Отпуск Моргаузы

Глава 1. Куда едут ведьмы, когда забывают заклинания

В кабинете заместителя начальника 13-го сенатского департамента пахло дорогим парфюмом, кофе и надвигающейся бурей.

13-й сенатский департамент — тайное подразделение, контролирующее магические аномалии на территории бывшего СССР. Его сотрудники ловят некромантов-самоучек, закрывают прорывы из параллельных миров и стараются не попадаться на глаза обычным людям.

Парфюм — это «Ambre Nuit» от Диор, три капли за мочкой уха, и ещё одна на запястье, ровно столько, чтобы заявить о себе без крика. Кофе — это эспрессо из машины за стеной, которая умела делать всё, кроме плохого кофе, и потому считалась единственным безупречным сотрудником во всём здании. А буря — буря пахла озоном, разогретым металлом и чем-то неуловимо древним, как старый камень, который помнит времена, когда континенты были другими.

Буря ворвалась без стука.

Дверь распахнулась так, будто её выжали взрывной волной, хотя взрывом была всего лишь одна разгневанная женщина ростом метр семьдесят три, в кожаной куртке поверх мятой футболки — и при этом умудрявшаяся выглядеть роскошно, как манекенщица, сбежавшая с подиума прямо на передовую. Карие глаза с голубыми искорками — те самые искорки, что вспыхивали, когда она злилась, смеялась или колдовала, — сегодня горели недобрым, лихорадочным светом. Каштановые волосы разлетелись за плечами. На скуле бледнела свежая царапина — память о вчерашнем.

Моргауза Пендрагон. Дочь Мерлина. Сестра того самого Артура. В этом мире известная просто как Марго — и этого было достаточно: одно короткое имя, за которым стояли тысячелетия, войны, проклятия и короны, давно превратившиеся в пыль.

Эрнест Александрович Линдт, заместитель начальника 13-го сенатского департамента, поднял глаза от документов. Он не вздрогнул. Он не изменился в лице. Безупречный, словно сошедший с обложки журнала о роскошной жизни, в дорогом итальянском костюме — он научился сохранять невозмутимость перед чем угодно: перед демонами, полтергейстами и особенно перед Марго, которая была хуже демонов и полтергейстов вместе взятых, потому что от них хотя бы можно было защищаться.

— Доброе утро, — ровно произнёс он, хотя по тому, как она влетела, «доброго» в этом утре было не больше, чем в урагане «Катрина».

Марго не ответила. Она обошла стол — не кругом, а прямо, отодвинув кресло для посетителей пинком, — и оперлась обеими руками на край его рабочего стола. Каблуки её ботинок оставили царапину на паркете.

Эрнест отметил про себя: царапина на скуле. Тени под глазами. Дрожь в кончиках пальцев, которую она пытается скрыть, сжимая кулаки. И этот взгляд — лихорадочный, почти отчаянный, прячущийся за привычной наглостью.

Что-то случилось. Что-то серьёзное.

Вчерашняя охота оставила привкус меди на языке и холодную пустоту где-то между рёбрами — там, где у нормальных людей находится сердце, а у Марго располагалось нечто значительно более древнее и капризное.

Они выехали на зачистку в семь вечера. Сигнал поступил стандартный: самоучка-некромант, студент третьего курса какого-то провинциального политеха, скачавший запретный гримуар с даркнета и возомнивший себя Повелителем Мёртвых. Такие случаи были рутиной — поколение за поколением одни и те же ошибки, одно и то же высокомерие. Парень поднял трёх покойников с кладбища у деревни Глушково, те бродили по округе, пугая коров, а Марго с Камилем должны были приехать, свернуть этот цирк и отправить юное дарование на обязательную реабилитацию в Монастырь.

Камиль Рашидов, старший оперативник 13-го сенатского департамента, вышел из машины первым — огромный, смуглый, похожий на скалу мужчина с монументальным спокойствием во взгляде. Между ним и ведьмой когда-то было проклятие — давняя, некрасивая история, — но Марго давно его сняла, и теперь они работали вместе на равных: деловые отношения, взаимоуважение, профессионализм. Камиль дрался, как тигр, Марго закрывала магию там, где надо — связка работала чётко.

Марго шла следом, по привычке накидывая на пальцы знакомое плетение: обледенение поверхности, простейшее заклинание первого круга, даже не заклинание — так, нечто, что она делала тысячу раз за свою немыслимо долгую жизнь. Заморозить землю под ногами оживших мертвецов — и они рухнут, как куль с дерьмом на катке. Элегантно, чисто, минимум разрушений.

Она выставила руку. Сконцентрировалась. Потянулась к источнику — и…ничего.

Вместо ледяной волны из её ладони вырвалась жалкая струйка пара, как от чашки с остывшим чаем. Трое покойников, шатаясь, шагнули вперёд. Камиль, шедший впереди, на полшага обернулся — не от страха, а от недоумения, — и в этот момент один из мертвецов ударил его боковым хуком, от которого оперативника отбросило на три метра.

Марго видела, как он падает. Как ударяется спиной о надгробие. Как его глаза на мгновение закатываются. И в этот миг — на одну бесконечную, растянутую секунду — она снова была там, на Дороге Сна, где пространство текло, как расплавленный воск, а её собственное тело таяло, теряя контуры, воспоминания, имя…

Камиль выстоял. Разумеется, выстоял. Поднялся, тряхнул головой, и в его движениях не было ни гнева, ни страха — только спокойная, методичная решимость человека, который давно научился действовать через боль. Он врезался в мертвецов, как бульдозер. Кулак в гнилую челюсть. Колено в разложившийся живот. Хруст костей, которые уже однажды сломались и не срослись правильно. Скрутил всех троих за сорок секунд — без магии, без заклинаний, просто грубая, животная сила.

Марго стояла посреди кладбища и смотрела на свои руки. Они не дрожали. Древние существа не дрожат от страха — это привилегия смертных. Но внутри, в той пустоте между рёбрами, что-то провалилось в бездну. Она забыла. Забыла заклинание, которое знала дольше, чем большинство цивилизаций существуют на карте мира. Забыла, как дышит лёд, как шепчется мороз, как танцуют кристаллы на поверхности воды, превращая её в зеркало.

Проклятие Забвения. Когда-то, очень давно, она по глупости задержалась на Дороге Сна дольше положенного — и Дорога взяла свою плату. Проклятие работало как деменция: постепенно пожирало память, стирало личность, причём в обоих мирах. Сначала исчезала цель — она забывала, зачем пришла. Потом — навыки: как пользоваться «Гюрзой», как открывать порталы, как плести заклинания. Потом — лица близких. Сначала тех, кого потеряла столетия назад. Потом тех, кто ещё жив. Потом — собственное имя. А в конце оставалась лишь воющая пустота в человеческой оболочке, бредущая сквозь серую мглу, пока не упадёт и не рассыплется прахом.

Но была ещё Жажда. Не воды, не крови, не власти — жизни. Настоящей, острой, бьющей по нервам жизни. Жажда — это была не просто потребность, это было само проклятие, его оборотная сторона: отчаянная, ненасытная тяга к ярким, острым переживаниям, которые пробивали пелену забвения и возвращали ей рассудок. Страх, страсть, ярость, восторг, горе — неважно, какой окраски. Главное — интенсивность. Жажда гнала её на охоту, в битвы, в авантюры — не ради азарта, а ради выживания.

Вчерашний сбой — не случайность. Это сигнал. Тревожный маяк, мигающий красным в тумане угасающего сознания. Жажда требовала новой пищи.

Именно с этой мыслью она и ворвалась в кабинет Эрнеста, пахнущий парфюмом, кофе и надвигающейся бурей.

— Эрнест, я иду в отпуск.

Она произнесла это так, как произносят приговор — безапелляционно, без обсуждений, без права на апелляцию. Не просьба, не предложение, даже не ультиматум в классическом смысле. Констатация факта, столь же неоспоримого, как гравитация и смертность. Марго оперлась обеими руками на край его стола, наклонившись вперёд, и её лицо оказалось в тридцати сантиметрах от лица Эрнеста. Достаточно близко, чтобы он учуял не только «Ambre Nuit», но и что-то ещё — терпкий, сухой запах, похожий на горький миндаль и старую пыль. Запах древней опасности.

— Охота на этих мамкиных некромантов мне уже наскучила, — продолжила она, и в её голосе Линдт услышал не каприз, не усталость, а нечто более глубокое и куда более опасное. Страх, одетый в броню из наглости. — Мне нужны новые, яркие эмоции, иначе я скоро начну забывать собственное имя, не то что заклинания.

Эрнест отложил ручку. Это был его единственный видимый ответ — но для человека, знающего Эрнеста Александровича Линдта, этого было более чем достаточно. Ручка всегда лежала параллельно краю документа. Если он её отложил — значит, ситуация перешла из разряда «очередная выходка Марго» в разряд «серьёзный разговор».

— И как давно ты забываешь заклинания? — спросил он тихо.

— Достаточно давно, чтобы меня это начало раздражать, — отрезала Марго, выпрямляясь и скрещивая руки на груди. Защитная поза. — И достаточно недавно, чтобы я ещё могла это исправить.

Эрнест выдержал паузу. Он умел работать паузами, как скульптор — резцом. Каждая секунда молчания давила на Марго, и он это знал, и она это знала, и оба знали, что он знает, что она знает, и всё равно пауза работала.

— Куда? — наконец спросил он.

— На море, — просто ответила Марго.

В этот момент за соседним столом ожила аналитик Маша. До этого мгновения она была просто частью интерьера: тихая, сосредоточенная, с наушниками на шее и стаканчиком остывшего капучино в подставке. Но слово «море» пробило её концентрацию, как пуля — фанеру.

Маша сняла очки и принялась протирать их краем футболки с логотипом МГУ. Жест, который у неё означал: «Я сейчас скажу что-то едкое, но по существу».

— На море? — переспросила она, и в её голосе смешались скептицизм и плохо скрываемое любопытство. — В чём прикол для могущественной Моргаузы валяться на пляже? Разве это не скучно?

Маша принадлежала к тому типу людей, которые верили в данные, таблицы и корреляционный анализ, и для которых существование Марго было личным оскорблением всем законам статистики. Древняя ведьма, которая ломает физику щелчком пальцев — это нарушало все графики, все тренды и все прогнозные модели, которые Маша строила по ночам вместо того, чтобы спать.

Марго обернулась к ней, и на её лице расцвела снисходительная улыбка.

— Вообще-то, девочка моя, — протянула она, и слово «девочка» прозвучало не оскорбительно, а фактологически: для Марго все смертные были девочками и мальчиками, независимо от возраста, — я ни разу в жизни не отдыхала на пляже, как простая смертная. Да и плавать я по-человечески не умею. Только как торпеда, на реактивной тяге заклинаний.

Маша моргнула. Попыталась представить Моргаузу Пендрагон в купальнике, заходящую в воду по пояс, а потом стартующую, как торпеда, на магической тяге. Картинка сложилась — и оказалась одновременно нелепой и пугающей, как, впрочем, и всё, что касалось Марго.

— То есть вы хотите на море… чтобы научиться плавать? — уточнила Маша, водрузив очки на нос.

— Я хочу на море, чтобы чувствовать, — парировала Марго, и вдруг в её голосе не осталось ни капли привычной иронии. Только голая честность, прозвучавшая так резко, что Маша невольно отстранилась от монитора. — Чувствовать соль на коже. Ветер в волосах. Солнце, которое обжигает плечи. Всё то, что вы, смертные, принимаете как должное, а для меня — якорь. Доказательство того, что я ещё здесь.

В кабинете повисла тишина. Даже кофе-машина за стеной, казалось, замолчала, уважая серьёзность момента.

Эрнест смотрел на Марго — человека, который провёл слишком много времени в месте, где стирается личность, и который сейчас отчаянно цеплялся за мир живых обеими руками, с таким же упорством, с каким тонущий цепляется за спасательный круг.

Эрнест Александрович Линдт не был человеком, который принимает решения под воздействием момента. Каждое его действие — от заказа обеда в департаментской столовой до санкции на ликвидацию объекта класса «Омега» — проходило через внутренний фильтр, состоящий из трёх слов: целесообразность, безопасность, контролируемость. Сейчас, глядя на Марго, которая стояла посреди его кабинета с выражением лица приговорённого, требующего последней сигареты, он быстро прогнал ситуацию через все три фильтра.

Целесообразность: Марго теряет себя. Если процесс продолжится, 13-й сенатский департамент лишится своего самого мощного — и самого нестабильного — актива. Древняя ведьма, забывшая, на чьей стороне она сражается, — это катастрофа уровня национальной безопасности. Отпуск, подпитка эмоциями — это не каприз, это профилактика. Целесообразность — да.

Безопасность: Марго без присмотра — это атомная бомба без стабилизаторов. В лучшем случае она напугает кого-нибудь на пляже заклинанием прилива. В худшем — забудет, как контролировать собственную силу, и случайно превратит курортный городок в соляной столп. Безопасность — нет, если она поедет одна.

Контролируемость: значит, нужен кто-то, кто будет рядом. Не надзиратель — Марго учует надзор за километр и взорвётся. Не нянька — она сожрёт любую няньку и не подавится. Нужен кто-то, кого она уважает. Кого она, возможно, даже слушает. Иногда. В крайних случаях. Когда звёзды встают нужным образом.

Решение созрело за три секунды. Эрнест откинулся в кресле, сцепил пальцы перед грудью — жест, который его подчинённые называли «поза императора» — и произнёс:

— Хорошо. Но вы поедете не одна. Я отправляю с вами Кочана.

Марго вскинула брови с интересом, как человек, которому предложили неожиданный, но не неприятный сюрприз.

— Кочана? — переспросила она, и в её голосе мелькнуло что-то, чего Эрнест не слышал уже давно: тёплая, почти человеческая нотка. — Ну… это вариант.

Константин Котов, позывной «Кочан». Контрактник-штурмовик, ветеран СВО, комиссованный после того, как ему раздробило колено осколком мины. Прозвище получил ещё на срочной — взял кочан капусты и съел лист за листом на спор. С тех пор — Кочан. Крепкое, угловатое лицо, короткая стрижка, взгляд исподлобья, шрам над бровью — подарок войны. Седая щетина, широкие плечи, тяжёлая походка человека, привыкшего к берцам. И лёгкая хромота, по привычке, а не по обстоятельствам —Марго исцелила ему колено одним прикосновением и парой слов на латыни в первую встречу.

Их история началась не с проклятия — в отличие от большинства историй Марго. Она началась с телевизора. Кочан после комиссования стал медийной личностью, выступал по ТВ, рассказывал о войне и о странном - о тумане, о тишине, о деревне Заречное, которой не было ни на одной карте. Марго увидела его на передаче Соловьёва — и узнала. Узнала руку своей сестры Морганы в этом кармане реальности на Дороге Сна. Нашла его через одного продажного генерала, пришла к нему в Бутово, в квартиру в высотке-человейнике, села за стол, выпила чаю — и попросила рассказать всё. Кочан рассказал. Про туман, про Привратника — череп на колу, который Марго сама поставила пятнадцать лет назад как дверной звонок. Про деревню без проводов, где электричество шло из ниоткуда. Про Принца Тишины, который приходил в полнолуние. Про Агату — рыжую, с глазами цвета южного моря, которая на самом деле была Морганой.

А потом Марго исцелила ему колено. Просто прикоснулась — и произнесла что-то на латыни. Боль, которая преследовала его, исчезла за секунду. И Кочан пошёл за ней. Не из благодарности — он не был собакой, которая лижет руку за подачку. Он пошёл, потому что после войны, после пустой квартиры, после смертей бывшей жены и дочки, погибшей на мокром перекрёстке — после всего этого у него не осталось ничего, ради чего стоило сидеть дома. Марго дала ему дело. Дала ему оружие из своей пространственной сумки — бронежилет, автомат, даже РПГ-18 «Муха» «для уверенности». И дала ему цель — идти за ней, напоминать ей, кто она такая, если забудет. «Если ты забудешь — я напомню», — сказал он тогда. И с тех пор не отходил ни на шаг.

Дорога Сна спаяла их навсегда. Когда Жажда и Забвение начали пожирать Марго изнутри, Кочан тащил её — не на руках, нет, он вёл её, касаясь плеча, окликая по имени, задавая вопросы, заставляя мозг работать. Трогал её ледяную, как мрамор, руку — и это простое, живое, человеческое тепло удерживало её от того, чтобы окончательно раствориться в сером тумане. А потом был Жертвенный Бассейн — Марго отдала кровь, и Дорога запомнила её запах, провела к Моргане. Цена была высокой: кровь ускорила проклятие. Но Моргану они нашли. Сёстры встретились — сначала пощёчина, потом объятие. «Дура… Но ты моя дура. И я тебя не брошу».

С тех пор между Марго и Кочаном образовалась связь, которую Эрнест однажды назвал «взаимной толерантностью», Кочан — «работой», а Марго — «тем, что ближе всего может быть к дружбе между бессмертной сучкой и смертным упрямцем».

Кочан знал все её закидоны. Знал, что Марго нельзя будить резко — она рефлекторно может кастануть огненный шар. Знал, что она тайно обожает шоколад «Мишка косолапый», но никогда в этом не признается. Знал, что когда она говорит «я в порядке», это значит «мне страшно», а когда кричит «я в полном порядке!» — значит, ей действительно страшно, но она справится. Знал, и — что самое важное — умел быть рядом, не лезя в душу, не требуя объяснений, не пытаясь спасти. Просто — рядом.

Именно поэтому Эрнест выбрал его. Не потому что Кочан мог остановить Марго, если она выйдет из-под контроля — никто не мог. А потому что Кочан мог стоять рядом с атомной бомбой, которая вот-вот взорвётся, и не пытаться её разминировать. Просто быть рядом. Иногда этого достаточно.

— Кочан, — повторила Марго, словно пробуя имя на вкус. Улыбнулась — одними уголками губ, но по-настоящему. — Ладно, Эрнест. Ты умеешь договориться с девушкой.

— Я умею делегировать риски, — поправил он.

Лофт на Патриарших прудах был тем ещё местом. Элитная квартира на четвёртом этаже дореволюционного дома, переоборудованная под жильё существа, которое помнило, когда на месте этих прудов было болото, а на месте Москвы — лес и запах костров. Дизайнер, которого Марго наняла для ремонта, после первого визита подала на неё в суд за моральный ущерб — но это была уже другая история.

Главной достопримечательностью лофта был «Музей мгновений» — так Марго окрестила коллекцию гипсовых слепков, висевших на стенах. Ряды тонких рам из чёрного дерева, и в каждой — отпечаток чьей-то прожитой секунды. Слепки рук — мужских, женских, детских, старческих. Отпечатки губ, изогнутых в крике или стоне, сложенных в поцелуе. Оттиски пальцев, застывшие в прозрачном акриле. Мелкие предметы: обручальное кольцо, кусок мела, пуговица от военной формы, высохший лепесток розы. И под каждым — маленькая табличка с именем и датой: «Лида. 12.03.2001», «Капитан Семёнов. 19.08.1943», «Неизвестный мальчик. Зима 1812». Молчаливая коллекция чужих, выпитых до дна мгновений, собранных за столетия паразитической жизни — и все одинаково ценные для Марго, потому что мгновения — валюта, которая никогда не обесценивается.

Вечером того же дня, когда Марго объявила о своём отпуске, Кочан вместе с ведьмой сидел на её огромном белом диване посреди этого музея, пил пиво из горла и чувствовал себя живым. По-настоящему.

Когда-то, в другой жизни, это было иначе. Жена Надя сгорела от рака. Дочку сбила машина на перекрёстке — он отпустил её руку на одну секунду, и этого хватило навсегда. Потом была пустая квартира, пистолет Макарова у виска и палец, который так и не нажал. Потом — война, куда он пошёл за «законной пулей». Но война вместо смерти дала ему людей, а Серый Предел выжег из него мученика — грубо, до живого мяса, как полевой хирург выжигает гангрену. И теперь чёрная воронка в груди, которая столько лет затягивала всё — память, волю, желание дышать, — исчезла. Осталась лишь тяжёлая, но светлая усталость человека, который наконец-то вернулся с затянувшейся войны. У него была новая семья — странные, дикие, древние, но свои. И тишина больше не убивала.

Перед ними, на стене, которую занимал 80-дюймовый телевизор, мелькали курорты. Пхукет — белый песок, бирюзовая вода, пальмы, склонившиеся над океаном, как уставшие танцовщицы. Бали — террасированные рисовые поля, храмы в джунглях, закаты, от которых захватывает дух даже у тех, кто не верит ни во что, кроме таблицы Менделеева. Мальдивы — те самые хижины на воде, где ты просыпаешься, и под тобой плывут рыбы, а над тобой — такое небо, какое бывает только в рекламе и в раю, который, по мнению Марго, не существует.

Кочан откинулся на спинку дивана, потягивал «Жигулёвское» — единственное пиво, которое он признавал, — и мысленно уже был там. На Бали. В шортах. С холодным бокалом в руке и без единой мысли о бесах, леших, мороках и прочей нечисти, которая лезла с Дороги Сна, как тараканы из щелей. Старый солдат навидался всего. Кочан прошёл через всё это и когда Эрнест рассказал ему о грядущей миссии-сопровождения, он с энтузиазмом воспринял это как отпуск с единственным желанием: потюлениться. Просто лежать на солнце, как ящерица, и чтобы никто, ни одна живая или мёртвая душа, не требовала от него ничего, кроме моргания.

— Бали, — мечтательно протянул он, глядя, как по экрану проносится волна, идеальная, как математическая формула. — Туда же батя твой любит сбегать от проблем. Бали — это же его место, да? Коктейли, лень, океан.

— Бали — это куда Мерлин сбежал, когда сломался, — отозвалась Марго, и в её голосе мелькнула тень — тень дочери, которая так и не смогла простить отцу, что он выбрал бессмертие вместо способности чувствовать. — Получил своё бессмертие, потерял всё остальное и теперь сидит на Бали, пьёт коктейли и предаётся абсолютной, беспросветной лени. Ему плевать на всё. Так что Бали — это последнее место, которое я бы рассматривала.

Кочан хмыкнул. Он знал эту историю — Марго рассказывала, и не раз. Её страх стать такой, как Мерлин: живой снаружи, пустой внутри. Жажда родилась именно оттуда — от ужаса перед отцом, который перестал быть отцом и стал просто бессмертной оболочкой.

— Ладно, не Бали, — согласился Кочан. — Может, хотя бы в Анталию? — В его голосе была мольба, с которой тонущий хватается за соломинку, а солдат перед атакой — за фляжку. — Там и море, и руины есть, ты руины любишь. И недорого.

Марго остановила переключение. На экране замер рекламный ролик — лазурное побережье, древние колонны, апельсиновые сады. Анталия. Город, который был основан, когда Марго уже жила свою вторую жизнь, и который для неё был примерно так же интересен, как для Кочана — новый сезон «Давай поженимся».

Она покачала головой. Медленно, с расстановкой, как человек, который готовится нанести удар, от которого невозможно увернуться.

— Мы едем в Евпаторию!

Слово прозвучало в тишине лофта, как выстрел стартового пистолета — резко, неожиданно и с абсолютной безальтернативностью. Кочан поперхнулся пивом. Пена брызнула на его любимую камуфляжную футболку, и он, кашляя, уставился на Марго так, будто она только что объявила, что они летят на Луну на самодельной ракете.

— В Евпаторию?! — выдохнул он, когда способность дышать вернулась. — Да ты шутишь!

— Никаких шуток! — Марго села прямо, и её карие глаза с золотистыми искорками — те самые искорки, которые Кочан про себя называл «предупредительными маячками», — радостно блеснули. Не опасным блеском, нет. Другим — чистым, детским, почти заразительным. Таким блеском они сияли, когда Марго была по-настоящему, неконтролируемо счастлива, что случалось примерно раз в столетие. — Ты только представь!

Она вскочила с дивана и принялась ходить по лофту — быстрыми, резкими шагами, как хищник в вольере, — жестикулируя с такой страстью, что гипсовый слепок чьей-то руки в раме из чёрного дерева, казалось, вот-вот отлетит от стены.

— Золотые пляжи! — Марго выбросила руку в сторону экрана, хотя на нём сейчас был вовсе не Крым, а реклама турецких отелей. — Куча военных! Постоянные тревоги по беспилотникам, запах моря и опасности! Это же идеальный адреналин и эмоции!

Кочан моргнул. Потом ещё раз. Потом открыл рот, закрыл, и снова открыл — как рыба, которую вытащили из воды и показали расписание электричек до Евпатории.

— Ты… — он пытался сформулировать мысль, которая в его голове выглядела как знак препинания, состоящий исключительно из вопросительных знаков, — ты хочешь поехать в город, по которому летают беспилотники, потому что это… адреналин?

— Да! — Марго развернулась к нему, и в её голосе была та самая безумная, заразительная энергия, от которой Кочан обычно хватался за голову, но втайне обожал. — Ты не понимаешь, Кочан. Ты — смертный. Твой организм сам производит адреналин по расписанию — встал, попил кофе, пошёл на работу, кто-то выстрелил — оп, порция готова. А я… я забыла, как это — по-настоящему бояться. По-настоящему надеяться. По-настоящему не знать, что будет через пять минут. Тревога по беспилотникам — это когда ты сидишь на пляже, и вдруг завывает сирена, и ты не знаешь, учебная это или настоящая, и сердце стучит, и ты бежишь, и вокруг тебя бегут люди, и все живые, все настоящие, все напуганы одинаково — вот это мне и нужно! Вот это кормит Жажду!

— Ты больная!

Он смотрел на неё — на эту древнюю, могущественную сущность, которая когда-то одним щелчком пальцев заставляла горы расступаться, а сейчас стояла перед ним в растянутой футболке и собиралась отправиться в крымский городок с сиренами и песком, потому что ей нужно было чувствовать себя живой. И в этот момент Константин Котов, видевший вещи, от которых нормальные люди сходили с ума, почувствовал, как у него сжимается сердце. Ведь она действительно больна...

— И к тому же, — добавила Марго, и её голос внезапно потеплел, стал тише, интимнее, словно она делилась секретом, который не рассказывала никому, — этот город старше меня. А это, поверь, огромная редкость. Евпаторию основали две с половиной тысячи лет назад. Две с половиной тысячи, Кочан! Когда я родилась, она уже стояла. Уже знала войны, нашествия, империи, которые рушились, и новые, которые строились на их руинах. Она помнит больше, чем я. — Марго на мгновение замолчала, и что-то мелькнуло в её глазах — не искорки, а тень. Тень существа, которое прожило так долго, что само стало руиной, и которое искало другой руине, чтобы не чувствовать себя одинокой. — Короче, хочу туда, хоть убей, и всё.

Кочан поставил пиво на стол. Тяжело вздохнул — тем самым вздохом, которым вздыхают все ветераны всех войн, когда понимают, что битва проиграна ещё до начала. Он знал этот тон. Этот тон означал: решение принято, обсуждение закрыто, любые аргументы будут проигнорированы с презрением, которого хватило бы на небольшой средневековый суд. Он видел этот тон в действии — когда Марго решила, что они пойдут спасать Моргану, когда она решила, что они будут работать вместе, когда она решила, что он будет пить чай вместо водки. Каждый раз он сопротивлялся. Каждый раз проигрывал.

— Ладно, — произнёс он обречённо. — Евпатория. — Ну только скажи мне, командир… — Кочан поднялся с дивана, подошёл к ростовому зеркалу в тяжёлой золочёной раме, которое стояло в углу лофта, и с надеждой посмотрел на отражение — своё, уставшее, обветренное, с шрамом над бровью, и не только своё. В стекле мелькнуло что-то — не его лицо, а тень, движение, шёпот другого пространства, — и Кочан по привычке отступил на шаг. Он знал, что это зеркало. Знал, что за ним — Дорога Сна, перекрёсток миров, сантехнический узел реальности, по которому Марго ходила так же непринуждённо, как он — по коридорам департамента. Но знать и чувствовать — разные вещи, и каждый раз, глядя в это стекло, Кочан ощущал, как по позвоночнику пробегает холодок, которому его внутренний скептик не мог найти рационального объяснения. — Мы же через зеркало пойдём? Быстро и без проблем? Шагнул там, шагнул здесь — и мы на месте. Ну?

Марго не ответила сразу. Она стояла у окна, спиной к нему, и смотрела на ночные Патриаршие. Внизу, у пруда, горели фонари — жёлтые, тёплые, человеческие. По набережной шли люди — обычные, смертные, ничего не знающие ни о 13-м сенатском департаменте, берегущим их от всякой нечисти, ни о Дороге Сна, ни о древних ведьмах, которые живут в пентхаусах и забывают заклинания. Они шли, смеялись, целовались, спорили о пустяках — и каждая секунда их жизни была наполнена тем, чего Марго отчаянно не хватало: обыденностью. Простой, скучной, бесценной обыденностью.

— Не… — наконец произнесла она, и в этом коротком слове было столько всего, что Кочан невольно обернулся. Марго покачала головой, не оборачиваясь, и в её голосе скользнула непривычная уязвимость — та самая, которую она показывала крайне редко и только ему. — Я же говорю, что забывать много чего начала. Опасно мне сейчас на Дороге Сна.

Дорога Сна. Бесконечное пространство серого тумана, мир через который пролегают дороги в другие миры. На Дороге у Марго был строгий лимит — три часа, и ни секундой больше. Три часа, прежде чем туман начнёт растворять её разум. И каждое заклинание, каждое использование магии сжигало это время быстрее. Когда они шли к Моргане, Марго вела их по Дороге — а он шёл за ней, касаясь её плеча, окликая по имени, задавая вопросы, заставляя её мозг работать, бороться с туманом, который жрал воспоминания одно за другим.

— А то опять вести меня за руку сквозь туман будешь, как тогда, когда Моргану искали, и я начала таять на глазах, — продолжила Марго, и теперь она обернулась, и Кочан увидел её лицо — без маски, без наглости, без брони. Усталое. Человеческое. — И это ещё повезло, что тогда Жертвенный Бассейн рядом оказался, куда я кровь отдала, хоть это и ускорило проклятие. Нее…

Она махнула рукой — жест, который одновременно означал «я не хочу об этом говорить» и «я уже всё решила, но мне нужно было это произнести вслух, чтобы самой поверить».

— Мы поедем как нормальные люди, — объявила Марго, и в её голосе снова зазвенела та самая сталь, которую Кочан знал и, чёрт возьми, любил, хотя ни за какие деньги в этом не признался бы. — На машине, с ветерком. У меня внизу белый «Мерседес» S-класса припаркован.

Кочан открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Белый Mercedes S-класса. Дорога на юг. Тысяча с лишним километров по трассе М-4, через Воронеж, Ростов, потом мост через Керченский пролив — и Крым. Он представил: Марго за рулём, ветер в волосах, скорость сто двадцать, и она, древняя ведьма, которая не умеет плавать по-человечески, но гонит как Формула-1, потому что ей нужны эмоции.

А потом он представил другую картину: Дорога Сна. Тающая Марго. Её ледяная рука в его ладони. Пустоту в её глазах, в которой не остаётся даже его имени.

— Ладно, — сказал Константин Котов, ветеран-штурмовик, позывной «Кочан» — На машине так на машине. Только за рулём — я.

Марго смерила его взглядом — долгим, оценивающим, с прищуром. Потом улыбнулась.

— Вот именно, Кочан. Ты — за рулём. Я — ветер ловлю. И мы едем в Евпаторию.

За окном ночные Патриаршие горели жёлтыми фонарями, а в зеркале в золочёной раме что-то шевельнулось — тень, движение, шёпот Дороги Сна, которая терпеливо ждала своего часа. Но Марго не смотрела в зеркало. Она смотрела на Кочана. И в её карих глазах с искорками — тех самых, которые сегодня горели лихорадочным, отчаянным светом, — сейчас горело что-то другое.

Завтра они поедут на юг. На белом «Мерседесе», с ветром, без магии, как нормальные люди. Древняя ведьма, которая забывает заклинания, и старый солдат, который помнит всё.

Евпатория ждала.

Глава 2. Сила позитивного мышления

Утреннее солнце бесцеремонно ударило Марго по глазам. Наглое, московское, июньское светило, не спрашивающее разрешения и не подозревающее, что перед ним существо, способное одним щелчком пальцев погрузить город во мрак. Марго поморщилась и натянула шелковую подушку на голову, пытаясь отгородиться от резкого света, бьющего сквозь панорамное окно во всю стену.

За окном Патриаршие пруды уже жили привычной рутиной. Внизу собачники выгуливали питомцев, бегуны в ярких кроссовках наматывали круги у воды, а старушки на лавочках оживленно делились новостями. Марго прижалась лбом к стеклу и смотрела на них — долго, завороженно, как смотрят на костёр.

Ведьма села в кровати. Каштановые волосы торчали в разные стороны, как воронье гнездо после бури, а на щеке отпечаталась красная полоса от скомканной простыни. Зевнув по-кошачьи, она накинула изумрудный шелковый халат и босиком прошлепала в гостиную.

Музей мгновений хранил утреннюю тишину: гипсовые слепки чужих эмоций казались холодными и застывшими. Посреди этого безмолвного зала на белом диване сидел Кочан — уже одетый в камуфляжные штаны и серую футболку. Он пил воду из кружки с выражением человека, чей внутренний будильник намертво установлен на пять утра.

— Ты чего не спишь? — Марго опустилась рядом, подогнув ноги.

— Привык рано вставать, — пожал он плечами. — И вообще, нам ехать.

— Костя, — она ехидно улыбнулась, — ты как ребёнок перед экскурсией.

— А ты как… — он осекся, поймав её взгляд. В карих глазах мелькнуло что-то — короткая, неуловимая вспышка, как отсвет на стекле. — Впрочем, ладно.

Кочан встал и направился к кухне, а Марго тем временем скользнула в ванную. Вскоре из-под шума воды донеслось мелодичное пение — древняя кельтская песня, в которой каждая нота звучала как заклинание.

Пока она принимала душ, на кухне зазвякала сковорода, зашипело масло, и по лофту поплыл густой, вкусный запах жареного бекона. Когда Марго, свежая и пахнущая дорогим шампунем, вышла в гостиную, Кочан уже расставил тарелки. Яичница с неровно нарезанным поджаристым беконом выглядела сурово, желтки где-то растеклись, но пахло божественно.

— Выглядит сурово, — оценила Марго, накалывая кусок бекона на вилку.

— Нормальный мужской завтрак, — ответил Кочан. — Быстро и сытно, до обеда про еду не вспомнишь. За ресторанной подачей — это не ко мне.

Марго рассмеялась настоящим, живым смехом, от которого, казалось, даже мертвый гипс на стенах чуть потеплел.

После завтрака Кочан проверил вещи: свой потертый армейский рюкзак и её массивный кожаный чемодан. Проверил воду, бутерброды, аптечку и документы — привычка, от которой не избавляются даже в мирной жизни.

Через сорок минут они спустились на подземный паркинг. «Мерседес» S-класса — длинный, хищный кабриолет — ждал на привычном месте. Сейчас мягкая крыша была поднята, но Кочан знал: как только они вырвутся на трассу и потеплеет, они её опустят.

Он сел за руль, привычно отрегулировав зеркала и кресло. Марго опустилась на пассажирское сиденье, откинула голову на подголовник и довольно прикрыла глаза.

— Погнали, — сказала она.

Двигатель тихо и мощно мурлыкнул, и кабриолет плавно выкатился из паркинга в московское утро.

Они выехали со двора, где самые ранние пташки - московские пенсионерки выгуливали смешных суетливых шпицев. Машина неспешно катила по Малой Бронной, мимо ещё закрытых ресторанов, мимо стеклянных витрин, в которых отражалось июньское солнце, мимо Патриарших — тех самых прудов, которые Марго помнила ещё болотом.

— А знаешь, — она повернула голову к окну, и голос её стал неожиданно тихим, — здесь когда-то были леса. Глухие, непроходимые. И финно-угорские племена жгли костры. Вот тут, где сейчас модный бар с крафтовым пивом и бургерами за восемьсот рублей, люди сидели у огня. А теперь — бетонка и реклама «Сбера».

— Ты ностальгируешь по кострам? — Кочан перестроился в левый ряд, плавно обгоняя маршрутку.

— Нет, по тому, что воздух был чище. Но и по кострам тоже. — Марго улыбнулась той особой улыбкой, которая появлялась у неё, только когда она вспоминала что-то из своих прожитых тысячелетий. Не снисходительной, не насмешливой — просто тихой, как свет далекой звезды, которая давно умерла, но её лучи всё ещё летят сквозь космос. — Костры пахли иначе. Дым, хвоя, можжевельник, жареное мясо. Не выхлопные газы и не вейп со вкусом манго и маракуйи. Люди сидели вокруг огня и рассказывали истории. Никто не пялился в экраны. Все смотрели друг на друга.

— Звучит как реклама пещерного образа жизни.

— Звучит как правда. Которую ты, смертный, уже не вспомнишь, потому что ваш срок памяти — три поколения. Бабушка помнит, как пекла хлеб. Внучка помнит, как бабушка пекла хлеб. Правнучка помнит, что бабушка вроде бы что-то пекла. А дальше — всё. Чистый лист. Вы каждый раз начинаете с нуля.

Кочан не ответил. Он выруливал на МКАД — бетонную петлю, которая обнимала город, как не слишком дружелюбный, но привычный удав. Утром трасса была ещё относительно свободна: поток двигался ровно, без глухих пробок, и тяжелый «Мерседес» шел по асфальту мягко и уверенно. Кочан вёл спокойно, без суеты и лихачества — не потому что не умел, а потому что лишняя скорость создаёт лишние проблемы.

Марго откинулась на сиденье и вытянула ноги. Кроссовки скинуты на коврик, потертые джинсы, белая футболка, солнечные очки сдвинуты на макушку. Она смотрела в окно так, словно видела мир впервые. Московские высотки, строительные рынки, склады, пестрые заправки — всё мелькало за стеклом, и она ловила каждую деталь, прижимаясь носом к окну, как ребёнок.

Со МКАД они свернули на трассу М-4 «Дон». Дорога приняла их в свои объятия — бесконечная лента асфальта, уходящая на юг, в сторону Воронежа, Ростова, Краснодара и дальше — через пролив, в Крым.

— До Ростова около тысячи, — сказал Кочан, бросив короткий взгляд на навигатор. — Если без пробок — часов двенадцать.

— Нам некуда спешить, — отозвалась Марго. — Я хочу впитать каждую минуту. Каждый километр. Каждый придорожный ларёк с чебуреками. Каждое поле. Каждую корову.

— Каждую корову?

— Особенно коров. Я их обожаю. Большие, спокойные, философские. Стоят, жуют, смотрят в вечность. У них нет Жажды, нет проклятия Забвения, нет Дороги Сна. Просто — трава, жвачка и абсолютный покой. Мне нравится.

Кочан хмыкнул и прибавил газу. Не потому, что торопился. А потому что дорога этого просила.

Они ехали уже второй час. Солнце поднималось всё выше, заливая салон ослепительным светом и нагревая черную кожу сидений. Городские пейзажи давно остались позади, сменившись бескрайней, монотонной лентой Центральной России. За окном мелькали поля, перемежающиеся островками лесополос, редкие заправки с выцветшими вывесками и колонны большегрузов.

Поначалу Марго искренне наслаждалась этой сменой декораций. Она вертела головой, впитывая каждую деталь.

— О, берёзы! — восторженно воскликнула она, указывая пальцем на проносящуюся мимо рощицу. — Настоящие! А вон там, смотри, коровы на поле!

Она сделала паузу, провожая взглядом стадо бурёнок.

— Какие милые, — с чувством добавила ведьма, откидываясь на подголовник.

Но постепенно, по мере того как километры наматывались на колеса, а пейзаж за окном упорно отказывался меняться, её энтузиазм начал угасать. Восторг сменился легкой скукой, а скука — раздражением, свойственным существам, привыкшим к более динамичным развлечениям.

Марго ерзала на сиденье, меняла позу, вздыхала, снимала и снова надевала солнечные очки. Наконец, она не выдержала.

— Кочан, — протянула она капризным тоном, — а долго ещё будет вот это вот всё? Ну, поле, лес, поле, лес? Это какое-то визуальное издевательство.

— Вся Россия такая, — невозмутимо отозвался Кочан, глядя на дорогу. — Привыкай.

— Я знаю, что она такая, — фыркнула Марго. — Но когда едешь на лошади, ты чувствуешь каждую кочку, каждый порыв ветра, каждый запах. Дорога живая. А в машине — как в кинотеатре. Ты просто сидишь и смотришь бесконечный, скучный фильм про деревья. Я хочу чувствовать дорогу, Кочан.

— Договорились же — никакой магии, — жёстко отрезал он. Он знал этот её тон. Сейчас начнётся: «А давай я наколдую портал», «А давай ускорим время», «А давай превратим эту фуру в стадо диких кабанов». — Терпи. Ты сама хотела ехать как нормальные люди. Вот и наслаждайся человеческой скоростью.

Марго демонстративно, с глубоким трагизмом вздохнула.

— Нормальные люди... — пробормотала она себе под нос. — Нормальные люди сдохли бы от скуки на второй сотне километров.

От нечего делать она потянулась к магнитоле. Начала крутить ручку настройки, пропуская столичные радиостанции и выискивая что-нибудь местное, провинциальное. Салон наполнился обрывками шансона, новостями об урожае озимых и бодрыми голосами региональных диджеев.

— «Только сегодня! В магазине сантехники "Мойдодыр" скидка на унитазы — пятнадцать процентов!» — радостно возвестил женский голос из динамиков.

Марго расхохоталась.

— Слышал, Кочан? Унитазы со скидкой! Вот это страсти! Вот это масштаб! — она издевательски похлопала в ладоши. — А ты говоришь, в России скучно.

Кочан только покачал головой, не отрывая взгляда от трассы.

Через некоторое время Марго выключила радио. В машине снова повисла тишина, нарушаемая лишь шуршанием шин и шумом встречного ветра. Ведьма откинула голову на подголовник, закрыла глаза и подставила лицо теплым солнечным лучам. Её пальцы бездумно чертили невидимые узоры на кожаном подлокотнике.

— Знаешь, чего не хватает этой трассе? — задумчиво произнесла она, не открывая глаз. — Суеты. Какого-нибудь... абсурда. Чего-то, что выбило бы её из этой сонной колеи.

Кочан напрягся.

— Марго, не начинай.

— Нет, ты только представь! — она резко села, глаза её хищно блеснули. — Вот было бы весело, если бы мы сейчас встали в глухую пробку. И не из-за аварии или ремонта, а из-за коров! Сотня бурёнок на асфальте. ДПС с жезлами бегают, ничего сделать не могут. Дальнобойщики матерятся по рациям. Все гудят, психуют, а коровы стоят и жуют жвачку. Абсолютный, сюрреалистический хаос! Красота.

— Не каркай, — мрачно бросил Кочан, машинально сбрасывая скорость.

— Я не каркаю, Кочан, — Марго снова откинулась на сиденье и с блаженной улыбкой закрыла глаза. — Я мечтаю. А мечтать, как известно, не вредно.

Прошло полчаса. Может, сорок минут — Кочан не считал, потому что на трассе время измеряется не минутами, а километровыми столбами, и каждый из них выглядит точно так же, как предыдущий: облупившийся бетон, выцветшая цифра, придорожный мусор — пластиковая бутылка, пакет, растерзанный ветром.

Солнце забралось в зенит и теперь давило на салон, как пресс. Кондиционер работал на износ, но жар просачивался сквозь стёкла, превращая машину в уютный, дорогой, пахнущий кожей филиал преисподней. Марго дремала — по-настоящему, с приоткрытым ртом и сбившимся на щеку локоном, — и лицо её в эти мгновения было почти детским, без обычной маски всезнающей надменности. Кочан мельком взглянул на неё и подумал, что так, во сне, она меньше всего похожа на существо, способное, одним словом, обратить город в соль. Просто женщина. Просто устала. Просто доверила ему руль и отключилась, как обычный человек, который знает, что рядом — тот, кто довезёт.

Именно в этот момент, когда Марго спала, а дорога стелилась под колёса ровной, скучной лентой, — именно тогда впереди и вспыхнули тормозные огни.

Сначала один — красная точка далеко-далеко, как звезда на горизонте. Потом второй. Третий. Пятый. Десятый. Цепочка красных огней загорелась по всей ширине трассы, как гирлянда на новогодней ёлке, которую кто-то забыл снять до июня. Кочан инстинктивно убрал ногу с газа. Рука сама нашла руль крепче — рефлекс, вбитый годами за рулём, когда стоять значит умереть. Дорога не должна стоять. Дорога — это движение. Если дорога стоит — значит, что-то произошло.

Он плавно снизил скорость, не тормозя резко — не создавай пробку, не паникуй, сначала оцени обстановку. Кабриолет катился по инерции, приближаясь к хвосту остановившегося потока.

— Марго, — негромко позвал он, не повышая голоса. Он знал: будить её резко нельзя — можно получить локтём в нос, — Просыпайся.

— М-м? — она открыла один глаз, как кошка, которую потревожили на солнечной лежке. — Чего?

— Впереди что-то. Стоим.

Марго потянулась, хрустнув плечами, и села прямее. Огляделась с видом существа, которое не понимает, почему мир осмелился остановиться без её разрешения.

— Авария? — лениво предположила она, доставая из бардачка солнечные очки.

— Не видно. Может, ремонт. Может, проверка документов.

Они подъезжали ближе. Поток сжался до одного ряда, машины еле ползли, водители вытягивали шеи, пытаясь разглядеть причину остановки. Кочан тоже вглядывался — привычным, натренированным взглядом, который умел считывать опасность по контуру тени и углу стоящей машины. Но вместо аварии, вместо дорожных рабочих в оранжевых жилетах, вместо машины ДПС с мигалкой — вместо всего этого он увидел нечто настолько абсурдное, что его мозг на секунду отказался это обрабатывать.

Трасса М-4 «Дон», федеральная трасса, одна из главных артерий страны стояла намертво. Посреди асфальта, уверенным и абсолютно невозмутимым стадом, расположились коровы.

Их было много. Очень много. Десятки — может, тридцать, может, сорок, — и они чувствовали себя на трассе как дома. Бурые, пёстрые, чёрные, с огромными внимательными глазами, в которых плескалось то самое философское спокойствие, которым Марго так восхищалась недавно. Они стояли, лежали, бродили между полосами, методично и без спешки поедая придорожную траву, и никому не собирались уступать дорогу. Одна особенно крупная, с белым пятном на лбу, стояла ровно по центру левой полосы, словно капитан на мостике, и размеренно жевала жвачку с выражением глубочайшего удовлетворения на морде.

Водители сигналили. Гудки сливались в разноголосый, нервный хор — кто-то давил на клаксон коротко и зло, кто-то держал длинно, с отчаянием. Коровы не реагировали. Вообще. Ни одна даже не повернула головы. Они слышали гудки так же, как слышат дождь или ветер — как фон, как погоду, как нечто, не заслуживающее внимания.

Кочан остановил машину. Заглушил двигатель. Повернулся к Марго.

Она уже не спала. Она сидела прямо, глаза — распахнуты, и в них проступала синева — глубокая, светящаяся, как вода в пещерном гроте. Кочан знал этот свет. Он видел его в бою, видел, когда она колдовала, видел, когда она злилась или ликовала. Синева в глазах — значит, внутри неё что-то резонирует. Что-то откликается.

— Марго, — произнёс он тихо, почти спокойно, но в его голосе была та особенная нота, с которой сапёр спрашивает: «Ты уверен, что провод красный?» — Коровы. На трассе.

— О! — Марго привстала на сиденье, обхватив подголовник обеими руками, и прищурилась, разглядывая стадо с искренним, неподдельным восторгом. — Какие красивые! И правда — сбежали с фермы?

— Ты только что говорила про коров, — медленно, чеканя каждое слово, произнёс Кочан. — И тут они появляются.

— Совпадение, Кочан. Магия тут ни при чём, — она отмахнулась, но голос её чуть дрогнул, а синева в глазах стала гуще.

Кочан долго смотрел на неё. Тот самый взгляд исподлобья, тяжёлый, как приклад, — взгляд, от которого новобранцы бледнели и замолкали. Марго этот взгляд знала, обычно она его игнорировала, но сейчас — именно сейчас — под ним чуть поёрзала на сиденье. Совсем чуть-чуть. Неприметно. Но Кочан заметил.

— Ты колдовала? — спросил он прямо.

— Нет! — Марго изобразила такую искреннюю, такую театральную обиду, что почти убедила бы кого угодно. Почти. Но не Кочана. — Я просто… подумала. Сильно. И, возможно, моя мысль стала чуть более… материальной. Но это не колдовство, это… сила позитивного мышления.

— Мы стоим в пробке из-за твоего позитивного мышления, — констатировал Кочан.

— Кочан, посмотри на это с другой стороны, — Марго развернулась к нему, и теперь в её голосе не было ни капли виноватости — только торжество, живое и искреннее. — Мы — участники истории. Когда ещё увидишь стадо коров на М-4? Это же абсурд! Сюрреализм! Дали бы позавидовал! Пол сотни бурёнок на федеральной трассе — это поэзия, Кочан. Плохая, нелепая, но поэзия.

Кочан ничего не ответил. Он достал сигареты, щёлкнул зажигалкой, затянулся. Выдохнул дым в приоткрытое окно. Посмотрел на коров. Посмотрел на Марго. На её сияющее лицо, на синий отсвет в глазах, на пальцы, которые уже безотчётно выводили на подлокотнике какие-то знаки — полузабытые, полусознательные, как язык, на котором перестала говорить, но который всё ещё помнит рот.

И подумал — не впервые и не в последний: эта женщина — беда. Красивая, древняя, обаятельная, остроумная — и беда. Но без неё было бы ещё хуже. Без неё была бы тишина, а после войны он тишины не выносил.

Минут через десять после того, как Кочан заглушил двигатель, прибыла кавалерия. Несколько патрульных автомобиля ДПС, синие мигалки которых нервно моргали над толпой коров. Из машин вышло около десятка инспекторов — в жёлтых светоотражающих жилетах, с жезлами, с выражениями лиц людей, которые готовились к обычному рабочему дню на трассе, а получили вместо него сюрреалистический перформанс.

Старший лейтенант — грузный мужчина с усами, которые выглядели так, будто он украл их у моржа, — встал перед стадом и поднял жезл с таким видом, будто эта палочка обладала магической властью над млекопитающими. Он не обладал. Коровы смотрели на него с тем же философским безразличием, с каким смотрят на дождь, на солнце, на рекламные щиты «Черноголовки» вдоль трассы. Жезл — это для людей. Для коров жезл — просто палка. У них свои приоритеты.

— Ну, давайте, шугайте! — крикнул кто-то из дальнобойщиков, высунувшись из кабины фуры. — Они ж не понимают по-русски!

Инспекторы пытались. Правда, пытались. Они размахивали жезлами, хлопали в ладоши, свистели, топали ногами. Одна особенно предприимчивая сотрудница — молодая, коротко стриженная, с решительным подбородком — даже попыталась обойти корову с фланга, загоняя её к обочине. Корова посмотрела на неё. Медленно, внимательно, снизу вверх — так смотрят на детей, которые мешают взрослым делам. Потом повернулась и сделала два шага в противоположную сторону, даже не ускорившись — просто ушла, спокойно и невозмутимо, как королева, покидающая приём, где подали не тот сорт шампанского.

Водители начали выходить из машин. Сначала по одному — самые нетерпеливые, те, кому надоело сидеть и гудеть. Потом — толпой. Мужчины в спортивных штанах и шлёпанцах, женщины с детьми на руках, дальнобойщики в промасленных кепках. Кто-то доставал телефоны и снимал — конечно, снимал, это же контент, это же история, которую можно будет рассказывать внукам: «А помнишь, бабка, как мы стояли на М-4 из-за коров? Нет, не из-за аварии. Из-за коров. Честно». Кто-то ругался — длинно, зло, виртуозно, с тем особым русским матом, который сам по себе является формой народного искусства. Кто-то ржал — громко, заливисто, от души, потому что абсурд — это лучшее лекарство от дорожной тоски.

Марго сияла. Не улыбалась — сияла, как человек, который только что получил подтверждение, что мир всё ещё способен на неожиданности. Она высунулась из окна по пояс, локти на дверцу, ветер шевелит волосы, и восторг в глазах горит, как огонь.

— Молодцы! — крикнула она инспекторам, сложив ладони рупором. — Давайте, давайте! У вас отлично получается! Не сдавайтесь!

Кочан, сидевший за рулём с сигаретой и выражением лица человека, который заслужил покой, но не получил его, медленно повернул голову.

— Ты издеваешься?

— Нет, я поддерживаю, — серьёзно ответила Марго. — Им сейчас тяжело. У них работа — регулировать движение. А тут — коровы. Ни в одном регламенте не прописано, как гнать коров с федеральной трассы. Они растеряны. Им нужна моральная поддержка.

— А нам? — Кочан затянулся, выпустил дым в приоткрытое окно. — Нам не нужна моральная поддержка?

— А нам хорошо, — Марго откинулась на сиденье, скрестила руки на груди и посмотрела на него с той особенной, невозможной смесью надменности и нежности, которая была исключительно её. — У нас есть бутерброды, вода и отличная погода. И вид на сорок коров, которые победили государственную систему. Чего ещё желать?

Кочан не ответил. Он только посмотрел на неё — долгим, внимательным взглядом, в котором не было ни раздражения, ни осуждения. Просто — смотрел. На женщину, которая прожила тысячелетия, сражалась с демонами, проклинала королевства и теряла себя в сером тумане Забвения, — и которая сейчас сияла из-за коров на трассе. Из-за обычных, скучных, жующих коров.

Он затушил сигарету и молча достал из рюкзака бутерброды.

Время в пробке течёт по своим законам — не по часам, а событиям. События были такие: инспекторы сбросили по рации запрос в районную администрацию. Администрация вызвала хозяина фермы. Хозяин фермы — краснолицый мужик в заляпанном комбикормом ватнике — приехал на «Ниве» через сорок минут, ругаясь так, что дальнобойщики уважительно замолкали. Он привёл двух пастухов — молодых парней с хворостинами и выражением вселенской тоски на лицах, — и те начали методично, неспешно сгонять стадо к съезду с трассы. Коровы шли. Неохотно, с остановками, оглядываясь на асфальт, как на потерянную любовь, — но шли. Одна за другой они покидали трассу, тяжело переступая через дорожное ограждение и исчезая в высокой траве обочины. Водители аплодировали — иронически, но искренне.

Прошёл час. Может, больше. Кочан успел выкурить три сигареты, съесть два бутерброда и выслушать подробный, ни к чему не обязывающий рассказ Марго о том, как в пятом веке одно кельтское племя остановило римский легион, выпустив на дорогу свиней. «Свиньи, Кочан, — это классика. Свиньи — это мой личный вклад в военную историю».

И тут появилась она. Героиня этого безымянного эпоса. Последняя.

Крупная, чёрная с белым пятном на лбу, как будто кто-то макнул пальцы в краску и коснулся её между рогами. Она стояла ровно между двух полос и не двигалась. Вообще. Ни шага вперёд, ни шага назад. Пастух с хворостиной подходил к ней справа — она смотрела на него и даже не шелохнулась. Пастух подходил слева — ноль реакции. Инспектор с жезлом пытался обойти сзади — она повернула голову, посмотрела на него с глубокой, как океан, укоризной и на этом всё. Она нашла своё место на этой трассе и собиралась его удерживать.

Пробка не могла рассосаться из-за одной коровы. Одна корова держала тысячи людей, десятки фур и всю федеральную трассу М-4 «Дон». Это была, возможно, самая нелепая форма власти в истории человечества — и корова пользовалась ею с безупречной невозмутимостью.

Кочан вздохнул.

— Ну вот. Теперь что?

Марго не ответила. Она смотрела на чёрную корову — внимательно, сосредоточенно, словно прислушиваясь к чему-то, что обычные люди услышать не могли. Коровы — древние существа. Не такие древние, как Марго, но достаточно древние, чтобы помнить времена, когда люди ещё не построили ни одной дороги, и вся земля была пастбищем. Между ведьмой и коровой существовало нечто вроде понимания — не дружба, не союз, а молчаливое признание: обе знают, каково это — стоять на месте, когда мир требует, чтобы ты двигалась.

Марго тихо открыла дверцу. Босиком — она так и не надела кроссовки — прошлепала по горячему асфальту. Кочан напрягся, но не остановил её. Он знал этот момент: когда Марго решает что-то сделать, лучше не мешать. Не потому, что нельзя — а потому что бесполезно.

Она подошла к корове. Встала рядом — близко, но не вплотную, оставляя пространство, которое у всех живых существ означает «я не угроза, я — собеседник». Корова повернула огромную голову и посмотрела на ведьму. Карие глаза, большие, влажные, глубокие — как колодцы, на дне которых что-то мерцает. Может, отражение неба. Может — что-то ещё.

Марго наклонилась и произнесла что-то — тихо, почти шёпотом, так, чтобы слышала только корова. Кочан не разобрал ни слова. Он видел лишь, как губы Марго шевелятся, как её рука — не касаясь, просто рядом — зависла над шеей животного, и как корова замерла. Совсем. Перестала жевать. Уши дёрнулись вперёд, ловя звук.

— Там, за поворотом, действительно вкусная трава, — сказала Марго, и голос её был мягким, тёплым, почти материнским, как будто она говорила с ребёнком, который отказывается уходить из песочницы. — Сочная, зелёная, без выхлопных газов. Ты только попробуй. Но если ты сейчас не уйдёшь… — пауза, и в голосе появилась нотка, которую Кочан знал по тысячам сцен, от допросов демонов до споров с Эрнестом, — нотка, означавшая, что шутки кончились, — …я лично представлю тебя владельцу стейк-хауса в Ростове. У него, говорят, отличный гриль.

Корова медленно — очень медленно, с достоинством существа, которое принимает самостоятельное решение, а не подчиняется угрозе, — повернулась. Сделала один шаг. Второй. Третий. Перешла через ограждение и исчезла в высокой траве обочины, мелодично звякнув колокольчиком, о котором никто до этого не догадывался.

Трасса была свободна.

Марго вернулась к машине, села на сиденье, аккуратно пристегнулась и посмотрела на Кочана с выражением невинности, которая была ещё менее убедительной, чем её заявления о «позитивном мышлении».

— Что ты ей сказала? — спросил Кочан, заводя двигатель.

— По-женски поговорили, — ответила Марго, надевая солнечные очки с преувеличенной невозмутимостью.

Впереди машины уже трогались, нервно сигналя, втягиваясь в освобождённый поток. Мир возвращался в свою обычную колею — асфальт, скорость. Как будто коров не было. Как будто пробка — мелкий эпизод, который забудется к вечеру.

Марго не смотрела на дорогу. Она смотрела в окно — на пологие холмы, на лесополосы, на облака, которые к вечеру разбухли и потяжелели, как вата, пропитанная золотом. Солнце клонилось к западу, и его свет стал густым, медовым, таким, каким бывает только в июне на юге России, — и хотя до юга было ещё далеко, земля уже чувствовала его приближение, и воздух пах иначе: не бензином и не пылью, а чем-то зелёным, тёплым, живым. Травой. Полевыми цветами. Тем самым запахом, который Марго помнила с тех времён, когда трава была единственным покрытием на планете, а асфальт не снился даже самым безумным пророкам.

Она откинула голову на подголовник, закрыла глаза и улыбалась. Не усмехалась, не кривила губы в своей обычной полунасмешливой маске — улыбалась. По-настоящему. Просто и тихо, как человек, которому хорошо. Кочан видел эту улыбку редко — примерно так же редко, как солнечное затмение, — и каждый раз отмечал про себя, как моментально, как до нелепости просто она её меняла. Тысячелетняя ведьма, Моргауза Пендрагон, дочь Мерлина, сестра Артура, гроза некромантов и департаментских бюрократов — превращалась в женщину, которой хорошо. Только и всего.

Из динамиков полилась музыка. Марго машинально потянулась к магнитоле, покрутила ручку — и наткнулась на станцию, которая передавала старый русский рок. Гитарный аккорд, удар барабанов — и голос Шевчука заполнил салон, как вода заполняет пустой стакан: «Что такое осень — это небо…»

Услышала — и замерла. Потому что песня была точной. Абсолютно, хирургически точной — как будто кто-то написал её специально для этого вечера, для этой дороги, для этой машины и для двух людей в ней, которые ехали на юг без определённой цели, но с определённой надеждой.

Она начала подпевать. Тихо, почти шёпотом, попадая не во все ноты — что было странно для существа знало каждую модуляцию каждого кельтского напева. Но сейчас дело было не в чистоте звука. Дело было в другом — в том, как слоги ложились на воздух, как мелодия соединялась с шумом шин и ветром из приоткрытого окна, как тысяча с лишним лет жизни вдруг уместились в одной строчке про небо, плачущее под ногами.

Кочан молчал. Он не пел — не умел и не любил, — но его губы едва заметно шевелились, повторяя знакомые слова. Он знал эту песню. Все знали эту песню. Она была частью воздуха, которым дышало его поколение, — как «Кино», как «Аквариум», как запах костра и вкус дешёвого портвейна в девяностых. Песня, которая не нуждалась в объяснениях, потому что каждый и так понимал: осень — это не сезон. Осень — это состояние. И сейчас, в начале лета, на залитой солнцем трассе, он чувствовал её — эту щемящую, светлую осень внутри, — и не мог объяснить почему, и не пытался.

Марго открыла глаза. Повернула голову к Кочану — и долго смотрела на его профиль: жёсткую линию челюсти, седую щетину, шрам над бровью, руки на руле — тяжёлые, уверенные, привычные. Руки человека, который видел ад и вернулся. Не потому, что был сильнее ада — а потому что решил вернуться. Это было другое. Это было больше.

— Кочан, — негромко позвала она.

— М? — он не повернул головы, но плечо чуть дрогнуло — сигнал, который она научилась читать: я слушаю.

— А до Ростова ещё далеко?

— Часов восемь, если без пробок, — он усмехнулся, и в этой усмешке была тень того, что прошло: коровы, сигареты, «сила позитивного мышления». — Без коров — может, семь.

— Отлично, — Марго снова откинулась, и в её голосе не было ни нетерпения, ни усталости. Только предвкушение — чистое, почти детское, как у ребёнка, который знает, что впереди ещё целый день в парке аттракционов. — У нас ещё куча времени. Интересно, что ещё мы увидим?

— Надеюсь, не верблюдов, — буркнул Кочан.

— О! — она резко выпрямилась, и синева в глазах снова заплясала. — Верблюды — это идея! Представь: караван верблюдов переходит М-4! ДПС в истерике, дальнобойщики делают селфи…

— Марго, нет.

— Ладно, ладно, — она откинулась обратно, вскинула руки в шутливом жесте капитуляции. — Я пошутила.

Пауза. Дорога стелилась под колёса, как лента, которую кто-то разматывал из бесконечного клубка. Лесополосы мелькали, как страницы быстро перелистываемой книги. Солнце садилось — медленно, торжественно, как подобает светилу, которое делает это каждый вечер уже четыре с половиной миллиарда лет и ещё ни разу не опоздало. Его лучи били прямо в лобовое стекло, заливая салон золотом, и Марго подставила им лицо, закрыв глаза, и её ресницы — длинные, тёмные, единственная дань женственности, которую она никогда не считала нужной подчёркивать, — отбрасывали на щёки крошечные тени.

Марго заговорила — тихо, почти шёпотом, так, как говорят вещи, которые не произносят при свидетелях. Но свидетелем был только Кочан, а он не был свидетелем — он был частью этой сцены, как руль, как дорога, как солнце за стеклом.

— А знаешь, — она не смотрела на него, смотрела на облака, которые золотились на западе, как ворота невидимого города, — я впервые за долгое время чувствую себя… просто живой.

Она сделала паузу. Слово «просто» было важнее всего остального. Не «могущественной», не «древней», не «проклятой» — просто. Живой. Как те женщины на обочине, которые вывели детей посмотреть на коров. Как тот дальнобойщик, который матерился и смеялся одновременно. Как тот инспектор ДПС с усами, который размахивал жезлом перед бурёнкой, — живой, нелепый, бессильный, настоящий.

— Никакой Дороги Сна, — продолжила она, и голос её чуть дрогнул, но не сломался, — никаких проклятий. Никаких департаментов, некромантов, порталов, демонов и бесконечных совещаний у Эрнеста. Только ты, машина и эта дурацкая трасса. И коровы.

Она усмехнулась — одними уголками губ.

— Спасибо тебе.

Два слова. Два коротких, простых слова, которые не стоили бы и медяка в экономике человеческих отношений, — но для Марго они стоили больше, чем все заклинания, которые она помнила, и даже больше, чем те, которые забыла. Потому что сказать «спасибо» — значит признать, что ты нуждаешься. А Марго не нуждалась. Марго не просила. Марго была самодостаточна, как скала, как луна, как пустота между звёздами. Только вот скалы не говорят «спасибо» луне за свет. А Марго сказала. И это было больше, чем признание. Это была трещина в броне, через которую просочилось что-то живое.

Кочан кивнул. Ничего не сказал. Просто кивнул — коротко, едва заметно, как кивают люди, которые знают, что слова могут сломать момент, превратить его в неловкий монолог, в объяснение того, что не нуждается в объяснении. Он просто принял.

«Мерседес» шёл на юг. Трасса М-4 стелилась под колёса, как обещание. За горизонтом — Ростов, море, Евпатория, и всё то, чего Марго забыла или не знала, но чему была готова научиться: соль на коже, ветер в волосах, обжигающее плечи солнце. Жизнь — простая, физическая, невозвратимая — ждала её там, на конце этой дороги.

Марго закрыла глаза. Под голову лилась музыка — Шевчук пел про небо, которое плачет, и про тех, кто верит, и про тех, кто не ждёт. Пальцы её снова бездумно чертили узоры на подлокотнике. В их переплетении угадывался контур — то ли дерева, то ли дороги, то ли чего-то, у чего не было названия ни на одном человеческом языке. Марго чертила — не сознавая, не колдуя, просто позволяя руке делать то, что она помнила. И, может быть, именно в этом было настоящее колдовство — не в огненных шарах и не в ледяных волнах, а в том, что рука помнила, когда разум уже забыл.

Кочан прибавил газу — чуть-чуть, незаметно, просто чтобы машина шла ровнее. Впереди темнел контур придорожного кафе с неоновой вывеской, на которой мигала надпись «Чебуреки». Он подумал, что остановиться не помешает. Что Марго, наверное, голодна — хотя бы потому, что её «позитивное мышление» сожгло больше энергии, чем она готова признать. Что бутерброды кончились. Что впереди ещё восемь часов дороги.

А здесь — чебуреки и коровы. И Кочан за рулём. И Шевчук поёт про осень в начале лета.

И этого — более чем достаточно.

Глава 3. Как правильно употреблять „Похоть“

Ростов-на-Дону встретил их душным, густым воздухом, пахнущим рекой, пылью и жареным мясом. Белый «Мерседес» выполз с трассы М-4 в городскую ткань, и прямая, как стрела, дорога распалась на улицы — широкие, шумные, живые. Фонари уже горели, и небо над Доном темнело нехотя, словно юг не хотел отпускать день. Марго опустила стекло, и тёплый ветер ударил в лицо, принеся с собой густую смесь городских запахов: цветы с чьего-то балкона, шашлык из ближайшей закусочной и горьковатый, смолистый дух нагретого асфальта, недавно залитого у тротуара.

— Ну вот, — сказал Кочан, выруливая на Будённовский проспект. — Ростов.

Они проехали больше тысячи километров, миновали коров, чебуреки, пробки, три заправки и одну бесконечную полосу ремонта дороги, и теперь город разверзался вокруг них — громкий, южный, бесцеремонный.

Марго не ответила. Она смотрела. На неоновые вывески, на витрины — сияющие, тёплые, полные вещей, которые никому не были нужны, но которые хотелось купить просто потому, что красиво. На людей — нарядных, громких, смеющихся, — которые выходили из машин и шли куда-то, словно весь мир ждал именно их. Музыка лилась из открытых дверей ресторанов, смешиваясь с характерным гэкающим говором и смехом. Такси сигналили, девушки на каблуках цокали по тротуарам, парни на мотоциклах ревели моторами на светофорах. Весь центр гудел, словно живой организм — неспокойный, горячий, голодный до ночи.

Марго вдохнула — глубоко, жадно, как человек, долго дышавший спёртым воздухом комнаты и вдруг вышедший в поле под высокое небо.

— Живой, — сказала она. — Город живой.

Кочан глянул на неё — коротко, из-под брови. Это был аппетит до впечатлений и жизни. Контролируемый аппетит. Ей просто нужно проветриться. Двенадцать часов в машине — этого хватит, чтобы сойти с ума.

Отель нашли быстро — неброский пятиэтажный особняк с белой лепниной, красной крышей и вывеской «Отель Тихая Гавань». Кочан припарковал «Мерседес» во дворе. Заглушил двигатель. Тишина обрушилась так, как бывает после долгой дороги: в ушах ещё шумит мотор, а вокруг уже тихо. И кажется, что оглох.

На ресепшене их встретила женщина с таким выражением лица, будто она всю жизнь ожидала именно этих двоих, и вот они наконец пришли. На стене за ней висела рамка с цитатой Шолохова: "В сущности, человеку надо очень немного, чтобы он был счастлив." Марго скользнула по ней взглядом, но не вдумалась — не потому, что не любила Шолохова, а потому что в голове уже шумел ночной Ростов.

— Два номера, — сказал Кочан, ставя паспорт на стойку.

— Два? — переспросила Марго, и в голосе её прозвучала та самая нота, которую Кочан называл «сигнальным вздохом»— когда Марго хотела сказать что-то язвительное, но сдерживалась из вежливости.— Кочан, ты боишься, что я начну храпеть?

— Я боюсь, что ты во сне начнёшь швыряться огненными шарами и сожжёшь номер, — ответил Кочан с улыбкой, не отрывая взгляда от паспорта. — А здесь деревянные перекрытия.

Марго хмыкнула. Спорить было не с чем: она и сама предпочитала своё пространство. Многие годы жизни научили её одному: звуки, которые издаёт спящий человек, — последнее, что хочется слушать по соседству. А Кочан храпел, как бульдозер. Однажды она уже имела глупость попытаться уснуть с ним в одной комнате — в том же лофте на Патриарших, после вечеринки с друзьями. Тогда она вымоталась, пытаясь победить Эрнеста в танцевальной игре, и рухнула на диван в гостиной, даже не заметив, что в углу, в огромном мягком кресле, где сестра Марго любила читать свои книжки, уже посапывает Кочан. Жил он на другом конце Москвы, и тащиться домой на ночь глядя ему было откровенно лень. Заметить его присутствие пришлось скоро: храп работал как будильник с перфоратором. Промучившись минут пятнадцать, Марго ретировалась к себе в спальню, иначе не поспала бы ни минуты.

Администратор сверилась с паспортами — «Маргарита Марленовна Аджагова», «Константин Котов» — и выдала два ключа: пластиковые карточки на кольце, с номерами «307» и «309».

— Третий этаж, окна выходят во двор, завтрак с восьми до десяти. Лифта нет — только лестница. Пароль от Wi-Fi — на брелоке.

Они поднялись пешком. На третьем этаже Кочан остановился. Коридор был узким, пахло моющим средством с искусственным ароматом лимона и слежавшейся ковровой дорожкой.

Кочан открыл 307-й — комната была маленькой, чистой, с одной кроватью, телевизором и картиной на стене: степь, закат, конь на горизонте. Он бросил рюкзак на кровать, потянулся, хрустнув плечами — тысяча километров за рулём давали о себе знать.

Марго вошла в 309-й. Вместо коня на стене висела другая картина — пасека, золотые ульи среди цветущих лип, фигурка пасечника в дыму. Она на пару секунд задержала на ней взгляд: что-то в этом было уютное, летнее, нездешнее. Бросила сумку на кровать, но разбирать вещи не стала — вышла в коридор и постучала в 307-й. Кочан открыл: он уже снял ботинки и расстёгивал воротник рубашки.

— Константин, — сказала она, и голос её был лёгким, игривым, с подвохом. — Я хочу погулять.

— Погулять, — повторил он без интонации.

— Погулять. Пройтись. Посмотреть. Выпить. Потанцевать, может быть. — Она повела плечами, словно уже слышала музыку. — Я двенадцать часов просидела в этой машине, Кочан. двенадцать. Часов. Мне нужно… — она поискала слово, — выйти. Из графика. Из себя — хотя бы на пару часов. Мне нужно что-то яркое. Неспокойное. Живое.

Кочан повернулся к ней. Посмотрел — долго, внимательно. Ей просто нужно выплеснуть энергию. Ничего страшного. Она уже полторы тысячи лет, как взрослая. Двенадцать часов в машине — он и сам хотел бы проветриться, только тихо, без людей и музыки.

— Ладно, — сказал он. — Гуляй.

Марго моргнула. Она явно ожидала сопротивления — и не дождалась.

— Серьёзно? — переспросила она с подозрением.

— Серьёзно. Ты взрослая ведьма. Ты можешь переходить дорогу без моей руки. — Он достал телефон. — Я найду тебя, если что. Маячок на телефоне работает.

— Ты поставил мне маячок на телефон?!

— Эрнест поставил, — спокойно ответил Кочан. — И мне поставил. На всякий случай.

Марго открыла рот. Закрыла. Открыла снова — и выдохнула. Спорить с ветераном, за спиной которого стоял Эрнест, а за Эрнестом — все его резонные опасения насчёт бессмертной ведьмы, потенциальной угрозы национальной безопасности, было бессмысленно. Особенно если учесть, что маячок поставили не со зла, а потому что Марго и правда умела влипать в неприятности с той же лёгкостью, с какой обычные люди влипают в пробки. Приглядывать за ней — мера не столько обидная, сколько разумная. И то, что Кочан тоже носил метку, почему-то успокаивало: значит, она не подопытная, а проходит по разряду «лиц, требующих особого наблюдения» — почти комплимент.

— Ладно, — она кивнула, пряча улыбку. — Я пошла.

Она вышла из отеля. Тёплый воздух обнял её, как старый знакомый. Ночной Ростов переодевался в вечерний наряд: огни зажигались, неон разгорался, улицы наливались жизнью. Где-то вдали — музыка. Где-то рядом — смех. Город дышал тяжело и сладко, и в его дыхании было всё, чего Марго жаждала: жар, движение, пульс.

А Кочан стоял у окна 307-го номера и смотрел, как она пересекает двор и уходит в арку, где её подхватывает неоновый свет улицы. Он видел аппетит, энергию. Он не заметил голода — настоящего, того, который уже включился, который гнал её не на прогулку, а на охоту. Кочан был слишком уставшим, чтобы читать между строк, и слишком уверенным в своей оценке, чтобы присмотреться ещё раз.

Он затушил сигарету. Встал. Проверил, заперта ли комната. И пошёл — в ночь, в город, в сторону, противоположную той, куда ушла Марго. Его путь лежал не туда, где неон и музыка. Он просто хотел отдохнуть в тишине, размять ноги. Они встретятся на рассвете. Или не встретятся — и тогда он найдёт её по маячку. Так или иначе, ночь у каждого была своя.

Она шла по Ворошиловскому, не выбирая направления — просто вперёд, в ночь, в жару, в пульс города. Ноги несли её, а голова была занята другим: она слушала. Город говорил с ней на языке, который не нуждался в словах: ритм шагов, смех из открытых окон, звон бокалов, чей-то срыв на крик, чей-то шёпот на ухо, скрежет тормозов и далёкий вой сирены. Тысячи сердец бились одновременно — и каждое звучало чуть иначе, и каждое было нотой в симфонии, которую слышала Марго.

Марго не знала, что именно ищет — клуб, бар, драку, разговор, — но знала, что найдёт. Город был полон дверей, и за одной из них был именно тот вечер, который ей нужен.

Она свернула на Красноармейскую — широкую, шумную, залитую неоном. Прошла мимо ресторана с вывеской «У Рафика», мимо кофейни, где бариста с татуировкой на шее взбивал молоко, мимо цветочного ларька, из которого пахло так густо, что хотелось есть лепестки. Ничего из этого не было её дверью. Ресторан — слишком формально. Кофейня — слишком тихо.

Она почти прошла мимо — и остановилась. Светящаяся вывеска выглядела очень лаконично: просто «Мойше» рядом с дверью. Именно эта простота её и зацепила. Марго прищурилась. Еврейская кухня? Она, чей ужин обычно состоял из французских соусов с труднопроизносимыми названиями или пиццы, привезённой курьером в три ночи, вдруг стояла перед дверью, за которой, вероятно, подавали фаршированную щуку и цимес. Ей стало интересно. Марго поднялась на крыльцо и открыла дверь, входя внутрь.

Полумрак здесь был глубоким, почти вещественным. Тёплый свет свечей отражался в тёмном дереве барной стойки, а матовые плафоны под старину смягчали его, делая лица посетителей загадочными. На стенах — резные рамы с чёрно-белыми фотографиями: Тель-Авив, Баухаус, каменные улочки, морщинистые лица с весёлыми глазами. Музыка была тихой — какой-то латиноамериканский джаз, ненавязчивый, тёплый, как стакан вина в холодный вечер. Звон бокалов — тихий, переливчатый, почти музыкальный.

Марго остановилась у входа и огляделась. Она чувствовала энергетику заведения — мягкую, обволакивающую, чуть сонную. Сидели парочки в полумраке, говорили тихо, пьяно смеялись. За стойкой — бармен с уверенными руками и улыбкой, которая говорила: я вижу вас насквозь, но мне вы нравитесь.

Она села за угловой столик — небольшой, на двоих, со свечой в низком стеклянном подсвечнике. Пламя колыхалось, отбрасывая на её лицо тёплые тени. К ней подошла официантка — молодая, карие глаза, курчавые волосы собраны в неаккуратный пучок, на губах — улыбка человека, который любит свою работу и уверен, что это видно.

— Добрый вечер, — сказала официантка, подавая меню. — Вам понравится наша коктейльная карта. Она построена вокруг семи смертных грехов!

Она произнесла это так, словно рассказывала о новом аттракционе в парке — с тем же восторгом, с той же искренностью, с той же абсолютной непонятностью, что она делает.

Марго взяла меню. Открыла. И усмехнулась — той специфической полуусмешкой, которая появлялась у неё, когда она видела чужое невежество. На карте были коктейли: «Чревоугодие», «Гордыня», «Похоть», «Гнев», «Алчность», «Зависть» и «Уныние». Каждый — с описанием, с ингредиентами, с рекомендацией. «Похоть» — с маракуйей и кокосовым кремом. «Гордыня» — с золотой крошкой. «Уныние» — с лавандой и чёрным чаем. Мило. Невинно. Как игрушечный нож, который режет по-настоящему.

— Мне «Похоть», — сказала Марго, закрывая меню. — И ещё хумус с питой.

Официантка засветилась.

— О, отличный выбор! «Похоть» — один из наших самых популярных коктейлей! С маракуйей, кокосовым кремом, лаймом и ванильным ромом. Он сладкий, томный, невероятно соблазнительный… — она понизила голос, словно раскрывая секрет, — как сам грех!

Марго посмотрела на неё — внимательно, с прищуром, как смотрят на ребёнка, который играет со спичками.

— Знаете, — сказала она негромко, — заигрывать с тем, чего не понимаешь, — не самая умная привычка. Люди думают, что просто заказывают коктейль с провокационным названием, а на деле — невольно славят порок. Сегодня «Похоть» — это напиток с маракуйей. Завтра — повод для шутки в компании. А послезавтра — просто слово, которое больше не вызывает ни страха, ни стыда. И никто не замечает, когда происходит подмена.

Официантка замерла на секунду — улыбка дрогнула, словно кто-то нажал не ту кнопку, — но только на секунду. Она не поняла или не хотела понять.

— О, это просто маркетинг! — она рассмеялась, отмахнувшись. — Гости любят яркие названия, это же весело!

Весело. Марго отвернулась. За соседним столиком парочка — он в пиджаке, она в платье с пайетками — заказывала «Похоть» и смеялась громко, запрокидывая голову. У барной стойки мужчина с важным видом дегустировал «Гордыню», держа бокал за ножку, словно это был не коктейль, а трофей. В углу девушка в чёрном пила «Уныние» и смотрела в телефон с таким выражением, словно сама жизнь высосала из неё всю радость. Люди играли с тем, что считали словами, — а это были не слова. Это были карты. И каждая карта была судьбой, которую они сами себе вытягивали, не глядя.

Коктейль принесли быстро — в низком стакане с обожжённым сахаром по краю и ломтиком лайма на дне. Хумус — в маленькой пиале, с питой: горячей, мягкой, пахнущей кунжутом, специями и свежим тестом. Марго сделала глоток. Сладко. Кокос, ваниль, лёгкий тропический аромат маракуйи. Вкусно. Но — поверхностно.

Она пила медленно, закусывая хумусом, и наблюдала. За стойкой появился мужчина — владелец. Это было видно по тому, как он двигался: не спеша, не услужливо, а с тем спокойствием, которое бывает только у людей, знающих — это моё. Лет пятьдесят с лишним, коротко стриженные волосы с сединой, очки в тонкой оправе, рабочие руки. Он опёрся о стойку неподалёку от Марго, оглядел зал и негромко произнёс себе под нос:

— Что, если убрать названия и называть коктейли просто — первый, второй, третий? — Владелец опёрся о стойку, глядя на фотографии. Голос с мягким, тёплым акцентом. — Может, тогда люди будут пить то, что им нравится, а не то, что звучит красиво.

Марго макнула питу в хумус.

— Не будут. Им нравится выбирать грех. Это дешевле настоящего.

Он повернулся к ней — неспешно, оценивающе.

— Дешевле. И безопаснее. Настоящий грех кусается. А коктейль — нет.

— Это да. — Она кивнула на меню. — Им нужна картинка укуса. Фантик. Они покупают ощущение, что рискнули, хотя просто облизали край.

— Они сами просят. Каждый вечер. «Похоть», «Гнев», «Гордыня». Я не навязываю. Спрос рождает предложение.

— Вот именно. Спрос на дешёвый грех. Им мало просто грешить — им надо покупать грех, как булочку. Потреблять. И не пачкаться.

Владелец чуть склонил голову, и в глазах мелькнула искра — не злая, но острая.

— А вы сами? Только что заказали «Похоть». Или вы чисты?

Марго усмехнулась — коротко, сухо.

— Я заказала маракуйю и ром. Название мне не нужно. Я не играю в вашу игру. Я просто пью.

Пауза. Он смотрел на неё — теперь иначе: не как на капризную гостью, а как на уравнение, которое не сразу решается.

— Значит, вы — исключение. Но таких — единицы. Остальным нужна игра. И я даю им эту игру.

— И вам не противно? — спросила она тихо. — Что они принимают жизнь за игру? Думают, будто попробовали запретное, а сами даже порог не переступили?

— Ну противно – это слишком сильно сказано. Хотя я думаю об этом иногда. — Он взял тряпку, провёл по стойке. — Но я не священник. Я держу бар.

Он выдержал паузу, глядя на свои руки.

— А вы, смотрю, держите за них ответ. Почему?

Марго перевела взгляд на чёрно-белый Тель-Авив на стене.

— Потому что я знаю цену. Настоящий грех — это не ром и фрукты. Это когда теряешь душу. А эти… — она повела плечом в сторону зала, — думают, что за восемьсот рублей купили себе немного ада. И счастливы.

— Может, это и к лучшему, — сказал он задумчиво. — Что не знают настоящего. Настоящий ад — он не в бокале.

— Настоящий ад — в последствиях. А последствий они не хотят. Только вкус. И вы даёте им вкус.

Это не было обвинением — только констатацией, от которой тишина стала плотнее.

Он не стал оправдываться. Просто кивнул.

— А вы бы что сделали? Убрали названия? Запретили?

— Я? — она допила коктейль, поставила бокал на стойку. — Ничего. Мир не переделать. Но я могу хотя бы не врать себе, когда пью. Спасибо за идею.

— Я подумаю. Правда.

— Думайте. Было вкусно. Но мне пора.

Она положила чаевые под счёт и вышла.

На улице был вечер. Тот самый час, когда город уже настроился. Марго шла по Красноармейской — и на неё смотрели. Она чувствовала взгляды — на свои распущенные волосы, на походку, в которой было что-то от хищника, вышедшего на прогулку, — и улыбалась. Не им. Себе. Потому что вечер только начинался.

Улица Красноармейская была просторной, как река Дон. Люди текли по ней в обе стороны — нарядные, громкие, душные, — и Марго тоже текла, только медленнее, потому что ей некуда было спешить. Воздух пах жареным мясом, кофе, чьим-то дорогим парфюмом и сигаретным дымом. Где-то далеко, в саду или на берегу, цикады настоящим хором откликались на ночь.

На неё смотрели. Мужчины — долго, с интересом, который не спрятать, и лишь потом, спохватившись, отводили взгляд. Женщины — быстро, оценивающе, с тем особым взглядом, который бывает только у женщин: от ног до лица, мгновенная оценка, и две возможности: либо ненависть, либо восхищение. Марго чувствовала это — и улыбалась себе. Она была королевой этой улицы — не потому, что у неё была красота и сила. А потому что у неё было то, чего не было ни у кого здесь: тысячи лет жизни за плечами, и ещё тысяча впереди.

Она увидела клуб издалека. Сначала — звук. Бас, который долбил сквозь стены, как сердце гиганта — медленно, могуче, неуклонно. Потом — свет. Розовый, насыщенный, почти плотный, как жидкость. Вывеска — чёрные буквы на розовом фоне, простые и наглые: «МЁД». Музыка лилась на улицу, и воздух вокруг входа вибрировал, как вода на медленном огне.

Марго остановилась. Улыбнулась.

— Потанцевать, — сказала она. — То, что надо.

Она направилась к входу — и столкнулась с охранником. Он был большим — широкие плечи, бритая голова, наушник в ухе, взгляд, который говорил: я вижу тебя, но ты для меня — никто. Он шагнул вперёд — одним шагом закрыв половину дверного проёма.

— Билет и дресс-код, — сказал он. Голос был низким и ровным, как бетонная стена.

Марго посмотрела на себя — белая футболка, потёртые джинсы, кроссовки. Посмотрела на него. Он даже не шевельнулся — просто терпеливо и безучастно ждал. Спорить не имело смысла и просить она не собиралась.

Кафешка оказалась рядом с клубом — в двух шагах. Марго вошла и, не заметив ни одного поднятого на неё лица, сразу нашла туалет. Заперлась на щеколду и посмотрела на себя в зеркало.

Карие глаза. Не её цвет. Она держала его магией ради того, чтобы не видеть в зеркале отца. У Мерлина были такие глаза — пронзительно-голубые, как лёд на солнце, как зимнее небо над Камелотом, как всё, что она ненавидела в нём: холод, расчёт, величие, а потом полное безразличие ко всему, не оставлявшее места для неё. Она не хотела быть на него похожей. Никогда. Ни в чём.

Но сейчас — не время прятаться. Сейчас ночь требовала настоящего. Она закрыла глаза. И отпустила заклинание.

Глаза изменились. Как волна, как вода, которая смывает краску: карий цвет радужки растекся, а и из-под него проступил настоящий, её цвет, тот, с которым она родилась, до того, как научилась его прятать. Пронзительный, глубокий, как ледяное озеро. Она открыла глаза — и увидела себя. Настоящую.

Она разделась. Быстро, деловито, без кокетства. Футболка, джинсы, нижнее бельё — всё упало на пол, как опавшая листва. Она стояла обнажённой в тесной кабинке и смотрела на себя в зеркало — и в голубых глазах горел огонь.

Затем она закрыла глаза. И начала.

Она чувствовала воздух — не как обычные люди. А как древний алхимик — как человек, который досконально знает состав мира. Воздух состоял из азота — семьдесят с лишним процентов, кислорода — двадцать один, углекислого газа — капля, пыльцы — микроскопические частицы хлопка и полиэстера от прохожих, споры цветов с балконов, молекулы жира от жареной картошки. Всё это было вокруг неё — и она видела каждую частицу, каждую молекулу, каждый атом.

Пылинки начали кружиться. Сначала медленно — как снежинки в неподвижном воздухе. Потом — быстрее. Воздух в кабинке начал светиться — не ярко, не назойливо, а так, как светится пыль в луче солнца, когда оно падает сквозь щель. Пылинки собирались в нити. Нити — в ткань. Ткань — в форму. Форма описывала её тело, и материя оседала на нём, как роса на ветке — естественно, непринуждённо.

Платье. Чёрное, с блеском, облегающее, с высоким разрезом на бедре. Оно материализовалось прямо на ней — теплота на коже, когда молекулы собрались в ткань; лёгкое давление, когда платье облегло фигуру; и на секунду — запах озона, словно после грозы. Туфли — тонкие чёрные шпильки — сформировались из тех же частиц, обхватив ступни, как перчатки. Небольшой клатч на запястье — чёрный, миниатюрный, вместительный. В него она положила телефон и бумажник. Больше ничего.

Марго не могла создавать деньги. Вообще ничего, чья ценность была метафизической. Золото, банкноты, драгоценные камни — они были просто материей, но люди верили, что эта материя стоит чего-то, и эта вера ускользала от магии. Веру людей не обойти ни одним заклинанием. А вот платье — это просто ткань. Туфли — просто кожа и пластик. Она досконально знала химию, поэтому «печатать» простые вещи из доступных атомов было для неё столь же естественно, как дышать.

Она поправила волосы. Провела пальцем по губам — красный, насыщенный, но не слишком — великолепно. Волосы — длинные, каштановые, хорошо уложенные — упали на плечи тёмной волной. Украшения не нужны. Только кожа, платье и глаза, которые горели голубым в тусклом свете лампы.

Она вышла из кабинки. В кафешке опять никто не поднял головы. Марго вышла на улицу — и ночной Ростов ударил ей в лицо: тёплый воздух, звук баса из клуба, неон, ночь. Она была роскошной — в чёрном платье, с голубыми глазами, с красными губами — в этот раз она была полностью готова.

Охранник увидел её издалека, но не узнал её. Она шла — не спеша, на тонких каблуках, в чёрном платье, которое блестело в свете фар, и волосы развевались по плечам, и глаза… глаза были голубыми, но он не обратил на это внимания — в полумраке всё казалось иначе. Она была другой — не та девчонка в потёртых джинсах, которая подходила пять минут назад.

Она остановилась перед ним. Не сказала ни слова. Просто посмотрела.

Это был не просто взгляд. Это было давление — мягкое, неуловимое. Охранник почувствовал это — не разумом, а чем-то древним, доисторическим, животным: той частью мозга, которая знала, что есть существа, которых не останавливают. Которые проходят — и всё.

Его рука, потянувшаяся к её плечу, замерла на полпути. Он хотел сказать: «Проходите». Рот открылся. Слова не понадобились — он просто отступил, пропуская её, даже забыв спросить про билет. Просто — отступил, как отступают перед грозой: не потому, что страшно, а потому что бессмысленно сопротивляться.

Он проводил её долгим взглядом, потом протёр лоб и тихо, почти жалобно пробормотал в пустоту: — Блин… Может, из налоговой?..

Дверь за ней закрылась. Бас ударил в грудь. Розовый свет скользнул по чёрным стенам. Граффити плясали в ритме музыки. И Марго улыбнулась — широко, светло, как улыбаются люди, когда попадают домой.

Клуб «Мёд» был модным заведением. Бас мощно бил в грудь, в рёбра, в диафрагму, заставляя внутренности вибрировать в такт. Стены были чёрными — матовыми, поглощающими свет, — и на них танцевали граффити: розовые губы, мёд, стекающий по буквам, пчёлы с человеческими глазами. Потолок был низким, и из него лился свет — розовый, густой, липкий, как тот самый мёд, — и он окрашивал лица, руки, плечи в плотский конфетный тон, ненастоящий, как всё здесь. Дым из генератора — стелился по полу облаками, и ноги людей тонули в нём, как в молоке.

Люди в клубе чувствовали её прежде, чем видели. Тот, кто танцевал ближе всего к входу, обернулся — и отодвинулся. Не испуганно — уважительно, как уступают дорогу тому, кто занимает большее место, чем он. За ним — следующий. И следующий. Волна расходилась от Марго, и коридор открывался сам собой, как вода перед кораблём.

Она вошла в толпу — и стала её центром. Не потому что хотела. А потому что её бессмертие — это не только память и не только боль. Это ещё и вес. Метафизический вес, который давит на ткань реальности, и реальность прогибается. Люди чувствовали этот вес, на том уровне, где инстинкт самосохранения шепчет: отойди, это не твой вес, не твоя лига.

Танцпол был плотным — тела, руки, пот, блёстки, запахи: алкоголь, парфюм, феромоны. Марго продвигалась между них, как нож сквозь масло — и вышла на середину. Пятно розового света нашло её, как маяк — корабль, — и остановилось. Она стояла в центре танцпола, чёрное платье в розовом свете, голубые глаза в полумраке, и музыка обтекала её, как вода обтекает камень.

А потом она начала танцевать.

Не так, как танцуют в клубах — не этими дёрганными, механическими движениями, которые люди выучивают по тик-токам и повторяют, как обезьяны. Она танцевала так, как танцевали до того, как танец стал развлечением — когда он был молитвой, заклинанием, разговором с богами. Тело двигалось не от музыки — сквозь музыку, как будто музыка была рекой, а тело — рыбой, которая знает русло досконально. Бёдра — медленно, волнообразно, с той плавностью, которая бывает только у женщин, которые прожили достаточно, чтобы не торопиться. Руки — над головой, переплетённые пальцы, глаза закрыты. Губы — приоткрыты, и на губах улыбка, которая не предназначена ни для кого, кроме ночи.

И люди смотрели. Сначала — ближайшие. Те, кто был в радиусе метра: они переставали танцевать и просто смотрели, как смотрят на пожар — не в силах отвести взгляд. Потом — следующие. И следующие.

Мужчина в белой рубашке — расстёгнутой на три пуговицы, с золотой цепью на шее — шагнул к ней. Он был красив тем типом красивости, которая работает в ночных клубах: чёткая челюсть, дорогой парфюм, уверенность, которая происходит из кошелька, а не из характера. Он положил руку ей на талию — легко, собственнически, как кладут руку на вещь, которую хотят купить.

Марго не открыла глаза. Она просто продолжала танцевать — и шнурки на его туфлях развязались. Оба. Одновременно. Он не заметил — сразу. Но когда шагнул ближе, споткнулся, отчаянно взмахнул руками и, пытаясь удержаться, вцепился в плечо какого-то парня рядом. Парень шарахнулся, мужчина выругался. А когда поднял голову — Марго уже танцевала в другом конце зала, и между ними было десять метров и полсотни людей. Он моргнул. Решил, что показалось. Привёл шнурки в порядок. И больше не подходил.

Девушка с телефоном — длинные ногти, фильтры, триста подписчиков — навела камеру на Марго. Это современный инстинкт: увидеть красивое — снять. Но телефон выскользнул из её пальцев — не упал, нет, а именно выскользнул, словно его смазали маслом, — и утонул в дыму на полу. Девушка взвизгнула, нырнула за ним, и когда подняла голову, Марго уже не было видно сквозь толпу.

Мелкие магические проказы. Мелкие — но точные. Марго не тратила на них силу — они стоили ей не больше усилий, чем моргание. Шнурки, телефон, неудачный шаг, забытая фраза — маленькие сбои в реальности, которые люди списывают на случайность, на алкоголь, на усталость. Она делала это не из злости — из озорства. Потому что это было весело. Потому что каждая маленькая провокация была искрой, и искра утоляла Жажду, а Жажда требовала следующей искры, и следующей, и дальше — пока ночь не кончится или пока она не насытится.

И она насыщалась. Она насыщалась самой жизнью. Каждым ударом баса в рёбра. Каждой вспышкой розового света. Каждой секундой, когда её тело двигалось в ритме, который был старше этого города, старше этой страны. Она танцевала — и чувствовала себя живой. По-настоящему, тотально, без остатка живой.

Но Жажда не позволяла останавливаться. Она хотела большего — не просто танца, не просто музыки, а настоящего драйва. Яркого. Острого. Такого, от которого перехватывает дыхание. И Марго знала, как его получить.

Она открыла глаза — голубые, светящиеся, как два куска льда на солнце — и посмотрела на танцпол. Не на людей — сквозь людей. Она видела их: кто хочет, кто боится, кто прячется, кто готов взорваться. Двести сердец, двести наборов эмоций — и все они были у неё на ладони, как клавиши органа. Нужно было только нажать.

Она начала с малого. Мужчина у стойки — тот самый, с золотой цепью — уже оправился от шнурков и снова заказывал выпивку. Марго направила на него лёгкий импульс — даже не заклинание, просто подтолкнула его эмоцию, которая уже была рядом: раздражение от того, что его отвергли. Раздражение стало злостью. Злость — яростью. Он развернулся к парню, который случайно задел его локтем, и вдруг — без причины, без повода — ударил. Первый удар. Потом — второй. Охрана рванулась к ним. Крики. Стекло. Марго отвернулась, и на губах её играла улыбка.

Парочка в углу — он шептал ей на ухо, она смеялась, их руки блуждали. Марго подтолкнула — чуть-чуть, едва заметно. Его шёпот стал жарче, пальцы сжались на её бедре, а она вдруг ответила не смехом — глубоким, долгим поцелуем, почти неприличным для людного зала. Они забыли, где находятся: движения стали тяжёлыми, дыхание — общим, а глаза — совершенно пьяными, словно между ними внезапно замкнуло какой-то первобытный ток. Марго смотрела на них — и чувствовала: вот оно. Вот тот самый момент, ради которого стоило выйти из отеля. Острый. Настоящий. Живой.

Её глаза горели. Голубой — уже не просто цвет, а свет. Тонкие голубые искры танцевали в радужке, как электричество в воде. Это был магический резонанс — знак того, что Жажда разгорелась, что она наполнялась жизнью, что сила текла через неё, как вино через сосуд, и сосуд не мог не дрожать. Платье — то самое, созданное из пылинок — чуть мерцало в такт её пульсу, как будто ткань тоже была живой. Потому что была. Она создала её из воздуха — и воздух помнил.

Диджей за пультом — молодой парень с наушниками на шее — хмурился, не понимая, почему его сет вдруг сбился, почему темп уходит из-под контроля, почему его пальцы сами тянутся к ручкам, которых он не собирался крутить. Он списал это на усталость. На алкоголь. На что угодно — кроме правды. Музыка стала глубже, темнее, старше — как будто кто-то открыл дверь в подвале и оттуда потянуло чем-то древним, сырым, настоящим. Люди не заметили перемены — они просто танцевали, и им было хорошо, и они не знали почему.

Марго танцевала в центре — и была одновременно везде: в каждом ударе баса, в каждом взмахе руки, в каждой слезе, поцелуе, в каждой ссоре, в каждой искре голубого света, которая пробегала по стенам, когда дым рассеивался и розовый свет падал на её платье. Она манипулировала ими — легко, играючи, как ребёнок, который строит из кубиков башню и наслаждается моментом, когда она рушится. Люди были игрушками. Из-за Жажды, которая заставляла её искать всё новые и новые искры, потому что каждая искра была жизнью, а жизнь — это единственное, ради чего стоило просыпаться по утрам.

Кто-то плакал у стойки. Кто-то целовался в углу — жадно, отчаянно, как в последний раз. Кто-то бросил стакан в стену. Кто-то стоял на коленях посреди танцпола и не помнил, как оказался. Двести сердец — и Марго дирижировала ими, не поднимая рук. Она не брала у них ничего. Она просто нажимала на кнопки, которые они сами не видели, — и наслаждалась тем, что происходило, когда кнопки нажаты. Это было её веселье. Её праздник. Её Жажда — утолённая, хотя бы на эту ночь.

Диджей наконец сдался. Он перестал пытаться контролировать сет и просто вёл за ней — за её ритмом, за её дыханием, за её пульсом. Музыка стала чем-то другим — не той, что лилась из колонок, — а той, что звучала внутри: ровный, глубокий, древний ритм, который она слышала две тысячи лет. Ритм жизни, которая не кончается. Ритм ночи, которая не боится рассвета.

Она вышла из клуба в четыре утра.

Ростов уже не гудел — он дремал, как старый пёс после долгого дня: тяжело, с присвистом, подёргиваясь во сне. Красноармейская опустела — не полностью, нет, южные города не пустеют до конца, — но кое-где уже гасли витрины, и неон уступал место лунному свету, бледному и равнодушному. Мусор — пластиковые стаканчики, окурки, рекламные листовки — тихо шуршал под редким ветром. Таксисты дремали в машинах, ожидая последних клиентов. Где-то далеко, за Доном, прокричал петух — длинно, тоскливо, как кричат только петухи в четыре утра.

Марго стояла на крыльце клуба и дышала. Она была… светящейся: кожа, кажется, излучала тепло, как нагретый за день камень, и голубые глаза — она не стала менять их обратно на карие, не сейчас, не в эту ночь — горели тихо, ровно, как два огонька в тёмном окне. Платье — чёрное, сотканное из пылинок — сидело безупречно, ни морщинки, ни складочки, словно не четыре часа протанцевала в нём, а только что надела. Волосы — длинные, каштановые — пахли дымом и розовым светом, и в них запуталась ночь.

Она улыбалась. Не той ослепительной улыбкой, которой улыбаются после победы или хорошего вина. Другой — тихой, внутренней, как улыбаются люди, которые только что вернулись из места, где им было хорошо, и ещё не до конца вернулись, потому что часть их — лучшая часть — всё ещё там, на танцполе, в розовом свете, в басе, который бьёт в грудь, как сердце.

Она спустилась по ступенькам. Каблуки стучали по асфальту — звонко, уверенно. Охранник — тот самый, который не пустил её вечером — проводил её взглядом. Он так и не узнал её. Вечерняя девчонка в потёртых джинсах и эта женщина в чёрном платье с голубыми глазами — это были два разных существа. Он долго смотрел ей вслед, пока она не скрылась за углом, и только потом вернулся к своим мыслям, в которых не было места магии.

Марго пошла по Красноармейской — медленно, наслаждаясь каждым шагом. Город был другим в четыре утра: не громким и жадным, как вечером, а тихим и честным, как человек, который снял маску и лёг спать. Дома стояли вдоль улицы — тёмные, молчаливые, — и в окнах лишь кое-где мерцал свет: кто-то не спал, кто-то смотрел телевизор, кто-то курил на балконе, кто-то разговаривал с кем-то, кто далеко. Ростов спал — и в его сне было что-то милое, что-то доверчивое, как у города, который знает, что утром всё начнётся сначала.

Марго достала телефон. Два пропущенных от Кочана — один в полночь, другой в два. Ни сообщений — Кочан не писал сообщения, он звонил или молчал, третьего не дано. Она набрала его номер. Длинный гудок. Второй. Третий.

— Да, — его голос был ровным, как всегда. Ни сна, ни усталости — или то и другое надёжно спрятано под слоем дисциплины, как всё у Кочана.

— Это я, — сказала Марго. — Я живая, целая, трезвая. Почти.

Пауза. Та самая, которая бывает у людей, которые хотят сказать что-то ещё, но не говорят.

— Хорошо, — сказал Кочан.

— А ты? — спросила она, и в голосе было что-то, чего она не вкладывала намеренно: забота.

Снова пауза. Длиннее.

— Расскажу в отеле, — сказал он. И в этой короткой фразе, в том, как он её произнёс — Марго впервые за ночь почувствовала: его прогулка была не из тех, что заканчиваются просто сном. Там что-то случилось. Что-то, о чём он расскажет позже — или не расскажет вовсе...

Никаких деталей — и Марго не стала спрашивать. Она знала: дела Кочана — это не та территория, на которую нужно заходить в четыре утра по телефону. Да и не только в четыре утра. Некоторые вещи лучше оставлять в темноте — не потому, что они страшные, а потому что они чужие. Его тьма — не её тьма. Её свет — не его свет. Они идут рядом — но каждый по своей стороне.

— Я иду в отель, — сказала она. — Буду через двадцать минут.

— Я в лобби, — ответил Кочан.

— Кочан, — она остановилась на тротуаре, и каблуки щёлкнули в тишине. — Ты не обязан меня ждать.

— Знаю, — сказал он. И положил трубку.

Она свернула на Ворошиловский и вернулась к отелю.

Марго остановилась у входа. На секунду — только на секунду — она позволила себе почувствовать то, что не позволяла себе чувствовать обычно: благодарность. Не Кочану — хотя ему тоже. А миру — за то, что в нём есть ночи, в которых можно танцевать, и люди, которые ждут тебя в лобби в четыре утра, и клубы с розовым светом, и бас, который бьёт в грудь, как сердце.

Потом она вошла. Кочан, в кресле лобби, с телефоном в руке. Не спал. Ждал.

Константин поднял голову. Посмотрел на неё — и его глаза на секунду расширились. Он видел её настоящей — не часто, но видел. Голубые глаза, чёрное платье, кожа, которая светится изнутри, — это была Марго без маски.

— Хорошо погуляла? — спросил он, и в голосе не было иронии — только констатация.

— Хорошо, — ответила она. И улыбнулась — ему, не себе. Впервые за ночь — кому-то конкретному.

Кочан кивнул. Встал. Достал из кармана ключ-карту — 307-й, его номер.

— Я заказал завтрак на восемь, — сказал он, направляясь к лестнице. — Не проспи.

Марго посмотрела ему вслед. Его ночь была другой — тёмной, тягучей, как донская грязь. Он не рассказывал, и она не спрашивала. Но что-то в его плечах — чуть опущенных, чуть расслабленных — говорило: и его ночь была завершена. По-своему. Не в розовом свете и не под бас, а в том свете, который бывает, когда делаешь то, что должен, и делаешь это хорошо.

Они были двумя сторонами одной ночи. Одна сторона — свет, танец, магия, мёд. Другая — тьма, долг, оружие, порох. И ночь была одной. И утро — одно на двоих.

Марго поднялась по лестнице и открыла 309-й. Комната была тёмной и тихой. Она не стала зажигать свет.

Села на кровать. Ночь, которую она несла в себе: бас, розовый свет, дым, мёд, двести сердец, её танец, чужие слёзы, чужие ссоры, её улыбка. Всё это было теперь в ней, в ней самой. В её крови, в её памяти, в её голубых глазах, которые она наконец вернула к привычному карему — тихо, как гасят свечу.

Потолок был белым и безразличным. За стеной — в 307-м — Кочан, наверное, уже лёг, и его дыхание было ровным, как метроном.

За окном Ростов засыпал окончательно — нехотя, по-южному, как засыпают города, которые знают, что утро наступит слишком скоро. Дон тихо шумел за домами — река никогда не спит.

Интересно – что там Кочан расскажет про свою прогулку.

Но это — потом.

А сейчас — сон. Тёмный, тёплый, без снов. Как награда за ночь, которая была — живой.

Глава 4. Константин, Константиииин…

Степь летела навстречу — плоская, выжженная, с редкими островками пыльной зелени. Батайск остался за спиной, и трасса распрямилась, как натянутая струна: ни поворотов, ни холмов, только горизонт, который невозможно было догнать. Белый «Мерседес» шёл на юг — уверенно, ровно, как шёл всё утро.

Кочан вёл привычно — одной рукой, локоть на подлокотнике. Несмотря на жалкие пять часов сна, он не терял концентрации — отслеживал дорожную обстановку и окружение с той особой цепкостью, которая появляется у людей, привыкших запоминать путь. На случай, если придётся возвращаться. Пешком. Ночью.

Марго сидела рядом, поджав ноги под себя. Смотрела в окно — на степь, на телеграфные столбы, на придорожные кафе с пластиковыми стульями, на коров, которые стояли в тени редких деревьев и даже не думали переходить дорогу. Корова за коровой. Она поймала себя на мысли, что это начинает напоминать какой-то странный лейтмотив всей поездки.

Пять минут они молчали. Молчание, которое бывает между людьми, которым не нужно заполнять паузы словами.

— Кочан, — сказала она.

— М?

— Ты вернулся в три.

Не вопрос. Констатация. Она знала. Может почувствовала — у неё были свои способы, о которых он предпочитал не думать.

— Вернулся, — подтвердил он.

— И как?

Он не ответил. Смотрел на дорогу — прямую, уходящую к горизонту. Где-то впереди — Краснодар, потом не очень долгий путь до Тамани, потом Крымский мост, и за ним — Крым, Евпатория, море. Но сейчас это было далеко. А то, что случилось ночью, — близко. Сидело в плечах, в лёгком ознобе, который прошёл где-то между третьим и пятым часом и так до конца не отпустил.

Марго повернулась к нему. Посмотрела, как умела только она: не на лицо, а сквозь него, в то, что за ним. Тысяча лет практики — она читала людей, как открытые книги, даже когда эти люди предпочитали быть запертыми сейфами.

— Ну, рассказывай!

Кочан помолчал. Две секунды. Три.

— Пошёл я гулять, — начал он.

И рассказ пошёл — ровно, негромко, без лишних слов, как привычная солдатская сводка, в которой важны только факты: где, когда, сколько. Только факты у Кочана были непростыми. Потому что ночь у него была не из тех, что заканчиваются мирным сном.

— Вышел я из отеля, — сказал Кочан. — Ты ушла в свою сторону, я — в свою. Шёл не туда, где неон и музыка. Шёл куда тише.

Он помолчал, выровнял машину после обгона фуры, и продолжил.

— Любой город ночью — он другой. Не тот, что днём, не тот, что вечером, когда все гуляют. Ночью он — как человек, который снял костюм и лёг, и видно, какой он на самом деле. Дома стоят, окна темны, и только кое-где свет горит — кто-то не спит, кто-то телевизор смотрит, кто-то на кухне сидит. И тихо. Машины редко проедут. Кошки. Кошек много.

Марго не перебивала. Она слушала, как слушают показания: не пропуская ни слова, ни интонации, ни паузы.

— Шёл я по Ворошиловскому, потом свернул. Не помню куда — просто свернул, куда ноги несли. Ноги несли в сторону, где тихо. Где спальные районы начинаются, пятиэтажки, девятиэтажки, дворы с качелями и лавочками. Мне так было надо. После двенадцати часов за рулём — просто тишина. Ни людей, ни музыки, ни этого вашего остального весёлого шума. Просто ночь и я.

Он сделал паузу — короткую, как вдох перед выстрелом.

— А потом вышел к Дону.

Кочан говорил просто, без украшательств — но когда он сказал «Дон», в его голосе что-то дрогнуло. Не эмоция. Что-то другое. Как будто он описывал вещь, которую невозможно передать словами, и знал это, и всё равно пытался.

— Мост. Ворошиловский мост через Дон. Ночью он пустой — машин почти нет, фонари горят, и река внизу. Тёмная. Широкая. Отражает свет, будто старое зеркало: сквозь лёгкую муть и паутину царапин пробивается мягкий, рассеянный отблеск — неброский, но уютный. Встал я на мосту, облокотился на перила, и смотрел. Вниз — на воду. Вдаль — где город на том берегу светится, как угли в костре. Лепота.

Он сказал «лепота» — слово, простое, старомодное, не очень-то вписывающееся в лексикон человека, который провёл половину жизни в берцах и на войне. Как будто ночь сама нашла ему слово.

— Постоял. Подышал. Ветер с реки — тёплый, пахнет водой и илом, и чем-то ещё — не знаю, чем. Тиной, может ряской, или травой с берегов. Запах такой, что хочется стоять и стоять, и никуда не идти. Но я пошёл. Обратно, в сторону центра. Через дворы, через спальные районы. Многоэтажки стояли, как солдаты в строю — одинаковые, тёмные, молчаливые. Окна — редкие огоньки. И тишина. Такая тишина, какой в Москве не бывает никогда — там всегда гул, всегда фон, всегда что-то гудит, рычит, орёт. А здесь — ничего. Только ветер, кошки и мои шаги.

Он замолчал на секунду. Свернул левее, обогнав цистерну с надписью «Осторожно, взрывоопасно!» на борту.

— И вот иду я между этими многоэтажками, дворы уже кончаются, чстные дома почаще стали, — и тут слышу: крик. Женский. Из сквера.

Марго не шевельнулась. Только глаза — карие, спокойные — чуть сузились.

— Крик… какой крик? — спросила она негромко.

— Не страх, — тихо, но твёрдо произнёс Кочан. — Боль. И злость. В таком крике нет испуга — только безысходность. Да, это был крик отчаяния. Я просто пошёл на звук, не раздумывая. Когда слышишь подобное, разум молчит — говорит порыв, — он произнёс это просто, как константу. Кто-то услышит крик и пройдёт мимо — не потому, что жестокий, а потому что страшно, потому что не его дело, потому что «всякое бывает». Кочан не из тех. Не потому, что герой — он терпеть не мог это слово, особенно после телевидения, где это слово лепили к нему, как дешёвую этикетку к дорогому вину. А потому что на войне научился: если слышишь крик — иди. Не иди — и потом этот крик будет с тобой всегда. Не снаружи, нет — внутри. В той части, которая отвечает за то, чтобы ты мог смотреть себе в глаза по утрам.

— Сквер. Маленький такой, между домами. Качели, лавочка, фонарь — один, тусклый. Деревья, кусты какие-то, прям декорация к фильму про Чикатило. И они. Он — здоровый, в расстёгнутой рубахе, рожа красная, на ногах еле стоит. Она — худая, в домашнем, волосы растрёпаны, на щеке — след. Он её за руку держал, а она вырывалась, и он — её по лицу. Вот этот крик я и слышал.

Марго молчала. Её пальцы — длинные, спокойные — чуть сжались на колене, и только. Она знала, что такое мужская сила, направленная на женщину. Знала лучше, чем хотелось бы. Тысяча лет — и за эти годы она видела это столько раз, что перестала считать. Не по отношении к ней, конечно же, но всё же каждый раз внутри неё что-то дёргалось. Не жалость. Ярость. Тихая, холодная, древняя ярость, которая не нуждалась в выражении, потому что давно стала частью её, как пульс.

— Подошёл, — сказал Кочан. — Он меня увидел — и давай орать: «Иди своей дорогой, мужик, это наше семейное дело». Она стоит, молчит, только глаза — большие, тёмные — и в них… даже не отчаяние. Усталость. Такая усталость, от которой уже не боятся. Просто — всё.

— А ты? — тихо спросила Марго.

— А я? Чего я? Просто сказал: «Отпусти женщину». Просто. Без угроз, без объяснений. Он — нет. Он меня толкнул. Пьяный — а пьяный он сильнее трезвого, потому что не чувствует боли и не соображает последствий. Только это не преимущество. Это слабость. Потому что пьяный предсказуем.

Кочан чуть поправил зеркало заднего вида. Жест был привычный, почти машинальный, однако на самом деле он пристально изучал дорогу позади — не висит ли «хвост».

— Скрутил я его. Долго не возился. Рука — на загривок, колено — в поясницу, лицом в траву. Он дёргался, конечно, но пьяная дёрганка — не сопротивление, а рефлекс. Она подбежала, но не ко мне, не на помощь — к нему, оттащить, что ли. А потом остановилась. Посмотрела на меня — и вся в слезах говорит: «Моё терпение лопнуло! Спасибо тебе. Я сейчас в полицию звоню. Жизнь мне испортил. Достал, свинья такая!»

Кочан повторил её слова — и в его голосе не было ни сочувствия, ни осуждения. Только точность. Он слышал — и запомнил. Запомнил так, как запоминают важную развединформацию: не для себя, а для отчёта.

— А он, — Кочан кивнул, словно дебошир всё ещё был перед ним, — лежит на траве, рожой в землю, и давай угрожать. Найду, говорит, и убью. Обоих убью. Думал — я ей любовник. В его это было единственное объяснение: если мужик вступился за женщину — значит, он с ней спит. Других вариантов пьяный мозг не предусматривал.

— Классика, — сказала Марго, и в одном этом слове было столько столетий горечи, что хватило бы на десять таких дебоширов.

— Классика, — согласился Кочан. — Поднял я его, она — рядом. Дошли до ближайшего опорного пункта. Сдали. Она заявление написала, я — свидетель. Он — в обезьянник. Утром протрезвеет — будет стоять на коленях и каяться. Они всегда каются. Только это ничего не меняет.

Он замолчал. Секунду. Две.

— Попрощался я с ней. Пожала руку. Она сказала «спасибо». Я сказал «не за что». И пошёл. Обратно, в сторону центра. Думал — вернусь в отель, лягу. День был длинный, ночь — тоже.

— Но не лёг? — Марго прищурилась, и в голосе её сквозил откровенный скепсис. — Что-то по времени не сходится.

— Не лёг, — подтвердил Кочан.

— Иду обратно, — продолжил он. — Через центр. Улицы уже совсем пустые, только такси редкие и коты. Прошёл мимо какого-то ресторана — там уже гасили свет, официант стулья на столы ставил. Дальше — дома. Старые, дореволюционные, с лепниной, с коваными балконами, с подъездами, в которых пахнет камнем и старым деревом. Красивые дома. Не советские коробки, а настоящие — с характером, с историей.

То, с каким чувством он это сказал, удивило Марго. Она никогда не думала, что Кочан способен замечать красоту города и ценить архитектуру.

— Каждое окно — как глаз, — продолжал Кочан. — Где-то свет, где-то уже все спали. Я на них смотрел и думал: вот стоит дом, ему сто лет, и он видел больше, чем любой из нас.

Он выдержал паузу. Степь за окном машины была ровной, как стол, и горизонт никуда не двигался — только небо становилось всё синее, всё гуще.

— И вот иду я мимо одного дома. Углового. Большая Садовая и переулок — не помню какой. Дом — красный кирпич, лепнина, окна высокие, арочные. Балконы с ковкой, карниз с львиными мордами. Красивый, как с открытки. Купеческий, видно сразу — не простой человек строил. Темнота вокруг, фонарь у входа горит жёлтым, и дом в этом свете — как живой. Стоит и смотрит.

Кочан замолчал. Не пауза — остановка. Как будто он подошёл к тому месту в рассказе, где слова становятся недостаточно тяжёлыми для того, что они несут.

— И тут слышу.

Марго не шевельнулась. Только её глаза — карие, спокойные — чуть расширились. На долю секунды. Не страх — внимание. То самое внимание, с которым хищник замирает, заслышав шорох в кустах.

— Шёпот. Тихий. Почти не слышно, но разобрать можно. Как будто кто-то стоит рядом и говорит мне на ухо. Шепчет моё имя: «Константин». Пауза. И ещё раз — «Константиииин…» Вот так, с протяжной «и». Моя жена играла на скрипке. Так вот, это было похоже на то, как смычок бесконечно ведут по одной струне, и та не рвётся, только поёт всё тоньше. И я…

Он на секунду сжал руль. Костяшки побелели — и сразу отпустил.

— У меня поползли мурашки. По всему телу. От затылка — до пят. Такие, что я аж остановился. Не от страха — я давно не помню, что такое страх, после того, что я видел. А от… не знаю, как сказать. От узнавания. Как будто что-то внутри меня сказало: это тебе. Это для тебя.

Он покачал головой.

— Огляделся. Прохожие — были. Двое, нет — трое. Идут мимо, разговаривают, смеются. Ничего не слышат. Ничего не замечают. Дом стоит, фонарь горит — и всё. Для них — просто дом. Просто ночь. Просто дорога домой. А для меня — зов.

— Только ты слышал, — сказала Марго. Не вопрос.

— Только я.

Тишина в машине стала другой. Не молчание попутчиков — молчание людей, которые понимают, о чём речь. Марго поняла, что за зов слышал Кочан. Зов — это не звук. Зов — это крючок с наживкой, заброшенный в ту часть души, которая не подчиняется разуму, которая откликается раньше, чем мозг успевает сказать «не ходи». Марго прекрасно знала, кто может шептать в голове, и потому молчала, и ждала, и слушала.

— И я пошёл, — сказал Кочан. — Какого хрена я пошёл — не знаю. Ноги понесли. Не думал, не решал — просто пошёл. К дому. К двери. Дверь — тяжёлая, деревянная, с ручкой в виде орлиной головы. Открылась — и я вошёл.

И всё стало… другим.

Он подбирал слова осторожно, как сапёр подбирается к мине — не потому, что не помнил, а потому что помнил слишком хорошо, и слова были слишком мелкими для того, что он помнил.

— Дверь сама за мной закрылась. И Ростов — исчез. Не было ни ночи, ни улицы, ни фонаря. Было… внутри. Как будто я шагнул не в дом, а в другое время. Паркет — настоящий, дубовый, наборный, так сейчас редко делают. Лепнина на потолке — розетки, венки, херувимы. Люстра — хрустальная, горит, и свет от неё не электрический и не свечной — какой-то средний, тёплый, как молоко с мёдом. На стенах — картины в тяжёлых рамах: портреты, пейзажи. Камин. Зеркала в бронзовых рамах. И пахнет — духами. Старыми, тяжёлыми, с чем-то похожим на ладан и розу. И ещё — пылью. Древней, как в музее, где давно не убирали.

— Морок, — тихо сказала Марго.

— Я потом понял, — кивнул Кочан. — А сначала — не понял. Просто стоял и смотрел. Думал: куда это я попал? Это не Ростов. Не тот Ростов, который я видел снаружи. Это — что-то другое. Либо морок, либо… — он замялся, — либо я где-то на Дороге Сна оказался. Только я на Дороге Сна не был. Никуда не переходил. Просто вошёл в дверь.

— Не обязательно самостоятельно переходить, — сказала Марго, и голос её был ровным, как линия горизонта, но под этой ровностью было что-то — натянутое, как струна напряжение. — Иногда Дорога приходит сама. Если её зовут. Или если она сама выбирает.

Кочан покосился на неё — коротко, искоса — и продолжил.

— Спустилась она по лестнице. Сверху. Лестница — широкая, с ковровой дорожкой и перилами, витыми, как виноградные лозы. А она — красивая. Не красивая — прекрасная. Волосы тёмные, уложенные, на голове — как это называется, причёсок я не разбираю, но высокая, со шпильками. Платье — тёмно-бордовое, с кружевом, облегающее, как перчатка. Губы — красные. Глаза — большие, карие, с поволокой. И кожа — белая, как фарфор. Не как у живой женщины, а как у статуи, которую раскрасили. Я это потом понял. А сначала — просто смотрел.

Марго молчала. Но Кочан чувствовал — она не просто слушает. Она примеряет. Примеряет то, что он описывает, к тому, что знает сама. К картотеке существ, аномалий и катаклизмов, которая хранилась в её памяти.

— Подошла ко мне — близко. И говорит: «Добрый вечер, Константин». Голос — низкий, мягкий, с хрипотцой. Как бархат, если бы бархат умел говорить. И смотрит — в глаза, прямо, не отводя. И улыбается. Не зло, не хищно — тепло. Как будто ждала. Как будто знала, что я приду.

— Она назвала тебя по имени, — сказала Марго. Не вопрос — фиксация.

— Назвала.

— Продолжай.

— Говорит: «Я видела, как ты вступился за ту женщину. Это было очень мужественно». И смотрит так — с восхищением, с… благодарностью, что ли. И я стою, и думаю: как она видела? Откуда? Сквер — в кварталах отсюда, она — в доме. Но она видела. Она знала.

— Они всегда знают, — сказала Марго — Сущности такого порядка питаются сильными эмоциями. Мужество, благородство, решимость — для них это деликатес. Она не просто видела. Она чуяла. Как волк чует добычу.

Кочан кивнул, принимая к сведению. Так принимают к сведению координаты цели: не для того, чтобы понять, а для того, чтобы использовать.

— Дальше — предлагает мне сесть. Я не сел. Предлагает поесть — и передо мной стол. Появился — просто появился, из воздуха, из ничего. Стол — длинный, накрытый, как на свадьбу: фарфор, хрусталь, золото — настоящее золото, я потом понял, почему. Вазы с фруктами, мясо, рыба, пироги, вино в графинах. От всего этого шёл пар и запах — такой, что у меня аж живот сжался, хоть я и не голоден был. Запах был — настоящий. Не морочный. Или морочный — но такой, что не отличишь.

— Ты отказался, — сказала Марго.

— Отказался. Инстинкт. На войне быстро учишься не трогать то, что тебе не принадлежит. Видел я такие «подарки»: бутылка воды в жару, а под крышкой — не глоток, а билет в госпиталь. Или дальше. С тех пор — не ем и не пью там, где не знаю, кто накрывал на стол.

— Правильный инстинкт, — протянула Марго, и её голос стал тише, словно она делилась чем-то очень личным. — Еда, которую предлагают в мороке, — не просто пища. Это привязка. Достаточно одного куска, чтобы та, кто его дала, получила доступ: сначала к телу, потом к воле. Медленно, почти незаметно, она проникнет внутрь тебя.

Кочан ничего не сказал. Просто вёл машину. За окном простиралась всё та же равнина и бесконечные поля. Но где-то впереди угадывался простор, ещё не видный глазу: в горячем ветре, летящем в открытое окно, уже сквозила едва заметная, но безошибочно узнаваемая соль — отголосок морского бриза.

— Я отказался, но она не обиделась. Улыбнулась понимающе, мол, конечно, какой хозяин обидится на гостя, который не голоден. И говорит: «Тогда потанцуем». И руку протягивает. И музыка — откуда-то, не знаю откуда, кажется, из стен, а может, из воздуха — музыка заиграла. Вальс. Медленный, тягучий, как мёд, стекающий по ложке. Только мёд этот был с душком: слушаешь — и чувствуешь, как он затекает в уши, обволакивает и тянет куда-то вниз, к полу, к её рукам. Не просто мелодия — приказ.

— Я не танцую, — сказал Кочан.

И, помолчав, повторил — тише, но так же твёрдо, словно заколачивал гвоздь не в стену, а в само пространство морока:

— Я не танцую.

Это не было ни страхом, ни косностью, ни стариковским брюзжанием. Просто он был таким — цельным, как камень. Не умел — и не притворялся. Не хотел — и не шёл на поводу. Марго задержала на нём взгляд, и в этом взгляде читалось нечто редкое для неё — тихая, почти благоговейная радость. Перед ней сидел старый вояка, снаружи — оживший мем «милитари-скуф», пенёк с казарменными замашками. А внутри — смелый, справедливый, милосердный человек, который прошёл через такое, что другим и не снилось, и остался добрым, участливым, рассудительным. Она прожила полторы тысячи лет и не помнила, чтобы встречала кого-то подобного. Может, и встречала, но не узнавала близко. А теперь он сидел рядом, и она имела право назвать его не коллегой, не игрушкой, не прихотью бессмертного — а другом. От этой мысли ей стало тепло, и она не стала эту теплоту прятать.

— Она опять не обиделась. Подошла ближе. Ещё ближе. И говорит — тихо, почти шёпотом: «Тогда поцелуй». И губы — вот, рядом. Красные, влажные, и глаза — карие, глубокие, как колодцы, и в них — обещание. Обещание всего, что мужчина хочет услышать от женщины. Тепло, покой, забытьё. Всё — только один поцелуй. Только один.

Он замолчал. Пальцы на руле побелели. — Нет, — сказал он. И добавил почти светски, с коротким кивком: — Танцы не мой профиль, а поцелуи без танцев — фальшь. Не пойдёт. И повернулся. К двери. К выходу.

В машине стало тихо. Только шум шин, только ветер за окном, только ровный гул двигателя.

— И тут — всё поменялось, — продолжил Кочан, и голос его стал другим — жёстким. — Она сказала: «Ты не уйдёшь». И голос — другой. Не бархат. Не мёд. Скрежет. Как будто кто-то провёл ногтями по стеклу. И морок — спал. Не весь, не сразу — как краска, которая лезет с кожи: сначала подбородок, потом щёки, потом — всё. И вместо неё…

Он сглотнул. Это было почти незаметно — кадык дёрнулся и замер, как будто проглотил что-то слишком большое, слишком твёрдое.

— Вместо неё — мертвец, умертвие, как в фильмах ужасов. Кожа — серая, как асфальт в дождь. Не кожа — так, оболочка. Тонкая, местами рваная, и под ней — не мясо, не кости, а что-то… мокрое, тёмное, как жижа на дне могилы. Глаза — бельма. Белые, мутные, без зрачков — и при этом видят. Видят меня. Рот — открыт, и оттуда — запах. Сырой земли. Древней земли. Наверное такой, какой пахнет на кладбище, которому двести лет, когда вскрывают старую могилу. И руки — длинные, с когтями, тянутся ко мне.

Марго закрыла глаза. На секунду — только на секунду. Она знала. Она знала, что такое эти «умертвия». Знала, как они выглядят, как пахнут, как двигаются. Знала, что то, что стояло перед Кочаном, был не просто нежитью, а существом, которое питается страстью, желанием, силой. Которое заманивает, соблазняет, обволакивает — и выпивает. Не кровь — жизнь. Не сразу — медленно, по капле, пока от человека не останется пустая оболочка, которая даже не понимает, что мертва. И то, что Кочан отказался — трижды отказался — от еды, от танца, от поцелуя, — было не просто упрямством. Это была воля. Воля, которую «умертвие» не смогло сломить.

— Она бросилась на меня, — продолжил Кочан. — Быстро. Не по-человечески быстро — как кошка, как змея. Я — в сторону. Она — мимо, разворот, снова на меня. Когтями — по куртке, разорвала, как бумагу. Я — снова в сторону. Она — снова. И я понял: драться с этим — как драться с дымом. Руками не возьмёшь. Она не твёрдая. Она — как туман, который умеет кусаться.

— Пистолет, — сказала Марго.

— Пистолет, — кивнул Кочан. — Из кобуры. Из тринадцатого арсенала. Серебряные пули.

Он сказал это так, как говорят о вещи, которая была всегда, как дыхание. Не хвастаясь, не оправдываясь. Констатация.

— Достал. Прицелился. Она — на меня. Я — выстрелил. Два раза. В грудь.

Он замолчал. За окном промелькнула заправка — красно-жёлтая вывеска, одинокая машина у колонки.

— Попал. Обе пули — в грудь. И она — упала. Не так, как падают люди. Люди падают — тяжело, с грохотом, с криком. Она — как ткань, которую уронили. Мягко, бесшумно. Только — упала, и всё. И серебро — оно… работает. Не убивает — но пригвождает. Пули вошли в неё — и она не могла сдвинуться. Лежала на полу, на том самом наборном паркете, и силилась — дёргалась, извивалась, — а сдвинуться не могла. Как будто серебро — это не металл, а вес. Огромный, невыносимый вес, который прижал её к полу, как будто само притяжение земли в этом месте стало в сотню раз сильнее. Она шипела. Не кричала — шипела, как вода на раскалённой сковороде. И бельма — те самые, мутные, белые — смотрели на меня. С ненавистью. С голодом. И с чем-то ещё — с удивлением. Как будто она не понимала, как это — ей, такой древней, такой могущественной — не смогли. Как это — простой смертный отказался от неё. И не просто отказался — пригвоздил.

— Серебро для таких — как свинец для нас, — сказала Марго тихо. — Только тяжелее. Намного тяжелее. Серебро обладает духовным весом. Для призраков, умертвий, для всего, что существует на границе миров, серебро — это якорь. Цепь. Клетка, если хочешь. Если нужно поймать такое существо — озаботься серебряной клеткой. А две пули в грудь — это… на время. Не навсегда. Она выберется. Но тебе этого времени хватило.

— Хватило, — сказал Кочан. — Я бежал.

— Выбежал и обернулся, — продолжил он. — Стоит тот же особняк. Только другой. Без морока. С вывеской. Банк. Отделение ВТБ. Дверь — стеклянная, закрытая. Темнота внутри. Ночь на дворе — банк не работает. А я только что из него выбежал. Из закрытого банка. В который не входил.

Он покачал головой — медленно, с тяжёлым недоумением человека, который пережил то, что не укладывается ни в какие рамки, и уже смирился с тем, что не уложится никогда.

— Буркнул что-то. Не помню что. Какое-нибудь «твою мать», наверное. Обернулся ещё раз — банк как банк. Историческое здание, объект культурного наследия, всё как положено. Но внутри — банк. И двери — не было той деревянной двери. Была стеклянная — обычная, с ручкой и замком. Как в любом отделении любого банка в любом городе.

— Два мира в одном месте, — сказала Марго. — Её владение на Дороге Сна — и банк в физическом мире. Они сосуществуют. Как сон и явь в одной секунде. Большинство людей проходят мимо и не замечают. Для них — просто банк. Для тебя — дверь.

— Для меня — дверь, — повторил Кочан. Не вопрос, не удивление — констатация. — Смотрю на часы. Полтретьего ночи. Думаю: хватит. Пора возвращаться. Скоро ты вернёшься. И пошёл в отель. Шёл и чувствовал — в руках ещё дрожь.

Он замолчал. Рассказ был окончен — это чувствовалось, как чувствуется последняя нота в мелодии: ещё звучит, но уже ясно, что дальше — тишина. Машина шла по трассе, и степь за окнами выгорала всё сильнее, уступая место редким солончакам и колючей траве, и небо уже было не синим, а голубым — высоким, южным, обещающим жару и близкое море.

Марго долго молчала. Не потому, что не знала, что сказать. А потому что знала — и хотела сказать правильно. Для Марго это было редкостью: она обычно говорила первое, что приходило на ум, и не особенно заботилась о том, как это звучит. Но сейчас — заботилась. Потому что после его рассказа всё встало на свои места — не громко, не театрально, а так, как встаёт на место вывихнутый сустав. Осознавая, какая Кочану грозила опасность, она вдруг поняла, что он стал ей важен. И это было непривычно, почти неудобно — как новая одежда, которая ещё не обмялась по телу, но уже ясно, что она твоя. — Ты знаешь, что это было? — спросила она наконец.

— Умертвие. Ты сказала.

— Не просто умертвие. Эмотивное умертвие. Существо, которое питается жизненной силой — страстью, желанием, волей. Но не своими, а чужими. Она не просто убивает. Она заманивает. Соблазняет. Предлагает еду, танец, поцелуй — и каждый раз ждёт, что ты согласишься. Потому что согласие — это трещина. Маленькая, почти незаметная, но через неё она входит. А ты трижды отказался. Трижды сказал «нет» — и каждый раз твоя воля была сильнее её голода. Это и есть то, чего она не может взять силой. Волю. И когда морок исчерпал себя, когда она поняла, что ты не сломаешься, — осталась только сила. А против серебра сила не работает.

Кочан молчал. Он слышал — и принимал к сведению, как принимал всегда: без комплиментов, без похвалы. Просто информация. Как карта местности, на которой только что обозначили новую минную зону. Пригодится.

— Я думаю, это была она, — заговорила Марго, и голос её прозвучал непривычно тихо, без обычной уверенности. — Маргарита Чернова. Актриса. Для неё построили особняк на углу Большой Садовой. Я не знаю наверняка. Никто не знает. Но я чувствую — это она. Вернее, то, что от неё осталось.

Она замолчала на секунду, подбирая слова.

— При жизни её обливали грязью. Строили догадки: чей дом, чьи деньги, чья постель. Клевета липла к ней, как дорожная пыль — не отряхнёшь. Я слышала эту историю ещё в середине двадцатого века, когда бывала в Ростове по делам. Тогда были живы люди, которые помнили её — уже старухой, выброшенной на улицу. Они рассказывали, и в их голосах не было жалости. Только злорадство.

— А после революции и вовсе вышвырнули вон. И вот представь: ты отдала городу сцену, талант, душу — а тебе плюют вслед. Не потому, что ты плохая. А потому что красивая. Потому что успешная. Потому что кому-то завидно. И эта обида — она не умирает вместе с телом. Она остаётся. Гниёт. Превращается в то, что уже не женщина и не призрак. В голод. В охотницу, которая заманивает мужчин в свой морок и пьёт их — как когда-то пили её имя, перемалывая сплетнями.

— А я — не по зубам оказался, — сказал Кочан.

— Не по зубам, — подтвердила она. — И это, Константин, — она произнесла его имя полностью, что случалось не чаще, чем солнечное затмение, — это важно. Не потому, что ты герой. А потому что ты — тот, кто может стоять рядом. В моём мире. С моими существами. И не ломаться.

Кочан не ответил. Он просто кивнул — коротко, едва заметно. Точно так же, как, когда она сказала «спасибо» на трассе М-4. Не слова — просто принятие.

Впереди, над горизонтом, поднялось что-то новое. Не солнце — оно было уже высоко. Не облако — облака были позади. Это было строение. Длинное, низкое, напряжённое — как вытянутая рука, которая соединяет два берега. Мост. Крымский мост — нить, протянутая через Керченский пролив, связывающая материк с полуостровом, как пуповину с ребёнком. Он блестел в утреннем свете — сталь, бетон, натяжение — и казался невозможным, как всё, что человек строит вопреки стихии, — но стоит.

— Мост, — сказал Кочан.

— Вижу, — сказала Марго.

Они подъехали к КПП — большому контрольно-пропускному пункту, который стоял у въезда на мост, как привратник у двери в другое королевство. Шлагбаумы, кабинки, флажки, солдаты в форме — молодые, серьёзные, с автоматами. Очередь из машин — не длинная, но и не пустая: несколько фур, легковушки, автобус с туристами. Обычная жизнь, обычная граница, обычная проверка.

Кочан остановил «Мерседес» в хвосте очереди. Заглушил двигатель. Тишина.

Он сидел и смотрел на шлагбаум — на полосатую стрелу, которая отделяла материк от Крыма, одну часть России от другой, одно море от другого. За шлагбаумом — мост, а за мостом — Крым, Евпатория, море, и всё то, ради чего они проехали полторы тысячи километров через коров, пробки, чебуреки и ночного Ростова, который показал каждому из них свою сторону.

Марго смотрела в окно — на пролив, который блестел между берегами, как расплавленное олово. Ветер нёс морской запах. Тот, который она хотела почувствовать. Ради которого — или почти ради которого — она и отправилась в этот путь.

— Крым, — сказала она.

— Крым, — подтвердил Кочан.

И впереди, за шлагбаумом, за мостом, за проливом — ждало море.

Глава 5. Англичанка всегда гадит

Перед въездом на Крымский мост вереница машин ползла с изматывающей медлительностью. Южное солнце безжалостно плавило асфальт, но внутри люксового «Мерседеса» царил оазис прохлады, обеспеченный идеальным климат-контролем.

Константин Котов, он же для своих просто Кочан, расслабленно барабанил пальцами по обтянутому дорогой кожей рулю. Очередь на досмотр продвигалась вяло.

— Если этот затор продлится еще полчаса, я начну рассматривать вариант телепортации, — не отрывая взгляда от смартфона, невозмутимо произнесла Моргауза. — Или превращу вон того суетливого мужчину на «Ладе» в жабу. Он слишком громко слушает сомнительную музыку.

— Отставить жаб, Марго. Мы в отпуске, — хмыкнул Котов, плавно продвигая машину на пару метров вперед. — К тому же телепортация вместе с твоей каретой сожрет у тебя столько энергии, что ты потом сутки спать будешь. Потерпи. Обычная процедура безопасности.

Наконец настала их очередь. К окну подошел молодой инспектор досмотровой службы — серьезный, в выглаженной форме, с цепким взглядом. Котов опустил стекло, впуская в салон раскаленный воздух, пахнущий морем и выхлопными газами.

— Добрый день. Документы, пожалуйста. Оружие, взрывчатка, запрещенное к провозу — имеется?

Котов молча протянул раскрытое удостоверение. Красная книжечка с золотым тиснением и аббревиатурой ведомства, за которым скрывалось солидное прикрытие Тринадцатого отдела, обычно действовала на проверяющих безотказно. Инспектор внимательно изучил документ, скользнул взглядом по шрамам на лице Константина, мысленно сделав свои выводы о роде его занятий, и коротко кивнул.

— Багажник попрошу открыть для визуального осмотра.

— Без проблем, командир, — Кочан щелкнул кнопкой разблокировки и не спеша выбрался из машины.

Инспектор заглянул в багажник. Там сиротливо ютились пара внушительных дизайнерских чемоданов Моргаузы и скромная спортивная сумка самого Котова. Никаких следов арсенала или оккультных артефактов, которые они обычно возили с собой в рабочую смену.

Обойдя машину, инспектор открыл заднюю дверь и заглянул в салон, намереваясь проверить пространство под сиденьями. И тут его взгляд встретился с глазами Марго, которая соизволила оторваться от экрана телефона.

Она не использовала морок или боевую магию. Ей это было абсолютно не нужно. Хватило одного холодного, пронзительного взгляда — взгляда существа, которое видело падение империй и считало суету смертных чем-то сродни копошению муравьев. В этом взгляде читалась такая подавляющая, древняя власть, что инспектор вдруг почувствовал себя очень маленьким и совершенно неуместным в этой машине.

Парень нервно сглотнул, аккуратно закрыл дверь, словно боясь хлопнуть слишком громко, и поспешно вернулся к Котову.

— В-все в порядке. Счастливого пути, Константин... э-э... счастливого пути.

Котов забрал документы, сел за руль и поднял стекло, отсекая шум и жару.

— Чего это он так побледнел? — усмехнулся Кочан, выруливая на гладкую ленту моста. — Я ж на него даже не рычал.

— Просто у юноши развит инстинкт самосохранения, — невозмутимо ответила Моргауза, возвращаясь к чтению. — Он заглянул в бездну, а бездна, как известно, не любит, когда в неё заглядывают без приглашения.

Котов лишь покачал головой. Белоснежные арки моста стремительно приближались.

Гладкий асфальт Крымского моста остался позади, и люксовый «Мерседес» Моргаузы мягко вкатился в пределы Керченского полуострова. За окном мелькали выжженные южным солнцем холмы. Отпускная лень понемногу начинала брать свое, вытесняя привычное напряжение оперативника Тринадцатого сенатского.

— Знаешь, Константин, — задумчиво протянула Моргауза, снова уткнувшись в экран, где была открыта какая-то историческая статья. — Идея с Евпаторией была не так уж плоха в плане старины. Но сейчас мы въезжаем в место куда более интригующее.

— Керчь как Керчь, — пожал плечами Кочан, не сводя глаз с дороги. — Порт, рыбный завод, переправа бывшая. Чего тут такого интригующего?

— Пантикапей, — веско и с легким академическим снобизмом поправила его Марго. — Один из древнейших городов вашей необъятной родины. Он, между прочим, старше Рима. Здесь в самой земле столько слоев истории, что энергетика тысячелетий чувствуется даже сквозь асфальт.

Кочан скептически хмыкнул и покосился на свою подопечную-напарницу. Идеальная осанка, безупречный маникюр, взгляд, в котором читался опыт веков.

— Слушай, Марго... А тебе-то самой сколько? И вообще, ты откуда изначально? — вдруг спросил он. — Ну, до того, как стала... всем вот этим. — Он неопределенно покрутил в воздухе свободным пальцем, намекая на её мистическую природу. — Я ж в твоё личное дело в Отделе не заглядывал. Да его, поди, и в природе не существует.

— Я из Уэльса, — с легкой ноткой гордости отозвалась Моргауза. — Земля зеленых холмов, драконов и очень старой магии.

Шестеренки в голове Кочана со скрипом провернулись, выдавая единственную прочную ассоциацию с туманным Альбионом, застрявшую в памяти еще со времен политинформаций.

— А, ну всё ясно, — усмехнулся он. — Британия. Знаем мы ваши островные замашки. Не зря в народе говорят: «англичанка всегда гадит».

Ведьма медленно повернула к нему голову. Температура в салоне «Мерседеса», казалось, упала на пару градусов.

— Константин, — ледяным тоном, в котором, впрочем, скользила снисходительная насмешка, произнесла она. — Я не англичанка. Я валлийка.

— Да какая разница? — отмахнулся Кочан. — Остров один. Англия, Шотландия, Уэльс — те же яйца, только в профиль. Суть-то одна.

Моргауза театрально вздохнула, возведя глаза к потолку.

— Кочан, твоё невежество временами настолько монументально, что им можно гордиться.

— Марго, у вас там на весь остров одна королева, один паспорт и один флаг на всех, — отмахнулся Кочан, не сводя глаз с дороги. — Я опер, а не географ. Так что для меня ты — стопроцентная англичанка, как ни крути. А статистика — вещь упрямая, от вашей братии всегда жди подвоха. Англичанка всегда гадит.

Марго лишь изящно развела руками, решив, что просвещать этого дремучего человека дальше — пустая трата времени. В конце концов, впереди их ждал древний город, и ей не терпелось размять ноги.

Город встретил их густым полуденным зноем, криками чаек и терпким запахом прогретого моря, смешанным с ароматом цветущих акаций. Повинуясь указаниям навигатора, Кочан аккуратно припарковал машину у небольшой, уютной мини-гостиницы в самом центре.

Из окна их номеров открывался живописный вид на древний византийский храм, сложенный из слоистой, чередующейся кладки белого камня и плоского красного кирпича.

— Собор Иоанна Предтечи, — задумчиво произнесла Марго, выйдя на балкон и опираясь на перила. Кочан в этот момент, пыхтя, затаскивал в её номер второй неподъемный чемодан. — Восьмой век... или десятый, смертные сами до сих пор спорят. Помню-помню. Архитектор явно вдохновлялся Малой Азией, но с пропорциями намудрил.

Котов со стуком уронил чемодан на ковер и вытер пот со лба.

— Ты ж говорила, что никогда тут не была.

— Я? — Марго рассеянно обернулась. — Ах, это. Возможно, и была. Очень, очень давно. Того города, в который я приезжала, уже тысячу лет как нет. А церковь, смотрю, всё ещё стоит.

— Красивая церковь. Древняя.

— Колонны внутри у них сборные, — не унималась Моргауза, вглядываясь в купола. — Притащили из разрушенной базилики, которая тут стояла раньше. Капители к стволам вообще не подходят по размеру. Халтурщики. А этот их знаменитый камень со «следом святого Андрея» у входа... — она тихо, мелодично рассмеялась. — Обычный постамент от античной статуи. Как же легко люди придумывают себе чудеса там, где их нет.

— Ага, — скептически отозвался Кочан, разминая поясницу. — Ладно, хватит архитектурной критики. Идём гулять, или ты планируешь и дальше стоять на балконе и ругать давным-давно мёртвых строителей?

Разминка ног предсказуемо привела их в местный историко-археологический Музей древностей. И именно там культурная программа дала глубокую, непоправимую трещину.

Кочан, лениво зевая, бродил от витрины к витрине, рассматривая позеленевшие черепки и ржавые наконечники стрел, когда из зала античной керамики донесся возмущенный, звенящий льдом и металлом голос его напарницы.

— И вы имеете смелость выставлять это в центральной витрине?!

Моргауза стояла перед ярко освещенным стендом с античными амфорами, возвышаясь над красной от гнева и возмущения экскурсоводом.

— Женщина, это подлинные артефакты шестого века до нашей эры! — взвизгнула экскурсовод, прижимая к груди указку как оружие самообороны.

— Это халтура! — чеканила Марго на весь зал. — Посмотрите на эту линию бедра у сатира! Она же кривая! Я видела подлинники в нормальных закрытых коллекциях, и поверьте, за такую мазню в античности мастеров просто били палками! А вы выдаёте работу пьяного подмастерья за гордость музейного собрания!

— Прекратите хулиганить! Вы не в себе! Я сейчас охрану вызову! И вообще, у нас прекрасная коллекция, несмотря на то, что...

— Несмотря на то, что всё самое приличное отсюда давным-давно вывезли эти заносчивые английские лорды? — ядовито перебила её Моргауза.

Экскурсовод моргнула, сбитая с толку. Никаких англичан в её лекции не было и в помине. Она открыла рот, но Марго уже не слушала.

— Во время Крымской войны, кажется? О да, англичане всегда были непревзойденными мародерами. Сначала разрушили старое здание музея на горе, а потом распихали награбленное по карманам. Очень по-джентльменски!

Кочан оказался рядом быстрее, чем растерянный пожилой охранник в углу успел дотянуться до рации.

— Прошу прощения, дамы. У нее... обостренное чувство исторической справедливости. Травма после защиты диссертации, — привычным за два года службы жестом Котов крепко ухватил Моргаузу за талию и, не слушая возмущённого шипения, решительно, но без лишней грубости повлёк к выходу.

— Мы уже уходим. Да, Марго, мы уходим. Оставь посуду в покое. Пусть англичане давятся своими крадеными кувшинами.

Через пять минут они оказались на залитой солнцем набережной. Марго всё ещё возмущенно фыркала, поправляя безупречную блузку.

— Варвары. Никакого вкуса, — процедила она. — Выставили третьесортный брак и гордятся.

— Марго, еще одна такая лекция по искусствоведению, и мы остаток отпуска проведем в местном обезьяннике, — прорычал Кочан, массируя виски. — А я хочу есть. И чтобы никто не спорил о веках, эпохах и лондонских ворах.

Его взгляд упал на яркую, кричащую вывеску местного стрит-фуда, стоявшего прямо на набережной: «КЕРЧЕНСКИЙ МОНСТР: Съешь 8 мега-бургеров за час — получи их бесплатно и войди в историю!». На картинке красовалась чудовищная гора булок, мяса и расплавленного сыра.

Кочан, чей желудок после музейного стресса требовал немедленной компенсации, судорожно сглотнул. Моргауза проследила за его взглядом, и её губы изогнулись в ехидной, дьявольской улыбке.

— Восемь штук? — она оценивающе оглядела крепкую, но человеческую фигуру напарника. — В тебя столько не влезет, Котов. Ты же лопнешь прямо на этой красивой набережной.

— Это вызов, валлийская ты подданная? — Кочан сузил глаза. Внутри него просыпался чисто мужской, первобытный азарт, помноженный на желание доказать этой древней выскочке, на что способен русский мужик, прошедший штурмовые отряды.

— Это простая констатация физиологического факта. Ты опер Тринадцатого отдела, а не брюхо великана из Керриг-и-Друйдиона.

Кочан набрал воздуху, чтобы ответить — и завис. Брови поползли вверх, челюсть чуть отвисла. Он пару раз беззвучно хлопнул ртом, а затем выпалил с искренним, почти обиженным возмущением:

— Керриг... твою ж дивизию... Дру... Бонжур, ё-моё! Марго, ты сейчас специально?!

Моргауза промолчала, но кончики её губ едва заметно дрогнули. Этого хватило. Кочан распалился ещё сильнее.

— Спорим на то, что если я съем, завтра весь день ты молчишь про историю, археологию и свои тысячелетние знакомства? Ни слова про то, с кем ты пила вино при царе Горохе.

— Идет, — легко согласилась Марго, грациозно присаживаясь за столик под зонтиком. — А если проиграешь — завтра, на закате, ты поднимешься со мной на вершину Митридата и оттуда, с видом на город, громогласно зачитаешь оду в мою честь. Я напишу текст. Отказ от роли, фальшивая интонация или ржач в процессе караются дополнительным месяцем ношения моих пакетов.

— По рукам.

Через сорок пять минут картина на набережной привлекала зевак не хуже уличных факиров.

Всё началось с того, что официант — молодой парень в белоснежном фартуке — записывая заказ, дважды переспросил и уточнил, не шутит ли уважаемый гость. Узнав, что гость абсолютно серьёзен, парень округлил глаза и метнулся к администратору. Администратор — прожжённый мужик с кавказским акцентом и нюхом на выручку — оценил ситуацию мгновенно.

— Дорогой, ты бросаешь вызов «Керченскому монстру»⁉ — возопил он так, что обернулась вся набережная. — Люди, подходите, такого вы ещё не видели! Русский богатырь против восьми мега-бургеров! Живой человек, живой желудок, живая легенда!

Через пять минут у стойки уже собралась кучка зевак. Администратор, разогревая толпу, комментировал в микрофон, словно ринг-анонсер:

— Первый бургер уходит легко! Посмотрите на этого человека — он даже не вспотел! Второй, третий — да он просто разминается! Четвёртый — друзья, это уже уровень мастера спорта по обжорству, и он идёт на рекорд!

Марго, закинув ногу на ногу, с аристократической грацией попивала эспрессо. Время от времени она лениво скользила пальцем по экрану смартфона, но взгляд её то и дело возвращался к раскрасневшемуся, взмокшему Кочану. Зрелище огромного мужика, который с тихой ненавистью смотрит на очередной бургер, откровенно её забавляло.

На пятом бургере Кочан начал тормозить. На шестом — тяжело задышал и расстегнул ремень. На седьмом — стал багровым, покрылся испариной и глядел на оставшийся бургер с тихой ненавистью.

Местные подростки уже скандировали: «Дя-дя Ко-стя! Дя-дя Ко-стя!». Администратор надрывался в микрофон:

— Остался последний! Сможет ли он? Или «Керченский монстр» сожрёт ещё одного претендента?

— Давай, Кочан... — прохрипел он сам себе, вгрызаясь в восьмую, истекающую жирным соусом и соком многоэтажную котлету. — За Тринадцатый отдел... и назло всем англичанкам.

Он прожевал. Проглотил. И медленно, с величайшей осторожностью откинулся на спинку стула.

— Всё, — выдохнул он. — Восемь.

Толпа взорвалась аплодисментами. Администратор, сияя, как именинник, схватил Кочана за потную ладонь и вздёрнул над головой, будто рефери — руку победителя на ринге:

— Он сделал это! Легенда! Имя этого человека — Константин! И он только что вошёл в историю нашего скромного заведения!

К столу тут же притащили доску почёта, и администратор лично, корявым, но старательным почерком вписал Кочана в список победителей — между каким-то Олегом из Новороссийска и таинственным «Гариком-Терминатором». Подростки фотографировали доску на телефоны.

Кочан испытывал странное, противоречивое чувство: с одной стороны — смущение, что он, боевой опер Тринадцатого отдела, сидит с расстёгнутым ремнём под всеобщее ликование. С другой — глубокая, первобытная радость победы. Мужик сказал — мужик сделал.

Марго отложила телефон и посмотрела на напарника поверх чашечки эспрессо.

— Поздравляю, — произнесла она своим бархатным, опасным голосом. — Ты только что обрёл вечное соседство с Гариком-Терминатором. Стоило оно того?

Кочан икнул, прижал ладонь к животу и честно ответил:

— Абсолютно.

Марго лишь изящно приподняла бровь. Ей определённо начинал нравиться этот отпуск.

Центр Керчи оказался на удивление компактным. Исторические улицы, уютные скверы и набережная сплетались в один тесный, залитый солнцем узел, так что прогулка от места гастрономического триумфа Котова до подножия горы Митридат заняла от силы минут пятнадцать.

Для Кочана это был жизненно необходимый моцион. Восемь мега-бургеров лежали внутри тяжелым, но гордым трофеем победителя. Моргауза же, проиграв спор, шла рядом с поистине королевским достоинством, хотя в её глазах и плясали смешливые искорки.

Они вышли на улицу Театральную, прямо к основанию величественной Большой Митридатской лестницы. Но прежде чем начать восхождение, взгляд Марго зацепился за элегантное здание с классическими колоннами, построенное в первой половине девятнадцатого века.

— Картинная галерея, — прочитала она вывеску и выразительно посмотрела на напарника.

— Только скажи, что мы не идем смотреть на очередную кривую античную посуду, — с тяжелым вздохом отозвался Кочан. — Второй скандал за день я не потяну. И оттаскивать тебя от местных экскурсоводов больше не буду. У меня изжога.

— Посуду не обещают. Обещают живопись. Идем, Константин. Искусство способствует пищеварению.

На удивление, в галерее понравилось им обоим. Здесь не было пафоса столичных музеев, зато чувствовалась душа.

Кочан, приготовившийся скучать среди натюрмортов, внезапно замер в первом же зале. Это была выставка Николая Бута «Аджимушкай. 1942 год». Суровые, изможденные, но непокоренные лица советских солдат, защищавших подземные каменоломни, смотрели с холстов так пронзительно, что Котов, сам не раз смотревший смерти в глаза, невольно вытянулся по стойке смирно. В этих картинах была тяжелая, настоящая правда войны, понятная любому без лишних слов.

Моргауза тем временем переместилась в зал христианских и античных памятников, но её шаг едва заметно утратил былую плавность. Она лишь мельком взглянула на диораму храма Иоанна Предтечи, фасад которого они сегодня утром рассматривали с балкона, и поспешила отвернуться. Присутствие святынь, пусть даже в музейном формате, всегда вызывало у старой ведьмы глухой, иррациональный дискомфорт — где-то на самом дне души шевелилось смутное, тягучее чувство вины перед Создателем.

Она остановилась на почтительном расстоянии перед мозаикой «Христос Пантократор». Табличка гласила, что это дар Ватикана от Папы Иоанна Павла II Михаилу Горбачеву. Марго приоткрыла рот, чтобы привычно прокомментировать технику византийской мозаики (и заодно едким искусствоведением заглушить это неприятное, гнетущее чувство), но вовремя встретилась с предупреждающим взглядом Кочана.

Спор есть спор. Моргауза захлопнула рот, дернула плечиком и лишь удовлетворенно кивнула. Это искусство было настоящим.

Покинув прохладные залы галереи, они начали подъем.

Больше четырехсот ступеней Митридатской лестницы дались Кочану нелегко. Бургеры отчаянно тянули вниз, но мужская гордость(или ослиное упрямство) гнала наверх. Когда они наконец поднялись на смотровую площадку, раскинувшуюся на вершине горы Митридат, Котов с наслаждением оперся на парапет, восстанавливая дыхание.

Вид отсюда открывался потрясающий. Весь город лежал как на ладони: порт с кранами, похожими на железных жирафов, сверкающая гладь пролива и уходящая вдаль белая лента Крымского моста.

— Ладно, — выдохнул Кочан, утирая лоб. — Признаю. Ради такого стоило попотеть. Красота.

Он повернулся к напарнице, ожидая её комментария, но осекся.

Моргауза не смотрела на мост. Она стояла неподвижно, закрыв глаза и слегка приподняв лицо, словно принюхиваясь. Её идеальная осанка стала хищной, напряженной.

Ветер, обдувающий вершину горы, внезапно сменил направление. Повеяло с севера. Но вместо запаха водорослей, йода и степных трав он принес нечто иное. Тонкий, едва уловимый для смертного, но до боли знакомый ей запах. Запах остывшего пепла, старой магии и пыльной пустоты.

— Марго? — тихо позвал Кочан, мгновенно сбрасывая отпускную расслабленность. Рука рефлекторно скользнула к поясу, где под рубашкой скрывалась кобура с табельным оружием, заряженным далеко не обычными пулями.

Она открыла глаза. Радужка на секунду полыхнула потусторонней синевой.

— Сквозняк, — тихо произнесла Моргауза, глядя на северные окраины города. — Дорога Сна. Причем прореха совсем свежая. Веет оттуда, с севера.

Кочан тяжело, с чувством закатил глаза к небу и застонал.

— Да вы издеваетесь... Марго, мы в отпуске! Я на работе имею дело со всякой нечистью от силы пару раз в месяц, а тут мы второй день отдыхаем, и опять двадцать пять! Дай мне хоть на море от этого всего отдохнуть!

Моргауза лишь грациозно развела руками, возвращая себе привычное невозмутимое выражение лица, и слегка улыбнулась уголками губ.

— Посмотри на это с позитивной стороны, Кочан. Зато нам точно не будет скучно.

Спуск с Митридата и последующая поездка на север Керчи прошли в напряженном молчании. Вскоре белый «Мерседес» уже пробирался сквозь хитросплетения частного сектора, где узкие улочки петляли между невысокими заборами и зарослями грецкого ореха.

Кочан, и без того хмурый, то и дело глухо ворчал. Восемь мега-бургеров, недавно казавшиеся трофеем, теперь превратились в свинцовую тяжесть, которая при каждом толчке подвески неприятно напоминала о себе. Кресло люксового авто обнимало с комфортом, но езда по узким колдобистым улочкам превращала этот комфорт в насмешку — любой резкий поворот руля отдавался в желудке глухим протестом.

— Нет, ну ты посмотри на это! — возмутился Котов, в последний момент уворачиваясь от выскочившей из переулка ржавой «Нивы». — Как они тут вообще ездят?! Ни одной полосы! Хоть бы мелом на асфальте разметку нарисовали, честное слово!

Моргауза не отвечала. Она сидела неестественно прямо, слегка приподняв подбородок, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Она уверенно шла по невидимому следу, улавливая тот самый потусторонний сквозняк, который с каждым километром становился всё ощутимее.

Наконец жилые домики расступились, и навигатор удовлетворенно пискнул. Перед ними раскинулось открытое пространство с поросшим пожухлой травой холмом. Территория была обнесена невысоким забором, у которого виднелась небольшая постройка. На калитке висела табличка: «Царский курган. Музей Республики Крым».

Даже без магического чутья Кочана пробрал легкий озноб. Место выглядело жутковато. Вглубь холма уходил длинный, выложенный из массивных, грубо отесанных каменных блоков коридор. Он походил на разинутую пасть древнего чудовища, ведущую прямиком в преисподнюю. Оттуда, из черной глубины, ощутимо тянуло могильным холодом.

Моргауза молча выбралась из машины.

— Нам туда, — коротко бросила она. — Прямо из центра фонит так, что у меня зубы сводит.

Они направились к входу, но дорогу им неожиданно преградил выскочивший из будки сторож в выцветшей куртке охранника.

— Эй, граждане! Куда прете? — грозно прикрикнул он, размахивая руками. — Музей закрыт, касса не работает! Приходите завтра с девяти! Пошли, пошли отсюда!

Кочан тяжело вздохнул и уже потянулся во внутренний карман за удостоверением Тринадцатого отдела (и заодно приготовил пару крепких армейских выражений для скорости понимания), но Моргауза плавно выступила вперед.

Она не стала скандалить, как в музее с посудой. Старая ведьма просто сняла солнцезащитные очки и посмотрела сторожу прямо в глаза. Воздух между ними на секунду неуловимо дрогнул, словно над раскаленным асфальтом.

— Мы не на экскурсию, любезный, — бархатным, обволакивающим голосом произнесла она, сделав едва заметный пасс пальцами.

Взгляд сторожа мгновенно помутнел. Вся его агрессия растворилась, лицо расслабилось, а глаза стали стеклянными и абсолютно безмятежными.

— А-а-а... — протянул он, глуповато моргая. — Так вы из администрации, с внеплановой проверкой сохранности фондов? Ну, проходите тогда. Только руками там ничего не трогайте.

Развернувшись на пятках, он медленно побрёл обратно к своей будке, явно намереваясь продолжить прерванный сон.

— Удобно, — хмыкнул Кочан, впечатлённый скоростью решения бюрократических проблем. Он инстинктивно проверил, легко ли ходит пистолет в кобуре. — Ну пошли, проверяющие. Посмотрим, что там у них в фондах завелось.

Как только они шагнули под своды дромоса — тридцатишестиметрового коридора, ведущего вглубь кургана, — летний зной мгновенно сменился промозглым, могильным холодом.

Кочан поежился. С каждым шагом тяжелые блоки стен словно сдвигались всё ближе, а ступенчатый свод над головой давил на плечи невидимым многотонным прессом. Бургеры внутри сжались в испуганный комок. Для оперативника, привыкшего к простору степей или хотя бы к понятным городским улицам, это место было сущим кошмаром.

— Ненавижу подземелья, — глухо бросил он, инстинктивно втягивая голову в плечи. — Такое чувство, что заживо похоронили.

Он обернулся, чтобы посмотреть на спасительный прямоугольник света у входа, и моргнул, не веря своим глазам. Выход, от которого они отошли от силы метров на десять, казался крошечным и неестественно далеким, словно находился в конце длиннющей трубы.

— Оптическая иллюзия, — не оборачиваясь, пояснила Моргауза, чей голос гулко отражался от стен. — Дромос слегка сужается к камере. Древние греки были затейниками: путь в царство мертвых должен казаться коротким, а вот выход обратно — бесконечно долгим.

Они вошли в погребальную камеру. В основании она была квадратной, но выше стены плавно переходили в окружность, образуя высокий ступенчатый купол из концентрических каменных колец. Он уходил вверх, во тьму, словно труба гигантского телескопа. И здесь путь обрывался.

— Тупик, — сказал Кочан, подсвечивая углы тактическим фонарем. — Дальше некуда. Марго, тут нет ничего. Пошли обратно. Пошли, а?

Марго не ответила. Она медленно, не торопясь, прошла мимо него — так близко, что он почувствовал запах её духов, дорогих, цветочных, странно неуместных в этой могиле — и встала перед стеной. Потом она подняла руку и провела ладонью по камню.

Камень пошёл рябью.

Кочан видел это — видел, как твёрдый, шершавый, холодный камень вдруг дрогнул, как вода, в которую бросили камешек, как поплыл, как смазался, открывая за собой черноту — не темноту, не ночь, а именно черноту, плотную, осязаемую, живую.

— Иллюзия, — сказала Марго тихо. — Кто-то закрыл вход. Совсем недавно. И довольно топорно, кстати.

— Кто-то… — начал Кочан, и в этот момент из черноты, из этого лаза, на них прыгнуло что-то быстрое, тёмное, воняющее землёй и слизью.

Оно было сгорбленное, жилистое, ростом едва ли по пояс Кочану, но двигалось с такой силой, что он не успел даже поднять руку. Длинные, цепкие пальцы с чёрными когтями — когтями, которые, как Кочан знал уже на уровне рефлекса, дробят камень — вцепились ему в плечо. Кривая, ржавая, но всё ещё острая шахтёрская кирка сверкнула в темноте. Глаза — два жёлтых, с вертикальным кошачьим зрачком — горели в морде, которая была почти человечьей, но не совсем: лобастая, с низкими надбровными дугами, с ртом-щелью, полным острых, мелких, треугольных зубов.

И оно шипело — шипело и щёлкало, скрежетало, как гвоздь по стеклу, на каком-то древнем, нечеловеческом языке, и сквозь шипение Кочан различал одно слово, повторяемое снова и снова — «кхарр-гат», «кхарр-гат» — и ещё что-то, в чём он уловил только ненависть, старую, как этот камень, ненависть к кому-то по имени, которого он не разобрал, но которое, он почему-то был уверен, было очень-очень древним.

«Проклинает», — успел подумать Кочан, и тварь ударила.

Кирка вошла в камень в полуметре от его виска — он ушёл вбок, на рефлексе, как учили, и камень брызнул крошкой. Кочан не думал. Думать было некогда. Тварь была быстрой, но он был тяжелей, и в тесноте склепа это значило больше, чем когти.

Он шагнул внутрь удара — туда, куда тварь не ждала, — перехватил жилистое запястье, выкрутил, крутанул. Кирка со звоном улетела в темноту. Тварь зашипела — гневно, скрежетно, — и вцепилась ему второй рукой в горло, и когти, твёрдые, как гвозди, проехали по коже, оставляя горячие полосы.

Кочан ударил коленом — туда, где у человека было бы солнечное сплетение. Тварь хрюкнула, но не выпустила. Тогда он, не выдираясь, сделал то, что делал сотни раз в рукопашке: провернулся, захватил голову, вбил её в стену. Раз. Ещё. Камень был холодный, и череп твари был твёрдый, как прессованный картон, но Кочан бил методично, как забивал костыль в мерзлоту, и на четвёртом ударе тварь обмякла.

Он не дал ей опомниться. Скрутил — руки за спину, колено в хребет, лицом в камень. Тварь дёргалась и шипела, и снова, сквозь шипение, полезли те же слова — «кхарр-гат, кхарр-гат» — и ещё что-то, долгое, клокочущее, явное проклятие.

— Держу тварь! — рявкнул Кочан, не оборачиваясь. — Марго! Давай своё!

Марго стояла у ложной стены, и в луче упавшего на пол тактического фонаря её лицо казалось вырезанным из мрамора. Она не двигалась.

— Константин, — сказала она с лёгким отвращением, — я в белом.

— Какое, к чёрту, белое! Марго!

Она вздохнула. Подняла правую руку. И — щёлкнула пальцами.

Просто щёлкнула — негромко, как щёлкают, зовя официанта. И всё.

Кочан не видел, что произошло внутри твари. Он только почувствовал, как тело под ним вдруг напряглось, как вздулось, как пошло изнутри каким-то чудовищным, неестественным напором — и в следующую секунду тварь лопнула.

Лопнула, как гнилой арбуз.

Не было ни взрыва, ни вспышки. Просто — влажный, тяжёлый, тихий хруст, и вдруг всё, что секунду назад было жилистым, злым, шипящим существом, стало мокрым, горячим, вонючим дождём, и этот дождь окатил Кочана с ног до головы.

Он ещё секунду стоял, удерживая в хватке то, чего больше не было, — и медленно выпрямился. Потом опустил голову.

Зелёная жижа — густая, тёплая, с тошнотворным запахом сырого подвала и чего-то ещё, кислого, старого, нечеловеческого — покрывала его целиком. Лицо. Куртку. Руки. Берцы. С волос капало. Со лба, по шраму над бровью, сползала крупная, медленная капля и повисала на кончике носа.

В темноте — долго, очень долго — было слышно только его дыхание.

А потом он заговорил.

Марго слушала.

Она стояла, привалившись плечом к стене дромоса, и слушала — сначала с обычной своей ироничной полуулыбкой, потом всё внимательнее, потом — с медленным, искренним, почти восхищённым интересом, какого Кочан у неё не видел давно.

Говорил он долго. Минуты три, не меньше. Голос его шёл из темноты ровным, тяжёлым, набатным потоком — без передышки, без запинки, словно где-то внутри у него был заведён механизм, который теперь прокручивался до конца. Он говорил — и в словах не было ни одного нецензурного. Ни одного. А ярость была — такая, от которой у мраморной статуи пошли бы мурашки.

Он помянул — между прочим — египетскую силу. Якорь себе в печень. Чтоб эту тварь черти в аду варили живьём, и непременно в супе из крапивы, на медленном огне, под присмотром бабки-знахарки, которая бы ему ещё и приговор читала. Он пожелал твари сдохнуть во второй раз — желательно, в канаве, под дождём, безродной собакой. Он пожелал ей родиться в следующий раз картошкой — и то нераскопанной. Он упомянул её маму, её папу, её праотца, всех её праотцев до седьмого колена, и каждого — отдельным, выверенным, мастерски отточенным оборотом. Он сказал, что если он ещё раз услышит это слово — «кхарр-гат», или как там — то лично спустится в их подземное царство и там, на месте, разберётся со всеми, без переводчика. Он упомянул — особенно яростно — что у него в желудке восемь бургеров, что эти бургеры ему теперь, видимо, с собой и нести, и что за это одно — одно! — он готов простить твари когти, кирку и всю её дурацкую шипящую родословную, но только не зелёную жижу на новых, между прочим, берцах.

Поток иссяк так же внезапно, как начался. В темноте повисла тишина. Потом — долгий, хлюпающий плевок.

Раздались одинокие, но звонкие хлопки. Моргауза, не сдвинувшись с места, медленно и очень искренне аплодировала.

— Поразительно, — с неподдельным восхищением произнесла она. — Столь экспрессивная конструкция, столько чистой первобытной ярости... Ты был с ног до головы омыт потрохами этого мерзкого существа, но сохранил чистоту речи. Это уровень академика филологии.

— Жена отучила, — Кочан яростно вытер лицо тыльной стороной ладони, размазав зеленую жижу еще сильнее. — Когда малая родилась. За каждое кривое слово так прессовала, что выдрессировала намертво. Рефлекс, Марго. А теперь, будь добра, закрой эту свою форточку. Я имею ввиду портал.

Моргауза брезгливо перешагнула через лужицу зеленой слизи и подошла к черному, зияющему лазу, из которого выскочил кобольд. Оттуда тянуло пробирающим до костей холодом, запахом озона и серой, сухой пылью.

— Классический разрыв ткани, — профессионально констатировала ведьма, брезгливо сморщив носик. — Кто-то на той стороне очень неаккуратно работал с пространством, и Дорога Сна дала трещину прямо в этот ваш курган. А эта чешуйчатая мерзость просто пролезла на сквозняк.

Она подняла обе руки на уровень груди. Ее пальцы начали двигаться в воздухе так, словно она перебирала струны невидимой арфы или распутывала сложный узел из тончайших шелковых нитей.

Воздух вокруг разлома сгустился, пошел рябью. Кочан, стоявший чуть поодаль, почувствовал, как заложило уши от резкого перепада давления. Из тьмы лаза донесся далекий, глухой цокот копыт, похожий на звук скачущей по мосту тяжелой кавалерии, но Марго сделала резкий стягивающий жест ладонями — и звук оборвался.

Черная дыра схлопнулась с тихим хлопком. На ее месте снова был гладкий камень стены.

— Иллюзию возвращать не будем, — отряхнув воображаемую пылинку с рукава, решила Марго. — Пусть смертные любуются новой квадратной камерой. А нам пора.

Она обернулась к напарнику, окинула его взглядом, и на безупречном лице отразилась сложная гамма чувств — от брезгливости до с трудом сдерживаемого смеха.

— А вот тебе, Кочан, определённо нужна помывка. И, желательно, ещё до того, как ты сядешь в мою машину.

— Да я и не собирался! — возмутился Кочан, хлюпая берцами по каменному полу дромоса. — Кажется нам такси нужно. Или автомойка. С брандспойтом. И дезинфекцией.

Они вышли из могильной прохлады кургана на парковку. Автомобиль Моргаузы сверкал белым лаком на фоне пожухлой крымской травы, как инопланетный корабль.

Кочан остановился метрах в пяти от машины. С него капало. Зеленая слизь подсыхала на закатном южном солнце, стягивая кожу на лице. Он посмотрел на свою вонючую, перепачканную одежду, потом на безупречный светлый кожаный салон автомобиля.

— Открывай багажник, — обреченно вздохнул он.

Марго, наслаждаясь моментом, небрежно щелкнула ключом. Кочан, стараясь не касаться кузова, сунулся в багажное отделение. Он выудил оттуда старый плед, который сам же кинул туда «на всякий случай», пару плотных черных мешков для мусора и кипу каких-то журналов, купленных Марго на заправке.

Следующие пять минут Марго наблюдала за увлекательным зрелищем: суровый, прошедший горячие точки оперативник Тринадцатого отдела с кряхтением сооружал себе костюм химзащиты. Он натянул мусорные пакеты на ноги, обмотался пледом, как римский сенатор в тоге, и щедро застелил водительское сиденье страницами из глянцевого журнала.

Наконец, шурша бумагой и полиэтиленом, он кое-как втиснулся за руль, боясь лишний раз пошевелиться.

Марго грациозно опустилась на пассажирское сиденье. Она была абсолютно чистой. От нее, как и прежде, пахло дорогими цветочными духами, и ни один волосок не выбился из ее идеальной прически.

Она медленно повернула голову. Осмотрела замотанного в полиэтилен Кочана, перевела взгляд на зеленую каплю, которая все-таки предательски сползала по его щеке, и ее губы дрогнули в победительной, ехидной ухмылке.

— Ну вот такой ты, Кочан, — промурлыкала она своим бархатным, опасным голосом. — Всю дорогу мне распинался про то, что англичанка всегда гадит... А мою машину сейчас загадил именно ты.

Глава 6. Правила купания при воздушной тревоге

Утро в Керчи началось не с кофе. Точнее, для Моргаузы оно, несомненно, началось с идеального эспрессо и свежего круассана на залитой солнцем террасе, но для Константина Котова утро стартовало с зашифрованного канала связи.

Кочан сидел на балконе своего номера, подставив лицо теплому бризу. На нем была чистая футболка, а волосы всё ещё оставались влажными после того, как вчера вечером он битый час отскребал от себя в душе засохшую зеленую слизь кобольда. В руке он сжимал тяжелый, похожий на кирпич служебный смартфон с криптозащитой.

Из динамика доносилось ритмичное, раздраженное постукивание дорогой перьевой ручки по дубовому столу — фирменный звук надвигающейся бюрократической грозы.

— ...и таким образом, пространственный разрыв третьего уровня запечатан, сущность класса «кобольд обыкновенный, шипящий» ликвидирована физически. Жертв и разрушений среди гражданского населения нет, — монотонно, как по уставу, закончил свой доклад Котов.

На том конце провода повисла гнетущая пауза. Затем Эрнест Александрович Линдт вздохнул. В этом вздохе читалась вся скорбь мира и усталость человека, чьи подчиненные категорически отказываются жить по утвержденному графику.

— Константин, — голос замначальника Тринадцатого департамента был обманчиво тих и мягок. — Напомни мне, пожалуйста, суть приказа, который я подписал три дня назад. Куда я вас отправил?

— В отпуск, Эрнест Александрович. На юг. Восстанавливать нервную систему.

— Именно. В отпуск. К морю. К чайкам, гальке и чурчхеле! — металл в голосе Линдта начал прорываться наружу. — Какого дьявола, Котов, вы вместо того, чтобы мазать нос кремом от загара, устраиваете зачистки в античных склепах? Я вас знаю: вы опять втихаря мониторите полицейские частоты и ищете себе работу?

— Никак нет, Эрнест Александрович! — возмутился Кочан. — Инициатива осмотра достопримечательностей исходила исключительно от объекта «М». Случайность. Наткнулись во время экскурсии. Она почувствовала фон, ну а дальше пришлось действовать по ситуации.

В трубке скептически хмыкнули. — Случайность? Наткнулись? Сейчас проверим, какие у вас там экскурсии. Машенька, — бросил Эрнест куда-то в сторону. — Подними-ка сводки МВД по Керчи за последние полгода. Район Царского кургана и прилегающие территории.

На заднем фоне раздался пулеметный стук по клавиатуре. Маша, бессменная помощница и главный аналитик отдела, работала со скоростью хорошего нейроинтерфейса.

— Готово, Эрнест Александрович, — раздался ее четкий, лишенный эмоций голос. — Есть три нераскрытых дела о пропаже людей в этом квадрате. В марте исчезли двое местных диггеров-любителей. В мае — залётный турист, снимавший видео-блог про античность.

— И как местная полиция это квалифицировала? — уточнил Линдт.

— Списали на несчастные случаи. Рядом Аджимушкайские каменоломни, там сотни километров запутанных подземных ходов. Официальная версия: самовольно проникли на необорудованные участки, заблудились и пропали без вести. Поисковые операции результатов не дали.

— Понятно... — задумчиво протянул Эрнест. — Значит, в официальных сводках ни слова про растерзанных людей, странные следы или мистический фон?

— Ни слова, — подтвердила Маша. — Полный «глухарь», списанный на неосторожность. Никаких красных флажков для нашего ведомства.

Снова повисла пауза, но на этот раз стук ручки прекратился. Эрнест глубоко вздохнул, признавая поражение своей паранойи.

— Что ж. Получается, эта подземная крыса с киркой действительно сожрала туристов, а местные всё списали на обвалы. Значит, вы физически не могли выследить тварь по рапортам, — ворчливо констатировал он. — Я был уверен, Котов, что вы саботируете приказ об отпуске и специально поперлись геройствовать. Но раз в сводках нет никаких странностей, за которые мог бы зацепиться глаз оперативника... признаю. Это просто дурацкая удача. Невероятное, глупое совпадение.

Кочан облегченно выдохнул, но вслух лишь сдержанно произнес: — Служу России!

— Отдыху вы служите, Котов! Отдыху! — рявкнул Эрнест, снова заводясь. — Слушай мой приказ. Рапорт я принял, за ликвидацию хвалю. Но чтобы это было в последний раз! Вы продолжаете отпуск. Вы идете на пляж. Вы едете в рестораны. Вы делаете всё, что делают нормальные смертные отдыхающие, и больше никуда не лезете! Если мне на стол ляжет еще один отчет о том, как вы «случайно» спасли город-герой от монстров, я вас обоих отправлю патрулировать таймырские тундры. Конец связи.

В трубке раздались короткие гудки.

Кочан опустил телефон, посмотрел на спокойную синеву Керченского пролива, видневшегося вдали, и покачал головой. Он сунул телефон в карман и пошел в соседний номер — узнавать, куда его неугомонная подопечная собирается втянуть его сегодня.

Кочан постучал в смежную дверь и, не дожидаясь ответа, шагнул в номер Моргаузы.

Контраст между его спартанским бытом и её обитанием был разительным, даже если они занимали абсолютно одинаковые стандарты. У Марго на столике уже стоял поднос с изящным кофейником, пахло дорогим парфюмом и свежей выпечкой, а сама ведьма, облаченная в шелковый халат, полулежала в кресле на балконе, лениво листая ленту в смартфоне.

— Эрнест передавал тебе пламенный привет и настоятельно просил больше не спасать мир в нерабочее время, — буркнул Кочан, падая на соседний стул и вытягивая длинные ноги. — Что у нас по плану? Только умоляю, скажи, что мы идем жрать рапанов или лежать на пляже.

Моргауза изящно приподняла бровь, не отрывая взгляда от экрана.

— Рапаны — это банально, Котов. Я ищу впечатления. Смотри, путеводитель предлагает два отличных варианта на сегодня. Первый — Музей истории Эльтигенского десанта. Второй... О, звучит просто очаровательно! Аджимушкайские каменоломни. Представляешь? Сотни километров запутанных подземных ходов, мрак, история...

— Нет. — Кочан сказал это так резко и веско, что звук больше походил на удар рубленой плахой по столу.

Марго удивленно моргнула и наконец посмотрела на напарника.

— Что «нет»?

— Никаких каменоломен. Никаких пещер, катакомб, склепов, нор и погребальных камер. С меня хватит подземелий на этот отпуск! — Кочан инстинктивно передернул плечами, вспоминая вчерашний давящий свод дромоса и удушливый запах кобольда. — Если я еще раз окажусь в каменном мешке, у меня начнется клаустрофобия, и я начну стрелять во всё, что движется в темноте. Включая летучих мышей.

Моргауза тихо рассмеялась, откладывая телефон.

— Бедный, травмированный оперативник. Ладно, признаю, вчера было тесновато. Тогда остается Эльтиген. Высадка десанта, Великая Отечественная война, героизм смертных...

Кочан внимательно посмотрел на нее. В его взгляде промелькнуло профессиональное любопытство.

— Слушай, Марго... А ты в сороковых где была? Ну, когда здесь мясорубка шла. Ты же вроде как тысячелетия живешь. Небось, тоже где-то с автоматом бегала или партизанам колдовала?

Валлийка фыркнула так изящно, что это больше походило на вздох. Она потянулась за чашкой эспрессо.

— С автоматом? Константин, умоляю. Я застала Столетнюю войну, резню Алой и Белой розы, Крестовые походы и еще с десяток конфликтов, названий которых вы даже не помните. Войны смертных потрясающе однообразны, скучны и лишены всякой эстетики. Грязь, кровь и передел границ. Зачем мне в этом участвовать?

— И где же ты пряталась от Второй мировой? — с легким сарказмом спросил Кочан.

— Я не пряталась. Я предавалась разгульной жизни, — Моргауза мечтательно улыбнулась, и в её глазах мелькнули лукавые искры. — Голливуд, Котов. Золотой век кинематографа. Пока в Европе делили континенты, я пила мартини у бассейнов в Лос-Анджелесе. Могу с гордостью сказать, что парочка культовых фильмов и сногсшибательных карьер тех лет — отчасти моя заслуга. Немного чар, правильные знакомства, джаз...

Кочан смотрел на неё со сложной смесью недоверия и осуждения. Для кадрового русского офицера такое отношение к самой страшной войне в истории человечества звучало дико.

— Понятно, — сухо отозвался он. — Звезды, мартини и джаз.

Марго уловила перемену в его тоне. Она поставила чашку и посмотрела на него уже без улыбки, серьезно и спокойно.

— Не суди меня мерками человеческой морали, Константин. Хроника вашей бойни меня не привлекает, это правда. Но я приехала сюда за сильными эмоциями. За впечатлениями. Люди говорят, что в таких музеях застыла невероятная воля. А воля — это то, что я уважаю.

Кочан тяжело вздохнул, упершись ладонями в колени, и поднялся.

— Воля там была такая, Марго, что тебе и не снилось. Извини за резкость. Просто для нас это... святое. Мой дед воевал. Сходить туда, постоять, узнать, как они держались на этом клочке земли — это минимум, который я могу сделать. Отдать долг.

— Значит, решено, — Моргауза плавно поднялась с кресла, стряхивая невидимые пылинки с шелка. — Музей Эльтигенского десанта. Дай мне полчаса на сборы, Кочан. Посмотрим на эту вашу человеческую стойкость.

«Мерседес» плавно остановился в микрорайоне Героевское — бывшем поселке Эльтиген. После столичных проспектов, сверкающих небоскребов и дворцовых парков, к которым привыкла Марго, это место казалось слишком тихим, залитым солнцем и откровенно провинциальным.

Моргауза вышла из машины, поправила солнцезащитные очки и скептически оглядела небольшое, строгое одноэтажное здание Музея истории Эльтигенского десанта. Она изящно сморщила носик.

— Это здесь? — разочарованно протянула она. — Константин, я, конечно, понимаю твой патриотический пиетет, но после Лувра, Эрмитажа и вашей Третьяковки это выглядит как сельский дом культуры. Ты уверен, что здесь есть на что смотреть?

— Сюда не смотреть приезжают, Марго. Сюда приезжают помнить, — глухо ответил Кочан.

Он даже не улыбнулся её шпильке. Просто поправил куртку и зашагал к входу. Моргауза вздохнула, приготовившись к скучной экспозиции с пыльными картами и унылыми лекциями, и последовала за ним.

Но как только за ними закрылась тяжелая дубовая дверь, всё изменилось.

Внутри стояла тишина. Не та сонная, ленивая музейная тишина, к которой привыкли праздные туристы, а плотная, звенящая, тяжелая. Моргауза замерла на пороге. Её глаза, привыкшие видеть потоки магических энергий, внезапно расширились от удивления.

Здесь не было магии. Но здесь было нечто иное, нечто более древнее и мощное — колоссальный, почти физически осязаемый сгусток человеческой боли, ярости и несгибаемой, гранитной воли. Эхо прошлого, впитавшееся в каждый выставленный здесь предмет.

Она медленно пошла по залам, почти не слушая экскурсовода, который что-то негромко рассказывал другой группе. Вот пробитая каска. Вот ржавый, изъеденный солью и временем ствол пистолета-пулемета. Вот пожелтевшие треугольники писем, написанные карандашом за несколько часов до смерти. Тридцать шесть суток блокады. «Огненная земля». Клочок берега в три километра по фронту и полтора в глубину, перепаханный металлом и залитый кровью так, что земля стала черной. Шестьдесят один Герой Советского Союза на один крошечный плацдарм.

Марго остановилась перед масштабной диорамой высадки. Художники мастерски передали штормовое море, разрывы снарядов и отчаянный бросок людей на берег. Но валлийка, обладающая особым чутьем, видела больше красок и холста. Она чувствовала этот ледяной ноябрьский ветер 1943 года, соленые брызги, запах гари и абсолютное, невероятное презрение к смерти.

Тысячелетняя ведьма, заставшая падение империй и привыкшая считать человеческие войны бессмысленной кровавой возней из-за передела границ, вдруг почувствовала, как по спине пробежал холодок, а к горлу подступил странный ком.

Она обернулась к Кочану.

Константин стоял у стенда с фотографиями морских пехотинцев и штрафников. Лицо оперативника Тринадцатого отдела, обычно выражавшее либо ироничный скепсис, либо суровую готовность к драке, сейчас было совершенно окаменелым. Желваки на скулах ходили ходуном. Он молчал, но в его напряженной позе, в том, как он чуть опустил голову, читалась глубокая, искренняя скорбь. Он отдавал долг своим братьям по оружию, пусть их и разделяли десятилетия и эпохи.

Марго подошла к нему и тихо, без всякой привычной надменности или аристократической иронии, произнесла:

— Ты был прав, Кочан.

Он перевел на неё тяжелый взгляд.

— В чем?

— Воля. — Она посмотрела на выцветшую фотографию совсем молодого парня в тельняшке. — Её здесь столько, что она гудит, как натянутая струна. Я видела армии королей, которые бежали с поля боя от одной моей тени. Но эти люди... их бы не сломила ни одна магия в мире.

Кочан коротко кивнул. Ему не нужно было ничего объяснять.

— Пошли, Марго. Нам еще на берег сходить надо.

Они вышли из сумрака музея в тишину залитого ярким солнцем южного дня. Но теперь Моргауза смотрела на этот песчаный пляж совершенно другими глазами.

Песчаный пляж Героевского встретил их шумом легкого прибоя и ослепительным южным солнцем. Вдали, в легкой морской дымке, серебрилась изящная лента Крымского моста с узнаваемыми белоснежными арками. Немногочисленные отдыхающие лениво подставляли тела солнцу, дети ковырялись в мокром песке у кромки воды.

После тяжелой, пронзительной атмосферы музея эта картина казалась глотком свежего воздуха. Кочан остановился у невысокого парапета, глубоко вдохнул солоноватый бриз и почувствовал, как невидимые тиски, сжимавшие грудь последние полчаса, наконец-то разжимаются. Идиллия.

Эту идиллию разорвал резкий, пульсирующий вой сирены воздушной тревоги.

Почти одновременно с ней в кармане Кочана истерично задрожал служебный смартфон. Следом запиликали телефоны у людей на пляже. Кочан выхватил аппарат. На экране светилось экстренное СМС от РСЧС: «Внимание! Угроза атаки с моря!». Он быстро смахнул уведомление и открыл закрытые Telegram-каналы. Лента уже пылала красными пометками-молниями.

— Твою мать... — выдохнул он. — Атака БЭКов. Вражеские безэкипажные катера в акватории пролива. И они наверняка прут под прикрытием БПЛА. Сейчас с неба полетит всякая дрянь!

Кочан мгновенно переключился в боевой режим. Музейная меланхолия слетела с него, как старая шелуха.

В этот момент над проливом сухо и зло загрохотали автопушки и крупнокалиберные пулеметы. Кочан вскинул голову и увидел вдалеке, над свинцовой рябью воды, стремительно летящую «папиросу» вражеского беспилотника. Она нарвалась на плотный огненный дождь трассеров с катера пограничников и в одно мгновение превратилась в жирное черное облако. А следом по воде прокатился такой мощный, вибрирующий в груди бабах, что Котов инстинктивно вжал голову в плечи, на долю секунды снова почувствовав себя штурмовиком в горящем Покровске.

— Марго, отходим! Живо под крышу! — скомандовал он, поворачиваясь к напарнице. — Пляж сейчас открыт как на ладони! ПВО работает, сейчас с неба раскаленные осколки посыплются прямо нам на головы! Убьет же нахрен!

Но Моргауза приказ проигнорировала. Она стояла лицом к морю, и в её глазах, только что отражавших скорбь, внезапно вспыхнул тот самый безумный, первобытный, жадный до впечатлений огонь. Для неё, страдающей от стирания памяти, сильные эмоции были лучшим лекарством, и сейчас адреналин так и витал в воздухе.

— В отель? — мурлыкнула она, не отрывая взгляда от горизонта. — Ну уж нет. Эрнест велел нам вести себя как обычные отдыхающие. А отдыхающие на пляже что делают? Правильно. Купаются.

С этими словами она стремительно шагнула за густые заросли прибрежного лоха серебристого.

— Марго, блин, не дури! Какое купание?! — рявкнул Кочан, делая шаг к кустам. — Выходи немедленно, осколками посечет!

Ветки раздвинулись буквально через секунду. Из-за них вышла Моргауза. И слова застряли у Кочана где-то на уровне кадыка.

Как она успела переодеться за мгновение, мозг оперативника даже не стал анализировать. Все его вычислительные мощности намертво зависли на другом.

На Марго был сплошной, сногсшибательно облегающий купальник кричащего красного цвета с изящной золотой окантовкой, подчеркивающей талию. Вырез на бедрах был таким высоким и откровенным, что позавидовала бы любая модель из «Спасателей Малибу». Ткань сидела так безупречно, словно этот наряд кроили на Олимпе специально для того, чтобы провоцировать у смертных мужчин массовые инфаркты.

Кочан поперхнулся. Его глаза, вопреки всей офицерской выдержке, уставу и здравому смыслу, предательски просканировали точеную фигуру напарницы сверху вниз и обратно.

— Марго... ты... ты совсем с дуба рухнула?! — прохрипел он, отчаянно пытаясь отвести взгляд от её бедер и смотреть строго в глаза. — Какое купание, блин?! Это боевая тревога! Убьет же!

Моргауза лишь изящно потянулась, разминая плечи, как кошка перед прыжком. Она стянула волосы в тугой узел на затылке и хищно улыбнулась морю.

И тут шестеренки в голове Кочана со скрипом провернулись. Он увидел этот предвкушающий взгляд. Увидел, как напряглись её мышцы.

Холодный пот мгновенно пробил его спину. Седых волос на висках Котова в эту секунду стало заметно больше.

— Нет... — прошептал он, в ужасе пятясь назад. — Марго. Только не говори мне, что ты собралась...

— Присмотри за моими очками, Котов, — подмигнула ему ведьма, бросая ему в руки брендовый аксессуар. — Я иду плавать.

Она не просто пошла к воде.

Воздух над пляжем Героевского внезапно разорвал пронзительный, вибрирующий, абсолютно нечеловеческий боевой клич. В нём слышался звон мечей о щиты, рев драконов и ярость диких племен, когда-то спускавшихся с зеленых холмов Уэльса. От этого звука у отдыхающих заложило уши, а чайки в панике брызнули в небо.

Моргауза сорвалась с места. Красной молнией она пронеслась по песку и на полной скорости влетела в море.

То, что произошло дальше, Кочан смотрел широко распахнутыми глазами, забыв, как дышать. Вместо того, чтобы плыть кролем или брассом, она неслась сквозь воду, почти не погружаясь в неё, рассекая свинцовую гладь пролива на сверхскорости. За её спиной, как за хорошим пограничным катером ФСБ, вздымался двадцатиметровый пенный шлейф и расходились такие буруны, что ближайших к берегу зевак окатило с ног до головы.

— Матерь божья... — только и смог выдавить Кочан.

Его ноги окончательно отказали. Оперативник Тринадцатого отдела, ветеран горячих точек, тяжело плюхнулся на ближайшую деревянную скамейку, обхватив голову руками.

Вокруг него уже творилось невообразимое. Отдыхающие, забыв про сирену и угрозу с неба, десятками доставали телефоны. В воздух взметнулся лес рук с камерами.

«Это финиш, — обреченно стучало в висках Кочана. — Полный, абсолютный, безоговорочный песец. Песец, который живет в тундре на Таймыре, куда меня завтра же сошлет Линдт. YouTube. Telegram. Тик-Ток. Эрнест увидит это через три минуты. Он оторвет мне голову, заспиртует её и поставит на стол вместо пресс-папье!»

А тем временем на горизонте, словно в ответ на приближающуюся красную торпеду, показался черный, хищный силуэт. Вражеский БЭК — безэкипажный катер-камикадзе, начиненный сотнями килограммов взрывчатки. Видимо, его операторы через камеры заметили несущуюся на них аномалию и запаниковали, потому что лодка резко вильнула и выпустила навстречу Моргаузе две ракеты.

Кочан вцепился в края скамейки так, что дерево жалобно хрустнуло.

Два дымных следа с чудовищной скоростью устремились к красной точке на воде. До столкновения оставались доли секунды. В лучших традициях марвеловских блокбастеров Моргауза на полном ходу вдруг грациозно взмыла над волнами.

Она сделала ленивый, почти пренебрежительный пас рукой.

Первая ракета, даже не долетев до неё метров пятьдесят, вдруг потеряла форму, рассыпалась прямо в воздухе ржавым, трухлявым облаком и осыпалась в воду безобидной красной пылью. Века ускоренной коррозии за одну секунду.

Но вторая ракета прошла сквозь рыжее облако и ударила прямо в цель.

Над проливом грохнул оглушительный взрыв. Взметнулся столб огня и воды.

Кочан побледнел, схватившись за сердце. Зрители на берегу ахнули.

Дым над водой начал рассеиваться. Пустота. Ни красного купальника, ни золотой окантовки. Черный катер-камикадзе победно заложил вираж, собираясь продолжить путь к мосту.

И в этот момент прямо за кормой черной лодки из воды бесшумно, как мстительный дух, выросла Моргауза. Ни царапины, ни ожога — та ракета поразила лишь идеальную оптическую иллюзию.

Ведьма зависла над водой, её глаза светились пронзительным, потусторонним голубым светом, ярче самого неба. Она свела руки вместе и с силой, словно забивая гвоздь в саму ткань мироздания, опустила их вниз.

Пространство содрогнулось. Раздался оглушительный, пробирающий до костей треск — так трещит лед на замерзшем озере, если ударить по нему кувалдой.

Вода вокруг вражеского БЭКа мгновенно побелела, закипела и кристаллизовалась. В следующую секунду черный смертоносный катер намертво вмерз в гигантский, идеально ровный куб льда размером с двухэтажный дом. Это выглядело так, словно какой-то великан-эстет приготовил себе исполинский бокал мартини и бросил туда черный пластиковый мусор прямо внутри ледяного брусочка.

Угроза была устранена. Гигантский куб льда тихо покачивался на волнах, поскрипывая под жарким южным солнцем.

На пляже Героевского стояла мертвая, звенящая тишина. Люди не верили своим глазам. Кто-то шепотом молился, кто-то протирал объектив телефона. Фильмы про супергероев только что проломили экран и выплеснулись в реальность.

Моргауза, грациозно оттолкнувшись от своего ледяного шедевра, развернулась и всё с той же немыслимой скоростью и шлейфом брызг помчалась обратно к берегу.

Кочан смотрел на приближающуюся катастрофу своей недолгой карьеры в Тринадцатом Сенатском и чувствовал, как по спине, несмотря на жару, катится струйка холодного пота.

«Что ты натворила... — чуть ли не плача, бормотал он. — Марго, что ты, мать твою, натворила...»

Моргауза вышла из воды так, словно покидала подиум на Неделе высокой моды. Вода скатывалась с её идеального красного купальника крупными каплями, золотая окантовка блестела на солнце, а на лице играла снисходительная, самодовольная полуулыбка.

Она остановилась на кромке прибоя, картинно откинула назад мокрые волосы и изящно оперлась рукой о бедро, позволяя шокированной публике вдоволь насладиться зрелищем.

Кочан, всё ещё сидевший на скамейке, медленно перевел взгляд с гигантского ледяного куба в море на лес поднятых смартфонов на пляже. Десятки камер непрерывно снимали Марго.

«Всё, — тоскливо подумал Кочан, чувствуя, как дергается левый глаз. —Это конец. Гауптвахта. Трибунал. Снятие погон. А потом расстрел. И ссылку на Таймыр назначат уже посмертно».

Моргауза, насладившись первыми секундами славы, наконец посмотрела на своего напарника. Заметив его мертвенно-бледное лицо и обреченный взгляд, устремленный на телефоны, она едва заметно вздохнула.

— Никакого чувства прекрасного, — тихонько пробормотала она себе под нос, а затем плавно шагнула к толпе.

— Народ! — её голос, усиленный легким акустическим заклинанием, зазвенел над пляжем, перекрывая шум волн. — А теперь все смотрим сюда!

Десятки объективов послушно сфокусировались на ней. Люди, затаив дыхание, ждали нового чуда.

Моргауза плавно подняла правую руку. На её раскрытой ладони, соткавшись прямо из солнечного света и морских брызг, возник белоснежный голубь. Толпа синхронно ахнула. Птица вспорхнула с её руки, тяжело взмахнула крыльями, поднимаясь всё выше и выше, прямо навстречу солнцу.

Все взгляды на пляже, как по команде, оторвались от экранов и приковались к белому силуэту на фоне синего неба.

И в этот момент голубь взорвался.

Это не было взрывом в привычном смысле. Просто птица внезапно превратилась в невыносимо яркую, ослепительную вспышку чистого белого света, затмившую само солнце. Вспышка ударила по глазам, стирая из кратковременной памяти всё лишнее, оставляя лишь звенящую пустоту.

Отдыхающие дружно зажмурились и заморгали. В их глазах плавали разноцветные круги.

Не давая им опомниться, голос Моргаузы зазвучал снова. Но теперь он был другим — глубоким, вибрирующим, проникающим прямо в подкорку. Голосом древней ведьмы, умеющей подчинять своей воле целые армии.

— А теперь, народ... Конкурс! — весело и властно скомандовала она. — Давайте все вместе покидаем камни в море! Нет-нет, не те, что под ногами. Те самые плоские, прямоугольные камни, которые вы сейчас держите в руках! Кто кинет дальше всех — тот и победил! Начали!

Магия ударила по расслабленным южным солнцем и шоком мозгам без осечки.

Секунду назад толпа была сборищем перепуганных свидетелей. Теперь же на их лицах расцвели азартные, бессмысленные улыбки.

Какой-то загорелый парень с воплем «Эге-гей!» с размаху запустил в воду последнюю модель айфона. За ним последовала женщина в соломенной шляпке — её розовый смартфон булькнул метрах в десяти от берега. Телефоны полетели в море градом: дорогие и дешевые, в чехлах и без, с треснутыми экранами и новенькие.

С края пляжа, тяжело топая по песку и тяжело дыша, примчался какой-то толстенький мужичок в семейных трусах. Он, видимо, бежал от самого ларька с чебуреками. Увидев всеобщее веселье, он радостно взвизгнул, размахнулся, как заправский дискобол, и отправил свой огромный защищенный смартфон по высокой дуге прямо в набегающую волну.

— Рекорд! — довольно констатировала Марго, хлопая в ладоши.

Через несколько минут морок начал рассеиваться. Люди моргали, трясли головами, непонимающе оглядываясь по сторонам. Раздались первые испуганные возгласы.

— Эй... а где мой телефон? — Куда я его дел? Он же только что был в руке! — Слушайте, а что вообще случилось? Был же взрыв, да? И... эта женщина... — Какая женщина? — спросил кто-то. — Ну эта... Я не помню лица. Помню только красный купальник. И... золото. Точно, она была в золоте!

Моргауза, уже стоявшая рядом с совершенно онемевшим Кочаном, самодовольно ухмыльнулась.

— Ну что, Кочан? — она изящно забрала у него из рук свои солнцезащитные очки и водрузила их на нос. — Можешь выдыхать. Не беспокойся, Эрнест не позвонит. Нет телефонов — нет видео для начальства. Всё под контролем.

Кочан обвел ошалелым взглядом берег. Люди начинали приходить в себя, растерянно хлопая по пустым карманам и вглядываясь в набегающие волны, где покоились их безвременно ушедшие гаджеты. Где-то вдалеке, перекрывая шум прибоя, уже завыли сирены приближающихся полицейских машин и карет скорой помощи.

— Под контролем... — нервно сглотнул оперативник, к которому стремительно возвращалась профессиональная паранойя. — Марго, это статья. Причем за массовое уничтожение имущества. Валим отсюда, пока они не очухались окончательно!

Он решительно схватил напарницу за локоть и буквально поволок её с пляжа, петляя между кустами серебристого лоха и дезориентированными зеваками. Моргауза не сопротивлялась, лишь снисходительно улыбалась, позволяя довести себя до парковки у музея, где их дожидался её белоснежный «Мерседес».

Кочан запрыгнул за руль, с благородным рычанием завел мощный двигатель и рванул прочь из Героевского еще до того, как первая полицейская машина с мигалками успела перекрыть подъезд к побережью.

Он гнал в сторону центра Керчи, петляя по улицам и нервно поглядывая в зеркала заднего вида, пока адреналиновый шторм в крови не начал стихать, сменяясь тяжелой усталостью и диким желанием просто сесть и не двигаться. Бросив машину на парковке у своего отеля, они пешком дошли до ближайшего тихого заведения.

Именно так они и оказались на открытой террасе уютного кафе. Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо над Керченским проливом в мягкие, спокойные персиковые тона.

Кочан сидел, откинувшись на спинку плетеного кресла, и обеими руками держал высокий, запотевший бокал нефильтрованного светлого пива. По стеклу медленно сползали прохладные капли, золотистые пузырьки весело бежали вверх, к густой шапке пены.

Оперативник сделал большой, жадный глоток. Ледяная жидкость прокатилась по пересохшему горлу, смывая зашкаливающий адреналин и панический ужас последних нескольких часов. Телефоны на пляже утоплены. Память свидетелей зачищена «голубем мира». Эрнест ничего не узнает, Тринадцатый отдел может спать спокойно.

«А жизнь-то, кажется, налаживается», — блаженно подумал Котов, чувствуя, как постепенно расслабляются каменные мышцы спины и шеи.

Его взгляд лениво блуждал по террасе и в какой-то момент зацепился за большую плазменную панель, висевшую на стене над барной стойкой. Шел вечерний выпуск новостей. Звук был приглушен, но Кочан без труда читал по губам, да и крупная бегущая строка кричала об утренней отраженной атаке в проливе.

Кочан благодушно прищурился. Ведущий, серьезный мужчина в строгом костюме, с легкой снисходительной усмешкой рассказывал об очередных нелепых попытках информационной войны со стороны противника. Бармен сделал звук чуть погромче.

— ...в частности, вражеские каналы сейчас массово распространяют смехотворный дипфейк, якобы снятый с их разведывательного дрона, — уверенно вещал диктор. — На этих кадрах, сгенерированных нейросетью, какая-то суперженщина в красном купальнике якобы замораживает безэкипажный катер прямо в море. Эксперты уже подтвердили, что видео является грубой, некачественной подделкой, созданной исключительно для посева паники...

На экране пустили тот самый «дипфейк». Ракурс был сверху, с приличной высоты, но оптика у военного дрона-разведчика была превосходной. Идеальная фигура. Знакомый красный купальник. Золотая окантовка. Характерный, царственный жест руками, от которого море застывало гигантской глыбой льда.

Кочан поперхнулся. Бокал со стуком опустился на стол, расплескав пену. Он закашлялся, глядя на плазму расширенными от неконтролируемого ужаса глазами.

«Дрон-разведчик... Мать вашу, я же сам ей кричал, что в небе дроны!» — пронеслось в голове Котова, пока остатки хмельного спокойствия стремительно испарялись из крови.

Моргауза, сидевшая напротив с изящным бокалом ледяного белого вина, неспеша проследила за его взглядом. Она элегантно промокнула губы салфеткой, посмотрела на экран, затем на посеревшего, готового схватить инфаркт Кочана.

На её губах заиграла легкая улыбка, а глаза невинно захлопали.

— Костя, ну ты чего так распереживался? — мурлыкнула она, делая максимально непонимающее, ангельское лицо. — Ясно же сказано умными людьми: это дипфейк и ИПСО*. А телевизор врать не будет.

* Информационно-психологические операции.

Глава 7. В Крыму бензина нет!

Утро в Керчи началось с похмелья. Не с того привычного, земного, которое лечится рассолом и парой таблеток, — а с другого, куда более скверного. С адреналинового. Когда за ночь вся химия, что гуляла по крови, — страх, восторг, ярость и ледяное облегчение — оседает на дне черепа тяжёлым, вязким осадком, и голова кажется в тумане.

Кочан сидел на краю продавленного дивана в номере Марго, уперев локти в колени и уронив тяжёлую голову в ладони. Седая щетина на щеках стояла колом, шрам над бровью залило неровным розовым светом из щели между шторами. Рядом, возлежала в позе оскорблённой королевы Марго — ноги поджаты, босые ступни спрятаны под шёлковой подушкой, в каштановых волосах запуталась невидимая корона вчерашнего торжества. На ней был шёлковый халат, в котором она ещё вчера вечером на террасе кафе изображала невинное недоумение перед экраном с дипфейком.

На журнальном столике поблёскивал раскрытый ноутбук. На экране уже битых десять минут висел, не мигая, значок удержания вызова. — Может, глюк? — предположил Кочан, глядя на значок, больше похожий на замерший прицел. — Не глюк, — лениво отозвалась Марго. — Он тестирует нам нервы. Эрнест не из тех, кто просто так спустит ситуацию на тормоза. Он из тех, кто сначала заставит смотреть на этот значок, а потом подберет к прощению подходящий параграф. Бюрократ хренов. И в ту же секунду, будто услышав свои имя и фамилию, ноутбук дёрнулся, мелодично звякнул, и экран наполнился лицом Линдта. Заместитель начальника Тринадцатого сенатского департамента являл собой зрелище, привычное и одновременно пугающее. Безупречный костюм — сегодня тёмно-синий, в тонкую полоску, из тех, что носят люди, которым уже нечего доказывать. Идеально повязанный галстук. Безупречная причёска. И глаза — глаза человека, который уже семь минут как должен был получить инфаркт, но не получил, потому что инфаркту тоже было страшно.

— Доброе утро, — произнёс Линдт голосом, от которого у Кочана рефлекторно дёрнулась спина. Голос был тих, мягок и обманчиво спокоен. Это был голос надвигающейся грозы.

— Доброе утро, Эрнест Александрович, — сдавленно сказал Кочан и выпрямился, будто его вызвали к директору школы. Что, в сущности, было недалеко от истины.

Марго не шевельнулась. Она по-прежнему лениво разглядывала потолок, но в уголках её губ уже змеилась знакомая надменная улыбка.

— Эрнест, дорогой, — протянула она, даже не взглянув на экран. — Какая приятная неожиданность. Ты так рано. Не спалось?

Линдт не ответил. Он молча смотрел на них двоих — на ведьму, которая развалилась, как императрица на троне, и на оперативника, который съёжился, как нашкодивший первоклассник, — и в его взгляде медленно, по капле, закипала лава праведного гнева.

— Я, — начал он очень тихо, — был эту ночью без сна. Не потому, что страдаю бессонницей. Не потому, что смотрел интересный фильм. И не потому, что дописывал мемуары. Я провёл эту ночь, — голос его начал набирать высоту, как самолёт на взлёте, — потому что Виктор Сергеевич Волков, начальник Тринадцатого сенатского департамента, человек, который, между прочим, старше меня на тридцать лет, провёл эту ночь, стоя перед директором ФСБ, и объяснял ему, почему вчера в эфире вражеских каналов появилось видео, на котором некая женщина — заметьте, не уточняется, какая именно, но с очень, очень характерной фигурой и не менее характерным жестом — замораживает безэкипажный катер в Керченском проливе!

Линдт сделал паузу и набрал воздуха, как водолаз перед погружением.

— Четыре часа! — рявкнул он так, что динамик ноутбука захрипел. — Четыре часа Виктор Сергеевич убеждал Андрея Николаевича, что это не конец света! Что наша ценнейшая, тайнейшая, абсолютно нелегальная оперативница не устроила публичное шоу на весь мир! Что всё под контролем!

Кочан сглотнул. Марго по-прежнему улыбалась, но в этой улыбке появилось нечто новое — лёгкое, едва уловимое напряжение, как трещина на фарфоровой маске.

— И вот какой абсурд, — Линдт понизил голос до шёпота, и от этого шёпота повеяло таким холодом, что Кочану захотелось накинуть куртку, — возник в головах у всех этих серьёзных людей. Противник, — он ткнул пальцем в невидимого врага где-то за рамкой экрана, — считает это ИПСО. Искусственной подделкой. Фейком, сгенерированным нейросетью, чтобы посеять панику. Наши, — он ткнул другим пальцем в другую сторону, — тоже считают это фейком противника. И все, вы понимаете, все счастливы! Все убеждены, что ничего не было!

— Ну вот видишь, — мягко начала Марго, — всё же обошло…

— НЕ ОБОШЛОСЬ! — взревел Линдт. — Потому что катастрофа не наступила, Маргарита! Она грядёт! Она неотвратимо надвигается, как товарный поезд на заглохший на переезде «Запорожец»! Рано или поздно — и я подозреваю, что рано — наши аналитики получат доказательства, что противник реально, по-настоящему, без всякой иронии верит в то, что это фейк. Что он думает, что это была не настоящая замороженная вода и не настоящий катер. И тогда нашим придётся признать: раз это не они, то этот фейк сделали мы. А кто эти «мы»? Служба внутренней разведки начнёт копать. И тогда директор ФСБ — тот самый директор, которому Виктор Сергеевич клялся, что ничего не было, — посмотрит на него очень, очень внимательно. И спросит. И будет прав.

Повисла тишина. Где-то за окном прокричала чайка — наглая и голодная, не знающая ни про какие департаменты.

— Директор требовал ликвидировать угрозу, — добавил Линдт уже тише, почти устало. — Какую угрозу — он не уточнял. Он просто сказал: «Ликвидировать». А я, представьте себе, очень не люблю это слово. Оно слишком многозначно.

Марго впервые за разговор пошевелилась. Она медленно выпрямилась, и на её лице проступила тень. Пальцы чуть сжали край стола — и тут же разжались. Никто не заметил.

— Ликвидировать, — повторила она, и в её голосе звенела её обычная, тысячелетняя надменность. — О, Эрнест. Какая наивность. Как будто это так просто. Я пережила…

И тут она осеклась.

Ракеты. Дроны-камикадзе, которые прилетают с жужжанием, похожим на косилку, снайпер, лежащий в километр отсюда, на сопке, с оптикой, которая видит ресницу на её веке, взрывчатка под днищем белого «Мерседеса» — маленькая, аккуратная, беззвучная, включаемая с телефона за тридевять земель. Эпоха мечей прошла. Эпоха ядов, кинжалов под рёбра, отравленных перчаток на балу — прошла. Современная смерть не имеет лица. Она невидима и мгновенна. Она приходит по проводу.

По спине Моргаузы пробежал холодок. Не страх — нет, она давно разучилась бояться как смертные. Дискомфорт бессмертной, которая вдруг осознала: привычные правила игры сменились, а она этого не заметила.

— Виктор Сергеевич, — продолжил Линдт, и в его голосе проступила горечь, — выкрутился. Он, представьте себе, всё вывернул наизнанку. Доложил директору, что никакой катастрофы не было, а была, наоборот, блестящая оперативная игра. Что наша оперативница — его слова, не мои — вовремя заметила разведывательный дрон противника, сфокусировала на себе его внимание и, используя… э-э… нестандартные методы психологического воздействия, добилась того, что противник теперь сам не верит собственным глазам. Что это, мол, гениальная дезинформация. Что Марго, если подумать, спасла Крымский мост. Что её, наверное, надо представить к награде.

— О, — сказала Марго и чуть подалась вперёд, как игрок, у которого на руках уже собралась выигрышная комбинация и который ждёт лишь последней карты на столе, чтобы открыть флэш.

— К награде — не представят, — отрезал Линдт. — А вот к выговору — это с удовольствием. Внутри конторы. Кочану — за то, что не уследил. Марго — за то, что она Марго. Это, — он позволил себе горькую, усталую усмешку, — самая универсальная формулировка. Подходит к любому инциденту.

Кочан опустил голову ещё ниже. Марго чуть прищурилась.

— И последнее, — Линдт подался вперёд, и его лицо заполнило почти весь экран. — Последнее, и я хочу, чтобы вы это запомнили. Ещё один инцидент. Ещё один. Один-единственный. И я лично, минуя все инстанции, добьюсь, чтобы вы оба отправились в Монастырь. Не на реабилитацию — на ПМЖ. До конца вашей, подчёркиваю, очень долгой жизни. И я не шучу. Вы знаете, что я не шучу.

Он выдержал паузу, давая словам осесть.

— А теперь, — голос его снова стал деловым, — доложите мне планы на сегодня. Только, ради всего святого, не говорите, что вы опять куда-нибудь полезете. Скажите, что вы будете лежать на пляже, есть чурчхелу и считать чаек.

— Мы едем в Евпаторию, — сказал Кочан, не поднимая головы. — По плану. По утверждённому вами плану. Напрямую, по трассе, без заходов в подземелья, склепы и параллельные миры.

— Евпатория, — повторил Линдт. — Хорошо. Прекрасно. Это я могу пережить. Только…

Он вдруг осёкся. Его взгляд — цепкий, недобрый — скользнул с Кочана на Марго, которая в этот момент протянула руку к чашке остывшего эспрессо и с видом кошки, пробующей сливки, поднесла её к губам.

— Константин, — голос Линдта стал медленным и опасным, как лезвие, которое вытаскивают из ножен. — Напомню вам одно маленькое обстоятельство, которое вы, кажется, склонны забывать. Вы на задании. Рядом с вами — не «чудо-женщина». Не «наша оперативница». Не «эта женщина». Рядом с вами находится Моргауза Пендрагон. Дочь Мерлина. Сестра Артура. Существо, чей возраст исчисляется тысячелетиями, чьё настроение может повлиять на геополитическую обстановку целого континента, и чьё полное имя, к вашему сведению, является в нашем ведомстве паролем аварийного доступа третьего уровня. Так вот. Я очень, очень рекомендую вам не забывать, с кем вы имеете дело. И вам, — он перевёл взгляд на Марго, — тоже.

Повисла тишина.

Марго медленно, очень медленно опустила чашку. Спина выпрямилась — плавно, как поднимается голова змеи, когда она ещё не бросается, но уже выбрала цель. Лицо застыло, стало чужим, незнакомым — на секунду Кочану показалось, что рядом сидит не Марго, а кто-то гораздо старше и гораздо опаснее. Полное имя. Он назвал её полным именем. Как напоминание о том, что какие бы личины она ни примеряла — Марго, Моргана-младшая, ведьма с Патриарших, — под ними всегда, всегда лежит эта тяжёлая, давящая, тысячелетняя тяжесть: Моргауза Пендрагон. Дочь Мерлина. Она ничего не сказала.

— Конец связи, — бросил Линдт. Экран моргнул и погас.

В номере повисла тяжёлая, глухая тишина. Кочан медленно выдохнул — так выдыхают после того, как мимо пронесётся поезд. Марго сидела неподвижно, и в полумраке номера её лицо казалось высеченным из белого камня.

— Ну, — сказал наконец Кочан, и голос его был хриплым и очень уставшим. — С Богом. Поехали в Евпаторию.

Марго молча кивнула. Они были раздавлены — оба, по-разному, но одинаково тяжело. И ничего с этим нельзя было сделать, кроме как собраться, спустить чемоданы в подземный паркинг, сесть в белый «Мерседес» S-класса и поехать на запад, навстречу тому, что их ждало.

Трасса «Таврида» стелилась под колёса, как серая лента, брошенная посреди выжженной степи. Кочан вёл молча, вцепившись в руль побелевшими пальцами. Марго молча смотрела в окно, и лицо её было таким, какого Кочан не любил: закрытым, неподвижным, как маска. Маска ведьмы, которая думает о чём-то очень большом и очень неприятном.

Вокруг раскинулась степь с редкими невысокими холмами. Унылая, бесконечная, без единого дерева. Сухая трава стояла рыжим пожарищем, перемежаясь пятнами выгоревшей земли. Над ней, уходя за край мира, убегали бесконечные ряды ЛЭП — чёрные пауки на тонких ножках, тянущие куда-то свою паутину поверх выжженной степи. Солнце стояло высоко и безжалостно, и воздух над асфальтом дрожал и плавился, превращая горизонт в марево.

Молчание тянулось километров двадцать. Потом тридцать. Потом сорок.

И вдруг Кочан, не говоря ни слова, свернул направо. С гладкого асфальта «Тавриды» «Мерседес» нырнул на второстепенную дорогу — узкую, потрескавшуюся, местами переходящую в разбитый грейдер. Машина мягко, по-кошачьи, пружинила на ухабах.

Марго удивлённо обернулась.

— Куда? — спросила она. — Это не по маршруту.

Кочан не ответил сразу. Он смотрел на дорогу, и на его суровом лице медленно проступала странная, грустная полуулыбка — та, которую Марго видела у него считанные разы.

— Хочу кое-что показать, — сказал он тихо.

Дорога вилась между пологими холмами, поросшими жёсткой степной травой и кустами татарника. Холмы были зелёно-жёлтые, выгоревшие, но живые — совсем не та мёртвая равнина, что лежала вдоль трассы. И чем дальше они ехали, тем явственнее пробивался сквозь приоткрытое окно запах — солёный, тёплый, чуть горьковатый. Морской.

Холм разошёлся, и перед ними открылся берег.

Азовское море.

Не парадное, курортное, с шезлонгами и мороженщиками, а другое — дикое, безлюдное, первозданное. Пологий пляж, на котором негде было поставить ногу, не наступив на ракушку: мелкая, перетёртая прибоем в крошево, она хрустела под подошвами, как свежий снег. Тёплое, волнующееся море уходило к горизонту тяжелой, свинцово-зелёной гладью, и в его шуме — ровном, мерном, вечном — было что-то гипнотическое. Бриз, набегавший с воды, пах солью, йодом и чем-то неуловимо древним, как сам этот берег.

Кочан заглушил двигатель. Тишина обрушилась на путников, но не давящая, а целительная.

Марго вышла из машины первой. Она ступила на ракушечный песок и замерла. Ветер трепал полы её платья, отбрасывал пряди каштановых волос с лица. Она смотрела на море, и в её глазах медленно проступало восхищение. Настоящее, детское, не отягощённое веками житейского опыта.

— Кочан, — прошептала она, и голос её звучал непривычно тихо. — Это…

Она не договорила. Потом обернулась, и в её взгляде мелькнуло что-то ещё — щемящая, нежданная грусть.

— Это напоминает мне башню, — сказала она наконец. — Башню моей сестры. На Балтике. Там были такие же холмы, такая же первозданность, такое же… отсутствие людей. Только там — серый камень, холод, соль и вечный плач. Моргана выбрала это место, потому что оно резонировало с её душой. А здесь…

Она повела рукой, не в силах подобрать слова.

— Здесь свободно, — закончила она. — Но в сердце, Кочан, в сердце почему-то вот так, — она приложила ладонь к груди, — щемит. Как будто кто-то очень далеко плачет.

Кочан стоял рядом, заложив руки в карманы куртки, и смотрел не на море, а на холмы, уходящие к горизонту. Лицо его было непроницаемым, но Марго, которая научилась читать его, как древние свитки, видела: что-то в нём надломилось. Тихо, без звука.

— Я тут бывал, — сказал он наконец, и голос его был хриплым. — Давно. В начале нулевых. С Надей и… с Лизой.

Марго знала эти имена. Надя — жена, сгоревшая от рака. Лиза — дочка, которую он отпустил за руку на одну секунду на мокром перекрёстке, и этой секунды хватило навсегда. Имена, которые он почти никогда не произносил вслух, потому что произнести их — значит коснуться того, что не заживает.

— Ей было четыре, — продолжил Кочан, и каждое слово давалось ему, как шаг по минному полю. — Маленькая, рыжая, как одуванчик. Она тут собирала ракушки. Целый день. Набрала полное ведро, потом высыпала, потом опять набрала. Надя ругалась, что всё в песке, а я… а я просто сидел и смотрел. И думал: вот оно. Вот оно, счастье. Не деньги, не рестораны, не машины и квартиры. Вот оно. На этом пляже, с этими ракушками, с этим морем.

Он замолчал. Волна набежала на песок и отхлынула, оставив мокрый след.

— Их давно нет, — сказал он совсем тихо. — А здесь ничего не изменилось. Те же холмы. То же море. Те же ракушки. И я, — он усмехнулся — криво, больно, — тоже вроде как тот же. Только… без них.

Марго молчала. Она стояла рядом, и ветер трепал её волосы, и в её древних глазах стояла та же самая, тихая, щемящая грусть, что и в голосе Кочана. Она не сказала ничего. Она не утешала — утешения были бы пошлостью. Она не гладила его по плечу, а просто стояла рядом. Молча. Отведя взгляд в море, к горизонту, чтобы дать ему то единственное, что она могла дать — приватность его горя.

И когда по щеке сурового Кочана, ветерана СВО, человека, который своими глазами видел, как умирают друзья, скатилась одна-единственная, скупая слеза и упала на песок, рядом с ракушкой, — Марго не обернулась. Она только чуть заметно, почти незаметно, опустила голову. Древняя ведьма, которая пила чужие мгновения, как лекарство от забвения, в этот раз не пила. Это мгновение она оставила ему.

Они стояли так минут пять. Может, десять. Потом Кочан шумно, по-солдатски высморкался, провёл ладонью по лицу и сказал, уже обычным, хрипловатым, деловым голосом:

— Ладно. Поехали. Евпатория не ждёт.

Марго молча кивнула. Они сели в машину. И «Мерседес», развернувшись, поехал обратно — к трассе, к выжженной степи, к той реальности, в которой у древних ведьм бывают выговоры, а отпуск — это просто командировка с пляжем.

Они проехали километров тридцать, когда Кочан впервые бросил нервный взгляд на приборную панель. Индикатор топлива, ещё недавно светившийся спокойным зелёным, теперь горел оранжевым и, казалось, нервно подмигивал, как человек, которому очень надо в туалет, но он стесняется сказать.

— Марго, — сказал Кочан ровным голосом — У нас бензин кончается.

Марго, которая с самого отъезда с пляжа молча и сосредоточенно листала что-то в смартфоне — то ли рилсы, то ли путеводители, — лениво приподняла бровь.

— И?

— И надо заправляться. А заправок, — Кочан кивнул на обочину, где промелькнула и осталась позади одинокая колонка с погасшим экраном и перечёркнутым скотчем пистолетом, — как-то не наблюдается.

Вторую заправку они проехали через семь километров. Третью — через двенадцать. Все три были одинаково мертвы: тёмные табло, перетянутые скотчем пистолеты, иногда — табличка «Бензина нет». Один раз попалась живая заправка, но перед ней выстроилась очередь такой длины, что хвост её терялся за поворотом, и Кочан, выругавшись сквозь зубы, проехал мимо.

Кочан начинал нервничать. Это проявлялось не в словах — слов он почти не говорил, — а в том, как он барабанил пальцами по рулю, как дёргал плечом, как его скулы ходили ходуном, словно он жевал что-то невидимое и очень твёрдое.

Марго, поглощённая экраном, наконец подняла голову.

— А я говорила, — сказала она.

Кочан дёрнулся, как от удара током.

— Что — говорила?!

— Что в Крыму жопа с бензином. В интернете все ноют. Уже третий месяц. Я ещё в Москве рилсы смотрела — блогеры жалуются, очереди, люди ночами спят на заправках. Ты что, не знал?

Кочан чуть не въехал в обочину. «Мерседес» вильнул, выровнялся. Он действительно не знал. Последние полгода он прожил в вакууме, где из новостей были только сводки и ориентировки. До пабликов с рилсами про крымский бензин руки не доходили.

— Не знал?! — взорвался он. — Ты что, не могла сказать об этом раньше?! До того, как мы выехали?! До того, как бак опустел?!

Марго невозмутимо пожала плечами.

— А зачем? Мы же типа ФСБ. Нам положено. У нас блат, связи, спецобслуживание. Я думала, ты в курсе и всё решаешь по-тихому, по-мужски, по-конторски.

Кочан открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Несколько секунд он издавал звуки, похожие на работу заглохшего двигателя.

— По-тихому?! По-конторски?! — прохрипел он наконец. — Да мы в отпуске! У нас статус «на отдыхе»! Никакого спецобслуживания! Мы — два туриста на белом «Мерседесе», у которых кончается бензин, потому что одна из них… — он осёкся, не договорив.

— Потому что одна из них — Марго, — спокойно закончила Марго с тонкой, змеиной улыбкой. — Ну, скажи это Эрнесту. Он оценит. У него как раз формулировка готовая: «Марго — за то, что она Марго».

Кочан стиснул зубы и прибавил газу. Бензин кончался.

Подъезжая к Белогорску, они увидели заправку. Очередь из машин вытянулась вдоль обочины на добрых пол километра. Девяносто восемь машин — Кочан посчитал. Он свернул, встал в хвост и заглушил двигатель. Тишина.

— Ну вот, — сказал он мрачно. — Встали.

Марго издала звук, который в музыке называется глиссандо — нечто среднее между стоном и зевком.

— Серьёзно? — она оглядела вереницу машин. — Костя, я не могу. Я физически не могу стоять в очереди из девяноста восьми машин. У меня… — она запнулась, подбирая слова. — У меня от скуки начинает… — она не договорила, но Кочан понял.

Скука для Марго была не капризом. Скука была ядом. Тихим, медленным, безжалостным ядом, который разъедал её память, её «я», её саму суть. Тысячелетняя ведьма, отравленная Дорогой Сна, держалась на впечатлениях, как наркоман на дозе. Дайте ей час монотонного безделья — и из её памяти начнут вымываться куски. И чтобы их восстановить нужно будет опять во что-то влипнуть.

— Сиди тихо, — сказал он умоляюще. — Залипай в телефон. Смотри рилсы. Читай «Войну и мир». Считай чаек. Что угодно. Только не скучай.

Марго закатила глаза, но послушно уткнулась в смартфон. Кочан, наскоро бросив «я скоро», вылез из машины и пошёл к началу очереди — разведать.

Разведка заняла минут двадцать. В начале очереди, у самой колонки, стоял крепкий мужик в кепке и курил, глядя на мир с философской покорностью буддийского монаха. К нему-то и обратился Кочан.

— Слушай, брат. Что по бензину?

Мужик затянулся, выпустил дым, прищурился.

— Свёкр тестя говорил — может, после обеда завезут.

— Может?

— Ну, может. Или не может. Кто ж знает.

Кочан моргнул.

— Погоди. То есть бензина сейчас нет?

— Нету, — подтвердил мужик с безмятежным спокойствием.

— А зачем тогда стоишь?

— Ну как, — мужик удивлённо посмотрел на него, как на слабоумного. — Вдруг завезут. А я уже тут. Я первый буду. Ну, почти первый, — он кивнул на две машины перед собой.

Кочан постоял, переваривая услышанное, и пошёл дальше вдоль очереди. У одной из машин стояла женщина лет сорока пяти — уставшая, с серым лицом. Кочан подошёл.

— Извините. Вы тут давно?

— Четыре часа, — сказала женщина, и в её голосе не было ни злости, ни отчаяния — только усталость.

— А зачем вам бензин прямо сейчас? — спросил Кочан, не в силах побороть профессиональное любопытство. — Куда-то едете?

Женщина посмотрела на него так, будто он спросил, зачем людям дышать.

— Как зачем? — сказала она. — Чтобы был. На всякий случай.

Кочан молча кивнул, развернулся и пошёл обратно к машине. В голове его, в той части, что отвечала за веру в человечество, что-то треснуло. Иррациональность. Абсурдная, животная, непробиваемая иррациональность вида Homo sapiens, которая, видимо, и позволила ему выжить в пещерные времена, но которая теперь превращала каждый пустяк в катастрофу. Девяносто восемь машин. Бензина нет. Все стоят. Потому что «вдруг завезут». Потому что «чтобы был».

Он подошёл к «Мерседесу», сел за руль, закрыл дверь. Марго сидела, скрестив руки на груди, и смотрела в окно с выражением кошки, запертой в клетке.

— Ну? — спросила она. — Сколько ждать?

— Бензина нет, — сказал Кочан. — Но все стоят, потому что, видите ли, свёкр тестя сказал, что, может быть, после обеда… — он оборвал себя, стиснул кулаки. — Короче, безнадёга.

Марго вздохнула. Потом вдруг оживилась.

— Кочан, — сказала она, и в её голосе зазвенела та стальная нотка, которую он уже научился бояться и любить одновременно. — Мы же ФСБ.

— Мы «на отдыхе», — мрачно напомнил Кочан.

— Мы ФСБ, — повторила Марго с нажимом. — В любом статусе. У нас есть реальное ведомство, реальное начальство, реальные коллеги. Где-то тут, — она взмахнула смартфоном, — должно быть местное отделение. Сейчас.

Пальцы её забегали по экрану. Яндекс. «ФСБ Белогорск». Через минуту она победно подняла телефон.

— Есть. Девять минут езды. Если, конечно, мы не встанем в ещё одну очередь, — добавила она ехидно.

Кочан посмотрел на неё. Потом на очередь. Потом снова на неё.

— Ладно, рискнём, — решил он.

«Мерседес» с трудом, рывками, вырулил из хвоста очереди и поехал в сторону центра Белогорска, оставляя позади девяносто восемь иррациональных единиц человечества, которые будут стоять здесь до темноты, потому что «чтобы был».

Здание белогорского отделения ФСБ было таким, каким и должно быть здание ФСБ в небольшом крымском городе: неприметным, с маленькой табличкой, как будто стесняющимся собственного назначения. Кочан припарковался, они вышли. Марго, на ходу поправив волосы, приняла вид важной столичной гостьи.

На проходной Кочан показал служебное удостоверение.

Дежурный взял корочку, машинально раскрыл, пробежал взглядом строку с должностью и замер. Потом перечитал ещё раз. Потом поднёс удостоверение почти к самому носу и, кажется, перестал дышать.

— Тринадцатый… — пробормотал он едва слышно. — Сенатский департамент…

Пауза затянулась. Лейтенант поднял глаза на Кочана, потом на Марго, потом снова на удостоверение. На его лице читалась напряжённая работа мысли, какая бывает у человека, который только что обнаружил в расписании поезд на платформу девять и три четверти. Он не знал, что такое Тринадцатый сенатский департамент. Он прослужил в органах три года, и никто, ни разу, ни в одной инструкции, ни на одном инструктаже не упоминал о существовании подобной структуры. Но печать была настоящей. Голограмма переливалась как положено. Подпись директора ФСБ он видел на циркулярах и узнавал безошибочно. А значит, это не шутка и не фальшивка. А значит, он только что столкнулся с тем, с чем сталкиваться ему было не положено.

— Одну минуту, — выдавил он и почти бегом бросился к телефону.

Через три минуты в коридор спустился подполковник Ильясов — невысокий, плотный мужчина лет сорока пяти, с чёрными, рано поседевшими висками и цепким, насмешливым взглядом. Он молча взял у дежурного протянутую корочку, прочитал — и его усмешка на секунду погасла. Он смотрел на удостоверение ровно столько, сколько требуется, чтобы осознать: перед тобой документ, сама возможность существования которого означает, что твои прежние представления о реальности были неполными.

Потом Ильясов вернул корочку Кочану, кивнул Марго с лёгким, оценивающим поклоном, и сказал только:

— Третий этаж. Кабинет триста двенадцать. Прошу.

Пока поднимались по лестнице, он не проронил ни слова. Но когда закрылась дверь кабинета, и все расселись, Ильясов наконец позволил себе выдохнуть:

— Значит, Тринадцатый сенатский… — он покачал головой, не скрывая изумления. — Я двадцать лет в конторе. Думал, знаю структуру. И вот — вы. И я понимаю, что спрашивать не положено. Но, чёрт возьми, у меня даже инструкции «как принимать гостей из несуществующего департамента» нет. Так что давайте по-простому: чем могу помочь?

— Нам нужен бензин, — сказал Кочан прямо, без предисловий.

Ильясов моргнул. Потом перевёл взгляд на Марго, словно надеясь, что она опровергнет услышанное. Марго не опровергла.

— Бензин, — повторил Ильясов. — Полный бак, надо понимать?

— Так точно! — ответил Кочан.

Ильясов откинулся в кресле и замолчал, как человек, которому только что сообщили, что его запасы, которые он берёг как зеницу ока, сейчас придётся кому-то отдать. Он просто смотрел на Кочана, и в этом взгляде читалась спокойная, усталая обречённость хозяйственника, у которого просят последнее.

— Бензин, — сказал он наконец. — Знаете, какая сейчас в Крыму главная валюта? Не рубли. Не доллары. Даже не связи. Бензин. У меня четыре машины в отделе. Четыре. Из них две стоят без движения, потому что топливо я достаю с боем. Через Московский округ, через знакомых, через матерные звонки в три часа ночи. А третья заправлена ровно настолько, чтобы доехать до места, где, по слухам, что-то завезли. Вы пришли ко мне и просите бензин. Полный бак и две канистры. B как, по-вашему, я должен на это реагировать?

Кочан молчал. Марго, сидевшая до этого с отсутствующим видом, чуть склонила голову набок.

— Как на возможность, — сказала она негромко. — Может, вам что-то нужно.

Ильясов перевёл взгляд на неё — и вдруг усмехнулся.

— Значит, вот так, — сказал он. — Без разведки, без намёков. Прямо в лоб.

— Мы на отдыхе, — пожала плечами Марго. — У нас нет времени на протокол.

— Отдых — это хорошо, — кивнул Ильясов. — Отдых — это прекрасно. Особенно когда отдыхающие — люди с такими корочками, что мой дежурный до сих пор, наверное, в себя прийти не может. — Он помолчал. Потом подался вперёд, положил локти на стол. — Ладно. Бензин у меня есть. Не для всех — для себя, для особого случая. Я его храню так, что даже зам по тылу не знает где. Я готов им поделиться. Но не за красивые глаза.

— А за что? — спросил Кочан.

— За одну услугу. Маленькую. Почти незаметную.

Он выдержал паузу, явно наслаждаясь моментом. Кочан и Марго ждали.

— Есть у меня дело, — сказал Ильясов. — Хорошее дело. Живое. Кто-то наводит дроны на бензовозы по трассе «Таврида». Два уже сожгли. Третий чудом ушёл — водитель заметил беспилотник и успел уйти на грунтовку. По нашей разработке, сигнал идёт откуда-то из района гостевого комплекса «Гузель». Знаете, где это?

— Без понятия, — ответил Кочан.

— Ак-Кая. Белая скала. Красивое место. Туристы, плов, закаты. И где-то там сидит человек, который по ночам выходит в эфир и наводит дроны на цистерны с топливом. Дело вроде бы моё, по территории. Но, — он скривился, — у меня его отжали. Республиканское управление. Сказали: «Не лезь, мы сами». И не раскрывают. А бензовозы горят. Я бы и рад забыть, но не могу — это моя земля, мои люди, моя трасса. Мне нужны руки. Руки, которые могут тихо заехать в «Гузель» как отдыхающие, оглядеться, понять, кто наводит, и аккуратно взять. Вы, — он обвёл их взглядом, — идеальные кандидаты. Вас здесь официально нет. Вы на отдыхе. Вы не из управления. Вы из ниоткуда.

— Цена? — спросил Кочан.

— Я заправлю ваш «Мерседес» под горловину и дам две канистры сверху. И ни слова никому, что вы у меня были. А вы мне — результат. Кто наводит. Кто куратор. Желательно — с поличным. Мне нужно утереть нос управлению, Котов. А вам — уехать из Крыма, не ночуя на обочине. По-моему, справедливо.

Кочан посмотрел на Марго. Та едва заметно кивнула.

— Хорошо, — сказал он. — Работаем тихо. Если что-то пойдёт не так — мы сворачиваемся и уходим. Вы нас не знаете. Мы вас не знаем. Договорились?

— Договорились, — сказал Ильясов и протянул руку.

Кочан не пожал её сразу. Он посмотрел на Марго. Та чуть склонила голову набок — она взвешивала риски.

— Риск гнева Линдта, — тихо сказал Кочан.

— Пустой бак, — ровно ответила Марго. — Далеко не доедем.

— В том-то и дело.

Кочан вздохнул, повернулся к Ильясову и пожал протянутую руку.

— Согласны.

Ильясов расплылся в улыбке.

— Тепловизор. Армейский, не гражданский. Берегите. И вот, — он добавил к тепловизору плоскую коробочку с дисплеем. — Сканер радиочастот. Ловит всё, что шевелится в эфире. Если там кто-то выходит на связь — вы его засечёте.

Он задвинул ящик и посмотрел на Кочана.

— Бензин — после. Сделаете дело — получите полный бак и две канистры. А пока заправлю вас ровно настолько, чтобы доехать до «Гузель» и обратно. Чтоб не скучали.

Кочан хмыкнул, но спорить не стал. Условия были честными.

— Тогда до связи.

— Поняли, — сказал Кочан и убрал тепловизор со сканером в сумку. — Будет результат.

— Тогда — с Богом. И, — Ильясов чуть смягчился, — удачи. Вам она пригодится.

Через полчаса белый «Мерседес» выехал из Белогорска по узкой дороге, ведущей в долину.

— Муж и жена, — пробормотала она, смакуя легенду, придуманную Ильясовым. — На отдыхе. Ну надо же. Вот уж не думала, что доживу.

Гостевой комплекс «Гузель» открылся им за поворотом дороги, как мираж в степи. Только миражи обычно растворяются, а этот, наоборот, становился всё явственнее.

Дорога сбежала с пологого холма в широкую долину, окружённую со всех сторон невысокими грядами. И прямо над долиной вставала из земли стена — белая, изрезанная ветрами и временем, уходящая вверх на полтораста метров. Ак-кая. Белая скала. Громада известняка, который миллион лет назад был морским дном, а теперь висел над степью, как гигантский айсберг, выброшенный на мель вечности. Солнце било в её склон, и тени, бегавшие по трещинам и впадинам, придавали скале лицо — древнее, безмолвное, чуть насмешливое.

Марго завороженно смотрела на неё через лобовое стекло. Она чувствовала это место. Чувствовала его первобытную, тупую, несокрушимую силу. Сила камня, который просто стоит и помнит.

— Здесь что-то есть, — тихо сказала Марго, не оборачиваясь. — Древнее. Не злое. Но… тяжёлое. Как камень на груди.

— Это известняк, — отозвался Кочан, выруливая к воротам комплекса. — Миоцен. Двадцать миллионов лет.

— Я не про геологию, Котов…какого ты вообще это знаешь?!

— Я знаю, — сказал он тихо. — Я просто… Когда рядом такие места, проще думать про геологию.

«Гузель» оказался уютным, ухоженным комплексом из нескольких одноэтажных корпусов, разбросанных по террасам. Деревянные беседки, увитые виноградом, аккуратные дорожки, цветущие кусты роз и буддлей. Из открытой кухни несло жареным мясом, специями, дымом и чем-то сладким, томлёным — может быть, баклажанами, может быть, тыквой. Запах был густой, южный, обжорный, и Кочан, несмотря на все тревоги, сглотнул.

Хозяин — Асан — вышел их встречать сам. Шумный, радушный, с пышными усами и крепкими объятиями, он говорил так, будто они не гости, а давно потерянные родственники.

— Здравствуйте-здравствуйте! Добро пожаловать! Вы к нам надолго? На три дня? Прекрасно! Я вам лучший номер дам, с видом на скалу, утром солнце в окно, вечером закат — красота! Жена моя, Гузель, — он кивнул на дородную женщину, вытиравшую руки о передник на крыльце кухни, — плов будет готовить, вы не пожалеете! Идёмте, идёмте!

Кочан, чуть опешив от напора, кивал и улыбался. Но Марго не растерялась. Она выступила вперёд, мягко, но непреклонно перехватила инициативу, и голос её вдруг зазвучал мягче, теплее, с той особой, обволакивающей интонацией, которой она пользовалась, когда хотела очаровать.

— Асан, — сказала она, и её рука легко легла на локоть хозяина. — Скажите, а номер у вас потише есть? С видом на скалу? Мужу работать надо, у него важный проект, он не выносит шума. А я так хочу отдохнуть, посидеть на веранде, попить чаю, посмотреть на эту вашу красоту… — она обвела рукой долину и скалу, и вздох её был так артистичен, что Кочан, знавший правду, на секунду сам поверил.

Асан просиял.

— Конечно, конечно! Есть у меня один номер, на отшибе, с отдельной верандой, видом прямо на Ак-каю. Тихо там, только птицы утром кричат. Идёмте, покажу!

Номер оказался идеальным. Просторный, светлый, с кроватью под стёганым одеялом, с верандой, с видом на скалу. Кочан, едва за ними закрылась дверь, машинально, привычно, начал осмотр. Он проверил плинтусы, заглянул под кровать, провёл пальцем по карнизу, осмотрел розетки, светильники, картину на стене — татарский пейзаж с горами — и даже вентиляционную решётку в ванной. Профессиональная паранойя работала на автопилоте.

— Чисто, — сказал он наконец. — Жучков нет.

Марго не отвечала. Она стояла на веранде, чуть прикрыв глаза, и дышала — медленно, глубоко, как алхимик, анализирующий состав воздуха. Кочан знал этот её приём. Она чувствовала запахи, эмоции, следы. Там, где обычный человек чуял только жареное мясо и пыль степи, Марго различала слои, как археолог — пласты почвы.

— Мясо, — сказала она тихо. — Баранина. Кориандр. Зира. Чуть-чуть шафрана. Плов, видимо. Дальше — пыль. Сухая трава. Нагретый известняк. Дальше… — она нахмурилась. — Дальше что-то ещё. Тревога. Дешёвый одеколон. И ещё — страх. Чей-то страх. Свежий, как пот.

Она обернулась к Кочану.

— Кто-то тут боится, — сказала она. — Или готовится к чему-то, от чего сам струсит. Это из номера. Соседнего, или через один.

Кочан кивнул. Они переглянулись. За месяцы совместной работы слова между ними стали лишними — решение было принято прежде, чем кто-то успел бы его озвучить. Осмотреться. Тихо, аккуратно, под видом отдыхающих.

Первый день прошёл в томительном, медленном наблюдении. Кочан и Марго, соблюдая легенду, гуляли по территории, ели, пили чай на веранде, болтали с хозяевами — и одновременно, не спеша, срисовывали контуры того маленького мира, который представляла собой «Гузель».

Дядя Толик обнаружился в первой же беседке, с видом на долину. Плотный мужик лет шестидесяти, в выцветшей футболке с надписью «Сделано в СССР» на груди, он сидел над шахматной доской и сам с собой переставлял фигуры, изредка бормоча что-то себе под нос. Увидев Кочана, он обрадовался, как родному.

— Садись, садись, сосед! Партию? А то я тут сам с собой уже замаялся. Ты, я вижу, военный? Я по выправке вижу. Я сам, знаешь, при советской власти…

И понеслось. Дядя Толик говорил без умолку, перескакивая с Горбачёва на нефтяные цены, с нефтяных цен — на очереди на заправках, с заправок — на то, что в этом году отдыхающих мало, а плов всё равно такой же вкусный. Он был так открыт, так болтлив, так очевидно не шпион, что Кочан внутренне расслабился. И всё-таки, из спортивного интереса, принял приглашение сыграть. И проиграл. Трижды. Дядя Толик, довольно хмыкая, снёс его ферзя в третий раз и сказал:

— Ну ничего, сосед. В войну тоже не сразу выигрывают.

Инга и Олег — блогеры-веганы — обнаружились у бассейна. Тонкая, загорелая Инга в бикини, с идеально уложенными локонами, и долговязый, нескладный Олег, вечно с наушниками на шее и ручной камерой в руках. Марго, которая умела очаровывать, когда хотела, подсела к ним и за полчаса выяснила всё: из Питера, веганы по идеологии, путешествуют на машине, снимают рилсы про «экологичный туризм». Олег жаловался, что в Крыму плохой интернет, в кадр вечно лезут какие-то заборы, а местные смотрят косо, стоит только штатив достать. Марго кивала, сочувствовала и про себя ставила галочку: слишком глупы для диверсантов. Слишком поглощены собой. Она двинулась дальше, больше к ним не возвращаясь.

Семён Семёнович — метеоролог — сидел в самом дальнем углу террасы, за столиком, с открытым ноутбуком. Невысокий, сутулый, лет пятидесяти, с бегающим взглядом и тонкими, нервными пальцами. Он отвечал односложно — «да», «нет», «не знаю», «возможно» — и каждым жестом, каждым словом излучал ту особую, душную закрытость, которая у оперативников называется «красный флаг». Марго попыталась заговорить с ним о погоде. Семён Семёнович пробормотал что-то про антициклон, уткнулся в экран и больше не поднимал головы. Подозрительно. Слишком.

Алиса — художница — обнаружилась на холме за комплексом, мольберт, акварель, мазки. Она рисовала Белую скалу в утреннем свете, и рисовала хорошо, с душой. Разговорилась с Марго легко, рассказала, что приезжает сюда каждый год, что скала — её муза. Каждый день она ходила на почту, в село, отправляла куда-то письма. Кочан, который в первый момент было напрягся, быстро успокоился: художницы, которая пишет акварели и шлёт бумажные письма, в диверсанты не верилось. Слишком открыто, слишком на виду, слишком… лирично. Ложный след. Но Марго, на всякий случай, велела ему «иметь в виду».

Тимур — племянник Асана, семнадцатилетний пацан — обнаружился в своей комнате. Дверь была приоткрыта, и Кочан, проходя мимо, краем глаза зацепил картину: парнишка, в наушниках, перед ноутбуком, бешено молотящий по клавиатуре. Экран заливали вспышки какой-то сетевой перестрелки.

Асан, заметив взгляд Кочана, тяжело вздохнул:

— Сын брата моего. Тимур. Хороший мальчик, но… компьютер, компьютер, компьютер. Целыми днями. Я ему говорю: помоги по хозяйству, сходи за хлебом, нет — играет. Из комнаты не вылезает. Мать его в Симферополе, занятая, а мы с Гузель… что мы, старики, сделаем?

Кочан кивнул, посочувствовал, пошёл дальше. Но мысленно отметил две странности.

Первая: наушники. На голове у парня сидели большие, беспроводные. А рядом с ноутбуком лежали ещё одни, маленькие, воткнутые в разъём. Две гарнитуры — зачем?

Вторая: когда Кочан проходил мимо, Тимур не обернулся. Но спина у него на секунду застыла — так напрягаются, когда не хотят, чтобы заглядывали в экран.

Вечером, в номере, при задёрнутых шторах, Кочан подвёл итоги:

— Метеоролог нервный, закрытый — классика. Но и пацан… Тимур. Две гарнитуры, спина каменная, из комнаты не выходит. Может, просто паранойя. А может, они в паре работают.

Марго пожала плечами:

— Проверим. Но без фанатизма.

Марго лежала на кровати, закинув ногу на ногу, и лениво крутила в пальцах невысокий бокал красного вина.

— Блогеры — слишком глупы, — согласилась она. — Художница — слишком лирична. Дядя Толик — слишком болтлив. Остаются метеоролог и мальчик. Я предлагаю ночную проверку. Сегодня.

Кочан посмотрел на часы. Двадцать три сорок. Потом — на Марго.

— Два часа ночи, — решил он. — Я беру тепловизор и сканер. Ты — чай на веранде. Бессонница. Жена, которой не спится.

Марго приподняла бровь.

— Я никогда в жизни не страдала бессонницей. Я сплю, как сытый удав.

— Вот именно. Поэтому, если ты сидишь с чаем в два часа ночи, это должно выглядеть странно. Чтобы, если кто-то выглянет, он подумал: что-то не так с этой женщиной. И отвлёкся на неё. А не на то, что происходит снаружи.

Марго медленно улыбнулась.

— Кочан, — сказала она, — иногда ты бывашь почти хитёр.

— Иногда, — буркнул он. — Ладно. Ложись. Будильник на час тридцать.

В два часа ночи Крым спал. Спал и «Гузель»: в окнах корпусов горели только редкие тусклые огоньки ночников. Луна стояла высоко, заливая долину мертвенным, зеленоватым светом, и Белая скала в этом свете казалась огромным, спящим китом.

Марго сидела на веранде их номера, укутав плечи шалью, с чашкой травяного чая в руках. Она смотрела на скалу и делала вид, что любуется видом. На самом деле она слушала. Слушала ночь, её шорохи, её дыхание, её тревожные подёргивания. И ждала.

Кочан, выскользнув из номера, растворился в тени. В одной руке — тепловизор, в другой — портативный сканер радиочастот.

Первым он проверил окно метеоролога. Осторожно, держась в тени, он поднял тепловизор и навёл на занавешенное окно.

Тепловизор показывал мир в ложных цветах: холодное — синим, тёплое — жёлтым и красным. В окне Семёна Семёновича горел ровный прямоугольник — ноутбук. Перед ним сидела фигура. Не печатала. Просто сидела, время от времени подаваясь вперёд — не к клавиатуре, а к окну. Как будто всматривалась в дорогу.

Кочан опустил тепловизор, пригляделся в темноте. Метеоролог держал в руке не телефон, а что-то маленькое, прямоугольное. Блокнот. В другой руке — карандаш. Посмотрел на дорогу, записал. Снова посмотрел.

«Наблюдает. Фиксирует. Но не передаёт — ноутбук открыт, но руки не на клавиатуре. Записывает в блокнот. Значит, данные уходят не через него».

Он двинулся дальше, к окну Тимура.

Сканер радиочастот дёрнулся в руке, как живой. На дисплее вспыхнул и погас короткий, мощный всплеск — зашифрованный радиосигнал, направленный, коротковолновый. Совсем не тот, что дают роутеры и bluetooth-наушники.

Кочан вскинул тепловизор.

Окно Тимура было занавешено тонкими шторами, сквозь них просвечивало всё, как на рентгене. Парнишка сидел за столом перед ноутбуком. Но главное было на подоконнике. Замаскированная под сушилку для белья — пара полотенец, небрежно наброшенных на перекладину, — стояла направленная антенна. Маленькая, кустарной сборки. Излучатель выглядывал из-под полотенца, как змеиная голова. А рядом, ярко-красным пятном в тепловизоре, полыхал усилитель.

«Печка».

Кочан стиснул зубы. Кустарный усилитель, греющийся так, что в объективе казался куском угля. Собственное тепло глушило сигнал, не давая запеленговать. Пацан не играл. Пацан вещал. Короткими, направленными пакетами — в сторону трассы.

Он опустил тепловизор. Картинка сложилась.

Метеоролог на крыльце — глаза. Смотрит на дорогу, записывает время и направление колонн. Тимур — голос. Получает от него данные и передаёт в эфир. Как они общаются — через тайник, через условный знак — пока неясно. Но схема чистая: один наблюдает, другой вещает. Без интернета, без мессенджеров. Только блокнот, радио и «печка».

Кочан тихо выдохнул, обошёл корпус и опустился на корточки рядом с креслом Марго.

— У пацана «печка». Направленная антенна на окне, замаскирована под сушилку. Вещает в сторону трассы. Только что был пакет.

Марго отложила книгу.

— Один?

— Нет. Метеоролог на крыльце. С блокнотом и карандашом. Смотрит на дорогу, записывает. Но в сети не сидит. Данные уходят через пацана. Метеоролог — наводчик, Тимур — передатчик.

— Как они общаются?

— Пока не знаю. Но это пара. И как общаются не так важно. Надо колоть.

Марго молча кивнула. Луна освещала её лицо, и на нём лежала та особая, холодная, охотничья маска, которая появлялась у неё, когда добыча была на расстоянии прыжка.

— Колим? — спросила она.

— Колим, — подтвердил Кочан. — Завтра. Утром. Но без магии.

Марго чуть усмехнулась — той усмешкой, которая значила: «Я могла бы и с магией, но ладно, поиграем по-честному». И допила остывший чай.

Утро выдалось жарким. Солнце встало над Белой скалой рано и сразу принялось жарить, как печь. Кочан, который спал чутко, вполглаза, встал первым. Марго, которая спала, как сытый удав, встала второй. Они молча позавтракали на веранде — лепёшки, сыр, помидоры, чай — и молча переглянулись. Без слов, как два музыканта, которые давно знают партитуру.

Марго пошла первой. Она нашла Семёна Семёновича там, где и ожидала — в дальней беседке, с ноутбуком на коленях, с чашкой остывшего чая на столе. Он сидел, ссутулившись, и пальцы его нервно бегали по клавиатуре, иногда замирая, словно он прислушивался к чему-то, чего не слышал никто другой.

Марго опустилась на скамью напротив, улыбнулась — мягко, по-соседски, — и заговорила о погоде. О том, как жарко. О том, как сухо. О том, что, по прогнозу, к выходным обещают ветер с севера, а это, наверное, важно для сельского хозяйства, для пыльных бурь, для…

И тут, как бы невзначай, она добавила:

— А вообще, я слышала, на трассе к Джанкою ветер особенный. Потоки такие, восходящие. Для дронов, наверное, важно, да? Говорят, если знать, где ветер поднимает, можно далеко запустить. Очень далеко.

Семён Семёнович побледнел. Это было видно даже сквозь его загар. Он побледнел так, как бледнеют люди, у которых только что выбили почву из-под ног. Пальцы его замерли на клавиатуре. Глаза — бегающие, нервные — метнулись к ней, потом мимо неё, к выходу из беседки. Он открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— Я… я не знаю, о чём вы, — выдавил он. Голос его, и без того тонкий, стал совсем писклявым. — Я метеоролог. Я не… я не интересуюсь дронами. Извините.

И, захлопнув ноутбук, он почти побежал — мелкой, суетливой трусцой — прочь из беседки, к своему номеру. Марго смотрела ему вслед с холодным и удовлетворённым выражением — добыча задёргалась на крючке.

Кочан, тем временем, работал по Тимуру. Он выжидал у двери паренька, держа в руках пустую кружку. Дверь Тимура была приоткрыта; из-за неё доносился яростный стук клавиш и приглушённые вопли — сетевой бой. Кочан «случайно» задел дверной косяк, кружка выскользнула из рук и с грохотом покатилась по полу.

— Ой, прости, сосед! — крикнул он, наклоняясь. — Руки-крюки…

Тимур, раздражённый, высунулся из-за двери — щуплый, рыжеватый, с прыщами и злыми глазами.

— Слушайте, нельзя потише?! Я тренируюсь! У меня соревнования!

— Соревнования? — Кочан изобразил живейший интерес. — Это хорошо. А по чему?

— По киберспорту! — рявкнул Тимур. — Что, не понятно?!

Он хотел захлопнуть дверь, но не успел. Кочан, «наклоняясь за кружкой», бросил быстрый, цепкий взгляд в комнату. И увидел.

На мониторе, поверх какого-то шутера, было открыто окно программы. Не игровой чат, не мессенджер — интерфейс радиоуправления. Частоты, ползунок мощности, кнопка «передача». А в соседнем окне — топографическая карта. Трасса. Развязки. Таблица координат: время, широта, долгота. Последняя строка подсвечена красным — только что отправлена.

Тимур, не заметив его взгляда, захлопнул дверь.

Кочан с кружкой в руке вернулся к Марго на веранду. Опустился на стул. Голос — тихий, без торжества:

— Карта. Частоты. Координаты. Он управляет передачей через программу. Последний пакет только что ушёл. А напротив подсвеченной строки — пометка. Не цифра. Буква. Си. Или Эс.

Марго чуть прищурилась:

— Семён.

— Похоже на то, — кивнул Кочан. — Метеоролог даёт ему координаты, пацан забивает в программу и отправляет в эфир.

Марго кивнула.

— Отлично, мальчишку я беру на себя.

Вечер выдался тихий. Солнце садилось за Белую скалу, и долина погружалась в мягкие, лиловые тени. Асан разжигал мангал. Гузель месила тесто для чебуреков. Из кухни тянуло дымом, специями, горячим маслом. Тимур, наконец-то вылезший из своей комнаты подышать, сидел на ступеньках крыльца, в наушниках, и лениво листал телефон.

Марго опустилась на деревянные ступени крыльца рядом с ним — тихо, почти невесомо. Парнишка, залипавший в экран телефона, не сразу её заметил. А когда боковым зрением уловил движение — вздрогнул и инстинктивно отодвинулся к перилам, бросив на неё настороженный, колючий взгляд исподлобья.

Марго улыбнулась. Не своей обычной, надменной улыбкой — другой, спокойной, холодной, как лезвие ножа, завёрнутого в шёлк.

— Тимур, — произнесла она негромко. — Нам надо поговорить.

Пацан нахмурился, его пальцы нервно стиснули телефон.

— Вы кто вообще? Мы не знакомы, — он дёрнулся, собираясь встать. — Если вас дядя Асан прислал насчет мусора, так я всё убрал во дворе... Мне идти надо.

— Сидеть, — голос Марго не стал громче, но в нём лязгнул такой первобытный, тяжелый металл, что Тимур замер, так и не оторвавшись от досок крыльца.

Она выдержала короткую паузу, глядя, как в его расширенных глазах дерзкое непонимание сменяется липким страхом. А затем, не отрывая взгляда от его лица, ровным, ледяным голосом начала перечислять:

— Окно твоей комнаты. Направленная антенна, замаскированная под бельевую сушилку. Кустарный усилитель сигнала, который греется так, что светится в инфракрасном спектре за триста метров. Зашифрованные пакеты данных, уходящие в сторону трассы «Таврида». Топографическая карта с координатами на твоем мониторе. И горящие бензовозы. Понимаешь, Тимур, к чему я клоню?

Лицо парнишки стало пепельно-серым. Беспроводной наушник выскользнул из уха и повис на проводе.

— Я… я не… — пролепетал он.

— Ты, — отрезала Марго. — Ты и Семён Семёнович. Сигнал идёт из твоего окна, данные собирает он. Два звена. Идеальная схема. Только итог один: это диверсия, Тимур. Статья. Срок по ней такой, что ты состаришься раньше, чем снова увидишь море.

Тимур замотал головой. Страх прорвал плотину, выплескиваясь наружу.

— Мне обещали! — выкрикнул он, срываясь на жалкий фальцет. — Крипту! Билеты в Турцию! Красивую жизнь! Мне сказали, я уеду из этой дыры с дядькиными чебуреками! Мне клялись, что дроны бьют по пустым цистернам! Что это просто акция устрашения, что бензовозы пустые, а водители спят, что никто не гибнет!

— Водители не спят, — бесстрастно уронила Марго. — Они горят вместе с машинами. Ты бьёшь по живым.

Подросток осёкся. Его губы задрожали.

Из густой тени у подножия крыльца бесшумно отделился Кочан. Он стоял там всё это время — неподвижный, слившийся с темнотой. И в его глазах не было ни капли жалости к плачущему пацану. Только тяжелая, ледяная ярость человека, знающего цену чужой крови.

Он не кричал. Но от его тихого, ровного голоса веяло таким могильным холодом, что Тимур в ужасе вжался в перила.

— Красивой жизни захотел? — процедил Кочан, шагнув на ступеньку. — Думаешь, ты армию топлива лишил, герой? У армии свои эшелоны, она своё получит. А вот гражданскую логистику ты сжигаешь. Из-за таких, как ты, искусственный дефицит возникает. Очереди на заправках видел? Людей видел, которые в панике готовы друг другу глотки рвать за лишний литр? Ты бьёшь в спину своим же, в тылу, пока пацаны твоего возраста в окопах сидят. Ты не геймер, Тимур. Ты — предатель. И сядешь ты не в самолёт до Стамбула, а на нары. Лет на пятнадцать. И я лично прослежу, чтобы там тебе доходчиво объяснили, что такое Родина. Поверь, объяснят популярно.

Тимур дрожал. Мелко, мелко, как в лихорадке. Слёзы — некрасивые, детские — катились по его щекам.

— Это не я! — выкрикнул он наконец, сорвавшись. — Это он! Он всё! Он меня нашёл, он платил, он объяснял, что делать! Семён Семёнович! Это он всё устроил!

Кочан молчал. Лицо его было каменным. Но в глубине глаз, где-то очень далеко, мелькнуло — не удовлетворение, нет, но холодная, тяжёлая констатация: пазл сложился.

— Доставай телефон, — приказал Кочан, глядя на пацана сверху вниз.

Тимур судорожно сглотнул, хлопая заплаканными глазами.

— Звони своему Семёну Семёновичу, — голос ветерана не терпел возражений. — Скажи, что у тебя проблема с аппаратурой. Что-то сгорело. Пусть срочно выходит на крыльцо.

Трясущимися руками подросток нащупал в кармане смартфон. Разблокировал экран, едва попадая дрожащими пальцами по стеклу, и нажал вызов. Гудок. Два. Три.

— Да? — раздался из динамика тихий, настороженный голос метеоролога.

Тимур поднял полный паники взгляд на Кочана. Кочан коротко, жестко кивнул.

— С-семён Семёнович… — голос пацана сорвался. — Выйдите, пожалуйста. На крыльцо. У меня… тут усилитель сгорел. Срочно надо.

Повисла пауза. В трубке было слышно лишь тяжелое, напряженное сопение.

— Иду, — буркнул метеоролог и отключился.

Через пару минут входная дверь тихо скрипнула. Семён Семёнович появился на крыльце — накинувший поверх рубашки ветровку, с недовольно поджатыми губами. Он сделал шаг вперед, щурясь в темноту двора. Увидев Кочана, Марго и размазывающего слезы Тимура, он застыл на месте.

А потом вдруг обмяк, осел, словно марионетка, у которой разом обрезали все нитки.

— Долги, — пролепетал он, и голос его был мокрым, жалким. — У меня долги. Квартира в залоге. Жена… дети… они сказали, что это… что это не страшно… что я только координаты…

Кочан молча достал телефон. Набрал номер Ильясова. Дождавшись ответа, сухо, без лишних слов, бросил в трубку:

— Брать можно. Пакуйте обоих.

Рассвет следующего дня застал их уже на трассе.

Тем же вечером, тихо, без сирен и без лишнего шума, приехала группа захвата — два микроавтобуса и легковая машина. Ильясов, сияющий, как медный самовар, лично руководил операцией. Семёна Семёновича и Тимура — одного бледного, другого рыдающего — вывели, посадили, увезли. Асан и Гузель стояли на крыльце, ошарашенные, в халатах, и не могли вымолвить ни слова. Бензин — полный бак и обещанные две канистры — был торжественно, с поклонами, залит в «Мерседес».

Перед отъездом Ильясов, не скрывая удовольствия, подошёл к Кочану.

— Сработано чисто, — сказал он. — Без шума, без пыли. Управление будет в шоке. Спасибо, Котов. Настоящие профи.

Потом, чуть помявшись, добавил:

— Слушай… А парень-то, всё-таки, молодой. Семнадцать. Может, перекуем? Всякое бывает. Молодая душа, заблудшая…

Кочан посмотрел на него. И в его взгляде не было ни капли снисхождения.

— Возраст не оправдание, — сказал он ровно, жёстко. — В семнадцать я уже знал, что такое Родина. И в окопах, Ильясов, сидят пацаны того же возраста. Отрабатывайте его по полной программе.

Ильясов кивнул. Больше к этому разговору не возвращались.

«Мерседес», с полным баком и двумя канистрами в багажнике, выкатился из долины на трассу. Позади, в утренней дымке, уходила в небо исполинская белая грома Ак-каи — безмолвный свидетель человеческих страстей, от неандертальцев, которые когда-то грелись у её подножия, до современных шпионов с ноутбуками и направленными антеннами. Скала помнила всех. Скала не судила. Скала просто стояла.

Кочан вёл машину, хмурый, но довольный. Он сделал то, что должен был, и сделал это хорошо. Бак был полон. Долг — выполнен. Ильясов — запомнит. Линдт, надеюсь, — ничего не узнает.

Марго сидела рядом, откинувшись на подголовник, и ворчала. Это было её привычное, утреннее, послебоевое ворчание — то самое, за которым Кочан научился видеть не недовольство, а медленное возвращение к нормальной жизни.

— Знаешь, Кочан, — говорила она, глядя в окно на проносящуюся мимо степь, — я ехала в Евпаторию за морем. За солнцем. За старым камнем, который помнит больше, чем я. А вместо моря, похоже, на всю жизнь запомню запах плова. Этот, — она поморщилась, — этот жирный, томлёный, всепроникающий запах баранины и риса. Он, кажется, въелся мне в волосы. В одежду. В память, в конце концов. Полторы тысячи лет я помню запахи королевских пиршеств, языческих жертвоприношений, пороха Турецких войн, — а теперь буду помнить плов Асана и Гузель. Плов, Кочан. Плов!

Кочан, не отрывая взгляда от дороги, тихо, почти про себя, сказал:

— А плов был хороший.

Марго обернулась. Посмотрела на него. Привычная холодная маска, которую она носила как броню, за секунду дала трещину. Уголки её губ дрогнули, уступая место легкой, но совершенно искренней улыбке.

— Это, — сказала она мягко, — потому что Гузель добавляет барбарис. И немного нежности.

Кочан хмыкнул. Не ответил. Но в уголке его рта, под седой щетиной, на секунду мелькнуло что-то, похожее на ответную улыбку.

«Мерседес» шёл на запад, навстречу Евпатории. Белая скала скрылась за горизонтом. Но оба — и древняя ведьма, и старый солдат — знали: они ещё вернутся сюда. Когда-нибудь. Потому что такие места не отпускают. Они ждут. Молча. Как ждали двадцать миллионов лет. Как будут ждать и дальше.

А пока — впереди было море. И старый камень. И ещё один день отпуска, который, как и все остальные, наверняка пойдёт не по плану.

Глава 8. Полуденница

Дорогой читатель,

Здесь должна была быть Глава 8. Честно должна была.

Автор даже честно засел за её написание, запасся кофе и намеревался гладко прокатить наших героев по трассе от Белогорска до Евпатории. Но тут на степной дороге между Белогорском и Симферополем встало солнце. Застыло на отметке 13:07. В воздухе запахло полынью, сукровицей и сорокаградусным зноем, а из выжженного бурьяна вышла Полуденница.

И всё пошло не так.

История о том, как Кочан и Марго застряли в мёртвой деревне, которой нет на картах, как древняя ведьма теряла слова и имя своего ведомства, а старый штурмовик заново учил её названию «дорога» и держал за руку над колодцем с костями — эта история категорически отказалась втискиваться в рамки лёгкого ироничного повествования про отпуск. Она разрослась, налилась мрачным экзистенциальным гулом, пропиталась запахом немецких гильз сорок первого года и превратилась в отдельную самостоятельную повесть.

Пугать вас беспросветной экзистенциальной тоской посреди летнего Крыма — преступление против жанра. Поэтому автор волевым решением вырезал эту аномальную драму из основного повествования и спрятал в отдельный файл (вы обязательно прочтёте её, но позже и под соответствующее настроение).

А сейчас давайте просто сделаем вид, что «Мерседес» вырвался из застывшего времени, часы на приборной панели снова пошли, к Марго вернулся карий цвет глаз и знание русского языка, а Кочан судорожно сжал руль и прибавил газу.

Итак, оставят ли они призраков степи позади? Да. Потому что перед ними — Евпатория.

Глава 9. Смех Моргаузы

Белоснежный «Мерседес» выскочил на открытую прибрежную трассу, когда солнце уже клонилось к западу, окрашивая воды Каламитского залива в жидкое розоватое золото.

По правую руку тянулось розовато-белое зеркало озера Сасык-Сиваш, над которым дрожал сухой, густой воздух, пропитанный рапой и минеральной солью. По левую — с тихим шуршанием накатывало на узкую песчаную полосу мелководное море.

В салоне машины стояла тишина. На приборной панели ровно тикали часы — 17:42. Стрелка бензобака, благодаря предприимчивости белогорского подполковника Ильясова, стояла на приятной отметке, почти полный бак придавал Кочану(впрочем как и любому другому водителю) ощущение уверенности.

Тем не менее, он крепко держал руль побелевшими пальцами. На его лоб всё ещё высыпали мелкие капельки пота, а взгляд то и дело рефлекторно соскакивал на пассажирское сиденье.

Марго сидела, откинув голову на кожаный подголовник. Её каштановые волосы слегка растрепались, но в карих глазах уже не осталось и следа того леденящего потустороннего сияния, от которого Кочану час назад хотелось завыть. Она медленно достала из сумочки зеркальце, взглянула на своё отражение, едва заметно вздохнула и провела по губам алой помадой.

— Ты как? — не поворачивая головы, тихо спросил Кочан. Голос его был хриплым, словно он долго кричал на ветру.

— Я в порядке, Костик, — отозвалась Марго. Её бархатный, слегка грудной голос прозвучал удивительно мягко. — Не смотри на меня так, будто я сейчас рассыплюсь на песчинки. Я помню, как тебя зовут. Помню, что это автомобиль. И помню, что Эрнест Линдт — редкий зануда.

Кочан выдохнул с таким звуком, будто из его груди выпустили пар под давлением.

— Слава богу... Чёрт тебя дери, Марго. Я уж думал, мне придётся в Евпатории искать не отель, а филологический факультет, чтобы заново учить тебя алфавиту.

— Не утрируй, — Марго щёлкнула крышкой зеркальца и повернулась к окну. — Просто... у местных духов очень специфический характер. Но мы ведь в Евпатории?

Они как раз проезжали массивные въездные ворота города. За окном побежали аккуратные улочки, утопающие в зелени акаций, платанов и запылённых туй. Архитектура мгновенно поменялась: вместо советского монументализма Симферополя и суровой дикости Керчи перед ними открылся уютный, слегка провинциальный город с духом дореволюционной здравницы.

— Евпатория, — подтвердил Кочан, чуть сбавляя скорость перед кольцом. — Керкинитида. Гезлёв. Называй как хочешь, у тебя же на все названия есть личные воспоминания.

— Керкинитиду я не помню, но, наверное, там были скучные греки с их бесконечным амфорным вином и оливками, — манерно протянула Марго, натягивая солнцезащитные очки. — А вот Гезлёв при османах был весьма милым местечком. Хотя воняло рыбой и чебуреками. Впрочем, чебуреками воняет и сейчас.

Она приоткрыла окно. В салон ворвался тёплый, влажный морской бриз, смешанный с ароматом жареного теста, шашлыка и раскалённого асфальта.

И тут «Мерседес» мягко качнулся на узких, вкатанных в асфальт железных полосах.

— Ого, — Кочан удивлённо притормозил. — Это что, трамвайные пути? Тут что, ездят трамваи?

— Кочан, ты меня поражаешь, — усмехнулась Марго. — Ты оперативник спецслужбы или школьник на экскурсии? В Евпатории единственная в Крыму узкоколейная трамвайная система. Заложена ещё в тысяча девятьсот четырнадцатом году. Между прочим, немецкие вагоны «Gotha» там ходят до сих пор. Милейшие винтажные штучки.

В этот момент из-за поворота, оглашая улицу весёлым металлическим дзиньканьем, действительно выплыл яркий одновагонный трамвайчик. Он выглядел настолько открыточно и уютно, что даже суровый штурмовик Кочан невольно улыбнулся.

— Ну надо же. Раритет.

— Вот именно, — хмыкнула ведьма. — Так что отставь свой боевой напор. Мы прибыли в город детей, санаториев и неспешного променада. Эрнест велел нам залечь на дно? Мы залегаем.

— Главное, чтобы на этом дне не нашлось очередного Царского кургана или забытого хана, — проворчал Котов, сворачивая в сторону набережной Горького. — У нас по плану: отель, душ, нормальная еда и ноль магии. Ты мне обещала.

— Обещала, Костик, обещала, — промурлыкала Моргауза, разглядывая ажурные балконы старых евпаторийских вилл. — Никакой магии. Только море, прогулки и, возможно... грязелечение.

Кочан поперхнулся воздухом и резковато затормозил перед светофором.

— Какое ещё грязелечение?!

— Сакские грязи, Кочан! Самые целебные грязи в мире. Твоим старым ранениям и суставам это только на пользу. И не спорь со старшими!

...Белоснежный «Мерседес» медленно покатил по тенистой аллее к отелю, оставляя позади пыльную трассу, пережитые ужасы и суету большой земли. Евпатория встретила их тихим шумом прибоя, оживленным гулом гуляющих семей и обещанием долгожданного покоя.

Кочан уверенно свернул на историческую улочку и припарковал автомобиль прямо у монументального двухэтажного здания гостиницы «Крым». Построенное ещё в 1890 году из местного золотистого камня-ракушечника, под яркими лучами солнца оно казалось живым свидетелем истории — пористые стены, пережившие дореволюционный лоск, советскую эпоху и бережную реконструкцию 2010 года, согревали глаз благородной солидностью старинного «Гранд отеля».

— На месте, — Кочан выключил зажигание и с наслаждением откинулся на спинку сиденья, вытягивая гудящие ноги. — Исторический центр. В конце девятнадцатого века она называлась «Франция», потом «Париж», а теперь скромно — «Крым». До моря — буквально сто метров. По крайней мере, так было в интернете написано.

Марго, до этого сидевшая с безучастным выражением лица, медленно повернула голову к открытому окну. Леденящий оцепенелый туман, окутавший её после степной аномалии и застывшего полудня, окончательно рассеивался под ласковым крымским солнцем. К ней возвращался привычный тонкий лоск — взгляд стал собранным, ироничным и внимательным.

Она прищурилась, разглядывая залитый светом фасад с ажурными коваными балконами и классическими линиями.

— «Париж»? Серьёзно? — протянула она своим бархатным, чуть насмешливым голосом. — Ну, для конца девятнадцатого века это, пожалуй, было весьма недурно. Теплый ракушечник, приятные пропорции... Хотя реконструкция десятого года местами упростила детали. Но ладно, Костик, для провинциального отеля у моря выглядит вполне достойно. Гораздо лучше тех безликих стеклянных коробок в Симферополе.

Кочан, вытаскивавший из багажника чемоданы, про себя облегченно вздохнул. Настроение напарницы вернулось в норму: ни следа потусторонней отрешенности. Если Марго снова оценивает архитектуру с позиции человека с тонким вкусом — значит, она в полном порядке.

— На месте разберемся, — проворчал Кочан, подхватывая сумки.

Они поднялись по крыльцу и вошли в здание. Главным элементом интерьера оказалась широкая парадная лестница, ведущая на второй этаж. Её стены украшала целая галерея картин с видами старой Евпатории — живописные полотна словно открывали окна в прошлые столетия, показывая эти же улочки, экипажи и старую пристань.

— О, а вот это изящный ход, — заметила Марго, неторопливо поднимаясь по ступеням и рассматривая пейзажи. — Вместо унылого холла на входе — картинная галерея. Камерно и со вкусом.

Стойка регистрации располагалась в глубине второго этажа, в широком внутреннем холле без окон — решение непривычное, но придававшее отелю уютную интимность. Здесь горели мягкие бра и брали на себя всю нагрузку стильные светильники. За стойкой их встретила вежливая девушка-администратор с натянутой улыбкой усталого курортного работника.

— Добрый вечер, бронировали люкс на фамилию Котов, — сухо чеканил Кочан, доставая документы.

Марго тем временем оперлась о край стойки, разглядывая через открытую дверь номерного коридора обстановку: свежий ремонт, аккуратную новую мебель, кондиционеры и компактные телевизоры.

— Надеюсь, кондиционер в номере исправен? — с легким прищуром уточнила Марго. — И окна выходят не на шумную набережную?

— У вас номер с видом на тихий внутренний двор, не волнуйтесь, — улыбнулась администратор, оформляя карты. — Номера у нас хоть и небольшие, но очень уютные, есть всё для отдыха...

ЩЁЛК.

В ту же секунду над их головами с сухим треском погасли светильники. В глухом внутреннем холле и коридорах без окон разом сдох весь свет. Источник бесперебойного питания для компьютера печально запищал, и межэтажный коридор мгновенно погрузился в плотную, почти непроглядную тьму, несмотря на яркий день за стенами отеля.

В наступившей полумраке раздался только тяжелый вздох Кочана.

— Ну разумеется... — тихо прошептал оперативник. — Блэкаут.

— Прекрасно, — Марго даже бровью не повела, лишь вздохнула с ироничным сожалением. — Константин, ты обещал мне современный комфорт, а местная электросеть решила устроить нам ужин при свечах средь бела дня. Это у вас тут регулярный аттракцион для туристов?

Девушка за стойкой судорожно зашарила рукой под столом и зажгла маленький светодиодный фонарик.

— Простите, пожалуйста! — виновато запричитала она. — Это веерное отключение по району. Автоматика на подстанции. В течение часа-полутора должны переключить на резервную линию...

Кочан достал из кармана мощный тактический фонарь. Узкий, яркий луч белого света разрезал мрак внутреннего фойе, подсветив спокойное, слегка скучающее лицо ведьмы.

— Держи освещение XXI века, — сказал Кочан, отдавая ей фонарь и подхватывая чемоданы. — Пойдем заселяться. Романтика южного города, Марго. Включай ночную навигацию в дневное время.

Марго взяла фонарь, перехватила его с грацией человека, привыкшего к стильным аксессуарам, и осветила номерную дверь.

— Ты неисправимый прагматик, Котов, — хмыкнула она, открывая автономный электронный замок ключом-картой. — Но за хорошим эспрессо утром тебе придется побегать. Если в этом районе из-за блэкаута не работает ни одна кофемашина, я заставлю тебя варить его в турке на песке.

— Договорились, — усмехнулся Кочан, занося чемоданы в номер.

Стоило им толкнуть дверь номера, как комнату залил яркий, золотистый предвечерний свет, льющийся из больших окон.

Евпатория плевала на блэкаут с высокой колокольни.

Когда Кочан и Марго через полчаса вышли из отеля в сгущающиеся южные сумерки, их встретила оглушительная, жизнеутверждающая симфония двигателей внутреннего сгорания. Город жил вопреки всему. На каждом углу, у каждого кафе, ларька и сувенирной лавки надрывались бензогенераторы. Одни сыто и мощно гудели, другие истерично тарахтели, третьи жалобно чихали, но исправно выдавали ток.

Вместо ровного света муниципальных фонарей, набережная освещалась гирляндами, разноцветными светодиодными лентами и выставленными на улицу прожекторами. Жизнь била ключом: гуляли толпы семей, со смехом носились дети со светящимися воздушными шарами, а густой морской воздух смешался с запахами жареной барабульки, чебуреков, сладкой ваты и легким, неизбежным шлейфом бензинового выхлопа.

Отдохнувший, принявший душ и переодевшийся в свежее поло Кочан явно поймал курортный ритм. Он шел неспешным шагом, заложив руки за спину, и с видом заправского экскурсовода просвещал напарницу.

— ...И вот поэтому набережная носит имя Терешковой, — вещал оперативник, пока они обходили старинную ротонду, выхваченную из темноты лучом чьего-то автономного фонаря. — Шестьдесят третий год, Марго. Первая женщина-космонавт. Позывной «Чайка». Здесь же неподалеку, под Евпаторией, располагался Центр дальней космической связи, они тут всем отрядом космонавтов часто бывали, восстанавливались. Так что это не просто название на карте, это, можно сказать, дань космической эпохе...

Он запнулся на полуслове, потому что понял: Марго его не слушает.

Она остановилась как вкопанная посреди людского потока. Её взгляд сейчас был прикован к маленькому продуктовому ларьку.

— Марго? — Кочан нахмурился, рефлекторно сканируя толпу на предмет угрозы. — Что там? Опять аномалия?

— Костик... — выдохнула ведьма. В её голосе не было ни стали, ни тысячелетней усталости. Только звенящее, почти детское изумление. — Посмотри.

Она медленно, словно боясь спугнуть видение, подошла к открытому холодильнику ларька. Там, среди безликого пластика современных лимонадов и банок с энергетиками, стояли они. Стеклянные, пузатые бутылочки объемом 0,33л. На стекле красовалась та самая, каноничная сине-красно-белая этикетка, а на ней русскими буквами было выведено: «ПЕПСИ-КОЛА».

Марго не спрашивая протянула руку, достала ледяную бутылку и прижала её к груди так бережно, словно это был Святой Грааль. Её лицо озарилось такой чистой, искренней эйфорией, что Кочан опешил.

— Эй, хозяин! — Кочан быстро достал наличные, понимая, что терминалы сейчас мертвы. — Сколько с нас? Открой-ка!

Тучный продавец добродушно хмыкнул, взял купюру, ловко подцепил кроненпробку открывалкой — раздался тихое, но такое знакомое шипение — и протянул бутылку обратно.

Марго закрыла глаза и сделала глоток.

Шум генераторов, крики детей и гул набережной для неё исчезли. В этом карамельно-колючем вкусе на языке расцвел конец двадцатого века. Эпоха, когда мир казался огромным, наивным и полным надежд. Для существа, прожившего тысячи лет, память — это тяжелый, пыльный сундук, полный войн, предательств и крови. Но эта маленькая стеклянная бутылочка была крошечным, сверкающим якорем светлой памяти.

Она открыла глаза. Они блестели.

— Ты даже не представляешь, Кочан, — тихо произнесла она, глядя на бутылку. — Я последний раз пила её в такой таре... страшно сказать когда. В Советском Союзе. Это не просто газировка. Это машина времени.

Кочан усмехнулся, глядя на её неподдельную радость.

— Ну, Пепси и Пепси. В стекле прикольно, конечно, ностальгия. Но чего тебя так накрыло-то?

— Мой необразованный друг, — Марго сделала еще один глоток, и на её губы вернулась знакомая, но теперь удивительно теплая и мягкая улыбка. — Знаешь ли ты, где мы находимся?

— В Евпатории. На набережной Терешковой. Я тебе об этом последние десять минут распинался.

— Именно. В Евпатории, — она подняла бутылочку вверх, как бокал для тоста. — В тысяча девятьсот семьдесят четвертом году Советский Союз и компания PepsiCo открыли первый в СССР цех по розливу этого напитка. И знаешь, где он был построен? Не в Москве. Не в Ленинграде. А здесь. В Евпатории.

Кочан моргнул, переваривая информацию. Он машинально достал телефон, чтобы по привычке проверить факты в интернете, но связи из-за блэкаута, разумеется, не было.

— Серьезно? — с сомнением протянул он. — Прямо первый завод? Здесь?

— Абсолютно серьезно, — рассмеялась Марго, грациозно взмахнув свободной рукой. — Это была историческая сделка! Они меняли концентрат сиропа на вашу водку «Столичная», литр на литр! Я прекрасно помню этот вкус. Вкус прорвавшегося сквозь железный занавес западного ветра, разлитый по стеклянным советским бутылкам прямо на берегу этого теплого моря.

Она снова приложилась к горлышку. В свете фонарей и неоновых вывесок, под треск бензогенераторов, тысячелетняя дочь Мерлина выглядела сейчас абсолютно счастливой и удивительно земной.

Кочан смотрел на нее и чувствовал, как напряжение последних аномальных суток окончательно отпускает его. Если для того, чтобы вернуть этой древней, могущественной и пугающей женщине живой блеск в глазах, понадобилась всего лишь стеклянная бутылка старой газировки — значит, в этом безумном отпуске ещё не всё потеряно.

— Ну что ж, — Кочан повернулся к ларьку и бросил на прилавок еще одну купюру. — Командир, давай еще одну. Раз уж мы на исторической родине советской Пепси-колы, грех не приобщиться.

Марго звонко чокнулась своей бутылкой о бутылку Кочана. Стекло жалобно звякнуло, но выдержало.

— За Евпаторию, Костик, — промурлыкала валлийка. — Город, который умеет хранить секреты. И правильные вкусы.

Прохладная Пепси из пузатой стеклянной бутылки действительно творила маленькие чудеса.

Они неспешно брели по набережной Терешковой, огибая редкие лужи от выплеснувшейся морской воды и осторожно маневрируя между гуляющими туристами. Вокруг шумела южная курортная ночь. Бензогенераторы задорно тарахтели на разные лады, подсвечивая палатки со светящимися игрушками, уличных музыкантов с акустическими гитарами и многочисленные лотки с чебуреками.

Кочан чувствовал себя удивительно хорошо. Впервые за много дней мышцы спины расслабились, тяжелый тактический пояс не давил на поясницу, а рядом шла красивая женщина, с которой — пусть и с постоянными оглядками на древнюю магию — было чертовски интересно молчать.

Мимо них пробежала стайка детей с яркими и пищащими световыми мечами, а за ними, негромко смеясь и держась за руки, шла молодая пара. Отец подхватил маленькую дочку на плечи, и та радостно хохоча, взъерошила его темные волосы.

Кочан остановился у парапета, прислонился к нему спиной и сделал еще один глоток из бутылки. Он долго провожал взглядом эту семейную идиллию, после чего перевел взгляд на Марго.

Валлийка стояла чуть в стороне, прислонившись локтем к ограждению и глядя на темнеющее море. В неоновом свете от соседней сувенирной лавки её точеный профиль казался высеченным из мрамора, но в глазах больше не было привычного вызова. Она выглядела просто... умиротворенной.

Оперативник кашлянул, разминая шею. В его голове уже давно крутился один простой, чисто человеческий вопрос, который в обстановке ведомственных инструкций и аномалий казался дикостью, но здесь, под треск генераторов и детский смех, вырвался наружу сам собой.

— Марго, — негромко начал Кочан.

— М-м? — она не повернула головы, продолжая слушать мерный шум прибоя.

— Вот ты живешь тысячелетия, — Кочан покрутил в руках стеклянную бутылку, подбирая слова с осторожностью сапера. — Жизнь у тебя, мягко говоря, специфическая, хоть и не сказать, чтоб монашеская. Ты женщина эффектная, на месте не сидишь... Неужели за тысячу лет ты ни разу не... залетела? Дети-то у тебя есть?

Марго замерла.

Бутылка с Пепси, которую она уже заносила к губам, застыла в миллиметре от её подбородка. Её карие глаза округлились так сильно, будто Кочан на её глазах достал из кармана яблоко и превратил его в живую жабу.

Наступила пауза. Пять секунд абсолютной, звонкой тишины между двумя, сопровождавшейся, однако монотонным гулом генераторов.

— Ты... — выдохнула она. Голос дал осечку. — Ты сейчас серьезно?

Кочан слегка смутился, но отступать было поздно:

— Ну а что такого? Нормальный биологический вопрос. Мужики вокруг тебя явно крутились сотнями. Магия магией, но анатомия-то у тебя человеческая. Или у бессмертных с этим как-то по-другому работает?

И тут Марго накрыло.

Сначала из её груди вырвался короткий, сдавленный всхлип. Затем — глухой смешок. А в следующий миг набережная Терешковой содрогнулась от такого громкого, раскатистого, неконтролируемого хохота, какого эти старые камни не слышали со времен визита императора Николая II.

Марго буквально ржала во весь голос, согнувшись пополам и прижав свободную руку к животу. Она смеялась до слез, искренне и оглушительно, абсолютно забыв о своем королевском достоинстве, светском лоске и статусе могущественной ведьмы.

Проходящая мимо семья с коляской испуганно шарахнулась в сторону. Пара пожилых туристов удивленно уставилась на ослепительную брюнетку в дорогом платье, которая задыхалась от смеха, опираясь на плечо опешившего мужчины крепкого телосложения.

— Костик... — выдавила она сквозь слезы, утирая уголок глаза безымянным пальцем. — Ох, святой Патрик... Котов, ты неизлечим!

— Да чё я такого сказал-то?! — Кочан нервно заерзал на месте, чувствуя, как уши заливает краской.

— За полторы тысячи лет... — Марго сделала глубокий вдох, пытаясь справиться с приступом хохота, хотя её плечи всё еще мелкой дрожью тряслись. — Мне признавались в любви короли и императоры. Меня проклинали римские папы. Мне приносили жертвы друиды. Величайшие колдуны мира складывали к моим ногам заклинания и сокровища... И ни один. Слышишь? Ни один смертный дурак за все эти века не додумался спросить меня, залетела ли я!

Она снова коротко хмыкнула, качая головой, и сделала глоток газировки, чтобы перевести дыхание.

— «Залетела»... Это же надо было такое слово подобрать. Ты невыносимый варвар, Котов.

— Зато без экивоков, — буркнул Кочан, хотя губы его тоже невольно тронула улыбка. — Так что с ответом? Или это секретная информация Департамента?

Смех Марго постепенно угас. Она выпрямилась, поправила растрепавшуюся от хохота прядь волос и снова повернулась к морю.

И пока она смотрела на черную гладь воды, в которой отражались огни далеких катеров, её лицо менялось. Веселая маска сползала, уступая место той самой древней, глубокой и бесконечно тяжелой грусти, которую не спрячешь ни за алой помадой, ни за ироничными подколами.

— Да, Костик, — тихо и сухо произнесла она. Голос её стал мягким, бархатным и пронзительно уязвимым. — Пару раз было... Но больше не надо.

Кочан насторожился, чувствуя, как сменился воздух вокруг них.

— Таким, как я или Моргана... за нашими детьми всегда приходят, — продолжала Марго, смотря в темноту моря.

У Кочана удивленно ползла вверх бровь: — И Моргана?..

— И Моргана, — горько кивнула Марго. — Она перепробовала кучу способов забыть своего рыцаря. Лотара, того самого... В какой-то момент она дошла до того, что выдумала себе любовь. Внушила себе, что страстно любит одного немецкого барона. Вышла за него замуж. И даже понесла от него... Родился ребенок. Но об этом узнал Ламех.

— Чё за Мех? — перебил Кочан, нахмурившись.

— Ламех, — терпливо, но с ледяной интонацией в голосе поправила Марго. — Древнее существо. То, что в вашем русском фольклоре позже описали как Кощея. Ну сам знаешь: кожа да кости, хрен убьешь, колдовать умеет и абсолютно бессмертен.

Кочан сглотнул, мгновенно сопоставив сказочный образ с суровой реальностью их службы.

— И что этот Ламех?

— Он выкрал ребенка Морганы, — тихо сказала Марго. — И то же самое случилось со мной. Одного моего ребенка выкрали... А вторая... — Марго на мгновение зажмурилась, и Кочан заметил, как сжались её пальцы на стеклянной бутылке до белизны костяшек. — Вторая просто утонула.

Набережная продолжала шуметь, но вокруг них словно образовался вакуум.

— Это навеки отбило у меня желание быть матерью, Кочан, — закончила Марго, и в её тоне прозвучала сталь, выкованная из многовековой боли. — Это слишком больно.

Кочан потупил взор. Вся его бытовая дотошность и мужицкая прямота мгновенно испарились. Ему стало жгуче, по-человечески стыдно за свой неуклюжий вопрос, разворошивший эту старую, закрытую наглухо гробницу с чужими страданиями.

— Извини, Марго, — тихо произнес Кочан, глядя себе под ноги на прибрежную гальку. — Прости. Не надо было мне с этим лезть.

Марго молчала несколько секунд, потом глубоко выдохнула, стряхнула с лица тень воспоминаний и легко, по-дружески толкнула его плечом.

— Да ладно тебе, Костик... Зато ты меня насмешил. Честно... я не помню, когда последний раз хохотала так... по-дурацки. Без сарказма.

— Я вообще парень душевный, — попытался разрядить обстановку оперативник, поднимая взгляд.

— О да, твой метод патентовать надо, — хмыкнула Марго, и в её глазах снова затеплился живой огонёк. Она подняла свою бутылочку. — Пошли дальше, майор? Ты обещал поискать, где тут готовят лучшие чебуреки.

— Пошли, — кивнул Кочан, подставляя ей свой локоть.

Марго без колебаний взяла его под руку, и они снова смешались с южной толпой, унося с собой эту печальную тайну, сделавшую их еще на один шаг ближе друг к другу.

Глава 10. Неожиданная встреча

Сначала над синей гладью Каламитского залива вспыхнула беззвучная вспышка. Через три секунды со стороны моря донёсся низкий, раскатистый удар.

А затем включилась тревога.

Тягучий, вибрирующий гул поднялся над плоскими крышами, минаретами и платановыми аллеями Евпатории.

Кочан сработал рефлекторно. Встрепенулся, за долю секунды оценивая пространство: разворот корпуса, взгляд вверх, поиск каменных арок, толстых опор и старых деревьев. Тело пришло в движение раньше, чем в голове возникла мысль.

Но реакция улицы, а вернее прохожих, заставила его притормозить.

Никто не побежал. Продавец чебуреков у соседнего ларька спокойно, с абсолютно невозмутимым лицом, дожарил партию в кипящем масле, накрыл лоток крышкой, выключил генератор и только потом, медленно и с достоинством начал сворачивать свою лавочку. Пожилая пара на скамейке допила квас, поднялась и, о чём-то беседуя, неспешно пошла к дореволюционному дому с глубоким цоколем. Мужчина, только что катавший дочку на плечах, ссадил её на асфальт, взял за руку и буднично сказал: «Ну что, дроны прилетели? Пошли в укрытие».

Люди жили в этом не первый месяц. Война вплелась в быт наравне с летним зноем, блэкаутами и тем самым вайбом летнего курортного города, где люди беззаботны, и никто никуда не спешит. Парадокс.

Марго стояла, слегка запрокинув голову. В её глазах отражалось небо. Вдали над морем красными пунктирами трассеров отрабатывали зенитки.

— Удивительно, — тихо проговорила она. — Ни суеты, ни страха перед небесным гневом. Смертные так быстро обживают апокалипсис.

— Это можно терпеть, но до конца привыкнуть невозможно, — отозвался Кочан, не отрывая взгляда от вспышек на горизонте. — Просто. когда сирену крутят каждый день, остаётся либо сойти с ума, либо доедать ужин под работу ПВО.

Он достал телефон — глушилки наглухо срезали сеть.

— По-хорошему, надо в укрытие. Но в подвал я тебя не поведу. Сидеть в сырости и темноте — только вечер ломать, а от прямого попадания обычный погреб всё равно не спасёт.

— Ты что? Меня в подвал? К крысам и плесени? — Марго чуть приподняла бровь. — Костик, как ты мог такое вообще подумать? Если меня суждено убить какой-то летучей железяке с мотором от мопеда, пусть делает это, пока я дышу свежим воздухом. Хотя я не думаю что у неё это получится. К тому же... — она взглянула на пустую бутылку из-под Пепси, — у меня разыгрался аппетит.

Кочан усмехнулся. Прагматизм старого оперативника и равнодушие валлийской ведьмы сработались без лишних слов.

— Насчёт аппетита — это ты вовремя, — Кочан подставил локоть и увлёк её прочь с открытой набережной. — За чебуреками на набережную ходят только приезжие. Если смотреть настоящую Евпаторию, надо идти в Малый Иерусалим.

— Куда? — переспросила Марго, легко ступая по брусчатке.

— В Старый город, к Караимским кенасам. Там есть место — кафе «Караман». Если оно работает вопреки блэкауту, я покажу тебе правильный крымский чебурек. Настоящий чир-чир — с сочным рубленым мясом, бульонной юшкой и хрустящим пузырчатым краем.

— Чир-чир? — повторила Марго, пробуя звук на язык. — Похоже на имя мелкого степного духа. Веди, напарник.

Они углубились в лабиринт узких закрученных переулков Гезлёва. Здесь, между глухими белёными стенами, выложенными из древнего ракушечника, звук сирены становился тише, глуше, словно вяз в многовековой толще камня. Старый город видел османов, крымских ханов, суворовских солдат и фашистскую оккупацию. Пара лишних дронов в небе для этих узких каменистых улочек была не более чем пустяком.

Наконец, за поворотом показался фасад, который невозможно было перепутать ни с каким другим. Здание выступало из темноты, как страница из учебника истории. Казалось, каждая деталь фасада — завиток растительного орнамента, фигурный карниз, полуколонна — дышала позапрошлым веком. Марго невольно замедлила шаг, рассматривая искусную работу мастеров.

— Костик... — протянула она с ноткой уважения в голосе. — Это же не просто кафе. Это архитектурный манифест..

— Вот именно, — кивнул Кочан, явно довольный произведённым впечатлением. — А ты думала, я тебя в какую-нибудь забегаловку под пластиковым навесом веду? Это, Марго, легенда Евпатории. Кафе «Караман». Я перед поездкой, основательно подготовился. Название с тюркского переводится как «великан» или «богатырь». Дали его в честь караимского старосты Марка Кумыш-Кара, который ещё в войну открыл здесь первую благотворительную столовую. Но на самом деле кормить бедных на этом месте начали гораздо раньше — ещё в середине XIX века одна местная жительница по имени Хаджи-Сарата делала это бесплатно.

Марго слушала, и в её глазах разгорался тот самый огонёк, который появлялся всякий раз, когда она находила что-то подлинное среди моря безвкусной современности.

— Ты хочешь сказать, что у этого места есть гастрономическая родословная длиной в полтора столетия? — уточнила она, подходя ближе к двери, над которой горел старинный кованый фонарь.

— Именно. И не только гастрономическая. Здесь, между прочим, бывали Александр Первый и Николай Второй. И даже Адам Мицкевич захаживал.

— О, если уж Мицкевич здесь ел, — усмехнулась Марго, — то я точно обязана попробовать.

— Я, честно говоря, ещё когда планировал маршрут, начитался отзывов об этом месте и вообще о караимах, — признался Кочан, пропуская её вперёд. — И с самого начала знал, что обязательно приведу тебя сюда. Не каждый день выпадает шанс показать такой живой кусок истории. Это не просто кафе — это машина времени, которая ещё и кормит.

— Ты меня интригуешь всё сильнее, — рассмеялась Марго. — Если уж ты заранее внёс его в свой оперативный план, значит, здесь действительно должно быть что-то исключительное.

Они вошли. Внутренний дворик-беседка встретил их густым запахом виноградных листьев и свежей выпечки. Вопреки отсутствия электричества и вою сирены, за столами сидели местные: кто-то неторопливо цедил из пиалы мутноватую бузу, кто-то разламывал горячий янтык, не обращая внимания на раскаты зенитных орудий, доносившиеся со стороны моря. На стенах — филигранные караимские узоры, вырезанные по дереву, на окнах — тяжёлые этнические шторы, приглушавшие внешний мир, а на столах стояли, оформленные под восковые свечи, электрические светильники на аккумуляторах. Пахло уютом, стариной и жареным тестом.

Пожилая женщина с лицом хранительницы древних рецептов — наверняка праправнучка тех самых благотворителей — молча указала им на свободный стол под навесом. Кочан заказал уверенно, не сверяясь с меню:

— Два чир-чира с бараниной и зеленью, кубете на пробу, хамур-долма... и две пиалы бузы. Прохладной.

Марго с любопытством оглядела интерьер, провела пальцем по резному подлокотнику деревянного стула и глубоко вдохнула.

— А я ведь помню Москву девяностых, — тихо сказала она, словно обращаясь больше к себе, чем к Кочану. — Ларьки с шаурмой, первые кооперативные кафе, вездесущие чебуреки. Но потом — Париж, Рим, Лондон... А в последние годы — доставка из ресторанов с мишленовскими звёздами. И вот я сижу в старом караимском квартале, ем жареное тесто с бараниной, и чувствую себя... просто прекрасно. Это так… так необычно.

— Ну, до мишлена этому месту далеко, — хмыкнул Кочан, разливая по пиалам тёмную бузу. — Но вот чир-чир — это не просто еда. Это ритуал. Видишь, как тесто пузырями пошло? Это значит, что масло было правильной температуры, а тесто — правильной толщины. Надкусываешь сверху, выпиваешь бульон. Но ты это и без меня знаешь, наверняка чебуреки-то ела.

Марго усмехнулась, принимая пиалу.

— Ела, Костик, конечно же ела. Но в Москве это были просто «чебуреки». В основном полуфабрикаты, замороженные, разогретые в масле. А это...

Она взяла чир-чир — горячий, пышущий ароматом — аккуратно, как драгоценность, и откусила верхний краешек. Бульон брызнул на язык, и ведьма на мгновение замерла, прикрыв глаза.

— О боги... — выдохнула она. — Это небо и земля. Сочный, с грубой рубкой мяса, с душистым луком... И тесто — как пергамент, хрустящий, но не сухой. Кочан, почему ты не привёл меня сюда раньше?

— Так мы всего несколько часов как в городе, — рассмеялся тот, с аппетитом откусывая от своего чебурека. — Дай срок, я тебе ещё сарму покажу. Её здесь готовят в виноградных листьях с лоз, которым лет двести. И хамур-долма — крошечные пельмешки, которые раньше вымеряли обручальными кольцами. Представляешь?

Марго с искренним восторгом смотрела на него через стол.

— Ты, кажется, решил меня влюбить в этот город, — пробормотала она, запивая еду бузой. Напиток оказался прохладным, чуть кисловатым, с лёгкой газацией — идеальным противовесом жирному тесту.

— Влюбить — не влюбить, — философски пожал плечами Кочан, — но отпуск должен быть с гастрономическим смыслом. Ты, наверное, привыкла к доставке из «Пушкина» или «White Rabbit», а тут — всё вот это, живое, без пафоса.

— Привыкла, — согласилась Марго, и в голосе её не было ни капли снобизма. — Но иногда, Костик, именно такие места и возвращают тебе вкус к жизни. Спасибо, что привёл.

Где-то далеко, за пределами старого города, снова громыхнула зенитная ракета. Стёкла в резных рамах едва заметно дрогнули.

— Не за что, — тихо ответил Кочан. — И не вздумай извиняться за то, что не спряталась в подвале. Вот увидишь, этот вечер ещё станет твоим любимым воспоминанием об отпуске.

Марго улыбнулась, глядя на то, как в свете живого огня пляшут тени от старинных узоров на выбеленных стенах.

— Он уже стал. Честное слово.

Отхлебнув ещё прохладной бузы, Кочан откинулся на спинку тяжелого деревянного стула. Взгляд его, по въевшейся оперативной привычке, продолжал сканировать веранду «Карамана», скользя по лицам посетителей, освещённым неровным светом керосиновых ламп и аккумуляторных светильников.

Вдруг его челюсть замерла. Он даже перестал жевать свой чир-чир.

Взгляд майора намертво зацепился за столик в дальнем углу, под густой виноградной лозой. Там сидела пара: миловидная русая девушка в лёгком летнем сарафане и крепко сбитый молодой парень в простой светлой футболке. Парень что-то увлеченно рассказывал спутнице, улыбаясь широко и открыто.

Марго, подносившая к губам пиалу, мгновенно считала перемену. Для существа, тысячелетиями читавшего ауры, язык тела Кочана был как открытая книга. Она увидела, как окаменели его плечи, как побелели костяшки пальцев, сжавших край стола, и как в глубине его глаз мелькнуло нечто среднее между неверием и глубоким, застарелым шоком.

— Призраки прошлого, Костик? — тихо, без малейшей иронии спросила валлийка, плавно опуская пиалу.

— Это... — хрипло выдохнул Кочан. Он моргнул, словно отгоняя наваждение. — Это человек, с которым я выходил из тумана. Я на минуту.

Кочан поднялся, машинально одернул поло и двинулся между столиками. С каждым шагом его лицо теряло суровую маску спеца Тринадцатого департамента, становясь лицом обычного уставшего солдата. Перед глазами вспыхнул тот мертвый, белый туман под Покровском, перевернутый «Тигр», синеватый обломок пластика, засевший в бедре, и та взятая ими украинская ДРГ, после которой их обоих увезли в госпиталь.

Он подошел к угловому столику со спины парня и тяжело, по-мужски опустил ладонь ему на плечо.

— Ну что, салага... Нашёл всё-таки выход к нормальной жизни?

Парень вздрогнул. Его спина мгновенно напряглась, выдавая армейский рефлекс, но когда он обернулся и поднял глаза на Кочана, вся его защитная стойка рассыпалась. Глаза округлились до размеров блюдец.

— Кочан... — выдохнул он. Голос дрогнул. — Старшой... Да ладно.

Стул жалобно скрипнул по брусчатке. Сергей Ветров — тот самый Серый, который тащил его на себе через невозможный лес, — вскочил на ноги.

В следующую секунду они стиснули друг друга в таких крепких, отчаянных объятиях, от которых у гражданских хрустят ребра. Это был жест людей, выбравшихся с того света. Серый хлопал Кочана по спине с такой силой, будто проверял, реален ли он.

— Живой! — Серый отстранился, его глаза лихорадочно блестели. — А я же тебя по телеку видел! У Соловьёва! Всё смотрел и думал — ты это, или у меня контузия шалит? Думал, ты теперь звезда медийная, по студиям сидишь, про туманы да аномалии задвигаешь, а ты вон где — в Евпатории чебуреки ешь!

— Хрен им, а не Кочан в телевизоре. Не моё это, Серый, — криво, но искренне улыбнулся Константин. — Здорово. Возмужал-то как.

Серый сглотнул подступивший к горлу ком и спохватился, поворачиваясь к своей спутнице. Девушка с легким испугом и удивлением наблюдала за этой сценой. Взгляд Серого на мгновение изменился — стал строгим, предупреждающим. Он посмотрел на Кочана так, как смотрят саперы, приказывая не делать лишних движений.

— Наташ, познакомься, — голос Серого зазвучал подчеркнуто бодро. — Это Костя. Мой боевой товарищ. Тот самый, про которого я тебе рассказывал. Мы с ним под Покровском... ту самую украинскую ДРГ брали. За которую нас к наградам представили.

— Ой, очень приятно! — девушка робко, но тепло улыбнулась. — Серёжа все уши про вас прожужжал. Говорил, вы тогда без связи по каким-то глухим лесам блуждали. И если б не вы, не видать бы им орденов.

Кочан мгновенно считал правила игры. Ни слова про застывшее время. Ни слова про деревню, где не было проводов. Ни слова про хождение по кругу и экзистенциальный ад Заречного. Для этой милой девочки с юга они были просто двумя героями, которые вышли из окружения с «языками». Серый оберегал её нормальный мир от своей сломанной реальности.

— Это мы друг друга вытащили, Наташа, — мягко ответил Кочан, опираясь руками на спинку свободного стула. — У меня тогда ногу посекло здорово. Если б Серёга на себе не попёр — остался бы я в том лесу навсегда.

Серый благодарно кивнул Кочану за подыгрыш. Но затем его взгляд невольно скользнул вниз, на ноги бывшего напарника.

— Кстати... Костя. А как... нога? Я ж помню, по телеку ты рассказывал, что на мину наступил и с палочкой ходил. А тут ты маршируешь, с такой выправкой, как будто на флоте служил.

Кочану стало почти физически больно врать боевому брату, но рассказать про валлийскую ведьму, пришедшую к нему в Бутово, и магию крови значило снова столкнуть Серого в бездну безумия.

— Повезло, Серый, — Кочан небрежно похлопал себя по здоровому колену. — Вытащили меня, подлатали как смогли, а дальше уже чудо случилось. Военкоры шум подняли, пару раз в эфирах мелькнуло. А после того как Соловьёв у себя в программе про меня рассказал — вообще труба. Народ скинулся так, что на три таких колена хватило бы. Отправили в частную клинику, к самым лучшим хирургам. Собрали колено заново, поставили импортный сустав. Теперь бегаю быстрее, чем эти ваши блогеры.

— Слава Богу... — Серый с шумом выдохнул, и напряжение в его плечах окончательно спало — А я вот... всё. Комиссовали по контузии пару месяцев назад после одной заварушки.

— Чем занимаешься?

— В КФУ имени Вернадского поступил, в Симферополь! — с неподдельной гордостью доложил парень, беря Наташу за руку. Девушка просияла. — На госуправление. Решил, что хватит с меня... лесов. Там с Наташей и познакомились. Вот, приехали в Евпаторию к её родителям. Жизнь продолжается, старшой.

— Я чертовски за тебя рад, Серёга, — проникновенно сказал Кочан. — Правда. Ты это заслужил.

— А ты как? На пенсии после эфиров? — спросил Серый.

— В ФСБ перевели. Опыт пригодился, — усмехнулся Кочан. — Инспектирую курорты, так сказать.

Серый понимающе хмыкнул, явно решив, что бывший командир работает где-то в тихом тыловом кабинете.

За своим столиком Марго, допив бузу, аккуратно поставила пиалу на стол. Она не слышала их мыслей, но прекрасно чувствовала тот густой, тяжелый пласт недосказанности и пережитого мрака, который висел между двумя мужчинами, несмотря на их светские улыбки перед девушкой. А упоминание эфира у Соловьёва, с которого и началось её знакомство с этим угрюмым штурмовиком, вызвало у неё легкую усмешку.

Однако, услышав про «военкоров», «Соловьёва» и «чудо-операцию», дочь Мерлина тихо, элегантно фыркнула. В её карих глазах заплясали лукавые чертенята.

Она поправила воротник своего шелкового платья, грациозно поднялась со стула и неспешным, поистине королевским шагом направилась к их столику, решив, что старому штурмовику пора помочь с его прикрытием.

За столиком под виноградной лозой Серый как раз вовсю рассказывал Кочану про свой первый семестр в КФУ и планы на госуправление. Наташа слушала, чуть наклонив голову, с умилением поглаживая суженого по руке.

Но в какой-то момент Серый осекся. Взгляд его уперся во что-то за спиной боевого брата. Выражение лица парня мгновенно сменилось — с гордо-воодушевленного на растерянное и донельзя ошеломленное.

Кочан почувствовал спиной знакомое присутствие. Он даже не оборачивался — лишь чуть опустил плечи, зная этот запах дорогих духов, ледяного воздуха и древней силы, который неизменно сопровождал дочь Мерлина.

Марго остановилась в шаге от их столика.

Контраст был абсолютным. С одной стороны — крепко сбитый, угловатый, покрытый шрамами штурмовик в мятом хлопковом поло, человек, пахнувший порохом, степной пылью и окопной мазутой. С другой — воплощение голливудской роскоши на красной дорожке.

На секунду Наташе показалось, что воздух на веранде стал на несколько градусов холоднее — так меняется атмосфера перед грозой, когда тяжелые тучи вдруг затягивают июльское солнце.

Она смотрела на эту женщину и физически ощущала собственную прозрачность. В её девятнадцать лет, со светлыми прядями, выгоревшими на южном солнце, в простом ситцевом сарафане из масс-маркета, она вдруг почувствовала себя невероятно маленькой, почти ненастоящей рядом с этим совершенным созданием.

Марго не выглядела просто красивой. В ней была уверенность, которая не кричит о себе, но заставляет всех вокруг автоматически выпрямлять спины. Её шелковое платье стоило, наверное, как годовая стипендия в КФУ, а туфли казались изделием неземных мастеров. Наташа инстинктивно опустила взгляд на свои босоножки с рынка, мысленно задвигая их глубже под стол.

«Интересно, каково это — быть такой? — мелькнуло в голове у девушки, пока Серый молча превращался в соляной столп. — Наверное, мужчины перед ней штабелями падают. И никакой быт, никакие очереди за чебуреками или тревоги не имеют над ней власти».

Кочан кашлянул, собираясь с мыслями, и с абсолютно каменным, непроницаемым лицом бывалого контрразведчика повернулся к замершим гостям.

— Знакомьтесь, — произвел он убийственно ровным тоном. — Это Марго. Моя жена.

На секунду на веранде повисла такая звенящая тишина, что в ней отчетливо затарахтел где-то вдалеке соседский бензогенератор.

Марго даже брови не повела. Ни единой микроэмоции растерянности не проскользнуло на её точёном лице — напротив, в её карих глазах вспыхнул тот самый опасный, лукавый огонек истинной актрисы, которая обожает импровизировать на ходу.

Она ослепительно, обезоруживающе улыбнулась — так улыбаются королевы, снисходящие до крестьянских забав, — и плавно сделала шаг вперед. Мягко, по-хозяйски положив изящную ладонь с безупречным маникюром прямо на широкое плечо Кочана, она легко прикоснулась щекой к его щеке.

— Здравствуй, милый, — проворковала она бархатным, обволакивающим голосом, в котором слышался легкий, изысканный флёр столичного лоска. — Я тут заскучала за соседним столиком, пока ты предавался воспоминаниям о фронтовой юности. Не мешаю вашему мальчишнику?

Кочан стойко выдержал это прикосновение, лишь чуть сузив глаза.

Серый сидел красный как рак. Его челюсть отвисла, глаза превратились в блюдца, а в голове, судя по всему, рушились все базовые представления о мироздании: от законов физики до логики армейской субординации. Кочан — этот угрюмый, неразговорчивый окопный волк, способный часами молча смотреть в карту, — каким-то непостижимым образом обзавёлся женой, которая выглядела так, будто только что сошла с обложки глянцевого журнала. И моложе его лет на двадцать.

Парень судорожно сглотнул, перевел осоловелый взгляд с сияющей Марго на непроницаемого Кочана и обратно. Сел на стуле, заново обретая дар речи, и выдавил из себя единственное, что в этот момент соответствовало масштабу катастрофы:

— Как?!

Марго качнула головой, поймав замешательство бедного парня в прицел своего природного обаяния, и добавила контрольный выстрел:

— А еще мы с Костей — коллеги по работе.

И когда Марго произнесла про «коллег по работе», Наташа вдруг отчетливо поняла: эта женщина не соперница. Она — стихия, заглянувшая в их тихий мир на огонек.

Знакомство прошло на удивление гладко — слишком гладко, и именно это заставило Кочана внутренне напрячься. Марго улыбалась Наташе так, словно они были подругами детства, легко находила темы для разговора, смеялась над шутками Серого и даже пару раз к месту вставила что-то про местную кухню. Но Кочан, сидевший рядом и делавший вид, что изучает меню, чувствовал лёгкое, едва уловимое покалывание в воздухе — так дрожит воздух над раскалённым асфальтом. Магия. Совсем чуть-чуть, на грани восприятия, но достаточно, чтобы собеседники подсознательно тянулись к его спутнице и ловили каждое её слово.

Он склонился к ней под предлогом закурить, а на самом деле процедил сквозь зубы:

— Прекрати.

— Что именно? — невинно уточнила она, не поворачивая головы, и Кочан заметил, как в уголках её губ прячется улыбка.

— Очарование. Убери. Они и так хорошие люди.

Марго на миг опустила ресницы, и Кочан физически ощутил, как колдовской флёр рассеивается, словно дым от сигареты. Серый и Наташа, впрочем, ничего не заметили — они уже увлечённо спорили о том, какое мороженое здесь лучше: фисташковое или из инжира.

— Как скажешь, — тихо ответила Марго, и Кочан уловил в её голосе едва заметную насмешку. — Но я лишь хотела, чтобы вечер прошёл приятно.

— Обойдёмся без твоих штучек, — буркнул он.

А дальше случилось странное: магия действительно ушла, но беседа от этого не развалилась. Наоборот, стало даже легче. Серый, расслабившись, начал травить байки про свою службу, Наташа смеялась так, что на неё оборачивались с соседних столиков, а Марго слушала с искренним интересом, иногда поднимая бровь или уточняя детали. Кочан поначалу сидел настороженно, ожидая подвоха, но вскоре поймал себя на том, что улыбается и подыгрывает, включаясь в общий разговор.

Через полчаса они уже сидели как старые друзья: Серый и Кочан спорили о преимуществах разных армейских сухпайков, Наташа показывала Марго фотографии местных достопримечательностей на телефоне, и обе смеялись над каким-то неудачным ракурсом, а на столе высилась гора чашек, пустых тарелок из-под пахлавы и блюдце с орехами.

— Ну вот, а ты боялся, — шепнула Марго, наклоняясь к Кочану, когда Серый отвлёкся на официанта. — Никакой магии, и все счастливы.

— Просто не люблю, когда лезут в голову, — так же тихо ответил он, но уже без злости, скорее устало.

Она мягко коснулась его рукава — без всякого колдовства, просто человеческим жестом.

— Я понимаю. Прости.

Кочан кивнул, не найдя слов, и вдруг осознал, что впервые за долгое время ему действительно хорошо. Легко. Как будто весь этот вечер — не декорация, не легенда, не прикрытие, а самая настоящая жизнь, в которой можно просто сидеть в кафе с друзьями и никуда не спешить.

Отведав почти всё меню «Карамана», они наконец поднялись из-за стола, и Серый, хлопнув Кочана по плечу, объявил, что теперь его очередь показывать город.

Они вышли из кафе, и ночь обняла их плотной, бархатной темнотой. Улица тонула в густом мраке, разрезаемом лишь серебристой дорожкой луны, пробивавшейся между крышами. Глаза не сразу привыкли, и первые несколько шагов они шли осторожно, почти на ощупь, пока тьма не начала расступаться, проявляя контуры стен, арки и неровную брусчатку.

— Ну и темень, — тихо хмыкнул Серый, сжимая ладонь Наташи. — Хорошо, луна яркая.

— Зато звёзды видно, — отозвалась та, запрокидывая голову, и в голосе её было столько искреннего восторга, что Кочан невольно улыбнулся.

Он шёл рядом с Марго, которая, казалось, совсем не испытывала неудобства от темноты — напротив, двигалась легко, будто кошка, и лишь изредка касалась его локтя, предупреждая о ступеньке или невидимой луже. В свете луны её лицо казалось вырезанным из старого серебра, а глаза блестели, как два тёмных омута.

— Привык уже? — спросила она негромко, и Кочан понял, что вопрос был не только о темноте.

— Куда деваться, — так же тихо ответил он. — В компании с тобой и не к такому привыкаешь.

Она хмыкнула, но ничего не сказала.

Старый город лежал перед ними, как огромный спящий зверь: ни единого фонаря, ни одной светящейся вывески, только в редких окнах дрожали оранжевые огоньки свечей или фонарей — люди пережидали блэкаут по-домашнему, без паники. Тишина стояла такая, что было слышно, как где-то капает вода из крана и как шуршат под ногами мелкие камешки.

— Блэкаут, как в детстве, — вдруг сказала Наташа. — Помню, у бабушки в деревне свет отключали, и мы сидели при керосинке, сказки рассказывали.

— А я думал, тут всегда так, — пошутил Серый. — Южный колорит, ёшкин кот.

Они как раз проходили мимо знаменитого на весь Крым кафе, и вывеска «Ёськин кот» угадывалась в темноте только благодаря огромной луне, отражавшейся от жестяной буквы «К». Кочан прищурился, разглядев смешную кошачью морду, и прыснул.

— Не, ну правда, видали? Ёськин кот! — Серый остановился, тыча пальцем в вывеску. — Вот уж точно!

Марго рассмеялась — коротким, негромким смехом, прозвучавшим в тишине неожиданно тепло. Наташа поддержала её, и смех заметался между стенами, как стайка летучих мышей, а потом затих, впитавшись в камень.

Дальше шли молча, но молчание это было лёгким, почти уютным. Воздух остыл, но ещё хранил дневное тепло; пахло морем, акацией и почему-то дымом — где-то жгли сухие ветки. Над городом висело огромное небо, забитое звёздами до самой кромки горизонта, и луна, круглая, как арбуз, щедро заливала серебром купола и минареты.

— Красота-то какая, — выдохнула Марго, и в её голосе не было ни лукавства, ни колдовства — только искреннее восхищение.

Кочан посмотрел на неё и вдруг поймал себя на том, что улыбается, как дурак. Ему было хорошо. По-настоящему. В этом тёмном городе, без связи, без света, под звёздами, рядом с женщиной, которая знала про него слишком много и шла рядом, было хорошо.

Они миновали старый фонтан, который в темноте казался каменной чашей, до краёв наполненной чернилами, — вода в нём была неподвижна и лишь изредка вздрагивала от случайного ветра. Беспилотная тревога давно стихла; ПВО отработало ещё засветло, и теперь город спал, прислушиваясь к тишине.

Затем улочка неожиданно раздвинулась, и впереди, за последними домами, открылся простор: там, внизу, лежало море. Огромное, чёрное, оно сливалось с горизонтом в сплошную бархатную бездну, и только лунная дорожка — длинная, дрожащая, серебристая — бежала от берега к самому краю ночи, как будто кто-то простелил по воде путь из света.

— Ух ты, — тихо сказал Серый. — Вот это вид.

— Как я обожаю этот вид, — Наташа улыбнулась, но не громко, а как-то по-особенному тепло. — Когда нет света, море кажется ещё бесконечнее.

Они встали у парапета, впитывая тишину. Морской воздух был солёным и свежим, с лёгким запахом йода и водорослей. Волны едва слышно накатывали где-то внизу, как дыхание огромного спящего существа. Луна заливала всё своим холодным, умиротворяющим светом, и в этом свете лица казались выточенными из лунного камня.

— Даже не верится, что где-то война, — прошептала Наташа, и никто не ответил, потому что все думали о том же.

И в этой тишине, как по заказу, что-то произошло.

Сначала — одинокий удар колокола. Низкий, густой, он поплыл над крышами, и в темноте звук казался осязаемым, почти физическим — будто кто-то провёл ладонью по невидимым струнам, натянутым между храмом Святого Николая и мечетью Джума-Джами. За первым ударом не последовало второго. Лишь этот одинокий голос, словно стон проснувшегося металла, повис в воздухе и медленно растаял.

— Странно, — пробормотал Серый. — Ночью же не звонят.

Но не успел он договорить, как с минарета, переплетаясь с затихающим эхом, разнёсся голос муллы — только это не был призыв к молитве. Слишком тихий, слишком печальный, он плыл над городом, как серебряная нить, и в темноте звучал даже чище, глубже, словно сама ночь стала резонатором. Это было похоже не на азан, а на старую колыбельную, которую поёт человек, оставшийся наедине с небом.

Все четверо остановились. Серый обнял Наташу за плечи, и она прижалась щекой к его груди. Марго замерла рядом с Кочаном, чуть склонив голову, и её лицо, залитое лунным светом, было спокойным и отрешённым. Губы тронула едва заметная улыбка.

— Красиво как, — прошептала она.

— Служб в такое время не бывает, — тихо ответил Кочан, не сводя глаз с минарета.

— Не бывает, — согласилась Марго. — А вот поёт.

Он не знал, слышит ли она в этих звуках то же, что и он — призыв отвлечься от суеты, от войны, от лжи и тайн, — но в этот момент это было неважно. Он стоял рядом с ней, вдыхал воздух, в котором мешались ладан, соль, цветочная сладость и та особая свежесть, что приходит только после заката, и чувствовал, что живой. Чувствовал саму жизнь.

Колокол молчал, мулла пел, ночь опускалась на Малый Иерусалим, и звуки их голосов встречались где-то высоко над тёмными крышами, сплетались в одно целое и уходили к звёздам, которым не нужен свет, чтобы быть услышанными.

Глава 11. Особенности стратегического планирования в отпуске

Солнце щедро заливало набережную Терешковой ярким утренним светом. Электричество в городе дали еще ночью, так что Евпатория жила своей привычной курортной жизнью под крики чаек и гул кофемашин.

Они сидели за крошечным столиком у самого парапета. Марго, одетая в легкое льняное платье фисташкового цвета, с видимым удовольствием пригубила эспрессо. Как и было обещано, кофе ей сварили прямо на раскаленном песке в старой медной джезве. Кочан, напротив, ограничился большим картонным стаканом двойного американо и лениво щурился на солнечную дорожку, сверкающую на воде Каламитского залива.

Утро выдалось на редкость спокойным, пока в кармане Котова не зажужжал телефон.

— Костя, доброе утро, — раздался из динамика бодрый голос Серого. — Как спалось на новом месте? Как планы на сегодня?

— Нормально спалось, Серёга. Мы уже на ногах, сидим у воды, — ответил Кочан, делая глоток кофе. — У вас с Наташей что на повестке?

— Да мы тут посовещались и решили в Саки рвануть. На лечебные озера, — с энтузиазмом сообщил Серый. — Тебе с твоим коленом сам бог велел там побывать. Поехали с нами? Вымажемся, заодно суставы прогреешь.

Кочан медленно опустил стакан на стол. Его взгляд скользнул по Моргаузе. Представив, как эта икона стиля с безупречной осанкой погружается по самую шею в черную сероводородную жижу, Котов почувствовал, как его губы сами собой расползаются в широкой, плотоядной улыбке.

— Знаешь, Серёга, — с расстановкой произнес он. — А это отличная идея. Моей жене тоже крайне полезны спа-процедуры. Мы обязательно подъедем чуть позже. Скинь координаты, где вас там искать.

В трубке на секунду повисла пауза, а затем Серый хохотнул:

— Ну ты даёшь, Кость! Я-то думал, ты её от грязи подальше беречь будешь, а ты её — в самое… это самое… Ладно, смотри, чтобы она тебя самого потом в эту же грязь лицом не положила. Скидываю точку.

Он сбросил вызов. Марго подозрительно прищурилась поверх солнцезащитных очков.

— Костик, мне совершенно не нравится твоя улыбка. Куда мы едем?

— На лечебные грязи, дорогая. В соседний город, — Кочан не смог спрятать довольный оскал. — Будем мазаться целебной черной слизью. Отличный местный колорит.

Марго грациозно вздохнула, собираясь выдать едкую тираду о том, что грязь в её жизни присутствовала исключительно в переносном смысле, но не успела.

На столе глухо завибрировал служебный, защищенный криптографией «кирпич» 13-го департамента.

Улыбка Кочана погасла. Он смахнул экран.

— Да.

— Котов, передайте трубку вашей спутнице, — командным тоном приказал Эрнест Линдт.

Кочан молча протянул аппарат Марго. Та взяла телефон.

— Эрнест, милый, если ты звонишь, чтобы отменить мой поход в грязевую ванну, я буду тебе даже признательна.

— Маргарита, — голос заместителя начальника Тринадцатого департамента звучал абсолютно ровно, но фраза была выстроена с математической точностью, чтобы ударить по её любопытству. — У меня в кабинете на Лубянке прямо сейчас сидит гость. Весьма необычный гость. Скажем так... скроенный из того же древнего полотна, что и вы.

Марго замерла. Чашка с эспрессо с тихим фарфоровым стуком опустилась на блюдце. Вся её курортная нега испарилась в долю секунды.

— Подробности? — коротко спросила она.

— Не по телефону, — отрезал Линдт. — Я открываю транзит. Жду вас через двадцать минут во внутреннем дворе церкви пророка Илии на набережной. Без опозданий. Конец связи.

В динамике раздались короткие гудки. Марго медленно положила телефон на стол и перевела взгляд на Кочана. Её карие глаза заметно потемнели, выдавая просыпающегося хищника.

— Грязи откладываются, майор, — тихо произнесла она, поднимаясь из-за стола. — Эрнест нашел кого-то из старого мира. И, судя по всему, этот кто-то пришел к нему сам.

Кочан молча сунул руку под легкую летнюю рубашку, отработанным до автоматизма, жестом проверяя кобуру на поясе, и бросил на стол пару купюр.

— Тогда пошли. Церковь Илии тут в десяти минутах ходьбы.

Задний двор храма встретил их прохладной, успокаивающей тенью.Здесь, за невысокой каменной оградой, утренний гомон набережной и крики чаек звучали приглушенно, а воздух был пропитан запахами старого камня, ладана и близости моря. Место было тихим, скрытым от глаз ранних туристов — удобная точка для встречи, которую не должны зафиксировать уличные камеры.

Кочан остановился у стены, выбрав позицию, с которой просматривался единственный выход, и скрестил руки на груди. Марго встала чуть поодаль, задумчиво разглядывая кладку церкви.

Ждать пришлось недолго.

Воздух над вымощенной плиткой дорожкой вдруг пошел рябью, искажая перспективу, словно над раскаленным асфальтом. Раздался трескучий звук рвущейся материи, запахло озоном, и пространство разошлось ровной вертикальной щелью.

Первым на брусчатку ступил Эрнест Линдт.

Шагнув в Крым прямо из своего кабинета на Лубянке, заместитель начальника Тринадцатого департамента выглядел безукоризненно. Переход сквозь ткань мироздания не оставил на его темно-синем итальянском костюме ни единой складки. Эрнест спокойным, отработанным движением вогнал в ножны офицерский кортик — свой личный инструмент для вскрытия порталов — и сделал шаг в сторону, освобождая проход.

Следом из серого марева вышел человек, при виде которого Кочан невольно сдвинул брови. Оценочный взгляд ветерана, заточенный на поиск угрозы, дал сбой. Мужчина был высоким, широкоплечим, с длинными, небрежно стянутыми русыми волосами и густой бородой. Вместо строгой формы, тактической одежды или хотя бы приличного костюма на нем висела просторная баскетбольная майка, открывающая крепкие руки, и потертые спортивные штаны. На шее незнакомца покачивались сразу четыре толстые цепи с тусклыми металлическими оберегами, а пальцы усеивали массивные перстни.

С виду — типичный рэпер из нулевых или застрявший в прошлом городской маргинал. Кочан перевел скептический взгляд на Линдта, ожидая пояснений к этой нелепой маскарадной выходке.

Но Марго было совсем не до веселья.

Вся её курортная нега и ирония исчезли без следа. Дочь Мерлина резко подобралась, почти физически ощутив, как вокруг этого нелепо одетого гостя прогибается само пространство.

От него не веяло тонкой, интеллектуальной магией зеркал или некротическим холодом Дороги Сна. От него несло сырой, первобытной землей, кровью и дремучими лесами. Марго никогда не видела этого лица, но её инстинкт безошибочно подсказал: перед ней не выскочка и не самоучка.

Перед ней стоял тот, кто был высечен из той же первородной, древней породы, что и она сама. И этот человек чувствовал себя здесь абсолютным, полноправным хозяином.

Тишину церковного дворика, нарушаемую лишь плеском волн о парапет набережной, прервал деликатный кашель Эрнеста Линдта. Заместитель начальника Тринадцатого департамента явно чувствовал себя не в своей тарелке, пытаясь совместить строгий ведомственный протокол с абсурдностью происходящего.

— Маргарита, Константин, — начал Эрнест, одернув лацканы своего идеального пиджака. — Позвольте официально представить нашего гостя. Это Дмитрий... кхм... Рюрикович. Наш, если так можно выразиться, тайный коллега.

Кочан медленно перевел взгляд с лица Эрнеста на мужчину в баскетбольной майке. Фамилия прозвучала так буднично, словно Линдт представлял нового стажера из соседнего отдела, а не прямого потомка тех, кто основал государство.

— В аналитическом отделе Департамента всегда знали о существовании некоего... вольного специалиста, — пояснил Линдт, сохраняя ледяную мину, хотя в его голосе слышалась профессиональная досада. — Он десятилетиями изредка вмешивался в нашу юрисдикцию. Помогал анонимно. Оставлял рунические знаки на местах аномальных прорывов, наводил на след, а потом бесследно исчезал. Мы искали его по всей стране. А сегодня утром он просто шагнул прямо в мой кабинет на Лубянке. Дмитрий — представитель древнего рода и свободный путешественник между мирами.

Дмитрий слушал эту сухую бюрократическую справку с легкой, добродушной усмешкой. Металлические обереги на его груди тихо звякнули, когда он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию.

— Оставим формальности для кабинетов, Эрнест Александрович, — голос у гостя оказался глубоким, низким, с едва заметным северным оканьем. Он окинул Кочана и Марго цепким, смеющимся взглядом. — Весьма необычная пара.

Линдт за спиной гостя снова тактично, но выразительно покашлял, напоминая о субординации и опасности женщины в льняном платье. Но Дмитрия это не смутило. Он повернулся к Марго. Вся его внешняя маргинальная небрежность вдруг исчезла, уступив место, врожденной стати. Дмитрий плавно опустился в изящный, точно выверенный поясной поклон — так, как кланялись не чиновникам, а коронованным особам в эпоху, когда за неправильный взгляд рубили головы.

— Мое почтение, леди Пендрагон, — произнес он, выпрямляясь. — Наслышан о ваших подвигах. Западная кровь на восточной земле — редкое и красивое явление.

Марго моргнула. Леди Пендрагон. Так к ней не обращались уже столетия, предпочитая титулы вроде «ведьмы», «дочери Мерлина» или, в лучшем случае, суховатое «Маргарита Марлиновна». На бледных щеках валлийки вдруг проступил легкий, совершенно девичий румянец, выдав её искреннее смущение перед этим первобытным, но поразительно галантным уважением. Она лишь коротко, с достоинством кивнула, признавая в нем равного.

Дмитрий тем временем повернулся к Котову.

— А ты, стало быть, Константин, — Рюрикович не стал кланяться, а просто протянул руку.

Кочан ответил на рукопожатие. Ладонь у Дмитрия оказалась широкой, жесткой, покрытой застарелыми мозолями — тактильно это была рука кузнеца или лесоруба, а не кабинетного мага. Хватка была стальной. Массивные перстни впились в кожу, но Кочан даже не поморщился, ответив таким же уверенным, армейским пожатием.

Они смотрели друг другу в глаза пару секунд, оценивая. Два человека, привыкших решать проблемы силой: один — с помощью автомата и тактики, другой — с помощью древней крови и заговоренной стали.

— Кочан, — коротко представился оперативник. — Для своих.

— Добро, Кочан, — Дмитрий улыбнулся и отпустил его руку. — Рад видеть новых людей в этом ремесле.

— Дмитрий, — холодно вмешался Линдт, пресекая панибратство. — Мы здесь не для обмена любезностями. Время не ждет. Перейдем к сути вашего визита.

Дмитрий усмехнулся, ничуть не смутившись ледяного тона чекиста, требующего перейти к делу.

— К сути так к сути, — согласился Рюрикович, небрежно заправляя большие пальцы за резинку спортивных штанов. — Неделю назад бродил я по Дороге Сна. Заглянул в Новую Московию — тамошний государь попросил помочь с одной пакостью в Пыжевых Пещерах.

Кочан нахмурился, услышав про «государя» и «Московию», но промолчал, внимательно слушая.

— Завелась там подземная скверна, — продолжил Дмитрий, поглаживая пышную бороду. — Кобольды. Порубал я пару десятков этих шахтёров, отправил их к Прадедушке, прошел глубже и наткнулся на кристальные фермы. Гхар-нак, как они это называют. Там я и застал их старшего шамана. Он как раз пялился в черное зеркало. А на той стороне был сам Ламех.

Марго едва заметно вздрогнула. Кочан, прекрасно помнивший это имя из её рассказов, стиснул челюсти, но благоразумно промолчал.

— Кощей, значит, — уточнил Линдт.

— Он самый, — кивнул Дмитрий. — Старый хрыч радовался. Хвастался шаману, что сумел пробить стабильную дыру в наш мир. Прямо здесь, в Крыму. В древнем захоронении под Корчевым. В смысле, под Керчью.

Эрнест Линдт позволил себе легкое, почти самодовольное выражение лица и изящным жестом указал на свою спутницу.

— Полагаю, речь идет о Царском кургане. Вынужден вас огорчить, Дмитрий, но Маргарита два дня назад лично и весьма радикально ликвидировала этот прорыв.

— Да, — ровным голосом подтвердила она, вспоминая мрачный дромос. — Там был кобольд. И трещина в камне, ведущая прямо на Дорогу. Мы её запечатали.

Дмитрий уважительно цокнул языком.

— Запечатали, значит. А теперь подумайте вот о чем, — он обвел их цепким, потяжелевшим взглядом. — Сколько обычно держится случайный провал или естественная дыра? От силы неделю. Потом либо навсегда схлопывается, либо переоткрывается через месяцы, а то и годы. А этот керченский проход, несмотря на скромные размеры, был на удивление стабилен. Закреплен намертво.

Рюрикович повернулся к Линдту: — Эрнест Александрович, когда у вас в том районе люди начали пропадать?

— Первые нераскрытые дела датируются мартом, — не задумываясь, выдал статистику заместитель начальника. — Почти полгода назад.

— Вот именно, — Дмитрий вздохнул. — Полгода. Никогда не думал, что скажу такое, но вы, похоже, испортили костлявому деду грандиозные планы. Вы не просто закрыли портал. Вы сорвали ему создание первой стабильной сети.

— Погоди-ка, — Кочан потер переносицу, пытаясь уложить в голове услышанное. — Царь, Новая Московия, кобольды-шахтёры... Я половину ваших терминов не понимаю. Но вот имя «Ламех» я запомнил отлично.

Он перевел взгляд на напарницу, тщательно подбирая слова, чтобы случайно не разворошить ту кровоточащую рану, о которой они говорили вчера на вечерней набережной.

— Марго, это тот самый ублюдок из сказок? Кощей, который чужие души собирает?

Марго медленно кивнула. Тень вчерашнего разговора на мгновение омрачила её точеные черты, но она мгновенно спрятала её за маской.

— Он самый, Костя. История долгая и очень грязная. Расскажу как-нибудь потом.

— И крайне познавательная, — внезапно вмешался Линдт. Профессиональное любопытство аналитика пробило даже его непроницаемую броню. Заместитель начальника подался вперед, глядя на Дмитрия. — Если Новая Московия действительно существует как стабильный анклав, а кобольды используют черные зеркала для дальней связи, это в корне меняет наше понимание топологии Дороги Сна. Как именно работает их система координат в условиях тумана?

— Остыньте, Эрнест Александрович, — рокочущим басом оборвал его Дмитрий. Перстни на его пальцах сверкнули белым золотом, когда он предостерегающе поднял руку. — Оставим лекции по географии для ваших кабинетных умников. Я сюда не байки травить пришел. Всему своё время.

Рюрикович повернулся к Марго. Взгляд колдуна стал тяжелым.

— Когда я подобрался к этой ферме, шаман как раз заканчивал доклад, — произнес он, чеканя каждое слово. — Старик знает, что сестры Пендрагон снова активны. И, что самое скверное, он знает почему. Черное зеркало передало ему весть: Жертвенный бассейн совсем недавно принял дьявольскую кровь Мерлина.

Марго резко втянула воздух.

Кочан боковым зрением уловил, как валлийская ведьма напряглась, словно от удара током. Её пальцы судорожно сжались в кулаки. Кровь. Её собственная кровь, отданная Бассейну ради поисков Морганы в проклятом Заречном. Дорога Сна запомнила этот вкус, а прихвостни Кощея взяли след.

— Ламех — Ловчий Повелителя Мертвых, — продолжил Дмитрий, надвигаясь на них, как грозовая туча. — Но вы две для него — главный личный приз. Ключ к его собственной независимости. Старый хрыч жаждет заполучить ваши бессмертные души в свою коллекцию Чертогов.

Дмитрий обвел взглядом побледневшую Марго и нахмурившегося Кочана.

— Эти стабильные порталы, вроде того, что вы запечатали в Керчи — не просто дыры для мелких пакостей. Это масштабная подготовка. Костлявый дед расставляет сеть долгосрочных засад на Земле, чтобы в нужный момент захлопнуть капкан. На вас открыта полномасштабная охота, леди Пендрагон.

Воздух в церковном дворике стремительно остыл. Температура упала на добрый десяток градусов, а листья на ближайшем кусте олеандра вдруг подернулись тонкой, хрустящей кромкой инея.

Марго молчала. Но её привычные, теплые карие глаза на глазах начали выцветать. Темный пигмент растворялся, уступая место её истинному цвету — пронзительной, льдистой бирюзе, точь-в-точь как у Морганы. В глубине этих сапфировых омутов разгоралось слабое, но отчетливое потустороннее свечение. Угроза ей самой была обычным делом. Но Ламех покусился на её семью. Костлявый старик вознамерился протянуть свои гнилые пальцы к её сломленной, только-только начавшей приходить в себя младшей сестре.

— Значит, Ловчий решил поиграть в охотника, — голос Моргаузы зазвучал тихо, но в этой тишине отчетливо скрежетал металл. Она резко повернулась к Линдту. — Эрнест. Поднимай своих цепных псов. Дмитрий, вы знаете координаты? Открывайте проход. Мы идем в Мёртвый Узел. Я выжгу его Чертоги дотла, а из костей этого сказочного идиота сделаю подставку для зонтиков.

Пространство вокруг ведьмы начало угрожающе вибрировать. Линдт нахмурился, инстинктивно положив ладонь на эфес кортика, а Дмитрий лишь заинтересованно склонил голову, наблюдая за вспышкой первородного гнева.

Но дорогу Марго преградил Кочан.

Он шагнул прямо в зону её ледяной ауры, не обращая внимания на холод, и жестко, по-военному ухватил её за плечо.

— Отставить, Марго. Ни в какой Узел мы не идем.

— Убери руку, майор, — прошипела она, и сапфировое сияние в её глазах полыхнуло ярче. — Ты не понимаешь...

— Это ты не понимаешь! — рявкнул Кочан так, что чайки на крыше храма испуганно снялись с места. — Включи голову, а не гонор! Дорога Сна. Проклятие Забвения. Твой лимит времени!

Марго дернулась, но Котов держал крепко, заставляя её смотреть ему прямо в глаза.

— У тебя жесткий таймер, Марго! Три часа — это если ты там просто гуляешь, ручки в карманах! — рубил Кочан, напоминая ей суровую физику её же собственной слабости. — Забуришься на территорию Кощея, начнешь швыряться заклинаниями, жечь кобольдов — и твое время сгорит минут за десять! Активная магия сожрет лимит мгновенно. Туман выпьет твою память раньше, чем ты дойдешь до ворот его замка. Ты забудешь, зачем пришла, забудешь меня, забудешь Моргану! Превратишься в пустую куклу, и Ламех возьмет тебя голыми руками!

Магический шторм вокруг ведьмы дрогнул и начал медленно опадать. Свечение в глазах потускнело, и пронзительная бирюза стала послушно затягиваться карим пигментом. Железная, неотвратимая логика ветерана пробилась сквозь её гнев. Она знала, что он прав.

— Константин рассуждает здраво, — холодно заметил Линдт, убирая руку от кортика. — Эмоциональные штурмы вражеских цитаделей мы оставим для дешевого кинематографа. Нам нужна тактика.

— Тактика простая. Ловим на живца, — Кочан отпустил плечо Марго и повернулся к Линдту и Дмитрию. — Раз этот старый хрыч ищет Марго по крови, значит, его шаманы рано или поздно откроют стабильный портал ровно в той точке, где она находится. Нам не нужно бегать по всей стране и искать эти дыры. Дыра сама придет к нам.

Кочан жестко усмехнулся.

— Мы не будем прятаться. Мы продолжим наш отпуск на виду у всех. Как и планировали утром — поедем в Саки, на лечебные озера. Будем мазаться грязью, пить коктейли и гулять. Марго будет идеальным маяком.

— Дерзко, — одобрил колдун. — Заставить зверя самого прийти в капкан. А когда проход откроется?

— А вот тогда делим роли, — Кочан перешел на сухой инструктаж. — Мы с Марго принимаем бой здесь, на Земле. Не переступая черту, чтобы не рисковать её памятью. Вяжем тварей на выходе. А в это время... — он указал на Линдта, — Эрнест Александрович с штурмовой группой и Дмитрий врываются внутрь портала. Ваша магия, Дмитрий, плюс крупнокалиберный свинец Департамента, который на Дороге Сна работает лучше любых заклинаний. Вы зачищаете узловую точку изнутри и убиваете шамана.

Эрнест Линдт несколько секунд молчал, анализируя предложенную схему. В его глазах мелькнуло удовлетворение. План был циничным, прагматичным и решал главную логистическую проблему — поиск проколов.

— Принято, Котов, — кивнул заместитель начальника. — Я немедленно перевожу группу немедленного реагирования Тринадцатого департамента в режим ожидания. Они будут готовы к броску по первому сигналу. Аналитики начнут мониторить геомагнитный фон вокруг Евпатории и Сак на предмет подготовки прорыва.

— А я с превеликим удовольствием прогуляюсь в гости к этим подземным крысам, — ухмыльнулся Дмитрий, и его перстни тихо клацнули. — У меня всегда руки чешутся проредить свиту Костлявого.

Линдт извлек свой офицерский кортик. Одним плавным, заученным движением он разрезал утренний воздух. Вновь запахло озоном и холодом.

— Будьте на связи. И, Константин... — Линдт обернулся перед самым шагом во мглу. — Постарайтесь, чтобы радиус разрушений на курорте был минимальным. Мне еще отчеты писать.

— Никаких гарантий, Эрнест, — отсалютовал Кочан.

Дмитрий коротко кивнул им на прощание, и оба гостя растворились в портале, который тут же схлопнулся с тихим хлопком. Запах озона быстро выветрился, уступив место знакомому и уместному аромату нагретого на солнце моря и цветущих акаций.

На заднем дворике церкви снова стало тихо.

Кочан постоял пару секунд, глядя на пустую брусчатку, затем привычным жестом сунул руку под легкую летнюю рубашку. Убедившись, что кобура на месте, он тяжело, с чувством надвигающейся катастрофы вздохнул.

— Значит, план не меняется, — проворчал оперативник, разминая шею. — Едем мазаться сакской грязью и ждем хтонических киллеров от Кощея. Ну что ж... продолжаем отдыхать.

Марго, к которой окончательно вернулся её лоск, сладко, как сытая кошка, потянулась на утреннем солнце. На её губах играла предвкушающая, опасная улыбка.

— Костик, — промурлыкала дочь Мерлина, беря его под руку. — По-моему, это просто идеальный отпуск!

Глава 12. Вонючий отдых и пушистый флэшмоб

Белоснежный «Мерседес» плавно затормозил на парковке знаменитой сакской водогрязелечебницы. Место выглядело так, словно время здесь совершило причудливую петлю, намертво сплетя советский монументализм с суетливой пестротой современного южного курорта. Массивные каменные колонны, широкие гранитные ступени и масштабные мозаики возвышались над толпой отдыхающих в пестрых панамках и шлепанцах.

Но архитектура была вторична. Первым и главным, что встречало каждого прибывающего, был запах.

Едва Кочан заглушил двигатель и распахнул дверь, в салон с размаху ударил плотный, осязаемый аромат сероводорода.

Константин выбрался из машины, размял затекшие плечи и глубоко, с прагматичным спокойствием старого солдата втянул носом тяжелый воздух. Для ветерана этот специфический дух тухлых яиц не нес никакой эстетической угрозы. В своё время ему довелось обонять запахи и похуже.

Хлопнула пассажирская дверь. Моргауза ступила на раскаленный асфальт и мгновенно замерла.

Ее изысканный французский парфюм пал смертью храбрых в первую же секунду, безжалостно смятый мощью крымской бальнеологии. Марго восприняла этот запах, как вероломную газовую атаку. Она картинно, но совершенно искренне сморщила свой аристократический нос. Изящные пальцы инстинктивно взлетели к лицу, прикрывая его.

— Константин... — голос Марго прозвучал глухо из-под ладони, но фирменная надменная ирония пробивалась даже сквозь глубокий эстетический шок. — Скажи мне. Этот костлявый старик, Ламех... Он что, уже успел открыть врата в Преисподнюю прямо под этой клумбой? Потому что пахнет здесь исключительно серой и демонами.

Кочан, облокотившись на крышу машины, снисходительно усмехнулся.

— Это не демоны, Марго. Это здоровье, — философски парировал он, доставая из багажника сумку. — Привыкай. Нам этим лекарством сейчас мазаться.

Из толпы курортников вынырнула пара. Серый сиял, как начищенный пятак, — загорелый, подтянутый, буквально излучающий витальность счастливой молодости, которую не берет ни война, ни время. Рядом с ним, держа его за руку, шла Наташа, светившаяся таким же искренним, заразительным энтузиазмом.

— Кочан! — Серый радостно вскинул свободную руку и ускорил шаг, подходя к Кочану для крепкого мужского рукопожатия. — Ну наконец-то! А мы уж думали, вы передумаете.

Он перевел взгляд на Моргаузу, которая всё еще изящно прикрывала нос ладонью, и в его голосе зазвучало искреннее восхищение, смешанное с легкой робостью: — Здравствуйте, Маргарита. Ну как вам крымский колорит?

Моргауза вежливо, но крайне осторожно улыбнулась одними губами. — Колорит... сногсшибательный, — бархатно отозвалась она, мысленно прикидывая, насколько быстро этот густой дух въестся в её льняное платье.

Тут в разговор с воодушевлением вступила Наташа: — Ой, Марго, вы просто обязаны пойти с нами на полный курс! Тут такая фантастика!

Девушка даже прижмурилась от предвкушения, совершенно не замечая, как бледнеет лицо её утонченной собеседницы.

— Вас уложат на специальную кушетку, а потом целиком, с ног до головы, обмажут горячей-горячей черной грязью! Таким, знаете, толстым слоем. А сверху туго-туго завернут в пленку и укутают тяжелыми байковыми одеялами, как куколку! Лежишь, потеешь... Пахнет, конечно, специфически, но зато потом! Прямо в космос улетаешь от расслабления! А кожа после этого — чистый шелк!

Улыбка на лице валлийской ведьмы застыла. Однако идеальная, выверенная мимика дала сбой — левая бровь медленно, но неумолимо поползла вверх.

Для женщины, чье утро привыкло начинаться с ароматных ванн, дорогого парфюма и тончайших шелков, сама концепция подобной процедуры звучала как изощренное издевательство. Добровольно платить деньги за то, чтобы тебя вываляли в смердящей тухлыми яйцами жиже, а потом заживо закатали в клеенку, как кусок мяса на рынке?

Представляя это, она испытывала глубочайший эстетический ужас. Она медленно перевела взгляд на Кочана, ожидая, что боевой товарищ немедленно прекратит этот абсурдный фарс и уведет её подальше от царства добровольного унижения.

Серый, совершенно не замечая повисшего напряжения, радостно потер руки:

— Ну что как настрой? Готовы к полному погружению?

Кочан скосил глаза на Моргаузу. И внезапно в душе старого штурмовика проснулся мстительный бес. Вспомнив все её недавние выходки, приказной тон и привычку втягивать его в неприятности, Котов решил, что настал идеальный момент для локальной расплаты.

Он расплылся в широкой, приторно-любящей улыбке, шагнул к Марго и по-хозяйски, крепко приобнял её за талию.

Ведьма мгновенно окаменела. Под рукой Кочана её спина стала твердой, как храмовая колонна. В её потемневших глазах отчетливо вспыхнуло яростное, искреннее желание прямо сейчас превратить этого наглого смертного в пупырчатую жабу и раздавить каблуком.

Но Кочан, упиваясь моментом, лишь ласково погладил её по плечу и выдал с интонацией актера из дешевой мыльной оперы:

— А как же! Моя дорогая просто спит и видит, как бы обмазаться этой вашей целебной грязью. Правда, милая? Тебе так полезно снять столичный стресс! А то всё дела, дела... Никакого отдыха.

Моргауза оказалась зажата в угол. Во-первых, она не могла испепелить его на месте или устроить скандал, чтобы не сорвать легенду о счастливом браке перед боевым товарищем Кочана. Во-вторых, её многовековая королевская гордость просто не позволяла ей дать слабину и выглядеть капризной, изнеженной фифой на фоне простой девчонки Наташи.

Дочь Мерлина медленно, словно заведенный механизм, повернула голову к «мужу». В её взгляде Кочан без труда прочел свой собственный, отложенный на вечер смертный приговор. Затем она перевела взгляд на счастливо улыбающуюся молодежь.

На безупречном лице ведьмы расцвела самая пугающая, натянутая улыбка, на которую только была способна загнанная в ловушку светская львица.

— Да, мой милый, — бархатно процедила она сквозь стиснутые, идеально белые зубы. — Я просто сгораю от нетерпения.

Пути мальчиков и девочек разошлись сразу за стойкой регистратуры. Кочан, бросив на прощание издевательски-ласковое «Хорошего отдыха, любимая», скрылся вместе с Серым за дверью с табличкой «Мужское отделение». Марго же в сопровождении сияющей Наташи шагнула в царство белого кафеля, гулкого эха и стопроцентной влажности.

Здесь их поджидал финальный босс сакской бальнеологии.

Медсестра Зинаида Петровна была женщиной такой же монументальной, как и само здание лечебницы. Широкая в кости, с руками бывалого тяжелоатлета и абсолютно непробиваемым, строгим лицом, она возвышалась над кушетками, как крейсер на рейде. В её белом халате скрывалась мощь, способная остановить на скаку не только коня, но и пару небольших танков.

— Девочки, проходим, не задерживаем очередь! — скомандовала Зинаида Петровна голосом строевого полковника. — Раздеваемся, ложимся на клеенку!

Моргауза окинула взглядом большую емкость с парящей, черной, как смоль, и невыносимо смердящей массой. Инстинкт самосохранения взвыл сиреной.

— Прошу прощения, — бархатным, гипнотическим голосом начала Марго, включая на максимум свою стать и снисходительное обаяние. — Я думаю, мне будет достаточно легкой аппликации. Скажем... только на локоть. И, пожалуй, на запястье.

Она неуловимо повела тонкой рукой, и в глубине её карих глаз мелькнула та самая льдистая, потусторонняя бирюза. Легкий магический морок, безотказно работавший на королях, министрах и олигархах, потек к медсестре. «Вы отметите в карте полную процедуру, а я просто посижу в кресле», — мысленно, с нажимом приказала ведьма.

Зинаида Петровна моргнула. Посмотрела на Марго. Потом на емкость с грязью.

— Локоточки она мазать собралась, — снисходительно хмыкнула медсестра, и древняя магия Уэльса с глухим стуком разбилась о железобетонный регламент курортного лечения, не оставив даже царапины.

Для Зинаиды Петровны не существовало дочерей Мерлина, столичных светских львиц или повелительниц тумана. Для нее существовали только “койко-места”, оплаченные вперед, и график процедур.

— Слушай сюда, милочка. Локоточки будешь кремом мазать дома перед телевизором. А у нас тут — курс лечения и полное обертывание! Давай-давай, скидывай свой шелк и на кушетку, пока грязь горячая! И нечего мне тут глазки строить!

Колдунья, одним взглядом заставлявшая трепетать армии, опешила. Она впервые в своей бесконечной жизни столкнулась с силой, которая была абсолютно, тотально невосприимчива к сверхъестественному воздействию — с медицинской бюрократией и советской закалкой Зинаиды Петровны.

Спустя пять минут Моргауза Пендрагон, мысленно предавая Кочана всем известным видам мучительных средневековых казней, покорно лежала на кушетке. Зинаида Петровна безжалостными, сильными движениями щедро обмазала её пахнущей преисподней жижей от пяток до самой шеи, а затем туго, как мумию, закатала в полиэтиленовую пленку и накрыла тяжелым байковым одеялом.

Капкан захлопнулся окончательно. Великая ведьма превратилась в «куколку».

Пошевелить можно было только головой. И то с огромным трудом.

Марго лежала, чувствуя, как горячая, липкая и невероятно смердящая жижа намертво обволакивает её тело. И чувствовала себя абсолютно беспомощной.

Она смотрела в безупречно белый кафельный потолок и философски размышляла о превратностях судьбы. В Средние века инквизиторы ломали головы над тем, как выбить признание из ведьм. Испанский сапожок, дыба, раскаленное железо... Какие же они были жалкие дилетанты! Догадайся Томас Торквемада использовать сакские грязи, полиэтиленовую пленку и Зинаиду Петровну, Европа очистилась бы от ереси за неделю. Это было не просто унизительно. Это было чудовищно неэлегантно.

С соседней кушетки донеслось радостное, влажное кряхтение. Зинаида Петровна только что уверенно упаковала Наташу в такой же непроницаемый кокон и, чеканя шаг, удалилась в коридор.

— Ой, Маргоша... — донесся до ведьмы блаженный, расслабленный шепот девушки. — Как же хорошо-то, а? Прямо физически чувствую, как токсины уходят...

Тишину процедурной нарушало лишь мерное гудение вытяжки. Расслабляющее тепло сакской грязи делало свое дело, и Наташа, окончательно разомлев в своем коконе, перешла на доверительный, почти интимный тон.

Она попыталась повернуть голову к соседке, насколько позволяла тугая полиэтиленовая пленка.

— Марго... можно личный вопрос? — зашептала девушка, и в её голосе зазвучало неподдельное, искреннее восхищение. — Вы с Костей такая потрясающая пара! Просто невероятная. Вы такая... статная, роскошная, как королева. А он такой суровый, настоящий кремень, но как он на вас смотрит! В чем ваш секрет? Как сохранить эту искру?

Моргауза, замурованная в грязи и байковых одеялах, мысленно усмехнулась. Её многовековой опыт «браков» с королями, герцогами и баронами обычно строился на территориальных альянсах, интригах или своевременно подлитом яде, но вряд ли юной студентке КФУ нужен был курс прикладной средневековой макиавеллистики. Впрочем, тысячелетняя ведьма решила немного развлечься и ответить абсолютно искренне.

— Главное, Наташенька, — бархатным, глубоким шепотом начала Марго, — это иллюзия власти.

— Иллюзия? — затаила дыхание Наташа.

— Именно. Позволяй ему думать, что он правит королевством. Пусть он с гордо поднятой головой ведет свои войска в бой, пусть вершит суд и принимает законы. Но вино его врагам, милая моя, всегда должна наливать ты. И только ты.

Наташа восторженно охнула.

— И второе, — голос Моргаузы внезапно дрогнул, потеряв ироничные нотки. Он стал пугающе холодным, отдающим стылым сквозняком древности. — Никогда не прощай предательства. Если он посмотрит на другую, если нарушит клятву... прокляни его. Прокляни так, чтобы он спал тысячу лет. Чтобы бродил в сером тумане, не в силах ни умереть, ни проснуться, пока его плоть...

Марго резко осеклась. Образ Морганы и Сонного Рыцаря Лотара, проклятого на вечные скитания, слишком живо и болезненно встал перед глазами. Её немного занесло.

— Впрочем, это уже детали, — быстро, возвращая светский тон, добавила ведьма.

С соседней кушетки донесся радостный писк. Наташа, казалось, даже засветилась сквозь слои одеял.

— Ой, Марго, вы так точно всё описываете! Прямо метафорами! — защебетала девушка, пропуская средневековый мрак через призму современной поп-психологии. — Ведь правда, женщина — это шея, на которой держится его голова! Мужчина думает, что он главный, а мы просто грамотно выстраиваем личные границы и отсекаем токсичное окружение! А про сон — это вы вообще гениально закрутили! Вы имеете в виду, что изменщикам нужно сразу устраивать полный игнор, да? Отправить отношения в «спящий режим»!

Моргауза, не способная даже пожать плечами, лишь снисходительно улыбнулась в потолок.

— Именно так, Наташенька, — ласково промурлыкала тысячелетняя дочь Мерлина. — Полный игнор. Исключительно действенная методика.

В смежном мужском кабинете царила совершенно иная атмосфера. Никаких восторженных вздохов, спа-романтики и болтовни. Здесь висел всё тот же густой дух сероводорода, но обстановка больше напоминала не элитный курорт, а суровый полевой госпиталь в минуты долгожданного затишья.

Кочан и Серый лежали на соседних кушетках, так же надежно запеленутые в клеенку и укрытые тяжелыми казенными одеялами. Разговаривать не хотелось.

Константин смотрел в побеленный потолок и с нарастающим удивлением прислушивался к собственному телу. Горячая, неестественно плотная черная жижа, облепившая его тело, работала как мощный термальный магнит. Она мягко, но настойчиво проникала глубоко под кожу, буквально вытягивая наружу тупую, ноющую боль, с которой старый штурмовик давно свыкся, как с неизбежным фоном своей жизни.

Мышцы, вечно сжатые в тугой узел от постоянного ожидания опасности и различных операций по обезвреживанию всякой потусторонней дичи от мамкиных колдунов до упырей, начали плавно расслабляться. Тяжелое, обволакивающее тепло растекалось по суставам, принося с собой забытое чувство глубокого, физиологического покоя.

Котов повернул голову к соседней кушетке, где с блаженно закрытыми глазами отмокал Серый, и мысленно признал свое поражение. Прагматичная реальность взяла верх над его первоначальным скепсисом. Пацан оказался абсолютно прав: это вонючее, неэстетичное место действительно было чертовски полезным. Грязь работала.

Тишина в мужском кабинете была, как чувствовал Сергей Ветров, правильной, армейской. Но любопытство всё же взяло верх над расслабляющим действием грязи. Серый, кряхтя, чуть повернул голову к соседней кушетке.

— Слушай, Кочан... — негромко начал он, и в его голосе прозвучали нотки искреннего, почти благоговейного восхищения. — Жена у тебя — просто отвал башки. Ну чисто императрица. Но как ты вообще с ней справляешься? Она же взглядом может гвозди-сотки забивать. Я как увидел, как она на ту медсестру посмотрела... клянусь, думал — всё, хана отделению. Испепелит на месте.

Кочан, уставившись в потолок, внутренне рассмеялся.

Серый даже не подозревал, насколько пугающе точным было его определение про «испепелит».

«Справишься тут, как же, — с философской обреченностью подумал старый штурмовик. — Шаг влево, шаг вправо, не та интонация — и в лучшем случае превратишься в кучку пепла, а в худшем — забудешь собственное имя и пойдешь пасти овец, или просто останешься идиотом».

Но вслух Константин ответил иначе. Он говорил медленно, искренне формулируя для себя самого то странное, смертельно опасное, но притягательное равновесие, которое установилось между ним и тысячелетней дочерью Мерлина. Не раскрывая магической тайны, он выдал абсолютную правду.

— Таких женщин, Серёга, не укрощают, — негромко, но веско произнес Кочан. — Это бесполезно. Это как стихия. Как шторм.

Он тяжело вздохнул, чувствуя, как целебная жижа мягко прогревает старые осколочные рубцы.

— Ты же не пытаешься командовать штормом, когда оказываешься в море? Ты просто крепко стоишь на ногах. Держишь штурвал. И даешь ей понять, что, когда она устанет бушевать и ломать мачты и рвать такелаж, ей всегда есть на кого опереться. И главное, Серый... — Котов скосил глаза на молодого товарища. — Никогда не ври. Стихию не обманешь. Она фальшь за километр чует.

Серый замер в своем полиэтиленовом коконе. Влажное бульканье грязи на мгновение стало единственным звуком в процедурной. Парень медленно, задумчиво кивнул, переваривая этот глубокий, выстраданный мужской инсайт. В его взгляде, устремленном на старшего товарища, и без того огромное уважение к окопному брату возросло до каких-то совершенно космических высот.

— Надо было тебе, Костя, во флоте служить. Красиво сказал.

— Просто мы на море…

А в это время у девочек грязевая нирвана закончилась так же резко, как и началась.

Дверь процедурной распахнулась, и на пороге возникла неумолимая Зинаида Петровна. Без лишних сантиментов она сорвала с пленниц тяжелые одеяла, быстро размотала полиэтиленовые коконы и скомандовала: — Девочки, подъем! Быстро в душевую кабину, к стеночке!

Моргауза, с трудом сгибая затекшие конечности, покрытые подсыхающей черной коркой, с достоинством шагнула в кафельный отсек. Она ожидала теплой, мягкой воды, путь и без аромата лаванды, которая деликатно смоет с нее эту мерзость.

Вместо этого Зинаида Петровна сняла со стены внушительного вида шланг с металлической, подозрительно напоминающий пожарный брандспойт. — Держимся за поручни! — рявкнула она, открывая вентиль.

Плотная, упругая струя воды под давлением в несколько атмосфер с грохотом ударила ведьме прямо между лопаток.

Это была уже не бальнеология. В её богатом историческом опыте это больше всего напоминало разгон студенческих демонстраций в Париже с помощью полицейских водометов. Холодная вода чередовалась с тёплой, безжалостно сбивая грязь и остатки гордости.

Через пятнадцать минут герои встретились в прохладном холле водолечебницы.

Кочан стоял у кулера, с наслаждением перекатываясь с пятки на носок. Эффект от процедур был поразительным: в теле образовалась какая-то забытая, почти юношеская легкость. Серый рядом с ним и вовсе выглядел так, будто готов пробежать марафон.

Дверь женского отделения открылась. Кочан инстинктивно подобрался, ожидая, что сейчас в холл влетят шаровые молнии, а за ними выйдет разъяренная фурия. Моргауза вышла к ним, и старый штурмовик на секунду забыл, как дышать.

Она была зла. В её потемневших глазах читалось твердое намерение придушить Кочана его же собственным ремнем. Но при этом валлийская ведьма выглядела абсолютно потрясающе. Суровая экзекуция Зинаиды Петровны и шоковый душ сотворили чудо. Кожа Марго буквально светилась изнутри, на щеках играл здоровый, яркий румянец, а всё её существо излучало такую мощную, вибрирующую энергию, что проходящие мимо курортники невольно сворачивали шеи.

Наташа, выпорхнувшая следом, тоже сияла свежестью и восторгом. — Костя, Серёжа! Это было просто божественно! — защебетала она, бросаясь к своему парню. — Кожа как шелк!

Константин шагнул ей навстречу. На лице штурмовика расплылась самая невинная, заботливая улыбка:

— Ну как самочувствие, дорогая? Сняла столичный стресс? Чувствуешь благодать крымской природы?

Марго остановилась в полушаге от него. Её губы растянулись в нарочито фальшивой улыбке, но когда она заговорила, в бархатном шепоте зазвенела обнаженная сталь:

— Еще одно слово, Котов... Еще хотя бы один ехидный смешок в сторону спа — и я отзову свое исцеление обратно. Лично. Прямо сейчас. Будешь ковылять с палочкой до самой Москвы, просто чтобы стереть эту самодовольную физиономию.

Кочан понимающе хмыкнул и шутливо поднял ладони:

— Вопрос снят. Молчу.

— Старшой, Марго, вы чего там застыли? — весело окликнул их Серый от стеклянного выхода. — На улицу пора, на воздух! Тут за углом терраса классная, лимонада ледяного возьмем!

Оставив позади царство Зинаиды Петровны, вся четверка направилась в сторону набережной, навстречу солнцу.

После вязкой, удушливо-серной духоты грязелечебницы открытая летняя терраса прибрежного кафе в Саках казалась настоящим раем. С моря дул легкий, солоноватый бриз, сбивая дневную жару. На деревянном столе запотевали высокие стаканы с ледяным лимонадом, а из скрытых динамиков негромко мурлыкал расслабляющий лаундж.

Серый и Наташа сидели рядышком, придвинув плетеные кресла вплотную друг к другу. После экзекуций Зинаиды Петровны кожа девушки буквально светилась здоровьем, а сам Серый выглядел так, словно готов был голыми руками свернуть горы. От них исходила такая искренняя, бьющая ключом, беззаботная энергия молодой влюбленности, что ею, казалось, можно было запитывать небольшой городской квартал.

Марго сидела напротив, элегантно закинув ногу на ногу, и лениво потягивала свой напиток через трубочку. Внешне она была воплощением столичной курортной безмятежности, но внутри тихо гудел высоковольтный трансформатор.

Медицинские грязи, обжигающее солнце и, самое главное, эта чистая, неиспорченная эйфория сидевшей рядом пары сработали как идеальный, мощнейший аккумулятор. Её магический резерв, изрядно просевший, теперь был заполнен до краев. Древняя сила густой, горячей волной пульсировала в венах, приятно покалывая кончики пальцев.

Моргауза чувствовала себя великолепно. Абсолютно всемогущей.

И именно поэтому просто сидеть, попивать лимонад и пассивно ждать, пока хтонические ищейки Кощея соизволят взять их след, становилось откровенно скучно. Накопленная сила требовала хотя бы крошечного выхода, а инстинкт хищницы подсказывал, что хорошая приманка не должна лежать неподвижно.

Идеальный момент подвернулся буквально через пару минут.

Наташа, тихонько пискнув от восторга, выудила из сумочки телефон. — Ой, Сереж, смотри, что мне Ирка прислала! Это мы на первом курсе, ты только глянь на эту прическу!

Серый со смехом наклонился к экрану. Молодые люди сдвинулись вплотную, соприкасаясь головами и полностью выпав из реальности, поглощенные рассматриванием старых фотографий и видеороликов.

Моргауза поняла: пора.

Она не стала делать пассов руками или шептать заклинания. Ей это было ни к чему. Она просто позволила своей воле сжаться в тугую пружину, а затем... отпустила её. Беззвучным, колоссальным по мощности эхолокационным импульсом.

Сидевший рядом Кочан ничего не увидел, но спинным мозгом, натренированным за месяцы стычек в 13м Сенатском Департаменте, почуял неладное.

Воздух вокруг их столика внезапно потерял плотность. Волоски на предплечьях старого штурмовика встали дыбом от статического электричества.

Котов медленно, стараясь не делать резких движений, скосил глаза на напарницу.

Марго сидела абсолютно неподвижно. Но её лицо неуловимо изменилось, превратившись в бесстрастную, нечеловеческую маску. А затем Кочан увидел её глаза.

Теплый, привычный карий пигмент, служивший ей безупречной маскировкой в мире людей, дрогнул и стремительно растаял, словно смытая водой краска. Из-под него наружу вырвалась чистая, первородная магия. Радужка ведьмы вспыхнула сапфировой синевой — истинным цветом дочерей Мерлина. В глубине этих бездонных омутов пульсировала такая сила, что Кочану на мгновение стало трудно дышать.

Ветеран инстинктивно вцепился пальцами в край деревянного стола. Мышцы сжались в ожидании неминуемой катастрофы. Мозг, помнящий её предыдущие выходки, лихорадочно просчитывал варианты: сейчас взорвутся все лампочки на террасе? Стаканы разлетятся ледяной шрапнелью? С неба ударит молния и испепелит половину кафе?

Секунда. Две. Три.

Не произошло абсолютно ничего.

Воздух не взорвался. Вода не замерзла. Люди за соседними столиками продолжали лениво жевать свои салаты, а Серый с Наташей всё так же хихикали над экраном телефона.

Магическое напряжение спало так же резко, как и появилось. Пронзительная синева в глазах Моргаузы послушно затянулась привычным карим цветом. Ведьма изящно моргнула, стряхнула с себя оцепенение и, как ни в чем не бывало, взяла со стола свою чашечку кофе, сделав маленький, элегантный глоток.

Кочан, всё ещё сжимая край стола побелевшими пальцами, шумно выдохнул, чувствуя, как по спине катится холодная капля пота.

Тишина и спокойствие продлились ровно две минуты.

Первым предвестником грядущей аномалии стал облезлый полосатый кот, вынырнувший из пыльных кустов тамариска у входа на террасу. Он целеустремленно, на полусогнутых лапах и с горящими глазами зашагал по дощатому настилу. Миновав столик с тарелкой жареной барабульки — святотатство для любого нормального приморского кота, — зверь уверенно держал курс на Марго.

Следом за ним из-под соседнего навеса выскользнул угольно-черный котище с порванным ухом. Из-за стойки бара, преследуемый изумленным взглядом официанта, степенно выкатился пушистый трехцветный шар. С пляжного парапета спрыгнули еще двое.

А затем началось настоящее паломничество.

Они прибывали со всех сторон, словно на невидимый зов сказочного крысолова. Рыжие, серые, пятнистые, дымчатые; драные портовые бойцы со шрамами на мордах и лоснящиеся домашние любимцы с яркими ошейниками — казалось, весь кошачий гарнизон города Саки дружно снялся с позиций и маршем двинулся на летнюю площадку кафе.

Через минуту столик четверки оказался в плотном, мурчащем кольце оцепления.

Около двух десятков хвостатых оккупантов бесцеремонно захватили территорию. Парочка серых разбойников обняла изящные щиколотки Моргаузы, усердно втираясь щеками в тонкую ткань ее платья. Еще один бесстрашно запрыгнул на свободный плетеный стул, свернулся клубком и тут же задремал. Воздух под столиком завибрировал от густого, синхронного рокота — этот утробный кошачий хор походил на работу низкооборотистого дизельного генератора.

— Ой, мамочки! — Наташа от восторга прижала ладони к щекам, бросив телефон на стол. — Серёжа, ты посмотри! Ты только глянь! Откуда их столько?! Это же... это же настоящий кошачий флешмоб!

Серый ошарашенно захохотал, разглядывая пушистую толпу:

— Вот это сходка авторитетов! Старшой, признавайся, чем вы с Марго карманы набили? Валерьянкой? Они же на нас как на святых смотрят!

Кочан сидел с каменным лицом, медленно переводя взгляд с одного кота на другого. Его мозг, натренированный на штурмы, засады и огневые контакты, сейчас испытывал жесточайший когнитивный диссонанс. Он ожидал всего! Но только не террасу урчащего меха.

И только виновница торжества была абсолютно счастлива.

Моргауза опустила руку вниз. Тотчас к ее пальцам протиснулся самый крупный представитель местной фауны — необъятный, круглощекий рыжий кот благородного разбойничьего вида. Без тени сомнения тяжеловес оперся передними лапами о колени ведьмы, требовательно боднул ее в ладонь и с кряхтением плюхнулся на светлое полотно.

Марго даже глазом не моргнула при мысли о шерсти на наряде. На ее точеных губах расцвела на редкость теплая, умиротворенная улыбка — без капли надменности или яда. Длинные пальцы с идеальным маникюром плавно погрузились в густую рыжую шерсть, безошибочно нащупав заветную точку за ухом.

Рыжий гигант блаженно зажмурился, закатил глаза и замурчал так громко, что стакан с лимонадом на столе мелко завибрировал.

— Просто они чувствуют хороших людей, — бархатно, с невинным видом промурлыкала Моргауза, не отрывая взгляда от своего нового пушистого вассала.

Кочан под столом сжал кулак так, что захрустели суставы. Пушистая оккупация на террасе тем временем достигла апогея.

Один из хвостатых гостей — тощий полосатый котенок-подросток с невероятно длинными белыми усами — ловко спрыгнул с деревянных перил террасы прямо на песчаную полосу пляжа. Обнаружив у кромки прибоя выброшенную легкой волной крупную створку рапана, зверек принялся с уморительной серьезностью охотиться на нее, смешно подпрыгивая на всех четырех лапах и гоняя ракушку по золотистому песку.

Наташа не сдержалась — от восторга и умиления она даже прижала ладони к груди: — Ой, Серёж, ты только посмотри на это чудо! — защебетала девушка, торопливо вытаскивая смартфон. — Он там в лучах заката с ракушкой воюет, чисто маленький лев! Побежали скорее вниз на песок, я его сниму, пока свет не ушел! Кадр просто открыточный!

Серый с добрым смехом поднялся следом, бережно подхватывая ее под локоть: — Фотоохота объявлена открытой! Старшой, Марго, мы на пять минут вниз к кромке воды сбегаем, кадр поймаем и назад. Не скучайте тут без нас!

— Ступайте, художники, — негромко отозвался Кочан, чуть улыбнувшись уголками губ. — Стол покараулим, лимонад не тронем.

Молодые люди весело ссыпались по деревянным ступеням террасы вниз, на широкую песчаную полосу, полностью поглощенные мягким закатным светом и игрой котенка.

Как только их шаги затихли на песке, Кочан медленно перевел взгляд на напарницу.

Пальцы Марго плавно, с ленивой грацией перебирали густую шерсть дремлющего на ее коленях рыжего кота. Почувствовав на себе этот давящий взгляд, она чуть приподняла бровь.

— Марго... — негромко произнес Котов. — Ты что творишь?

Она невинно моргнула, продолжая почесывать кошачье ухо:

— О чем ты, Константин? Мы просто наслаждаемся тишиной.

— Тишиной? — Кочан коротко, беззвучно усмехнулся и выразительно обвел взглядом два десятка кошек, мирно оккупировавших все пространство вокруг их стола. — Сюда только что строем снялся весь хвостатый батальон города Саки. У меня до сих пор волосы на затылке дыбом стоят. Кому ты маякуешь?

Марго даже не вздрогнула. В ее карих глазах блеснула привычная снисходительность:

— Успокойся, майор. Приманка должна пахнуть аппетитно. Иначе ищейки Ламеха будут бродить кругами вокруг Крыма до второго пришествия. Теперь они точно взяли след. Я просто оставила им хлебные крошки. Точные координаты.

— Хлебные крошки?! — Кочан подался вперед, понизив голос почти до шепота, но каждое его слово весило тонну. — И ради чего? Чтобы собрать вокруг нас тридцать бездомных котов на глазах у отдыхающих?

В глубине темных глаз ведьмы заплясали лукавые, откровенно хулиганские искры. Она чуть склонила голову к плечу:

— Мне захотелось погладить котика, Костя. Имею полное право. Мой резерв заполнен под завязку, спасибо вашим дивным грязям и этим влюбленным детям. От меня не убудет.

Кочан тяжело, по-солдатски вздохнул.

— Марго, мы два часа назад стояли в церковном дворике. Линдт русским языком напомнил: действовать строго по обстановке и не устраивать цирк. А ты врубила радиостанцию на полную катушку. Или для бессмертных договоренности вообще ничего не значат?

На точеном лице дочери Мерлина расцвела победная, ослепительная улыбка. Свободной рукой она изящно поправила солнцезащитные очки на переносице.

— Мой консервативный, прямолинейный друг, — промурлыкала она бархатным, вкрадчивым шепотом. — Эрнест запретил применять силу в отпуске. Но давай освежим в памяти наш разговор у храма пророка Илии. Начальство лично утвердило наш план операции «курортная наживка». Дмитрий подтвердил угрозу. Следовательно... — Марго сделала театральную паузу, смакуя момент, — наш официальный отпуск завершен. В данный момент мы находимся на спецоперации особой важности. Юридически я нахожусь при исполнении служебных обязанностей. Я действую строго в рамках протокола.

Кочан открыл рот, собираясь возразить с позиций здравого армейского смысла, но осекся.

Крыть эту железобетонную, отточенную веками придворных интриг казуистику обычному штурмовику было решительно нечем. Ветеран лишь медленно покачал головой и потер переносицу, глухо пробормотав себе под нос: — Господи помилуй... Юристы из вас, Пендрагонов, похлеще, чем ведьмы.

Марго тихо, с искренним удовольствием рассмеялась: — Расслабься, командир. Это была лишь легкая проверка связи. Силы во мне сейчас столько, что хватит на пару небольших штормов. Так что побереги нервы до вечера. Обещаю тебе... будет очень красиво. Мы повеселимся.

Котов посмотрел на нее долгим, немигающим взглядом. Память старого оперативника услужливо подкинула воспоминания о том, что именно бессмертная дочь Мерлина считает понятием «повеселиться», и по спине ветерана пробежал знакомый, недобрый холодок.

— Костя, Марго, вы бы видели, он эту ракушку прямо лапой в прибой зафутболил! — раздался снизу радостный, звонкий голос Наташи.

Молодые люди уже поднимались обратно по деревянным ступеням, раскрасневшиеся от морского ветра и абсолютно счастливые, увлеченно разглядывая кадры на светящемся экране.

Кочан мгновенно стряхнул с лица оперативную хмурость, откинулся на спинку стула и встретил ребят спокойной, теплой улыбкой старшего товарища:

— Ну что, фотоохотники, поймали зверя в кадр?

— Не то слово поймали! — Наташа с торжествующим видом плюхнулась на соседний стул и развернула экран смартфона к Кочану и Марго. — Смотрите сами, шедевр на миллион лайков!

На снимке полосатый котенок замер в невероятном прыжке над кромкой пены: лапы комично растопырены в стороны, усы топорщатся во все стороны, а на заднем плане в багряно-золотой воде слепит глаза дорожка заходящего крымского солнца.

Серый с гордостью приобнял девушку за плечи: — Чистый гепард на охоте. Я говорю, надо в Саках отдельный памятник котам ставить. Старшой, ты только на выражение его морды погляди — сосредоточенность максимальная, будто на штурм идет!

Кочан сдержанно усмехнулся в усы, наполнив стаканы ребят свежим цитрусовым лимонадом: — Боевой кот, факт. Зачетный снимок, Наташ. Хоть на открытку печатай.

Моргауза скользнула взглядом по светящемуся дисплею и благосклонно кивнула, не выходя из роли светской львицы: — Весьма недурно для портативной оптики. Композиция и закатный свет выдержаны безупречно. У тебя определенно есть вкус, милая.

Рыжий кот-тяжеловес на коленях Марго протяжно, сладко зевнул, показав розовый язык и внушительные клыки. Почувствовав, что сеанс ласки подошел к концу, зверь неторопливо потянулся, аккуратно спрыгнул на дощатый настил и степенной походкой направился в сторону кустов тамариска. Вслед за своим негласным предводителем и остальные хвостатые гости стали потихоньку разбредаться по вечерней набережной, освобождая летнюю веранду.

Наваждение рассеялось так же тихо и незаметно, как и возникло.

Серый залпом осушил полстакана лимонада, с наслаждением утер губы и весело посмотрел на старших товарищей: — Ну что, народ, программа-минимум на сегодня выполнена на пять с плюсом! Суставы прогрели, грязь отмыли, фауну запечатлели. Какие планы на вечер? Наташка вон разузнала, что тут буквально в двух шагах, прямо на набережной, отличный клуб на открытом воздухе открывается. Музыка хорошая, коктейли, морской бриз, подсветка неоновая. Марго, Кочан, вы как? Посидим культурно, проводим закат?

Моргауза поймала взгляд Котова. В глубине ее темных глаз на долю секунды вспыхнул тот самый предвкушающий, гипнотический огонек, от которого у майора внутри всё подобралось в боевую стойку.

— Мы исключительно «за», — бархатно, с обезоруживающим шармом отозвалась ведьма, поднимаясь из-за стола и поправляя подол шелкового платья. — Нельзя упускать столь дивный южный вечер. Правда ведь, Костя?

Кочан медленно допил свой напиток, посмотрел на сгущающиеся над морем лиловые сумерки и мысленно вздохнул. Инстинкт оперативника уже привычно начал просчитывать пути эвакуации и сектора обстрела для ночного заведения, но вслух ветеран произнес ровно и добродушно:

— Идем, молодежь. Посмотрим на ваш прибрежный клуб.

Глава 13. Нектар эйфории

Южная ночь опустилась на сакское побережье стремительно, принеся с собой долгожданную прохладу и пьянящий курортный ритм. Прибрежный клуб-ресторан стоял у кромки прибоя — широкая дощатая палуба террасы нависала над темной, мерно вздыхающей водой, а низкий бас сабвуферов плотно вплетался в размеренный шум набегающих волн.

Над головами покачивались гирлянды с лампами янтарного света, создавая уютные островки полумрака среди неоновых переливов танцпола. В воздухе стоял густой коктейль из запахов морской соли, цитрусовых ликеров, мяты и фруктового пара кальянов.

Серый и Наташа сидели рядышком, прижавшись друг к другу. Девушка, потягивая через соломинку ярко-розовый безалкогольный коктейль, заливисто смеялась над очередным рассказом Серого о его студенческих злоключениях. Сам парень, счастливый и разрумянившийся, смотрел на нее с сияющей нежностью, в которой не было ни грамма фальши.

Напротив них сидел Кочан. Перед ветераном стоял запотевший бокал темного пива. Константин медленно цедил холодный напиток. Расслабленное тело после сакской грязи гудело сытым покоем. Ему было просто по-человечески хорошо.

Моргауза выглядела безупречно: легкое шелковое платье цвета морской волны оставляло открытыми точеные плечи, а в карих глазах отражались золотистые огоньки гирлянд. Жажда эмоций в глубине её естества больше не выла от голода, а требовательно скреблась коготками. Ей нужна была пища. Она хотела выпить искрящийся нектар чистой человеческой эйфории.

Курортный лаунж незаметно сменился другим звуком.

Диджей за пультом плавно увёл верхние частоты, оставив лишь тягучую пульсацию. Из подвешенных под навесом колонок полился шаманский ритм — гипнотический трек с низким вибрирующим басом. Он не давил на перепонки, а отзывался в самой диафрагме, попадая в такт мерному накату морских волн под дощатым помостом.

Моргауза уловила эту перемену первой.

Ее тонкие пальцы, лениво касавшиеся ножки бокала, замерли. Взгляд ведьмы, до этого рассеянно скользивший по огням на воде, мгновенно сфокусировался. Жажда внутри неё, раззадоренная приливом сил и соленым ветром, сладко потянулась, требуя простора и действия.

Марго не спеша отставила бокал и поднялась из-за стола, одним легким движением оправив струящийся шелк.

Серый и Наташа, увлеченные тихим шепотом над своей тарелкой с фруктами, даже не обратили внимания на её движение. Зато Кочан подобрался мгновенно.

Марго скользнула по ветерану лукавым взглядом. Наклонившись к нему так близко, что его щеки коснулся тонкий шлейф ее духов, она прошептала с обманчивой кротостью:

— Присмотри за молодыми. Я пойду разомнусь.

Прежде чем Кочан успел вставить хоть слово или призвать её к благоразумию, ведьма развернулась и зашагала к танцполу.

Танцпол был плотно забит подвыпившими курортниками, но Моргаузе не пришлось ни проталкиваться, ни кого-то задевать. Толпа вокруг нее инстинктивно расступалась сама собой — точно так же, как морская вода безропотно расходится перед форштевнем тяжелого крейсера. Люди словно чувствовали спинами нечеловеческий вес ее присутствия. Невидимое поле мягко оттесняло парней в гавайских рубашках и танцующих девушек, освобождая для Марго коридор прямо в эпицентр неонового света.

Оперевшись локтями о стол и отставив пиво, Котов неотрывно следил за каждым ее шагом, морально готовясь к любой катастрофе, которую его подопечная считала «невинной шалостью».

Она вышла в самый центр площадки, туда, где синий и ядовито-розовый лучи прожекторов скрещивались на дощатом настиле.

Марго не стала дёргаться или повторять механические движения, подсмотренные у поколения коротких видеороликов. Бёдра повели гипнотическую волну. Шелковый подол льнул к ногам, повторяя каждое мимолётное движение. Руки поднялись над головой, переплетаясь тонкими пальцами в воздухе, словно ведьма касалась невидимых нитей натяжения пространства.

Вспышка стробоскопа. Тьма. Вспышка ультрафиолета.

Под этим мерцающим прикрытием Марго прикрыла веки, и в тот же миг карий морок растаял без следа. Когда она снова распахнула глаза, в них не было ничего человеческого: зрачки утонули в льдистой сапфировой бирюзе. Радужки светились чистым пламенем, но в бешеных сполохах светомузыки никто вокруг не мог разобрать, где кончается клубный неон и где начинается первородная магия.

Моргауза раскрыла каналы восприятия, выпустив наружу невесомые нити эмпатии. Сотни шелковых струн метнулись от неё во все стороны, мягко проникая сквозь разгоряченную плоть прямо в чужие души.

Она видела этот танцпол насквозь, словно раскрытую партитуру. Вон тот парень у края площадки прячет за напускной дерзостью страх показаться смешным; вон та девушка у перил глотает слезы из-за глупой ссоры у стойки бара; чуть дальше уставший клерк пытается заглушить алкоголем липкую тоску по несбывшейся жизни. Десятки зажатых сердец.

Марго чуть изогнула губы в полуулыбке и коснулась струн.

Легко, как виртуоз касается клавиш соборного органа. Она не ломала их волю — она лишь стирала серую накипь обыденности. Ведьма нажимала на потаенные «кнопки» юности, забытого восторга, детской веры в чудо и жажды жить здесь и сейчас. Она закрутила эмоциональную спираль зала, разгоняя частоту колебаний с каждым ударом тяжелого баса.

И танцпол отозвался.

Сначала это было едва заметно. Девушка у перил вдруг утерла глаза, посмотрела на мерцающие огни залива и ошеломленно улыбнулась, словно с её плеч упал чугунный груз. Парень рядом расправил плечи и сделал первый раскованный шаг. Словно электрический разряд прошел по цепочке людей: скованность рассыпалась в прах, уступая место звенящей эйфории.

Чужие взгляды сталкивались и больше не несли в себе раздражения или холода — только чистое признание. Две сотни разрозненных людей на деревянном помосте прямо над ночным морем в едином порыве слились в один пульсирующий организм искреннего счастья.

Музыка стала осязаемой, воздух наполнился плотным электричеством восторга. В такт сабвуферам под ногами дрожали доски и плескалась черная вода.

А в самом эпицентре этого шторма кружилась Моргауза.

Она запрокинула голову, раскинув руки навстречу вспышкам света. Древняя Жажда, веками скребшая ее ребра ненасытной пастью, получила то, чего требовала. Но это не были грязный страх, жадность или темная похоть, которыми она глушила голод буквально год назад. Сегодня дочь Мерлина пила кристальный нектар: неподдельное человеческое счастье.

Жажда лакала эту энергию полными глотками, и с каждой секундой проклятый туман Забвения в голове Марго отступал всё дальше, распахивая перед ней кристальную ясность бытия. Она чувствовала себя живой. Ослепительно живой.

Волна звенящего счастья не знала преград. Она катилась во все стороны невидимым цунами, омывая дощатый настил, проникая сквозь клубы кальяна, блики неоновых прожекторов и соленый воздух. И когда этот прилив докатился до крайнего столика у деревянных перил, мир вокруг молодых людей переменился за долю секунды.

Серый, только что залихватски травивший очередную байку и размахивавший руками, вдруг замолчал на полуслове. Смех Наташи оборвался, но не от испуга. Девушка замерла с приоткрытыми губами, медленно повернув голову к парню.

Какая-то невидимая рука стёрла с их лиц весь суетливый налёт повседневности. Исчезли мысли о предстоящей сессии в КФУ, тревога о родителях, неловкость из-за нехватки денег на курортную жизнь, страх перед взрослой жизнью — всё это сгорело, рассыпалось невесомым пеплом.

Они посмотрели друг на друга так, словно встретились впервые в мироздании.

В глазах Наташи блеснули чистые, как роса, слезы ошеломленного восторга. В этом взгляде не было ни капли сомнения — лишь бездонная нежность к человеку, сидящему напротив. Серый медленно протянул руку через стол. Его пальцы — огрубевшие, с въевшимися следами пороховой гари и армейских мозолей — коснулись тонких пальцев девушки. Бережно, словно он прикасался к величайшей святыне на земле, парень сжал ее ладонь в своей.

Они не говорили ни слова. Им больше не требовались слова. В этом простом сплетении рук пульсировала кристальная любовь — та самая, о которой слагали баллады и ради которой древние боги когда-то спускались с небес.

Кочан, сидевший напротив, видел это затаив дыхание. И в следующий миг магия Марго ударила по нему самому.

Она не ломала его волю штурмом. Она проникла внутрь теплым весенним солнцем, мгновенно находя уродливые трещины в душе старого солдата.

Константин почувствовал, как пальцы, судорожно сжимавшие ручку пивного бокала, расслабились сами собой. Въевшаяся в подкорку за годы службы и стычек на Дороге Сна паранойя — выматывающий зуд в затылке, заставлявший его каждую секунду контролировать входы, прикидывать сектора обстрела и ждать ножа в спину — вдруг просто... испарилась.

Тяжелый ком сажи и вины, лежавший в груди со времен гибели семьи, словно растворился в медовом свете. Война под Покровском, белый туман Заречного, оскаленные морды упырей, секретные предписания Линдта, долг, приказы, таймеры проклятия — всё это показалось Котову чем-то бесконечно далеким и неважным.

Спина, вечно напряженная, мягко опустилась на плетеную спинку дивана. По телу ветерана разлилось глубокое, сладкое умиротворение. Ветеран прикрыл веки, сделав полный вдох. Внутри звенела кристальная тишина. Ему было спокойно. Так безмятежно, как не бывало даже в беззаботном детстве. Морок ласково убаюкивал штурмовика, растворяя его стальные рефлексы в бездонном океане чужого восторга.

И в тот самый миг, когда блаженное оцепенение почти окончательно усыпило разум старого солдата, ночной воздух над Саками раскололся.

Звук пришел с севера, со стороны степи и военного аэродрома. Сначала — едва различимая вибрация на самой низкой границе восприятия. Но уже через секунду звук взмыл вверх по октавам, окреп, налился механической мощью и расколол курортную ночь надвое.

Завыла сирена воздушной тревоги.

Надрывный вой ввинчивался в барабанные перепонки, легко перемалывая и раскатистый клубный бас, и мерный шелест волн под дощатым помостом. Воздух над заливом сгустился, потяжелел.

Никто на всем, забитом до отказа, деревянном настиле, не обратил. на сирену внимания.

Эмпатическая волна Моргаузы, начисто выжегшая в душах людей страх, тревогу и базовый инстинкт самосохранения, превратила танцпол в королевство блаженных сомнамбул. Звук, от которого в прифронтовых городах за долю секунды пустеют улицы, а мужики ныряют под бетонные козырьки подъездов. Здесь он не вызвал даже минутного замешательства.

Диджей за пультом с закрытыми глазами и блаженной полуулыбкой покачивался в такт, подкручивая эквалайзер. Парочка у высоких перил самозабвенно целовалась, переплетая пальцы в волосах друг друга. Десятки счастливых пар кружились под ядовито-розовыми лучами стробоскопов, запрокидывали лица навстречу ночному небу и восторженно кричали что-то в такт басу. Прямо под аккомпанемент воющей над их головами сирены апокалипсиса.

Это был жуткий сюрреализм: веселящееся стадо, готовое с улыбками танцевать под летящими с неба раскаленными осколками.

Для Кочана это был триггер. Команда «к бою», вбитая в подкорку, в спинной мозг, в каждый нерв и мышечное волокно за годы бесконечных боёв. Рефлекс сработал быстрее, чем отравленный магическим уютом мозг успел сообразить, что происходит.

Адреналин ударил в кровь ледяной волной, мгновенно смывая наваждение. Котов вздрогнул всем телом, словно получив хлесткую пощечину наотмашь. Глаза ветерана распахнулись, став холодными и острыми, как два бритвенных лезвия. Константин резко повернул голову к своим спутникам.

Серый и Наташа всё так же сидели, сплетя пальцы над столом, глядя друг на друга обожающими взглядами. Они не слышали тревоги. Серый — бывалый штурмовик, умевший по шелесту воздуха определять калибр мины — сейчас сидел с расслабленной полуулыбкой влюбленного идиота, беззащитный.

«Они же даже не дернутся... — полоснула по мозгу Кочана убийственная мысль. — Если сверху шарахнет перехват и посыплются кассеты, они просто сгорят здесь, держась за ручки!»

И тут же тактическая автоматика боевого оперативника сложила воедино весь чудовищный расклад.

Марго в центре площадки. Её эмпатический шторм, разогнанный на полную катушку. Она только что ударила колоколом по всей округе, дала координаты, зажгла сигнальный костер для ищеек Кощея. Сирена в небе. Дроны? Ракеты? Или... шаманы Ламеха уже рвут пространство, прикрывая пробой суматохой в воздухе?

Если стабильный портал Кощея откроется прямо здесь, на этой деревянной террасе, набитой под завязку двумя сотнями загипнотизированных, неспособных бежать смертных... Это не будет бой. Это будет кровавая мясорубка. Кобольды располосуют людей в фарш. А Серегу — пацана, который на своем горбу вытащил раненого Кочана из-под минометного обстрела — разорвет на куски в первой же очереди.

— Твою дивизию... — глухо прохрипел Кочан.

Он с грохотом оттолкнул от себя стол и вскочил на ноги. Лицо Константина превратилось в гранитную маску командира штурмовой группы.

Не теряя ни секунды, ветеран сорвался с места и бросился сквозь танцующую толпу прямо к эпицентру неонового сияния. Туда, где Моргауза, упиваясь триумфом, вела людей к краю пропасти. Деревянный настил глухо ухнул под подошвами его тяжелых кроссовок, когда ветеран, нагнув голову и выставив плечо вперед, врезался в танцующую массу, как тяжелый бронетранспортер сквозь подлесок.

Разомлевшие тела под его ударами мягко отлетали в стороны, но никто даже не подумал возмутиться или полезть в драку. Лишенные малейшей агрессии и страха, парни в гавайских рубашках и девушки с бокалами в руках лишь податливо кренились, ловили равновесие с рассеянными полуулыбками. Они продолжали покачиваться в такт, словно их просто качнуло морской волной.

Этот жуткий покой вокруг бесил Кочана сильнее, чем вражеский огонь. Над головой, надрывая мембраны репродукторов, выла сирена воздушной тревоги, а люди продолжали безмятежно улыбаться пустоте.

В три шага опер Тринадцатого отдела преодолел последние метры и выломился в самый эпицентр неонового света.

Моргауза была прекрасна и страшна.

Она не слышала тревоги. Она вообще не воспринимала физический мир вокруг себя. Ведьма кружилась в полуметре от досок пола, раскинув обнаженные руки навстречу вспышкам стробоскопов, запрокинув голову в первобытном экстазе. Шелковый подол взметался вокруг ее ног живым пламенем.

Вся маскировка слетела без следа. Никакого привычного карего пигмента — глазницы дочери Мерлина полыхали льдистой сапфировой бирюзой. Древняя Жажда, дорвавшаяся до кристального человеческого восторга, лакала эту энергию с ненасытностью умирающего от жажды в пустыне. На губах Марго застыла шальная улыбка полубогини, растворившейся в собственном триумфе.

Она была на вершине мира. И именно оттуда Кочан с размаху швырнул ее о скалы реальности.

Ветеран не стал тратить время на уговоры или оклики.

Его мозолистая ладонь метнулась вперед и с глухим стуком намертво сомкнулась на тонком запястье ведьмы. Захлопнулась стальным наручником. Котов рванул руку Моргаузы на себя — резко, с силой всего стокилограммового корпуса, выдергивая ее из вихря.

Удар был физическим и метафизическим одновременно. Эмпатический купол, накрывавший набережную, натянулся до предела и со стеклянным звоном лопнул. Словно тяжелая игла соскочила с виниловой пластинки на полных оборотах. По деревянному настилу прокатилась волна статического треска, воздух в радиусе пяти шагов запахло паленым сахаром и едким озоном, а стробоскопы над головами мигнули и на секунду погасли.

Марго пошатнулась, едва удержавшись на ногах, и резко вскинула голову. В ее сапфировых глазах на долю секунды вспыхнула хтоническая ярость. Пространство вокруг ее свободной руки начало стремительно закручиваться в гравитационную воронку.

Но Кочан не отступил ни на миллиметр. Он рванул ее еще ближе, сокращая дистанцию в упор. Ведьма физически ощутила жар его сбитого дыхания и ледяной холод гранитной решимости во взгляде штурмовика. Его лицо было маской командира, принимающего бой на передовой.

Перекрывая рев басов и механический вой сирены, Кочан рявкнул ей прямо в лицо — так, чтобы звук пробил магическую пелену и врезался напрямую в барабанные перепонки:

— План меняется, Марго! Мы уходим! Немедленно! Уводим эту хрень подальше от людей!

Взгляд, в котором ядовито пульсировала сапфировая бирюза, впился в лицо ветерана с яростью потревоженного божества. Воздух между ними задрожал от нарастающего давления. Гравитационная рябь вокруг её свободной руки грозила в следующую секунду смести майора с дощатого настила прямо в морскую пучину.

— Ты спятил, майор?! — прошипела Марго, и в её свистящем шепоте явственно слышался рокот подземных обвалов. — Пусти! Я накрыла идеальную поляну! Я собрала столько энергии, что они чуют нас через три слоя реальности! Приманка сработала, Ламех уже клюнул! Не смей ломать мне триумф!

Она рванулась, пытаясь выломать руку из замка, но Котов даже не шелохнулся.

Стокилограммовый штурмовик стоял монолитной скалой, впечатав подошвы в дрожащие доски пола. Его пальцы держали тонкое запястье со всей силой человека, привыкшего удерживать соскальзывающий в пропасть трос. Он не отшатнулся от ледяного пламени её глаз. Наоборот — нагнулся еще ближе, так что их лица разделяли считаные сантиметры, и его голос ударил хлестко, как пулеметная очередь в упор:

— Включи голову, Марго! Не гонор свой, а мозги! Оглянись вокруг!

Кочан свободной рукой жестко развернул её к танцполу.

— Посмотри на них! Две сотни беспомощных людей, которых ты сама же превратила в слепых овец! Они под сиреной пляшут! Если портал кобольдов прорвет здесь хотя бы на два метра — это будет не засада. Это будет братская могила!

Он встряхнул её за руку, направляя её взгляд в темный угол у перил:

— Вон туда посмотри! Серый и Наташка! Пацан, который под Покровском под непрерывным огнем меня, полудохлого инвалида, на своем горбу вытаскивал! Ты хочешь, чтобы твой маяк стоил ему жизни?! Чтобы его перемололо крупнокалиберным свинцом и кирками в первой же секунде боя ради твоего красивого шоу?!

Слова ветерана ударили по Моргаузе не звуком — они хлестнули её наотмашь беспощадной человеческой правдой.

Ведьма замерла.

Её расширенные зрачки сфокусировались на столике у перил. Там сидел Серый, нежно прижимающий ладонь Наташи к своей щеке. Он не держал автомат. Он держал руку любимой девушки. Внутренний маятник Моргаузы качнулся и резко оборвался.

Гравитационная воронка вокруг её тонких пальцев схлопнулась с тихим свистом. Дикий огонь в глазницах дрогнул, пошел трещинами и стал стремительно остывать. Сапфировая бирюза послушно, слой за слоем, затянулась теплым карим пигментом.

Дыхание ведьмы выровнялось, стало глубоким. Хищный морок схлынул, уступив место предельной, бритвенно острой ясности ума. Оценив конфигурацию деревянного помоста, нависающего над черной водой, узкое горлышко выхода и две сотни беззащитных тел, дочь Мерлина едва заметно побледнела.

Она медленно перевела взгляд обратно на Кочана. В её карих глазах больше не было слепой ярости — в них вернулся расчетливый блеск стратега.

— Ты прав, — тихо, но абсолютно ровно произнесла Марго, даже не пытаясь спорить. — Слишком тесно. И слишком много хрупкого мяса. Здесь нельзя драться в полную силу.

Она плавно высвободила запястье из его пальцев и поправила шелковый рукав.

— Нам нужна пустая арена. Иначе мы зальем эту набережную чужой кровью раньше, чем закроем портал.

Вой сирены над Саками не утихал, но для них двоих он превратился в фоновый метроном, отсчитывающий секунды до неизбежного удара.

Кочан не сводил глаз с танцпола, где люди, лишившись гипнотического поводка, всё еще продолжали двигаться по инерции курортного транса. Время таяло. Шаманы Ламеха уже вели триангуляцию по бирюзовому всплеску ведьмы, и оставаться на деревянном помосте над соленой водой было самоубийством.

— Вопрос: куда? — отрывисто бросил Котов, склонив голову к Марго. — Равнина и пляжи не годятся. Побережье забито отелями, палатками и санаториями. Куда ни ткни — везде гражданские. Если твари прорвутся в жилой сектор, мы их по всему западному Крыму не отловим.

Взгляд майора стал цепким: в памяти стремительно перебирались карты полуострова, дорожные развязки и недавние разговоры.

— Бахчисарай, — внезапно произнес Кочан.

Марго удивленно вскинула бровь:

— Старая столица ханов? Дворцы и узкие улочки? Майор, ты сам только что говорил о тесноте.

— Не сам город. Окрестности, — перебил её ветеран, и в его глазах блеснул знакомый азарт полевого стратега. — Серый утром обмолвился про эти края. Вокруг Бахчисарая — сплошные скальные плато и пещерные города. Чуфут-Кале, Тепе-Кермен, Мангуп. Отвесные обрывы, каменные мешки, естественные амфитеатры на высоте сотен метров. Ночью там ни души. Ни одного туриста, ни одного случайного свидетеля на километры вокруг.

Котов коротко усмехнулся — хищно:

— Тактически это идеальная высота. Подходы простреливаются насквозь. Узкие тропы, где кобольды не смогут развернуть численное преимущество и задавить массой. А если Линдт выбросит свою группу транзитом, крупнокалиберные пулеметы Департамента просто срежут портал вместе со скалой. Мы закроем их в каменном мешке и перебьем поодиночке.

Моргауза на мгновение зажмурилась, прислушиваясь к чему-то, доступному лишь бессмертным.

Её губы дрогнули в одобрительной усмешке. Мысль майора легла на её восприятие с пугающей точностью.

— Пещерные города... — негромко протянула дочь Мерлина, и в её голосе зазвучало неподдельное уважение к древности этой земли. — Пористый известняк. Окаменевшее дно исчезнувшего океана, пронизанное сотнями пустот и гротов.

Она открыла глаза, и в глубине карих радужек блеснула искра холодного торжества:

— Ты даже не представляешь, насколько ты прав, солдат. Бетон и стекло современных городов глушат магию, гасят её в пыль. Но этот известняк — как сухая губка. Он дышит, проводит через себя древние потоки и впитывает силу без остатка. Здесь я смогу бить в полную мощь, не опасаясь задеть чужих. Горы выдержат всё, что я на них направлю.

Марго бросила быстрый взгляд на Серого и Наташу, мирно державшихся за руки в полутьме террасы, а затем решительно повернулась к выходу.

— Решено, майор. Уводим ищеек в горы. Пусть Ламех думает, что загоняет нас в угол на вершине скалы. Мы приготовим ему встречу, достойную королей.

Сирена гражданской обороны за окнами клуба начала сбавлять обороты, переходя в сиплый стон. На танцполе музыка дала сбой: трек оборвался, сменившись фоновым шумом и приглушенным гулом переговаривающихся людей, с которых медленно сползала эмпатическая пелена.

Времени на сантименты не оставалось ни секунды.

Кочан пружинистым шагом преодолел разделявшие их метры и подошел к крайнему столику, где сидели Серый с Наташей. На ходу ветеран вытащил из кармана защищенный смартфон, нарочито хмуро скользнул взглядом по темному экрану и с размаху припечатал ладонь к плечу младшего товарища.

— Форс-мажор, салага, — отрывисто бросил Котов, склонившись к парню. — Начальство оборвало закрытый канал. Наш московский куратор лично встал на дыбы. Нам нужно срочно вернуться в отель, прямо сейчас.

Серый вздрогнул. Курортная расслабленность и хмель слетели с Серого за долю секунды — армейская выправка и рефлексы службы в прифронтовой полосе включились автоматически. Он мгновенно подобрался, взгляд стал собранным и серьезным. Вопросов о том, что за «куратор» дергает посреди ночи не возникло: на войне лишнее любопытство стоило жизни.

— Понял, старшой, — негромко, без тени обиды отозвался Серый, коротко сжав протянутую ладонь Котова крепким мужским замком. — Служба есть служба. Никаких вопросов.

Наташа растерянно перевела взгляд с парня на гостей, прижав ладонь к груди:

— Костя, Марго, вы уже уходите? Прямо сейчас? Но мы же даже вечер не досидели...

Моргауза, подошедшая следом в своем струящемся шелке, мягко положила тонкую руку на плечо девушки. На лице ведьмы вновь сияла теплая улыбка светской львицы — от недавнего хтонического пламени в зрачках не осталось и следа, глаза снова были бархатно-карими.

— Столичное руководство не знает слова «отдых», милая, — с обезоруживающим шармом промурлыкала дочь Мерлина. — Но это мелочи. Вечер был поистине дивным. Береги этого упрямого солдата.

Кочан тем временем достал из бумажника пару крупных купюр и бросил их на стеклянную столешницу рядом с бокалами:

— Счет за наш стол закрыт с запасом. Серёга, слушай сюда внимательно, — голос ветерана на секунду обрел ту самую командирскую интонацию, которую парень помнил еще по госпиталям и маршам: — Сирена завыла не просто так, в воздухе неспокойно. Допиваете сок, берешь Наташу за руку — и марш в гостиницу. Никаких ночных купаний, никаких шатаний по пляжу под сиренами. В номер и спать. Утром созвонимся.

— Сделаю, старшой. Не переживай, доведу в целости, — кивнул Серый, вставая из-за стола, чтобы проводить старших товарищей взглядом.

— До утра, ребята, — коротко бросил Котов.

Не дожидаясь лишних расспросов и не оглядываясь по сторонам, Кочан и Марго стремительно зашагали по деревянному настилу к выходу. Миновав озадаченных курортников они выскользнули в прохладную темноту прибрежной аллеи.

Южное утро накрыло Саки ослепительным золотом.

Солнце только недавно поднялось над степью, но уже успело выжечь предутреннюю сырость, наполнив воздух терпким запахом разогретого асфальта и йодистым дыханием соленых лиманов. Где-то над набережной с гортанными криками лениво кружили чайки. Легкий морской бриз приятно холодил разгоряченную кожу, напоминая, что мирная курортная жизнь идет своим чередом, невзирая на ночные сирены и хтонические угрозы.

Парковка перед частным гостевым домом утопала в пятнистой тени раскидистого платана.

Здесь, у пыльного бордюра, застыли два совершенно несовместимых транспортных средства, наглядно подчеркивающих контраст этой странной компании. С одной стороны стояла видавшая виды серая «Гранта» Серого — слегка запыленная крымскими грунтовками и парой царапин на крыле. С другой — ослепительно сиял жемчужным лаком белый «Мерседес» Моргаузы. Породистый спорткар с поднятой мягкой крышей смотрелся на провинциальной парковке как инопланетный шаттл, случайно севший у придорожного магазина.

Сборы подходили к концу, но общая атмосфера напоминала классическое курортное утро после безудержной вечеринки.

У всех слегка гудела голова — сказывались и холодное пиво, и перепады давления, и тот эмоциональный всплеск, который Марго вчера выплеснула на танцполе. Правда, природа этой усталости у людей и бессмертных различалась кардинально.

Серый, зевая во весь рот и щурясь от яркого солнца, заталкивал в тесный багажник своей легковушки пару пузатых сумок. Его лицо слегка помялось, движения замедлились, но в глазах светилось то самое ленивое тепло, какое бывает только после отличного ночного кутежа. Рядом хлопотала Наташа: спрятав заспанные глаза за широкими солнцезащитными очками, девушка с тихим смехом пыталась втиснуть между чемоданами купленную вчера плетеную корзинку с сувенирами.

Они воспринимали это утро просто: вчера был потрясающий южный отрыв, потом внезапный рабочий вызов старшего товарища, а сегодня — дорога дальше, к новым впечатлениям.

Кочан стоял у открытого багажника «Мерседеса», методично проверяя застежки на своей дорожной сумке. Ветеран выглядел безупречно собранным: свежевыбритое лицо, темные очки, глухо застегнутое на все пуговицы серое поло, под которым привычно угадывалась жесткая кобура. Его внутренний армейский локатор работал на предельной мощности. Пока Серый крутил в руках пакет со снеками, опер Тринадцатого отдела безошибочно фиксировал геометрию крыш соседних домов, прикидывал сектора возможного огневого контакта и вслушивался в шум трассы.

А у пассажирской двери спорткара, лениво прислонившись бедром к теплому металлу, стояла Марго.

В тонких пальцах ведьма неторопливо крутила бумажный стаканчик с двойным ледяным эспрессо. Внешне — томная львица после клубной ночи. Но Кочан, бросив на нее косой взгляд, видел: Марго не пила кофе. Она размеренно втягивала ноздрями степной воздух, сканируя эфир.

Ее накопленная накануне магия смертоносно вибрировала под кожей, готовая в любую секунду превратиться в сокрушительный удар, как только они выйдут на оперативный простор.

Серый с глухим хлопком захлопнул пыльную крышку багажника «Гранты», смахнул со лба испарину и с обезоруживающей улыбкой повернулся к старшему товарищу.

Его помятое после вчерашнего кутежа лицо буквально светилось. Парень шагнул к Кочану, вытянув вперед огрубевшую ладонь.

— Старшой... Ну вы вчера с Марго дали шороху, — искренне, с придыханием выдохнул Серый, и его пальцы намертво впились в ладонь ветерана. — Я, блин, до сих пор как во сне. Думал, ну посидим часок, лимонада попьем, воздухом подышим... А в итоге такой отрыв получился, какого у меня со школьного выпускного не было! Музыка до сих пор в висках гудит, ноги гудят, а на душе — чисто праздник. Наташка вообще говорит, это был лучший вечер за все лето!

Крепкое рукопожатие само собой переросло в железное армейское объятие — тяжелое, с глухим хлопком ладоней по лопаткам, от которого у гражданских трещат ребра. Жест людей, когда-то вытаскивавших друг друга из огня и грязи, не требовал лишних слов.

— Жалко, конечно, что вас посреди ночи сорвали, — чуть тише добавил Серый, отстраняясь и сочувственно качая головой. — Армейская эта привычка начальства дергать в самый неподходящий момент... Я ж видел, как ты на телефон глянул. Служба есть служба, понимаю. Но всё равно — спасибо тебе огромное, Костя. За всё спасибо. За то, что выбрался, за то, что живой, за вечер этот сумасшедший.

«Знал бы ты, Серёга, от какой мясорубки мы вас вчера увели...» — полоснула по сознанию тяжелая мысль.

Перед глазами штурмовика на мгновение вновь возник залитый розовым светом дощатый настил над черной водой, вой сирены и две сотни улыбающихся смертников, которые плясали прямо под прицелом хтонических тварей. Если бы он тогда, на танцполе, не выдернул Марго из транса силой, если бы портал Ламеха разорвал пространство над клубом...

Этот сияющий пацан с заспанными глазами сейчас не трамбовал бы сувениры в багажник. Его тело лежало бы на прибрежных камнях, исполосованное кристальными кирками кобольдов и прошитое шальным свинцом Департамента, а его Наташа с разорванным сарафаном захлебывалась бы кровью в полосе прибоя. Из-за их с Марго самоуверенной «курортной наживки».

Давящий груз ответственности чуть отпустил грудь. Кочан размеренно выдохнул через нос, испытывая почти физическое облегчение от того, что старая серая «Гранта» сейчас развернется и увезет ребят как можно дальше от гор, от Бахчисарая и от неизбежного запаха гари.

— Не за что, Серёга, — негромко, но очень веско произнес Кочан, по-отечески хлопнув бывшего сослуживца по плечу. — Главное — вечер удался. И вы с Наташкой целы и довольны.

Константин окинул молодого ветерана цепким взглядом, запоминая его таким — живым, стоящим обеими ногами на мирной земле.

— Давай, салага. Береги девчонку. Учись как следует в своем институте, на госуправлении. Чтобы, когда я к тебе в следующий раз приехал — ты уже в солидном кабинете сидел, при галстуке, и законы нормальные принимал. Понял меня?

Серый гордо ухмыльнулся, вытягиваясь по струнке:

— Так точно! Сделаю в лучшем виде. Не подведу!

Пока мужчины завершали свое скупое армейское прощание, Наташа с сияющей улыбкой подошла к белому «Мерседесу».

Утреннее солнце играло в выгоревших прядях ее светлых волос, а за широкими стеклами солнцезащитных очков читался тот самый девичий восторг, который не могли притупить ни ночные тревоги, ни дорожная усталость. Она бережно прижимала к боку плетеную корзинку с сакскими сувенирами, глядя на столичную гостью снизу вверх — открыто, без тени робости или подобострастия.

Моргауза наблюдала за приближением девушки, готовая принять дежурную порцию светских любезностей. За тысячу лет она отточила этот ритуал до автоматизма: поклон, комплимент наряду, изящный реверанс или испуганное опускание глаз перед величием королевской крови.

Но Наташа не знала придворного этикета.

— Марго... — звонко, с искренним придыханием начала девушка, остановившись в полушаге. — Спасибо вам огромное! Правда. За вчерашнее, за ваши слова в лечебнице, за этот невероятный вечер... Вы такая потрясающая!

И прежде, чем древняя ведьма успела произнести дежурную колкость или выстроить вокруг себя привычную невидимую стену дистанции, Наташа шагнула вплотную. Она перехватила корзинку в одну руку и обеими руками крепко, по-детски порывисто обняла «супругу Кости».

В этот миг сложнейшие метафизические механизмы в голове Моргаузы Пендрагон дали беспрецедентный сбой.

Дочь Мерлина буквально окаменела.

Ее изящные плечи натянулись, как стальные канаты. Тонкая рука со стаканчиком кофе рефлекторно взметнулась в сторону и вверх, чтобы не облить девушку. Вторая ладонь с безупречным маникюром беспомощно зависла в воздухе, словно ведьма наткнулась на невиданную доселе пространственную аномалию.

За сотни прожитых веков к Моргаузе прикасались по-разному. Перед ней падали ниц рыцари и короли, умоляя о милости; в нее впивались зубами и когтями чудовища Дороги Сна; любовники искали в ее объятиях страсть или гибель; а интриганы целовали подол ее платья, пряча в рукавах кинжалы.

Но так — просто, бескорыстно, с девичьей нежностью и благодарностью — к ней не прикасался никто. Пожалуй, со времен ушедшего в туман детства на скалах Корнуолла, когда рыжая Моргана еще бегала за ней по вересковым пустошам.

От Наташи пахло недорогим персиковым кремом, свежим сакским ветром, сухим теплом и звенящим доверием. Это тепло не несло в себе ни магии, ни скрытой выгоды. В нем не было даже капли той ядовитой страсти, которой Марго веками кормила свою ненасытную Жажду. Это было чистое человеческое солнце.

Кочан, стоявший у открытого багажника «Гранты», украдкой наблюдал за этой картиной из-под козырька очков, и в уголках его губ заиграла теплая улыбка. Увидеть всемогущую валлийскую колдунью в состоянии безоговорочного нокдауна от простого девчоночьего порыва — это стоило всех пережитых им приключений.

Марго медленно выдохнула через нос. Напряжение в ее спине начало неохотно, миллиметр за миллиметром, отступать.

Ее зависшая в воздухе рука плавно опустилась на спину Наташи. Сначала неловко, едва касаясь хлопкового ситца сарафана кончиками пальцев. Затем — мягко, по-матерински, она приобняла девушку за хрупкие лопатки, пару раз ободряюще похлопав ее ладонью.

— Береги его, Наташа, — негромко, но без капли привычного яда или театральности произнесла Марго. Ее бархатный тембр прозвучал неожиданно мягко. — И себя береги. Вы... хорошая пара.

Наташа чуть отстранилась, счастливая, и смущенно поправила ремешок своей сумочки:

— Мы обязательно будем счастливы! А вы... приезжайте к нам в Симферополь, когда у вас снова будет отпуск! Мы вам такой пещерный город покажем, закачаетесь!

Марго чуть склонила голову, пряча за темными стеклами очков промелькнувшую в глазах теплую грусть:

— Непременно, милая. Мы подумаем над этим предложением.

Старая серая «Гранта» чихнула выхлопом, взвизгнула передачей и неторопливо покатила по гравийной дорожке к выезду с парковки.

Из опущенного пассажирского окна Наташа еще раз весело помахала загорелой рукой, а Серый коротко, по-братски нажал на клаксон. Машина вывернула на улицу, блеснула на солнце запыленным задним стеклом со знаком инвалида и окончательно скрылась за густыми ветвями платанов и пыльным поворотом на шоссе.

Шум мотора растаял вдали.

Маски слетели с обоих синхронно и без лишних слов.

Улыбка сошла с лица Кочана, словно ее срезали скальпелем. Плечи майора мгновенно расправились, вбитая на передовой осанка превратила его в монолитный гранитный блок, а взгляд из-под темных очков стал острым и холодным. Внутренний таймер переключился из режима «отпуск» в боевой протокол зачистки.

Котов подошел к багажнику «Мерседеса». Одним скупым движением откинув двойное фальшдно багажного отделения, ветеран извлек на свет брезентовую сумку Департамента.

Хищный металлический лязг разрезал утренний покой. Кочан сноровисто, с точностью полевого механика перепроверял магазины: тускло блеснули омедненные гильзы с черными маркированными носиками бронебойных пуль повышенной пробиваемости. Загнав обойму до четкого щелчка фиксатора, он привычным пальцем вдавил верхний патрон, проверяя ход пружины. Проверил фиксацию пластин в скрытом легком бронежилете под рубашкой, затянул боковые стропы и с коротким хлопком вернул затвор табельного ствола на боевой взвод.

В это же время Моргауза плавно скользнула на пассажирское кресло белого спорткара.

От недавней растерянности перед наивными объятиями девочки не осталось и тени. Черты ее точеного лица застыли фарфоровой маской древней правительницы, готовой к жестокой охоте. Щелкнула кнопка замка, и крышка перчаточного ящика мягко опустилась вниз.

Марго не стала перебирать лежащие там дорожные карты и солнцезащитные кремы. Ее тонкая рука с идеальным темным маникюром скользнула вглубь ящика и ушла вперед много дальше физических габаритов пластиковой панели. Погрузилась по самое запястье в невидимую рябь пространственного кармана.

Воздух в салоне на долю секунды пахнул сырым камнем и морозной пустотой иных пространств.

Пальцы ведьмы сомкнулись на рифленой рукояти, и она плавно потянула руку обратно.

На свет божий явился пугающе хищный силуэт пистолета СР-1 «Гюрза». Личное, проверенное в десятках переделок оружие.

Марго с отточенной грацией передернула тяжелый затвор. Металл отозвался смертоносным лязгом, досылая патрон калибра 9х21 в патронник.

Магия оставалась ее стихией, но здесь, на пороге столкновения с хтоническими тварями Кощея и несмотря на мощнейшую подпитку за их поездку, человеческий свинец имел неоспоримое преимущество. Тяжелая бронебойная пуля «Гюрзы» не оставляла магического следа в эфире, не жгла драгоценное время до наступления Забвения. Она гарантированно и с мерзким хрустом раскалывала сверхплотные черепа кобольдов и кристаллы шаманов с первого же попадания.

Тяжелая крышка багажника с плотным щелчком встала на замок.

Кочан неторопливо обошел спорткар спереди, на ходу бросив последний контрольный взгляд на курортную улочку. Пусто. Ни одного хвоста, ни подозрительных прохожих — только сонный южный полдень да ленивый ветерок, колышущий кроны платанов.

Ветеран скользнул на водительское сиденье и захлопнул тяжелую дверь.

Звукоизоляция немецкого автомобиля сработала безупречно, отрезав шелест волн, крики чаек и весь внешний мир за бронестеклом. В салоне воцарилась натянутая до звона тишина боевой капсулы, пахнущей дорогой кожей, металлической оружейной смазкой и морозным озоном древней магии.

Кочан выжал педаль тормоза, нажал кнопку зажигания, и породистый многолитровый двигатель ожил под капотом раскатистым рыком.

— Готова? — коротко спросил он, и в его сухом голосе прозвучало то самое нерушимое спокойствие, с которым штурмовики заходят на зачистку.

Моргауза сидела рядом, идеально прямая, с царственной осанкой.

Она плавно загнала тяжелый пистолет СР-1 в скрытую кобуру под пиджаком и чуть повернула голову к Кочану. Человеческий карий пигмент в ее глазах окончательно капитулировал: зрачки и радужки ведьмы полыхали льдистой сапфировой бирюзой. В этом взгляде больше не было ни капли курортной праздности, ни фальшивой вежливости столичной дамы — лишь расчетливая ярость бессмертной воительницы.

Тонкие губы Марго тронула хищная усмешка:

— Зверь уже взял след, Костя. Поехали. Покажем им, кто здесь настоящие хищники.

Котов скупо усмехнулся одними уголками губ и утопил селектор коробки передач в режим «Спорт».

Белоснежный «Мерседес» мягко сорвался с гравийной площадки, взвизгнул низкопрофильной резиной на выезде и, стрелой прорезав поворот, вылетел на трассу.

Впереди расстилалась лента асфальта, уходящая вглубь крымского полуострова — туда, где над долинами вздымались известняковые плато Бахчисарая, где в молчаливых пещерных городах древний камень ждал звука выстрелов и где они сами расставляли капкан на гончих Кощея.

Глава 14. Прогулка перед бурей

Трасса «Таврида» плавилась под белесым полуденным солнцем. Воздух над серым полотном дрожал маревом.

Белоснежный «Мерседес», покрытый тонкой плёнкой дорожной пыли, свернул на развязку перед съездом в сторону Бахчисарая и замер в тени навеса сетевой АЗС. Мотор затих, и в тишине послышалось сухое пощёлкивание остывающего металла.

Кочан выключил зажигание и потер переносицу. Стоило распахнуть дверь, как снаружи с размаху ударила духота — раскалённый битум, бензин, перегретая резина.

Котов выбрался наружу, расправил затекшие плечи и оглядел напарницу.

Марго не спешила выходить. Она придирчиво рассматривала своё отражение в зеркальце козырька. Сакская грязелечебница и глубокий сон стёрли с её фарфорового лица последние тени подавленности после встречи с полуденицей. Валлийская аристократка вновь выглядела так, будто сошла со страниц глянцевого журнала.

— Ну и пекло, — хмыкнул Кочан. — Настоящая духовка. Мы на месте, командир.

— Надеюсь, там есть хотя бы намёк на тень, Константин, — протянула Марго, захлопывая зеркальце. Она надела широкие солнцезащитные очки и шагнула из прохладного салона на раскалённый асфальт. — Потому что плавиться заживо ради удовольствия посмотреть на ханские гаремы не входит в мои планы.

— Входит, не входит, а до полуночи нам где-то кантоваться, — отозвался майор, ставя машину на сигнализацию. — На Чуфут-Кале днём соваться — чистое безумие. Там экскурсий столько, что шагу ступить негде. Так что терпи, приобщайся к культуре.

— Я пойду освежусь. Будь джентльменом, Котов, раздобудь кофе. Только не растворимую бурду из автомата.

— Будет тебе нормальный капучино, графиня. Два сахара, как обычно?

— Три. И без корицы, — бросила она через плечо, направляясь к дверям торгового зала.

Кочан покачал головой, глядя вслед её плывущей походке, и направился к кофейным стойкам, привычно сканируя пространство: сонные дальнобойщики, семейство с детьми у стеллажа с чипсами, скучающая кассирша. Обычная курортная рутина. Ничто не предвещало подвоха.

Внутри гудел климат-контроль, но Марго не задержалась среди полок и сразу свернула в короткий коридор с дверью дамской комнаты.

Уборная встретила её эхом белого кафеля, неоновым светом и удушливой волной дешёвого освежителя с химическим лимоном. Марго поморщилась, опустила очки в вырез топа и подошла к зеркалу. Оперлась ладонями о прохладный фаянс, разглядывая себя в безжалостном свете. Кожа была безупречна, но крымское солнце требовало уважения: она извлекла пудреницу с золотым тиснением, сделала пару лёгких движений спонжем и поправила выбившуюся прядь.

Внезапно воздух дрогнул.

Давление упало, заложив уши. Пространство натянулось, словно струна. Запах лимонной химии растворился, вытесненный тяжёлым ароматом вековой таёжной хвои, озона и морозной сырости.

В крайней кабинке с сухим треском — будто разорвали кусок просмолённого брезента — лопнула ткань реальности. Полыхнуло зеленовато-серым, послышался шелест веток, и хлипкая алюминиевая защёлка провернулась сама собой.

Дверь распахнулась, и из кабинки, едва не задев макушкой косяк, вышел Дмитрий Рюрикович.

Выглядел он точно так же, как в евпаторийском дворике: спортивные штаны с лампасами, баскетбольная майка поверх широченных плеч, серебряные цепи с оберегами, пышная борода, в которой застряла свежая хвоинка. На губах — довольная ухмылка.

Марго даже не вздрогнула. Брови медленно поползли вверх.

— Здорово, леди Пендрагон, — густым басом поприветствовал он её, приглаживая бороду. — Ну и жарища у вас на югах. А запах... что это, лимоны, что ли, такие ядрёные?

— Рюрикович... — Марго захлопнула пудреницу. — Ты всерьёз выбрал женскую уборную провинциальной бензоколонки для своего триумфального выхода из изнанки мира?

— А куда портал лёг, туда и шагнул, — хохотнул Дмитрий. — Дорога Сна — штука капризная, ей твои таблички без надобности. Я, можно сказать, на нюх тебя нашёл. Место тихое, никто под ногами не путается.

— Я полагала, ты сидишь на Лубянке под замком у Линдта, составляя планы эшелонированной обороны.

— Линдт пускай бумажки перекладывает. Пока эти кабинетные орлы согласуют третий уровень допуска, старый кощей Ламех сто раз успеет вас по косточкам разобрать. У нас тут знатная сеча намечается. Земля-то наша, крымская, нечего всяким допотопным упырям по ней шастать.

Марго тонко улыбнулась. Независимость и первобытная наглость колдуна импонировали ей куда больше протокольной сухости Департамента.

— Какая самоотверженность, князь. Линдт, вероятно, уже рвёт на себе лучший миланский галстук.

— Переживёт, чай не барин. — Дмитрий втянул воздух носом и прислушался к звукам из зала. — Ладно, хозяйка, пойдём наружу. А то, чую, Константин там уже извёлся.

— О, поверь, Дмитрий... Котов тебе определённо будет рад.

Константин стоял в полуметре от автоматических дверей, поймав узкую полосу прохлады. В руках он держал два стакана с обжигающим капучино. Заказ исполнен с военной точностью: три пакетика сахара, категорическое отсутствие корицы. Второй стакан — для себя.

Котов расслабленно щурился на парковку. «Мерседес» сверкал вымытым капотом под навесом, вдалеке шуршали редкие грузовики на «Тавриде». Мирный отпускной пит-стоп. Кочан даже позволил себе мысленно усмехнуться, предвкушая скупое аристократическое «недурно, Константин».

Створки с шипением разъехались.

— Ну наконец-то, — буркнул майор, делая шаг навстречу. — Я уж думал, ты там решила спа-салон с нуля открыть...

Фраза застряла в гортани.

Из дверей выплыла Марго — сияющая, с полуулыбкой на фарфоровом лице. Но выплыла она не одна.

Под руку с валлийской ведьмой, наклонившись к её уху и рокоча что-то в бороду, шагал Дмитрий Рюрикович.

Двухметровый Ходок двигался с грацией сытого лесного медведя. От этой пары веяло не заправочным климат-контролем, а ледяным таёжным ветром и потрескивающим озоном.

Кочан оцепенел. Руки со стаканами замерли на уровне груди, брови поползли на лоб, а армейский мозг выдал критический сбой. Заправка посреди крымской трассы. Полторы минуты назад Марго ушла одна. Вход с улицы перекрыт, Линдт заперт на Лубянке. Откуда, чёрт побери, посреди торгового зала взялся древний сибирский колдун в экипировке рэпера из нулевых?!

Дмитрий окинул его безмятежным взглядом и осклабился:

— Здорово, служивый! А у вас тут на югах весело.

Кочан остался стоять соляным столпом, сжимая горячий картон обоих стаканчиков. На лице читалось искреннее желание перекреститься или проверить собственный пульс.

Марго приблизилась лёгкой походкой. Очки скрывали её взгляд, но победная полуулыбка говорила громче любых рапортов.

— О, благодарю, Константин. — Её пальцы мягко, но с неотвратимостью гидравлического пресса скользнули по картону правого стакана. Она подцепила капучино, вдохнула аромат и прикрыла глаза. — Без корицы. Хвалю. Военная дисциплина всё же делает из людей нечто приличное.

Кочан не успел разжать онемевшие пальцы, как воздух справа всколыхнулся.

— О, а вот это прямо по-божески! — громыхнул бас Дмитрия.

Двухметровый Рюрикович навис над майором. Широкая ладонь, размерами напоминающая совковую лопату, по-хозяйски сомкнулась вокруг оставшегося стаканчика.

— Уважил, служивый, век доброту помнить буду! — Дмитрий подмигнул, с легкостью изъял капучино и шумно припал к клапану, сделав солидный глоток сквозь кипящую пену. — Ух, забористо! На северах у нас такое варево не в чести, всё больше брусничный взвар да медовуха, но на югах — самое оно.

Кочан медленно опустил взгляд на свои пустые ладони.

Лицо майора начало стремительно темнеть. Брови с угрожающим скрипом поползли вниз, челюсти сомкнулись с костяным щелчком. Он не стал ругаться. Он просто шумно, демонстративно засопел носом — тяжело, размеренно, как перегревшийся танковый дизель на холостых.

— На здоровье, гости дорогие, — процедил Котов ледяным шёпотом. — Пейте, не обляпайтесь. Казённый опер — он же двужильный. Ему кофе вредно, у него от кофе давление подскакивает.

— Костя, ты не заводись, тебе не идёт этот мученический тон, — с весельем протянула Марго. — Подумаешь, стаканчик бодрящей жижи. Дмитрий преодолел тысячи вёрст через холодные тропы Дороги Сна, чтобы почтить нас своим обществом.

— Конечно, — бубнил себе под нос Кочан, разворачиваясь к купе. — Какая уж тут вежливость. Один из туалета материализуется, вторая только бровями шевелит. Шапито на выезде...

Он зашагал к машине, выуживая ключи.

— Эй, служивый, ты куда насупился-то? — донеслось в спину. — Ты не серчай! Ежели надо, я тебе из изнанки студёной водицы ключевой достану!

Кочан не обернулся. Нажал на брелок — машина пискнула — и глухо бросил через плечо:

— По коням, магистры. До полуночи на этом солнцепёке я с вами куковать не намерен.

Белоснежный «Мерседес» покатил по шоссе в сторону Бахчисарая.

В салоне стоял густой аромат капучино. Марго лениво потягивала напиток, покачивая ногой в замшевой туфле. Сзади, по-медвежьи причмокивая, стаканчик добивал Дмитрий, развалившийся на заднем диване и с детским восторгом глазевший в тонированное окно.

Майор держал руль мертвой хваткой на «два и десять», всем видом демонстрируя суровую ведомственную скорбь.

Въезд в город со стороны равнины ничем не выдавал тысячелетней истории. Дорога разрезала выгоревшее степное плато, и пейзаж мутировал из курортной открытки в позднесоветскую безнадёгу.

Это был Новый город — район Эски-Юрт.

В белесом мареве дрожали ряды типовых пятиэтажек и серые блочные девятиэтажки. Штукатурка на торцах облупилась, обнажая бетон.

— Очаровательно, — протянула Марго. — Архитектурный триумф эпохи всеобщего равенства. Костя, скажи, что мы свернули не в спальный район Саратова.

— Терпите, ваше сиятельство, — желчно хмыкнул Кочан. — Город начинается с панелек. Другого Бахчисарая на въезде у меня для вас нет.

Дмитрий прижался носом к стеклу:

— А ладно строят, прочно! Серо, конечно, без резьбы, но как крепостцы стоят. Глянь-ка, Марго, на верёвках простыни полощутся. Жизнь идёт!

Дворы жили тягучей, сонной жизнью. В тени шелковиц дремали тощие коты, у подъездов на самодельных лавочках сидели пенсионеры, провожая взглядом сверкающее немецкое купе. Возле гаражей-«ракушек» ковырялись мужики, чиня старые «Жигули».

Ничто здесь не напоминало о Дороге Сна или готовящейся ночной бойне. Душный, бытовой, застрявший во времени анклав.

— Затишье перед бурей, — пробормотал Кочан, бросив взгляд в зеркало. — Нам через этот сонный рай ещё ночью с боем прорываться, если на плато что-то пойдёт не так.

— Не каркай, служивый, — осклабился Дмитрий, сжав пустой стаканчик в кулаке размером с гирю. — Вон, гляди вперёд: равнина-то кончается!

Впереди улица Ленина забирала вниз, туда, где горизонт перечёркивали белые скальные клыки.

Асфальт пошёл под уклон, и степное плато осталось позади.

Слева над проезжей частью поднялась исполинская стена известняка — отвесные обрывы, изъеденные ветровой эрозией. Скальный борт навис над дорогой карнизом, срезая половину неба и накрывая полотно густой тенью.

Справа подобралась плотная застройка Старого города: низенькие двухэтажные дома с терракотовыми пятнами черепицы, глухими бутовыми заборами, выступающими деревянными балкончиками. За ними поднимались шапки грецких орехов и лоз винограда. Казалось, «Мерседес» вынырнул на узких улочках провинциальной Анатолии.

Кочан сбросил скорость до сорока. Асфальт сменился латаным полотном с заплатками из гравия. Подвеска глухо отозвалась на неровностях.

— Недурно зажало, — хмыкнул Дмитрий, опершись локтями на спинки передних кресел. Он прищурился на белесые карнизы. — Плотная складка. Известняк монолитный, веками слежавшийся. В таком кармане любой посторонний шум глухнет, зато эхо от серьёзного удара разорвёт всё ущелье. Место сильное, с характером. Чувствуешь, Марго?

Марго сняла очки, сканируя массив:

— Чувствую. Пространство сжалось. Скальная стена работает как естественный экран — глушит рассеянный фон и держит плотный акустический купол.

Кочан крепче сжал руль. Армейская выучка мгновенно выдала тактический диагноз: дефиле. Слева глухая стена, справа линия домов. Случись засада — тяжелое купе превратится в малоподвижную мишень.

— Добро пожаловать в Старый город, — глухо бросил майор.

«Мерседес» шуршал шинами, втягиваясь глубже в горло ущелья. Тень от скального массива легла на капот, пригасив блики.

Дмитрий откинулся на спинку, дотянул последние капли капучино и с щелчком поставил стаканчик в подстаканник. Фигура колдуна едва умещалась в низком купе, но он не выказывал стеснения — вертел головой с ненасытным любопытством человека, впервые очутившегося под знойным крымским небом.

— Чудно у вас тут, — произнёс он, оглаживая бороду. — Вроде камень дикий, обрывы над головой, а внизу персики зреют, лоза по заборам вьётся. На Севере скала коли встанет — вокруг на версту всё выморозит, только мох да карликовая берёза выживут. А здесь тепло от камня идёт, живое. Ладный край.

Марго повернулась вполоборота, закинув руку на подголовник. В её взгляде плясали золотистые искорки.

— Это пористый нуммулитовый известняк, Дмитрий. Дно древнего океана Тетис. Каждый метр породы пропитан миллионами окаменевших раковин. Для магии этот массив — гигантский накопитель. Скалы впитывают солнце днём, а ночью отдают плотность в эфир.

Она склонила голову, смерив великана дразнящим взглядом:

— Впрочем, для человека, привыкшего черпать силу из таёжной земли и гранитных разломов, это, должно быть, непривычно? Крымская энергия острая, сухая, кружит голову, как молодое вино. Не боишься захмелеть раньше времени, князь?

Дмитрий рассмеялся — открыто, утробно:

— Захмелеть от воздуха — грех невеликий, леди Пендрагон. А что до силы... земля везде одна, хоть в тайге, хоть под виноградником. Просто язык разный. Твой здешний камень звонче звенит, это верно. Словно тетива натянута.

Он встретил её прищур со спокойствием равного — не робея перед древней породой, но с лёгкой полуулыбкой в усах.

— Вот и славно, — Марго провела кончиками пальцев по кромке сиденья. — Нам сегодня потребуется твоя сила. Когда на плато начнётся сеча, Ламех бросит сюда лучших ловчих. Приятно знать, что за спиной будет стоять мужчина, способный удержать рубеж без лишней суеты.

— Удержим, не сомневайся, — коротко кивнул Дмитрий, и в его глазах мелькнула холодная сталь. — Не впервой нечисть обратно в пекло заколачивать.

Кочан стиснул руль так, что кожа на оплётке скрипнула. Вены на предплечьях вздулись. Взгляд был вбит в дорогу, но правое ухо буквально пульсировало, улавливая каждый перелив бархатного голоса напарницы.

«Леди Пендрагон... Князь...» — ядовито крутилось в висках.

Котов не признался бы в этом даже под пытками, но внутри закипала самая обыкновенная мужская ревность. Два дня эта заносчивая валлийская ведьма только и делала, что строила из себя недосягаемую графиню и капризно требовала кофе без корицы. А стоило нарисоваться бородатому верзиле — и пожалуйста: глаза горят, плечики оголены, речи полились рекой.

— Вы бы ещё стихи друг другу почитали, — буркнул Кочан сквозь зубы. — Метафизики хреновы. У нас через десять часов засада на древнего лича и полторы сотни кобольдов с топорами, а вы тут куртуазные беседы развели, как на балу у Наташи Ростовой.

Марго не моргнула. На её губах расплылась победная полуулыбка — она моментально считала каждую ноту в его голосе.

— Константин, неужели ты нервничаешь? Не узнаю боевого штурмовика. Следи за дорогой, мой грозный страж. Мы с Дмитрием всего лишь проводим рекогносцировку эфирного фона.

— За дорогой я слежу, — огрызнулся майор. — А вот вам двоим не помешало бы вспомнить инструктаж. У меня от вашей магии давление шкалит.

Рюрикович добродушно хмыкнул в бороду, переглянувшись с Марго, пока «Мерседес» нырял в узкую каменную щель старых кварталов.

Улица Ленина окончательно превратилась в каменную ловушку.

Проезжая часть сузилась настолько, что пятиметровое купе стало казаться океанским лайнером, заплывшим в обмелевший арык. Слева почти вплотную взмывали известняковые монолиты, местами нависая козырьками над крышей. Справа впритирку стояли глухие дувалы и кривые фасады с закрытыми резными балкончиками. Тротуаров не было — редкие пешеходы вжимались спинами в известняк, пропуская автомобиль.

Воздух стоял плотный, горячий. Стоило чуть приоткрыть стёкла, как в салон хлынула волна запахов: раскалённая пыль, жареная баранина, дымок абрикосовых дров из тандыров, терпкий дух сухого чабреца.

Кочан вёл на второй передаче, впившись взглядом в слепой правый поворот.

— Не разгонишься у вас, — заметил Дмитрий, высунув нос в щель стекла. — Колеи нет, столбов нет, скала прямо в борт дышит. Засаду здесь ставить — любо-дорого.

— Без тебя знаю, — процедил Кочан, контролируя правый габарит. Зеркало проходило в ладони от глыб известняка. — Это не улица, а кишка. Если впереди «Газель» встанет на разгрузку — приплыли.

Марго тихо рассмеялась:

— Спокойнее, майор. Где же твоё штурмовое хладнокровие? Расслабься, вдохни воздух старого Бахчисарая. Здесь люди веками никуда не спешат.

— Я спешу. Потому что у меня на шее два бессмертных пассажира, у одного в голове древние сечи, у второй — курортная романтика...

Договорить он не успел.

Из-за глухого поворота, взревев прямоточным глушителем, вылетел открытый экскурсионный УАЗ на широченных грязевых колёсах. Крыша срезана под корень, кузов выкрашен в выцветший хаки, салон набит визжащими курортниками в панамках. УАЗ летел посередине узкой полосы, подпрыгивая на булыжнике, а из динамиков гремела разухабистая восточная попса.

— Тормози, мать твою!.. — рявкнул Кочан, впечатывая тормоз в пол и выкручивая руль вправо.

«Мерседес» клюнул носом. Правое колесо со скрежетом соскользнуло в пыльную канаву у забора. Зеркало замерло в пяти сантиметрах от глиняной обмазки дувала.

Водитель «Хантера» — смуглый парень в безрукавке — крутанул баранку влево. УАЗ накренился, чиркнув протектором о щебень у подножия скалы, и с рёвом пронёсся мимо. Машины разделило от силы три пальца. В окна «немца» пахнуло бензиновым чадом, визгом пассажирок и запахом свежих чебуреков. Джипер весело махнул Кочану рукой и дважды крякнул клаксоном — мол, красиво разошлись!

УАЗ унёсся вниз, оставив оседающий шлейф пыли.

В салоне повисла тишина.

Котов медленно перевёл дух. Пальцы побелели на оплётке, на скулах вздулись желваки. Он выдохнул через нос, удерживая себя, чтобы не выскочить наружу.

Дмитрий сзади одобрительно хмыкнул:

— А парень лихой. В такую щель на скорости вломиться и не зацепить — уважение.

— Очень ловко, — ядовито протянул Кочан, буравя Рюриковича взглядом в зеркале. — Ещё бы полпальца влево — и этот ямщик снёс бы нам бочину.

Марго прикрыла рот пальцами, сдерживая смех:

— Ну полно тебе, Костя. Машина цела, зеркала на месте. Ты показал великолепную реакцию. Я знала, что могу доверить тебе свою жизнь и лакокрасочное покрытие.

— Издевайтесь, — проворчал Кочан, сдавая назад, чтобы вытянуть колесо из обочины. — Один в восторге от местных камикадзе, вторая подначивает.

Вырулив на середину улочки, он добавил газу:

— Всё, приехали. Вон площадка у шелковицы. Если я ещё пять минут проведу за рулём в этой расщелине под ваши шуточки, Ламеху ночью воевать будет не с кем.

— Не кипятись, служивый, — миролюбиво отозвался Дмитрий. — Нам ещё кофе в песке отведать предстоит. Самое время горло промочить да дух перевести.

Площадка под шелковицей дала тень, но не прохладу. Выбравшись из кондиционированного салона, оперативник почувствовал, как зной снова обрушился на плечи.

Марго поправила очки и первой шагнула к резной калитке с кованой вывеской «Дегирмен». Над порогом покачивался пучок сухого чабреца, из приоткрытых дверей тянуло живым восточным воздухом.

Стоило переступить порог, как уличная духота сменилась обволакивающей прохладой.

Воздух в зале был плотным, как бархат. Первой скрипкой звучал кофе тончайшего помола, томившийся у входа в медных турках на лотке с раскалённым песком. К нему примешивался сладковатый дымок абрикосовых дров из тандыра, дух выпекаемых янтыков, пряная нота зиры и медовый аромат пахлавы.

— Вот это я понимаю — дом, — с уважением произнёс Дмитрий, втянув носом воздух. — Пахнет печью, хлебом и доброй баней. Сразу видно, хозяин с душой живёт.

В полумраке тихо звенела вода. Вдоль деревянных галерей крутилось миниатюрное водяное колесо старинного макета мельницы, разбрызгивая влажную пыль в каменный бассейн. Прямо сквозь дощатый настил пола поднимался замшелый ствол живого платана, уходящий кроной куда то под крышу.

Навстречу вышел немолодой крымский татарин в расшитой жилетке и бархатной тюбетейке:

— Селям алейкум, гости дорогие. Проходите, присаживайтесь. С дороги устали, солнце нынче злое.

У входа сбросили обувь. Марго выскользнула из замшевых туфель и первой ступила на мягкий ковёр. Кочан, проверив скрытую кобуру, снял тактические ботинки. Дмитрий с кряхтением скинул кроссовки сорок шестого размера и зашагал следом, звякая оберегами.

Их усадили на подушки за резной столик из тёмного дерева. На подушках с золотой бахромой сиделось непривычно низко, но покойно. Напряжение дороги начало вытекать из мышц.

Марго с вздохом опустилась на подушки, подогнув ноги под подол, и закрыла глаза:

— Какое счастье... Костя, признай, ради этого стоило сжечь пару сотен нервных клеток на твоих перекрёстках.

Кочан устроился напротив, окинув наметанным взглядом зал: два эвакуационных выхода, толстые стены, простреливаемые зоны минимальны. Но признавать правоту ведьмы не спешил.

— Ради чашки кофе я бы предпочёл автомат на трассе, — буркнул майор, хотя запах жареной баранины уже заставил желудок сжаться.

Дмитрий устроился рядом, скрестив ноги по-турецки:

— Не ворчи, майор. Зеркала на месте, парень на колымаге рулил лихо. Зато гляди, какая лепота. Вода звенит, дерево живое прямо из пола растёт. Не зря я к вам из тумана шагнул.

Официант в широких шароварах бесшумно приблизился с чеканным медным подносом.

Подача была ритуальной. На столешницу опустились маленькие белоснежные фаянсовые чашки в ажурных мельхиоровых подставках.

Рядом встали узкие хрустальные стаканы с родниковой водой, на стенках мгновенно осел конденсат, и медная вазочка с кубиками гранатового лукума.

Густой кофе с кремовой пенкой томился в индивидуальных турках с деревянными ручками.

Марго поднесла чашку к лицу, уловив аромат обжаренных зёрен с привкусом кардамона:

— Идеальная экстракция. Никакой кислотности, чистое бархатное тело. Восток знает о покое куда больше, чем суетливая континентальная Европа.

Дмитрий осторожно подцепил свою чашечку двумя пальцами с печатками. Контраст между изящной посудой и огромной ладонью выглядел внушительно, но держал он её со сноровкой. Сделал глоток, покатал гущу на языке и крякнул:

— Крепко варят. У нас в Новгородчине другой напиток держали — сбитень на травах да вересковый мёд, чтоб кровь по жилам греть. Но здесь к жаре эта горечь прямо впору.

Он глотнул ледяной воды и перевёл взгляд на молчаливого майора:

— Ты давеча в Евпатории хмурился, служивый. Спрашивал, что за Новая Московия и как там люди в тумане живут. Линдт тогда уши развесил, да я отмахнулся — некогда было. А сейчас времени вдоволь.

Кочан исподлобья глянул на великана:

— Спрашивал. Потому что никаких государств внутри аномалий не значится. Если там сотни лет сидят люди — они откуда-то должны жрать, чем-то топить и как-то не свихнуться без неба над головой.

— Истинно так, — усмехнулся Дмитрий. — Зарылись в землю ещё до Смуты. Поставили дубовый острог, зажгли лампады. А сейчас там целый Новый Кремль из белого камня стоит. Соборы с золочёными маковками. День и ночь на башнях смоляные бочки пылают, туман колокольным звоном от стен отгоняют. Земля жирная, тёплая от старых молитв — рожь колосится стеной, скот тучнеет, в подземных реках рыбу бьют. Стрельцы в кафтанах с пищалями рубежи держат...

— Дмитрий, брось заливать, — лениво перебила Марго, отставляя чашечку. — Костя, не слушай эти сказки. «Рожь стеной»...

Она повернулась к Рюриковичу с насмешливым прищуром:

— Я бывала на окраинах твоего «Каменного пояса», когда там и пяти срубов не стояло. Какой фотосинтез на Дороге Сна? Там даже плесень растёт с трудом. Их рожь серая, горькая и прёт исключительно на остаточных эфирных токах из трещины. А колокольный звон держит не туман — колокола структурируют акустический контур кармана, чтобы разум не расползался в кисель под Проклятием Забвения. Стоит звонарю уснуть на сутки — и половина посада превратится в безликих «пустышек».

Дмитрий раскатисто хохотнул:

— Ну вот взяла и всю былину поломала, леди Пендрагон! Я же не о метафизике, а о духе. Понятно, не сахар там жизнь. Хлеб горький, небо цвета оловянной плошки, вместо дождя — липкая морось. Но ведь живут же!

— Живут, — согласилась Марго. — Потому что упрямство смертных порой перевешивает законы энтропии. Но романтики там ноль. Грязь, сырость, запах горелого сала от сторожевых плошек и постоянный страх, что набат опоздает, когда кобольды полезут из нижних горизонтов.

— Зато без балов и французской пудры, — подмигнул Дмитрий. — Мужик там к топору приучен крепко. Когда я в Пыжевы Пещеры спускался, со мной десяток их охотников шёл — ни один не дрогнул.

Кочан молча слушал их перепалку, стиснув зубы.

Они сыпали названиями, спорили о плотности тумана и повадках тварей с лёгкостью двух старых дальнобойщиков, обсуждающих знакомый маршрут. Между ними стояла стена векового опыта, за которую смертному солдату ходу не было. Внутри майора вновь заворочалась колючая, бессильная ревность.

Кочан поднял свой кофе.

Крошечная чашечка в грубых, покрытых шрамами пальцах казалась насмешкой. Кофе на дне был густым, как смола. Майор сделал глоток, протолкнул горячий сироп в горло и заглушил половиной стакана ледяной воды.

Зубы заломило. Но холод не остудил мерзкое, колючее чувство под рёбрами.

Напротив разворачивался закрытый для смертных спектакль.

Дмитрий, подавшись вперёд, что-то чертил широким ногтем на полированной столешнице. Перстни негромко цокали по дереву в такт словам:

— ...а на третьем горизонте, под самым корнем Белого Камня, пласт ломается. Там эфир не течёт, там он мёрзлым киселём стоит. Туда даже кобольды не суются.

Марго слушала, склонив голову набок, и в её глазах плясали золотистые искры азарта. Она не просто понимала, о чём толкует великан, — она видела эту изнанку. Жила в ней за сотни лет до того, как деды Котова научились плавить чугун.

— Разумеется, замерзает, — с лёгким превосходством обронила ведьма, подцепив кубик лукума. — Нижние горизонты держатся на границе Первородной Пустоты. Там время сворачивается в петлю. Шагнёшь в трещину без опорного контура — тебя размажет по вечности тонким слоем протоплазмы. Я предупреждала Мерлина об этом ещё во времена Тинтагеля, но старику всегда было лень слушать основы хронодинамики.

Дмитрий фыркнул в усы:

— Мерлину твоему, сдаётся мне, вообще до всего лень было, кроме гамака и бокала.

Они рассмеялись. Смех Марго был мягким, искренним.

Кочан сидел неподвижно, вжав лопатки в твердую спинку, и чувствовал себя лишним предметом мебели. Словно старый ящик с патронами, который по недоразумению затащили в будуар восточной царицы.

«Ревность? Какая к чёрту ревность, — злился на себя майор. — Сдурел, Котов? Ты кто ей — муж? Жених? Ты казённый конвойный, пастух при ходячем оружии массового поражения. Твоё дело — следить, чтобы эта валлийская графиня не забыла, как дышать. А этот рэпер из тайги просто коллега по ремеслу».

Но самоубеждение работало со скрипом. Внутри ворочалась глухая, первобытная обида.

Ещё вчера в Саках она сжимала его руку и смотрела так, будто во всём меркнущем мире для неё существовал только он. А сегодня нарисовался Рюрикович со своими баснями — и майора списали в утиль, оставив роль молчаливого водителя при господах магах.

Кочан демонстративно, с сухим стуком поставил пустой стакан на край стола.

— Я прошу прощения, что отвлекаю высокое собрание от воспоминаний о временах очаковских, — произнёс он ровным служебным голосом. — Но напомню: у нас до заката шесть часов. Через шесть часов мы поднимаемся на плато, где нас будет ждать толпа подземных упырей под предводительством древнего лича, который мечтает выпотрошить вам обоим бессмертные души.

Он перевёл тяжёлый взгляд с Дмитрия на Марго:

— Вы позицию для засады согласовывать собираетесь? Или продолжите меряться длиной магических родословных под рахат-лукум?

Слова упали тяжело. В повисшей тишине отчётливо журчала вода в мельнице.

Дмитрий не вскинулся. Он медленно опустил чашку на медную подставку, провёл ладонью по бороде и посмотрел на Котова долгим, оценивающим взглядом. В серых глазах не было насмешки — лишь спокойная цепкость человека, повидавшего немало командиров перед большой резней.

— А ведь прав служивый, — негромко уронил Рюрикович, обращаясь к Марго. — Рассиделись мы в тенечке.

Марго не шелохнулась. Она смотрела на Кочана.

В её взгляде не было снисхождения. Котов не был магом, не знал древних хроник. Но он был её якорем в мире живых — единственным, кто удерживал происходящее в рамках трезвого расчёта.

— Никто не собирался мериться родословными, Константин, — спокойно произнесла она. — Но ты прав. Время пустых разговоров вышло. Засветло нужно своими глазами оценить ущелье и подъёмы на плато. Однако времени у нас полно.

Дмитрий согласно кивнул, опершись кулаками о край ковра:

— Дело говоришь, леди Пендрагон. Я здешних троп не щупал. А Котов посмотрит по-военному: где прострел, где мёртвая зона, откуда кобольдам сподручнее лезть. В таких делах уставной глаз надёжнее всякого ведовства.

Марго наклонилась вперёд, поймав колючий взгляд майора: — Поднимайся, Костя. Хватит буравить дерево. Ты у нас старший группы — тебе и выбирать маршрут. Кочан шумно выдохнул. Напряжение начало отпускать. Въедливая злость уступила место привычной рабочей собранности. Когда появлялась конкретная задача, всё лишнее — ревность, усталость, метафизические споры — отходило на второй план. — Ладно, — буркнул майор, поднимаясь и поправляя край рубашки над кобурой. — Расплачиваемся — и на воздух. Времени ещё навалом, так что пойдём прогуляемся по городу. Посмотрим, чем он у вас хвалится. Дмитрий с кряхтением поднялся следом: — Договорились, служивый. Веди. Через несколько минут, пройдя через арочные ворота с надвратной башней, троица словно шагнула сквозь невидимую завесу: шум улицы Ленина остался за стенами, сменившись гулкой тишиной Дворцовой площади.

Здесь царили исполинские чинары. Их стволы в три обхвата держали над вымощенным двором сплошной шатёр, сквозь который солнце пробивалось редкими бликами. Воздух был свежее, напоённый запахом политой земли и влажного известняка.

Дмитрий неспешно шёл вдоль каменной ограды, разглядывая постройки не как праздный турист, а как старый ратник, привыкший оценивать жильё по толщине бруса и глубине бойниц.

— Легко строили, без тяжести, — уронил он, оглядывая двухъярусные галереи и расписные карнизы. — Не псковские стены и не новгородский детинец. Здесь чуть смолы подпусти с верхотуры — и заполыхает весь терем за полчаса.

— Хансарай и не задумывался как крепость, — отозвалась Марго. — Это была ставка. Образ райского сада, застывший в камне и дереве. Если враг доходил до бахчисарайских теснин, спасать резные карнизы уже не имело смысла — хан уходил в горы.

— И то верно, — согласился Дмитрий. — Горы под боком, тропы узкие. Да и во дворе оборону держать — гиблое дело. Прострелов насквозь нет, углов тьма.

Кочан молча шёл чуть позади, сканируя пространство. Туристические группы жались к тени у касс, экскурсоводы бубнили заученные справки. Обстановка была мирной, размякшей от жары. Но майор не расслаблялся: старые лестницы, слепые переходы, глухие садики за дувалами — местность идеально подходила для внезапного удара из засады.

— Хватит фортификации, — бросил он, взглянув на часы. — У нас сорок минут, пока солнце над головой. Давайте внутрь.

Марго кивнула и первой свернула в затенённый портал.

Они миновали сумрак Малой мечети и вышли в замкнутое каре Фонтанного дворика.

Пространство сжалось, отсекая отголоски внешнего мира. Высокие беленые стены, кованые решётки на окнах, плиты пола, вытертые до зеркального блеска. Солнечные лучи сюда почти не доставали.

Шум города исчез. Единственным звуком был монотонный, кристально чистый стук падающей воды.

Кап...

Пауза.

Кап...

Звук отражался от мрамора, ударялся в стены и возвращался, создавая ощущение выпадения из реальности. Казалось, время здесь застыло вязкой смолой.

У северной стены высился Сельсебиль — Фонтан слёз.

Белый мрамор, покрытый вязью орнамента и арабской каллиграфией, казался потусторонним в полумраке. В верхней части плиты темнел резной цветок, из сердцевины которого, медленно набухая, рождалась тяжёлая прозрачная слеза. Набрав вес, она срывалась вниз, разбиваясь о дно верхней чаши, а затем тонкими ручейками перетекала в меньшие чаши по бокам.

Дмитрий остановился у входа, опустив руки вдоль тела. Весёлый блеск в его глазах угас.

— Тяжело стучит, — очень тихо произнёс Рюрикович. — Словно гвозди в крышку гроба вбивают. Капля за каплей. Сколько лет стою на земле, а такого покоя не видал. Мёртвый покой.

Марго не ответила. Она медленно подошла к фонтану, остановившись у самого бортика.

На мраморной полке лежали две свежие розы — густо-алая и восково-белая. Лепестки были покрыты мелкими брызгами, холодными, как роса на могильном камне.

Марго смотрела на эти цветы, не отрывая взгляда.

Она сняла очки, опустив их в карман, и Кочан, вставший в полушаге за её плечом, с нарастающей тревогой увидел, как переменилось её лицо.

Светская надменность, ироничный прищур, уверенная усмешка дочери Мерлина — всё это слетело с неё в одно мгновение. Черты заострились, кожа под отблеском белого камня казалась полупрозрачной.

Она смотрела, как переполняется верхняя чаша. Как капля не может удержаться в камне и неизбежно падает вниз, отдавая влагу двум малым чашам, из которых вода снова собирается в одну — чтобы повторить этот круг без конца, без исхода и без прощения.

Круговорот не отпускающей, вечной боли.

Перед глазами Марго встал не крымский хан, плакавший здесь по своей погибшей Диляре. Перед ней встала бесконечная, туманная равнина Дороги Сна. Жертвенный бассейн, чья чёрная вода пахнет озоном и кровью. И тот далёкий, выжженный в памяти день, когда каинит Ламех, улыбаясь мёртвым оскалом, забрал её дитя, оставив взамен лишь холодную вечность и право на месть.

«Мы оба потеряли слишком много, Костя...» — эхом отозвались в её висках собственные слова, сказанные майору на набережной Евпатории.

Взгляд Марго стал стеклянным. Она смотрела сквозь мраморные плиты куда-то в немыслимую глубину.

Кочан похолодел.

Радужка её глаз начала стремительно выцветать. Тёплый карий пигмент, её человеческий щит, растворялся на глазах, тая как лёд под кипятком. Из-под него проступала потусторонняя лазурь — ледяной аквамарин древней друидической крови. Но хуже было то, что и лазурь начинала затягиваться белесой, молочной пеленой.

Проклятие Забвения.

Дорога Сна тянула щупальца даже сюда. Память о невыносимой потере ломала ментальные барьеры, и защитный механизм готовился перезагрузить разум ведьмы, стереть личность, превратив её в пустую оболочку.

Губы Марго едва заметно шевельнулись. В звенящей тишине Котову показалось, что он снова слышит тот беспомощный, леденящий шёпот из мёртвого пространственного кармана: «Я не помню твоего имени... Не помню! Кто ты?..»

У майора перехватило дыхание, по затылку прокатилась ледяная волна паники — острее, чем под миномётным обстрелом.

Он не стал раздумывать. Рука сработала на въевшемся в подкорку рефлексе: вытащить раненого из-под завала, удержать любой ценой.

Кочан шагнул вперёд, сократив дистанцию в ноль, и его тяжёлая ладонь с глухим стуком опустилась на обнажённое плечо Марго.

Пальцы сомкнулись на её ключице крепко, до синяков, вдавливая тепло живого человеческого тела сквозь шёлк топа прямо в ледяную плоть ведьмы. Он зафиксировал её на этой земле, как вбивают в скалу титановый крюк.

Марго вздрогнула всем телом.

Котов наклонился к самому её уху. Голос звучал хрипло, сухо, но в нём была несокрушимая солдатская уверенность:

— Костя. Константин Котов. Я рядом, командир. Слышишь меня? Дыши.

Мраморная капля сорвалась вниз с гулким щелчком.

Марго судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы. Плечи дрогнули под его ладонью. Белесая пелена в зрачках дрогнула, треснула и начала отступать. Ледяная лазурь налилась живым теплом, и через секунду глаза снова стали карими, глубокими и живыми.

Она медленно моргнула и опустила взгляд на пальцы майора, всё ещё сжимавшие её плечо. Боль от хватки была реальной, физической, спасительной.

— Слышу, — одними губами выдохнула Марго. Слабость длилась лишь долю секунды; она выпрямила спину, и на губы вернулась бледная, но осознанная полуулыбка. — Хватка у тебя, майор... Синяк же останется.

— Заживёт, не барыня, — буркнул Кочан, разжимая пальцы, но не отходя ни на сантиметр. — Ты мне тут в обмороки не падай. Нам ещё на плато подниматься.

Дмитрий стоял в трёх шагах позади, прислонившись плечом к косяку арки.

Он видел всё. От начала и до конца.

В серых глазах Ходока не осталось и следа прежней беззаботности. Он видел, как накатывало Забвение, и видел, как этот смертный штурмовик с разбитыми войной коленями одним движением выдернул тысячелетнюю ведьму из лап энтропии. Без магии. Без рун. Чистой, упрямой человеческой волей.

Дмитрий медленно погладил бороду, пряча в усах понимающую усмешку.

Теперь для него всё встало на места. Светские уколы Марго, её оголённые плечики в машине, насмешливый флирт за столиком — всё это было лишь рябью на воде, привычной игрой бессмертной женщины, уставшей от вечности. А здесь, в тишине мёртвого дворца, обнажилась настоящая основа. Глубокая, выстраданная на грани жизни и смерти связь, в которой простой смертный конвойный был единственным якорем, не дававшим валлийской бестии окончательно раствориться в небытии.

— Красивое место, — ровным басом произнёс Дмитрий, громко ступив кроссовком по мрамору и тактично разрушая интимность момента. — Но долго здесь стоять не след. Камень слёзы копит, а нам сегодня железо в руках держать.

Котов убрал руку с плеча Марго и повернулся к Ходоку, снова собранный и непроницаемый:

— Верно говоришь. Выходим.

Тяжёлая аура Ханского дворца отпускала неохотно. Чтобы сбросить липкое оцепенение, Котов увёл группу в сторону Парка миниатюр.

После древнего мрамора туристический комплекс обрушился буйством красок и сюрреализмом.

Миновав макеты крымских дворцов, они оказались в «Мультипарке». Среди стриженых газонов застыли огромные стеклопластиковые фигуры героев западной поп-культуры. Крымское солнце не пощадило их: краска выцвела, отчего персонажи приобрели слегка безумный вид.

Дмитрий, только что рассуждавший о мёртвой тишине ханских покоев, остановился как вкопанный перед двухметровым Шреком.

Великан склонил голову набок, с искренним недоумением разглядывая Шрека. Взгляд скользнул дальше — на семейку Симпсонов с выпученными глазами и ядовито-жёлтой кожей.

— Это что за капище такое? — гулким басом поинтересовался Ходок, указывая пальцем в перстнях на Гомера. — Бесы заморские? Или идолы местных племён? Желтушные все, глаза навыкате... А вон тот зелёный леший — зело пузат, но слеплен добротно. Ему тут жертвы приносят?

Кочан, чьи нервы всё ещё звенели после инцидента у фонтана, коротко прыснул.

— Это поп-культура, князь, — с улыбкой пояснила Марго. — Кумиры смертных эпохи раннего интернета. Им не приносят кровавых жертв. Только деньги за билеты на сеанс.

— Чудны дела твои, — философски крякнул Дмитрий. — В моё время идолы были посолиднее. А этих хоть вилами бей — не страшно, а смешно.

Они двинулись дальше, огибая вольеры зоопарка. Запахло рыбой, хлоркой и нагретой водой. У открытого бассейна толпились люди.

— Дамы и господа! — надрывался из динамиков голос аниматора. — А сейчас любимец публики, неподражаемый морж Салтан покажет свой коронный прыжок!

— Морская тварь в горах? — удивился Дмитрий. — Ну-ка, глянем.

Кочан, шедший чуть впереди, оказался у самого бортика. Он как раз повернулся к напарнице, когда раздался оглушительный трубный рёв.

Огромная бурая туша взмыла над водой и рухнула в центр бассейна животом вниз.

Удар был сокрушительным. Гигантская волна зеленоватой воды перехлестнула через парапет и обрушилась прямо на Котова.

Майор не успел поднять руки. Вода накрыла его с головой.

Спустя секунду он стоял посреди дорожки, широко расставив ноги. С козырька бейсболки ручьями стекала вода, рубашка прилипла к телу, в ботинках хлюпало. Он медленно моргнул, слизывая с губ солёную воду пополам с рыбным привкусом.

Дмитрия окатило лишь брызгами — он отшатнулся и раскатисто хохотнул.

И тут засмеялась Марго.

Она отскочила за долю секунды до цунами и теперь смотрела на капающего штурмовика. Она смеялась искренне, звонко, запрокинув голову, до слёз в уголках глаз.

Напряжение, державшее их с Ханского Дворца, лопнуло.

— Очень смешно, — мрачно выдавил Кочан. — Рад, что моё унижение перед морским млекопитающим доставило вам столько радости. Уходим. Мне нужно обсохнуть.

Марго сделала шаг к нему, всё ещё улыбаясь, как вдруг раздался сухой треск.

Ведьма неловко взмахнула руками, потеряв равновесие, и едва не упала, успев опереться на мокрое плечо майора.

— Ох, чёрт, — выдохнула она, глядя на ногу.

Тонкий ремешок её левой босоножки — итальянского шедевра ручной работы — сиротливо болтался, вырванный из подошвы.

— Приехали, — резюмировал Кочан. — Идти можешь?

— Могу, если буду волочить ногу, как зомби из дешёвого фильма, — раздражённо ответила Марго, сбросив испорченную босоножку и оставшись одной босой ногой на раскалённом асфальте. — Подъём в горы отменяется. В таком виде я не дойду даже до машины.

— Машина далеко, — Котов бросил взгляд на солнце, клонящееся к западу. — Ехать в Симферополь по бутикам у нас нет времени. Придётся брать то, что есть.

Они вышли из парка и свернули на прилегающие улочки. Через два квартала лоск туристического центра закончился, и они шагнули в самый настоящий пространственно-временной хронотоп.

Классический вещевой базар нулевых, чудом сохранившийся в эпоху маркетплейсов. Бесконечные ряды синих полипропиленовых тентов образовывали душные лабиринты. В воздухе стоял густой запах жареного в масле лука, горячих беляшей, дешёвого дерматина и пыли. Из открытой столовой надрывно пел шансонье, загорелые продавщицы лениво пили растворимый кофе из пластиковых стаканчиков.

Марго шла, опираясь на локоть мокрого Кочана, и брезгливо морщила нос, стараясь ступать босой ногой только по чистому асфальту. Дмитрий шагал позади, с интересом оглядывая ряды поддельных кроссовок.

— Эклектика, — пробормотала ведьма, оглядывая спортивные костюмы с кривыми логотипами «Abidas». — Костя, ты уверен, что здесь продают обувь, от которой я не получу химический ожог стопы?

— Жить захочешь — и не такое наденешь. Вон, вижу обувной ряд. Пошли.

У палатки, забитой коробками, их встретила полная энергичная женщина в фартуке.

— Девушка, что ищем? Кроссовочки дышащие? Шлепки на скалу? Всё фабричный Китай, качество люкс! — затараторила она, вытаскивая чудовищную пару сандалий со стразами.

— Мне нужно что-то плоское. И закрытое. Без стразов, — процедила Марго. — И желательно не ядовитого цвета.

Продавщица, оценив презрительный тон и остатки брендовой одежды, нырнула под прилавок и выудила пару простых белых текстильных кед.

— Вот! Писк сезона. Легкие, как пушинка. Примерять будете? Вставайте на картоночку!

Она бросила на заплеванный асфальт кусок бурого картона, оторванный от банановой коробки, и задёрнула сбоку куцую занавеску в цветочек.

Могущественная колдунья, чьи платья когда-то шили портные французских королей, с тяжёлым вздохом и королевским достоинством ступила босой ногой на грязную картонку в бахчисарайской подворотне. Обула китайский кед, зашнуровала, перенесла вес.

— Ну как? — поинтересовался Дмитрий с умилением.

— Изумительно, — ледяным тоном отозвалась Марго. — Чувствую себя Золушкой, которой вместо хрусталя подсунули переплавленные покрышки. Беру.

— Сколько? — Кочан выступил вперёд, задвигая Марго за спину.

— Тысяча двести, — не моргнув глазом, заявила продавщица.

— Командир, какие тысяча двести? — Котов прищурился, и в голосе зазвучал металл. Он указал на кривой шов. — Тут клей торчит, а подошва протрётся ровно на середине подъёма. Пятьсот — красная цена.

— Мужчина, вы что! Это же завод! Ладно, для вас — тысяча.

— Шестьсот. И мы уходим, — Кочан достал бумажник, глядя продавщице в глаза взглядом человека, который брал укрепрайоны.

Спустя минуту ожесточённого, но короткого торга (в котором майор отвоевал ещё сто рублей просто из принципа) сделка была совершена.

Марго переобулась во вторую кеду, выбросила останки туфель в урну без малейшего сожаления и попрыгала на месте.

— Знаешь, а в этом что-то есть, — признала она. — По крайней мере, я могу в них бегать.

— Придётся, — кивнул Кочан, пряча сдачу. Настроение майора заметно улучшилось: он обсох на жаре, а победа в торге вернула ему ощущение контроля.

— Эй, братцы! — гулкнул сзади Дмитрий.

Они обернулись. Свободный Ходок стоял у соседней витрины, где шипело кипящее масло, и держал в огромных ладонях три бумажных пакета, от которых исходил одуряющий запах печёного теста, мяса и зиры.

— Обувка — это хорошо, — довольно сообщил Рюрикович, протягивая им обжигающую самсу. — Но война войной, а обед по расписанию. Ешьте, пока горячее. Нам ещё на эту вашу скалу лезть.