Отпустить,чтобы обрести

Глава 1

Эспра

Психологический роман

Был солнечный летний день. Вода на озере поблёскивала от ветерка. Лиза стояла на деревянном пирсе, любуясь солнечными бликами на глади. Они искрились, переливались. Над водой кружили стрекозы, порхая радужными крыльями. Тёплые доски пирса грели босые ноги, ветерок ласкал лицо и перебирал волосы.

На том берегу, пышущем зеленью, простирался лес. Доносились голоса птиц.

— Какое божественное утро! — проплыла мысль в Лизиной голове.

Но вдруг, неподалёку, метрах в десяти от себя, она увидела лежащего на пирсе человека. От неожиданности женщина сначала остолбенела: сердце замерло, дыхание перехватило. На лице появилась тревога.

Преодолевая страх, Лиза медленно стала приближаться к находке.

Это был мужчина. Бедняга раскинул руки и ноги и лежал практически без признаков жизни. В один момент Лиза оказалась рядом с ним… И вот она уже наклонилась над ним — перед её глазами возникло лицо… Такие знакомые и родные черты.

— О Боже! Это же Матвей! — Лиза вздрогнула от такой неожиданной встречи.

Теперь его глаза были так близко, что, казалось, тела и нет вовсе. Его карие глаза были полны боли и мольбы, а губы прошептали:

— Мне плохо…

Эта боль, словно волна, хлынула и обдала Лизу своим холодом.

И в тот же миг всё исчезло: и озеро, и лес, и даже пирс с лежащим на нём человеком.

Лиза проснулась… Она открыла глаза.

Свет пробивался сквозь щель в шторах. Он струился по простыне, скользил по стенам,

ловя узор на обоях. Где‑то в гостиной мерно тикали часы, отбивая, как метроном, каждую секунду нового дня.

Из глаз Лизы покатились слёзы. Тело охватила боль и отчаяние. Сердце колотилось, будто хотело вырваться из груди. Не хватало воздуха, дыхание участилось. Она вернулась в

реальность — в очередной день своей жизни, ставший жестокой реальностью.

Сон не шёл из головы. Сильно сдавило грудь. Лиза, не выдержав, разрыдалась. Понемногу выходила боль. Успокоившись, она встала с постели и стала приводить себя в порядок.

В большом старинном зеркале, висевшем над комодом, отражалась женщина. Она была немолода, но годы пока ещё давали ей шанс быть привлекательной. Высокий лоб украшали брови формы крыла птицы, милый, немного круглый, чуть вздёрнутый нос, нежные розовые губы с приподнятыми уголками. Но главным в её лице были большие серые глаза с бирюзовым отливом — глаза‑озёра, в которых можно было утонуть. Словно два драгоценных камня, они хранили всё пережитое.

«ОДНА…»

— Зачем она приходила? -прошептала Лиза, вспоминая сон. Во сне был Матвей, её бывший муж — или, может, лишь отголосок его души.

«Она просила о помощи», — мысленно повторила Лиза. — Значит, есть надежда… Или это просто игра воображения?

Что же случилось?

Ещё недавно Лиза даже не верила, что может быть так хорошо. В юности она

представляла себе семью как что‑то далёкое, почти недостижимое: ссоры, компромиссы, усталость…

А оказалось все совсем по-другому:

Утро. Лиза готовила завтрак, когда сын вбежал на кухню, размахивая игрушечной машинкой:

— Мам, смотри! Это пожарная, она самая важная!

Матвей оторвался от газеты, улыбнулся:

— Конечно, самая важная. Без неё никак.

Сын гордо кивнул и побежал дальше, а Матвей подмигнул Лизе:

— Видишь? Всё серьёзно.

Она рассмеялась, почувствовав умиление.

А вечером Лиза устроилась на диване, поджав ноги под себя, и накинула на колени край большого вязаного пледа. Рядом, тесно прижавшись друг к другу, сидели Матвей и их сын Ваня. Мальчик, уже сонный, привалился к плечу отца, а Матвей одной рукой обнимал его, другой — поправлял сползающее одеяло.

— Пап, а завтра мы опять будем смотреть мультики? — сонно пробормотал Ваня, не открывая глаз.

Матвей улыбнулся и погладил сына по волосам:

— Конечно, будем. И даже выберем самые лучшие. Хочешь про пиратов?

— Угу… — Ваня зевнул и ещё теснее прижался к отцу.

Лиза не смогла сдержать улыбку. Она тихо поднялась, взяла второй плед, сложенный на спинке дивана, и аккуратно накрыла им Матвея и Ваню.

— Ты как мама-птица, всё нас опекаешь, — тихо сказал Матвей, встречаясь с ней взглядом.

— Просто хочу, чтобы вам было тепло, — прошептала Лиза и села рядом, осторожно положив голову на плечо Матвея.

Несколько минут они сидели молча, слушая, как по телевизору идёт какой‑то старый фильм. Ваня уже крепко спал, его дыхание стало ровным и спокойным. Лиза смотрела на их лица — спокойное, умиротворённое лицо Матвея и безмятежное, расслабленное — сына — и думала:

- Как же хорошо!

Так проходили их дни.. А в памяти Лизы всплывал новый, еще более приятный день из череды их семейной жизни.

Яркий солнечный день на берегу озера. Матвей сидел на раскладном стуле с удочкой, а Ваня крутился рядом, то и дело подбегая к отцу с новыми вопросами. Лиза расстелила клетчатую скатерть прямо на траве и раскладывала еду: хлеб, помидоры, варёные яйца, зелень.

— Папа, а почему рыба не клюёт? — Ваня подпрыгнул возле Матвея, заглядывая в ведро.

— Потому что она пока обедает, — серьёзно ответил Матвей. — Видишь, вон там, у камышей, пузырьки идут? Это она там плавает, думает: «А стоит ли клевать на этого червяка?»

Ваня звонко рассмеялся:

— Думает? Правда?

— Конечно! Рыбы — они очень умные. Но мы её перехитрим. Смотри внимательно…

Матвей медленно поднял удочку, показал, как плавно нужно забрасывать леску, и Ваня замер, наблюдая за каждым движением.

— А можно я попробую? — глаза мальчика загорелись.

— Конечно. Давай я тебе помогу.

Лиза наблюдала за ними, улыбаясь. Она взяла картошку, которую они заранее накопали, и положила её в угли.

— Мам, а скоро будет уха? — Ваня на секунду отвлёкся от рыбалки.

— Уже почти, солнышко. Минут десять — и будем есть.

— Ура! — Ваня снова повернулся к удочке, а Матвей подмигнул Лизе поверх головы сына.

Она вдохнула полной грудью запах дыма, хвои, ухи на костре и почувствовала, как всё внутри наполняется теплом и радостью.

- Или вот,… еще этот - подумала Лиза.

Кухня залита мягким утренним светом. Лиза стояла у стола, замешивая тесто для пирога. Её руки привычно разминали упругую массу, а в памяти всплывали слова бабушки:

«Главное — с любовью, детонька. Тогда и пирог получится вкусным, и душа согреется».

Она улыбнулась, вспоминая старенькую кухню бабушки, запах ванилина и корицу на её фартуке.

— Мам, можно я помогу? — Ваня вбежал на кухню в пижаме, сонный, но полный энтузиазма.

— Конечно, Ванюша, — Лиза отщипнула кусочек теста и протянула сыну. — Смотри, нужно вот так размять его в ладошках, чтобы получился шарик.

— Как снежок? — Ваня старательно катал тесто.

— Точно! Только этот снежок мы потом испечём и съедим.

— Ух ты! — глаза Вани заблестели. — А можно я сам украшу пирог?

— Конечно можно. Ты у меня главный кондитер сегодня.

В дверях появился Матвей, потягиваясь:

— Пахнет так, что я сейчас съем всё тесто до того, как оно станет пирогом.

— Нет, папа, это моё тесто! — Ваня поспешно прижал свой шарик к груди.

Матвей рассмеялся и обнял их обоих:

— Ладно-ладно, убедил. Буду ждать, когда испечёте.

Лиза раскладывала приборы на столе, аккуратно выравнивая их в ряд. Глядя на эту картину — сына, увлечённо лепящего из теста, мужа, обнимающего их обоих, — она вдруг отчётливо подумала:

«Да, я счастлива. Без раздумий».

И эта мысль согрела её так же, как запах свежего пирога, который скоро наполнит всю кухню.

Но внезапно счастливая жизнь Лизы разбилась на осколки. В ушах стоял пронзительный

лязг стёкол — будто рушился небоскреб. Земля ушла из‑под ног, и Лиза, словно Алиса в Стране чудес,

полетела в пропасть, не понимая, что случилось и что её ждёт.

Она помнила тот вечер: Матвей пришёл позже обычного, избегал её взгляда. На столе

остывал пирог — тот самый, бабушкин рецепт. Лиза поставила перед ним чашку чая, как всегда, с двумя

кубиками сахара, без лимона.

— Нам надо поговорить, — сказал он глухо, не поднимая глаз.

В этот момент что‑то внутри неё надломилось. Каким-то необъяснимым седьмым чувством, всей кожей она вдруг почувствовала. Больше не было вокруг тепла, стены в доме стали ледяными, ее родной любимый человек исчез, а вместо него стоял другой, холодный и чужой, как эта бетонная стена. Без каких- либо чувств, как мертвец.

Он сидел, глядя в одну точку, и пальцы его чуть подрагивали, будто он сам не знал, как удержать эту тишину. В этом дрожании было больше холода, чем в любом ледяном взгляде.

Какое-то время Лиза действительно оплакивала эту утрату, а потом поняла, что и ее теперь, той прежней, больше нет.

Эти воспоминания накатывали не волной, а осколками — острыми, неожиданными, каждый раз раня по-новому.

И сейчас, стоя у зеркала, она мысленно обратилась к своему бывшему мужу

— Кто ты сейчас? Что ты сделал и почему? Я не знаю. Но того человека, которого

я любила и который любил меня, больше нет. Его не стало, как только появился ты.

Лиза провела рукой по стеклу зеркала. Её отражение казалось чужим — будто смотрела другая женщина, та, что ещё не знала ни счастья, ни боли.

— Если она действительно просила о помощи… — прошептала Лиза. — Значит, я должна попытаться. Даже если это сон. Даже если надежда — всего лишь мираж.

Такое переживание у Лизы превращалось в стихи, видимо, ей это помогало быть живой. И сильные эмоции поплыли в голове строками:

Я давно уже без тебя,

Я давно уже без тепла,

Замерзала всё лето я,

А к зиме совсем умерла.

Но не нужен тебе мой труп,

И живая тебе не нужна.

Чувства, мысли, слова, глаза —

Всё — жестокая злая игра.

— Как же так?! — вопрошала душа,

Окровавлена, чуть дыша.

Но палач ей не дал ответ,

Палача уж простыл и след…

Глава 2

« Существо с глазками…»

Беспокойные мысли оборвал звонок будильника, мелодично напоминая, что пора

собираться на работу. В лаборатории, где Лиза теперь работала, её с нетерпением ждал незаконченный отчет по испытаниям.

До работы было не очень далеко: пешком через парк, а там заветный трамвай уже вёз её,

грохоча по рельсам и раскачивая из стороны в сторону. В окне замелькали здания, деревья, люди,

гипнотически погружая Лизу в недалёкое прошлое.

Почему‑то вспоминался самый тяжёлый период её жизни. Хотя кто сказал, что жизнь вообще лёгкая штука?

Это было как раз то время, когда Матвея в её жизни не стало. Произошло это внезапно: неожиданно для себя Лиза осталась без работы и без поддержки любимого человека, а долговые обязательства по квартире и другим семейным кредитам остались с ней. Что можно

испытывать в этот момент? Массу эмоций: шок, страх, отчаяние, невыносимую, раздирающую боль от предательства.

А ещё где‑то глубоко внутри Лизы поселилась вина. Она всё больше и больше, словно злостный сорняк, прорастала и паразитировала в её теле.

- Наверное, со мной что‑то не так, — с ужасом перебирала в голове всевозможные причины произошедшего Лиза.

Недостаточно привлекательна? Немолода? - металась она по комнате.

- А может, вовремя не поддержала или была уж очень удобной? А если, я просто неинтересный человек?

Да, вот такой никчёмный во всех смыслах этого слова – взъерошив волосы на голове, закидывала себя вопросами Лиза.

- И, наверное, такая же женщина – поймала она своё растрепанное отражение в зеркале.

Но среди всех обвинений в свой адрес она не допускала мысли:

- А, если причина вовсе не в ней? Что, если чувства любимого угасли? — куда страшнее, чем думать: «виновата я». Сразу оказываешься один на один с пустотой — без поддержки, без смысла, который не придумаешь сама. Лиза потеряла контроль над своей жизнью. В этом и был весь ею переживаемый ужас!

Вот она и решила, что жизнь выставила ей жирный «неуд», а раз так, то

можно считать себя лузером, неудачницей и начать тихо ненавидеть себя. Например, вот

до такой степени.

…Лиза в уютном кабинете, из окна льется мягкий солнечный свет, откуда-то доносится запах кофе. Удобное кресло, на столике салфетки, напротив — психолог Татьяна. Высокая, худощавая женщина. Лизе она показалась несимпатичной внешне, но ее теплый взгляд и голос просто и быстро покорил Лизу. Какое-то необъяснимое доверие возникло у нее к этой женщине.

— Со мною что‑то происходит, это странно и… ужасно, — вспоминает Лиза, нервно комкая салфетку в руке.

— Я сегодня проснулась с ощущением, что во мне кто‑то поселился. Это очень мерзкое,

противное существо с такими миленькими глазками, что вызывает ещё большее отвращение к нему- брезгливо поморщилась она. Но самое ужасное — оно сидит внутри меня! - Лизу трясло.

- Мне хотелось избавиться от него немедленно. Вытащить изнутри эту гадость! – эмоционально продолжила Лиза свой рассказ.

- Но оно вцепилось в меня, как клещ!

Татьяна сидела выпрямив спину, держа в руках планшет и ручку, но ничего не писала, а только слушала и кивала головой.

— Расскажите, Лиза, как выглядит это ваше существо? Как вы думаете, кто бы это мог

быть? — внимательно, с сочувствием выслушав, спрашивает Татьяна.

— Я не знаю… — Лиза так ярко представляла этот образ, что сказала: — Знаете, мне сложно описать его словами, но я могу нарисовать!

Татьяна протянула листок бумаги и дала ручку. Лиза нарисовала большие, довольно симпатичные глаза и начала остервенело малевать пространство вокруг них, словно желая хоть на листе уничтожить это создание.Она пытается зачернить сами глаза, но рука не поднимается — они остаются яркими пятнами на листе.

Закончив свой рисунок, она протянула листок психологу. Та посмотрела

на него, сделала паузу и, тепло улыбнувшись, спросила:

— А эти симпатичные глазки вам никого не напоминают?

-Мне кажется, я должна была всё контролировать… - продолжала Лиза.

Часто мы думаем, что можем держать руку на пульсе своей и даже чужой жизни – спокойно заговорила Татьяна.

- Да, я так и думала… - с горечью в голосе произнесла Лиза.

- Но даже если быть идеальной, человек может уйти. Это не всегда про вас.

- А про что тогда?.. почти прошептала Лиза.

Человек может нас разлюбить и оставить — и сделать это очень некрасиво и жестоко. Например, потому, что он сам изменился и перестал быть тем чувствительным и чутким юношей, которого вы знали. Или потому, что он всегда был чёрствым эгоистом, а вы просто не хотели этого замечать.

- Но, как же это? – воскликнула Лиза.

Вообще объяснений может быть сколько угодно, но все они будут нам не по душе, так как показывают нашу беспомощность перед тем, чтобы сохранить счастье на всю жизнь.

Невероятно! Но как бы мы ни старались быть отличниками по жизни, нельзя заработать

счастье навсегда. – деликатно пояснила психолог Татьяна. И в завершении сказала:

- Мы будем учиться искать счастье в самых обычных моментах жизни. Но не чьей-то, а своей – мягко, но уверенно произнесла Татьяна, легко касаясь руки Лизы.

Лиза замерла, сжимая салфетку. В груди что‑то дрогнуло — будто тонкая нить потянулась к этому „новому счастью“, но она тут же отдёрнулась: „Разве это возможно?“»

«Она разжала пальцы — салфетка упала на пол. На мгновение Лиза позволила себе вдохнуть глубже, будто пробуя на вкус это «обычное счастье».

Глава 3

Волна новой жизни вынесла Лизу из тихого омута в открытое море. Здесь нужно было

учиться плыть — порой против течения. Но она была готова. Ей хотелось жить.

О ресурсности 1

Мой маленький хрупкий кораблик Бросает в пучине мирской, Оборван судёнышка парус, И бьёт беспощадной волной.

Новый образ..

На проходной завода женщина в синей форменной рубашке строго сказала:

— Вон телефон, звоните в отдел кадров. Вас пригласят, сделаем временный пропуск, пройдёте.

В углу фойе на стене висел чёрный аппарат времён СССР, 40–50‑х годов — скорее музейный экспонат, чем телефон. Лиза вращала диск, вспоминая детство. Позже этот «доисторический предмет» доставлял комичные моменты: молодые соискатели не понимали, как им пользоваться, — для них он был такой же головоломкой, как мобильный телефон для бабушек.

Дождавшись приглашения, Лиза прошла на собеседование к начальнику АХО. Стройная

высокая женщина, уставшая и измотанная, удивилась приходу такой соискательницы:

— А вы справитесь? У нас работа тяжёлая, физические нагрузки большие.

— Ничего, справлюсь, мне не трудно, я тренированная! — улыбнулась Лиза.

На заводе все удивлялись:

— Педагог, а устроилась уборщицей! А кто же детей будет учить?

— Детей я тоже учу, по вечерам, после рабочего дня здесь, на заводе. Иначе нельзя — нужно выживать, — отвечала Лиза.

Хорошо запомнился первый рабочий день. Чтобы успеть вовремя, Лиза встала в половине пятого утра. Когда ей показали объём ежедневной работы, она подумала, что не

справится за весь день — даже если трудиться без отдыха и перерывов.

Ощущение было странным: Лизе казалось, будто она обнажена и все вокруг пристально

её разглядывают. Будто замечают, что с ней что‑то не так, — словно она белая ворона среди остальных. И это действительно было так. Но работа была ей сейчас крайне необходима.

Новый коллектив в основном собирался в прачечной завода. В него входили две

уборщицы, два дворника, гардеробщица и прачка.

Лизе выдали ярко‑синий халат — впервые в жизни у неё появилась спецодежда. Халат оказался на несколько размеров

больше и неуклюже болтался на её стройной фигурке. Вместе с новой жизнью пришла и

новая фигура: после сильного стресса пышные формы растаяли, как прошлогодний снег, а интенсивные занятия спортом сделали тело подтянутым и необычайно красивым.

— Другого нет, — сказала прачка Валентина, — этот и так самый маленький.

Лиза не стала печалиться. На следующий день она купила форменный фартук,

Облегающие спортивные штанишки, нашла старые кроссовки и даже подобрала носочки в цвет нового образа. Её девизом стало: «Любую профессию можно сделать привлекательной!»

Преображение не осталось незамеченным: с утра на Лизу посыпались комплименты. Простые в общении, хоть и немного грубоватые люди восхищались её внешним видом,

фигурой и даже тем, как она выполняла работу. Лиза двигалась со шваброй легко, будто

вальсируя.

К обеду весь состав административно‑хозяйственного отдела собирался в прачечной — просторном помещении с цементным серым полом и белёными стенами. Большие окна

выходили на территорию завода. Помимо стиральных машин и шкафов, в комнате стоял

стол с лавками и стульями, а в углу — старая, но вполне рабочая электрическая печь. Этот уголок в обеденный перерыв превращался в гостеприимное место сбора всего коллектива.

Хозяйка «поместья» — Валентина, полная кареглазая женщина лет пятидесяти с короткой стрижкой — радушно принимала всех, хотя спуску никому не давала. Иногда любила вставить крепкое

словцо в речь. На столе всегда находилось

угощение: каждый приносил что‑нибудь вкусненькое — печенюшки, конфетки, пирожки, варенье. Вот и подошло время обеда.

Лиза устало опустилась на стул в прачечной. Руки дрожали после уборки цехов,

спина ныла. Валентина, помешивавшая что‑то в кастрюле, заметила это и громко сказала:

— Лизунька, устала? Живо к столу!

Лиза слабо улыбнулась: — Да я просто передохну минутку…

— Передохнёшь у меня! — Валентина поставила перед ней тарелку дымящихся пельменей, политых сметаной. — Ешь, пока горячие. И не спорь, а то обижусь!

Она налила чаю в кружку с отбитым краем — свою любимую — и села напротив. — Знаешь, Лизавета, — неожиданно мягко начала она, — жизнь — она как эта кружка. Вроде и скол есть, и краска облупилась, а всё равно служит. И греет. Лиза почувствовала, как к глазам подступают слёзы. Она кивнула, взяла пельмень и прошептала: — Спасибо, Валя. Лиза облюбовала старое кресло возле стола — большое офисное кресло с выцветшей серой обивкой и сломанным колесом. Оно всё ещё хорошо вращалось и оказалось удивительно удобным для отдыха после тяжёлого дня. Лиза так уставала от работы и недосыпа, что её единственной мечтой в тот период было упасть и уснуть — неважно где. Поэтому в редкие минутки обеденного перерыва она падала в своё любимое кресло, включала наушники с уроками итальянского и, немного покрутившись, засыпала мертвецким сном.

Валентина, наблюдая за лёгкими и красивыми движениями Лизы, восхищённо повторяла:

— Птичка… Птичка!

Лизе нравились эти люди. Она вообще любила наблюдать за людьми, изучать их

характеры. Особенно её поражали два Мишутки — так Лиза ласково называла дворников.

— Оба Михаила, но какие разные! — удивлялась она.

Мишка маленький — коренастый человечек с взъерошенными седыми волосами, маленькими серыми

глазками и улыбкой на лице. Загорелый от постоянной работы на улице, он напоминал

домовёнка.

Мишка большой был его полной противоположностью. Порою было забавно наблюдать за ними. Маленький шустро носился по территории завода с метлой, собирал опавшие ветки, а долговязый Мишка-большой не спеша возил тележку, натянув козырек кепки на нос. Видимо где-то в укромном уголке уже успел принять на грудь несколько капель, и теперь, скорее тележка возила его.

В скором времени, и они подошли на обед.

-Ой, девчонки, чья это швабра, сломанная там в углу стоит? – участливо с порога спросил маленький Мишутка, вытирая пыльное лицо платком.

- Моя – откликнулась Лиза. – старенькая была, вот и …. – развела она руками.- Придется идти к начальству просить новую.

Мишутка взял швабру, покрутил ее, бормоча под нос :

- А вот мы ее так и вот сяк - будет еще лучше! И потопал куда-то, унося с собой Лизину проблему.

- Куда это он мою швабру? – растерянно поинтересовалась Лиза.

В свою каморку поволок- ответила недовольно Валентина, махнув рукой в сторону выхода.

-Вот я доберусь до твоих владений, быстро там порядок наведу! - крикнула она вслед Михаилу.

Лизе стало интересно, что за место такое у дворников и почему так ругалась Валентина. Она тихонько выпорхнула из прачечной в коридор, где в углу была приоткрыта дверка.

Крохотная комнатушка Мишутки была снизу доверху забита старыми инструментами: в углу стояли мётлы, лопаты разных мастей и даже старый сломанный пылесос. С другой стороны на полках лежали груды обломков древесины, кусочков проволоки, каких‑то трубок, гвоздей. Посреди этого хаоса на стене висела полка с книгами — потрёпанными, в разных обложках.

Михаил сидел на стуле и чинил швабру. Заметив в двери любопытное лицо Лизы, он смущённо с прищуром улыбнулся, приговаривая — А вот мы её так и вот сяк — будет ещё лучше!

Он ловко прикрутил новую ручку, протянул швабру Лизе. — Держи, как новенькая. — Спасибо, Миша, — улыбнулась Лиза. — Ты настоящий мастер.

Мишутка немного помялся, потом полез в карман засаленного комбинезона: — Да ладно… Вот, возьми ещё кое‑что. Хорошая вещь.

Лиза удивлённо подняла брови, но книгу взяла. — «Чайка по имени Джонатан Ливингстон»? — она перевернула обложку, провела ладонью по потрёпанной поверхности. — Что это? — Да так… Читал тут недавно. Там про птицу, которая летать хотела не как все. Ну, её изгнали, конечно… А она всё равно летала. И другим потом показала, что можно выше, быстрее, свободнее, — Михаил смущённо почесал затылок. — В общем, я не мастер рассказывать, но мне вот… зацепило.

Лиза молча кивнула, сжала книгу в руках. Обложка была тёплой от его ладони. Она открыла первую страницу — на форзаце чьей‑то рукой было выведено: «Не бойся быть другим».

— Спасибо, Миша, — повторила она уже тише. — Я почитаю.

Мишутка кивнул и вернулся к своим инструментам. А Лиза ещё несколько секунд смотрела на книгу, потом аккуратно спрятала её под халат и тихо вышла из каморки. В груди что‑то шевельнулось — будто крылья, которые только начали расти.

Лиза вернулась в прачечную, но работать уже не могла. Она нашла укромный уголок за штабелем коробок, села на старый ящик и осторожно открыла книгу.

Страницы были пожелтевшими, некоторые потрепаны на уголках. Кто‑то подчёркивал фразы карандашом, ставил восклицательные знаки на полях. Лиза провела пальцем по строчкам: «Он не пытался поразить кого‑то своими трюками, он просто хотел знать, что может сделать его крыло».

Она перечитала предложение ещё раз. В груди защемило — так, точно это было про неё. Про то, как она всю жизнь старалась быть «хорошей», а теперь вдруг задумалась: «А чего хочу я?»

— Читаешь? — Валентина заглянула через плечо. — А, про чайку… Миш, поди, дал? Лиза кивнула. — Он эту книжку раз пять перечитывал, — улыбнулась Валентина. — Рассказывал, что, помогла она ему. Раньше, Михаил ведь на этом заводе мастером цеха был, тридцать лет проработал. А как на пенсию спровадили, места себе не находил. Он тогда совсем потерялся: дни считал, телевизор смотрел без звука. А потом вот, к нам пришел, устроился дворником. Говорит мол, «если чайка может научиться летать заново, то и я могу научиться жить». Теперь вон — самый лучший дворник на заводе. Видишь какие скамейки красивые нам смастерил? Так что, слушай его, птичка. Мишка, он хоть и чудаковатый, а мудрый.

В скором времени в прачечную на обеденный перерыв подошли Катерина и Антонина Ивановна , все здесь ее ласково звали Тонечка или Тося. Много трудовых лет она отдала этому заводу.

Лиза невольно залюбовалась Тонечкой.

Седые пряди выбивались из‑под косынки, на лице — сеть морщин, прочерченных годами и заботами. Но глаза… В них по‑прежнему плясали

озорные огоньки, словно у девчонки, задумавшей шалость. А когда Тонечка улыбнулась — широко, открыто, — вокруг глаз разбежались морщинки, но это не старило, а делало ее лицо живым, тёплым, настоящим.

— Ну что загрустила, Лизушка? — подмигнула Тонечка. — Держи ветошь, сейчас покажу, как тряпки шить.

Её руки, загрубевшие от работы, исковерканные вспухшими венами, воспалёнными суставами, ловко управлялись с инструментом, а в голосе звенела такая бодрость, что Лиза невольно улыбнулась в ответ.

— Тонь Ивановна, как ты только успеваешь и работать, и за всеми присматривать, и ещё

шутить? — вздохнула молодая Катя, присаживаясь на лавку.

Тонечка откинулась на стуле, отхлебнула чаю из старой эмалированной кружки и рассмеялась: — А что мне, Катька, киснуть? Жизнь — она как станок: если стоять на месте — заржавеешь. А если двигаться — пусть скрипит, пусть трудится, зато работает!

В конце трудового дня можно было увидеть, как Тонечка медленно тащит волоком большой мешок с мусором на свалку. Потом она возвращалась в прачечную, к столу, где уже разливали чай и вели разговоры. К ней подсаживался маленький Мишутка с потрёпанным

сборником кроссвордов:

— Тося, давай гадать!

Тонечка многозначительно надевала очки и начинала читать задания. Вся компания

невольно включалась в это действо.

Где бы я ходила?

У моря-океана

Белоснежной пеной,

Мягко укрываясь.

Где бы я летала?

Птицей белокрылой

Да под облаками,

Выше все взмывала.

Как бы я мечтала?

Весело и смело.

Чтоб мечта, как парус

К счастью улетела.

С кем бы я дружила?

С верными друзьями,

Сердцем согревая,

Дружбой дорожила.

Как бы я любила?

Звездными ночами,

Нежно обнимая,

Тихо улыбаясь.

Так бы жить спешила

добрыми шагами,

Сердцем открываясь

Дома Лиза, уставшая после работы, прилегла на диван, но уснуть так и не смогла. Её раздирало любопытство: что же было дальше с Мишиной чайкой? Неужели она смогла научить других летать так же высоко?

Листая страницу за страницей, Лиза всё глубже погружалась в удивительную историю. Она ловила себя на том, что невольно сравнивает судьбу птицы со своей жизнью: как Джонатан стремился к свободе полёта, так и она, когда‑то мечтала о чём‑то большем, чем просто мыть полы на заводе.

На одной из страниц взгляд зацепился за фразу: «Не бойся выбирать. Страх — это иллюзия, которая держит тебя на земле». Лиза , вдруг, поняла для себя

- Вот! Это, то что мне нужно! В груди что‑то дрогнуло — будто те самые крылья, о которых она начала думать после разговора с Тонечкой, вдруг зашевелились, пробуждаясь к жизни.

Всю ночь Лиза ворочалась, а перед глазами стояли строки из книги. Утром она встала с чёткой мыслью: «Хватит бояться. Если чайка может научиться летать заново, то и я могу научиться жить по‑новому».

На следующий день Лиза решилась обратиться к генеральному директору завода. Она

тщательно подготовила резюме и диплом, сложив их в аккуратную папку. В приёмной секретарша попыталась её остановить: — Николай Петрович занят, у него совещание! Но Лиза, вспомнив слова из книги, твёрдо ответила: — Пожалуйста, передайте, что я хочу поговорить о возможности применить свои знания на заводе. Это важно.

Неожиданно дверь кабинета открылась, и сам Николай Петрович появился в проёме. Он

окинул Лизу внимательным взглядом, кивнул секретарше и пригласил: — Проходите.

В кабинете Лиза, стараясь говорить спокойно, объяснила: — Я хочу и могу быть более полезной, чем просто мыть пол. У меня есть образование и опыт, которые могут пригодиться заводу.

Николай Петрович внимательно изучил документы, задал несколько вопросов о её предыдущем опыте. В его глазах мелькнуло одобрение. — Хорошо, — сказал он наконец. — Давайте попробуем. Я переведу вас в лабораторию. Там как раз нужен ответственный

сотрудник.

Лиза почувствовала, как внутри трепещет сердце, но это было приятное волнение. Она поблагодарила директора и вышла из кабинета, едва сдерживая улыбку.

В голове звучали слова: «Не бойся выбирать». Теперь она знала — это первый шаг к её собственному полёту.

Вот так, погружённая в свои мысли, Лиза добралась до работы. Она приехала первой. В лаборатории никого не было — только свежевымытый, ещё влажный пол поблескивал в свете электрических лампочек.

Лиза прошла в комнату, надела белый халат и включила оборудование.

Проверив опытные образцы, она принялась доделывать отчёт по вчерашним испытаниям. Спустя полтора часа рабочую тишину кабинета нарушил тихий скрип медленно открывающейся двери. В щели сначала показался любопытный остренький носик, а затем и вся мордашка.

— Приветик! — улыбнулась протиснувшаяся в дверь высокая худощавая блондинка. — Что, подружка, не спится? С утра пораньше за работой?

— Здравствуй, Соня, — приветствуя подругу, махнула рукой Лиза. — Кое‑что нужно было доделать.

Соня и Лиза дружили много лет. Вопреки стереотипам о женской дружбе, в их отношениях никогда не было лести, предательства, обмана и соперничества. Всё, что происходило в жизни одной, не было секретом для другой. Какое это счастье — иметь человека, который понимает и поддерживает тебя без условий! Для Лизы таким человеком была Соня.

Не мама — ей нельзя было довериться в трудную минуту. Лиза точно знала: поддержки и мудрого совета от неё не получить. У мамы всегда паника и волнение по любому поводу, а дочери не хотелось её расстраивать. Не другие родственники — они, как и мама, хотели видеть Лизу всегда успешной и счастливой. И, не дай бог, планка твоей жизни опустилась — обстоятельства и причины никого не волнуют: ты сразу попадаешь в ранг жертвы. Все начинают тебя жалеть, а то и стыдиться тебя.

Однажды, разговаривая с мамой по телефону, Лиза особенно остро осознала эти тонкости семейных отношений. Это случилось в то трудное время, когда она осталась одна и с гордостью училась решать проблемы самостоятельно — тогда Лиза работала уборщицей. Она как раз собиралась рассказать маме о новых планах, но та заговорила первой:

— Как дела на работе, доченька? Всё хорошо? — Да, нормально, — ответила Лиза, чувствуя, как сжимается сердце. — Мам, я тут хотела сказать… — Ой, а я вчера твоей тёте Свете рассказывала, какая ты у меня молодец! — перебила мама бодрым голосом. — Что ты там… руководишь чем‑то, да? На заводе!

Лиза замерла. В груди поднялась горячая волна обиды — не от незнания, а от сознательной лжи. Мама знала, где она работает. Знала и всё равно

придумала эту нелепую историю.

— Мам, — тихо спросила Лиза, стараясь сдержать дрожь в голосе, — ты же знаешь, что я работаю уборщицей на заводе. Зачем ты так? — Ну что ты, милая, — голос мамы мгновенно стал мягче, почти виноватым. — Просто… людям так проще. Не надо их шокировать. Они же не поймут, что это тоже достойный труд. — То есть я должна врать, чтобы им было «проще»? — Лиза почувствовала, как к глазам подступают слёзы. — Получается, ты стыдишься того, чем я занимаюсь?

В трубке повисло предательское молчание… Лиза закрыла глаза, глубоко вдохнула и твёрдо произнесла: — Мам, я работаю уборщицей, и я не стыжусь этого. Это моя работа, и она даёт мне возможность жить так, как я хочу. И я прошу тебя больше не придумывать за меня.

Несмотря ни на что, Лиза любила свою мать. Но в тот момент она вдруг отчётливо поняла: ей нужно пространство, где можно быть собой без масок. Где не надо придумывать, кем ты работаешь, чтобы не разочаровать близких.

Как будто почувствовав это, Соня забежала на минутку — пригласить подругу приятно провести вечер за чашечкой ароматного кофе. — Давно мы с тобой не болтали, надо посекретничать, — подмигнула она с улыбкой, протягивая Лизе бумажный стаканчик с горячим напитком. — Держи, твой любимый — с корицей.

Лиза невольно улыбнулась, вдыхая знакомый аромат. Тепло от стакана передалось пальцам, а вместе с ним — ощущение надёжности. — Ну так — на том же месте, в тот же час? — предложила она. — Точно! — рассмеялась Соня. — И никаких отговорок!

Обе женщины одновременно произнесли последнюю фразу и расхохотались. В этом смехе было всё: и облегчение, и благодарность, и та самая связь, которая сильнее любых трудностей. Лиза вдруг почувствовала, как тяжесть, давившая на плечи понемногу уходит. Рядом с Соней можно было просто быть — без ролей, без масок, без необходимости что‑то доказывать.

Глава 4

Маленькое счастье…

За отчетом Лиза не заметила, как день подошёл к обеденному перерыву. Немного перекусив, она стала размышлять о том, разговоре у психолога. А была ли она когда-нибудь по‑настоящему счастлива? И что это за счастье такое «обычное»?

Кто‑то вспомнит беззаботное детство, юность, первую любовь. Кто‑то скажет, что счастье — это наблюдать красивый закат, морской прибой, слышать шелест осенней листвы под ногами или пить утренний кофе в любимой чашке, дарящий уют и спокойствие. Всё это возможно. У Лизы тоже был свой секрет.

Было душно. Лиза открыла окно. В комнату проник прохладный воздух, и вместе с ним — едва уловимый, терпкий запах. Он не был похож на привычные ароматы: ни на духи, ни на цветы с клумбы. Что-то знакомое, но ускользающее. Лиза закрыла глаза, пытаясь поймать воспоминание. Оно мелькнуло — как тень на стене, — и исчезло. Но на губах остался привкус вишнёвого варенья, а в ушах зазвучал смех бабушки Таисии.

Для Лизы это был не просто запах -он переносил её в детство, когда она жила у бабушки в небольшом южном городке.

На окраине, обособившись, словно уголок спокойствия, стоял большой каменный дом. Со всех сторон его обнимала ярко окрашенная ограда. Во двор вела калитка и ворота. Сразу за забором на улице располагалась скамейка. Она была сделана из больших разноцветных брусьев: они начинались на закруглённой спинке и загибались вниз на сиденье под коленками. Большая и удобная.

Больше всего Лизе нравилось, что ворота, калитка и лавочка были окрашены в яркие цвета.

Скамейка напоминала радугу, нижняя часть ворот состояла из двух голубых металлических листов — словно море, а верхняя была из прутьев. Жёлтые прутья изображали восходящее солнце,

лучи которого разливались по всей поверхности.

Во дворе повсюду росли цветы. Вдоль заборчика буйно цвели цинии — красные, жёлтые, оранжевые, будто маленькие костры. Чуть выше, на фоне неба, раскидывали нежные лепестки космеи, а у самой земли, яркими бархатными пятнышками рассыпались анютины глазки. В центре самого палисадника красовался огромный куст розовых роз — Лиза считала его царицей всех цветов. Аккуратно, на носочках пробравшись к кусту, будто боялась, что слишком громкий шаг потревожит эту хрупкую красоту, она вдыхает его тонкий изысканный аромат.

Пышное цветение и яркие краски отражали характер хозяйки дома — бабушки Таи. Основную часть двора сверху закрывала виноградная лоза, даря тень и прохладу.

Под её листьями стоял большой стол с лавками по бокам.

Семья часто собиралась здесь за ужином. Лиза любила эти вечера, когда двор наполнялся голосами и смехом. Но в то время родители уехали работать в далёкий северный город, и теперь эти ужины стали другими: в них было чуть больше тишины, но и чуть больше нежности — будто бабушка старалась своим теплом заполнить эту пустоту.

Бабушка.

Утро… Первые лучи солнца щекочут нос, пытаются заглянуть в глаза, но так хочется ещё понежиться в белоснежной мягкой постели. Кажется, в комнате кто‑то есть. Лиза приоткрывает один глаз.

Перед большим трюмо стоит пышная, могучая женщина в ночной рубашке без рукавов. В руках у неё гребень. Бабушка тщательно расчёсывает длинные густые волосы, заплетает толстую косу и укладывает её на затылке, закрепляя шпильками.

Сверху в причёску погружается тот самый гребень — теперь он, словно корона, украшает голову, убирая волосы с большого лба.

Заметив в зеркале приподнятую голову Лизы, бабушка шёпотом говорит:

— Спи, спи, Лизонька, ещё рано, — и тихо выходит из комнаты.

Лиза снова погружается в волшебный сон.

Спустя время её будят аппетитные запахи оладушек, доносящиеся из кухни. Бабушка — большая мастерица на выпечку: трудно представить её не на кухне, в переднике, припорошённом мукой. Румяные и душистые пироги, пирожки, пышки и вареники разных мастей.

Особенно Лиза любила вареники с вишней. Наверное, это самое вкусное воспоминание:

эмалированный таз посреди стола, накрытого клеёнкой, — в нём гора вареников, сдобренных белоснежной сметаной и посыпанных сахаром, по которому струится розовый вишнёвый сок. Это было не просто угощение, а целое произведение искусства: по краям каждого вареника выполнялась мережка — ажурное украшение, почти кружево.

С появлением Лизы на кухне Таисия Леонтьевна начинала суетиться, стараясь её накормить.

- Как вкусно, бабушка! – улыбалась Лиза.

После завтрака бабушка Тая поправляла внучке косички:

- Ну беги уже, а то Галка заждалась.

Лиза убегала к подружке — та жила неподалёку, за углом, на соседней улице.

В полдень, вернувшись домой, Лиза видела во дворе тазы и другие ёмкости, наполненные водой, которая уже согрелась на солнце. Можно было обливаться! Без этой приятной охлаждающей процедуры было сложно пережить жару. И каждый раз, вспоминая этот прохладный всплеск и тишину двора, Лиза будто возвращалась в то время, когда мир был устроен просто и надёжно. Вокруг никого не было — стояла тишина, только куры кудахтали, да курлыкали индюки на хозяйственном дворе.

Взрослые в это время отдыхали в доме.

И только к вечеру, когда испепеляющая жара спадала, на улице возобновлялась жизнь: где-то хлопала калитка, слышались голоса, и двор снова становился людным. Лиза помнила те дни так ясно, будто они были вчера.

Бабушка Тая… Её улыбка, добрые глаза, голос. Бабушка всегда была весёлой и жизнерадостной. Даже когда сердилась и ругала Лизу за шалости, внучка знала: это ненадолго. Таисия Леонтьевна была большой выдумщицей, почти волшебницей.

Однажды летним вечером во дворе зажгли фонарь — его тёплый жёлтый свет рассыпался золотистыми бликами по листьям виноградной лозы. На столе кто‑то расстелил праздничную скатерть с вышитыми по краям малиновыми птицами.

Ткань чуть колыхалась от лёгкого ветерка, будто дышала в такт вечерней тишине.

Таисия Леонтьевна суетилась возле стола: то поправит тарелку с румяными пирожками, то поднесёт дымящуюся миску с варёной картошкой, то поставит кувшин с малиновым компотом, от которого шёл сладкий, чуть терпкий аромат. Её движения были быстрыми, но плавными, а лицо светилось такой радостью, что казалось, сама улыбка зажигала вокруг

ещё больше света.

— Лиза, милая, держи, — бабушка протянула внучке серебряные столовые приборы, украшенные тоненьким узором по ручкам. — Сегодня у нас будут гости.

Лиза, сидевшая на ступеньке беседки и перебирающая лепестки ромашки, подняла глаза. В её взгляде смешались любопытство и ожидание чего‑то волшебного — словно сама природа замерла в предвкушении чуда, а лёгкий ветерок, коснувшийся её

волос, шептал: «Сейчас случится что‑то необыкновенное».

— А что случилось? — поинтересовалась она, вставая и подходя ближе к столу, от которого доносились чудесные ароматы свежеиспечённого хлеба, пряных трав и чего‑то сладкого — будто само лето решила поделиться своими сокровищами.

Бабушка выпрямилась, положила руки на пояс и, широко улыбнувшись, воскликнула:

— Пир на весь мир устроим!

В голове девочки тут же поплыли сказочные фантазии. Она представила себе царский

стол во дворце, накрытый скатертью‑самобранкой с узорами расписными — витиеватыми, словно морозные рисунки на зимнем окне. Вот летят вереницей блюда заморские — одно краше другого: румяные пироги с золотистой корочкой, горы разноцветных конфет, хрустальные вазы с невиданными фруктами…

Царь с царицей радушно гостей встречают, музыканты заиграли — и вот уже нарядные пары в пляс пошли: кружатся, смеются, а над дворцом разносится

звон колокольчиков на поясах скоморохов. Всё сверкает, переливается, звучит — как в самой чудесной сказке!

Такое грандиозное событие ещё не случалось в жизни Лизы. Сердце забилось чаще, ладони слегка вспотели от предвкушения чуда, а глаза заблестели — будто в них отразилось всё предвкушение чуда. Она повернулась к бабушке, схватила её за руку и выдохнула с восторгом:

— Правда, бабуля? И у нас будет так же?

Бабушка тихонько рассмеялась, погладила внучку по голове и подмигнула — О, моя милая, наш пир будет ещё чудеснее. Ведь главное волшебство — не в блюдах, а в том, кто рядом.

Немного погодя во двор начали заходить гости: тётя Марина с корзиной ароматных яблок, дядя Вася с большим букетом полевых цветов, соседка бабушка Нина с глиняным горшочком мёда. Они рассаживались за столом, обнимали бабушку, поздравляли её, и тогда

Лиза наконец поняла секрет пиршества.

— С днём рождения, Тая! — хором проговорили гости.

Девочка замерла на мгновение, а потом бросилась к бабушке, обняла её за талию и прошептала:

— Теперь я всё поняла! Это твой день рождения! С праздником, бабулечка!

Таисия Леонтьевна наклонилась, поцеловала внучку в макушку и тихо ответила:

— Да, солнышко. И этот праздник — для тебя тоже.

Но самое таинственное и волшебное было позже, когда наступала ночь. И легкая свежесть воздуха сменяла жаркий день. Перед сном домочадцы любили посидеть на той самой разноцветной скамейке за двором.

Над головой,

огромным бескрайним куполом, простиралось южное чёрное небо с несчётным количеством сияющих звёзд — как бриллиантов, рассыпанных на чёрном бархате, играющих всеми цветами.

Где‑то рядом в траве слышалась трель сверчка — или это был целый оркестр, исполняющий свою неизменную симфонию?

Лиза прижималась к полной руке бабушки, ощущая щекой ее тепло, а та начинала свой рассказ. Бабушка знала множество сказок и ещё больше сочиняла сама.

И каждый раз, когда она говорила:

— Ну вот эту расскажу — и всё, — Лиза просила : — Бабушка, ну ещё одну, пожалуйста!

Под тихий певучий говор глаза у девочки закрывались, и, вперемешку со сладкими сновидениями, рядом витал тот самый чарующий аромат ночной фиалки.

«Самое большое счастье…»

Но только раз жизнь подарила Лизе настоящее большое счастье, настоящее чудо.

Лизе двадцать три. Она в дородовой палате, под капельницей. Ещё вчера начались схватки, ночью её перевели сюда. Рядом, на соседней кровати, плакала, извивалась, кричала и ругалась матом совсем молодая девочка. Видимо, родовой процесс у неё продвигался активнее — дело шло к завершению.

— Ой, помру я, не рожу! — выкрикивала девчонка, глядя на Лизу опухшими от слёз глазами.

Лиза, как могла, утешала её:

— Глупенькая, скоро родишь.

И действительно, через некоторое время девочку забрали в родильный зал, а оттуда вскоре донёсся долгожданный плач младенца. У Лизы же от происходящего внутри всё замерло. Ей поставили какой‑то укол и отправили в соседнюю комнату спать.

Была глубокая ночь. Под впечатлением случившегося и в ожидании важных событий Лизе не спалось — тем более что за стеной, в предродовой палате, слышались всё новые крики.

Мысли о том, что у неё будет ребёнок, давно поселились в голове. Они приносили радость и немного тревоги. Лиза задавала себе множество вопросов:

«Как это? У меня будет мой ребёнок? Какой он будет? Смогу ли я быть хорошей матерью?»

Она искренне считала, что для своего малыша станет самой лучшей мамой — очень постарается.

Однажды Лизе приснился сон: она уже родила ребёнка, у него большие голубые глаза и широкая улыбка.

«Кто это будет — мальчик или девочка?» — думала Лиза.

Ещё в начале беременности, на первом УЗИ, наблюдавшая её врач Софья Георгиевна сказала, что будет девочка. Вдохновлённая этой новостью, Лиза проходила почти весь срок. Всем родным, которые готовили вещи для новорождённого и спрашивали, покупать ли одеяло с розовыми или голубыми цветочками, она отвечала, что непременно с розовыми.

Даже когда муж, с ещё горящими огоньками последней надежды в глазах, умоляюще — будто она могла что‑то изменить — спрашивал:

— Лиза, а может всё‑таки мальчик?

Она твёрдо отвечала:

— Ну врач же сказал, что будет девочка!

Сейчас, лёжа в полу-мрачной палате, Лиза вспоминала тот разговор, который состоялся накануне, на последнем исследовании. Врач, водя по её огромному животу скользким от геля прибором, спросила:

— А вы знаете, кто у вас будет? Вам говорили?

— Да! — уверенно и бодро ответила Лиза. — Девочка!

— Не‑е‑ет, — улыбаясь, протянула доктор, глядя на экран ультразвукового прибора. — У вас будет мальчик!

— Точно? — растерянно переспросила Лиза.

— Точнее не бывает! — рассмеялась женщина. — Вот когда родите, сами убедитесь.

К утру Лизу сморил сон. Но спать долго не пришлось. Новый день она запомнит на всю жизнь.

Вновь заступившая на смену бригада врачей осмотрела Лизу и приняла решение об амниотомии. После вмешательства околоплодные воды отошли — срок пошёл на часы. Лиза знала: теперь либо через несколько часов родится ребёнок, либо её ждёт операция.

Её снова отправили в ту самую палату, где она была ночью. С каждым часом схватки усиливались. Лиза ходила по палате, иногда подходя к крану, чтобы умыться. Она набирала в ладони прохладную воду и лила на лицо, шею, руки. Вода освежала и бодрила — как глоток свежего воздуха, придавала сил. Но боль накатывала вновь и вновь. Силы были на исходе.

За окном хмурились тучи и шёл дождь. Лёжа на кровати уже полдня, она мужественно переносила одну схватку за другой. Казалось, неведомая сила выламывает все кости таза. Когда очередная волна боли одолевала тело, Лиза хваталась руками за металлическую перекладину спинки кровати, сжимала зубы и терпела… терпела… терпела.

Когда боль отступала, обессилевшая, она проваливалась то ли в сон, то ли в забытье. В эти мгновения ей виделся яркий свет — не слепящий, а мягкий, словно туман, окутывающий всё вокруг. Не холодный и не тёплый, но яркий и ласковый.

В этой светящейся дымке стояла бабушка Тая. Незадолго до родов Лиза получила известие, что бабушка умерла. А здесь она стояла в светлой кофточке и любимом платочке на голове, тихо и очень ласково что‑то приговаривала:

— Всё будет хорошо, милая, всё будет хорошо, деточка моя, — успокаивала она.

От её слов исходили тепло и нежность, как в детстве. Как же это было нужно Лизе в тот момент!

— А это тебе от меня в дар, — улыбнувшись, сказала бабушка и протянула Лизе молодой побег елового дерева.

Так прошёл день, наступил вечер. Третья смена врачей, осмотрев Лизу, заговорила об операции. Больше всего Лиза опасалась за ребёнка — всё ли с ним в порядке? Но через какое‑то время малыш всё‑таки сам решил появиться на свет.

- Мальчик, — сказала медсестра.

Она положила тёплый комочек на грудь Лизы. Он был скользким от слизи, сморщенным, с крошечными кулачками, сжатыми у лица. Лиза коснулась его ладони — та дрогнула, обхватила её палец с неожиданной силой.

— Смотри, он уже держит тебя, — улыбнулась медсестра. — Настоящий боец. Лиза рассмеялась сквозь слёзы. Боль ушла, растворилась, как туман под солнцем.

Туго перепеленав новорождённого, медперсонал оставил Лизу с малышом, лежащим на столе. Лёжа на родовом кресле, она могла только наблюдать за сыном. Этот маленький сверток водил большими тёмными глазками, морщил курносый нос, кряхтел и пухлыми губами, словно рыбка, хватал воздух.

Лиза смотрела на него, всё больше осознавая: теперь у неё есть ребёнок, её частичка. Это ли не чудо?

Океан счастья и любви разливался в её сердце. Самое большое счастье — счастье материнства — она испытала тогда. Они лежали и смотрели друг на друга, мать и сын, а за окном, играя лучами по палате, ходило майское солнышко.

Моему сыну, с любовью и благодарностью…

Майский колокольчик, Мой цветной фонарик, Милый мой сыночек, Ты судьбы счастливой Щедрый мне подарок!

Вырос, словно в поле Лёгкий одуванчик. Пусть ветра качают, Гнись, но не ломайся, Ласковое слово Пусть оберегает.

Мне даров от жизни Много ли досталось? Но, скорее, будет не в числе ответ. Ты — моя отрада, Взрослый мой мужчина, Ближе и роднее Человека нет.

Глава 5

Соня

Ну вот и встретились, подружка, В кафе за чашкой, не за кружкой, И есть о чём поговорить…

Так, незаметно, пришло время долгожданной встречи подруг. Лиза спешила увидеться с

Соней — они договорились встретиться «на том же месте, в тот же час».

«Веранда» — именно это заведение они выбрали для встречи. Удивительное кафе пряталось во дворе

старинного сибирского особняка с резными белыми наличниками, будто сошедшими со страниц времени.

Лёгкое дуновение ветра покачивало полотняные навесы небесного и ванильного цветов. Под ними стояли светлые диваны — широкие и просторные, напоминавшие металлические кровати из южных дворов. На диванах покоились высокие мягкие матрасы, украшенные дюжиной разноцветных ярких подушек. Деревянные столы и кресла, расставленные по всему двору, напоминали уютную деревенскую мебель. Над ними висели плетёные абажуры, добавлявшие лёгкости и непринуждённости атмосфере.

Весь дворик утопал в зелени, обвивавшей веранды и украшавшей стены особняка — словно южный виноград, она создавала ощущение уединённого уголка где‑то на побережье. Яркие ароматные цветы завершали картину, наполняя воздух тонким благоуханием.

Лиза опустилась на диван, вдохнула аромат цветущих растений и почувствовала, как её охватывает лёгкость и беззаботность — точно так же она ощущала себя в детстве, когда жила у бабушки в южном городке.

Официанты сновали от столика к столику, но их движения не отвлекали — обстановка располагала к расслаблению и душевным разговорам.

Соня, как всегда, опаздывала. Но Лиза не волновалась: она давно привыкла к этой черте характера подруги. Она заказала свой любимый капучино и стала наслаждаться моментом — теплом солнца, запахом цветов и тихим шумом города, доносившимся издалека.

Вскоре в воротах заведения показалась Соня. Стройная, высокая, она буквально

впорхнула в это тихое пространство — лёгкая, почти летящая фигура в белоснежной невесомой блузке и струящейся юбке. Озираясь по сторонам, она выискивала глазами Лизу.

Заметив заветный столик, Соня с абсолютно детским восторгом устремилась к подруге, не замечая ничего вокруг. И тут — столкновение с официантом! Поднос с посудой полетел на землю, тарелки разбились вдребезги.

Парень в форменном фартуке на мгновение опешил. Но не успел он опомниться, как Соня, в ужасе всплеснув руками, воскликнула:

— О, Господи! Простите! Извините меня, ради Бога! Это получилось совершенно нечаянно, я ни в коем случае не хотела… — Её лицо исказилось от сожаления. Она быстро присела и принялась собирать осколки, складывая их обратно на поднос.

Официант, остолбеневший от неожиданности, вдруг оттаял и мягко отстранил её:

— Не беспокойтесь, пожалуйста. Сейчас я сам всё уберу. Проходите за столик и не волнуйтесь.

— Но как же! — чуть ли не плача, произнесла Соня. — Я возмещу! Где можно оплатить и сколько? Я готова!

— Вы ничего не должны, всё за счёт заведения, — улыбнулся официант, жестом приглашая её пройти к Лизе.

Лиза, наблюдавшая за этой сценой, улыбнулась и помахала Соне рукой, ободряюще кивнув.

Вскоре подруги уже сидели рядом, пили кофе и весело болтали, позабыв о недавнем происшествии.

— Ну что, подружка, теперь — за жизнь. Как живёшь, моя милая? — спросила Соня, отпив глоток принесённого кофе и внимательно глядя на Лизу своими живыми глазами.

— Матвей снился… — задумчиво ответила Лиза. — Сон такой странный. Будто ему плохо, он просил помощи…

— Не знаю, как ему, а вот тебе, я думаю, гораздо хуже, — мягко сказала Соня. — И помогать надо тебе. Хотя часто мы оказываемся в ситуации «Помоги себе сам». Но ты же знаешь, как я тебя люблю, и знай — я всегда с тобой, — она нежно обняла Лизу.

— Любить и беречь нужно себя, — уверенно добавила Соня. — Я вот счастлива быть свободной женщиной! — поймав на себе удивлённый и недоверчивый взгляд Лизы, она развела руками и продолжила: — А мужчины могут приходить в твою жизнь и так же уходить. И тут ничего не попишешь.

Вот такие дела.

Подруга, в отличие от Лизы, имела более богатый опыт общения с противоположным полом, и в её словах звучала не просто философия, а прожитая мудрость.

История первая. Василий.

Воскресное утро. Плотные шторы в спальне тщательно берегут хозяйку от солнечного света, телефон отключен. Соня решила выспаться после тяжелой недели на работе и сладко свернувшись клубочком посапывает в своей кровати.

Ей снится морское побережье. Солёные пенистые волны с мягким шелестом накатывают на горячий песчаный берег. Раскалённое солнце ложится бронзовым загаром на спины отдыхающих. Огромный пляж полон народу: дети бегают у кромки воды, взрослые нежатся под зонтиками, слышен смех, крики чаек и отдалённый гул прибрежного кафе.

Соня в красивом купальнике лежит на полотенце, подставив лицо тёплому ветру, и любуется белыми облаками, похожими на пушистые куски сахарной ваты.

Ещё издалека она замечает, что к ней приближается пожилая женщина. Лицо у неё коричневое от солнца, седые волосы выбиваются из‑под белоснежной панамы, в руках — потрёпанная сумка, явно видавшая лучшие времена. Покачиваясь из стороны в сторону, странная женщина громко и нараспев кричит:

— Кукуруза! Горячая, сладкая кукуруза!

Старушка останавливается возле загорающей Сони и, наклоняясь, жалобно просит:

— Девушка, купите кукурузу, последняя осталась!

Соня застывает в нерешительности. Возникает немая пауза — только шум волн и крики чаек заполняют пространство.

И вдруг пожилая женщина меняется. В её взгляде удивление смешивается с негодованием. Глаза расширяются, на лице появляется гримаса, искажающая прежде добродушные черты.

— Что‑о‑о?! — неестественно тянет продавщица кукурузы, растягивая гласные. — Не возьмёте?! — почти угрожающе спрашивает она.

И на глазах изумлённой Сони вместо початка кукурузы достаёт… что-то огромное , массивное, с металлическим блеском, похожее на отбойный молоток из шахты. Не теряя ни секунды, она начинает яростно дробить песок на пляже.

Шум становится настолько оглушительным, что просто невыносим. Во все стороны разлетаются брызги песка, поднимаются клубы пыли. Отдыхающие, недоумевая, в ужасе разбегаются: кто‑то вскакивает с шезлонга, кто‑то хватает детей и спешит подальше от источника хаоса.

Соня, как вкопанная, не может сдвинуться с места. Она закрывает уши руками, но звук проникает насквозь, вибрирует в костях, давит на виски. Она не понимает, когда же прекратится этот бесконечный шум, этот абсурд, вырвавшийся из самых глубин подсознания.

От этого невыносимо противного, непрекращающегося звука Соня наконец-таки просыпается.

В первоначальной тишине комнаты она несколько секунд лежит неподвижно, приходя в

себя.

— Ах, это всего лишь сон… — шепчет она, вытирая испарину со лба.

Но, увы! Через несколько секунд до неё доносится знакомый глухой стук, скрежет и гулкий звук перфоратора. Соня вздыхает и с горькой усмешкой понимает: наяву кто‑то из соседей затеял ремонт.

— Хорошо, — решила Соня, — не удалось поспать, побалуем себя чашечкой кофе.

Она откусила бутерброд с сыром и ветчиной, сделала глоток ароматного эспрессо с лёгкой горчинкой — и на мгновение закрыла глаза, наслаждаясь теплом чашки и пробуждающим эффектом напитка. Затем взяла телефон и обнаружила пропущенный звонок. Звонила, как всегда, мама. А следом — несколько голосовых сообщений вдогонку.

Соня нажала на воспроизведение:

— Детка, перезвони, это срочно! — прозвучал взволнованный голос мамы. — Соня, что‑то случилось? Перезвони! Я волнуюсь! — второе сообщение было ещё более тревожным.

Соня поспешила набрать номер:

— Мамочка, доброе утро! — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал бодро. — Я просто спала, извини.

— Девочка моя! — облегчённо выдохнула мама. — Приезжай к нам, мы с папой на даче. Варенья малинового сварила, огурчики, помидоры поспели. Папа карасей наловил, пожарим. Приезжай, мы ужасно соскучились!

Соня невольно улыбнулась. Перед глазами сразу возникла картина: веранда с резными перилами, стол под старым клёном, запах жареных карасей и малины, а рядом — мама в фартуке с клубничным принтом и папа, раскладывающий удочки после утренней рыбалки.

— Хорошо, мам, — с удовольствием согласилась Соня. — Конечно, приеду.

«Тем более что это лучшая альтернатива времени, проведённому с соседской дрелью в голове», — подумала она с лёгкой усмешкой.

Соня быстро собрала небольшую сумку: положила купальник (вдруг удастся окунуться в речку), лёгкое платье, смену одежды, крем от солнца и пару книг. Мысленно проверила список: всё ли взяла — и направилась к выходу.

Через несколько минут она уже спускалась во двор, где её ждала любимая старушка Ася. Это была старенькая «иномарка», повидавшая виды ещё до службы своей нынешней хозяйке. Кузов местами покрылся паутинкой царапин, бампер слегка покосился, но мотор урчал ровно и уверенно, словно говоря: «Не смотри на внешность — я ещё иго‑го!»

Соня похлопала машину по капоту:

— Ну что, Ася, в путь?

Машина, будто в ответ, чуть слышно фыркнула выхлопной трубой, и Соня рассмеялась. Она села за руль, завела двигатель и, махнув рукой подъезду, выехала со двора, направляясь к даче — туда, где ждали тепло, забота и малиновое варенье.

В этот воскресный день Соня, прекрасно отдохнула на свежем воздухе у реки, и, конечно же вместе с родителями, которых она обожала. Вот и вечер. Возвращаясь домой, она с удовольствием вдыхала свежий воздух — запах скошенной травы и сосновой смолы ещё держался в салоне «Аси».

Асфальтированный участок от дачного общества длился недолго: уже через пару километров дорога сменилась грунтовкой.

Сначала Соня не придала значения лёгкой вибрации руля — решила, что это из‑за неровностей. Но когда машину начало ощутимо вести в сторону, а руль

задрожал в руках, она насторожилась.

— Ася, милая, что с тобой? — тихо произнесла Соня, пытаясь удержать курс.

Машина виляла из стороны в сторону, издавая тревожное постукивание. Соня сбавила скорость, но ситуация не улучшалась — наоборот, с каждым метром управление становилось всё более непредсказуемым. Колёса будто жили своей жизнью: то резко дёргали вправо, то бросали машину влево.

Соня сглотнула ком в горле. В голове промелькнули мысли о том, сколько денег уйдёт на ремонт, как неудобно будет добираться до работы…

— Ох! Ну что делать?! — воскликнула она, ударив ладонью по рулю. — Придётся ехать в сервис. Только этого не хватало!

Она осторожно развернула «Асю» и направилась к ближайшему автосервису на окраине города.

Дорога до него показалась бесконечной — каждые пять минут приходилось корректировать курс, чтобы не съехать в кювет.

На СТО её встретил мастер — высокий, атлетического телосложения мужчина с коротко стриженными волосами.

Он стоял, прислонившись к стене здания, в красной майке и рабочем комбинезоне, вытирая руки ветошью. Когда «Ася» подъехала и неуверенно остановилась, он выпрямился и направился к

машине.

— Проблемы? — коротко спросил он, окинув взглядом старенький автомобиль.

— Да, — вздохнула Соня, опуская стекло. — Машину ведёт, руль дрожит, постукивает что‑то… Не знаю, что случилось.

Мастер обошёл машину, присел на корточки возле переднего колеса, внимательно осмотрел

подвеску, потом постучал по шине носком ботинка.

— Рулевая рейка расхлябалась, — уверенно констатировал он, поднимаясь. — Ремонт займёт несколько часов, тут без вариантов.

Он посмотрел на Соню, и в его взгляде мелькнуло что‑то тёплое — то ли сочувствие к расстроенной хозяйке старенькой машины, то ли искреннее желание помочь.

.

Соня почувствовала, как напряжение последних минут понемногу отпускает.

Да вы, барышня, не переживайте, все сделаем! И обдав расстроенную Соню, симпатизирующим взглядом, подумал:

-Красотка блондинка!

Соня ему, явно, нравилась.

«-Такая воздушная, будто с картинки. Надо её завоевать, — думал он. — Будет мне дома как в санатории: чисто, вкусно, красиво». – и добавил вслух:

-Все остальное тоже посмотрю, машинка то бывалая, нужен уход особый!

— Ой, как вы любезны! Я вам очень благодарна! Вы не представляете, как нелегко с этой техникой, но мне она очень дорога, — торопливо заговорила она.

Мне она очень дорога! - то и дело восклицала Соня.

- Ну, если дорого взяли, вы переплатили, не стоит эта груда железа таких денег.

- Нет, что вы! Я не в том смысле! - оправдывалась Соня

- Ну, да ладно, починим, еще побегает. А вы оставьте номерок, как будет готова, позвоню.

Соня отправила номер и добавила:

- Софья Михайловна.

- Соня, значит. – с особым удовольствием протянул мастер и улыбнулся.

- «Василий.»

На следующий день Василий позвонил:

-Здравствуйте, Соня! – помявшись добавил- Софья…Михайловна..

- Ваша старушонка готова! Можете забирать.

Вечером Соня приехала за машиной, ее встречал Василий с большим букетом хризантем.

- Софья Михайловна! Посмотрел, кроме рулевого, еще парочку проблем устранил.

- Ой, Спасибо! -воскликнула Соня. - Безмерно вам благодарна! Так быстро, вы такой внимательный, но сколько я вам должна?

- Да, так… ничего ,- помявшись, смущенно ответил мастер.

-Я предлагаю где-нибудь это отметить, а это, кстати, вам! – и протянул букет удивленной Соне. После некоторых убедительных, настойчивых просьб, Соня сдалась:

-Но, имейте в виду, только в знак благодарности, и без алкоголя, я не пью! -пролепетала Соня.

-Заметано! – обрадовался мужчина.

Василий и Соня отправились в ближайшую кафешку, которая совсем не романтично называлась «Клецка».

Внутри оказалось неожиданно уютно: красивые шторы, запах вкусной еды и приглушённый гул разговоров. Василий и Соня сели у окна, заказали по чашке кофе и вдруг обнаружили, что им есть о чём поговорить.

Так быстро и довольно прозаично между ними завязались отношения. Василий, обычно сдержанный в делах сердечных, на этот раз действовал активно, почти нахраписто — словно боялся упустить момент. Он звонил каждый день, предлагал помощь, приглашал на прогулки, заполняя собой всё пространство вокруг Сони.

Соня же, обезоруженная таким напором, пыталась сопротивляться:

— Василий, мы с вами такие разные! — восклицала она, разводя руками

Такие разные! Это невероятно, это невозможно!

Но Василий только улыбался в ответ:

— Разные — это хорошо. Значит, друг друга дополняем.

Он был настойчив, но не груб, напорист, но внимателен. И постепенно Соня начала привыкать к его присутствию, к его заботе.

Совсем скоро Василий перевёз свои вещи к Соне. Он аккуратно расставил инструменты в углу балкона, повесил рабочую куртку рядом с её пальто и, оглядев комнату, спросил:

— Ну вот, теперь всё на своих местах?

Соня посмотрела на него, на эту куртку, на коробки с гайками и отвёртками — и неожиданно рассмеялась:

— Кажется, да.

И вот здесь началось самое интересное. В женскую уютную, романтичную, с грезами и розовыми мечтами среду обитания, имеющую правила и распорядок, ворвалось что-то совсем чужеродное, инопланетное, но также, со своим пониманием этой жизни.

Как говорят: «Со своим уставом в чужой монастырь».

В этом событии были минусы, но и положительные моменты тоже имели место.

Например, в первый же день долгое время капавший кран в ванной был починен, смазана поскрипывающая дверь в спальню и рамки с фотографиями, мирно пылившиеся на полке, нашли свое место на стене в гостиной.

Соня оживленно кружилась по квартире, нахваливая Василия, пританцовывая и напевая что-то приятное и нежное. Ей казалось, что, практически, рыцарь на белом коне прискакал к ней и поселился в ее квартире.

Василий же, недоумевая, как можно было запустить так свое жилье, с важностью исправлял весь, на его взгляд, непорядок. Он хмуро разглядывал кружевные салфетки на комоде.

«Зачем это барахло? Пылесборник!» В ванной его раздражали дюжины флаконов:

«Женщина должна быть одна — в постели, а не в каждой банке!»

Утром следующего дня, еще не совсем проснувшаяся Соня, направилась в ванную, чтобы умыться и привести себя в порядок, она подняла глаза, рассматривая себя в зеркале, но .. все зеркало было забрызгано зубной пастой! А на краю белоснежной раковины, там, где стоит ее косметика, лежит какой-то черный комок. И, мало того, источает наисквернейший запах.

- Совсем не сыр с плесенью – поморщившись, пробормотала Соня.

-Ну почему сюда нужно класть свои грязные носки?!

В гостиной она обнаружила стул, на котором комом лежали вещи, а под стулом еще один черный комок-колобок. Образ благородного рыцаря таял на глазах, она, как женщина, в негодовании, пропыхтела :

«Мужчина носки по квартире не раскидывает, а раскладывает… А как еще можно территорию метить? Не по углам же писать.»

На кухне список возмущения пополнился немытой посудой в раковине и запиской на столе:

- «Дорогая, я на работу. Надеюсь на вкусный ужин! Василий.»

К вечеру Соня немного поостыла и решила спокойно обсудить проблему. На какое-то время ей удалось занять нужные позиции и выиграть первую битву. И вот здесь можно бы было написать, как в хорошей сказке: «И стали они жить-поживать, и прожили долго и счастливо!» Да, не тут –то было.

-Но, ведь все вроде бы неплохо - дослушав рассказ подруги до этого места, сказала Лиза.

Как‑то, возвращаясь из магазина, Соня у подъезда своего дома заметила небольшую картонную коробку. Она стояла чуть в стороне от урны, и из неё доносились жалобные звуки: кто‑то отчаянно скулил, пищал и шевелился.

Соня замерла на мгновение, а потом поспешила открыть коробку. Возмущения не было предела! Из тёмного отверстия на неё смотрели два уголька‑глаза на белом пушистом клубочке. Щенок был крошечный, перепуганный вынужденной неволей, а скупая слезинка, скатившаяся из его левого глаза, словно кричала о жестоком предательстве бывшего хозяина.

— Маленький… Какая сволочь так с тобой обошлась! — прошептала Соня, осторожно беря испуганного щенка на руки. Сердце её сжалось, и она

сама невольно прослезилась.

Она закутала малыша в край своей шали, прижала к груди и понесла в дом. Так в квартире Сони появился ещё один жилец. Малышу она дала имя Жулька — коротко, звонко, по‑доброму.

Жулька быстро освоился: уже к вечеру он отважно исследовал новые владения, то и дело спотыкаясь о собственные лапы. А затем щенок забрался на колени к Соне , свернулся калачиком и уснул. Соня слушала это мирное сопение и думала: вот кто действительно нуждается в заботе и любви. И в этот момент она вдруг почувствовала, как внутри что‑то оттаивает — будто сама судьба подбросила ей маленькое чудо, чтобы напомнить: жизнь состоит не только из сложностей и споров, но и из маленьких радостей, которые приходят неожиданно, как этот пушистый комочек.

У Василия выдался тяжелый день, напарник не вышел в смену и ему пришлось выполнять срочный заказ одному. В конце смены, вымотанный тяжелой работой, выслушав недовольную речь Петровича, у шефа была привычка срываться на подчиненных, Василий поспешил домой, надеясь на долгожданный отдых и вкусный ужин.

Он медленно поднялся по лестнице на пятый этаж, лифт, как назло, не работал и дотронулся до кнопки звонка. Перед ним открылась дверь и маленький белый лающий колобок с глазками вцепился ему в ботинок! От неожиданности Василий отшатнулся в сторону и откинул Жульку в угол коридора. Вытаращив глаза и размахивая руками, он закричал:

- Что это?!

-Где ты это взяла?!

Соня, не так себе представляла знакомство Василия с ее новым питомцем. Реакция Василия ее сначала испугала, но потом немного очнувшись от крика, она в негодовании выпалила:

- И не надо кричать! - затем, смягчившись, рассказала историю появления Жульки .

-Нет, ну ты представь только! -взахлеб говорила она, - иду, а там коробка, а в ней сидит этот малыш… жалкий такой. Но он такой милый, правда же!?

Жадно поглощая ужин, Василий, почти не слушал Соню. Доев, сказал:

- Не любитель я всякой живности дома, от них только беспорядок. Он скрипнул зубами, глядя, как Соня воркует над щенком. В голове у него роилось:

«Опять эта ерунда! Сначала салфетки, теперь блохастый. Когда она поймёт, что мне нужна нормальная жена, а не клуша?» Василий вырос в коммунальной квартире, где каждый отстаивал своё пространство. «Мой дом — моя крепость» — этот принцип он вбил в голову ещё в детстве. А тут… Кружева, цветы, какой‑то щенок!

Жулька, хоть и не понимал смысла слов, сказанных Василием, но по его интонации почувствовал, что мужчина его невзлюбил.

Этот маленький милый песик внес свои коррективы в распорядок и так совсем недавно созданного тандема Сони и Василия.

Утро начиналось со звонкого лая Жульки. Щенок звал свою хозяйку на долгожданную прогулку. В такой ранний час, Соне не хотелось вставать, она еще какое-то время крутилась в кровати, досматривая сладкий сон. Василий сразу расставил границы:

- Соня, животину ты решила завести, тебе и ухаживать. – ворчал он сонный. А про себя думал:

- Может ей надоест эта затея, все же собака – это не игрушка.

Ежедневно можно было слышать следующий диалог:

— Соня, ты опять весь вечер с этой псиной! — Ну и что? Он же живой, ему внимание нужно. — А мне, значит, не нужно? — Василий сжал кулаки.

— Ты сначала мужа накорми, потом уже зверей лелей.

Одним субботним вечером раздался звонок — звонила мама Сони.

— Девочка моя! — в трубке прозвучал беспокойный мамин голос, дрожащий от тревоги. — Папе плохо… Что‑то с сердцем…

Соня почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Мама, ты скорую вызвала? — быстро спросила она, уже направляясь к шкафу за курткой. — Да, они уже едут, но… я так боюсь, дочка… — Я сейчас приеду! — молниеносно отреагировала Соня. — Держись, мама, я буду через двадцать минут!

Она быстро схватила самое необходимое: ключи, кошелёк, телефон, накинула куртку. Василий, сидевший на диване перед телевизором, повернул голову, удивлённый её суетой.

— Папе плохо, мне нужно срочно ехать, — выпалила Соня, на ходу застёгивая молнию. — Присмотришь за Жулькой?

Не дожидаясь ответа, она схватила сумку, бросила «Я позвоню!» и выбежала из квартиры,

хлопнув дверью.

Василий посмотрел на дверь, потом на щенка, и показал ему кулак.

Жулька не растерялся и в ответ, оскалившись, зарычал.

Воскресное утро встретило Василия сюрпризами. Он хорошо выспался, открыв глаза, посмотрел телефон, было одиннадцать. В комнате стояла подозрительная тишина. Встав с кровати, и сделав первый шаг, Василий вступил во что-то мокрое, нога поехала, он поскользнулся и растянулся на полу.

- Что за черт!?- заорал он, поняв, что случилось,

- Где ты, маленькая дрянь!!!? Я тебе сейчас устрою!!!

Но Жульки нигде не было.

Василий направился в коридор, где стояли его тапки, решительно желая наказать виновника своего полета. Но здесь его ждал еще один сюрприз: на его любимом клетчатом тапке возвышалась кучка и источала такой аромат, который не снился ни одному парфюмеру, так как был далек от парфюма.

Василий вытер мокрую ногу о ковёр, чувствуя, как закипает кровь.

«Хватит. Либо она выбирает меня, либо этого... Третьего не дано».

Разъяренный мужчина метался по квартире, заглядывая под стол, под кровать, за шторы, отчаянно, но безуспешно пытаясь найти «этого гаденыша».

Вечером, когда Соня вернулась домой, разразился скандал.

Это была настоящая перепалка. Василий выдал все негодование, накопившееся у него за время отсутствия хозяйки щенка. В ответ получил такой же поток возмущения.

- Как ты мог! Я же тебя попросила! В такой ситуации я ждала помощи и поддержки, а ты!!!.. -В слезах кричала Соня.

Василий метался по комнате, нервно пиная тапок. Соня стояла у двери, крепко сжимая поводок

Жульки. Щенок, чувствуя напряжение, прижался к её ногам, изредка тихо поскуливая.

— Ты понимаешь, что это абсурд?! — рявкнул Василий, резко остановившись напротив неё. — Сначала ты выбираешь какого‑то бродячего щенка вместо меня, потом оправдываешь его безобразия — лужи на ковре, изгрызенные туфли, разодранный диван! — А я должен это терпеть?!

Он замолчал, тяжело дыша. В висках стучало, мысли метались, как загнанные звери: «Она не

изменится. Для неё этот пёс важнее меня. Всегда будет так: сначала животное, потом — я. Нет, так не пойдёт…»

Василий сжал кулаки, сделал глубокий вдох и выдохнул:

— Выбирай, — его голос дрогнул, но он постарался унять дрожь. — Или я, или этот твой любимец. У меня терпение лопнуло.

Соня побледнела. Жулька, словно почувствовав опасность, тихо заскулил и уткнулся носом в её ногу, будто ища защиты.

— Ты серьёзно?! — произнесла Соня, и в её голосе смешались недоверие и боль.

— Вполне, — твёрдо ответил Василий, глядя ей прямо в глаза.

На мгновение повисла тяжёлая тишина. Соня опустила взгляд на Жульку — тот доверчиво посмотрел на неё своими круглыми глазами, вильнул хвостиком. В памяти вспыхнули картины: как она нашла его в коробке у подъезда, как он впервые забрался к ней на колени, как радостно встречал её с работы…

— Тогда я выбираю его, — решительно сказала Соня, выпрямившись. Её голос звучал твёрдо, хотя внутри всё дрожало.

Василий замер, будто не веря услышанному. Он резко развернулся, молча подошёл к шкафу и начал швырять вещи в сумку — небрежно, кое‑как, не разбирая. Соня стояла неподвижно, сжимая поводок, и молча наблюдала за этой сценой. Из‑за дверцы шкафа робко выглядывал чёрный влажный носик Жульки — он не понимал, что происходит, но чувствовал тревогу хозяйки.

Наконец Василий захлопнул сумку, перекинул её через плечо и направился к выходу.

На мгновение он остановился в дверях, обернулся, хотел что‑то сказать, но лишь сжал губы и резко вышел из квартиры, громко хлопнув дверью.

В комнате повисла гнетущая тишина. Жулька подошёл к Соне, ткнулся мордочкой в ладонь и тихо заскулил. Она опустилась на корточки, обняла щенка и прошептала:

— Ничего, малыш. Мы справимся.

Лиза, выслушав историю, одобрительно кивнула. — Жулька — настоящий! — допивая кофе, сказала она. — И самый верный друг. — Ещё какой! — подхватила Соня. — Вчера, представляешь, пытался охранять меня от пылесоса! Встал перед ним, лает, шерсть дыбом — герой, одним словом. Лиза расхохоталась: — Охранять от пылесоса? Это что‑то новенькое!

Соня, но ведь Евгений? Он так красиво за тобой ухаживал – спросила Лиза- и потом, семья такая, родители интеллигентные люди.

- Мне трудно представить, что могло быть что-то не так. – не унималась Лиза.

Глава 6

История вторая. Евгений.

— Мне тогда, не поверишь, 19 было, — с ноткой ностальгии в голосе произнесла Соня, глядя в небо, на котором красиво ложились блики заката. — Как сейчас слышу шум машин, гудит огромный город, а мы сидим на последней лекции

по генетике — сессия заканчивается.

Аудитория на третьем этаже кафедры фундаментальной биологии была забита до отказа. Студенты, уже мысленно свободные, переглядывались, перешёптывались, поглядывали

на часы.

— Не забудьте сдать отчёты по практике, кто ещё этого не сделал! — вслед толпе студентов восклицает маленькая седая старушка-преподаватель. Её очки сползли на кончик носа, а в голосе звучала усталая строгость.

— Помним, Галактиоза Игнатьевна! А то… ведь… не зачёт будет! — звонко отвечают девчонки, и вся группа взрывается смехом.

Дружная орава высыпает из аудитории. На весь вуз разносятся смех, гомон, разговоры:

— Наконец‑то ! — Кто в кафе? — Я домой, спать! — Да ну вас, давайте гулять!

— Ура! Свобода! Ребята, айда на природу! — звонко восклицает белокурая девчонка с тонкими косичками — это Соня. Она в белой футболке с нарисованным цветком и джинсах с дырками на

коленях, весело размахивает руками в плетёных фенечках — синих, зелёных, оранжевых.

— Сонька! Идея клёвая! — обнимая девушку, подхватывает её возглас большой рыжий парень — Макс. Его веснушчатое лицо раскраснелось от возбуждения, рыжие кудри торчат во все

стороны.

Он подхватывает хрупкую брюнетку - Аню на плечо. — Эй, народ, за мной! — кричит Макс. — Кто не успел, тот опоздал!

Вокруг них собирается вся компания: кто‑то хохочет, кто‑то возмущённо толкается, кто‑то уже планирует, что возьмёт с собой. В мгновение ока толпа из десятка студентов несётся

по коридору, сметая на пути редкие группы первокурсников.

Штурмуя всей толпой подошедший автобус, они втискиваются в салон, шумят, толкаются, но все улыбаются. Кто‑то достаёт гитару, кто‑то делится бутербродами.

— На пригородный, и электричка унесёт нас за город! — провозглашает Макс, устраиваясь у окна.

Компания студентов весело отдыхает на природе. Поляна у озера, окружённая соснами.

Парни разжигает костёр, девчонки раскладывает еду, кто‑то фотографируется на фоне заката.

Соня сидит чуть в стороне, прислонившись к стволу дерева. В руках у неё блокнот и карандаш — она быстро набрасывает очертания леса, играет с линиями и тенями.

— Опять рисуешь? — подсаживается к ней Аня, протягивая яблоко.

— Не могу не рисовать, когда так красиво, — улыбается Соня. — Видишь, как солнце пробивается сквозь сосны? Это же чистый импрессионизм!

— Ты у нас художница, — подмигивает Макс, подкидывая в костёр ветку. — И хиппи в душе.

— А что, разве плохо любить свободу? — Соня запрокидывает голову, смотрит в небо. — Я вот мечтаю объехать всю страну с мольбертом. Писать пейзажи, ловить моменты…

Аня ложится на траву, закидывает руки за голову: — Звучит классно. Я бы тоже вот по стране…

Макс бросает в неё шишкой: — Тогда я поеду с вами. Буду носить краски и отбиваться от медведей!

Все смеются. Соня смотрит на друзей, на огонь, на свои наброски — и чувствует, как внутри поселяется тепло. Вот оно, счастье — здесь, сейчас, в этом моменте.

— Ребята, а давайте рванем в Суздаль на выходные? — неожиданно предложила Соня за чашкой кофе в университетском буфете. — Я там никогда не была, а говорят, там потрясающе: старинные церкви, узкие улочки…

— В смысле «рванем»? — Макс отложил бутерброд. — Сегодня среда!

— Ну и что? — Соня загорелась идеей. — Билеты дешёвые, гостиница найдётся. Всего два дня! Разве не круто вырваться из этого

мегаполиса?

Аня задумчиво покрутила фенечку на запястье: — А знаешь, я «за». Давно никуда не выбирались.

Макс вздохнул, но улыбнулся: — Ладно, хиппи-душа, уговорила. Кто ещё с нами?

К пятнице собралась небольшая компания: Соня, Аня, Макс и двое их однокурсников. Билеты куплены, гостиница забронирована, рюкзаки собраны.

Суздаль встретил их солнечным утром и перезвоном колоколов. Друзья бродили по улочкам, заходили в музеи, фотографировались у белокаменных церквей.

На одной из площадей, где торговали сувенирами, Соня остановилась у прилавка с картинами местных художников. Она внимательно рассматривала пейзажи, мысленно отмечая цветовые решения.

— Нравится? — раздался рядом приятный мужской голос.

Соня обернулась. Перед ней стоял молодой человек лет двадцати пяти: в тёмно‑сером пальто, с аккуратной причёской и внимательным взглядом карих глаз.

— Очень, — улыбнулась Соня. — Особенно вот этот — с видом на реку. Художник хорошо передал игру света на воде.

— Вы разбираетесь в живописи? — заинтересовался незнакомец.

— Немного. Я сама рисую.

— Евгений, — он протянул руку. — Живу здесь неподалёку, в Владимире. Приехал на выходные к родителям.

— Соня. Мы с друзьями решили спонтанно съездить в Суздаль.

— Отличный выбор, — улыбнулся Евгений. — Позвольте показать вам пару интересных мест, которые туристы обычно пропускают.

Так началась их прогулка. Евгений оказался прекрасным рассказчиком: он знал историю каждого храма, каждой улочки. Соня ловила себя на мысли, что давно не слушала кого‑то с таким увлечением.

Евгений привёл компанию в небольшое кафе в узком проулке — «У старого колокола». Заведение пряталось за углом от главной туристической тропы.

— Здесь готовят так, как в детстве у бабушки, — подмигнул Евгений. — И никто не знает этого места, кроме местных.

Внутри царил уютный полумрак: деревянные столы, вышитые скатерти, на стенах — фотографии старинных видов Суздаля. Пахло свежей выпечкой и травяным чаем.

— Что посоветуете? — спросила Соня, разглядывая меню, написанное красками на плакате.

— Обязательно попробуйте расстегай с рыбой и клюквенный кисель, — посоветовал Евгений. — Это фирменное блюдо.

За столом было шумно и весело. Макс рассказывал анекдоты, Аня пыталась нарисовать карикатуру на официанта, а Евгений незаметно подливал Соне чай, следил, чтобы её тарелка не пустовала.

— Ты так заботишься о нас, — улыбнулась Соня. — Прямо как старший брат.

— Ну, я бы предпочёл быть кем‑то другим рядом с вами, — тихо ответил Евгений, и Соня почувствовала, как краснеет.

После обеда Евгений повёл их к древней смотровой площадке — небольшому холму за городом, откуда открывался вид на весь Суздаль: золотые купола

церквей, извилистую реку, крыши старинных домов.

— Это место почти никто не знает, — объяснил Евгений. — Туристы ходят на официальную площадку у Кремля, а здесь — настоящая магия.

Они стояли на вершине холма, обдуваемые свежим ветром. Солнце клонилось к закату,

окрашивая город в розовые и золотые тона.

— Смотри, — Евгений указал на церковь у реки, — это храм Ильи Пророка. Его построили в 1764 году без единого гвоздя. А вон там — Спасо‑Евфимиев монастырь, он старше самого города.

Соня достала блокнот, начала быстро набрасывать очертания города.

— Можно посмотреть? — подошёл Евгений.

Она протянула ему блокнот. Он внимательно изучил набросок:

— У тебя талант. Ты ловишь суть места, а не просто копируешь пейзаж.

Соня почувствовала, внутренний трепет. Никто раньше так не понимал её стремление запечатлеть момент.

На следующий день Евгений организовал поездку к живописному монастырю за городом — Свято‑Никольской обители. Они взяли напрокат велосипеды и отправились по просёлочной дороге через поля.

— Осторожно, тут яма! — крикнул Евгений, оборачиваясь к Соне.

Он ехал впереди, показывая дорогу. Ветер развевал его волосы, солнце блестело на ручках велосипеда. Соня любовалась его уверенной посадкой, тем, как легко он преодолевал

подъёмы.

Монастырь стоял на холме, окружённый берёзовой рощей. Белокаменные стены, синие купола с золотыми звёздами, тишина, нарушаемая только пением птиц.

— Здесь похоронен мой прадед, — тихо сказал Евгений, когда они остановились у ворот. — Он был настоятелем этого монастыря в 30‑е годы.

Они обошли территорию, заглянули в небольшой музей при обители. Евгений рассказывал истории о монахах, о чудесах, связанных с этим местом. Соня слушала, заворожённая

его голосом и глубиной знаний.

У ворот монастыря Евгений купил у монахини мёд в горшочке:

— Возьми, — протянул он Соне. — Настоящий монастырский. Говорят, он лечит от всех печалей.

Вечером, перед расставанием, Евгений пригласил Соню в сувенирную лавку, где они впервые встретились.

— Помнишь ту картину с рекой, которую ты хвалила? — спросил он, доставая из сумки аккуратно упакованный пакет.

Соня развернула бумагу. Внутри оказалась небольшая репродукция — тот самый пейзаж с игрой света на воде, который привлёк её внимание в первый день.

— Это вам на память о Суздале, — сказал он, вручая пакет. — И о нашем знакомстве.

— Евгений, это… слишком, — растерялась Соня. — Я не могу принять такой подарок.

— Можете, — мягко улыбнулся он. — Потому что я хотел, чтобы у вас осталось что‑то настоящее от этого города. Не просто сувенир, а кусочек его души.

Соня дотронулась до глянцевой поверхности репродукции:

— Спасибо. Я буду беречь её.

В последний вечер перед отъездом Евгений пригласил Соню на прогулку вдоль древней крепостной стены. Остальные друзья решили остаться в гостинице — устали после насыщенного дня.

Они шли медленно, слушая, как шуршат опавшие листья под ногами. Вдалеке звонили колокола, где‑то играла гармонь.

— Я рад, что вы решили приехать именно сейчас, — сказал Евгений, останавливаясь и глядя на закат. — Иначе мы бы не встретились.

Соня посмотрела на его профиль, освещённый последними лучами солнца. В этот момент он казался ей частью этого древнего города — таким же надёжным, основательным и в то же время полным тайн.

— Это была самая спонтанная и лучшая поездка в моей жизни, — улыбнулась она.

Евгений повернулся к ней:

— А что, если… — он запнулся, потом продолжил твёрже, — что, если это только начало? Что, если мы продолжим наши прогулки? Только уже не в Суздале, а в Москве? Или где угодно, где будешь ты.

Соня почувствовала, как забилось сердце. Она вспомнила своих друзей, шумные посиделки, свободу, которая была её сутью. Но рядом с Евгением она ощущала что‑то новое — спокойствие, защищённость, интерес к другому миру.

— Я… я не знаю, — честно ответила она. — Но мне нравится эта идея.

Евгений улыбнулся и осторожно взял её за руку. В этот момент колокола пробили девять

ударов, и где‑то совсем рядом запела ночная птица.

Через неделю Евгений пригласил Соню в Владимир — познакомиться с родителями.

Дом семьи Евгения оказался старинным особняком в центре города — двухэтажный, с колоннами у входа и кованой решёткой ворот. Когда они подошли, массивные дубовые двери открылись, и на пороге появился сам хозяин — статный седовласый мужчина в строгом тёмно‑синем костюме.

— Евгений, сын мой, — Андрей Дмитриевич обнял Евгения, потом повернулся к Соне. — А это, должно быть, Соня? Очень рад наконец познакомиться.

Он протянул руку — крепкое, уверенное рукопожатие. Взгляд внимательных серых глаз на мгновение задержался на Соне, словно оценивая.

— Проходите, проходите. Елена Сергеевна уже накрывает к чаю.

Внутри дом поражал своей основательностью: высокие потолки, паркет с узором «ёлочкой», на стенах — портреты в золочёных рамах. В воздухе витал тонкий аромат лаванды и воска.

Елена Сергеевна встретила их в гостиной — изящная женщина лет пятидесяти с аккуратно уложенными пепельными волосами и мягкой улыбкой. На ней было шёлковое платье приглушённо‑бирюзового цвета и нитка жемчуга.

— Соня, дорогая, как я рада вас видеть! — она поцеловала девушку в щёку. — Евгений столько о вас рассказывал. Проходите, чай уже готов.

Они прошли к большому овальному столу, накрытому белоснежной скатертью. На фарфоровом сервизе дымился чай, рядом стояли тарелки с пирожными, вазочка с мармеладом и блюдо с тонкими ломтиками лимона.

За чаем разговор поначалу шёл общий — о погоде, о Суздале, о красоте Владимирской земли. Елена Сергеевна умело поддерживала беседу, задавая ненавязчивые вопросы.

— А вы, Соня, чем занимаетесь? Учёба, наверное, отнимает много времени? — поинтересовалась она, разливая чай.

— Я учусь на биологическом факультете, — улыбнулась Соня. — Третий курс.

Андрей Дмитриевич приподнял бровь, явно заинтересованный:

— Биология? Очень серьёзная и нужная наука. А какие направления вас больше привлекают? Генетика, зоология?

— В основном ботаника, — ответила Соня. — Меня завораживает разнообразие растительного мира, его сложность и гармония.

— Как интересно! — подхватила Елена Сергеевна. — А чем вы увлекаетесь помимо учёбы? Есть какое‑то хобби?

Соня слегка покраснела — ей не хотелось показаться несерьёзной перед этими солидными людьми:

— Я… я просто люблю рисовать. Это не профессия, скорее способ выразить то, что чувствую.

— О, рисование — это чудесно! — оживилась Елена Сергеевна. — И что вы рисуете?

— Чаще всего пейзажи, — призналась Соня. — Когда я гуляю, меня завораживают линии деревьев, игра света и тени, оттенки зелени. Я стараюсь запечатлеть эти моменты.

— Как в Суздале, да? — подмигнул Евгений. — Помнишь тот набросок с видом на город? Ты так точно поймала настроение утра!

— Да, именно так, — Соня почувствовала, как напряжение немного отпускает. — Иногда кажется, что через рисунок я лучше понимаю природу. Как будто соединяю науку и искусство.

Андрей Дмитриевич задумчиво помешивал чай:

— Искусство — важная часть культуры. Но скажите, Соня, как вы видите своё будущее? Планируете заниматься наукой, работать в лаборатории или, может быть, преподавать?

Вопрос прозвучал мягко, но Соня уловила в нём скрытый подтекст: «Как вы собираетесь обеспечивать себя?»

— Пока я сосредоточена на учёбе, — честно ответила она. — Ботаника открывает столько возможностей: исследования, работа в заповедниках, экологический мониторинг… А рисование помогает мне видеть детали, замечать то, что другие пропускают. В каком‑то смысле оно даже помогает в учёбе.

Елена Сергеевна мягко коснулась её руки:

— Главное — найти своё призвание. Мы с Андреем Дмитриевичем всегда поддерживаем стремления Евгения. Правда, дорогой?

— Безусловно, — кивнул хозяин дома. — Но ответственность тоже важна. В жизни нужно сочетать мечты с реальностью. Наука даёт стабильность, а творчество — радость. Возможно, в вашем случае они могут дополнять друг друга?

— Думаю, вы правы, — улыбнулась Соня, чувствуя, что атмосфера становится теплее. — Мне нравится думать, что моё увлечение рисованием не противоречит учёбе, а наоборот — помогает глубже понимать природу.

Евгений незаметно подмигнул ей, и Соня впервые за вечер расслабилась по‑настоящему. Может быть, эти люди не так далеки от её мира, как казалось сначала?

После десерта Андрей Дмитриевич предложил показать Соне библиотеку — просторную комнату с высокими книжными стеллажами до потолка.

— У нас неплохая коллекция, — с гордостью сказал он. — Есть даже прижизненные издания Пушкина.

Соня с восхищением рассматривала корешки книг, когда Елена Сергеевна подошла сзади:

— Вам, наверное, непривычно всё это, — тихо сказала она. — Такой дом, такие правила… Но мы искренне рады, что вы появились в жизни Евгения. Он так светится, когда говорит о вас.

Соня повернулась к ней:

— Спасибо. Я… я просто немного растерялась. Всё так… по‑другому.

— Понимаю, — улыбнулась Елена Сергеевна. — Но семья — это не только правила. Это ещё и поддержка. И если вы будете рядом с Евгением, вы станете частью этого.

В этот момент вошёл Евгений:

— Ну что, впечатлена? — подмигнул он. — Папа может часами рассказывать про каждую книгу.

— Очень впечатлена, — искренне ответила Соня.

Пока они ехали обратно в Москву, Соня смотрела в окно на мелькающие огни города и думала:

«Они такие… правильные. Добрые, гостеприимные, но будто живут по какому‑то расписанию. И хотят, чтобы я тоже жила так же. А как же мои краски, мои спонтанные решения, мои друзья?»

Она вспомнила, как утром Аня звонила и звала на пикник, а Макс обещал научить её кататься на роликах. И тут же всплыли слова Елены Сергеевны: «Каждое воскресенье — общий обед».

«Можно ли совместить эти два мира? — думала Соня. — Или придётся выбирать?»

Евгений взял её за руку:

— Ты какая‑то задумчивая. Всё хорошо?

Соня улыбнулась:

— Просто много впечатлений. Твой дом… он как будто из другого века.

— Но ты ему понравилась, — уверенно сказал Евгений. — Мама сказала, что ты «очаровательная».

Соня вздохнула. Понравилось — да. Но примут ли её такой, какая она есть?

Однажды за воскресным обедом Андрей Дмитриевич мягко заметил:

— Соня, вы так талантливы в биологии. Почему бы не сосредоточиться на научной карьере? Рисование — прекрасное хобби, но не стоит тратить на него столько времени.

— Но мне важно рисовать, — попыталась объяснить Соня. — Это помогает мне видеть мир по‑другому, даже в науке…

— Понимаю, — кивнул Андрей Дмитриевич. — Но подумайте о перспективах. Научная степень, работа в институте — это стабильность. А художник… это так неопределённо.

Елена Сергеевна поддержала мужа: — Мы просто хотим, чтобы ты была счастлива и обеспечена. Разве не так, Евгений?

Евгений, казалось, был растерян: — Мама, папа, но если Соня любит рисовать…

— Любить можно многое, — перебил отец. — Но выбор должен быть разумным.

Постепенно давление семьи Евгения становилось всё ощутимее — поначалу едва заметное, оно со временем превратилось в череду настойчивых рекомендаций, под которыми угадывалось твёрдое требование соответствовать их представлениям о «правильной» жизни.

Всё началось с мелочей. Однажды за чаем Елена Сергеевна мягко заметила, поглядывая на яркий сарафан Сони:

— Дорогая, в нашем кругу не принято носить такие яркие вещи. Может, выберете что‑то

более классическое? У меня есть пара идей — я могу помочь подобрать образ.

Затем замечания коснулись её окружения. Как‑то раз, когда Соня упомянула планы на выходные с друзьями, Андрей Дмитриевич слегка поморщился: — Твои друзья такие шумные, — заметил он. — Разве нельзя проводить время с более серьёзными людьми? В твоём возрасте уже пора задумываться о полезных связях.

Следующим шагом стало расписание. Воскресный обед, который раньше казался милой семейной традицией, превратился в обязательное мероприятие. Елена Сергеевна напоминала почти каждую неделю: — Воскресный обед — святое дело. И не опаздывай, пожалуйста. Мы рассчитываем, что ты будешь с нами.

Наконец, разговор перешёл к будущему. После обсуждения успехов Сони в учёбе Андрей Дмитриевич решительно заявил: — После защиты диплома ты должна подать документы в аспирантуру. Это единственный достойный путь для такого таланта. Наука — это стабильность, а всё остальное… — он слегка махнул рукой, — пусть останется хобби.

Соня кивала, улыбалась, обещала подумать, но с каждым таким разговором чувствовала, как внутри растёт тяжесть. Её жизнь словно раскладывали по полочкам, оставляя всё меньше места для спонтанности, ярких красок и тех простых радостей, без которых она не представляла себя настоящей.

Однажды вечером, когда они остались наедине, Евгений попытался поговорить с Соней:

— Может, они в чём‑то правы? — неуверенно начал он. — Давай составим план: ты закончишь аспирантуру, а потом, когда будет стабильная работа, сможешь больше времени уделять рисованию.

Соня почувствовала, как внутри всё сжалось: — То есть сначала я должна отказаться от того, что люблю, ради того, что «правильно»? А когда наступит «потом»? Через пять лет? Десять?

Точка кипения наступила в день защиты Сониного доклада на студенческой конференции в её родном городе. Она готовилась несколько месяцев, волновалась, но была воодушевлена — тема была ей по‑настоящему близка, а результаты исследований обещали стать серьёзным вкладом в студенческую науку.

За неделю до события Соня позвонила Евгению: — Я так хочу, чтобы вы пришли, — просила она. — Это важно для меня. Ты мог бы приехать с родителями? Я знаю, что это далеко, но…

— Конечно, мы постараемся, — пообещал Евгений. — Я поговорю с отцом.

В тот день Соня с утра проверяла презентацию, репетировала речь перед зеркалом, представляла, как увидит в зале Евгения и его родителей. Но часы шли, а их всё не было.

Позже Евгений объяснил: накануне вечером Андрей Дмитриевич объявил: — У нас семейный ужин с очень важными гостями. Ты должен быть здесь, Евгений.

— Но Соня… — начал было молодой человек. — Семья прежде всего, — отрезал отец. — Её конференция — это этап. А наши связи — это будущее.

В итоге ни Евгений, ни его родители не приехали. Соня стояла перед аудиторией одна, чувствуя себя брошенной. Её доклад приняли хорошо, преподаватель похвалил глубину проработки, однокурсники аплодировали. Но радость была отравлена: она так хотела разделить этот момент с теми, к кому уже начала относиться как к своей будущей семье.

Вечером Евгений приехал к ней — с букетом полевых цветов и виноватым взглядом: — Прости, я не смог… Отец был непреклонен. Но давай забудем об этом и подумаем о будущем. Папа уже договорился о собеседовании для тебя в НИИ — в нашем городе. Ты могла бы перевестись сюда, быть рядом со мной.

Соня молча взяла букет и поставила его на стол. Потом подошла к мольберту, где стоял незаконченный пейзаж — вид на реку из Суздаля, тот самый, репродукцию которого подарил ей Евгений. Картина

была начата ещё после их поездки — светлые мазки, игра света на воде, ощущение свободы.

— Посмотри на это, — тихо сказала она. — Когда я рисую, я чувствую себя живой. Когда я гуляю с друзьями без плана, я счастлива. Когда я спонтанно решаю поехать куда‑то — я настоящая.

Она повернулась к нему, и в её глазах была не злость, а глубокая, выстраданная ясность: — Но с вами… со всей вашей семьёй… я должна стать другой. Более правильной, более серьёзной, более… предсказуемой. Я пыталась. Правда, пыталась. Причёсывалась, как советовала Елена Сергеевна, выбирала сдержанные тона, старалась меньше говорить о своих

идеях, чтобы не показаться легкомысленной. Но я не могу отказаться от себя.

Евгений побледнел: — Ты хочешь сказать, что… — Я хочу быть свободной, — перебила Соня. — Не в смысле «без тебя», а в смысле «с собой настоящей». И если для этого нужно

отдалиться от вашей семьи… значит, так тому и быть.

Она сделала шаг к окну, за которым уже сгущались сумерки. В кармане куртки лежал билет обратно в свой город — туда, где её ждали друзья, мольберт и ощущение, что жизнь только начинается.

— Я возвращаюсь домой, — сказала она спокойно. — Туда, где я могу быть собой.

Евгений опустил глаза, сжал кулаки, потом тихо произнёс — Я понимаю.

И хотя в его голосе звучала боль, Соня впервые за долгое время почувствовала, что

сделала правильный выбор.

— Вот такая история, подружка, — перевела дыхание Соня и на мгновение замолчала, глядя в сторону. — Так что для меня свобода — это, прежде всего, быть собой. Не предавать себя.

Лиза задумчиво покрутила кольцо на пальце. — Но… это значит, что у свободы тоже есть своя цена? — грустно спросила она.

Соня повернулась к подруге, и в её глазах мелькнуло что‑то новое — спокойная уверенность. — А это тоже часть свободы, — сказала она тихо. — Не только делать свой выбор, но и нести за него ответственность.

— Знаешь, Лиза, — улыбнулась Соня, — у меня даже стихи получились про это.

Послушай:

Кто скажет, что в жизни моей all inclusive,

Отвечу ему: " Не надо иллюзий!»

Все в жизни своей стоим мы у кассы.

За выбор любой: неудачный иль классный

Мы так ли иначе, хотим, или нет

У жизненной кассы все держим ответ.

За горести, и за удачи

Все платим по полной, не требуя сдачи!

Когда выбираем мы путь свой и дело,

Друзей и любимых, сказать или сделать.

И делая выбор: «Поймите, друзья,

Что чек ваш подписан, иначе нельзя!»

Подруги весело общались по душам. Им было так хорошо вместе, что женщины, щебеча

словно птички, не заметили, как в их чашках остыл недопитый кофе, а в небе заалел солнечный закат. Соня рассказывала какую‑то забавную историю и размахивала руками, расплёскивая кофе на скатерть, а Лиза хохотала так, что слёзы выступили на глазах.

— Ой, смотри, сколько времени! — вдруг воскликнула Соня

— Закат уже! Мы тут сидим, болтаем, а ты, наверное, устала после работы?

— Да нет, — Лиза улыбнулась, чувствуя, что-то приятное внутри. — Наоборот, мне так легко стало. Спасибо тебе.

Глава 7

Матвей.

Лиза возвращалась домой. Вечерний город мерцал огнями, в воздухе пахло цветущими

липами и свежеиспечённым хлебом из маленькой пекарни на углу. Ей хотелось петь,

летать, кружиться. Теплота встречи заполняла её сердце, а воспоминания, словно кадры

старого фильма, всплывали перед глазами.

Она вдруг, вспомнила один солнечный денёк многолетней давности в большом сибирском городе.

Лиза заканчивала педагогический институт — впереди оставались государственная практика, защита диплома, а затем — добро пожаловать в школу!

На остановке было многолюдно: студенты с рюкзаками, в кепках размахивали руками, весело переговариваясь, бабушки с авоськами уже полными продуктов, обсуждали последние новости, мужчины и женщины торопились на работу. Лиза, волнуясь, поглядывала на часики, отсчитывая минуты до начала практики. Потрёпанный циферблат часов показывал 8:47, а в школе её ждали уже в девять.

— Опаздываю… — с досадой подумала девушка и сосредоточилась на дороге, всматриваясь в номера приближающихся автобусов. В животе неприятно заныло от тревоги: первый день практики, а

она уже опаздывает!

Вдруг, сзади чьи‑то тёплые мужские руки закрыли ей глаза. Лиза замерла от неожиданности и растерялась, не сразу сообразив, кто это может быть. Сердце забилось чаще — то ли испуг, то ли предчувствие чего‑то приятного. Секунды тянулись медленно, пока она пыталась угадать: кто же это?

Наконец, девушка повернулась и с радостью узнала кареглазого парня, широко улыбающегося во весь рот.

— Матвей! Это ты? Как ты здесь оказался? — её удивлению не было предела.

— Просто я вспомнил, что тебе на практику к этому времени, вот решил тебя встретить, — ответил Матвей, довольный, что сюрприз удался. Его глаза искрились весельем, а на щеке появилась знакомая ямочка.

Не так давно Лиза познакомилась с этим парнем, оказавшись в компании своей подруги‑однокурсницы Иринки.

Молодые люди собрались в квартире у кого‑то из знакомых — в типичной «хрущёвке» с низкими потолками и узким коридором, заставленным обувью гостей.

Лиза устроилась на продавленном диване рядом с Иринкой, прислушиваясь к разговору о последних лекциях и предстоящей практике. В комнате пахло сигаретным дымом, дешёвым кофе «Пеле» и слегка подгоревшей колбасой — кто‑то пытался приготовить ужин на старой электроплитке в углу. На стене над диваном висел плакат с Ванн Даммом, чуть ниже — календарь с «Плейбоевскими» моделями, аккуратно вырезанный из иностранного журнала.

В углу комнаты, у окна с геранью на подоконнике, сидел Матвей. Он перебирал струны старой гитары с наклейками рок‑клубов.Парень тихо напевал песню Окуджавы — что‑то про Арбат и осенние листья, — но в какой‑то момент перешёл на аккорды «Группы крови» Цоя. Его пальцы уверенно бегали по грифу, а взгляд был устремлён куда‑то вдаль, словно он находился совсем в другом месте. Он был очень серьёзен, и Лизе поначалу показалось, что парень холоден и неприступен. Тёмные брови, слегка нахмуренные, прямой нос, сжатые губы — весь его облик говорил о сосредоточенности и внутренней дистанции. Время от времени он поднимал глаза, и тогда Лиза ловила на себе короткий, почти незаметный взгляд, после чего Матвей снова погружался в музыку.

Рядом на журнальном столике, поверх стопки «Огонька» с яркими статьями про перестройку, стояли стаканы с «Пепси‑колой» — дефицитным напитком, который хозяин квартиры достал по большому блату. Кто‑то включил кассетный магнитофон, и хрипловатый голос Шевчука зазвучал из динамиков: «Что такое осень — это небо…»

Иринка толкнула Лизу локтем и шепнула: — Смотри, как он играет… Настоящий рок‑н‑ролл, да? А ещё он пишет свои песни — я слышала одну, про город и поезда. Очень сильная вещь.

Лиза кивнула, не отрывая взгляда от Матвея. На нём была чёрная кожаная куртка, слегка потрёпанная, но явно настоящая, не подделка с рынка. Под курткой виднелась футболка с логотипом «AC/DC» — ещё один признак того, что парень не просто следует моде, а действительно разбирается в музыке.

Компания постепенно оживала: парни спорили, где достать новые кассеты с зарубежными группами, девушки обсуждали, кто смог купить джинсы на вещевом рынке. Кто‑то достал пачку жвачки «Turbo» и стал угощать всех подряд.

Матвей поднял глаза и на мгновение встретился взглядом с Лизой. В его глазах мелькнуло что‑то тёплое, почти приветливое, но он тут же снова опустил взгляд к струнам, доигрывая последний аккорд.

— Знаешь, — тихо сказала Иринка, наклоняясь к уху подруги, — он на тебя поглядывал весь вечер. Лиза удивлённо подняла брови:

— Правда? А мне показалось, он совсем не обращает внимания. Такой весь серьёзный, отстранённый…

— Это он только с виду такой, — махнула рукой Иринка. — На самом деле Матвей очень чуткий. Просто не любит шумных компаний и не умеет сразу раскрываться. Зато если подружится с кем‑то — будет верным другом.

Лиза улыбнулась, чувствуя, как внутри, там, где сердце, затрепетала бабочка. Она снова посмотрела на Матвея — теперь он разговаривал с кем‑то из парней, и на его лице появилась едва заметная улыбка. В этот момент Лиза поймала себя на мысли, что хочет узнать этого загадочного гитариста получше.

Иринка, прочитав подругу, как старую добрую книгу, хлопнула её по плечу: — Вот и отлично! Я вас обязательно как‑нибудь снова сведу. А теперь пошли обратно — кажется, собираются петь хором!

Они вернулись в комнату как раз в тот момент, когда кто‑то протянул Матвею гитару со словами: «Ну‑ка, Матюш, давай ещё что‑нибудь!» Тот слегка покраснел, но кивнул, пробежал пальцами по струнам и запел — на этот раз «Кукушка» Цоя. Голоса компании постепенно присоединились к нему, и даже Лиза, сначала стеснявшаяся, начала подпевать

В комнате стало как‑то теплее и уютнее. Лиза поймала взгляд Матвея — на этот раз он смотрел прямо на неё, и в его глазах читалось что‑то новое, почти робкое. Она улыбнулась в ответ, и в этот момент поняла: что‑то в её жизни вот‑вот изменится.

Итак, Матвей встретил Лизу на остановке.

— Да, только я, кажется, опаздываю, — грустно констатировала Лиза, снова взглянув на часы.

— Но здесь ведь недалеко, я знаю дорогу! Мы сейчас дворами, дворами — и быстро доберёмся, — Матвей взял её за руку. — Бежим!

— Тогда побежали! — вдохновлённая его уверенностью, Лиза улыбнулась и рванула за ним.

Они мчались через дворы старого района: мимо детских площадок с качелями, вдоль палисадников с пышными пионами, через арку между домами. Матвей ловко ориентировался, сокращая путь, а Лиза, запыхавшись, смеялась и пыталась не отставать. Ветер развевал её волосы, а сердце пело от радости — впервые за долгое время она чувствовала себя по‑настоящему свободной.

Матвей проводил её до самой школы — большого кирпичного здания с высокими окнами и клумбами у входа. У Лизы в этот день было несколько уроков, а после — анализ её работы с преподавателем.

Шумный класс в большой школе, волнение — как всё пройдёт? Как примут её, ещё совсем неопытную студентку, эти бойкие шестиклассники? Государственная практика — большая ответственность, и от первого впечатления многое зависело.

Лиза глубоко вдохнула, поправила блузку и вошла в класс. Уроки пролетели как в тумане: она объясняла тему, отвечала на вопросы, старалась держаться уверенно. Дети, к её удивлению, оказались открытыми и любопытными — задавали вопросы, поднимали руки, даже помогали раздавать тетради. Одна девочка, Аня, после урока подошла и застенчиво подарила ей рисунок: мелок, доска и учительница с улыбкой.

Вот так прошёл её день. Уставшая, но довольная собой, Лиза открыла дверь и вышла из

класса. В коридоре у окна, прямо под часами, её ждал Матвей. Он стоял, засунув руки в карманы, и разглядывал стенд с фотографиями выпускников. При виде Лизы его лицо озарилось улыбкой.

— Ты… всё это время… — только и смогла выговорить Лиза, поражённая его терпением.

— Конечно, — улыбнулся Матвей. — Я же обещал быть рядом. Ты, наверное, голодная? Я знаю здесь отличное место, где

можно перекусить.

И они отправились в кафе «Алёнка» — маленькую забегаловку с пластиковыми столиками и запахом жареного лука. Матвей взял пару бутербродов с колбасой и чай. Выбор был невелик, да и в студенческих карманах, как всегда, пусто. Пока Матвей расплачивался, Лиза вдруг поймала себя на мысли: «А что, если он просто развлекается? Встретил, помог, накормил — а завтра забудет?». Сердце неприятно кольнуло. Она вспомнила, как другие парни из института шутили над её серьёзностью, называли «учительницей до диплома».

Матвей вернулся к столику, заметив её помрачневшее лицо. — Что случилось? — спросил он, ставя перед ней чашку чая. Лиза замялась. — Да так… Просто думаю, зачем тебе всё это. Ты мог бы сейчас с ребятами в бильярд играть, а не со мной… уроки ждать. Матвей сел напротив, серьёзно посмотрел на неё. — Потому что ты мне не «всё это», — сказал он. — Ты — это ты. И я хочу быть рядом, когда тебе непросто. Разве этого мало? Лиза почувствовала, как тревога тает. Она кивнула и наконец улыбнулась.

Но когда он подвинул к ней тарелку со словами: «Ешь, ты проголодалась», Лиза ощутила что-то приятное внутри — не от еды, а от его заботы.

Подкрепившись, Матвей пригласил её прогуляться по городу. Она согласилась — этот парень уже покорил её своей заботой и вниманием. Они шли по тенистым улицам,

мимо фонтанов и скверов, а Матвей рассказывал забавные истории с лекций.

Оказалось, он очень любит читать и засыпал Лизу вопросами:

— А ты читала Гашека про бравого солдата Швейка? А «Трёх мушкетёров»? А исторические романы тебе нравятся? Мне больше всего нравятся книги про Средневековье…

Он увлечённо рассказывал про крестовые походы, про рыцарские турниры, про старинные замки — так, будто сам там побывал. Лиза слушала, заворожённая его страстью, и ловила себя на мысли, что хочет узнавать этого человека всё больше и больше.

Солнце клонилось к закату, окрашивая крыши домов в золотистый цвет. В тот день Лиза

поняла: рядом с Матвеем мир кажется ярче, а любые трудности — преодолимыми. И даже если впереди будут испытания, она больше не одна.

Глава 8

«Фотография»

Следующий день был выходной. Лизу разбудил солнечный зайчик, играющий на её лице. Она медленно потянулась в постели, повернулась на один бок, затем на другой и всё же решила вставать.

Посмотрев в окно, она увидела, как на соседском балконе грациозно прогуливается рыжий кот и хитро посматривает на купающихся в луже воробьёв. Лиза улыбнулась, наблюдая за плутишкой.

- «Мечты, мечты… Где ж ваши сладости?» — подумала она, окинув взглядом двор. Мокрый асфальт и ещё влажные крыши подтверждали: ночью был дождь. Он сбил вчерашнюю жару, и на улице стояла утренняя свежесть.

«Я тоже хочу прогуляться!» — решила Лиза.

После завтрака она надела лёгкое шёлковое платье, солнцезащитные очки, а в сумочку положила телефон, помаду и маленький сборник стихов. Недалеко от её дома располагался красивый парк — именно там Лиза и решила провести время.

В парке пахло свежескошенной зеленью и цветущими кустарниками: сиренью, шиповником. По узкой тропинке Лиза направилась к центральной аллее. Её сопровождали огромные старые раскидистые ели. Под ними, будто кто‑то нарочно рассыпал, лежали шишки. Хвойный дух испаряющейся влаги витал повсюду.

«Как хорошо…» — глубоко вдохнула Лиза. Прогулявшись к озеру и покормив плавающих там уточек, она выбрала скамейку в тени. Достав сборник стихов, который захватила с собой, Лиза решила насладиться поэзией и открыла книгу. Неожиданно из страниц выпала старая фотография. Планируя в воздухе, она опустилась на дорожку прямо под ноги Лизе.

Лиза подняла фото и долго смотрела на маленькую себя.

На старой черно-белой фотографии под большим кустом георгин стояла малышка: круглое личико, выразительные глазки, носик пуговкой. Платьице с большим карманом впереди и ботинки — всё такое знакомое и в то же время чужое.

«Надо же, — подумала она, — давно мы с тобой не встречались…»

Девочка на фотографии по‑прежнему смотрела робко, будто хотела сказать: «Ну, здравствуй… Это же я. Обними меня, пожалей…»

Лиза прикоснулась пальцами к краю снимка. В груди защемило — так, будто она потеряла что‑то очень важное, но забыла, что именно.

Мысли унесли её назад — к тому времени, когда рухнул её брак. Развод с Матвеем стал ударом, от которого она долго не могла оправиться. Сначала была злость, потом — пустота. А потом… потом исчезло что‑то там глубоко. Та часть её, что радовалась солнцу, верила в чудеса, смеялась без причины, мечтала.

Она вспомнила визит к психологу — тот разговор, который перевернул всё.

— Вы потеряли контакт со своим внутренним ребёнком, — мягко сказала психолог Татьяна, внимательно глядя на Лизу.

— Он был вашим источником радости, любопытства, спонтанности. Но после травмы вы словно заперли его где‑то глубоко. И теперь вместо него — тишина.

— Но как его вернуть? — тогда спросила Лиза.

— Начните с воспоминаний. Вспомните, что радовало вас в детстве. Вернитесь к тем моментам, где вы были настоящей.

Сейчас, держа в руках старую фотографию, Лиза вдруг поняла: вот он, ключ. Её маленькая копия на снимке — это и есть тот самый внутренний ребёнок. Робкий, испуганный, но всё ещё ждущий, что его заметят, обнимут, скажут: «Ты важна. Ты нужна».

Лиза присела на скамейку, прижала фото к груди и закрыла глаза. Перед внутренним взором как из тумана всплывали яркие, почти осязаемые картины детства:

— Бабушка, ну ещё одну! — маленькая Лиза забралась на лавку рядом с бабушкой и прижалась к её тёплому боку.

Бабушка Тая поправила очки и улыбнулась:

— Ну хорошо, только одну. Слушай: «В одном далёком лесу, где деревья достают до самых облаков, жил маленький ёжик…»

Лиза затаила дыхание, представляя этот лес. Она слушала, как завораживающе звучит голос бабушки, и чувствовала запах свежеиспечённого хлеба из печи.

— А что было дальше? — прошептала она, когда бабушка сделала паузу.

— Дальше, милая, ёжик встретил волшебную сову… — голос бабушки убаюкивал, и Лиза невольно начала покачиваться в такт рассказу.

Как в детском калейдоскопе из разноцветных стеклышек вдруг складывались все новые картин- воспоминания.

А вот Лиза уже бежит со своей подругой детства:

— Галка, догоняй! — Лиза хохотала, босиком бежала по пыльной дороге, а за ней, тоже смеясь, неслась подружка, мелькая загорелыми коленками.

— Не догоню, что ли? — кричала Галка, ускоряясь. — А ну, стой!

Они бежали, поднимая клубы пыли, а потом, запыхавшиеся, упали на траву, хватая ртом воздух и хохоча.

— Давай в прятки? — предложила Лиза, вытирая влажный лоб.

— Конечно! Ты водишь! — Галка вскочила и тут же убежала за угол дома.

Море… мама, папа…

Тёплый песок струился между пальцами. Лиза старательно лепила башенку, а мама рядом выкладывала ровную стену замка.

— Мам, смотри, какая высокая! — Лиза подняла руки, показывая высоту.

— Очень высокая, — улыбнулась мама. — Но давай сделаем ещё ровнее эту сторону, чтобы волны не разрушили.

- И украсим её ракушками, смотри какие красивые я нашла!

Вот и папа. Он только что вышел из воды, совершив свой очередной заплыв.

— Настоящий дворец! Кто будет в нём жить?

— Я и мама! — Лиза засмеялась. — И ты, если будешь хорошим!

Папа подхватил её на руки и закружил: — Значит, я буду очень-очень хорошим!

— Ой! Высоко как! — визжала Лиза, когда папа подбрасывал её в воздух.

Он смеялся, крепко держал за руки и снова подбрасывал: — Держись, казак, атаманом будешь! - приговаривал он.

- Мы летим к облакам! - Лиза хохотала так, что слёзы выступали на глазах.

В какой‑то момент он усадил её на плечи:

— Ну что, капитан, куда поплывём?

— К острову сокровищ! — важно объявила Лиза, вцепившись в его волосы.

— Тогда полный вперёд! — папа зашагал, изображая корабль, а Лиза чувствовала себя настоящей королевой моря. Она смотрела сверху вниз — так высоко, что захватывало дух. Но сильные руки отца держали её крепко, надёжно, и она знала: ничего не случится.

Лиза медленно открыла глаза. По её щекам катились слезы, но на губах играла улыбка. Она прижала фотографию ещё ближе к груди, словно пытаясь удержать эти мгновения внутри.

— Спасибо, — прошептала она тихо, будто обращаясь ко всем, кто был в этих воспоминаниях. — Спасибо, что вы были. Спасибо, что я была такой… живой.

Она глубоко вдохнула свежий воздух, вытерла слезы и встала со скамейки. Внутри что‑то изменилось: тяжесть, которая давила на плечи, стала легче, а в груди разливалась тёплая, светлая сила — та самая, что была в ней тогда, в детстве.

«Я помню тебя, маленькая Лиза, — подумала она. — И я с тобой. Теперь я точно знаю: я не одна».

Впервые за долгое время она позволила себе почувствовать — не боль, не обиду, а ту самую детскую радость, лёгкость, веру в хорошее.

В этот момент Лиза ощутила, как внутри что‑то оживает. Словно маленький огонёк, давно угасший, снова начал разгораться.

Теперь она знала: путь к себе начинается с возвращения к той, кем она была когда‑то, — к своей детской, искренней, живой части.

И впервые за много месяцев Лиза почувствовала, что готова сделать первый шаг.

Она аккуратно разгладила фотографию на колене, будто боясь потревожить хрупкий мир, застывший в чёрно‑белом кадре. Лиза долго смотрела на маленькую себя — на этот доверчивый взгляд, на сжатые кулачки, в которых, казалось, всё ещё хранились сокровища детства: камешки, фантики, тайные мечты.

«Как же я могла тебя забыть?» — прошептала Лиза.

И вдруг поняла: ей нужно сказать этой малышке всё то, чего самой так не хватало тогда — и потом, годами. Слова поддержки, обещания защиты, признание в любви.

Она достала из сумочки блокнот и ручку. Пальцы слегка дрожали, но внутри она чувствовала, что-то очень приятное. Первые строчки сложились сами собой:

Зайду я тихо в домик мой,

Сниму ботинки у порога

Я долго шла к себе домой,

Нелегкою была дорога.

Но где ж ты, девочка моя?

Тебя давно ищу я где-то,

Ты для меня, как тот маяк

Что помогает в бурю светом.

С любовью руки протяну,

И заключу тебя в объятья,

Хочу сказать, что я люблю

И помню то…в горошек платье.

А если в жизни предал кто,

Тебе я верю, несомненно.

И рана в сердце - уж не то

В зеленке сбитое колено.

Но помню я, как ты тогда

Бежала радостно вприпрыжку,

И фору бы дала всегда

Любому сорванцу-мальчишке.

Малыш, присядем у окна,

Любуясь розовым закатом,

Родная, знай: ты не одна

Мы вместе, я с тобою рядом.

Преодолеем страх и боль,

Я обещаю, что не брошу.

Нам выпала одна лишь роль:

Счастливой будь! Я постараюсь тоже.

Дома Лиза достала из сумочки свою детскую фотографию. Она бережно положила снимок на стол, поправила уголок, чуть загнувшийся от времени, и склонилась над ним.

Ещё внимательно посмотрела на малышку — на вид пяти - шести лет.

И вдруг её воображение дорисовало маленькой Лизе огромный красный бант в белый горошек. Яркий, игривый, как в мультфильмах, — такой большой, что почти закрывает ухо, а концы его чуть колышутся, будто играя, от лёгкого ветерка. Бант вспыхнул на фотографии, и Лиза вдруг ясно увидела: вот она, маленькая, стоит посреди лужайки, задрав голову к небу, а в руках — воздушный змей, который никак не хочет взлетать. Но она не сдаётся. Смеётся, подпрыгивает, снова запускает — упрямая, весёлая, полная веры, что сейчас-сейчас он повиснет над деревьями, как яркая птица.

«Я была такой…» — подумала Лиза, и в груди что‑то оттаяло.

Радость не исчезла — она просто спряталась под слоями «надо», «нельзя», «так не делают». Под тяжестью взрослых решений, под грузом обид. Но вот она — тут, на фото, в этом банте, в смелом взгляде, в готовности верить, что змей всё-таки полетит.

И если та девочка могла радоваться так сильно, значит, и она, взрослая Лиза, может вернуть эту способность. Не забыть уроки жизни, а взять их с собой — и снова научиться видеть небо таким же огромным, а мир — полным возможностей.

Та малышка всё ещё живёт внутри. Она не исчезла, не растворилась — она просто притихла, ожидая, когда её заметят. И теперь Лиза слышала её голос: «Помнишь, как было весело? Давай снова? Я помогу».

Она почувствовала, как по спине пробежал тёплый ток — словно в груди распрямилась тонкая пружинка, которую годами сжимали тяжесть дней, обида, усталость. В горле защекотало от подступивших слёз, но это были не слёзы боли. Это было что‑то другое: лёгкость, узнавание, возвращение домой.

Лиза обратилась к девочке с бантом:

- Я вижу тебя. Ты напоминаешь мне, что я умею радоваться. Спасибо тебе. Я обещаю, что буду заботиться о твоей потребности в счастье.

Но не так просто было становиться заново счастливой. Огромный пласт ее жизни, привычек, образа существования был связан с этим человеком. Эта потеря была похожа на то, если бы у Лизы оторвали руку. И такая же мучительная боль. А раны так быстро не заживают. По вечерам приходило гнетущее желание поделиться чем-то нежным добрым. Или от усталости и боли найти на знакомом плече утешение. Или просто… просто поговорить, как когда-то они могли разговаривать с Матвеем всю ночь, до самого рассвета. Желание было таким сильным, что разрывало изнутри. Но чуткого, мудрого понимающего собеседника и, тем более, крепкого плеча уже не было рядом.

Давай с тобой поговорим!

Как часто мне, порою, не хватает

Ночей и вечеров….

Судьба так быстро все листает.

Я задыхаюсь без твоих стихов и слов.

Позволь с тобой поговорить!

Я расскажу тебе, о чем мечтаю,

Что чувствую, где по ночам летаю,

А ты … поможешь говорить…

Я слушать буду, буду все внимать,

Как воду пить, как кислород дышать.

И буду я тебя благодарить,

За все то светлое, что смог мне подарить.

В такие тяжелые моменты неожиданно в воображении Лизы возникал ее детский образ. Но теперь малышка-Лиза сидела на стульчике в черном. Косынка платье из простого черного ситца. Лизе было жутко это представлять. Выглядела девочка усталой. Малышка сидела, обхватив колени, и смотрела в одну точку, будто весь мир стал серым.

И тогда Лиза начинала с ней говорить. Тихо, нежно:

«Я вижу твою боль. Ты имеешь право грустить. Я рядом, я не оставлю тебя одну. Мы пройдём через это вместе».

Лиза сидела, прижимая к себе фотографию, и вдруг заметила, как сквозь тяжёлые мысли пробивается крошечный, почти незаметный лучик. Не радость — пока нет. Но и не та глухая тьма, что накрывала её вечерами.

Она посмотрела на часы — и удивилась: оказывается, уже почти восемь. Раньше в это время она начинала сжиматься от тоски, а сегодня просто отметила: «Вечер. Пора заваривать чай». Это «просто» прозвучало в голове непривычно, будто она впервые за долгое время позволила себе не бороться с минутами, а прожить их.

Лиза встала, прошла на кухню. Движения были не лёгкими, но и не вымученными — как будто тело понемногу вспоминало, что может действовать само, без надрыва. Чайник привычно щёлкнул, когда закипел. Она достала любимую чашку — ту самую, с крошечными синими цветочками, которую всегда берегла, потому что она напоминала о бабушкином сервизе. Насыпала чай, добавила ложку мёда — не потому, что хотелось сладкого, а потому, что так делала бабушка, когда Лиза болела: «Мёд прогоняет грусть». И вдруг на губах мелькнула улыбка — робкая, как первый солнечный блик на мокром асфальте после дождя.

Вернувшись в комнату, Лиза снова села у окна. На этот раз она не стала прятать фотографию, а положила её рядом, на подлокотник кресла. И тихо сказала, будто продолжая тот самый разговор:

— Я не обещаю, что завтра будет легче. Но сегодня я смогла заварить чай. И не забыла про мёд. Это уже что-то.

Малышка на фото по-прежнему смотрела серьёзно, но теперь Лизе показалось, что в её взгляде мелькнуло не только горе, а ещё и тихое одобрение: «Ты справляешься. По чуть-чуть».

Лиза взяла блокнот, в котором недавно написала стихотворение. По чистой странице побежали новые строчки. Обычные, повседневные дела, но это значит жизнь продолжается.

Я иду готовить ужин

Крепко сплю, бегу по лужам,

Занимаюсь физкультурой,

Покупаю хлеб с микстурой,

Обожаю булки с маком.

Восхищаюсь я закатом,

Провожу с собою время,

Обнимаю я деревья

И любуюсь облаками,

Как течёт вода под камень,

Скучно?

Нет, скорее нужно!

Вновь иду готовить ужин,

Только ты мне вновь не нужен.

Она закрыла блокнот. Пахло чаем, мёдом и чем-то ещё — чем-то едва уловимым, похожим на надежду, которая пока не кричит, а шепчет.

И в этот вечер, впервые за долгое время, Лиза легла спать не с ощущением, что ей нужно как-то «перетерпеть» ночь, а с мыслью: «Завтра будет новый день. И я встречу его не одна — со мной та маленькая девочка, которая умеет радоваться синим цветочкам на чашке и еще многим простым вещам, а в целом просто жизни».

Глава 9

Неожиданное предложение.

Следующая рабочая неделя началась напряженно. Не успела Лиза переодеться в белый халат добравшись по пробкам на работу, как на пороге ее кабинета показалась начальник лаборатории.

- Елизавета Максимовна – произнесла она официально.

-Доброе утро, Мария Прокопьевна. – бодро поприветствовала начальницу Лиза.

- Не знаю, не уверена, что доброе – строго кинула в ответ та.

- Срочно беги в приемную, генеральный тебя вызывает зачем-то.

Лиза шла по коридору, и с каждым шагом каблуки будто отбивали тревожный ритм. В приёмной её встретила секретарша, которая только кивнула в сторону двери кабинета: «Он ждёт».

Лиза постучала и, не дожидаясь ответа, вошла.

Генеральный сидел за массивным столом, заваленным папками. Он поднял глаза, и на секунду Лизе показалось, что в этом взгляде нет ни злости, ни раздражения — скорее усталость.

— Елизавета Максимовна, присаживайтесь, — кивнул он на стул, напротив.

Лиза села, выпрямив спину, и постаралась не теребить край халата.

— Вы в курсе, что у нас проект с экологами на Алтае? Лагерь в горах, мониторинг состояния реки и прилегающих территорий.

Лиза едва заметно нахмурилась. Алтай… Слово отозвалось где-то глубоко, будто коснулось чего-то, что она старалась держать под замком.

— Частично. Там сложная логистика и нестабильные погодные условия. Обычно туда отправляют полевых специалистов.

Николай Петрович откинулся на спинку кресла и посмотрел на неё чуть пристальнее.

— Именно. А у нас сейчас проблема: ведущий аналитик, который должен был ехать, слёг с пневмонией. Сроки горят, а данные нужны свежие. Нам нужно, чтобы кто-то из лаборатории не просто собрал пробы, но и смог их грамотно интерпретировать прямо на месте. Вы — один из немногих, кто умеет и в поле, и в цифрах. И добавил:

- И, кажется, вы хотели быть полезной предприятию.

Лиза почувствовала, как внутри всё сжалось. Командировка. На Алтай. Туда, куда её тянуло и откуда одновременно хотелось держаться подальше.

— Но у меня текущие задачи, — начала она, стараясь говорить спокойно. — Есть незавершённые серии анализов, да и Мария Прокопьевна…

— С Марией Прокопьевной я уже поговорил, — перебил он мягко, но твёрдо. — Она согласна, что в этой ситуации важнее проект. К тому же там не только полевая работа. Нам нужно наладить взаимодействие с местной группой экологов — они работают в связке с этнографами. Говорят, что местные жители фиксируют изменения в природе через свои традиции и легенды. Это может дать нам дополнительные маркеры для анализа.

Он подвинул к ней тонкую папку.

— Вот документы, билеты уже забронированы. Вылет послезавтра.

Лиза открыла папку и увидела фотографию лагеря: несколько домиков среди сосен, вдалеке — снежные вершины. Всё выглядело слишком настоящим, слишком близким к тем местам, о которых она раньше знала только из снов.

— Я понимаю, что это неожиданно, — продолжил Николай Петрович, словно прочитав её замешательство. — Но мне нужна именно ваша экспертиза. И ещё… — Он отложил ручку, постучал пальцами по столу и только потом продолжил… — Иногда смена обстановки помогает увидеть то, что не замечаешь здесь, в четырёх стенах.

Лиза закрыла папку и медленно кивнула.

— Хорошо. Я поеду.

В коридоре она шла уже не так торопливо. Мысли путались, но где-то на краю сознания мелькнуло тихое, почти забытое чувство: будто там, на Алтае ее что-то ждет. Именно ее.

Дома начались сборы. Лиза открыла шкаф и уставилась на вещи так, будто они были написаны на незнакомом языке. Брюки для офиса, платья «на выход», пара кардиганов — всё это казалось теперь неуместным, лишним. Она вытащила плотный свитер, который купила прошлой осенью и почти не носила: тяжёлый, из грубой пряжи, он пах домом — или ей просто хотелось так думать. Рядом легла флисовая кофта, термобельё, которое она когда-то купила «на всякий случай» и забыла.

На столе уже лежала распечатка маршрута, билеты, папка с заданиями. Лиза посмотрев на маршрут, представила домики среди сосен, снежные вершины вдалеке. Ей вдруг стало холодно, хотя в комнате было тепло.

Неожиданно зазвонил телефон. Соня.

— Ты что, серьёзно? — голос подруги ворвался в тишину, резкий и встревоженный. — Лиза, ты слышишь себя? Алтай, горы, лагерь… Ты вообще не полевой человек. У тебя аллергия на комаров, ты в прошлый раз в двух часах от города чуть не умерла от мысли, что придётся спать не в кровати с ортопедическим матрасом.

Лиза улыбнулась, но улыбка вышла кривой.

— Я помню. И комары, и матрас. Но меня не спрашивают. Билеты уже забронированы.

— Да это всё отговорки! — Соня чуть понизила голос, будто кто-то мог её услышать. — Скажи, что не можешь. Скажи, что у тебя текущие анализы, что ты нужна здесь. Я прикрою. Мы вместе всё раскидаем.

Лиза присела на край кровати, прижала телефон плечом и потянулась за носками — толстыми, шерстяными.

— Спасибо, Сонь. Правда. Но… я не могу.

— Почему? — в голосе подруги прозвучало искреннее недоумение. — Потому что боишься подвести директора? Это бред. Ты не обязана быть удобной для всех.

Лиза помолчала. Как объяснить то, что сама до конца не понимала?

— Не только поэтому. Там… мне кажется, я должна туда поехать.

Соня фыркнула, но в этом фырканье было больше беспокойства, чем раздражения.

— «Должна»? Это что, внутренний голос заговорил? Лиза, ты последние полгода только и делала, что пыталась собрать себя по кусочкам. Тебе нужен спокойный режим, а не экспедиция в горы.

— А может, как раз наоборот, — тихо сказала Лиза. — Может, чтобы собрать себя, нужно выйти за пределы привычного.

В голове вдруг всплыл голос дворника Мишутки, который когда-то говорил про свою чайку Джонатан: “Ничего не бойся, лети выше… Только так ты увидишь, что будет. И это ощущение вернулось — не громкое, не навязчивое, а тихое, как далёкий голос, который звучит только если перестать шуметь.

— Слушай, — Соня уже не спорила, а просила. — Если ты всё-таки поедешь, сделай две вещи. Первое: возьми с собой всё, что нужно от комаров, и ещё сверху. Второе: звони каждый день. Или хотя бы пиши: «Я жива». Мне будет спокойнее.

Лиза почувствовала, как к горлу подступает ком.

— Обещаю. И… спасибо, что пытаешься меня отговорить. Это значит, что тебе не всё равно.

— Конечно не всё равно! — снова вспыхнула Соня, но уже мягче. — Ты мне как сестра. А сестрам нельзя позволять лезть в авантюры.

Лиза рассмеялась, и напряжение, которое сжимало грудь весь день, чуть отпустило.

— Это не авантюра. Это командировка. - грустно улыбнулась Лиза.

— Ага, командировка в сказку. Горы, легенды, экологи, этнографы… Звучит как начало романа.

И тут Лиза замерла. В словах подруги прозвучало что-то точное.

— Знаешь, а ведь правда. Как будто это не просто работа, а… глава, которую я должна прожить.

Соня вздохнула.

— Ладно. Если уж ты решила, давай я помогу. Что тебе ещё нужно? Перчатки? Термос? Я вчера видела в магазине отличный компактный набор посуды — если хочешь, забегу и куплю.

Лиза закрыла глаза и на секунду представила: утро в горах, пар над кружкой, тишина, в которой слышно собственное дыхание.

— Термос было бы здорово. И… если найдёшь маленький блокнот, тоже возьми. Я хочу записывать не только пробы и показатели, но и… всё остальное.

— Всё остальное? — переспросила Соня.

— То, что не вписывается в таблицы и графики. То, что говорят люди. Легенды, приметы, наблюдения. Директор сам сказал, что это важно для проекта.

— Хорошо, — согласилась Соня. — Блокнот и термос. И ещё… — она снова помолчала. — Береги себя. Не пытайся быть идеальной. Просто возвращайся.

— Вернусь, — пообещала Лиза.

Когда она положила телефон, в комнате стало тихо. Лиза подошла к комоду, где среди флаконов духов, пудры и других мелочей лежало маленькое зеркальце — то самое, что досталось ей от бабушки. Она взяла его, аккуратно поместила на ладони, рассматривая витиеватые узоры на резной крышке, ей захотелось прижать его к щеке и почувствовать каждый завиток. Открыв зеркальце, Лиза на секунду посмотрела на своё отражение :

— Ну что, едем, — сказала она тихо, своему отражению. В сумку отправились свитер, кофта и носки — вещи, которые обещали тепло там, где ночи будут холодными. Лиза оставила место для термоса, который Соня привезёт утром, отдельно положила блокнот, ручку и аптечку. А зеркальце она бережно спрятала во внутренний карман, туда, где оно будет рядом с сердцем.

Глава 10

Вот и настал этот день икс. Все последние события расплылись как в тумане.

Лиза очнулась от слов бортпроводницы в салоне самолета.

- Дамы и господа, говорит старший бортпроводник. Наш самолёт достиг крейсерской высоты. Табло „Пристегните ремни“ погасло — вы можете отстегнуть ремни. Пожалуйста, при появлении турбулентности оставайтесь на местах и следите за световыми сигналами. Если понадобится помощь — нажмите кнопку вызова над креслом. Приятного полёта!»

Лиза смотрела в иллюминатор, где облака стелились, как рваные края ткани.

Она почти не услышала слов — только интонацию: мягкую, будничную, будто всё в мире шло по расписанию, даже если внутри у неё всё дрожало. Она не хотела ни чая, ни одеяла. Ей хотелось только, чтобы полёт длился ровно столько, сколько нужно, — чтобы успеть перевести дыхание перед тем, как горы станут реальностью.

Самолёт слегка тряхнуло, и вместе с этим толчком из темноты памяти вынырнуло то самое чувство…

Лиза вцепилась в подлокотник так, что побелели костяшки пальцев. Чувство пугающей неизвестности сжимало грудь, и от этого становилось стыдно: она ведь привыкла всё контролировать, всё раскладывать по полкам. А сейчас она летела туда, где не было ни Wi‑Fi, ни чётких инструкций, ни даже понятного ответа на вопрос «зачем».

И вдруг это чувство беспомощности вытолкнуло из памяти самое неприятное воспоминание. Не слёзы, не пустоту, а тот самый день, когда внутри неё что-то щёлкнуло и превратилось в ярость.

Тогда она металась по квартире, как загнанный зверь, и каждый предмет казался ей уликой: чашка Матвея, его куртка на вешалке, даже тень на полу. «Кто она?!» — кричала Лиза, хотя знала, что ответа не будет. Ей нужна была конкретная женщина, чтобы направить туда всю эту боль, иначе она бы просто сгорела изнутри. И в эти минуты Лиза действительно чувствовала себя той самой панночкой у Гоголя: будто из неё рвётся что-то тёмное, холодное, беспощадное, готовое крушить всё на своём пути. Это и был тот самый гнев, гнев обиженной женщины, который она теперь вспоминала с содроганием. В те дни Лиза не видела полутонов: мир делился на «тех, кто с ней» и «тех, кто против». И эта неизвестная женщина, соперница, стала для неё воплощением зла — не потому, что Лиза знала её, а потому что ей нужно было на кого-то направить этот ураган. Она не гордилась той яростью, но и не могла сказать, что не имела на неё права. Это была боль, которая искала выход, и нашла его в гневе. Теперь, глядя на спокойную белизну облаков, Лиза не узнавала ту себя. Не потому, что та была плохой, а потому, что теперь Лиза знала: иногда нет виноватых. Есть просто обрыв, пропасть, шаг в пустоту. И единственный способ не упасть — не цепляться за камни, а научиться лететь.

Сейчас, в тёплом, ровном гуле самолёта, эта ярость казалась чужой. Лиза медленно разжала пальцы, ощущая, как возвращается чувствительность в ладони. «Я больше не буду крушить», — подумала она. — «Я просто хочу понять. Понять, прежде всего-себя.».

В этих размышлениях Лиза не заметила, как самолет стал заходить на посадку.

А в иллюминаторе отчетливо показалась алтайская земля.

- Ну вот я и на месте,- подумала Лиза спускаясь по трапу самолета. Забрав багаж и ища остановку автобуса, который по плану должен был доставить ее до места, она оказалась перед деревянной аркой на которой было написано: «Здесь начинается Алтай»

Лиза встала и впервые огляделась вокруг, как делают перед тем как зайти в незнакомую дверь.

Она шагнула вперёд и остановилась, потому что земля под ногами вдруг перестала быть просто землёй. Это была граница, которой не было. Горы стояли так близко и в то же время так далеко, что взгляд терялся в их очертаниях, не находя края. Небо казалось не куполом, а продолжением пространства, уходящим в бесконечность. Зелёные склоны дышали, шевелились от ветра, и казалось, что сама природа не знает, где ей остановиться.

Время здесь пахло хвоей и камнем, звучало шорохом гальки и криком птицы, ощущалось холодом тени и жаром солнца на щеке. Оно не делилось на «до» и «после», не торопило и не заставляло ждать. Оно просто было — как воздух, как свет, как тишина, в которой слышно собственное сердце.

И в этом странном, застывшем мгновении Лиза вдруг поняла: когда ты на краю света, границы исчезают. Остаётся только безграничное пространство и бесконечное время, в котором можно дышать.

Медитацию Лизы прервал подъехавший пазик, который поднял облако пыли и страшно дребезжал. В автобусе было всего два пассажира. На переднем сидении словно застыл сгорбившийся старик, опираясь на такую же некозистую сучковатую палку. Рядом с ним черноволосый загорелый мальчонка лет семи, в сандалиях на босу ногу. Он что-то показывал деду и болтал ногами.

Лиза нерешительно поднялась по ступенькам. В автобусе было жарко, пахло бензином в перемешку с дорожной пылью.

Лиза села у окна, прислонилась лбом к стеклу — оно было тёплым, чуть вибрировало от хода автобуса. Ей не хотелось ни о чём думать, просто позволила дороге забирать мысли по одной.

За окном степь постепенно сдавала позиции горам. Сначала это были просто тёмные складки на горизонте, будто наброшенные небрежно, а потом они шагнули ближе, стали резче, тяжелее. По обочинам тянулись редкие лиственницы, их кроны гнулись под ветром, как будто кланялись дороге. Мимо проплывали каменные осыпи, похожие на застывшие водопады. Иногда мелькали одинокие аилы — низкие, тёмные, с плоскими крышами, будто вросшие в землю. У одного из них паслись лошади; у другого женщина в длинном платке развешивала бельё, и ткань трепетала на ветру, как флажки.

Автобус делал остановки у небольших сёл и просто у приметных мест: у большого валуна, у развилки, где от основной дороги уходила узкая тропа. На каждой остановке кто-то входил или выходил. Сначала мальчик с дедом сошли, махнув водителю; потом вышла женщина с тряпичной сумкой, потом пожилой мужчина в кепке. Постепенно салон пустел, и к середине пути Лиза осталась одна. Только водитель изредка поглядывал в зеркало, будто убеждаясь, что она ещё здесь.

Дорога пошла круче, серпантин цеплялся за склон, и автобус натужно гудел на подъёмах. Ветер теперь бил в бок, и стекло под ладонью становилось холоднее. Лиза смотрела, как облака сползают по склонам, будто пытаются накрыть дорогу. Воздух в салоне стал влажным, пах мокрой пылью и озоном.

А потом автобус дёрнулся, захлебнулся звуком и замер посреди поворота. Мотор фыркнул и затих. Водитель выругался тихо, без злости, как о чём-то давно ожидаемом, и вышел наружу. Лиза тоже вышла. Ветер ударил сразу, по-настоящему: он не дул — он тянул, срывал с места. Небо потемнело, стало низким, почти осязаемым. Первые тяжёлые капли упали на пыльную землю, и пыль тут же превратилась в липкую грязь.