Отрицание

Глава 1

"Превыше собственного Я

Никто не ставит никого"

У. Блейк

Они − секретная разработка военной отрасли. Их называли солдатами без души. Убийцами. Сейчас они эриалы, но работа не изменилась ни на гран. И теперь они не ограничиваются условными монстрами, бывшими когда-то людьми. В век развитых технологий твари приобретали куда более зловещий вид: массовый, с толикой кибернетики и гигабайтами дезинформации, как в сети, так и в СМИ.

Принцип их действий не всегда просчитывался логикой. В действительности, они больше действовали как машины, которыми управляли сверху. У эриалов не было начальства в привычном понимании. Раньше, когда еще действовал запрет на так называемое демократическое рабство, ими управляли из специализированной базы, куда стекала вся информация, добытая честным и нелегальным путями. Ее использовали в различных целях: эриалы запугивали, затрагивали и убивали в угоду тем, кто имел больше мозгов и шанса забраться на верхушку пищевой цепи. Оттуда легко смотреть на население, которое всеми правдами и неправдами пыталось выжить. Так было легче управлять, двигать ими как фигурами на доске, как прима командует начинающими балеринами, только вместо вечного забвения в случае неудачи человек просто пропадал. Его не нашли бы даже лучшие сыщики, коими располагал прошлый мир. На тех крохах справедливости планета могла бы просуществовать еще очень долго, однако все изменила одна случайная ошибка, досадная - верхушка дала им разум. Теперь смертоносные навыки и умения соседствуют с достаточно развитым критическим мышлением. В процессе они эволюционировали, рождаясь от связей с женщинами, а не получаясь из пробирки, словно какая-то зараза. Только их способности не терялись, они крепились на уровне генетики, вплетаясь, будто лиана, в корни самого мозга, отравляя мыслями прежде не думающего самостоятельно создание.

Эриалы устроили бунт правящей фракции, которая уже так приросла к своей кормушке, что отодрать менее болезненно не представлялось возможным; устроили бунт, поддерживающийся населением, и власти пришлось изменить свое правление. Из так называемого демократического общества мы полностью перешли на тоталитарный режим.

Эриалы стали элитой, теперь занимающиеся тем, что контролирует каждый шаг бывших союзников, некогда подававших им патроны в той нелегкой стычке. Они загнали население в угол, устроили что-то вроде индейской резервации и, будто американская колония, постепенно пытались искоренить обычных людей, рожденных без их признаков.

Эриалы брали сильных женщин, однако много позже потомство получалось еще хилее и слабее предыдущего. Что-то в той цепочке сломалось, прогнило, забилось в истерике, и перестало работать как надо. Их становилось меньше, но обычных людей едва хватало на полноценное сопротивление, но даже так никто ничего не делал. И эриалам казалось, что народ не достоин жить по-человечески, и теперь они существуют, будто скоты на ферме, живя, казалось бы, только по одной причине. Одно слово, которое характеризует нас как угодно, но только не на самом деле. Гуманизм.

Так эриалы, бывшие прежде всего машинами для убийств, стали властителями. Элитой, золотой верхушкой, не гнушающиеся, впрочем, самостоятельно разобраться с угрозой.

Эриалы перестали быть низшим звеном, перейдя черту, за которой нет ничего. Ничего светлого. Достойного.

***

"− Мне имя дай -

Ведь мне всего два дня!"

У. Блейк

Я открываю глаза и медленно дышу, стараясь контролировать каждый свой вдох и выдох. В этом нет необходимости, но в карцере совершенно нечего делать. Пустая комната освещена одним усилителем, и ее бледно-розовое свечение лишь усиливает эффект запустения. Здесь совсем ничего нет. Матрас, сваленный в углу, воняет чем-то горьким и склизким. Он покрыт плесенью, будто ее разведение было делом жизни предыдущего обитателя. Лежать на ней не хочется, а потому я постелил свою толстовку, пока еще мог двигаться.

Хочется есть. В животе громко урчит; я пытаюсь засмеяться, но горло сдавило спазмом - это неизменно. Радует, что аппетит из-за вколотой сыворотки не пропал.

Мышцы гудят от напряжения, скопленного в теле из-за долго лежания, но поделать ничего не могу. Ниже шеи - полная атрофия, конечности не двигаются благодаря препарату. Шея зудит от укола, и я силюсь почесать место хотя бы мысленно.

Карцер - место греха и отчаяния. Я думаю об этом, пока мошка, летающая около усилителя, делает свой последний пируэт и замирает, будто бы по велению последнего импульса пытаясь избежать вспышки розового оттенка. Она падает вниз, и я вижу ее подрагивающие лапки и крошечные волоски. Они наэлектризованы. Глаза бедняжки влажно поблескивают, и судорога сводит крошечное тельце, пока она стукается о металлический пол. Сверху летят ее крылья, укрывая тело от моего взора.

Жаль, что это последний день жизни существа, не сделавшего ничего плохого. Мошка лежит неподвижно, как я, и я думаю, что сейчас всем на нее похож. Лежу здесь, в животе урчит от голода, не могу шевелить конечностями, а самое главное - я кончу как она. Подлечу близко к тому, что меня убьет. Вагонетка начала свой путь. Движется без остановки, не выделывая крутые виражи, чтобы точно добраться до адресата.

Усилитель дважды мигает. Розовый отблеск сменяется красным. Прошло три раза по два часа. Еще немного.

Ко мне медленно возвращается способность двигаться. Большой палец, до этого прижатый к телу, отлипается, и я кручу им, разгоняя застоявшуюся кровь вновь по венам, будто воду по канализации. Тело теплеет, и вдохи получаются полноценными, с резким свистящим звуком, как чайник, доведенный до кипения, но это лучше, чем сипение сквозь узкие щелки легких.

Через пару минут я уже могу сесть, что и делаю, осторожно прислонившись к холодной поверхности.

Мошка лежит рядом.

Я беру ее аккуратно и кладу в расщелину на полу. Голос хрипит, воздух разносится по легким, расправляя их, выдувая из тело трупное окоченение:

− Мир к праху твоему, бедолага.

Мошка не отвечает. Я пожимаю плечами, массажируя затекшие конечности. Сдираю толстовку с пола и надеваю на себя, задевая серые полосы на руках. Они отдаются привычным ощущением лёгкой саднящей боли. Она - мой спутник, моя религия, которой я молюсь. Боль говорит, что я еще человек, и могу чувствовать. Это не изгнать. Грешно думать, что может быть иначе, когда плоть от плоти ты живое существо.

Голова начинает раскалываться после сыворотки. Расчесываю место укола пальцами. Под ними начинает течь кровь. Я стираю ее рукавом, смотря прямо на жирные темные капли на синей ткани. Как сюрреалистичная картина бытовой жизни.

Обхватываю себя руками.

Голова взрывается мириадами крошечных узоров, которые сталкиваются о края и разбиваются на еще более крошечные узоры, будто калейдоскоп. Разные форматы фигур едва вписываются в мой мозг. Я стискиваю зубы; они сдавливаются друг о друга с такой мощностью, что издают скрежущий звук. Приходится досчитать до десяти, чтобы эта тупая боль ушла на второй план.

Открываю глаза. Красный свет расщепляется, и я могу видеть, что моя обитель в разы меньше тех, где я бывал прежде. Этот свет не дает мне полное представление, но я могу точно сказать, что подтеки на стенах и грязь на матрасе - не мое больное воображение. Это - кровь и блевотина. Кто-то уже хотел отдать концы.

Я смотрю на свои ладони в серых полосках. Раньше все смотрели на линию жизни. У меня ее нет, - сейчас она мало у кого есть. И кажется, будто это специально. Будто кто-то стоит и смотрит на меня, смотрит и говорит:

"Вот, парень, вот то, к чему ты идешь. У тебя нет даже чертовой полоски. Чего ты ждешь? Чего хочешь? Полоску? Так возьми скальпель, или ножницы, или даже используй зубы! И сделай чертову полоску! Где хочешь. Только бери глубже. Надави сильнее. И режь перпендикулярно. Будет тебе полоска, парень."

Я бы ничего ему не ответил. Говорить со своими галлюцинациями не лучший план. Но мысль сделать это никогда не казалась мне заманчивой.

Только вот я не умру. Я же эриал.

И этот карцер - мое наказание.

Я всего лишь хотел быть человеком.

***

На занятиях и профилактической беседе я появляюсь в том виде, в котором отбыл. Моя одежда в крови и грязи. Я не мог отмыться, ведь это тоже часть наказания. Хочешь быть человеком – живи как свинья. В их резервациях нет воды и пищи. Их с ног до головы обкалывают сыворотками и заставляют лежать, пока тело не покроется пролежнями и волдырями. В понимании эриалов человек - скот.

Мне вспоминается мошка, и я думаю о ней, пока смотрю на голограмму давшего мне жизнь. Пальцы автоматически тянутся к шее, где виднеется едва заметное пятнышко укола. Оно уже не болит и не зудит, но руки стоит чем-нибудь занять. Я ныряю рукой в кармашек на штанах и дергаю освободившиеся ниточки. Мягкий голос вырывает меня из плена светлых глаз. Я говорю, что мне жаль его огорчать.

Ложь, и он это знает, но мне не хочется туда возвращаться.

Он прекращает говорить и смотрит на меня. Его голографическая рука тянется к моему лицу и слегка проводит руками по щеке. Он смотрит на меня. Я понимаю, что он ждет мою вторую руку, и я нехотя ее поднимаю, чувствуя, как с легкой щекоткой затягиваются мои старые раны от воспитания. Темные разводы видны нам обоим.

Я сглатываю вязкую слюну. Она копится в желудке, и меня начинает мутить.

− Это не в первый раз. Тебе так нравится чувствовать себя этим существом? Ты жаждешь оказаться вместе с ними, спать на подстилке и есть из общей кормушки? Ответь и смотри мне прямо в глаза.

Я поднимаю голову. Смотреть на свои руки мне гораздо интереснее, чем на его лицо, но выбора нет:

− Разве они сами выбрали такой способ жизни? Вы сами его навязали. Привязали человека к его стойлу, кнутом показали место в жизни и привили им подчинение. Человек социален, вы же заперли каждого в своем маленьком мирке. - Говорю тихо, но твердо. Я боюсь его, но не могу молчать, когда следует просто согласиться.

Голограмма опускает глаза. Плотно сжимает тонкие губы. Его руки все еще мягко поправляют мне волосы.

Я дергаюсь.

Спинка сиденья впивается мне в поясницу, и неловкость так и виснет между нами.

Наконец, блеклые губы размыкаются, и я даже не знаю, заткнуть мне уши или же продолжать слушать этот словесный поток.

Он говорит, что мы были созданы людьми, но они не смогли приручить к себе столь умное создание. Я хмыкаю, но он делает вид, что не замечает, и его голографическая рука крепко сжимает мою.

Я откидываюсь назад, смотря прямо в глаза. Сиденье скрипит, я морщусь от щекотки в расчесанной шее, он замолкает. Радует, что ранка от укола не затягивается так же, как раны от шокера. Это отрезвляет.

Диалог между нами звучал много раз, ее оттенки известны наперед, я знаю все, что он хочет сказать, он знает все, что я могу ответить.

− Дай мне имя, − хрипло говорю я, выдыхая затхлый воздух, − дай мне его. Хочу знать, что ты придумал.

− Я не думал. Тебе еще рано называться, – он прикрывает глаза, сменяя направление диалога, − просто представь мир, где живут такие как мы. Нет лишнего звена, нет того промежутка, который теперь измеряется лишь в дерьме, воспроизводимого этими существами.

– Дерьма, говоришь? – Я облизываю сухие губы с коркой крови. Они шершавые из-за недостатка влаги. – Так мы есть только благодаря им. Не помнишь? О, эти лекции будто вбиты мне в голову.

Я наклоняюсь вперед, натыкаясь взглядом на пряди белых волос. Он пристально следит за моим движением. Я выбрасываю руку вперед, пытаясь достать до стакана на другом краю.

Отпиваю глоток, и мне становится даже легче. По крайней мере, сухой спазм сменяется более легким. Влага скользит дальше, и я даже могу смочить губы водой.

− Дали. Не спорю. Но не удержали. Создавая более разумную версию себя, которая и сильнее, стоит быть во всеоружии. Не говорю, что военная мощь удержала бы нас, но... просто не стоило. Они жили без нашего вмешательства, вершили свои дела без нашего вмешательства, но покусились на пирог, который не смогли съесть. Не находишь забавным, что они, представляя себя хозяевами животного мира, теперь сами ее часть? Фауна поглотила их полностью. Они не отличимы от приматов, живущих на деревьях. Их удел – скотный двор. Все их теперешнее существование заменяется воображаемым миром. Реализм не трогает их. Им интересен нехитрый досуг. Спаривание. Пища. Даже ее добыча заменяется ленивой схваткой. Они смотрят на нас, таких совершенных, и даже в этот момент у них в голове не проносится мысль, что они жалки в своем стремлении быть животным. Мы проходим мимо них много раз в день, и сколько из них осмысленно посмотрели на нас? Сколько из них изъявило желание исправить свое жалкое существование? Нисколько. Им неинтересен как этот вариант событий, как и жизнь в целом во всех ее проявлениях.

− Может, потому, что вы отобрали ее? На чем им создавать свою жизнь? Новое поколение вообще не знает, что раньше было по-другому. Что их хозяева ничем не отличались от комнатных собачек.

− Балом правят сильнейшие. Танцуют те, у кого есть ноги. Или желание танцевать. – Он слегка улыбается.

Все повторяется. Все наше общение уже было предугадано. Одну и ту же тему мы говорили разными словами много раз.

Я зеваю. Мне хочется спать.

Он говорит, что понимает, говорит, что утомил меня, но я пойму, когда получу свое имя. Что я будущий член их конгломерата. Я отвечаю односложно.

Кажется, он не видел хлев людей, чтобы я мог резко начать любить их общество.

− Помни, они – существа. Не люди. Люди боролись за себя. Люди пытались противостоять. Существа принимают все как должное. Они заслужили каждую крохотную ранку, каждый тычок, потому что забились в угол, как дрожащие твари. Не причисляй себя к ним. Хочешь быть человеком, будь. В конечном итоге, твоя мать была им. Но ты и эриал. Твой отец...

− Мой отец?! Ты?! – Я вскакиваю с сиденья и сжимаю кулаки настолько крепко, что ногти впиваются в ладонь. Серые полоски чернеют. – Ты просто отдал семя несчастной, не думай, что ты сделал нечто великое!

Я громко дышу, и сейчас напоминаю мошку. Она тоже долетела до света, который ее убил. Мой голос дрожит, я весь сам подрагиваю, и моя злость переливается через край. Полоски набухают, теряют свое четкое очертание.

Он делает предупреждающий жест кистью, будто Моисей, разводящий море благотворной рукой.

Понятно, охрана за моей спиной готова вновь увести меня в карцер.

Плевать.

Голограмма еле заметно двигается. Руки притягивают меня к себе, и я хрипловато дышу ему в плечо.

Злость исчезает так же быстро, как и появилась. Ее место занимает апатия. Меланхолия, в пучину которой я падаю с удовольствием.

− Люди не скот. Они люди даже тогда, когда дерутся за теплое место. Вы привели их туда.

Говорю это тихо, все еще дрожа. Темные прядки щекочут щеку, и я закрываю глаза.

Я устал идти против системы.

Неужели от этого я перестану быть эриалом?

Спрашиваю вслух. И даже не надеюсь на ответ. В конце концов, сегодня я впервые вышел за рамки. Мошка смогла не обжечь крылья и вернуть себе ориентацию в пространстве. Обнимаю в ответ, утыкаясь лицом в рабочий халат, пахнущий дезинфекцией и хлоркой.

− Я не позволю тебе соскочить с пути. Я дал тебе жизнь не для того, чтобы по глупости ты ее потерял.

Мне нечего ему сказать. Какой смысл попусту сотрясать воздух? Я мал и глуп, я не знаю, какой путь привел нас к этому моменту. Он кровавый и страшный, но когда война была другой? Даже в прошлом, когда противостояния держав базировались в основном в санкциях и холодных войнах, страдали люди, которые к этой политике не имели ни малейшего отношения. Может, будь у них выбор, они выбрали бы иной путь, нежели медленное саморазрушение, но кто слушал...

Я отстраняюсь, все еще не смотря на него. Он знает, меня не переубедить. Если карцер не смог, то он и тем более.

В голове приятная пустота. Я научился не принимать все близко к сердцу, хоть и сегодня была небольшая демонстрация моих возможностей, но такого больше не повторится. Я слаб, как и все мое поколение. Этот инцидент высосал меня досуха. Нет сил просто стоять на ватных ногах, и я сажусь.

Бросаю на него короткий взгляд; мне не дотянутся силами даже до самого хилого из компании прошлых детей, несмотря на нечеловеческие тренировки и усиленное обучение. Мне просто нечего развивать. Дар достался более способным.

Не прощаясь, я нажимаю кнопку отбоя.

***

В моей комнате темно и тепло. После холодной пустоты карцера здесь совершенно идеальная обстановка.

Я переворачиваюсь на спину и пытаюсь уснуть. Помню, где-то читал, что раньше матери пели детям колыбельные, если те были беспокойными, и я пытаюсь представить, какой была моя мама. Я совершенно ничего о ней не знаю, кроме того, что она была необычайно красива.

Ее убили, ведь она произвела на свет слабого ребенка. Такой брак больше не нужен. Отработанный материал, который пошел на удобрение и корм диким животным. Сколько тут нас таких, без матерей и отцов. Голограмма по случаю праздника и провинности не в счет.

Так некстати в голову ворвалась мошка, убитая своим увлечением. Вряд ли она рассчитывала на скорую смерть. У нее были свои дела, планы, может, какая-никакая семья, и все враз перечеркнулось простым усилителем с его ярким манящим свечением. А может, это расплата за грехи, совершенные в обыденной жизни, и когда подошел срок – кто-то сверху решил, что пора. Пора кончать слабую никчемную жизнь, едва трепыхающую конечностями в попытке спастись. И ничего мошка не сделает, все уже решено за нее. Даже если она передумает идти за своей погибелью, вагонетка уже съехала с горы, ее не остановишь ничем, кроме как собой. Ведь впереди вечный наклон и пустота с прямой дорогой.

Закидываю руки за голову, надеясь, что это поможет мне уснуть. Однако единственное, чего мне хотелось, так это свежего воздуха. С тоской смотрю на голую стену и потертую картинку пляжа с белым песком и ярким солнцем. Я не видел моря, еще реже - солнце.

Постепенно глаза закрываются, и я могу вздохнуть с облегчением - сегодня без кошмаров.

Дверь захлопнулась, пути назад больше нет.

Глава 2

"Бездумно танец

Мотылька

Оборвала

Моя рука."

У. Блейк

Качественное обучение достигается за счет наших безграничных ресурсов. Да, мы не так сильны и не так много можем, но все недостатки компенсируются желанием угодить воспитателям и родителю. Возможно, кто-то делает из этого шоу, показывая нас на большом экране, а все успехи и неудачи тут же со смаком обжевываются, но нам нет дела. Мы просто хотим выжить. И каждый раз это дается все труднее, чем в прошлый. Суровые будни сплетаются воедино, оставляя позади себя лишь серые обрывки воспоминаний. Колких, режущих, болезненных. Тычки в спину и шокер – кнут; сон, еда, возможность более полноценного отдыха – пряник. Кажется, раньше система воспитания базировалась именно на своевременном поощрении и наказании. Сейчас это возвели в абсолют. Нет никакого контроля, – а мы всего лишь кучку недорослей, на которых тратить время и силы не имеет смысла.

После занятия боевой подготовкой я едва волочу ноги. Они немеют, начинают подрагивать, и я приваливаюсь к ближайшей стене, пытаясь немного отдышаться. Мне бы присесть, но тут пусто, нет даже отступов. Едва отлипаюсь от спасительной поверхности, как меня вырывает. Непереваренный бульон с кусочками овощей и мяса. Жаль, это была сытная пища, а я кормлю ей пол.

Наклоняюсь ниже, где воздух прохладнее, и закрываю глаза. Мне надо всего пару минут, чтобы прийти в чувства. В нос ударяет запах хлорки, и я, открыв глаза, вижу, как по стенке идет уборщик. Он смотрит на меня с нескрываемой жалостью, которую от него не ждут. Его лицо, прежде бывшее наверняка красивым, изрыто морщинами и годами тяжелой работы. Полоски на руках и шее выцвели, и ими явно не пользовались достаточно давно. Он кивает мне. Я лишь силюсь улыбнуться, потому что это то будущее, которое ждет нас, выпускников данного заведения. Воспитатели, служба клининга и прочий рабочий персонал; работа, за которую не возьмется ни один сильный эриал. Нами, такими слабыми, забивают дыры в вечной нехватке кадров.

Каждый готов быть ведущим, и совершенно никто не готов быть ведомым.

Я нахожу в себе силы подняться. Мне не хочется усложнять жизнь ни ему, ни себе.

Иногда я задаюсь вопросом, почему же на такие скромные вакансии не допускают людей, и никогда не нахожу на него ответ. Потому что его нет. Ответа, который бы меня устроил. Технически я понимаю каждое желание эриалов отгородиться от своих создателей, но вот тем самым местом, которое раньше называлась душа, не могу понять их странную мотивацию.

Наверное, это и есть быть человеком. Сомневаться в себе, в своем выборе, не иметь возможности что-то исправить. Мошка была бы мной довольна – она нашла собрата.

Я смотрю на свои ладони, в которых осталось мало что от моей человеческой матери, и думаю о том, любила ли она меня, или мечтала всадить нож в свой живот, когда узнала, что ждет ребенка. Надеялась ли она родить девочку, а мальчик вызывал у нее дрожь и мерзость. Мне никогда не узнать правды, думаю, что уже никто и не вспомнит, кем она была. Даже тот, кому она была отдана.

Ковыляю до своей комнаты, чтобы поесть. Капсула с едой уже меня ждет, а желудок давно сжимается болезненными спазмами, разнося эти импульсы глубоко в мышцы.

Меня трогают за плечо. Я оборачиваюсь, моментально сжимая чужую руку с полосками. Не стоит никого просто так хватать.

− Ты забыл? После твоей выходки тебя ждет профилактическая беседа. – Беспристрастное лицо белое, как бумага, а сочные и яркие губы сжимаются в толстую полоску. Воспитатель Хи мягко освободил свою конечность, потирая ушибленное место. Я хмыкаю.

− Бегу, роняя свой туалет, − я слышал это выражение у воспитателя по истории. Туалет - это предмет гардероба светских людей. Мне показалось забавным, как со временем такое элегантное слово заняло свое место рядом с унитазом и канализацией, − вы в курсе, что я уже поговорил со своим папочкой? Думаю, мне хватит нотаций. Я полностью осмыслил свое некрасивое поведение. Честно.

− Вообще-то, − скучающе произносит мой собеседник, глядя куда-то поверх моего лица. Какое же у него лицо... Никакое. Оно даже в памяти не задерживается, хотя у меня она не самая плохая, − доктор Эрго сам просил о беседе с психологом. Он считает, что тебе будет полезно прочистить сознание.

Криво улыбаюсь. Ну да, он-то все знает, надо мне это или нет.

Я говорю, что не согласен, и силком меня туда никто не загонит. Воспитатель в ответ растягивает губы и хмыкает:

− Пойдешь. Не стоит затевать лишнюю возню. Быстрее сходишь - быстрее отмучаешься. Скажу честно, я тоже их недолюбливаю, но что поделать. Радуйся, что за твои речи тебя не упекли в карцер надолго. У дирекции были куда более хищные планы. Твой отец заступился.

И опять он. Что еще он сделал? Что я должен сделать? Голограмма была бесцеремонно мною выключена, и я даже не пытался набрать его снова. Я хмурю брови, что-то для себя прикидывая. Злить дирекцию не особо хочется, а если я сбегу по пути к психологу, воспитателя Хи накажут.

−Ладно, − размыкаю слипшиеся губы – опять хочется воды – и поворачиваю в противоположную сторону.

Общий зал пуст. Оно и ясно, все на занятиях. Позади себя слышу мягкий стук подошвы о металлический пол. Воспитатель доверчиво ушел по делам. Наивный. На пару мгновений во мне боролись два чувства. Стандартное, то, чего все от меня ждут, и мерзкое, которое хочет подвести абсолютно все мое окружение. Взвесив чашу весов, склоняюсь, что посетить психолога все же стоит.

Киваю сам себе. Пожалуй, я все же действительно много чего перенял у своей человеческой сути. Послушание, к примеру.

***

Стучу в безликую дверь. Обивка на ней явно новая, но серый оттенок подходит разве что совсем закоренелым циникам. Психолог представлялся мне солидным человеком с багажом знаний в этой области. Раньше даже людские души были не совсем изученным явлением, появилась отличная присказка, что чужая душа – потемки. Я был солидарен. Но теперь, когда людей явно не нужно спасать от душевных терзаний, появились лекари душ для эриалов. Я не знаю, отчего нужно помогать мне, ведь это явно не у меня мозги набекрень.

Вздыхаю, услышав тихое "входите". Отворяю дверь и теряю дар речи. Я снова попал в карцер? Темная облицовка со стальным привкусом, практически полное отсутствие мебели, лишь пара сидений, синий усилитель и стол, безукоризненно чистый стол. Бумажки лежат в полном порядке на низком пуфике, карандаш и подставка под голограмму – рядом с кипой старых книг. Кто сейчас их читает? Фрики вроде психолога, я полагаю. Свечение от усилителя успокаивает, но я все еще слегка напряжен. Полоски подчиняются моей воле, по позвоночникам проносится толпа крошечных электрических импульсов, а я стою в своей толстовке и думаю, как сбежать.

Психолог сидит рядом со столом, и что-то читает. На носу примостилась пара стекляшек в красной оправе. У него проблемы со зрением? Возвращаясь к генетике, я не припоминаю, чтобы нас подводил зрительный канал. Скорее, это дань моде. Людской. Давным давно этот предмет помогал справиться последствиями глазных болезней. Я напрягаю память, пытаясь вспомнить, что это такое. Окуляры?

− Очки. Это называется очками. – Спокойно произносит психолог. Он поднимает на меня синие глаза, и отблеск от усилителя лишь подчеркивает странный гипнотический эффект.

Ах да, очки. Два кругляшка и палки.

Киваю, усаживаясь на предложенное сиденье. У него короткие волосы светлого цвета, и они уложены на правый бок. Он оценивающе смотрит на меня, ожидая то ли истерику, то ли слезы. Мошки вроде меня редко проявляют характер. Они принимают скотское обращение как должное. А раз я низший из эриалов, то чего еще ожидать от такого?

Откидываюсь на спинку, и она чудовищно больно впивается в поясницу. Они везде одинаковые, эти сиденья. Поднимаю взгляд. Психолог выжидающе ждет, пока я соберусь с силами, и говорит:

− Меня зовут Алан. На сегодня я твой собеседник.

− Это теперь так называется? – Хмыкаю, рисуя пальцами на коленях. Мне сейчас не хватает ощущения боли, пусть и от укола. Фантомная боль разносится от шеи и ниже, и я могу выдохнуть, надеясь, что это не прозвучало психически неуравновешенно. С такими всегда стоит быть начеку. Это не мой родитель, с которым я могу побыть любым. – Я думал, вы лечите мозги, а не учите красиво изъясняться.

− Одно другому не мешает, − улыбается. Зубы мелкие, он напоминает мне хищника. Но я не чувствую себя добычей, и это радует.

Скрещиваю руки на груди. Толстовка задирается, холодя кожу. Я все еще в грязи и крови. Когда же мне удаться помыться?

Смотрю на стол, где бумаги в идеальном порядке. Я хочу порядок у себя в голове. Чтобы эта кипа чистых листков напоминала мне мои мысли, и я мог в любой момент заткнуть этого старого пройдоху, что хрипит мне прямо в ухо:

"Вот ты и здесь. А полоска нет. Когда ты уже ее сделаешь, а? Она сама по себе не появится. Посмотри, на кого ты похож. На нытика, который винит всех вокруг, а сам хочет сделаться белым, что костюм этого парня перед тобой. Взгляни правде в глаза. Ты - грязное, грязное существо. И помывка не сделает тебя чистым. Стыдно смотреть!"

Морщусь. Мне нет дела до своей одежды, но я осматриваю себя настолько, насколько позволяет мое зрение. Смотрю на свой порванный рукав, на высохшие капли крови. Провожу заскорузлым от грязи пальцем по пятну, пытаясь оттереть от него ткань. Психолог терпеливо ждет, он пристально следит за каждым моим действием. Наконец, мне надоедает воевать с сухой кровью, и я поднимаю на него взгляд.

Мы встречаемся глазами, и я скорее ментально понимаю, что мне не стоит смотреть в его синюю радужку. Не зря психологов так мало, не каждый может залесть в твою голову.

− Ладно, − облизываю сухие губы, − ваша взяла. Что мне говорить и на какие картинки смотреть?

− Ваш воспитатель истории неплохо с вами занимается. Ты знаешь, чем раньше занимались люди моей профессии? – Он водит карандашом по бумаге; я пытаюсь поднять голову повыше, чтобы понять, что он там делает. Рисует или пишет? Судя по тому, как хаотично двигается грифель, он явно не записывает мои ответы.

Говорю, что прогуливал эти занятия, сидя в карцере. Безразлично кивнув, он вновь замолчал.

Я соврал. Я сидел на задней парте, а сосед передо мной излишне суетливо мотал головой, пытаясь поспеть за быстрыми движениями маркера по доске. Я рисовал кружочки, закрашивая их красным. Усилитель моргал желтым, и мое художество получалось дико странным. Я смотрел, как воспитатель старательно выводил каждую букву слова "душа". Она, эта душа, была главным кладезем деяний человека, говорил воспитатель. На нее ссылались при хороших действий, на нее пеняли, если действия были плохими. Именно душа была виновата во всех бедах. Она жаждала войны и власти. Она вела лидеров на смерть, а народ к желанию обогатиться. Душа была черной, и была белой. Белое со временем становилось серым, если человек был гибок, если смог приспособится к меняющейся реальности, а потом становилась черной, когда личность утрачивала все свои хорошие черты. Многие были серыми, они могли предать, но могли сохранить жизнь, они могли помочь, но могли воткнуть в спину нож. Душа покинула человека, как только они создали нас. Не используя репродуктивную функцию женщины полностью. Бог забрал душу в наказание, и именно поэтому человек превратился в скот.

Я понял тогда, что только воспитатель истории продолжал называть людей людьми. Он просто констатировал тот факт, что их больше не интересует интеллектуальное обогащение, а только физическое.

И именно это мне запомнилось.

Души у нас не было, а психолог лечит душу. Людям это не нужно, но что лечить у нас? Это как вырезать аппендикс повторно, как решать одно и то же действие многократно. Нет смысла.

Я спросил это у воспитателя. Он ответил, что я пойму позже.

− Психолог занимается тем, что возвращает к жизни только лучшие воспоминания, за которыми прячутся плохие. Некоторые действуют радикально, вызывая худшие кошмары прямо к сознанию. Это неплохой метод, но не все его выдерживают. Вот чего ты боишься? – Он вырывает меня из прошлого, и я тупо моргаю, пытаясь осознать вопрос. Когда до меня доходит, то я просто пожимаю плечами и говорю:

− Что папочка даст мне дурацкое имя. И все будут тыкать пальцем и говорить, что оно мне подходит.

− Мне нравится твой юмор, но я спрашиваю серьезно. Попробуй закрыть глаза и представить свой самый страшный кошмар перед глазами. Ты не можешь двигаться, а позади тебя тьма и неизведанное. Тебе некуда бежать, а твой кошмар надвигается, медленно, но неукротимо. Дюйм за дюймом, он движется, тянет к тебе свои отростки и вот-вот настигнет. Что ты чувствуешь?

Я чувствую дикий, первобытный ужас и страх, сковавший мое тело крупными стежками и грубыми нитками. Мне казалось, что я стою перед пропастью, она настолько глубокая, что кинутый камень так и не достигает дна, а я все жду стука, извещающего, что всему есть конец. Но тишина. Я поворачиваюсь, а вокруг пусто. Серое пространство, ни единой души, нет ничего, и даже себя я уже не ощущаю. Я вытягиваю руку вперед, а она исчезает с легким покалыванием, и вот уже пустота достигает локтя, а я стою и не двигаюсь. Рука так и застывает в одном положении, шея словно деревянная, и я исчезаю вместе с пропастью. Вместе с камнем, который все летит и никак не достигнет дна.

Я боюсь исчезнуть без следа. Раствориться в этом пространстве, будто я не живое существо, а туман, мгла, которого гоняют по кругу, а затем уничтожают чьей-то вездесущей волей.

Выныриваю из своего кошмара под довольный вид психолога. Смотрю на его прищуренные глаза и испытываю колоссальную злость за пережитое ощущение холода и того, что я растворяюсь безвозвратно.

− Тот, кто не видел ничего в своей жизни, боится только пропасть. Бесследно и бесславно. В этом нет твоей вины, практически каждый в твоем возрасте имел этот страх. Но у тебя он имеет окраску дикой первозданной мощи. Ты как будто уже пропадал, уже испытывал это ощущение. Фигурально, естественно. Если бы ты пропал на физическом уровне, боюсь, мы бы не встретились и не беседовали в такой милой обстановке.

Он вновь уткнулся в листок, смешно покашливая в сжатый кулак, на планшете. Допотопная технология хранения информации. Лист и карандаш.

Мне становится дико холодно, я кутаюсь в свою толстовку и дыханием согреваю пальцы. Мне уже не кажется, что говорить с ним — хорошая идея. Я будто все еще в этом сером месте, жду своей участи и пропадаю, умираю, и меня хоронит чья-то большая рука в уютной щели. Голос, желающей мне мира с прахом и называющий меня бедолагой, кажется смутно знакомым. Мне все равно. Мне хорошо, меня больше не тревожат мирские заботы. Серое место манит, но я пока не готов поддаваться.

− Вернемся к тому, зачем меня сюда привели, а? Что скажете на это, Алан? – Свой собственный голос кажется охрипшим и чужим. Я сглатываю вязкую слюну, прокашливаясь. Опять хочется воды, но я лишь провожаю взглядом конденсат на стакане психолога. Она катится вниз, оставляя после себя прозрачный влажный след. Слежу взглядом за каплей и думаю, что вода – это все, что мне пока нужно.

Он кивает мне. Закидывает ногу на ногу и скрещивает пальцы под подбородком. Где-то слышал, что это поза властности. Большой палец направлен прямо на меня, что означает, будто он следит только за мной, и даже смена оттенка усилителя его не отвлечет.

− Рад, что ты готов к этому разговору. Скажи, как тебе условия карцера?

− Курорт. Знаете, я там загорю, пью коктейли и слушаю джаз. Вы слышали ритмы джаза? Нам как-то поставили. Мне очень понравилось. – Хмыкаю, переводя взгляд с серых стен и капель воды на серый костюм и прищуренные глаза.

Психолог наклоняется ближе, я даже вижу голубые крапинки в глазах, и начинаю усиленно теребить края рукава толстовки. Там, как ни странно, чистая ткань, я радуюсь, что хоть что-то уцелело.

− Ты попадаешь в карцер снова и снова. Тебя обездвиживают уколом, тебя не кормят и не дают пить. Тебе негде помыться, ты ходишь в грязной одежде. Ты с жаждой потом наблюдаешь за моим обедом. Этого ты добиваешься? Ради скотов готов страдать денно и нощно? – Он выгибает темную бровь, на мгновение переставая чиркать. Кажется, ему действительно интересно.

− Я делаю это не для них и не ради них, я делаю это, потому что хочу для них справедливости. Вот и все.

− Они не оценят твоего порыва.

− Плевать. Я делаю, что могу.

− То есть страдаешь?

− Я не страдаю, просто... не понимаю. Это поколение ничего вам не сделало.

− Может быть, − он откидывается на спинку, но на его лицо не промелькнуло ни единое выражение недовольства. Может, это мне так на сиденья везет? Закидываю руку назад и ощупываю свою спинку. Нет, она все так же жесткая, хоть и согрелась от моего тепла, − а представь, что ты смог их освободить. Куда ты денешь этот необразованный и не соображающий поток? Они ни на что не годны. Не имеют элементарных правил поведения. И даже речевой навык у них не развит. Они деградировали. У них уже была эволюция, научившая их многому, но теперь они просто сидят, или лежат, или мычат себе под нос что-то маловразумительное. Куда ты их денешь? Куда поведешь? И пойдут ли они за тобой?

Я задумываюсь. Так далеко в своих фантазиях я еще не заходил. Одно дело мечтать об их освобождении, лежа неподвижно в вонючей камере, а другое, вот они, живые, смотрящие на тебя пустыми глазами. Ты говоришь, что они свободны, что могут делать, что захотят, но они просто смотрят. У них незакрывающиеся рты и слюна, стекающая по подбородку на грязную одежду. Они сбиваются кучками, потому что не понимают, потому что боятся. Они никогда не покидали своих жилищ, и мир за пределами электрических ворот кажется враждебным и опасным. Ты смотришь на них, они на тебя. И все. Ты закрываешь их обратно. Они успокаиваются и продолжают свою нехитрую жизнь. Я явно не к этому стремился.

Качаю головой. Там сумбурно, мысли хаотично мечутся, и я с ужасом понимаю, что это не мои слова, не мои потоки мчатся по черепу и телу. В ужасе вскакиваю с сиденья, и мой кулак скорее рефлекторно впечатывается в челюсть психолога. Тот слегка отбрасывает голову, покачнувшись, но на месте стоит крепко, и лишь улыбается. Крови не видно, но это даже хорошо.

− Я всего лишь показал их тебе. Ты не видел этих лиц и их пустых глазниц. Прости. Я должен был предупредить.

Все еще смотрю на него, но взгляда в глаза избегаю. Хватит мне вхождений без спроса.

На его предложение сесть отвечаю согласием. Полоски на кулаке успокаиваются, а я испытываю легкую щекотку, когда они будто вновь вползают в кожу.

− Смотри, сейчас я попрошу тебя кое о чем. Постарайся отнестись с пониманием, − он протягивает мне папку с небольшой выпуклостью. Я открываю ее и непонимающе смотрю то на содержимое, то на психолога.

Он кивает, улыбаясь:

− Нарисуй мне семью. Свою, желательно.

Я опускаю взгляд и смотрю на выданный мне карандаш и лист белой рисовой бумаги. На ней видны тонкие белесые жилки, она слегка мятая, но ровно порезанная пополам, однако от меня не укрылись следы ножниц и шероховатые края. Пялюсь на нее, не в силах понять, что значит задание "Нарисовать семью". Это шутка? Поднимаю голову и недовольно спрашиваю. Он отвечает, что это задание на фантазию, на то, как я могу представлять и как могу это отобразить.

Хмыкаю и закатываю рукава толстовки. Психолог внимательно смотрит на мои руки, они сплошь покрытые серыми полосками, те словно впечатанные в кожу, спокойные и блеклые. Пока я не злюсь или не настроен помахать кулаками.

Сперва рисую себя. Я знаю, что это значит, будто я самовлюбленный эгоистичный болван, просто хочется позлить лощеного типа перед собой. Потом, сжав карандаш сильнее, вывожу тонким грифелем маму. Рисую так, как я ее себе представляю. Красивая, статная, с длинными волосами и удивительно нежными руками. У нее глубокий проникновенный голос, которым она поет колыбельные про сказочные страны и далекие путешествия. Она стоит рядом со мной и держит меня маленького за руку. Тонкие ключицы украшает жемчужная нитка, а хрупкое запястье - самодельный браслет из бисерин и пайеток, который бы я ей подарил на праздник. Или просто так, потому что хочу порадовать. На ней легкое льняное платье и фартук в муке, – она пекла пирожные на ужин. Я крепко сжимаю ее руку и улыбаюсь на рисунке так широко, что показываю миру щербатую улыбку без верхнего зуба.

Рядом далеко, насколько возможно, родитель. Он стоит в своей излюбленной манере - скрещивает руки на груди. Переливается от белого к серому. Я не знаю цвет его глаз и волос, потому что голограмма несовершенна, и там все выглядят так, словно их выбелили и присыпали пудрой. Он ни разу не являлся лично, а потому на рисунке он будто прозрачный, как приведение. Серые волосы и светлые глаза, а еще вечная усмешка на тонких губах. И халат, пахнущий растворами и инъекциями. И руки, сплошь увитые браслетами. И взгляд, прощающий и внимательный.

Психую и рву белую пустоту бумаги между нами пополам, а потом присоединяю родителя к нам, и кажется, будто он стоит рядом с мамой и одобрительно смотрит на нас. Сжимаю карандаш настолько крепко, что тот ломается пополам. Раздается сочный хруст, будто кому-то ломают кости. Он неприятный, и я отсутствующим взглядом смотрю на крошки грифеля на своем рисованном лице и смахиваю их на пол. Картинка получается до того живая, будто мама сейчас сойдет ко мне и скажет, что ждет домой, что нам пора ужинать, чистить зубы и ложится спать.

Часто моргаю, гоняя непрошенные слезы, но в горле все равно першит, и я глубоко вздыхаю, пытаясь себя успокоить.

За всем своим состоянием я и думать забыл про психолога, который все еще внимательно смотрит на меня и слегка улыбается:

− Я тоже любил своего отца. Он был хорошим. По нашим меркам. Но я так и не увидел его живым. Только как ты, голограмма и фото. Это все, что у меня теперь осталось.

− Все? Он... умер? – Тяжело сглатываю. Нехорошее чувство клубком свернулось в желудке, и его спазмы уже поднимаются выше.

Психолог кивает. Я отвожу взгляд и смотрю на маму. Она все еще улыбается мне, и ее улыбка кажется мне ярче белого усилителя.

Эриал забирает у меня рисунок и аккуратно вкладывает в папку, поясняя, что все рекомендации я получу чуть позже. Пожимаю плечами. Часть карандаша все еще у меня в руках. Я верчу им, чтобы занять руки, и слушаю шум кондиционера в кабинете. Он напоминает шум прибоя, который мы однажды слушали в комнате релаксации.

− Не могу сказать, что полностью с тобой несогласен, но те, кто нас создал, и те, кто сейчас живет в резервациях – не одни и те же создания. Словно дикая собака и комнатный терьер. Вид один, но полностью разный по сути. Сильная личность и деструктивное создание. – Он забирает одну половинку карандаша у меня из рук, и я вынужден слушать, потому что заняться больше нечем.

Вторая часть лежит у меня в руках, и я стараюсь не думать о ней, потому что знаю итог. Она жжет мою ладонь огненным клеймом, но я не сжимаю ее в кулак. Карандаш поблескивает серым грифелем, он острый, словно свеженаточенная катана; лежит на раскрытой ладони, бросая тень на абсолютно лишенную линий руку.

Усилием воли поднимаю голову и медленно моргаю. В голове приятно пусто. У меня всегда легко получается не думать.

Я не понимаю, какой ответ от меня ждут, а потому осторожно начинаю:

− А я с вами не согласен вообще. Вы завели их туда, у них просто не было выбора.

− Да? А как же те, первые из загнанных? Почему же они не сообразили что-то вроде школы, чтобы обучать новое поколение? Куда делась их хваленая логика и желание жить дальше?

− Делась туда, куда и ваши лежачие уколы. – Говорю твердо, сжимая кулаки. Я знаю, что их пичкали инъекциями, чтобы люди лежали пластами, не в силах управлять своим телом.

Психолог качает головой, словно все то, что я говорю – бессмысленный вздор. Смотрю на него в упор и хмурюсь. Руки, засунутые в карман, стиснуты в кулаки. Я все еще напряжен и собран, − отчаянье затопило с головой.

− Все эти действия были совершены для их блага.

− Ага, как же, что еще придумали? Это для собственного успокоения или просто так тешите свое самолюбие, а? – Мне смешно, и я даже не пытаюсь это скрыть. Смех невольно вырывается из груди, и шерстяной комок нервов, узлом связавший все мои внутренности, медленно развязывается. Я дышу полной грудью. – Почему-то мне кажется, что еще есть те, кто готов бороться. Просто нужно зажечь эту искру, чтобы получился пожар. И тогда он снесет на своем пути все преграды.

Говорю уверенно, смело. Да, я идеалист. Я видел взглядом психолога то, что стало с людьми, но не мог представить, что такими были все. Где-то же должны быть люди, готовые к борьбе. Они существовали всегда, эти борцы с режимом. Говорить на эту тему с ним было опасно и рискованно, но это вырвалось против моей воли. Я лишь сделал вид, словно так надо, и я точно это имел в виду.

− Видишь ли, − психолог откладывает доисторический планшет к себе на колени и наклоняется ко мне, смотрит ровным, абсолютно ничего не значащим, взглядом, и где-то глубоко внутри зрачков я ясно вижу холодное свечение, − тут ты прав – повстанческие объединения были и будут во все времена. Они не могут не быть, ведь это же самое настоящее равновесие, которое не в силах разрушить даже мы.

Он в точности повторяет мои мысли. Я киваю сам себе и вытаскиваю правую руку из кармана. В кулаке зажат клочок бумаги. Мой собеседник смотрит на мою конечность, и мы оба понимаем, что я хочу сказать.

Люди сожмут вас в плотное кольцо.

Я буду на их стороне. Я верю в это.

− Алан, − чужое имя режет горло, я не привык обращаться по именам вообще ни к кому, мы как-то обходились без этого, а потому я содрогаюсь мысленно, представляя, что меня тоже будут называть, и я заранее боюсь этого момента. Имя – это взросление и определенная ответственность, − скажите, вы это точно знаете? Ну, про повстанцев?

Психолог откидывается на сиденье и расцепляет сомкнутые руки. Он задумчиво смотрит на свои записи, словно и не слышал моего вопроса. Но я ясно вижу, как он на долю секунды замешкался, как побледнело его лицо и как он нервно поправил манжеты рукав. Что-то скрывает. Будто он знает то, что эриалы знать не должны. Я щурю глаза и расслабленно откидываю голову набок. Слежу за любым изменением на лице собеседника, как из бледного оттенка, наконец, проявляются признаки жизни – румянец и легкая полуулыбка.

Он говорит, что слышал это от других эриалов. Военных, которые следят за границей. Эта информация не обсуждается повсеместно, а потому о ней мало кто слышал. Иногда ему кажется, будто на самом деле это все плохая шутка, но он лично видел мертвого товарища с выпотрошенными кишками и развороченными внутренностями. Голова его была разбита, а в ней еще пульсировал мозг, отдавая последние приказы телу.

Выжить любой ценой.

Я содрогаюсь, но вовремя себя одергиваю. Все просто - жестокость в ответ на другую жестокость.

− Люди из этих банд – звери, дикие и необузданные. У них нет приказов и каких-либо принципов. – Он стеклянными глазами смотрит сквозь меня, будто возвращаясь в тот день, когда на его руках была кровь того эриала. Он говорил, что лично пытался оказать тому помощь.

Мы не бессмертные, и это нас объединяло.

− Все еще хочешь к ним?

− Я хочу мир, – пожимаю плечами, − и если для этого нужно к ним примкнуть, я согласен.

Психолог закрывает глаза и трет виски. Очки давно покоятся на столе рядом. В красной оправе, они ярко поблескивают в тусклом освещении усилителя. Мягкая огранка стекла завораживает, и я смотрю на нее, любуясь тонкой работой.

Будет жаль, если эти технологии однажды забудут.

Он смотрит на наручные часы, и до меня доходит, что мы провели вместе достаточно много времени. Сеанс окончен.

− Ты своего мнения не изменишь? Люди для тебя по-прежнему невинные агнцы? Даже после всего, что ты узнал от отца и от меня?

Я уже с готовностью поднялся, а потому вопрос застает меня врасплох, но в ответ киваю и охотно улыбаюсь:

− Я не из тех, кто сегодня за одно, а завтра – за другое, Алан. Я думаю, вы это поняли.

Берусь за ручку стальной двери и окидываю помещение взглядом, цепляясь за неестественно прямого психолога. Я понимаю его невысказанный вопрос и, прежде чем уйти, отвечаю:

− Потому что моя мама была человеком.

Плотно закрываю дверь за собой и медленно выдыхаю. Я слишком устал морально. Эти разговоры буквально высушили меня, и я отчего-то ощущаю себя той еще размазней. Закрываю глаза, считаю до пяти и открываю их. Отлипаю от стены и стряхиваю невидимую пыль. Ползу в свою комнату, мечтая лишь о душе и чистой одежде. И о еде. Ведь завтрак так и остался на полу в коридоре.

Мне пора готовится к новому дню.

Глава 3

"Склонялся день к закату. Отдохнуть

Готовились все существа живые,

Лишь я один сбирался в трудный путь."

Д. Алигьери

Сухая одежда, не испачканная кровью и блевотиной, кажется подарком свыше. А еще есть вода, которую можно пить и не казаться идиотом, пока капли стекают прямо с подбородка. Сосед смотрит на меня со священным благоговением, и я смеюсь, видя в его глазах уважение. Да уж, если ты вышел из кабинета психолога с сухими глазами и не с проклятиями, то ты герой.

Я лежу на застеленной кровати, слушая мерное сопение в паре метров от себя. В моей голове зреет план, который нужно реализовать как можно быстрее. Во-первых, мне нужно выяснить всю актуальную информацию, касающуюся повстанцев, и в этом мне должен помочь родитель. Только я не представляю, как выпытать у него сведения и при этом не дать понять ход мыслей, пусть он и привык, что я немного тронут. Во-вторых, выяснить, есть ли среди них такие, как я. Мне не хотелось бы быть выпотрошенным в ту же секунду, как я к ним заявлюсь. В-третьих, самая сложная часть – их местоположение. Не думаю, что люди собрались в один отряд, ведь так их было бы легче обнаружить, так что я рассчитываю на маленькие группы, объединенные общей целью. Скорее всего, они разбросаны по всей планете, под землей, или на поверхности, в заброшенных городах и селениях. Эриалы заняли не так много места, чтобы люди чувствовали себя стесненными, тем более, что их мало.

Закладываю руки за голову и прикрываю глаза, намереваясь немного поспать. В том, что меня ждут тяжелые будни, я даже не сомневаюсь. Мысли стремительным потоком проносятся у меня в разуме, пока я ворочаюсь с места на место, пытаясь выгадать идеальное положение для сна. Обо всем, что касается мозгового штурма, я подумаю завтра, когда буду отвратительно бодрым.

***

Мне снится чудный сон. В последний раз мне чудилось нечто подобное еще в детстве, а потом была лишь черная пустошь и постоянное ощущение усталости и тревоги.

Я стою напротив величественного леса, прямо посреди поляны с высокой густой зеленой травой. Она мне по пояс. Провожу пальцами по гладким стеблям; они упрямо прогибаются под тяжестью моих рук, но потом вновь поднимаются. Я вижу яркое желтое солнце, которое возвышается над всем, что видят мои глаза. Ветер мягко касается волос, они закрывают обзор, и я сдуваю отросшую челку со лба. Рядом со мной ни единой души, я чувствую это скорее интуитивно, и радуюсь, что такой момент я запечатлею один. Мне будет что вспоминать, я буду знать, каково это, когда ласковые теплые лучи касаются оголенной кожи, а легкое дуновение ветра разливает в моей крови настоящие пожар и бурю. Вдыхаю полной грудью запах леса и предстоящего дождя.

Я запоминаю все.

Даже тишину, которая кажется чем-то необыкновенным. Я не слышу ни птиц, ни сверчков, только собственное сердце и его биение, разносящего кислород во все потаенные уголки тела.

Но мне пора просыпаться. Даже тут, в своем сне, я понимаю, что мое время еще не пришло, и однажды мы все тут окажемся. Все до единого. Человек и эриал станут тут неважными, будут только существа, познавшие мир.

Я знаю, это время придет.

***

– Эй, – меня трясут за плечо, и я зеваю, пытаясь открыть глаза, – подъем.

Окидываю комнату мутным взглядом и со стоном валюсь обратно на подушку. Сосед удивленно смотрит на меня и продолжает второпях одеваться. Вот он поправляет толстовку и волосы, вот садится за стол и собирает капсулу с домашним заданием, а вот сейчас смотрит на меня, недовольно хмурясь.

− Да-да, я просплю и меня накажут. Снова. Иди уже. – Широко зеваю и продолжаю лежать, укрывшись с головой.

Сосед что-то нечленораздельно бормочет, кажется, я слышу, что он назвал меня недалеким, и вышел. Дверь негромко скрипит, извещая, что я остался один.

Славно. Поднимаюсь с кровати и иду умываться. Мне хочется проводить свое время одному, без чьего-то назойливого внимания. Мне теперь есть над чем думать и о чем размышлять.

Кажется, мошка нашла выход.

Смотрю на свое отражение и вздыхаю. Мне далеко до общепризнанных стандартов красоты, хоть и с появлением эриалов они сильно смазались. Теперь главное твое умение быть высшим и вести себя соответственно. А еще немалую роль играет сила, которая дается нам с рождения. Будь я немного... одареннее, я бы учился в совершенно ином месте. Как минимум, меня бы не готовили к роли уборщика.

Думаю, это еще одна причина убраться отсюда. Не только люди страдают от своего незавидного положения, но и такие, как я. Без дара и возможности выбора. Я знаю, что раньше даже ограниченные люди могли выбрать себе направление, они не были связаны ничем, кроме своих недугов. Ни люди, ни общество не были против их социализации.

А я стою тут, в обшарпанной серой комнате, без окон и дальнейшего будущего.

Мои руки дрожат. Я подношу их к лицу и смотрю прямо на кончики пальцев, на подушечки без извилин. Взгляд бегает от одного пальца к другому, словно в них скрыты ответы на мои вопросы.

Как же глупо!

Кидаю ночную форму на кровать и надеваю безликую толстовку, чистую и пахнущую дезинфекцией, карандаш при этом перекладываю, намереваясь избавиться от него чуть позже, – не хватает только того, чтобы его кто-то обнаружил. Пятерней прохожусь по волосам, пытаясь пригладить вечно торчащие пряди и думаю об остром грифеле. О идеально заточенных гранях, что важно поблескивают при свете усилителя. Это мой маленький трофей, который, я надеюсь, не выдаст меня.

Ну что же, я готов.

Запоздало вспоминаю о том, что о результатах сеанса мне ничего не известно. Кажется, психолог все фиксировал, и я смогу подойти к нему и узнать о выводах чуть позже. Киваю сам себе и выхожу из комнаты. Коридоры пусты, и это не удивительно. Усилитель мигает желтым, значит, занятия уже начались.

Ускоряюсь, мне не хочется в карцер, ведь я по нему пока не соскучился. Как не соскучился по крови и кусочкам еды, валяющимся на полу, по чувству голода и недвижимости собственного тела.

Открываю дверь, и на меня устремились двадцать две пары глаз. Разноцветных и блеклых, двадцать два рта раскрылись в усмешке. Хмыкаю и сажусь на свое место. Оно покрылось пылью, будто меня не было тут давно. Смахиваю ее рукавом и внимательно слушаю возобновленную воспитателем Хи лекцию. Вижу, что он легонько мне улыбается, и я улыбаюсь в ответ.

− Как вы понимаете, ничего в этом мире не делается и дается просто так. Данное положение вещей было заведено не нами, а еще тогда, когда нас и в проекте не было. Мы лишь следуем заведенным порядкам, но, тем не менее, изменяем их лишь в положительную сторону. Слепо следовать за тем, что ведет к краху – нецелесообразно. Потому и ваше обучение построено таким образом, чтобы все, чем вас наградила генетика, шло во благо нашему обществу. К концу лекций вас ждет небольшое тестирование, чтобы избежать ошибок, а после того, как подтвердится ваш статус, вы поговорите с отцами. Беседа ваша будет длится недолго, они лишь еще раз настроят вас на верный путь.

Клянусь, что воспитатель Хи ехидно смотрит на меня, будто я уже и тут успел сделать что-то не то. Кладу руки на парту и прислоняюсь к спинке сиденья и тут же выпрямляюсь – чертова спинка обожгла болью даже сквозь толстую ткань. Возвращаю ехидный взгляд отправителю и смотрю на свою парту. Кое-где поцарапанная, уже обшарпанная. Мне кажется, будто она из тех времен, когда за ними сидели люди и точно так же со скучающим видом внимали воспитателю. Наверняка в их голове крутились планы на будущее, они ведь были вольны поступать так, как им хочется, и за их спинами были родители, могущие помочь. За нашими спинами только стена, а впереди – неясная погода.

Об этом дне судачили еще с прошлого года, когда нам сообщили о том, что мы еще сможем перейти на высшую ступень, если докажем нашу пригодность. Только вот никто не переходил. Мы как были будущими разнорабочими, так ими и останемся. Даже жаль, было бы весело утереть нос дирекции за все годы унижений. На время я даже забываю про свой план, но тут же собираюсь, держа в голове свои примерные шаги.

Наше учебное заведение – лимб. Кто-то сказал эту мысль, и ее тут же подхватили. Мы не знали значения слова "лимб", а еще "чертова", "клянусь" и "Бог". Только на обучении прошлых религий мы выяснили, что каждый человек во что-то верил. Или нет, но и это тоже вера. Ни во что. Ты мог принадлежать к любой из существующей конфессий, но мог и вообще выкинуть эту чушь из головы, и тебя никто бы не осудил. Адекватный, конечно же. Сейчас мы верим в науку. Она наша Мать и наше направление. Она ведет вперед и только вперед. И ты не имеешь права забывать про нее, будь даже где-то глубоко под землей.

Верчу в руках тонкую цепочку без звеньев. Подарок родителя на мое поступление сюда. Витая, из стали. Когда-то ее называли алмазной. Крепкая и прочная, она по многим характеристикам превосходила все, что ведущим эриалам удалось найти или создать.

Религия. Это слово отдается во мне привкусом горечи. Я хочу верить, но не знаю чему. Или кому. Наука – не религия, но возведенная в ее ранг. По-крайней мере, сейчас, когда ты должен ей верить. Она создала нас, а люди были ее проводниками.

Недовольно хмурюсь, когда слышу возбужденный шепот соседа, который кидает записку своему товарищу. Наивные. Они еще верят во что-то справедливое. Надеяться обойти эту систему и стать выше, но в их защиту могу сказать, что я тоже верю.

Воспитатель Хи дает нам капсулу с нашими данными. Свою я даже не открываю, ведь ничего нового там нет. Ни имени, ни возраста, лишь фото, личный номер, да пара фактов из биографии: кто отец, его должность и мой уровень сил. Нулевой, если быть точным. Помню, как родитель недовольно смотрел на меня, когда я прошел тестирование. Еще бы, его сын – недоразумение. Именно так и сказал. С таким настроем я и пошел в это заведение, как немощь, бледная тень собственного отца. Мошка, неспособная ни к чему, и даже тут, где, казалось бы, все должно быть хорошо (сильный геном родителя и матери), а не получилось. Получился я. Слабый и недоразвитый, дорощенный в инкубаторе.

Смотрю по сторонам и вижу таких же, как я. Они галдят, шумно переговариваются, боятся, что-то для себя решают, но не знают, что это сделано за них.

Матерью Наукой, генетикой и дирекцией.

Поднимаю голову и отвлекаюсь от созерцания трещины на парте. Висок пульсирует тупой болью, и я рефлекторно накрываю ладонями лицо, пытаясь ненадолго утихомирить колющее ощущение. Тут светло настолько, насколько хватает мощи усилителя. Он отдает ровным бледноватым свечением, и мы все тут кажемся синими, будто вздувшиеся трупы.

Вспоминаю мошку, которую я похоронил. Мне хотелось бы лечь с ней, чтобы весь мой путь закончился в тепле и сухости. Неизвестность пугает больше, чем сам свершившийся факт, и если бы я знал, что меня ожидает, я был бы гораздо спокойнее.

Через мгновение усилитель моргает желтым, и мы, сдав капсулы обратно, стремимся к выходу. Нас разделяют по двое, и мне достается сосед и воспитатель Джил. Мысленно радуюсь, потому что терпеть сразу несколько незнакомых лиц я не в силах. Сейчас так точно. Воспитатель ведет нас заковыристыми коридорами, и мы, не страдающие картографическим кретинизмом, уже забываем, какую дверь прошли и откуда вышли. Я смотрю под ноги. Руки засунуты в карманы. Я могу казаться спокойным, даже меланхоличным, но мне дико страшно. Я знаю, что ни за что не выберусь из низшего уровня, но во мне все еще теплится надежда оказаться выше, пусть я и планирую сделать отсюда ноги, как только смогу. Хорошо, что после тестирования нам дадут поговорить с родителем, потому что обсудить создавшуюся ситуацию мне больше не с кем.

Сосед шагает уверенно, но я вижу, как он дрожит всем телом. Его полоски сливаются с кожей, и издалека он кажется человеком. Абсолютно рыжий, с несколькими прядями насыщенного медного оттенка. Красиво. Смотрю, как он мнет края толстовки, и мысленно сочувствую.

− Не трусь, будь выше всей этой волокиты, − шепчу тихо, чтобы просто не молчать, пока воспитатель открывает ключ-картой очередной невидимый проход. Видимо, мне придется украсть универсальный ключ у кого-то из персонала, ведь так просто отсюда не выбраться. Старательно запоминаю планировку, хотя голова начинает кружится от хитросплетений безликий серых дверей и коридоров.

− Легко сказать. От переживаний у меня живот крутит, − сообщает хрипло и тут же сводит брови к переносице, словно терпит невероятную боль, − ты знаешь, что нас ждет?

− Нет, − доверительно качаю головой и вздыхаю, − знал бы, точно сказал. Скорее, тот же набор, что и при поступлении. Навыки, способности и прочие глупости.

− А, ну да. – Рассеяно улыбается и спотыкается на швах плитки. Поддерживаю за руки и хмурюсь. Сосед явно нервничает, как бы боком ему не вышло.

Он кивает в знак благодарности. Улыбаюсь ободряюще в ответ, хотя внутри самого трясет так, будто обливают ледяной водой. Раньше, я слышал от старшего курса, так наказывали за непослушание рабов в древнем мире. Иногда зимой. Иногда в морозы. И так и оставляли. Они покрывались противной корочкой, которая расходилась от малейшего прикосновения. Не знаю, что делали потом, но я представляю себе мучения бедолаг. Ты стоишь в холоде, голый, на тебя смотрят, а ты даже не кричишь, чтобы не доставлять мучителям такой радости, и из горла вырывается лишь тихое, едва теплое дыхание, словно птичка из клетки, оно пытается выбраться из полуживого тела и унестись дальше, в другие края. Вздрагиваю от мыслей и встряхиваю головой, чтобы придать себе свежий вид, будто только что славно отдохнул.

Перед нами открывается еще одна дверь, и я очень надеюсь, что она последняя. Ходить вслед за воспитателем и не знать, что ждет впереди - выматывает. Неважно, как сильно и долго ты готовился к этому, важно то, что это уже близко.

Медленно выдыхаю и беру себя в руки. Белая дверь. Ясно, что это оно.

Воспитатель Джил толкает дверь, взглядом останавливая соседа, и я издаю негромкое "ого". Помещение кажется пустым, но я вижу, как за стеклом сидят трое. Думаю, это мое первое испытание – понять, если кто в этой комнате. Здесь стоит лишь одно сиденье, и ярко моргает усилитель. Слишком быстро. Слишком раздражающе. Мне ужасно неловко, и я оборачиваюсь. Никого. Ни воспитателя, который стоял за нашими спинами, ни соседа. Они словно испарились.

Вновь смотрю на темное стекло. Выглядит достаточно крепким.

Что мне делать?

− Что мне делать? – Озвучиваю свой вопрос, пристально глядя на невидимых собеседников. Я не вижу внешность и не вижу нашивку на плече. Не знаю, дирекция это или все еще воспитатели, но я знаю точно, что мое тестирование началось еще при входе.

Осматриваюсь по сторонам, пытаясь углядеть что-нибудь важное. Кроме убогой обстановки и мигающего усилителя все кажется максимально простым. Однако, будь все так легко, это не было бы частью моего испытания. Интересно, куда делась моя процессия? Может, у соседа своя часть, и он так же смотрит непонимающе на свет и пытается предугадать свои следующие шаги? Впрочем, мне сейчас не до этого. Я должен понять, что мне делать.

Осмотр не дал никаких результатов. Швы на плитках стен и пола гладкие, но все еще немного шероховатые, словно они сделаны наспех и совсем недавно введены в эксплуатацию. Присаживаюсь на корточки и провожу двумя пальцами по стыку. Они окрасились белым пигментом. Растираю их, и чувствую запах белил, клея, растворителя и... антисептика? Странно, для чего здесь это? Как будто бы кто-то порезался в процессе установки и наскоро смыл следы преступления. Неумело стер, потому что я чувствую запах крови. И крови не эриала. Их кровь отдает цинком и сильно пахнет металлом. Тем более я отреагировал на нее слишком оживленно. Это человеческая кровь. Засохшая, но все еще пахнущая.

Кривлю губы и поднимаю взгляд на стекло. Уверен, те трое чувствуют мою неприязнь даже сквозь укрепленную защиту. В те далекие времена эриалов натаскивали на биологические жидкости из организма человека. Наиболее популярна была кровь – ее просто достать, и она оставляла мощный след для эриалов. Она пахла по-особенному у каждого из людей. Они специально оставили эти следы, чтобы понять, замечу ли я такую незначительную деталь? И кто это был? Чью идею они воплотили в жизнь?

Подхожу ближе к первой стене, там, где была дверь и осматриваю косяки и порог. Здесь же должно было что-то быть. Вряд ли моя задача заключается в смерти от обезвоживания и голода в запертой комнате.

Мне нужно найти выход, это однозначно. Но как? Тут пусто, кроме сиденья ничего. Может, стоит обратить внимание на детали, которые раньше я упускал из вида в виду их незначительности? Вполне вероятно, что ответ кроется на поверхности, нужно лишь задеть нужную струнку.

Напрягаю глаза, привычно чувствуя, как полоски набухают и становятся заметнее, темнее, словно графит. Улучшенное зрение теперь замечает даже трещинки на полу и на тонкой древесине поверхности сиденья. Перевожу взгляд на стекло, однако даже так я вижу лишь размытые очертания троих людей. Хм, кажется, они предусмотрели даже это.

Голова начинает побаливать, а пальцы - подрагивать на каждое мое движение глазами, но оно того стоит. То, что дает моя способность видеть даже пыль на усилителе, здорово облегчит мою жизнь в поиске ответов на вопросы. Теперь, когда каждая деталь становится на первое место, я могу спокойно обследовать периметр комнаты.

Начну со стен. Может, тут есть какой-то рычаг, сокрытый в стене, или же просто кнопка, благодаря которой откроется дверь.

Хмыкнув, начинаю обследование каждого дюйма. Медленно, тщательно и аккуратно, словно у меня на это задание все время мира.

Мошка просто так не сдается, я уже предвижу искривленные лица свидетелей моего триумфа, когда я выйду отсюда с победой. Не знаю, может, я просто зазнаюсь, но отчего бы не помечтать. Пальцы нащупывают небольшую трещину, и я зло выдыхаю. Это совсем не то, что мне сейчас нужно. Точнее, тут вообще ничего нет, нет того, чего я ищу. Может, лазейку, или подсказку. То, что выведет меня на другой уровень. Тот, на котором я сейчас, тянет меня вниз; я задыхаюсь, и не вижу никакого спасения. Если бы только кто-то протянул бы руку, я не преминул бы ею воспользоваться.

Встаю с колен и отряхиваю пыль. Кажется, по умолчанию, ее не должно быть тут, но я вижу, как мелкие частички кружатся в странном хаотичном танце, будто они не знают свой путь и делают то, что хотят. И только мне известно, что все заранее предопределено. У пыли, у нас. Хмыкаю, понимая, насколько символично звучат мои слова. В голове только голые факты и немного конкретики.

По венам проходит свечение, оно жутко холодное и отдает горечью на кончике языка. Глаза успокаиваются, и я убираю усиленное зрение, ведь толку от него пока никакого. Иду вдоль стен, руками проводя по гладким панелям. Серый цвет удивительно точно описывает мое состояние.

В помещении становится жарковато, а я все еще не могу найти выход. Усилитель подрагивает, моргает странным оттенком зеленого, и кажется, будто бы я попал в доисторический лес, где зелень - повсюду. Протяни руку и коснись прохладного цветка, сорви его и забери себе, засуши и оставь на память. Толстовка неприятно липнет к телу из-за повышенной температуры. По позвоночникам текут капельки противной влаги. Я раздраженно смахиваю их тыльной стороной ладони и смотрю на упрямые подрагивающие пальцы. Они кажутся посторонними, словно не от моего тела, я даже не знаю куда их девать, а потому просто прячу в карманы.

− Так, − говорю тихо, обращаясь скорее к самому себе, чем к присутствующим наблюдателям, − стены, стены, стены. Какую тайну вы храните? Рычаг? Кнопку? Вообще ничего? Может, дело в другом? Может, это пол хранитель знаний?

Меряю шагами комнату. Она темнее, чем была во время моего прихода, хотя с усилителем, кажется, не было никаких манипуляций. Задираю голову вверх и столбенею. Это что... дуга по потолку? Идеальный овал, так странно вписавшийся в помещение? Отхожу назад, ближе к проему двери, и щурю глаза. То, что изначально мне показалось крайне странным, сейчас обретает новые формы.

Опускаю взгляд на пол и вижу точно такой же овал, который будто разделил комнату на центр и периферию. Так вот что за непонятные стыки, которым не место в стандартном помещении! Подхожу к центру ближе и вновь опускаюсь на колени. Теперь я точно обследую все внимательно, не пропуская ни одной детали. Кусаю внутреннюю сторону щеки и на мгновение замираю, пытаясь отыскать слабое место ровно подогнанных кусков плитки. Думаю, их нужно либо выломать, либо сдвинуть. В нас не поощряют совершение бесполезных действий, лишь четкая логическая цепочка должна привести нас к положительным целям. Не вздумай сделать что-то просто так, обдумай и взвесь каждое свое решение, пользуйся мышлением и логикой, откинь все эмоции; голос разума и не более того. Отринь бесполезные размышления и иди туда, куда ведет твое знание и понимание.

Пробую покрутить стык в центре и злюсь на себя из-за своей никчемности. Если у меня не хватит сил даже на такое простое действие, то что я вообще могу? Надежды на то, что после демонстрации своей слабости на меня снизойдут свыше – ноль. Остается только карабкаться вверх и не смотреть вниз, иначе есть шанс споткнуться и пасть еще глубже.

Смотрю на свою ногу, которая стоит в середине овала поменьше, и думаю, что делать дальше. Комната серая, усилитель уже не моргает, а просто замирает на легком зеленоватом свечении и его спираль, до этого накалившаяся до предела, медленно остывает, возвращая себе белый цвет. Легкий холодок приводит меня в чувства, и толстовка, до этого неприятно липнувшая к спине, сейчас спасает от пронзительного взгляда в спину. Непонимающе поднимаю взгляд на стекло и вижу копошение. Я все так же не различаю практически ничего, но хаотичное движение не заметить трудно.

Что происходит?

Отхожу на пару дюймов и вновь кручу это место, этот овал, которому тут точно не место. Вдруг слышу истошный крик; на секунду он кажется мне исполинской мелодией чего-то страшного и необъяснимого. Он портит момент моего возможного триумфа. Буквально через мгновение крик прерывается, – и настает тишина, от которой медленно закладывает уши. В такие моменты ты затравленно озираешься и не можешь понять, что лучше: крик или тишина.

Но вот я могу вздохнуть свободнее, и вновь возвращаюсь к овалу. Я так долго ждал возможности сделать что-то самостоятельно, что сейчас просто стою и смотрю, как комната медленно плывет под напором моих рук и ног. Мне нечего сказать, я даже не ликую, хотя мне казалось, что, как только будет возможность, я тут же издам победный возглас. Я догадался, я узнал, что помещение можно поменять местами, изменить его полярность, переставить двери и окно всего лишь обыкновенным вращением благодаря неровностям плитки и овалу, однако я не знаю, что делать дальше. Вращение в произвольной форме? Что-то должно произойти? И когда мне следует остановиться?

Я поворачиваю голову и понимаю, что что-то идет не так. План провалился. Низшее звено вдруг обретает крылья и пытается взлететь. За стеклом пусто. Никого, кто бы следил за мной и моими действиями. Наклоняю голову и чувствую странный зуд в запястьях. Свечение кажется обычным делом, но я не пытался включить свое тело. Адреналин пахнет цитрусом, резкий и пряный аромат ощущается слишком ярко, словно передо мной кто-то только что съел дольку.

Мошка чего-то стоит, да?

Наконец я могу прекратить вращение. Я нахожу еще одну дверь. Зеленую. В отличие от первоначальной серой двери она кажется мне входом в рай. Лимб позади. Теперь я могу приоткрыть завесу темноты и мрака.

Я помню, как впервые переступил порог этого заведения. Мне было пять, я плохо понимал, что проведу тут почти тринадцать лет своей жизни. Не представлял, как буду делить комнату еще с кем-то, как буду ходить на занятия, как открою новую главу своей истории с фразы: "Привет, ты мой сосед? Рад знакомству", как не дождусь ответа от круглолицего мальчика с широко раскрытыми испуганными глазами и как займу кровать с безликим покрывалом металлического оттенка, который будет окружать меня все эти годы.

Мне всего лишь нужно подойти к двери и попробовать открыть ее. Ручка призывно поблескивает, отражая свет от усилителя, и мне кажется, будто за ней ждет что-то невообразимо страшное. Я не тороплюсь, еще секунду раздумываю над своими действиями и тем, что происходит снаружи. За стеклом полнейшая тишина, раздается лишь странное тиканье. У психолога в кабинете был такой же шум. Он назвал это часами, и они отмеряли время нашего сеанса. Мерный стук гири о деревянные края казался мне умиротворяющим и расслабляющим. Я мог на время отключится и просто смотреть в одну точку, пуская мысли на самотек. Не думать было приятно; не думать казалось слишком сложным. Я откидывался на спинку, закрывал глаза и складывал руки на животе. Единственное, что я не мог, так это уснуть. Чувствовал что-то всеобъемлющее, словно распростертую над собой пропасть, и закрыть глаза было равносильно сигналу о капитуляции. Мне не хотелось просто так сдаваться, милость оккупантов кажется возмутительной.

Резкий металлический стук слишком громкий в этой тишине. Я теряюсь буквально на секунду, но этого хватает, чтобы меня резко схватили за рукав толстовки. Запах незнакомый, но напротив - слишком привычный. Усилитель моргает в последний раз и гаснет, будто кто-то нажал выключатель, - становится темно, и полумрак кажется чем-то прекрасным. Мерный щелчок приводит в чувство, и я вырываю руку из цепкого захвата. Медицинское амбре с легкой примесью крови заставляет меня резко затормозить и повернуться лицом в сторону неожиданного захватчика.

Я щурю глаза и не верю им. Темные волосы и седая прядь на виске, яркие зеленыеги глаза и легкая ободряющая полуулыбка. Он смотрит на меня долгую секунду и его лицо становится максимально беспристрастным; вновь хватает рукав и тянет к выходу из комнаты. Белый халат кое где темнеет багровыми тонами. Я слепо переставляю ногами и не могу понять, что происходит. Я знаю, что мое испытание пошло не так, но что я сделал или не сделал? Я его провалил? В голове вертится миллион вопросов, но инстинктивно понимаю, что вопросов задавать не следует. По крайней мере, в эту минуту.

− Тише, все вопросы потом. − Родитель ловко маневрирует во мраке, и я следую за ним. Моя догадка подтвердилась. Здесь не место и не время.

Мы выходим в коридор, минуя дверь с вырезанным замком.

Я притормаживаю и смотрю на кусок замка с неровными краями, что лежит у стены. Он будто еще дымится, словно лежит здесь буквально пару секунд. И только тут до меня доходит, что этот момент занял не больше минуты.

Родитель упрямо сжимает губы и сосредоточенно ведет меня по заковыристым коридорам. Вокруг тишина, и только вдалеке слышны едва ощутимые переговоры. Но тут пусто, никого. Вымершее помещение кажется жалкой пародией на сюрреалистическую картину, что я видел в далеком детстве.

Оборачиваюсь назад. Я не верю, что вот так покидаю место, что было моим домом. Пусть и не настоящим, но все же, другого я и не знал. Прохожу мимо серых стен, и каждая трещина на них мне словно знакома. Налево, вперед, направо и еще раз налево – жилой корпус. Вперед, направо, триста метров влево – обеденный корпус. Ровно сто метров влево – тренажерный комплекс. Опускаю взгляд вниз и чувствую, как полоски на ногах становятся толще и размывают свои привычные очертания, – так организм реагирует на адреналин. Я плохо контролирую свою силу, и она рвется в бой при любом моем нестабильном состоянии.

Смотрю на бледного родителя и замечаю, как по его виску катится капелька пота. Он тоже нервничает? Впервые вижу, чтобы кто-то из старших вообще показывал какие-либо эмоции, кроме бессильной ярости и злобы.

Он тоже смотрит на меня, и в его глазах я вижу страх. Хмурюсь и резко прерываю шаг. Родитель тоже прислушивается к творящему в коридорах шуму борьбы и возни. Я слышу пронзительный крик, который прерывается последней нотой визга и тут же прекращается. Хочется зажмурить уши и забиться в дальний угол. Мне еще никогда не было настолько беспокойно, будто вся лавина ранее неизведанных чувств впервые показала мне себя, и от такой какофонии звуков я закрываю на миг глаза, абстрагируясь. Становится неважным, по какой причине здесь такое столпотворение.

В ладонь ложится что-то твердое и гладкое. Я сжимаю кулак крепко-крепко, будто мне доверили что-то невероятно ценное, и, посмотрев в ошалелые серые глаза напротив, понимаю, что не ошибся.

Слышу, как набатом в голове журчит тоненький голос, словно ручеек, говорящий одно слово: "Береги."

Я киваю. Передо мной новый путь.

Глава 4

"Поет ли птица или нет

Из спутанных тенет?"

У. Блейк

Писк за спиной раздражает, и то, что он мерный, кажется раздражающим вдвойне. Потолок слишком серый и высокий, я не знаю, смогу ли когда-нибудь подняться до него, потрогать руками этот свод, который мы держим в своих руках, по локоть покрытыми кровью и непонятной грязной субстанцией, пахнущей порохом и гнилью.

Я бегу по полю, который еще вчера был мне родным. Он темный, пугающий, а по сторонам раздается легкий скрежещущий звук, покрывающий нас все сильнее, но родитель, кажется, не слышит этого. Моя голова пуста, а цепочка холодит разгоряченную кожу. Я стараюсь не медлить и не давать родителю повод каждый раз поворачиваться и убеждаться, что я в состоянии ходить и хоть что-то соображать.

− Они выслали за тобой отряд, сын. – Его голос спокоен и не дрожит, как мой. Я на мгновение прикрываю рот рукой, потому что тошнота уже добралась до горла, и я с трудом сдерживаю горькую и кислую массу. Не время и не место снабжать родные стены блевотиной.

Слова родителя доносятся как сквозь толщу воды, будто я в бассейне на занятиях физической подготовки, и воспитатель бледнеет одинокой фигурой и ждет, когда я наиграюсь в водяного божка. Мне не хочется выныривать, там я чувствую себя в безопасности, и рука, хватающая меня за предплечье, воспринимается враждебной.

− Отряд? Который отряд?

Мы проходим мимо медицинского кабинета; дверной проем, зияющий поразительной пустотой, дышит на меня промозглым. Стена, что вчера еще встречала меня привычными запахами спирта и антибиотиков, сейчас сиротливо и одиноко посматривает подбитым глазом. Я останавливаюсь, и будто в оцепенении наклоняю голову в бок – воспитатель, выполняющий функцию медика, лежит ничком, и его распахнутый в немом крике рот блестит единственным целым зубом. Глаза уже закатились, белки высохли и пожелтели, а я не могу оторваться от того, чего я боялся больше, чем исчезнуть безвозвратно. Маска смерти нашла своего адепта. Он стоит на другом берегу и машет мне рукой, воспитатель улыбается сквозь зеленые высокие травы, и солнце позади него горит так ярко, что ладонь рефлекторно закрывает мне глаза.

− Не стоит, не смотри. – Родитель прикрывает веки моего наставника и с отвращением смотрит на красные подтеки на полу. – Те, кто сотворили это, еще здесь. Не будем останавливаться.

− Что ты тут делаешь? И что за отряд? Почему он идет за мной?

Родитель прикладывает палец ко рту и выглядывает через перегородку. Здесь темно, освещение ни к черту, я даже не напрягаю свое зрение, но вижу, что глаза моего спутника горят зеленым светом, будто идущим прямо изнутри. Он снимает белый халат, уже успевший покрыться противной блеклой красной корочкой, и швыряет его за угол. Тишина полощет мозг не хуже выстрела, я стараюсь не отсвечивать даже на секунду, и тут на родителя налетает сетка с металлическими позвякивающими шариками на концах. Отступаю назад, на ходу выдергивая родителя из-под удара.

Мы приземляемся на пол, и он накрывает меня собой. Грохот падающей стены, − мы успеваем подняться до того, как то место заваливает серыми пыльными блоками и крошкой несущей стены.

Родитель выхватывает длинную рукоять ножа из-под голенища высоких сапог и держит его острым концом от себя, словно пытаясь защититься или защитить от чего-то неведомого.

Краем глаза наблюдаю за проемом, который остался без внимания. Он все так же зияет пустыми глазницами, и мне все же становится немного легче: исчез тот пугающий и объемный комок внутри. Стараюсь дышать через раз, это удается с огромным успехом. Я перевариваю слова родителя о том, что за мной уже идут; и не просто идут, чтобы отругать за непослушание, а устранить. Я мало что знаю об отряде и о том, какой смысл вкладывал родитель в это слово. Первое, что идет на ум, это точная исполнительность и непререкаемый авторитет среди всех, кто когда-либо сталкивался с отрядом. Неважно как и когда, их уже невозможно выкинуть из памяти. Цепные псы верхушки эриалов, совершенные настолько, насколько позволяет наш разум и наши возможности. Было бы неким кощунством назвать их слепыми по факту послушания, ведь их практически нереально заставить служить, они делают это из-за любви к искусству убийства, возведенного в абсолют. Отряд, не имеющий даже собственного названия, ведь опасно даже просто думать о них, говорить о них, и каждый мальчишка, живший в этих стенах, даже во снах страшился отряда. Их бесшумность, их усердность, их верность, постоянство и аккуратность. Псы власти. Я называю их так.

− Почему, − кашляю, прочищая горло, в сжатый кулак, − почему они идут за мной? Я не сделал ничего предосудительного.

Родитель что-то ищет в кармане пыльных брюк и выуживает маленькую серебристую бляшку с округлым краем и непонятными инициалами. Протягивает мне, одновременно пытаясь отследить что-то в крошках бетона и горного льна. Я вижу, что помимо нас, в конце коридора ощущается еще одно мерное сердцебиение, слишком быстрое для эриала, и могущее принадлежать только одному виду. Человеческому.

Мой взгляд вновь устремляется на родителя, и я протягиваю руку, понимая, что бляшка предназначается мне.

− Здесь все, что тебе нужно знать о собственном появлении на свет. Как будешь в безопасности, просмотри все файлы, особенно папку "GRT-13".

− То есть дальше я иду один?

Он кивает и вновь переводит взгляд в сторону, поверх моего левого плеча. Я прекрасно понимаю, что вдвоем нам будет тяжелее пройти, ведь план прост − дать уйти хотя бы одному из нас. Идея кажется мне немного недоработанной, но времени не так много, и я пытаюсь вспомнить все ходы здания. Путь наверх ведет только одна дверь, о ней нам даже не положено знать, но я смог выследить одного из воспитателей, когда он покидал учреждение после отбоя и запомнить его отличительные знаки от других таких же безликих дверей.

В мой карман переночевала ключ-карта. На мой вопросительный взгляд родитель пояснил, что так будет надежнее. Обломок карандаша лежал в другом кармане, и с ним я почему-то чувствовал себя гораздо смелее. Бляшка с данными надежно повисла на моей цепочке, что подарил родитель. Я поправляю толстовку и сжимаю карту холодными пальцами.

− Будь осторожен, отряд готов на все, чтобы тебя устранить. И он не поскупится на любые средства. Запомни кое что важное, тебе стоит идти строго на север, на станцию Каяма, там мои подручные тебя встретят и укроют в надежном месте. Будешь ждать меня или моего сигнала. Ни в коем случае не говори свое направление прохожим, даже не спрашивай, в какой стороне станция. Каяма одна в северной части, не пропустишь. Иногда по пути тебе могут попадаться кочевники, их не бойся, это информаторы. Путь займет примерно три дня, если без длительного привала. Пища и медикаменты со сменной одеждой каждый километр, она помечена яркой меткой, увидишь, – он кивает сам себе и с сожалением смотрит на свои ладони, покрытые пылью; он даже не смотрит мне в глаза, – жаль, что так получилось, но я готовился к этому дню. Нужно было вытащить тебя еще младенцем, но я испугался, что нас найдут, я тогда многого не знал, но теперь готов. Понял меня?

Киваю немного заторможенно, пытаясь осилить такой поток слов и странный посыл. Мотаю головой, сейчас не время анализировать, нужно выбираться.

Позади меня раздается стук каблуков, и я успеваю заметить странное движение родителя и красные капли у виска. Рефлекторно выхватываю осколок карандаша из кармана и с силой вталкиваю острый конец в глаз нападавшего. Он слегка шипит, разжимая ладонь и роняя оружие, его красные зрачки расширены от адреналина, лоб покрыт испариной. Заминка была секундной, но этого с лихвой хватает, и родитель круто разворачивается влево, клинком вспарывая белую холщовую ткань и живот неожиданного соперника. Тот оседает грузным кулем, все еще неверяще смотря на нас и искривляя полные губы в усмешке. Темная полоска у виска намокает от влаги, липнет к щекам. Я смотрю, как закатываются глаза в последнем танце жизни и чувствую странное оцепенение, хоть и смерть сегодня изрядно повеселилась в этом здании. Будто я должен был привыкнуть к факту того, что все, что раньше имело дыхание, превращается в ничто за пару минут.

Родитель поворачивается ко мне и кивком указывает на дверь посередине красноватой из-за осветителя стены. Да, это она, я помню трещинки у ручки, петли с едва заметным рыжеватом отливом и совершенно новую белую табличку, пустую и и забытую. Делаю шаг вперед, но останавливаюсь из-за того, что руку холодит металл. Крепко сбитая и подогнанная под размер клинка деревяшка блестит от темноватой крови, уже почти засохшей на серебристой глади. Не больше десяти сантиметров режущая часть, кайма строго по центру для лучшего кровопускания и светлое дерево ручки. Самодельная, если судить по легким зазубринам на рукояти и едва заметным стыком плохо обработанного железа с потемневшей гарью.

− Спасибо, − киваю на оружие, − думаю, это то, что нужно. Спасибо, − говорю еще раз, едва не сбиваясь на предательский шепот, − ты же вернешься?

Мне не хочется думать, что вижу его в последний раз. Мы мало общались, но, клянусь, если выберемся, я наверстаю упущенное. Глаза родителя блестят в полутьме, черные впадины зрачков расширены до предела, и тонкая зеленая кайма пульсирует, затягивая в свои омуты. Качаю головой, неловко пожимая протянутую руку родителя.

− Смотри, − большим пальцем он проводит по моему запястью, прямо между лучевой и локтевой костей; странный импульс словно прожег кожу, отправив толпу мурашек от спинного мозга к фасции предплечья, и я пытаюсь выдернуть руку из цепкого захвата, − это − наша особенность. Наш дар, если быть более экзальтированным. Вот отсюда ты можешь почувствовать путь всплеска , − указательный палец другой руки мягко надавливает на первый позвонок основного позвоночника, и мне кажется, будто я действительно ощущаю осторожный толчок, продвигающийся дальше по предплечью вниз, к локтю. − А сейчас подумай о том, что ты хочешь защитить себя, оттолкни эту мысль из разума, позволь ей раствориться в тебе.

Теплые пальцы задирают рукава рваной толстовки, я непонимающе делаю то, о чем попросил родитель, и меня тут же выворачивает от острой боли, пронзившей запястья. Острые черные наконечники, блестящие от крови, проделывают путь из моих рук. Смотрю на странные отростки, и в голове проплывает небольшая лекция родителя пару лет назад. Я был маленьким несмышленым ребенком, слишком любопытным и невнимательным. Меня больше интересовал вопрос, дадут ли на обеде серую и безвкусную массу или настоящую пищу и аппетитную. Краем уха я слышал о том, что все эриалы имеют особенное оружие, находящееся в руке. Оно выдвигается подсознательно, и первый выход сопровождается болезненными спазмами. Оружие тонким стилетом вспарывает кожу, но в дальнейшем переход смягчается за счет адреналина, входящего в кровь при угрозе жизни. Вызвать клинок при спокойном состоянии практически невозможно, но сейчас я если и напряжен, то не настолько, чтобы чувствовать предостережение от организма.

И не то, чтобы я был недоволен самим фактом выхода клинков, но... Одно оружие. Одна рука.

Я с сомнением смотрю на два острых конца на левой и правой запястьях. Не больше пятнадцати сантиметров в длину и трех сантиметров в диаметре, темно-стального цвета с едва заметными прожилками крови.

Поднимаю взгляд на родителя и вижу его легкую улыбку:

− Твой дар, сын. От меня и твоей матери. Все, что тебе нужно будет знать, есть в накопителе. И запомни, − он внимательно смотрит на запечатанный проход и чуть заметно морщится, − я всегда на твоей стороне. А теперь иди.

Родитель проводит ключ-картой по тонкой панели слева от ручки, и дверь с легким шипением открывается. Я делаю шаг вперед, и тогда, когда моя нога ступает на зеленый ковер, я поворачиваю голову назад. За плотной дымовой завесой я едва замечаю темную рубашку и трех эриалов, что медленно, но верно сдвигают в кольцо моего родителя. Пытаюсь проскочить в закрывающиеся створы, но не успеваю сделать и шага, как с тихим лязгом они закрываются, отделяя его от меня.

Тонкое лезвие поблескивает в моих руках. И солнце, которое во снах я всегда жаждал увидеть с неким вожделением, сейчас просто неприятно жжет мои непривыкшие к столь яркому свету глаза. И яркое полотно под ногами вызывает желание сбежать отсюда, обратно к серым панелям и обшивке. К привычной, уютной обстановке, к которой я привык с рождения. Но я смотрю на закрывшиеся двери и понимаю, что вернусь сюда лишь с одной целью.

За створками тишина, я привычен к ней, но именно сейчас это пугает своей неизменностью. Прислоняю ладонь к двери и чувствую едва ощутимую вибрацию борьбы. Так и знал, что все это здание не пропускает ни звука наружу.

Хмыкаю и крепко сжимаю рукоять кинжала в свободной ладони.

Позади меня слышны звуки природы, о которой я раньше только читал. Легкий шелест зеленой травы, припекающее солнце, дуновение ветра по щекам, что сейчас яростно щекочет меня прядями волос. Щурю глаза и уже догадываюсь, что мне стоит уходить.

Делаю смелый шаг вперед и смотрю на небо без единого облачка. Родитель показывал мне его в далеком детстве. Фотохроника меня удивила, и я с открытым ртом наблюдал за сменой карточек. На одной из них я видел темные тучки и предгрозовое состояние природы: темный овал солнца, скрытого за серой вуалью, застывшие кроны деревьев и птичку, что сидела на верхушке. Ее клюв был раскрыт, и казалось, что она поет, радуется будущему дождю и ждет его. Я гладил застывшее черное оперение и радовался вместе с ней.

В толстовке становится жарко, и я снимаю ее, подвязывая рукава на пояснице. В глаза бросаются два темных отверстия на запястьях, и я прикрываю глаза, накрывая одну руку ладонью другой.

Это мое оружие и мой дар.

Так сказал отец.

− Вот ты и попался, птичка. Пора переломать тебе крылышки.

Спиной чувствую легкое дыхание и мне страшно даже просто повернуться. Такой тяжелый запах крови, адреналина и чего-то неопределимого я могу отнести только к одному виду.

Охотники нашли меня.