Отражение. Сыны Адраса.

Глава 1. Торжество

Огромный, сияющий золотом дракон Адрас угрожающе стоял на задних лапах, расправив крылья, готовый обрушить свой праведный гнев на свою бывшую возлюбленную, что трусливо прижималась к земле. Сумеречная драконица Шерог была меньше и слабее его и знала это, но всё равно зло скалила зубы и шипела.

Фреска с этой сценой украшала свод торжественного зала Золотого дворца — главной резиденции правителей Империи Адраса.

Вокруг были изображены ещё семь драконов‑мучеников — друзей и соратников Адраса, которых он убил по лживым наветам Шерог. Та была слишком властной, своенравной и ревнивой и ставила своей целью сгубить любого, к кому хоть немного прислушивался и симпатизировал Адрас. Ночами, после страстной любви, она нашептывала, что те лишь завидуют ему и ненавидят, хотят отобрать власть и её — его прекрасную возлюбленную.

Лишь последний, седьмой дракон‑мученик перед смертью успел открыть Адрасу глаза на истинную натуру Шерог.

Все в Империи знали, что случилось дальше.

Разгневанный Адрас обрушил на коварную Шерог свой золотой огонь. Но слишком хитра и изворотлива она была и не погибла. Она потеряла свою красоту, и всё её лицо и тело покрывали страшные золотые ожоги; она пряталась в тенях, в дремучих лесах, в пещерах — везде, где было темно и сыро. Но она не сдалась. Она продолжала нашептывать людям ложь, вызывая в их сердцах смуту, сомнения и ненависть.

Всё это случилось очень‑очень давно. Но память об этих событиях бережно хранили.

Священный орден сынов Адраса состоял лишь из тех, в ком горела его искра — особая магия, позволяющая создавать и управлять золотым огнём, наследием Адраса.

Сыны нещадно боролись со слугами Шерог — с теми слабыми духом людьми, которых она обманом, наветами и ложными обещаниями смогла перетянуть на свою сторону.

Сегодня в императорском дворце праздновали очередную победу над ними.

По залу пробежали шёпотки, и все оживились. Я поняла, что герои, наконец, появились. Семеро сынов Адраса разгромили прихвостней Шерог, которые захватили целый город на границе. Все семеро были прекрасны, и их плащи светились золотом, но моё внимание привлекал только один из них — граф Аманар Вагронис. Не только моё: все, особенно женщины, восхищались прежде всего им.

Он был командиром этого отряда и возвышался над остальными как минимум на полголовы. Не только плащ, но и его волосы отливали золотом. Чуть длиннее плеч, они были собраны в небрежный хвост, но несколько непослушных прядей выбивались из него. Но ярче всего сияла его улыбка, которой он щедро делился с окружающими.

Золотоволосый мужчина повернул голову в мою сторону, и сердце замерло… Я не знала, что страшило больше: то, что он остановит на мне свой сияющий взгляд, или то, что даже не взглянет.

Впервые я встретила Аманара четыре года назад, когда мне только исполнилось восемнадцать лет.

Я целитель, как и мой отец — он также и мой главный наставник. Он никогда не скрывал, что помогать людям — это непростой путь, что придётся пачкать руки и видеть весьма неприглядные картины. А также показывал без прикрас, что бывает с теми, кто поддастся шёпоту Шерог, — и с ними самими, и с теми, кому не повезёт оказаться на их пути.

В тот день отец впервые взял меня туда, где произошло нападение одержимых.

Шёпот Шерог редко имел серьёзное воздействие на мужчин: ему чаще всего поддавались женщины. Считалось, что в каждом мужчине живёт дух Адраса, придавая сил и благородства. Даже самая мощная золотая магия пробуждалась всегда только у мужчин — самых достойных из них. Никогда не существовало ни одной женщины, одарённой искрой Адраса.

Зато мужчины были уязвимы для женской красоты и обаяния. Кто же упрекнёт их в этом, если даже сам Адрас не устоял перед чарами Шерог и долгое время потакал ей? Женщины становились одержимыми жестокой сумеречной драконицей, а мужчины — этими женщинами.

Когда мы с отцом приехали в графское поместье, всё самое страшное уже случилось. Живых там осталось немного. Трупы и кровь были повсюду, и мне сделалось дурно. Отец учил меня тому, что целитель не должен пугаться и тем более падать в обморок при виде крови, и я уже не раз видела подобное, но не в таких масштабах. Отец, заметив моё состояние, хоть и покачал головой, но всё же оставил меня исцелять тех, кто пострадал не сильно, а сам пошёл к серьёзным пациентам.

Я зашла в комнату и увидела его. Я не знала, кто передо мной. Не знала, что это Аманар Вагронис — прославленный воитель священного ордена сынов Адраса. Не знала, что это именно он уничтожил могущественного мага, который принял сторону Шерог и чуть ранее убил почти всех обитателей поместья, а также стражей порядка, которые приехали по вызову.

В тот самый миг я чётко осознавала лишь одно: то, что он — моя судьба. Он предназначен мне, а я — ему. Уж не знаю кем и почему, но уверенность в этом заполнила моё сознание. Я первая улыбнулась ему, хотя это был совершенно несвойственный мне поступок. Он улыбнулся в ответ. Тёплые карие глаза с золотистыми искорками смотрели на меня с искренней радостью.

— Ну наконец‑то! Целитель! — произнёс Аманар. — Нужно срочно им помочь.

Он указал на нескольких человек, полулежащих на диване или просто на полу, наскоро перевязанных чем попало. Я только после его слов заметила их. Я подошла на ватных ногах, села на диван рядом с тем, кого посчитала самым слабым, не совсем уверенная в том, смогу ли я помочь ему: ведь мои руки дрожат, сердце учащённо бьётся, а разум не желает сосредотачиваться на деле.

Сам Аманар тоже был ранен, но он отказался от моей помощи, сказав, что всё само заживёт, как бывало уже не раз. В его взгляде читалась привычка к боли и уверенность в выносливости своего тела — качества, которые выдавали в нём закалённого воина.

Прошло четыре года, а я так и не научилась ровно дышать и не краснеть в его присутствии.

Он так и не посмотрел на меня.

— Что, Велари, нравится он тебе?

Эмилия подкралась незаметно, я чуть вздрогнула от неожиданности. Мне было неприятно. Впрочем, её присутствие всегда вызывало у меня чувство напряжённости, хотя я, конечно же, это скрывала и никому не рассказывала, как неприятна мне моя двоюродная сестра.

— С чего ты взяла? — спросила я довольно грубо и сразу же устыдилась своего поступка.

Она моя двоюродная сестра. Мы семья, а всё остальное — лишь наветы Шерог, которым ни в коем случае нельзя поддаваться. Иначе потеряешь власть над собой, и зло полностью завладеет твоим разумом.

— Да он всем нравится, — пожала плечами Эмилия, а затем неожиданно добавила: — Но я уверена, что ему суждено быть только со мной. Как только я впервые увидела его, то сразу поняла: мы созданы друг для друга.

Я замерла при этих словах и, наверное, пропустила удар сердца. Эмилия читает мои мысли? Или она действительно чувствует то же самое? С другой стороны, она всегда была такой — слишком самоуверенной, считающей себя центром вселенной, достойной всего самого лучшего. Мне казалось, что у неё нет для этого оснований. Древний титул графа ан Фограус достался старшему сыну — моему отцу Бернарду, а его брат — отец Эмилии — был всего лишь бароном. Внешностью она тоже не блистала: не дурнушка, но и далеко не красавица. Обычная девушка с каштановыми волосами, невзрачными карими глазами и не слишком складной фигурой. Однако я должна была признать, что Эмилия мастерски умела всё это маскировать одеждой и косметикой.

Она не сводила с Аманара глаз, и я тоже смотрела. Официальные поздравления закончились, и он отошёл немного в сторону — к женщине, на которую и раньше бросал заинтересованные взгляды.

— Дешёвая шлюха! — зло выплюнула Эмилия.

Мне захотелось отойти от неё. Неужели она не понимает, что её злоба вызвана банальной ревностью? Если постоянно поддаваться подобным чувствам, то высока вероятность стать одержимой! Разве её родители не объяснили ей это? Это же прописные истины. Мой отец втолковывал мне с самого детства, что нельзя думать о людях плохо: это всё наведённые сумеречной драконицей мысли, а не твои собственные. Конечно, я иногда думала, что, возможно, не все негативные мысли являются неправильными, но всё же лучше не рисковать — я слишком хорошо помню то, на что способны одержимые.

Мюриель Бонелье, в отличие от Эмилии, была невероятно красива — платиновая блондинка с почти синими, бездонными, как море, глазами. Тонкую талию она обычно утягивала корсетами, а пышные формы старалась продемонстрировать с помощью нарядов с предельно откровенными декольте. Многие сходились во мнении, что она вела себя дерзко и вызывающе, но кто мог ей помешать? Графиня Бонелье была богатой вдовой и воспитывала сына‑наследника. Она была сама себе хозяйка.

Признаюсь, мне тоже не доставляло удовольствия смотреть, как она смеялась, рассказывая что‑то Аманару, касалась его рукой и приближалась ближе, чем допускали приличия. И ещё менее приятно было видеть его взгляд, направленный в зону её декольте. Возможно, в чём‑то я была виновата сама. Аманар время от времени подходил ко мне, улыбался, говорил комплименты, иногда дарил подарки, но я реагировала слишком сдержанно. Причиной было непременное волнение, которое я испытывала в его присутствии. Я злилась на себя за эту слабость, за то, что не могла просто подойти и заговорить с ним так же легко и непринуждённо, как она. За то, что, когда он подходил сам, я бормотала что‑то несвязное, краснела и отворачивалась, делая вид, что увлечена чем‑то другим.

И да, я слышала разговоры — сплетни, что ходили о нём. О том, что у него много женщин, он часто меняет их, и никто не задерживается в его постели надолго. Сплетни не всегда оказываются правдой, но даже если всё так — разве я имею право судить его за то, что было до меня? Какая разница, если я точно знаю, что мы будем счастливы вместе?

Почти четыре месяца назад отец позвал меня к себе в кабинет и торжественно объявил, что граф Аманар Вагронис попросил моей руки и получил его согласие. Сложно передать всю гамму чувств, что я испытала в тот момент.

Удивление — это было совершенно неожиданно.

Недоверие — неужели это правда? Может быть, отец так просто шутит?

Смущение — как мне теперь вести себя при Аманаре?

Восторг — я и правда стану его женой!

Надежда — он тоже почувствовал то, что и я с самой первой нашей встречи.

Увы, пока побеждало смущение, но теперь я решила, что в следующий раз, когда он обратится ко мне, я постараюсь вести себя естественно, не трусить и сразу же не сбегать.

Мы с Эмилией наблюдали, как к беседующим Аманару и графине Бонелье подошёл еще один человек — Макон Фланнар. Он также принадлежал к Ордену и, насколько я знала, дружил с Аманаром. Они недолго поговорили, затем оба поклонились и направились к выходу из зала.

— И что только мужчины в ней находят? — лицо Эмилии снова искривилось в пренебрежительной гримасе.

Очевидно, она вновь говорила о графине Бонелье. Она имеет в виду то, что и Макону нравится эта женщина? Возможно. Я не обратила внимания. Если честно, мне до этого не было никакого дела. А вот из‑за того, что Аманар ушёл, я расстроилась.

Ушёл, тогда когда я только настроилась быть смелее в общении с ним. А теперь… Сохранится ли моя решимость до следующей с ним встречи? И главное — когда она произойдёт?

С уходом Аманара всё очарование праздника мгновенно испарилось, радужные краски померкли. Стало невыносимо скучно. Эмилия тоже куда‑то убежала, но на её уход я лишь облегчённо вздохнула.

Отец разговаривал то с одним господином, то с другим. Чаще всего его собеседниками были высокопоставленные члены Ордена Сынов Адраса. Отец делал много пожертвований на их священное дело, а также часто помогал как целитель. Он вёл с ними и другие дела — но меня это мало интересовало.

Я хотела было подойти к нему, но вовремя заметила, что он беседовал с одним из первых лиц в Ордене. Мне показалось, что герцог ан Ангрейден выглядит чем‑то недовольным. Я не стала мешать и отошла в уединённую нишу, вдали от центра веселья. Фоновый шум праздника не мешал размышлять, а приглушённый свет скрывал меня от любопытных глаз.

Чем герцогу мог не угодить отец? Он был одним из самых преданных слуг Адраса. Без преувеличения можно было сказать, что он посвятил свою жизнь борьбе с любыми проявлениями тёмной воли Шерог. Не буду забивать голову — спрошу отца, когда будем возвращаться домой.

Вроде бы всё у меня складывалось хорошо в жизни, так, как можно только мечтать, но почему‑то на душе было неспокойно. В голове нарисовалась картина — идеальный летний день, когда небо ясное и светит солнце, но где‑то на горизонте уже собираются тяжёлые тучи — и ты невольно ждёшь, когда разразится гроза. Но в моей жизни не было туч, и ничто не предвещало грозы.

Отец подтвердил это, подробно разъяснив ситуацию: «Да, герцог действительно хотел приобрести у меня кое‑что. Но он немного опоздал: я уже успел весьма удачно распорядился этим имуществом». Он произнёс это спокойно, с оттенком лёгкой гордости за удачно завершённое дело. Безусловно, герцог не обрадовался, но принял ситуацию. Так что проблемы-то здесь никакой и нет.

Домой вернулись поздно, но я всё равно хотела принять ванну. Пока служанки её наполняли, я рассматривала своё отражение в большом зеркале, что лишь недавно повесили на стену в моей комнате. Я распустила волосы: они мягко струились, легко касаясь спины и достигая талии, — чёрные и блестящие. Не тёмно‑каштановые, как у Эмилии, а угольно‑чёрные. Отцу это не нравилось, потому что чёрный цвет считался цветом Шерог. Из‑за этого некоторые служители Адраса относились ко мне с предубеждением. К счастью, у моих волос хотя бы не было того глубокого тёмно‑фиолетового оттенка, что был свойственен сумеречной драконице.

Глаза светло‑серые, почти белые, но с отчётливым чёрным ободком и чёрными же пушистыми ресницами. Выразительные, проникновенные, таинственные и гипнотизирующие — такие комплименты им чаще всего делали мужчины. Меня считали красавицей — наверняка это было правдой — зачем же стольким людям врать?

Я опустила взгляд ниже — на грудь. Округлости заметно выделялись, но, увы, не были столь внушительны, как у Мюриель. Тёмные небольшие соски создавали особый контраст со светлой кожей. Я не знала, нравилось ли такое мужчинам, ведь ни разу ни один из них не видел мою грудь, и комплиментов ей, конечно же, не делали.

Вдруг раздался негромкий треск, и я вздрогнула. На зеркале появилась трещина. Чёрная, как ночь, она проходила с левой стороны зеркала к правой с некоторым наклоном. Линия была неровная, извилистая.

Я ловила себя на том, что не могу оторвать взгляд. Что‑то в этой картине цепляло, будило смутные воспоминания, казалось до странности знакомым. Одновременно я была уверена, что ничего подобного со мной никогда ранее не случалось — зеркала у меня никогда не трескались, да и не разбивались. Снова появилось смутное ощущение тревоги.

Я вздохнула и подошла ближе, пытаясь оценить ущерб. Видимо, вчера, когда вешали полку, случайно задели зеркало — а напряжение в стекле дало о себе знать только сейчас. Нужно будет потребовать, чтобы зеркало как можно скорее заменили на более надёжное.

Глава 2. Одержимые

Следующим утром я проснулась засветло, хотя накануне легла поздно, сильно утомившись за день. Я долго лежала, испытывая смутную тревогу, пребывая в пограничном состоянии между сном и бодрствованием, но по‑настоящему так снова и не заснула. Пришлось вставать и идти приводить себя в порядок.

В целом в моём утреннем волнении ничего странного не было. Сегодня мы с отцом должны были отправиться в лазарет искупления, а я волновалась каждый раз, когда подобное случалось.

К тому же я не исключала того, что Аманар нанесёт нам визит. Он недавно вернулся в столицу — и, признаться, слишком уж давно не появлялся в нашем доме. Так что сейчас самое время. А я возлагала большие надежды на эту встречу.

Быстро собравшись, я отправилась к отцу. Он был ранней пташкой и наверняка уже сидел в своём кабинете и занимался делами. Он прекрасно знал меня. Знал, что я не опоздаю, приду точно в срок. И потому не стал бы тревожить мой сон — ни сам, ни через слуг.

Я вошла в кабинет без стука и обнаружила, что отец не один.

Бернард ан Фограус сидел за своим письменным столом и изучал какое‑то устройство, о назначении которого я даже не догадывалась. С другой стороны стоял, сложив руки перед собой и немного сутулясь, мужчина средних лет. Невысокий и худощавый, он имел довольно невзрачную внешность. Его лицо казалось то излишне сосредоточенным, то, наоборот, рассеянным. Это был наш сосед Вениан Акард. Он был артефактором и иногда приносил отцу на продажу свои изделия или выполнял заказы.

— О, Велари, деточка, здравствуй. Какая же ты красавица сегодня!

Он улыбнулся мне, и я ответила тем же. Я знала его с детства как доброго дядю, который постоянно угощал меня конфетами, фруктами и другими сладостями. Наверное, это было связано с тем, что своих детей у него не было, как и жены. Он жил в небольшом особняке неподалёку в одиночестве, в окружении своих артефактов.

— Вот, возьми, это тебе, — он достал из кармана старого потёртого пиджака конфету и протянул мне.

Мне стало неудобно, в том числе за него. Неужели он не понимает, что это уже давно неуместно — угощать меня конфетами? Однако я взяла угощение и натянуто улыбнулась. Если ему так приятно, то, в конце концов, мне это не так уж и сложно. Тем более что есть её необязательно — можно потом незаметно куда‑нибудь выбросить.

— Вениан, какие конфеты? Велари уже взрослая девушка и скоро выйдет замуж, — сказал отец, но голос его звучал не строго, скорее сочувствующе.

— Да‑да, прошу прощения, всё не могу к этому привыкнуть. Такая красавица выросла, — снова повторил он, исподтишка поглядывая на меня с восхищением во взгляде. В детстве он так на меня не смотрел.

Мужчины ещё минуту обсуждали дела. Затем господин Акард попрощался и вышел. Я вздохнула свободнее. Хотя он никогда не делал и не говорил мне ничего плохого, но в его присутствии я чувствовала себя несколько неуютно. Слишком уж он был сладкий — во всех смыслах. К тому же он вызывал какое‑то неприятное чувство жалости и даже немного брезгливости.

— Готова? — улыбнулся отец. Я ответила ему тем же и кивнула. Я уже легко позавтракала и собрала сумку с травами и зельями, которые могли понадобиться.

Обычно мы посещали лазарет искупления два раза в месяц, чтобы потратить часть целительской силы на лечение нуждающихся, проверить содержащихся там одержимых и оценить их состояние. Папа также изучал документы и отчёты — он был крупным меценатом, и лазарет был создан благодаря в первую очередь именно ему. Теперь это было одно из основных учреждений, куда семья ан Фограус отправляла пожертвования. Сегодняшний визит был внеплановым. Вчера отцу сообщили об очередном нападении одержимой, которое повлекло за собой жертв: несколько человек было ранено, а одного тварь сожгла дотла.

Вопреки распространённым страхам, одержимые не так часто совершали убийства — и не из‑за отсутствия желания, а скорее из‑за нехватки возможностей. К счастью, далеко не все из них владели магией, а боевой магией и подавно. Одержимые теряли контроль над собой и обычно нападали на жертв с ножами или тем, что оказывалось под рукой. Женщины, как правило, уступали мужчинам в физической силе и зачастую не умели обращаться с оружием, поэтому их удавалось обезвредить даже без вмешательства ордена. Тем не менее, независимо от того, были ли жертвы, одержимых Шерог всё равно ждала незавидная судьба.

Наибольшую угрозу представляли одержимые, владевшие разрушительной, опасной магией, — или те, кто не до конца утратил рассудок и использовал хитрость вместо грубой силы. Такие пользовались женским коварством — соблазняли и подговаривали на преступления мужчин. В подобных случаях жертвы были неизбежны.

Внезапно дверь в кабинет отворилась, и внутрь впорхнула приятная ухоженная женщина с мягкими чертами лица. Мама.

— Дорогие мои! Я уже боялась, что вас не застану.

В руках графиня Мириам ан Фограус держала поднос с самыми вкусными пирогами на свете. Их восхитительный аромат заставил меня позабыть о том, что вообще-то я уже позавтракала.

— Вот, Бернард, — мама укоризненно на него посмотрела, — ты опять не позавтракал. А вы ведь наверняка, как всегда, задержитесь.

— Извини, милая, — повинился граф. — Зашёл Вениан, и мы заболтались.

— Ох уж этот Вениан, — шутливо погрозила мама. — Отругаю его при следующей встрече.

— Не будь так жестока, — снова улыбнулся отец.

И я тоже улыбнулась. Какие же они замечательные! Мне казалось, что у родителей самая счастливая, идеальная семья. Они даже почти никогда не ссорились. Мама могла иногда обидеться и немного помолчать, но она никогда не кричала, не устраивала истерик. Все вопросы родители решали тихо и спокойно. Папа тем более никогда не повышал голос — он был очень спокойным и добрым человеком, разве что мог иногда укорить чуток, но обычно за дело.

Мама поставила поднос на стол.

— Угощайтесь, мои хорошие, — мама ласково улыбнулась, выкладывая пироги с подноса. Для каждого была приготовлена отдельная красиво сложенная салфетка. — Я специально испекла ваши любимые: с вишней и миндальной крошкой — для тебя, дорогая, — она кивнула в мою сторону, — и с мясом и грибами — для тебя, Бернард.

Отец шумно втянул носом воздух и довольно прикрыл глаза:

— Пахнет слишком аппетитно, Мириам, ты просто волшебница, — произнёс он с восхищением, но всё же добавил: — Мы возьмём с собой — уже опаздываем.

— Ну уж нет! — непреклонно возразила женщина. — Никакой сухомятки!

На подносе также стояли две чашки с ароматным чаем. Под строгим взглядом жены и матери мы сели и с удовольствием позавтракали: папа — первый раз, а я — уже второй. Однако и взять с собой пирожков нам тоже хватило.

— Будьте осторожны, родные, — прошептала мама на прощание.

Это было не ново. Каждый раз, когда мы с отцом посещали лазарет искупления, она переживала, так и не привыкнув к этому. Мама была бытовым магом, а не целителем, и всё, чем мы с отцом занимались, казалось ей страшным ужасом. Неудивительно, ведь она даже от вида крови падала в обморок.

Хотя я очень маму любила, но всё же была скорее папиной дочкой. У нас была одинаковая магия, он был не только отцом, но также учителем и наставником. У нас во многом совпадали вкусы, и даже книги мы любили одни и те же, а после прочтения всегда обсуждали. В результате рядом с отцом я проводила гораздо больше времени, чем с матерью.

Вот как и сейчас. По дороге к лазарету, сидя в карете, мы болтали — отец, как обычно, начал рассказывать что‑то забавное. На этот раз про Вениана: оказывается, тот выполнял его заказ на особый артефакт для сада, который должен был подстригать кусты, но вместо этого чуть не подстриг местную кошку, которая в них спала. Отец изображал перепуганную кошку, выпучив глаза и смешно шипя, — я не смогла сдержать смеха, а он, воодушевлённый моей реакцией, ещё и принялся размахивать руками, будто отбиваясь от воображаемых когтей.

В весёлых разговорах дорога прошла незаметно, и мы приехали.

Лазарет искупления представлял собой комплекс строений, ограждённых массивной стеной. Основное здание — то, где содержались пострадавшие от нападений одержимых, — было похоже на обычную лечебницу: светлые стены, большие окна, клумбы с целебными травами у входа. А вот другое здание напоминало скорее тюрьму — в какой‑то степени оно ей и являлось. Толстые решётки на окнах, тяжёлые двери с магическими печатями, охрана. Там содержались одержимые — те, которые не совершали убийств и не были признаны слишком опасными. Последних сыны Адраса держали в специальной тюрьме, находящейся на территории их Оплота, в особо охраняемых отдельных камерах.

Мы, конечно же, сначала пошли к обычным больным — им помощь нужнее. У входа нас встретила сестра Милена — пожилая целительница с добрыми глазами и седыми волосами, собранными в тугой пучок. Она коротко кивнула отцу и вздохнула:

— Сегодня много новых. Двое с лёгкими ранами, девушка с ожогами и ещё один… Ему срочно нужна ваша помощь, господин.

— Маг огня, — понимающе прошептал отец и быстро направился туда, куда указала женщина, но обернулся и добавил: — Велари пусть девушку посмотрит.

Я кивнула и последовала за сестрой Миленой по длинному коридору, выстланному выцветшим ковром. Отчётливо пахло травами, но, кроме этого, в воздухе витал особый аромат, который мог почувствовать только одарённый целитель, — запах магии, использованной для лечения. Целителей в мире было не так много, и обычно их не хватало — приходилось работать на износ.

Комната, куда мы вошли, была небольшой, но светлой. У окна стояла кровать, на которой полулежала девушка лет семнадцати. При нашем появлении она подняла глаза — в них читалась растерянность и какая‑то безнадёжность.

Я присела рядом с ней и ощутила сильный аромат магии. Рядом с кроватью на столике стояли склянки с мазями и отварами, лежали бинты и пучки сушёных трав — наверное, сестра Милена всю ночь пыталась залечивать её раны и сейчас уже потратила весь свой целительный резерв.

Я внимательно осмотрела пострадавшую девушку. Её руки и шея были покрыты розовыми пятнами ожогов, местами уже затянувшихся тонкой кожей, но всё ещё болезненно выглядевших. Повреждения не были слишком серьёзны — по крайней мере, жизни не угрожали. Но они угрожали её красоте. Самое ужасное в её ожогах было то, что была затронута не только шея, но и вся правая половина лица. Сестра Милена пыталась её исцелять, но сделала только хуже. Явно не со зла, но… Исцелять подобные ожоги на лице так, чтобы осталось минимум следов, — очень тонкая работа, требующая опыта, знаний и высокой концентрации. Ничем из этого сестра Милена не обладала и просто грубо залечила раны. Результат за ночь закрепился, и я теперь мало что могла сделать. Девушка уже никогда не будет столь же прекрасна, как до трагедии.

С другой стороны, если бы сестра Милена ничего не лечила вчера, могло бы быть куда хуже. Без хоть какой‑то магической помощи ожоги наверняка начали бы гноиться, воспаление могло перекинуться на здоровые ткани, а боль стала бы невыносимой — девушка могла потерять сознание от болевого шока или заразиться инфекцией.

Я в очередной раз подумала о том, как же жестока и мстительна Шерог. Все знали, что она также получила ужасные ожоги и стала отвратительна не только внутри, но и снаружи. Она перестала притворяться, и её извращённая сущность открылась даже тем, кто сомневался. Озлобленное создание, одержимое идеей мести, — теперь она карала всех, до кого могла дотянуться, — совершенно ни в чём не повинных людей, никогда не совершавших ничего плохого, таких, как эта вот несчастная девочка.

Однако сделать следы ожогов чуть менее заметными я смогу — хотя бы попробую. Я села поудобнее, осторожно коснулась её руки, сосредоточившись на потоке целительной энергии. Почувствовала, как магия движется по телу, устремляясь к пальцам. Ладони охватило мягкое голубое сияние — магия устремилась к пострадавшей, касаясь верхнего слоя её кожи, пробуя на ощупь повреждённые участки.

Осторожно направив поток энергии к ожогам на лице, я старалась действовать предельно деликатно: не просто залечить раны, а восстановить структуру кожи, сгладить рубцы, вернуть естественный оттенок.

Работа требовала абсолютной концентрации. Я мысленно представляла, как клетки кожи обновляются, как исчезает краснота, как выравнивается поверхность. Каждое движение магии должно было быть выверено: слишком сильный импульс мог спровоцировать новый ожог или оставить ещё более заметный след. Слишком слабый — не дал бы нужного эффекта.

Наконец, когда последний рубец чуть смягчился, а краснота сменилась розоватым оттенком, я отняла ладони. Сияние погасло. Девушка глубоко вздохнула, будто только что очнулась от тяжёлого сна, и осторожно дотронулась до своего лица. Её пальцы замерли — она ощутила разницу.

— Болит меньше, — тихо произнесла она, впервые за всё время улыбнувшись. Улыбка вышла робкой, но в ней уже не было той безнадёжности, что раньше.

Я кивнула, вытирая пот со лба:

— Следы останутся, но, если не приглядываться, будут почти незаметны. Нужно будет ещё несколько сеансов и специальные мази — я напишу рецепт.

Девушка подняла глаза — теперь в них светилась надежда. Она сжала мою руку:

— Спасибо… Я думала, что уже никогда не смогу смотреть на себя в зеркало.

В коридоре послышались шаги — вернулся отец. Его лицо было усталым, но довольным: видимо, со своим пациентом он справился успешно. Он окинул взглядом комнату, оценил результат моей работы и одобрительно кивнул.

— Отлично сработано, Велари, — тихо сказал он. — Пойдём, нам ещё нужно проверить одержимых.

Отец выпил восстанавливающий настой и заставил меня. Мне это было не особенно‑то и нужно, но таков заведенный у нас порядок, к которому я приучена с детства. Я потратила совсем немного магических сил, хотя времени потратила достаточно. Работа была сложной, можно сказать, даже ювелирной, но много сил она не требовала. А вот отец потратился изрядно. Он вытащил с того света почти полностью обгоревшего мужчину. В его случае уже было не до красоты — нужно было просто вливать магию.

Всё это сотворила одна женщина.

Её звали Клаудия — самое обычное имя, и, по словам тех, кто её знал, — самая обычная женщина. Среднего роста, с непримечательными каштановыми волосами и глазами неопределённого оттенка — то ли серыми, то ли зелёными. Она носила простые платья приглушённых тонов и всегда улыбалась чуть застенчиво, словно извиняясь за своё присутствие. Ничто не предвещало беды. Этим и коварна Шерог. Ей удавалось перетянуть на свою сторону людей с пугающей лёгкостью. Никто не замечал, как менялись их мысли, как привычные ценности отступали перед шёпотом, звучащим в самых укромных уголках души.

Клаудия тоже пострадала — при задержании, именно поэтому она находилась здесь, но совсем скоро её отправят в тюрьму. Пока этого не случилось, папа хотел с ней пообщаться, возможно, что‑то выяснить. Он старался расспрашивать всех одержимых.

— Зачем вообще их лечить? — в очередной раз не сдержалась я. Это был наш давний спор с отцом.

— Потому что мы целители, — спокойно ответил он. — Мы должны быть милосердны, каждым своим поступком доказывая, что получили этот дар не напрасно.

Я вздохнула, но понимала, что спорить с отцом бесполезно. Мы не раз уже обсуждали эту тему, однако ни он, ни я всё равно до конца не могли принять точку зрения оппонента.

Одержимые уже больше никогда не становились прежними, они даже почти никогда не раскаивались в своих преступлениях. Нет. Они лишь малодушно пытались перекладывать вину на других или, что ещё хуже, винили самих жертв. Разве такие люди достойны милосердия? Даже не так… Разве есть смысл рисковать жизнями безвинных людей и давать им шанс? Но отец считал иначе. Он свято верил, что все заслуживают права на искупление. Настоящее искупление, а не такую пародию, которую предоставлял Орден Сынов Адраса. Одержимых никогда не казнили, их отправляли на каторжные работы, где они хоть как‑то компенсировали нанесённый урон. Долго на рудниках никто не протягивал: несчастные, кому довелось туда попасть, вскоре погибали в муках от тяжкого труда, болезней и антисанитарии.

Нас проводили в то ли палату, то ли камеру Клаудии. Вход охраняли двое послушников Ордена Сынов Адраса. Мужчины в золотых плащах, с суровым взглядом закалённых воинов, готовых в любой миг броситься в бой, неподвижно стояли по обе стороны от тяжёлой двери. Я всегда восхищалась их смелостью и благородством, готовностью отдать свою жизнь в борьбе со злом.

Отец вошёл первым, я последовала за ним. Помещение оказалось небольшим: узкая железная кровать, стол и стул. Свет проникал через крошечное зарешёченное окно под потолком. Женщина была привязана к кровати и казалась уже не живой. Её раны, нанесённые золотым огнём служителей Адраса, были наскоро перевязаны, но магию на неё не тратили.

При нашем появлении женщина открыла глаза — в них не было ни страха, ни вызова, лишь какая‑то усталая покорность. Но стоило мне поймать её взгляд, как по спине пробежал неприятный холодок: в глубине этих неопределённого оттенка глаз читалась такая глубокая, всепоглощающая печаль, что на мгновение мне показалось — она видит не меня, а что-то совершенно другое, то, что скрыто от остальных.

Отец сделал несколько шагов к кровати и остановился, внимательно вглядываясь в лицо Клаудии. Я осталась у двери, невольно сжимая кулаки — ощущение смутной тревоги не исчезало, а, казалось, только усиливалось.

— Клаудия, — голос отца прозвучал ровно, без тени эмоций, — ты понимаешь, где находишься?

Женщина медленно перевела взгляд на него, чуть приподняла голову. Её губы дрогнули в слабой улыбке — той самой, застенчивой, что раньше располагала к себе людей. Но теперь в ней не было теплоты, лишь какая‑то обреченность.

— О, конечно, — её голос оказался неожиданно звонким для измождённого тела. — В клетке. Как зверь, которого поймали. Или как насекомое, пришпиленное булавкой к доске.

— А знаешь, чего я не понимаю? — не дожидаясь ответа, она продолжила. — Почему я? Почему здесь нахожусь я, а не он?!

Отец слегка нахмурился, но сохранил спокойствие.

— Кого ты имеешь в виду? — спросил он, чуть склонив голову набок. — Кто «он»?

— Палмер! Господин Палмер! — её голос, хоть и не сорвался на крик, но сочился ненавистью, а в глазах плескалось отчаяние, смешанное с яростью. — Почему он до сих пор не в тюрьме? Почему ещё дышит?

Именно его Клаудия и пыталась убить. В его дом она прорвалась, сжигая всех, кто вставал у неё на пути, невзирая на то, кто это был — охранник или просто молодая дочь хозяина, лицо которой теперь навсегда останется изуродованным. Даже если бы господин Палмер заслуживал смерти, то зачем же убивать и калечить других людей? Даже если… Но Палмер был добропорядочным семьянином, известным купцом и уважаемым человеком, всегда жертвовавшим на благотворительность. Отец вёл с ним некоторые дела и был уверен в исключительной порядочности этого человека. А ещё он никогда не встречался с Клаудией, ничто их не связывало, и никто никогда не видел их вместе. Перед законом и перед людьми господин Палмер был чист. Возможно, именно поэтому Шерог натравила на него очередную свою жертву?

— Это лишь наветы сумеречной драконицы, — тихо произнёс отец. — Не слушай её, борись с ней.

— Тебе не понять, — женщина горько рассмеялась, а затем резко повернула голову в мою сторону. — А вот она может!

Я вздрогнула от неожиданности. Клаудия смотрела на меня пронизывающим, немигающим взглядом, но самое ужасное было в том, что я не видела в нем безумия, а только... сочувствие? Я потрясла головой, чтобы прийти в себя. Что за глупости? Я никогда не смогу понять человека, совершившего столь ужасные преступления.

- Я вижу. Ты такая же, как я, - продолжила она.

— Хватит! — я не выдержала и выкрикнула это громче, чем собиралась.

Клаудия лишь усмехнулась, но я уже взяла себя в руки. Она просто пытается вывести меня из равновесия. Обычный приём слуг Шерог — обман и манипуляции. Но со мной это не сработает — я слишком хорошо знаю подобных ей.

— Нет! — я постаралась произнести это спокойно и убедительно. — Я не такая, как ты.

И я просто вышла из комнаты. Попытки Клаудии манипулировать мной сделали лишь хуже ей самой. Я могла бы залечить её раны и облегчить боль — у меня оставалось ещё достаточно магии. А теперь ей придётся терпеть и выздоравливать самой. С другой стороны, её судьба всё равно уже предопределена. Как только её состояние немного улучшится, её отвезут под конвоем в оплот Ордена Сынов Адраса. Там же состоится суд, исход которого предрешён. А дальше её ждёт каторга. Вряд ли такая хрупкая женщина протянет там дольше полугода.

Когда минут через десять отец тоже вышел из комнаты, я уже окончательно пришла в себя и успокоилась.

— Не принимай её слова близко к сердцу, — успокаивающе произнёс он. — Она безумна.

— Даже и не думала, — усмехнулась я.

Далее мы прошли в палату, где содержались одержимые, признанные не слишком опасными. Их держали под замком, но без личной охраны. Помещение напоминало больничную палату, но с явными отличиями: никаких личных вещей, голые стены, прочные решётки на окнах. Здесь было шесть кроватей, но заняты были только три из них. В комнате находились три женщины, которых я видела уже не в первый раз.

На первой кровати лежала Мора — она, казалось, спала, но её пальцы судорожно сжимали и разжимали край одеяла. Её дыхание было неровным, прерывистым, а время от времени по телу пробегала дрожь, будто внутри неё шла невидимая борьба. Изредка она что‑то шептала — неразборчиво, сквозь стиснутые зубы, — и тогда её лицо искажала гримаса, словно слова причиняли ей боль.

Отец, посмотрев на неё в очередной раз, вздохнул. Он не знал, что с ней делать. Она содержалась в лазарете уже третий год, и её состояние не менялось. Отпускать в таком состоянии её было нельзя, а оставить… Отец был готов оплачивать её содержание, но Орден настаивал на том, чтобы принять решение в отношении этой женщины как можно скорее. А это значило, что, скорее всего, вскоре она отправится на каторгу, что в её состоянии равносильно очень быстрой смерти.

На второй кровати сидела другая женщина — Дарна. Она не обращала внимания на происходящее вокруг, уставившись в одну точку на стене. Её руки безвольно лежали на коленях. Почти год назад она набросилась с кулаками на родную сестру, довольно сильно её избив, — к счастью, не до смерти. Первое время, попав в лазарет искупления, она пыталась доказывать всем, что сестра планировала её убийство, но в какой‑то момент вообще перестала разговаривать. Теперь она всегда была такой — безразличной ко всему. Отец сомневался насчёт того, можно ли её отпускать, но в её отношении Орден пока не требовал срочного решения.

Третья женщина, Гретта, при виде нас сразу вскочила с кровати и поклонилась с улыбкой на лице. Она явно была рада нашему приходу. Я сдержанно улыбнулась ей в ответ.

Гретта была одной из немногих одержимых, кто сожалел о содеянном и искренне раскаивался. Мне было её очень жаль. Раньше она была умелым целителем и помогала людям. Но однажды не смогла справиться с собой и поддалась Шерог. Лишь один раз… Она подлила яд женщине, которая, как ей показалось, пыталась соблазнить её мужа. Не смертельный, он лишь вызвал временную слепоту и ухудшение зрения. Женщина поправилась, но теперь зрение её было совсем не идеальным.

В тот момент разум Гретты затуманила ревность, усиленная шёпотом Шерог — тёмной сущности, что исподволь подталкивает людей к самым мрачным поступкам. Гретта вспоминала тот день с ужасом:

— Я даже не знала её имени, — шептала она, опустив глаза. — Просто увидела, как они смеются у колодца, и внутри всё вскипело. Шерог шептала: «Она разрушит твой дом. Останови её». А я… я послушала.

Да, теперь она раскаивалась. Но было поздно. Прежде всего — для неё самой.

Все одержимые, даже такие, как Гретта (не слишком опасные), подвергались процедуре частичного лишения магии. Чтобы достичь нужного эффекта, удаляли два пальца — средний и указательный. Поскольку основные потоки магии шли через руки, именно эти два пальца играли ключевую роль в их передаче. Полное лишение магии достигалось отрубанием обеих рук. Такое наказание применялось значительно реже, в основном в отношении убийц, обладающих боевой магией. Вполне вероятно, что Клаудию, которая сожгла несколько человек, ждёт именно такая участь.

Все три пациентки в этой комнате имели лишь по три пальца на каждой руке — и Гретта тоже. Она больше не могла исцелять людей.

На мой взгляд, лишать целителей магии было излишним, но таковы были устои Ордена Сынов Адраса.

Отец подошёл к Гретте и тихо спросил:

— Как ты себя чувствуешь сегодня?

Она подняла на него глаза, и в них мелькнула искорка прежней уверенности.

— Лучше, много лучше, — ответила она чуть дрогнувшим голосом. — Иногда мне кажется, что Шерог всё ещё где‑то рядом, шепчет что‑то на краю сознания. Но я не слушаю. Я хочу искупить вину — хоть как‑то помочь, даже без магии.

Отец медленно кивнул, взгляд его скользнул в сторону, а мое сердце наполнилось горечью. Как можно искупить вину, когда у тебя отняли главное — способность делать добро?

Скорее всего, Гретту вскоре освободят. Такие решения принимают в Ордене, отец имеет лишь рекомендательный голос. Она сможет снова жить обычной жизнью, но теперь каждый будет видеть, что она некогда была одержимой. Мало кто решится с ней общаться, а найти работу, даже самую низкооплачиваемую, окажется почти невозможно. Как правило, единственными, кто брал на работу таких людей был сам Орден и его отдельные члены, державшие прислугу. Так, под видом милосердия, одержимые по‑прежнему оставались под неусыпным надзором.

Завершив дела, мы вернулись домой примерно к обеду. Стол уже был накрыт — мама ждала нас. Я быстро поела и поднялась к себе в комнату.

Я всё ещё волновалась в ожидании приезда Аманара и сомневалась, получится ли у меня изменить своё поведение в его присутствии.

Постель манила мягкостью и теплом — я почувствовала непреодолимое желание прилечь. Усталость после целительства была привычным явлением. Хотя сегодня я не слишком истощила силы, я выпила восстанавливающий настой и опустилась на кровать. Почти мгновенно я отрубилась.

Глава 3. Гости

Я открыла глаза, и первое, что увидела, — свою руку. Тонкие пальцы, аккуратные ногти с нанесённым на них серебристым лаком. Солнечные лучи — всё ещё был день — освещали ладонь, делая заметным то, что лак в некоторых местах начинал стираться. Зато вокруг всё блестело: золотистые пылинки кружились в воздухе, освещаясь солнечными лучами, как будто это была не простая пыль, а благословенные искры прославленного золотого дракона Адраса. Картина эта казалась волшебной и нереалистичной, как в сказке.

Я вдруг осознала, что смутная тревога, преследовавшая меня последнее время, бесследно исчезла, словно стёртая этой золотой пылью. На душе стало легко и спокойно, а переполнявшая меня энергия будто давала силы свернуть горы.

Солнце зашло за тучу, и всё исчезло. Золотой — это не мой цвет, он мне даже не идёт. Моя личная комната была оформлена в белых и серых тонах, местами с серебром. Такого же цвета одежду я предпочитала, за что Эмилия неизменно дразнила меня «серой мышью». Но мне всё равно нравилось. Гораздо больше, чем все те аляповатые наряды, которые напяливала на себя моя кузина.

Чёрный цвет тоже был по-своему красив, но…

В детстве я обожала исследовать наш родовой замок, открывая для себя его тайны. Теперь же я просто любила неспешно прогуливаться по его залам — исследовать было уже нечего: я давно изучила каждый, даже самый укромный уголок. Так вот, однажды в детстве я нашла в какой‑то дальней кладовке кусок чёрной ткани, и он мне приглянулся — уж очень подходил к моим волосам. Я соорудила из него платье‑плащ, исходя из моих весьма скромных способностей в этой области, и бегала по замку, красовалась перед слугами. Потом увидел и отец. Он взял меня за руку и отвёл в свой кабинет. Там он тихо и спокойно объяснил мне, что чёрный — это цвет Шерог, и носить его неуместно ни при каких обстоятельствах, особенно таким милым девочкам, как я. Больше я его никогда не надевала, хотя, признаюсь, он мне шёл, да и нравился тоже.

Я с досадой поморщилась от этих воспоминаний. Ко всем её жестоким преступлениям Шерог умудрилась опорочить ни в чём не повинный цвет. В Империи Адраса не было официального запрета, но и без того никто не носил чёрные вещи.

В дверь постучали. Вошла София — одна из наших служанок.

— Граф ан Фограус велел позвать вас, — торопливо отчиталась девушка. — Прибыли гости.

Она быстро выбежала из комнаты, а я стояла, пытаясь унять волнение и бешеное биение сердца. Это наверняка Аманар. Тот шанс быть с ним непосредственной и естественной, которого я так ждала.

Я подбежала к зеркалу — его уже успели заменить, пока мы были в лазарете, — и стала приводить одежду в порядок. Она чуть помялась, пока я отдыхала. Лицо было ещё сонным, но щёчки слишком румяны, впрочем, как и всегда, когда рядом находился Аманар. Я приложила к ним прохладные ладони, выпила стакан воды — помогло не сильно. Затем резко вышла из комнаты, пока во мне оставались хоть какие‑то капли решимости.

Когда я спустилась в гостиную, оказалось, что мои волнения были напрасны. Он не пришёл. Точнее, пришёл не он. В комнате, помимо моих родителей, находились Эмилия с отцом и ещё один мужчина, достойный отдельного описания.

Высокий и крепкий, он выглядел серьёзным и даже немного грозным. Тёмные волосы — каштановые, а не чёрные, как у меня, — были коротко и аккуратно подстрижены. Я не знала его возраста, но он точно не был молод; при этом внешне выглядел привлекательным, я бы даже сказала — красивым. В его взгляде читалась глубина прожитых лет и груз ответственности, который он нёс с достоинством. Осанка оставалась прямой, движения — плавными и выверенными, а низкий, спокойный голос звучал убаюкивающе, внушая доверие.

Герцог ан Мадейрус принадлежал к элите, к верхушке власти в Священном ордене сынов Адраса. Так же, как и в Аманаре, в нём сверкала искра древнего золотого дракона — едва уловимое золотистое мерцание в глубине тёмно‑карих глаз, которое проявлялось лишь в моменты использования магии. Кроме этого, он принадлежал к элите аристократии и был приближён к императорской семье — ходили слухи, что сам император нередко советовался с ним по вопросам, касающимся магических дел.

Приставка «ан» в фамилиях дворянства означала, что род ведёт своё начало от одного из драконов. С некоторых пор она передавалась только с титулом, поэтому, например, мой отец, граф Бернард ан Фограус, её имел, а его младший брат, барон Стерн Менаск, — нет. Собственно, ему и титул‑то по рождению был не положен — он заработал его на службе, проявив невероятную храбрость во время подавления мятежа в восточных провинциях.

Когда‑то очень давно магия принадлежала лишь драконам — могучая, почти безграничная сила. Но затем драконы исчезли, а магия нет — она стала пробуждаться в людях, иногда даже совершенно случайных, никакого родства с драконами не имеющих. Говорили, что перед исчезновением последние из драконов разбросали искры своей силы по всему миру — кто в порыве отчаяния, кто в надежде, что так их наследие не угаснет. Эти искры, словно семена, дремали в земле, в ветре, в водах рек, пока не нашли пристанище в душах людей. И когда приходила пора, искра вспыхивала — и человек обретал дар, порой пугающий, порой величественный, но всегда преображающий его судьбу.

По преданиям, наш род происходил от древнего синего дракона Фораска, который был главным целителем при Адрасе. Отсюда и целительная магия, часто встречающаяся у представителей нашего рода. Наш гость же был потомком красного дракона Мадейра, который ещё был известен как Огненный, а также как лучший друг и правая рука Адраса. Однако Этан ан Мадейрус не повелевал обычной огненной стихией — его магия была куда более редкой и могущественной. Он владел магией золотого огня: не разрушительного пламени, а очищающего, преображающего света, способного развеивать тёмные чары и исцелять духовные раны. Именно поэтому он и состоял в Священном Ордене Сынов Адраса, как когда‑то его отец.

И если наш род переживал уже давно не самые лучшие свои времена, то род ан Мадейрус процветал в последние несколько сотен лет уж точно. Их владения расширялись, казна пополнялась, а магическая сила только крепла с каждым поколением.

Я испытывала по отношению к герцогу некоторую настороженность, возможно, предубеждённость. Обычно люди говорили о нём хорошо, но не Аманар: в один из его визитов я слышала, как он не слишком лестно отзывался об Этане ан Мадейрусе. Слова Аманара звучали непривычно резко — он говорил, что герцог лишь создаёт видимость благородства, а на деле преследует исключительно собственные интересы. Тогда я не придала этому большого значения, но теперь невольно вспоминала тот разговор.

Я сразу почувствовала, что обстановка в гостиной несколько напряжённая. Как только я появилась, поймала очень злой взгляд Эмилии. Конечно, я не питала иллюзий насчёт её отношения ко мне и понимала, что она меня недолюбливает, но обычно это выражалось в надменности и попытках надсмехаться — такой откровенной злобы я в ней раньше не замечала. Возможно, Шерог действительно уже захватывает её сознание? Надо будет поговорить об этом с отцом.

Отец Эмилии, Стерн Менаск, тоже был очень мрачен. Впрочем, он всегда таким был, хотя сегодня, пожалуй, даже больше, чем обычно. Дядя, несмотря на близкое родство, бывал у нас нечасто. Мне казалось, что их отношения с отцом… напряжённые. Они никогда не ругались, но между ними чувствовалась отчуждённость. Я не знала, с чем это связано, а отец, когда я задавала ему подобные вопросы, лишь отшучивался и говорил, что я всё выдумываю.

Этан ан Мадейрус выглядел не веселее обычного. Он смотрел на меня внимательным, каким-то даже оценивающим взглядом и сделал несколько комплиментов.

— Вы сегодня особенно очаровательны, — произнёс он, слегка склонив голову. — Этот оттенок платья удивительно вам идёт.

Я с трудом удержалась от смешка: ещё неделю назад он едва ли замечал моё существование, а теперь рассыпается в любезностях. И комплимент был, очевидно, дежурным — я почти всегда носила серые платья. Это был мой любимый цвет, спокойный и ненавязчивый. К тому же оттенок не менялся уже несколько сезонов — портниха шила мне наряды одной гаммы, чтобы не тратить время на выбор.

Эмилия фыркнула, скрестив руки на груди, и отвернулась к окну. Её пальцы нервно теребили край рукава — признак того, что она изо всех сил пытается сдержать эмоции.

Некоторое время все поддерживали светскую беседу — в основном старалась мама. Она рассказывала о недавнем концерте в городском зале, о новой коллекции фарфора, которую приобрела её двоюродная тётя, о погоде, которая, вопреки времени года, всё ещё оставалась прохладной. Её голос звучал ровно и спокойно, но я видела, как она бросает короткие взгляды на отца и герцога, словно пытаясь уловить малейшие изменения в их настроении.

Вскоре барон Менаск вышел, резко отодвинув стул и едва не опрокинув бокал с вином. Его лицо было бледным, а пальцы дрожали. Мама замерла на полуслове, улыбка сползла с её лица, и в комнате на несколько мгновений повисла тяжёлая тишина.

— Девочки, пойдёмте, прогуляемся в сад. Оставим мужчин обсудить дела, — поспешно предложила мама, пытаясь сгладить неловкость.

Однако сама она не пошла с нами, объяснив, что должна проследить за подготовкой комнат для гостей. Это был неприятный сюрприз. Я бы предпочла, чтобы Эмилия уехала как можно скорее. Идти с ней в сад тоже не хотелось — я предчувствовала, что разговор выйдет неприятным. Возможно, нужно было пойти с мамой, хотя обычно я и не помогала ей в подобных делах. Но я растерялась и упустила момент. Теперь покорно шла за Эмилией и жалела о своей нерешительности. Не зря.

Как только мама скрылась из виду, Эмилия набросилась на меня с обвинениями:

— Думаешь, добилась своего?! Отобрала у меня мужчину!

Её агрессивный тон и поведение в целом были неприятны. На каком основании она вообще предъявляет мне претензии? Однако ругаться и спорить я не хотела — сгоряча можно наговорить всяких неприятных вещей, а потом жалеть об этом. Всё-таки мы родственники. К тому же, когда ты злишься, кричишь и ругаешься, то становишься уязвимее для шепота Шерог.

— Прости, я не знала, что он твой мужчина, — стараясь говорить вежливо, ответила я.

Я была уверена, что и сам Аманар об этом не знал. Никогда не видела, чтобы он даже просто разговаривал с ней.

— Не знала?! Достаточно просто разуть глаза — и это станет очевидно Ты просто не видишь ничего вокруг, кроме своей сиятельной персоны. Как же! Единственная дочь графа, обладающего древним титулом. Как тут не стать такой высокомерной. Поэтому ты считаешь всех окружающих мусором. Аманар тебя совсем не знает — ему просто нужен титул твоего отца!

Эмилия перешла почти на крик. Она говорила и говорила, не в силах успокоиться, отчаянно желая меня задеть. И надо признать — это ей в некоторой степени удалось.

Аманар действительно был всего лишь графом Вагронисом, без приставки «ан». Однако этот титул был необходим, чтобы получить самые высшие должности в Ордене Сынов Адраса. Несмотря на то что Аманар, без преувеличения, был самым прославленным воителем и магом, его дальнейшее продвижение в Ордене было невозможно.

А отец… У них с мамой был сын, но он умер в младенчестве. Больше мама забеременеть так и не смогла, но родители не теряли надежды. Хотя, если честно, последнее время мне казалось это маловероятным. Всё же отец — целитель, один из лучших. И наверняка перепробовал уже все возможные средства.

В случае отсутствия наследников мужского пола титул переходит к старшей дочери, а точнее — к её мужу. Так что да, Аманар мог рассчитывать на титул в браке со мной, но не слишком скоро и совсем не гарантированно. Отец ещё совсем не стар, к тому же — сильный маг. Ему жить и жить.

Но определённо нам с Аманаром нужно серьёзно поговорить. Хватит бегать от него — нам, в конце концов, скоро жить вместе и быть супругами во всех смыслах. Просто он вызывал у меня слишком сильные чувства, которые меня немного пугали.

Эмилия продолжала что-то говорить, но я уже не вслушивалась в её беспочвенные обвинения, а размышляла о своём. Наконец, она, кажется, заметила мою отстранённость и замолкла. Но ненадолго.

— Что молчишь?! Стыдно?

Если мне и было стыдно, то только за саму Эмилию — никак не за себя.

— А я всегда знала, что ты мне завидуешь!

На это я могла лишь улыбнуться — сдержанно и чуть устало. Тем более что Эмилия сама себе противоречила: только что она с выражением рассказывала, какая я высокомерная и что не считаю её даже за человека, а теперь уже говорит о зависти.

Но были и хорошие новости — Эмилия, похоже, выдохлась. Не так-то просто говорить непрерывно на повышенных тонах несколько минут подряд и даже не иметь возможности попить водички.

Ловко воспользовавшись её заминкой, я выскользнула из сада и зашла обратно в дом.

Я тихо закрыла за собой стеклянную дверь, ведущую из сада в дом, и на мгновение прислонилась к прохладной каменной стене. Как бы я хотела быть такой же — всегда холодной, спокойной и монолитной. Но у меня не получалось. Даже понимая, что всё, сказанное Эмилией, — следствие зависти и бессилия что-либо изменить, мне было очень обидно из-за её несправедливых обвинений и оскорблений. Эмилия, словно сказочный вампир, выпила все мои силы. Настроение было безнадёжно испорчено, и всем телом я ощущала усталость. Даже поход в лазарет одержимых меня и близко так не вымотал, как разговор с единственной кузиной.

Кстати, сейчас я вдруг осознала, что Эмилия — совсем не такая, как те одержимые, с кем мне доводилось сталкиваться раньше. У них у всех в глазах читалось что-то общее: безысходность и отчаяние. Они будто смотрели сквозь мир, видя за ним какую-то тайну, недоступную другим. И в этом взгляде всегда была непоколебимая уверенность, что они одни поняли истину, а все остальные слепы. И ещё… они готовы были убивать.

Эмилия же… она была другой. В самом начале нашего разговора я действительно почувствовала тревогу — даже на миг мне показалось, что она может броситься на меня. Но чем дольше она говорила, тем яснее становилось: мои страхи были напрасны.

В ней не было той внутренней разрушенности, той пустоты, что характерна для настоящих одержимых. Вместо отчаяния — ярость, но ярость не отчаянная, а простая, человеческая. Она просто чувствовала себя обманутой, несправедливо обделённой, лишённой того, чего бы ей очень хотелось. В её глазах не было настоящей боли — только обида, что кому-то досталось больше, и зависть к той, что получает то, чего она так жаждет.

Она не была одержимой, но в таком состоянии, несомненно, была уязвима для шепота Шерог.

Я решила пойти в свою комнату и спрятаться от неприятных гостей.

Я прошла по коридору, стараясь не шуметь. Мама была где-то наверху — слышались приглушённые голоса горничных, они готовили комнаты для ночлега гостей. Отец и герцог ан Мадейрус всё ещё разговаривали, но теперь уже в кабинете. Я замедлила шаг у двери. Голоса были слишком приглушёнными, чтобы разобрать слова, но не тон — низкий, напряжённый, как натянутая струна. Я не собиралась подслушивать, но признаюсь: в какой-то момент соблазн был. Однако я быстро отбросила эти недостойные мысли. Но в тот самый миг, когда я уже решила уйти, дверь неожиданно распахнулась.

Я испуганно отпрянула в нишу у стены и прижалась к ней, стараясь не дышать. Совсем не хотелось, чтобы меня заметили. Не хотелось, чтобы меня сочли любопытной девчонкой, шпионящей за взрослыми из простого любопытства.

— Всё же зря вы отказались, — холодно произнёс Этан ан Мадейрус. — Это принесёт вам только проблемы.

Его голос был ровным, но в нём не было ни тени сомнения. Даже сквозь полумрак коридора, даже с расстояния в несколько шагов, его присутствие давило — будто тень, падающая от слишком высокой башни. Суровые братья Ордена Сынов Адраса всегда внушали мне благоговейный трепет, но Этан ан Мадейрус казался сосредоточением всего, что было в ордене: силы, уверенности, неотвратимости.

Не прощаясь с отцом, он развернулся и направился в мою сторону. Я прижалась к стене ещё сильнее, стараясь слиться с ней или исчезнуть.

Крупная фигура скользнула мимо, уже почти исчезнув, когда я почувствовала мимолётный взгляд — холодный и проницательный. Он видел меня, но не остановился и ничего не сказал.

Не важно, как тихо я стояла. Не важно, как глубоко пряталась. Этан ан Мадейрус не зря был наделён искрой Адраса, позволявшей своим носителям видеть больше других, — он заметил меня.

Он ушёл, отец зашёл обратно в кабинет, а я всё ещё стояла и сгорала от стыда и чувства несправедливости. Он, несомненно, решил, что я подслушивала, но это же было совсем не так. Отец учил, что это недостойно, и я неукоснительно следовала этому правилу. Любопытством я не страдала, в чужие дела не лезла. Но вряд ли герцог мне поверит. Да я и сама не решусь объясниться — слишком уж это неловко.

Ладно. Я решила просто не думать об своём конфузе. Так проще успокоиться и прийти в себя.

В довесок ко всем моим сегодняшним неприятностям, уже почти у своей комнаты, я столкнулась с дядей. Ненавижу гостей. В собственном доме не можешь чувствовать себя расслабленно. Впрочем, Стерн Менаск тоже был не слишком рад меня видеть. Мне показалось, что он даже чуть вздрогнул, когда мы столкнулись у поворота. Вероятно, от неожиданности.

— Ищу Бернарда. Не знаешь, где он?

— Нет, — соврала я, прежде чем успела осознать это.

Зачем? Я ведь знала, что отец в кабинете. Но вспоминать об этом не хотелось. И о герцоге.

— Ясно, — недовольно проговорил дядя, и его брови сдвинулись, будто он чувствовал ложь, но не мог её поймать. Он постоял ещё мгновение, будто ожидая, что я что-то добавлю, а потом резко развернулся и зашагал по коридору.

Я поторопилась забежать в свою комнату. Лишь там, закрыв дверь плотнее, я почувствовала себя спокойнее. Сняла туфли, скинула неудобное парадное платье и подошла к окну. За стеклом уже начинало темнеть, в саду зажглись фонари. Я задёрнула шторы и включила магический светильник.

Больше из комнаты в этот день я не выходила. Вместо ужина с семьёй, который, несомненно, превратился бы в пытку, я попросила Софию принести мне еду в комнату.

Я начала читать книгу, которую недавно посоветовал мне отец, — о особых целительных ритуалах, — и так увлеклась, что позабыла обо всех неприятностях, случившихся из-за гостей. Завтра, конечно, мне придётся встретиться с ними снова, но это уже не так страшило. На Эмилию можно просто не обращать внимания. А герцог… Даже если он решил, что я подслушивала, в конце концов, это не преступление.

Когда пришло время спать, я быстро разделась, надела ночную рубашку и легла. Книга осталась на тумбочке, открытая на странице с ритуалом очищения. Я закрыла глаза — и сон пришёл быстро: спокойный и глубокий.

Этан ан Мадейрус.

Глава 4. Смерть

Я проснулась не сама. Меня разбудили. Грубо, жёстко. Кажется, били по щекам, а затем резко стащили с кровати.

Странно, но первым чувством был не страх, а стыд и смущение. Трое незнакомых мужчин в моей спальне, а на мне — лишь ночная сорочка. Я инстинктивно попыталась прикрыться. Наверное, это выглядело глупо.

Они смотрели на меня не как мужчины на женщину. Но и равнодушия в их глазах не было. Отвращение. Они смотрели на меня так, будто я была не человеком, а мерзким, отвратительным чудовищем. Заметив это, я наконец по-настоящему испугалась.

— Что происходит? Кто вы? — мой голос прозвучал жалко: дрожащий, тонкий, нерешительный. Я произнесла это слишком жалобно, будто была в чём-то виновата перед ними. Как будто это не они ворвались в покои благородной девушки. Кто мог себе позволить подобное?

Никто не ответил. Руки завели за спину и надели наручники. Не обычные, а блокирующие магию — я ощущала пустоту вместо силы. Зачем? Я же просто целитель. Даже если захочу, не смогу причинить никому вред своей силой.

А кто они такие я и без ответа поняла по одежде. Её было сложно не узнать. Просто сначала я была слишком ошеломлена и растеряна. Все трое были служителями Ордена Сынов Адраса. Меня выволокли из комнаты, где уже стояли ещё несколько их братьев — я уже не считала, сколько. Я немного успокоилась. К счастью, это не разбойники. Сыны Адраса благородны, справедливы и не причиняют вреда невинным. Хотя вопросы к их поведению всё же оставались.

— Я хочу поговорить с отцом, — произнесла я уже спокойнее и увереннее. Он точно разберётся, что здесь происходит и почему.

— Позовите графа Бернарда ан Фограуса, — решила уточнить, потому что мужчины лишь скривились в ответ. Возможно, они не знали, кто я, и перепутали с кем-то другим. Это хотя бы отчасти объясняло происходящее.

Один из мужчин отреагировал на моё восклицание — нет, скорее выплюнул несколько слов. Что-то вроде «лицемерная тварь», только намного грубее. За что он со мной так? Или не верит, что я Велари Фограус? Я совершенно не понимала, что происходит.

Они тащили меня слишком быстро. Я ещё не до конца проснулась и была боса. Споткнулась — и упала бы лицом вниз, ведь руки были скованы за спиной, но мне не позволили. Зато я заметила засохшую грязь на сорочке. Откуда она? Я не могла лечь спать в грязном. Руки тоже были чем-то запачканы — я машинально пыталась оттереть их ладонями друг о друга.

Наконец я обратила внимание, куда мы идём. К отцу! Мы направлялись в родительскую спальню — и у меня отлегло от сердца.

Но ненадолго.

Дверь в комнату была открыта. У порога стояли ещё двое Сынов Адраса. При виде меня на их лицах появилось то же отвращение. Я снова почувствовала страх. Заходить туда отчаянно не хотелось. Однако моего желания никто не спрашивал — меня просто втащили внутрь.

Они были мертвы. Мама и папа. Лежали на кровати, а белые простыни насквозь пропитались их кровью.

Мертвы… Их больше нет. Вот так просто просыпаешься однажды утром — а твоих самых близких людей больше не существует на этом свете. Наверное, я должна была закричать, заплакать, броситься к ним… Но я ощущала лишь пустоту — всепоглощающее ничто внутри и снаружи. А затем — медленно нарастающее отчаяние, осознание произошедшего. Было бы неплохо упасть в обморок, но даже этого не случилось. Я отчётливо видела комнату: несколько брызг крови на стене, разбитую вазу, затоптанную одежду, валяющуюся на полу. Я хорошо помнила — это было одно из любимых платьев матери. И ещё я видела меч, наполовину погружённый в грудь отца.

— Любуешься на дело рук своих, паршивая тварь Шерог? — спросил один из Сынов и ощутимо толкнул меня, не сдержавшись.

Я и без того расслышала его прекрасно. И даже поняла смысл сказанного. Они все считают, что это я их убила. Своих родных отца и мать.

Нельзя поддаваться панике и отчаянию. Нельзя вести себя так, как ведут одержимые. Я разумна. Я контролирую себя, свои мысли и поступки. Кто-то на самом деле убил родителей — и нужно выяснить, кто. А для начала — доказать Сынам Ордена, что это сделала не я.

Я закрыла глаза, собралась и произнесла, стараясь говорить спокойно и ровно:

— Это не я убила родителей. Но тот, кто сделал это на самом деле, сейчас на свободе.

Голос всё равно дрожал, и каждое слово давалось с трудом. Но я сказала это — чётко, разборчиво и, как мне казалось, убедительно.

— Смотри-ка, какая умная, — ядовито усмехнулся один из мужчин. — Обычно они не отнекиваются, а кричат, что их жертвы сами виноваты во всём.

В его словах, взгляде, даже позе чувствовалась откровенная враждебность.

— Очень убедительно, девочка… — другой мужчина сделал многозначительную паузу, а затем продолжил: — было бы… если бы ты не была вся в их крови.

Вся в крови?

Так это не грязь…

Я осмотрела сорочку. Здесь было светлее — и отчётливо видно, что пятна бурые, как будто и в самом деле это засохшая кровь. Тогда и на руках тоже?

Я стояла, как вкопанная, не в силах отвести взгляд от подола. Ткань была покрыта тёмными, уже почти чёрными пятнами. Машинально потёрла ладони друг о друга — не грязь. Нет.

Но откуда? Я отчётливо помнила, как ложилась спать. Всё было как обычно — никакой крови, никакой грязи. Спала я крепко и не просыпалась...

— Одержимость у каждой твари проявляется по-разному, — грозный голос не дал мне додумать. — Ведите её в экипаж и везите в оплот. С этим делом всё ясно.

Я понимала, что меня уже осудили. Я должна возразить, доказать свою непричастность, но сил сопротивляться и оправдываться не было. Главное — я сама не понимала, как вообще возможно то, что произошло. То, что я сейчас видела собственными глазами.

Сыны Ордена вели меня — точнее, волокли — к выходу. Я почти ничего не замечала вокруг, но взгляд выцепил яркое пятно, а затем я поняла, что это Эмилия выглядывает из-за угла. На мгновение наши глаза встретились — и я увидела в её взгляде явное торжество. Ликование, будто она давно ждала этого момента. Но тут же, словно испугавшись, она отпрянула — будто боялась быть замеченной. Не мной. А воителями Ордена.

Однако им она была неинтересна.

Меня практически вынесли на улицу и впихнули в тюремную карету. Дорогу я запомнила плохо. Карета тряслась на ухабах, и у меня сильно заболела голова. Было темно и холодно. Со скованными руками неудобно. За окном — фоновые звуки города. Улицы жили своей обычной жизнью. Для них ничего непоправимого не произошло. Мои стражи болтали и смеялись над какой-то своей историей. До меня и моих бед никому не было дела.

— Приехали.

Снова потащили — по длинным коридорам, крутым лестницам — в сырое подземелье. Теперь я оказалась в камере. Массивная дверь со скрипом затворилась, щёлкнул замок, и я осталась одна. К счастью, здесь никого не было. Я бы сейчас не вынесла чьего-то присутствия. Краем сознания я вспомнила, что так и должно быть — порождения Шерог содержались в одиночных камерах.

Здесь было грязно. Запах затхлости, сырости и нечистот проникал в лёгкие, смешиваясь с едва уловимым металлическим привкусом — видимо, от ржавых решёток и старых цепей, сваленных в углу. Каменные стены покрывала липкая плесень, местами отслаивавшаяся, осыпаясь тёмной трухой на сырой пол, покрытый пятнами мха и разводами склизкой субстанции.

В дальнем углу валялись обрывки истлевшей ткани — возможно, остатки чьих-то одежд или жалкого подобия постели. Сквозь узкое зарешёченное окошко под самым потолком пробивался тусклый серый свет, едва разгонявший мрак. Он ложился неровными полосами на пол, подчёркивая трещины в камне и тёмные подтёки вдоль стен.

Никто не беспокоился о комфорте узников. Стоит сказать спасибо, что хотя бы сняли кандалы. Я растирала запястья, потому что за время поездки они затекли. А ещё чтобы просто согреться.

Я всё ещё была босиком и в одной ночной сорочке. Никто не озаботился моей одеждой и обувью.

Здесь так холодно. А внутри меня — ещё холоднее.

Я жалею себя, потому что здесь слишком грязно. А мои родители… мертвы. Я не хотела об этом думать, не хотела признавать. Но понимание медленно, но неумолимо заполняло сознание.

Я упала на грязный, вонючий матрас — почти не замечая этого, и слёзы хлынули из глаз.

Я рыдала долго, громко, задыхаясь от всхлипов. Тело содрогалось, а в груди будто что-то рвалось на части. В этой затхлой камере, наедине с собой, я наконец позволила себе сломаться.

Не знаю, сколько это длилось. Наверное, очень долго, но мне никто не мешал. Никому не было дела до моих слёз. Хотя я слышала звуки снаружи. Где‑то вдалеке, за толстыми стенами, раздавались глухие шаги и обрывки чужих голосов, но они звучали так отстранённо, будто принадлежали другому миру. Скорее всего, слёзы здесь были частым явлением и никого не трогали и не удивляли.

Я осмотрелась — и к счастью обнаружила в углу ржавую ёмкость с водой. Хотя бы смогу умыться. Вода оказалась ледяной и мутной, с плавающими хлопьями взвеси. Но мне уже было всё равно.

Снова легла на матрас, укутавшись в края истлевшей ткани, найденной рядом. Она не была чище всего остального, пахла сыростью и чем-то горьким, но холод победил — ткань хоть немного удерживала тепло. Я свернулась калачиком, стараясь унять дрожь — зубы стучали, а пальцы на ногах совсем онемели.

Чтобы отвлечься, я стала рассматривать стены темницы. Каждая трещина, каждое пятно, каждый скол на камне складывались в нечто целое — собирательный образ этого места: омерзительный и безнадёжный. Монотонная стена была покрыта однообразными подтёками, но моё сознание снова и снова выделяло один единственный узор. Знакомый?

Если бы я раньше была в этой темнице, я непременно запомнила бы это на всю жизнь. Но взгляд снова и снова возвращался и выцеплял именно его из общего однообразия стены.

Вдруг пришло осознание. Та трещина на зеркале в моей комнате… Вот на что был похож этот узор!

Какая же глупость!

С чего я вообще вспомнила тот случай? Это было позавчера, а казалось, что прошла целая вечность, что это случилось совсем в другой жизни. Наверное, так и есть: как раньше — уже никогда не будет. Ещё вчера всё было хорошо, родители были живы, а теперь… Воспоминания о них вновь вернули слёзы. Я пыталась их сдержать, потому что больше умыться было нечем, но у меня не вышло.

От этих мыслей меня отвлёк скрип двери. Меня выпускают? Но нет. Открылась не дверь, а небольшое окошко, через которое выставили несколько предметов.

Я медленно поднялась с матраса — ноги едва держали. Подошла ближе и взглянула на «подарки». На полу перед окошком лежали несколько вещей: грубая деревянная миска с какой-то мутной жидкостью, от которой шёл едва уловимый пар, ломоть чёрствого хлеба, кружка с чистой водой, свёрнутый кусок грубой ткани и сложенное вдвое шерстяное одеяло.

Рубашка. Простая, грубоватая, явно не новая, но чистая! Я взяла её дрожащими руками, провела пальцами по грубой ткани. Она пахла свежестью — едва уловимо, сквозь затхлый воздух камеры. Я быстро скинула сорочку, оторвала от неё не слишком запачканный кусок, намочила его водой и протёрла тело, которое уже почти не ощущало холода — настолько я к нему привыкла. Затем наконец надела чистую рубашку, испытав почти блаженство. Сорочку отбросила в самый дальний угол темницы. Наконец-то я смогла избавиться от предмета, запятнанного кровью моей семьи.

В миске, судя по всему, была еда, однако от её запаха меня тошнило, и даже при мысли о том, чтобы это съесть, подступали рвотные позывы. Оставив миску у двери, я взяла одеяло — пусть потрёпанное, местами протёртое до дыр, но всё же настоящее. Чистая рубашка странным образом придала мне сил и дала надежду. Я снова легла, закутавшись в одеяло, и, не обращая внимания на окружающую обстановку, стала размышлять. Сейчас это не важно. Когда всё закончится, я заберусь в горячую пенную ванну с лавандовым маслом и буду отлеживаться там несколько часов. А пока буду терпеть то, что есть.

Я закрыла глаза и стала водить пальцами по телу, стараясь разогнать кровь. Целители не должны использовать свою магию для себя — этому с детства учил меня отец. Воспоминание о том, что его больше нет, снова ударило по сердцу острой болью. Отец… Он всегда говорил, что сила целителя — не только в магии, но и в стойкости духа. «Даже когда кажется, что всё потеряно, — шептал он, гладя меня по голове, — ты должна найти в себе силы идти дальше. Потому что кто-то обязательно будет в тебе нуждаться».

Я заставила себя не думать об этом. Сначала надо выпутаться из этой передряги, разобраться с тем, что случилось, и главное — выяснить, кто виноват. А уже потом будет время для скорби.

Я продолжила согревать себя магией. Тепло медленно растекалось по телу, возвращая чувствительность пальцам, прогоняя сковывающий холод из костей. Магия целителя не предназначена для него самого — тело слишком привычно к ней и почти не ощущает воздействия. Я расходовала слишком много сил, получая минимальный результат. Но сейчас выбор был прост: либо магия, либо риск окончательно окоченеть в этом промозглом каменном мешке, стать ещё одним трупом в мрачных подземельях, о котором никто не вспомнит.

Я глубоко вздохнула, сосредоточившись на ритме дыхания. В голове понемногу прояснялось. Я всё ещё была в камере, окружённая плесенью и мраком, но теперь хотя бы могла ясно мыслить.

Аманар. Мысль о нём отозвалась теплом во всём теле. Или это моя магия? Он скоро узнает о том, что случилось. А может, уже узнал.

Он не просто мой жених — я уверена, нас связывает нечто большее. Что-то, что я не могла объяснить словами, но это была прочная нить, пророчащая нам счастливое будущее.

Он — один из лучших Сынов Адраса, и я уверена, что он во всём разберётся и найдёт убийц моей семьи. И меня вытащит отсюда. Мы наконец поженимся, и я больше не буду той неуверенной дурой, которая краснеет при одном его взгляде.

Немного успокоившись этими мыслями, я смогла уснуть. Сон — прерывистый и беспокойный, но он дарил хоть какое-то забвение.

Когда я проснулась, меня вновь ждал холод и тревога, снова — осознание случившегося: смерти родителей и моего положения обвиняемой. Чтобы не мучиться и хоть как-то отвлечься, я стала приводить себя в порядок, пытаясь согреться магией.

Ко всем моим проблемам добавился голод.

Чуть согревшись, я встала и подошла к миске, оставленной вчера. Еда остыла и теперь выглядела ещё менее аппетитно — мутная масса с комками, плавающими на поверхности. Я понимала: если хочу сохранить силы, нужно что-то съесть. Однако, едва приблизившись и уловив аромат блюда, поняла — это я есть точно не смогу. Я взяла кусок засохшего хлеба и заставила себя съесть хотя бы его, запив остатками воды. Пить очень хотелось, но почти всю чистую воду я потратила вчера на гигиену. Наверное, мне принесут ещё, но пока никто меня не беспокоил, и за дверью было тихо.

А ведь у меня есть ещё родственники, которые как раз гостили у нас в ту ночь и могли бы помочь Сынам Адраса понять, что произошло. Дядя Стерн и Эмилия. Я вспомнила её последний торжествующий взгляд и поняла, что от неё точно ждать помощи не стоит. Сочувствия — тоже. Наверняка она сейчас в тепле, чистоте и уюте и злорадствует над моей судьбой. Возможно, она даже всё ещё находится в моём доме.

Но могла ли она быть причастна к убийству? Невольно я подумала, что отец не одобрил бы подобных мыслей о родственниках, но я отбросила сомнения. Я должна рассмотреть все возможные варианты и понять, что случилось.

Родители были убиты мечом. У Эмилии на это определённо не хватило бы сил и навыков. Она испытывала трудности даже при нарезке мясных блюд столовым ножом.

Отбросив чувства, я постаралась вспомнить картину, которую видела в спальне родителей сегодня утром. Меч принадлежал отцу — древний артефакт, символ нашего рода, передававшийся из поколения в поколение старшему сыну-наследнику. Отец тщательно ухаживал за ним. Меч висел на стене в их с мамой спальне, служил украшением интерьера и считался родовым оберегом от несчастий. Сейчас это звучало как насмешка.

Сам замок тоже должен был защищать своего владельца. Он был древним, магическим. Многие двери в нём открывались только теми, в ком текла кровь древнего дракона Фораска — по преданиям, архитектора и создателя этого замка.

Я могла открыть любую из этих дверей. Я знала все тайные ходы и укромные комнаты.

По странному стечению обстоятельств, в ту судьбоносную ночь у нас гостили ещё двое, кто был на это способен — дядя Стерн Менаск и Эмилия.

Да, Эмилия сама не смогла бы убить родителей, но я не могла полностью исключить мысль, что она могла помочь тому, кто это сделал. Например, открыть двери, непроходимые для чужих.

Дядя… Я почти его не знала. Возможно, он тоже был способен на это — всё же он недолюбливал отца. Но если он ненавидел его настолько, почему ждал столько времени?

А ещё был герцог Этан ан Мадейрус, который обещал отцу серьёзные проблемы из-за его отказа. Отказа — в чём? Я не ведала. Теперь я жалела, что не подслушала тот разговор. Смущение по поводу того случая ушло безвозвратно и теперь казалось смешным на фоне того, что произошло следом.

Столько вопросов — и ни одного ответа.

Ещё кто-то должен был испачкать меня в крови, не разбудив при этом. А может, на меня воздействовали, чтобы я крепко спала и ничего не чувствовала. Скорее всего. Сон у меня очень чуткий, и обычно я просыпаюсь от малейшего шума.

Я снова призвала целительную магию, чтобы проверить, остались ли в моём теле следы какого-либо воздействия. Нужно было сделать это сразу, но эта очевидная мысль пришла мне в голову только сейчас. Использовать магию на себе было крайне непривычно и сложно. Для тела целителя естественно заживлять свои повреждения, но с детства я тренировалась подавлять эту способность. Если у меня что-то болело, я пользовалась зельями или лечилась у отца. Но теперь его не было рядом. И уже никогда не будет.

Что касается воздействия… У меня мало опыта в таких вещах, но мне показалось, что оно было. Или это следы зелья, которое я принимала после посещения лазарета одержимых? Прошло слишком много времени — точно определить я не могла.

Я провела ледяными ладонями по вискам: от непрерывных мыслей голова снова начала болеть.

Я снова села и уставилась на стену. Что тут ещё оставалось делать? Тот самый узор всё ещё был здесь. Вернее, я всё ещё чётко различала его очертания в монотонной текстуре стены. Сам по себе он ничем не выделялся и, наверное, не был бы заметен, если не знать, что искать. Я долго всматривалась в него, пытаясь понять, что в нём меня так привлекало.

Он напоминал… пожалуй, очертания склона горы. Где-то на западе — внезапно мелькнуло в сознании.

Я задумалась. На западе находилось несколько графств, в том числе Вердания, где располагалась горная гряда. Там вполне могло быть что-то подобное, но откуда бы мне об этом знать? Я никогда там не бывала — только читала книги из нашей библиотеки. Возможно, я видела похожую картинку, и она так глубоко врезалась в память?

Остро захотелось попасть туда. Если бы была такая возможность, я рванула бы туда прямо сейчас — настолько навязчивой стала эта мысль. Я даже вскочила, но никакого способа выбраться из камеры у меня не было, не то что куда-то ехать, — и я снова села. Всё это было довольно странно.

Время шло. Ко мне никто не заходил, только дважды приносили ту же похлёбку, хлеб и воду.

Иногда мне удавалось убедить себя, что всё образуется, отогнать тревогу, но вскоре она возвращалась с новой силой. Я потеряла счёт времени и не знала, какой сейчас день — или вообще день ли это, а не ночь. Тусклый свет из окна был всегда одинаков, и я догадалась, что он не настоящий, а магический. Один раз мне удалось заснуть. Не могу сказать, надолго ли. Сон был неглубокий, тревожный, прерывистый — больше похож на дрёму, но это было лучше, чем мучиться неопределённостью наяву.

Раздались шаги, а затем кто-то стал отпирать дверь в мою темницу. Вошли двое в одеждах Ордена. Снова надели на меня антимагические кандалы и куда-то повели. Я не стала спрашивать, куда. Не хотелось снова слушать оскорбления, сказанные сквозь зубы. Всё равно я скоро узнаю. Мои желания здесь ничего не значат — ни для кого.

Я обернулась, бросив последний взгляд на знак на стене. Если у меня когда-нибудь будет такая возможность, я обязательно найду это место.

Я даже испытала лёгкое сожаление, покидая свою темницу. Здесь уже всё было знакомо, почти привычно. А что меня ждёт там, куда ведут, — я даже не хотела предполагать.

Глава 5. Суд

Пока меня вели по длинным коридорам, я поняла, что нахожусь в оплоте Ордена Сынов Адраса. Могла бы и раньше догадаться. Здесь содержались самые опасные одержимые — те, кто совершал убийства. Меня, очевидно, причисляли именно к таким.

Оплот состоял из нескольких частей.

Главное здание возвышалось над остальными — его занимали глава Ордена и Первые сыны — вся верхушка власти. К ним относился, например, герцог ан Мадейрус. И Аманар тоже. Несколько раз я была там с отцом, который иногда посещал Орден по делам и для пожертвований. Также в главном здании находился архив и другие важные и секретные документы.

Рядом находился церемониальный храм, где проходили торжественные обряды и посвящения новых членов в ряды Сынов Адраса. Храм был меньше размером, но в первую очередь притягивал к себе взгляд. Его стены, сложенные из белоснежного камня, символизировали чистоту и как бы противопоставлялись чёрному цвету Шерог, а купол сверкал золотом — главным цветом великого дракона Адраса и самого Ордена. По сторонам сооружение украшали изящные статуи древних золотых драконов — крылатые стражи, застывшие в вечном дозоре. Высокие витражные окна отбрасывали на мраморный пол разноцветные блики, создавая иллюзию магического свечения во время священных обрядов.

В восточной части располагались казармы — длинные приземистые строения с узкими окнами. Там жили рядовые члены Ордена: стражники, послушники и младшие сыны. По утрам из казарм доносились звуки тренировок — лязг мечей, команды наставников и тяжёлое дыхание упражняющихся.

К казармам примыкали хозяйственные постройки: кухня, склады с провизией, конюшни и мастерские. Там кипела жизнь: слуги таскали дрова, кузнецы стучали молотами, а возчики подвозили припасы через малые ворота. Этот уголок казался почти обычным — словно часть какого‑то мирного поселения, а не крепости, охраняющей мир от тёмных сил.

Ниже, под уровнем двора, находились подземелья — именно там держали одержимых. Толстые железные двери, не пропускающие ни звука наружу, надёжные замки, не оставляющие надежды на побег. Узники содержались в одиночных камерах с зарешёченными окошками под потолком — туда едва пробивался свет. Там я тоже уже побывала и оценила достоверность слухов.

Но самым мрачным местом Оплота были допросные камеры, где пытались «извлечь» истину и наказывали обречённых. Ни за что не хотела бы познакомиться и с ними.

Всё это я помнила ещё с тех времён, когда Орден казался мне оплотом справедливости. Теперь же я начинала сомневаться в этом. А сомнения — это удел слуг Шерог, так всегда учил отец. Неужели я действительно теперь одна из них?

«Одержимая», — эхом отдавалось в голове. Но я не помнила ни убийств, вообще ничего с той ночи. Только то, что видела утром: кровь на руках, мёртвые тела родителей и ненавидящие взгляды суровых мужчин. И вот я здесь, за решёткой, одна из тех, кого сама когда‑то ненавидела.

Все вокруг были убеждены в моей виновности. Это было видно по тому, как окружающие отводили взгляд, когда меня проводили мимо, — будто боялись даже случайно встретиться глазами с одержимой. По шёпоткам за спиной, которые обрывались, едва я оборачивалась. Даже стражники, которые вели меня, старались держаться как можно дальше, будто я прокажённая.

Все были так уверены, что я и сама начинала сомневаться. Возможно, Шерог как‑то стёрла мои воспоминания? Возможно, я сама захотела всё забыть?

Но нет! Что‑то бы всё равно осталось, а я совершенно ничего не помнила, кроме того, что легла спать. К тому же все одержимые, которых я видела, вели себя совсем не так, как я. Они действительно выглядели безумными. Никогда не жалели о содеянном и не раскаивались, по крайней мере сразу после преступления.

Сейчас я находилась там, где одержимых судили и выносили приговор.

Они посадили меня в клетку, а наручники так и не сняли. Холодное железо неприятно давило на запястья, оставляя красные следы на коже. Клетка оказалась небольшой — едва хватало места, чтобы сесть или встать в полный рост. Ржавые прутья покрывала паутина трещин, но выглядели они всё ещё надёжными.

Остальное убранство зала было роскошным, несомненно, в том числе для того, чтобы показать контраст между благословенными служителями Адраса и низменными слугами Шерог.

Высокие сводчатые потолки украшали позолоченные фрески: на них были изображены сцены божественного суда, где золотой огонь карал презренных тварей Шерог. Огромное полотно, перед которым располагался на возвышении судейский трибунал, изображало прекрасного золотого дракона, который нападал на чёрного сумеречного. Картина символизировала победу добра над злом. Всем было очевидно, на чьей стороне правда и справедливость. Раньше она всегда вызывала у меня трепет и восторг, но я никогда не предполагала, что окажусь не на той стороне.

На пьедестале стоял резной дубовый стол, и было предусмотрено три места — для главного судьи и его помощников. На столе лежали толстые фолианты с древними законами и свитки с обвинениями. Но пока ни одно место не было занято.

Остальные стены были покрыты простой текстурой, напоминающей мелкие трещины на земле. Но прямо напротив мне чётко виделся знакомый по камере узор. Он складывался из едва заметных тёмных прожилок, которые сплетались в очертания склона горы — того самого символа, что я не раз разглядывала, пока сидела взаперти. Я вдруг вспомнила, что и раньше, когда я присутствовала в этом зале, он также был здесь и привлекал моё внимание. Я поделилась с отцом, но он ничего не разглядел и сказал, что это просто текстура покрытия и никакой элемент не выделяется из общей композиции. Я решила, что мне почудилось, и постаралась не обращать внимания, а вскоре и вовсе позабыла.

А теперь я снова смотрела на стену, чётко видела знакомую картину и полагала, что отец всё же был не прав. Этот узор существовал не только в моём воображении, не только на стене — он был где‑то в реальности. На западе, в Вердании, и мне просто необходимо было туда попасть.

В зале уже собралось достаточно народу — в основном из числа послушников ордена; их отличала одежда. Они смотрели на меня со смесью страха и осуждения — будто уже вынесли приговор, не дожидаясь решения судей. Я, поддавшись мимолётному порыву, попыталась поймать чей‑нибудь взгляд, но все отворачивались — будто боялись, что одно прикосновение моего взгляда может заразить их той же тьмой, в которой, по их мнению, тонула я. Грустно усмехнулась — сама же раньше поступала точно так же.

Однако один из присутствующих, которого я совсем не ожидала здесь увидеть, не отвёл глаз. Как правило, если человек становился одержимым Шерог, все знакомые и даже родственники старались по возможности дистанцироваться от него, а лучше — вообще сделать вид, что не знакомы. Но Вениан Акард был здесь, смотрел на меня и даже пытался улыбаться — вышло неловко и чуть виновато, как, впрочем, и всегда, когда он угощал меня конфетами. Не знаю, что он хотел этим сказать, но мне сейчас было не до улыбок. Я отвела взгляд, чувствуя внутри себя подобие смущения от этой неуместной доброты.

Других знакомых мне людей в зале не было. Лучше бы так продолжалось и дальше.

Вдруг стало заметно тише; слышался лишь редкий звук неловких движений, шорох одежд да редкое тихое перешёптывание зрителей, быстро обрывающееся, будто каждый боялся, что его услышат. А затем тишину разорвал громкий стук: массивные двери распахнулись, и в зал вошли трое в церемониальных одеждах ордена — в парадных золотых плащах с вышитыми на них символами золотого огня Адраса. Судьи. Послушники в едином порыве склонили головы, некоторые даже опустились на колени.

Главный судья, высокий и златовласый, с мужественным, но прекрасным лицом, высеченным будто из камня, шёл впереди. Аманар. Его взгляд, холодный и бесстрастный, скользнул по залу, а на мне даже не остановился. Я стиснула кулаки так, что ногти до боли впились в ладони, а металл наручников только сильнее врезался в кожу. Значит, это он будет судить меня…

Суд над особо опасными одержимыми всегда вершит один из Первых сынов — так и должно быть. Аманар, насколько я знала, не слишком любил это занятие, но иногда был вынужден. Почему он сейчас здесь? Чтобы помочь мне? Или это просто совпадение? В любом случае он справедлив, он сможет разобраться в этом деле и вынести правильное решение. Я старалась не думать о том, что мне не было известно случаев, когда одержимых оправдывали на суде Ордена.

Раньше мне несколько раз доводилось бывать на судах над слугами Шерог. Отец считал это необходимым и специально водил меня на заседания. Я знала, что будут опрашивать свидетелей и пострадавших, обвиняемому слово дадут только в конце, и лишь для того, чтобы он признал свою вину. Раньше мне не казалось это несправедливым. Точнее, я считала несправедливым то, что одержимых вообще удостаивают суда и тратят на них время. Вина их и без того казалась очевидной. А сейчас столь же несомненна для окружающих была моя — и в этом ощущалась злая ирония судьбы.

Обычно обвиняемые не молчали: они пытались что‑то доказывать, обвинять других, оправдываться. Выглядело это жалко и лишь показывало окружающим их безумие ещё больше. Я же не собиралась так себя вести. Я решила, что буду держаться спокойно и с достоинством. Я выслушаю всё, что обо мне будут говорить, а когда дадут слово мне, расскажу всем, как было на самом деле.

Аманар поднялся на возвышение и занял центральное место за дубовым столом. Его помощники — седовласый мужчина с пронзительным взглядом и молодой аскет с бледным лицом — расположились по бокам. Первый тут же принялся перебирать свитки, сверяясь с какими‑то записями, а затем начал что‑то тихо говорить Аманару. Второй помощник тем временем внимательно изучал меня — как диковинный экземпляр чего‑то мерзкого.

Аманар поднял руку — и в зале мгновенно воцарилась абсолютная тишина. Даже шорох одежд стих, все замерли в ожидании.

— Начинаем суд над обвиняемой, — его голос, глубокий и властный, разнёсся по залу, отражаясь от сводчатых потолков. — Имя, статус, суть обвинений.

Вот как… Как будто он впервые обо мне слышит… Я, конечно, понимала, что это протокол — то, что он должен говорить, но сердце всё равно сжалось от обиды и разочарования. Глупо притворяться, хотя бы перед собой: я ждала от Аманара помощи и защиты, пусть даже неявной, пусть хотя бы в виде лёгкого кивка или едва заметного смягчения взгляда. Но его лицо оставалось непроницаемым, как маска.

Седовласый помощник развернул свиток и начал зачитывать:

— Велари из рода ан Фограус, двадцать два года, целительница, обвиняется в следующих преступлениях: одержимость проклятой сумеречной драконицей Шерог, использование запретных знаний и тёмных зелий, отравление с применением указанных зелий: герцога Этана ан Мадейруса, первого сына нашего ордена; барона Стерна Менаска. Убийство графа и графини ан Фограус, а также служанки Софии Остин, пытавшейся помешать преступлению.

Каждое слово ударяло, как взмах хлыста. Я замерла, стараясь не выдавать волнения. Про смерть Софии я слышала впервые. Ещё и она. Бедная девочка. В памяти вспыхнул её тихий смех, её неловкие, но старательные попытки аккуратно сложить мои платья, её взгляд, всегда немного любопытный, но покорный. Ещё одна случайная жертва, оказавшаяся не в то время, не в том месте.

Книга действительно была у меня, и я её читала, но отец сам дал мне её, наказав изучить некоторые рецепты целительских зелий. Никаких тёмных зелий я, конечно, не готовила, да даже и не читала эту часть. Но поверят ли теперь моим словам? А флаконы мне, очевидно, подложили.

Я снова сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль немного отрезвила.

Кто‑то подставил меня. Тщательно, продуманно. Но кто? И зачем?

Взгляд невольно метнулся к Вениану. Он стоял бледный, сцепив руки, вероятно, не зная куда их деть иначе. В его глазах читалась неподдельная тревога. Может, он знает что‑то? Или догадывается? Он встречался с отцом в день трагедии, да и в целом они часто общались. Он мог заметить что‑то странное в последние дни и, возможно, теперь хочет рассказать мне.

Аманар медленно перевёл взгляд на меня — впервые с момента своего появления в зале. Его глаза, обычно тёплые и сверкающие, сейчас были холодны и непроницаемы. Он будто пытался проникнуть в самую глубину души, прочесть скрытые мысли и тайны. Я невольно выпрямилась, стараясь не показать страха. Он же не верит в то, что я могла совершить всё это? Он не может не понимать, что я невиновна!

— Приведите первого свидетеля, — громко произнёс Аманар, и его голос эхом разнёсся под сводами зала. Он больше не смотрел на меня.

Неприметная дверь сбоку от пьедестала судей отворилась, и зашла Эмилия. Выглядела она так, как будто пришла на бал, а не на суд: платье из тёмно‑лилового бархата с золотой вышивкой, локоны уложены в сложную причёску, на шее — изящное жемчужное ожерелье. Я прекрасно понимала, для кого она так старалась. Она слегка приподняла подбородок, обвела зал высокомерным взглядом и лишь затем склонила голову перед судьями, по большей части перед Аманаром.

— Свидетельница, назовите себя и расскажите, что вам известно по делу обвиняемой, — произнёс ровным голосом седовласый судья.

Эмилия выпрямилась, поправила манжету платья и заговорила — её голос звучал мелодично, почти напевно: она явно репетировала не раз свою речь.

— Я — Эмилия Менаск, двоюродная сестра… обвиняемой. Я хорошо её знаю — мы были подругами и практически росли вместе.

Я не ждала от Эмилии ничего хорошего, и я не ошиблась. Разумеется, никакими подругами мы никогда не были. В детстве встречались нечасто, да и интересы у нас были слишком разными: она обожала светские сплетни и модные платья, а меня больше тянуло к книгам, нежели к людям. К тому же она была на четыре года младше.

Она на мгновение замолкла, бросила на меня быстрый взгляд — в нём читалось что‑то странное: смесь жалости и торжества. Затем продолжила:

— В последние недели я замечала за Велари тревожные перемены. Она стала скрытной, завистливой и злой. На недавнем торжестве во дворце она даже позволила себе оскорбления в сторону графини Бонелье. А когда я сделала ей замечание, то нагрубила и мне. Однажды я случайно увидела, как она изучает какие‑то древние записи в библиотеке Фограусов — книги, доступ к которым ограничен даже для членов рода. Я предупреждала её, что это опасно, но она лишь отмахнулась.

В зале зашептались. Я сжала прутья клетки, чувствуя, как внутри закипает возмущение. Слова Эмилии, хоть и искажённые, были основаны на реальных событиях — и оттого казались ещё более опасными. Да, я часто читала древние книги в библиотеке, но только те, что отец разрешал мне читать. Эмилия видела это, но лишь удивлялась тому, как только мне не надоедает эта скукотень. Сама она предпочитала журналы о моде и косметике. И графиню Бонелье мы недавно обсуждали. Точнее, это делала сама Эмилия, а я молчала.

Эмилия больше не смотрела на меня. Её взгляд был прикован к Аманару. Он кивнул ей, и мне показалось, даже слегка улыбнулся.

— Переходите к ночи убийства.

Эмилия на секунду прикрыла глаза, будто собираясь с силами, а потом заговорила тише, почти шёпотом, — но в зале, где теперь стояла мёртвая тишина, каждое слово было слышно отчётливо. Для меня все её ужимки выглядели слишком театрально.

— В ту ночь мне не давало уснуть странное ощущение. Я встала и хотела налить воды, но услышала тихие шаги. Выглянув за дверь, я увидела Велари в конце коридора. Она двигалась быстро, целеустремлённо, и в руке у неё что‑то было, похожее на склянку с зельем.

Я стиснула прутья до побелевших костяшек. Это была ложь — чистая, выверенная ложь. В ту ночь я спала в своих покоях до самого рассвета, пока меня не разбудили Сыны Адраса, ворвавшиеся в мою спальню. Но поверят ли теперь моим словам против её изящно выстроенной истории?

— Я хотела окликнуть её, — продолжала Эмилия, и в её голосе зазвучали слёзы, — но ноги будто приросли к полу. Страх сковал меня. А потом она скрылась в восточном крыле, где находились покои её родителей. Спустя некоторое время я услышала приглушённый крик… и всё стихло.

— Вы уверены, что это была обвиняемая?

— О, ваше сиятельство, я уверена абсолютно. Я слишком хорошо знаю Велари, чтобы спутать её с кем‑то ещё. К тому же она была в той самой шёлковой накидке с вышивкой, которую я сама ей подарила на двадцатилетие. И походка… у неё особенная, лёгкая, чуть пружинящая. Я бы узнала её из тысячи.

Подаренная накидка… Да, она действительно была у меня, но я не надевала её ни разу — настолько она была безвкусна. К тому же, если бы я шла на убийство, то уж точно надела бы что‑то менее яркое.

— Накидка, запачканная кровью, была обнаружена в комнате подозреваемой, — вмешался молодой помощник Аманара, — а также книга с рецептами запретных зелий и пустые колбы.

По залу прошлись шёпотки. Некоторые даже утвердительно кивали, как будто говоря: «Я так и знал, что это она». Кто‑то перешёптывался, прикрывая рот ладонью, кто‑то смотрел на меня с откровенным осуждением, а кто‑то — с любопытством, словно я была диковинным зверем в клетке.

— Продолжайте, — кивнул Аманар Эмилии.

— Позже, уже утром, когда всё открылось, я вспомнила ещё кое‑что, — Эмилия понизила голос до доверительного шёпота. — За несколько дней до трагедии Велари говорила мне странные вещи. Что мир несправедлив, что некоторые люди заслуживают наказания, что есть силы, способные помочь восстановить справедливость. Тогда я не придала этим словам значения, посчитала их просто капризами. Но теперь понимаю: она уже тогда планировала… планировала то, что совершила.

Я сжала прутья клетки так сильно, что костяшки побелели. Это было уже слишком. Да, мы обсуждали несправедливость мира — как‑то раз, когда я отдыхала в саду, Эмилия села рядом, и мне пришлось как‑то поддерживать беседу. Я пожаловалась, что некоторые лекари пользуются служебным положением, воруя лекарства, и им всё сходит с рук. Но никаких «сил» я не упоминала и уж точно не говорила о «наказании».

— У вас есть ещё что добавить? — спросил он у свидетельницы.

Эмилия покачала головой:

— Только одно, ваша честь. Я любила Велари как сестру. И мне больно думать, что она поддалась тьме. Но правда есть правда — и я не могу молчать, даже ради старой дружбы.

Она склонила голову, изображая скорбь, но в уголках её губ я уловила тень удовлетворения.

Аманар откинулся на спинку кресла, задумчиво постукивая пальцами по подлокотнику. В зале снова повисла тишина — все ждали, что скажет главный судья. Я смотрела на него с надеждой, желая увидеть хоть каплю поддержки и понимания.

— Мы заслушаем и других свидетелей, — наконец произнёс он, и его голос прозвучал неожиданно мягко, почти устало. — Но пока картина складывается… весьма определённая.

И в этом «весьма определённая» я услышала свой приговор — ещё не произнесённый вслух, но уже неотвратимый.

— Спасибо, свидетельница, — сказал седой помощник. — Вы свободны. Приведите следующего свидетеля.

В зал зашёл Стерн Менаск, мой дядя. Выглядел он совершенно таким же, как и всегда, — суровым, закрытым, немногословным. Его взгляд скользнул по мне — не враждебный, но и не сочувствующий, скорее равнодушный, но он всегда примерно так на меня и смотрел.

Его опрос занял гораздо меньше времени, чем свидетельства его дочери. Он просто сказал, что крепко проспал всю ночь, а наутро, заподозрив неладное, проверил себя на воздействие. Дядя тоже обладал целительским даром, но редко использовал его. Он скорее был воином, нежели лекарем. Тем не менее он нашёл следы зелья и даже узнал его. Да‑да, то самое — запретное, из книги, что я читала. Это меня уже даже не удивило.

Врал ли он? Я не могла сказать это точно. Если всё сказанное Эмилией было откровенной и продуманной ложью, то сказанное дядей могло быть и правдой. А могло и не быть. Его лицо не отражало никаких эмоций, и понять что‑то по его взгляду и поведению не представлялось возможным.

Ужин ему в комнату принесла София, так же как и мне. И в обоих случаях в еде было снотворное. Возможно, не такая уж она была невинная девочка, как мне казалось, и убита совсем не случайно. Определённо, София как‑то причастна к случившемуся, вот только она уже ничего не расскажет.

Седовласый помощник наклонился к Аманару и произнёс, кивая на меня:

— Похоже, служанка была с ней заодно, за что и поплатилась жизнью.

Аманар едва заметно нахмурился, будто взвешивая каждое слово помощника, и медленно перевёл взгляд на меня — холодный и изучающий, словно впервые видел меня. Мне показалось, что в его глазах мелькнуло нечто большее, чем просто холодный интерес судьи, — будто он видел не только обвиняемую, но и испуганную девушку, загнанную в ловушку. На долю секунды в этом взгляде проскользнуло что‑то похожее на тень сомнения, но затем он чуть заметно поморщился и перевёл взгляд на дядю.

— Это всё? — уточнил Аманар у Стерна.

— Всё, — глухо ответил дядя и, получив молчаливый кивок судей, не глядя больше ни на кого, развернулся и вышел из зала, оставив после себя странное ощущение. Я не могла его до конца понять, и это вызывало смутную тревогу. Глупость! Мне и без него есть из‑за чего переживать.

— Приведите следующего свидетеля, — наконец произнёс Аманар, и его голос прозвучал чуть тише, чем раньше, словно даже эта процедура начинала его тяготить.

Герцог Этан ан Мадейрус в сопровождении не нуждался, и это отчётливо было видно по его лицу, когда он зашёл. Он бросил на Аманара неприязненный взгляд, на который тот ответил дерзкой усмешкой. Определённо, отношения между ними не самые дружественные. Но сейчас важнее то, чего мне ждать от герцога: помощи или новых обвинений?

— Ваша Светлость, подтверждаете ли вы использование тёмной силы Шерог в ночь убийства?

Я замерла. Одарённые искрой Адраса могли чувствовать тёмные силы — тем лучше, чем сильнее был их собственный дар. Этан ан Мадейрус был одним из сильнейших. И он был в нашем поместье в ту ночь. Сердце забилось чаще, и мне казалось, что он медлит с ответом целую вечность.

Герцог Этан ан Мадейрус не спешил отвечать, как будто нарочно растягивая паузу, и в зале снова воцарилась та самая звенящая тишина, когда даже дыхание кажется слишком громким. Он медленно обвёл взглядом зал, затем его взгляд остановился на мне. На мгновение наши глаза встретились, но я не могла распознать, что скрывается за его суровой маской.

— Я подтверждаю, — наконец произнёс он, и голос его прозвучал ровно, без лишних эмоций, но от этой сдержанности становилось только страшнее. — В ту ночь в поместье присутствовала тёмная сила. Я почувствовал её едва ощутимые отголоски сразу, едва переступил порог за день до трагедии. Граф ан Фограус успокоил меня, сказав, что он с утра посещал лазарет одержимых, и это, вероятно, причина.

Затем он продолжил:

— Сразу после убийства я всё перепроверил. Сила исходила из восточного крыла. Оттуда, где находится комната Велари Фограус.

Я невольно вцепилась пальцами в прутья клетки. Всё внутри сжалось, а к горлу подкатил горький ком. Это звучало как приговор.

Аманар подался вперёд, опершись локтями о дубовый стол, и пристально посмотрел на герцога:

— Вы уверены, что источник силы находился именно в её комнате? Не могли ли вы ошибиться в направлении?

Герцог Этан ан Мадейрус чуть приподнял бровь и бросил на Аманара неприязненный взгляд — вопрос этот, очевидно, показался ему оскорбительным. Такие, как он, не любят, когда ставят под сомнение их способности.

— Я не ошибаюсь, — отрезал он, чуть повысив голос, и в нём проскользнула сталь.

Аманар отвёл взгляд от герцога и перевёл его на меня — теперь в нём не было ни намёка на проблеск сочувствия, только холодная, безжалостная логика судьи, взвешивающего каждое слово.

В зале снова зашептались, и этот шёпот прокатился волной, обволакивая меня, словно липкая паутина. Кто‑то говорил о несомненной вине, кто‑то сомневался, но все взгляды теперь были устремлены на меня.

Аманар поднял руку, призывая к тишине, и, когда зал снова стих, медленно произнёс:

— Спасибо за показания, Ваша Светлость. Вы свободны.

Этан ан Мадейрус коротко кивнул, бросив на меня ещё один взгляд — на этот раз его выражение было невозможно прочесть. Он развернулся и вышел из зала так же уверенно, как и вошёл. Его жизнь продолжалась, а моя, благодаря его словам, теперь окончена.

Поверила ли бы я в свою вину, если бы была сейчас не в клетке, а среди зрителей? Скорее всего, да. Сыны Адраса славятся своей честностью и благородством. Разве может один из лучших из них врать? Раньше я думала, что нет. Теперь точно знала, что может.

— Итак, — седовласый судья торжественно поднялся. — Согласно показаниям свидетелей, обвиняемая в ночь преступления находилась в родовом поместье ан Фограус. Её видели выходящей из покоев родителей незадолго до обнаружения тел. На месте преступления найдены следы запретной магии, характерной для слуг Шерог. Кроме того, в её личных покоях обнаружены флаконы с остатками тёмных зелий, а также украденная из архива Фограусов книга, содержащая рецепт их изготовления.

Он сделал паузу, давая возможность всем — и мне в первую очередь — осмыслить сказанное. А на меня уже накатила усталость и равнодушие. Никаких чувств. Полное опустошение. Свобода от их мнения — от приговора, что мне уже вынесли.

— Обвиняемая, признаёшь ли ты свою связь с силами Шерог? — задал протокольный для таких случаев вопрос Аманар. — Признаёшь ли, что поддалась искушению сумеречной драконицы?

Я молчала, глядя ему в глаза. Слова застряли в горле — не потому, что мне было нечего сказать, а потому, что я уже поняла: здесь мои слова ничего не изменят. Каждый, кто входил в этот зал в цепях, уже был приговорён, заранее был виновен в глазах окружающих. Я почувствовала влагу на ладонях и поняла, что это я сама расцарапала их до крови.

— Нет, — всё, что я могла сказать, — я никого не убивала. Я так же была под действием снотворного и проснулась только утром, когда Сыны Ордена ворвались в мою спальню. Зелье было добавлено в еду, которую вечером мне принесла София.

Я вскинула голову, в груди вспыхнула слабая искра надежды — но тут же погасла, когда я увидела, как Аманар медленно качает головой.

— Как удобно, — с горечью произнёс он, — изображать жертву, когда являешься палачом.

Кто‑то в зале одобрительно хмыкнул. Кто‑то тихо вздохнул. А я стояла, чувствуя безысходность, понимая, что каждое моё слово здесь оборачивается против меня. Даже правда звучала как ложь, потому что слишком много лжи уже посчитали правдой.

— Я не делала этого, — прошептала я, уже не обращаясь ни к судье, ни к залу, а скорее к самой себе, чтобы не забыть, кто я есть. — Я не служу Шерог. И не убивала никого из своей семьи.

Аманар долго смотрел на меня, затем откинулся на спинку кресла, и этот едва заметный жест вдруг сделал его в моих глазах ещё более недосягаемым, ещё более чужим. Я вдруг поняла, что он никогда и не принадлежал мне, я почти ничего о нём не знала. Кроме того ощущения счастья и покоя, которое я так ярко ощутила при нашей первой встрече. Ещё не так давно я считала, что нас ждёт счастливое будущее, а теперь у меня его вообще нет.

— Велари Фограус, вы признаны виновной, — голос Аманара прозвучал в зале, словно удар молота по наковальне, гулко и окончательно.

Я не дрогнула, но внутри всё сжалось, как от ледяного ветра. Ноги стали ватными, но я заставила себя стоять прямо. Не ради них, не ради зала, а ради себя — чтобы не дать им увидеть, как рушится мой мир.

Аманар опустил взгляд на свиток перед собой, пробежал глазами строки, будто проверяя, не упустил ли чего‑то важного, и продолжил:

— На основании собранных доказательств и показаний свидетелей вы приговариваетесь к каторге. Ввиду тяжести обвинений и опасности, которую вы можете представлять, вы будете подвергнуты процедуре частичного лишения магии. Суд окончен.

Он резко встал и вышел из зала. Золото его плаща блеснуло, переливаясь, и скрылось за дверью. Неужели это последняя наша встреча? Неужели это то счастье, которое мне грезилось ранее, когда я смотрела на него? В груди кольнуло острой болью, будто кто‑то вонзил тонкий клинок между рёбер.

Стражники отворили клетку, грубо вытащили меня и тоже повели из зала. Я бросила последний взгляд на узор на стене, понимая, что мне теперь никогда не доведется узнать, что же он в себе таит.

Куда они ведут меня теперь? Мне было всё равно.

Глава 6. Посетитель

Всё равно, куда ведут, — мне было ровно до того момента, как я поняла, куда именно. В допросные камеры… Туда, где пытают и осуществляют приговор к лишению магии — отрезают пальцы, чтобы магические потоки не могли циркулировать должным образом.

Меня вели сырыми, грязными коридорами, один только вид которых мог вызвать отчаяние. По скользкой лестнице вниз — ступени были покрыты зелёной плесенью. Я старалась не смотреть по сторонам, но взгляд сам цеплялся за ржавые кольца в стенах, за тяжёлые цепи, за тёмные пятна на полу, которые не хотелось признавать следами чьей‑то крови.

Всё это безжалостно стирало даже ту робкую надежду, которая, как ни странно, во мне ещё оставалась. Разительное отличие от всего того великолепия, что было наверху. Здесь же было скорее как в берлоге Шерог, а не в цитадели Адраса.

Впрочем, считалось, что слуги Шерог любят такую обстановку. Доказывает ли то, что мне здесь очень не по себе, мою невиновность? Для моих судей — точно нет.

Мысль о том, что я перестану быть целителем, неожиданно испугала больше, чем то, что, в сущности, жить мне осталось немного. На каторге долго и тем более счастливо никто не живёт. На самом деле быстрая смерть — это лучшее, что там может случиться. Но лишиться магии… Это не просто потерять силу. Это вырвать часть себя.

«Я больше не буду целителем», — эта мысль отзывалась острой болью внутри. Странное дело: я боялась не столько боли, не столько самой смерти, сколько этого превращения в пустую оболочку, лишённую своего предназначения. Кем я стану, если у меня отнимут то, ради чего я училась, ради чего просыпалась до рассвета и засыпала за полночь? Просто тем, кто не в силах протянуть руку помощи, когда она нужнее всего.

Хотелось броситься в ноги к моим конвоирам и умолять о милосердии. Я с трудом удержалась от этого порыва. Умом я понимала, что это бессмысленно — их лица были каменными, в глазах не было ни капли сочувствия, только скука и привычка к чужой боли. Но то, что должно случиться, слишком страшило. Я убеждала себя, что любые просьбы ни к чему не приведут, но такое поведение будет выглядеть жалко. Унижаться я не стану; хотя бы сохраню достоинство — больше у меня ничего не осталось.

Меня ввели в пыточную. Приковали к жёсткому железному стулу. Затем стражники вышли — их дело было закончено. Скоро придёт палач.

Они не будут тянуть с исполнением приговора. Наверное, это хорошо — быстрее закончится мучительное ожидание. Но было очень страшно. Я заставляла себя не думать, но картины того, как это будет происходить, всё равно настойчиво лезли в голову. Фантазия подкидывала страшные детали: блеск лезвия, резкий, короткий взмах, мгновенная вспышка боли… Вряд ли они знают здесь о дезинфекции, об обезболивании и прочих целительных практиках.

Ожидание было невыносимо. Отец часто говорил, что ожидание порой бывает страшнее самого события. Теперь я точно знала, что он имел в виду.

Я осмотрелась. Каменные стены источали сырой, тяжёлый холод. Знакомый узор украшал одну из них; я даже не удивилась, увидев его и здесь. На полках вдоль стен стояли металлические инструменты: щипцы, зажимы, изогнутые лезвия с зазубринами — каждый предмет был отполирован до пугающего блеска, словно его только что тщательно подготовили к работе.

В центре комнаты, прямо подо мной, на полу виднелся жёлоб — узкий, глубокий, с потемневшими краями. Я старалась не думать о его назначении, но разум упрямо подсказывал ответ. Над жёлобом нависала массивная рама с ремнями и креплениями — для надёжной фиксации жертвы.

Единственный источник света — своеобразный очаг с тлеющими углями — был расположен посередине. Хотя, скорее всего, он служил для чего‑то ещё более жуткого, а вовсе не для освещения помещения.

Будучи целителем, мне приходилось видеть боль, кровь, слышать крики, чувствовать, как под пальцами слабеет чужой пульс. Но я не могла сказать, что я к ней привыкла. Тем более — к своей. Я была обычной девушкой, аристократкой, совершенно не готовой к тому, что сейчас должно было произойти.

Чужая боль всегда пробуждала во мне желание помочь, найти способ её унять. Но как я могу помочь себе?

Или смогу?

Мысль мелькнула, и я постаралась за неё ухватиться.

В камере я уже пробовала воздействовать своей собственной магией на себя, и это оказалось не так уж и сложно. Я смогу создать обезболивающий эффект для своего тела, который будет длиться ещё некоторое время — времени должно хватить, чтобы я мало что почувствовала в той ужасной процедуре, что меня ожидала. Возможно, это был малодушный, не слишком смелый поступок, но я никогда героем себя и не считала.

Сейчас в последний раз я использую свою магию. В последний раз она принесёт кому‑то облегчение. Пусть даже мне самой.

Я закрыла глаза, сосредотачиваясь. Я чувствовала свою магию, вероятно, в последний раз в жизни, и старалась запомнить и сохранить это ощущение, как память о чём‑то добром и светлом, что когда‑то было для меня так естественно, что казалось почти обыденностью. Знакомое ощущение тёплого покалывания, расползающегося по телу, даже на несколько мгновений принесло умиротворение. Пока я не вспомнила всю безысходность ситуации, в которой оказалась.

Однако теперь даже душевная боль не чувствовалась слишком остро. Под воздействием обезболивающей магии меня окутало некоторое равнодушие ко всему. Пожалуй, в данной ситуации это было то, что нужно.

— Наконец-то я увидела тебя в подходящем месте. Там, где ты и должна быть.

Я вздрогнула от неожиданности. Пока использовала магию, я отгородилась от внешнего мира и не замечала ничего вокруг. Даже не услышала, как кто‑то зашёл в помещение, хотя звук отпираемого засова и скрип открываемой двери были громкими и крайне неприятными. Я запомнила эти звуки, когда меня заводили в камеру. Они резали по и без того раскалённым нервам.

Эмилия стояла в проёме, и её силуэт на фоне тусклого света из коридора казался почти нереальным — совершенно чуждым в этом месте. Но, увы, она была настоящей. Яркое пятно посреди мрачной серости резало взгляд.

Она неспешно вошла, аккуратно обойдя тёмное пятно у порога — будто даже здесь, в пыточной, ей было важно не запачкать подол своего безупречного платья. Её движения были до обидного спокойными, почти ленивыми, как будто она пришла не в место, где ломают тело и жизни, а в гостиную на чашку чая.

Между тем в этом мрачном месте, похожем на могилу, она выглядела неприлично довольной. Весь её вид говорил о том, что она ликовала, ощущая себя победительницей.

Очевидно, она пришла не извиняться.

Я попыталась выпрямиться, насколько позволяло моё положение. Я не хотела, чтобы она видела, как мне страшно, как я сломлена. Не хотела давать ей ещё и эту маленькую победу.

— Здесь должна быть ты — за клевету на меня и ложь на суде, — произнесла я, стараясь говорить спокойно. Глупо было надеяться, что она усовестится, но я всё же надеялась — хотя бы на мгновение увидеть в её лице тень сомнения, раскаяния, хоть чего‑то человеческого. Всё её поведение рождало в груди протест. Происходящее со мной и без того было максимально несправедливо, но Эмилия… Во многом благодаря ей всё так случилось — ведь это она давала лжесвидетельства в суде.

Однако её реакция на мои слова была больше похожа на возмущение, на праведный гнев, как будто это я была виновата перед ней. Несколько мгновений она молчала, приоткрыв рот, будто не знала, что сказать, затем опомнилась и разразилась гневной тирадой:

— Я не сказала ни капли лжи! Всё это правда! Это ты…

Для наглядности она даже ткнула в мою сторону пальцем. Выглядело довольно смешно. Заметив мою усмешку, она замолкла, а затем приосанилась, словно пытаясь вернуть себе утраченное достоинство.

— Ты так долго пыталась казаться благородной, милосердной… — продолжила Эмилия уже более спокойным тоном, медленно обходя стул, к которому я была прикована. Её каблуки глухо стучали по каменному полу, и каждый шаг отдавался внутри меня, как удар молота. — Лечила всех подряд, раздавала свою магию, будто она бесконечна. И все верили. Даже я была обманута и долгое время восхищалась тобой. Хотела быть хоть немного похожа…

Что за чушь она несёт? Сейчас из‑за воздействия моей целительной магии ясно думать было сложно: сознание то и дело плыло, утягивая меня в мутную глубину усталости, а слова Эмилии доносились будто сквозь толщу воды. Я с трудом понимала то, о чём она говорит.

— Теперь ты наконец получишь по заслугам, — продолжала она, и голос её звенел от сдерживаемого восторга. — Как же я рада, что всё раскрылось. Что теперь все увидели твою сущность. Особенно он.

Она не назвала имени, но я сразу поняла, о ком идёт речь. Я старалась не думать об Аманаре: слишком острой болью эти мысли отдавались у меня в сердце. Аманар вынес приговор. Он поверил. Даже не пришёл, чтобы спросить, чтобы понять, чтобы разобраться. Даже Эмилия нашла на меня время, хотя, конечно, она‑то лучше бы не приходила.

— Зачем ты явилась? — устало спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул, хотя внутри всё сжималось от бессилия и отчаяния.

Эмилия остановилась напротив, чуть склонила голову, будто разглядывала диковинную вещь в лавке старьёвщика. На губах её играла та самая приторная улыбка, которую я столько раз видела на приёмах, — только теперь в ней не было ни капли светской любезности, одна ядовитая насмешка.

— О, не ради утешения, если ты на это надеялась, — протянула она, — я пришла принять поздравления. Совсем скоро я выйду замуж.

Я могла лишь посочувствовать её будущему мужу. Но вслух я ничего не сказала. Этот разговор виделся мне совершенно бессмысленным, а я чувствовала усталость во всём теле. Эмилия всегда была излишне болтлива и этим очень меня утомляла. Раньше приходилось из вежливости терпеть и поддерживать беседу, улыбаться, кивать, прятать раздражение за маской безупречных манер. Но сейчас мне уже не нужно было соблюдать приличия.

Пауза длилась некоторое время. Выражение лица Эмилии, поначалу ликующее, по мере моего молчания переходило к раздражению. Она хотела, чтобы я спросила. Ждала, когда любопытство или обида заставят меня нарушить молчание. Но я не спрашивала. Во‑первых, не слишком интересно; во‑вторых, она непременно и сама скажет, не сможет смолчать.

— Не интересно, за кого? — не выдержала кузина.

Я едва пожала плечами. Мне действительно было всё равно — или я убеждала себя в этом, пытаясь спрятать ту острую боль, которая кольнула где‑то глубоко внутри.

— Аманар! Аманар станет моим мужем! Моим, а не твоим! — наконец выпалила она, и его имя прозвучало для меня как удар хлыста.

Я могла лишь усмехнуться про себя — горько, без капли веселья. Значит, вот в чём соль всей этой истории. Аманар… Конечно. Всё вдруг сложилось в уродливую, но до тошноты логичную картину: её бешенство, когда она узнала, что мы помолвлены, а затем эти нелепые обвинения. Эмилия не просто хотела меня унизить — она расчищала себе путь. Убирала соперницу, чтобы занять место рядом с тем, кто обладал и властью, и именем. А я‑то никогда не воспринимала её всерьёз.

— Поздравляю, — прошептала я, и собственный голос показался чужим. — Должно быть, ты долго к этому шла.

Эмилия вспыхнула — не от радости, а от раздражения: ей хотелось не вежливых слов, а боли, которую она могла бы смаковать. Она шагнула ближе, наклонилась так, что я почувствовала запах её духов — тяжёлый, пряный, будто специально созданный, чтобы душить.

— Не строй из себя жертву, — прошипела она, и в её глазах мелькнуло что‑то звериное. — Думаешь, я не знаю, как ты на него смотрела? Как пыталась казаться незаменимой, полезной, нужной? Чтобы затем использовать его в своих целях и погубить. Я многое могла бы простить, но не Аманара! Потому что я люблю его и никому не позволю причинить ему вред.

В этот момент Эмилия показалась мне безумной. Или… одержимой. В её взгляде была та самая фанатичная уверенность, которую я не раз видела раньше. И тут в голове мелькнула мысль: возможно, герцог ан Мадейрус почувствовал именно её силу в ту ночь? Покои Эмилии были в другой стороне, нежели мои, но она могла специально находиться рядом с моей комнатой или придумать что‑то ещё, чтобы ввести его в заблуждение. Твари Шерог иногда были очень хитры и коварны.

Я была разочарована. В первую очередь в себе. Честно сказать, я не ожидала от Эмилии ничего плохого. Не потому что считала её доброй и порядочной, а потому что считала её слишком глупой и бестолковой, чтобы замышлять что‑то по‑настоящему опасное. У неё никогда не получалось даже простейших вещей — то она проливала чернила на важные документы, то путала стороны, то забывала самые очевидные детали. Я привыкла относиться к ней снисходительно, почти как к неуклюжему щенку, который всё портит, но делает это без злого умысла.

А теперь вот это. Предательство. И самое горькое — оно оказалось не импульсивным, не случайным, а продуманным. В её глазах, когда она смотрела на меня в тот миг, не было ни тени растерянности — только холодная уверенность. Будто она годами ждала подходящего случая, чтобы ударить в спину, и наконец дождалась.

Я пыталась думать, пыталась собрать разрозненные кусочки головоломки в единую картину, но этому важному процессу мешал не столько остаточный эффект моей собственной магии, сколько непрекращающийся поток обвинений от Эмилии. Она всё говорила и, похоже, не могла успокоиться, словно слова были единственным способом удержать свою новую реальность, не дать ей рассыпаться от одного моего взгляда.

— Ты ничего не понимаешь! — прошипела она, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Ты никогда не знала, каково это — быть второй. Всегда в твоей тени, всегда «кузина Велари», всегда та, кого замечают, только если ты уйдёшь. А теперь… теперь всё будет иначе. Аманар станет моим мужем, и я стану той, на кого будут обращать внимание. Той, кого будут бояться и уважать.

— Ты и сейчас вторая. И прекрасно знаешь это. Аманар женится на тебе лишь потому, что на мне не может, а ему нужен титул.

Слова сорвались с языка прежде, чем я успела их удержать, и в ту же секунду в груди кольнуло: я опускалась до её уровня, отвечая, вступая в эту грязную игру, которую сама всегда презирала. Раньше я никогда не спорила, ни с кем не ругалась, предпочитая вежливо промолчать, не лезть на рожон. Отец поощрял подобное поведение, учил, что истинная сила — в сдержанности, в умении владеть собой.

А теперь я подумала: а почему бы мне не ответить? С чего вдруг я должна переживать за неё, опасаться обидеть? Не после того, что сделала она.

Она сама же говорила, что Аманару от меня нужен только титул. Совсем недавно. Тогда я не хотела верить, отгоняла эту мысль, словно назойливую муху, прятала её в самые тёмные уголки сознания, где хоронят всё, что слишком больно признавать. А теперь наоборот — эта мысль была бальзамом для моего израненного сердца. Хотелось верить, что и Эмилию он тоже не любит.

Но как там на самом деле, я не знала, просто тоже хотела ударить её побольнее, уязвить. И у меня это получилось. Эмилия побледнела, а потом краска хлынула ей в лицо, заливая щёки и шею алыми пятнами.

— Ты лжёшь! — выкрикнула она. — Ты просто не можешь смириться, что он выбрал меня! Что наконец‑то кто‑то увидел во мне не твою тень, а женщину, достойную стоять рядом с ним!

Голос её сорвался на визг, совсем не подобающий торжествующей победительнице, которой она пыталась выставить себя.

Я чуть склонила голову, разглядывая её, будто видела впервые. В этой вспышке, в этих надломленных интонациях проглядывало что‑то детское — обида маленькой девочки, которую не позвали в игру. Такое случалось и раньше. Похоже, она всегда завидовала мне, а я её просто не замечала.

Однако Эмилия явно была не в себе. Её глаза блестели неестественно ярко, зрачки расширились, а пальцы сжимались и разжимались, будто она пыталась ухватить что‑то невидимое.

Я же, наоборот, была спокойна. Этому, вероятно, способствовала магическая процедура, которую я провела над собой перед её приходом.

В голову мне пришла весьма интересная мысль. Эмилия уже плохо контролировала себя, и если я разозлю её ещё больше, возможно, она совсем потеряет контроль. Кто‑то наконец зайдёт в мою камеру, увидит это, заметит её безумие, её одержимость, и тогда станет ясно, кто здесь настоящая угроза. Вообще странно, что мы столько времени находимся здесь вдвоём, без стражи, без свидетелей, — словно весь мир на мгновение замер, предоставив нам эту мрачную сцену для выяснения отношений.

— Аманар любит красивых женщин. Таких, как Мюриель Бонелье. Или как я, — проговорила я ровным тоном, наблюдая за её реакцией.

Эмилия замерла, будто эти слова ударили её сильнее любой пощёчины. Я явно угадала её больное место. Внешность. Она так много уделяла ей внимания, так старалась, часами сидела перед зеркалом, примеряя наряды, подбирая оттенки, которые, по её мнению, делали её неотразимой. А всё потому, что глубоко внутри она комплексовала, чувствовала себя недостаточно красивой, вечно сравнивала себя с другими, особенно со мной.

— Но не ты. Ты слишком уродлива для него. Кого он будет представлять, исполняя супружеский долг? Меня или одну из своих любовниц? — ядовито продолжила я, совсем не узнавая себя.

Она шагнула ко мне, глаза её потемнели, в них плескалась не просто злость — в них была паника, которую она отчаянно пыталась спрятать за гневом.

— Ты, ты… — она задыхалась, слова не шли, застревая в горле. — Ты такая же злобная и подлая, как Шерог!

Она отступила на шаг, глаза её бегали по камере, как будто она что‑то искала.

— И будешь такой же уродливой, как она, — добавила она.

С этими словами она схватила железный совок, который лежал рядом с очагом, зачерпнула угли и бросила их в меня. Я была скована и никак не могла защититься, не могла даже поднять руку, чтобы прикрыть лицо. Лишь отвернулась и зажмурила глаза.

Острая боль обожгла левую сторону моего лица. Щека горела как в огне, несмотря на магическое обезболивание. По коже побежали горячие струйки: то ли кровь, то ли сукровица. В нос ударил едкий запах палёной кожи, и на миг меня замутило.

Непроизвольно я высвободила свою магию, не контролируя поток, позволяя ему вырваться наружу в отчаянной попытке заглушить боль, создать хоть какое‑то облегчение. Боль начала уходить, но вместе с ней ускользало и сознание.

Эмилия отшатнулась, будто сама испугалась того, что сделала. Её пальцы дрожали, а в глазах мелькнуло что‑то похожее на ужас — но лишь на мгновение. Потом она снова выпрямилась.

— Ты сама виновата, — прошептала она, и голос её звучал странно, глухо, будто издалека. — Ты вынудила меня. Сама виновата.

Она бросила лопату на пол — раздался глухой звук. Затем — её удаляющиеся шаги, знакомый скрип двери.

Но всё это я слышала и осознавала лишь краем сознания: магия действовала, и я почти потеряла чувствительность, сознание покидало меня.

Вроде бы кто‑то зашёл в камеру, что‑то сказал. А может, это мне причудилось.

Глава 7.1. Нежданная помощь

Я проснулась и некоторое время буквально наслаждалась отсутствием боли, а затем она снова пришла. Душевная, не телесная. Тело, как ни странно, совсем не болело: ни руки, ни лицо, ни что‑то ещё, — но и сил не было тоже: я с трудом могла пошевелиться и еле‑еле открыла глаза.

Я лежала на кровати в небольшой комнате. Что‑то здесь было не так… Голова отказывалась нормально соображать. Наконец я догадалась: в комнате не было окон. Совсем. Пространство освещал тусклый голубоватый свет от магической лампы. Я не без труда осмотрелась. Это точно была не тюремная камера. По крайней мере, не та, в которой меня содержали раньше. Здесь было чисто и по‑своему уютно — в сравнении с тем, где меня содержали раньше. Однако и роскошью здесь не пахло. Взгляд скользнул по стенам: гладкие, без единой трещины, окрашенные в приглушённый серый цвет. Нигде на них не обнаруживалось знакомого мне узора. Кроме кровати в комнате были простой стол, стул — и больше ничего: ни мебели, ни вещей, ни украшений. Только в углу была ширма, вероятно, для гигиенических процедур.

Я совсем не помнила, как здесь оказалась.

Лучше бы я вообще ничего не помнила.

Но я помнила.

Родителей убили. Меня обвинили в их смерти. Аманар на суде сынов Адраса признал меня виновной и приговорил к каторге и частичному лишению магии.

Я застыла. Что с моими руками? Медленно перевела на них взгляд. Ладони были перевязаны бинтами. Сразу отметила, что совсем неумело: это явно сделал человек без соответствующего опыта.

Там, где должны были быть указательный и средний пальцы, была лишь пустота.

Я больше не смогу исцелять людей. Никогда. Это была моя первая мысль после осознания реальности, а вторая — о том, какая глупая была первая. Дальше меня ждёт только каторга, на которой я долго не протяну, и там точно будет не до лечения.

Раньше меня возмущало то, что одержимых Шерог не казнят сразу за их злодеяния, а сейчас смерть показалась бы мне милосердной. Зачем мне ещё какое‑то время мучиться и страдать, чтобы скоро всё равно умереть?

Я вспомнила моё последнее применение магии. Эмилия бросила мне в лицо тлеющие угли, и я в панике потратила всю силу, что у меня оставалась, на исцеление.

В комнате не было ничего подобного зеркалу, но, может быть, это и к лучшему. Пока я не была готова увидеть… Впрочем, как целитель… бывший, я прекрасно понимала, чего ждать. Моё лечение — слишком поспешное, чересчур интенсивное и продиктованное паникой — не могло не привести к необратимым последствиям. Левая щека теперь наверняка была покрыта загрубевшими рубцами, а кожа вокруг них — тугая, стянутая: зрелище, от которого сложно не поморщиться.

Я невольно коснулась лица, провела пальцами по неровной линии шрама и ничего не почувствовала: кожа будто онемела, а может, это мои оставшиеся пальцы ничего не ощущали.

Неважно. Какая разница, что с моим лицом и с руками, если участь моя предрешена и жизнь всё равно не продлится долго.

Однако место, где я находилась, не похоже было на каторгу.

А вот насчёт тюрьмы я уже не была уверена. Послышались неторопливые шаркающие шаги, а затем дверь стали отпирать. Это значило, что я была заперта, хотя состояние моё было таким, что даже сесть на кровати мне удалось с большим трудом и не с первой попытки.

Щёлкнуло три замка, прежде чем дверь со скрипом открылась, и внутрь вошла пожилая морщинистая женщина в простой одежде. Мне не доводилось встречать её прежде.

Женщина внимательно посмотрела на меня, как мне показалось, не слишком дружелюбно. Мне теперь было не привыкать к таким взглядам: за последнее время я насмотрелась на них предостаточно — в зале суда, в тюремном коридоре, в глазах стражников, сопровождавших меня к камере. Каждый словно пытался разглядеть во мне чудовище, способное на убийство самых близких людей.

Старуха молчала, рассматривая меня, а я молчала, рассматривая её. Где‑то на краю сознания мелькнула мысль, что не слишком прилично так пялиться на незнакомых людей, но она лишь вызвала у меня усмешку.

Невысокая, сухая, с сутулой спиной, она напоминала засохшее дерево, пережившее не одну суровую зиму. Седые волосы, собранные в тугой узел на затылке, кое‑где выбивались тонкими прядями. Бесцветные прозрачные глаза, пронзительные и цепкие, будто сканировали меня насквозь, выискивая изъяны, слабости, ложь. Простая холщовая одежда сидела мешковато, но аккуратно: видно было, что хозяйка бережёт то немногое, что имеет.

Я поймала себя на мысли, что невольно ищу в её облике знакомые черты: может, она связана с кем‑то из прошлого? Но нет, лицо было совершенно незнакомым. И всё же что‑то в её взгляде казалось странным: не просто неприязнь, а скорее насторожённость, будто она пыталась решить, стоит ли мне доверять.

Я могла бы спросить, кто она или где мы находимся, но это казалось мне бессмысленным. Если она захочет, то расскажет всё сама, а если нет — то возможности заставить её у меня нет. А умолять всех о милости мне уже так надоело. Если честно, то мне претило сейчас всё — даже жизнь.

Глава 7.2. Нежданная помощь

Старуха медленно приблизилась. Её руки, испещрённые сетью синих вен, крепко сжимали поднос. На нём стояла миска с чем‑то дымящимся, кружка с травяным чаем и свежий хлеб. Даже по запаху можно было сразу сказать, что эта пища заметно отличалась по качеству в лучшую сторону от тюремных помоев.

Она подошла и поставила свою ношу на единственный стол, что был в комнате. Аромат свежего хлеба и бульона с пряными травами заполнил пространство, пробуждая давно забытое ощущение голода. Вот странно: жить мне не хотелось, а кушать — очень даже. Желудок предательски заурчал, напоминая, что я, похоже, не ела уже несколько дней. Мысли о еде на какое‑то время вытеснили всё остальное.

— Ешь, — глухо произнесла женщина, указав на пищу. Голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в нём угадывалась даже какая‑то забота. Взгляд тоже немного смягчился.

Я с трудом села, опершись на локоть. Возможно, я просто была ещё слаба — движения давались мне с трудом. Каждая мышца будто налилась свинцом, а перед глазами то и дело вспыхивали тёмные пятна. Я замерла на мгновение, пытаясь унять головокружение, и только потом осторожно потянулась к подносу.

Я не собиралась спорить. Вряд ли еда отравлена — я и без того сейчас в её власти. А даже если и так — я буду только рада окончанию моих страданий. Но смерть от голода — это слишком сложно. Она определённо требует огромной силы воли, которой я в себе сейчас и близко не чувствовала. Непременно найдётся способ и полегче.

Руки плохо слушались меня. Взять, а тем более удержать ложку тремя пальцами оказалось непросто, но ко всему можно привыкнуть. Ела я медленно, осторожно, стараясь не торопиться, — я ещё плохо ощущала своё тело. Вероятно, дело было в каких‑то обезболивающих препаратах, ведь физической боли я не ощущала, только сильную слабость. Бульон был наваристым, с лёгким привкусом специй; он обжигал губы, но я всё равно пила маленькими глотками, чувствуя, как тепло медленно растекается по телу. Хлеб оказался мягким, с хрустящей корочкой, — я отламывала крошечные кусочки и долго жевала, будто заново училась есть.

Старуха не уходила, но и в беседу вступать не спешила. Она просто сидела на стуле и продолжала наблюдать за мной. В её взгляде теперь читалось что‑то ещё — не просто насторожённость, а словно… оценка? Будто она решала, достойна ли я этой еды, этого укрытия, шанса на… непонятно что.

Она мне не нравилась, хотелось, чтобы она ушла, но что‑то подсказывало, что мои желания имеют здесь мало значения.

Я доела бульон и отложила ложку. В животе приятно потеплело, силы понемногу возвращались, хотя слабость всё ещё сковывала тело. Старуха по‑прежнему сидела на стуле, сложив руки на коленях, и неотрывно следила за мной. Она больше не казалась враждебной — и я испытала облегчение. Не то чтобы это было мне важно, просто… надоели осуждающие и ненавидящие взгляды.

Разве справедливо то, что со мной случилось? Нет! Но я не видела даже сочувствия — только отвращение, застывшее в чужих взглядах, холодное и тяжёлое, как приговор. В нём не было ни капли жалости, ни намёка на понимание — лишь брезгливое желание держаться подальше, будто сама моя близость могла запятнать.

Хотелось, чтобы просто кто‑то пожалел. Чтобы тихо подошёл, осторожно погладил по волосам, убрал непослушную прядь со лба и уверенно сказал, что всё будет хорошо. Так, как делала мама, когда я, маленькая, падала и разбивала коленку. Или папа — он всегда умел одним спокойным словом унять любую тревогу. Но их больше нет.

Раньше я никому не желала зла. Не понимала, как люди могут ненавидеть друг друга, чувствовала чужую боль почти как свою. Казалось, мир и без того полон страданий, зачем добавлять ещё?

А теперь… Теперь я совсем бы не расстроилась, если бы Эмилия умерла — пусть даже очень мучительной смертью. Эта мысль приходила не в порыве слепой ярости, не на эмоциях, а с пугающим, ледяным спокойствием. Я желала ей смерти и ни капли не раскаивалась в этом. Отец определённо не одобрил бы подобное.

Однако у Эмилии сейчас всё хорошо. Ещё одна несправедливость, которая отзывалась болью в груди. Интересно, они уже поженились с Аманаром? Вряд ли. Такие вещи быстро не происходят, если она вообще сказала мне правду. Как я успела узнать на свою беду, врать Эмилия умела прекрасно — изящно, почти не моргнув глазом, сплетая ложь с правдой так искусно, что отличить одно от другого становилось почти невозможно.

Но если правда… Неужели Аманар не поймёт того, что она одержима? Неужели не заметит её злобы, её лицемерия, тьмы в её взгляде? Я думала, Сынов Адраса нереально обмануть, но это раньше… Теперь‑то понятно, что вполне возможно. Тогда Аманар в опасности.

О чём я думаю? Не в моём положении мечтать о спасении Аманара, да и вряд ли на самом деле ему нужна моя помощь.

Глава 7.3. Нежданная помощь

Моя странная посетительница тем временем достала сумку с лекарскими принадлежностями и подвинула стул ближе ко мне.

— Повязки надо поменять, — сказала она сухо.

Как целитель, я знала, что это сделать необходимо. Только зачем мне это нужно, если жить я всё равно не хотела? Такой… уродиной и калекой.

Но возражать я не стала — сил на споры всё равно не было. Старуха приблизилась, осторожно взяла мою руку и начала аккуратно разматывать бинты. Её грубые пальцы явно принадлежали не целителю, однако какие‑то навыки перевязки у неё были. Я невольно задержала дыхание, когда бинт отошёл от кожи, — боялась увидеть то, чего уже не исправить.

Раны были обработаны — не идеально, но аккуратно: краснота почти сошла, края выглядели ровными, без признаков воспаления. Кто‑то явно старался сделать всё возможное, чтобы они заживали правильно.

— Кто вы? — решила всё же спросить я: сама она, похоже, начинать разговор не планировала. Голос прозвучал хрипло, словно я давно не говорила. — Где я нахожусь?

Женщина чуть склонила голову, будто взвешивала, стоит ли отвечать. Несколько долгих секунд она молчала. Потом она вздохнула, и этот вздох прозвучал не как проявление усталости, а как вынужденная уступка: будто она сдавалась не мне, а какому‑то внутреннему правилу, требовавшему дать хотя бы минимум ответов.

— Меня зовут Миранда, — наконец произнесла она ровным, лишённым интонаций голосом. По‑моему, имя ей совершенно не подходило: в нём было что‑то мягкое, певучее, а в её облике не было ни капли нежности — только собранность и холодная насторожённость. Но какая разница. Миранда так Миранда. — А место… скажем так, здесь ты в безопасности. Пока что.

В безопасности? Эти слова звучали как насмешка, горькая и неуместная. После всего, что со мной произошло, само понятие «безопасности» казалось чем‑то нереальным, из далёкого прошлого.

— Почему? — спросила я, стараясь скрыть дрожь в голосе. Она могла и вовсе не ответить, могла просто отвернуться или даже уйти, но почему бы не попытаться? — Почему я здесь?

— За это тебе стоит благодарить господина, — коротко бросила она, не глядя на меня, и поправила край простыни с той же привычной аккуратностью, как будто занималась этим всю жизнь. Я подумала, что скорее всего, она горничная или служанка, не госпожа и не дворянка.

— Господин? Кто он? — в груди шевельнулось что‑то. Возможно, надежда, а может, просто любопытство. Это говорило о том, что я всё ещё жива и даже способна чувствовать.

— Ты его очень хорошо знаешь, — старуха продолжала говорить загадками, и я испытала ещё одно хорошо знакомое чувство — раздражение.

«Аманар?» — с надеждой подумала я, но тут же отругала себя за это. Глупо было надеяться. Аманар вынес мне приговор — зачем ему спасать осуждённую? Может быть, он не мог иначе? Неважно. Меньше всего на свете сейчас я хочу видеть его. Точнее, я не хочу, чтобы он меня видел. Такую, какой я стала.

— Как я здесь оказалась?

— Господин скоро придёт и сам расскажет тебе всё.

Спрашивать, почему она всё это делает, я не стала — и без того понятно. Она служит этому самому господину, выполняет его приказ. Но, похоже, сама не рада необходимости возиться со мной. Впрочем, я бы и сама ещё совсем недавно не обрадовалась бы необходимости тратить время на одержимую.

Она закончила перевязку, аккуратно свернула бинт, поставила пустую тарелку на поднос и пошла к двери, не прощаясь и ничего не говоря. Дверь закрылась, снова щёлкнули замки. Она снова меня заперла.

Я осталась одна. Со своим отчаянием, со всеми своими тяжёлыми мыслями.

Тишина давила, совершенно точно отражая моё теперешнее одиночество. У меня больше никого не осталось, я совершенно одна в этом мире.

Но кто‑то ведь позаботился обо мне? Обработал раны, накормил, укрыл в безопасном месте. «Господин», — сказала Миранда. Тот, кого я хорошо знаю. Кто это?

«Пока в безопасности»… Значит ли это, что каторга мне больше не грозит?

Я снова прилегла, глаза закрывались, и сильно клонило ко сну. Значит, в еде было снотворное. Впрочем, это даже хорошо. Тревожные мысли не продолжат беспокоить меня, а когда я проснусь снова — возможно, этот «господин» и объявится, и ответит на все мои вопросы.

Глава 8.1. Господин

Я снова очнулась в той же комнате. Всё здесь осталось прежним, уже почти привычным. Казалось, время здесь застыло, не желая двигаться ни вперёд, ни назад. Это очень контрастировало с предыдущими событиями, которые неслись стремительно, унося меня куда-то в пропасть.

Я не знала, сколько прошло дней.

Судя по всему, большую часть времени я была в забытьи, но иногда просыпалась. Ненадолго, и сознание оставалось замутнённым. Тогда приходила Миранда. Меняла повязки на моих руках и кормила.

Один раз я как бы случайно уронила миску с супом. Раздался глухой удар, и содержимое растеклось тёмной лужицей. Я затаила дыхание, ожидая упрёка, резкого слова или хотя бы вздоха раздражения. Но Миранда ничего не сказала, не ругалась даже, лишь усмехнулась краем морщинистых губ, так же молча убрала всё и ушла.

На моё состояние это никак не повлияло. Так же, как и раньше, сразу после её ухода потянуло в сон, и я вырубилась.

Иногда в полудрёме я слышала, как приходил кто‑то ещё. Мужчина. Он шептал успокаивающие, ласковые слова, осторожно прикасался ко мне — лёгким, едва ощутимым движением проводил пальцами по моему лицу, задерживаясь на той стороне, что больше никогда не станет прежней. Поправлял сползшее одеяло. Голос у него был низкий, ровный, в нём слышалась привычная забота, смешанная с тревогой. Я не могла разобрать слов, но интонация убаюкивала, заставляла на миг поверить, что всё не так уж и плохо.

Он напоминал мне отца и прежнюю спокойную и безмятежную жизнь — ту, где не было боли, страха и безысходности. Я вспоминала, как папа сажал меня на колени, рассказывал истории про далёкие земли и обещал, что никакие чудовища не посмеют ко мне подойти. Его голос звучал твёрдо и уверенно, — казалось ему достаточно просто сказать, и мир становился безопасным.

А потом мужчина уходил. В полудрёме я просила остаться, хотелось продлить это хрупкое ощущение защищённости хоть на несколько мгновений дольше. Но слова застревали в горле, превращаясь в тихий, едва слышный шёпот, который, наверное, никто не мог разобрать. Я снова оставалась одна, без защиты и без тепла.

Сегодня во время его посещения я не спала. Я слышала, как отпираются замки, затем — тихие, осторожные, но всё равно чуть шаркающие шаги. Я лежала, не шевелясь, и даже дыхание старалась сдержать, чтобы не выдать себя.

Он подошёл ближе. Я чувствовала его взгляд. Теперь, когда я не пребывала в полудреме, мне, наоборот, стало неуютно.

Он постоял так несколько мгновений, а потом тихо вздохнул — так грустно, что я почти почувствовала себя в чём‑то виноватой. Скрипнул стул, который он, видимо, придвинул к кровати. И вот тогда я почувствовала это знакомое лёгкое прикосновение — дрожащими пальцами он коснулся моего запястья, неуверенно и осторожно. Теперь я не понимала, как могла принять его за отца.

Я резко открыла глаза. Мне не хотелось этого делать, но я заставила себя.

И тут же отпрянула, инстинктивно подтянув к себе одеяло, словно оно могло стать преградой между нами.

Это он, тот самый «господин». Не Аманар, конечно. Я же знала это, но всё равно… Откуда вообще во мне столько надежды?

Да, я знала моего визитера. На меня смотрели знакомые с детства глаза, но в них мне виделось что‑то новое, что раньше не проскальзывало. Или же я отчаянно старалась не замечать.

Увидев, что я не сплю, он растерялся. Его рука дрогнула, пальцы на мгновение сжались, будто хотели удержать меня, не дать отстраниться, но тут же бессильно опустились. В глазах отразилось смущение, он даже немного покраснел.

— Велари, не пугайся, — произнёс мужчина, который и сам казался испуганным, как будто его внезапно застали за каким‑то не очень достойным занятием. — Это же я, дядя Вениан.

Он поднял руки в успокаивающем жесте. Я посмотрела на них, неосознанно ожидая увидеть в них привычные сладости. К счастью, ничего не было. Но мозолистые ладони, покрытые сетью тонких шрамов и въевшейся в кожу тёмной пылью от непрерывной работы с артефактами, тянулись ко мне.

Значит, именно эти руки касались меня, пока я спала… Эта мысль непроизвольно вызвала резкое отторжение, чувство брезгливости. Я отстранилась ещё дальше, насколько это было возможно, вжимаясь в стену из холодного камня, ища хоть какую‑то опору в этом внезапно ставшем враждебным пространстве.

Вениану моя реакция не понравилась. Никак не получалось называть его дядей, да и господином тоже. Последнее время я старалась при общении с ним избегать необходимости упоминать имя. Хотя я и общения старалась избегать.

Он слегка нахмурился, и в этом движении действительно промелькнуло что‑то от строгого дяди, который не терпел капризов и требовал собранности даже от ребёнка. Но Вениан никогда раньше не был таким со мной. Наоборот, всегда укоризненно смотрел на отца, если тот не спешил исполнять любой мой каприз. Однако почти сразу эта тень исчезла, уступив место неловкости, которая была мне привычна.

Глава 8.2. Господин

— Прости, — тихо пробормотал Вениан, не глядя на меня, будто стыдился поднять глаза. — Я не хотел тебя напугать. Просто… когда ты спишь, ты кажешься такой трогательной и беззащитной.

Мне не понравилось то, что он сказал. Я даже не представляла, как на это отвечать, поэтому я спросила совсем о другом — о том, что меня действительно волновало:

— Почему вы травите меня снотворным? — резко произнесла я, стараясь заглушить возникшие чувства. Вероятно, мои слова прозвучали довольно грубо, но я не могла ничего с собой поделать. Раньше я хорошо контролировала свои эмоции, но в последнее время это давалось с большим трудом.

— Нет… — Он выглядел растерянным. — Нет, Велари, поверь мне, никто тебя не травит.

— Миранда приносит еду, и после неё я вырубаюсь, — пожаловалась я уже более спокойно. Вениан выглядел немного напуганным или даже виноватым, но никак не коварным злодеем, и это несколько успокаивало.

— Это не снотворное, — наконец тихо сказал он. — В еде есть травы, которые помогают телу восстанавливаться. Они снимают боль, чтобы ты могла спать по-настоящему, а не метаться в лихорадке. Ты была слишком истощена, а твои раны… Если бы ты не спала, боль свела бы тебя с ума.

Как целитель… бывший, я бы и сама советовала в моей ситуации больше сна и успокаивающие травы. Я хорошо знала, какие. Знала, как они выглядят, как пахнут и какой дают привкус в еде. В том, чем кормили меня, не было ничего подобного — лишь простые специи для вкуса. Мелькнула мысль, что теперь, без магии, я не смогла правильно определить…

Но нет. Это был навык другого рода, не зависящий от волшебной силы внутри меня. Даже учила меня ему мама. Она прекрасно разбиралась в травах, приправах и всём, что касалось кулинарии: могла по одному запаху назвать десяток ингредиентов и рассказать, как каждый из них влияет и на вкус блюда, и на состояние организма.

Я промолчала, но отметила про себя, что Вениан врёт. Зачем? Причина есть, но я пока не предполагала, что это могло бы быть.

Я решила сменить тему. Вопросов у меня было ещё много. Несмотря на то что разговаривать с «господином» мне не слишком нравилось, его служанка Миранда была ещё более плохим собеседником.

— Объясните, что вообще происходит! — Мой голос дрогнул, получилась скорее просьба, чем требование. — Почему я здесь? Меня же приговорили к… каторге.

Впрочем, не в моей ситуации было что-то требовать.

— Не переживай, каторга тебе не грозит, — поспешно ответил Вениан. Мне показалось, что он боится, что я сорвусь в истерику или, хуже того, потеряю сознание от волнения. Я и раньше замечала, что он видел меня более чувствительной и нежной, чем я была на самом деле.

Я удивлённо посмотрела на него, ожидая пояснений.

— Все считают, что ты мертва. Дорога на северные рудники небезопасна. Иногда с конвоем что-то случается...

Он внезапно замолк, как будто сказал что-то лишнее, и продолжать совсем не хотел.

— В общем, теперь ты можешь жить нормально, — закончил он, но эти слова прозвучали так неуклюже, так фальшиво, что мне захотелось рассмеяться. Или заплакать, если бы я была такой, какой он хотел меня видеть.

Но лишь горькая усмешка расползлась по моему лицу. Жить нормально… Разве это возможно для меня после всего, что случилось?

Вениан заметил мою реакцию и понял, что сказал не то, но было уже поздно. Мне больше не хотелось с ним разговаривать. Ничего больше не хотелось. Разве что и впрямь расплакаться.

Я ушла в себя. Как раньше уже не будет — не только потому, что родители мертвы и тёплые объятия мамы и тихие разговоры с папой навсегда остались в прошлом. Но и потому, что у меня больше нет магии: я калека и уродина. Что вообще у меня может быть в этой жизни? Ни мужа, ни детей — кто на такую посмотрит? Даже любовницей никто не возьмёт, не то чтобы я согласилась. Какой смысл в дальнейшем существовании?

— Не унывай, не всё ещё потеряно, — снова попытался он, но я его слова почти не слышала. Пришла в себя я из-за другого: голос Вениана звучал слишком близко — он пересел со стула на край моей постели, снова коснулся запястья.

Я дёрнулась, пытаясь вырвать руку, но пальцы Вениана сомкнулись чуть крепче — не больно, но твёрдо, не давая отстраниться. В груди вспыхнула злость, смешанная с беспомощностью: как он смеет так спокойно касаться меня, будто имеет на это право?

— Не надо, — выдохнула я, голос прозвучал хрипло и сдавленно. — Пожалуйста.

Вениан не отпустил. Вместо этого он наклонился чуть вперёд. Я замерла, понимая, что деваться мне некуда.

— Велари, послушай, — с воодушевлением сказал он, в голосе звучали уверенные, даже властные нотки — раньше я никогда подобного в нём не замечала. — Я могу помочь тебе. Всё можно восстановить…

— Вы можете вернуть мне магию? Пальцы или лицо? — перебила я скорее со злостью, чем с надеждой. — Мы оба знаем, что это невозможно. Как и воскресить моих родителей.

Вениан на мгновение замер: властная уверенность в его взгляде исчезла, как и не было. Снова между нами образовалась неловкость. Он разжал пальцы, но не убрал руку — просто отвёл её, осторожно, как будто машинально, погладил одеяло там, где под ним находилась моя нога.

— Прости, — тихо произнёс он, отводя глаза. — Прости, что прозвучало так… легко. Я не хотел будить боль… Я знаю, что ничего нельзя вернуть. Но я могу дать тебе что-то взамен.

Он на миг прикрыл глаза. Собравшись с духом, он медленно поднял на меня глаза. В голосе зазвучала твёрдость, а в словах чувствовалась отчаянная попытка убедить не только меня, но и самого себя.

— Пусть магию не вернуть, но я могу сделать для тебя хорошие лекарские артефакты. Я же знаю, как тебе необходимо кому-то помогать. Ты сможешь лечить и без магии.

— И пальцы, — он указал на мою руку, — тоже можно заменить механизмом. Я уже разработал схему…

Он воодушевился и стал рассказывать детали, размахивая руками, рисуя в воздухе чертежи и схемы, которые видел только он сам. Я испытала заметное облегчение, когда он отстранился и перестал находиться так близко.

— У меня есть права на артефакты-иллюзии. Ты сможешь носить такой постоянно, не снимая. Новое лицо — любое. Оно станет твоим, а прежнее забудется.

— И новые документы для тебя я уже достал. Ты сможешь начать новую жизнь.

Глава 8.3. Господин

Все у него звучало складно и так, будто было делом решённым. Как будто я уже дала согласие. Если вообще оно было нужно. Эта его убеждённость меня сильно задевала. Последнее время никого мои желания или нежелания не интересовали.

Раньше всё было совсем по-другому. Сколько себя помню, папа всегда считался с моим мнением, даже баловал и шёл на поводу — по словам мамы, он только и делал, что потакал моим капризам.

Вениан, судя по всему, искренне считал себя спасителем и благодетелем. Наверное, так оно и было, но почему‑то я не испытывала к нему чувства благодарности. Видимо, потому что то оставшееся, что он смог спасти, было не так уж и ценно для меня. Вот если бы он смог как‑то сохранить жизнь родителям...

Он продолжал говорить, но я понимала, что вовсе не о том, о чём хотел. Ему было сложно решиться и сказать прямо...

— Что вы хотите взамен? — выпалила я, не выдержав этой фальшивой заботы.

Я не сомневалась, что всё, что он предлагает, — не просто так. Вениан много лет работал с отцом. Я мало имела отношения к их делам, но я часто была рядом с папой и слышала его отзывы. Вениан мог сколько угодно говорить о милосердии, сочувствии и прочем благородстве, но, когда дело касалось денег, он всегда брал полную плату. Другое дело — с меня вроде как уже ничего не взять, но я понимала, что чего‑то он всё‑таки хочет.

Вениан замолчал. Его показное воодушевление мгновенно рассыпалось, и на лице проступила привычная неловкость. Он отвёл взгляд, провёл ладонью по колену, потом снова посмотрел на меня — уже не с напором, а с какой‑то тихой, почти робкой надеждой.

Я не отвела от него настороженного взгляда и ждала ответа.

— Ну не смотри на меня так — волком, — наконец решился произнести он. Чуть замялся и продолжил: — Я не враг. Просто прими меня… как мужчину.

Как мужчину? Он хочет сказать...

Эта мысль вызвала у меня одну из самых сильных эмоций за последнее время — отвращение. Вероятно, это отразилось в моих глазах, потому что Вениан на мгновение замер, растерявшись. Неужели он ожидал чего‑то другого?

Затем он разозлился.

— Да, конечно, я понимаю, — его голос прозвучал ядовито и с обидой, — ты хотела другого мужчину себе в мужья. Пусть он и красив, но не предан тебе так, как я! Что он сделал для тебя? Осудил! Обрёк на каторгу! Даже не попытался помочь! А я...

Надо признать, Вениан своими словами попал в точку. Как бы я ни пыталась убеждать себя в обратном, равнодушие Аманара сильно ранило. Я понимала, что это я сама решила, будто между нами есть что‑то особенное, и ждала от него того же, а он ничем не был мне обязан. Почти. Всё же мы были помолвлены, а он даже не поговорил со мной. Впрочем, я и сама до этого бегала от разговоров с ним. Так или иначе, он сделал свой выбор, а я теперь просто хотела о нём не думать. Эти мысли причиняли слишком много боли, а её и без того хватало теперь в моей жизни.

Вениан ждал моей реакции. Он внимательно наблюдал за моим лицом и, увидев на нём растерянность, почувствовал надежду.

— Мне нужно время, — прошептала я, стараясь, чтобы это звучало как просьба, стараясь скрыть свои настоящие чувства.

Мне и в самом деле нужно было время. Чтобы подумать. Не о том, как принять участь, о которой он говорит, а о том, как я могу этого избежать. И смогу ли.

Мне было страшно. Я вдруг осознала, что нахожусь здесь полностью в его власти. Как он сам признался, для всего остального мира я мертва. Он может делать со мной всё, что захочет, и ему за это ничего не будет. Никто даже не узнает. Да и кому есть дело до очередной одержимой?

— Да‑да, конечно, — спохватился он, немного успокоившись. Он кивнул, и в этом жесте было столько облегчения, что мне стало не по себе. Как будто он боялся получить категорический отказ, но одновременно был решительно настроен получить то, что хочет. Он и сам не до конца верил в правоту своих действий, но отступать не собирался.

К счастью, Вениан отстранился. Встал с моей постели и даже отодвинулся на шаг, давая мне немного личного пространства, которого так не хватало. Я не знала, что бы я сделала, если бы он попробовал приблизиться ещё, если бы попытался коснуться меня. Вероятно, застыла бы, как загнанный в угол зверь, не в силах ни убежать, ни защититься.

Больше всего на свете хотелось, чтобы Вениан наконец ушёл, но он не торопился оставлять меня одну.

Вместо этого он принялся нервно расхаживать по комнате — туда и обратно, — желая сказать что‑то ещё и подбирая слова. Его движения были резкими, дёрганными, совсем не похожими на ту нарочитую собранность, с которой он обычно держался.

Я же вжалась в стену, стараясь стать как можно незаметнее, и украдкой посмотрела в сторону двери. Она была закрыта и, скорее всего, заперта. По крайней мере, Миранда, когда приходила, никогда не оставляла дверь открытой. Но дело было даже не в этом. Я не была уверена, что мне хватит сил встать и дойти до выхода. Слабость ощущалась во всём теле, которое казалось сотканным из ваты, а не из плоти и крови. Не говоря уже о том, что Вениан, очевидно, будет мне мешать. И это к тому же даст ему повод...

Нет. Лучше сидеть тихо, стараясь не двигаться и не дышать. Тогда, возможно, он уйдёт. По крайней мере сегодня.

Вениан остановился, постоял, глядя куда‑то в темноту стены, потом вдруг резко обернулся ко мне. В его взгляде мелькнуло что‑то такое, отчего у меня похолодели руки, — не злоба, нет, скорее отчаянная решимость человека, который убеждает себя, что поступает правильно.

— Ты просто устала, — произнёс он чуть тише, чем раньше, будто пытаясь говорить мягче, но голос всё равно звучал натянуто, неестественно. — Тебе нужно отдохнуть, прийти в себя. А потом мы вместе решим, что делать дальше.

Он сделал ещё полшага вперёд, но тут же, словно опомнившись, остановился, будто сам себя одёрнул.

Я молчала. Не потому, что верила его словам, а потому, что боялась выдать голосом тот панический холод, который сковывал грудь. «Вместе решим», — повторила я про себя с горькой усмешкой. Как будто у меня вообще осталось право голоса в этом «вместе».

Я понимала, что это на самом деле значило: мне придётся согласиться. Я останусь здесь навсегда, буду его любовницей, возможно даже, мне придётся родить.

Лучше бы он не спасал меня, а позволил попасть на каторгу. Лучше смерть. Но я понимала, что даже такого выбора мне никто не предоставит.

Впрочем, у меня в голове вертелась и другая мысль — холодная и злая.

Зачем уходить из жизни одной, если есть так много тех, кто заслуживает права разделить со мной эту участь? Раньше я никогда не думала о мести. Точнее, я считала, что месть — совершенно бессмысленная и саморазрушающая вещь. Вполне вероятно, так и есть, но сейчас мне было всё равно на разумность и гуманность. Я просто хотела справедливости, а жизнь моя и без того была разрушена. Когда нечего терять, страх не мешает рисковать.

Я решила, что буду сопротивляться, что ни за что не позволю ему ко мне прикоснуться. Вениан — мужчина, но он не выглядит слишком сильным. Я намного моложе и...

Я усмехнулась своей решимости. Он ведь может прийти, когда я сплю под воздействием трав, и я буду не в состоянии сопротивляться. Но и не почувствую ничего. Эта мысль принесла странное, горькое утешение: физическая боль — не самое страшное, что может случиться. Хуже было бы осознавать каждое мгновение унижения.

Сейчас, когда он ушёл, меня снова клонило в сон. Я успела подумать, что еда, скорее всего, здесь ни при чём. Миранда приходила давно, сейчас я ничего не ела, но, когда Вениан был в комнате, я не хотела спать, а как только вышел, сонливость вернулась.

Мысль витала в воздухе, но сознание снова покидало меня, и я не успевала прийти к логичному заключению и додумать её.

Глава 9.1. Артефакт

Я проснулась с ощущением, что сейчас ко мне кто‑то зайдёт. И не ошиблась — так и случилось. Это была Миранда.

Я прислушалась. Один звук — тяжёлый, металлический, с характерным скрежетом ключа — как от обычного замка; другой — глухой, как от деревянного массивного засова; третий — почти неслышный — от артефакта, в изготовлении которых Вениан был мастером.

Я усмехнулась: даже в Ордене Сынов Адраса меня охраняли не столь тщательно.

Миранда была единственной, кто ко мне приходил, кроме Вениана. Она могла бы помочь мне сбежать... Но станет ли? Возможно, как женщина, она меня поймёт и не откажет… Я понимала, что в этом случае она непременно навлечёт на себя гнев своего господина, и предпочла бы не впутывать её в свои проблемы. Я не слишком хорошо умела просить, но отчаянная ситуация, в которую я попала, заставляла совершать несвойственные мне поступки.

Я не представляла, куда могу податься, если смогу выбраться из этой комнаты, но что угодно было лучше, чем то, что ждало меня здесь. Даже если ничего не выйдет, я должна хотя бы попытаться. Любая неизвестность пугала меньше, чем участь игрушки для постельных утех.

Обычно с Мирандой мы не разговаривали. Она приносила еду, меняла воду, иногда молча поправляла одеяло, но делала это скорее не из заботы, а из обязанности, которую терпеть надо, но радости она не приносит. Я не пыталась нарушить эту тишину: если человек не хочет говорить, лучше не лезть.

Я чувствовала неприязнь, исходящую от неё. Она меня явно недолюбливала, но за что? Я не знала, могла только предполагать. Может, видела во мне угрозу? Или просто устала от навязанной ей необходимости заботиться обо мне? А может, знала что‑то, чего не знала я, — и это знание делало меня в её глазах виновной ещё до того, как я успела что‑либо сделать.

— Что я вам сделала? — выпалила я, сама не ожидая от себя такой резкости. Слова сорвались с языка, опережая осторожность. — Почему вы как будто ненавидите меня?

При других обстоятельствах я бы не стала с ней разговаривать. Не нравлюсь я ей — ну и ладно. Сейчас тоже совсем не хотелось, но той судьбы, которую мне уготовил Вениан, я не хотела гораздо больше. Сегодня она казалась рассерженной на меня даже больше, чем обыкновенно. Её движения были резче, взгляд — острее, но мне всё равно нужно задать свои вопросы.

Миранда медленно подняла на меня свои бесцветные глаза.

«У Вениана такие же», — мелькнула мысль.

Раньше я никогда не посчитала бы их похожими. Взгляд Миранды был уверенным, решительным, несмотря на её положение простой служанки, а Вениан, наоборот, всегда казался мягким, даже скромным. Но во время прошлого разговора он раскрылся мне совсем с другой стороны, оказавшись совсем не таким, каким я привыкла его видеть. А сегодня я обнаружила в них еще кое-что общее: оба были мне неприятны, под их взглядами я чувствовала себя неуютно.

Если совсем откровенно, Вениан и раньше никогда не нравился мне, но отец всегда отзывался об своём артефакторе хорошо, а его мнение всегда было для меня авторитетным. Теперь же я медленно приходила к мысли, что отец — просто человек, который может ошибаться, и в отношении Вениана он однозначно был неправ.

— А что ты мне сделала? — зло усмехнулась Миранда. — Ты — мне… Ничего! Зато я тебя выхаживала, перевязывала, кормила, убирала за тобой. И что взамен? Даже спасибо не услышала.

Её слова попали в точку. Я почувствовала себя пристыжённой. Она ухаживала за мной, а я принимала это как должное, будто это была её обязанность. Я неловко молчала, не зная, что сказать. Слова благодарности сейчас выглядели бы нелепо и запоздало. Но и не сказать их было нехорошо. К тому же я вроде как рассчитывала на помощь Миранды, и любое неверное слово могло окончательно закрыть эту дверь.

— Спасибо, — всё‑таки выдавила я из себя.

— Не меня ты должна благодарить! — перебила Миранда. В её голосе проявились эмоции, обычно не слишком свойственные ей: там слышались и горечь, и обида, и что‑то ещё, глубокое и личное, что она редко позволяла себе показывать.

— Мне твоё спасибо ни к чему, — продолжила она. — А вот ему…

Миранда запнулась и укоризненно посмотрела на меня. Видимо, и тут я должна была устыдиться, но я не могла. Не могла почувствовать хоть каплю благодарности к тому, кто хотел принудить меня стать его любовницей.

— Ты обязана ему своей никчёмной жизнью и не смогла даже отблагодарить нормально!

— Я благодарна, но… — ответила я. — Как, по‑вашему, я должна…

Я замолкла, смутившись и не решаясь произнести подобные слова вслух, но Миранда всё прекрасно поняла — по её едва заметной, чуть кривой усмешке стало ясно, что она уловила и невысказанные мысли, и моё смущение.

— Не убудет, — довольно грубо перебила она меня. — Он же тобой уже много лет бредит. Без какой‑либо надежды. Страдает. Но теперь…

Меня вдруг озарило.

Вениан — её сын. Чтобы он ни сделал, какую бы чудовищную вещь ни совершил, в её глазах он всегда будет прав. Материнская любовь слепа и порой жестока — к другим…

— Не вынуждай его. Сделаешь себе только хуже, — предостерегающе добавила она.

Стало совершенно ясно: помощи от неё не дождаться. Спрашивать и вовсе не стоило — это было бы не просто бесполезно, а опасно. Хотя я старалась не возлагать на разговор с Мирандой слишком больших надежд, но эта неудача всё равно расстроила сильнее, чем я ожидала.

Молчание снова заполнило комнату. Миранда недовольно отвернулась к стене, я тоже не стала продолжать этот разговор — он казался бессмысленным.

Глава 9.2. Артефакт

Я принялась за еду, стараясь поглощать пищу как можно медленнее. Пока я ем, я нахожусь в сознании и могу размышлять.

Я всегда просыпалась перед приходом Миранды или Вениана и почти сразу, как они уходили, снова проваливалась в сон. Это не было естественно: меня, конечно, утомляло их общество, но всё же не настолько.

Скорее, это напоминало действие одного артефакта, про который мне рассказывал отец. Они с Венианом и создавали его — вместе, когда я была ещё совсем маленькой.

Папе очень импонировала идея о таких вот гуманных оковах, без цепей, — для тех преступников, что были ранены или больны и нуждались в целительской помощи, но при этом были опасны. Орден Сынов Адраса не позволял лечить особо опасных одержимых так, как отец считал нужным, и он надеялся, что удастся создать артефакт, благодаря которому он добьётся уступок от Ордена. Насколько мне известно, они всё равно отказали. Отец повздыхал о жестокости сильных мира сего, попричитал о несправедливости и прекратил финансирование. Но Вениан, судя по всему, нашёл артефакту применение для своих личных целей. Отец бы никогда не одобрил подобное.

Миранда была в своих мыслях: она продолжала смотреть куда‑то в сторону, а не на меня. Я же внимательно осматривала комнату. Артефакт, которым воздействуют на меня, должен находиться в непосредственной близости. Он определённо установлен где‑то здесь.

Мой взгляд скользил по стенам, цепляясь за каждую деталь, которых было не так уж и много. В комнате не было ничего лишнего — ни мебели, ни безделушек, за которыми можно что‑то спрятать, ни картин на стенах.

Может, он встроен в саму стену? Или в кровать, на которой я спала? С одной стороны, такое близкое расположение позволило бы артефакту оказывать на меня максимальное воздействие; с другой — мне было бы проще его найти или даже наткнуться случайно. В любом случае, как только Миранда выйдет, у меня будет немного времени до того, как подействует артефакт, и я смогу исследовать кровать и находящиеся рядом стол со стулом.

Что касается остальных мест, то это будет сложнее. При Миранде делать это, разумеется, не стоит, а после её ухода, скорее всего, у меня не хватит сил и времени.

Даже за ширму, отделявшую крошечный закуток для уединения, я ходила только в присутствии надзирательницы. Пожалуй, так называть её вполне уместно. Теперь уже стало понятно, что она не столько помогает мне, сколько присматривает.

Я отодвинула пустую тарелку и попыталась подняться, не с первого раза достигнув успеха. Неуверенными шагами прошла в сторону ширмы. Миранда даже не пошевелилась. Вначале она порывалась оказывать мне помощь в таких делах, но я сразу же отвергла её предложение. Она не стала настаивать. Думаю, ей и самой было бы неприятно.

Я шла медленно, опираясь на стену. А заодно проверяя её на наличие чего‑то вроде тайника. Ничего не было. Стена была гладкой, холодной, будто выточенной из единого куска камня, — ни швов, ни выступов, ни намёка на скрытую нишу.

А вот за ширмой, куда я наконец добралась, дыша так тяжело, будто несколько раз пробежала вокруг нашего замка, стена не была монотонной. Отчётливо выделялись очертания гладких камней — они были сделаны неровно, будто их подгоняли наспех, не заботясь о красоте кладки. Ширма мешала и без того тусклому свету от магической лампы проникать сюда, но мои глаза уже привыкли к темноте. Я стала внимательно осматривать стену и довольно быстро нашла то, что нужно.

Между двумя плитами виднелась едва заметная щель. Я провела по стыку кончиком пальца — камень был чуть теплее остального, словно изнутри его согревало что‑то живое.

Артефакт вполне мог бы давать такой эффект. Сердце забилось чаще.

Я оглянулась на ширму: её плотная ткань надёжно скрывала меня от взгляда Миранды. Времени было в обрез. Дрожащими пальцами я попыталась подцепить край камня, но у меня ничего не вышло: он сидел крепко, а пальцев у меня было всего три. Я попробовала задействовать обе руки, упираясь ногтями в едва уловимую выемку, тянула изо всех сил, не то чтобы у меня их было в достатке. Плита чуть покачнулась, но осталась на своём месте. Я не собиралась сдаваться и сразу же предприняла новую попытку. Результат отличался лишь сломанным ногтем и ссадиной на большом пальце.

С губ сорвался сдавленный вздох. Я прикрыла глаза, пытаясь унять дрожь и успокоиться. Цель была так близко, и я должна была до неё добраться.

Раньше, когда нужно было открыть что‑то, что требовало сил или знаний, я всегда бежала к папе и неизменно находила у него решение проблемы. Но теперь рассчитывать приходилось только на себя.

Через несколько секунд я снова открыла глаза и вгляделась в стык повнимательнее. В полумраке мелькнуло что‑то серебристое — тонкая полоска металла, едва выступающая из щели. Это была не просто выемка, а скрытая петля, замаскированная под естественный дефект камня.

Я нащупала её единственным сохранившимся ногтем на мизинце, потянула — и плита дрогнула, повернувшись на невидимых петлях. С тихим, почти жалобным скрипом она приоткрылась, обнажив узкую полость. Внутри, на слое потемневшей от времени ткани, лежал артефакт.

Глава 9.3. Артефакт

Я замерла, прислушиваясь к тому, что происходит в комнате. Вроде бы я не слишком шумела, Миранда не должна была ничего заметить… Но волнение всё равно заставляло душу метаться между страхом и надеждой.

Тихо. Значит, Миранда не услышала ничего или приняла за естественные звуки.

Сейчас я могла только порадоваться моей врождённой любознательности. Я знала принцип, по которому работает этот артефакт, и он был довольно прост.

Действовать нужно было прямо сейчас. Время подгоняло. Сколько Вениан готов ждать? Я не была уверена в том, что долго. В любой момент он мог прийти и потребовать… благодарности. Мне часто приходилось слышать, что мужчины не слишком терпеливы в подобных делах.

Я прислонила руку к краю камня, который уже успел оставить на ней пару ссадин, закрыла глаза, а затем резко дёрнула на себя. Неровный край расцарапал ладонь. Кровь медленно проступала на ране, собираясь в маленькую дрожащую капельку. Я поднесла её к артефакту. Капелька продолжала увеличиваться, тяжелеть и наконец скатилась по коже, упала вниз — и в тот же миг артефакт отозвался тусклым мерцанием. Лишь на долю секунды, а затем всё стало по‑прежнему.

Оставалось только надеяться, что Вениан принципиально не менял устройство артефакта. От отца я знала: оцепеняющий эффект пропадает, если рядом находится человек, чья кровь в него добавлена. Но что, если Вениан поменял что‑то? Что, если теперь артефакт реагирует только на кровь его и Миранды? Эта мысль обожгла изнутри, но я тут же отогнала её. Сейчас нельзя было сомневаться.

За ширмой скрипнул стул. Миранда пошевелилась.

Я торопливо задвинула камень на место и, опершись на стену, сделала несколько глубоких вдохов, стараясь унять дрожь. Когда я вышла из‑за ширмы, лицо моё, надеюсь, выглядело таким же усталым и безразличным, как всегда.

Миранда подняла на меня глаза.

— Ты долго, — произнесла она ровным, почти безжизненным голосом, но я вздрогнула, как от крика. — Тебе нужно отдохнуть.

Она о чём‑то догадывается или просто ей надоело здесь сидеть без дела? Так пусть выметается уже из моей камеры и занимается чем хочет! А мне не терпелось проверить, нейтрализует ли действие артефакта добавление в него моей крови.

Она встала, но направилась не к двери, а к ширме.

Я перестала дышать.

Значит она что‑то заметила? Возможно, капельку крови, хотя я аккуратно смыла её водой и следов не должно было остаться.

Если она догадается, я всё равно не могу упустить свой шанс — другого больше может и не быть. Мой взгляд метнулся к столу. На нём лежал поднос. Деревянный, но хоть какое‑то оружие. Я сейчас очень слаба, но Миранда — всего лишь пожилая женщина. Я смогу с ней справиться. Мне нельзя проиграть.

Я уже почти решилась. Миранда в это время провела рукой по ткани ширмы, поправляя её так, чтобы она висела так же аккуратно, как до того, как я туда заходила. Нахмурилась, бросила на меня недовольный взгляд.

Я медленно сделала вдох и опустила глаза, с трудом сдерживаясь, чтобы не смотреть на то место, где был спрятан артефакт. Сердце бешено колотилось. Если она решит проверить, если проведёт пальцами по камню…

Но Миранда просто обернулась и расслабленно пошла к столу. В её глазах не было ни гнева, ни подозрения — только холодная усталость.

Я медленно сделала вдох.

— Ты бледна, — сказала она, и в этом замечании не было ни заботы, ни участия — лишь сухая констатация факта. — Страшная, как смерть. Завтра принесу тебе какую‑нибудь косметику.

Какая забота. Но не обо мне. О Вениане. Чтобы ему было приятнее. Я стиснула зубы, но промолчала. Просто кивнула, не споря. Спорить сейчас значило бы выдать себя, да и просто тратить время ни на что. А мне нужно было, чтобы она ушла. Чтобы я осталась одна и могла решить, что мне делать дальше.

Миранда хмыкнула и шагнула к двери, задержавшись на пороге, словно собираясь сказать что‑то ещё. Но лишь покачала головой и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.

Щёлчки запираемых замков на этот раз прозвучали как освобождение. Я плюхнулась на кровать, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает, оставляя после себя лишь гудящую усталость.

Глава 10.1. Побег

Миранда давно ушла, а я всё ещё не спала.

Я прислушивалась к своим ощущениям. Сильная усталость по-прежнему не покидала тело, но разум бодрствовал, и я вполне могла размышлять и анализировать.

Значит, у меня получилось. Моя кровь нейтрализовала действие артефакта. Некоторое время мне понадобилось, чтобы до конца осознать этот факт, а затем я позволила себе несколько минут ликования. Да, это была ещё не победа, а лишь первый шаг на пути к свободе, но даже этого хватило, чтобы в груди вспыхнула надежда — чувство, которое, я думала, уже умерло во мне.

Через какое-то время я заставила себя встать. Не сказать, что это далось мне легко, но всё-таки двигаться стало чуть попроще, чем при Миранде. По идее, без воздействия артефакта силы начнут постепенно возвращаться, однако я не могла позволить себе слишком долго ждать.

Нужно выбраться. Для начала — из этой комнаты.

Насколько я знала, Вениан жил один. Ни жены, ни детей у него не было. Как и других родственников. Так я считала раньше, но я вполне могла многого не знать, ведь, например, про Миранду мне ничего не было известно, кем бы она ему ни приходилась. Впрочем, я никогда слишком сильно не интересовалась его персоной.

Дом у него не слишком большой, и, вполне возможно, других слуг в нём не держат. Вениан не был ни чрезмерно богат, ни чрезмерно щедр. Никогда не замечала за ним стремления к роскоши; скорее, наоборот — он нередко осуждающе качал головой, когда речь заходила о праздности богатых.

Но даже если я ошибаюсь и другие слуги в доме всё-таки есть, то, скорее всего, они не осведомлены о моём здесь пребывании. Содержать человека против воли в подвале — это преступление, и вряд ли об этом осведомлены лишние люди. Это слишком рискованно, а с техникой безопасности у Вениана всегда всё было отлично. Так говорил отец. Так что, если после побега я наткнусь на кого-нибудь, возможно, смогла бы попросить о помощи. Но, судя по моему виду, люди скорее испугаются и шарахнутся в сторону. Лучше никого не встречать.

После того как выберусь, я собиралась отправиться в горы Вердании и найти то место, которое упорно не хотело вылезать из моей головы. Я чувствовала, что мне необходимо туда попасть, и чем быстрее, тем лучше. Что ждало меня в этой таинственной пещере, я не знала, но была уверена: что-то очень важное. Казалось, даже жизненно необходимое.

Я не могла определить, какое сейчас время суток. Естественного света в комнате не было, только магический светильник — его тусклое сияние никогда не менялось. Однако по тому, какую еду мне приносила Миранда, можно было догадаться, завтрак это, обед или ужин. Последний раз был, скорее всего, обед: на подносе лежала тарелка с густым наваристым супом, ломтик чёрного хлеба и даже пара кусочков солёного мяса.

Для своего освобождения я назначила обед следующего дня.

С большой долей вероятности Вениан в это время отправится по делам и покинет дом. Ещё от отца я знала, что у Вениана строгий распорядок дня и он очень не любит его нарушать. Мне останется справиться лишь с Мирандой.

Как я успела заметить, она достаточно осторожна — всегда держалась на расстоянии, не подходила слишком близко, будто знала, что даже в ослабленном состоянии я могу быть опасна. Но на моей стороне эффект неожиданности: она не может предполагать, что я буду не под воздействием артефакта. Я выберу подходящий момент, ударю её сзади подносом, отберу ключи, выбегу из комнаты и закрою снаружи. В голове всё выстроилось складно, оставалось проверить, как это удастся реализовать.

Время шло медленно. Я нервничала и волновалась. Если раньше моей проблемой был постоянный сон, который лишал меня воли, то теперь — невозможность заснуть. Каждая минута растягивалась в вечность.

Всю ночь — то время, пока Миранда не принесла завтрак, — я ворочалась, прокручивая в голове предстоящий день и то, что я собираюсь совершить. Я представляла каждый свой шаг, их ответный ход, каждую возможную ошибку, пытаясь предусмотреть всё. В результате с утра я выглядела не лучшим образом. Но это было только на руку — я выглядела так же, как и раньше, и Миранда, надеюсь, ничего не заподозрит. Пусть она думает, что я всё ещё слаба. Пусть верит в свою безопасность. Это будет моим главным оружием.

Глава 10.2. Побег

Я лежала на кровати и притворялась спящей. Услышав скрежет замка, я почувствовала облегчение. Наконец‑то! Ожидание уже стало почти невыносимым, сохранять неподвижность было сложно, нетерпение жгло изнутри, подталкивая к действию. Скоро всё решится, каким бы ни был результат. Пусть даже худший — по крайней мере, эта мучительная неопределённость останется позади.

Почти сразу я поняла, что что‑то не так. Миранда чуть иначе отпирала дверь — её движения всегда были резкими, деловитыми и уверенными. А тут ключ проворачивался осторожно, почти бережно, будто человек по ту сторону двери не был уверен в своём праве входить. И шаги не такие… У Миранды они были твёрдыми, уверенными, с лёгким цоканьем каблуков по каменному полу. Эти же шаги были мягче, тяжелее, неторопливее.

— Велари, — тихо позвал Вениан. Это был он.

Я не шевельнулась, но внутри всё сжалось в тугой болезненный узел. Сердце забилось так громко, что, казалось, он мог услышать его сквозь тишину. Сохранять видимость сна было непросто. Зачем он пришёл? Пусть уходит! Я не хочу его видеть! Я надеялась, что нам никогда уже не доведётся встретиться вновь.

— Я знаю, что ты не спишь, — сказал он чуть громче, присаживаясь рядом.

Разумеется, он знает. Знает принцип работы артефакта, который сам же и создал. Я поняла, что дальше притворяться бессмысленно — это только вызовет лишние подозрения.

— А где Миранда? — спросила я, делая вид, что ещё не до конца проснулась, и даже слегка зевнула, прикрыв рот ладонью. Движение вышло неловким, слишком театральным, но, кажется, он не заметил.

— Ты так не рада меня видеть? — в его словах прозвучала обида, почти детская, какая бывает у мальчишки, который принёс найденный цветок, а ему сказали, что он сорван зря. Я же постаралась не выдать своих истинных чувств — раздражения и даже некоторого изумления. Неужели он всерьёз ожидает от меня каких‑то искренних добрых чувств? После всего, что произошло? После того как он запер меня здесь, желая сделать своей игрушкой?

Но если это действительно так — я могла бы воспользоваться его заблуждением.

— Я просто не ожидала, — произнесла я, стараясь выглядеть растерянной. Голос прозвучал чуть хрипловато, и я мысленно поблагодарила усталость за эту естественную деталь.

— Миранда сегодня занята другими делами, — ответил он, опуская взгляд. — Я решил сам заглянуть к тебе. Хотел убедиться, что с тобой всё в порядке.

«В порядке?» — мысленно усмехнулась я. Хотелось выкрикнуть ему в лицо всё, что накопилось, но я сдержалась. Сейчас крик не поможет. Сейчас нужна хитрость.

— Со мной… всё как обычно, — тихо проговорила я, чуть приподнимаясь на локтях и стараясь показать, насколько тяжело даётся даже это простое движение. — Что‑то случилось?

Он помедлил, будто подбирая слова, и провёл ладонью по лицу, словно пытаясь стряхнуть с себя невидимую усталость.

— Просто… мне нужно было тебя увидеть, — наконец произнёс он, и в голосе его прозвучало что‑то такое, от чего внутри у меня всё сжалось. Не угроза, нет — скорее какая‑то странная, болезненная искренность, которой я не ждала. На мгновение мне даже стало жаль его, но я быстро отогнала это чувство подальше. Нельзя! Нельзя сейчас проявлять малодушие. Нельзя забывать о том, что он хочет сделать со мной. Он не отказался от своих планов, даже увидев моё нежелание. Лишь дал мне немного времени.

И, судя по всему, даже эта короткая передышка закончена.

Вениан пересел на мою постель, оказавшись совсем близко. Затем своим обычным движением взял меня за запястье. Не спрашивая разрешения. Вероятно, он считал, что имеет на это право.

Мне стоило усилий не одёрнуть руку и не отпрянуть. Наоборот, я легко провела большим пальцем по его руке. Похоже, мои искалеченные ладони не вызывали у него отвращения, а мне самой смотреть на них было неприятно и больно.

Моя неумелая, едва заметная ласка воодушевила Вениана, как будто он только этого и ждал. Он придвинулся ещё ближе и обхватил меня руками. Я почувствовала его горячее дыхание у виска.

— Велари… — прошептал он. — Ты не пожалеешь. Тебе будет хорошо со мной.

Его сердце билось слишком часто — это было совсем некстати. Мне нужен был противоположный эффект.

Я собиралась нарушить главный запрет, о котором отец говорил не раз: целитель не вправе использовать свою силу во вред. Нанести урон здоровью — преступление, которому нет оправдания.

Но я уже и не целитель. Палач забрал всю мою магию. Почти. Всё же по три пальца на каждой руке у меня оставалось, и сила, пусть очень слабым потоком, могла проходить через них.

Глава 10.3. Побег

Я уже пробовала использовать целительную магию. Вчера весь день, да и ночь, тренировалась, хотя бы близко повторить то, что умела прежде. Получалось совсем плохо — магия отказывалась проходить через оставшиеся пальцы непрерывным потоком: то обрывалась, то обжигала. Пришлось признать, что остатки моих прежних способностей мне ничем не помогут. Но теперь у меня не оставалось выбора. Я собиралась попробовать ещё раз.

Я сосредоточилась на магии, стараясь не замечать того, что делает Вениан, не чувствовать тяжести его рук, не слышать шёпота, не разбирать слов и не ощущать приторный запах его тела.

Я закрыла глаза и положила голову ему на грудь. Меня передёрнуло, но так я чувствовала главное — его сердце. Сначала — сбивчивое, глухо бьющееся под рёбрами. Потом медленнее, ровнее. Оно понемногу успокаивалось, движения Вениана уже не были столь страстными, как в начале. Его руки всё ещё скользили по моему телу — жадно и нетерпеливо. Пальцы нашли завязки на моей сорочке, и он начал её стягивать. Ткань поползла вниз, его мозолистая рука коснулась моей обнажённой груди.

Только бы подействовало. Только бы моих сил хватило. Иначе…

Раньше я справлялась с этим за считаные секунды. Теперь же каждая капля магии давалась с неимоверным трудом — приходилось буквально сражаться с собственной слабостью. Иногда боль острой иглой пронзала мои руки — то, что от них осталось, но я стискивала зубы и не позволяла себе даже вздрогнуть. Я ощущала, как тонкая нить силы тянется от моих пальцев к его сердцу, стараясь выровнять сбившийся ритм. Он становился всё тише, будто угасал.

Наконец я почувствовала, как он заваливается на меня. Биение сердца замедлилось настолько, что сознание покинуло неудачливого любовника. Но я знала, что это продлится недолго — как только моя магия перестанет воздействовать на него, он начнёт приходить в себя. У меня есть около минуты. Этого времени едва хватит, чтобы сбежать.

Я быстро вскочила и побежала к выходу. Сорочка осталась в руках Вениана, я побоялась её выхватывать, желая побыстрее оказаться вне этого помещения.

Около двери висел его пиджак, а в нём я очень надеялась найти ключи. Бряцание раздалось из правого кармана. Дрожащими руками я вытащила их и стала отпирать дверь. Сделать это моими теперешними руками было непросто. Силы не хватало, но ещё больше мешало то, что я суетилась и не могла сосредоточиться. Руки дрожали от возбуждения, пальцы, непривычные к таким движениям, не слушались, ключ никак не хотел попадать в скважину. Я боялась, что Вениан вот‑вот очнётся, схватит меня и заставит вернуться. Наконец замок щёлкнул, и я оказалась по ту сторону двери.

Первым делом я задвинула засов, затем заперла замки. Лишь после этого перевела дух.

Ну вот… Я сделала то, чего никогда не должна была, — то, что считала самым серьёзным преступлением целителя, — и не испытывала ни раскаяния, ни сожаления.

Я осмотрелась. Длинный коридор освещался таким же тусклым магическим светильником, как и моя камера. Монотонные каменные стены давили, но в целом помещение было здесь на удивление ухоженным. Пол, выложенный плитами, был аккуратно подмётён: ни пылинки, ни соринки — словно кто‑то тщательно следил за порядком, но при этом ни разу не задерживался тут надолго.

С одной стороны был тупик. Там была только ещё одна дверь — такая же, как та, за которой держали меня. С другой — тоже дверь и лестница наверх.

Ничего больше и, главное, никого. Все мои иррациональные страхи — увидеть за дверью вооружённую охрану, стражей Ордена Сынов Адраса или что‑то в этом роде, — к счастью, оказались нереальны.

Я прислонилась к холодной стене и на мгновение прикрыла глаза, стараясь успокоиться и унять бешеное сердцебиение.

Свободна! У меня получилось. Я всё‑таки выбралась из этой коварной ловушки.

Однако нужно было решать, что делать дальше.

Я, скорее всего, в подвале дома Вениана — хотя, возможно, это ошибочное предположение. Мне неизвестен план дома, я не представляю, сколько ещё людей может здесь находиться, и даже не знаю, встретятся ли на пути к выходу новые запертые двери. А ещё я полностью обнажена и уже начинаю замерзать. Сорочка осталась в комнате, в руках Вениана, а больше на мне ничего не было.

— Велари!

Глава 10.4. Побег

Я вздрогнула от неожиданности. Голос Вениана раздавался из‑за двери. Это означало, что он уже пришёл в себя. Сердце снова забилось чаще, вернулся страх. Вдруг у него предусмотрен какой‑то другой способ выйти наружу? Я обернулась и увидела Вениана. Взгляд приклеился к окошку, в котором можно было видеть всё, что происходит в комнате. Я краем уха слышала от отца, что подобные артефакты существуют.

Мне невероятно повезло, что ни Вениан, ни Миранда не видели через это устройство, как я хожу по комнате, не подозревая о наблюдении, в то время как, по их мнению, должна была спать как убитая.

Вениан сидел на кровати и ещё не до конца пришёл в себя. Его движения были неуклюжими, замедленными, как будто ему было сложно ориентироваться в пространстве: он несколько раз провёл ладонью по лицу и, с усилием покачнувшись, поднялся с постели.

Меня он, очевидно, не видел, как и я даже не подозревала о наблюдении, когда была узницей.

— Велари, вернись обратно. Тебе опасно там находиться.

Ну уж нет! Не для того я проделала весь этот путь, терпела его прикосновения…

В голосе Вениана прозвучало отчаяние, а меня это успокоило. Значит, он не знает секретного выхода. Прекрасно! Пусть посидит взаперти и прочувствует, каково это — быть беспомощным, запертым в четырёх стенах, когда другие решают твою судьбу, не спрашивая.

А мне нужно идти дальше. Больше всего сейчас хотелось принять горячую ванну, стереть с себя все следы его прикосновений и согреться. В коридоре было значительно холоднее, чем в камере, а отсутствие на мне одежды усугубляло эту проблему: холод уже захватил всё тело, сковывая движения. Мне нельзя терять времени.

Когда я подошла к следующей двери, то оказалось, что она открыта. Я заглянула внутрь — обстановка была точь‑в‑точь как в моей камере: те же каменные стены, та же узкая кровать с жёстким матрасом, тот же тусклый светильник при отсутствии окна. Но эта комната пустовала. Никаких следов пребывания кого‑либо здесь не было — та же стерильная чистота, что и в коридоре.

Зачем Вениану устраивать подобное в подвале собственного дома? Я невольно напряглась. А вдруг это вовсе не его дом? От мысли, что я могу оказаться в совершенно чужом месте, по спине пробежал холодок.

Нужно подняться и всё выяснить. И заодно найти хоть какую‑нибудь одежду — в нынешнем виде далеко не уйдёшь.

В этот момент из‑за двери в тупике раздался какой‑то звук, как будто кто‑то пытался её открыть. Я вздрогнула и замерла, не зная, чего ожидать, но ничего не произошло. Слышны были лишь монотонные причитания Вениана. Возможно, мне просто показалось.

Я осторожно поднималась по лестнице, и каждый шаг отдавался дрожью в коленях — но не от усталости, а от напряжения, что сковало каждую мышцу до предела.

— Вениан, ты слишком быстро. Неужели опять пожалел эту мерзавку?

Голос Миранды ударил по и без того раскалённым нервам, как хлыст. Я резко повернулась в сторону, откуда он донёсся, и увидела её. А она увидела меня. На долю секунды в её взгляде мелькнуло изумление, тут же сменившееся яростью.

— Что ты с ним сделала, неблагодарная тварь?! — закричала она, бросив взволнованный взгляд вниз.

Миранда сразу обо всём догадалась — о том, что я сбежала, заперев его там, где должна быть сама. Она снова посмотрела на меня ненавидящим взглядом и бросилась по лестнице вниз, к своему сыну. Теперь, когда я услышала, как она с ним разговаривала, я была почти уверена в этом.

Она хотела проскочить мимо меня и отпереть ему дверь — я это поняла мгновенно. Наверняка у неё был ещё один комплект ключей, спрятанный где‑то в складках платья или в кармане. Я не могла этого допустить: если он выйдет, значит, всё было напрасно.

Я не думала — просто рванулась вперёд, преграждая ей путь. Мы столкнулись на узкой площадке. Инерция её бега отбросила нас обеих к стене — удар вышел жёстким, камень больно впился в плечо, на мгновение перехватило дыхание. Она ударилась сильнее, чем я, — её тело, более тяжёлое и плотное, приняло на себя основной удар, и на секунду она застыла, будто оглушённая. Но уже в следующее мгновение её глаза снова вспыхнули, и она зарычала, дёргаясь, пытаясь вырваться:

— Пусти!

Я навалилась на неё всем телом, прижимая к стене с силой, которой сама от себя не ожидала. И всё же она сумела вывернуться — резким, почти звериным движением, толкнув меня к стене уже с другой стороны. Камень царапнул обнажённую спину, и я почувствовала, как по коже потекла тонкая струйка крови. Скорее всего, останется заметная ссадина, но сейчас боль была лишь далёким эхом, чем‑то второстепенным. На мгновение я растерялась, потеряла равновесие — и она тут же воспользовалась этим, снова рванув к камере Вениана.

Я не дала ей далеко уйти — схватила за край одежды. Но из‑за отсутствия на моей руке части пальцев ткань выскользнула. Миранда покачнулась и, не удержав равновесия, упала, скатившись вниз по крутым ступенькам.

Несколько мгновений на лестнице стояла звенящая тишина, будто само пространство замерло, переваривая случившееся. Затем снизу донёсся хриплый стон, и я тоже спустилась вниз, с опаской смотря на Миранду. Она лежала на нижней площадке в неловкой позе, не шевелясь.

Так мне показалось лишь в первое мгновение; затем я увидела, что грудь её вздымается — она дышала, но, скорее всего, что‑то повредила при падении.

Я втащила её в ближнюю камеру, что была открыта. Не знаю, откуда во мне нашлись силы совершить это — ведь она была тяжелее, а я была измотана и ранена, — но силы нашлись, и я даже уложила её на кровать — неловко, торопливо, потому что боялась, что она в любой момент очнётся и снова бросится в бой.

По всем правилам — всему тому, чему меня учили раньше, — я должна была оказать ей первую помощь: осмотреть, обработать рану, если она есть, проверить, не повредила ли она что‑то при падении. Но сейчас эти правила казались чужими, неуместными, словно принадлежали какой‑то другой жизни, другому человеку, который верил в справедливость и милосердие. Я лишь содрала с неё верхнюю одежду, оставив в одной сорочке — примерно так, как была одета я сама, когда была у них в плену.

Затем я обыскала её, вытаскивая всё, что могло бы помочь ей сбежать. Я нашла три связки ключей, разных форм и размеров, явно от разных замков. Одна связка была от этой камеры, и я вышла из комнаты и закрыла дверь, провернув все три замка один за другим. Остальные две связки, вероятно, были от каких‑то других помещений в доме.

Нужно было идти дальше — понять, где я и что теперь делать.

Глава 11.1. Свадьба

День выдался солнечным. Золотой свет ложился на каменные стены замка, скользил по узким окнам и цеплялся за развешанные над улицей ленты. Тёплый ветер перебирал флажки, приносил запах свежей выпечки, пряных трав и горячего мёда.

Улица, раскинувшаяся перед величественным замком, который, по легендам, некогда принадлежал синему дракону Фораску, превратилась в живой шумный поток. Издали мне подумалось, что проходят похороны родителей, но, приблизившись, я поняла, что происходящее скорее похоже на праздник.

Пёстрые платья, расшитые камзолы, простые рубахи — всё сливалось в одно движущееся полотно. Дети носились между взрослыми, ловили лепестки роз, падавшие с балконов, и визжали от смеха, когда артисты подбрасывали в воздух огненные кольца. Скрипка тянула весёлую мелодию, барабан отбивал ритм, флейта звенела высоко и звонко.

Праздник.

Я шла по этим улицам, знакомым с детства. Сегодня здесь было слишком много людей, непривычно много шума.

Стоило подойти ближе, как всё стало ясно.

— Свадьба! — раздавалось то тут, то там из уст многочисленных прохожих.

— По-о-осторонись! — звонко прокричал кто-то.

Я обернулась. Оливер — муж булочницы, чьими изделиями мы с папой иногда лакомились втайне от мамы. У неё, конечно, было всё равно вкуснее, но иногда голод настигал вдали от дома, а запах из местной пекарни был слишком соблазнителен.

Я невольно замерла, но мужчина, конечно, не узнал меня.

В этом не было ничего удивительного.

На моей шее висел кулон, иллюзия которого работала безупречно: в отражениях я видела чужое лицо — обычное, ничем не примечательное. Зато ни следа жутких ожогов. В этом Вениан оказался прав — мне и самой было так легче.

Платье тоже не выдавало ничего особенного — грубая ткань, простой крой. Лёгкие перчатки скрывали то, чего уже не вернуть. Если не присматриваться, было незаметно, что на каждой руке у меня отсутствует по два пальца.

В сумочке у меня даже были документы на имя Винари Такар. Всем этим со мной великодушно поделился Вениан — за стакан воды.

Изначально я собиралась покинуть его дом сразу после побега. Просто уйти. Бежать куда угодно, лишь бы оставить всё это позади, стереть из памяти как страшный сон.

Но, чуть остыв и рассудив здраво, я пришла к мысли, что отправляться неизвестно куда, неизвестно зачем — без денег и документов — довольно безрассудная затея, которая не приведёт меня ни к чему, разве что загонит в новую ловушку.

И тогда пришла другая мысль: а что будет с Венианом и Мирандой, когда я уйду? Рано или поздно их отсутствие заметят. Их начнут искать. Но останутся ли они живы к тому моменту?

Нет. Я не была готова стать причиной гибели людей, пусть даже и таких — не слишком достойных.

Но ведь Вениану и Миранде совсем не обязательно об этом знать?

Они слишком боялись моей мести и готовы были делать всё, что я скажу.

Дом Вениана тоже был небезопасным для меня местом. Впрочем, теперь безопасных мест для меня не осталось вовсе. Но всё же мне пришлось задержаться здесь — хотя бы до тех пор, пока я не пойму, как освободить моих бывших тюремщиков без риска для себя.

Я шла в потоке людей, утешаясь тем, что, по крайней мере, отец не видит того, до чего я докатилась.

Ещё один поступок в копилку к тем, что отец никогда бы не одобрил, если бы был жив.

Хотя… если бы он был жив, мне бы и не пришлось их совершать.

Эта мысль задела глубже, чем хотелось бы. Я попыталась от неё отмахнуться, но она уже успела укорениться.

Если бы он был жив — ничего этого просто не случилось бы.

— А прежний-то граф был жаден. Таких праздников не устраивал.

Эта фраза, брошенная вполголоса в гудящей толпе, заставила меня остановиться и невольно прислушаться.

Прежний граф… Мой отец?

— Типун тебе на язык, Матео, — резко одёрнула его женщина рядом. — Он хотя бы больницы содержал. Бесплатно. И сирот не забывал. А этот ещё неизвестно каким окажется.

В её голосе звучала не просто защита, а упрёк: отца любили и уважали. На душе от её слов стало чуть теплее.

— Да что там неизвестно. Все нового графа знают. Кто о нём не слышал.

Я замерла. Новый граф… На месте моего отца.

Наследником должен был стать Стерн Менаск. Мой дядя. Тот, который в ночь убийства гостил в нашем доме. Тот, который свидетельствовал против меня на суде. Но ещё более рьяно меня топила Эмилия — его дочь. Мог ли он повлиять на её слова?

Слишком всё складывалось… гладко. Слишком удобно.

Наследство — достаточный мотив для убийства.

— А кто новый граф? — спросила я, неожиданно для самой себя. Мой голос прозвучал слишком резко, и женщина вздрогнула, обернувшись ко мне.

Она смерила меня быстрым взглядом — с ног до головы, будто пытаясь понять, откуда я такая взялась, не знающая очевидных вещей.

— Ну как же… — растерялась она. — Разве ты не слышала? Сиятельный Аманар Вагронис сегодня женится на Эмилии Менаск и станет графом ан Фограус.

Аманар… Всё-таки Эмилия сказала тогда чистую правду, а я-то думала — просто хочет задеть меня посильнее. Дура.

— Вот так, — женщина немного оправилась от удивления и уже была не прочь посплетничать. — Повезло же этой Эмилии. Вцепилась — и не отпустила. А ведь, между нами, страшна-то как.

— Да брось ты, нормальная девка, — вмешался мужчина, которого она назвала Матео.

— Ну… с графской дочкой не сравнишь. Та-то была… как куколка. Все ею любовались.

— Ну это да, — охотно согласился мужчина.

Я чуть склонила голову, чтобы скрыть выражение лица. Они не знали, что «та куколка» стоит сейчас перед ними. Не знали про уродливые шрамы на моём лице и про то, что мне уже никогда не быть прежней красавицей. Эмилия позаботилась об этом.

Но кое-что теперь становилось понятным. То, на что раньше не обращала внимания. Эмилию всегда сравнивали со мной. Всегда. И это сравнение никогда не было в её пользу.

Я поблагодарила женщину за ответ и поспешила отойти в сторону. Внутри бушевали эмоции.

Глава 11.2. Свадьба

В этот момент толпа загалдела. Все бросились в сторону парадного входа. Рассмотреть за спинами, что происходит, стало совершенно невозможно.

Однако это было место, где я выросла, где знала каждый уголок. Быстро обойдя толпу, я скользнула в малозаметную нишу, откуда открывался отличный вид на замок и на свадебную процессию.

Солнце било прямо в глаза, слепило, заставляя щуриться, но я не смела отойти ни на шаг. Сердце колотилось где-то в горле, а в груди разрасталась горькая пустота. Вот он, финал той самой ночи, что сломала мою жизнь. Торжество тех, кто отнял у меня всё.

Процессия медленно выплыла из-под сводов ворот. Впереди, гордо выпрямив спину, шёл Аманар. Его парадный камзол отливал тёмно-бордовым, а на груди поблёскивал символ Ордена Сынов Адраса — дракон, стоящий на задних лапах и извергающий золотой огонь из пасти. Рядом, словно фарфоровая кукла, плыла Эмилия: белоснежное платье, расшитое жемчугом, длинная фата… и рука, доверчиво лежащая на локте будущего графа ан Фограус. Её лицо сияло такой счастливой улыбкой, какой я никогда прежде у неё не видела.

Потребность вернуться в пещеру всё ещё тянула меня в неизвестность, но теперь я уже знала, что не смогу просто уйти, оставив всё как есть, не разобравшись и не наказав виновных в гибели родителей. Пусть сам отец считал месть разрушением, для меня это была справедливость. Даже необходимость.

Я уже понимала, как буду действовать дальше. И в этом, как ни странно, мне должно было помочь моё уродство.

Приняв решение, я направилась назад в дом Вениана. Было невыносимо смотреть на счастливые, весёлые лица тех, кто находился здесь. На этот праздник… на костях моей семьи.

Вернувшись, я первым делом пошла на кухню. Нужно было покормить троих пленников.

Продукты в дом приносила женщина из ближайшей лавки. Эта система была отлажена и почти не требовала моего участия. Я просто сказала, что я помощница Миранды и теперь буду заниматься закупками — её это устроило. Вполне возможно, она была даже рада, что впредь ей не придётся общаться с Мирандой. Понять её было можно.

Последняя, к слову, оказавшись по другую сторону роли надзирателя, стала гораздо разговорчивее. Она безумно боялась, что я оставлю их с сыном (она призналась, что это действительно так) взаперти умирать от жажды. Я этим пользовалась, хотя, конечно, так поступать не собиралась. Думаю, страхи Миранды объяснялись тем, что она просто судила меня по себе.

Что касается работы Вениана, оказалось, что отец был его основным клиентом. Другие заказы он брал, но редко. Мне повезло — сейчас у него не было никаких обязательств. Я понимала, что рано или поздно его хватятся, несмотря на замкнутый образ жизни, но оставаться здесь надолго я и не собиралась.

Сначала я поужинала сама и только потом понесла еду в подвал. В дверях оказалось специальное окошко для небольших предметов. Через него я передала Миранде простой набор продуктов.

То, что было, — сама я ничего не готовила.

Миранда не навязывала общения, и я тоже не стала с ней разговаривать: всё, что мне было нужно, она уже разболтала в прошлые дни.

А вот Вениан очень хотел побеседовать:

— Велари, выслушай меня, умоляю. Пойми, я…

Я быстро просунула ему еду, стараясь не прислушиваться к его причитаниям.

— Я не хотел причинять тебе вред, — быстро заговорил он, словно боялся, что я уйду. — Я же спас тебя. Выслушай меня. Всего минуту. Я знаю, что ты думаешь, но всё не так, как кажется.

Разговаривать с ним я не могла — даже находиться рядом было противно. Возможно, я бы и прониклась его мольбами, если бы не то, что обнаружила в третьей камере.

Я прошла дальше.

В третьей камере содержалась девушка. Её звали Виранна. Одержимая. Такая же, как я, — с изуродованными палачом Ордена руками, без указательного и среднего пальцев. И так же, как я, приговорённая к каторге. Миранде пришлось рассказать, что Вениан иногда «спасал» одержимых, приговорённых к каторге, но сильно сомневаюсь, что из милосердия.

Я посмотрела внутрь камеры через артефакт. Пространство было тускло освещено, тонкая фигура медленно бродила вдоль комнаты, казалось, не замечая ни стен, ни себя самой. Невысокая и хрупкая девушка с тёмными волосами, которые были спутаны, а пряди липли к лицу. Она была одета в серое платье, мятое, но я узнала его. Оно было из моего гардероба. С подсказками Миранды я нашла в доме ещё несколько вещей, ранее принадлежавших мне.

Вениан использовал Виранну так же, как собирался использовать меня. Если бы всё сложилось чуть иначе — на её месте была бы я.

Первым порывом было освободить девушку. Но, понаблюдав, я поняла, что она не в себе. Судя по всему, раньше большую часть времени она находилась под воздействием артефакта — в полубессознательном состоянии. Лишь иногда приходил Вениан, и тогда становилось только хуже. Сейчас он находился за стеной, и артефакт не действовал. Виранна либо бесцельно бродила по камере, либо лежала на кровати.

Если я её освобожу — что дальше? Куда её девать? Станет ли она слушать? Она может выдать меня, и тогда мне тоже будет не позавидовать.

Поэтому, несмотря на уколы совести, я решила оставить её в камере.

Короткий визит в подвал вымотал меня сильнее, чем я могла предполагать. Уставшая, я легла спать.

Утром меня ждали новые непростые дела. Я собиралась снова навестить мой родовой замок.

Глава 12.1. Возвращение

Я спала беспокойно: всю ночь ворочалась, не находя себе места. Стоило лишь задремать, как тревожные мысли вновь заставляли меня открывать глаза. То меня будил холод, то, наоборот, становилось невыносимо душно.

Я поднялась, едва за окном показались первые проблески зари. Сквозь открытое окно тянуло прохладой, а дом по-прежнему хранил глухую тишину. Всё вокруг казалось чужим, не моим.

Чтобы хоть как-то отвлечься, я решила приготовить простую похлёбку. Неуклюже нарезала лук, и слёзы сами катились из глаз. Ничего не выходило! Кастрюля тихо побулькивала на огне, и я бросила в неё овощи как есть. Запах горячего бульона напомнил маму, суетящуюся на кухне. Но вкус оказался совсем не таким, как у неё.

Наконец около восьми часов утра я вышла из дома, который никогда не был моим, и отправилась в дом, который моим был, но его украли те, кто притворялся друзьями. Дорога казалась одновременно бесконечно длинной и пугающе короткой. Когда я окажусь там, пути назад уже не будет.

Как я и рассчитывала, на стенде у ворот висело заметное объявление. Крупные чёрные буквы резко выделялись на выцветшей доске:

«Требуется дворецкий. Идёт набор горничных».

Я на мгновение закрыла глаза, вспоминая Софию — её неловкость, лёгкий характер, даже какую-то наивность… как мне тогда казалось. Она мечтала стать актрисой в столичном театре, но стала случайной жертвой в ту ночь, когда убили моих родителей. Или, может быть, не такой уж случайной: ведь именно она приносила мне ужин, в который, как я теперь думаю, было подмешано снотворное.

Как бы то ни было, её место теперь свободно. К тому же, как нетрудно было догадаться, Эмилии потребуется много слуг — даже если она не станет увольнять прежних. Кузина всегда тяготела к роскоши и, получив такую возможность, непременно ею воспользуется. Отец, наоборот, держал прислугу по минимуму. Значительную часть дел вообще брала на себя мама. Ей это нравилось — она говорила, что дом живёт лишь тогда, когда в нём слышны звон посуды и весёлый смех из кухни.

Я глубоко вдохнула, стараясь отогнать ненужные сейчас воспоминания. Мне нужно было сосредоточиться.

На мой стук неприметная калитка в стороне от главных ворот отворилась, привычно скрипнув. Я невольно вспомнила, как незадолго до трагедии отец отчитывал старого Дарена, который много лет служил у нас привратником. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в проёме показалось лицо стоявшего по ту сторону.

— Кто такая?

Это и был Дарен — тот самый, которого я знала с детства. Он пришёл к нам на службу, когда я была ещё ребёнком. Добродушный и совершенно безобидный, несмотря на внушительный рост и не менее внушительное пузо. Пытаясь соответствовать своей должности, он старался выглядеть строгим: сдвигал густые брови, хмурился и даже пробовал говорить басом, но надолго его обычно не хватало. В такие моменты он скорее смешил меня, чем пугал.

— Я по объявлению… — неуверенно ответила я, стараясь придать голосу испуг.

Он нахмурился и некоторое время молчал, переводя взгляд с моего лица на потрёпанный край плаща. Затем, будто неохотно, произнёс:

— Проходи.

Я шагнула внутрь, и калитка за моей спиной с тем же привычным скрипом закрылась, отрезая мне путь назад. Мы оказались в просторной комнате, которая одновременно служила проходной и своего рода кабинетом Дарена. Здесь всё ещё чувствовалось эхо вчерашнего праздника: украшения так и остались висеть на стенах, возле стола не до конца оттёрли пятно от пролитого вина, а в воздухе держался лёгкий сладковатый запах. В углу беспорядочной кучей лежали разноцветные флажки и ленты, которыми вчера украшали улицы. Судя по всему, убирать всё это было некому.

— Документы у тебя хоть есть? — буркнул Дарен, сочувственно глядя на меня.

Неужели я и правда выгляжу настолько жалко?

Я кивнула, надеясь, что бумаги, найденные у Вениана дома, окажутся достаточно хорошей подделкой. Очень не хотелось, чтобы меня разоблачили сразу же и снова отправили в одну из тех сырых холодных камер.

Дарен нахмурился сильнее обычного.

— А откуда ты, говоришь? — спросил он вдруг, хотя я этого ещё не говорила.

— Из Преска, — так было указано в документах. Я постаралась произнести это ровно и не выдать волнения.

— Ясно, — коротко бросил Дарен, а потом, немного помедлив, добавил мягче: — Да садись ты, в ногах правды нет. И не трясись так. Тут не чудовища живут.

С последним его утверждением я могла бы поспорить, но благоразумно промолчала. Села на край скамейки, расправляя складки платья.

Дарен с важным видом принялся изучать мои бумаги. Он нахмурился, поднёс лист ближе к глазам, затем отодвинул его, вероятно надеясь, что расстояние поможет буквам стать понятнее. Я заметила, как едва заметно шевелятся его губы — он читал медленно, почти по слогам. Я приготовилась ждать, понимая, что это займёт немало времени. Читать он умел не слишком хорошо.

Я смотрела в окно, пытаясь разглядеть за ним хоть что-то от своей прежней жизни. Снаружи виднелась лишь узкая полоска двора: кусочек серого неба, край крыши и часть большого раскидистого дерева. Того, на которое я забиралась в детстве, пока родители суетились внизу, а мама особенно сильно боялась, что я сорвусь.

Наверное, по-настоящему ценить что-то начинаешь только тогда, когда теряешь. Одна из любимых отцовских фраз. И только сейчас я как никогда ясно поняла её смысл.

Глава 12.2. Возвращение

Вдруг в окне мелькнуло золото — короткая яркая вспышка, будто солнечный луч отразился от металла. Я дёрнулась всем телом, инстинктивно втянув воздух, и поймала на себе подозрительный взгляд Дарена.

— Кто будет проводить собеседование? — нетерпеливо спросила я.

— Хозяин или хозяйка, — ответил Дарен, оторвавшись от чтения и удивлённо глядя на меня.

Аманар или Эмилия, он имеет в виду. Раньше хозяином он называл папу, а хозяйкой — маму.

Шаги быстро приближались. С каждым мгновением у меня сжималось горло. Я даже не заметила, как перестала дышать. Дверь резко распахнулась.

— Доброе утро, Ваше Сиятельство! — Дарен тут же вскочил, вытянулся и заулыбался так широко, что это выглядело почти нелепо. — Хорошего дня.

Я медленно подняла глаза.

Он выглядел безупречно. Как всегда. Никак не поменялся. В отличие от меня…

Золотой плащ Ордена мягко переливался при каждом движении, словно свет не отражался от ткани, а рождался внутри неё. Коричневый камзол, расшитый тончайшими нитями, сидел идеально — подчёркивал прямую осанку и холодную уверенность в каждом жесте.

Одна новая деталь всё же присутствовала. На среднем пальце тускло поблёскивал фамильный перстень с гербом нашего рода — тот, который всегда носил отец.

Аманар небрежно кивнул привратнику, будто тот был частью мебели. Он шёл мимо, и на долю секунды — слишком короткую, чтобы быть случайной, — его взгляд скользнул по мне. Задержался. Чуть дольше, чем нужно. И он пошёл дальше, будто ничего не произошло.

Я поднялась раньше, чем успела передумать.

Сердце заколотилось так громко, что, казалось, его слышно всем вокруг.

Сейчас или никогда.

— Ваше Сиятельство, я пришла устраиваться на работу!

Он не остановился. Но шаг на едва заметное мгновение сбился и замедлился. Ещё несколько шагов... Казалось, ещё один — и он просто уйдёт. Но он остановился.

Я тоже встала и на ватных ногах сделала несколько шагов в его сторону. Как только у меня хватило решительности обратиться к нему? Смогу ли я когда-нибудь спокойно разговаривать с тем, кто всё ещё вызывал во мне слишком много совершенно излишних чувств?

Наверное, страх оказался сильнее. Страх того, что если он уйдёт, мне придётся говорить с Эмилией.

Она меня на работу, конечно, не возьмёт. Более того, может о чём-то заподозрить. По крайней мере, мои ожоги на лице должны показаться ей подозрительными.

— Это кто? — пренебрежительно спросил Аманар у Дарена, едва повернув голову в мою сторону. В голосе проскользнула нотка нетерпения. Оно и понятно: для одного из Первых Сынов Ордена необходимость заниматься наймом прислуги наверняка казалась унизительной.

Дарен тут же засуетился, схватил документы, которые я ему отдала, и принялся бормотать, спотыкаясь на каждом слове:

— Вот, Ваше Сиятельство… девушка по объявлению… бумаги… ну, то есть документы… тут печать… вроде как…

Я видела, как его руки дрожат. Или это мои дрожали сильнее?

— Отдай Эмилии, — отмахнулся Аманар, — пусть сама разбирается.

Нет!

— Ваше Сиятельство, умоляю, дайте мне эту работу… Без неё мне совсем некуда податься — никто больше не согласится меня взять, ведь я…

Не пришлось притворяться ни капли. Голос дрожал, а слова давались тяжелее, чем таскать огромные валуны в гору. Глаза увлажнились. В груди всё сжималось от страха.

Но была и надежда.

Аманар оставался членом Ордена Сынов Адраса — а значит, обязан был следовать его принципам. Если одержимая раскаивалась и просила помощи, нельзя было просто отвернуться. Орден должен был принять её, держать под присмотром и контролировать, чтобы она больше не представляла угрозы.

Пусть это не было прописано в уставах, не закреплялось печатями и подписями, но я знала — знала наверняка. Отец говорил об этом не раз. Это был негласный закон, куда крепче любого официального.

— Я раскаиваюсь, хочу искупить вину… — продолжила я, заметив, что он остановился и медленно обернулся. — Хоть какое-нибудь место. Хоть на кухне, хоть в конюшне.

Он внимательно посмотрел на меня, осматривая с головы до ног. Взгляд ухватил главную деталь — средний и указательный пальцы перчатки пустовали. Я не успела даже вздохнуть, как он резко развернулся к Дарену.

— Дай сюда!

Он выхватил из его дрожащих рук мои документы и быстро пробежал по ним глазами, словно искал подтверждение уже сделанному выводу.

Он снова посмотрел на меня, теперь уже внимательнее, приглядываясь, чуть сощурив глаза. В этом взгляде не было ни доброты, ни сочувствия — только холодный расчёт инквизитора. Секунды тянулись мучительно долго. Под его пристальным взглядом я опустила глаза, но всё равно покраснела, хотя на спине выступил холодный пот.

Я стояла не шевелясь. Сердце билось где-то в горле.

— Зачем носишь иллюзию?

Его голос прозвучал холодно, без тени любопытства или сочувствия.

— У меня… изуродовано лицо.

— Показывай, — приказал он.

Я дёрнулась, будто меня ударили.

— Иллюзию снимать? — глупо переспросила я. Голос предательски дрогнул, а глаза снова наполнились слезами. На этот раз они были настоящими — мне не нужно было ничего изображать. Я отчаянно не хотела, чтобы он увидел меня такой.

Аманар раздражённо закатил глаза, и я сразу поняла: если не сделаю то, что он требует, дальше разговора не будет. Меня просто выставят за дверь.

Руки предательски задрожали. Пальцы сжали край перчатки так сильно, что побелели костяшки. Снять иллюзию — значит обнажить перед ним самое уязвимое. А ещё — он может узнать меня. На мгновение захотелось развернуться и уйти. Исчезнуть в сером утреннем тумане, лишь бы не встречаться с этим холодным, оценивающим взглядом. Но я осталась.

Повернувшись к нему изуродованной стороной лица, я медленно стянула перчатку с правой руки и, собрав остатки решимости, коснулась медальона. Движение вышло почти невесомым — словно я просто смахнула невидимую пылинку. Иллюзия дрогнула и рассеялась, как туман под первыми лучами солнца. На коже проступили грубые, неровные шрамы, пересекавшие левую половину лица. Кожа там была слишком гладкой и одновременно чужой — словно её когда-то стянули грубой нитью, оставив после себя уродливые впадины и бугры. Это совсем не та Велари, которую он помнил, если он вообще меня помнил.

Всего мгновение Аманар смотрел на открывшееся лицо. Затем резко отвёл взгляд. На его лице промелькнуло что-то похожее на отвращение.

— Только не рассказывайте никому об этом, — прошептала я, снова активируя иллюзию. — Умоляю.

— Мне больше нечем заниматься, кроме как сплетничать о слугах, — сухо ответил он.

Я опустила взгляд, не зная, что ответить. В его голосе не было насмешки — только раздражение. Но от этого легче не становилось. По крайней мере, я могу надеяться, что Эмилия не узнает о наличии страшных ожогов на лице своей служанки.

— Ты знаешь, что значит быть одержимой и раскаяться в глазах Ордена? — спросил он неожиданно тихо, почти шёпотом, так что даже Дарен, стоявший рядом, невольно вытянул шею, пытаясь расслышать.

— Знаю, — ответила я, не отводя взгляда, хотя внутри всё сжималось от страха. — Каждый день мне придётся доказывать, что та, кем я была, больше не вернётся. И я готова.

Та, кем я была, действительно больше не вернётся…

Он помолчал ещё несколько секунд, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а потом резко кивнул, будто наконец решился на то, чего сам до последнего не хотел делать.

— Я не верю тебе, — произнёс он наконец. — Но… пока возьмём тебя на испытательный срок. В подсобные помещения при кухне — помогать с заготовками. Пусть Эмилия проследит, чтобы тебя не нагружали сверх меры. Но помни: один неверный шаг, одна тень сомнения — и ты покинешь этот дом. А дальше уже не я буду решать, что с тобой делать.

Я едва сдержала вздох облегчения, но не позволила себе улыбнуться. Вместо этого коротко, почти по-военному, наклонила голову:

— Спасибо, Ваше Сиятельство. Я не подведу.

Аманар ещё раз окинул меня пристальным взглядом, будто пытаясь разглядеть сквозь кожу все мои тайны, а затем резко развернулся и зашагал к выходу, оставив меня стоять посреди двора — с перчаткой в дрожащей руке и с сердцем, которое колотилось так, будто хотело вырваться из груди.

Дарен, стоявший рядом, тихо вздохнул.

— Не переживай, деточка, — прошептал он, стараясь, чтобы его слова не долетели до удаляющейся фигуры Аманара. — Его сиятельство суров, но справедлив. Просто у него есть причина никому не доверять, особенно… таким, как ты.

Я прекрасно знала, о чём идёт речь. О трагедии, что случилась очень давно.

— Главное — делай, как он сказал, и не разочаровывай его.

Я слабо кивнула, всё ещё не веря, что испытание закончилось хоть каким-то подобием победы.

Глава 13. Замок

— Дарен, я приказываю! Выкинь эту тварь из моего дома немедленно!

Эмилия даже покраснела от гнева, настолько сильно её вывело из себя моё присутствие.

Она ведь не узнала меня. И всё равно отчаянно хотела избавиться — просто потому, что считала одержимой. А я-то, наоборот, боялась, что она захочет со мной дружить, как с сестрой по службе Шерог.

Но либо слуги Шерог не слишком-то любят себе подобных, либо Эмилия такая стерва сама по себе, без чьего-либо вмешательства. Отец говорил, что все люди хорошие и добрые, но иногда могут проявить слабость, и коварная Шерог пользуется этим, чтобы сбить их с пути. Но он вообще много чего говорил, а я верила каждому его слову. Теперь же многое из того, чему меня учили родители, одно за другим разбивалось о реальность. И чем больше я узнавала о людях, тем меньше понимала, чему вообще можно верить.

Дарена мне было жалко. Он оказался между двух огней и явно не представлял, как найти выход из этой ситуации. Но такой возможности не существовало — либо он нарушает приказ Аманара, либо — приказ Эмилии.

Мама никогда не позволяла себе подобного. Она ни разу не оспаривала при слугах решения отца и не ставила его в неловкое положение. Если её что-то не устраивало, она сначала разговаривала с мужем наедине. Они вместе решали, как поступить, и лишь после этого сообщали о своём решении остальным.

Никаких криков. Никаких публичных приказов. Никакого желания показать, кто в доме главнее.

Дарен растерянно переводил взгляд с Эмилии на меня. Очевидно, он предпочёл бы сейчас провалиться сквозь землю или вовсе сбежать обратно в свою комнату, лишь бы не принимать решение здесь и сейчас. Но это было невозможно. Эмилия ждала. Я тоже ждала, затаив дыхание и мысленно гадая, послушается ли он её и выставит меня за ворота замка или всё же…

— Приказ его Сиятельства… — наконец произнёс Дарен.

Голос его звучал неуверенно. Раньше он никогда не оказывался в подобной ситуации и, судя по всему, совершенно не представлял, как следует поступить.

— А мой приказ, значит, ничего не значит?! — вспыхнула Эмилия.

Дарен снова замолчал.

Я невольно посмотрела на дверь. Похоже, ещё немного — и окажусь по другую её сторону. Что ж… если меня всё-таки выгонят, я найду другой способ добраться до Эмилии. Ненависть к ней не утихала, а только росла с каждым её словом и взглядом.

— Может, когда Его Сиятельство вернётся, он сам и решит… — осторожно предложил Дарен.

Эмилия замерла. Словно только сейчас до неё дошло, что Дарен действительно может не исполнить её приказ.

— Что ты сказал?

— Я сказал, что не могу выгнать её против воли Его Сиятельства.

На этот раз Дарен наконец поднял глаза. И в его голосе появилась неожиданная для меня твёрдость.

— Господин приказал привести одержимую сюда. Значит, у него были на то причины.

Несколько секунд Эмилия просто смотрела на него. В её лице что-то изменилось. Гнев никуда не делся, но к нему примешалась обида человека, которому напомнили, что он не единственный, кто имеет право принимать решения. И далеко не главный.

— Отлично, — ядовито произнесла она. — Дождёмся Аманара, и тогда он выгонит вас обоих. А пока… — Она смерила нас ледяным взглядом. — Лучше не показывайтесь мне на глаза.

С этими словами Эмилия развернулась и вышла. Дверь за ней закрылась с таким грохотом, что дрогнуло стекло в оконной раме.

— Эх… — только и вздохнул Дарен, провожая её взглядом. — Двадцать лет здесь отработал. У прежнего господина. Да попадёт он в чертоги праведных драконов…

Он потёр лицо ладонью и устало покачал головой.

— Пойдём. Сдам тебя Ориссе на руки, а сам начну собирать манатки.

Ориссу я знала хорошо. К счастью, Эмилия не стала менять её на кого-нибудь другого. Орисса служила экономкой ещё при моих родителях. Она слишком долго работала рядом с мамой и папой, поэтому переняла их отношение к одержимым — совершенно не такое, какое было принято среди большинства людей. Орисса верила, что даже такие, как они, заслуживают второго шанса.

Меня она жалела. Для неё я была всего лишь несчастной девушкой, лишившейся пальцев. Она назначила мне совсем простую работу, которую выполнять было легко даже с моим уродством.

Первый день на новой работе я почти не запомнила. Я вздрагивала от каждого звука, каждый раз ожидая, что вот-вот появятся Эмилия или Аманар и выгонят меня за дверь. А может, всё закончится ещё хуже. Мне казалось, что они непременно узнают меня, раскроют обман и отправят в куда более страшное место.

Я не знала, чего ожидать, поэтому постоянно была настороже. Но никто не пришёл. Ни в тот день, ни на следующий. Эмилию я увидела лишь однажды — мельком, в одном из коридоров. Она заметила меня тоже, но лишь на секунду задержала взгляд и прошла мимо. И, пожалуй, так было лучше. Сохранять спокойствие рядом с ней было слишком сложно.

Аманара я вообще не встречала. Ему попросту нечего было делать в тех местах замка, где обычно работала я.

Иногда я всё же задавалась вопросом: одержима ли Эмилия Шерог? Раньше этот вопрос не давал мне покоя, но теперь он больше не имел значения. Какая разница? Что бы ни скрывалось за её поведением, для меня она оставалась человеком, который разрушил мою жизнь. Стоило мне только вспомнить о ней, как ненависть сковывала сердце, а пальцы сами собой сжимались, словно уже искали, за что ухватиться. Желательно — за что-то похожее на меч, которым были убиты мои родители.

Я заставляла себя успокаиваться. Ещё не время.

День за днём я выполняла простые поручения, постепенно привыкая к своему новому положению. Я научилась быстрее справляться с работой и уже не так сильно боялась, что меня разоблачат. От меня никто не ждал многого, а значит, у меня оставалось достаточно времени, чтобы привести в действие свои планы — то, ради чего я вообще оказалась здесь.

Если честно, поначалу я боялась, что не справлюсь с работой. Раньше мне никогда не приходилось заниматься подобным, а теперь мои руки и вовсе были плохо приспособлены для физического труда. Казалось, мои увечья должны были стать серьёзной помехой. Но неожиданно именно то, что я считала своим недостатком, сыграло мне на пользу. Мне просто не доверяли ничего сложного. Я перебирала овощи на кухне, сортировала продукты, переносила мелкие вещи, выполняла однообразные поручения и занималась бесконечной мелочью, которой в любом большом доме всегда находилось предостаточно.

К моему удивлению, такая работа мне даже нравилась. Однообразие успокаивало. Можно было сосредоточиться на простых действиях и вместе с этим обдумывать свои дальнейшие шаги.

На шестой день моей работы в замке я наконец решилась на то, что откладывала уже не первый день. Всё складывалось как нельзя кстати: Орисса ушла раньше обычного, сославшись на какие-то дела, и оставила мне лишь немного лёгкой работы. Я справилась с ней быстро, почти машинально, даже не замечая, как проходят минуты.

Когда кухня почти опустела, я намеренно не стала уходить вместе с остальными. Осталась, делая вид, будто проверяю оставшиеся продукты. Перебирала овощи, перекладывала их с места на место, протирала уже и без того чистую поверхность стола.

Время тянулось медленно.

Из коридора время от времени доносились приглушённые шаги. То ближе, то дальше. Иногда слышался чей-то голос, затем снова воцарялась тишина. Постепенно замок погружался в вечерний покой, и вместе с ним во мне росло беспокойство.

Что, если меня увидят? Что, если Эмилия знает про тайные ходы? Но всё же я рискнула. Глупо было отступать, когда столько уже сделано.

Я тихо вышла в коридор и огляделась. Никого. Сердце билось быстрее, чем обычно. Я оглянулась через плечо, словно кто-то мог возникнуть прямо из воздуха, и только после этого быстрыми шагами направилась к нише с цветами — на первый взгляд ничем не примечательному месту. Однако именно там скрывалась одна из дверей, о которых знали лишь избранные.

Наш родовой замок никогда не был обычным. В его стенах жила древняя магия — сила синего дракона Фораска, прародителя нашего рода. Эта сила подчинялась только его потомкам, признавая лишь «своих».

Аманар мог сколько угодно носить титул графа ан Фограус, но для замка это ничего не значило. Он не был его кровным наследником. Только дети Аманара от Эмилии могли когда-нибудь получить право на эту силу. Если, конечно, Эмилия вообще доживёт до того момента.

Эта мысль заставила меня невольно вздрогнуть. Раньше подобное желание показалось бы мне чудовищным. Теперь я уже не была уверена, что способна назвать чудовищным что-либо из того, что хотела сделать с женщиной, уничтожившей мою семью.

Я осторожно приложила ладонь к стене, которая выглядела совершенно обычной. На мгновение меня охватило сомнение: а вдруг замок отвергнет меня? Вдруг он, как и все вокруг, считает меня предательницей и убийцей? Но камень под рукой мягко дрогнул, и скрытая дверь послушно открылась, впуская меня внутрь. Затем так же бесшумно закрылась за спиной.

Тайные ходы пронизывали весь замок, словно невидимая сеть. Одни соединяли отдельные комнаты, другие позволяли незаметно перемещаться между этажами, а некоторые вели туда, о существовании чего большинство обитателей даже не подозревало. Открывались они лишь тем, кого сам замок признавал своими.

Времени у меня было немного. В любой момент кто-нибудь мог вернуться на кухню, заметить моё отсутствие и начать искать меня, а лишнее внимание мне было совсем ни к чему.

Я двинулась по коридорам, которые были мне знакомы с самого детства. Отец не запрещал, наоборот, иногда сам показывал новые проходы. Мне нравилось проводить здесь время, это казалось весёлой игрой, а теперь стало необходимым преимуществом.

Спальню для новобрачных выбрали другую — не ту, где когда-то жили мои родители. Она находилась на противоположной стороне замка. В этом не было ничего удивительного: кто захочет жить там, где произошло жестокое убийство? Особенно если сам, возможно, к нему причастен.

Я до сих пор не могла с уверенностью сказать, виновны ли Аманар или Эмилия в смерти моих родителей. У меня не было доказательств. Только подозрения.

Эмилия — определённо причастна, а вот Аманар…

Слишком многое указывало на него. Я не хотела об этом думать, гнала подобные мысли из головы, но нужно было признать — смерть родителей принесла Аманару куда больше, чем мог бы дать просто брак со мной. Чем сильнее мне хотелось его оправдать, тем сильнее я убеждала себя, что он виноват. Нельзя доверять чувствам, особенно когда ты — глупая влюблённая девочка, готовая видеть в человеке то, что хочется увидеть, а не то, что есть на самом деле.

Поэтому мне необходимо подслушать, о чём они говорят наедине.

Конечно, ждать признания было глупо. Они не станут обсуждать убийство вслух только потому, что уверены в своём одиночестве. Но люди иногда становятся беспечными, когда уверены, что их никто не слышит. В разговоре можно случайно обронить имя. Сказать неосторожное слово. Упомянуть событие, о котором не должен знать посторонний. Мне не нужно было услышать всё. Мне хватило бы одной зацепки. Одной детали, которая позволила бы понять, где искать правду.

Я осторожно пробиралась по узким переходам, стараясь двигаться как можно тише, хотя знала, что стены замка заглушают мои шаги.

Наконец впереди показался нужный поворот. Спальня Аманара и Эмилии. Я знала, что они уже там.

Несколько секунд я стояла неподвижно, собираясь с духом.

Что именно я надеялась услышать? Признание в убийстве? Раскрытие заговора? Имена других виновных? Ответ на вопрос, который мучил меня с того самого дня? Да, всё это было наивно. Но где-то глубоко внутри я всё равно надеялась, что мне повезёт. Что они забудутся и сами дадут мне то, за чем я пришла.

Я осторожно приблизилась к стене и нашла крошечное отверстие, замаскированное с другой стороны. Подобные места создавались именно для того, чтобы наблюдать, оставаясь незамеченным. Я приложила глаз к отверстию. И увидела самое очевидное, самое предсказуемое и одновременно самое болезненное из всего, что могла представить.

Аманар прижимал Эмилию к стене и страстно целовал её.

Я резко отпрянула, будто обожглась. Но звуки никуда не исчезли. Сквозь стену доносились приглушённые голоса, движение, обрывки дыхания. Это место специально было создано так, чтобы слышать.

Я стояла, прижавшись спиной к холодному камню, и совершенно ничего не чувствовала. Я пришла сюда за правдой. В какой-то степени то, что я увидела, тоже ею являлось. Мне нужно просто признать это, но эта правда причиняла мне гораздо больше боли, чем я ожидала. Чем я могла себе позволить.

Я уже собиралась убежать, сгорая от стыда и коря себя за глупость. Дура. Получила то, что заслужила, — увидела сцену, на которую вовсе не должна была смотреть. И меньше всего хотела видеть.

Я отступила на шаг, собираясь развернуться и исчезнуть, когда вдруг услышала голос Эмилии — резкий, с привычной истерической ноткой:

— Неужели ты не понимаешь, как мне сложно терпеть эту тварь в своём доме?

В её словах звучало откровенное отвращение, но за ним слышалось что-то ещё — обида.

— Её руки просто отвратительны. Каждый раз, когда я их вижу, меня передёргивает.

Слова Эмилии меня почти не задели, наверное, я уже привыкаю к подобному отношению. Осторожно, почти не дыша, я снова прильнула к смотровому отверстию.

Эмилия стояла посреди комнаты, прямо напротив меня. Просторная спальня была залита мягким светом, и её лицо было видно отчётливо: надутые губы, капризное выражение, тень раздражения в глазах. Вся её поза выдавала недовольство и внутреннее напряжение.

Аманар находился у стены, лениво опираясь на неё плечом. Он не спешил, медленно расстёгивая оставшиеся пуговицы на рубашке, словно этот разговор не имел для него особого значения.

— Ты вроде говорила, что не можешь терпеть одержимую, потому что страдаешь из-за убийства дяди, — усмехнулся он, бросив на неё короткий взгляд.

— Вот именно! — вспыхнула Эмилия. — Думаешь, мне легко?

В её голосе смешались раздражение и желание быть понятой, но сочувствия она явно не получала.

— Придётся потерпеть, — спокойно ответил он. — Это моя работа. Я уже объяснял.

— Неужели никто другой не может взять её к себе? — почти с мольбой, но всё ещё с капризной ноткой спросила она.

Аманар оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов в её сторону. На этот раз он не попытался её обнять и вообще не стал приближаться по-настоящему — лишь остановился рядом, словно оценивая её настроение и решая, стоит ли продолжать этот разговор.

— Не устраивай скандалов на пустом месте, — холодно предупредил он. — Лучше займёмся тем, чем должны.

Но Эмилия, похоже, уже завелась и не могла успокоиться. Хотя даже мне было понятно, что своими словами она только усугубляет ссору. В её глазах вспыхнуло что-то острое, почти болезненное.

— Признайся… Ты женился на мне только ради титула? Ты ведь меня не любишь?

На мгновение повисла тишина.

Аманар внимательно посмотрел на неё — долгим, почти изучающим взглядом. Затем совершенно ровным, лишённым эмоций голосом произнёс:

— Ладно. Давай выясним всё сразу, чтобы у тебя не осталось лишних иллюзий.

Он сделал короткую паузу.

— Ты права. Признаюсь. Я женился на тебе ради титула.

Слова прозвучали спокойно, но от этого стали только тяжелее.

Аманар чуть пожал плечами, будто речь шла о чём-то незначительном.

— А чего ты хотела? Я увидел тебя впервые всего за неделю до свадьбы. А за эту неделю совместной жизни… — он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли тепла, — я уже начинаю сомневаться, стоил ли этот титул того.

— А Велари любил? — тихо спросила Эмилия.

Я скорее догадалась о её словах, чем действительно их услышала, и замерла, услышав своё имя.

Аманар ненадолго замолчал.

— Её я знал не намного лучше, чем тебя. Хотя… — в его голосе прозвучала едва заметная усмешка, — она, несомненно, была бы куда более послушной женой. И уж точно не стала бы лезть туда, куда её не просят.

Я едва не отпрянула от стены. Послушной женой? Почему-то именно эти слова задели сильнее всего. Ирония заключалась в том, что сейчас я как раз делала то, чего, по его мнению, Велари никогда бы не стала делать. Я стояла за стеной и подслушивала его разговор.

Я медленно отстранилась от стены.

Внутри всё сжалось — не только от услышанного, но и от осознания: я так и не узнала ничего из того, ради чего пришла. А значит, придётся приходить и подслушивать снова.

Я вернулась на кухню. Там ничего не изменилось с того времени, как я её оставила. Никто не заметил моего отсутствия. Когда я покидала замок, Дарен удивлённо посмотрел на меня, но ничего не сказал и не спросил, почему я так задержалась на работе.

Всю дорогу я думала о словах Аманара. О том, что он сказал обо мне. О том, что женился на Эмилии ради титула. И о том, что так и не произнёс ни слова о смерти моих родителей.

В дом Вениана я вернулась поздно. Сил не осталось ни на что. Не хотелось никого видеть, но меня ждали голодные пленники.

Когда я проходила мимо главного входа, заметила кое-что странное. У двери было натоптано. Кто-то приходил. Сердце ухнуло вниз. Только проблем ещё и здесь мне не хватало.

На пороге лежал конверт — дорогой, сдержанно-элегантный, с печатью, которую я видела впервые.

Я долго смотрела на него, не решаясь прикоснуться, чувствуя, что он символизирует начало новых проблем. Всё-таки подняла и положила в карман, не распечатывая. В этот вечер мне не хотелось больше ничего узнавать. Я легла спать, а мои пленники так и остались голодными.

Глава 14. Письмо

На следующий день я, наоборот, стремилась уйти с работы пораньше, но Орисса, как назло, находила для меня всё новые и новые задания.

Письмо, полученное накануне, не давало покоя. Я несколько раз повторила его про себя, пытаясь уловить скрытый смысл, но с каждым разом вопросов становилось только больше. О чём там говорилось? Полностью объяснить это мог только Вениан.

Как бы мне ни хотелось избежать разговора с ним, выбора, похоже, не оставалось. Нужно было сделать это ещё утром, но тогда времени почти не было. А теперь мне казалось, что лучше бы я опоздала на работу, зато не мучилась весь день неопределённостью.

Конечно, я могла бы отпроситься пораньше. Орисса была доброй сама по себе, а меня к тому же жалела. Но злоупотреблять её доверием было бы не слишком порядочно. Да и привлекать к себе лишнее внимание ни к чему. Его и без того становилось слишком много.

Кто-то меня боялся, кто-то презирал, кто-то злорадствовал, а кто-то откровенно ненавидел.

— Поторапливайся, а то отправишься на каторгу, где тебе и место!

Очевидно, Элвира относилась к последней категории.

Разговаривать с ней бессмысленно.

В руках у меня была корзина, куда я только что складывала отсортированные абрикосы. Хорошие плоды я отбирала отдельно, а испорченные отправляла в другую ёмкость. Работа была нудной, но привычной, и я уже почти закончила с очередной партией.

Элвира прошла мимо. А потом, будто совершенно случайно, задела мою корзину.

Раздался глухой удар. Корзина перевернулась, и отобранные мною абрикосы покатились по полу. Несколько плодов ударились о каменные плиты и лопнули, брызнув соком.

Я замерла. Всё произошло слишком быстро. Количество испорченных абрикосов мгновенно увеличилось почти вдвое. И я прекрасно понимала, кто в итоге окажется виноватой. Разумеется, я.

— Ой, — протянула Элвира с такой фальшивой невинностью, что руки сами собой сжались в кулаки. — Какая неловкость.

Я медленно подняла на неё глаза. Зачем ей всё это нужно?

Я знала её давно — она работала в замке уже несколько лет. Правда, раньше разговаривала со мной совсем иначе. Не просто проявляла уважение — откровенно заискивала и лебезила. Именно этим она всегда была мне неприятна, но я и предположить не могла, что однажды увижу в ней такую мелочную злобу.

— Зачем ты это сделала? — Мне и впрямь было интересно. Я никогда не причиняла ей вреда. Более того, мы почти не пересекались.

— Что? — Элвира вскинула брови. — Я тебя даже не заметила.

Ложь была настолько очевидной, что спорить с ней не имело смысла. Я уже хотела отвернуться и начать собирать абрикосы, когда за спиной раздался знакомый голос:

— Элвира! Что ты творишь? Как тебе не стыдно, негодница!

Я облегчённо выдохнула. На этот раз мне повезло. Орисса вошла как раз вовремя и, судя по её возмущённому лицу, видела достаточно, чтобы понять, что произошло на самом деле.

Элвира резко развернулась к ней.

— Не смей мне приказывать!

Но, заметив строгий взгляд Ориссы, она тут же осеклась. Правда, отступать не собиралась.

— Вы мне больше не указ!

В помещении словно стало тише. Орисса медленно подняла брови.

— Что ты сказала?

Элвира, похоже, и сама поняла, что зашла слишком далеко, но упрямо вскинула подбородок.

— Я сказала, что вы мне больше не указ, — повторила она уже увереннее. — Я теперь личная служанка графини и подчиняюсь только ей!

Графини. Это обращение к Эмилии всё ещё резало слух. Уж не она ли приказала своей новой личной служанке портить мне жизнь? Но зачем? Неужели просто из желания добиться своего, несмотря на то что Аманар ей отказал? Или даже именно потому, что отказал? Глупо…

Я бы никогда так себя не вела. Возможно, я и правда стала бы для Аманара послушной женой. Теперь это уже не имело значения.

— …графини, — с усмешкой повторила Орисса. — Думаешь, что в люди выбилась? Теперь можешь старшим хамить?

— А я теперь старше вас по должности.

Последние слова Элвира произнесла с особым ядом. Орисса прищурилась.

Надо же, какие страсти разворачиваются на кухне. Раньше я и помыслить о таком не могла. Впрочем, когда я была госпожой в этом доме, я вообще не задумывалась о подобных вещах. Теперь же становилось ясно: излишний интерес к моей персоне Элвиры может помешать. Надеюсь, надолго я здесь не задержусь.

Орисса медленно выпрямилась.

— Старше? — переспросила она. — Ты сейчас решила поговорить со мной о почтении к старшим после того, как намеренно испортила чужую работу? Может, мне сообщить об этом графу?

— Он послушает жену, а не вас!

Интересно, кто ей это сказал? Уж не Эмилия ли? К счастью для меня, Аманар Эмилию совсем не слушал. Иначе меня бы здесь уже не было.

Похоже, пакостить мне Элвиру действительно подговорила Эмилия, чтобы вынудить меня уйти самой, раз Аманар отказался выгонять. Создать такие условия, чтобы я не выдержала и сама попросила об увольнении. И заодно сделать так, чтобы последнее слово в споре с мужем осталось за ней.

Подобное вполне было в духе Эмилии.

Элвира, больше не сказав ни слова, развернулась и ушла.

— Поосторожнее с ней, девочка, — только и вздохнула Орисса.

Но предупреждение было излишним. Я и сама теперь знала: никому нельзя доверять, а ждать подлости можно от кого угодно.

Орисса посмотрела на разбросанные по полу абрикосы и вздохнула ещё раз.

— Я тут сама всё доделаю. Ты иди уже домой.

Глупо было бы возражать. Я быстро собралась и выбежала за ворота. Дорога до дома показалась короче обычного. Всё это время я думала только о предстоящем разговоре с Венианом.

Письмо так и осталось лежать в его доме, но его содержание я помнила наизусть.

Вениан.

Срок, о котором мы договорились, подходит к концу. Просто хотел напомнить тебе об этом.

Вышли мне то, что я жду. Ты знаешь, какой именно предмет я имею в виду.

Если к указанному сроку артефакт не окажется у меня, я буду вынужден прийти за ним лично.

Уверяю тебя, Вениан, этого тебе лучше не допускать.

Грем.

Что это за артефакт? О каких сроках говорил Грем? И сколько времени у меня ещё осталось? Ответы мог дать только Вениан.

Сегодня я впервые решила отнести еду женщинам прежде, чем отправиться к нему, хотя обычно поступала наоборот.

Он сидел на полу, прислонившись спиной к холодной каменной стене. Голова была запрокинута, глаза закрыты. За последнее время он заметно осунулся. На первый взгляд могло показаться, что Вениан спит, однако стоило мне открыть окошко для передачи еды, как его глаза тут же распахнулись.

— Велари, — прошептал он, и в голосе его прозвучала надежда. — Ты…

— Кто такой господин Грем и какой артефакт он требует? — перебила я, не желая выслушивать его привычные оправдания и просьбы.

Вениан замер. Надежда, ещё мгновение назад светившаяся в его глазах, медленно сменилась настороженностью.

— Он приходил? — спросил он.

Голос у него сорвался. Я впервые увидела, как Вениан действительно испугался. Он даже не попытался скрыть свой страх. Или, возможно, просто не смог.

Если он действительно боится этого таинственного господина и не хочет с ним встречи, то на этот раз наши цели совпадают. Если только Вениан не притворяется и втайне не надеется, что Грем явится сюда и освободит его.

Я молча показала ему письмо. Вениан едва заметно побледнел.

— Велари, это не то, во что тебе стоит вмешиваться.

Значит, рассказывать он ничего не собирался. Почему-то именно так и предполагала.

— Я уже вмешалась.

Он отвёл взгляд. Несколько мгновений Вениан молчал, словно взвешивал каждое слово и решал, сколько может мне рассказать, а что лучше оставить при себе. Наконец провёл ладонью по лицу и тяжело вздохнул.

— Грем — человек, с которым лучше никогда не встречаться. Особенно тебе.

Интересно, почему «особенно мне»? Впрочем, я и без того не собиралась ни с кем встречаться — ни с господином Гремом, ни с кем-либо ещё.

— И как же вы умудрились связаться с человеком, которого сами так боитесь?

Вениан помедлил.

— Он… мой заказчик.

— Где тот артефакт, который ему нужен? И назовите адрес, куда его отправлять?

— У меня его нет, — поспешно ответил Вениан.

Артефакта у него нет или адреса?

— Мне всё равно, что вас связывает с этим сомнительным господином. Я просто хочу передать ему его заказ. И всё.

Проблемы Вениана меня действительно не волновали. У меня хватало собственных. Несложно было догадаться, что речь, скорее всего, идёт об опасном и незаконном артефакте. Возможно, он будет использоваться для преступления или убийства. Но у меня сейчас не было возможности ввязываться во всё это.

— Если бы всё было так просто… — пробормотал он. — Я не успел его закончить. Но если бы ты принесла мои инструменты, я смог бы завершить его…

— Исключено, — перебила я.

Слишком большой риск. Для меня. Вениан был слишком хорошим артефактором, чтобы я могла позволить ему снова получить доступ к своим инструментам. Стоило вернуть их ему, и он наверняка нашёл бы способ выбраться из камеры. Сейчас Вениан представлялся мне куда более реальной и непосредственной угрозой, чем призрачная опасность господина Грема, который ещё неизвестно, придёт ли вообще за своим артефактом и когда именно.

Возможно, к тому времени меня здесь уже не будет.

Я поднялась и закрыла окошко.

— Велари.

Я остановилась. Несколько секунд стояла неподвижно, глядя на закрытую дверцу.

— Послушай, не держи на меня зла, — продолжил Вениан. — Я всегда желал тебе только добра…

Опять. Я прикрыла глаза. Мне совершенно не хотелось продолжать этот разговор.

— Вы желали меня изнасиловать, — холодно произнесла я. — Так же, как Виранну.

За дверцей повисла тишина.

— Ты не понимаешь…

Я резко обернулась.

— Не понимаю! — голос сорвался, но теперь я уже не пыталась его сдержать. — И никогда не пойму.

Несколько мгновений мы молчали.

Я смотрела на закрытое окошко, за которым находился человек, которому когда‑то доверяла. Человек, которого мой отец считал другом. А потом отвернулась. Мне больше нечего было ему сказать.

Глава 15. Коллеги

Ваза с фруктами выскользнула из моих рук совершенно нелепо. Я сама не поняла, как это произошло: ещё мгновение назад пальцы держали гладкие фарфоровые бока, а в следующее — тяжесть вдруг исчезла. Ваза качнулась, перевернулась в воздухе и с грохотом рухнула на каменный пол.

Звон разбившегося фарфора прокатился по кухне, заставив меня вздрогнуть. Я несколько секунд просто смотрела на осколки у своих ног. По полу раскатились яблоки и груши. Одно из них остановилось совсем рядом с моим ботинком.

Внутри неприятно ёкнуло: ну вот, теперь ещё и это. Мало мне было собственных тревог, так я умудрилась привлечь к себе лишнее внимание.

— Что ж такое! — Орисса всплеснула руками. — Сегодня ты какая-то совсем рассеянная, Винари.

И она была совершенно права. Сегодня сосредоточиться на работе не получалось. Всё валилось из рук. Теперь уже в буквальном смысле.

Я наклонилась, чтобы собрать фрукты, стараясь не смотреть на осколки. Только сейчас заметила, что ладони у меня слегка дрожат.

— Простите, — тихо пролепетала я. Мне и правда было неловко.

— Из зарплаты придётся вычесть. Впредь будь осторожнее.

Я попыталась сделать расстроенный вид, хотя деньги для меня не имели никакого значения.

— Простите, госпожа Орисса, — ещё раз повинилась я.

— Ах, — махнула она рукой. — Иди картошку перебирай. Там хотя бы разбивать нечего.

Я зашла в подсобку. Пыльно, зато спокойно. И главное — здесь никого не было. Особенно это касалось Элвиры: сюда она почти не заходила, а значит, не отвлекала меня своими бесконечными придирками.

За последние несколько дней мне так и не удалось узнать ничего нового. Совсем ничего. Я ещё два раза ходила подслушивать Аманара и Эмилию, но не узнала ничего, кроме того, что они очень хотели как можно скорее зачать наследника. Точнее, хотел Аманар. И даже постоянные капризы Эмилии не слишком мешали ему настойчиво добиваться своей цели.

Плевать.

Мне нужно было узнать совсем другое. Времени оставалось слишком мало, и, что хуже всего, я даже не знала, сколько именно.

По вечерам после работы и по утрам, до начала смены, я рыскала по дому Вениана в поисках артефакта. Если бы мне удалось его найти и хотя бы отправить по обратному адресу, который был указан на письме…

В мастерской Вениана хранилось множество артефактов, деталей, прототипов и каких-то совершенно непонятных мне механизмов. В таком количестве вещей легко было запутаться и не заметить среди всего этого многообразия нужный предмет. Но Вениан был маниакально аккуратен. В его мастерской всё содержалось в идеальном порядке: каждое изделие, каждая деталь, каждый ящик были подписаны его ровным, понятным почерком.

Именно поэтому я уже почти не сомневалась, что артефакт для господина Грема — вещь не вполне законная. Вряд ли подобное изделие Вениан стал бы держать на видном месте. Скорее всего, где-то в доме существовал тайник. Вот только сколько бы я ни искала, найти его мне так и не удалось.

— Севрина, быстрее! Принеси хорошего красного вина из погреба. И тот выдержанный сыр с пряностями, что лежит в кладовой. Только не перепутай с обычным.

В голосе Ориссы слышалось непривычное волнение. Она даже не стала объяснять, зачем всё это понадобилось. Просто отдала распоряжение и тут же принялась что‑то перебирать на кухонном столе.

Послышались удаляющиеся шаги её помощницы Севрины — она спешила выполнять поручение.

Случилось что‑то неординарное. Зачем посреди дня могли понадобиться вино и сыр?

Вино в доме подавали к обеду или ужину, когда за столом собирались господа. Иногда его приносили по особому случаю, если ожидались гости. Но сейчас до обеда было ещё далеко, а никаких визитов заранее не планировалось. Во всяком случае, я ничего об этом не слышала. Значит, гость появился неожиданно. И, судя по тому, как засуетилась Орисса, гость был не из тех, кого можно оставить ждать в гостиной с чашкой чая.

Я почувствовала, как внутри поднимается азарт. Любая неожиданность в доме теперь казалась мне возможностью. Возможно, совершенно ничтожной, но я не могла позволить себе её упустить.

Я осторожно подобралась к двери и замерла, прислушиваясь.

Из кухни доносился тихий звон посуды, шорох ткани и торопливые шаги Ориссы.

— Так… это сюда, — пробормотала она. — Нет, сначала бокалы… Священный Дракон, хоть бы всё успеть. Эх, Винари‑Винари, как же ты не вовремя разбила вазу.

Услышав своё имя, я мгновенно выскользнула из подсобки, стараясь придать лицу самое невинное выражение, на какое была способна.

— Вы звали, госпожа Орисса?

— Да нет же, — раздражённо отозвалась она, даже не оборачиваясь ко мне. Но тут же замолчала, словно передумала. — Хотя… раз уж ты тут, нарежь хлеб.

Я быстро подошла к столу и принялась выполнять указание. За последнее время я уже приноровилась к такой работе, делая её почти так же, как тогда, когда все мои пальцы были на месте.

Задавать вопросы было неразумно. Это выглядело бы подозрительно. Скорее всего, Орисса и без того скоро всё расскажет. Она была взволнована, а в таком состоянии людям обычно очень хочется поделиться своими переживаниями. Так и вышло.

— Господа всегда так, — сетовала немолодая женщина. — Никогда ведь заранее не предупредят о гостях. Как тут успеть всё организовать и достойно встретить?

Я внимательно слушала, стараясь ничем не выдать своего интереса. Значит, дело действительно было в гостях. Причём, судя по всему, в весьма важных.

— А кто приехал? — тут уж я не сдержалась и спросила сама.

Орисса посмотрела на меня так, словно только сейчас вспомнила о моём присутствии. Потом заговорщицки понизила голос:

— Ох, непростые. К нашему графу пожаловал аж сам герцог ан Мадейрус.

Я ахнула — для вида больше, хотя в этот раз моё удивление было отнюдь не притворным. Внутри всё мгновенно напряглось, а сердце забилось заметно быстрее. Этан ан Мадейрус. Я должна была услышать, о чём говорят они с Аманаром. Во что бы то ни стало.

Аманар вообще редко бывал в доме. Даже по выходным он почти не задерживался здесь надолго. Он уезжал рано утром, ещё до того, как большая часть слуг приступала к работе, а возвращался поздно вечером.

Эмилия безумно ревновала. По вечерам она устраивала мужу сцены, требовала объяснений, обвиняла в том, что он проводит слишком много времени где‑то вне дома и совершенно не уделяет ей внимания. Заканчивались их скандалы всегда в постели. Впрочем, мне казалось, что именно из‑за её бесконечных истерик Аманар с каждым днём возвращался всё позднее.

Но сегодня днём он был дома. Это уже было странно. К тому же — посетитель. И посетителем оказался никто иной, как человек, свидетельствовавший против меня на суде. Тогда я ещё надеялась, что суд действительно разберётся во всём, а теперь уже точно понимала: на том суде ничего по‑настоящему не решалось. Это была лишь показуха. Формальность, чтобы все могли сделать вид, будто справедливость восторжествовала.

Я была обречена заранее.

Я покосилась на дверь. Нужно было незаметно попасть в тайный ход. Сейчас в замке было слишком много людей, и это делало затею небезопасной. Любой лишний человек в коридоре мог оказаться для меня проблемой. Но иного выхода я не видела. Другая возможность подслушать разговор Аманара и ан Мадейруса представится нескоро. Если вообще представится.

В этот момент на кухню вбежала Севрина.

В руках она держала бутылку вина и свёрток с сыром. Она так торопилась, что едва не столкнулась с Ориссой.

— Как же ты долго, — запричитала та.

Медлить нельзя. Я разжала пальцы, и нож с грохотом упал на каменный пол.

— Ох, Винари, что ж такое с тобой сегодня? — всполошилась Орисса. — Сначала ваза, теперь нож! Ты вообще сегодня сама не своя.

Я виновато опустила глаза.

— Простите…

— Иди в подсобку и занимайся своими делами. Только ничего там больше не разбей, — проворчала она. Затем тут же повернулась к Севрине: — Давай ты. Нужно быстрее и аккуратнее. Их Сиятельства не будут ждать целую вечность.

— Да, госпожа Орисса.

Я поспешно наклонилась, будто собиралась поднять нож, но Орисса уже сама махнула рукой, велев мне уходить с кухни.

Лучшего приказа я и представить не могла.

Я проскользнула в подсобку, но заниматься своими делами, конечно же, не собиралась. С дрожащими коленями я ждала, пока Орисса и Севрина уйдут и я смогу пойти в тайный лабиринт замка.

Орисса суетилась, собирая поднос с закусками и посудой. А я тихо бесилась в своей клетке. Уверена, ан Мадейрус пришёл сюда вовсе не для того, чтобы просто выпить вина и перекусить сыром! Они с Аманаром уже наверняка начали разговор, а я этого не слышу. Что, если они в эту самую секунду обсуждают именно то, что меня интересует?

— Неси скорее. Их Сиятельства уже, наверное, заждались. Давай помогу, а то ведь уронишь.

Орисса по‑прежнему суетилась. Послышался шорох, звяканье посуды, затем шаги.

Я замерла. Одна секунда. Вторая. Наконец голоса стали удаляться.

Они обе вышли. Я ещё немного подождала, прислушиваясь к коридору. Тишина. Я бесшумно открыла дверь и выскользнула из подсобки. Быстро оглянулась, убеждаясь, что кухня действительно пуста, и только после этого рванула к своей нише.

— Что это ты тут делаешь? Испугалась инквизитора и решила сбежать? — Элвира преградила мне путь в коридоре.

Как же она не вовремя!

— Я выполняю задание госпожи Ориссы — нарвать зелени в саду, — спокойно ответила я. — А у тебя разве нет работы?

— Есть. Проследить за тобой.

Спорить с ней бесполезно: она только назло сделает наоборот. Особенно если поймёт, как сильно мне нужно сейчас избавиться от неё.

— Хорошо, — согласилась я.

Элвира явно не ожидала такого ответа и на мгновение растерялась.

— Только мне надо кое‑что взять.

Я вернулась на кухню и взяла в руки нож. Тот, которым я резала хлеб. Он лежал на столе.

— Зачем это? — спросила служанка, округлив глаза. Сейчас в её голосе совсем не слышалось издёвки. Скорее даже страх.

— Так удобнее.

Элвира поспешно скрылась за углом. Было заметно, что она старается не поворачиваться ко мне спиной. Всё‑таки находиться рядом с одержимой, у которой в руках острый нож, далеко не всем может быть комфортно.

Убедившись, что вокруг никого, я зашла в тайный ход.

До кабинета Аманара я добралась очень быстро. Настолько быстро, что сердце бешено билось уже не от волнения. Судя по голосам за стеной, разговор уже начался, а значит, мне оставалось только надеяться, что я не упустила чего‑то важного.

Кабинет Аманар занимал тот же, что когда‑то принадлежал моему отцу. Почти ничего не изменилось. Те же высокие шкафы вдоль стен, тяжёлые тёмные портьеры, старый письменный стол у окна и глубокие кресла напротив него. Даже несколько книг на полках, казалось, стояли там же, где их оставил отец.

Наверняка всё сохранилось лишь потому, что Аманар бывал здесь не слишком часто. Он не испытывал к этому месту той привязанности, которую когда‑то испытывал отец, и не считал нужным переделывать его под себя.

Впрочем, кое‑что всё же выдавало нового хозяина.

Несколько листков бумаги и вскрытых конвертов были хаотично разбросаны по столу и подоконнику. Один из листов почти свисал с края, словно его бросили туда впопыхах. Рядом лежала печать, забытая прямо поверх какого‑то письма.

Отец не терпел беспорядка. Я едва заметно поморщилась, вспомнив, как он заставлял меня складывать бумаги ровно в одну стопку и не оставлять на столе ничего лишнего.

Сейчас же кабинет выглядел так, будто его хозяин заходил сюда лишь тогда, когда обстоятельства вынуждали.

Новый хозяин кабинета сидел за столом. Он откинулся в кресле и внимательно рассматривал своего гостя, не выказывая ни малейшего нетерпения. Напротив него, в глубоком кресле, устроился Этан ан Мадейрус.

Он выглядел так, будто этот кабинет принадлежал ему не меньше, чем Аманару. Одна рука небрежно лежала на подлокотнике, а пальцы медленно постукивали по тёмному дереву. Рядом на небольшом столике стоял полный бокал и тарелка с закусками, к которым он, судя по всему, даже не притронулся.

Вся его поза казалась расслабленной, но первое впечатление было обманчиво. Напряжение между двумя мужчинами чувствовалось даже через стену.

Несколько мгновений они молчали. А потом Этан вдруг отвёл взгляд от Аманара и посмотрел куда‑то в сторону стены. В мою сторону. Я невольно задержала дыхание.

— Я всё ещё чувствую в этом доме одержимую, — вполголоса произнёс он.

По спине пробежал холодок. На мгновение мне показалось, что он действительно видит меня сквозь стену. Я даже отступила на полшага, прежде чем заставила себя вернуться. Это невозможно. Этан мог обладать множеством неприятных талантов, однако видеть сквозь стены он точно не умел. По крайней мере, я очень надеялась, что не умел.

— Ты, как всегда, слишком подозрителен, — спокойно отозвался Аманар. — Не стоит искать заговор там, где его нет. Я просто нанял служанку. Одну из них.

Этан медленно повернул голову обратно.

— Похвально.

В его голосе не было ни капли одобрения.

— Я даже удивлён, что ты пренебрегаешь не всеми обязанностями Сынов Ордена. Но это, разумеется, не гарантирует, что какого‑нибудь заговора не существует.

Аманар едва заметно усмехнулся.

— Ты пришёл проверить мою добросовестность или просто соскучился?

— Ни то ни другое.

Этан помолчал, а затем добавил:

— Хотя, признаюсь, мне стало любопытно.

Он снова окинул взглядом кабинет, задержавшись на письменном столе, а потом вернулся к Аманару.

— Говорят, девочка была скромная и правильная. Тихая, послушная, к тому же с целительным даром. Что скажешь?

Аманар нахмурился.

— О чём именно?

— Вы ведь были помолвлены?

На лице Аманара появилось выражение откровенного раздражения.

— Утомляешь.

Он откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди.

— Ты сам на суде подтвердил, что это она убила родителей.

— Я подтвердил, что почувствовал использование силы Шерог в замке в тот день. Очень мощной силы. Только и всего.

Этан говорил спокойно, почти лениво, но каждое слово словно специально подбирал так, чтобы задеть собеседника. Не только… Меня его слова тоже сильно задевали. Они так спокойно разговаривали… обо мне. Будто речь шла не о человеке, а о каком‑то давно закрытом деле, которое можно без всяких угрызений совести разобрать по частям.

— Но тогда я многого не знал, — продолжил ан Мадейрус.

Он сделал небольшую паузу.

— Например, того, что ты ухлестываешь не только за ней, но и за её кузиной.

В кабинете повисла короткая тишина.

Я невольно напряглась.

Аманар даже не моргнул.

— Я и сам тогда этого ещё не знал.

— Разумеется.

— Этан, ты тратишь время на ерунду.

— Возможно.

— Барон Менаск просто предложил мне титул, если я женюсь на его дочери. Вот и вся твоя тайна.

— Почему Менаск предложил титул именно тебе?

Аманар пожал плечами.

— Мне откуда знать? Его и спроси.

Этан тихо усмехнулся.

— Ты всегда был недалёким.

Аманар резко поднял на него глаза.

— Если ты пришёл хамить, то лучше проваливай.

— Простите‑простите.

Этан поднял свободную руку в примирительном жесте, но по его лицу было ясно: извинения были не слишком искренни.

Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Тишина между ними постепенно становилась тяжелее, чем сама перепалка. Я невольно задержала дыхание, ожидая, кто первым решит её нарушить.

Теперь я начинала понимать, почему их разговоры редко заканчивались спокойно. Этан явно наслаждался тем, что мог выводить Аманара из себя. Он делал это почти играючи, без злости, словно проверял, насколько далеко может зайти. А Аманар, слишком хорошо знавший эту его привычку, с каждым разом раздражался только сильнее.

Наконец он первым отвёл взгляд.

— Если бы я, как ты утверждаешь, был в сговоре с Менаском, — произнёс Аманар, — то почему тогда прииск достался не мне?

Этан ответил почти сразу, словно заранее ждал этого вопроса.

— Для отвлечения внимания.

— Очень удобно.

— Зато логично.

— Нет. Это просто первое, что пришло тебе в голову.

— Возможно, — легко согласился Этан. — Но ты не ответил на главное.

Аманар нахмурился.

— На что?

— Зачем ему вообще понадобилось отдавать тебе титул?

— Потому что он так решил.

— Слишком простой ответ.

— А ты ищешь сложный там, где его нет.

— Я ищу причину.

Аманар раздражённо выдохнул и откинулся в кресле.

— Этан…

— К тому же, — перебил его тот, — титул всё равно лучше, чем прииск. По крайней мере для человека, который хочет подняться выше своего нынешнего положения.

— Ты слишком много думаешь о моём положении.

— Потому что ты сам постоянно даёшь повод.

Аманар усмехнулся, но в его взгляде уже не было веселья.

Этан некоторое время молчал, постукивая пальцами по подлокотнику. Казалось, он обдумывал, стоит ли продолжать. Наконец на его губах появилась едва заметная усмешка.

— Если бы я знал, что у юной Велари прииск в приданом, я бы, может, и сам поборолся за её руку, а не пытался выкупить его у её отца.

Он сделал паузу, а затем добавил уже серьёзнее:

— Тогда, быть может, я вовремя заметил бы её одержимость. И трагедии удалось бы избежать.

Последние слова прозвучали совсем иначе. Без насмешки, но с лёгким укором. Я увидела, как на мгновение изменилось лицо Аманара. Это был камень в его огород. Он тоже это заметил, но никак не прокомментировал. Вместо этого тихо рассмеялся, будто Этан сказал что‑то нелепое.

— Думаю, у тебя не было бы и шанса.

Этан приподнял бровь.

— Почему же?

Аманар посмотрел на него с откровенным самодовольством.

— Потому что она была влюблена в меня.

На этот раз Этан не ответил сразу.

Он медленно опустил бокал на столик, даже не сделав глотка, и несколько секунд внимательно смотрел на Аманара.

— Уверен?

— Абсолютно.

Аманар произнёс это без малейшего сомнения. Я почувствовала неприятный укол внутри. Мне очень не понравилось то, с какой уверенностью он об этом говорил. А ещё больше не понравилось то, что я прекрасно знала — это чистая правда. Я была влюблена в него и не видела никого другого. Новостью было то, что это не было тайной и для других.

— Может, уже перейдёшь к делу, ради которого ты прибыл? — спросил Аманар. — Ты и так уже отнял у меня слишком много времени.

Этан кивнул, и они начали обсуждать какое‑то дело Ордена, больше меня и убийства не касаясь. Мне пришлось уйти — я и так отсутствовала долгое время, и Орисса уже могла меня хватиться.

Глава 16. Адрасит

Я снова оказалась перед камерой Вениана. Услышав шум в коридоре, он быстро вскочил с кровати и подошёл к двери.

— Велари… Ты пришла.

Я передала ему еду, а вместе с ней — чистый лист бумаги.

— Пишите, что вам нужно для того, чтобы как можно быстрее изготовить артефакт.

Вениан просиял. В его глазах впервые за долгое время мелькнул неподдельный энтузиазм. Он схватил лист и тут же принялся что‑то записывать, торопливо выводя строки одну за другой.

— Велари, ты не пожалеешь. Я всё сделаю. Обещаю. Хочу, чтобы ты снова стала мне доверять.

Я могла видеть Вениана через артефакт для просмотра, но он меня не видел. И это было замечательно. Иначе мне вряд ли удалось бы сдержать отвращение, появившееся на лице после его последних слов.

Доверять ему я уже не могла. Даже если бы очень захотела. Впрочем, я и не хотела. А вот использовать его… Этим я вполне могла заняться.

Поэтому я терпеливо ждала, пока Вениан закончит писать, и внимательно слушала все его пояснения. Он перечислял необходимые материалы, инструменты, уточнял их количество и объяснял, для чего понадобится каждая деталь. Я не перебивала. Даже самые незначительные на первый взгляд комментарии могли оказаться полезными.

Наконец Вениан закончил и удовлетворённо оглядел исписанный лист.

— Вот. Я написал. Вроде ничего не забыл, — он передал мне его через небольшое отверстие для передачи еды. — Только помни, Велари, надо торопиться. Грем — человек нетерпеливый. И опасный.

— Где находятся фитили? — я пробежала список глазами.

Вениан удивлённо посмотрел на меня, словно вопрос был совершенно очевидным.

— Там, где и должны. У каждой вещи — своё место, — назидательно заметил он. — В специальных коробках в хранилище. Всё подписано.

Я едва заметно стиснула зубы. Что ж ты тогда, мерзавец, не догадался подписать, в какой именно коробке лежит нужный мне артефакт?

Но спорить не стала. Чем меньше вопросов я задавала, тем меньше вероятность, что Вениан начнёт что‑то подозревать.

— Спасибо за помощь, — произнесла я, складывая листок.

Он довольно улыбнулся. Видимо, решил, что его старания наконец начали приносить плоды. Мне пришлось приложить усилия, чтобы не рассмеяться. Пора было переходить к главному вопросу.

— Вениан, а вы случайно не знаете, что это был за прииск у моего отца? Который считался особенно ценным?

Я и сама могла бы знать это, если бы была повнимательнее. В последнее время я не раз слышала обрывки разговоров отца о шахтах, о поставках руды, о каких‑то необычных находках. Но тогда я почти не обращала внимания. Мне это было совершенно неинтересно. Как же сильно я теперь жалела о собственной невнимательности.

Вениан не спешил мне отвечать.

— Велари, ты простишь меня? Или хотя бы выслушай…

— Сначала я хочу послушать про прииск.

Вениан задумался ненадолго, а потом ответил:

— В восточной шахте нашли адрасит.

Вот оно что. Адрасит. Могла бы и сама догадаться. Теперь многое начинало складываться.

Адрасит был редчайшим минералом, о котором существовало множество легенд. Согласно самой известной из них, эти кристаллы были слезами дракона Адраса, обронёнными им с небес в тот день, когда он осознал, какую страшную ошибку совершил, доверившись коварной Шерог.

Впрочем, существовала и другая версия. В основном среди женщин. Говорили, что Адрас плакал, вспоминая юную Шерог — ту добрую и невинную девочку, которой она когда‑то была, до того как её сердце изменилось и она стала той, чьё имя теперь боялись произносить вслух.

Кто теперь скажет, что было правдой? Существовали ли вообще когда‑либо Адрас и Шерог? Да это и не имело особого значения.

Кристаллы адрасита были невероятно редкими и стоили целое состояние. А для Сынов Адраса и вовсе были бесценны. Адрасит способен был значительно увеличивать их магическую силу. Этан ан Мадейрус хотел купить прииск, а Аманар собирался жениться на мне ради того, чтобы получить его. И кто‑то, возможно, даже убил моих родителей именно ради этого прииска.

Герцог ан Мадейрус? Это имя — первое, что приходило в голову. Он не похож на человека, который легко принимает отказ, а отец сказал ему «нет» и, скорее всего, не раз.

Я не верила ни единому его слову. Он лгал на суде. И в разговоре с Аманаром тоже. Этан сказал ему, что чувствует присутствие одержимой. Но как? Я лишь притворялась таковой, но на самом деле во мне не было никакой сущности Шерог.

Если Этан действительно почувствовал что‑то, значит, в замке на самом деле находилась настоящая одержимая. Эта мысль была куда опаснее. Но всё же я больше склонялась к тому, что его слова — просто очередная ложь.

Особенно теперь, когда я знала об адрасите.

Слишком много людей могли желать завладеть им, а отец, судя по всему, отказывался продавать прииск кому бы то ни было, желая устроить мою судьбу. Он ведь знал о моих чувствах… Но не понимал, что брак с Аманаром не принёс бы мне счастья. Теперь я была абсолютно уверена в этом, хотя знание досталось мне слишком дорогой ценой.

Мне необходимо было выяснить, кому достался прииск после смерти отца. Формально он должен был перейти к моему дяде. Но Стерн Менаск вполне мог продать его, подарить или каким‑то иным образом распорядиться наследством. Распорядиться прииском таким же странным образом, как и титулом графа ан Фограус.

С одной стороны, после смерти родителей именно он получил больше всех. Наследство, имущество, земли… Он мог бы воспользоваться всем этим и значительно укрепить своё положение.

Но вместо этого Стерн отдал ценный титул Аманару. Почти просто так. Неужели тоже хотел устроить судьбу своей дочери? Никогда не замечала в нём особой отцовской любви. Наоборот, с Эмилией он всегда был холоден, как, впрочем, и со всеми другими. В любом случае счастья Эмилии этот брак не принёс, но мне её было совершенно не жаль. И Аманара тоже. Он, вероятно, вообще не создан для семейной жизни.

Я вышла из подземелья, не оглядываясь, хотя Вениан просил меня остаться и выслушать. Его последние слова ещё какое‑то время звучали в голове, раздражая сильнее, чем хотелось бы. Не потому, что я верила им. Скорее наоборот. Меня злило то, что они вообще смогли хоть немного задеть меня. Злило, что где‑то глубоко внутри всё ещё оставалась та Велари, которой с детства вдалбливали простые вещи: если человек искренне раскаивается — ему нужно дать шанс. Если кто‑то признаёт свою ошибку — нельзя не простить. Милосердие — это высшая ценность.

Но теперь это не должно что‑то значить для меня. Родителей убили, а я прощать никого не собиралась. Иногда люди просто делают выбор. И за этот выбор приходится платить.

Я поднялась по лестнице и остановилась в коридоре. Дом встретил меня привычной тишиной. Здесь никого не было, но долго ли продлится моё спокойствие? Я слишком хорошо понимала, что мне здесь совсем небезопасно: рано или поздно отсутствие Вениана заметят. Тот же Грем. Ему определённо нужен этот артефакт, рано или поздно кто‑то придёт. И тогда у меня больше не останется времени.

Артефакт.

Вениан утверждал, что не успел его закончить. Значит, где‑то должны были остаться следы работы. Невозможно создать что‑то подобное и не оставить после себя ничего: чертежи, расчёты, записи, испытания, заготовки, испорченные материалы. Что‑то.

Но в списке, который он написал для меня, были только инструменты и отдельные детали. Ничего, что могло бы указывать на уже начатую работу. Слишком удобно. Я могла бы поверить, что он действительно не успел завершить артефакт. Могла бы допустить, что работа затянулась, что ему не хватило времени или ресурсов. Но поверить в то, что он даже не начинал? Очевидно, Вениан пытается меня обмануть.

Я направилась в его кабинет. Раньше мне казалось странным заходить сюда без разрешения. Теперь я без колебаний распахнула дверь. На столе лежали несколько обычных предметов, как будто хозяин вышел буквально на минутку и скоро вернётся. Всё остальное пребывало в идеальном порядке. Инструменты были аккуратно разложены по местам.

Только пыль выдавала, что некоторое время здесь не прибирались.

Я начала искать. Сначала — очевидные места: ящики стола, полки, шкафы с документами. Всё, что могло содержать записи о работе.

За третьей полкой я обнаружила небольшую щель в дереве. Я провела пальцами по краю. Слишком ровная. Я надавила. Она не поддавалась. Несколько секунд я пыталась найти механизм, пока наконец не услышала тихий щелчок. Часть стены отодвинулась.

Внутри лежала связка старых писем. Я достала их и начала просматривать. Не Грем. Другие имена. Другие сделки. Большинство из них мне ни о чём не говорили.

Я уже хотела убрать письма обратно, когда один документ заставил меня остановиться. Отчёт о заказе оборудования для бесплатной больницы. Заказ от моего отца. Я быстро пробежалась глазами по строчкам. Там были указаны суммы, потраченные на создание артефактов, стоимость материалов, оплата работы мастеров. А рядом — сумма, которую Вениан получил от моего отца.

Разница была слишком большой. Настолько большой, что её невозможно было объяснить обычными расходами.

Я перечитала цифры несколько раз. Возможно, я ошиблась? Но нет. Он действительно скрывал часть денег. Рядом, в том же тайнике, лежал небольшой сейф. Внутри находились ценные бумаги, драгоценности и деньги. Гораздо больше, чем должно было быть у человека, который всегда говорил о честности и ответственности.

Я почувствовала, как внутри поднимается холодная злость. Не только потому, что он обманул меня. Потому что он обманывал моего отца — человека, который доверял ему и считал другом.

Я продолжила искать, теперь уже внимательнее. Проверила шкафы, сундуки, даже пространство под половицами. Другие комнаты. В его спальне я нашла ещё один тайник. На этот раз он был спрятан в изголовье кровати.

Внутри лежала небольшая шкатулка. Я открыла её и увидела… себя. Несколько моих портретов в разном возрасте. Рядом лежала лента — моя старая лента, которую я потеряла много лет назад.

Несколько секунд я просто смотрела на эти вещи, не понимая, что чувствую. Зачем он это хранил? Почему именно в спальне?

«У каждой вещи — своё место», — я вспомнила его слова, только что сказанные мне.

Если Вениан действительно придерживался правила, согласно которому каждая вещь должна находиться в предназначенном для неё месте, то артефакт не мог просто лежать среди обычных предметов. Он наверняка придумал для него место, которое считал подходящим. Безопасным. Может быть, даже очевидным для него самого.

Мой взгляд скользнул по комнате.

Камин!

А артефакт связан с огнём. Я подошла ближе. Раньше камин часто топили, но сейчас в нём лежал только холодный серый пепел. Я присела и провела пальцами по краю каменной кладки. И ничего не нашла. Никакого тайника. Никакого скрытого механизма.

«У каждой вещи — своё место». Какое место подходит для опасного незаконного артефакта? Потому что сомнений уже почти не оставалось — он был именно таким. Я поняла это не только по письму Грема, но и по списку необходимых компонентов. Некоторые материалы использовались в обычных защитных артефактах, но сочетание остальных указывало совсем на другое. Я не знала точно, что делает этот артефакт, но догадывалась, что он как‑то связан с огнём и разрушением.

Все остальные артефакты Вениана находились в мастерской, в специальном хранилище. Там им и было место.

Значит… Мог ли он спрятать нужный мне артефакт там же?

Возможно. Более того — это было бы даже логично.

Я больше не стала терять время. Вышла из спальни и направилась в сторону мастерской.

Вениан хранил здесь всё ценное: небольшие защитные амулеты, лечебные артефакты, несколько старых вещей, предназначение которых я даже не знала. Каждый лежал в отдельной ячейке, подписанной аккуратным почерком.

Я провела пальцем по табличкам. Сначала — защитные. Потом — лечебные. Затем — бытовые. Дальше шли экспериментальные. Ничего похожего на то, что я ищу. А что я ищу? Место, где хранится опасный артефакт.

Я пробежала взглядом по надписям: «Артефакт для хранения опасных вещей».

Это же не может быть вот так просто? Или может?

Я осторожно открыла его — у отца был очень похожий, и в секретном отсеке обнаружила то, что искала.