дима нахмурился. — Какой приказ? Кто мог дать такой приказ?

— Не знаю. Он не объяснил. Извинился и повесил трубку.

Дима сел. Это не укладывалось в голове. Кто-то вставлял ему палки в колёса? Кому он помешал? Ни один вариант не приходил в голову. Но этот кто-то достаточно влиятелен, чтобы дотянуться до генерала полиции.

Прошло три недели. Октябрь сменился ноябрём — серым, слякотным, с ледяным ветром, который задувал в щели и выстужал квартиру, сколько ни включай обогреватель. Дима жил на автомате. Подъём в семь, душ, чай без сахара, автобус до работы. Магазин. Прилавок. Покупатели. Касса. Вечером — автобус обратно, ужин, молчание. Мать смотрела на него с тревогой, но ничего не говорила: она видела, что он и так на пределе. Вера пыталась шутить, но шутки повисали в воздухе и гасли, как спички на ветру.

Он почти не спал. Лежал ночами, глядя в потолок, и думал об одном и том же: дело отца замерло, поступление провалилось, работа — тупик, перспектив нет. Он чувствовал, как внутри что-то гаснет — не воля, не упрямство, а та искра, которая раньше заставляла его вставать по утрам и идти вперёд. Теперь он вставал по утрам, шёл на работу, дышал, потому что надо.

Ночью он лежал без сна. Слушал тишину. В комнате было темно. Только слабый свет уличного фонаря пробивался сквозь щель в занавеске и рисовал на стене бледную полосу.

Мысли крутились в голове, как заевшая пластинка.

«Ты мог бы сейчас быть в институте. Спать в казарме, ходить на построения, грызть гранит тактики. Через три года — лейтенантские погоны. Через пять — своя часть, свой взвод, своя жизнь. Ты бы не сидел здесь, в этой комнате, не смотрел в потолок».

Он вспомнил Костика. Рыжего Серёгу. Капитана Лаврова, который говорил: «Такие, как вы, нужны армии». Григорьева, который дал ему блестящую характеристику. Всех, кого он оставил там. Всех, кто остался.

«А кто ты здесь? Ты ушёл из института, чтобы найти правду. И что ты нашёл? Боль. И кучу вопросов, на которые нет ответов».

Дима перевернулся на бок. Зажмурился. Но голос не умолкал.

«Ты не можешь вернуться. Написать рапорт. Попросить восстановления. Григорьев бы не взял. Он говорил, что рапорт можно отозвать. Пока нет приказа. А приказ уже был».

Он вспомнил мать. Как она стояла на пороге и крестила его. Как сказала: «Будь осторожен. Я не переживу, если потеряю ещё и тебя». Он вспомнил Веру. Как она обняла его и не хотела отпускать.

«Может, попробовать вернуться? — подумал он. — Может, хватит? Может, я не создан для этого?»

Эта мысль была настолько чужой, настолько неправильной, что Дима даже сел на кровати. Он никогда не думал о возвращении. Ни разу за все эти недели. Он всегда шёл только вперёд. А теперь — думал. И это было хуже всего.

Он встал. Подошёл к окну. Отодвинул занавеску.

Дима думал о том, что не знает ответов. Теперь не знает, правильно ли он поступил. Не знает, что было бы, если бы он остался. Не знает, найдёт ли он когда-нибудь то, за чем пришёл. Он не знал ничего. И это незнание давило на него, как камень.

Но где-то глубоко, под слоем сомнений, было что-то ещё. Что-то, что не давало ему уйти. Что-то, что заставляло его оставаться. Может быть, упрямство. Может быть, гордость. А может быть, память об отце. О том, как он сидел на кухне и говорил: «Проигрыш — это не позор. Позор — это когда ты не вышел на бой».

Дима закрыл занавеску. Вернулся на койку. Лёг. И, глядя в потолок, сказал себе: «Я не остановлюсь. Не сейчас».

Однажды вечером, когда он вернулся с работы особенно вымотанным, он сел на кровать, не раздеваясь, и уставился в стену. Мыслей не было. Была только пустота, вязкая, как болото.

Зазвонил телефон.

Он посмотрел на экран. Номер был незнакомым. Обычно он не отвечал на такие — за три недели ему уже дважды звонили из коллекторских агентств по какой-то чужой задолженности, — но в этот раз палец сам скользнул по экрану.

— Алло.

— Дмитрий Смирнов? — голос был мужской, спокойный, с той особой интонацией, которая бывает у людей, привыкших говорить коротко и по делу.

— Да. Кто это?

— Моё имя Александр. Мы виделись на похоронах вашего отца.

Дима выпрямился. Сонливость и апатия слетели мгновенно, будто их смыло ледяной водой. Он вспомнил: кладбище, дождь, высокий человек в тёмном пальто, который назвал отца боевым товарищем и исчез прежде, чем Дима успел задать вопросы.

— Понял.

— Хочу поговорить с вами о работе.

— О работе? Вы, наверное, не знаете, но я уже работаю.

— Продавцом в магазине электроники? Вполне себе работа.

— Откуда вы...

— Я знаю, где вы работаете, — перебил Александр, и от этого «знаю» у Димы по спине пробежал холодок. — Я также знаю, что вы пытались поступить в институт полиции и вам отказали. Знаю, что дело вашего отца спустили на тормозах. И знаю, что вы — лучший курсант своего потока, который до сих пор висит на доске почёта в военном институте, потому что ваш начальник курса, полковник Григорьев, дал вам блестящую характеристику.

Дима молчал. В трубке было тихо, только лёгкое шипение помех.

— Кто вы? — спросил он наконец.

— Это не телефонный разговор. У меня есть для вас работа, которая потребует полной отдачи и абсолютной конфиденциальности. Вы должны будете держать язык за зубами, делать то, что вам говорят, и не задавать вопросов. Взамен — ваша семья будет обеспечена. И вы получите ответы на те вопросы, которые вас мучают.

Дыхание спёрло. Дима сжал телефон так, что побелели пальцы.

— Я не понимаю, о чём вы.

— Понимаете.

В комнате стало очень тихо. Дима молчал, потому что не знал, что ответить. Этот человек знал всё. Кто он? Друг? Враг? Следит ли он за ним? Или, наоборот, хочет помочь?

— Подумайте до завтра. Я перезвоню.

Дима бросил телефон на кровать и замер. В дверях появилась мать. Она смотрела на него с тревогой — видимо, слышала обрывки разговора.

— Кто это был?

— Какой-то Александр, — ответил он рассеянно. — Говорит, что знал отца. Предлагает работу.

Мать нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Александр?

— Да. Ты его знаешь?

— Нет, — она покачала головой. — Никогда о таком не слышала. И отец никогда о нём не говорил. Может, это мошенники?

— Может, — согласился Дима. Но внутри у него зудело другое чувство: этот человек не был мошенником. Мошенники так много не знают. Мошенники не могли знать о характеристике от полковника Григорьева.

Мать ушла к себе. Дима остался один. Он сидел на кровати в темноте, не зажигая свет. За окном шуршал дождь. На душе было странно: усталость никуда не делась, но сквозь неё начало прорастать что-то ещё. Что-то похожее на давно забытое чувство. Надежда? Или просто любопытство?

Он снова взял телефон и набрал номер, с которого звонил Александр.

«Набранный вами номер не существует», — произнёс механический голос.

Он набрал ещё раз. «Набранный вами номер не существует».

Дима убрал телефон. Этого не могло быть. Ему только что звонили с этого номера. Александр, его голос, слова были реальны, но номер, с которого он звонил, исчез — будто его никогда не существовало.

Вот теперь внутри что-то окончательно перевернулось. Дима встал, прошёлся по комнате. Он думал о том, что сказал Александр. «Ваша семья будет обеспечена. Вы получите ответы». Может быть, это шанс? Может быть, тот самый шанс, которого он ждал, сам того не зная.

Глава 7

Глава 7. Разговор

Дима встал в семь, хотя сегодня у него была смена с десяти. Мать уже ушла — она работала с восьми. Вера ещё спала. Он умылся ледяной водой, долго стоял, глядя на себя в зеркало. Под глазами залегли тени, взгляд тяжёлый.

Он оделся, взял сумку, проверил телефон — никаких пропущенных. Вышел в коридор, запер дверь и спустился по лестнице. В подъезде пахло сыростью и вчерашним табаком — сосед с третьего этажа, как всегда, курил на лестничной клетке. Дима толкнул входную дверь, шагнул наружу — и замер.

У подъезда стоял Александр.

Он стоял, как тогда, на кладбище: прямой, спокойный, с непроницаемым лицом, и держал в руке закрытый зонт. Он не выглядел замёрзшим, хотя наверняка ждал уже какое-то время.

— Доброе утро, Дмитрий, — сказал он, и пар от его дыхания смешался с туманом.

Дима замер на месте. Он ожидал чего угодно — ещё одного звонка, может быть, письма по электронной почте. Но не этого. Не человека, который стоит у его подъезда ранним утром.

— Вы... — начал Дима, но Александр его перебил.

— Нужно кое-что обсудить.

— Откуда вы знаете мой адрес? — Дима шагнул вперёд, невольно сжав кулаки. — Следили за мной?

Александр не шелохнулся. Он продолжал стоять спокойно, не вынимая рук из карманов пальто.

— Я знаю о вас многое, Дмитрий. Это моя работа. И я здесь не для того, чтобы вам угрожать. Наоборот. Я здесь, чтобы помочь.

— Помочь? — Дима не понимал.

— Отказ в институте полиции — моя работа. Вы должны были оказаться здесь, а не в казарме. И вы здесь.

Дима замер. Слова ударили его, как пощёчина. Он смотрел на Александра и не мог пошевелиться. В голове пронеслось всё: пустое письмо из приёмной комиссии, звонок матери Долгову, унизительное собеседование в магазине электроники, ночи без сна, чувство, что мир рушится, что он никому не нужен.

Дима хотел ответить резкостью, но слова застряли в горле. Этот человек признался в том, что сломал ему карьеру, — и говорил об этом так, будто сделал одолжение.

— Вы... — Дима сглотнул, но голос всё равно сорвался. — Это вы сделали? Вы отменили моё поступление?

— Да.

— Зачем?

Александр посмотрел на него долгим, пронзительным взглядом, и в этом взгляде не было ни насмешки, ни превосходства. Только спокойная уверенность человека, который знает больше, чем говорит.

— Потому что вы — сын своего отца, — сказал он. — А ваш отец был одним из лучших. Вы ищете ответы — я могу помочь. Но не здесь и не сейчас. Всё, что я могу сказать на этом пороге: вы стоите перед выбором, Дмитрий.

Дима почувствовал, как кулаки сжимаются сами собой. Он сделал шаг вперёд, и Александр не отступил. Он стоял и смотрел на него с тем же непроницаемым лицом, и это спокойствие было хуже любой насмешки.

— Как вы смеете... — начал Дима, но осёкся. Горло перехватило. Он хотел ударить. Хотел схватить этого человека за грудки и встряхнуть. Но что-то — дисциплина, выучка, остатки здравого смысла — удержало его руку.

— Это не вам решать! — Дима почти кричал. — Это моя жизнь! Моя! Вы не имели права!

— Не имел, — согласился Александр. — Но я сделал. И если бы всё повторилось, я бы сделал снова.

— Вы можете отказаться, встать за прилавок и прожить спокойную жизнь. Или можете завтра в девять утра приехать по этому адресу и узнать то, что ваш отец не успел вам рассказать.

Дима смотрел на него и чувствовал, как внутри всё кипит. Ярость, обида, чувство, что его использовали как вещь, как инструмент. Он вспомнил отца. Вспомнил, как отец говорил: «Не верь никому». И вот — он поверил. Поверил этому человеку. И этот человек его обманул.

— Я не предал тебя, — сказал Александр, и в его голосе впервые прозвучала забота. — Я дал тебе шанс. Шанс, которого у тебя не было бы никогда. Ты бы стал следователем. Может быть, хорошим. Но ты бы никогда не узнал правду. А теперь — узнаешь.

Дима молчал. Он смотрел на Александра, и внутри у него всё горело. Но где-то глубоко, под слоем ярости, он понимал: этот человек не врал. Он действительно верил в то, что делал.

Александр вынул руку из кармана и протянул Диме визитку. Маленький прямоугольник плотного белого картона, без логотипов и узоров. Только три буквы — «А. С. В.» — и адрес: «ул. Академическая, 14». Ниже — номер офиса: «333-333».

Дима взял визитку, посмотрел на буквы, и сердце вдруг сжалось. «А. С. В.». Те самые инициалы, которые он нашёл в книге отца, на полях, рядом со схемой разломов. Значит, отец знал этого человека.

— Что это? — спросил он, не поднимая глаз.

— Приезжайте завтра, и я всё объясню.

— А если я не приеду?

Александр чуть заметно пожал плечами.

— Тогда я больше вас не побеспокою.

Он развернулся и пошёл прочь. Чёрное пальто сливалось с серым утренним туманом, шаги звучали глухо по мокрому асфальту. Дима стоял у подъезда, сжимая в пальцах визитку, и смотрел ему вслед.

Он убрал визитку в карман куртки, рядом с отцовской зажигалкой. Это был шанс — первый настоящий шанс с тех пор, как он нашёл книгу. И он не собирался его упускать.

День тянулся медленно, как старая жвачка. Сразу после того, как Александр скрылся за углом, Дима ещё какое-то время стоял у подъезда, сжимая в пальцах картонный прямоугольник. Он перечитал адрес несколько раз, хотя уже запомнил его наизусть. Ул. Академическая, 14. Бизнес-центр.

Он опоздал на работу на пятнадцать минут. Давид покосился на него, но ничего не сказал — Дима вообще редко опаздывал, а если такое случалось, значит, была причина. Он молча встал за прилавок, надел бейджик, поправил стопку ценников. Руки двигались сами, но мысли были далеко.

Покупатели приходили и уходили, задавали вопросы, просили показать то одну модель телефона, то другую. Дима отвечал ровно, спокойно, но каждое слово давалось с трудом — будто он говорил сквозь толщу воды.

— Дим, ты сегодня какой-то варёный, — заметил Коля, напарник по смене, молодой парень с проколотым ухом и растрёпанными волосами. — Случилось чего?

— Недоспал, — коротко ответил Дима.

— А, бывает. У меня тоже бессонница, когда девушка обижается. Ты, кстати, как? У тебя девушка есть?

— Нет.

— И правильно. Одни нервы. — Коля вздохнул и пошёл к новому покупателю, который уже пять минут крутил в руках коробку с наушниками и явно не знал, чего хочет.

Дима посмотрел на часы. До конца смены оставалось три часа. Три часа, чтобы дожить до вечера, до ужина, до ночи — а потом до утра, когда он сядет в автобус и поедет на Академическую.

К концу смены он вымотался. Не физически, а морально. Постоянное напряжение, бесконечные разговоры ни о чём, необходимость улыбаться и быть вежливым с людьми, которые этого не заслуживали, — всё это высасывало силы быстрее любого марш-броска. Он сдал смену, переоделся и вышел на улицу. Ноябрьский вечер встретил его темнотой и холодным ветром. Он шёл к остановке, подняв воротник, и думал о том, что ждёт его завтра. Почему он так легко поверил этому человеку? Доверял ли ему отец? Вопросов было много, и каждый пока что оставался без ответа.

Дома пахло ужином. Мать приготовила котлеты и картофельное пюре. Вера сидела за столом, листала что-то в телефоне. Увидев Диму, она отложила телефон и улыбнулась — впервые за последние недели не через силу, а почти по-настоящему.

— Ты сегодня поздно.

— Задержался на смене, — сказал он, вешая куртку.

— Мой руки и садись, — мать уже ставила на стол тарелки.

Они сели ужинать. За столом было тихо, но это была хорошая тишина — не та, что давит, а та, что объединяет. Тёплый свет лампы, стук вилок, пар от чая. Дима смотрел на мать, на сестру, и в груди что-то сжималось. Ради них он был здесь. Ради них он пошёл работать в магазин. Ради них он завтра поедет на Академическую — потому что если есть шанс вытащить семью из ямы, он должен его использовать.

— Мам, — сказал он вдруг. — А расскажи что-нибудь про папу. Какое-нибудь воспоминание. Не про работу. Просто... хорошее.

Мать подняла глаза, и в них мелькнуло удивление. Дима редко просил рассказывать — он вообще мало говорил о чувствах. Но сегодня был особенный вечер. Она отложила вилку, задумалась.

— Хорошее... — она улыбнулась краешком губ. — Помню, как мы только поженились и поехали в отпуск на Чёрное море. У нас был старый «Запорожец», который ломался через каждые сто километров. Твой отец чинил его прямо на обочине, в пиджаке и при галстуке — он тогда думал, что на юг надо ехать нарядным. Представляешь? Жара, пыль, а он в галстуке под капотом. Я ему говорила: «Вася, сними пиджак». А он: «Офицер в любой ситуации должен выглядеть достойно». В итоге мы доехали, но пиджак пришлось выбросить — мазут не отстирался.

Вера засмеялась — тихо, но искренне.

— А я помню, как он учил меня на велике кататься, — сказала она. — Я боялась упасть, а он бежал рядом и держал за сиденье. А когда я поехала сама и обернулась, он уже стоял далеко позади и махал рукой. Я тогда чуть не упала от неожиданности — оказывается, он меня уже давно отпустил, а я и не заметила.

Дима молча кивнул. Он тоже помнил, как отец держал его — на речке, когда учил плавать, на тренировках, когда учил бороться, в жизни, когда учил быть мужчиной.

— Я узнаю правду, — сказал он тихо, не поднимая глаз. — Обещаю.

После ужина Вера помыла посуду, мать села вязать перед телевизором, а Дима ушёл в свою комнату. Он закрыл дверь, достал книгу отца и положил её на стол. Потом вытащил из кармана визитку Александра.

За окном медленно падал снег — первый в этом году. Крупные хлопья кружились в свете фонаря и ложились на подоконник, белые и тихие. В доме было тепло, но Диму бил лёгкий озноб — не от холода, а от предчувствия.

Он раскрыл книгу. Страницы зашуршали под пальцами, и он снова погрузился в отцовские пометки — стрелки, круги, цифры, имена. Он искал то, что могло быть связано с Александром. Искал ту самую пометку — и нашёл. Вот она, в углу страницы, рядом со схемой разломов. Отец писал карандашом, мелко, но разборчиво: «Спросить „А. С. В.“».

Дима откинулся на спинку стула и прикрыл глаза. Сердце колотилось медленно и тяжело. «Спросить „А. С. В.“». Доверял ли отец этому человеку? Больше того — Александр считал его кем-то вроде союзника. И этот человек пришёл к нему. Сам. Предложил помощь.

Значит ли это, что Александру можно верить? Или это ловушка? Отец тоже кому-то доверял — и погиб. Может быть, Александр и есть тот, кто его предал?

Вопросы снова крутились в голове, как бесконечная карусель, и не было ни одного ответа. Дима встал, прошёлся по комнате. Три шага до двери, три обратно. Он думал об отце. О том, как он сидел, наверное, так же по ночам — над этой самой книгой и искал ответы.

Дима взял визитку, ещё раз посмотрел на адрес. «Улица Академическая, 14». Бизнес-центр. Девять утра.

Решение принято, но страх никуда не делся. Так бывает перед боем: когда знаешь, что отступать некуда и страх превращается в концентрацию.

Он лёг на кровать, не раздеваясь. Лежал в темноте, слушал тиканье часов и думал об отце. О том, как они сидели на кухне и спорили о будущем. О том, как отец сказал: «В армии враг понятен». О том, как он звонил в последний раз.

Он закрыл глаза. До рассвета оставалось несколько часов.

Утро выдалось ясным и холодным — первое по-настоящему зимнее утро в этом году. Дима вышел из дома заранее, надел старую отцовскую куртку, потому что она была теплее его собственной, и зашагал к метро.

Бизнес-центр на Академической оказался большим стеклянным зданием, каких много в Москве: тонированные окна, подземная парковка, вывески компаний у входа. Ничего необычного. Дима подошёл к центральному входу и уже собирался набрать номер Александра, когда стеклянные двери разъехались сами собой и навстречу ему вышел тот самый человек в чёрном пальто.

— Доброе утро, Дмитрий. Пунктуальность — хороший знак. Прошу за мной.

Александр не стал тратить время на приветствия. Он развернулся и направился к лифтам, и Дима последовал за ним. Они прошли мимо охранника, который даже не поднял головы, и вошли в лифт — обычный, с зеркалом и кнопками до десятого этажа. Но Александр достал из кармана ключ-карту, приложил к панели под кнопками, и лифт поехал вниз.

— Мы под землёй? — спросил Дима.

— Да. Здесь находится один из узлов отряда. Таких по стране несколько, этот — головной.

— Отряда? — удивлённо переспросил Дима, но ответа не последовало.

Двери открылись, и они оказались в широком коридоре, залитом холодным белым светом. Стены были обшиты деревянными панелями, пол из светлых мраморных плит, шероховатый, с красными ковровыми дорожками. Пахло мастикой для паркета, старой бумагой и сухой побелкой. Люди в штатском шли по коридору, не обращая на них внимания. Некоторые были в обычной одежде, некоторые — в лёгких защитных костюмах. У одного в руке был прозрачный контейнер, в котором сидела маленькая, похожая на ящерицу тварь с переливающейся чешуёй. Дима невольно задержал взгляд.

— Образец из пятьдесят седьмого, — пояснил Александр. — Биологически неопасен, но в своём мире вырастает до размеров грузовика. Здесь она ручная. Почти.

— В своём мире? — Дима шагал спиной вперёд, всё ещё разглядывая диковинную зверушку, которая смотрела через прозрачную стенку контейнера своими большими белыми глазами без зрачков. Каждый раз, когда та высовывала язык, по её чешуе пробегала волна: чешуйки вставали на шее, у самых ямок, где обычно были уши у ящериц, а потом, опускаясь, словно запускали цепную реакцию, которая волной проносилась по телу существа до самого кончика хвоста.

— Я думал, ты уже прочёл книгу отца, — с неким разочарованием сказал Александр, идя чуть впереди.

— Да, но... — Дима осёкся. До него вдруг дошло, что цифры, которые он никак не мог понять, являлись номерами миров. — Получается, 36, 21...

— Да. — Перебил его Александр. — Быстро сообразил.

Они прошли мимо огромного зала с высокими потолками, где несколько человек в экзоскелетах и очках виртуальной реальности отрабатывали бой. Рядом стоял робот, похожий на гуманоидную машину. Железяка стояла неподвижно, таких Дима никогда раньше не видел, и, проходя мимо, Смирнов невольно замедлил шаг.

— Это модели предыдущего поколения, — сказал Александр, не оборачиваясь. — У тебя будет такой же.

— Что значит «будет»?

— Если согласитесь, — коротко бросил Александр. — Сначала давайте дойдём до моего кабинета.

Они свернули в боковой коридор и остановились перед дверью без таблички. Александр приложил ладонь к сканеру, дверь открылась, и они вошли в просторный кабинет. Здесь был деревянный пол, книжные шкафы до потолка, массивный стол и кожаные кресла. На стене висела карта мира. Континенты были те же, но по всей поверхности светились десятки красных, жёлтых и зелёных точек. На карте пульсировали цифры: 36, 57, 23, 71 и другие.

— Присаживайся, — Александр указал на кресло напротив стола. Сам сел в своё, откинулся и несколько секунд молча смотрел на Диму. — Прежде чем я начну, я хочу, чтобы ты понял: всё, что будет сказано в этой комнате, не предназначено для посторонних. Ты имеешь право отказаться. Но если согласишься — назад дороги не будет.

Дима кивнул. Он сжимал подлокотники кресла, стараясь сохранять спокойствие.

— Тогда начну с главного. Ваш отец не был следователем. Точнее, был, но это была легенда. Прикрытие. На самом деле он был оперативником отряда будущего, который задумывался ещё в пятидесятых.

— Легенда? — переспросил Дима. — То есть он не был следователем?

— Он был следователем. Но не в том смысле, в каком ты думаешь. — Александр подошёл к книжному шкафу и достал с полки тонкую папку. Раскрыл её, пролистал. — Твой отец получил юридическое образование в шестидесятых. Тогда это было проще. Поступил в институт, окончил, пошёл работать в органы. Это было его легендой. Полноценной. С документами, с трудовой книжкой, с местом службы. Он вёл дела. Настоящие дела. Разоблачал банды, ловил преступников. До того, как стал работать на Отряд. Это была идеальная легенда. Он был настоящим следователем. Просто у него было ещё одно дело. Наше.

— А какая легенда будет у меня? У меня даже диплома нет.

— Сейчас всё иначе. Отряд — это частная структура. Мы не подчиняемся государству. Мы не числимся в реестрах. Мы — невидимы. Твоя легенда — офисный работник в частной компании. Этого достаточно.

— Я понял, — сказал он.

— Хорошо. Тогда продолжим. Мы существуем с середины двадцатого века, с тех пор как учёный из Варшавы по имени Бергер Кроу во время экспериментов с пространственно-временным континуумом совершил ошибку. — Александр сделал паузу. — Вы что-нибудь слышали о нём?

— Только из книги, — ответил Дима. — Которую оставил отец.

— Хорошо. Тогда вам будет проще. Кроу верил, что человечество сможет колонизировать другие миры. Но что-то пошло не так. Вместо одного стабильного портала появились десятки неконтролируемых разломов по всей планете. Они открывались и закрывались хаотично, и в наш мир начали проникать... гости.

Александр взял со стола пульт и нажал кнопку. Над столом загорелась голограмма — трёхмерная модель Земли, опоясанная светящимися линиями, которые пульсировали в разных точках.

— На данный момент зафиксирован семьдесят один мир. Большинство необитаемы. Некоторые населены существами, которые опаснее любого известного науке хищника. И, как ты уже, наверное, понял, мы не одни, кто работает в разломах, — добавил Александр. — Разломы открылись не только на территории Советского Союза. Они в США, в Китае, в Европе. После ошибки Кроу каждая страна, столкнувшаяся с этой проблемой, создала свою структуру. Похожую на нашу.

— И вы с ними... сотрудничаете?

— Иногда, — Александр чуть заметно усмехнулся. — Американцы называют свою программу «Новый мир». У них свой подход, свои методы, свои тайны. Китайцы вообще не выходят на связь с нами напрямую. В Европе есть объединённый центр в Женеве, но он больше занимается наукой, чем операциями. Мы не подчиняемся единому командованию. Обмениваемся данными — когда это выгодно. Соперничаем — когда стоим на пороге открытия новых разломов или находок. Мы все так же теряем людей из-за чужих ошибок.

Дима смотрел на голограмму. Точки на карте пульсировали, и рядом с каждой горела цифра. Двадцать три. Тридцать шесть. Сорок семь. Семьдесят один. Он провёл пальцем по одной из них, и она отозвалась лёгкой вибрацией.

— Почему у них номера? — спросил он. — Почему не названия?

Александр подошёл ближе, встал рядом, глядя на карту.

— Потому что названия — это то, что мы даём, чтобы не сойти с ума. А номера — это то, что было до нас.

Он коснулся сенсорной панели, и карта увеличилась, приблизив одну из точек.

— Когда Кроу впервые описал разломы, он не давал им имён. Он просто фиксировал. Каждый новый разлом получал номер — по порядку обнаружения. Первые десять были открыты ещё в пятидесятых, когда о существовании других миров только догадывались. И тогда же случилось первое проникновение, — добавил Александр, и его голос стал тяжелее. — Один из разломов — теперь он числится под номером три — открылся в подвале жилого дома в Варшаве. Никто не знал, что это такое. Никто не был готов. Твари, которые оттуда вышли, убили девять человек, прежде чем их удалось остановить. Девять мирных жителей. Женщин, детей. С тех пор мы знаем: разлом — это не просто дверь. Это угроза. И мы строим стены, ставим пулемёты и не открываем двери без Синхронизатора. Потому что помним, чем это заканчивается. В общем, одиннадцатый — в шестидесятом. Двенадцатый — в шестьдесят первом. Тогда казалось, что это просто хаотичные дыры в пространстве, и нумерация была единственным способом их различать.

— И вы просто дали им номера по порядку?

— Не совсем. — Александр покачал головой. — Первые десять — да, по порядку. Но потом случилось странное. Мы начали замечать, что некоторые номера... не совпадают. Например, разлом тридцать шесть был открыт позже двадцать третьего, но его сигнатура оказалась ближе к первым, ещё советским, ещё тем, что Кроу описывал в своих дневниках. Как будто он существовал всегда, просто мы его не видели. Тогда мы перестали присваивать номера по времени. Мы начали присваивать их по сигнатуре. По «глубине». Чем ниже номер — тем старше разлом. Чем выше — тем моложе.

— И поэтому семьдесят первый...

— Да. Семьдесят первый — самый молодой. И самый загадочный. — Александр замолчал. Потом добавил, и его голос стал тише: — И самый опасный. Не потому, что там водятся твари. А потому, что мы не знаем, что там. И не знаем, почему он закрылся.

— А как они выглядят? — спросил Дима.

Александр подошёл к стене, где висела схема, и коснулся одной из точек. На экране появилось изображение — не фотография, а скорее цифровая реконструкция: ровная поверхность стены, бетон, и на ней — едва заметная рябь, как круги на воде. Тонкая, почти невидимая.

— Закрытый разлом — это разрез. Место, где реальность была порвана. Если знаешь, куда смотреть, — увидишь. Тонкая линия, чуть светлее фона. Иногда — с лёгким искажением воздуха вокруг, как над горячим асфальтом. Обычный человек пройдёт мимо и не заметит. Но мы знаем, где они. Все семьдесят один. Каждый нанесён на карту, каждый заякорен, каждый под контролем.

— И вы можете их открыть в любой момент?

— Да. Подходишь, и шов начинает раскрываться. Сначала — трещина. Тонкая, как волос. Потом — шире. По краям появляется свет — у каждого разлома свой. Это не свет в обычном смысле. Это... сигнатура. Отпечаток мира, который за швом.

— А что видно за трещиной?

— Сначала — ничего. Просто свет. А потом, когда разлом раскрывается полностью, ты видишь мир. Не как в окне, а как в дверном проёме: с той стороны — другая реальность. Иногда похожая на нашу. Иногда — нет. Но зайти можно только тогда, когда разлом открыт полностью. Если сунешься в трещину — потеряешь руку. Или голову. Разлом — это не дверь. Это рана в ткани мира. И она заживает сама. Быстро. Если не успеть войти — шов затянется, и ты останешься снаружи. Или внутри. Навсегда.

— А как он закрывается?

— Так же, как открывается. Свет гаснет, края сходятся, трещина сужается. И остаётся шов. Тонкая линия. Едва заметная. Это в общих чертах, но все остальные детали потом.

Дима смотрел на карту. Цифры пульсировали. Тридцать шесть. Семьдесят один. Два числа, которые теперь значили для него больше, чем все остальные.

— Разломы не опасны? — спросил Дима.

— Сейчас — все под контролем, — ответил Александр. — Каждый разлом либо в ангаре, либо под землёй, либо под водой. Либо и то и другое. Мы строим вокруг них комплексы. Шлюзы, фильтры, системы безопасности. Но так было не всегда.

Он вернулся к столу, сел, сложил руки.

— Первые разломы были на поверхности. Открытые. Ничем не защищённые. Просто дыры в воздухе. Или в земле. Или в стене. Кроу и его люди находили их случайно. Иногда — по сигнатурам. Иногда — по исчезновениям. Целые деревни умирали. И никто не знал, что за этим стоит.

— Что это было?

— Твари. — Александр произнёс это ровно, без эмоций. — Первые прорывы были страшными. Не потому, что твари были сильными. А потому, что мы не знали, как с ними бороться. Не знали, чего ожидать. Один раз из разлома в Карелии вышло что-то, что убило сорок человек, прежде чем его удалось остановить. Другой раз — в Сибири — из дыры в земле полезли насекомые. Миллионы. Они жрали всё: скот, посевы, людей. Пришлось выжигать лес. Гектар за гектаром. Люди потом говорили, что это были военные учения. Списали на эпидемию. Но правду знали немногие.

— И тогда вы решили их застроить.

— Тогда мы решили их изолировать. — Александр поднял палец. — Это не одно и то же. Застроить — значит спрятать. Изолировать — значит контролировать. Мы начали с самых опасных. Тех, что открывались в людных местах. Тех, что были нестабильны. Тех, что выпускали тварей. Каждый разлом — это был проект. Инженерный, военный, научный. Иногда — на годы. Иногда — на десятилетия.

— А самый сложный?

Александр помолчал. Потом сказал:

— Двадцать седьмой. Токсичный мир. Мы о нём почти ничего не знаем — он открывается редко, и каждый раз атмосфера настолько ядовита, что даже наши лучшие фильтры не справляются. Местные жаловались на странный запах, на головные боли, на то, что скот умирает. Когда мы приехали — там уже была зона отчуждения. Деревья стояли голые, трава почернела, птицы исчезли. Разлом выглядел как трещина в воздухе, и из неё сочился зеленоватый туман. Мы потеряли двоих, прежде чем поняли: дышать рядом нельзя. Даже в противогазах.

— И что вы сделали?

— Застроили. Но не просто застроили. — Александр покачал головой. — Вокруг разлома построили бетонный саркофаг. Толщина стен — три метра. Внутри — система фильтрации, которая работает до сих пор. Мы откачиваем воздух, очищаем его, закачиваем обратно. Постоянно. Без остановки. Стоит системе отказать хотя бы на час — и токсины вырвутся наружу. Тогда придётся эвакуировать весь район. А может быть, и ближайший город.

— И это работает?

— Уже больше тридцати лет. — Александр посмотрел на него. — Но это стоит нам огромных денег. И каждая замена фильтров — как операция на сердце. Ошибка — и всё. Но как ни странно, там, кроме яда, ничего жизни не угрожает. Никаких животных или насекомых.

Дима кивнул. Он представил себе бетонный саркофаг, залитый бетоном, опутанный трубами, окружённый датчиками. И внутри — трещина в воздухе, из которой сочится смерть. Он поёжился.

— А остальные? Их всех так изолировали?

— Все семьдесят один. Каждый — по-своему. Где-то достаточно ангара и шлюза. Где-то — подземного комплекса. Где-то — целой базы. Мы строили их десятилетиями. Иногда — в глуши. Иногда — под городами. Под Москвой, например, три разлома.

— И никто не знает?

— Никто. — Александр усмехнулся. — Это самая большая тайна в истории человечества.

Дима смотрел на карту. На красные, жёлтые и зелёные точки. На цифры. Двадцать три. Сорок семь. Пятьдесят пять. Семьдесят один. Каждая — дверь. Каждая — под контролем.

— Самый проблемный — мир тридцать шесть, или, как мы его называем, «Злой». Там последнее время работал ваш отец.

— Как он погиб?

— Мы не знаем. Но известно, что он был убит в семьдесят первом. Он был одержим одним делом — семьдесят восемь дробь сорок четыре дробь один.

— Банда под Тобольском, — сказал Дима.

Александр пристально посмотрел на него.

— Да. Ваш отец считал, что банда занималась контрабандой из семьдесят первого, но это невозможно. Разлом закрыт уже несколько десятков лет.

— Я хочу узнать, кто убил отца.

Александр отложил пульт и сложил руки на столе.

— Я не могу обещать, что мы найдём убийцу. Но я могу обещать, что ты получишь доступ к тем же ресурсам, что и твой отец. Ты получишь его напарника — робота А2, модель «Алекс-два», с которым он работал последние годы.

— Робот? — Дима нахмурился. — Почему робот? Почему не человек?

Александр откинулся в кресле, и в его глазах мелькнула тень улыбки — не насмешки, а понимания.

— Потому что в разломах человек — не всегда лучший инструмент. Есть миры, где температура поднимается до восьмидесяти градусов. Или падает до минус ста. Есть такие, где воздух настолько токсичен, что даже фильтры не спасают. Есть места, куда человек просто не может войти — физически. А робот может. Ему не нужен кислород. Ему не страшны ожоги и обморожения. Если в голову залезут — его не возьмёшь ни телекинезом, ни силой мысли. Он не человек. Его нельзя сломать морально. Только физически.

— И таких, как А2, много?

— Не очень. Каждый робот — штучная работа. Дорого, долго, сложно. Но они того стоят. А2 — не просто машина. Он — напарник. Твой отец работал с ним шесть лет. И, судя по отчётам, ни разу не пожалел.

Дима помолчал, переваривая. Потом спросил — то, что вертелось на языке с той самой секунды, как он услышал «А2»:

— А где А1?

Александр не ответил сразу. Он смотрел на голограмму, на пульсирующие точки разломов, но Дима заметил, как на мгновение дрогнула жилка на его виске.

— А2 — первая серийная модель, — сказал он наконец. — До него был прототип. А1. Его собрали ещё в восьмидесятых, когда только начинали работать с разломами. Он был... другим. Не таким, как А2. Проще. Примитивнее. На колёсах. Но он был первым. И он ездил в разломы, когда людей туда ещё не пускали.

— Что с ним стало?

— Его разобрали. — Александр произнёс это ровно, без эмоций. — Давно. Лет двадцать назад. Модель устарела, ресурс выработался, запчастей не осталось. А1 не подлежал ремонту. Его демонтировали. А2 — твой напарник. Ты должен беречь его. Не потому, что он дорогой. А потому, что он — часть группы. Если его разберут по частям — а в некоторых мирах это реальная угроза, — ты останешься один. И, скорее всего, погибнешь. Он прикрывает тебя. Ты прикрываешь его. Это работает в обе стороны.

— Понял, — сказал Дима. — Беречь.

— Не просто беречь. Уважать. Он не человек, но он — не просто машина. Твой отец это понимал. Надеюсь, ты тоже поймёшь. Получишь прикрытие, как он. Это даст легальный доступ к архивам и к делу, которое тебя интересует. Взамен — вы работаете на отряд. Без отпусков, без права разглашения, без права выбора миссий.

— Без отпусков? — переспросил Дима. — То есть вообще?

— Не вообще. — Александр поднял руку, останавливая его. — Но правила изменились. И ты должен знать это с самого начала, чтобы потом не было недомолвок. Раньше оперативники жили где хотели. Приезжали на базу к выходу, уходили в разлом, возвращались домой. Это было удобно. Но и опасно. Слишком много утечек. Слишком много случайностей. Слишком много людей, которые знали больше, чем должны.

Он подошёл к карте на стене и коснулся одной из точек.

— Два года назад руководство приняло новые решения. Теперь оперативный состав должен постоянно располагаться в местах дислокации. База — твой дом. Комната, койка, столовая, тренировочный зал. Всё здесь. Ты можешь уезжать, но только с разрешения. И только тогда, когда это не мешает службе.

— А если у меня мать? Сестра? Они одни.

— Поэтому я и говорю тебе это сейчас. — Александр повернулся к нему. — Ты будешь видеть их. Но реже, чем раньше. И никогда — без предупреждения. Каждый твой выезд согласовывается. Каждый твой шаг за пределами базы — под контролем. Это не тюрьма. Это режим. И он одинаков для всех.

Дима молчал. Он думал о матери. О том, как она ждёт его на кухне. О том, как Вера спрашивает, когда он приедет. О том, что теперь он не сможет просто взять и поехать домой.

— А выходные? — спросил он наконец.

— Выходные — за результаты. — Александр вернулся в кресло. — Нет результатов — нет выходных. Есть результаты — получаешь два дня. Может, три. Зависит от того, что ты сделал и как. Но это не право. Это награда.

Дима неуверенно кивнул.

— Но ваша семья будет обеспечена. Мать и сестра ни в чём не будут нуждаться и получат защиту.

Смирнов долго молчал. Он смотрел на голограмму, на красные точки, на цифры, и чувствовал, как мир, который он знал, рассыпается на куски. Ему предлагали работу, о которой он не мог и мечтать. Шанс узнать правду. Но ценой была его свобода.

— Почему я? — спросил он наконец. — Почему вы не взяли кого-то другого?

Александр встал, подошёл к большому экрану, имитирующему окно, за которым плыли облака.

— Потому что у вас его упрямство, его дисциплина и его чувство справедливости. Вы на доске почёта института как самый дисциплинированный и исполнительный курсант. Вы прошли через отчисление, отказы, унижения — и не сломались. Такие люди нам нужны.

Дима вздрогнул, поднял глаза. Ответ уже созрел, но он сдержал его. Вспомнил мать, сестру. Вспомнил магазин, покупателей, вечернюю пустоту. Что-то было не так. Внутренний голос кричал: «Соглашайся», но всё шло слишком гладко. Этот человек точно знал проблемы Димы. Обычно ему всё так просто не доставалось. Он выгрызал себе право быть первым, превозмогал боль, страхи. Проводил мозговые штурмы, если не понимал с первого раза наставление по тактике, но сейчас всё выглядело как во сне.

— Нужно подумать, — сказал Дима.

Александр усмехнулся — впервые за всё время, и усмешка эта была почти тёплой.

— Я и не ждал другого. Думайте. Завтра в девять утра я жду вас здесь. Если придёте — обратного пути не будет. Если нет — мы больше никогда не встретимся, и этот разговор останется между нами.

Он протянул руку. Дима пожал её — крепко, как когда-то пожимал руку отцу.

Когда официальная часть разговора была закончена и Александр выключил голограмму, в кабинете повисла пауза. Дима сидел в кресле, переваривая услышанное, а Александр, казалось, ждал — не вопросов, а чего-то другого. Потом он встал, подошёл к книжному шкафу и достал с полки небольшую рамку, которая стояла там среди прочих. Он молча положил её на стол перед Димой.

Это была фотография. Старая, чуть выцветшая по краям, но всё ещё чёткая. Группа людей стояла на фоне странного пейзажа — искажённого, будто снятого через мутное стекло: небо серое, земля покрыта трещинами, вдали что-то напоминающее руины. Семь человек в защитных костюмах, без шлемов. И среди них — отец.

Дима взял рамку в руки. Он смотрел и не мог оторваться. Отец был здесь не такой, каким он его помнил: не в штатском костюме следователя, не в домашней рубашке, не в старой куртке, в которой он возился с машиной. На нём был тактический костюм — чёрный, с нашивками, которых Дима никогда не видел. На груди — эмблема, похожая на стилизованную букву «О», вписанную в круг. В руках — оружие, незнакомое, с коротким стволом и прикладом необычной формы. Лицо отца было сосредоточенным, спокойным, но в глазах читалось напряжение — так выглядят люди, которые только что вышли из боя и знают, что этот бой ещё не закончен.

Рядом с ним стоял дядя Ваня — совсем молодой, с испуганным, но решительным лицом. Ещё несколько человек, которых Дима не знал. И робот с обозначением «А2» на грудной пластине.

— Это же дядя Ваня.

— Да, он работал с твоим отцом.

Внутри всё закипело. Боль, обида. Он был готов встать, швырнуть стул в стену, но Дима сдержался, сделал глубокий вдох, медленно выдохнул.

— Зачем же он врал?

— Тебе тоже придётся, если будешь служить в отряде.

— Но если работа отца была прикрытием, то где работает Ваня?

— Он работает в другом отделе.

— Ваня ходит в разломы?

— Нет, у него теперь другая работа.

— Почему?

— Тебе не положено знать.

Дима сжал кулак. Затем снова взглянул на фото. Отец стоял в центре. Он не позировал, не улыбался. Он был там, в этом чужом, искажённом мире, и он был на своём месте.

Дима молчал. Он не знал, сколько времени прошло — может, минута, может, пять. Он просто смотрел на отца и чувствовал, как внутри что-то переворачивается. Вся его жизнь, все его представления об отце — строгом, но справедливом следователе, который уходил на работу в костюме и возвращался поздно вечером, — всё это теперь накладывалось на другое изображение. На человека, который держал в руках оружие и смотрел в объектив взглядом воина. На человека, который знал о разломах, о других мирах, о том, что скрыто от обычных людей. На человека, который погиб не в перестрелке с бандитами, а в бою с чем-то, о чём Дима пока даже не догадывался.

— Это тридцать шестой, — тихо сказал Александр. — За год до того, как его не стало.

Дима не ответил. Он продолжал смотреть на фотографию и чувствовал, как к горлу подступает ком. Злость, удивление, гордость. Все чувства разом переполняли его. «Вот, значит, какой ты был, папа. Вот чем ты занимался. Ты не просто сидел в кабинете и допрашивал подозреваемых. А я ничего не знал».

Александр не нарушал молчание, давая Диме время. Он понимал: мальчик, который пришёл сюда за ответами, только что увидел своего отца настоящим. Таким, каким он не знал его никогда. Таким, каким он, возможно, хотел бы его запомнить.

Когда Дима вышел из бизнес-центра, на улице уже стемнело. Он не стал ловить такси. Пошёл пешком. Мимо стеклянных витрин, мимо уличных фонарей, мимо людей, которые спешили домой. Он шёл и думал.

Он думал о том, что его использовали. Как инструмент. Как пешку. Он думал о том, что Александр не соврал: он действительно не жалеет. И не будет жалеть. Потому что он — командир. А командиры не жалеют. Они решают. И живут с последствиями.

Дима остановился у какого-то перекрёстка. Посмотрел на светофор. Красный. Потом жёлтый. Потом зелёный. Он не пошёл. Просто стоял. И думал.

Он думал об отце. И, может быть, отец оставил книгу не для того, чтобы Дима нашёл правду. А для того, чтобы Дима узнал, как всё устроено. Чтобы не повторил его судьбу.

«Не верь никому».

Дима вспомнил эту надпись. Она была про всех. Про то, что в этом мире нельзя доверять никому. Даже тем, кто кажется другом. Даже тем, кто говорит, что действует во благо.

Глава 8

Глава 8. Назад дороги нет

В голове крутилась фотография, слова Александра, пометки отца. Он должен был с кем-то поговорить. Единственным человеком, который что-то знал, был дядя Ваня. И Дима поехал к нему. На этот раз он не стал ждать у подъезда, не стал звонить в дверь, рискуя нарваться на жену. Он просто позвонил Ване на мобильный и сказал: «Я у вашего дома. Нам нужно поговорить. Прямо сейчас».

Ваня вышел через пять минут. Он был трезв. Одет в старую куртку, накинутую наспех, под ней — домашняя рубашка. Лицо бледное, под глазами мешки.

— Что опять? — спросил он без злости, скорее устало. — Я же сказал тебе всё, что знаю.

— Вы знаете не всё, — ответил Дима. — Мне сегодня предложили работу. Связанную с отцом.

Ваня замер. Его лицо из бледного стало серым. Он схватил Диму за рукав и оттащил в сторону, подальше от фонаря, в тень.

— Кто? — спросил он шёпотом, хотя вокруг никого не было. — Кто предложил?

— Александр.

Ваня выдохнул — протяжно, со свистом. Он отпустил рукав, сделал шаг назад, упёрся спиной в стену дома и закрыл глаза.

— Нет, — сказал он глухо. — Нет, нет, нет. Только не это. Дима, я тебя умоляю: откажись. Прямо сейчас. Позвони ему и откажись.

— Почему?

— Потому что твой отец работал на них. И где он?

Дима вздрогнул. Он помнил лёгкость гроба на собственных плечах.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что никто не знает, что случилось на самом деле. Александр не всё тебе говорит. Ты подпишешь себе смертный приговор.

— Вы знали, чем занимался мой отец.

Ваня замер. Он смотрел на Диму, и в его глазах что-то менялось — страх смешивался с болью, с обидой, с давно похороненной виной.

— Да, — сказал он наконец севшим голосом. — Но лучше бы не знал.

— Я видел фото. Вы работали вместе.

Ваня не стал отпираться.

— Я был молодым, горячим, хотел спасать мир. И что я получил? Отставку и ночные кошмары до конца жизни. И вот теперь ты стоишь передо мной и говоришь, что пойдёшь по его стопам.

— Да, — сказал Дима. — Я пойду.

Ваня схватился за голову. Он ходил из стороны в сторону, как зверь в клетке.

— Почему? Объясни мне — почему? У тебя есть мать, сестра. Ты им нужен. А ты хочешь влезть в то, что сожрало твоего отца. Ты же умный парень! Неужели ты не понимаешь, что это опасно?

— Может быть, — ответил Дима. — Может быть, Александр не всё говорит. Может быть, я погибну, как отец. Но я не могу иначе. Я пробовал жить обычной жизнью — продавцом в магазине, без цели, без смысла. Это для меня не жизнь. А там, — он кивнул куда-то в сторону города, где находился бизнес-центр, — есть правда о том, кем был мой отец и кто его убил. И я хочу узнать эту правду. Даже если это будет стоить мне жизни.

Ваня остановился. Он долго смотрел на Диму, потом опустил плечи.

— Я знал, что этим кончится. Когда ты нашёл книгу, когда начал задавать вопросы... Я знал. Ладно. Иди. Делай что хочешь. Я больше не могу тебя останавливать. Но запомни: когда ты окажешься там, в тридцать шестом, один, против тварей, которые хуже любого ночного кошмара, — ты вспомнишь мои слова. И будет поздно.

— Может быть, — повторил Дима. — Но я буду знать, что сделал всё, что мог. Для отца.

Он развернулся и пошёл к автобусной остановке. Ваня остался стоять у стены — сгорбленный, маленький, раздавленный собственным страхом. Он не окликнул Диму, не попытался остановить — он понимал, что бесполезно. Этот Смирнов был таким же, как его отец. Таким же обречённым. И таким же храбрым.

Дима ехал в автобусе, глядя в тёмное окно. Он должен был узнать правду, и Ванина реакция только убедила его в этом. Чем сильнее Ваня боялся, тем яснее Дима понимал: ответы там. В Отряде. В разломах. В тридцать шестом и семьдесят первом мирах. И он пойдёт туда, даже если придётся идти одному.

Дима вернулся домой поздно. Улицы уже опустели, в окнах соседних домов гасли огни. Он поднялся по лестнице, открыл дверь своим ключом и вошёл в тёмную прихожую. В квартире было тихо — Вера, видимо, уже спала. Но на кухне горел свет. Мать сидела за столом, перед ней стояла чашка остывшего чая. Она не читала, не смотрела в телефон — просто сидела и ждала.

— Ты поздно, — сказала она, когда он вошёл. Голос был спокойный, но в нём слышалась тревога. — Я уже начала волноваться.

— Прости, мам. Были дела. — Дима снял куртку, повесил на спинку стула и сел напротив. Он чувствовал, что мать смотрит на него и ждёт объяснений. Но как объяснить то, что он сам едва мог осмыслить?

— Ты какой-то странный последние дни, — сказала она. — Сначала этот звонок, потом ты ушёл с утра и пропадал весь день. Что происходит, Дима?

Он помолчал, глядя на её руки, сложенные на столе. Руки матери — маленькие, уставшие, с обручальным кольцом, которое она так и не сняла. Он знал, что она волнуется за него, и знал, что не имеет права обманывать. Но и сказать всю правду не мог — не имел права подвергать её опасности.

— Мам, — сказал он тихо. — Ты бы хотела, чтобы я продолжил дело отца?

Мать подняла глаза. Она не удивилась — скорее, ожидала этого вопроса. Но он всё равно заставил её замереть.

— Что ты имеешь в виду? — спросила она осторожно.

— Мне предложили работу. — Дима посмотрел ей прямо в глаза. — Если я соглашусь, я смогу узнать, что с ним случилось на самом деле. И, может быть, найти тех, кто за этим стоит.

Мать долго молчала. Она смотрела на него, и лицо её менялось — тревога сменялась болью, боль — пониманием, понимание — чем-то похожим на горькую гордость. Она знала своего сына. И знала своего мужа. Она понимала, что Дима не спрашивает совета — он уже всё решил. Ему просто нужно услышать её слово, чтобы идти дальше с чистым сердцем.

— Твой отец, — сказала она наконец, и голос её дрогнул, — он хотел, чтобы ты был в безопасности.

— Но я не могу стоять в стороне. Не могу просто отвернуться.

— Я знаю, — она кивнула. — Я знаю. Я только прошу тебя об одном, — сказала она тихо. — Будь осторожен. Я не переживу, если потеряю ещё и тебя.

Дима подошёл ближе, взял её руку и крепко сжал. Он хотел сказать что-то ободряющее, но слов не было. Да и что тут скажешь? Он не мог обещать, что вернётся. Он не мог обещать, что с ним ничего не случится. Он мог только обещать, что будет бороться до конца.

— Буду, мам, — сказал он. — Обязательно.

Она кивнула и отвернулась — то ли чтобы скрыть слёзы, то ли чтобы дать ему уйти. Дима пошёл в свою комнату, сел на кровать. В кармане лежала зажигалка отца — он вытащил её, покрутил в пальцах. Щёлкнул колёсиком. Огонёк вспыхнул и погас.

Он думал о том, что сказала мать. «Он хотел, чтобы ты был в безопасности». Но отец также оставил книгу. Оставил пометки. Значит, отец понимал, что однажды этот момент настанет. И он не запретил. Он доверился. А быть может, он просто не успел уничтожить улики?

Дима убрал зажигалку и лёг. Завтра ему предстояло дать ответ Александру. Но сейчас, в тишине своей комнаты, он уже знал, что скажет. И этот ответ был — да.

Наступило утро. Тихое и ясное, словно сама природа решила дать ему передышку перед тем, что ждало впереди. Солнце только поднималось над крышами, заливая кухню холодным золотом. Мать уже хлопотала у плиты — готовила завтрак, как всегда, хотя Дима сто раз просил её не вставать так рано. Вера ещё спала. В квартире пахло кофе и зажаренным хлебом.

Дима вышел из своей комнаты, уже одетый, собранный. Он плохо спал, но чувствовал себя странно бодрым — так бывает, когда долго мучаешься выбором, а потом наконец принимаешь решение. Он сел за стол, выпил чашку кофе, которую мать молча поставила перед ним. После завтрака Дима вышел в коридор, достал телефон и набрал номер Александра. На этот раз гудки были обычными, и трубку сняли почти сразу.

— Дмитрий, — голос Александра звучал спокойно, будто он ждал этого звонка.

— Я согласен.

На том конце возникла короткая пауза.

— Хорошо. Тогда жду тебя сегодня в штабе. Подойдёшь к центральному входу, тебя встретят.

Дима отключился и несколько секунд стоял неподвижно. Всё. Обратного пути нет.

Он вернулся в свою комнату. На столе лежала книга отца — старый синий переплёт, пожелтевшие страницы, пометки на полях. Он взял её в руки, провёл ладонью по обложке. Сколько часов он провёл над ней, пытаясь расшифровать отцовские записи? Сколько раз перечитывал одни и те же заметки?

Теперь он знал, что отец оставил это послание не просто так. Он знал, кому принадлежат инициалы «А. С. В.». Он знал, что разломы реальны и что миры существуют. Дима положил книгу в рюкзак, надел куртку и вышел в коридор.

Впереди был новый день. Новая жизнь. И он был к ней готов.

В бизнес-центр на Академической Дима приехал за пятнадцать минут до назначенного времени. Он не любил опаздывать — армейская привычка, въевшаяся в кровь. На этот раз стеклянные двери разъехались перед ним сами, и охранник на ресепшене, сверившись с каким-то списком, молча указал на лифт. Дима вошёл, лифт сам ухнул вниз, и через несколько секунд двери открылись в уже знакомый коридор.

Александр ждал его у входа. На этот раз он был без пальто, в строгом тёмном костюме, который сидел на нём как военная форма — безупречно. Он коротко кивнул и жестом пригласил следовать за собой.

— Рад, что вы согласились, Дмитрий, — сказал Александр и зашагал по коридору. — Сегодня у вас первый день. Ничего героического — оформим бумаги, пройдёте врачей.

— Я готов, — ответил Дима. — Что подписывать-то?

— Документы о неразглашении. Идите за мной.

Они прошли в небольшую переговорную, где на столе уже лежала тонкая кожаная папка. Александр открыл её и подвинул к Диме. Внутри было несколько листов, напечатанных на плотной бумаге. Никаких гербов, никаких официальных бланков — только текст.

— Это стандартная форма. Вы обязуетесь не разглашать любую информацию, полученную в ходе службы в Отряде, третьим лицам, включая членов семьи. Прочитайте внимательно. Вопросы?

Дима пробежал глазами текст. Всё было чётко, сухо, без двусмысленностей. Он взял ручку и поставил подпись на каждом листе. Александр забрал папку и убрал её в сейф, встроенный в стену.

— Теперь медицинский осмотр. Идите за мной. Это необходимая часть вступления в Отряд.

Медицинский кабинет оказался не таким, как в обычной поликлинике. Здесь не было белых халатов, запаха хлорки и очередей. Просторное помещение с мягким освещением, стены обшиты звукопоглощающими панелями. В центре стояло кресло, больше похожее на капсулу — с подголовником, подлокотниками и множеством датчиков. Рядом — прибор, которого Дима никогда не видел: что-то вроде ручного пылесоса на подвижной штанге, с мигающими синими огоньками.

Врач сидел за столом в своём кабинете. Сухой, подтянутый мужчина лет сорока, с профессорской бородкой и внимательными глазами — представился как доктор Кречетов. Он говорил коротко, по делу, не тратя слов на любезности.

— Садитесь в кресло, Смирнов. Расслабьтесь. Сейчас проверим базовые показатели.

Дима сел. Кресло мягко обхватило его, лампочки погасли. Доктор надел ему на голову ленту с датчиками, подвинул ближе странный прибор на штанге, который издавал монотонный писк. Александр встал у стены, сложив руки на груди, и наблюдал.

— Для чего это? — спросил Дима.

— Чтобы мы всё узнали, — ответил доктор, не отрываясь от монитора, где побежали какие-то графики. — Мы проверяем не только физическое здоровье. Когнитивные функции, моторику, уровень стрессоустойчивости, реакцию на внешние раздражители. Работа в Отряде требует определённых параметров. Не все проходят.

— Я думал, меня уже приняли, — заметил Дима, покосившись на Александра.

— Ты принят, — спокойно ответил Александр. — Но мы должны знать твои исходные данные. Это не экзамен, а диагностика. Никто не сомневается в твоей пригодности.

— Тогда почему такие сложности?

— Потому что через неделю вы можете оказаться в мире, где гравитация на двадцать процентов выше земной, воздух содержит неизвестные микроорганизмы, а любое неверное движение приведёт к гибели, — доктор говорил буднично, не отрываясь от монитора. — Мы должны быть уверены, что ваш организм справится. Или хотя бы должны знать, к чему готовиться. А теперь — тишина. Начинаем тесты.

Первый тест был на реакцию. Перед Димой загорелся экран, на котором в случайном порядке вспыхивали точки. Нужно было нажимать на кнопку под каждой вспышкой. Левой рукой — на красные, правой — на зелёные. Всё быстрее и быстрее. Дима справлялся легко — армейские тренировки на скорость реакции давали о себе знать. Доктор удовлетворённо хмыкнул и что-то записал.

Второй тест — на моторику. Он управлял стилусами обеими руками одновременно. Левая рука двигала объект только по вертикали, правая — по горизонтали. Нужно было провести фигуру по сложному зигзагу тонких трубок, не касаясь стенок. Рука у Димы была твёрдая, но ближе к концу трубки начали вибрировать — явно специально. Он всё равно прошёл.

Третий тест — на запоминание. На экране появились двадцать символов, половина из которых была лишена смысла — просто геометрические фигуры, буквы несуществующего алфавита, хаотичные линии. Через минуту их убрали, и нужно было восстановить последовательность. Дима ошибся дважды, но в целом справился.

Доктор тем временем смотрел на графики мозговой активности. Шлем считывал реакции мозга на каждый тест, и Дима чувствовал лёгкое покалывание в висках.

— Любопытно, — пробормотал доктор. — У вас повышенная активность в зоне принятия решений. И пониженная — в зоне страха. Вы либо очень храбрый, либо просто не осознаёте опасности.

— Может, и то и другое, — ответил Дима.

Внезапно он почувствовал укол в области шеи.

— Ауч. — Дима схватился рукой за место укола. Он убрал руку и увидел на пальцах размазанную каплю крови. — Что это?

— Это часть проверки, — сказал Александр.

Доктор никак не отреагировал. Он молча отодвинул прибор на штанге, отключил датчики и повернулся к Александру.

— Показатели в норме. Физическая форма отличная. Когнитивные функции выше среднего. Есть следы хронической усталости и недосыпа, но это ожидаемо. Пригоден.

— Я и не сомневался, — сказал Александр.

Дима встал с кресла и размял затёкшие плечи. Он чувствовал себя как после интенсивной тренировки — уставшим, но довольным. Александр протянул ему руку.

— Поздравляю, Смирнов. Теперь ты официально в Отряде. Пойдём, кое с кем тебя познакомлю.

Ангар, куда привёл Диму Александр, находился на два уровня ниже медицинского отсека. Здесь было холоднее, чем в остальных помещениях бункера, и пахло машинным маслом с примесью чего-то металлического — как в автомастерской, только чище и стерильнее. Потолок нависал низко и, казалось, давил на плечи. Свет отражался от выкрашенных стен и пола. Вдоль стен стояли стеллажи с запчастями, инструментами и какими-то устройствами, назначения которых Дима не знал. В дальнем конце ангара, на специальной платформе, застыла фигура.

— Вот он, — сказал Александр, останавливаясь в нескольких метрах от платформы. — Ваш напарник. Модель «Алекс-два», или просто А2. Ваш отец работал с ним последние шесть лет.

Дима сделал шаг вперёд, вглядываясь. Робот был гуманоидным — две руки, две ноги, голова, — но сходство с человеком на этом заканчивалось. Ростом он был чуть выше Димы, корпус собран из гладких металлических пластин, покрытых матовым серым напылением. Руки и ноги — сложные сочленения гидравлики и сервоприводов, кисти — пятипалые, с тонкими фалангами, способными, наверное, и оружие держать, и хрупкий прибор. Голова не имела лица в привычном понимании: вместо глаз — два оптических сенсора, светящихся тусклым голубым светом, вместо рта — решётка динамика. На груди, чуть слева, была выгравирована эмблема Отряда и выбит серийный номер: А2-771. Чуть ниже — потёртая наклейка, явно не заводская, с ручной надписью маркером: «Не подведи, железный друг». Почерк был отцовский. Дима узнал его сразу — по тому, как была выведена буква «д» с коротким, пухлым хвостиком. У него перехватило дыхание. Отец оставил этому роботу послание, как оставлял послания в книге. Как будто знал, что однажды Дима это увидит.

— Он в режиме ожидания, — пояснил Александр. — Активируется голосовой командой или через нейроинтерфейс, который вам выдадут. Подойдите ближе.

Дима шагнул к платформе. Робот стоял неподвижно. От него исходило лёгкое тепло и тихий гул, как от работающего компьютера.

— А2, — произнёс Александр. — Активация, протокол «Знакомство». Новый оператор.

Сенсоры робота вспыхнули ярче. Он плавно поднял голову — движение было почти человеческим, но слишком плавным, слишком точным, — и сошёл с платформы. Шаги были мягкими, почти бесшумными: гидравлика отрабатывала идеально.

— Приветствую, Александр Викторович, — голос у А2 был низким, с лёгким металлическим оттенком, но интонации — удивительно живыми. — Я — модель «Алекс-два», серийный номер 771. С кем имею честь?

— Дмитрий, представься, — сказал Александр.

— Смирнов, — сказал он и осёкся: называть только фамилию было привычкой. — Дмитрий Смирнов. Сын Василия Смирнова.

Робот помолчал. Сенсоры мигнули — казалось, он обрабатывает информацию.

— Смирнов Василий. В моей базе данных есть запись о предыдущем напарнике с такой фамилией. Но информация... — он снова помолчал. — Отсутствует.

— Вы стёрли ему память? — спросил Дима.

— Таков протокол, — отметил Александр.

— Отец брал его на последнее задание? — Дима повернулся к нему.

— Нет. Там был только ваш отец.

Дима снова посмотрел на робота. Тот стоял неподвижно, ожидая дальнейших команд, и в этом ожидании было что-то странно терпеливое. Как будто он привык ждать.

— А2, — сказал Дима, — ты помнишь хоть что-то? Ты работал с моим отцом шесть лет. Должно же что-то остаться.

Робот наклонил голову — жест, похожий на человеческое раздумье.

— Я не могу ответить на этот вопрос в рамках стандартных протоколов.

Александр, наблюдавший за этой сценой, шагнул вперёд:

— Пока можете пообщаться. Я оставлю вас.

Он развернулся и вышел из ангара. Дима остался наедине с роботом. Тишина звенела в ушах. Он сел на край платформы, и А2, помедлив, сел рядом — не потому, что устал, а потому, что, кажется, понял: человеку нужно поговорить.

— Ты знаешь, почему я здесь? — спросил Дима.

— Чтобы продолжить работу предыдущего напарника.

— Почти угадал.

Дима закрыл глаза. А2 повернул голову, и голубые сенсоры посмотрели прямо на него.

— Какие указания, напарник?